Unknown, le stalker T1 (dark romance)

Она налетает на меня, опустив голову, пытаясь вбежать в магазин, чтобы укрыться от проливного дождя. Поднимает голову, вытягивает шею так, что чуть ли не сворачивает её, и с удивлёнными широко раскрытыми глазами смотрит прямо на своё отражение в моей визоре.

На мне шлем.

— Простите! — слышу я её французский акцент.

Несколько длинных каштановых прядей прилипли к её мокрому лицу, на которое падает зелёный свет неоновой вывески. Щёки и кончик носа покраснели от холода. Она проводит языком по припухшим губам, ловя капли дождя.

Я хотел бы ловить их вместе с ней.

Её чёрный свитер прилип к телу. Я ясно различаю очертания её груди и кончики сосков, рвущихся сквозь ткань.

На ней нет бюстгальтера.

Я киваю, и, словно ожидая подтверждения, что всё в порядке, она отходит в сторону и заходит в магазин, чтобы согреться.

Я сажусь на мотоцикл, припаркованный перед витриной, возле велодуг. Сквозь стекло вижу, как она бродит между рядами с корзинкой в руке. Её бёдра покачиваются, а зад соблазнительно играет в обтягивающих джинсах.

Дождь мог бы превратиться в настоящий потоп над моей головой — я всё равно не отвёл бы взгляда.

Она берёт себе пачку чипсов и хватает «Cheetos». Тех самых, что окрашивают пальцы в оранжевый цвет, который одним движением языка не слизывается. Затем она берёт банку «Dr Pepper» со вкусом вишни, потом туалетную бумагу и тампоны.

Закупка в последний момент.

У холодильников она рассматривает выбор «Häagen-Dazs» и «Ben & Jerry's». Её губы поджимаются, когда взгляд падает на стаканчики с брауни на верхних полках. Её свитер приподнимается, когда она тянется, чтобы достать один. Потом второй.

Её любимое мороженое.

Мой взгляд цепляется за маленькое украшение, свисающее на её пупке, и свитер возвращается на место, когда она закрывает дверцу холодильника и направляется к кассе.

Она вежлива; она улыбается продавцу — с той беззаботностью, которой у меня больше никогда не будет.

Потому что у неё ничего не отняли. Ничего не украли.

Тепло магазина достигает меня, когда она выходит наружу. Она оглядывает проспект, освещённый лишь неоновыми вывесками и отражением светофоров в лужах.

Стоит кромешная тьма. Луны этой ночью нет. Дождь не прекращается, и она колеблется, не решаясь выйти из-под навеса здания, который временно служит ей укрытием.

Наконец её лицо поворачивается ко мне, и она замечает моё присутствие. На короткий миг она удивлена, что я всё ещё здесь.

Я продолжаю наблюдать за ней. Я не перестаю это делать.

У неё есть то самое очарование, которым славятся француженки, но она не холодная и не отстранённая. Её шоколадные глаза излучают тепло. А по тому, как пар вырывается из её полных губ, можно догадаться — внутри она пылает.

Я начинаю чувствовать тесноту в джинсах.

Пересаживаюсь на сиденье, и её взгляд падает на мой байк. Она выглядит заинтересованной. На мгновение я представляю её на нём, пока я заставляю двигатель реветь прямо под её задницей. Но она быстро отворачивается, одарив меня сжатой улыбкой.

Я наблюдаю за ней, пока она бежит под дождём к старенькому голубому пикапу, припаркованному у тротуара за моей спиной. Фары загораются, двигатель рычит. Она не теряет времени и выезжает с парковки, останавливаясь на красный свет.

Мой мозг работает на пределе и сгорает от желания пуститься за ней в погоню. Терять её из виду раздражает меня сильнее, чем я могу себе объяснить.

Куда она направится теперь? К друзьям? К парню?

Я замираю на этой мысли.

Или всего лишь домой — устроиться перед сериалом и есть своё мороженое с брауни?

Включила ли она радио в машине? Слушает ли музыку за рулём? Какие у неё любимые треки?

Светофор переключается на зелёный.

Красные огни её фар исчезают, когда она отпускает тормоз и давит на газ. Я спешно завожу мотор и бросаюсь, чтобы сократить расстояние. Забочусь о том, чтобы держаться в двух-трёх машинах позади. Она ни разу не свернула с Лейк Парк Авеню. Я следую за ней, пока она не уходит направо, на Ист 55-я Стрит.

Вскоре мы оказываемся в студенческом квартале и у университетских общежитий. На Эллис Авеню возвышается кирпичное здание, прямо за большим кампусом Чикагского университета.

Когда она сбавляет скорость, чтобы заехать на парковку кампуса, я не еду дальше и разворачиваюсь.

Скайлар

Моя мама помогает мне обустроиться в новой студенческой квартире, всего в нескольких шагах от Чикагского университета и факультета психологии, в районе Хайд-Парк. Ещё остаются коробки, полные книг и одежды, но я собираюсь заняться ими уже после её отъезда.

В ожидании её рейса обратно во Францию мы заканчиваем наш американский завтрак: панкейки с кленовым сиропом и яичницу-болтунью с хрустящими ломтиками бекона. Я ставлю наши пустые тарелки в раковину, а мама снова начинает суетиться в моей квартире. Её чемоданы уже собраны, но она в последний раз проверяет, всё ли у меня в порядке. Я знаю — так она старается занять себя, чтобы не дать эмоциям захлестнуть её.

— У тебя шкафы полные? Нам стоит немного закупиться перед тем, как я уеду совсем, не думаешь?

Я скрещиваю руки на груди.

— У тебя достаточно одежды на эту зиму? Чикаго — это не Ницца, ты ведь знаешь.

— Мама, — окликаю я её.

Она замирает и поворачивается ко мне, глаза блестят. Сердце сжимается от мысли, что уже через несколько часов её здесь не будет. Она подходит ко мне, с виноватой улыбкой на губах, и обнимает меня.

— Прости. Мне тревожно от того, что ты так далеко от дома.

Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю её аромат в волосах.

Мне тоже тревожно оказаться так далеко от неё.

— Ты будешь звонить мне каждое утро, когда проснёшься, каждый вечер, когда ляжешь спать, и в свободное время, хорошо?

Я открываю глаза и закатываю их с улыбкой.

Ну да, конечно.

Я отстраняюсь, чтобы посмотреть на неё.

— Может, не каждый день и не всё время, но я буду звонить часто. Обещаю.

Я нежно целую её в щёку.

— Ты ведь знаешь Чикаго лучше меня, — напоминаю я ей. — Всё будет хорошо.

Именно здесь моя мама прожила свои лучшие студенческие годы. Если бы у неё не сохранилось хороших воспоминаний о времени, когда она училась на акушерку, она бы никогда не согласилась на эту программу обмена и не отправила бы меня сюда на последний год обучения по психологии.

Я проверяю время на маленьких кухонных часах. Уже восемь пятнадцать. Её самолёт вылетает в полдень. Аэропорт О'Хара примерно в часе езды. Пора отправляться.

— Поехали? — предлагаю я.

Быстрый взгляд на её часы — и она кивает. Я помогаю донести чемоданы до машины.

— У тебя все документы с собой?

Я киваю и закрываю багажник.

— Твоя программа на начало семестра?

Я снова киваю.

— План кампуса?

Я прыскаю со смехом и качаю головой, видя, что она нервничает сильнее, чем первокурсница. Именно я должна бы так себя чувствовать — в этом незнакомом городе.

— Да! Садись уже. Разве что ты хочешь опоздать на самолёт и получить повод остаться здесь до конца семестра, оставив Спуки одного дома?

Я открываю ей дверцу со стороны пассажира и приглашаю жестом сесть. Она бросает на меня взгляд, наполовину укоризненный, наполовину весёлый, но в итоге сдаётся.

В дороге мы надрываем голоса, распевая песни Saez. Это будут последние воспоминания, которые я ещё долго сохраню с мамой, так что стоит наслаждаться ими до конца.

Она знает Чикаго как свои пять пальцев. Для меня же это первый раз в жизни здесь. Я поражаюсь небоскрёбам, касающимся облаков, этим гигантским зданиям, мелькающим перед глазами, и кипящей жизни города, похожего на муравейник. Во Франции небоскрёбы — редкость. Здесь всё кажется больше, ярче, живее.

Мы приезжаем в аэропорт быстрее, чем мне бы хотелось. После того как мы с мамой разгрузили и сдали чемоданы, у нас остаётся ещё немного времени до вылета. Мама не хочет затягивать прощание и обнимает меня. Я понимаю её.

— Береги себя, хорошо?

Я слышу тревогу в её словах, и слёзы тут же застилают глаза и начинают жечь.

Вот и всё, момент настал!

— Я обещаю.

Мой голос срывается. Она отстраняется и берёт моё лицо в ладони, вытирая уголки глаз. Несколько секунд она просто смотрит на меня, её взгляд блестит от влаги. Я отвечаю тем же.

— Я горжусь тобой и всем твоим путём, который ты прошла, чтобы оказаться здесь, — подбадривает она. — Ты получишь свой диплом с лёгкостью, я уверена. Ты справишься — как и твоя мама.

Я смеюсь, чтобы скрыть дрожь нижней губы. Новые слёзы появляются и тут же исчезают под её большими пальцами. Я не могу поверить, что увижу её снова только к Рождеству.

Мама растила меня одна. Отца я почти не знала. Кроме моих бабушки и дедушки, она — всё, что у меня есть. А я — всё, что есть у неё.

— Да. Время быстро пролетит, — утешаю я себя.

Она целует меня и обнимает в последний раз. Я глубоко вдыхаю её аромат, словно пытаясь впитать его в память. Мы держимся друг за друга долго, прежде чем наконец отпускаем. Она кончиком ухоженных пальцев стирает влагу с покрасневших глаз, потом берёт свои чемоданы и сумочку. Начав отходить, она бросает:

— Я позвоню, как только приземлюсь!

— Хорошо.

Я смотрю ей вслед несколько секунд, и когда снова чувствую, как подступают слёзы, понимаю — пора ехать.

Хватит.

Я сажусь в машину, вытираю глаза и завожу двигатель, чтобы выехать с парковки аэропорта.

У меня нет других планов, кроме как продолжить разбирать оставшиеся коробки или разреветься из-за отъезда мамы так, что залью подушки слезами. Пока не знаю. В любом случае, я наконец возвращаюсь на кампус.

Пробую приложить карту к считывателю, чтобы открыть ворота на парковку, но роняю её на землю.

Вот растяпа!

Отстёгиваю ремень и выхожу из машины, стараясь не задеть дверцей считыватель. Когда выпрямляюсь, держа карту в руке, замечаю мотоциклиста, ждущего позади. Я улыбаюсь ему виновато и быстро возвращаюсь в машину. Провожу картой — ворота открываются. Бросаю невнимательный взгляд в зеркало заднего вида: мотоциклист всё ещё ждёт.

В памяти всплывает тот мужчина, на которого я налетела в супермаркете, но воспоминание исчезает так же быстро, как и пришло.

Дверь в общежитие распахнута настежь, и в холле толпятся студенты, которые пришли за ключами от своих квартир, чтобы начать заселяться. Мне приходится проталкиваться локтями, чтобы добраться до лифтов и нажать кнопку вызова.

Мотоциклист догнал меня. Как и я, он ждёт. Я бросаю на него косой взгляд. Он огромный — как всё в этом городе. Неподвижный, смотрит прямо перед собой. И даже не потрудился снять шлем.

Я украдкой усмехаюсь, насмешливо.

Слишком странный.

Но он отвлекает меня достаточно, чтобы мысли о мамином отъезде не захлестнули меня окончательно и не ранили ещё сильнее. Это первый раз, когда я расстаюсь с ней так надолго. Я думала, что достаточно подготовилась, но… покидать родной дом — это то, к чему никогда не готовишься до конца.

Лифт, который открывается прямо перед нами, возвращает меня к реальности, и из кабины выбегает стайка возбуждённых девушек.

Он пропускает меня первой.

— Спасибо.

Я улыбаюсь ему и нажимаю кнопку на 2-й этаж. Он внимательно смотрит на панель и жмёт на 3. Двери закрываются, и, как всегда, когда я оказываюсь в замкнутом пространстве с незнакомцем, меня охватывает смущение.

По привычке я достаю телефон и рассеянно пролистываю список уведомлений, пока двери не открываются с коротким «динь».

Я поспешно выхожу на своём этаже, бросив короткое «до свидания», и направляюсь к своей квартире, всего в нескольких шагах отсюда. Только когда за мной захлопывается дверь, я слышу, как створки лифта снова смыкаются.

В кампусе царит оживление.

Я останавливаюсь перед неизменно величественными воротами Кобба и рассматриваю план университета. Это каменная арка в готическом стиле, украшенная гаргульями до самого верха — говорят, что они являются хранительницами поступающих, — и оплетённая ветвями ярко-зелёного плюща. Построенная в 1897 году, арка считается символом Чикагского университета.

Я вспоминаю фотографии мамы из её старых альбомов, где она стояла именно здесь. Она говорила, что, как только переступаешь под аркой, становишься «официальным членом студенческого сообщества Чикагского университета».

Я убираю план в задний карман джинсов и оглядываю вход. Новички с удовольствием делают здесь снимки. Завсегдатаи же просто направляются к квадрату в центре внутреннего двора, чтобы попасть в свои учебные корпуса.

Я глубоко вдыхаю и направляюсь к трём девушкам, которые весело делают селфи перед аркой. Наверняка первокурсницы.

Я прочищаю горло:

— Извините?

Все трое перестают хихикать и оборачиваются ко мне.

— Не могли бы вы сфотографировать меня перед аркой?

Я поспешно достаю телефон из кармана и вытираю экран, влажный от потных пальцев, о бедро.

— Ты француженка?

Я поднимаю голову, удивлённо встречаю взгляд невысокой брюнетки с азиатскими чертами и улыбаюсь.

— Так уж сильно слышно? — нарочно утрирую акцент, шутливо протягивая телефон той, кто согласится его взять.

Они смеются над моей шуткой.

— Почти не слышно!

Высокая блондинка, стройная, доброжелательно улыбается и берёт мой телефон.

— Вставай, я сделаю фото.

Я киваю, откидываю волосы на одно плечо и становлюсь в линию с воротами Кобба.

— Готова?

Я киваю и, широко улыбаясь, показываю зубы и поднимаю большие пальцы вверх.

После нескольких снимков блондинка выпрямляется, и я забираю свой телефон.

— Кстати, меня зовут Грейс, — протягивает она руку. Я тут же пожимаю её.

— Скайлар.

— Не очень-то французское имя! — замечает брюнетка. — Меня зовут Лин. А это Оливия.

Она указывает на третью девушку — брюнетку в очках, которая, похоже, немного более скромная. Та застенчиво улыбается. Я приветливо машу ей рукой.

— У меня отец американец, — объясняю я. — Но я его не знаю.

Девушки морщатся с сочувственным видом.

Грейс бросает взгляд на экран своего телефона.

— Наша презентация скоро начнётся. Может, ещё пересечёмся?

— Да, с удовольствием, — поднимаю телефон. — Спасибо за фотографии.

Грейс подмигивает мне. Я быстро машу им рукой и наблюдаю, как они, хихикая, проходят через арку. Разблокировав телефон, я начинаю просматривать фотографии, чтобы выбрать ту, которую отправлю маме.

Я нахмуриваюсь, листая их одну за другой.

Эх, стервятники!

Все фотографии — это гримасы Грейс или Грейс с Лин. А я думала, что они пытаются меня успокоить, делая вид, что просто позируют.

Я вздыхаю и закатываю глаза, поворачиваясь спиной к арке.

Ну хоть теперь я понимаю, с каким типом людей могу здесь столкнуться.

Я ограничиваюсь селфи с воротами Кобба на заднем плане и отправляю снимок маме. Мне бы очень хотелось иметь такую же фотографию, как у неё, и начать маленькую традицию. Но это будет в другой раз.

Я убираю телефон и достаю план кампуса, проходя под аркой, не забывая поднять голову так, что чуть не выворачиваю шею, чтобы рассмотреть каждую каменную деталь.

Поехать в США и учиться в том же университете, что и мама, было мечтой подростка, которую я наконец осуществляю. Я уже и не сосчитать, сколько раз листала её старые фотоальбомы, представляя, как гуляю по кампусу или по улицам Чикаго сама.

Я сдерживаю эйфорию, которая грозила вырваться наружу, и пересекаю двор с аккуратными бетонными дорожками, коваными скамейками и старинными фонарями Citadelle. Мой взгляд задерживается на серых каменных зданиях в готическом стиле с фасадами, покрытыми плющом и мхом, которые окружают нас словно крепость. Лето ещё не совсем закончилось. Деревья и зелёные газоны, формирующие двор до квадрата в форме кельтского креста, создают впечатление Эдемского сада. Место должно быть ещё красивее осенью, когда листья деревьев краснеют, и столь же мрачно зимой, когда всё кажется мёртвым и унылым — в полном соответствии с архитектурой кампуса.

Я обещаю себе исследовать каждый уголок, как только появится возможность.

Я пересекаю двор, направляясь к Green Hall, учебному корпусу кафедры психологии, в другой части кампуса. Достигнув южной части, я сворачиваю налево и прохожу под второй аркой — которая, между прочим, гораздо менее впечатляющая, чем ворота Кобба.

У арки уже собралась толпа студентов, надеющихся попасть в свои учебные корпуса.

Быстро я замечаю надпись «Green Hall» готическими буквами на фронтоне над массивной деревянной дверью в форме остроконечной арки.

Как и в начале каждого семестра, тревога и волнение смешаны с радостным возбуждением. Я держусь в стороне и наблюдаю лица студентов: многие счастливы снова встретить друзей прошлых лет, тогда как другие терпеливо ждут возможности занять место, чтобы услышать приветственную речь.

В аудитории мне с трудом удаётся найти место, и я тайком молюсь, чтобы не наткнуться на тех трёх девушек с утра. Когда на сцену поднимается группа мужчин в костюмах и женщин в деловых костюмах, такие же болтливые, как и студенты, передо мной чудесным образом освобождается место. Не теряя времени, я опускаюсь на него, задыхаясь.

Мужчина постукивает по микрофону. Опоздавшим не остаётся ничего другого, как сесть прямо на пол или на ступени, разделяющие ряды столов. Общий шум постепенно стихает и исчезает полностью.

— Итак. Здравствуйте, всем.

Начинается.

— Я профессор Миллер.

Он делает паузу.

— Не могли бы мы придумать что-нибудь более клишированное, правда?

Аудитория смеётся. Я предполагаю, что он ссылается на психолога Нила Миллера.

Я закатываю глаза. Юмор в Америке — не то, что мне особенно нравится.

— Каждый из нас представит вам программу этого года, — говорит он, указывая рукой на коллег, стоящих позади. — Для большинства из вас это последний год обучения. Он будет менее интенсивным, чем предыдущие, но самым решающим.

Я не замечала, что так напряглась, пока плечи не расслабились.

— В конце первого семестра у вас будет только один экзамен, но взамен от вас потребуют больше личного участия во втором семестре на практике. Больше практики и меньше теории.

Это понятно.

Мои руки становятся влажными от мысли о провале. Я тру их о джинсы, пытаясь высушить.

Следующие два часа мы слушаем, как преподаватели представляют свои учебные курсы и объясняют, что они ожидают от нас как студентов и будущих психологов.

Дисциплина, самостоятельность, интерес… совершенство.

Это совсем не улучшает моё состояние.

Когда презентация заканчивается, я спешу выйти из переполненной аудитории, чтобы вдохнуть немного свежего воздуха.

Я сажусь на маленькую скамейку в стороне и набираю номер мамы, наблюдая за потоком студентов, выходящих из всех учебных корпусов.

Я точно не знаю, который час во Франции, но надеюсь, что не разбудила её посреди ночи.

После трёх звонков она берёт трубку.

— Привет, дорогая!

Я улыбаюсь, услышав её голос.

— Привет, мам. Я тебя не разбудила?

Она смеётся.

— Да что ты! Сейчас всего лишь восемь вечера. Ну как там начало семестра? Фото отличное! Тебе нравится кампус?

Похоже, она даже более взволнована, чем я.

Я удерживаю себя от того, чтобы рассказать ей про неприятную шутку этой маленькой группы стерв, чтобы не испортить её радость.

— Это прекрасно! Это как… — я подбираю слова. — Войти во двор замка!

Я слышу, как она восторженно хихикает. Конечно, она знает кампус наизусть.

— И нам сделали небольшую вдохновляющую речь, — я нахмуриваюсь. Давай скажем…

— Всё будет хорошо, увидишь! У тебя всё получится.

Она милая. Но мне так и не удаётся заглушить комок тревоги, который, похоже, поселился в моём желудке с того момента, как я села в аудитории.

— А если я провалюсь? Это последний год, второй попытки не будет…

Я слышу, как мама вздыхает за трубкой.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, дорогая, я была на твоём месте. Но если эта программа обмена выбрала именно тебя, это не случайность. Ты блестящая, умная и намного способнее, чем думаешь. Всё необходимое для успеха уже внутри тебя. Поняла?

Мои пазухи жгут от её слов, я сжимаю губы, пытаясь сдержать слёзы. Я киваю головой, прекрасно понимая, что она этого не видит, но говорить у меня не получается.

— Этот последний год — лишь один из этапов среди всех, через которые ты уже прошла. Не позволяй страху мешать идти вперёд, — продолжает она. — А если провалишься, значит, они перепутали твою работу с чужой.

Я невольно хихикаю от её шутки. Что-то скользит по щеке, и я смахиваю это кончиками пальцев.

— Спасибо, мне это было нужно, — шепчу я. — Я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю. И пришли мне ещё много фотографий!

Я кладу трубку, улыбаясь.

Поговорить с ней о моей учёбе так, словно она не в тысячах километров отсюда, — это пошло мне на пользу.

Теперь вокруг больше ни души. Наверное, все сейчас в столовой.

Теперь, когда ком в животе, кажется, рассосался, мой желудок начинает тихонько урчать.

Но я ещё немного остаюсь сидеть, любуясь пейзажем и привыкая к тому, что вскоре станет моим домом.

В этом дворе больше никого.

Никого, кроме меня, деревьев и… мотоцикла.

Неизвестный

Она проводит день, гуляя по району Хайд-Парк вокруг кампуса. После того как она ушла из университета, я последовал за ней по 57-й улице до той книжной лавки, где она задержалась, любуясь витриной.

Довольно необычно: вход выполнен в виде собачьей будки человеческого размера с двускатной крышей, покрашенной в белый цвет, и лестницей из деревянных досок того же красного цвета, что и кирпичи здания. Над будкой висит табличка из сланца с надписью «57th Street Books: Книги 57-й улицы».

Она задерживается перед книгами в витрине. В основном это фэнтези. Те, которые ей, похоже, нравятся. Которые уводят подальше от реальности, насколько это возможно, ведь мир в них такой сложный. Витрина стоит так низко, что лавка, без сомнения, простирается в подвал.

Убеждённая, она входит в нишу и спускается по нескольким ступеням внутрь.

Я перехожу улицу, чтобы не потерять её из виду. Мне приходится пригибаться, чтобы не удариться лбом о фронтон ниши. Плечи упираются в дверную раму, и я понимаю, что это место явно не предназначено для таких, как я, когда мне приходится протискиваться внутрь, словно лев, пытающийся пролезть в кошачью дверь.

Внутри всё из красного кирпича и дерева, пол потёрт от постоянного хождения, а плитка тёмно-каштанового цвета вытерта до антрацитового. Можно почти определить самые посещаемые ряды и полки.

Место выглядит так же мрачно, как подвал, но атмосфера там такая же тёплая, как в маленькой хижине. И всё же в этом подвале ничего маленького нет; пространство огромное, и, к счастью для меня, достаточно многолюдно, чтобы я мог следовать за ней между стеллажами и деревянными книжными полками, расставленными случайным образом, без определённого маршрута. Чувствуешь себя в чёртовом лабиринте.

Я стараюсь избегать труб на потолке и замечаю её между двумя полками: фэнтези и детская литература. Она задерживается у стола с новинками, а я прячась за стеллажом, сдвигаю коллекционное издание «Гарри Поттера», чтобы наблюдать за ней, не выдавая себя. Я хватаю случайную книгу — «Гаят, потерянный город» — и делаю вид, что просматриваю её страницы, случайным образом перелистывая, не отводя глаз от неё.

Она пролистывает и откладывает десяток книг, прежде чем оставить этот ряд и направиться к полкам с романами и… эротической литературой?

Я закрываю книгу в руках сильнее, чем хотел бы, и возвращаю её на место, меняя точку наблюдения. Беру с полки книгу по саморазвитию — «Секс для чайников» — и подглядываю за ней через пустое пространство.

Её пальцы скользят по переплётам, и я наблюдаю, как она берёт роман «Преследуя Аделин». Она переворачивает книгу, тщательно читает аннотацию, открывает страницу наугад и… кусает губу.

Я делаю вдох, и её аромат достигает моих ноздрей. Тёплый и сладкий. Она пахнет летом на калифорнийских пляжах: смесь монои и кокоса. Я сдерживаюсь, чтобы не вдыхать сильнее, но этого достаточно, чтобы скрутить мне внутренности.

Маленькое пространство, в котором я устроился, не позволяет мне видеть её полностью. Я вижу только её профиль, волосы, собранные в рыхлый, небрежный пучок, удерживаемый простым жёлтым карандашом, и открытую шею. Её шея такая же длинная и тонкая, как у лебедя или примы-балерины, и достаточно изящная, чтобы я мог легко обхватить её рукой. Я не буду сжимать сильно. Только настолько, чтобы она задыхалась, пока я буду…

Я чувствую себя стеснённо в джинсах. Я чувствовал это с того момента, как увидел, как она подошла к полке с хэштегом #Spicy, украшенным тремя маленькими красными перчиками на табличке.

Блять.

Ко мне кто-то постукивает по локтю, когда я пытаюсь поправить ширинку.

— Мистер, вы здесь работаете?

Я опускаю взгляд и вижу ребёнка. Его глаза задерживаются на названии моей книги, прежде чем встретиться с моими глазами. Сначала недоумение, а потом ужас. Он кричит, увидев моё лицо, и убегает в другой конец книжного магазина.

Чёрт.

Не помогло даже то, что я натянул капюшон на голову.

Когда я снова обращаю внимание на неё, я вижу, как она кладёт книгу, следя глазами за ребёнком, с нахмуренными бровями. Она сдерживается, чтобы не засмеяться, поворачиваясь в мою сторону в поисках меня. Я успеваю увидеть, как её взгляд ищет меня среди книг, прежде чем она оставляет «Секс для чайников» и сама убегает.

Чёрт.

Чёрт.

Чёрт.

Чёрт.

Чёрт.

Я выхожу из книжного магазина, задевая плечами всё вокруг в спешке, и снова перехожу улицу, чтобы вернуться на тротуар, с которого наблюдал за ней чуть раньше, рядом с моим мотоциклом.

Я использую тот факт, что она здесь, чтобы наведаться к ней домой. Сажусь на мотоцикл, поправляю шлем и выезжаю на дорогу.

Я стою на площадке перед её дверью и пытаюсь вскрыть замок. Это занимает несколько минут, но я справляюсь.

Я вхожу.

Я тяжело шагаю по маленькой гостиной.

Я навязываю своё присутствие.

Я впитываю её запах, который уже успел заполнить квартиру.

Небольшой коридор ведёт к трём дверям. Первая скрывает кладовую с метлой, полками, заставленными консервными банками, и несколькими бытовыми средствами. Вторая ведёт в ванную средней величины — с душем, унитазом и раковиной.

Я вхожу.

Открываю шкафчики, нахожу аптечку, набор первой помощи, и мои глаза падают на её косметику. Я открываю каждый флакон и баночку, чтобы вдохнуть аромат. Они божественны.

Потому что они её.

Затем я нахожу её духи. Те, что перевернули меня в книжном магазине. Но здесь они действуют иначе. Я не ощущаю запаха её кожи. Я кладу флакон на место и опускаю взгляд на корзину с грязным бельём.

Я открываю её.

В корзине уже лежит несколько вещей. Я замечаю носки, другие ткани, которые не могу опознать, не подняв их, и нижнее бельё. Я беру чёрные трусики. Они крошечные в моей руке. Я подношу их к лицу, чтобы вдохнуть аромат полной грудью. Они пахнут потом, слегка кисловато, и немного — её гелем для душа.

Снова кажется, что мои джинсы уменьшились на несколько размеров. Я больше не чувствую ничего, кроме её запаха. Он повсюду вокруг меня — во мне. Каждый вдох приносит кусочек её, оживляющий меня. Каждый вдох выбрасывает в меня окситоцин. Как первая инъекция героина: разрушительно. Это начало моей зависимости, и пути назад нет.

Из груди вырывается рёв, когда я с неохотой отстраняюсь от её запаха, и я засовываю кусочек ткани в карман — на память.

Я выхожу из ванной, тело в жару, и открываю последнюю дверь.

Её спальня.

Как и она: женственная, тёплая и, должно быть, такая же уютная, как её тело рядом со мной. Я молча исследую комнату, любопытствуя заглянуть в её самый интимный мир.

В центре стоит кровать размера «queen», украшенная плотным светлым покрывалом, которое кажется мягким, и коричневым пушистым пледом в углу. Я рассеянно провожу пальцами по нему, задаваясь вопросом, такие ли же мягкие её волосы и кожа, как эта искусственная шкура.

Под окнами её комнаты стоит стол, который также служит трюмо, судя по коллекции спреев и косметики, заполонивших его.

В другом конце комнаты гардероб ломится от одежды. Я изучаю полки и открываю несколько ящиков с носками, нижним бельём, масками для сна и аксессуарами.

В углу комнаты на полу ещё лежат коробки перед большим зеркалом на стойке — моё отражение кажется чужеродным в этом женственном интерьере. На одной из коробок крупными буквами написано «LIVRES». Я узнаю французское слово, но не могу понять, что оно значит.

Я подхожу к коробке и поднимаю крышку. Внутри — куча книг всех жанров и форматов. Большинство из них имеют романтические или фэнтезийные обложки с французскими названиями. Единственные, кажется, переведённые на английский — это книги по психологии.

В глубине коробки на меня подмигивает провокационное название романа: Obsession.

Я беру его в руки. Листаю страницы. К счастью, книга на английском.

Мой взгляд скользит по словам так же быстро, как перелистываются страницы. Вдруг я приостанавливаюсь. Листаю назад, наклоняю голову.

Я читаю развратные строки и непристойные диалоги с улыбкой в уголках губ. Я рассматриваю детальное описание страстного объятия между мужчиной и женщиной.

Её побег к эротическим полкам в книжном магазине был не случаен. Медленно я начинаю её узнавать…

И какая же она шалунья.

Скайлар

Мистер Миллер быстро считает про себя студентов, присутствующих на занятии. Кажется, я почти слышу, как он думает через микрофон.

— Вы разделитесь на группы по три человека.

Я вижу, как студенты начинают шевелиться. Те, кто узнаёт друг друга, почти сразу объединяются. Другие остаются на местах. Я — одна из них.

— Не сразу, — пытается он унять суматоху. — Садитесь. У вас будет достаточно времени, чтобы сформировать группы позже. Или, кто знает, тема вашего итогового проекта сделает это за вас.

Я нахмуриваюсь. Мистер Миллер теперь держит наше полное внимание. За его спиной на слайде появляется список тем для изучения:

«Личность и идентичность: врождённое или приобретённое?»

«Зависимость»

«Психология и общество: внешний вид в восприятии других»

«Психология преступления: рождается ли человек убийцей?»

«Обсессивно-компульсивные неврозы: ОКР»

«Психопатология или мотивация?»

Я ещё не знаю, какую тему выберу, но мне не терпится начать.

Остаток дня я провожу в университетской библиотеке, размышляя над некоторыми темами, предложенными профессором Миллером.

«Психология преступления» будет самой популярной, это очевидно. Но все не смогут работать над одной и той же темой; кто-то будет разочарован. Я предпочитаю не рисковать.

«Психопатология или мотивация» — того же рода тема.

«Обсессивно-компульсивные неврозы»?

Я просматриваю разные книги в разделе «Психология и социология» университетской библиотеки, когда замечаю движение в периферийном зрении.

Я оборачиваюсь. Передо мной стоят две девушки, обе улыбаются.

— Ты Скайлар, да? — спрашивает одна из них.

Она словно сошла с кадра Disney: смуглая кожа, большие блестящие глаза, подведённые чёрным кохлом, и кольцо в носу. На ней чёрный платок, длинное бронзовое платье и кеды Converse.

Она красивая, но я остаюсь настороженной.

Скажем так, до этого момента мои социальные контакты были не слишком удачными.

— Да?

— Мы с тобой на психологии, — отвечает она.

На этот раз отвечает её подруга. У неё более низкий голос.

Она тоже красивая. Впечатляющие коричневые кудри с несколькими светлыми прядями обрамляют её лицо. А её фиолетовая помада идеально сочетается с чёрной кожей. На ней свободные рваные джинсы, платформенные Dr. Martens, и меня поражает логотип на сером свитере: Brazzers(название одного из канала порнохаба).

Оригинально.

Оригинальный дуэт.

Я просто киваю, переводя взгляд с одной на другую, пытаясь понять, чего они от меня ждут.

— Ох, эм… меня зовут Сара, — она показывает на подругу. — А это Келисс.

Я улыбаюсь им.

— Окей, приятно познакомиться.

— Мы хотели узнать, хочешь ли присоединиться к нам на курсе Миллера? Для группового проекта, понимаешь? Если, конечно, ты ещё не нашла себе группу. Но мы видели тебя одну, так что подумали…

Она говорит это так быстро, что мне даже трудно уловить английский. Её подруга мягко подталкивает её локтем в руку.

— Ты хочешь или нет?

Вот это уже прямее. Они не кажутся такими заносчивыми, как девушки, которых я встретила у арки Cobb Gate. Да и мне это избавляет от необходимости искать группу самой.

Я соглашаюсь.

— Да, почему бы и нет. Есть ли какая-то тема, которая вам интересна? — спрашиваю я, окончательно отворачиваясь от полок, которые просматривала.

Сара пожимает плечами, а Келисс предлагает выбрать тему «Психология и общество», или «Влияние внешности на восприятие другими».

Я улыбаюсь.

Похоже, мой выбор сделан.

Уже поздно, когда мы покидаем университетскую библиотеку. Мы пошли на риск — громкое слово — начав исследование по теме, в которой мы даже не уверены, что сможем работать.

В худшем случае мы потеряем время, но это хотя бы обогатит наш общий кругозор. В лучшем — мы немного опередим остальных.

Я оставляю комический дуэт у огромного эллиптического стеклянного купола библиотеки Mansueto — того самого, который стал декорацией для «Эрудитов» в экранизации «Дивергент» Вероники Рот.

Я ещё не осознаю, насколько мне повезло быть здесь, где я сейчас нахожусь.

Уже совсем темно, когда я иду по тротуару к своей студенческой резиденции с улыбкой на лице. Солнце начинает садиться раньше, в начале сентября, но всё ещё тепло. И когда я почти достигаю ворот, меня охватывает неприятное чувство; ощущение, что за мной кто-то следит. Наблюдает.

По спине пробегает дрожь, заставляя волосы на руках и затылке встать дыбом.

Хотя я находила вечернюю температуру довольно приятной, холод сжимает меня, словно зимний порыв ветра.

Я быстро осматриваю окрестности, ускоряя шаг.

В это позднее время здесь нет ни души, только фонари освещают путь. Ничто, кроме моих быстрых шагов, не нарушает тишину на Эллис-авеню.

Я пытаюсь рационализировать происходящее и списываю это ощущение на свою одиночество в этом новом городе, который я едва начала узнавать и в котором только начинаю обживаться.

Но когда я достаю ключи и магнитную карту у ворот, в периферии зрения замечаю черную массу.

Сердце пропускает удар, а затем начинает бешено колотиться в груди. Я вбегаю на территорию резиденции в последний момент и закрываю ворота, которые запираются как раз прежде, чем тень успевает проникнуть внутрь.

Рискую взглянуть через плечо, не останавливаясь; даже в темноте я без труда вижу толстые пальцы, обхватившие прутья ворот.

Я сдерживаю крик ужаса, готовый сорваться с горла, и не теряю времени, проходя через двор к зданию.

Возможно, я захлопнула дверь перед носом у какого-то жителя, но сейчас это последняя из моих забот. Я замедляю шаг, пытаясь успокоить адреналин и сердце, но не останавливаюсь.

Навстречу мне идет группа студентов, смеющихся по пути к выходу.

Я немного успокаиваюсь и вздыхаю. Еще раз прикладываю карту к считывателю, чтобы открыть дверь, и вхожу в холл. Готовясь закрыть за собой, я снова замечаю черную массу, устремившуюся ко мне, лицо скрыто под кепкой и капюшоном свитшота.

Брови поднимаются от удивления, я вздрагиваю, сердце снова колотится. Успеваю заметить группу студентов вдалеке, и понимаю, что именно они открыли ему ворота.

Я резко дергаю за дверь, прежде чем человек успевает меня догнать. Дверь тут же блокируется, когда он пытается её открыть. Без карты её невозможно разблокировать.

Его ладони со злостью бьют по стеклу, я вздрагиваю. На этот раз крик ужаса прорывается наружу. Я мчусь через холл к лестничной клетке, думая, что, возможно, он преследовал именно меня.

Хотя может быть, это всего лишь раздражённый житель, которому я дважды захлопнула дверь перед носом.

Я бы поняла.

Я избегаю лифта, чтобы не выдавать свой этаж на случай, если он всё-таки войдет. Дома я инстинктивно не включаю свет, чтобы окна не предали меня снаружи.

И я опираюсь на входную дверь, выдыхая, сердце колотится, а адреналин разливается по венам.

Чёрт.

И с первого же дня…

Регулярные звуки выводят меня из сна. Мои веки дрожат от яркости экрана телефона, когда я проверяю утреннее время. До звонка будильника остаётся около десяти минут.

Я ворчу. Я ненавижу это.

Я закрываю глаза в надежде украсть эти последние минуты сна, но события вчерашнего дня внезапно возвращаются в память. Я приподнимаю веки, полностью проснувшись. Я почти забыла. Почти.

Я начинаю уставиться на невидимую точку на потолке, с растущей тревогой, что снова встречу тень вчерашнего вечера, когда пойду на занятия этим утром.

Стук в дверь выводит меня из мыслей. Наверное, это и разбудило меня. Кому я могу понадобиться так рано?

Стук повторяется.

— Иду! — кричу я.

Но меня игнорируют и продолжают барабанить в дверь.

Я нахмуриваюсь и наспех надеваю пижамные штаны.

Чёрт, не горит же!

Или, может, всё-таки горит?

Я бегу к двери, собираясь открыть консьержу или соседу, которому срочно нужен молоко для хлопьев. Но когда я дотягиваюсь до ручки, всё останавливается.

И я замираю.

Только моё учащённое дыхание нарушает тишину перед входной дверью.

Я заглядываю в глазок, но с другой стороны абсолютно ничего не различаю.

Однако я вижу тень, отбрасываемую под дверью, и мой подъезд кажется полностью освещённым.

Человек — кто бы это ни был — намеренно закрывает глазок. И похоже, что это не консьерж, не сосед, спешащий позавтракать, и не пожар. Нет. Моё сердце снова бешено стучит, когда я вспоминаю мужчину вчерашнего вечера.

Я осторожно прижимаю ухо к деревянной двери и решаюсь спросить:

— Кто там?

Минута тишины проходит, прежде чем дверь начала дрожать прямо перед моим лицом. Я отскакиваю назад, удивлённая и испуганная мыслью, что она может поддаться этим ударам.

Страх и непонимание охватывают меня, ускоряя сердцебиение под моей влажной ладонью. Я оглядываюсь, ищу что-то, чем могла бы защититься и заставить этого человека прекратить этот шум. Но прежде чем я успеваю дотянуться до чего-либо, всё внезапно останавливается.

Я остаюсь недвижимой, руки дрожат, крепко сжимая единственную преграду между собой и опасностью. Тишина тянется долгие секунды, время от времени прерываемая моим прерывистым дыханием и стуком сердца, отдающимся в висках.

Вдруг сквозь глазок пробивается луч света, и я решаюсь бросить последний взгляд, осторожно приближаясь тихими шагами.

Его нет.

И тут мой будильник начинает звонить.

Я не смогла пойти на занятия этим утром.

Невозможно выйти из квартиры, не ощущая, как тревога скручивает мне внутренности. Я боюсь, что он прыгнет на меня, как только я ступлю за порог. И, возможно, он даже терпеливо ждёт, когда я выйду из своего укрытия, прячась за углом коридора.

Весь этот день я только и делала, что ходила по квартире туда-сюда, обдумывая произошедшее и пытаясь понять, был ли это тот самый мужчина, что вчера вечером.

А если это действительно он, как он смог раздобыть номер моей квартиры? Я же принимала меры предосторожности…

Не важно.

Я не могу позволить ему управлять мной или портить мой последний учебный год в университете, ведь ему лучше бы самому обратиться к психологу.

Мысль позвонить кому-нибудь — охране или консьержу — промелькнула у меня в голове, но я сразу же отогнала её. У меня нет никакого описания, чтобы им его дать, и вряд ли кто-то воспринял бы это всерьёз. Парень, устраивающий шум в коридорах студенческого общежития? Ерунда!

Я вздыхаю и принимаю решение подготовиться к занятиям во второй половине дня. Надеваю джинсы, кеды Converse и бордовый худи с символикой Университета Чикаго. Я не так нарядно одета, как обычно; лучше держаться в тени и слиться с толпой.

Я глубоко вздохнула, открывая дверь, чтобы проверить коридор. Когда путь оказался свободен, я рванула к лифту и лихорадочно нажала кнопки закрытия дверей и на этаж «грунд» (первый этаж).

Я поспешно выбежала из здания, окидывая взглядом двор. Перед входом всё ещё стоял тот чёрный мотоцикл, а несколько групп студентов беззаботно сидели на траве. Я ненадолго расслабилась, увидев столько людей, и пробежала глазами каждую фигуру, пытаясь найти ту тёмную массу, которая, похоже, преследует меня с вчерашнего дня.

Нервно вертя ключи от машины в руках, я даже на секунду подумала о том, чтобы поехать на занятия на автомобиле. Но мне потребовалось всего несколько секунд, чтобы убедить себя: моя безопасность важнее моего углеродного следа прямо сейчас.

И я быстрым шагом пересекла двор общежития, запрыгнула в машину и поспешно закрыла двери, прежде чем завести двигатель.

По дороге мой пульс воспроизводит саундтрек к боевику. Мне нужна всего одна минута, чтобы добраться до парковки на Лексингтон, расположенной между часовней Рокфеллера и факультетом психологии — это хоть немного успокаивает моё напряжение.

Я не теряю времени и иду прямо на лекцию по нейронауке.

В амфитеатре я замечаю Сару и Хелисс на заднем ряду. Я не решаюсь сама подойти, но когда вижу, как Сара машет мне, приглашая сесть рядом, я поднимаюсь по ступенькам и устраиваюсь рядом с ними. Сегодня на Саре ярко-синий платок. Он ей очень идёт.

— Тебя утром не было?

Я морщусь.

— Будильник не услышала, — вру я.

— Я могу тебе конспекты скинуть.

Я улыбаюсь Саре, молча благодаря её, и поворачиваюсь к презентации миссис Салливан.

Тревога поглощает меня сильнее, чем содержание её курса. Это моя первая лекция по нейронауке в этом году, а я не могу понять ни слова. Моё внимание приковано к размеренному звуку большой стрелки часов над доской. Я ловлю себя на том, что считаю минуты, приближающие меня к наступлению темноты — к тому моменту, когда последние студенты Грин Холла поспешат домой, и на улицах Хайд-парка не останется ни души.

Когда не останется никого, кто мог бы стать свидетелем моего преднамеренного убийства, если уж на то пошло.

Я побыстрее доберусь до своей машины, и если снова увижу его, просто наеду на него.

Легко сказать.

Я несколько раз подумываю рассказать девочкам обо всём, но каждый раз передумываю. Чем они мне помогут? Будут держать меня за руку, пока я не окажусь в безопасности в машине, а потом ещё и укроют меня одеялом в постели?

Я в очередной раз пытаюсь сосредоточиться на лекции, но безуспешно. Закрываю ноутбук с душераздирающим вздохом и ставлю локти на стол, уткнув лицо в ладони.

— Всё в порядке?

Глубокий голос Хелисс выводит меня из мрачных мыслей, и я поднимаю голову. Обе они смотрят на меня каким-то странным взглядом.

Я киваю.

— Да. Всё в порядке.

Я просто жду, когда придёт мой час.

Неизвестный

Я видел, как она вышла из общежития в старом бесформенном свитере, взгляд у неё был безумный, как у косули, напуганной выстрелом. Мне понравилось пугать её. Ставить её в позицию слабости, когда она считала себя нетронутой за стенами своей резиденции.

Но по какой-то непонятной мне причине чувство вины сжало мне горло в тот момент, когда я услышал её испуганный голос, зовущий меня представиться. Вина до сих пор давит на грудь, пока я терпеливо жду конца её занятия.

Парковка Лексингтон пустеет по мере того, как часы идут и наступает ночь. Я отвожу взгляд от угрожающей тени готико-барочной фасады часовни Рокфеллера в который раз проверяю время на экране телефона.

18:59.

19:00.

Я поднимаю голову, когда скрипят двери Green Hall и толпа студентов высыпает наружу, быстро рассеиваясь. Но к парковке Лексингтон идёт только одна. Это она.

С опущенной головой она суёт руку в сумку и ускоренным шагом направляется к своей машине. У дверцы со стороны водителя ключи выскальзывают у неё из рук и жалко глухо звякнув падают на землю. Когда она нагибается, чтобы подобрать их, я отрываюсь от мотоцикла и подхожу к ней.

Лёгкий ветер почти не слышит шагов, когда я останавливаюсь у её машины. Поднимаясь, она замечает меня и замирает, удивлённая. Я поднимаю руки, показывая, что хочу успокоить ситуацию.

— Я не хочу причинять тебе вреда.

Она осматривает меня с головы до ног, глаза расширены, в ней смешались любопытство и страх. Кажется, она затаила дыхание, всматриваясь в меня, и несколько секунд мы стоим неподвижно, молча оценивая друг друга.

Я ещё больше раздвигаю руки.

— Просто хочу извиниться.

Но она вздрагивает и вслепую бросается бежать в сторону часовни.

Чёрт.

Я бросаюсь за ней. Мне не понадобилось бы и двух-трёх шагов, чтобы догнать её через газон, но как только ей удаётся толкнуть тяжёлые двери и скрыться в тёмноте часовни, я теряю её из виду.

Я врываюсь за ней прежде, чем она окончательно ускользнёт, и со стуком захлопываю деревянные двери о плотный камень здания. Громкий эхо отскакивает от стен и арок часовни, заставляя задрожать витражи.

Из-за тёмных скамей донесётся тихий, сдерживаемый писк — я догадываюсь, что она прячется там.

Она напоминает мне маленькую мышку, и я представляю её: грудь вздымается и опускается от бешеного сердцебиения, пока большой кот приближается, взгляд сумасшедший и бредовый, маленькие руки сложены перед лицом. Я думал, что чуть-чуть всё исправлю, придя сюда, а в итоге оказываюсь в прятках в доме Бога.

Возбуждение скручивает мне кишки, когда я слышу тяжёлые удары моих ботинок по мраморной плитке, продвигаясь между рядами скамеек в сторону нефа. По обеим сторонам взгляд шарит в поисках её маленького тела, спрятавшегося между местами. Ночная тьма не помогает: витражи пропускают ровно столько внешнего света, чтобы угадывать силуэты и контуры.

Я замираю, увидев один из силуэтов, который осторожно шевелится между двумя алковами.

Шорохи шагов.

Шелест ткани о каменные колонны.

Звон ключей.

Рывистое дыхание.

Я замечаю её фигуру за аркой и подкрадываюсь к ней тихими шагами. Сконцентрированная в сторону нефа, где она, возможно, ждала увидеть меня, она не слышит моего приближения и вскрикивает в тот момент, когда мои руки на ней.

— Отпусти меня!

Её крик звучит обречённо в этом здании, бессильный.

Она в панике.

Я слышу это, вижу это, чувствую всем нутром. Она поднимает адреналин в моих жилах и заставляет пульс биться в висках.

Хватит этих дурачеств.

Я прижимаю её к себе, закрывая ей рот одной из своих перчаточных рук, чтобы заглушить крики, и тащу наружу.

Она маленькая в моих объятиях, но бьётся как львица, изо всех сил пытаясь вырваться. Несколько раз она чуть не ударяется головой о затемнённый визор моего шлема. Я шиплю между зубами, удерживая её крепко.

Её ключи и царапины от ногтей оставляют следы на моих руках, пока я волочу её к её машине. Ноги лихорадочно крутятся, каблуки колют мне колени и голени. Я рычу и швыряю её у водительской двери, прижимаюсь к ней, чтобы не дать улизнуть.

Она перестаёт дергаться, но начинает всхлипывать против моей перчатки, которой я душу её рот. Ей трудно дышать.

Волнение спадает, и я ослабляю хватку, смущённый.

Чёрт.

Это не то, чего я хотел.

Её щеки залиты слезами, а красные глаза будто просят не причинять ей вреда — не убивать.

Мне жаль.

Я ослабляю давление на её рот в надежде успокоить. Она тут же пользуется моментом, чтобы полностью освободить лицо и укусить мне руку сквозь перчатку — взгляд полон ярости.

Чёрт возьми!

Я рыкнул и отдернул руку, снова прижимая ладонь к её губам. Но я не контролировал силу, и затылок её с грохотом ударился о стекло.

Вдруг она пошатнулась, ключи и сумка с глухим звоном упали на землю.

Она оглушена.

Мой пульс учащён, когда я отпускаю её и беру лицо в ладони. Её взгляд затуманен, она где-то далеко. Я прижимаю её к себе и смотрю на стекло. Немного крови запятнало дверцу.

Я окидываю парковку глазами, не зная сам, ищу ли я помощи или… свидетелей.

Это не то, чего я хотел.

Я прижимаю её к себе, сердце колотится, будто сейчас разорвётся. Её голова лежит на моём плече. Я глажу её волосы. Кровь покрыла мой перчаточный кулак и ещё сильнее испачкала её пряди.

Это не то, чего я хотел…

Постепенно она приходит в себя. Воспользовавшись тем, что я уже не сжимал её так крепко, она вырывается из моей хватки и отталкивает меня. Шатаясь, она проводит рукой по своим тёмным волосам.

Вина давит на меня сильнее, чем я себя сдерживаю.

— Это ты! — она понимает.

Её взгляд пробегает по моему силуэту, глаза полны ужаса и непонимания.

Она подбегает ко мне и почти бросается, снова отталкивает. Я не двигаюсь.

— Убирайся! — кричит она, выплёскивая всю ярость. Её кулаки бьют по моей груди, и мне приходится отступить. — Проваливай! — она орёт.

Она всхлипывает, её трясёт от сильного рыдания, и она отступает.

— Оставь меня в покое.

Я сглатываю.

Это совсем не так должно было быть.

Я смотрю, как она уходит, и заставляю себя остаться неподвижным, чтобы не пугать её ещё больше. Она наклоняется, чтобы поднять ключи и сумку, не отрывая от меня испуганного взгляда, следя за каждым моим движением. Очутившись оглушённой и пошатываясь, она неловко забирается в свою машину.

Мне приходится преодолевать себя, чтобы не кинуться за ней снова, разочарованный тем, что не смог всё уладить, как надеялся.

Когда она запирает двери, она окончательно лишает меня возможности что-то предпринять. Не тратя времени на пристёгивание ремня, она рванула с места и чуть не врезалась в меня. Шины визжали по асфальту, и она уехала, ни на секунду не обернувшись.

Я опускаю взгляд на засохшую кровь, испачкавшую мои кожаные перчатки.

Скайлар

Когда я увидела своё отражение в этом мотоциклетном шлеме на парковке, всё словно стало предельно ясно.

Это он.

С самого начала это был он.

Он — тот, кого я сбила возле круглосуточного магазина.

Он — тот, кого я впустила в резиденцию после того, как отвезла маму в аэропорт.

Он — тот, кто оказался со мной в лифте и смог узнать мой этаж и номер квартиры.

Он — тот, кто следил за мной вчера вечером.

Он — тот, кто пытался выломать мою дверь сегодня утром.

Это всегда был он.

А я ничего не замечала. Хотя это, скорее всего, был и его чёртов мотоцикл, который я видела повсюду в последние дни. У меня всё ещё кружится голова, пока я еду домой, и мне трудно сохранять ясность зрения. Паркуюсь я тоже кое-как — и мне всё равно. Сердце всё ещё бьётся как бешеное, когда я вставляю ключ в замок.

В безопасности своей квартиры я запираю дверь на два оборота за собой и оседаю на неё, тяжело дыша. Адреналин отходит, и я разрываюсь в рыданиях. Я не сдерживаюсь и не пытаюсь остановиться — плачу как ребёнок, пока не начинаю задыхаться и захлёбываться собственными слезами.

Плачу, потому что мне страшно, потому что мне больно и потому что я вымотана. Плачу, потому что скучаю по маме и хочу, чтобы она была сейчас рядом. Плачу, потому что думала, что умру, задаваясь вопросом, собирался ли он меня изнасиловать.

До или после того, как убьёт?

Я спрашивала себя, найдут ли вообще моё тело и в каком оно будет состоянии. Я думала о том, как будут сообщать маме, и будет ли по мне скучать Спуки. Думала, продолжат ли Сара и Хелисс этот проект без меня. И вспоминала о всех скоропортящихся продуктах, что остались у меня в холодильнике.

Всякая чепуха пронеслась у меня в голове.

Разве это и есть — видеть, как жизнь проносится перед глазами? Думать обо всём, что оставила незавершённым? О всём, что не успела исправить?

Слёзы иссякают, и я думаю о том, чтобы позвонить в полицию. Дрожащими руками начинаю набирать номер, всхлипывая, но колеблюсь, прежде чем нажать кнопку вызова.

Они ничего не сделают.

Что они могут?

Отправить наряд, чтобы я рассказала, как какой-то мужчина без имени и лица на меня напал?

Без описания они ничего не смогут.

Патрулировать?

Кто я такая, чтобы просить себе охрану и отнимать время у полицейских, которые предпочли бы заниматься жертвами, знающими своих агрессоров?

Я прикусываю губы и блокирую телефон, избавляясь от своих вещей; мои туфли, сумка, брюки и свитшот небрежно падают на пол в прихожей.

Мне нужен душ.

Я закрываю глаза, чувствуя, как горячая вода стекает по моему лицу.

Утешительная, она смешивается с моими последними слезами, пока не смывает их полностью.

Когда я открываю глаза, красные струйки бегут между моими пальцами ног и исчезают в сливе. Я провожу рукой между бёдер и осматриваю свои пальцы.

Ничего.

Затем я прикладываю руку к затылку — туда, где с тех пор, как он прижал меня к машине, пульсирует тупая боль. В этом месте волосы липкие и густо склеены. Кровь покрывает мои пальцы и почти сразу смывается струёй воды. Слёзы снова обжигают глаза, и я начинаю плакать, пытаясь всё это смыть.

Жалкое зрелище.

Я не осознаю масштаб своей раны и не знаю, идти ли мне в скорую или просто дождаться, пока пройдёт.

На самом деле я хочу только забраться под одеяло и пролежать там, пока голод или позыв в туалет не вытащат меня.

Я остаюсь под душем до тех пор, пока струя воды на коже не становится болезненной и не доводит её до красноты. Когда мои волосы наконец чистые, а кровотечение прекратилось, я перекрываю воду и закутываюсь в мягкое полотенце. Волоча ноги, я иду в спальню и через несколько секунд проваливаюсь в объятия Морфея.

Я просыпаюсь этим утром с ужасной мигренью и догадываюсь, что это из-за удара, который получила вчера вечером. Провожу рукой по затылку, чтобы оценить повреждения. Кровь больше не идёт, но под пальцами чувствую корочку на шишке. Наверное, выглядит это не слишком красиво.

Вздыхаю, поправляя пряди, и отбрасываю простыни.

Я голая, смотрю на полотенце, которое упало на пол во время сна. Поднимаю его и иду рыться в гардеробе. Как и вчера, я толком не собираюсь на учёбу: надеваю трусики, чёрные леггинсы известной марки с галочкой, подходящий свитшот и белые кроссовки.

Проходя мимо кухни, я замираю.

Моя идея неразумна, и всё же я хватаю нож и поспешно засовываю его в сумку.

Остаётся только молиться, чтобы охранники кампуса не решили проверить мою учебную сумку. Не хватало ещё попасть на первые полосы национальных новостей как очередная студентка, якобы задумавшая массовое убийство в учебном заведении.

Обычная деталь в истории США.

Ничего смешного.

Я быстрым шагом направляюсь к своей машине и с визгом стартую. На въезде в резиденцию я не встретила ни одного мотоцикла и избегаю парковку Лексингтон — и своё воскресное «богослужение» — просто оставляю машину на бесплатных местах перед факультетом.

Я не сбавляю темпа, когда иду к амфитеатрам, и постоянно оглядываюсь, надеясь заметить его раньше, чем он заметит меня.

Вчера вечером я совершила ошибку, бросившись прямо к машине, не обращая внимания на людей вокруг.

Такого больше не будет.

Я увижу его первой в этот раз.

По крайней мере, я пытаюсь себя в этом убедить. Я даже не уверена, смогу ли воспользоваться этим ножом, если он решит напасть.

Глаза снова наполняются слезами от этой мысли.

Почти две недели прошло, и от него и его мотоцикла больше нет ни следа.

И, пожалуй, это даже к лучшему.

За эти дни я несколько раз созванивалась с мамой, но ни в одном из звонков так и не нашла в себе смелости рассказать, что со мной произошло. Это слишком сильно бы её встревожило, а я не могу допустить, чтобы она волновалась, находясь за сотни километров от меня, когда я даже не рядом, чтобы её успокоить.

Поэтому я стала осторожнее, всегда настороже. Я продолжаю быть максимально незаметной. Слилась с толпой, отказавшись от слишком коротких юбок, слишком высоких каблуков и слишком вызывающих образов. Я стараюсь не смеяться громко и не окликать подруг на улице. Никогда не задерживаюсь слишком долго на улице, избегаю слишком тёмных мест или тех, где нет фонарей, и больше не передвигаюсь без машины — и пусть хоть мой углеродный след от этого растёт.

В сумке по-прежнему всегда лежит нож, но с того вечера я его больше не видела. Может быть, он испугался, понял свои ошибки и осознал, что зашёл слишком далеко.

А может, он просто ждёт подходящего момента, чтобы снова появиться. Может, он готовит для меня что-то ещё хуже…

Я задавалась вопросом, не моя ли это вина. Может, та самая случайная бестолковая бестактность у круглосуточного магазина стала началом всего этого? Может, он воспринял это слишком близко к сердцу.

Есть люди, которые видят зло там, где его нет. Это может быть патологией.

А может — просто глупостью.

Иногда я думаю: мой преследователь действительно болен — в клиническом смысле? Или для него травить и нападать на молодых студенток — всего лишь мрачное развлечение?

Находит ли он в этом какое-то утешение?

Получает ли он удовольствие, следя за мной и наблюдая за мной?

А что, если я ему нравлюсь?

Все эти вопросы, на которые, скорее всего, никогда не будет ответа, пугают меня так же сильно, как и пробуждают во мне интерес студентки последнего курса психологии.

Я провожу дни с Сарой и Хелисс, с которыми подружилась так быстро, словно мы вместе учились в детском саду. Они стали для меня очень хорошими подругами, и, думаю, это взаимно.

По крайней мере, я на это надеюсь.

Именно такое впечатление у меня сложилось, когда нам предложили выбрать тему по нашему желанию: «Психология и общество: внешность в восприятии другого».

Хелисс буквально бросилась ко мне в объятия. Видимо, эта тема была для неё особенно важна.

Этим интересовались и другие студенты, но так как наша группа уже была крепко сформирована, мистер Миллер предпочёл не усложнять и доверил её нам.

Хелисс выводит меня из раздумий, щёлкая пальцами перед моим лицом.

— Ну так что? — шепчет она.

Я отрываюсь от книги и хмурюсь.

— Что — «что»?

— Ты пойдёшь?

Я оглядываю университетскую библиотеку, не понимая, о чём она. Думаю, это читается у меня на лице. Она закатывает глаза. Сара тихо смеётся под нос.

Или в свою руку — как хотите.

— Я предложила сходить в город выпить вечером, втроём. Нужно успеть насладиться свободным временем до того, как занятия начнутся по-серьёзному, понимаешь?

Я обдумываю её предложение. Она права: я тоже должна пользоваться моментом. Посмотреть Чикаго, побыть туристкой. Но… я не чувствую себя в безопасности на улице.

Может быть, с ними, в окружении людей, я сумею держать лицо.

Предпочитая не показывать своего страха, я соглашаюсь.

Неизвестный

Две недели.

Две недели я к ней не приближался, не пробирался в её квартиру и не чувствовал её запаха — тёплого и сладкого.

После того, что я сделал, я вовсе не хотел её ранить или напугать ещё больше. Никогда этого не хотел.

Я лишь всё усугубил, и до сих пор виню себя за это. Поэтому я даю ей время. Время, чтобы всё начать заново, сделать по-другому.

Последние дни я благодарю самого себя за то, что тогда порылся в её корзине для белья. Я слежу за тем, чтобы её маленькие трусики остались целыми, не смешивались ни с чем, чтобы сохранить их запах. Чтобы чувствовать только её.

Я провожу дни, изучая её профиль в соцсетях, разглядывая каждую фотографию, перечитывая каждый пост.

Каждый из них дарит мне маленькую частичку её самой — какой она является, что любит. Это как пригласить её на ужин и слушать, как она говорит: рассказывает мне про свои прогулки с подругами и походы со своим золотистым ретривером Спуки. Она делится любовью к слезливым романам и рок-музыке, которая заставляет её вибрировать. Она говорит о своих маленьких слабостях, о любимых блюдах, с сердечками в глазах. Она упоминает свои занятия психологией и любовь к своей маленькой семье.

Её мать — центр её мира. Отца же нет — ни на фотографиях, ни в поздравлениях на дни рождения или День отца.

Я нахмуриваюсь.

Она пишет о спорте, который начинает каждое 1 января — одно и то же новогоднее обещание, которое никогда не сдерживает. Но ей это и не нужно.

Чёрт возьми, только взгляните на неё!

Тонкая талия, широкие бёдра, полные бёдра и ноги… Слишком «большая», чтобы быть худой, и слишком «худая», чтобы быть полной.

Она идеальна.

Она выложила новую фотографию.

В баре, с двумя новыми подружками. Новыми — я знаю это: они начали общаться вскоре после начала учебного года.

Мой телефон горячий в руке — я сутками не закрываю приложение и снова и снова скроллю её профиль в Instagram.

У меня есть любимая.

Фотография с пляжа на Корсике.

Я видел её тысячу раз за последнее время.

Знаю её наизусть: от щёк, обожжённых солнцем и покрытых крошечными веснушками, до влажных каштановых волн, спадающих на её обнажённые плечи, миндалевидных глаз, обрамлённых длинными чёрными ресницами, и её губ — естественно пурпурных, припухших от сочетания солнца и морской соли.

Но мой взгляд всё равно задерживается на её груди, на сосках, проступающих сквозь ткань купальника, на её загорелой коже, покрытой мурашками и крошечными каплями воды — только что вышедшей из моря, — и на бабочке, свисающей у её пупка. Я мечтаю вновь взять её в свои руки и заново обвести ладонями её изгибы своими мозолистыми пальцами.

То, что она заставляет меня чувствовать, — со мной такого ещё никогда не было. Даже в школе, когда я менял девушек одну за другой, не успевая запомнить их имена. Она делает меня эйфоричным, будит мои чувства и будоражит мои нервы. Это свалилось на меня внезапно, как тропический ливень у Экватора, с того самого момента, как я по-настоящему взглянул на неё.

Молниеносно.

Она действует на меня как наркотик, и я не могу этого объяснить.

Я потерял себя в тот момент, когда она толкнула меня у круглосуточного магазина. С тех пор я себя не узнаю. Я не могу перестать думать, что это была ошибка — случайная, да, я не мог этого избежать, это был всего лишь инцидент. Но вдруг я стал жить только ею.

Что со мной произошло?

Я не должен хотеть увидеть её снова. Не должен чувствовать эту потребность дотронуться до неё, иметь её только для себя.

В моей руке телефон гаснет, экран блокируется, и в нём появляется моё отражение. Я смотрю на уродливый, глубокий шрам, пересекающий левую сторону моего лица. От виска он проходит через глаз до уголка губ. Я легко угадываю следы ожога на шее, которые я пытался скрыть чёрной татуировкой: разинутой пастью с острыми зубами, из которой тянется язык, спускающийся к грудине. На левом предплечье — другие ожоги, скрытые черепами. Они сливаются в плотную массу, образуя асфальтовую дорогу на моём предплечье. Моя история заканчивается у запястья дымчатым эффектом.

Большинство моих татуировок нужны лишь для того, чтобы скрывать шрамы; они иллюстрируют то, что я больше не могу сказать, и то, что мучает меня изнутри.

Моё похотливое выражение быстро сменяется привычным отвращением к самому себе.

Нет. Она никогда не сможет быть моей.

Когда мне удаётся отпереть её входную дверь, я осторожно толкаю её и, войдя, тихо закрываю за собой. Её запах — кокоса и солнца — обрушивается на меня с такой силой, что мгновенно будит моё неуемное желание.

Я различаю звук воды, льющейся в ванной.

Она принимает душ.

Я иду в гостиную медленными шагами. Даже спустя столько недель по полу всё ещё разбросаны коробки после переезда.

Замедляю шаг возле кухонного острова. В раковине оставлен стакан; на его краю отпечаток помады. Я беру стакан и допиваю последнюю глотку воды, прямо за ней, прижимая губы к тому самому месту, где были её. Я слизываю след её помады, чтобы вкусить её, и чувствую, как вздрагиваю в штанах.

И именно в этот момент она выключает воду. Я мгновенно напрягаюсь.

Осторожно ставлю стакан на столешницу, спеша поправить выпуклость, распирающую мою ширинку.

В спешке задеваю рукой стакан — он падает и с грохотом разбивается о пол, нарушая гробовую тишину комнаты.

Я застываю и, сглотнув, закрываю глаза. Бессильный, слушаю, как тянется подозрительная тишина в ванной.

Чёртова мать его дерьма.

Скайлар

Я с облегчением вздыхаю, ощущая, как горячая вода струится по моей холодной, дрожащей коже.

Я остаюсь под душем добрых полчаса, чтобы насладиться теплом и забыть о пронизывающем холоде снаружи. Если кто-то ещё сомневался в конце лета, этот день их наверняка убедил. Я перекрываю воду и выхожу из душа, заворачиваюсь в мягкое полотенце и вытираю волосы.

Я провожу рукой по зеркалу, стирая запотевшее стекло, и вглядываюсь в своё ещё мутное отражение. Беру зубную щётку и уже собираюсь сунуть её в рот, как вдруг из гостиной раздаётся грохот.

Я вздрагиваю и замираю. Ком в животе, дыхание сбивается.

Я напрягаю слух, но слышу только оглушительные удары собственного сердца.

Первая мысль, которая приходит в голову, — о нём.

А что, если он там, в моей гостиной?

Сердце бьётся так сильно, что причиняет боль. Я не смею пошевелиться; даже дышать.

А что, если он действительно пробрался ко мне в дом, прямо сейчас?

Чёрт.

С рукой, прижатой к груди, я оглядываюсь в поисках чего-нибудь острого, режущего, что могло бы помочь мне защититься. Я открываю ящики один за другим, стараясь издавать как можно меньше шума, словно это я сама тут незваная гостья.

Мои глаза натыкаются на пару ножниц в одном из ящиков. Я торопливо хватаю их и морщусь, когда металл скребёт по дну.

Я выхожу из ванной на мягких шагах, с оружием в руке, и направляюсь в гостиную. У меня обзор на всю комнату и часть кухни, но, похоже, там никого нет. Я продолжаю идти, и взгляд мгновенно падает на осколки стекла, разбросанные по полу.

— Да ну, вот дура! — выругалась я по-французски.

Я выдыхаю, одновременно раздражённая и облегчённая. Прохожу через гостиную, бросаю ножницы на диван и, обходя осколки, ищу на кухне что-нибудь, чтобы прибрать. Беру совок с щёткой и начинаю собирать стекло, ворча себе под нос.

Будет мне урок — не ставить стаканы слишком близко к краю.

Когда я выпрямляюсь, чтобы выбросить часть осколков в мусорное ведро, моя спина натыкается на стену.

Твёрдую.

Толстую.

Тёплую…

О х.

Я замираю, сердце колотится, как сумасшедшее.

Я не смею обернуться.

И всё же оборачиваюсь — потому что больше ничего не остаётся. Чуть не свернув себе шею, поднимаю взгляд и оказываюсь лицом к лицу с собственным бледным отражением в тёмном визоре.

Он стоит передо мной в своём вечном мотоциклетном шлеме.

Оцепеневшая, я собираюсь выпустить тот крик, который душит меня с тех пор, как я почувствовала его за спиной, но его заклеенная перчаткой рука резко закрывает мне рот, не давая вырваться.

В резком отскоке мои руки вцепляются в столешницу позади меня, и осколки стекла врезаются в подошвы моих ног. Я широко раскрываю глаза — боль накатывает волнами, и я не в силах сдержать крик в его руке, чувствуя, как осколки ранят мои пятки. Я хватаюсь за его запястье — то ли чтобы отдернуть его руку от рта, то ли чтобы удержаться от падения, я сама не понимаю.

Слёзы жгут веки, и зрение мутнеет до потемнения. Я больше ничего не различаю вокруг, кроме этого шлема, который наклонён вниз. Он смотрит на пол и на мои в крови ноги. Я сильнее стону в его перчатке: боль невыносима, и вынужденная неподвижность делает её ещё острее — шевельнуться и попытаться бежать было бы только хуже.

Это пытка.

Я жду, что он воспользуется моментом и сделает то, что планировал с тех пор, как начал меня преследовать и донимать. Но он удивляет меня: он поднимает меня и аккуратно опускает на диван — от неожиданности я перестаю даже кричать.

Едва успеваю удержать полотенце, которое до сих пор держалось на мне. Мой преследователь выпрямляется во весь рост и, кажется, пристально смотрит на меня.

— Чего ты от меня хочешь?

Я пытаюсь звучать твёрдо, но голос ломается на полуслове, дрожа от страха.

Он молчит. Он не двигается.

— Чего ты хочешь, чёрт побери?! — ору я, истеричная, в панике.

Но он остаётся совершенно неподвижен, даже не вздрагивает.

Я хочу, чтобы этот тип оставил меня в покое, ушёл отсюда и чтобы все эти мерзости прекратились.

— Бери, что хочешь, и уходи.

Несколько секунд мы наблюдаем друг за другом в молчании, как две натянутые струны.

Затем он реагирует и отходит.

Я слышу, как он ходит по нескольким комнатам моей маленькой квартиры… в поисках чего-то, что можно было бы украсть? Возможно.

Удачи ему.

Я отвожу взгляд и вижу состояние своих ног: они ужасно жгут. Осколки вонзились так глубоко, что мне кажется — я никогда не смогу их вытащить.

Мои всхлипы прекратились, сменившись гневом и раздражением, но по щекам всё ещё текут тёплые слёзы. Я корчу гримасу от боли.

Вдруг он появляется снова в комнате. В этот момент невозможно не заметить его: его фигура заполняет пространство. Этот мужчина высокий, массивный. Его телосложение делает его ещё более угрожающим и опасным. Он мог бы проглотить меня одним куском! И я не понимаю, как могла не заметить этого раньше.

Он кладёт на журнальный столик маленькую красную коробочку и открывает её, щёлкая застёжками кончиками пальцев.

Это моя аптечка.

Я хмурюсь, подтягивая к себе окровавленные ноги.

— Что ты делаешь?!

Он не отвечает — он никогда ничего не отвечает. Он хватает одну из моих лодыжек и тянет её к себе.

— Нет!

Я отшатываюсь и пытаюсь забрать ногу, вжимаясь глубже в диван.

Я не хочу, чтобы он её трогал.

Я не хочу, чтобы он меня трогал.

Но когда шлем поднимается к моему лицу, я улавливаю предупреждение и сжимаюсь внутри.

Он смотрит на меня — я думаю. Его хватка слегка ослабевает, но он не отпускает меня полностью. Он подтягивает мою лодыжку к себе спокойнее, чем раньше. Я ещё сопротивляюсь, неуверенная, пока не вижу, как он берёт маленький пинцет из аптечки, собираясь вытащить осколки стекла из моей ноги.

Я хмурюсь.

Какого черта?!

Я снова пытаюсь отодвинуться, но в короткий момент сомнения и колебания понимаю: лучше дать ему сделать это.

Я боюсь боли, мне неприятно, что именно он этим занимается.

Я стискиваю зубы каждый раз, когда он извлекает осколок из моей израненной кожи. Осколки складываются в салфетку на журнальном столике. Мне кажется, это никогда не закончится — настолько больно.

Когда он добирается до самого большого осколка — того, что глубоко вонзился в мою пятку, — моё тело всё напрягается от ожидания. Он захватывает его пинцетом и извлекает с такой деликатностью, какой я никогда от него не ожидала. Этот, в отличие от остальных, я чувствую, как он движется в моей плоти.

Это больно.

Я морщусь и закрываю глаза. Во рту появляется вкус железа, в тот же момент, когда кровь капает на пол.

Я истекаю кровью.

Мой нападавший берёт салфетку и пытается остановить кровотечение. Но она быстро пропитывается — слишком быстро — и он вынужден менять её.

Я выдыхаю, полностью освобождая лёгкие, и только тогда понимаю, что перестала дышать.

— Надо зашивать, — говорю я.

Это не вопрос. Рана глубокая, её нужно зашивать. Он кивает.

— Мне нужно в больницу.

Он отрицательно качает головой.

— Но ведь надо зашивать!

Он встаёт, не удосужившись ответить мне, и снова возвращается к обыскиванию моей квартиры. Я вздыхаю и немного переминаюсь, чтобы найти более удобное положение. Мои ягодицы натыкаются на что-то, и я засовываю руку за спину, чтобы это достать.

Ножницы.

Как я могла о них забыть?

Я мысленно ругаюсь и ругаюсь вслух, бросив взгляд в коридор. Сердце колотится, в предвкушении его возвращения, в тот момент, когда я прячу ножницы за спину. С дрожащим дыханием я терпеливо жду, чтобы, когда он вернётся, воткнуть их глубоко ему в грудь.

В сердце, предпочтительно.

Через несколько минут он снова появляется в гостиной, и мне требуется время, чтобы заметить иглу и катушку ниток в его руке.

Я расширяю глаза.

Псих какой-то.

— Ни за что!

Вновь ему наплевать на мои протесты; пока он приближается, я отваливаюсь глубже в диван и сжимаю ножницы. Когда он садится на корточки передо мной, я хватаю импровизированное оружие и направляю его в его сторону, чуть не поцарапав его шлем, если бы он не увернулся. Я угрожаю ему резкими движениями.

— Я же сказала нет, ясно?!

Ему все равно.

Я вздрагиваю.

Шлем наклоняется в сторону, будто издеваясь надо мной… или анализируя ситуацию. Возможно, и то, и другое.

Через несколько молчаливых секунд он наконец откладывает иглу и катушку на журнальный столик, и я немного расслабляюсь. Но, не успев прийти в себя, я вижу, как он хватает моё запястье одной рукой и вырывает ножницы другой. Я рёвом отозвалась от злости, прижимая запястье к груди, когда он отпускает меня.

Я глубоко дышу, чтобы не заплакать, видя, как он беззаботно швыряет ножницы на стол, будто я — просто надоедливая мелочь, а не жертва, которая безуспешно пытается защищаться.

Он снова берёт пинцет, не трогая иглу, но я остаюсь начеку. Я не могу ему доверять.

Он снова садится на корточки и берётся за другую ногу, как ни в чём не бывало. Как будто я не пыталась его ранить несколько секунд назад.

Пока он занят, я не могу отвести от него глаз.

Это не первый раз, когда я с ним сталкиваюсь, и всё же мне никогда не доводилось увидеть его лицо. Он даже ни разу не проронил ни слова. Как в тот раз у лифта. Как будто каждая встреча заранее спланирована, рассчитана…

Зачем?

Чтобы я не смогла ничего нормального рассказать полиции, если решу заявить о его преследовании?

Ошеломлённым взглядом я задерживаюсь на его водолазке, которая плотно облегает его — от выпуклой груди до широких плеч и плотных рук.

Очень сильный …

Он настолько огромен, что его тёмные джинсы натянуты на мощные бёдра. Ни пятна, ни складки не портят его одежду. В нём нет ничего от образа уличного агрессора, который я себе рисовала: небрежного, чуть растрёпанного, потерявшего всё и до такой степени забывшего о себе.

Он совсем не такой. Он выглядит ухоженным. Я не могу его разгадать, понять, кто он, чего он хочет от меня и какой смысл находит в том, чтобы быть здесь и делать то, что он делает прямо сейчас.

Я ловлю себя на том, что украдкой вдыхаю, чтобы попытаться уловить его запах.

Аромат лосьона после бритья, свежий и мятный. Возможно, если бы я выросла с отцом, запах мужчины не заставлял бы меня сжимать бёдра так, как я делаю это сейчас. Внезапно кровь приливает к моим щекам, и я, пристыженная, разжимаю их. Я отвожу взгляд, надеясь, что он ничего не заметил.

Меня тошнит.

Я сглатываю, стараясь забыть странное ощущение жара, заполняющего низ живота.

Закончив аккуратно перевязывать мои ноги, он выпрямляется и смотрит на меня — по крайней мере, я так думаю, — и я смотрю на него в ответ.

Затем, не сказав ни слова, он покидает мою квартиру, оставляя меня задыхающуюся, раненую и в полном непонимании.

Я решаю вызвать скорую и отправиться в больницу, чтобы обработать порезы.

Я рассказываю, что произошло.

Точнее, частично: «Я разбила стакан и, подбирая осколки, не посмотрела, куда ставлю ноги».

Я не знаю, почему не рассказала о нём.

Правда, не знаю.

Это могла бы быть возможность что-то сделать, предупредить полицию, окончательно отдалить его от меня и наконец почувствовать себя в безопасности.

Но я промолчала…

Я просыпаюсь этим утром, вздрогнув, после того же самого кошмара, как и всю ночь.

Он не страшный, но сжимает меня и заставляет сердце биться в тревоге. Я вижу его во сне — его массивную фигуру и отсутствующее лицо. Он остаётся неподвижным, несмотря на мои удары; молчаливым, несмотря на мои провокации.

Живая статуя, снова и снова дающая мне это ощущение, что за мной наблюдают.

Я прекрасно осознаю, что нахожусь одна в своей комнате и в безопасности. И всё же, осматриваясь вокруг, я ищу его, словно ожидая, что он там, скрывается в тени. Но здесь лишь солнечный свет, просачивающийся сквозь жалюзи, погружающий комнату в полумрак; я не слышу ничего, кроме своего прерывистого дыхания и щебета птиц.

Я позволяю этому дурному сну медленно уйти — надеясь, что он действительно уйдёт.

Когда я вытягиваюсь на кровати, швы возвращают меня к реальности.

Он меня вылечил.

Это пугает даже больше, чем если бы он покусился на мою жизнь. Зачем он остался и удосужился перевязать мои раны, если мог просто воспользоваться моей беспомощностью так, как хотел? Он всего лишь вынул осколки стекла и перевязал мои раны. И даже тогда он ничего не сделал.

Он просто… ушёл.

Сейчас три часа дня, когда я возвращаюсь с покупок.

Я взяла только самое необходимое — прихрамываю из-за швов. Хочу, чтобы всё быстрее зажило.

Я хлопаю входной дверью ногой и роняю пакеты у холодильника. Когда открываю его, мой взгляд падает на малиновую тарталетку, лежащую на маленькой золотистой картонной тарелочке посреди полок.

Сердце замирает на мгновение, а затем вдруг начинает биться чаще. Это значит, что он заходил ко мне, пока меня не было, чтобы оставить её здесь, и…

Я обожаю малиновые тарталетки.

Он даже не должен был об этом знать.

Что ещё он знает обо мне? Как и почему?

Я хмурюсь, слюна собирается у губ. Малины яркого фуксиевого оттенка, посыпаны крошками фисташки и сахарной пудрой. Я чувствую, как живот сворачивается и умоляет дать ему хоть кусочек.

Я хватаю пирожное и закрываю дверцу холодильника. Собираюсь поставить его на кухонный остров, когда в периферическом зрении замечаю чёрную массу, сидящую на моём диване.

Я резко поднимаю голову.

Он здесь.

Он всё ещё в этом проклятом шлеме, голова повернута в мою сторону. Я немного отступаю, и тарталетка чуть не выскальзывает у меня из рук.

Мы смотрим друг на друга, как два натянутых струны. Ни он, ни я не двигаемся ни на миллиметр, и я сразу же думаю о кухонном ноже, который бережно храню в сумке, ещё повешенной у меня на плече. Внезапно я осознаю вес лезвия.

Если бы я могла до него дотянуться…

— Ты её отравил? — провоцирую я, указывая в сторону тарталетки кивком головы, и украдкой сжимаю ремешок сумки пальцами.

Мои слова, кажется, заставляют его вздрогнуть. Но это так незначительно, что мне кажется, будто я себе это придумала. Он медленно качает головой в отрицание.

Я подхожу к острову под видом того, чтобы поставить тарталетку, и одновременно засовываю руку в сумку.

— Всё равно не то чтобы ты собирался мне в этом признаться, — нервно говорю я.

Островок довольно хорошо прикрывает нижнюю часть моего тела, так что я могу незаметно рыться на дне сумки. Пальцы касаются лезвия, и я хватаю за ручку.

На секунду я колеблюсь, прежде чем достать нож; я не хочу первой начинать вражду и не чувствую себя способной кого-то ранить. Но, несмотря ни на что, я достаю его и кладу на кухонный остров, на виду.

Я почти могу угадать его взгляд на лезвии, видя, как его тело напряглось.

Я чувствую, как напряжение вдруг подскакивает на новый уровень. Атмосфера наэлектризована, и меня внезапно охватывает неконтролируемая дрожь, когда шлем наклоняется набок, будто он наблюдает за мной…

Картинки прошлой ночи возвращаются в память, и… я сжимаю бёдра. Тем не менее мои пальцы яростно вцепляются в рукоять ножа. Страх сжимает меня изнутри, так же как эта странная жара, распространяющаяся пониже живота. Но я использую его.

Если придётся.

Нервно я бросаю взгляд на входную дверь. И ещё один — в сторону коридора.

Надо не дать ему снова меня достать.

Я оцениваю свои шансы, но уверенности во мне немного. Моё сердце бешено колотится, когда я делаю шаг к коридору. Он повторяет мой манёвр, чтобы перехватить меня с другой стороны острова, но я в последний момент меняю направление и, как заяц, бросаюсь к входной двери.

Я едва успеваю схватить ручку и приоткрыть дверь, как чувствую, что его руки сомкнулись вокруг меня. Я кричу, когда он захлопывает дверь ногой, прижимая мои руки к бокам и вжимая меня спиной в свой торс.

Я чуть не роняю нож в суматохе. Я сжимаю рукоять изо всех сил, когда он швыряет меня на диван. Я пользуюсь мгновенной свободой, чтобы скатиться на пол и попытаться сбежать. Лезвие чиркает по полу, когда я пытаюсь подняться. Но его рука хватает меня за лодыжку и дёргает за ногу. Я падаю плашмя на холодный пол, дыхание перехватывает.

Его руки в перчатках переворачивают меня на спину, хватая за плечи. Он уже сидит на мне сверху, прижимая мои запястья к полу.

Как бы крепко я ни сжимала рукоять, нож становится бесполезен. Я слышу лишь удары собственного сердца в ушах, своё быстрое дыхание и его — глубокое, приглушённое шлемом.

Я чувствую, как он нажимает на определённую точку моего запястья, заставляя пальцы разжаться сами, чтобы выпустить нож. Звон лезвия о пол звучит в моих ушах отчаянно.

Чёрт.

Я тщетно пытаюсь вырваться из его захвата, но не двигаюсь ни на миллиметр. Его бёдра зажимают мой таз, даже коленями я не могу его достать. Я ловлю в отражении его шлема свой собственный панический взгляд — лицо по-прежнему скрыто за забралом.

Он сводит мои запястья вместе над головой и удерживает их одной рукой. У меня начинает сильно болеть живот. Страх покрывает мне спину потом, но при этом парализует и мешает закричать.

Свободной рукой он убирает несколько прядей с моего лица. Я чувствую, как тёплая кожа его перчатки скользит по моей щеке и спускается к шее.

Я резко отворачиваю лицо и тщетно пытаюсь вырваться. Я не хочу, чтобы он меня трогал.

К страху примешивается болезненное любопытство — что он собирается со мной сделать? По телу пробегает озноб предвкушения. Волоски на руках и на затылке встают дыбом, а соски упираются в тонкую ткань моего свитера.

Он замирает, когда его рука скользит в ложбинку между моими грудями. Его мизинец задевает сосок, и моё дыхание учащается, когда я чувствую, как низ живота сжимается знакомым мне слишком хорошо образом. Мне даже не нужно проверять, что происходит в моих трусиках.

Я знаю.

Я всегда была слишком восприимчива, и только за это мне хочется себя ударить. Я украдкой бросаю взгляд на своё отражение в его забрале. Мои щёки пылают, я тяжело дышу. Я отвожу глаза, когда его рука опускается ниже, к моему обнажённому животу. Он останавливается на уровне пупка, и его палец касается украшения в форме бабочки. Я издаю непроизвольный звук, когда он начинает играть с ним, мягко потягивая, будто заинтересованно.

Его рука замирает, и моё тело моментально напрягается от нахлынувшего стыда. Мне кажется, будто я слышу его улыбку из-под шлема. Я могла бы выдать это за выражение боли, но он ни за что бы не поверил.

Когда его рука в перчатке скользит под мой свитер и ласкает рёбра, едва задевая низ груди, моё дыхание становится всё более частым и глубоким. Мой живот приподнимается и упирается в его бедро, подозрительно твёрдое.

Я бросаю взгляд — неуверенная, но всё же — и округляю глаза.

— Нет.

Он замирает. Я качаю головой.

— Нет, — повторяю я.

Мой взгляд прикован к отчётливой выпуклости, тянущейся вдоль его бедра.

Неизвестный

Было трудно, но когда она отказалась от моего прикосновения и я увидел её испуганное лицо, я ушёл. Я бросил на неё последний взгляд, прежде чем оставить её задыхающейся на полу в её гостиной. Её грудь поднималась и опускалась с тревожным ритмом, дразня меня торчащими сосками, которые она поспешно скрыла, прижав руки к груди, когда я отпустил её. Взгляд, который она мне бросила, был полон облегчения и недоумения одновременно.

Однажды она поймёт, что я не хочу ей зла.

Не по-настоящему.

Что она — не меньше чем навязчивая идея, от которой мне трудно избавиться, и которую я сам до конца не понимаю.

Я не вернулся домой сразу. Я пообещал маме, что поужинаю с ними, и уже опаздываю.

Я добираюсь минут за пятнадцать. Ставлю мотоцикл в гараж родителей и вхожу, не стуча. Мама набрасывается на меня и слегка бьёт по руке полотенцем.

— Наконец-то! Мы уже собирались за стол.

Я обнимаю её в знак приветствия. Она целует мой шрам, и я вздрагиваю. С тех пор как сняли швы, она привыкла целовать меня здесь, и я всегда позволял. Это моя мама. Но её поцелуи постоянно напоминают о том, что случилось с моим лицом и через что мне пришлось пройти. Это каждый раз выбивает меня из колеи, и я думаю, что никогда к этому не привыкну. К этому невозможно привыкнуть — ко всему, что это стоило.

Я присоединяюсь к отцу, сидящему в конце стола в столовой. Кладу руку ему на плечо и сажусь, как обычно, слева от него. Он не отводит глаз от бейсбольного матча по телевизору и слегка похлопывает меня по руке.

— Как дела? — спрашивает он рассеянно.

Я киваю, чтобы показать, что всё в порядке, даже если он меня не видит. Но, столкнувшись с моим молчанием, он поворачивается ко мне с насмешливой улыбкой. Хихикает.

— Нет новостей — хорошие новости.

На моём лице появляется усмешка. Он всегда шутит про моё молчание, когда мы видимся. Мама приносит блюдо лазаньи.

— Оставь его в покое хоть на минуту!

— Он бы сказал, если бы это его раздражало!

Он смеётся один над своей шуткой, а я морщуся.

Мой отец всегда любил шутить; у него очень живой характер. Я не помню ни одного дня, чтобы мы с младшей сестрой не смеялись хотя бы раз. Мы были шумными детьми — к великому огорчению мамы, а отец этому только способствовал.

Потом всё внезапно остановилось. Я потерял свою игровую партнёршу. Родители потеряли свою принцессу. А отец — свою легендарную жизнерадостность. Даже когда он ещё шутит, эта грусть в его глазах не исчезает.

Она никогда его не оставит.

Моя мама сохраняет лицо. У неё нет выбора. Она — опора этой семьи. Иногда она всё ещё плачет по ней.

Прошло уже семь лет…

Я возвращаюсь в реальность, когда кусок лазаньи падает мне на тарелку.

— Ещё немного?

Я качаю головой.

Всё в порядке.

Я завтракаю в тишине. Отец бормочет себе под нос о матче, который показывают по телевизору. Мама интересуется мной:

— На работе всё хорошо?

Я киваю.

Я работаю в столярной мастерской. Мне не нужно ни говорить, ни видеть людей, когда я делаю или чиню мебель в подсобке. Мои руки грубые и мозолистые от постоянной работы с деревом.

— Почему ты так долго ехал?

Она поднимает бровь и бросает на меня взгляд, который я с трудом могу расшифровать.

— Девушка есть?

Я вздрагиваю.

Если бы ты знала… Она великолепна.

Я лгу и качаю головой в отрицании. Она выглядит слегка разочарованной, но продолжает допрос. Я почти не слушаю её. Отвечаю рассеянно, думая о ней. О том, как её тело реагировало на мои ласки, о её небольших дрожащих вздрагиваниях и твёрдых сосках под моими пальцами.

Она меня хотела.

Я уверен, что нашёл бы её мокрой, если бы мог засунуть руку в её штаны. При одной только мысли об этом моё тело начинает реагировать, и я задыхаюсь, глотая кусок пищи не в то горло. Мама протягивает мне стакан воды, который я быстро пью, а затем поспешно встаю, чтобы закрыться в ванной.

Мастурбировать за столом, серьёзно, парень?

Вместо того чтобы облегчиться, я хватаюсь за края керамической раковины и пытаюсь сдержать возбуждение. Обливаю лицо холодной водой, избегая отражения в зеркале, и когда успокаиваюсь, возвращаюсь за стол.

Родители смотрят на меня.

— Всё в порядке?

Я киваю.

Мама возвращается к своей тарелке, отец — к матчу. Я больше не могу проглотить ни кусочка, поэтому наливаю себе ещё стакан воды, который пью спокойно.

Жду, пока все закончат, и помогаю маме убирать со стола. Раскладываю остатки, пока она загружает посудомойку.

— Мне нравится, когда ты дома.

Я смотрю на неё: она выглядит меланхолично.

Приступ вины на мгновение сжимает мне горло, но это быстро проходит. Находиться в родительском доме больше не имеет того же вкуса, как раньше, с тех пор как её не стало.

Я киваю, готовя два кофе. В каком-то смысле мне тоже не хватает этого места. Но воспоминания о семье, какой мы были раньше, причиняют больше боли, чем утешения.

Это эгоистично — ставить свою боль выше воли матери. Я это понимаю.

Я оставляю чашку матери, несу другую отцу, а потом поднимаюсь наверх с бутылкой пива.

Я замедляю шаг, проходя мимо закрытой двери комнаты моей младшей сестры.

Колеблюсь, войти или нет.

Я почти ожидаю увидеть её в кровати, с ноутбуком у ног, смотрящей какую-нибудь глупую подростковую серию. Но, когда я поворачиваю ручку и открываю дверь, комната пуста. Неприкосновенна уже семь лет. Я знаю, что мама иногда туда заходит, чтобы пропылесосить и убрать пыль. Она так и не смогла решиться избавиться от её вещей.

Я захожу и закрываю дверь за собой.

Даже спустя все эти годы в комнате всё ещё держится её запах. Он въелся в одежду, простыни, подушки и мягкие игрушки. Запах макияжа и ванили.

Запах девочки, чуть слишком избалованной…

Горло сжимается, носовые пазухи начинают жечь, когда её воспоминание встаёт перед глазами. Боль сдавливает мне гортань, как всегда, но на самом деле меня наполняет злость, которая берёт за живое. Злость от того, что я был бессилен, что не смог защитить её так, как старший брат должен был. А ещё — злость от того, что я до сих пор не отомстил за неё; что я всё ещё ищу того, кто вырвал её из нашей семьи.

Я проглатываю кислый привкус, который покрывает язык, и тяжесть вины, поселившуюся у меня в животе, делаю глоток ликёра. Хожу по комнате, потом подхожу к её кровати. Изголовье усеяно полароидными снимками с неважным светом. На них её друзья, родители, мы вдвоём — на пляже, на Рождество, на День благодарения, на Хэллоуин.

Я снимаю один, где мы вдвоём в переполненном спортзале. Это было во время её соревнования по гимнастике. Она заняла второе место. На ней сине-серый купальник с блёстками, и она держит серебряную медаль на моих руках. Волосы собраны в тугой пучок. Она пригладила их лаком с блёстками.

Я помню тот день. Она специально распылила этот лак мне на футболку в отместку за то, что я отказался принести ей утюжок для волос. Я был в бешенстве. Блёстки захватили почти все мои вещи на следующие недели. Они исчезали месяцами.

Ирония в том, что я бы хотел, чтобы они оставались дольше, просто чтобы ещё немного удержать её память в материальном виде. Иллюзию её присутствия. Как будто она никогда по-настоящему не покидала этот дом…

Но, как эти проклятые блёстки, всё обречено исчезнуть вслед за ней.

Медленно всё — каждая прядь его волос, пойманная щёткой, каждый отпечаток пальца на экране телевизора, каждая частичка её ДНК, которая ещё пропитывала наши стены… — всё в конце концов испарилось, оставив нас лицом к суровой правде её смерти и причиняя ещё большую пытку тем, кто остался.

Я кладу фотографию на место и вздыхаю, ложась на её кровать. Немного смотрю в потолок и считаю светящиеся наклейки в виде звёздочек. Поскольку на дворе день, они просто жёлтые. Тот же самый жёлтый, что у фар, врезавшихся в машину той ночью.

Я моргаю, чтобы отогнать эти воспоминания. Но они навязываются в моей голове, не отпуская и поглощая меня по мере того, как я уставляюсь на эти звёзды. И хотя шрам давно зарубцевался, надрез на моём лице снова начинает болеть; при воспоминании об аварии в мозгу появляется воображаемая боль.

Образы расплывчатые, тёмные и с красноватым оттенком. Я помню запах бензина, крови и гари. Помню ощущение, будто лицо горит, а тело оцепенело. Я звонил Картеру и Элли — и никто не ответил. Но я понял: какой-то автомобилист-преступник только что врезался в нас, и машина перевернулась.

В хаосе я услышал, как кто-то подошёл. Я увидел, как он наклонился к моему окну и заглянул внутрь машины. У меня были кровь в глазах, но я ослеплённо увидел его ожерелье, отражавшее свет пламени и разбитых фар, когда он наклонился надо мной.

Военный жетон.

Всё было смазано, кадры сливались, но этот момент врезался в мою память.

Каждая цифра, каждая буква… своего рода средство выживания.

Потом мой взгляд встретился с его. Чёрный. Стеклянный. Насмешливый.

Я пытался говорить. Звать на помощь. Сделать что-нибудь. Что угодно. Умолять — ради сестры, ради Картера, которые не отвечали. Губы шевелились, но ничего не выходило.

Я потерял сознание.

Элли умерла.

Картер умер.

Я быстро понял, что этот ублюдок скрылся, бросив меня с ещё тёплыми телами моей младшей сестры и лучшего друга.

Воспоминания об аварии похожи на сон, который всё время ускользает. Но я никогда не забыл лицо этого подонка. Ни имя на его жетоне.

Его имя.

Нам так и не удалось найти того, кто сбил нас. Дорога была сельской, камер не было. Ни свидетелей. Я месяцами лежал прикованным к постели, пытаясь разыскать его в соцсетях, найти адрес, хоть что-то — что угодно.

Ничего.

Но у меня было его имя. У меня было его лицо. По военному жетону у меня был его номер по службе, и я знал, что он служил в армии США.

Я ничего не сказал в полицию. Я хотел заняться этим сам. Забрать у него что-нибудь в ответ. По крайней мере это.

После того как я встал после ранений, я пошёл в армию. Я хотел любой ценой его найти и сломать, как он сломал моё тело и мою семью.

Я пробыл там очень долго, но найти его не удалось.

Он ушёл из армии.

Я пообещал себе, что в тот день, когда я его найду — а этот день настанет, — я его убью.

Я провёл послеобеденное время, слежу за ней по центру Чикаго.

Плохая привычка, которую я приобрёл.

Проводил её у берегов озера Мичиган, затем вдоль реки Чикаго до места между Мэдисон и Кинзи-стрит, где она ждала захода солнца.

Chicagohenge.

Именно это она пришла посмотреть. Два раза в году, в марте и в сентябре, солнце идеально выстраивается по линиям улиц восток-запад в Чикаго. Её взгляд не отрывался от красно-оранжевого сияния, отражавшегося в небоскрёбах и заливавшего весь город. А я думал только о ней и о рыжеватых отблесках, которые закат давал её каштановым локонам.

После того как она насладилась зрелищем, она задержалась в центре города до тех пор, пока не остались одни попойки и барыги в тёмных углах и на причалах метро.

Дурочка.

К счастью, мы одни на платформе той линии, на которой она собирается ехать.

Но мне никак не слиться с толпой. Мне приходится прятаться за автоматом с закусками и напитками в нескольких метрах, чтобы она меня не заметила. Я часто подлавливал её на том, что она неожиданно оглядывается по сторонам, как будто в поисках чего-то.

Или кого-то.

В последние дни она всё время настороже, но сегодня вечером кажется довольно спокойной. Уже за полночь, и на одном из информационных табло указан интервал до следующего состава.

Я бросаю быстрый взгляд.

Ещё две минуты до того, как поезд остановится на станции и отправится в район Хайд-Парк.

Она беззаботно тыкает в телефон, перенося вес с ноги на ногу — наверное, под музыку в наушниках. Она не обращает внимания на окружение. Практически не замечает потенциальной опасности.

Дважды дура.

Я чувствую, как плечи напрягаются от такого наблюдения, и вздыхаю.

В тот же момент из конца туннеля доносится глухой гул, и платформа слегка дрожит. Она замирает и поднимает голову, засовывая телефон в карман.

Я выпрямляюсь.

Поезд мчится на высокой скорости, прежде чем начать торможение, от которого рельсы болезненно скрипят. Когда он останавливается, я почти не вижу никого внутри вагонов.

Это уже на одну заботу меньше. Я частично расслабляюсь.

Двери последнего вагона с грохотом открываются перед ней. Я натягиваю воротник повыше на нос и опускаю капюшон ниже, прежде чем последовать за ней внутрь, руки зарыв в карманы свитшота. Локоть случайно задевает впадину между её лопатками, когда я подхожу к её уровню, и она вздрагивает, почувствовав меня за спиной. Я уже отступил на несколько шагов, когда она резко разворачивается. Я ощущаю её взгляд на себе, задержавшийся на несколько секунд слишком долго, чтобы быть простой любопытством. Но я продолжаю путь к концу пустого вагона, делая вид, что не обращаю на неё внимания.

Я небрежно сажусь на место в ряду слева, спиной к ней, глаза устремлены на стекло, за которым виднеются рельсы, теряющиеся в туннеле.

Но я смотрю не на это, а на её отражение.

Сидя напротив, возле дверей вагона, она демонстрирует спину, иногда оборачиваясь, чтобы украдкой бросить на меня взгляды.

Я её интригую, и её недоверие возвращается.

Звуковой сигнал закрытия дверей звучит, и её внимание резко отрывается от меня, когда отправление прерывается внезапным появлением мужчины с растрёпанной одеждой. Он запыхался и цепляется за поручни, пока поезд снова трогается, затем занимает первое доступное место в ряду справа: напротив неё.

Раздражение заставляет меня скрипеть зубами, но напряжение в плечах возвращается, когда я замечаю его взгляд на ней. Сначала равнодушный, затем всё более настойчивый. Заинтересованный.

Чёрт.

Я щёлкаю пальцами по очереди, пытаясь направить фрустрацию и заставляю себя сохранять безразличный вид.

Поезд делает первую остановку, и никто не садится и не выходит из этого вагона.

Его глаза всё ещё на ней, внимательные. Её взгляд перестал искать меня. Пока она необычно неподвижно сидит, теперь её настороженность направлена на него.

Моё волнение удваивается. Мышцы ног напрягаются, стопы крепко стоят на полу, готовые прыгнуть при малейшей возможности, чтобы отстранить его от неё.

Поезд снова трогается с металлическим скрипом, и толчки заставляют мигать огни вагона.

Движение мужчины в отражении окна привлекает моё внимание. Его рука, похоже, оторвалась от бедра и положилась на ширинку.

Я дергаюсь.

Она тоже, кажется, это заметила, потому что резко выпрямляет плечи. Она рискует не следить за ним и снова поворачивается к концу вагона.

Ко мне.

Её взгляд уже не настороженный. Он испуганный.

Сердце сжимается, и меня буквально тянет вскочить на ноги. Но я заставляю себя оставаться сидеть, потому что если я встану, я его убью.

Когда объявляют следующую станцию, она находит в себе смелость встать.

Но это ещё не наша остановка.

Её отражение смотрит мне в лицо. Она собирается пройти к концу вагона — ко мне — когда тот тип хватает её за запястье, чтобы удержать. Она вздрагивает.

Сволочь.

Всё во мне взрывается, и я вскакиваю на ноги, рванув в их сторону. Она пытается вырваться, но застывает, услышав, что я подбегаю. Я обхожу её. Внимание полностью на нём.

Я терять время не собираюсь: хватаю его за капюшон свитшота, швыряю на пол и оттаскиваю подальше от неё. Он, вынужденный отпустить, жалко разваливается на грязный пол вагона.

Бросаю быстрый взгляд — она в порядке?

Она тяжело дышит и с сумасшедшим взглядом наблюдает за происходящим.

Стиснув зубы, я снова обращаю внимание на этого подонка и кидаюсь на него, когда он пытается подняться. Его глаза расширяются, когда я поднимаю кулак.

— Чувак… пожалуйста… — умоляет он.

Я нахмуриваюсь.

Нет.

Никто не вправе к ней прикасаться. Я не могу это выдержать.

Она — моя.

Мне положено заставлять её дрожать и трепетать. Мне положено подходить к ней так, чтобы она вздрагивала. Мне положено прикасаться до тех пор, пока она не запыхается.

Мне и никому больше.

Я сажусь верхом на него и колошматю его по грязной морде кулаками. Они бьют по носу, скулам и челюсти. Я избиваю его до тех пор, пока не поливается кровь, брызги не попадают на мой свитер и не покрывают мои перчатки. Мои удары чёткие, несмотря на толчки поезда, когда он приближается к следующей станции.

Я не отрываю глаз от своей цели.

Оглушённый жестокостью, я едва слышу ее крики за спиной.

Скайлар

Можно подумать, что я притягиваю неприятности.

Я знала, что это он, в глубине вагона. Но тогда он не обращал на меня никакого внимания и даже не пытался подойти, хотя мы какое-то время оставались одни.

И я усомнилась.

Мой взгляд оставался прикован к нему, в то время как настоящая опасность уже ворвалась.

На самом деле у меня всегда было его внимание. У меня оно всегда было.

Иначе откуда бы ему знать, что творилось у меня за спиной? Он появился внезапно, выше моего обидчика примерно на две головы. Он оттолкнул его от меня, а затем начал избивать.

Я позволила ему это сделать, не понимая, что происходит: он оттеснил меня от опасности, хотя сам вроде бы был угрозой. Но когда хруст костей стал невыносим и отвратителен, я попыталась их разнять — держась при этом на расстоянии:

— Всё в порядке, всё хорошо.

Увидев, что он не реагирует, я запаниковала и закричала:

— Прекрати!

Парень в итоге оказался едва узнаваем. У меня остановилось на секунду сердце.

Тогда я схватила его за руку, чтобы оттащить назад. Он был напряжённый и твёрдый под моими пальцами.

Это было страшно.

И в то же время приятно.

Я закрыла глаза, чтобы избавиться от мыслей, которым не место. И когда мои пальцы коснулись его, он вдруг остановился и повернулся ко мне. Он тяжело дышал, дрожал. Я заметила, что пальцами всё ещё сжимаю его руку, и отпрянула.

Поезд остановился, двери открылись. И чувство, которое охватило меня, когда я увидела, как он тащит без сознания тело по платформе, врезалось в меня: благодарность.

Прошло несколько дней с тех пор, как случилось это ужасное событие, и, как и раньше, я просыпаюсь посреди ночи. Сейчас около трёх часов утра. Сон, который я обычно вижу, больше не такой, как раньше. Он больше не просто неподвижен. На этот раз он утешает. Он берёт меня в свои объятия и прикасается ко мне. Ласкает там, где мне нравится. И я отвечаю тем же. Я всё ещё ощущаю, как влажнеет моя промежность. Опускаю туда руку.

Я промокла.

И мне ужасно.

Я этого не хочу.

Я не хочу видеть в нём что-то кроме насильника. Но он должен был сыграть героя в тот вечер. Притвориться тем, кем не был изначально. Он должен был позаботиться обо мне, когда я поранилась. Он подарил мне тарталетку с малиной.

Я стону, и отвращение к самой себе сжимает грудь. Я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы заглушить нависшую тошноту.

Мне страшно от того, что он пробуждает во мне, в моём теле и разуме. Он вторгается в мою новую повседневность, в мою голову, и заключает меня в тюрьму там. Я ничего не контролирую. Даже свои сны. Я не знаю, кто он. Что он из себя представляет. Его лицо, имя, голос, история.

Меня всё ещё потрясает этот непристойный сон, в котором я испытываю удовольствие в руках моего насильника-защитника.

Снова заснуть мне не хочется. Мне нужно расслабиться. Подумать о чём-то другом.

Я вскакиваю с кровати и направляюсь в ванную. Полностью раздеваюсь и погружаюсь под горячую воду. Она жжёт и одновременно утешает, но дыхание остаётся дрожащим. Я заставляю себя успокоиться.

Я не знаю, что думать обо всём этом. Но я не слепа. Даже если никогда не видела его лица, я представляю его приятным на вид.

И на ощупь.

Я поняла это в ту ночь, когда позволила ему обработать мои порезы. И в тот вечер, когда он вытащил меня из той ситуации. Он… неплох.

Он высокий. Он сильный. Он… Я перестаю оценивать его мысленно, когда чувствую, как напрягается живот. То, что у него хорошее телосложение, не значит, что он плохой человек. Так что нет ничего плохого в том, чтобы посмотреть…

Не так ли?

Я морщусь и начинаю умываться, чтобы думать о чём-то другом, а не о нём. Мой клитор всё ещё чувствителен под прикосновением, но я ограничиваюсь тем, чтобы стереть все следы, оставленные этим сном.

Когда выхожу из ванной, сон окончательно исчез. Четыре часа утра, но я не могу вернуться в кровать и заснуть снова. Я решаю заняться групповым проектом. Беру ноутбук и устраиваюсь за центральным островом на высокой табуретке. Продолжаю наши исследования и чтение научных статей по теме.

Через полтора часа концентрация ослабевает. Я всё время поглядываю на пустое пространство между журнальным столиком и диваном, где несколько дней назад я лежала, обездвиженная, между его массивными бёдрами.

Я вспоминаю его ласки и сопровождавшие их ощущения. Живот напрягается.

Затем ударяет воспоминание о сне. Моя промежность пульсирует, когда волна наслаждения прокатывается по телу. Я ощущаю раскрытие — готовность, что можно оставить след на стуле.

Сжимаю зубы, глаза затуманиваются от желания.

Я этого не хочу.

Я с трудом глотаю слюну и пытаюсь прогнать эти воспоминания, разжигающие моё возбуждение. На время оставляю работу и наливаю себе кофе. Кофеварка шумит, будто разбудила мёртвых. Когда она заканчивает наливать в мой стакан, хлопает дверь.

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь, держа полотенце прижатым к груди. Экран моего компьютера ослепляет меня и не позволяет увидеть, что происходит с другой стороны островка. Я поспешно его закрываю, и пока глаза привыкают к темноте, я вижу его.

Он стоит у входной двери, весь в чёрном и мускулистый. Огромный.

Мгновенно мои соски выпирают из укрытия, и я сжимаю бёдра, ощущая, как напрягается тело. Казалось, что сердце переселилось в живот, чтобы биться там ниже.

Он не мог прийти в худший момент. Судя по моему нынешнему состоянию, его присутствие одновременно раздражает меня… и облегчает.

Когда он начинает продвигаться вперёд, мне трудно проглотить слюну. У меня есть всё пространство, чтобы убежать и закрыться в своей комнате. Но я не двигаюсь. Я остаюсь неподвижной. Не из страха, а из предчувствия. Болезненно-любопытного, что толкает меня оставаться здесь.

Чтобы увидеть, что он намерен сделать со мной на этот раз, и на что он, возможно — наверное — способен.

Когда он, наконец, оказывается передо мной, он выше меня почти на три головы. Он достаточно широк, чтобы полностью заслонить мой взгляд и погрузить меня во тьму. Тем не менее, я замечаю, что он не носит привычный шлем. Капюшон его толстовки опущен на голову, а лицо скрывает простая белая маска, такая, как продают в магазинах костюмов на Хэллоуин. Одна из самых обычных. Без выражения. Только чтобы видеть и дышать.

Он сознательно скрывается от меня.

Это пугает. И я не понимаю, почему нахожу это… притягательным.

Кто он? Чего он хочет? Что ему от меня нужно?

Там, где я могла бы хотя бы узнать цвет его глаз, темнота мешает мне. Его тяжёлое, глубокое дыхание резонирует в маске, и я понимаю, что моё дыхание короткое и быстрое. Я пытаюсь успокоить его, подстроив своё дыхание под его.

Затем шепчу:

— Зачем ты снова здесь? Чего ты от меня хочешь?

Как и ожидалось, он молчит. Я догадываюсь, что он меня изучает, и мне хотелось бы знать его мысли.

Одна из его перчаточных рук поднимается. Я отступаю, но спотыкание о край рабочей поверхности останавливает движение. Я чувствую, как он снимает полотенце с моих волос. Ещё влажные пряди падают на плечи, щекочут спину, и несколько капель стекают вдоль позвоночника: я дрожу.

Он аккуратно отводит некоторые с моей щеки за ухо, с такой мягкостью, что на первый взгляд кажется непривычной.

Я вздрагиваю, смущённая. Живот сжимается от этих прикосновений, и я сильнее сжимаю бёдра. Я не отстраняюсь, как в прошлый раз. У меня нет возможности — сил — сопротивляться. Поэтому я позволяю ему прикасаться и раскрывать меня.

Его большой палец скользит по челюсти до подбородка и мягко её касается. Я не отводила глаз от его лица — от его искусственных губ — ни на секунду.

В этот момент его палец поднимается на мои губы. Он обводит их контур, изгиб и выпуклость, затем вставляет между губами и упирается в зубы, заставляя меня раздвинуть их. Что я и делаю.

Меня управляет растущее возбуждение. Теперь я живу лишь им и хочу только удовлетворить его. И какие бы ни были последствия, мне всё равно, — говорю я себе.

Моё тело желает его, и он здесь. Стыд, который я чувствовала раньше, рассеялся; я веду себя иррационально и необдуманно, я это осознаю. Но когда тёплая кожа его перчатки касается моего языка, мне плевать на всю эту иррациональность. Я смыкаю губы вокруг него и сосу.

Его палец глубоко входит в рот и обводит контуры моего языка. Сердце пропускает удар, и я стону. Одним толчком он вынуждает меня открыть рот, чтобы вытянуть палец. Я закрываю рот и сглатываю, видя, как его палец размазывает мою слюну по маске там, где у него должен быть рот.

Это одновременно странно и эротично; я вздрагиваю.

Я больше не сжимаю бёдра, чтобы сдержать огонь, что горит во мне. Я позволяю ему затопить меня. Мысли исчезают. Его движения ведут меня, и я поддаюсь, ослеплённая желанием.

Когда он делает ещё шаг, тяжёлый стук его ботинка звучит угрожающе. Я пытаюсь отступить, чтобы хоть как-то вдохнуть, и прижимаюсь сильнее к рабочей поверхности. Край врезается в мои бёдра; я наполовину сижу на столешнице.

Он подходит ближе, и его бёдра прижимаются к моим. Я чувствую выступ в его штанах, упирающийся в мой живот, и моё дыхание учащается. Мне страшно и в то же время я ожидаю продолжения.

Он поднимает руку и, когда палец тянет за полотенце, чтобы снять его, я его задерживаю. Я ещё в здравом уме, чтобы помешать.

Не это. Не с маской между нами. Не когда я не знаю ни его имени, ни его лица.

Тем не менее, когда он хватает меня за бёдра и поднимает на столешницу, я позволяю. Полотенце зажато высоко на моих бёдрах и почти ничего не скрывало бы при дневном свете. Он раздвигает ноги, и я даю ему занять пространство.

Что со мной происходит…

Его большие руки сжимают мои бёдра. Они жмут, гладят; его пальцы рисуют маленькие круги внутри них, и я следим за их подъёмом к моей промежности. Каждый вдох становится смешно коротким, пока волны удовольствия захлёстывают меня. Когда один из его больших пальцев оказывается у моей складки, в нескольких сантиметрах от моего входа, я затаиваю дыхание… Ох. Мышцы бёдер дрожат — ясно, что это не я командую.

Я впадаю в состояние транса. Разум исчезает; я живу лишь ощущениями, которые даёт его присутствие и прикосновения.

Мои ноги бессознательно подтягиваются кверху на стол, сильнее раздвигая их, чтобы облегчить ему доступ.

Мой внутренний голос в конце головы кричит, тревожится, беспомощен: «Беги!»

Моё желание торопится заставить его замолчать: «Дай этому случиться».

Его большой палец уже на лоне ускоряет моё дыхание. Он поднимает возбуждение, ломает остатки разума, затемняет поле зрения и покрывает кожу тонкой плёнкой пота. Ладони становятся влажными и оставляют отпечатки на столешнице; когда я подтягиваю пятку сильнее, она соскальзывает и бьётся о ручку ящика. В груди сжимается вдох. Резкая боль накатывает.

Мои швы.

Реальность врезается в меня, и возбуждение тает до исчезновения. Как будто вуаль желания снята — я осознаю происходящее. Испускаемая мной жидкость вызывает во мне отвращение прямо сейчас.

Я позволила нападавшему меня трогать.

Сжимаю зубы, чтобы не завопить. От ярости? От боли? Возможно, и от того, и от другого — они идут рука об руку. Я издаю больше рычание, чем стон.

Я зла.

Зла на себя за то, что допустила это.

Срываю его руки с себя и ногой, здоровой ногой, отталкиваю его в грудь. Он крепок — мой «удар» едва сдвинул его на шаг.

Я больше не слышу гул возбуждения. Желание сделало меня слепой и глухой к происходящему.

Его дыхание дрожит в этой тупой маске; он тоже кажется рассерженным.

Боль оглушает. Я сжимаю пальцы, чтобы унять острую жгучую боль в пятке, и прячу лицо, красное от стыда, прикладывая лоб к колену. Но мои движения вызывают кровотечение. Капли брызгают на пол. Я чувствую, как его перчатые пальцы сжали мою лодыжку. Я резко освобождаюсь и поднимаю на него голову.

— Не трогай меня!

Тем не менее в этот раз я считаю, что это моя вина, что я страдаю и ранена. Не его. Но, чтобы сохранить чистую совесть этой ночью, я обвиняю его во всём.

Я снова отталкиваю его, и глаза наполняются слезами — от боли, злости и отчаяния.

— Просто… оставь меня.

Я говорю по-французски, слишком отчаявшись, чтобы стараться. Но я уверена, что он понял. Я хочу плакать и иметь приватность, чтобы сделать это. Но когда его руки хватают меня, чтобы спустить со столешницы, я ломаюсь. Теперь он держит меня прижатой к себе. Мои крики приглушены кожей его перчатки, и я плачу. Мне страшно из-за того, что он может сделать теперь.

В каком-то смысле, позволив ему меня потрогать ранее, я думала, что смогу манипулировать им, чтобы он оставил меня в покое. Но я сама себя обманула.

Когда он укладывает меня на стол и прижимает ко столешнице, чтобы держать неподвижной, я в ужасе.

Нет, нет, нет, нет, не это.

Я вижу, как он шарит в карманах. Достаёт карандаш и маленький блокнот.

Что за…

Он включает маленький светодиод на вытяжке, затем пишет — всё одной рукой. Грифель быстро стучит по бумаге, словно бьёт по ней:

«Позволь мне помочь тебе».

Я начинаю плакать сильнее. Бормочу, хватаясь за его руку:

— Нет, это не то, чего ты хочешь.

Он убирает руку и смотрит на меня. Должно быть, я выгляжу ужасно — лицо мокрое от слёз, щеки и глаза покрасневшие… И всё же я продолжаю умолять:

— Оставь меня в покое, пожалуйста. Я обещаю, что ни слова никому не скажу, хорошо?

Я ненавижу себя за то, что слышу, как умоляю. Кажется, будто он выиграл. Но он остаётся неподвижным, пальцы всё так же сжаты вокруг моих рук.

Уставшая, я чувствую, как мой лоб падает на его грудь, и я разваливаюсь на нём в слезах.

Позволяя ему успокоить меня и быть свидетелем моей боли, я понимаю, что плачу не из-за того, что он делает со мной. Я плачу, потому что я одна в этом испытании и нахожу, несмотря ни на что, утешение в его присутствии. Я плачу, потому что он одновременно и мучитель, и благодетель в моей одиночестве.

Кажется, он удовлетворяет во мне важную потребность, о которой я даже не подозревала.

Его руки наконец полностью обвивают меня, и я вцепляюсь в его свитшот, как новорождённый в мать. У меня нет ни его лица, ни имени, ни голоса, но у меня есть его запах.

Тёплый и мускусный запах.

Запах мяты, древесины и его кожи.

Неизвестный

Она наконец заснула.

Сначала она согласилась, чтобы я помог ей, и я обработал её ногу. Один или два шва разошлись, но ничего серьёзного; остальные держались и справились бы со своей задачей. Я всё почистил, продезинфицировал и перевязал, как привык делать с собственными ранами. Она позволяла мне делать это, не шевелясь. Едва ли смотрела на меня. И я немного воспользовался моментом, чтобы полюбоваться её ногами. Они маленькие. Мягкие. Ухоженные.

Ногти на её пальцах окрашены в чёрный и аккуратно подстрижены. Каждый словно просил меня засунуть его в рот… И мне несколько раз приходилось сдерживаться, чтобы не провести языком по всей длине её стопы.

Ей бы это очень понравилось.

Каждая часть её привлекает моё внимание. Всё в ней возбуждает меня.

Но я взял себя в руки.

Когда я закончил с её ранами, она ушла в ванную, чтобы одеться, не глянув на меня ни разу.

Но я не ушёл. Даже когда она вернулась под одеяло и сумела задремать, я остался.

Я снял маску, и вот уже несколько часов наблюдаю за её сном — два, может быть, три, локти уперты в колени. Я даже не понимаю, зачем я всё ещё здесь.

Она лежит на животе. Её голая нога торчит из-под одеяла, а несколько тёмных прядей упали на лицо; кончики поднимаются при каждом её выдохе.

Она измотана.

Это моя вина. В последнее время я довожу её до предела. Моё присутствие её изматывает.

День постепенно пробивается сквозь жалюзи, но я не хочу её отпускать сразу.

Почему мне так трудно оставить её в покое?

Я бы хотел закрыть жалюзи, чтобы не вставало солнце; забыть, что у неё своя жизнь, а у меня — своя, забыть о своих обязанностях, долгах, обещаниях и о том, что от меня чего-то ждут где-то.

Я бы хотел смотреть, как она спит, дольше наслаждаться иллюзией того, что она хотя бы на мгновение моя.

Но усталость начинает ощущаться и у меня. Я борюсь уже несколько минут и сдерживаюсь, чтобы не свернуться рядом с ней. Желания хватает, но я не хочу снова её напугать.

То, что я делаю с ней, я не делал ни с кем раньше. Носить маску, прятаться, наблюдать, выслеживать, прикасаться без права…

Чёрт!

Я наблюдаю, как она лежит…

Ложась под толстый слой одеял, она всё ещё кажется напряжённой.

Возможно, она чувствует меня?

Даже во сне она ощущает моё присутствие.

Я пугаю её…

Я вздыхаю и встаю со своего места. В последний раз обводя её взглядом, я выхожу из комнаты и тихо захлопываю за собой входную дверь.

Я не могу продолжать.

Она — отвлечение, от которого мне нужно держаться подальше.

Она не должна иметь значения…

Скайлар

Октябрь только начался, а весь город уже готовится к празднованию Хэллоуина. Я никогда не видела ничего подобного, разве что в американских фильмах. Во Франции Хэллоуин особо не отмечают. Разве что несколько детей наряжаются в монстров и ходят по соседям с мешками для конфет, но в целом у французов Хэллоуин не в культуре.

Здесь же взрослые веселятся не меньше. Украшения не остаются запертыми в домах; они выходят на улицы и захватывают весь город. Каждый угол кишит тыквами, сеном и искусственными паутинами.

Я в восторге.

Университет — не исключение. Он тоже преобразился к празднику. Я сижу в библиотеке вместе с Сарой и Хелисс, мы втроём устроились на не очень удобном диване, а с полок свисают искусственные паутины. В этот раз мы не работаем. Не по-настоящему. Хотя наш проект ещё далеко не закончен, мы позволили себе небольшой перерыв.

Сара вот-вот уснёт на плече у Хелисс, наблюдая, как та листает экран телефона. Наверное, сидит в соцсетях. А я читаю немного жутковатый детектив. И вдруг Хелисс шумно вдыхает так, что Сара подскакивает от испуга. Хелисс таращится в экран круглыми глазами. Я поднимаю голову от книги, почему-то напрягшись.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Её лицо расплывается в широкой улыбке. Она бросает на меня хитрый взгляд.

— Pi Epsilon устраивают грандиозную вечеринку на Хэллоуин! Они уже начали пиар в Инстаграме и ТикТоке!

Я хмурюсь.

— Это рок-группа?

Сара, теперь полностью проснувшаяся, прыскает со смеху. Хелисс смотрит на меня так, будто я с другой планеты… или из другой страны.

— Это же братство! То самое, которое устраивает лучшие вечеринки в кампусе. Всегда кто-нибудь оказывается найден мёртвым на следующий день, — бросает она небрежно.

Я смеюсь её шутке.

— Ну, естественно, — говорю я саркастично.

Но, увидев серьёзное выражение их лиц, смех сходит на нет.

— Да ну, серьёзно?

Сара кивает:

— Клянусь.

Тогда Хелисс поворачивается к Саре, но та мгновенно отказывается.

— Ни за что!

— Да ну, пойдём!!!

Хелисс умоляет её.

— Это не для меня, ты же знаешь.

Я понимаю, что Хелисс молча предложила Саре пойти с ней. Я оставляю их за переговорами и снова берусь за книгу, закатив глаза. Когда не слышу больше ни звука, поднимаю взгляд во второй раз. Хелисс смотрит прямо на меня.

— Что?

— Пойдём со мной!

Это не просьба, а приказ.

Я задумываюсь. Не вижу причины отказаться. Я никогда не была на вечеринке, которую устраивает студенческое братство. Хотелось бы узнать, как выглядят студенческие вечеринки на Хэллоуин в Америке.

Они такие же, как в фильмах?

Я понимаю, почему Сара не хочет идти. Думаю, это связано с её религиозными убеждениями, судя по разговору, который я краем уха слышала. И я не хочу оставлять Хелисс идти туда одну. Если верить фильмам, там настоящий отрыв.

Я соглашаюсь:

— Ладно!

Теперь она вся на взводе от радости. Ей приходится сдерживаться, чтобы не закричать от восторга прямо в библиотеке. Суровая тётка на ресепшене и так уже бросает на нас злой взгляд после того, как Хелисс слишком громко вздохнула. Я позволяю ей с трудом сдерживать свою радость и снова возвращаюсь к книге, с лёгкой улыбкой на губах.

Я снова просыпаюсь от этого сна. Он становится всё более реалистичным и полностью выбивает меня из колеи. Мне даже не нужно засовывать руку в трусики, чтобы что-то проверить.

Я чувствую это.

Я вся мокрая. И моё лоно судорожно сжимается само по себе.

Я не видела его с тех пор, как он прижал меня к рабочей поверхности — прошло уже немало времени, — и мой живот сводит от одного воспоминания. Но наверняка он продолжает следить за мной каким-то образом.

От того парня, которого я оставила без сознания на полу, тоже никаких новостей. Ни по телевизору, ни в газетах ничего не было. Кажется, я его больше не видела возле общежития. Так что, наверное, всё в порядке…

Я раздражённо скидываю с себя одеяло и иду в душ. На этот раз холодный. Он приводит мои мысли в порядок и тушит тот пожар, с которым я проснулась.

Последние дни я постоянно чего-то хочу. Всё время, в любой момент дня. Я не знаю, связано ли это с ним — и если да, то меня это совсем не радует, — или же всё дело в гормонах.

Из любопытства я высовываю руку из душа и беру телефон. Открываю приложение для отслеживания менструального цикла и, когда вижу, на какой стадии он сейчас, тяжело вздыхаю.

Ну конечно.

У меня овуляция. Естественно, мне хочется наброситься на первого встречного, даже если это психопат. Я испытываю лёгкое облегчение. Когда эта чёртова фаза закончится, он перестанет казаться мне привлекательным, и уж точно не будет «героем», я в этом уверена. А пока приходится терпеть.

Я заканчиваю ополаскиваться и начинаю собираться на лекцию по клинической психологии.

Мой любимый предмет.

Прошло две недели, и я так его и не видела. Это всё ещё тревожит меня, я жду, что он появится в любой момент.

Встреча с ним должна бы меня пугать.

Но это не то, что я ощущаю. Он меня интригует, и это подобие влечения, которое я чувствую, когда его образ возникает в моём сознании… это любопытство, которое он у меня вызывает, выходит за рамки моего понимания.

Я боюсь встречи с ним ровно настолько, насколько её… жажду.

Эти чувства — какими бы противоречивыми они ни были — существуют, они реальны, и я уже не могу делать вид, что их нет.

Один только холодок пробегает по телу от этой мысли, и грудь сжимает неприятное ощущение при осознании того, что я испытываю к нему что-то иное, кроме злости, страха или отторжения.

Живот громко заявляет о голоде, вырывая меня из мыслей в самый последний момент. Лекция закончилась. Мы с Хелисс и Сарой торопливо собираем вещи, чтобы не оказаться в хвосте очереди в кафетерий. Мы пересекаем кампус, пока Хелисс в очередной раз восхищается афишей, которая анонсирует вечеринку Pi Epsilon на Хэллоуин. А я изо всех сил стараюсь вытеснить его из головы, засовывая в тёмный и забытый уголок мозга.

По дороге мы сталкиваемся с группой людей, раздающих рекламные листовки. Сара и Хелисс демонстративно их игнорируют, но одному удаётся вложить флаер прямо мне в руку. Я читаю:

«Олимпийский бассейн университета снова открывает свои двери».

Я даже не знала, что у университета есть бассейн.

— Что это? — я поднимаю глаза от флаера и протягиваю его подругам.

— А, наконец-то они закончили ремонт! — восклицает Хелисс.

Сара толкает её локтем с заговорщицкой улыбкой.

— Сможешь снова плавать.

— Ты плаваешь? — спрашиваю я.

Хелисс улыбается мне.

— Да, я занималась плаванием в женской команде универа. Но в прошлом году бассейн закрыли на реконструкцию. Это заняло кучу времени! Нам пришлось тренироваться в городском бассейне.

Сара изображает рвотные позывы, и мы с Хелисс взрываемся смехом.

— Круто, — говорю я. — Я смогу ходить с тобой?

Хелисс распахивает глаза.

— В команду по плаванию?!

Я качаю головой.

— Нет, я не настолько хорошая пловчиха, — прыскаю я. — Но мне бы хотелось иметь какое-то занятие.

Она пожимает плечами с лёгкой небрежностью.

— С удовольствием.

Умирая с голоду, мы снова направляемся в сторону кафетерия. Я с облегчением замечаю, что ещё рано и очередь не слишком длинная.

В тот же вечер я решаю вернуться в универ и сходить в бассейн. Так как его только что снова открыли, я думала, что там будет полно народу по этому поводу. Но, на самом деле, оказалось всего около десятка человек, в основном спортсмены, радостные снова увидеть своих товарищей и своё место для тренировок. Возможно, ещё слишком рано, чтобы университетский бассейн вернул себе всех своих завсегдатаев, но, в принципе, это даже к лучшему — будет меньше стыда надевать купальник.

Я иду в раздевалку переодеться. Из душа выходит девушка и собирается уходить. Увидев меня, она улыбается и быстро исчезает, так что я остаюсь одна.

Я закрываю шкафчик, и хлопок разносится эхом по всей раздевалке. Затем иду к бассейнам, где несколько человек плавают. Другие сидят на трибунах и громко смеются. Немного неуверенно я направляюсь к ступенькам.

Начнём понемногу.

Я начинаю спускаться, и мои ноги постепенно погружаются в воду.

Позади слышу чей-то смех. Оборачиваюсь. Парень — довольно симпатичный — облокотился на бортик и наблюдает за мной.

— Немного боишься холода?

Я улыбаюсь ему.

— Да.

— Ты занимаешься плаванием?

Я жду, пока полностью окажусь в воде, прежде чем ответить.

— Не совсем. Я приехала в этом году и хотела попробовать бассейн.

Вижу, как он хмурит брови и слегка улыбается.

— У тебя акцент…

Я снова улыбаюсь.

— Я француженка.

Его лицо озаряется.

Это всегда так действует.

— Франсэ́з! Ле багет, фромаж, круассан…

Он перечисляет все французские слова, которые знает, и я заливаюсь смехом.

Немного ухожу под воду, и он подхватывает меня, фыркая от смеха.

— Осторожно.

Я вытираю воду с глаз и благодарю его. У него ослепительная улыбка. И плечи невероятно хорошо выточены. Наверное, благодаря плаванию.

— А ты сам пловец?

Он уже собирается ответить, когда кто-то другой его окликает. Должно быть, один из его друзей. С ним ещё двое парней. Они все готовы уходить.

— Эй, Купер! Ты идёшь?

— Сейчас!

Потом он оборачивается ко мне с виноватым видом.

— Да, я пловец. У нас ещё будет возможность встретиться здесь.

Он подмигивает мне и присоединяется к друзьям. Я слышу, как они подшучивают над ним из-за меня, пока их голоса не стихают в сторону раздевалок.

Остаётся всего несколько человек, и я решаю немного поплавать, чтобы не зря приходить. После двух дорожек позволяю себе передышку.

Так себе результат.

Я начинаю снова, растягивая мышцы, сосредотачиваясь на дыхании, пока в голове не остаётся ни одной лишней мысли. Я даже не осознавала, насколько мой разум был одержим, а тело зажато последние дни. По крайней мере, я не понимала этого в полной мере.

Я запыхавшаяся поднимаю голову из воды и оглядываюсь: последний человек направляется к выходу. Бросаю взгляд на огромные часы. Уже девять вечера.

С момента, как я пришла, прошло два часа.

Решаю, что этого более чем достаточно, и тоже выхожу из бассейна. Когда мои мокрые ноги шлёпают по кафельному полу, я слышу за собой другие тяжёлые шаги.

Я замираю. Шаги тоже останавливаются.

Сердце делает скачок.

Я оборачиваюсь, заранее догадываясь, кто это. И не ошибаюсь.

Он здесь.

Он всё ещё здесь.

Я задаюсь вопросом, была ли я хоть раз по-настоящему одна с тех пор, как приехала сюда. На нём тот же самый шлем, что и всегда. Мой живот сжимается. У меня даже начинаются лёгкие спазмы, но я стараюсь их игнорировать.

— Что ты здесь делаешь?

Глупый вопрос.

У меня ощущение, что я твержу его постоянно.

Он делает шаг вперёд. Я сразу его останавливаю:

— Нет. Просто ответь.

Он замирает. И я вижу, как он достаёт из заднего кармана маленький блокнот и крошечный карандаш, который, судя по всему, изрядно поизносился.

Мне становится любопытно. Он пишет что-то, затем протягивает мне страницу.

«Я не могу.»

Как будто мне в грудь нанесли удар — весь воздух в лёгких вырвался разом.

— Ты немой?

Он кивает.

Ах вот оно что.

Внезапно на меня накатывает волна сострадания. Я вспоминаю все те моменты, когда он, возможно, хотел что-то сказать, а я не дала ему этого сделать. Пользуясь этим обменом, я начинаю задавать вопросы:

— Чего ты хочешь от меня? Зачем ты повсюду следуешь за мной?

Он начинает писать.

— Почему ты позволяешь себе заходить в мой дом, когда вздумается?

Я немного срываюсь. Я возбуждена и нетерпелива при мысли о том, что наконец получу ответы. Он прекращает писать и, кажется, пристально смотрит на меня, словно велит замолчать хотя бы на мгновение. Я подчиняюсь. Он снова принимается за карандаш. Несколько раз колеблется. Стирает и пишет заново. И наконец протягивает мне ещё одну страницу.

«Я хочу, чтобы мы были друзьями.»

Из меня вырывается смешок, и я даже пытаюсь разглядеть следы того, что он писал раньше и стёр — безуспешно. Вижу, как он напрягся. Похоже, его это задело. Но… друзья? Он издевается надо мной?

Я скрещиваю руки на груди, заодно прикрывая её.

— У тебя странное представление о дружбе.

Прошло чувство насмешки, теперь я раздражена.

— За людьми не ходят по пятам, чтобы завести с ними дружбу. Н а них не нападают. Не пугают. Не…

Я замолкаю. Щёки вспыхивают от одной мысли напомнить ему о том, что он сделал со мной на кухне.

— …Не прижимают их к стене на кухне.

Это всё, что у меня получается вымолвить. И даже на него не смотрю.

Краем глаза вижу, как он пишет что-то. Но вместо того, чтобы сразу показать мне, он вырывает маленький листок и протягивает его, надеясь, что я сама подойду. Я колеблюсь. Но спустя долгие секунды всё же приближаюсь. Всё же держу дистанцию — настолько, чтобы только протянуть руку и взять бумажку. Читаю:

«Прости.»

Совершенно неожиданно для себя я чувствую, как в глазах появляются слёзы. Я не осознавала, что именно этого хотела. Что именно в этом нуждалась — чтобы он попросил прощения за всё, что произошло.

Однако я не готова принять это.

Принять — значит перевернуть страницу, оправдать его поступки. Это значит дать ему право окончательно войти в мою жизнь. Я не готова к этому. Не готова сделать его человеком, который имеет значение.

Поэтому я складываю бумажку и поднимаю глаза на него. Теперь, когда я достаточно близко, мой взгляд впервые встречается с его глазами за шлемом.

Я невольно отшатываюсь. Он мрачен. Его глаза полны злобы и ярости. В них отражается слишком многое из того, что он не может сказать. Трудно угадать выражение его лица. Но кажется, он просто ждёт ответа. Я знаю, чего хочу от него: чтобы он оставил меня в покое раз и навсегда. Но я боюсь, что мой ответ разозлит его и тем самым поставит меня в опасность.

Я нарочно разглядываю его, лишь бы не заговорить сразу. Впервые он так близко ко мне и при хорошем освещении. Раньше я не замечала татуировку, покрывающую его шею — её всегда скрывал либо шлем, либо темнота. На нём по-прежнему тот самый широкий худи, но он не может скрыть его впечатляющую мускулатуру.

Он огромный.

Потом мой взгляд цепляется за медальон, свисающий у него на груди. Кажется, это жетон, какие носят американские военные. Там указывается личность владельца.

Он что, служил в армии?

Но… сколько же ему лет?

Когда я снова поднимаю голову, он больше не смотрит на меня. Его взгляд прикован к моим ногам. Я тоже опускаю глаза. И снова чувствую, как щёки заливает жар. Лицо вспыхивает от стыда. Я кровоточy.

У меня начались месячные.

Полоса крови уже достигла пола. Я в панике отступаю и, сорвавшись с места, выбегаю, запираясь в раздевалке, слишком пристыженная, чтобы вымолвить хоть слово.

Я покидаю бассейн с колотящимся сердцем, тайно надеясь, что он не проследует за мной… Но, к своему облегчению, я не встречаю никого, пока бегу к машине на парковке.

Неизвестный

У меня назначена встреча с агентом по недвижимости для осмотра квартиры в центре города. Моя мать сопровождает меня — ради общения. И потому что мне нравится иметь её рядом.

Я пожертвовал одним днём ради этой встречи, вместо того чтобы пойти посмотреть, чем она занята. Но это во благо. Теперь мы будем ближе друг к другу.

Мне не удалось держаться на расстоянии. Моё влечение к ней… Оно съедало меня день за днём, каждый раз, когда я лишала себя её, её присутствия, её внимания… Это стало сильнее меня.

Для меня она по-настоящему как наркотик. Быть рядом с ней причиняет столько же боли, сколько и её отсутствие.

Но, кажется, уже было слишком поздно. Как будто пути назад не существовало с той самой ночи.

Я рассеянно слушаю, как агент показывает комнаты квартиры. Я позволяю матери задавать вопросы и отхожу в сторону. Я не хочу выносить взгляд агента на глубокий шрам, пересекающий моё лицо.

Я осматриваю замки, стекла, сантехнику и изоляцию. В квартире есть кухня, гостиная, две спальни и ванная. Она больше моей нынешней квартиры, и аренда дороже, но я могу себе это позволить на мою военную пенсию.

— Ну что, дорогой, как тебе?

Мама подходит ко мне в гостиную с сияющей улыбкой, а я отвожу взгляд от факультета, виднеющегося из окна. Очевидно, ей нравится. Я киваю, показывая, что и мне тоже всё подходит. Всё устраивает.

— Теперь ты будешь ближе к дому, — говорит она, поглаживая меня по руке.

— Хотите, чтобы мы запланировали ещё одну встречу для подписания документов? — предлагает агент по недвижимости.

Мама поворачивается ко мне, ожидая ответа. Я выгляжу как какой-то беспомощный ребёнок, который разговаривает только с матерью, потому что слишком боится обращаться к незнакомым людям.

Я терпеть не могу, когда она так делает.

Но киваю.

— Да! Так и сделаем.

Когда мы приходим к машине мамы, почти полдень, она спрашивает:

— Отвезти тебя домой? Пойдём поешь с нами?

У неё привычка говорить «дом», словно это всё ещё мой дом. Но уже давно я не чувствую там себя как дома. С тех пор, как она перестала быть для меня тем, кем была раньше. Из-за всего, что произошло после аварии. Из-за… насилия… которое возникло и которое я проецировал на всё вокруг. Видеть горечь на лицах родителей было постоянным напоминанием о случившемся — о том, что я сделал и чего не сделал.

Мне нужно было уйти.

Ради них.

Ради меня.

Поэтому я отказываюсь. У меня есть дела. Она выглядит немного разочарованной, но понимает, и высаживает меня у моей квартиры. Я поднимаюсь домой, только чтобы взять шлем и ключи от мотоцикла. Я уже сильно опаздываю. Она скоро закончит занятия и пойдёт есть в кафетерий с подругами.

Я стремительно спускаюсь по лестнице по три ступеньки сразу, сажусь на байк и рву прочь.

Я нигде её не нахожу, хотя уже прошло тридцать минут с тех пор, как у неё должно было закончиться занятие.

Чёрт.

Я уже видел её двух подруг в кафетерии, заглянул в аудиторию, где было её последнее занятие, в библиотеку, в комнаты и зоны отдыха университета. Я даже вернулся в бассейн и при входе в женскую раздевалку меня обозвали «грёбаным извращенцем».

Без обид.

Я знаю её расписание наизусть, но в первый раз не понимаю, где она может быть.

Чёрт!

Я никогда не чувствовал себя так растерянно и не в силах контролировать ситуацию. Я решаю ехать к ней домой. В лучшем случае она просто не пошла на пары сегодня. В худшем — я подожду там.

Я жду, пока студент войдёт в общежитие, чтобы проскользнуть за ним внутрь.

Поднимаюсь по лестнице прыжками и, остановившись у двери её квартиры, достаю отмычки. Я вскрываю замок как можно тише, чтобы не напугать её, если она дома, и крадучись вхожу.

В гостиной темно; все окна закрыты. Я хмурюсь. Всё так же мягко я тихо толкаю дверь её комнаты: жалюзи опущены, свет приглушён. И вот, наконец, я вижу её, распластавшуюся на кровати. Спокойная. Дыхание медленное и глубокое.

Она спит.

Я подхожу, осторожничая, чтобы пол под моими ботинками не заскрипел. Одеяло спущено к её ногам. На ней только трусики и майка. Должно быть, ей жарко: тонкая плёнка пота покрывает кожу. Она прижимает грелку к пупку. Я нахмуриваюсь.

Я аккуратно снимаю один перчатки и кладу руку ей на щёку, на лоб.

Она горячая.

Она не реагирует на моё прикосновение. Спит крепко. Краем глаза я замечаю на её тумбочке несколько коробочек: таблетки от боли.

Она нехорошо себя чувствует. И я вспоминаю кровотечение, которое видел вчера в бассейне. Я смотрю в сторону её бёдер. Точнее — между ними. И замечаю тёмное пятнышко, проступившее на её трусиках.

Ох.

Я отступаю. Мне стоит оставить её в покое, хотя бы сегодня. Меня вообще не должно здесь быть. Но я не хочу её бросать. Не вот так. Даже если я, скорее всего, ничем не помогу, если останусь; у неё это уже привычно, и она, наверно, умеет справляться сама.

Когда я был в армии, женщины, служившие вместе с нами, умели быть незаметными с такими вещами. На самом деле, мы даже не догадывались, что это происходит. Моя младшая сестра, думаю, тоже умела справляться, и мама была рядом.

Кроме уроков биологии, которые я проходил в подростковом возрасте, я ничего об этом не знаю. И сказать, что я тогда был внимательным, нельзя. Честно говоря, мне было глубоко плевать. И мне не было стыдно смеяться над девчонками в классе, когда с ними случалось что-то подобное. Я был козлом в то время. Но, по какой-то непонятной мне причине, мне нужно быть здесь.

Я опускаюсь на её стул, пододвинув его к кровати. А потом делаю то, чего никогда в жизни не делал и не думал, что сделаю: открываю Google и набираю: «Режим женщины».

Кликаю по ссылке: «Что происходит, когда у женщины месячные?»

Натыкаюсь на объяснение менструального цикла. Быстро увязаю в поиске, и ссылки идут одна за другой:

«Что нельзя делать, когда у женщины месячные?»

«Почему женщины бывают в плохом настроении во время месячных?»

«Почему нельзя принимать душ, когда у женщины месячные?»

Я морщусь, увидев этот вопрос.

Что?

Понимаю, что начинаю залезать в самые дебри сети. Блокирую телефон и снова смотрю на неё.

В комнате душно. Всё тихо, и в то же время в моём теле и голове царит хаос. Мне внезапно становится трудно дышать. Тяжесть сжимает грудь, жжёт лёгкие и ломает рёбра. Я поворачиваю голову к ней и пытаюсь позвать, чтобы разбудить. Но больная тяжесть не даёт сформировать слова — из меня вырываются только хриплые стоны.

Всё, что я вижу — кровь. Кровь на ней. Меня от неё тошнит. Я боюсь, что она в опасности. Её глаза всё ещё закрыты. Она не просыпается.

Она никогда не проснётся.

Её лицо меняется. И я вижу её.

Нет.

Она на заднем сиденье.

Нет.

В той аварии.

Нет, только не она.

Я открываю глаза.

Кошмар.

А она больше не спит. Она стоит передо мной, и её руки осторожно тянутся к моему шлему — наверняка, чтобы снять его.

Я схватываю её за запястья. Она вздрагивает и в попытке вырваться выкрикивает от неожиданности.

— Прости! Мне так жаль!

Я отпускаю её, и она отступает назад к кровати, зажимая запястья, словно я её обжёг. Я встаю во весь рост и потягиваюсь, так что у меня трескаются кости в затекшей шее.

Её глаза внимательно меня изучают. Сначала она смотрит испуганно, затем сердито.

— Почему ты здесь?

Я хватаю свой драгоценный маленький блокнот, который всегда ношу с собой.

Пишу:

«Ты сегодня не была на занятиях.»

Она хмурится и скрещивает руки на груди. Её грудь вдруг сжимается и привлекает моё внимание. Я поглядываю на её формы.

— И что? Какое тебе дело? — выпаливает она.

Я улыбаюсь.

Убери коготки, котёнок.

Это не было упрёком. Я добавляю:

«Я волновался.»

Она поднимает бровь, читая строчку, но ничего не отвечает. Вместо этого, кажется, хочет научить меня манерам:

— Я бы хотела, чтобы ты стучал в дверь, прежде чем входить. Как все.

И как будто осознав, что сама сказала, её глаза округляются от удивления. А я рад.

Быть приглашённым — ещё не значит быть желанным.

Но я себя не сдержу.

Скайлар

Исключительно сегодня занятия отменены. Все преподаватели были приглашены на общее собрание, организованное университетом. Поэтому я с Хелисс и Сарой воспользовалась возможностью сходить в город и спокойно пообедать в небольшом ресторанчике. Мы ждем свои заказы, попивая напитки.

— Итак, во что ты собираешься нарядиться на Хэллоуин?

Я особо об этом не думала. Она с нетерпением ждёт. Она всё время об этом говорит последние дни.

— Не знаю, — отвечаю я. — Мне очень нравится «Крик»…

Хелисс сразу же останавливает меня жестом руки. Она почти сдерживает вздох, раздражённая:

— Слишком банально.

Я закатываю глаза. Сара защищает:

— Правда. Но чем банальнее, тем лучше работает!

Я соглашаюсь. Мы хлопаем друг другу по рукам, а глаза Хелисс показывают явное недовольство. Это меня смешит.

Я перебираю в голове все фильмы, сериалы и персонажей поп-культуры, которых знаю. И у меня появляется идея. Я смотрю на своих подруг с самым хитрым выражением лица, какое только могу создать.

— А «Рассказ служанки»? Что думаете?

Хелисс чуть не давится глотком кока-колы. Саре, похоже, идея нравится.

— О, это классно!

— Обожаю. Добавь ещё фальшивый беременный живот!

В этот момент приносят наши заказы. Но тишину за столом вызвал не это.

Он тоже здесь.

Он занял единственный свободный стул за нашим столом — рядом со мной — и сел. Молча. Как будто ничего не произошло. Он даже не снял шлем.

Он просто здесь. Неподвижен.

Чёрт.

За столом воцарилось неловкое молчание. Девушки смотрят на него, как на инопланетянина. Кажется, Хелисс уже почти готова выгнать его со стола. Я не хочу устраивать сцену, но она опережает меня.

— Чёрт, ты кто?

Я отвечаю в ту же секунду.

— Это друг!

Я понимаю свою ошибку. Мне хочется дать себе пощёчину. Я сразу же жалею, что позволила ему так просто вмешаться в мой круг общения. Но девушки, похоже, немного успокаиваются, хотя и с недоверием. Я их понимаю.

— Ммм.

Хелисс делает глоток через соломинку, пристально его изучая. Сара, похоже, не совсем понимает, что происходит. Она спрашивает его:

— Ты учишься в университете?

Я почти ожидала, что на этот раз он ответит. Ведь говорить с ним — это не я. Но за столом по-прежнему царит тишина, и девушкам становится неловко. Тогда я решаю вмешаться.

— Он не может говорить.

Я не совсем уверена, имею ли право говорить это без его разрешения. Всё-таки это часть его личной жизни. Но если он собирается остаться здесь ненадолго, они сами это скоро заметят.

— А твой друг не может и показать себя?

Она ставит меня в тупик. Я не знаю, что ответить. Я сама его никогда не видела. Но, вопреки всем ожиданиям, я вижу, как он собирается снять шлем, и моё сердце пропускает удар.

Когда он наконец снимает его… я разочарована. Его лицо по-прежнему скрыто под бафом. Но теперь оно открыто больше, чем раньше. Я вижу только верхнюю часть его лица. Мой пульс учащается, а живот сжимается.

Наверное, это адреналин от неожиданности.

Он пишет на клочке салфетки, а мои глаза не отводят взгляд от его профиля. Он носит чёрный баф — такой, какой используют мотоциклисты, чтобы не мерзнуть зимой — поднятый до носа. Его каштановые волосы коротко подстрижены по бокам и чуть длиннее сверху; несколько прядей падают на лоб. Я не вижу их много, но… он красив.

Я не успела заметить бумажку, которую он протянул моим подругам, не в силах оторвать от него взгляд. Должно быть, он почувствовал мой взгляд, потому что в конце концов поворачивается ко мне. Я вижу сцену в замедленной съёмке, как когда наблюдаешь что-то впечатляющее и время будто растягивается, чтобы дать насладиться моментом. Его тёмные глаза смотрят прямо в мои.

Я сразу не заметила шрам, который пересекает его левый глаз. От корней волос он проходит через бровь и продолжается ниже, под бафом. Он кажется глубоким и старым. Это заставляет меня нахмуриться от любопытства, но он отворачивает голову.

Что с ним случилось?

— Ах. Понятно.

Ответ Хелисс выводит меня из созерцания. Она только что прочитала бумажку. Я беру её, чтобы тоже прочесть.

«Я болен.»

Вот его оправдание за баф?

Я ни на секунду не верю.

Должно быть, он это заметил, потому что я слышу, как он тихо посмеивается через ткань. Я поднимаю взгляд на него. Он смотрит на меня с лёгкой насмешкой, которая ощущается тяжёлой на коже и слегка пугает. Я отвожу глаза и краснею, как помидор.

— Мы встретились в… магазине, ночью.

Мне кажется, что я обязана оправдаться. В этот момент я ощущаю себя самозванкой.

— Ммм.

С непринуждённостью и полной естественностью обе подруги начинают с ним разговаривать, задавая вопросы, на которые можно ответить только «да» или «нет»:

— Слышал про вечеринку Pi Epsilon?

Я больше не слушаю их. Я закрылась в своей собственной оболочке. Я не знаю, как реагировать, ситуация кажется слишком странной.

Будто он вдруг стал реальным. До этого момента только я могла его видеть. Я даже не говорила об этом девочкам. А сегодня они знают, что он часть моего «окружения». И я позволила этому случиться. Я больше не могу притворяться, что не знаю его.

Я защитила его присутствие.

Будто его место — с нами.

Со мной.

Я продолжаю допускать ошибки. Всё началось, когда я позволила ему меня тронуть. Продолжилось, когда я попросила его постучать в мою дверь, вместо того чтобы сказать ему никогда не возвращаться. Теперь, когда они его знают, они тоже будут возвращаться к этой теме.

Я выхожу из своих мыслей, когда чувствую его руку за моей спиной, на спинке стула. Шум ресторана вновь доносится до моих ушей. Вопросы Хелисс и Сары не прекращаются. Он продолжает отвечать им на клочках бумаги, как ни в чём не бывало, а его пальцы играют с кончиками моих волос на спине, скрытые от всех.

Моё дыхание ускоряется.

У него нет перчаток.

Сегодня он решил перейти черту. Я чувствую, как кончики его пальцев касаются моей шеи. Они почти жгут, но я дрожу. Его пальцы длинные и, должно быть, в два раза больше моих. Моя шея легко поместилась бы в его руке. Всё у него больше и шире, и не только из-за мускулатуры. При этой мысли мои глаза невольно опускаются к его промежности. Я понимаю это и чувствую, как щеки горят.

Сосредоточься.

— Всё в порядке?

Я поднимаю взгляд на подруг. Не знаю, кто из них сказал это, но они смотрят на меня так, будто я вот-вот потеряю сознание.

И, возможно, так и будет.

— Ты вся красная!

— Кажется, у тебя жар.

Они не облегчают моё положение. Я прочищаю горло и отодвигаю стул. Его рука покидает мои волосы, и его рука снова повисает без движения.

— Нет, всё хорошо, — лгу я.

Они не знают, что происходит.

Он — знает.

Я почти слышу, как он улыбается. Он приводит меня в замешательство, а я не могу ничего с этим поделать. И он это понимает.

Я бросаю ему взгляд краем глаза.

Он смотрит на меня.

Он изучает меня своими тёмными глазами, и я могу угадать демоническую улыбку.

О, как я хотела бы увидеть эту улыбку.

Я отворачиваюсь, пытаясь избавиться от этой навязчивой мысли, и выпрямляюсь.

Притворяюсь, что удобно устроилась на спинке стула, хотя внутри киплю, одновременно раздражённая его присутствием и… взволнованная…

— Всё нормально, — лгу я.

Официантка ставит перед ним банку пива, которое он каким-то образом сумел заказать.

Он собирается пить её здесь?

Он даже не посмотрел на неё. Не поблагодарил. Он не отворачивался от меня ни на секунду.

И потом его рука нашла новое развлечение. Моё бедро.

Мы уже почти час сидим в этом ресторане. Час, как он здесь. Час, как его большая, мозолистая рука сжимает моё бедро и напрягает все мои мышцы.

Я потею в джинсах.

Хелисс и Сара закончили обедать, а я почти ничего не смогла проглотить. Слишком отвлечена тем, что происходит под столом. Он до сих пор не тронул свою банку. И всё же я жду только этого: чтобы он наконец её выпил. Чтобы увидеть его.

Девушки не прекращают с ним разговаривать — а он отвечает в своём маленьком блокноте. Они, похоже, в восторге от него, и мне это совсем не помогает. А может, наоборот, и помогает. Они не сосредоточены на мне, мне не нужно притворяться, что всё в порядке. Потому что всё совсем не в порядке. Мне жарко. И дело не в температуре ресторана.

Я напряжена и скована, отвлечена его рукой, которую я зажала между своими бедрами, чтобы остановить её шалости. Но быть так близко только хуже. Тогда я ослабляю хватку и беру его руку, чтобы оттолкнуть. Но когда мои пальцы сомкнулись с его, он быстрый и переплетает наши пальцы.

О, Боже.

Я резко отстраняюсь. Мой жест слишком резкий, чтобы быть незаметным, и прерывает их разговор. Я машу рукой перед собой, показывая девочкам, чтобы они оставили это, что всё в порядке. И я слышу, как он тихо смеётся в своём бафе. Я уверена, что слышу это только я. Почти неслышно, но мои бедра сжимаются, когда этот низкий, хриплый звук доходит до моих ушей.

Он играет.

Он дразнит меня, и это его забавляет.

Мне нужно уходить. Мне нужно уйти, прежде чем я сойду с ума. Я спешно встаю со стула. Девушки удивлены, и я улыбаюсь им, извиняясь.

— Извините, мне нужно идти… позвонить маме по Zoom, давно не общались…

Они сразу понимают.

— Да, иди.

— Не волнуйся.

Официантка заметила, что я собираюсь уйти, и подошла к нашему столику с счётом. Я почти чувствую облегчение, доставая кошелёк. Но он тоже встаёт и протягивает ей несколько купюр.

Я в панике.

— Что ты делаешь?!

Он меня игнорирует, хватает шлем и кладёт руку мне на бедро. Я чувствую, как его большой палец скользит по маленькому участку кожи на животе между свитером и поясом джинсов. Он водит там маленькими кругами. С тех пор как он пришёл, он не перестаёт меня трогать.

Что с ним происходит?

Он начинает подталкивать нас к выходу. Я испуганно бросаю взгляд на Хелисс и Сару, но они, похоже, не видят проблемы. Они выглядят очарованными. Сара гримасничает, играя бровями, Хелисс поднимает свой бокал, глядя на меня очень многозначительно.

Это абсурд!

Беспомощная, я позволяю ему вести меня наружу, его рука теперь на пояснице. Я заставляю его остановиться. Он снова надел шлем.

— Я пойду домой сейчас.

Он подводит нас слишком близко к мотоциклу — его мотоциклу.

Ни за что.

Я уточняю:

— Одна. Недалеко.

Но он открывает маленький кофр, установленный за сиденьем, и достаёт второй шлем. Меньший.

Сволочь.

Я делаю шаг назад. В животе крутится от предчувствия.

— Нет. Я… Я никогда этого не делала.

На самом деле, мне страшно садиться на него. Он такой же высокий и внушительный, как и он сам. Оно выбросит меня посреди дороги в течение пары минут.

Я морщуся и смотрю в землю. Потом окружающий шум исчезает, когда моя голова оказывается в шлеме. Я слышу только своё быстрое дыхание, прерывистый стук сердца и щелчок застёжки под подбородком.

Он заводит мотоцикл, не дожидаясь меня, не оставляя мне другого выбора, кроме как согласиться.

Теперь меня пугает не мотоцикл. Меня пугает быть так близко к нему. Мои ноги почти подкашиваются, когда его рука хватает мою и ведёт к своему плечу. Он служит мне опорой, пока я устраиваюсь за ним, дрожа. Его плечо твёрдое под моими пальцами, и я чувствую, как напрягаются его мышцы.

Моя грудь прижимается к его спине. Я прижата к нему, а бедра обхватывают его бёдра. В этот момент я благодарна шлему на голове, который скрывает мои покраснения. Смущённая, я не знаю, что делать с руками.

Я вздрагиваю, когда он заводит мотоцикл и двигатель гудит, вибрируя под моими ягодицами. По инстинкту я сильнее сжимаю ноги и обвожу руками его крепкий торс.

Я вцепилась в него как мидия в камень. Каждая часть моего тела прилипла к его, но страх упасть теперь превалирует над всем остальным. Когда он начинает двигаться, я издаю крик удивления. Он резко останавливается и хватает моё бедро, как будто проверяя, всё ли в порядке…

Его жест заставляет моё сердце подпрыгнуть в груди и разжигает огонь внизу живота. Я нервно смеюсь от стыда, игнорируя запретные ощущения, которые вызывает вся эта ситуация.

— Извини…

Он по-прежнему не отпускает моё бедро и держит его крепко при себе, снова заводя двигатель. Я сильнее обвиваю его руками; мои ладони упираются в его твёрдый живот, и я ощущаю, как мышцы напрягаются под моими пальцами. Осторожно он выезжает в поток машин.

По дороге обратно у меня на мгновение появляется эйфория. Это первый раз, когда я сажусь на мотоцикл.

И это довольно захватывающе.

Адреналин пробегает по моим венам каждый раз, когда гудит двигатель и мы набираем скорость, заставляя меня сильнее обхватывать его ногами. Страх упасть сводит меня с ума и заставляет держать глаза закрытыми, лицо зарытое между его лопатками. Я сдерживаюсь, чтобы не закричать на каждом повороте, когда кажется, что мы почти касаемся асфальта и я могу соскользнуть при малейшем скольжении. Я просто держусь за него, и его рука естественно находит мою лодыжку, когда чувствует моё напряжение, словно проверяя, что я всё ещё здесь.

Странно, но в этот момент наша близость успокаивает меня.

Мы быстро подъезжаем к воротам моего студенческого общежития.

Он глушит двигатель, и я неуклюже спешу сойти.

— Никогда больше.

Я лгу.

На удивление, я с радостью села бы на него снова. Но я не хочу, чтобы он думал, что будет ещё один шанс. Он ведёт себя так, будто мы знакомы. Будто у нас есть отношения и ему даже законно меня провожать. Но давайте будем честны: я не знаю этого парня. Он всего лишь незваный гость. Незнакомец, который хитро вмешивается в мою жизнь, куда бы я ни шла, что бы ни делала и с кем бы ни была. И уже совершил несколько нарушений.

Я поспешно возвращаю ему шлем, решив создать между нами дистанцию. Я не жду, пока он уедет, и направляюсь к калитке, чтобы войти в своё здание. Я слышу рев мотоцикла и его удаляющийся звук только тогда, когда открываю двери своего дома.

Плакаты с анонсом вечеринки Хэллоуина Pi Epsilon расклеены практически по всему университету.

Выходя с занятий, я вижу студентов, раздающих флаеры вечеринки всем, кто им встретится — будь то удача или несчастье. Нас это тоже не обошло стороной; один из них вкладывает мне в руки маленький листок, но я почти не обращаю на него внимания и продолжаю болтать с подругами.

— Эй!

Я оборачиваюсь. Это тот парень, который только что дал мне флаер. Парень из бассейна. Я улыбаюсь ему и киваю подругам идти в кафетерий без меня. Я присоединюсь к ним позже. А пока я иду к нему.

— Привет. Купер, да?

Он улыбается.

— Да. На самом деле, Купер — это моя фамилия. А зовут меня Нейт.

Я киваю.

— Скайлар.

Он выглядит удивлённым.

— Скайлар? Это не очень по-французски.

Я неловко смеюсь. Это правда. Объясняю:

— Мой отец американец. Наверное, он выбирал моё имя.

Он понимает. Мне не особенно нравится говорить о своём отце. Он ушёл, когда я была маленькой. Я всё ещё помню его, но как будто его и не было. Но я воздерживаюсь от того, чтобы говорить ему это.

— Так ты придёшь на нашу вечеринку, надеюсь?

«Нашу»? Я нахмуриваюсь.

— Ты состоишь в Pi Epsilon?

Он бросает мне маленькую обаятельную улыбку.

Хвастун.

— Я даже в президиуме, мадемуазель.

Я искренне улыбаюсь, услышав последнее слово по-французски. Я оценила старание. Но мне нужно идти.

— Отлично, тогда увидимся там!

Я не жду его ответа и направляюсь в кафетерий к подругам. Он кричит мне вслед:

— Эй! Во что ты нарядишься?

Я оборачиваюсь, не останавливаясь.

— Джун Осборн, из «Рассказа служанки».

Он поднимает большой палец, и я улыбаюсь. Он почти мгновенно теряет равновесие, когда я, повернувшись, вижу его рядом с мотоциклом. Неподвижный. Тело повернуто в мою сторону, скорее всего, он смотрит прямо на меня.

Впервые за несколько недель тревога возвращается. И по спине пробегает холодок страха.

Почему я вдруг чувствую вину за то, что говорю с другим?

Неизвестный

Купер.

Нейт Купер — ублюдок. И вскоре я заставлю его пожалеть, что дышит тем же воздухом, что и она.

Мне удалось раздобыть один из его флаеров, где анонсирована вечеринка, о которой мне говорила одна из её подруг. Кажется, Хелисс. Братство Pi Epsilon — наихудшее из возможных. Я слышал истории ещё в старшей школе, и не могу позволить ей броситься в пасть волка. Тогда Нейт Купер ещё был слишком молод для университета, но говорят, в братствах традиции передаются.

В последние дни в свободное время я следил за ней — опять — до назначенной ночи. Купер всё время висел у неё на хвосте. Как собака в течке. Но ей, похоже, нравилось общаться с нормальным парнем.

С нормальным парнем, который умеет говорить.

Я закрывал на это глаза, потому что знал: это не продлится.

Чтобы попасть на вечеринку, нужен костюм. Так что я не мудрил. Я раздобыл комбинезон в стиле Майкла Майерса и надел свою обычную белую маску. Это неофициальный костюм вечеринки, но сойдёт.

Я выхожу из дома, захлопываю дверь и спускаюсь по ступеням тремя прыжками, прежде чем вскочить на мотоцикл.

Двадцать два часа.

Вечеринка уже в разгаре. Но её всё ещё нет.

Я решил подождать её снаружи, в стороне от толпы, у входа в большое здание с фасадом в виде греческого храма. На тимпане карниза выбиты греческие буквы Π и Ε, над шестью ионическими колоннами.

У входа уже стоит целая куча народа. Общий гул смешивается с оглушительной музыкой, доносящейся из колонок внутри. Многие уже пьяны. Пара готова кинуться друг на друга в зарослях вокруг сада, усыпанного пластиковыми стаканами и бутылками пива. Люди проходят мимо меня с любопытными взглядами. Я стою здесь неподвижно уже несколько долгих минут — часов — и, наверное, они думают, что я декорация или один из статистов.

Не важно.

Из моей маски при каждом вдохе выходит пар. Холодно, но я этого почти не ощущаю. Когда вижу знакомый синий пикап, понимаю: это она. Она паркуется на тротуаре у особняка. На ней длинный красный плащ и что-то вроде старинного белого чепца.

Я не совсем понимаю отсылку её костюма. Он достаточно просторный, чтобы скрыть каждую её конечность, каждую изгиб и форму… Я ловлю себя на том, что думаю о том, что же скрыто под плащом и что она может носить, что не хочет показывать.

Это что-то в полном контрасте с этим плащом? Короткое платье? Что-то облегающее? Или ещё более вызывающее? Может быть……ничего вовсе.

Я облизываю пересохшие губы, представляя, как она встанет передо мной и уронит плащ у моих ног, обнажив совершенно голое тело, дрожа от осенней прохлады ночи.

Чёрт.

Я сглатываю.

Как бы то ни было, этот наряд скрывает слишком многое, чтобы не пробудить любопытство и нездоровое желание раздеть её.

Хелисс выходит из машины с пассажирской стороны и вырывает меня из похотливых мыслей. Она одета в костюм волчицы, словно одна из тех кукол из детского веб-сериала, что были у моей младшей сестры. Третьей нет.

Они идут к дому. Я — за ними.

Когда я вхожу в здание, мою барабанную перепонку атакует Unholy Ким Петрас и Сэма Смита. Мне не приходится пробиваться локтями, чтобы найти место в этой массе людей. Как Моисей перед Красным морем, толпа раздвигается сама. Я им особо и не даю выбора: не хотят — отойдите, а то вас растопчут. Я выше большинства на две — три головы. Чувствую себя самозванцем, потому что кажется, все здесь уже друг друга знают. Но я не пришёл сюда, чтобы общаться.

Я просматриваю толпу в поисках её. Многие — в масках из «Крика», Майкла Майерса, в образах из «Кошмаров на улице Вязов», Пеннивайза, Фредди Крюгера — все клише Хэллоуина. Какой-то парень в одной майке, стоя на столе, политый фальшивой кровью и в гриме Джокера, делает фоновый вокал с Харли Квинн.

Я продолжаю искать и вижу, как она идёт за напитком на кухню. Я иду за ней. По пути копия Леди Гаги в нижнем белье преграждает мне дорогу и кладёт руки на меня. Она размазывает фальшивую кровь по моему комбенизону серо-синего цвета.

Танцуя, она трётся обо мне, её зад пытается разбудить то, что у меня между ног. Верёвочка в её стрингах едва прикрывает то, что следовало бы прикрыть. Раньше я уже волок бы такую наверх, чтобы найти комнату и закончить начатое. Но сейчас я напрягаюсь от её прикосновений и отхожу в сторону, не сводя глаз с цели.

Не увидев во мне отклика, она идёт искать другую жертву.

Толпа возбуждённо подпевает припеву, и меня толкают в унисон со всеми.

Я продолжаю идти. Как только достигаю её, её подруга тянет её на танцпол.

Чёрт.

Ну и пусть. Раз уж я здесь, я беру банку пива в холодильнике. Я чуть приподнимаю маску, чтобы одним глотком выпить её и швыряю пустую банку в раковину.

Я не свожу с неё глаз. Даю ей повеселиться. Когда звучит «Psycho Killer» Talking Heads, я подхожу к ней и скольжу сзади. Её подруга замечает меня первой — она лёгко стучит ей по плечу, чтобы та повернулась. Стоя напротив меня, её взгляд сперва падает на мою грудь. Она слегка отступает, и глаза медленно поднимаются к моему лицу. Похоже, она меня не узнаёт. Мне приходится кончиком пальца приподнять её старинный чепец, чтобы освободить обзор. Затем, словно над её головой зажглась лампочка, глаза её расширяются. Я читаю по губам: «Что за…?»

Уже так удивлена?

Уголок моих губ тянется под маской. Как будто она это видит: в ту же секунду её черты меняются с удивления на ярость. В её глазах пляшут огоньки.

И мне лучше бежать.

Скайлар

Да чтоб я с ума сошла!

Он здесь. На этой, блин, студенческой вечеринке — и он каким-то образом ухитрился сюда прийти. Он никогда не оставит меня в покое. Он как навязчивый бывший, которого у меня никогда не было. И, надеюсь, никогда не будет.

Взбешённая, я хватаю его за запястье, чтобы заставить следовать за мной. Но он даже не шелохнулся. Моя сила ничтожна по сравнению с его, он стоит непоколебимо, словно статуя, вросшая в пол.

Что, мне, может, разрешения у него спросить?

К счастью, он понимает, что я хочу поговорить — объясниться. Он позволяет мне увести его наверх, и я молюсь, чтобы он не додумал себе лишнего. Мы проходим по коридору, где прячутся парочки — кто просто целуется, а кто… и дальше, если захотят. Почти все комнаты заперты изнутри. Другие, наоборот, широко открыты для самых смелых.

Я открываю дверь. Ванная. И натыкаюсь на то, чего так хотела избежать.

— Извините!

Я тут же захлопываю дверь — они едва ли обратили на меня внимание.

Вторая дверь чуть дальше — снова ванная. Пустая. Мы заходим туда, и я закрываюсь изнутри, включая свет. Скрестив руки, я сверлю его взглядом. Но тут же вздрагиваю.

Я внезапно осознаю, что сделала.

Мы наедине, в замкнутом пространстве, и я, наверное, глупо подвергла себя опасности, запершись с ним без свидетелей.

И всё же… страх — настоящий, животный — больше не то, что я чувствую, глядя на него. Если бы его целью было убить меня, у него уже было множество возможностей. Он этого так и не сделал.

Не совсем.

Нет. Его постоянное присутствие раздражает меня куда сильнее, чем пугает. Моя злость сменяется холодной усталостью.

— Что ты тут делаешь?

Когда я вижу, как он тянется к своему маленькому блокноту в кармане, я тут же его останавливаю, теряя терпение.

— Нет. Знаешь что, мне всё равно. Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое! Перестань ходить за мной повсюду. Особенно сегодня.

Я не жду от него какого-то особого ответа. Мне нужно только, чтобы он принял к сведению мою просьбу. Но он приближается, заставляя меня отступить. Я оказываюсь прижатой к раковине, загнанная в угол его мощной фигурой. У меня вспыхивает воспоминание о той ночи, на моей кухне, одышка, раздвинутые бёдра, податливое тело. Щёки мгновенно заливает жар.

Нет. Не в этот раз.

Его рука тянется, чтобы поймать выбившуюся из моего пучка прядь. Я отшвыриваю её, хлопнув его по запястью, и пытаюсь пробиться мимо.

Да уж… Всё равно что толкать дубовую дверь. Он позволяет мне дергаться, явно забавляясь, и в конце концов отступает.

— Болван, — бормочу я, но уверена, что он услышал.

Я выскальзываю и захлопываю за собой дверь, оставляя его одного. Пусть обдумает то, что я ему сказала.

В коридоре я сталкиваюсь нос к носу с Нейтом, и улыбка вместе с хорошим настроением тут же возвращаются. Он радостно разводит руки, увидев меня.

— Ты здесь!

— Да, — отвечаю я.

Потом я замечаю его костюм: тёмно-синий смокинг. Он перехватывает мой взгляд и, повернувшись, демонстрирует себя со всех сторон.

— Это то, о чём я думаю? — спрашиваю я.

— Фред Уотерфорд собственной персоной, моя дорогая Джун, — он подмигивает. — Называй меня «командир».

Парный костюм.

Серьёзно?

Я поднимаю бровь и скрещиваю руки на груди.

— Ты вообще в курсе, что это злодей?!

— Ну… сегодня же Хэллоуин, не так ли?

Он не ошибается. Я опускаю руки. Выходит, у меня сегодня сразу два палача. Я бросаю взгляд на дверь ванной за собой, где я заперла Майкла Майерса — настоящего. В тот же миг дверь с грохотом распахивается, ударяясь о стену. Я вздрагиваю. На миг время будто замирает в коридоре, но вскоре шум возвращается.

— Эй, поаккуратнее, чувак! — раздражённо бросает Нейт.

Я слышу его дыхание, гулко отзывающееся в маске. Его грудь резко вздымается с каждым вдохом. Он зол. Взгляд Нейта мечется между ним и мной.

— Всё в порядке?

Я улыбаюсь.

— Да!

Когда Майкл Майерс делает угрожающий шаг вперёд, я хватаю Нейта за руку и увожу нас прочь.

Он не испортит мне вечер.

Я с тех пор не видела Хелисс, но не переживаю. Музыка классная, и я отлично провожу время с Нейтом. Он познакомил меня со своими друзьями из братства. Настоящий клише популярного парня-американца, словно сошедшего с киноэкрана. В глубине души это вызывает у меня лёгкую улыбку.

Мы нашли тихий уголок, где музыка не так бьёт по ушам, и можно спокойно поболтать. Как и на вечеринках во Франции, кухня оказалась идеальным местом для сбора.

Нейт протягивает мне стакан пунша и нарочно задерживает пальцы на моих. Я сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Он заигрывает со мной с самого начала вечера, и хотя особого впечатления на меня не производит, внимание со стороны кого-то другого, а не моего преследователя, приятно, и я позволяю ему это.

— Мы делали несколько проб, чтобы найти идеальный рецепт! Потом скажешь, что думаешь.

Нейт гордо играет бровями. Я смеюсь.

— Почему ты просто не посмотрел рецепт в Гугле, как все?

Он цокает языком, будто приказывает замолчать, и подносит стакан к моим губам.

— Давай, пробуй.

Забавляясь его настойчивостью, я подчиняюсь. Делаю глоток и опускаю стакан. Он снова:

— Ещё.

Не успев перевести дух, я делаю ещё несколько глотков. Его взгляд с жадным интересом прикован к моим губам, касающимся края стакана. Я едва не закашлялась и подавилась от того, как он на меня смотрит. Чувствую, как заливаюсь краской.

— Мм. Фруктовый, — произношу я охрипшим голосом, облизнув губы.

Он приподнимает бровь и повторяет за мной то же движение языком. Моё смущение только усиливается.

— Нравится?

— Ага! Неплохо…

Он забирает у меня стакан, и я наблюдаю, как он снова наливает. Внезапно по телу разливается чувство благополучия, словно тёплая волна у самой груди. И, наверное, внимание Нейта здесь играет не последнюю роль — ведь хотя бы на один вечер человек, который меня преследует, перестаёт занимать мои мысли.

Но это ощущение испаряется в тот момент, когда я замечаю Майкла Майерса — моего Майкла Майерса — на другом конце комнаты. Он смотрит прямо на нас. Я бросаю на него злой взгляд, чтобы отвадить от мысли ко мне подходить. Но похоже, он ещё не сказал своего последнего слова.

Краем глаза я вижу, как Нейт замечает его и следует за моим взглядом. Он возвращает мне мой стакан, отпив из своего.

— Ты его знаешь? — спрашивает он, кивнув в сторону моего преследователя, хмурясь.

На секунду мне хочется отрицать. Но это было бы странно, учитывая, что он уже видел меня с ним ранее.

Я вздыхаю.

— Да.

— Бывший?

Я прикусываю губы.

Нет, и слава Богу.

— Не совсем. Просто… друг, немного навязчивый.

Этот ответ явно его не устраивает. Честно говоря, и меня тоже. Назвать его другом — звучит неприятно. Нейт продолжает:

— Он сделал с тобой что-то конкретное? Хочешь, я пойду с ним поговорю или…

Я его перебиваю. Я больше не хочу говорить о нём. Да и в любом случае… Я даю себе время присмотреться к Нейту.

Он бы не справился, думаю я с досадой.

— Нет. Просто… не обращай на него внимания, — вздыхаю я.

Нейт пожимает плечами и предлагает мне ещё один стакан, но я отказываюсь.

Хватит на сегодня, да и я за рулём. Даже один — уже было неразумно. Я переключаюсь на миску с чипсами и беру несколько, когда одна из моих любимых песен начинает греметь из колонок: Smoke Боби Андонова и Son Lux.

Сразу хватаю Нейта за руку и тащу его на танцпол. Он не сопротивляется. Я начинаю покачивать плечами в такт музыке.

Нейт улыбается мне, хитро прищурившись. Вскоре он подстраивается под ритм ударных. Его движения становятся медленными и чувственными. Его руки скользят к моей талии и прижимают мои бёдра к своим. Я позволяю. Вижу, как его губы беззвучно повторяют слова припева: «You could be the fire. I could be the ash. I could be your first babe, You could be my last.»

Я смеюсь от того, с каким азартом он вкладывается в эти строчки. Но вдруг у меня кружится голова. Комната начинает крениться. Я едва удерживаюсь, хватаясь за его плечи. Он улыбается и наклоняется к моему уху.

— Всё в порядке?

Я киваю. Просто минутное головокружение. Кажется, неоновые огни стали ярче и режут глаза.

— Лишний стакан? — он не теряет улыбки.

Сомневаюсь. Но, возможно, пунш оказался слишком крепким. Вот оно — их секретный рецепт?

Я снова киваю. Я всё ещё в его объятиях, когда он уводит меня с танцпола. Мы направляемся наверх, и у меня ощущение, что я иду в замедленной съёмке.

— Зачем… Куда мы…

Я хочу попросить остаться ещё ненадолго. Я обожаю эту песню. Но во рту сухо, слова едва срываются шёпотом.

— Сейчас тебя немного освежим.

Звучит как хорошая идея. Мы идём по коридору, и я вынуждена держаться за стены, чтобы не упасть. Всё словно на батуте.

Всего три стакана.

Веки становятся тяжёлыми, звуки вокруг глохнут. Он открывает дверь, и я успеваю различить спальню.

Это не ванная!

— Что ты… делаешь…

Нейт берёт моё лицо в ладони. Я едва могу разглядеть его черты.

Я так устала.

Его глаза стали двумя чёрными бусинками на бежевом фоне. А губы — просто розовым пятном.

Мне так хочется уснуть.

— А давай вживаться в наши роли, мм?

Я слышу его слова, будто нахожусь под водой. В животе скручивает от тревоги. Сердцебиение вдруг учащается. Оно гудит у меня в голове.

— Что?

Я чувствую его губы в затылке, они оставляют несколько влажных поцелуев.

Нет.

Я пытаюсь оттолкнуть его, но не могу. Силы меня покинули, как будто мышцы растаяли.

Это ненормально.

Я вспоминаю стакан, который он подал, и как он убеждал меня допить.

Нет…

Этот стакан, который он так настаивал, чтобы я допила.

У меня холодный пот. Губы дрожат.

Ублюдок.

Его рот целует меня. Руки касаются и скользят по мне — по спине, по талии, по груди. Я снова пытаюсь оттолкнуть, когда он добирается до моих бёдер. Потом до ягодиц. Потом ещё ниже. Слёзы наворачиваются на глаза.

— Ты… — я начинаю, но он перебивает, вталкивая язык в мой рот. Мне хочется вырвать. Я борюсь со сном, который настигает меня. — Прекрати… — шепчу я.

Он не слушает. Ему плевать. Потом руки толкают меня на матрас. Теперь я действительно плачу. Я пытаюсь что-то сказать, но из меня выходят только ворочащиеся непонятные звуки. Язык ватный, не слушается. Веки тяжелеют, взгляд мутнеет до одних пятен цвета. Звуки глухие и искажённые. Кровать вдруг кажется самым удобным местом на свете. Но я всё равно продолжаю сопротивляться, чувствуя, как его руки пощёлкивают по моим бёдрам и залезают под платье.

Не это.

Я слышу его хихиканье.

— Расслабься, окей?

Его голос теперь едва слышен в моём ухе. Его губы как присоски — отвратительные и непереносимые, они не отлипают от меня в моём состоянии. Его пальцы, сжимающие бёдра, причиняют боль.

Слёзы ужаса льются, когда я чувствую, как он хватает мои трусы и стягивает их до колен. Бессильная, я хочу закричать, позвать на помощь, ударить.

Пусть он исчезнет.

Убежать. Быть дома. Быть с мамой. Вместо этого он будет делать со мной что захочет, брать то, что ему не принадлежит.

Из горла вырывается жалкое задыхание — далёкое от крика ярости и ужаса, который я хочу издать. И я слышу, как он смеётся, прижавшись лицом к моей ноге и облизывая её.

В этот момент я понимаю, что самый опасный из моих мучителей — тот, с кем я провела вечер.

А где Хелисс?

Вдалеке я слышу глухие удары из коридора, будто двери захлопываются слишком резко. Они приближаются.

Внезапно дверь распахивается с грохотом и врезается в стену. Я различаю силуэт, загораживающий весь проём, и меня охватывает облегчение.

Кто-то пришёл.

Но когда я вижу, как эта тень захлопывает дверь за собой — на замок, — страх возвращается. Я хочу закричать, но не могу издать ни звука.

Двое… я этого не вынесу.

Нейт резко поднимается, ошарашенный.

— Чёрт, чувак!

А потом раздражённый:

— Занято. Валяй отсюда.

Фигура делает уверенный шаг в сторону Нейта. Несмотря на мутное сознание, я узнаю его маску. И странным образом позволяю себе отпустить всё и закрываю глаза.

Неизвестный

Он умрёт этой ночью.

Я видел, как он несколько капель вылил в её стакан пипеткой. Я видел, как он заставил её это выпить. Я видел, как он оттащил её наверх.

Этот придурок всё глубже увязает в своей мерзости. Он подогревает мою ненависть и вызывает во мне желание уничтожить его.

Купер, ты — м е ртвец.

Пока я пробивался через толпу, они уже были наверху по лестнице. Я поднялся по ступеням, как бык, разгоняя всё на своём пути, ни о чём не думая. Но когда добрался наверх — они исчезли.

Тогда я открывал каждую дверь — ломая те, что сопротивлялись, — проверял каждую комнату, шкаф и ванную.

Открыл ещё одну дверь. И застыл.

Она там.

Распластанная на кровати. Неподвижная. Веки тяжёлые, словно в коме.

Я обещаю ей: клянусь, я его убью.

Я захлопнул дверь за собой на замок.

Он — мой.

Когда увидел, как он вздрагивает от неожиданности, я ринулся на него. Схватил за воротник его дурацкого костюма и влепил ему удар — кулак врезается в его скулу, она трескается под моими пальцами. Его глаза зашевелились. Он пошатывается, отступает на пару шагов.

Он оглушён.

Я краем глаза глянул на неё. Она выглядит спящей — и живой.

Идеально.

Я опускаю её платье и поворачиваюсь к Куперу, когда вижу, что он приходит в себя. Он поднимается, держась за щёку, и ругается:

— Чёрт.

Я не медлю. Снова удар — и он валится. Мне приходится сдерживаться, чтобы не добить его, пока он без сознания.

Я успокаиваю дыхание и пытаюсь думать ясно. Сажаю трупа Купера в кресло посреди комнаты. Действую методично, спокойно. Теперь я полностью в рассудке.

Перерываю ящики в поисках чего-нибудь, чтобы связать его.

Канцелярский скотч.

Недостаточно.

Открываю гардероб, рыщю в шкафах.

Ремни и галстуки.

Отлично.

Снимаю маску. Хочу, чтобы он увидел лицо того, кто отправит его прямо в ад. Привязываю его запястья к подлокотникам, щиколотки — к ножкам стула и тщательно затыкаю ему рот. Проверяю карманы в поисках его ядовитых флакончиков. У него ещё три штуки. Читаю этикетку: GHB, 30 мл.

Я сжимаю зубы. Две лишние миллилитра — и доза смертельна. Меня охватывает ярость, и я бросаю взгляд на кровать. Если он был слишком щедр — всё. Она вроде бы спит, но я подхожу, чтобы проверить пульс. Посылы слабые, но ритм в норме.

Она просто спит.

Я немного успокаиваюсь. Потом возвращаюсь к другому.

Первыйудар. Он стонет. Я бью снова, пока не разбудил его. Когда он наконец открывает глаза, я щёлкаю пальцами перед его лицом.

Он вздрагивает. Понимает, где оказался. Паника.

Его крики заглушает галстук, засовынный у него в рот. Потом его взгляд натыкается на меня. Он хмурится, разглядывая моё лицо. Его глаза вглядываются в мои, и он отшатнулся.

Не знаю, что он во мне увидел, но это его испугало.

Что ж, и к лучшему.

Страх делает его зрачки блестящими, будто они просят пощады. Он суетится и пытается вырваться. Когда я показываю ему три полные флакончика, его глаза расширяются и бросают на меня молнии ненависти.

Он злится, сверлит меня взглядом. Становится ещё более возбуждённым и чуть не опрокидывает стул. Мне доставляет извращённое удовольствие видеть, как страх его терзает, наблюдать, как он извивается, пытаясь спастись. Это напоминает мне армию, когда я служил в пехоте и участвовал в своём первом рейде по нейтрализации террористической угрозы.

И вдруг меня накрывает ностальгия.

Я наклоняюсь к его лицу. Я не могу объяснить ему, что сейчас произойдёт, но рассчитываю на силу его воображения…

Снимаю галстук изо рта и откидываю его голову назад, дернув за волосы, прежде чем у него появится шанс закричать: в таком положении голос не проходит. Он может лишь стонать.

И снова.

Вижу, как он сильнее дёргается. Это вызывает у меня улыбку.

Сильным нажимом раздвигаю ему щеки и заставляю открыть рот. Его глаза в панике крутятся в глазницах, не зная, куда смотреть и за что хвататься. Затем я открываю крышку флакона зубами и выливаю содержимое прямо в его горло.

И он понимает.

Он пытается закричать громче. Бьётся. Плачет. То, что я ему влил — уже слишком.

Он умрёт.

Он это осознаёт.

Но я открываю второй флакон и выливаю его. Рефлексы рта играют против него: он глотает невольно. Больше не сопротивляется. Он плачет.

Последний выливаю с тем же чувством удовлетворения. Это доставляет удовольствие.

При обычной дозе эффект наступает через двадцать минут. Но из-за передозировки, которую я ему устроил, результат почти мгновенный. Его голова теряет всякое сопротивление моей руке. Я отпускаю — и она падает вперёд с едва слышным стоном.

Он расслаблен до того, что мышцы почти не слушаются. Слюни текут изо рта.

Дыхание медленное и сиплое.

Я наблюдаю за ним, пока он умирает. Терпеливо жду, когда он отдаст душу, бросая время от времени взгляды в сторону кровати.

Когда я больше не слышу его, хватаю его за волосы, чтобы поднять голову. Похоже, он действительно мёртв. Кладy два пальца на шее — никаких признаков жизни.

Удовлетворённый, я развязываю его. Смотрю, как его безжизненное тело тяжело падает на пол. Это не первая смерть для меня, и уже давно смерть перестала что-то значить. После семи долгих лет в армии чувствительность ушла.

Сначала доминировал инстинкт выживания: убивали, чтобы не убили тебя. Замешательство и угрызения совести затуманивали разум, вплетаясь в уже настойчивые кошмары.

Потом пришлось с этим мириться.

Принять себя солдатом — тем, для чего нас готовили. И убийство стало долгом, необходимостью, с такой лёгкостью отделённой от души.

На поле боя или в гражданской жизни — жест тот же, цель не сильно отличается.

Убивать, чтобы служить.

И Купер особенно этого заслуживал, чёрт возьми.

Как я уже делал множество раз, я без церемоний подхватываю его тело и укладываю на кровать рядом с ней. Не слишком близко, чтобы он её не коснулся. Старался придать позе естественность, как будто он просто дремлет.

Когда обстановка готова, я снимаю маску. Задвигаю её трусы на место и беру её на руки. Всё, что под этой накидкой, — мелочь по сравнению с тем, что важно. Она полностью расслаблена, без сознания, её молчание пробирает до костей.

Он мог сделать с ней всё, что захотел…

Я сжимаю зубы при этой мысли и сдерживаюсь, чтобы не поколотить его труп ещё сильнее, чувствуя, как ярость разгоняет кровь в венах. Подхожу к двери, подкладываю руку под её колени и отпираю замок.

Вынести отсюда безжизненное тело на руках, не вызывая подозрений, будет непросто. Но я рассчитываю на поздний час и затуманенные алкоголем головы — получится выдать это за парня, который уносит сильно пьяную девушку.

План сходит с рук.

Кто-то кричит мне вслед, хохочут и аплодируют.

Сволочи.

Когда выхожу на улицу, под маской моё лицо изменяется.

У меня только мотоцикл.

На нём она никогда не уместится, а садиться за руль её машины — табу: после аварии я за рулём не сидел.

Семь лет.

В желудке закручивается паника, дыхание учащается.

Чёрт.

Я оглядываюсь в поисках решения. Чего угодно. Любой идеи.

Ужас сменяется раздражением.

Я не могу оставить её здесь.

Мой взгляд падает на её пикап. Пальцы судорожно сжимают её тело, когда моё собственное начинает дрожать — одновременно ледяное и обжигающее. Пульс стучит так сильно, что я слышу его в висках. Он смешивается со звуком сирен той ночи, с моим рваным дыханием, со скрипом металла, что меня сминал, и с огнём, который обжигал кожу.

Волна паники накрывает меня и уносит в вихрь разрушительных воспоминаний, которые я не могу заглушить. Я почти не ощущаю толчков пьяных студентов, снующих по крыльцу.

Но ощущения всё же есть, и я цепляюсь за них, чтобы вернуть себя в реальность.

Я заставляю себя дышать. И вместе с вдохом — запах.

Её.

Я опускаю взгляд.

Она — безжизненная в моих руках. Она — та, кого я обязан защитить.

Я скриплю зубами, и мышца на челюсти дёргается, когда понимаю, что выбора у меня нет.

Собравшись, я иду решительно к её машине. Роюсь в её карманах, нахожу ключи и аккуратно укладываю её на заднее сиденье.

Бросаю взгляд на свой мотоцикл под фонарём.

Чёрт с ним.

Подождёт до завтра. Я тяжело выдыхаю и прижимаю лоб к стеклу, захлопнув дверь. Под маской моё дыхание гулкое.

Меня сковывает тревога. Я пытаюсь очистить голову. Прогнать образы, которые снова лезут в память при одном лишь прикосновении к машине. Не думать об аварии.

Не раздумывая, я открываю водительскую дверь и сажусь.

Но воспоминания возвращаются. Сильнее. Жестче.

Я трясу головой, отгоняя их. Не решаюсь закрыть дверь. Мне нужен воздух.

Я резко срываю с себя маску и бросаю её на пассажирское сиденье. Откидываюсь на подголовник, закрываю глаза и сосредотачиваюсь на дыхании.

Я чувствую себя слабым. Беспомощным. Никчёмным.

Челюсть напрягается. Веки горят, но слёз нет.

В зеркале заднего вида я встречаюсь взглядом сам с собой. Красные глаза.

Измотанное, злое лицо.

И вдруг — её отражение позади. Этот образ вытесняет другие и напоминает, зачем я здесь.

Ради неё.

Я впиваюсь взглядом в руль, как в врага. Врага, которого нужно укротить.

Подчинить.

Провожу ладонью по лицу, стирая пот. Потом по волосам. Вставляю ключ в замок зажигания, пальцы дрожат.

Когда слышу, как заводится двигатель, живот скручивает судорогой, а сердце на мгновение останавливается.

Чёрт.

Включаю радио, пока паника снова не накрыла меня.

Я не должен думать. Надо думать о чём-то другом. Думать о том, чтобы поехать.

Думать о том, чтобы довезти её домой. Думать о том, чтобы поместить её в безопасное место.

Поехать. Привезти домой. Поместить в безопасное место.

Повторяю слова по кругу и действую под их влиянием.

Поехать. Привезти домой. Поместить в безопасное место.

Я захлопываю дверь, не переставая повторять их. Движения становятся автоматическими. Я мешаю себе думать. Просто подчиняюсь новому мантру.

Нажимаю на газ и кручу руль.

Еду.

Когда паника возвращается, я повторяю громче. Кричу эти слова в голове.

Помни их значени я.

Я еду.

Еду и еду домой. Радио и моя мантра этой ночи мешают воспоминаниям завладеть мной. Они затуманивают разум и занимают его. Я смотрю на руль, которого старался не замечать до этого, и вижу, что мои руки сжаты так, что суставы побелели, как будто вот-вот лопнут.

Поехать. Привезти домой. Поместить в безопасное место.

Улицы кишат людьми и чудовищами всех мастей.

Авария — дело наживное.

Я отряхиваю голову, чтобы выкинуть эту мысль.

Поехать. Привезти домой. Поместить в безопасное место.

Когда вдали вижу свой дом, в конце улицы, вырывается облегчённый вздох. Я давлю на газ и вваливаюсь на парковку. Не морочусь насчёт манеры вождения и встаю на два места.

Выхожу из машины так, будто сама Смерть на хвосте.

Она снова в моих руках, по-прежнему в том же вялом состоянии. Я молюсь, чтобы по дороге к подъезду никого не встретить.

Наконец вхожу и хлопаю дверь ногой. Иду в свою комнату и кладу её на кровать.

Готово.

Я выдыхаю и кладу два пальца на её шею.

Она всё ещё жива.

Начинаю приводить её в порядок и раздеваю. Снимаю шляпу в викторианском стиле. Её красную накидку. Чёрное платье, скрывавшееся под всем этим. И её кеды Converse. Она остаётся в трусиках. Я смотрю на её полные груди и бабочку в пупке.

Громко глотаю, вспоминая, как она стояла на своей кухне.

Отвожу взгляд и достаю из шкафа одну из своих старых любимых футболок, чтобы одеть её. Натягиваю покрывало и падаю рядом.

Впервые с тех аварии я сел за руль.

Смотрю на её спящее лицо.

Чёрт, чего только не провернёшь.

Скайлар

Ужасная мигрень терзает мои виски и заставляет хмуриться, когда я прихожу в себя после сна. Я стону, пытаясь пошевелиться. Тело ноет от ломоты, я вся скованная. Пытаюсь открыть глаза — всё темно и размыто. Я моргаю, пытаясь приспособить зрение к полумраку.

Я лежу в кровати в комнате, которую не узнаю. Раньше я не была чуждой случайных свиданий — в своё время это было привычным делом, — но никогда не чувствовала себя такой растерянной и амнезийной. Я изо всех сил пытаюсь вспомнить, где была вчера. Несколько минут требуется, чтобы память о Хэллоуине вернулась. Я была с Хелисс…

Хелисс!

С тех пор как случился он, я не слышала о ней ни слова. Воспоминания о вечере постепенно возвращаются в мою туманную голову. Он был там, и я загнала его в ванную, умоляя оставить меня в покое.

Я ищу телефон вокруг себя, не задерживаясь на декоре незнакомой комнаты. Потом взгляд падает на мой костюм, брошенный на рабочий стул. Я подпрыгиваю с кровати, но с треском падаю на пол. Голова снова начинает кружиться, комната качается. Я не понимаю, что со мной происходит. Мне приходится позволить себе скользнуть по полу, иначе упаду лицом вниз.

Когда головокружение начинает утихать, я жду, пока оно полностью не пройдет, и осторожно пытаюсь встать. Ноги дрожат, словно все силы покинули меня за одну ночь, почти обездвижены. Я ощущаю неприятное чувство, что колени могут не выдержать.

Непонимание охватывает меня, когда приходится опираться на ближайшие предметы мебели, чтобы дотянуться до стула и достать телефон, оставшийся в костюме.

Батарея почти разряжена.

На экране два пропущенных вызова и сообщение от Хелисс:

«Ты, похоже, отлично проводишь время с этим парнем.;) Не жди меня, я возвращаюсь с другом! Если понимаешь, о чём я…»

«Этот парень?»

Вдруг в памяти всплывает образ Нейта.

Нейт… Стакан… Комната…

Сердце подпрыгивает в груди и начинает колотиться, когда я понимаю, что произошло, осознавая свою слабость и замешательство.

Он мне подсыпал что-то.

Тяжесть медленно опускается в горло, я сжимаю зубы, на грани слёз.

Он пытался…

Меня охватывает чувство вины; стыд и злость на себя за то, что не была достаточно осторожной, что не уследила за своим стаканом, как обычно, что позволила себя одурачить красивыми словами и улыбками, не удосужившись понять, каким на самом деле был Нейт.

Моё раскаяние улетучивается, когда появляются другие образы: тот парень, который всё остановил, не дав случиться худшему.

Он.

Мой преследователь.

Он — последний человек, которого я видела, прежде чем полностью погрузилась в потерю сознания.

Сердцебиение отдается в голове, когда я поднимаю глаза от телефона и оглядываюсь вокруг. Я не помню комнату, в которую Купер заставил меня войти, но маловероятно, что Майкл Майерс оставил бы меня здесь после того, как пришел на помощь.

Затем я опускаю взгляд на свою одежду.

Это футболка.

Черная. С изображением какой-то метал-группы, кажется. Она чересчур огромная. Рукава достают до предплечий, длина доходит почти до колен. Человек, которому принадлежит эта вещь, либо очень тучный, либо огромный…

И в этот момент в голову приходит только один человек.

Я не могу в это поверить.

Я у него дома. В его комнате.

Щелчок заставляет меня вздрогнуть, затем слышатся тяжелые шаги, приближающиеся к комнате. Нет времени возвращаться в кровать и делать вид, что сплю: дверь теперь широко открыта.

Он здесь.

Он застывает, увидев меня стоящей посреди комнаты, словно не ожидал, что я проснусь. На лице — его вечная маска. В руках он держит коричневый и белый пакет.

Он стоит неподвижно.

Я нахмуриваюсь и по инстинкту начинаю пятиться назад, что заставляет его среагировать. Он спокойно кладет пакеты на комод и медленно подходит ко мне. Мое сердце колотится сильнее от его близости. И хотя он вытащил меня из беды прошлой ночью, я не знаю, каковы его настоящие намерения — хочет ли он благодарности или ожидает, что я как-то «отплачу» за свою безопасность.

Я делаю еще несколько шагов назад.

Наверное, страх читается на моем лице, и это не то, чего он хочет, потому что он тут же останавливается.

Тишина тяжелеет и охватывает всю квартиру. Лишь мое прерывистое дыхание нарушает этот иллюзорный покой.

Наконец, он отступает, чтобы взять пакеты с комода, и подходит достаточно близко, чтобы протянуть их мне.

Я на мгновение колеблюсь, стоит ли брать их. Но, не желая испытывать его терпение, беру пакеты дрожащей рукой.

Осторожно заглядываю внутрь.

В коричневом пакете — круассаны, или что-то похожее. В белом — коробки с обезболивающими таблетками.

Я облегченно вздыхаю и беру их, не осмеливаясь смотреть на него, но все же тихо благодарю. Я достаю две таблетки, пока он отходит и выходит из комнаты. Он возвращается с стаканом воды, и я проглатываю их несколькими глотками.

Я действую быстро, не собираясь задерживаться здесь. Чем скорее уйду, тем быстрее окажусь дома, в безопасности.

В этот момент мой живот издает отвратительный урчущий звук. Смущение краснеет на моем лице, щеки горят от стыда.

— Мне нужно идти!

Я кладу пакеты на стул и собираю вещи, готовясь сбежать, как и следовало бы на той хэллоуинской вечеринке.

Делаю несколько шагов — и останавливаюсь.

Я избегала его всю вечеринку, в то время как реальная опасность была рядом. Днями. И вот я собираюсь убежать снова.

Я вспоминаю его удар по Нейту, прежде чем я полностью потеряла сознание.

Повернувшись спиной, я вдруг осознаю значение своего присутствия здесь. Он помешал Нейту сделать то, что тот собирался сделать. Никто не заставлял его этого делать, но он не сомневался ни на секунду.

Я кусаю губу, чтобы остановить дрожь, чувствуя, как снова комок подступает к горлу. Это другое чувство вины — за то, что в этот раз я не показываю благодарность.

Я поворачиваюсь, чтобы наблюдать за ним. Он сидит на стуле. Неподвижный. Под маской взгляд кажется удивленным, что я остаюсь. Я оцениваю его.

— Спасибо.

Голос срывается на высокие ноты, когда слово выходит из моих губ. Слёзы мгновенно затуманивают взгляд, и я отвожу глаза, видя, как он хмурится под маской. Я пытаюсь сдержать рыдания, но безуспешно.

Я не нахожу другого выхода и бросаюсь к нему, чтобы скрыть слезы в его объятиях, прикрывая их жестом симпатии.

Стоя между его ног, обвиваю руки вокруг шеи, позволяю слезам течь. От облегчения и благодарности, что всё еще цела.

Я чувствую его колебание, затем его руки обнимают меня, усаживая на колено, и я всхлипываю, прижимаясь к его свитеру.

Я всхлипываю.

Его руки сжимают меня крепче, пока я оседаю на него. Кажется, он удерживает меня. Молча обещает оставаться здесь столько, сколько нужно.

И я понимаю… это всё, что мне нужно в этот момент.

Через несколько минут слёзы иссякают, и живот снова урчит. Но я больше не хочу уходить так поспешно.

Я отстраняюсь, всхлипывая, и вижу тёмные влажные следы, которые оставила на его свитере. Должно быть, я ужасно выгляжу.

Я чувствую его руку на щеке — он стирает слёзы большим пальцем. Впервые я вижу, как он проявляет настоящую нежность ко мне. Это отличается от того интереса, который он иногда выражал: желания.

Эта нежность спонтанна, без скрытых намерений. Но его способ прикасаться ко мне — более интимный — все ещё отпечатался в моей памяти, словно исключая всё остальное. Именно в ту ночь, на моей кухне, я впервые увидела его в маске.

В этот момент мне хочется снять её. Увидеть его. Поставить лицо на того, кто мучает меня и кружит вокруг меня уже несколько недель, не позволяя понять, почему. Я кладу руку на его пластиковый подбородок, но останавливаюсь, не двигаясь дальше, потому что, скорее всего, он бы этого не захотел.

Его тёмные глаза смотрят на меня. Я чувствую, как он вздрагивает, словно догадался о том, чего я себе не позволяю. Его рука застывает на моей челюсти. Пальцы переплелись с короткими волосками на шее, вызывая лёгкий дрожь.

В этой внезапной близости мой взгляд падает на этот пластиковый рот.

Я глотаю слюну и прижимаю к нему свои губы, ведомая непреодолимым желанием выразить более интимную благодарность — молчаливое «спасибо».

Он твёрдый и холодный, но я почти чувствую тепло его настоящих губ сквозь пластик.

Когда мой живот снова начинает урчать, я отстраняюсь рывком и сползаю с его колена, смущённая этим звуком и тем, что он прервал. Проходит несколько секунд, прежде чем он протягивает мне пакет с круассанами, который я подло бросила.

Я тихо благодарю его, лицо пылает.

Когда он снова встаёт, он возвышается надо мной во всей своей росте. Его грудь, полностью заполняющая свитер, находится прямо передо мной. Я оцениваю его взглядом и падаю на его промежность. Быстро отвожу глаза, заметив слишком субъективную форму. Жар на щеках усиливается, дыхание становится прерывистым, когда я осознаю эффект, который оказываю на него.

Когда он это понимает, он быстро выходит из комнаты.

В коридоре я слышу, как открывается дверь, потом звук текущей воды, и пытаюсь как можно лучше восстановить нормальное дыхание.

Я закончила собирать свои вещи, поглощая круассаны, но никак не могу найти ключи от машины. На мгновение мне кажется, что он мог их взять. Наверняка он водил мой пикап, чтобы доставить меня — на мотоцикле я бы точно не поместилась лежащей.

Я начинаю методично рыться в его вещах, пока он принимает душ. Смотрю на комод, ящики, карманы его курток… Я нахожусь в его личном пространстве и постепенно понимаю, что его окружение мало чем отличается от окружения обычного человека. Удивительно, что это меня удивляет. Я не знала, чего ожидать. Возможно, чего-то, что доказало бы его «особенность», отклонение… Что-то, что дало бы мне дополнительную причину видеть в нём лишь агрессора.

Когда я открываю ящик его прикроватной тумбочки, я замираю. Думаю, что, может быть, не стоило сюда заглядывать, когда вижу, что там спрятано.

Трус ики.

И он всё ещё в душе.

С недоверием я беру их и разворачиваю перед собой. Наивно думаю, что они могут принадлежать одной из его близких подруг. Но глаза расширяются, когда я вижу французскую марку. И свой размер.

Это мои!

И я думаю, что вот она, отклонённость.

Узнав это, я поражена, а затем нервно смеюсь, прежде чем успеваю сдержаться. В голове бурлят вопросы в почти оглушающем хаосе.

При каких обстоятельствах он их достал? Как долго они здесь? Зачем?

Я не могу не представлять, что он мог с ними делать, и самые извращённые сценарии заставляют меня краснеть.

— Он совершенно больной, — шепчу я себе.

Я поспешно возвращаю их в ящик, словно пытаюсь избавиться от них и изгнать свои похотливые мысли вместе с ними. Но моё смущение только усиливается, когда я понимаю, что он, наверное, знает их запах — а возможно, даже вкус, в моменты интимности наедине с собой.

Моё любопытство неуместно, а интерес ещё более нездоровый. Неподобающий. Я решаю продолжить поиски, чтобы забыть то, что только что увидела.

Выходя из комнаты, ещё потрясённая, я решаю осмотреть прихожую. Иду по коридору быстрым шагом и замираю, подходя к тому, что, как мне кажется, является дверью в ванную. Она приоткрыта, из неё выходит лёгкая струя пара. Я боюсь, что проход мимо может позволить мне увидеть его. Но, возможно, это шанс увидеть его без маски? Если только он не достаточно сумасшедший, чтобы мыться в ней. И если да, что он может скрывать под ней, чего не хочет показывать? Некрасивые черты? Деформацию? Особый недостаток? Или же это всего лишь сохранение анонимности, чтобы я не смогла описать его полиции за все его преступления.

Несмотря ни на что, я подхожу крадучись. Сквозь щель двери вижу одежду на полу. И маску. Машинально поднимаю глаза к душевой кабине. Его силуэт появляется сквозь запотевшее стекло, и дыхание перехватывает.

Это размыто, но я угадываю мышцы, сильно очерчивающие спину, ягодицы и ноги.

Слышу его быстрые прерывистые вдохи в кабине, когда руки скользят по телу, намазывая мыло. Мне следовало бы развернуться, я видела достаточно, но ноги отказываются двигаться. Вместо этого я позволяю глазам изучать ширину плеч, узкие бёдра, ягодицы, которые, как я предполагаю, твёрдые, и толщину бедер. Его огромная талия почти достаёт до лейки душа над ним.

Титан.

Я понимаю, что зубами сжимаю губы уже какое-то время, когда металлический привкус наполняет рот.

Хватит.

Я собираюсь уходить, как вдруг вижу, что он поворачивается в профиль и прижимает руку к стене. Я прячусь чуть глубже за дверью, чтобы он меня не заметил. Бросив на него ещё один взгляд, я чувствую, как моя рука невольно прикрывает рот — необходимая тишина.

В голове возникает образ его возбужденного члена.

Чёрт.

Мой низ живота сводит сильной болью, по всему телу прокатывается волна жара.

Он огромен.

Пульс бьётся между моими бёдрами, опасно отдаваясь в клитор, когда я вижу, как его рука хватает член и начинает его ласкать. Я сглатываю.

Мне нужно убраться отсюда.

Легко сказать. Мои ноги отказываются меня слушаться. Я застываю от желания, которое начинает меня переполнять, с яростным желанием засунуть руку в трусики…

Я заставляю рот оставаться закрытым, когда его рука движется быстрее вокруг члена и бьёт по лобку. Он уже не тяжело дышит — он стонет и охает. Звуки, которые он издаёт — низкие и хриплые — громко отдаются в кабине. Моё тело невольно тянется к нему с внезапным желанием, чтобы он заметил меня и пригласил присоединиться.

Эта мысль выводит меня из транса, в котором я пребываю, и я убегаю в комнату, полностью забыв, зачем вообще отправилась в коридор.

Я сажусь на кровать, запыхавшись и… возбужденная.

Неизвестный

Выйдя из душа, я чувствую себя спокойнее.

Ей понадобилось поцеловать эту глупую маскарадную маску, чтобы довести меня до состояния каменной твёрдости.

На самом деле, то, что она плакала у меня на руках, уже достаточно взбудоражило меня. Я ругаю себя за такие мысли, но держать её так близко, уязвимую, благодарную и послушную…

Чёрт.

Я даже не удосуживаюсь стереть запотевшее зеркало, предпочитая избегать своего отражения, и достаю из шкафа полотенце. Если бы она знала, что скрывается под этой маской, она никогда бы не посмела прикоснуться к ней губами.

Я завязываю полотенце вокруг талии и возвращаю маску на лицо, прежде чем вернуться к ней. Она сидит на матрасе, прислонившись спиной к изголовью, просматривая телефон.

Её вещи готовы рядом с ней. Она снова надела своё чёрное платье, а мой T-shirt, который я надел на неё, аккуратно сложен на кровати. Она выглядит застенчивой и избегает моего взгляда. Я хмурюсь.

Я что-то сделал?

Возможно, она догадалась, почему я так стремительно убежал в душ. Я улыбаюсь насмешливо и направляюсь к шкафам, откуда достаю боксер, джинсы, футболку и свитшот.

Меня искушает сбросить полотенце и переодеться перед ней, но я не хочу её пугать…

Я наблюдаю за ней.

Она выглядит обеспокоенной и сжимает ноги в напряжении.

Её взгляд старается избегать встречи с моим, но я чувствую, как она изучает татуировки, разбросанные по моему торсу. Прежде чем выйти, я позволяю ей насладиться этим взглядом несколько секунд, напрягая мышцы, молясь, чтобы она не заметила ожогов под татуировками.

Но её голос останавливает меня.

— Ты знаешь, где мои ключи от машины?

Я киваю. Они всё ещё в одном из карманов моего костюма на Хэллоуин. Я жестом подбородка показываю ей одежду, висящую на вешалке за дверью моей комнаты.

Я возвращаюсь в ванную, чтобы одеться, и на мгновение боюсь, что она убежит.

Мне страшно её отпускать.

А если я ошибся, приведя её сюда?

Я не мог оставить её дома, под действием наркотиков, в месте, где я не мог бы контролировать её состояние. В моей комнате я не рисковал, что она выгонит меня, но, возможно, я действовал необдуманно, и она не колеблясь сообщит моё место жительства полиции, когда выйдет, после всего, что я с ней сделал.

С тревогой в душе я выхожу из ванной, тихо надеясь, что ошибаюсь…

А потом вижу её у входа, с вещами в руках.

Она ждала меня.

Мои плечи опускаются, когда я расслабляюсь.

— Я пойду.

Я киваю. Я не собираюсь держать её у себя бесконечно. Тогда я открываю дверь для неё. Но даже она выглядит колеблющейся. Это слегка меня улыбается.

— Пока.

Она уходит.

После обеда у меня с мамой встреча с агентом по недвижимости — пора подписать бумаги. Давно пора свалить из этой квартиры.

— Я так рада!

Мама гладит меня по руке, на лице — широкая улыбка.

— Остаётся только на новоселье нас пригласить.

Да-да, конечно.

Она подмигивает, и на моём лице, должно быть, тоже светится тень улыбки в уголке. Она вдруг оглядывается вокруг и вздыхает.

— Пойду я. Твой отец опять будет гадать, где я.

Я достаю блокнот и пишу:

«Он мог бы прийти.»

Мама улыбается грустно.

— Ты же его знаешь.

С тех пор как случилась авария… Да. Он почти не выходит из дома.

Мне всё ещё тяжело наблюдать, как это событие нас всех изменило. Каждый по-своему. Часть нас будто ушла вместе с ней, пропала навсегда. И ничто уже не способно полностью нас восстановить.

Папа стал лишь тенью самого себя и предпочитает прятаться в нашем семейном доме. Ничто не вызывает в нём желание выйти наружу — даже шутки, а раньше он так любил посмеяться, потеряли вкус. А я потерял любые контакты с семьёй Картера, которых считал своей семьёй. Им нужен был виновный — и я поплатился. Это больше, чем потеря сестры, лучшего друга и куска меня самого в ту ночь. Иногда мне кажется, что я лишился рассудка и души.

Только мама кажется ещё почти нормальной. Настоящий оплот того, что осталось от этой разорванной семьи. Наверное, у неё просто не было выбора…

— Не забудь написать письмо хозяину, что съезжаешь, — напоминает она, тыкая мне в грудь пальцем.

Её голос вырывает меня из мрачных мыслей, я киваю. Сдерживаю усмешку, видя, что она всё ещё так же заботлива, будто я ребёнок, несмотря на то, что уже взрослый.

Да, мам.

Она целует меня в щёку и уходит, дверь за ней захлопывается.

Оставшись один, я разглядываю ключи в руке.

Чем раньше я съеду, тем быстрее смогу быть рядом с ней, и тем чаще она будет у меня под рукой.

Мысль об этом приятно скручивает низ живота, и порой мне кажется: если я трахну её как следует хоть раз, моя одержимость уляжется.

Но я знаю — это ложь.

Я бы обидел её и захотел ещё, как я жаждал повторения после её поцелуя.

Я даже не могу точно сказать, откуда у меня эта навязчивая идея. Она красива. Желанна. Но это нечто знакомое — раньше, когда мне позволялось ближе общаться с женщинами, я уже встречал такое.

Очевидно, что эта чрезмерная фиксация — результат долгой холостяцкой жизни.

Но это не только это — она больше. Она не кто-то. Она символизирует то, что я искал последние годы: покой. Моё искупление. Ключ. Единственный способ утихомирить мою психику.

Поэтому я цепляюсь за неё и отказываюсь её отпускать.

Я терпелив.

Буду ждать, пока она сама не захочет дать мне больше, чем уже дала. И я уверен — это случится. Так же уверен, что то влияние, которое она оказывает на меня, я возвращаю ей в сто раз сильнее.

В этом я уверен.

Скайлар

Я вернулась домой с поразительной скоростью. Думала, что дорога успокоит меня.

Ха!

Я больше ни о чём не могла думать, кроме того, как он мастурбировал под душем сразу после того, как я его поцеловала. И это продолжало пульсировать между моими ногами. Мысль о том, что это могла вызвать я… действует на меня сильнее, чем я ожидала.

Как только я пересекла порог квартиры, я ринулась под душ.

Холодный, конечно.

Из груди сорвался стон, когда струя воды ударила по моим соскам. Они затвердели до боли.

Я массировала грудь, чтобы облегчить боль, прикасаясь пальцем к одному из сосков — и тут же ощущала электрические разряды прямо в клитор.

Я напряглась, и воспоминание о его стоящем члене снова вернулось в голову.

Он, должно быть, трогал себя бесчисленное количество раз моими трусиками, которые я обнаружила в его тумбочке… Думать об этом должно было бы меня отталкивать, но эта мысль возбуждает меня больше, чем следовало бы. Как будто его интерес ко мне больше привлекает, чем отталкивает — хотя по идее должно быть наоборот. В нём есть что-то, что притягивает меня словно магнит, там, где обычно моё тело в подобных ситуациях испытывает лишь отвращение и враждебность: желание и восхищение.

Звонок телефона жестоко возвращает меня в реальность. Я освобождаю грудь, словно пойманная с поличным.

Чёртов телефон.

С сердцем, колотящимся в груди, я хватаю трубку: Хелисс.

Я с облегчением понимаю, что это она.

— Алло?

— Чёрт, Скайлар, ты никогда не поверишь! Весь университет об этом говорит. Это сумасшествие!

Я нахмурилась, ощущая внезапную комок в животе, который не могла объяснить.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Нейт Купер, тот парень, с которым тебя недавно видели, член Pi Epsilon…

Она сознательно делает паузу, делая разговор более тревожным. Я жду продолжения.

— Да?

— Он умер. Полностью. Капут.

Мёртв?

— Передозировка наркотиками. Самоубийство, вроде как.

У меня не хватает слов.

В последнем воспоминании он получил удар прямо в лицо. Но до смерти?

Я нахмуриваю лоб от недоумения.

А если он зашёл дальше, чем просто несколько ударов, чтобы нейтрализовать его?

Может быть, это не самоубийство… Вдруг всё произошло в одной комнате со мной, в нескольких метрах, пока я была без сознания. Уязвимая. Беззащитная…

Любое возбуждение исчезло.

Он сделал это?

Он действительно способен… убить?

Увидев, что я не отвечаю, Хелисс зовёт меня.

— Алло? Скайлар? Ты ещё там?

Дрожь охватывает меня, телефон почти выскальзывает из рук и падает на дно душевой кабины.

Возможно, я делаю поспешные выводы. Делаю логический скачок, который здесь неуместен. Если бы он действительно это сделал, он бы не вышел из той ночи невредимым. Дом был полон людей, кто-то наверняка что-то видел или слышал. И… он бы нервничал и тревожился, когда я проснулась. Возможно, он даже попытался бы рассказать мне.

Никто не выходит психически невредимым после того, как забрал жизнь у другого человека.

Это должно быть просто несчастным случаем…

Я заставляю себя расслабиться и успокаиваю дрожь.

— Да… да. Я… я не ожидала. Вот и всё…

Я слышу её тихий смешок.

— Неудивительно. В любом случае, Скайлар, я не знаю, насколько вы были близки, но… мои соболезнования?

Нет.

Я сжимаю зубы, вспоминая, что он пытался со мной сделать, и шок с неверием почти мгновенно растворяются, уступая место гневу.

Его смерть неожиданна и обстоятельства неоднозначны, но она меня не огорчает.

Я не утруждаюсь отвечать и кладу трубку.

Прошло уже двадцать четыре часа с того момента, как я проснулась в той комнате, и я никак не могу выбросить эту историю из головы.

Но есть одна вещь, которая меня буквально одержима всё это время: он.

Он и его тело гладиатора, идеально пропорциональное. Как будто его вырезали из мрамора ещё в античные времена.

Мне пришлось задержаться у его ванной.

Мне пришлось его увидеть: воплощение мужской идеальности.

Мне пришлось стать свидетелем того неоспоримого желания, которое он испытывает ко мне.

И ему нужно было быть именно моим типом мужчины, чтобы моё собственное, зарытое под запретом, желание осмелилось открыто проявиться, почти полностью затмив всё остальное.

Чёрт.

Я мысленно себя корю за то, что позволила развиться похотливым мыслям всего через несколько часов после попытки насилия над собой, причём в отношении потенциального убийцы. Я отказываюсь думать о том, какое впечатление я произвожу, фантазируя о телосложении… убийцы. Желать того, кто погрузил в траур целый университет.

Я качаю головой, чтобы избавиться от этих мыслей. Мне срочно нужно очистить разум, поэтому я предлагаю девочкам сходить за покупками.

Согласилась только Хелисс. Сара сослалась на видеозвонок с семьёй.

В торговой зоне города мы проходим мимо множества магазинов, пока один из них не привлекает моего внимания.

EroX. Секс-шоп.

Я, должно быть, слишком долго уставилась на вывеску, чтобы сделать вид, что мне не интересно. Хелисс смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Скайлар? — обращается ко мне Хелисс. — Может, зайдём туда, глянем? — дразнит она.

Пройдя первоначальное удивление, её выражение становится игривым, и я прикусываю губу. Возможно, на меня сильно влияет желание, которое меня не покидает с вчерашнего дня, но… да, я хочу взглянуть. Я не стесняюсь кивнуть. Взгляд подруги сверкает.

Это не первый раз, когда я вхожу в секс-шоп. Раньше у меня уже была возможность приобрести несколько игрушек, которые теперь, наверное, лежат в ящике моей тумбочки дома, во Франции. У меня ещё не было возможности узнать, что лучшее предлагают США.

В магазине я осматриваю интерьер: пол из чёрного мрамора, чисто декоративные барочные люстры, стены, окрашенные в красный, и светодиодные лампы, мягко рассеивающие приглушённый свет по всему помещению.

В одном уголке магазина выставлена коллекция высоких каблуков и огромных ботфордов, довольно экстравагантных. На другой стене — поводки, плётки, хлысты, ошейники и маски.

А в центре магазина стоят несколько витрин с различными предметами, более или менее откровенными. Я вижу множество силиконовых членов всех форм, размеров и цветов. Некоторые выглядят довольно реалистично, другие более фантастические, напоминают рога единорога, щупальца осьминога или что-то вроде инопланетных гениталий… Я различаю пробки, Womanizer'ы, вибро-яйца… Я вздыхаю, ища кондиционер.

Я выхожу из оцепенения, ощущая, что кто-то приближается.

— Здравствуйте, могу я вам помочь?

Продавщица.

Я ищу взглядом Хелисс, прежде чем ответить, и нахожу её перед стендом с вибраторами. Своим взглядом я охватываю представленное разнообразие предметов.

Чего я хочу?

— Здравствуйте. Эм… да. Я ищу предмет… сантиметров пятнадцати-двадцати, наверное. Довольно толстый…

Чёрт, я правда это описываю?

Я теряюсь, и мой голос постепенно снижается до колеблющегося шёпота, когда осознаю, что пришла сюда исключительно из-за низменного желания воплотить фантазии, вызванные моим преследователем. Но продавщица, отлично ориентирующаяся в своей работе, совсем не смущается, услышав, как я так подробно описываю мужской половой орган.

Она улыбается мне.

— Цвет какой-нибудь конкретный?

Я задумываюсь. Но ненадолго.

— Скорее реалистичный, розоватых тонов.

Не могу поверить, что веду такой разговор с полной серьёзностью. Раньше мне никогда не приходило в голову заходить в секс-шоп в надежде найти точную копию одного из своих случайных приключений; мои походы всегда были продиктованы собственными желаниями и фантазиями.

Я прикусываю губу, когда продавщица просит подождать и уходит в запасник. Нервно осматриваюсь; Хелисс смеётся, рассматривая игрушки в форме инопланетных членов. Моя нога отбивает ритм, пока продавщица не возвращается с объектом, явно соответствующим моим описаниям.

Сзади слышится свист.

— Вау. Неплохо! — дразнит меня Хелисс.

— Это пятнадцать сантиметров на четыре…

Я больше не слушаю продавщицу. Моя подруга смотрит на меня с весельем, а я краснею как помидор. Я перебиваю продавщицу.

— Всё в порядке. Идеально. Беру.

Хелисс продолжает дразнить меня, пока я забираю пакет — и какой пакет!

— Пятнадцать сантиметров на четыре, да?

Она слегка толкает меня локтем в бок, а я качаю головой, раздражённая.

И всё равно это ещё не всё… Может, мне стоит попросить обменять…

В итоге я смеюсь вместе с ней.

По пути обратно я получаю сообщение с незнакомого номера:

«Какая модель?»

Сердцебиение резко ускоряется, а низ живота приятно сжимается.

Я отвечаю:

«Кто это?»

На самом деле, догадка у меня есть. Телефон вибрирует в руке:

«Ты знаешь, кто я.»

Верно.

Я осматриваю улицу, уверенная, что он подглядывает за мной прямо сейчас. Не видя ни мотоцикла, ни подозрительной фигуры, я возвращаюсь к его сообщению:

«Как ты достала мой номер?»

Я пытаюсь сменить тему, слишком смущённая, чтобы отвечать на его нескромный вопрос.

«Как тебе твоя новая игрушка?»

Зря. Он хочет ответа. Чем я думала? Лёгкое раздражение появляется, я злуюсь на себя за то, что меня поймали с поличным.

«Тебя это не касается!»

«Пластиковый член похож на мой?»

Я читаю его сообщение с широко раскрытыми глазами, щеки пылают.

«Не знаю!»

Хелисс спрашивает:

— С кем ты переписываешься?

Я поворачиваюсь к ней, и её взгляд одновременно игривый и любопытный.

Приходит ещё одно сообщение:

«Наглая маленькая лгунья.»

Это не совсем ложь. Технически я лишь мельком видела форму его члена, без деталей.

Телефон снова вибрирует:

«Могу помочь тебе восстановить память, если хочешь.»

Я сдерживаю крик. Он что, знает, что я видела, как он себя трогал?

Невозможно.

В конце концов, у меня уже было несколько моментов, чтобы мельком увидеть…

— Эм, я переписываюсь с мамой, — отвечаю я.

Я отмахиваюсь от этого и возвращаюсь к разговору, когда телефон снова вибрирует:

«Он толст ый?»

И ещё одно:

«Он больш ой?»

А потом ещё одно:

«Он заполнил бы тебя лучше, чем я?»

Я смотрю на сообщения, вижу, как они идут одно за другим, и чувствую беспомощность, пока во мне растёт смесь возбуждения и смущения. Скоро я больше не смогу притворяться, что всё в порядке, когда будет ощущение, будто я описалась.

Надо идти домой.

На следующий день университет переполнен больше обычного. Новость быстро разошлась.

Нэйт Купер мертв.

Студенты, которые обычно прогуливают занятия, сделали усилие и пришли. Рано утром, перед лекциями, в самой большой аудитории планируется минута молчания.

Я, Сарa и Хелисс идём вместе с толпой студентов, пришедших почтить память. Мы садимся в ряду ближе к выходу — не собираемся здесь надолго.

Я не рассказывала никому о том, что произошло с Нэйтом на вечеринке. Не хочу быть как-то вовлечённой. Чем меньше людей знает, тем лучше.

Хотя официальная версия утверждает, что это было самоубийство, я уверена, что история совсем другая, и он где-то несёт определённую ответственность. Я закрываю глаза, пытаясь думать о чём-то другом, когда снова чувствую тошноту.

Проходит всего несколько минут, и аудитория полностью заполняется. Те, кто не успел занять место, садятся на ступеньки или прямо на пол.

Декан, весь профессорский состав и сотрудники секретариата присутствуют. Я едва слышу слова памяти и короткие рекомендации по поводу употребления наркотиков — лишь бы всё это поскорее закончилось.

Наконец просят соблюдать тишину. Мы с Хелисс и Сарой встаём вместе со всеми студентами. Звонок объявляет начало минуты молчания.

За исключением дыхания, редких вздохов и шелеста одежды, тишина оглушающая. Через несколько бесконечных секунд раздаётся пронзительный, истерический крик в коридоре.

Я вздрагиваю.

Все мы бросаем взгляд на вход в аудиторию, дверь которого осталась широко открытой. Мы ничего не видим, но слышим душераздирающие крики женщины; слёзы угадываются в её голосе.

Когда она пробегает мимо аудитории, убегая от охраны, пытающейся её успокоить, она, наконец, выкрикивает что-то разборчивое:

— Он никогда бы этого не сделал!

Моё сердце пропускает удар и начинает бешено колотиться в груди. Если бы кто-то видел меня, меня бы мгновенно сочли виновной.

Минута молчания окончательно прерывается. В аудитории поднимаются шепоты, шум и суматоха. Я чувствую, как Хелисс наклоняется ко мне:

— Это студентка сестринства Kappa Хи, я её узнаю. Кажется, они спали вместе.

Я громко сглатываю и чуть не давлюсь, думая, что она только что была спасена от ублюдка.

Ей бы стоило экономить свои слёзы. Или хотя бы плакать от радости.

Я возвращаюсь с занятий совершенно вымотанная.

Создаётся впечатление, что все темы преподавания сводились к случаю Нэйта Купера.

Самоубийство.

Большая тема в психологии. И я чувствую себя немного виноватой за то, что думала о нём весь день; фантазировала о нём, пока некоторые студенты — студентки — плакали в коридорах университета по поводу смерти Нэйта.

Я подумала о себе… как о больной.

Извращённой. Порочной. Развращённой.

Однако этот вывод… не тревожит меня сильнее, чем обычно.

Как будто он не должен и не должен был тревожить меня уже давно.

Мне всегда было трудно это признать, но факт остаётся фактом: моё удобство и удобство тех, кого я люблю, всегда ставилось выше всего остального.

Выше всего: приличий, честности, морали…

Мама воспитывала меня одна, и я научилась полагаться только на себя, ни на кого не рассчитывать и быть эгоистичной, когда речь шла о моём комфорте и благополучии — физическом или психическом. Ставить своё счастье и счастье мамы выше счастья других.

Я ловлю себя на мысли о секс-игрушке, которую спрятала в ящик прикроватной тумбочки… Но, несмотря на мой индивидуализм, что это делает со мной — пускать слюни по потенциальному убийце? Ставить своё физическое благополучие выше приличий общества, морали?

Весь университет, наверняка, счёл бы меня сумасшедшей. Но… очевидно, что моя вина лишь на показ, достаточна лишь для того, чтобы угодить обществу и удовлетворить, видимо, увядающую этику…

Несомненно, этот мужчина действует на меня, и я не могу это отрицать.

Я вздыхаю, осознавая это, и включаю свет в гостиной, вздрагивая.

Он встаёт с моего дивана, заметив меня. И хотя его присутствие заставляет меня забыть обо всём вокруг, оно также напоминает, что студент умер при нём, и теперь мне нужно узнать правду, чтобы унять все мои вопросы… Слова срываются с моих губ, прежде чем я успеваю их сдержать:

— Ты убил его?

Неизвестный

Она бросила мне этот вопрос в лоб. Без времени на вдох.

Значит, она знает.

Она застала меня врасплох.

Да.

Да, я его убил. Я киваю и подхожу к ней. Её глаза уставлены в меня — допросные и испуганные одновременно. Я пугаю её и притягиваю её внимание.

— Почему?

Почему?

Я прекращаю движение и застываю.

Почему?

Она задаёт другой вопрос:

— Из-за меня?

Я нажимаю по телефону. Её телефон несколько секунд спустя вибрирует:

«Не из-за тебя. Ради тебя.»

Вижу, как она хмурится. Она отрывает взгляд от экрана и бросает на меня убийственный взгляд. Она в ярости.

— Не перекладывай на меня ответственность за убийство, блядь!

Она кричит. Я хватаю её за затылок одной рукой и прикрываю другую её рот, чтобы заставить замолчать.

Соседи могут услышать.

Я заставляю её отступать, прижимая к стене в прихожей. Её щеки пылают, а глаза говорят мне, как сильно она сейчас меня ненавидит. Как сильно она… боится. Она тяжело дышит у моей руки и хватается за мои запястья, пытаясь вырваться.

Это достаточно, чтобы возбудить меня — мой член ёрзает в штанах. Я чувствую влажность её дыхания на пальцах и на мгновение представляю, как мои пальцы скользят между её губ и погружаются в её рот.

Я закрываю глаза и качаю головой, пытаясь успокоиться.

Я отпускаю ей рот и пишу:

«Ты точно не была первой, и не была бы последней. Я сделал то, что должен был.»

Её глаза вдруг наполняются слезами, когда она читает сообщение. И мне хочется утешить её. Я держу её за шею и глажу мочку уха большим пальцем. Она мотает головой в стороны, пытаясь вырваться, и избегает мной взгляда, как будто не понимает. Как будто ещё не осознала.

— Но это не тебе решать. Это же дело полиции… суда!

Потому что она считает, что ему всё ещё полагалось жить, даже если посадить его? После того, что он сделал с ней? Он собирался её убить изнутри. И она готова была терпеть, лишь бы наказание прошло «по правилам». Меня охватывает гнев.

Я отпускаю её. Её слёзы меня тошнят.

Я яростно тыкаю по экрану телефона:

«Ты его оплакиваешь.»

Она выглядит поражённой от моего сообщения, почти в ужасе. Топает ногой и кричит:

— Нет!

Она прячет лицо в ладонях, сотирает слёзы и вытирает глаза.

— Кто-то может заподозрить…

Невозможно.

Её глаза блестят от ужаса и тревоги. И тогда я понимаю.

Ох…

Вся злость исчезает. Я чувствую, как по члену проходит почти электрический ток, и мошонка сжимается. Тёплое чувство наполняет грудь — нечто вроде радостного блаженства. Мне вдруг хочется поцеловать её. Поцеловать по-настоящему, без маски на лице и без одежды. Мне хочется окунуться в её тепло, владеть ею полностью, только для себя. Но вместо этого я пишу ей:

«Значит, ты переживаешь из-за меня.»

Не ври себе. Ты волнуешься обо мне.

Она нервно хихикает. Пытается отрицать, но тело не даёт ей солгать, и слова не идут. Она ничего не отвечает и не защищается. Смотрит на меня беспомощно, в панике от мысли признаться.

— Убирайся отсюда.

Её приказ — тихий, дрожащий шепот. Почти незаметный. И я не удержался от того, чтобы не написать ей в ответ, желая, чтобы она запомнила эти строки навсегда:

«Знаешь, я вернусь. Я всегда возвращаюсь, Скайлар.»

После того как я сообщил хозяину о съезде, я заносил в новую квартиру первые свои мебель и вещи.

С этого момента всё свободное время провожу, наблюдая за её приходами и уходами между факультетом и её домом.

Она стала доказательством моего падения, свидетелем моего неустойчивого отношения к женщинам. Преследовать и прятаться за ними — это вовсе не мой прежний стиль. Раньше я был тем, кого боготворили, о ком мечтали — в постели и на всю жизнь.

Когда я думаю о школьных годах, я не припоминаю ни одного раза, когда бы оставался один. Они всегда были вокруг меня. А потом та авария обезобразила меня, и всё изменилось. Я стал бояться взглядов, издёвок и непристойных замечаний. Страх вызывать у них отвращение. Комплекс. Неловкость в собственной шкуре. Я стал прятаться. Я начал следить за ними, чтобы узнать их и получить то, что хочу. И, что удивительно, им это нравилось: трахаться с безликим незнакомцем.

В клубах было проще. Там девчонки трахают кого угодно. Это их работа. Это стало регулярным, и меня это устраивало.

Потом одна из этих тел однажды сорвала с меня маску прямо во время акта. Она обнажила меня и мои слабости. Её взгляд… он похоронил меня. Всё, чего я боялся и стыдился, было сконцентрировано в её синих, презрительных зрачках.

Я закрылся. У меня всё встало. И я уёбывал оттуда навсегда.

Но она…

Чёрт.

Когда она толкнула меня возле бакалеи в тот вечер, во мне что-то щёлкнуло. Это было не как обычно. Не как тогда, когда я видел в них просто объект для трахa и желание спереться.

Нет.

Она перевернула меня внутри. Она казалась одновременно сильной и хрупкой — словно маленькое существо, которое приятно подразнить, но которое пробуждает неодолимое желание защищать, беречь в грудной клетке.

Она создана для меня; могла бы мне дать отпор, а я создан для того, чтобы охранять её, подогнанный под неё. Мы дополняем друг друга, словно две стороны одной медали.

Одна только мысль о том, что я стану её добытчиком, взводила меня.

И только из-за этого я стою на улице, как ночное животное, вглядываясь в окно её комнаты.

С тех пор, как была та хэллоуинская ночь, она просыпается по несколько раз за ночь. Свет загорается и гаснет, как сейчас. Она долго не может уснуть, потом снова засыпает — и так по кругу. Когда я вижу её, она выглядит измождённой. И я не знаю: из-за Купера… или из-за меня, из-за того, что я сделал, чтобы вытащить её оттуда.

Мысль об этом заставляет меня скрежетать зубами.

Когда свет гаснет, я ещё несколько минут жду и решаю подняться к ней.

Скайлар

Я открываю глаза, ещё когда за окном темно. На этот раз ни сон, ни кошмар не виноваты. Мой взгляд инстинктивно обращается к радиобудильнику. С тех пор как я снова уснула, прошло всего минут двадцать.

Невероятно…

Я вздыхаю и переворачиваюсь в кровати. Замерев на долю секунды, я вскочила на ноги и включила свет.

— Чёрт!

Он стоит у моей кровати и смотрит на меня, скрываясь за своей вечной маской, к которой я, кажется, привыкла.

Я понимаю, что именно его присутствие меня разбудило. Сердце колотится в груди, в ушах и в животе. И я уверена, он тоже это слышит.

— Что ты здесь делаешь? Я же просила стучать, прежде чем войти!

Пытаюсь быть строгой, но сама себе не верю.

Мысль поменять замок уже несколько раз проскальзывала в голове, но ни один его ночной визит не повредил механизм. Менять замок бесполезно — он всё равно бы нашёл способ открыть новый.

Я нервно чешу брови, наблюдая, как он достаёт маленький блокнот. Он пишет и показывает мне:

«Я здесь, потому что у тебя кошмары».

Я сдерживаю улыбку — тронута и одновременно смущена, что мне нравится, что он заботится обо мне. Но быстро прихожу в себя.

Какого черта ему до этого?

— Потому что ты смотришь, как я сплю. Это заставляет меня видеть кошмары, — ворчу я саркастично.

Слышу, как он тихо вздыхает через маску. Так коротко, что мне кажется, будто я это придумала. Я его успокаиваю:

— Всё в порядке.

Я ожидаю, что он уйдёт, но он снова пишет:

«Ты больше не спишь. Это из-за меня, из-за того, что я сделал?»

Я корчу гримасу.

Конечно, нет.

— Нет, я…

Это из-за Нейта, из-за того, что он со мной сделал.

— Он…

Он снова и снова, каждую ночь. А я не могу ничего сделать. Ни ударить, ни закричать, ни дышать. Заключённая в собственном теле. И я просыпаюсь каждый раз, когда ему удаётся…

Я опускаю голову, горло сжимается, не в силах ответить на его вопрос.

Теперь это Нейт преследует мои кошмары, в то время как мой спаситель-харрасер формирует мои сны…

Я не говорю ему всего этого. Просто качаю головой, сдерживая новые слёзы, глаза мутнеют. Я устала плакать. И он это чувствует.

Ничто не ускользает от него.

Он делает шаг, колеблясь, словно готов всё исправить. Я останавливаю его жестом руки:

— Нет…, — глотаю я. — Как ты узнал, что я не сплю?

Он пишет:

«Я вижу, как ты каждую ночь включаешь свет у окна».

Я поворачиваюсь к окну.

Стоило бы закрывать жалюзи…

Интересно, часто ли он так делает, наблюдает из-под моего окна? Может, если бы я позволила ему оставаться здесь, я бы чувствовала себя в безопасности и наконец спокойно спала?

Аргх.

Я корю себя за то, что могу ощущать безопасность рядом с ним, зная всё, на что он способен. Испытывать сочувствие к своему мучителю — обычно это не признак психического здоровья, насколько я понимаю…

Из уголка глаза я вижу, как он пишет ещё что-то и протягивает мне листок:

«С тобой ничего не случится, пока я рядом».

Я поднимаю взгляд к нему — к маске — которая всё ещё смотрит на меня.

Правда?

Я сжимаю листок в кулаке, думая обо всех случаях, когда он меня пугал и ранил.

Погоня, парковка, осколки стекла…

Это всё были лишь несчастные случаи.

Человек, которого он избил в метро, Нейт, которого он остановил, а потом…

Он спас меня.

Я сжимаю пальцы на лёгком шраме на пятке. Он вытащил меня из худших ситуаций, всегда пытаясь исправить свои ошибки. Я больше не могу обманывать себя: он много раз приходил мне на помощь, а ужасы, которые он совершал, были лишь способом меня защитить.

Он не хочет мне зла.

Я тереблю листок в ладони.

Я вздыхаю. То, что я собираюсь сделать, необдуманно, я прекрасно это понимаю, но…

— Можешь остаться. Но на диване.

После короткой паузы он кивает. Я повторяю за ним и начинаю готовить его место для сна. Открываю шкаф, достаю одеяла. Беру одну из подушек — ту, что меньше всего люблю — и раскладываю всё на диване.

Я даже ещё не ушла, как он начинает раздевается. Я смущённо отворачиваюсь и краснею, вспомнив то, что видела, когда он приводил меня к себе, и почти бегу в свою комнату.

Я захлопываю дверь за собой и смотрю на ручку несколько секунд. Сомнения относительно своей безопасности всё ещё остаются, и я думаю о том, чтобы закрыть дверь на ключ. Но я вздрагиваю от мысли быть запертой в комнате — какой бы она ни была. Я передумываю и кидаю взгляд на будильник.

Полночь.

Я вздыхаю и возвращаюсь в кровать.

Я открываю глаза, чувствуя тошноту.

Бросаю взгляд на будильник — два часа ночи, и мне хочется закричать, когда я ощущаю, как в висках начинает раздаваться мигрень.

Включаю лампу на прикроватной тумбочке и встаю, чтобы попить воды. Или вырвать всё в туалете. Пока не знаю. Но останавливаюсь, вспомнив, что в моей гостиной спит мужчина.

Наверное, это было худшее решение в моей жизни, но теперь слишком поздно, чтобы возвращаться назад. Он, может быть, спит, и было бы невежливо выставлять его в такую рань.

Вздыхаю и возвращаюсь на кровать, с чувством обречённости, выключаю свет, надеясь, что сон вернётся.

Но через несколько секунд я понимаю, что это не Морфей стучится в мою дверь. Я сажусь, когда дверь тихо открывается. Он стоит передо мной, только в штанах.

Я видела и хуже.

Я глотаю и пытаюсь отвратить взгляд, но глаза всё время возвращаются к мышцам его груди, живота и рук.

В одной руке он держит подушку. Кажется, он сам страдает от кошмаров, как ребёнок, ищущий утешения.

Возможно, на этот раз… Возможно, немного тепла поможет мне уснуть.

Я всегда привыкла спать одна. Никогда не делила постель с мужчиной, кроме как ради случайной связи. Я не знаю, что это такое, и, возможно, это только усложнит сон. Но после короткого момента колебания я сдвигаюсь на край кровати, чтобы оставить немного места. Оно кажется смешно маленьким рядом с его ростом.

Он подходит, ставит подушку рядом с моей и отодвигает одеяло, чтобы лечь. В тот момент, когда я осознаю ситуацию, сердце начинает биться быстрее. Я боюсь, что он услышит это.

О, он слышит, это точно.

Оно бьётся так сильно, что я вижу, как кожа между грудей неловко пульсирует.

Он ставит колено на матрас, который прогибается под его весом, и я немного отодвигаюсь. Он ложится на спину, а моя кровать размера queen-size кажется мне крошечной. Маска всё ещё на лице, он смотрит в потолок. В этот момент он кажется мне устрашающим, и меня охватывает сильное желание снять её.

Просто ради удобства? Чтобы убрать этот кошмарный образ? Или ради моей любопытства?

Я пока не знаю…

— Тебе стоит её снять. Так неудобно…

Я вижу, как белое пластиковое лицо поворачивается ко мне. Его глаза полностью невидимы в темноте.

Меня пробегает дрожь.

Но вместо этого он покидает мою кровать, которая снова ощущается queen-size. Я сажусь, опираясь на локти.

Я сказала что-то не так?

Смотрю, как он роется в моих ящиках, с нахмуренными бровями. Не могу удержаться и бросаю взгляд на прикроватную тумбочку, где лежит моя последняя покупка… Но, похоже, он нашёл то, что искал, и протягивает мне маску для сна, которую я никогда не использовала — но которая казалась мне красивой, когда я её покупала.

Я приподнимаю бровь, удивлённо:

— Серьёзно?

Он настаивает, кидая её мне на одеяло. Я вздыхаю и, смирившись, накладываю её на глаза, прежде чем снова лечь.

Надев её, я мгновенно хочу снять, но сдерживаюсь.

Я чувствую, как он кладёт маску и снова ложится рядом со мной. С закрытыми глазами все остальные чувства обостряются. Я слышу его дыхание. Чувствую тепло, которое распространяется так же быстро, как при открытии духовки. И его древесный запах, смешанный с одеколоном. Мужской запах, навязчивый, опьяняющий, от которого кружится голова.

Тошнота ушла, а живот напрягся от другого. Моя промежность проснулась и сжалась.

Не время.

Я делаю глубокий вдох и переворачиваюсь на бок, показывая ему спину. Его тепло и аромат могли бы быть колыбельной, если бы не вызывали другого желания, признаю.

Думай о чём-то другом.

— Как тебя зовут?

Я никогда не думала спросить его имя. Возможно, стоило начать с этого.

Он знает моё имя, в конце концов.

И что ещё он знает обо мне?

Он остаётся неподвижным долгие секунды. Настолько долгие, что я думаю, будто он заснул. Но когда он поворачивается и прижимается ко мне сзади, я чувствую, как сердце замирает, словно мёртвое, в отличие от того, что оживает между моих ног.

Мне стыдно. Кажется, он видит и чувствует всё. И это не становится легче, когда его рука скользит по моей талии, под мою футболку, в выемку на пояснице и ложится на живот. Я ощущаю, что его рука почти полностью меня покрывает, горячая на дрожащей коже, усиливая сердцебиение.

Моё дыхание становится прерывистым, я задыхаюсь, не делая ничего. Тепло охватывает меня, тонкий слой пота постепенно покрывает кожу.

Его пальцы начинают играть с моим пирсингом в пупке, усиливая сокращения низа живота и хаотичный пульс при каждом движении.

Я невольно выгибаюсь, прижимая ягодицы к нему. Мой клитор пульсирует, когда я угадываю, что скрывается в его штанах.

Я застываю от стыда.

Он тоже.

— Я что, это сделала?!

Я пытаюсь проглотить комок в горле, но горло сухое, язык ватный. Незаметно отстраняюсь и возвращаюсь на исходное место. Его пальцы снова гладят, и я могу дышать. Он проводит линии, кривые и завитки по моей коже, пока не понимаю, что это буквы, формирующие слово.

Я хватаю его руку, чтобы остановить.

— Повтори.

Отпускаю, и он переписывает. Я чувствую: «Делко».

За моей спиной слышу, как он глотает, когда его имя проходит через мои губы. Я переворачиваюсь на спину и повторяю:

— Делко?

Я чувствую, как его пальцы снова пишут на моём животе:

«Да».

Я дрожу.

Это имя, которого я никогда не слышала.

Он дышит так сильно, что ветерок от дыхания поднимает пряди волос на висках. Его пальцы расправляются по влажному от пота животу. Рука тяжёлая, непроизвольно давит на мочевой пузырь. Я сжимаю пальцы ног под одеялом и благодарю маску, которая скрывает мое пылающее лицо.

Похоже, я больше не засну.

Делко

Она заснула.

А я — напряжён, как бык перед корридой, с того момента, как она прижалась ко мне. Я изо всех сил стараюсь забыть про ноющие мышцы и уснуть после неё.

Бесполезно.

Её запах пропитывает всю комнату, и каждый раз, когда я вдыхаю его, мой член дёргается у её бедра. Я так возбуждён, что чувствую, как сердце бьётся прямо в набухшей головке. Он, наверное, уже стал фиолетовым.

Чёрт.

Я пытаюсь лечь на спину, чтобы отодвинуться от неё, пытаюсь высвободить руку, на которой лежит её голова, но боюсь её разбудить.

Скриплю зубами.

Вот дерьмо.

Ладно. Я всё-таки нахожу способ отодвинуться, не толкнув её.

Одной рукой стягиваю штаны. Мой член выскакивает, как чёрт из табакерки, и падает обратно на живот.

Я с облегчением выдыхаю.

На самом деле я никогда не был настолько возбуждён, и это меня пугает.

Скольжу взглядом по её телу рядом со мной, по груди, медленно поднимающейся от глубокого, спокойного дыхания; её соски торчат сквозь майку, живот оголён, а маленькие трусики почти ничего не скрывают. Она так и не успела переодеться, когда я пришёл к ней.

Мне приходится собрать всю концентрацию, чтобы заставить себя расслабиться, но сердце грохочет слишком громко — в груди и в голове, оглушая. Всё удовольствие, которое я хочу выплеснуть, сжато и заперто внутри меня, вводя в какое-то заторможенное состояние.

Стираю тонкую плёнку пота с лица, провожу пальцами по волосам.

Дышу тяжело, будто ни с того ни с сего, и понимаю: я на грани худшей ночи в своей жизни.

Пронзительный звук будильника разбудил меня.

Веки щурятся от солнечных лучей, а по руке пронзает резкая боль: её голова всё ещё лежит на ней и пережала кровообращение несколько часов. Она по-прежнему наполовину обнажена, и, разумеется, мой член остаётся на виду и подёргивается. Я не потерял эрекцию за всю ночь, и это ужасно больно. Я подтягиваю штаны, когда будильник на её телефоне срабатывает снова. Но она остаётся невозмутимой.

Я наклоняюсь над ней, чтобы выключить его, и беру несколько секунд, чтобы полюбоваться её красивым спящим лицом: нежные щёки, маленький круглый носик и надутые губки. Она тихо шевелится во сне, и я вздрагиваю, вспоминая, что моё лицо ничем не закрыто. Пользуясь моментом, я осторожно убираю руку, уже почти мёртвую от онемения, и она мгновенно засыпает вновь, слишком уставшая от недосыпа.

Я медленно встаю, аккуратно накрываю её одеялом и одеваюсь, стараясь не захлопнуть дверь слишком громко.

Я знаю, что рискнул по-настоящему, проведя целую ночь рядом с ней без маски, полностью уязвимым. Тем не менее, у неё было множество возможностей повернуться и увидеть меня открытым. Она этого никогда не сделала.

За это я доверяю ей и готов повторить без колебаний. Потому что ни за что в мире я не упущу возможность провести ночь рядом с ней.

Я не выспался, но это не повод не идти на работу сегодня.

Это маленькая столярная мастерская, затиснутая между цветочным магазином и агентством недвижимости, на торговой улице в центре города. Магазином управляет Дэвид, скоро на пенсии, но всё ещё преданный своим кускам древесины.

Он обожает работать руками.

Магазин предлагает услуги по ремонту и реставрации, а также имеет собственную марку и собственные изделия.

Это моя работа: чинить и создавать мебель в мастерской за магазином, без контакта с клиентами. Я работаю один, сосредоточенный на предметах, которые реставрирую. И это мне очень подходит.

Спереди работают Люси и Джеймс, два студента, которые приехали этим летом, чтобы оплачивать учёбу, вместе с Дэвидом.

Я пришёл последним, и это его удивило.

— Ты не спешил, — говорит он.

Я улыбаюсь и спешу в свою мастерскую. Клиенты скоро придут, а кроме моей семьи, Дэвид и Люси — единственные, с кем я не чувствую неловкости. С ними как будто моей шрам не существует. Это никогда не первое, на что они обращают внимание, когда обращаются ко мне.

В мастерской я бросаю взгляд на новые доски и сразу принимаюсь за работу: измеряю, размечаю, режу и шлифую.

Через сорок минут дверь открывается, и внутрь входит маленькая брюнетка в комбинезоне и замшевых ботинках Dr. Martens, с руками, полными коробок с материалами.

— Дел!

Люси тоже удивлена, что я пришёл позже обычного. Я подхожу, чтобы помочь и снять с неё тяжёлые коробки.

— Какой ты сегодня красивый! Мышцы накачал, — дразнит она меня с сильным английским акцентом.

Если бы я не знал, что у кого-то есть свои дела дома в Англии, я бы поклялся, что она флиртует со мной.

Я улыбаюсь, ставлю коробки в угол.

Утром доставку всегда приносит Люси. Этот щуплый Джеймс почти никогда не появляется здесь, когда я рядом, и постоянно зациклен на трещине, которая режет моё лицо. Думаю, я его пугаю. А Дэвид слишком стар, чтобы что-либо носить.

— Что делаешь?

Я показываю ей чертёж.

— Стол. Чтобы что-то поменять! — говорит она саркастично.

Я усмехаюсь, а она смотрит на меня, нахмурив брови. Я пишу на чертеже:

«Чего хочешь? Отстань.»

Она смеётся, но вместо того, чтобы уйти, скрещивает руки и опирается о рабочий стол.

— Просто тебя не так много было видно последние недели.

«Был. Я был здесь.»

— Был, но не был, — уточняет она. — Ты был… в другом месте.

Она постукивает по голове, показывая, что я был где-то в своих мыслях. Где-то в своей голове.

Я пожимаю плечами. Верно. Я приходил в мастерскую, потому что должен был быть там. Но как только рабочие часы заканчивались, я тут же убегал. У меня… была новая прихоть.

Я не утруждаю себя объяснениями. Её это не касается. Она понимает и не настаивает, давая мне похлопать по спине, прежде чем выйти из мастерской.

Хотя я считаю их скорее членами второй семьи, чем коллегами, у меня нет привычки рассказывать им о своей личной жизни.

Они уже знают, что со мной произошло. Дэвид проявил любопытство на собеседовании, когда я устроился сюда после армии — мне тоже нравилось работать руками. Он почти не обращал внимания на мой шрам во время всего интервью и был практически равнодушен к тому, что я общаюсь через маленький блокнот. Про многие годы никто не взаимодействовал со мной так, будто всё было нормально. Это заинтриговало меня, но понравилось. Поэтому я рассказал — написал — историю вкратце.

Он кивнул, похлопал меня по плечу и показал мастерскую. Этого мне хватило, и впервые я почувствовал себя на своём месте.

Скайлар

Когда я просыпаюсь, солнце уже кажется высоким в небе. Я расширяю глаза и вскакиваю, бросив взгляд на время на телефоне: полдень.

Чёрт.

Я не слышала будильника и, скорее всего, пропустила утреннее занятие.

Оглядываюсь вокруг: моя маска для сна лежит на подушке, а… место, которое он занимал прошлой ночью, пусто.

Воздух резко вырывается из моих лёгких, когда я осознаю, что допустила прошлой ночью. Это похоже на пробуждение после запоя: непонимание и чувство вины — первые эмоции, сжимающие горло. Сожаление о том, что я дала ему больше, чтобы завоевать и присвоить. И замешательство из-за того, что усталость повлияла на мои решения.

Все эти прерывающиеся ночи с кошмарами в конце концов взяли своё.

Тем не менее я не могу отрицать того, что пила из этого источника. Мне понравился его контакт, и я никогда не спала так хорошо, как прошлой ночью, когда он скользнул в мою постель. Казалось, его присутствие само по себе отгоняло дурные сны…

Я устало провожу рукой по лицу, прежде чем набраться смелости выйти из кровати и принять душ. Под горячей струёй воды в памяти всплывают образы прошлой ночи, и изо рта вырывается что-то вроде нервного смешка, когда я чувствую, как тело раскаляется.

Возвращаясь в комнату, я замечаю необычный предмет на полу у изножья той стороны кровати, где он спал.

Его маска.

Я подхожу и беру её. Переворачиваю, чтобы рассмотреть изнутри, будто надеюсь увидеть отпечаток его лица.

Но это всего лишь маска.

Я сжимаю губы, стыдясь снова интересоваться им и испытывать разочарование, когда нет ничего, что можно «схватить» взглядом или прикосновением.

Я небрежно бросаю маску на кровать и в спешке одеваюсь.

На кампусе кажется, что смерть Нейта уже в прошлом. Коридорные разговоры сменили объект обсуждения, а памятные плакаты были заменены всевозможными объявлениями.

Ходят слухи, что вечеринки Pi Epsilon иногда заходят слишком далеко, и нередко некоторые студенты не выживают. Хелисс упоминала об этом, но я не верила. Пока не увидела всё своими глазами.

Всегда странно замечать, что кого-то нет или что экзаменационный стол останется пустым, но драмы настолько обычны среди братств, что смерти быстро забываются через несколько дней.

Я узнала, что даже минута молчания, организованная университетом, была исключительной и не проводилась для всех студентов, трагически исчезнувших. Нейт Купер был капитаном команды по плаванию и возглавлял братство Pi Epsilon, поэтому ему досталось особое внимание, которого он не заслуживал.

Я вздыхаю, отчасти облегчённая, что эта история не вызвала больше шума.

Когда я прихожу на занятие мистера Миллера, уже три часа дня, я успеваю ровно к началу.

Я присоединяюсь к Саре и Хелисс на наших обычных местах, и они, наверное, сердито смотрят на меня за моё отсутствие этим утром. Я пожимаю плечами, на лице застыло виноватое улыбка.

Перед тем как начать урок, мистер Миллер напоминает нам о сроке сдачи наших проектов, спрашивает о прогрессе и отвечает на вопросы. Потом я его больше не слушаю. Я снова оказываюсь в своей постели, в его руках, в изгибе его рук, погружённая в его тепло и запах. И у меня на губах только его имя, которое я повторяю про себя снова и снова.

Делко. Делко. Делко.

Я представляю, как шепчу это ему на ухо, пока он меня трогает, как прошлой ночью, до того момента, когда я забываю всё, кроме его имени.

Чувствуя, как мои щеки горят, я опускаю голову, делая вид, что записываю что-то. На самом деле, теперь, когда у меня есть имя, чтобы сопоставить его с номером телефона, я трачу время на сохранение контакта: Делко.

Я сжимаю губы, нахмуриваюсь.

Слишком обычное.

Стираю и пробую снова: Дел.

Слишком интимное.

Д.

Я улыбаюсь, довольная.

Для остальных он будет лишь буквой в моём списке контактов. Имя, которое я не хочу никому раскрывать. Как секрет.

Я даже ввела его имя в поисковик Google. Должно быть немного таких людей в мире, и я думала, что быстро найду Facebook, Instagram или LinkedIn.

Но ничего.

Я немного разочарована, но не удивлена. Мне сложно представить такого человека, как он — загадочного, одинокого и скрытного — сидящим в социальных сетях.

Рядом Сара похлопывает меня по руке, выводя из мечтаний.

— Пойдём в библиотеку после занятий?

Хелисс тоже ждёт ответа. Я киваю. Я не могу гарантировать, что буду полностью сосредоточена, но не скажу им этого.

После занятий мы провели вечер в библиотеке, работая над нашим проектом. Завтра выходные, так что мы позволили себе остаться немного дольше.

Мне даже удалось на время убрать Делко из головы, глубоко зарывшись в угол своего сознания. Ну, до того момента, пока персонал не объявил по громкой связи о скором закрытии библиотеки.

— Думаю, мы сможем закончить это к декабрю, — сказала Хелисс, закрывая ноутбук. — Я сдам работу вовремя и до конца семестра, наконец-то!

— Это потому что ты слишком много думаешь и у тебя нет организации! — Сара показывает ей язык, а я тихо позволяю им поругаться, доставая телефон. Мои пальцы сами находят контакт Делко. Я не должна, и, наверное, снова пожалею об этом, но не могу удержаться и пишу ему сообщение:

«Ты придёшь сегодня вечером?»

Я кусаю внутреннюю сторону щеки, нажимая «отправить».

Удивительно, но ответ приходит почти мгновенно. Улыбка, которую я не могу сдержать, озаряет моё лицо:

«Ты хочешь этого?»

На этот раз я отвечаю без колебаний:

«Да»

«Тогда я буду там.»

Когда я поднимаю глаза от телефона, девушки смотрят на меня с подозрением. Я открываю рот и снова его закрываю.

— Что?

— Это снова твоя мама? — шутит Хелисс.

Я искренне смеюсь. Мне стоит перестать так постоянно использовать маму как оправдание. Сара наклоняется ко мне и шепчет:

— Это тот парень?

Я киваю, щеки пылают.

Я понимаю, что в прошлый раз, когда они его видели, он был совсем не в почёте. И мне интересно, как мы дошли до этого момента? Моё восприятие его изменилось с того раза…

Я начинаю собирать свои вещи, не объясняясь, и подмигиванием даю понять, что больше ничего не скажу. Я хочу только одного: домой.

Слышу, как они хихикают, когда я отхожу.

— Хорошо проведите время!

Я бросаю им почти гневный взгляд и выхожу из библиотеки. На часах около семи вечера, когда я, наконец, переступаю порог дома.

Восемь часов.

Девять часов.

Десять часов.

Я жду, ворочаясь в постели, но его всё нет, хотя я прислушиваюсь к любому звуку двери или замка.

Я не осмелилась написать ему снова, боясь побеспокоить. Он, должно быть, занят.

Но в животе закрутилась комок, и я не хочу снова проводить ночь в кошмарах в одиночестве. Не после того, как попробовала его присутствие. Прошло несколько недель, как я так хорошо не спала, и я хочу, чтобы это повторилось.

В конце концов, после долгих часов бдения в темноте, веки становятся тяжёлыми, и я засыпаю, не забывая о его утешающем присутствии прошлой ночью.

Я открываю глаза.

На улице всё ещё кромешная тьма.

Я всё ещё одна.

Я знаю это, потому что если бы он был рядом, я бы не проснулась. Я устало бросаю взгляд на будильник.

Час ночи.

Потом смотрю на телефон.

Ни одного сообщения.

В горле завязывается узел, и он душит меня изнутри. Я чувствую, как слёзы поднимаются и жгут глаза. Это абсурдно. Я пытаюсь их проглотить, включая свет, решаю приготовить тёплое молоко с мёдом, как мама делала, когда я была маленькой, больной или плохо спала.

Молоко кипящее, я нагрела его несколько минут в микроволновке, добавляю несколько ложек мёда. Когда подношу кружку к губам, чтобы сделать первый глоток, слышу щелчок защёлки замка, и моё сердце подпрыгивает вместе с ним.

Я оборачиваюсь.

Он замирает, увидев меня стоящей за кухонным островом с дымящейся кружкой в руках.

Я дрожу, когда сквозняк пробирается через входную дверь, и понимаю, что не надела пижамные штаны. Я в трусиках, наполовину голая на кухне. Он наконец делает шаг вперёд, закрывая за собой дверь.

— Где ты был? — тихо спрашиваю я.

Слышится, будто это ревнивая девушка, которая ждала всю ночь возвращения парня. Но он обещал, что будет здесь сегодня вечером, так что я имею право знать.

Я вижу, как он достаёт маленький блокнот и пишет:

«Внизу».

Я поднимаю на него взгляд.

— Всё это время?

Он не отвечает. Я не могу разглядеть выражение глаз. Он оставил маску здесь, так что надел шлем от мотоцикла.

— Почему ты не поднялся?

«Я следил у окна. Думал, ты уже спишь. Свет был выключен».

Мой взгляд смягчается, и я киваю. Он ждал, пока я проснусь, чтобы подняться.

Я должна была написать ему сообщение…

Я делаю ещё один глоток напитка.

— Хочешь? — показываю кружку. Он качает головой в отказ.

Очевидно.

Ему пришлось бы обнажиться. Я провожу языком по губам, принимая отказ, и между нами воцаряется тишина. Только свет вытяжки освещает нас.

— Это тёплое молоко с мёдом, — говорю я, постукивая пальцами по кружке. — Помогает уснуть.

Он молчит. Я опускаю взгляд на напиток, смотря на волны на молочной поверхности. Они завораживают меня, и я на мгновение теряюсь в мыслях, слегка сбитая с толку тем, как быстро развиваются наши отношения за последние дни.

Он тоже это понимает?

Я делаю тихий вдох.

— Ты был первым, кто преследовал мои ночи, — говорю я.

Не решаясь поднять глаза в его сторону, чтобы угадать реакцию на моё признание, я ощущаю, как воздух вокруг холодеет.

— А потом ты стал мечтой, и…

Тепло мягко растекается по моей коже от моего признания, и я делаю ещё один глоток, чтобы смочить пересохшие губы, взгляд уводя в сторону.

— А теперь это он, в моих кошмарах. Нэйт, — уточняю я. — Он всё ещё может меня поймать.

В горле возникает болезненный ком, и конец моей фразы превращается в шепот, скрывающий дрожь, угрожающую завладеть моим голосом. Глаза жгут, слегка затуманенные. Моя кружка превращается в размытую белую кляксу.

Я не знаю, почему говорю ему всё это. И не знаю, чего от него жду, делясь этим. Но я проглатываю слёзы, чтобы они не потекли, и поднимаю голову, глядя на своё отражение на затемнённом визоре его шлема. Я вижу, как он идёт ко мне, шаги тяжёлые, и я больше не пытаюсь убежать.

Он уверял, что теперь со мной ничего не случится.

Нэйт мёртв, и больше нет ничего, что могло бы угрожать моей безопасности. Так почему же мне так нужно, чтобы он был рядом? Хотя раньше я бы отдала всё, лишь бы удалить его из своей жизни.

Он спас меня.

Я позволяю ему подойти молча, его взгляд на мне, пока я снова подношу кружку ко рту. Я чувствую, что он наблюдает за мной. Его присутствие успокаивает меня без единого слова. И тишина между нами не кажется неловкой, словно существование другого человека само по себе достаточно.

Моя кружка почти пуста, я закрываю глаза и вздыхаю, ощущая тепло молока в животе, которое растекается по груди.

Увидев, что мой «коктейль» начинает действовать, Делко протягивает руку через остров и забирает кружку, ставя её в раковину. Он отступает и терпеливо ждёт, молча подталкивая меня к направлению в мою комнату. Я обхожу остров, чтобы к нему подойти, и, дразнясь, ставлю руки за спину, пряча ягодицы, когда мы покидаем гостиную и идём через коридор. Я слышу, как он тихо посмеивается и подшучивает над моим движением в шлеме, и я едва заметно улыбаюсь.

Я сажусь на кровать, хватая свою маску для сна — единственный компромисс, если хочу, чтобы он был рядом со мной — и наблюдаю за ним, пока он движется по комнате. Кажется, он что-то ищет. Я догадываюсь, что именно. Он останавливается, когда его взгляд падает на мою прикроватную тумбочку.

Его маска.

Я затаиваю дыхание, видя, как он подходит к ней, немного стесняясь того, что собираюсь сказать.

— Я бы хотела её оставить…

Делко замирает и поворачивается ко мне. Я почти ожидаю категорического отказа, но он, похоже, размышляет. Он не отвергает мою просьбу, но и не соглашается сразу. Вместо этого он жестом подсказывает мне надеть маску для сна, чтобы устроиться поудобнее. Я ложусь под одеяло и без колебаний надеваю чёрную атласную маску на глаза — если это поможет ему согласиться.

Я догадываюсь, что он снимает шлем и ставит его на стол. Он избавляется от футболки и тяжёлых мотоциклетных ботинок, а затем я слышу, как он подходит к кровати, и одна его рука ложится мне на бедро, когда он устраивается за мной. Матрас прогибается под его весом, и я инстинктивно прижимаюсь к нему, к его теплу. Как и вчера вечером, я ощущаю его руку на животе и его руку под шеей. Его большой палец снова ласкает мой пирсинг в пупке.

Кажется, ему это нравится…

Я краснею, и сердце начинает биться быстрее, мышцы напрягаются. Его пальцы прекращают играть с пирсингом и мягко начинают писать на моей коже. Я улыбаюсь, чувствуя кончик его указательного пальца, рисующего букву за буквой. Мне внезапно вспоминается игра из начальной школы: угадывать фигуры или слова, рисуя их на спине товарища.

Это была моя любимая игра. Наверное, потому что она не была такой сложной, как казалось.

— Ты напряжен.

Я вдруг это осознаю и делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Немного помогает. Не сильно.

— Из-за меня?

Я тихо смеюсь. Как сказать «да», не произнося этого вслух?

— Ты немного меня нервируешь…

Говорить намного проще, когда ничего не видишь.

Я слышу, как он смеётся в моих волосах, а его дыхание вызывает новую волну дрожи. Затем его ладонь начинает ласкать кожу живота, рисуя круги вокруг моего пупка. Каждый раз, когда его рука оказывается прямо над моими трусиками, я не могу не представить, как его пальцы скользят внутрь. Но, кроме того, чтобы слегка напрячь меня, он ничего не делает, не предпринимает попыток.

В отличие от вчерашнего вечера, я поворачиваюсь к нему лицом. Я ощущаю его дыхание на лбу.

Я хочу его коснуться, хотя мне лучше было бы спать.

Не имея возможности гладить живот, его рука медленно скользит вдоль моей позвоночника. Дрожь пробегает по спине, волоски на шее встают дыбом, а кончики моих сосков твердеют.

На ощупь я касаюсь его груди и натыкаюсь на военную пластину. Я чувствую, как его грудные мышцы напрягаются под моим прикосновением. Его кожа горячая и мягкая. На груди нет ни единого волоска.

Сколько ему лет?

Бреется ли он?

Я не знаю, могу ли, и разрешит ли он мне, но я поднимаю руку к его массивной шее, там, где чувствую, как яблоко Адама поднимается и опускается под моим большим пальцем. На ощупь я достигаю его челюсти, один мышца подергивается. Она квадратная. Угловатая. Мощная. Гладкая и безволосая.

— Сколько тебе лет? — шепчу я.

Он ещё несколько секунд проводит рукой вдоль моей спины. Затем на моей талии он рисует изгибы:

«28».

Двадцать восемь лет. Мужчина, а не мальчик; почти тридцать. Между нами всего четыре года разницы, но вдруг я чувствую себя подростком рядом с ним.

Я тихо кусаю губу, чтобы скрыть смущённую улыбку. Поскольку он позволяет мне это, я продолжаю исследовать.

Я позволяю себе угадать его лицо. Большой палец следует по линии его высоких скул, поднимается к виску, затем к густой брови. Спускается вдоль контура его длинного прямого носа и очерчивает губы. Я чувствую, как он улыбается; улыбка плохого мальчика заставляет меня тоже улыбнуться.

Игриво я вставляю указательный палец между его полными губами. Наталкиваюсь на зубы и провожу по их поверхности, считая их.

Я слышу его смех; низкий, глубокий, прямо из груди.

Мой живот сжимается, сердце бьётся быстрее. Я никогда не слышала его голос — впервые получаю его представление.

Я ощущаю, как он двигается и достаёт что-то из-под подушки. Я слышу, как он стучит по сенсорному экрану, затем раздаётся роботизированный голос:

— Проверяешь, все ли у меня зубы?

Я вздрагиваю, удивлённая.

Я смеюсь, понимая, что он использовал приложение, чтобы говорить со мной. Я слышу его тихий смех вместе со мной.

— Да, признаю, стыдно.

Я всё ещё улыбаюсь, лаская его нижнюю губу. Полная. Мягкая. Нежная. Я представляю, что почувствую, если положу свои губы прямо здесь, на его.

Рассеянно я очерчиваю контур, и когда почти достигаю левого края, его рука покидает мою спину, хватает запястье и отводит его от себя. Он не даёт мне дотронуться до него, хотя я так хочу:

— Поцелуй меня.

Я ощущаю, как он напрягается рядом со мной и перестаю слышать его дыхание.

Мои мышцы тоже напрягаются. Я не могу поверить, что только что попросила его об этом. Но… я этого хочу.

Несколько секунд проходят, ничего не происходит, а я с дрожащими губами жду, когда он наконец решит прикоснуться ко мне. Моё запястье всё ещё в его руке, он держит меня подальше от любого контакта.

— Зачем?

— Поцелуй меня, Делко, — шепчу я.

Он наконец отпускает меня. Моя рука тяжело падает на его грудь, а его пальцы вновь начинают ласкать мою спину. Я читаю на своей коже:

«Спи».

— Не сейчас, — отвечаю я.

Я кусаю губу, услышав его приглушённый смех в моих волосах. Чувствую, как он достаёт телефон и что-то печатает. На этот раз меня не удивляет роботизированный голос:

— Если я поцелую тебя сейчас, не гарантирую, что ты сможешь спокойно поспать этой ночью.

Я не сдерживаю нервный смешок, почувствовав, как лицо и грудь начинают раскраснеться. Дрожащая, молча молюсь, чтобы он ничего не заметил в темноте моей комнаты.

— На перемену… — шепчу я.

Ещё одна ночь на ногах — что в этом такого?

Его губы касаются моего лба, тёплые и влажные. Я нетерпеливо поднимаю голову; его рот едва касается кончика моего носа. И когда я чувствую его дыхание на губах, лицо прижато к моему, ожидая, что он наконец поцелует меня, его губы смещаются к уголку моих губ.

Из моих уст вырывается вздох разочарования, и я чувствую, как он улыбается у моей раскалённой щеки, игриво. Он целует её с чувственностью, оставляя несколько маленьких поцелуев вдоль линии челюсти. Его губы касаются меня, словно лаская кожу, пылающую от желания, затем движутся к моей шее. Я слышу его медленное дыхание, его голова устроилась у меня на плече, а пальцы проникают под мою футболку, чтобы написать на моей коже:

«Спи».

Возможно, он прав: если бы он зашёл дальше, я бы точно не уснула. Я вздыхаю с разочарованием и ещё плотнее прижимаюсь к теплу его голой груди. Его пальцы вновь начинают гладить мою спину.

Проходит несколько минут, в течение которых я дремлю, и бормочу:

— Я когда-нибудь увижу твоё лицо?

Моя просьба невинна, законна, однако его пальцы замедляют свои ласки по моей спине, и я погружаюсь в сон.

Когда я просыпаюсь, за окном уже светает. И я снова одна; он снова ушёл ещё до того, как я проснулась.

Я бросаю взгляд на свой будильник.

Десять часов.

Я потягиваюсь, довольная и счастливая, что так долго спала. Поднимаюсь с кровати, и глаза цепляются за маску, оставленную на моём столе.

Он её оставил.

Я улыбаюсь от удовольствия и беру её, возвращаясь в кровать. Любуюсь ею со всех сторон, теперь, когда она окончательно моя.

Большим пальцем провожу по твёрдым белым губам маски и вспоминаю ощущение, когда я их целовала, и то, как это отразилось на нём.

Я замечаю, как сжимаю бедра друг о друга, чувствуя, как меня волнует это воспоминание. Я вижу его под душем, возбужденного из-за меня. Вспоминаю его руки на себе.

Что со мной происходит?

Он провёл ночь в моей кровати вчера. Дважды. И всё же с того момента, как это произошло на кухне, он ничего больше не пытался.

Чего он действительно хочет от меня, если не этого? Что он ищет?

Почему я?

И, похоже, достаточно одной маски, чтобы мои ощущения вернулись с новой силой. Как будто роли поменялись местами, и теперь это то, чего я жду от него. Чтобы он меня трогал. Чтобы он больше никогда не уходил.

Не отрывая глаз от маски, я скользну рукой по животу, повторяя его вчерашние движения. Я ограничиваюсь лишь несколькими ласками в качестве прелюдии, и также просовываю руку в трусики, так, как хотела бы, чтобы он сделал прошлой ночью.

Я вхожу и выхожу из себя с удивительной лёгкостью, так готова к нему. Прикосновение вызывает приятное жжение, и я тихо стону, закрыв глаза. Чувствую, как сердце колотится в груди, а бёдра сами собой начинают двигаться против моей руки.

Когда я вновь открываю глаза и смотрю на маску, в голову приходит непристойная мысль.

Я вытаскиваю руку из трусиков, чтобы убрать маску, раздвигаю бедра, задыхаясь, и засовываю маску между ног. Прикосновение к пластиковому носу и рту заставляет бёдра машинально двигаться, и я натираюсь о лицо маски, представляя его, воображая, что он всё ещё здесь.

Мне нужно, чтобы он был рядом.

Я действую решительнее, доставая телефон. Листаю сообщения и перечитываю всё, что он мне уже написал, что возбуждало меня сильнее, чем мне хотелось бы признать:

«Он больш ой?»

Бёдра ускоряют движения, я действую интенсивнее.

«Он толстый?»

Издаю стон.

«Он мог бы заполнить тебя лучше, чем я?»

Я закрываю глаза, сжимая телефон пальцами, чувствуя, как меня накрывает оргазм. Вся моя концентрация направлена между бедер и на рельеф маски, который меня стимулирует. Стоны превращаются в схлипы, дыхание становится прерывистым и частым.

Мои бёдра замерли, тело напряглось. Дыхание замирает в горле, и оргазм проходит через меня, заставляя дрожать мышцы.

Запыхавшись, я открываю глаза.

Когда пелена удовольствия рассеивается и я снова вижу, я застываю. Смотрю на секунды, бегущие на экране телефона, в ступоре. Стыд накатывает, как разрушительное цунами.

В спешке я сбрасываю вызов.

Делко

Она повесила трубку уже несколько минут назад после своего маленького шоу, но я до сих пор не могу оторвать телефон от уха.

Я был готов сорваться с места в ту же секунду, думая, что она звонит, потому что ей нужна помощь.

А потом она начала стонать в трубку.

Я застыл.

В одно мгновение я снова оказался в её постели, весь на нервах, не в силах довести себя до конца — и вот теперь она снова заставляет меня возбудиться.

Я сжимаю зубы, убирая телефон в карман, дыхание сбивается.

Зачем она это сделала? А вдруг она чего-то ждёт от меня?

Шлем и ключи от мотоцикла в руке, я вылетаю из квартиры, перепрыгивая через ступеньки, с горящим от желания телом. Привожу в порядок ширинку перед тем, как оседлать мотоцикл, и быстро набираю сообщение:

«О ком ты думала?»

Запихиваю телефон обратно в карман, ожидая её ответа, и срываюсь с места.

На красном светофоре хрустят позвонки в шее, когда я давлю рукой на выпуклость, уродующую мою ширинку, пытаясь хоть как-то унять жжение, тянущееся вдоль члена.

Краем глаза замечаю, как какая-то женщина в машине рядом с затаённым страхом наблюдает за мной, крепко вцепившись в руль.

Сдерживаю насмешливую улыбку.

Не для тебя.

Телефон в кармане вибрирует сначала один раз, потом следует целая серия уведомлений.

Моё сообщение её напугало? Возбудило? Разозлило?

Я мгновенно вытаскиваю телефон, нетерпеливо открываю экран, чтобы прочитать, что она скажет в своё оправдание.

«Это не то, что ты думаешь!»

«Это был о случай но!»

«Я поранилась.»

«Я не знала, кому позвонить!»

Я не удерживаюсь от смешка.

Ложь.

Быстро печатаю ответ, пока светофор не сменил цвет.

«В отличие от тебя, я прекрасно знаю, как звучат стоны женщины, когда она получает удовольствие. А ты буквально мурлыкала для меня… Котёнок.»

Улыбка расползается по лицу от этого глупого прозвища, которое я ей дал.

Маленькая. Играющая. Упрямая. Оно создано для неё.

Когда загорается зелёный, я не жду её ответа — убираю телефон и заставляю мотор взреветь.

Я следил за ней до кафе и теперь уже несколько минут торчу на парковке, наблюдая за каждым её движением через витрину.

Воплощение примерной студентки.

Красивая. Сосредоточенная.

И никто бы в жизни не догадался, на что она способна с телефоном в руках…

В моём мире, мире закоренелого мачо, всегда казалось очевидным, что женщины существуют только для того, чтобы нас ублажать и воплощать наши самые грязные фантазии.

Но когда я смотрю на неё — она не просто женщина.

У неё тоже есть свои желания. И я — тот, кто хочет их исполнить.

Мне это нравится — что она жаждет меня так же, как я её.

И это бесит. Бесит до чёртиков, потому что, даже не попробовав её по-настоящему, я уже не могу без неё.

Она — всё, что мне нужно, всё, что я хочу и о чём мечтаю.

И я довольствуюсь крохами, которые она мне бросает: короткий ответ на сообщение, лёгкое касание, место рядом в постели… Ничто, по сути.

Но я одержим ею.

Могу часами разглядывать её, представляя, как задираю юбку и рву колготки прямо у бёдер, чтобы войти в неё — зная, что, возможно, этого никогда не будет.

Как будто нормально стоять с каменным стояком по несколько часов подряд, днём и ночью, только из-за неё.

Вчера вечером я хотел поцеловать её, когда она почти умоляла…

Но я бы кончил в тот же миг, как только моя язык коснулся бы её, как чёртов подросток.

Моя гордость и мужское достоинство не пережили бы такого.

А она почувствовала бы на губах мой шрам. Отпрянула бы с отвращением.

Значит, я никогда не смогу её поцеловать?

Не знаю. Может, однажды я всё-таки покажусь ей настоящим, без маски.

Но если скрываться — это цена, чтобы держать её рядом хоть немного дольше, я заплачу.

Буду терпеть, сколько смогу.

Она не Белль, которая полюбила Чудовище.

Здесь нет волшебства.

Ничего не исчезнет. Этот шрам останется со мной до конца. И когда-нибудь тот, кто его оставил, узнает, что такое страх.

Она так погружена в свои дела, что не замечает, как я наблюдаю за ней.

Я вынимаю руки из карманов кожаной куртки, снимаю шлем, спускаюсь с мотоцикла.

Подтягиваю баф повыше на нос — и от холода, и чтобы спрятать шрам, уродующий мою щёку.

Щелчок двери за моей спиной теряется в шуме кафе — никто не обращает внимания.

Первыми меня замечают её подруги.

Когда она сама поворачивается, лицо у неё замирает.

Пытается скрыть растерянность, когда я сажусь рядом, но я всё вижу — румянец, тяжёлое дыхание, напряжённое тело.

Потому что мы оба знаем, что она сделала сегодня утром.

Шалунья.

— Привет, — шепчет она.

Сара — кажется, так её зовут — машет мне рукой и тут же прячется за ноутбуком, делая вид, что работает.

Хелисс бросает мне короткую улыбку, и я не понимаю, что она значит.

Хмурюсь.

Знаю, девчонки любят поболтать между собой.

Скайлар не отрывает от меня взгляда — изучает.

Для неё важна каждая мелочь, которую я показываю.

Её глаза скользят по моим волосам, коротко остриженным у висков с армейских времён, задерживаются на шраме, пересекающем бровь, и она невольно прикусывает губу, а потом резко отводит взгляд, смущённая, что я её поймал.

Или — отвратило то, что увидела.

Чёрт её знает.

Я осматриваю кафе, потом снова возвращаюсь к ней.

Сегодня она распустила волосы. Обычно у неё хвост, а сейчас тёмные локоны каскадом падают по спине, скользят по бёдрам, когда она двигается.

Тонкий свитер облегает тело, подчёркивая каждую линию.

Кожаная юбка чуть задралась на коленях, под ней — прозрачные колготки, те самые, которые я мечтаю порвать.

На ногах — ботильоны на каблуке.

Я кладу ладонь на её бедро.

Горячее.

Она вздрагивает, и в её взгляде вспыхивает паника.

Я читаю на её лице: «Что ты делаешь?»

Улыбаюсь. Она ведь не была такой скромной утром.

— Что с тобой? Привидение увидела? — смеётся Хелисс.

Она оборачивается к ней, делает вид, что всё в порядке.

— Всё хорошо. Просто мурашки…

Лжёт.

Моя грубая ладонь ласкает её бедро, и она скрещивает ноги, зажимая мою руку между ними, словно пытается остановить.

Ткань её колготок гладкая, шелковистая.

Я черчу пальцем круги — как тогда, в ресторане.

Но теперь я знаю, каково это — держать её в своих руках.

Мой член снова твердеет, и я стискиваю зубы.

Он болит от того, как часто мне приходится сдерживаться последние недели.

Я уже на автомате прикрываю выпуклость шлемом, когда сажусь.

Почти наказываю её за то, что она со мной делает, сжимая бедро так, что наверняка останутся следы от моих пальцев.

Её рука останавливает меня — ногти вонзаются в кожу, оставляя на ней тонкую россыпь полумесяцев. Заставляя меня притихнуть.

Есть что-то возбуждающее в том, чтобы отмечать друг друга вот так, молча, прямо на людях.

Но, похоже, ни один взгляд вокруг не остаётся равнодушным.

Я замечаю краем глаза старого типа за соседним столиком — он пялится на неё под юбку, будто смотрит живое порно.

Раздражённый, я аккуратно кладу ладонь ей на колено, сдерживая желание встать и разбить этому ублюдку лицо прямо при всех.

Я сижу спокойно, сверля его убийственными взглядами каждый раз, когда он осмеливается поднять глаза от своей никчемной газеты, — а у меня при этом стоит так, что любая проститутка позавидовала бы.

Но трогать её при нём — даже не вариант, хотя она, кажется, только и ждёт, когда я положу руку между её бедер.

Чёрт.

Скайлар вырывает меня из мрачных мыслей, когда поднимается со своего места.

Я перехватываю её за запястье, не давая уйти.

Вообще-то, я пришёл сюда, чтобы поговорить с ней о её маленьком импровизированном «эротическом звонке».

Поставить перед фактом.

Она хочет меня.

Она отвечает на мой немой вопрос:

— Пойду возьму что-нибудь перекусить.

Отлично.

Я иду следом, прижимая шлем к ширинке. Уже сам не понимаю — то ли прячу стояк, то ли просто не даю члену вывалиться.

Она закатывает глаза, едва заметив, что я присоединился к ней в очереди.

Меня это бесит.

Я хватаю её за подбородок, заставляя посмотреть на меня, и бросаю предупреждающий взгляд.

Эта дерзость…

Её улыбка гаснет, когда она читает в моих глазах предупреждение.

Она заводит меня так же сильно, как и выводит из себя.

Я отпускаю её подбородок и достаю телефон, чтобы написать:

«Закати глаза ещё раз — и я дам тебе настоящую причину это сделать.»

Разумеется, она улавливает намёк, усмехается… и делает это снова.

А когда осознаёт, что сделала, глаза у неё распахиваются, а губы складываются в «О» — будто она готова принять меня в рот.

Я сжимаю зубы, чувствуя, как член болезненно дёргается в брюках.

Мягко хватаю её за руку и незаметно увожу из очереди — к мужскому туалету.

— Нет! Подожди…

Она чуть сопротивляется — для вида — но в конце концов поддаётся и идёт, беспомощная.

Я проверяю, что туалет пуст, захлопывая дверцы кабинок одну за другой о перегородки. Я тороплюсь. Возбуждён. На самом деле — с самого утра.

Никого нет.

Поворачиваюсь к ней; она ждёт у умывальников. Посматривает на выход, встревоженная — боится, что нас вот-вот поймают в мужском туалете. Но взгляд у неё на меня лихорадочный, полный предвкушения; она одновременно нетерпеливо хочет, чтобы я занялся ею, и догадывается, что я для неё припас.

Я кладу шлем на раковину, и её взгляд падает на выпуклость моих джинсов. Вижу, как у неё сжимается горло и грудь вздымается, пока она не отрывает глаз от того, что я так давно хочу ей дать попробовать.

Я хватаю её за бёдра и прижимаюсь чуть-чуть — чтобы она почувствовала меня у себя на животе. Её брови округляются от удивления и тревоги, когда она поднимает голову. Держу её, проводя рукой в пояснице, и она вцепляется в мой свитшот, словно стараясь удержаться. Чувствую, как её тонкие пальцы тихо ощупывают мышцы моей груди под одеждой.

— Что ты делаешь? — шепчет она.

Я знаю, чего хочу. Думал об этом с тех пор, как услышал её по телефону. Думал с той самой ночи у этой сраной лавки, когда она толкнула меня.

Достаю телефон и быстро печатаю:

«О ком ты думала этим утром?»

Чувствую её горячее дыхание на груди, пока она читает сообщение. Хочу, чтобы она сказала это вслух.

Она поднимает на меня блестящие глаза, щеки у неё пылают. Кажется такой крошечной рядом со мной. Пальцы сильнее вцепились в свитшот.

— Это было случайно… — говорит она.

Случайно?

Я приподнимаю бровь.

Она действительно случайно пролистала телефон, нашла моё имя в контактах и позвонила себе, пока ласкала себя?

Если она думает, что сойдёт с рук…

Мне насрать.

Я скольжу свободной рукой по её упругой попе и сжимаю её между пальцев, пока быстро печатаю другое сообщение. Её глаза чуть расширяются, и она стонет. Я улыбаюсь.

«Ты трогала себя, думая обо мне?»

Она читает и краснеет от стыда. Молчит. Я поднимаю её юбку и с шумом шлёпаю по округлости.

— Делко! — всхлипывает она от неожиданности, когда по туалету разносится звук удара.

Печатаю ещё одно сообщение, массируя припухшую от шлепка ягодицу.

«Ты часто трогаешь себя, думая обо мне?»

Она кусает губу, отводит взгляд, не в состоянии сказать что-то под моими напором, и прячет лицо у меня в груди. Думает, что моя жалость из-за её стыда заставит меня отступить — но ни за что я не позволю ей ускользнуть.

Её молчание заставляет меня действовать, и я вцепляюсь в швы её колготок, рву их прямо в шагу, обнажая её трусики, которые, как я догадываюсь, промокли.

Она вскидывается, резко поднимает голову. Грудь прижимается к моей — она задыхается. В её взгляде — пламя. Полностью возбуждена.

— Это было в первый раз, — проговаривает она едва слышно, сдавленным голосом.

Из меня вырывается удовлетворённое рычание. Её веки дрожат в предвкушении.

Я чувствую жар её мокрой киски между моих пальцев, в нескольких миллиметрах от них, когда кто-то начинает шаркать у двери туалета.

Она замирает, как олень под светом фар. Я тоже.

Отхожу и в порыве собственнической ярости опускаю её юбку, хватаю шлем и мчусь к выходу. Она пытается удержать меня, но я вырываюсь и распахиваю дверь.

Тот парень с газетой.

Он вздрагивает, роняет телефон, быстро подбирает его и рвётся к выходу под моим убийственным взглядом.

Злюсь, растроен и с членом, горящим как факел, я бросаю на Скайлар взгляд; как бы ни была она прекрасна с румяными от удовольствия щеками и готовая для меня, я оставляю её с сожалением и рвусь за этим ублюдком, стиснув челюсти.

Слышу, как она кричит:

— Делко!

Я не оборачиваюсь, но вижу любопытство окружающих.

Отправляю ей сообщение:

«Я позже подойду. Продолжай мурлыкать для меня, котёнок.»

Скайлар

Вот ведь ублюдок!

Он просто оставил меня — растрёпанную, с голой задницей, — чтобы помчаться куда-то за каким-то чертовым типом.

Я пытаюсь ему позвонить — бесполезно. Несколько человек оборачиваются в мою сторону, и я мысленно сжимаюсь от стыда, щеки пылают. У меня мерзкое чувство, будто все вокруг прекрасно понимают, что мы собирались сделать — и что между моими ногами всё ещё зияет пустота.

Я бегу спрятаться в женский туалет, запираюсь в кабинке, чтобы снять порванные колготки и выбросить их в мусорку. По привычке спускаю воду, потом выхожу и ловлю в зеркале отражение женщины, поправляющей причёску у раковины.

Делаю вид, что просто мою руки, стараясь выглядеть как можно спокойнее, а не так, будто меня только что безумно возбудили и бросили.

Когда остаюсь одна, опираюсь на край раковины и пытаюсь прийти в себя. Брызгаю на лицо и шею холодной водой — и, когда наконец возбуждение немного спадает (если это вообще можно назвать «немного»), решаю вернуться к Саре и Хелисс за наш стол.

Когда я подхожу, у обеих на лицах читаются вопросы. Я сжимаю губы, пытаясь выглядеть расслабленной.

— Что случилось?!

— А где твои колготки? — спрашивает Хелисс.

— Что?

Делаю вид, что не слышу, хотя обе уставились на мои голые ноги с подозрением.

— Вы поссорились? — уточняет Сара. — Твой парень, он выбежал, как будто пожар начался.

Я даже не замечала, насколько была напряжена, пока плечи не опустились. Качаю головой:

— Нет. У него просто появилось срочное дело, вроде как.

Пожимаю плечами, глядя на свои вещи, разбросанные по столу, и закусываю губу.

— Вообще-то, мне тоже пора.

Девчонки возмущаются:

— Серьёзно?

— Мы же даже не закончили!

Да, это глупо — вот так бросать их посреди групповой работы. Но у меня нет колготок, трусики влажные, я раздражена, голодная, и Делько скоро должен меня найти. Надо успеть домой.

Хелисс ловит мой растерянный взгляд и улыбается с лёгким пониманием:

— Ладно. В следующий раз продолжим.

Я начинаю собирать вещи.

— Обещаю.

Целую их на расстоянии и почти бегом выхожу из кафе — так же стремительно, как несколькими минутами раньше выбежал Делко.

По дороге к машине я озираюсь, надеясь его увидеть. Мотоцикл всё ещё стоит перед витриной, но самого его нигде нет.

Я хмурюсь.

Холод ноября больно кусает обнажённые бёдра — те самые, которые теперь без колготок, выброшенных в урну.

Я забираюсь в машину, и влажные трусики неприятно липнут к коже.

Быстро завожу двигатель — хочу только одного: добраться до спасительного тепла своей квартиры.

Горячая вода кажется обжигающей на моей озябшей коже, но она постепенно расслабляет мышцы, сведённые холодом — и возбуждением. Я смываю с себя следы своих выделений, клитор всё ещё чувствителен после одних только его сообщений, прочитанных в туалете кафе, но я стараюсь не обращать на это внимания.

С облегчением выдыхаю, закрываю глаза, и на моих губах появляется глупая улыбка, когда под веками возникает образ Делко — и всего, что он заставляет меня переживать последние недели.

Но улыбка исчезает, как только я осознаю это.

Как мы вообще дошли до такого?

И есть ли у нас… какое-то будущее?

В голове роятся вопросы, и, если честно, они пугают.

Наша «связь» — ненормальная. Она даже не была запланирована. Далеко не здорова. Всё началось так… странно, что я даже не знаю, как нас назвать.

Кто мы друг для друга?

Знакомые? Друзья? Любовники?

Я вздыхаю. На самом деле я никогда не понимала, чего он хочет от меня. Зачем он появился в моей жизни? И как я позволила этому продолжаться — после всего, что случилось, после того, что он сделал?

Говорят, что все люди, которых мы встречаем, предначертаны нам заранее — ещё до появления Вселенной. Одни приходят, чтобы стать уроком или проводником, другие — чтобы заполнить недостающие части нас самих, если им суждено остаться.

Он появился, как демон, мучивший меня днём и ночью, чтобы потом стать чем-то вроде ангела-хранителя с сомнительной моралью. Тем, кто защищает меня… и мстит, убивая.

Какие же уроки я должна вынести из этого? Какие части себя найти?

В памяти всплывают лица тех, кто стал жертвой его безумия. Я зажмуриваюсь и трясу головой, пытаясь отогнать эти образы.

Не знаю почему, но сердце сжимается при мысли, что он может быть лишь мимолётным эпизодом моей жизни. И я ненавижу себя за это. Ненавижу за то, что думаю: те мужчины, что причинили мне боль, будто заслужили свою участь. Ненавижу за то, что не испытываю ни капли сострадания к их отнятым жизням. И ещё больше — за то, что часть меня… наслаждалась этим.

Я не хотела себе в этом признаваться, потому что признание означало бы смириться — принять его, со всеми его тёмными поступками. Я пыталась продолжать бояться, чтобы убедить себя, что всё это ненормально, и что я достаточно вменяема, чтобы понимать это.

Но теперь… Делко больше не пугает меня. Не так, как раньше. Не с тех пор, как я поняла, что он не хочет мне зла.

А может, это только маска? Что, если однажды такой опасный и непредсказуемый человек, как он, обратит всю свою тьму против меня?

И всё же… он меня притягивает. Даже несмотря на то, что я до сих пор не знаю его лица, не слышала его настоящего голоса.

Слишком много перемен, слишком много происшествий и потерянных жизней — ради чего? Ради одного короткого мгновения в моей жизни? Я не могу это принять. Я хочу, чтобы между нами наконец появились слова, определения. Чтобы мы поняли, что это — мы.

Всё началось с обычной случайной встречи у ночного магазина. Что у него тогда было в голове? Любовь с первого взгляда?

Я закатываю глаза от абсурдности этой мысли.

Хватит.

Я уже тянусь закрыть кран, когда слышу, как хлопает дверь. Замираю, напрягая слух, несмотря на шум воды, который обычно заглушает все звуки в квартире.

Это он?

Мысль о том, что он мог бы прийти, даже не возникает. Но дверь в ванную долго закрытой не остаётся. Поток холодного воздуха, ворвавшийся внутрь, резко контрастирует с жаром душа, и меня пробирает дрожь.

Я слышу, как он снимает обувь, потом одежду — ткань мягко шуршит, падая на пол.

Я вздрагиваю, когда он отодвигает занавеску и входит за мной.

Голый.

И, я догадываюсь… без маски.

Пар в ванной задушил бы его, если бы он оставил её на лице. Значит, он снял её.

Сердце бешено колотится в груди, когда я осознаю это. Он здесь. Весь. Настоящий.

Всего лишь на расстоянии вытянутой руки, всего на несколько градусов тепла позади меня.

Инстинктивно я пытаюсь обернуться.

Делко

Сердце колотится так, будто вырвется наружу, когда я рискую зайти с ней под душ — полностью уязвимый. Это безрассудно и опрометчиво; нервозность почти скручивает органы. Но желание иметь её рядом, голую — впервые — в таком тесном и интимном месте было слишком сильным.

Я жадно рассматриваю её обнажённые изгибы: хрупкие плечи, усыпанные каплями, несколько прядей её почти чёрных волос, промокающих под струёй. Волосы, ниспадающие по спине, кончики которых ласкают идеальный изгиб поясницы. Глухо урча, сдерживаю удовлетворение, когда взгляд падает на округлости её ягодиц.

Она чувствует мою близость и вздрагивает. В смятении и спешке она готова обернуться, но я удерживаю её, обвив руками талию, прижав грудь к её лопаткам и уткнув лицо в шею. Её руки ложатся на мои, пальцы переплетаются — и она вдруг расслабляется в моих объятиях. Её тело ложится на моё так идеально, будто её лепили специально для меня из самого мягкого и нежного материала в мире. Ей оставалось лишь принять опору... и вот я.

Как будто следуя моей мысли, она сдовольствием обрушивается на мой торс, и моё тело отвечает, подаваясь вперёд так, что член прячется между её бёдер. Она фыркает.

— Извини… Ты меня напугал.

Я целую её в висок, откидываю влажные пряди на одно плечо, освобождая шею. Она, повернув голову в сторону, дрейфует в моих объятиях, и я целую её, вбираю в себя капли пара, что ложатся на кожу тонкой блестящей плёнкой и стекают по груди.

— Куда ты делся?

«Пошёл спасать твою честь, принцесса», — хочется ответить.

С этим старым извращенцем я не стал устраивать сцену при свете дня, но бесстрашно размял ему телефон и все возможные фотки. Он просто убежал, перепуганный. Почти жалею, что не добил его, как поступил с Нейтом и с тем типом в метро.

Я ничего ей не говорю.

Кладу губы за её ухом и целую снова, отвлекая. Она дрожит, и я вижу, как становятся твёрдыми её соски. Не могу удержаться — обнимаю её грудь. Я её взвешиваю: тяжёлая, идеальная, чтобы влезть в мои ладони. Твердые кончики трутся о пальцы, и я слегка щиплю их, мечтая о том, чтобы засунуть их в рот, попробовать её вкус языком. Она вздыхает и прогибается мне навстречу, сильнее прижимая грудь к моим ладоням.

Отпускаю грудь — снова чувствую, как тянет между её бёдер.

Это не закончится никогда.

Однажды я сдохну от этого.

Её ягодицы дразнят меня. Она провоцирует. Хочет, чтобы я взял её. Но боюсь, что одного раза мне не хватит; боюсь беспрестанно хотеть снова и снова и ранить её узкую малышку.

Часто фантазирую о ней, полной этого игрушечного «чего-то», спрятанного в ней — бледной копии меня, размеры которой ничто по сравнению с моими. И всё равно я завидую этой штуке, представляя, как она кончает от неё, а не от меня.

Когда мечтаю, что её щеки полыхнут, взгляд померкнет, и она будет кричать в темноте своей комнаты, я хочу быть тем, кто подарит ей это наслаждение. Чтобы её влагалище душило мою член.

Но я оставляю её грудь, решив притушить наши страсти — и свои — прежде чем всё выйдет из-под контроля. Мои руки гладят живот, играют с пирсингом, слегка дергают его.

— Делко?

Мой низ живота скручивается, член дергается.

Мне нравится, как она произносит моё имя. В её устах оно звучит прекраснее, с акцентом. Целую ей плечо и жду.

— Что мы такое, ты и я?

Я замираю.

Что мы?

Хмурюсь и снова, почти машинально, глажу живот.

Что мы... я не знаю. Я просто знаю: хочу её. Хотел с первого взгляда. И весь здравый смысл улетел.

Я говорю ей это; моё прикосновение пишет на её гладком животе:

«Я хочу тебя.»

Понимаю по улыбке, что ей это нравится. Целую её снова в шею; из её губ срывается насмешливый смешок. Её смех проникает в голову и мутит разум.

— Ты знаешь, есть и другие способы добиваться девушки, чем преследовать её, да? — дразнит она.

Я улыбаюсь у её волосы.

Правда.

Но не так должно было быть.

Я не мог прийти к ней, половина лица в шраме, и рисковать, что она оттолкнёт меня. И мне не помогли бы тупые бумажки с сообщениями. Преследовать — напугать — было единственным способом, чтобы она действительно заметила меня. Навязать своё присутствие, поселиться в её голове.

Целую макушку, благодарен.

Благословлен в этой беде.

Я беру одну из её бутылочек с шампунем и выдавливаю немного себе на ладонь.

Растираю, а затем начинаю нежно массировать её кожу головы. Она поддаётся, опуская голову и полностью расслабляясь под моими пальцами.

Как кошка, которая просит ласки.

Я аккуратно прохожусь за ушами, по шее — и она почти мурлычет.

Пена быстро вспенивается, пряди спутываются между моими пальцами. Я беру душевой шланг и начинаю смывать шампунь, при этом невольно вдыхаю аромат её волос — мягких, блестящих, тёплых в моих ладонях.

Потом я выдавливаю немного геля для душа на её плечи и грудь. Белая струйка стекает по животу. От прикосновения прохладного мыла к горячей коже она вздрагивает.

Я мну её тело больше, чем мою. Мои руки снова задерживаются на груди; под пальцами ощущаю, как упругие соски касаются ладоней. Провожу ниже — по животу, по бёдрам.

Не могу насытиться ощущением её кожи — гладкой, послушной, живой. Хочу изучить каждую линию, каждую впадинку, каждую мягкую кривую.

Мои губы скользят к её уху, когда кончики пальцев касаются её лобка. Она выдыхает, прижимаясь ко мне крепче. Я чувствую, как внизу всё пульсирует, как напряжение между нами становится невыносимым.

Когда её дыхание сбивается и тело слегка дрожит от ожидания, я улыбаюсь у её шеи, ощущая, насколько она чувствительна, как легко отзывается на каждое прикосновение. Даже малейшее движение моих пальцев — и она уже готова.

Но вдруг она перехватывает моё запястье — дыхание сбивчивое, кожа горячая. Я нехотя убираю руку и снова беру душ, чтобы смыть пену с её тела.

Слышу тихий вздох разочарования, который она тщетно пытается скрыть.

— Спасибо… — шепчет она, и я слышу улыбку в её голосе.

Я нежно прижимаю губы к её влажной коже, целую, ловя каждую каплю.

И вдруг — вибрация телефона на полке за пределами душевой.

Она вздрагивает, вытягивает руку, отодвигает шторку и на ощупь хватает телефон.

Я наблюдаю, как она читает сообщение, но не вижу, что там. Зато вижу, как она напрягается.

Она почти перестаёт дышать.

Я хмурюсь.

Что случилось?

— Эм… Я оставлю тебя домыться, — произносит она неуверенно.

И просто уходит.

Заворачивается в полотенце, отворачивается от меня, стараясь не смотреть.

А я стою под душем, с горячей водой, стекающей по коже, и чувствую, как во мне закипает беспомощное раздражение.

Мне плевать, что она ушла — я хочу понять, что именно вырвало её из этого мгновения. Что заставило её отстраниться. Что её тревожит.

Но вместо объяснений она просто выходит, оставляя меня одного под струёй воды.

Как полного идиота.

Скайлар

Я не могу перестать перечитывать это сообщение снова и снова. Горло пересохло, а в животе — будто лежит камень.

Что за чёрт?

Я уже, наверное, десяток раз смотрю на имя профиля в Facebook и не верю глазам: Алекс Гарсия.

Я почти не дышу, когда читаю первую строчку сообщения:

«Привет, Скайлар. Это папа.»

Слово папа уже давно исчезло из моего словаря.

Сердце грохочет в груди так, будто хочет вырваться наружу. Один короткий текст — и внутри всё рушится.

Я хожу по комнате взад-вперёд, изводя себя вопросами.

Стоит ли рассказать маме?

Она будет в ярости, если узнает, что он со мной связался. Я не видела его с тех пор, как он ушёл, когда я была ребёнком.

А вдруг это просто глупая шутка? Кто-то из прошлого, решивший посмеяться?

Это было бы жестоко.

Но ведь фамилия — его.

Гарсия.

Я же взяла фамилию матери после его ухода, но когда-то тоже носила его имя.

Я открываю его страницу и вижу — это он. Узнаю черты лица, хоть они и постарели. Я видела это лицо сотни раз на старых фотографиях, которые мама хранила в альбомах.

На всех снимках — я маленькая рядом с ним.

Она не выкинула их лишь потому, что не смогла вырвать из них меня.

И хорошо.

Хотя я знаю — ей этого очень хотелось.

Когда-то я пересматривала эти фото постоянно, чтобы не забыть, что у меня был отец.

Я завидовала детям, которых папы встречали после школы.

Глаза начинают щипать, когда я пролистываю его профиль.

Там почти ничего нет — фото у мангала, семейный снимок: женщина, малыш, маленький мальчик.

Он построил новую жизнь.

Логично. Нормально.

Но почему тогда у меня сжимается сердце, будто меня предали снова?

Больше на странице ничего — ни адреса, ни номера, ни публикаций. Аккаунт новый, ему всего пару недель.

И сомнения накрывают волной.

Это действительно он?

Зачем он вернулся? Почему сейчас, после стольких лет?

Знает ли он, что я здесь, в Чикаго?

Я знаю, что его родители — мексиканцы, значит, и во мне течёт их кровь. Но сам он родился здесь, в США, в Чикаго, жил тут до встречи с мамой, пока не уехал с ней во Францию.

Может, мама сказала ему, что я вернулась сюда?

Нет. Невозможно.

Она бы взбесилась. Она его ненавидит и никогда этого не скрывала.

Наверное, как и многие после развода.

Я прикусываю губу и решаю не отвечать.

Если промолчу — может, он просто забудет обо мне.

Исчезнет.

Ещё раз.

С трясущимися пальцами блокирую телефон и бросаю его на кровать. Открываю шкаф, натягиваю джинсы и тонкий свитер, мысли путаются. Полотенцем вытираю волосы, жду, пока Делко выйдет из душа. Ещё несколько минут назад я умирала от голода, а теперь кусок в горло не лезет.

Но даже когда решаю забыть об этом, сообщение крутится в голове. Любопытство гложет.

Я сажусь за ноутбук, открываю Google и набираю его имя.

На экране — почти ничего нового.

Тот же профиль Facebook, те же фотографии, и ещё одна — официальная.

Он в форме армии США, стоит перед флагом, улыбается уверенно и гордо.

Ком подступает к горлу. Я резко захлопываю ноутбук — от паники, злости, непонимания.

И в тот же момент телефон снова вибрирует.

Я хватаю его, надеясь, что это мама. Или Сара. Или Хелисс.

Но нет.

Сообщение из Facebook:

«Можем ли встретиться?»

Я перестала слушать лекцию, как только профессор открыл рот. Сообщения от этого Алекса не выходят у меня из головы с тех пор, как я их прочитала. Я не рассказала об этом маме. Я не смогла. Я не хочу её тревожить и рисковать вызвать у неё слишком сильную реакцию, к которой я не была готова.

Я не решилась ответить и Алексу. Впервые мне неприятно думать о том, чтобы столкнуться с ним. Я даже не могу сказать почему. Можно сказать, что я ждала этого почти всю жизнь: встретить своего… отца. Но, может быть, всё слишком внезапно. Слишком… странно. Чёрт! Я даже не могу назвать его иначе, как по имени — Алекс Гарсия. Слово «папа» даже не приходит мне в голову.

Я вздыхаю, пытаясь сосредоточиться на доске в аудитории, но безуспешно.

Так я не смогу закончить этот год…

Я не знаю, что думать обо всём этом, и слишком сложно заострять на этом внимание. Вместо этого я отвлекаюсь на то, что сейчас приносит хоть какое-то удовольствие: начинаю развлекаться, записывая его имя в блокнот.

Делко.

Я обвожу его маленькими красными сердечками, по-детски нелепыми. И когда заканчиваю, начинаю снова. Через час лекции Алекс оказался отложен в тёмный уголок моего сознания, а я почти полностью заполнила страницу.

Лёгкий удар локтем выводит меня из оцепенения. Я поворачиваю голову. Хелисс косится на меня с каким-то странным выражением, пытаясь разглядеть, что я всё это время рисую. Я теряю свою улыбку — глупую, на которую даже не обратила внимания, — и закрываю страницу. Она нахмурилась, а я делаю вид, что слушаю, о чём рассказывает профессор.

После занятий девчонки предложили мне пойти в город выпить чего-нибудь. Но я отказалась, предпочтя поработать над нашей групповой работой, чтобы загладить вину за то, что оставила их в кафе.

Так как библиотека на этой неделе была закрыта на ремонт и переоборудование, я устроилась в аудитории, пользуясь тем, что она открыта до одиннадцати вечера.

Я села на высокое место, открыла ноутбук и вставила наушники в уши. Музыка стимулировала мой мозг и помогала работать, когда я была одна.

Через час или два мне удалось продвинуться на несколько страниц. По привычке я сохраняю документ и отправляю его по почте Хелисс и Саре, чтобы они взглянули на наш прогресс.

Я потянулась, улыбаясь от удовлетворения, случайно щёлкнув позвоночником, и поморщилась. По спине пробежали дрожь и отвращение от треска костей, волосы на шее зашевелились.

Фу.

Я собиралась вернуться к работе, как вдруг аудитория погрузилась во тьму. Я вздрогнула от неожиданности, поспешно вытащив один наушник, и опустила экран ноутбука. Осмотрелась в поисках выключателя, но глаза не сразу привыкли к внезапной темноте.

Я проверила время на экране телефона: двадцать два часа.

Я нахмурилась.

Факультет должен быть ещё открыт…

Включив фонарик на телефоне, я начала осторожно спускаться по лестнице к выключателям.

Когда я дошла до последней ступени, свет над доской включился сам по себе. Я замерла и вздрогнула, увидев широкую фигуру, небрежно устроившуюся на месте преподавателя, с вытянутыми ногами и перекрещёнными щиколотками на столе. Сердце забилось быстрее, когда я увидела его в вечной маске.

У него есть другие? Или он зашёл ко мне домой, прежде чем найти меня здесь?

— Ты меня напугал, — сказала я, положив руку на грудь.

Сердце стучало в ладони, пока я внимательно его рассматривала. Я спустилась с последней ступени, чтобы подойти к нему, и в этот момент не понимала, бьётся ли оно от страха или… ради него.

Он невероятно красив, сидя на этом месте власти и авторитета. Я сдержала улыбку.

Делко снял свои тяжёлые байкерские ботинки со стола и постучал по большому бедру, молча приглашая меня подойти. Я оцениваю его взглядом, поднимаю подбородок с вызовом и нахмуриваюсь. Складываю руки под грудью, непроизвольно поднимая её вверх.

— Мне не дают приказы, — говорю я.

Его торс дернулся, словно он тихо усмехнулся, и он склонил голову в поклоне извинения. Я сдержалась, чтобы не рассмеяться, и распрямила руки, проходя последние метры до него.

— Как ты это сделал? — спрашиваю, указывая на свет.

Он следит за мной взглядом, пока я не подхожу достаточно близко, чтобы он схватил меня за талию и усадил к себе на колени.

Мои руки машинально обвивают его крепкие плечи, пока он показывает мне маленький пульт, принадлежащий университету. Некоторые преподаватели используют его, чтобы проецировать лекцию на экран.

Я провожу пальцами по его коротким волосам у основания шеи. Волосы странно мягкие, и я бы не удивилась, если бы это был результат одного из тех двенадцати-в-одном мужских гелей для душа.

Я внимательно смотрю на него. Он в чёрном свитере с высоким воротом, который скрывает тату на шее и облегает тело, словно божество. Я кусаю губу, оценивая его мощные плечи и упругую грудь. Поднимаю глаза к нему. Его зрачки блестят какой-то безумной искрой. Я вздрагиваю.

— Что ты здесь делаешь? — шепчу я.

Он несколько секунд изучает меня своими чёрными глазами, потом достаёт телефон из кармана, прижимая меня ещё ближе. Я вижу, как он пишет:

«Я пришёл, чтобы насладиться тобой».

— Насладиться мной? — смеюсь я.

Он снова набирает на экране:

«Закончить то, что начал».

Он убирает телефон, а рука скользит на моё бедро.

Большая.

Мозолистая.

Я вздрагиваю, ощущая грубость его ладоней и мозоли, которые наверняка образовались после множества тренировок с тяжестями.

Это то, что мне приятно воображать.

Когда он просовывает руку под мою юбку, я хватаю его за запястье, напоминая себе, где мы находимся. Я надела носки вместо колготок, и, если он будет мил, на этот раз ничего не порвётся.

— Кто-то может войти.

Я наблюдаю за ним, пока он обдумывает ситуацию, не отводя глаз от моих бедер, и понимаю, что ему всё равно, когда он снова начинает прикасаться ко мне. Его рука поднимает края моей юбки и скользит по обнажённой попе.

Стринги, которые я выбрала сегодня, явно ему нравятся — по его игривым пальцам, которые начинают теребить тесную нитку.

Дыхание становится глубже. Его глаза сверкают озорством. Я не успеваю предугадать, как его ладонь внезапно шлёпает меня по попе.

Дыхание замирает на долю секунды, и я вскрикиваю — больше от удивления, чем от боли.

Эхо удара отдаётся по стенам аудитории, перекатывается между рядами стульев, и я смеюсь от неловкости.

Он повторяет.

Я стону, чувствуя, как влажнеет моё женское место и разогревается ягодица. Я краснею, убеждённая, что он чувствует это пробуждающееся возбуждение в моём животе.

Его глаза темнеют от желания, когда рука ласкает мою распалённую ягодицу, пытаясь унять жжение. Она поднимается к бедру, тянет стринги, и я ничего не делаю, чтобы помешать ему снять их.

Я должна…

Он рассматривает их в руке несколько секунд, а затем засовывает в карман. Мой взгляд скользит вбок на пару сантиметров, и дыхание ускоряется, когда я замечаю огромный выступ, деформирующий ширинку его серых антрацитовых штанов.

Я сглатываю, ощущая, как на коже появляется лёгкий слой пота.

Я поднимаю голову и теряюсь в созерцании маски и глаз, которые смотрят на меня сквозь неё — тёмный радужный слой и расширенные зрачки от возбуждения. Я горю желанием сорвать маску с его лица, раскрыть то, что ещё осталось неизвестным, разгадать его тайну, распутать загадку, которую он представляет.

Моё тело охватывает жар под его похотливым взглядом, и любая часть кожи становится эрогенной зоной. Я замечаю, как непроизвольно приближаюсь к нему, ищу больше ощущений, больше стимулов, прижимаю грудь и её твёрдые чувствительные соски к его крепкому торсу. Я чувствую, как его член вдавливается в моё бедро, а губы парят над его.

Его дыхание ускоряется от нетерпения и ожидания, отдаваясь в маске.

Я сдерживаю победоносную улыбку и шепчу:

— Что вы делаете, месье…

Мой голос висит над нами, словно невысказанный вопрос.

В его глазах загорается искра озорства, и кончик указательного пальца приподнимает край моей юбки. Я закрываю глаза, готовая слушать, когда он пишет на верхней части моего бедра:

«Ортега».

Я открываю глаза.

— Месье Ортега, — выдыхаю я.

Его пальцы вдавливаются в плоть моего бедра, когда имя катится по моему языку. Игриво я прижимаю губы к его маске и слышу, как он урчит, и этот звук отдаётся в моём низу живота, словно рык удовольствия, сотрясающий его грудь.

Его руки хватают мою талию и поднимают меня, чтобы посадить ягодицами на край стола. Сердце колотится, когда он аккуратно размещается между моими бёдрами. Выступ, деформирующий ширинку, касается моего открытого интимного места.

Тревога скручивает мои внутренности. Я умираю от желания прямо здесь и сейчас. Но… эта маска… Как бы ни возбуждал меня окружающий её тайный ореол, именно она мешает сделать шаг.

Я спала с многими мужчинами за годы учёбы — с бойфрендами, знакомыми, простыми друзьями. Но спать с незнакомцем — мужчиной, встреченным в баре или на вечеринке — это предел, который я ещё никогда не переступала. Тем более когда я даже не знаю форму его рта или широту улыбки.

Сомнение усиливается, когда Делко хватает края моей юбки и собирается поднять её ещё выше, почти обнажая мой лобок.

Сердце пропускает удар. Рот пересох.

Я поспешно хватаю его запястья, чтобы остановить:

— Нет… не…

Слышатся шаги из коридоров. Мои слова умирают на губах, когда понимаю, что они опасно близко к аудитории и… к нам.

Я затаила дыхание. Делко замер между моими бёдрами, глаза устремлены к запасному выходу. Он помогает мне сойти со стола и опустить юбку, затем скрывается за дверью выхода.

Я спешу к ноутбуку, прислушиваясь к приближающимся шагам, сдерживая нервный смех.

Вдруг врывается охранник. На его лице написано удивление, когда он видит меня здесь.

— Мадемуазель, — обращается он ко мне. — Заведение скоро закрывается.

Я киваю, стараясь выглядеть максимально естественно, игнорируя влагу между бёдрами.

— Я как раз собиралась уйти.

Он кивает мне в знак краткого приветствия, удовлетворённый, и продолжает обход.

Я понимаю всю напряжённость, охватившую меня, только когда дыхание резко покидает лёгкие.

Я собираю свои вещи. Вытащенный из укрытия Делко ждёт меня у запасного выхода. Я не могу удержаться от любопытных взглядов на выступ в ширинке, который, вероятно, доставляет ему неудобство.

Я спускаюсь по последним ступеням, беру его руку, протянутую мне, и послушно иду за ним наружу.

Его шаги слишком большие, чтобы я могла идти в том же темпе. Он ведёт меня через кампус, освещённый только фонарями Citadelle, и мне приходится бежать, чтобы не отставать.

Я почти запыхалась, когда мы проходим под аркой Cobb Gate к его мотоциклу, припаркованному в нескольких метрах от арки. Я не могу удержаться и поднимаю голову, чтобы полюбоваться камнями и горгульями, даже закидывая шею.

— Подожди.

Я замедляюсь, заставляя его резко остановиться. Освобождаю руку из его захвата и копаюсь в сумке в поисках телефона. Протягиваю его ему.

— Не мог бы ты меня сфотографировать?

Я кусаю губу, слегка смущённая самой мыслью о том, что его глаза будут так долго следить за мной, за каждым моим движением, прежде чем нажать на спуск.

— Это для моей мамы, — объясняю я.

Делко коротко смотрит на мой телефон, а затем берёт его в руки.

Я отступаю на несколько шагов, чтобы встать по центру Cobb Gate, и наблюдаю, как Делко несколько секунд ищет на телефоне приложение камеры. Когда он направляет объектив на меня, я выпрямляюсь.

Я готовлюсь принять позу, как вдруг огни фонарей и архитектурные подсветки кампуса резко гаснут позади меня.

Я вскрикиваю, когда мы внезапно погружаемся во тьму, и подпрыгиваю от неожиданности, поворачиваясь к кампусу, в котором теперь невозможно что-либо разглядеть.

Чёрт…

Разочарование и раздражение накатывают на меня, словно удар молотом по голове. Похоже, планеты в этом году не сошлись в мою пользу.

Смирившись, я уже собираюсь оставить всё и перенести фотосессию на другой раз, как вдруг на меня направляют другой свет. Я щурюсь, ослеплённая, и подношу руку к лицу, чтобы ограничить воздействие света. Мне нужно несколько секунд, чтобы привыкнуть и различить фары мотоцикла.

Уголки моих губ растягиваются в улыбке.

Я и не просила так много.

Когда фары больше не слепят меня, я выравниваюсь, принимаю позу и…

— Я готова!

… улыбаюсь.

Щелчок затвора следует мгновенно, и я спешу к мотоциклу, где сидит Делко, чтобы увидеть результат. Он сменил свою белую пластиковую маску на шлем, и мне интересно, видит ли он хоть что-то в этой темноте.

Когда я подхожу к нему, он поворачивает экран телефона и показывает мне фото.

Я несколько секунд анализирую снимок. Я ожидала потребовать ещё один кадр, возможно, пятнадцатый, но… мне оно нравится. Обстоятельства придают ему особый шарм. Моя улыбка настоящая, а не притворная, как обычно. А взгляд, направленный в объектив, полон игривости и какого-то сияния, которое я не могу сразу определить.

Это фото похоже на те, что делают наспех, ловя момент. Они далеки от совершенства, но именно их предпочитают, потому что они сохраняют целый воспоминательный момент в одной застывшей секунде. Внешность уже не важна. Главное — вспомнить, что служило импровизированным освещением, и, самое главное, кто стоял за объективом.

Мы в мгновение ока оказываемся у моего студенческого общежития. И всё же я уже была готова поверить, что мы так и не тронемся с места. Я ни за что не собиралась садиться на этот чёртов мотоцикл, рискуя, что ветер поднимет мою юбку и я буду красоваться голой на Ellis Avenue на его пассажирском сиденье. В конце концов, Делко слегка постучал по баку, молча предлагая мне сесть перед ним, чтобы прикрыть мои ягодицы от посторонних глаз.

На этом месте каждый рёв двигателя передавался прямо между моими бёдрами. Он это прекрасно понимал. Я начала подозревать, что временами он делает это специально.

Он, несомненно, наслаждался — я в этом уверена — каждый раз, когда я ерзала между его бёдрами, пытаясь отвлечься от вибраций мотора. Я постоянно касалась этой вещи, которая с момента нашего поспешного ухода из аудитории не переставала расти, подпитываясь моей пробуждающейся страстью.

Когда он наконец заглушает двигатель, я с облегчением выдыхаю, смешивая это с тяжёлым дыханием. Моё лицо пылает, а половые органы — скандально влажные. Я колеблюсь, стоит ли слазить с мотоцикла, рискуя обнаружить на нём неопровержимое доказательство моего возбуждения.

Я на краю пропасти и готова упасть в неё с головой…

Не успеваю даже встать на ноги или снять шлем, как Делко хватает меня за талию и перекидывает через плечо, словно мешок с мукой. Я кричу в шлеме, пытаясь прикрыть ягодицы, неловко дергая за юбку.

— Опусти меня! Дикарь!

Я рычу и ерзаю, пытаясь вырваться, бью его несколько раз в спину и по ягодицам. Я даже пытаюсь его задушить.

Я почти слышу его усмешку над моими тщетными попытками.

Так как он стоит перед зеркалом лифта, я понимаю, что у него отличный обзор того, что моя юбка больше не может скрыть. Теперь я больше не смогу делать вид, что он мне совершенно безразличен.

Я прекрасно понимаю, что он делает это специально.

Очевидно, он пользуется ситуацией, и его рука свободно скользит по задней части моих бёдер, продолжая ласкать мои ягодицы.

Я слабо протестую.

— Эй!

Двери лифта открываются на моём этаже.

Спасение.

Он выходит в сторону моей квартиры и замедляется. Его свободная рука машинально щупает карманы, словно ищет ключи.

Я усмехаюсь, открыто насмешливо.

— Моя сумка осталась в твоем багажнике… Вот тебе урок, чтобы…

Я резко замолкаю, заподозрив, что он пытается взломать мой замок прямо сейчас.

Чёрт.

Он окончательно его испортит, если не прекратит эти глупости немедленно!

Он явно игнорирует мои попытки упрека и входит в мою квартиру, небрежно захлопнув дверь каблуком.

Он даже не удосуживается поставить меня на пол и направляется прямо в мою комнату. Я стону, когда он бросает меня на кровать, и я отскакиваю на матрасе. Я снимаю мотоциклетный шлем и, наконец, могу дышать. Воздух прохлады обдувает мои пылающие щеки, и по всему телу пробегает дрожь, вызывая наглое проявление сосков под свитером.

Пока он стоит неподвижно передо мной, я угадываю взгляд, с любопытством скользящий по мне за визором. Я уже не так зла и посылаю ему игривую улыбку.

Без лишних церемоний он наклоняется, ставя кулак на матрас, чтобы удержаться надо мной, а другой рукой тянется к моей груди.

Моя улыбка исчезает, когда его палец касается моего соска, ставшего твёрдым и сверхчувствительным. Когда он аккуратно сжимает его между указательным и средним пальцами, электрический ток пробегает от моего соска к низу живота и распространяется между бёдрами. Я не контролирую тело, когда оно изгибается к нему в ответ на желание.

Делко нежно массирует мою грудь, а затем оказывает такую же заботу второму соску. Мои бёдра рефлекторно сжимаются друг с другом в такт его массажу, пытаясь усмирить мои порывы. Я знаю, что должна прекратить эти начальные прелюдии, прежде чем зайду слишком далеко и… буду жалеть.

Когда он пытается просунуть руку под мой свитер, чтобы усилить ласки, я хватаю его за запястье.

— Делко, подожди…

Он замирает, и его шлем отражается в зеркале, сталкиваясь с моим собственным отражением.

Я чувствую, как краснею, видя себя такой возбуждённой. Я никогда раньше не видела себя в таком виде. Я никогда не наблюдала за собой, испытывающей удовольствие, на самом деле. Я почти чувствую его вопрошающий взгляд на себе.

Почему останавливаться, если я хочу этого не меньше, чем он?

Это правда… но не так…

— Я хочу видеть тебя…

Он вздрагивает. Его плечи напрягаются, когда мышцы сжимаются от моей просьбы. Я ощущаю его пульс под пальцами на запястье. И его пульс… так же быстр, как и мой.

Конечно.

Что же мешает ему снять этот чёртов шлем?

— Я не хочу делать это без того, чтобы видеть тебя, — объясняю я.

Моё сердце стучит в груди так сильно, что я уверена, он тоже слышит это; тревогу, ожидание, растущее напряжение между нами.

Я хочу, чтобы он понял.

Внутренне молюсь, чтобы он осознал, что всё это безумие и… чтобы согласился.

Долгие секунды проходят в тишине, прерываемой только прерывистым дыханием.

Наконец он выпрямляется во весь рост. Его запястье скользит из моих пальцев, и тепло, исходящее от его раскалённого тела, покидает моё личное пространство. Чувство пустоты охватывает меня, но холодный душ — это когда он качает головой.

Нет.

Я глотаю, стараясь не показывать разочарование на лице. Я почти ожидаю, что он немедленно уйдёт из моей квартиры, разочарованный, и оставит меня на ночь. Вместо этого он достаёт из кармана своих штанов ночную маску, всё ещё болезненно натянутую на уровне ширинки.

В груди появляется нотка вины, смешиваясь с растущим недоумением.

— Ты не злишься?

Мой голос тихий, неуверенный.

Он снова качает головой.

Не злюсь.

И чувство вины исчезает, заменяясь мягким состраданием к его положению.

Дай ему время, думаю я.

И беру ночную маску.

Когда я очнулась, у меня не было ни малейшего понятия, который сейчас час и какой сегодня день. Я приподняла ночную маску, которая странным образом снова оказалась на моём лице, и сразу ослепилась солнечными лучами. Я тихо застонала, потерев глаза, и замерла, почувствовав, как его рука тянется под моей шеей.

Моё сердце заколотилось.

Он всё ещё здесь.

Он не ушёл до моего пробуждения, как обычно. Я осознаю его присутствие за спиной, его член, устроившийся между моими ягодицами, его ровное и глубокое дыхание в моих волосах, а моё дыхание учащается, когда я понимаю, что ничто не прикрывает его лицо.

Мне хочется повернуться.

Увидеть его.

Но я словно заключена в собственное тело, которое отказывается двигаться.

Я не знаю, смогу ли я потом взглянуть на себя в зеркало, если украдкой разгляжу его, нарушая наше молчаливое соглашение.

Я кусаю губу. Колеблюсь.

Теперь я полностью проснулась, и рано или поздно мне придётся встать с этой кровати.

Аккуратно переворачиваюсь на спину. Глаза устремлены в потолок, но я различаю его высокое тело в периферийном зрении. Я чувствую, как моё сердце гремит в груди, подогреваемое адреналином запретного. Я сглатываю.

Мой демон подталкивает меня удовлетворить любопытство. Мой ангел приказывает отвести взгляд. Внутри меня разгорается настоящий бурный спор. Это битва между мной и моей совестью, и я боюсь, что она вот-вот проиграет…

Я прекращаю спор и поворачиваю голову.

Скайлар

Я слышала немало историй о привлекательных преступниках — от заключённого Джереми Микса, который в одночасье стал моделью, до знаменитого Теда Банди, который сводил с ума и возбуждал немало юных женщин в своё время.

Но если бы мне сказали, что один из таких редких экземпляров — при условии, что злость делает человека некрасивым — окажется в моей постели одним ноябрьским утром во время моей учебной поездки в США, я бы ни за что не поверила. Я бы просто насмешливо рассмеялась и, наверняка, попыталась бы поставить под сомнение ваше психическое здоровье, как это сделала бы любая студентка психологии.

И всё же это происходит прямо сейчас. И я больше не могу оторвать взгляд от этого скандально привлекательного лица, которое он так долго скрывал от меня. Его мускулистое телосложение и пресс, словно высеченный из мрамора, уже намекали на его сексуальность, но я и представить не могла, что черты лица могут быть настолько впечатляющими. И, что ещё лучше — это вишенка на милкшейке, который сопровождает огромный банановый сплит.

И какой же огромный банановый сплит…

Увидев это множество раз, я точно знаю, о чём говорю.

Я всматриваюсь в глубокий шрам, который тянется через всю левую часть его лица — от виска до уголка губ — и не могу не думать, что он делает его ещё более красивым. Ещё более притягательным. Ещё более опасным. Ещё более… всего.

Я уже видела этот шрам, но не осознавала всю его широту.

Чёрт, почему я так долго отвергала его домогательства? Разве нам не хватало желания — ни ему, ни мне? Разве его мышцы и «сюрприз в штанах» были недостаточно убедительны, честно говоря?

Нет. Я слишком строга к себе.

Это был вопрос принципа: минимум приличия перед тем, как лечь с незнакомцем, — знать его имя и видеть его лицо.

Имя у меня было. Лица — нет.

Я ещё несколько секунд застываю, врезая его черты в память. Провожу глазами по контуром его лица, выточенного словно ножом — квадратные и мощные челюсти, длинный и орлиный нос…

Он… чёрт возьми… чертовски сексуален!

И при этом со всеми этими красивыми девушками на улице он всё это время бегал за мной? Чёрт возьми…

Я прикусываю губу, украдкой разглядывая его полные, мило надутые губы во сне.

Он хмурит брови, и моё сердце пропускает удар. Я спешно поправляю маску для сна, в панике, почти жалея, что не полюбовалась им ещё несколько миллисекунд, и делаю вид, что сплю, хотя сердце колотится. Я чувствую, как он ворочается, дышит глубже, но не просыпается.

Он, должно быть, видит сны.

Я вздыхаю с облегчением и переворачиваюсь на бок, ожидая, когда он проснётся и уйдёт, прежде чем я встану. Но понимаю, что это не скоро произойдёт, когда его рука обвивает мою талию и прижимает меня к себе, переплетая ноги с моими.

Я вздрагиваю и напрягаюсь от паники, несмотря на тысячи бабочек, порхающих в животе.

Он заметил, что я смотрела на него?

Я заставляю мышцы расслабиться, понимая, что любое сопротивление только выдаст меня.

Я позволяю ему спать и кусаю губу, сдерживая истерический смех, поднимающийся в горле, вспоминая все те моменты, когда мы оставались одни: на кухне, в кафе, под душем, в университете… Я прокручиваю все сцены одну за другой, меняя в воображении его маску на лицо: черты, преображённые желанием, губы, которые так и просятся быть съеденными, шрам, делающий его ещё более хищным…

Я задаюсь вопросом, что с ним произошло.

Это было во время службы в армии? Это был несчастный случай или нападение?

Я нахмуриваюсь.

Какой человек мог так поступить с другим человеком?!

Неужели это причина, почему он носит маску? Он надевает её всегда или только со мной? Чтобы скрыться? Чтобы не напугать меня?

Это глупо, это всего лишь шрам… И при этом чертовски сексуальный.

В голове роятся вопросы и давят на меня. Я заставляю себя очистить разум и сосредоточиться на нём здесь и сейчас, на силе его руки, обвившей меня, на весе его тела на матрасе и тепле, окутывающем меня и усыпляющем ещё на несколько минут…

Я успела как раз к своему послеобеденному занятию. Я присоединилась к Саре и Хелисс, которые устроились в ряду посередине, и открыла ноутбук, чтобы показать им, что я успела сделать.

Я нашла свою сумку в гостиной после того, как Делко ушёл.

Я уже жалею об этом…

Я косо смотрю на последнюю фразу своего аргумента, которую не успела закончить вчера, когда внезапно погас свет в аудитории. Я стёрла её, покраснев. Девушки не заметили моей поспешной корректировки и были довольно довольны тем, что я сделала. Когда наш преподаватель занял место, наше внимание переключилось на начало занятия.

Моя концентрация равна нулю. Я всё думаю о Делко, не могу выбросить его из головы. А так как от Алекса больше не поступало сообщений, он постепенно исчез из моего сознания.

И это, пожалуй, к лучшему.

Я ерзаю на своём месте, чувствуя, как у меня всё течёт. Я перебираю взглядом всех студентов своего курса, краснея от смущения. Я всё ещё убеждена, что хотя бы один человек в комнате способен читать мысли. Просто мы его ещё не обнаружили.

Когда острая боль, похожая на жжение, охватывает мой низ живота, я нахмуриваюсь. Эту боль я знаю досконально.

О нет…

Судорога охватывает меня и почти согнула пополам, блокируя дыхание. Я должна заставить себя не показывать это наружу.

Когда я прихожу в себя, извиняюсь перед подругами и тихо бросаюсь в туалет.

Головокружение усиливается, когда я запираюсь в кабинке, а тошнота выворачивает живот.

Я это терпеть не могу.

Я несколько секунд держусь за ручку двери, прежде чем спустить джинсы и увидеть, что происходит. Я злюсь на красное пятно, словно это одновременно моя худшая и лучшая подруга. Вздыхаю, беря тампон.

Голова снова кружится, когда я заправляю джинсы. Сажусь на пол на пару секунд, опираясь спиной на стенку кабинки, прячу голову между колен, чтобы успокоиться.

Мне одновременно жарко и холодно. Горло пересохло, я глотаю скудную слюну, чтобы не вырвать. Капли пота стекают по шее и спине. Нужно вернуться домой. Хочу забраться в кровать под кучу одеял с грелкой и горячим чаем, смотря мультфильм.

Я слышу, как кто-то входит, слышатся шаги к моей кабинке. Кто-то стучит в дверь, под которой виднеются платформенные Dr. Martens Хелисс.

— Скайлар, всё в порядке?

Кто-то другой заходит менее аккуратно, хлопнув дверью кабинки о стену. На несколько секунд наступает тишина.

— Ой…

Это Сара. Я сдерживаю смех от её неловкости, чтобы не стошнило на колени.

Я отпираю дверь, и обе выглядят обеспокоенными, увидев меня на полу. Должно быть, я выгляжу ужасно, наверное, белая как простыня.

— У меня месячные… — стону я, почти шёпотом, настолько пересохло во рту.

Хелисс приседает передо мной. За ней Сара держит мой ноутбук и наши вещи. Занятие, вероятно, только что закончилось.

— Ты можешь ходить? Мы отвезём тебя домой.

Я киваю; я не способна водить.

Снова начинается судорога, я закрываю глаза, ожидая, пока пройдёт. Они помогают мне встать, и мы покидаем учебное заведение в моём темпе.

Моя первая мысль — о Делко: если он где-то рядом, наблюдает за мной, я должна показать ему ужасное зрелище. У меня даже нет сил смущаться. Я садусь на переднее сиденье машины Хелисс, чтобы не усиливать тошноту во время пути — какой бы короткий он ни был — и мы отправляемся.

Они сопровождают меня до квартиры. В своей комнате я раздеваюсь и полностью переодеваюсь: надеваю чистое бельё и тёплый толстый свитшот, борясь с головокружением.

Когда я лягу, станет легче.

Я ныряю под одеяла и прижимаю к животу грелку, которую приносит мне Сара. Мои две добрые импровизированные медсестры сидят на кровати, проверяя, чтобы мне было удобно. Обычно в эти моменты рядом со мной моя мама. Мне повезло, что в этом году это они.

— Хочешь, чтобы мы остались?

Я качаю головой. Не хочу больше их отвлекать. Они сделали всё необходимое.

— Всё хорошо, спасибо. Я просто немного посплю. Пройдёт.

Они кивают, и Сара целует меня в щёку перед уходом. В квартире воцаряется тишина, когда дверь хлопает. Я с трудом сажусь, чтобы достать ноутбук из сумки, которую Сара оставила в конце кровати, и включаю любой мультфильм Disney.

Я уютно устраиваюсь под одеялами, грелка отдаёт тепло животу, обжигая, но я вздыхаю с облегчением. Я уже начинаю засыпать, когда Симба представлен толпе животных.

Я уже почти дремлю, когда звук захлопнувшейся двери заставляет меня вздрогнуть.

Тимон и Пумба только что наткнулись на Симбу в пустыне.

По крайней мере, я пропустила травмирующую смерть Муфасы.

Я поднимаю голову, щурясь от яркости экрана ноутбука. Вход в комнату — вижу Делко у порога. Новое чувство вины охватывает меня: я видела… без его согласия. Щёки горят, и я не знаю, от смущения это или от состояния лихорадки.

Я хочу спросить, что он здесь делает, но это был бы полный абсурд.

Смотрю на часы на радиобудильнике.

Пятнадцать часов.

Он подходит и садится рядом со мной на край кровати. Его рука запутывается в моих волосах, а я рассматриваю своё усталое лицо в визоре его шлема. Я отвожу взгляд, стыдясь, что выгляжу не так, как хотелось бы, теперь, когда знаю, как он выглядит. Он достаёт из кармана блокнот и карандаш, чтобы написать мне:

«Ты больна?»

Я тихо фыркнула и сжала губы.

— Немного…

«Хочешь, чтобы я ушёл?»

Я приподняла бровь. Немного удивлена, но довольна, что он даёт мне выбор — на этот раз. Хелисс и Сара задали мне такой же вопрос немного раньше. Я отказалась, предпочтя быть одной в такие моменты.

Но это же Делко…

Несколько недель назад я бы без колебаний согласилась с вариантом «никогда не возвращайся». А сегодня всё иначе. Я привязалась к нему невольно. Я привыкла к его постоянному и навязчивому присутствию, к его способу общаться, к его прикосновениям, будто я всегда принадлежала ему.

Я качаю головой.

Он тоже мой, и я хочу, чтобы он остался. Я хочу его рядом. Чтобы он был плечом, на которое можно опереться, чтобы разделить своё недомогание.

— Можешь остаться.

Я приподнимаюсь, чтобы освободить место. Он встаёт, показывая спину, и меняет шлем на маску, которую подарил мне.

Впервые этот предмет меня раздражает, потому что ему он совсем не нужен.

Ему это больше не нужно.

Я не буду убегать. Я не стану его выдавать. Я не буду критиковать. Не буду судить.

Но как ему это сказать?

Я позволяю ему устроиться рядом, перед фильмом, опершись спиной о спинку кровати, а сама кладу щёку ему на колени и продолжаю смотреть.

Симба взрослый.

Его рука вновь запутывается в моих волосах.

Я не могу сосредоточиться на фильме, и дело не в его пальцах, ласкающих мою кожу головы. Я думаю, что, возможно, совершила глупость этим утром, посмотрев на него тайком. Я чувствую вину; в животе сидит комок, и это не связано на этот раз с месячными. Слёзы жгут глаза, я тайком их вытираю.

Это гормоны.

Он не должен узнать, что я видела, если я сама не скажу. Я понимаю, что ему может понадобиться время, но я раздражена и обижена, что после всего этого времени он всё ещё прячется от меня.

Разве он мне не доверяет?

Я прикусываю губу.

Возможно, он прав…

Я чувствую себя ещё более ничтожной.

Но мне хотя бы хочется понять:

— Делко?

Его рука застывает в моих волосах, и я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него.

— Почему ты носишь маску?

Я чувствую, как он напрягается подо мной. Я объясняюсь:

— Ты… носишь её только когда со мной?

Может показаться высокомерным предполагать, что моя реакция имеет значение для кого-то вроде него. Но я сомневаюсь, что он скрывается перед семьёй или близкими.

Разве я не в их числе? Ещё нет…

Проходит несколько секунд, кажущихся бесконечными, прежде чем он кивает. Я нахмуриваюсь, прикусываю губу, раненая. Сажусь, морщу лицо, чувствуя, как новая судорога начинает заявлять о себе.

— Что тебя пугает?

Я знаю, что всегда страшно открыться кому-то. Как когда заводишь дружбу в соцсетях, а перед встречей начинаешь нервничать. Думаешь о своей внешности и о том, соответствуют ли фото действительности, волнуешься, не разочаруешь ли другого человека, оправдаешь ли его ожидания.

Как сказать, что бояться нечего, не признаваясь, что я знаю? Нужно подобрать правильные слова.

— Знаешь, я… я видела, что у тебя шрам на брови.

Он не шевелится и продолжает смотреть на кадры из «Короля Льва», которые мелькают на экране. Я оцепенела от страха расстроить его, неправильно выразиться и задеть. Я нервно играю пальцами, ощущая дискомфорт.

— Ты… боишься моей реакции на это?

Я прикусываю губу, ожидая ответа, который задерживается. Когда он поворачивает голову ко мне и кивает, весь воздух вырывается из моих лёгких.

Почему?

Почему он думает, что я могу как-то отреагировать на это? Почему считает, что я могу потенциально отвергнуть его из-за шрама? Он когда-нибудь сталкивался с такой ситуацией?

Возможно, это объясняет его страхи.

Или это просто то, как он сам бы отреагировал? Разве он ожидает от меня того же поведения, потому что сам на такое способен?

Вопросы кружат в моей голове и рвутся наружу. Мне нужно понять. Мне нужно его узнать. Он больше не тень моих кошмаров. Он больше не просто незнакомец, который следит за мной и нарушает моё личное пространство.

Он стал моей фантазией… И с тех пор, как вытащил меня из худших ситуаций. С тех пор, как я согласилась дать ему место в своей постели. И с тех пор, как я начала отвечать на его ласки…

Вчера я отказалась идти дальше. Но сейчас мне нужно, чтобы он был кем-то. Кем-то настоящим. Кем-то, с кем я готова быть интимной, а не просто незнакомцем для случайной связи.

Я хочу, чтобы он был кем-то.

Нервный смех вырывается из меня, я раздражена и обижена, что он может думать, будто я такая узкомыслящая. Отвергнуть кого-то из-за внешности…

И что ещё?

Я привязалась к человеку без лица. Разве этого недостаточно, достаточно сумасшедше, чтобы доказать, что я не смогла бы так поступить?

— Тебя когда-нибудь отвергали из-за этого? Из-за шрама?

Он не отвечает. Но я вижу, как его кулаки сжимаются на бёдрах.

— Ты думаешь, я на такое способна?

Его дыхание учащается и отзывается эхом в маске.

— А ты бы так сделал? Отверг бы меня только потому, что шрам исцарапал мне лицо и обезобразил…

Я резко замолкаю, яростно прикусывая губы. Сердце стучит в груди, кровь пульсирует в ушах. Я закрываю глаза, осознавая свою глупость.

Это были не те слова.

Его тёмные глаза смотрят на меня, брови нахмурены. Взгляд наполнен яростью. Мне не нужно видеть его лицо, чтобы понять, какой гнев сейчас бурлит в нём. Достаточно глаз. Он замыкается в себе, и хотя он рядом, я чувствую, как он отдаляется.

Я отвожу взгляд от его обвиняющего взгляда, стыдясь.

Какая же я дура…

Он знает, что я знаю. Я втягиваю голову в плечи и сжимаюсь, чувствуя вину.

— Прости… — шепчу я.

Я чувствую, как глаза жжет, они наполняются слезами. Но я прогоняю их так же быстро, как они появляются. Плакать бесполезно. Виновата только я и мое неуместное любопытство.

Он вскакивает, отбрасывая одеяло. Моя грелка падает на пол, прежде чем я успеваю её схватить, а он так сильно открывает дверь моей комнаты, что она чуть не вышла из петель.

— Пог…

Он с грохотом выбегает из моей квартиры, заставляя дрожать стены и моё тело целиком.

Делко

Я даже не понимаю, когда это могло случиться и как давно она об этом знает — и не хочу этого знать.

Я никогда не был так зол.

С каких пор эта сука мне врет? Считает меня уродом, прямо в глаза?

Я ей доверял. Я доверял ей.

Я хожу взад-вперёд по пустой гостиной, пытаясь понять, в какой, черт возьми, момент. Как? Где?

В душе?

Возможно — наверняка — я был слишком самоуверен.

Вот в чём моя ошибка?

Этот вопрос уже не имеет значения. Я обходился без её компании, как обходился без всех остальных.

Она больше ничего не будет значить через несколько дней. Я в этом уверен…

Тогда почему у меня сжимается горло при мысли, что я больше не увижу её, не прикоснусь, не почувствую…

Грудь горит, и мне так, будто таскаю в животе тяжёлый шар.

Не так это должно было быть.

Мне хочется закричать.

Сорвать с лица этого чудовища отражение, которое смотрит на меня из телевизора глазами, покрасневшими от гнева и разочарования.

Я отвожу взгляд и бегу в душ, чтобы попытаться облегчить напряжённые, болящие мышцы.

Сила горячей струи расслабляет мышцы и унимает боль. Но я всё ещё не успокаиваюсь. Вкус предательства всё ещё сидит у меня в горле — кислый и горький. Тошнотворный вкус.

Не помню, сколько я стоял под душем, но достаточно долго, чтобы струи воды стали болезненными на коже, чтобы пальцы сморщились, а ванная полностью запотела.

Я выключаю воду и выхожу из кабины. Смывать конденсат с зеркала над раковиной бесполезно — я никогда этого не делаю по очевидной причине: чем меньше я себя вижу, тем легче мне.

Вытираюсь полотенцем и забрасываю его на бёдра. Чищу зубы, думая, что сегодня ночью буду спать в своей кровати один — впервые за долгое время.

На улице уже темно. Квартира едва подсвечена городскими огнями и мигающими окнами домов за моими окнами. Я смотрю на экран телефона: двадцать два часа.

У меня несколько пропущенных вызовов от «Котёнка».

Сжимаю зубы от этой дурацкой клички.

И несколько сообщений тоже:

«Прости…»

«Дай мне объяснить хотя бы!»

«Вернись, чёрт возьми! Нам нужно поговорить.»

«Ты не можешь так просто уйти!»

Лицо скривляется в ещё более злом выражении, чем обычно.

Есть ещё одно сообщение, пришедшее, когда я всё ещё был в душе:

«Ты придёшь сегодня?»

Я собираюсь всё удалить, когда останавливаюсь на последнем сообщении. Горло сжимается от мысли оставить её одну, но я беру себя в руки и нажимаю на иконку корзины.

Подтвердить.

Есть не хочется. Живот слишком крутит, чтобы проглотить хоть что-нибудь. Беру банку пива из холодильника и иду в комнату.

Надев боксёры и спортивные штаны, сажусь за письменный стол, включаю лампу и разглядываю папку в коричневом крафтовом картоне.

«U.S. ARMY» чёрным напечатано на обложке, красным — штамп «дубликат». Это последний экземпляр, который я сумел раздобыть, когда служил. Ушло немало времени, чтобы его найти — слишком много времени — но я добился этого.

Я почти у цели.

Открываю папку, и взгляд падает на его фото в карточке. С подбородком, поднятым с гордостью, и этой самодовольной улыбкой. Однажды я оторву её от его лица, и останутся у него только глаза, чтобы плакать. Имя в его деле — словно рвота, размазанная по бумаге:

Алекс Гарсия.

Адрес, указанный в деле, — Чикаго, но он уже не актуален. Я сидел у этого адреса днями и месяцами в надежде, что он появится. Это никогда не случилось.

Найти его не представлялось возможным.

Но спас меня номер его жены.

Бывшей жены.

Изабель Симон.

Она жила во Франции. Развелись в 2002 году, через два года после того как он ушёл из армии.

Скайлар было четыре года.

Я продолжил копать про Изабель. Её было найти в соцсетях легче, чем этого «никчёмного» мужа, и я узнал, что у них есть дочь.

И что она здесь.

В Америке, в Чикаго, по той же программе обмена, что и её мать. Как ангел, спустившийся с небес.

Ангел слишком любопытный…

Она неизбежно приехала навестить отца. Мне оставалось лишь наблюдать за её фанатскими фотками города в Instagram, чтобы понять, где она бывает и какие места посещает. Я начал за ней следить, но она никогда не была с отцом и не ходила к кому-то в гости — она просто была с мамой, ходила по магазинам, в рестораны и обустраивала свою маленькую студенческую квартиру.

Терпение.

Приближались каникулы благодарения — время, когда каждая американская семья собирается вместе. Вот повод для встречи с отцом.

И я буду там.

Вырвался из мыслей, когда телефон в кармане завибрировал. Снова она:

«Ты придёшь?»

Я вздыхаю и удаляю сообщение.

Выключаю свет и иду спать. Ночь будет тяжела не только для неё.

Я это знаю.

Но я больше не хочу её видеть, чёрт возьми. Она лишь приведёт меня к отцу.

Как и было задумано.

Скайлар

Я больше не сплю.

Я просто не сплю. Снова и снова лежу без сна — и каждый раз я одна.

Каждый раз пишу ему, как мне жаль, что всё не так, как он думает, что он должен дать мне шанс объясниться.

Я больше не вижу снов.

Теперь моя жизнь — это сплошные кошмары: когда мне кажется, что слышу, как хлопает входная дверь, или чувствую, будто кто-то ложится рядом под одеяло… а потом открываю глаза — и понимаю, что это снова только я.

Реальность настигает. И я заливаю подушку слезами вины.

Я никогда так сильно не ненавидела себя за то, что вмешалась в чужие проблемы.

Он ушёл, забрав с собой ту маску, что сам же мне подарил…

Его шлем всё ещё здесь. И я надеюсь, что он придёт за ним. Что я его снова увижу.

Но прошло уже больше недели…

Учёба меня больше не интересует.

Сара и Хелисс заметили, как я хожу разбитая, и на гормоны уже не спишешь.

Они не дуры.

Так что я рассказала им всё про Делко: как мы познакомились, ту ночь, как он меня пугал, следуя повсюду, куда бы я ни пошла, как я в итоге привязалась к нему — и как предала, нарушив наш негласный договор.

— Ну, слушай, — вспыхивает Хелисс. — Он ведь тоже не особо уважал твою личную жизнь! Тебе вообще нечего себе выговаривать! Естественно, ты хотела узнать, как выглядит человек, который тебя сталкерит и ночует в твоей кровати.

Кажется, она его теперь совсем не переваривает — после всего, что я рассказала.

А если бы я призналась ещё и в том, к чему всё это привело — к убийствам?

Она всё равно заставила меня чуть-чуть улыбнуться.

Девчонки принесли мне конспекты за неделю, и мне стыдно, что я им всё это свалила.

— Если сообщения не помогают, — предлагает Сара. — Может, просто сходишь к нему и объяснишься лично?

Я нахмурилась.

Пойти к нему? Сама?

И что — притащить его обратно за шкирку?

— Ты шутишь?! — возмущается Хелисс. — Этот психованный сталкер манипулирует ею, обращается как с мусором, игнорируя, и ты хочешь, чтобы она снова к нему полезла?

Сара напрягается, щеки у неё мгновенно краснеют. Кажется, я даже вижу, как у неё из ушей пар идёт.

— Может, он болен, ты об этом подумала? — возражает она. — То, что он ненормальный, не значит, что нужно нарушать его границы.

Хороший аргумент.

За её будущих пациентов я точно спокойна.

Хелисс закатывает глаза и поворачивается ко мне:

— Девочка, ты избавилась от психа — радуйся и не оглядывайся.

Больно это признавать, но она права.

Делко следил за мной. Он умеет быть жестоким и опасным.

Я должна радоваться, что наконец-то избавилась от него, как столько раз хотела.

Но… почему-то не рада.

Я привязалась к нему. К его присутствию. К его прикосновениям.

И теперь его отсутствие причиняет мне боль, в которой я не хочу себе признаваться.

Я не знаю, что заставило Делко начать за мной следить — и, наверное, никогда не узнаю.

Но одно я знаю точно: мне нужно всё объяснить.

Он не злой. Неловкий, резкий, пугающе молчаливый — да.

Но не злой.

Он человек, со своей болью и прошлым.

Его шрам говорит сам за себя.

Иногда одной искры достаточно, чтобы всё взорвалось.

Я встаю с кровати и начинаю собираться. Девчонки смотрят на меня с недоумением.

— Э-э… ты прямо сейчас к нему? — спрашивает Сара.

Я вытираю глаза, распухшие от постоянных слёз.

— Да.

Натягиваю джинсы, свитер, толстовку.

На улице холодно.

Или просто потому, что теперь рядом со мной нет того, кто согревал мои простыни по ночам?..

— Что?!

— Хочешь, мы с тобой пойдём?

Их голоса звучат одновременно — смесь ужаса и тревоги.

Я задумываюсь.

Эта история — только между мной и Делко.

Он, возможно, воспримет плохо, если я приду с кем-то.

Но идти одной…

У меня нет сил выносить ещё один отказ.

А вдруг он меня уже забыл? Перешёл к другой?

Я буду выглядеть жалкой. Глупой.

Бегу за парнем, с которым даже не спала…

И что я тогда скажу?

Я уже завязываю кеды, когда замираю. Поднимаю взгляд на Сару.

— А если он вообще не захочет слушать? Если просто захлопнет дверь?

— Вполне в его духе, — фыркает Хелисс.

Я бросаю на неё косой взгляд. Сара же нахмурилась, прикусила губу, потом тяжело вздохнула и посмотрела мне прямо в глаза.

— Тебе нечего терять, Скайлар.

Я хмурюсь.

— Как это нечего? Мою гордость!

Хелисс расхохоталась и захлопала в ладоши:

— Вот именно! Забей на него.

Сара сложила руки на груди, укоризненно глядя на нас обеих.

— Когда ты кого-то ранила и хочешь извиниться — гордость оставляешь за дверью.

Мне стало ещё стыднее.

Всё ведь из-за меня. Это я всё испортила.

И теперь ещё делаю из себя жертву.

Он имел право на свою тайну. А я его лишила этого.

Я бы тоже злилась.

Я — чудовище.

Сара явно испугалась, когда увидела, как у меня снова наворачиваются слёзы.

Хелисс моментально перестала смеяться и подошла обнять.

— Прости, я не хотела быть грубой… — пробормотала Сара, переминаясь с ноги на ногу.

Я всхлипываю у Хелисс на плече.

Бедная.

Потом выпрямляюсь и стираю глупые слёзы.

— Нет, всё в порядке. Это мне и нужно было услышать.

Я улыбаюсь — тихо, благодарно.

Хелисс подмигивает и плюхается на кровать, а я иду в ванную, чтобы закончить сборы.

В зеркале — ужас: бледная кожа, синяки под глазами до колен, опухшее лицо.

От этого хочется снова расплакаться…

Но я беру себя в руки, умываюсь ледяной водой.

Накраситься или нет?

Понравиться ему? Или просто быть собой?

А вдруг он посмеётся?

Нет. Просто аккуратно — и всё.

Когда возвращаюсь в комнату, Хелисс ухмыляется:

— Вот и наша звезда!

Я прыскаю со смеху. Сара тут же вскакивает с моего стула:

— Ну что, идём?

Мы стоим перед его домом уже почти полчаса. Это глупо, но мне страшно выйти из машины.

Если я выйду — значит, решусь идти до конца.

Сара подбадривает меня. Хелисс по-прежнему уверена, что этот «ублюдок» не достоин моего внимания, и если я решу уехать, она тут же поддержит.

Она его явно не переваривает.

Но я не собираюсь слушать её в этот раз.

Всё это время я не перестаю искать его мотоцикл глазами.

Может, его просто нет дома. Или он припарковался где-то дальше.

Я не хочу проверять — от одной мысли об этом у меня всё сжимается внутри.

И вдруг — будто под напором внезапной смелости — я открываю дверь.

Сара вздыхает с облегчением:

— Слава Богу!

Я хихикаю, но смех быстро сходит на нет, когда поднимаю глаза к дому, где находится его квартира. Сердце грохочет в груди, стук в ушах становится всё громче по мере того, как я приближаюсь.

Ноги сами несут меня вперёд, и даже если бы я захотела повернуть обратно — не смогла бы.

Я поднимаюсь по лестнице на его этаж, как будто делала это уже тысячу раз.

Ком подступает к горлу, когда я останавливаюсь у его двери. Поднимаю руку, чтобы постучать.

Медлю. Несколько секунд держу кулак в воздухе… и всё же стучу.

Я даже не осознала, что перестала дышать, пока дверь не открылась… но не передо мной — а слева.

Соседка смотрит на меня с подозрением, будто я постучала к ней.

Она оценивающе оглядывает меня с головы до ног, лениво наматывая жвачку на палец, прежде чем вернуть её в рот.

— Его нет.

Я прикусываю губу.

Ага.

Стоило догадаться: его мотоцикла ведь нигде не было.

— Он съехал.

Что?

На этот раз моё лицо просто каменеет.

Она захлопывает дверь прямо передо мной, бросив напоследок фальшиво-сочувствующий взгляд.

Съехал? Куда? Когда? Почему? Из-за меня? Почему ничего не сказал?

Глаза снова начинают жечь, я стискиваю зубы от злости и отчаяния.

Хочется закричать — потому что всё, абсолютно всё будто сговорилось, чтобы мы больше не встретились.

Я сдерживаю порыв постучать к соседке и выспросить у неё хоть что-нибудь.

Сдерживаю рыдания и почти бегом спускаюсь по лестнице, будто за мной гонится сам дьявол.

Едва добегаю до машины — и уже плачу.

Слёзы текут по щекам, окончательно разрушая весь мой макияж.

Я открываю дверцу, садусь обратно и обессиленно падаю лбом на руль, забыв, что я не одна.

Рука Хелисс нерешительно ложится мне на спину — вроде как, чтобы утешить.

Но это только раздражает.

Она ведь просто свидетель моего позора, моего провала.

Я резко отстраняюсь.

Не хочу, чтобы меня трогали.

— Скай?.. — зовёт Сара.

Я молчу.

Не хочу, чтобы со мной говорили.

— Ты… любишь его?

Люблю ли я его?

Уже несколько дней я без конца гоняю этот вопрос в голове. Дни напролёт пытаюсь найти ответ.

В каком-то смысле — да, я его люблю. Сильно.

Но… люблю ли я по-настоящему?

Ответ пугает меня. Я бы предпочла вообще об этом не думать. Не сейчас. Не сегодня.

Единственное, чего я хочу — извиниться. Чтобы он был рядом. Пусть даже снова начнёт следить, если нужно. Главное — чтобы я знала, что он где-то здесь, поблизости. Невидимый. Но рядом.

Глупо — безумно — но у меня ощущение, будто я всё потеряла.

С тех пор как я приехала в эту страну, вся моя жизнь крутилась вокруг него.

Он был постоянно где-то в уголке моего сознания — в мыслях, в снах, в кошмарах.

Он был рядом, чтобы лечить, чтобы оберегать. А теперь, когда его нет, я словно пустая оболочка.

И всё это — моя вина.

Я задела друга там, где у него была самая болезненная рана.

Я скучаю по нему.

Закрываю глаза — веки тяжёлые, глаза жгёт — наверное, от телевизора, который я всё ещё смотрю почти в три часа ночи. Я перестала писать ему, когда поняла, что это бесполезно. Что выхода нет. Он слишком хорошо умеет молчать.

Потом я вспоминаю… Алекса.

А если бы… Нет.

Я трясу головой, пытаясь отогнать эти мысли.

Он…

Он мне не нужен.

Мне нужно взять себя в руки — самой.

Вернуться на учёбу, погрузиться в работу, гулять с девчонками, чаще звонить маме.

Я уже сто лет не находила на это времени — только писала ей пару сообщений, притворяясь, будто занята учёбой.

Ага, конечно.

На самом деле я просто боялась, что вдруг сама собой заговорю о её бывшем муже.

Тем более что теперь от него — никаких вестей.

Я выключаю телевизор и потираю уставшие, горящие глаза.

Прошло уже несколько дней.

Наверное, Делко давно забыл обо мне.

Я же уже поняла, какой он — злопамятный.

У меня был всего один шанс.

Если бы я знала…

Он ведь даже не рассердился, когда я отказалась отдаться ему и заставила показать своё лицо.

А вместо этого — я его спугнула.

Сама себя лишила его поцелуев, его прикосновений, его страсти…

Может быть, даже его любви.

И теперь, скорее всего, он всё это отдаёт другой.

От этой мысли у меня всё сжимается внутри — больно, колко.

И я понимаю, что это такое.

Ревность.

Я ревную.

Печаль внезапно исчезает, уступая место злости.

Я решительно иду в спальню — глаза сухие, уверенные.

Я уже достаточно наплакала за эти дни.

Извинений будет мало, я знаю.

Но если представится шанс — я повторю их снова и снова.

Главное, чтобы он когда-нибудь захотел меня услышать.

Я ложусь в кровать с какой-то новой уверенностью — в себе, в том, что смогу пережить это.

И закрываю глаза.

Впервые за долгое время я, наконец, засыпаю.

Когда я открываю глаза на следующее утро, не могу поверить. Я спала. Целую вечность я не могла уснуть одна. И в каком-то смысле это меня радует.

Я бросаю взгляд на будильник. Восемь часов. Я расширяю глаза. Занятия начинаются через тридцать минут.

Я выпрыгиваю из кровати и бегу в душ. Быстрый, но освежающий — давно я не чувствовала себя такой бодрой. Через четверть часа я одеваюсь, с неожиданным желанием привести себя в порядок.

Натягиваю боди с воротником-гольф, брюки со стрелками и туфли на шпильках, наношу тушь и помаду. Готова. Но всё равно уже «опаздываю», когда надеваю пальто.

Хватаю ноутбук и ключи от машины — и бегом на выход.

Когда я, запыхавшаяся, добираюсь до аудитории, опоздав почти на десять минут, открываю дверь как можно тише и…

Никого.

Я удивлённо поднимаю бровь.

Может, поменяли аудиторию?

Пишу сообщение Саре и Хелисс в наш общий чат:

«Вы где?»

Сара отвечает почти сразу:

«В нашей комнате. Нужна помощь???»

Что?

Они живут вдвоём в комнате общежития. Может, обе заболели?

«А пары?»

Отвечает Хелисс:

«Хаха! Каникулы же, чувиха!»

Сара добавляет смеющиеся смайлы. Я закатываю глаза и едва не шлёпаю себя по лбу.

Каникулы на День благодарения, конечно!

Праздник уже через несколько дней.

Я вздыхаю, понимая, что все мои усилия были напрасны.

Получаю ещё одно сообщение от Хелисс:

«Похоже, ты снова в форме. Я иду плавать после обеда, идёшь со мной.»

Это звучит скорее как приказ, чем как предложение, но я всё же соглашаюсь.

Она отвечает подмигивающим смайлом, и я поворачиваю обратно.

Когда захожу домой, мой живот громко урчит.

Приходится признать: я не завтракала, да и вообще толком не ела последние дни.

Собрав сумку для бассейна, я выхожу из дома с безумным желанием чего-то жирного и сладкого. Первое, что приходит в голову, — малиновый тарт. Я бы убила за то, чтобы снова почувствовать кислоту малины, тающей на языке, и хруст песочного теста под зубами. Я почти сглатываю слюну, вводя в GPS адрес ближайшей кондитерской.

Найдя одну, я направляюсь туда. Выйдя из машины, машинально оглядываюсь по сторонам. Сердце пропускает удар — мне кажется, я узнаю мотоцикл.

Я замираю. Прищуриваюсь. Но он исчезает на перекрёстке.

Делко

Жуткая мигрень словно захватила мой череп. Я с мутным взглядом уставился на несколько банок пива, украшающих мой журнальный столик, и будто вернулся назад во времени. Как будто снова вышел из того проклятого автомобиля — и снова потерял свою младшую сестру и лучшего друга.

В последнее время я ненавижу его ещё сильнее.

Он отравляет мне жизнь. Всё, что хоть как-то связано с ним, убивает меня изнутри, гложет, выжигает. Я хотел избавиться от него, стереть его из своей жизни, но он снова достаёт меня. На этот раз я никогда ещё не был так пьян в своей жизни.

Она меня забыла.

Или делает вид. Играет.

Если только… она правда перевернула страницу. Навсегда.

Она не выходила из дома уже несколько дней. Но я всё надеялся — что однажды найду её с ним. И это случится. Чёрт возьми, это должно случиться. Когда я избавлюсь от него — всё пойдёт на лад.

Только я сам себе вру. Даже если он исчезнет, боль останется. Внутри. Его смерть не вернёт Элли и Картера.

А у меня снова будут только глаза, чтобы плакать. И это лицо — напоминание обо всём.

Но дело не только в этом…

Бесит признавать, но мне не станет легче, пока я далеко от неё. Она — просто ещё одна боль, добавленная к остальным. И снова — из-за него. Эта чёртова рана, пустота в груди, тоска, разъедающая изнутри… И она — со своей идиотской любопытностью, с этой привычкой задавать бесконечные вопросы. Всё это от него. Всё, что меня мучает, тянется от него.

И всё же, даже когда она пряталась у себя дома, я был рядом. Она перестала забрасывать меня сообщениями, но ночами не спала — свет в её окнах не гас никогда. Я запрещал себе к ней идти. Хотел наказать её — даже если сердце от этого рвалось на части. Хотел наказать и себя тоже — стоя там, в холоде, наблюдая, как ей плохо.

Я ненавижу, когда ей больно. Только если эта боль смешана с удовольствием — тогда… Тогда я бы с удовольствием сделал ей больно. Хотел бы, чтобы мой член причинял ей боль, потому что ей некуда от него деться.

А потом, однажды, она вышла — с подругами. Они никогда не оставляют её одну.

Она чуть-чуть нарядилась. И даже несмотря на следы усталости на лице, она была до безумия красива — мёртвых могла бы возбудить. Она и правда жалела о том, что случилось. И от этого мне стало хуже, чем я ожидал.

Сначала я подумал, что они просто пошли выпить, поужинать или пройтись по магазинам. Конечно, я пошёл за ней. Она направилась к моей старой квартире. Ну конечно.

Я ведь так и не сказал ей, что переехал.

Она пришла ко мне. Хотела меня найти. Была решительна, хоть и тревожна. Я почувствовал, как что-то тёплое разлилось в груди — она действительно заботится обо мне.

Я видел это своими глазами… Она была смелой.

Но меня там больше не было. И она вышла оттуда разбитая, как никогда. Плакала — прямо на улице. Так делают только те, кому действительно плохо.

Я-то знаю.

После этого она больше не покидала квартиру. И я чувствовал себя последним ублюдком за то, что довёл её до этого. Но, сам не понимая почему, я хотел, чтобы это продолжалось…

Она — не её отец.

Я повторяю себе это снова и снова.

Я знаю. Но пока под рукой только она… Я понимаю, что причиняю ей боль сильнее, чем она когда-либо причиняла мне, и что она не обязана расплачиваться за грехи отца. Но, чёрт возьми, это приносило мне странное облегчение.

Только теперь всё закончилось. Вчера утром она снова вышла — в университет, потом в город. Она была чертовски красива. И я захотел её. Я следил за ней осторожно, стараясь не выдать себя. Но подходил всё ближе. Я хотел её.

А потом — она меня увидела. На перекрёстке. Мне пришлось уйти.

Дома я схватил пивную банку — надеясь, что алкоголь поможет снять это напряжение, которое вызывает одно лишь её существование. А потом как-то незаметно опустошил весь холодильник.

Теперь с ней всё хорошо. Потому что она меня забыла. А мне её не хватает.

Я смотрю на экран телефона. Яркий свет режет глаза, заставляя щуриться.

Ничего не вижу. Цифры плавают.

Два часа? Три?

Не понимаю.

Раздражённо бросаю телефон на диван и иду в ванную.

Раздеваюсь догола и захожу в душ. Ледяная вода хлещет по коже, сводит мышцы судорогой. Я дышу тяжело, почти рычу, заставляя себя выстоять. Вода отрезвляет, помогает собрать мысли.

Когда голова перестаёт кружиться и зрение проясняется, выхожу из кабины и начинаю чистить зубы, не глядя в зеркало. Не хочу быть один сегодня.

Опять.

Я привык к тому, что её маленькое тело рядом, к её теплу, к тому, как она спит, прижавшись ко мне… Но видеть её я тоже не хочу.

Знать, что она видела моё лицо — это пугает до ужаса. Я бы чувствовал себя уязвимым. Раздетым до самой души.

Я больше не могу сдерживать себя. И все же это сильнее меня: я хочу увидеть её, прикоснуться к ней, чувствовать ее запах.

В это время она обязательно должна стоять на кухне, готовить теплое молоко, как ей нравится, или смотреть фильм.

Я прополаскиваю рот и вздыхаю. Тем хуже. Я все еще просто тень на её пути.

Я иду в свою комнату, чтобы поскорее одеться. Я беру ключи и еще один из своих многочисленных шлемов и отправляюсь в путь.

Я сажусь на обычное место, в нижней части дома. Но сегодня вечером свет не горит. Обеспокоенный, я нахмурился.

Где она?

От мысли, что она могла бы провести ночь в другом месте — возможно, с другим мужчиной, — у меня встают дыбом волосы, а сердце бешено колотится. Я чувствую тяжесть, которая сдавливает мою грудь, и у меня сводит живот. Это смешно. Как будто кто-то другой может занять мое место. Как будто кто-то мог прикоснуться к ней лучше меня, желать ее так, как я желаю ее.

Никто не может.

Я единственный, кто знает, как ей нравится, когда к ней прикасаются, целуют. В моих объятиях она может заснуть, ей нужно только соприкоснуться со мной, чтобы она могла трепетать, это только я, рядом с которым она может чувствовать себя близкой.

Паника и гнев сжимают меня все сильнее. Недолго думая, я толкаю входную дверь своей резиденции, как медведь магнитом, чтобы замок наконец поддался. Я мчусь к ее квартире и легко добираюсь до конца коридора.

Не найдя ее ни на кухне, ни в гостиной, я ворвался в ее ванную, не обращая внимания на свою осмотрительность, убежденный, что ее здесь нет. Но когда я открываю дверь ее комнаты, я замираю. Вот оно. Она спит, а я слишком шумел. Я замер, боясь разбудить ее, и бросил взгляд на ее тумбу. Мой шлем все еще здесь, в том же положении, как будто она не прикасалась к нему с момента моего поспешного ухода.

Когда я уверен, что она не заметила, я подхожу к ее тумбе, несмотря на мои тяжелые ботинки. Я снял шлем, и меня обдает ее запах. Я дышу так, словно только что вынырнул из воды.

Горячий и сладкий.

Как обычно, мой член шевелится в джинсах от безумного желания прикоснуться к ней. Слишком рискованно. Она может проснуться в любой момент. Тем не менее, я снимаю перчатки. Кончиками пальцев я убираю волосы с ее лица. Мое сердце учащенно бьется в груди, когда я наконец вижу ее.

Свет полной луны проникал сквозь жалюзи и освещал спальню тусклым светом, позволяя мне различать черты ее лица и очертания тела под одеялом. Мой большой палец коснулся ее скулы, прежде чем проследить контур ее подбородка. Она вздыхает, и я решительно убираю руку. Адреналин проникает мне в кишки, а сердце стучит в ушах. Я потерпел неудачу. Мне не хватало ее мягкой и теплой кожи. Мне не хватало прикосновений...

Я должен уйти, я иду впереди, чтобы тоже дать нежность, ту, которая могла бы разбудить ее. Но этого недостаточно. Я хочу большего. Когда я уверен, что она все еще спит, я стаскиваю одеяло. Ее кожа мгновенно покрывает озноб, соски твердеют и заостряются под футболкой. Мой взгляд притягивает пирсинг в пупке, сияющий под лучами луны.

Как обычно, когда она спит, она не слишком одета. Так, должно быть, бывает летом? Я улыбаюсь в углу, представляя ее обнаженной и потеющей под дешевым вентилятором. Моя рука опускается на ее бедро, и я ощущаю ее мягкость и тепло кожи. Я возвращаюсь к промежности, и мои пальцы касаются лобка, направляясь к пупку. Моя кровь полностью прилила к кончику члена, и я слепо отдаюсь волне желания, которая захлестывает меня целиком при соприкосновении с ее кожей. Я позволяю своим пальцам скользнуть по ее животу и слегка потянуть за пирсинг, мне это нравится.

Я чувствую, как мой живот скручивает, просто представив, что она влажная от моего прикосновения. Но у меня нет времени наслаждаться этим, потому что она начинает опасно шевелиться и стонать. Для моих ушей это как мелодия, которую я мог бы слушать всю ночь. Но я отпускаю руку.

Я закрываю глаза и стискиваю зубы, как будто это помогает мне разобраться в своих мыслях. Я беру свой шлем из рабочего стола и поспешно выхожу.

Скайлар

Утром я чувствую себя так, будто упала с нескольких этажей. Сердце бьётся болезненно и тяжело, когда я вскакиваю с кровати, запутываясь в одеяле, сброшенном на пол. Я уставилась на пустое место на письменном столе. Там, где должен был лежать его шлем — как каждое утро, когда я просыпаюсь, и каждый вечер, когда ложусь спать.

Я не понимаю, почему во мне поднимается паника.

Это ведь просто шлем.

Но он был единственным, что осталось у меня от него. Единственным, что всё ещё связывало нас. Сердце сжимается.

— Нет… Нет, нет, нет…

Он вернулся. Был здесь, пока я спала — и не ради меня. Мне хочется схватить телефон и потребовать, чтобы он принёс шлем обратно. Но я беру себя в руки.

Меня душит рыдание, когда осознаю: он действительно ушёл. На этот раз — окончательно. Я потеряла его. Совсем. И не знаю, что теперь делать. Все силы ушли.

Придя сюда только ради того, чтобы забрать своё, он как будто вонзил последний нож, чтобы добить меня.

Я обещала Хелисс, что пойду с ней в бассейн сегодня днём. Но сейчас я даже не уверена, что хочу идти. Они так радовались, когда я согласилась... Я безуспешно вытираю лицо, по которому текут крупные слёзы, и иду в ванную.

Горячая вода немного утешает, и я погружаюсь в мысли. Почему он дождался, пока я усну, чтобы забрать шлем? Чтобы не столкнуться со мной? Чтобы не разбудить?

Я ведь только недавно начала хоть как-то засыпать... И он воспользовался этим. Но значит ли это, что он знал, как я не спала все эти ночи? Он следил за мной?

Я распахиваю глаза, глубоко вдыхаю — сердце снова бьётся слишком быстро. А вдруг он всё ещё рядом? Что, если он до сих пор наблюдает за мной?

Но если так, почему не забрал шлем, когда меня не было дома? Значит, хотел увидеть меня?

Теплая искра надежды появляется внутри, я прикусываю губу, сдерживая улыбку.

Нет. Не смей радоваться. Он не может так злиться на меня только из-за того, что я видела его лицо. Это глупо. Может, он даже не осознаёт, насколько его поведение за гранью. Он не мог перечеркнуть всё между нами из-за одной детали. Я ведь всё ещё где-то в его голове. Именно поэтому он приходил вчера ночью.

Я должна убедиться. Он всегда был охотником. Он преследует, защищает то, что считает своим. И как любой охотник — он держится за добычу. Она принадлежит ему. Даже если ему больше не интересно — трофей ведь не выбрасывают, пусть пылится, но остаётся. А значит, он не отступит.

Я должна его выманить. Если он продолжает за мной следить, нужно приманить его. Найти что-то, что его заденет, заставит проявиться. Другой охотник. Мужчина, который будет рядом со мной. Увидеть меня с кем-то — этого должно хватить, чтобы он сорвался.

Он не сможет остаться в тени, появится, чтобы отогнать соперника. Тогда я узнаю, что он всё ещё где-то рядом.

Но у меня нет ни желания, ни сил знакомиться с кем-то новым.

Фальшивая связь ради ревности — слишком долго, слишком тяжело. Мне нужен кто-то, кто не потребует ничего взамен. С кем можно будет просто порвать потом — без объяснений, без последствий.

И в голову приходит только одно имя. Он хотел меня увидеть. Что ж, его день настал. Пусть хоть кому-то будет польза от этой идеи. Мой отец подойдёт идеально.

Делко ведь не узнает, кто он.

Ни малейшего шанса догадаться, что это мой родной отец.

Если ревность его поглотит, он легко поверит, что это свидание.

Для него он будет просто мужчина, с которым я встречаюсь — и этого хватит, чтобы его задело.

Я надеюсь.

Если нет — придумаю что-то другое. Пойду ещё дальше, если понадобится. Даже если для этого придётся стать такой же безумной, как он.

Во мне снова просыпается решимость. Я перекрываю воду и начинаю собирать вещи для бассейна. Быстро съедаю миску хлопьев, листаю переписку на Фейсбуке. Руки немного дрожат, когда я пишу сообщение отцу:

«Здравствуй. Может, встретимся за чашкой кофе?»

Сердце бьётся так сильно, что больно. Я не собираюсь извиняться за годы молчания. В конце концов, он ведь тоже не извинялся за эти двадцать лет…

Я прихожу в бассейн почти за десять минут до начала и присоединяюсь к Хелисс в раздевалке.

— Привет!

Она как раз переодевается и оборачивается ко мне.

— О, привет. Надеюсь, после прошлой тренировки ты не валялась без сил? — поддразнивает она.

Она снимает нижнее бельё, чтобы надеть купальник, и я отвожу взгляд, чтобы дать ей немного личного пространства, одновременно начинаю раздеваться сама.

— Немного болят мышцы, но в целом всё отлично.

На самом деле мне очень понравилось. Это пошло мне на пользу. Ничего общего с моей первой тренировкой здесь. Меня передёргивает от воспоминания о Нейте…

Хелисс предложила мне настоящее профессиональное занятие, только адаптированное под мой уровень, конечно. Я закрываю шкафчик и оборачиваюсь к ней — ловлю её взгляд на своей груди. Прикусываю губу, чтобы не расхохотаться. Когда наши глаза встречаются, она резко отводит взгляд, будто её поймали с поличным. Её тёмная кожа вдруг краснеет на лице. Она выпрямляется:

— Идём?

Голос у неё звучит слишком резко, чтобы быть естественным, и я едва сдерживаю смешок.

У края бассейна мы начинаем разминку. Хелисс показывает движения, я повторяю за ней. Через пару минут к нам присоединяется группа пловцов, которые толкаются и смеются, заходя в воду. Наши взгляды встречаются — и у меня всё внутри замирает. Я узнаю его. Он — один из друзей Нейта.

Его глаза сверкают злобой.

Он ненавидит меня.

Мне становится не по себе при одной мысли, что он может что-то знать.

Его светлые волосы и голубые глаза сейчас совсем не кажутся ангельскими. Я отворачиваюсь, чувствуя себя неловко.

Проходя мимо, он нарочно задевает меня плечом — так сильно, что я теряю равновесие. Пытаюсь удержаться, но падаю в бассейн. Сквозь шум воды слышу, как Хелисс резко окликает его:

— Эй! У тебя что, чертовски с головой не в порядке?

Он только пожимает плечами и ухмыляется, глядя на меня так, будто одновременно угрожает и насмехается, а потом идёт дальше, к трамплинам.

— Ублюдок, — бормочет Хелисс.

Она протягивает мне руку, помогает выбраться и закончить разминку. Холодный воздух заставляет меня дрожать, когда я снова начинаю двигаться.

— Всё в порядке?

Я улыбаюсь и киваю.

— Всего лишь вода! — шучу я.

— Не понимаю, что на него нашло, — бурчит она, бросая злобный взгляд в сторону блондина, который продолжает откровенно на меня пялиться. Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть равнодушной.

— Он потерял друга, знаешь.

После всего, что случилось, все уже, кажется, об этом забыли… Я пытаюсь как-то объяснить его поведение, но Хелисс это явно не убеждает.

— И что? Пусть вымещает злость у психотерапевта!

Я с трудом сдерживаю улыбку. Её раздражённый взгляд встречается с моим, и вдруг на лице у неё появляется осознание — ведь именно для этого мы и учимся.

— Ах да, точно!

Мы обе смеёмся — по сути, он уже «обратился к специалисту».

— То, что случилось с Нейтом, ужасно, но это не оправдание, — говорит она, заканчивая разминку, задумчиво нахмурившись. — Ты же провела с ним почти весь вечер на Хэллоуин. Он не показался тебе странным? До того, как всё случилось?

Моё сердце пропускает удар и тут же начинает бешено колотиться. Я прикусываю губу.

Эта история меня никогда не отпустит.

В желудке образуется тяжёлый ком, подступает тошнота. Я качаю головой.

— Нет. Я только начинала его узнавать… Он просто, кажется, наслаждался вечером.

Хелисс кивает.

— Обычно именно те, кто выглядит счастливее всех, и совершают подобное.

Я тоже киваю, хотя знаю, что она ошибается. Все ошибаются. И, может, это к лучшему.

Не знаю, как именно Делко это провернул, но, насколько я поняла, он заставил Нейта проглотить ту же дрянь, которой тот одурманивал девушек. Не думаю, что Нейт стал бы принимать её сам, просто потому что Делко попросил.

Эта мысль всё ещё заставляет меня нервничать — до мурашек, когда я вспоминаю, что находилась тогда в той же комнате, всего в нескольких метрах…

Я тяжело вздыхаю и украдкой бросаю взгляд на блондина. Мы никогда не разговаривали, а он всё равно меня ненавидит. Единственное, что нас связывает — это Нейт.

Кажется, он догадывается, что его друг не покончил с собой. Я уверена, он знал, чем занимался Нейт на тех вечеринках. А я выбралась оттуда почти невредимой. А вот Нейт — нет.

Он, наверное, всё понял. Я вздрагиваю при мысли, что он может всё рассказать полиции. Но успокаиваю себя: если бы хотел — уже бы сделал. У него нет доказательств. Да и сам бы влип — ведь я могла бы всё рассказать. В итоге я осталась бы подозреваемой, но невиновной.

Я ведь жертва.

Это объяснило бы, почему у Нейта было столько наркотиков. А блондин стал бы его сообщником — ведь это подразумевало бы, что он знал, на что тот шёл, и что самоубийство не входило в планы.

Значит, он решил мстить?

Меня бросает в дрожь при мысли, что он может сделать то же самое со мной.

А если у него такие же наклонности? Те же «игры»? Или хуже?

Я киваю в его сторону и спрашиваю Хелисс:

— Как его зовут?

— Эндрю. Эндрю Коллинс. Но все зовут его Энди.

Я киваю, и вздрагиваю, когда Хелисс хлопает в ладоши:

— Ну что, поплыли?

Я соглашаюсь, и она ныряет первой.

Я стараюсь прогнать тревогу, сжимающую мне живот, и бросаюсь в воду следом.

Несколько болей в мышцах после вчерашней тренировки немного замедлили меня сегодня, но мы всё равно хорошо поплавали. Даже команда по плаванию перестала дурачиться и начала относиться к тренировке серьёзнее. Почти пять часов вечера, когда мы выходим из воды. Я вымотана до предела — ноги и руки как ватные, и, кажется, это заметно. Хелисс протягивает мне руку с насмешливой улыбкой, помогая подняться по лестнице быстрее. Я показываю ей язык.

Вернувшись в женскую раздевалку, мы становимся каждая под свой душ — душевые здесь общие, разделены лишь небольшими перегородками.

— А женская команда по плаванию сегодня не тренируется? — спрашиваю я.

Хелисс откидывает воду с лица и отвечает:

— У нас с мужской командой разные дни тренировок.

— А ты тренируешься и в другие дни?

Хелисс усмехается и подмигивает:

— Не зря же я капитан женской команды по плаванию.

Я удивлённо распахиваю глаза.

— Ты капитан? Ты же никогда не говорила!

Хелисс пожимает плечами, скромно. Я улыбаюсь и закрываю глаза, подставляя лицо под струи воды. Когда снова открываю, ловлю на себе её взгляд. На этот раз — более сдержанный. Я едва удерживаюсь от улыбки, подхожу ближе и опираюсь предплечьями на перегородку. Она вздрагивает, и её тёмная кожа будто становится чуть краснее. Я тоже смотрю на неё — она красивая, с аккуратной, изящной грудью.

— Ты ушла с вечеринки на Хэллоуин, — говорю я.

Она поворачивается ко мне.

— Да. Ты не получила моё сообщение?

Я киваю, но не говорю, что в тот момент была под действием наркотика.

— С парнем была?

Хелисс вдруг делает большие глаза и громко смеётся. Её хрипловатый смех эхом раздаётся по кафелю и белой плитке душевой.

— Да ни за что! Это был старый случайный любовник.

Она пожимает плечами. Я подбираю слова, чтобы не прозвучать слишком любопытно.

— И? Ты никогда не была в отношениях? Ни парня, ни… девушки? Мы всё это время говорили только о Делко.

Она делает паузу, прежде чем ответить, и я возвращаюсь под душ.

— У меня был парень в старших классах. Потом девушка, когда я поступила в университет. Мы были вместе два года. Но с тех пор я не ищу чего-то серьёзного. — она улыбается. — Предпочитаю просто веселиться.

Я тихо смеюсь. Она права. Я заканчиваю мыться и выхожу раньше Хелисс — её волосы требуют больше ухода, чем мои.

— Я подожду тебя в раздевалке, — говорю, заворачиваясь в полотенце.

Она кивает, и я выхожу.

Сажусь на скамейку перед своим шкафчиком и включаю телефон. На экране появляются уведомления — новости, обновления приложений, соцсети… И самое важное: у меня сообщение на Facebook.

Сердце начинает биться чаще, когда я нажимаю на иконку:

«Рад, что ты согласилась встретиться, Скайлар. Когда ты свободна?»

Я переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя себя неловко, будто не до конца понимаю, с кем говорю. Он словно чужой, человек, с которым я только собираюсь познакомиться. Хотя на самом деле он должен был быть частью моей жизни, но предпочёл уйти — в тот момент, когда я была слишком маленькой, чтобы хоть что-то обсудить. Просто потому, что так было проще. Он не дал мне выбора.

На мгновение мне кажется, что всё это абсурдно. Что я не должна позволять ему снова выбирать лёгкий путь и давать право вернуться теперь, когда он полностью освобождён от какой-либо ответственности передо мной. Я должна позволить ему утешиться в своей воле и сама принять решение — исключить его. Вернуть себе этот выбор, которым он меня лишил.

Но у меня есть другая, более важная и настоящая связь, которую нужно сохранить. И если использование моего отца поможет привлечь Делко ко мне, одновременно уладив дела с Алексом, я должна идти до конца.

Я выхожу из приложения и открываю Google, чтобы найти подходящее кафе для встречи. На карте я отмечаю одно место в центре города. Интерьер — деревянный, довольно элегантный и уютный. Название кафе — французское. На фотографиях видны диваны и мягкие стулья. Вроде бы неплохо.

Судя по всему, я могла бы встретиться с ним в любое время. Но лучше выбрать день, когда Делко сможет быть доступен. День, когда он сможет меня «шпионить» целый день.

Выходные?

Выходные удобны всем. Я вздыхаю, не будучи до конца уверенной, но всё же назначаю встречу с отцом:

«Встречаемся в эту субботу, в 15:00, в Café Crèmerie, рядом с красной линией метро.»

Я не даю ему по-настоящему выбора. Если время не подойдёт, он предложит другое. В конце концов, именно ему важно встретиться со мной.

Я собираюсь заблокировать телефон, чтобы переодеться, как вдруг он вибрирует у меня в руке. Ответ приходит мгновенно:

«До субботы:)»

Его смайлик с улыбкой вызывает у меня мурашки по коже.

Я блокирую телефон, как только наконец появляется Хелисс.

Я не заметила, как пролетели дни, и день «Х» наступил быстрее, чем я ожидала. Я боюсь встречи с отцом. Она оставляет горький вкус во рту, неприятное ощущение в животе и делает ладони липкими от пота. Но мне интересно, сработает ли мой план, и будет ли Делко рядом. Если нет — я придумаю что-нибудь другое. Другой уловка.

Почти два часа дня, когда я начинаю собираться. Я ничего не ела сегодня, желудок слишком сжат, чтобы проглотить хоть что-то. Обойдусь чашкой кофе.

Я открываю шкаф в поисках подходящего наряда. Я увижу его впервые за двадцать лет; его мнение вряд ли должно меня волновать, но я хочу показать хороший образ себя и той, какой я стала благодаря воспитанию матери. В глубине души мне хочется показать ему, что я никогда не нуждалась в нём. Пусть увидит это своими глазами.

Во мне внезапно вспыхивает злость. Злость на него, которую я зарыла все эти годы, потому что он ушёл, лишив меня отца, и потому что у него хватает наглости вернуться сейчас.

Эта встреча ни к чему хорошему не приведёт, я это знаю. Моя мать пришла бы в ярость, если бы узнала. Но я не намерена позволять отцу влезать в мою жизнь после этой встречи. Сегодня — лишь возможность уладить счёты, расставить точки над «і», сказать прощай раз и навсегда, и каждый пойдёт своей дорогой.

Эта встреча пугает меня, но в то же время необходима. Важна.

Я выбираю чёрную юбку-солнце, шерстяной свитер в полоску и колготки. Лёгкий макияж — чтобы просто выглядеть хорошо, волосы собираю в хвост, оставляя несколько коротких прядей вокруг лица.

Когда я довольна собой, на часах два тридцать.

Пора идти.

Стресс возвращается внезапно. Я вытираю липкие руки о юбку, надеваю ботильоны на каблуке, пальто и шарф. Беру сумку, ключи от машины и хлопаю дверью за собой.

Я прихожу на пятнадцать минут раньше.

Хорошо. Это даст время подготовиться к его приходу, немного перевести дух.

Я вхожу в кафе, точно такое, как на фотографиях в интернете. Снимаю шарф и пальто и устраиваюсь на розовом диване рядом с камином. Официантка сразу подходит с чашкой и кофейником.

— Здравствуйте! Кофе?

Я улыбаюсь и соглашаюсь. Она наливает чашку и ставит передо мной маленькую карту с ассортиментом закусок и выпечки.

— Что-то ещё?

Я слегка нервно качаю головой.

— Нет, спасибо.

Я в очередной раз вытираю руки о юбку, беру чашку, которая мгновенно согревает пальцы. Делаю глоток обжигающего кофе и позволяю тёплой жидкости наполнить живот.

Я вздыхаю.

Три часа дня, а мой отец всё ещё не пришёл. Нога нервно дергается, каблук стучит по полу. И вдруг из уголка глаза я замечаю тень, которая садится рядом со мной.

Я поворачиваю голову.

Делко

Я не был готов к тому, что это случится именно сегодня. Я не был готов снова увидеть это лицо — лицо всех моих бед, всех моих кошмаров, виновника всех моих страданий, ответственного за мою муку, разрушителя целой жизни. Я не был готов.

Но разве можно когда-нибудь подготовиться к встрече с убийцей? С убийцей своей сестры? С убийцей лучшего друга? С убийцей?

Я думал, что смогу. Думал, что готов. Но его появление причиняет мне больше боли, чем я ожидал. Он пробуждает слишком болезненные воспоминания, вызывает в голове лица и сцены, которые я так хочу забыть. Он возвращает удушливые запахи, неприятные ощущения… И всё же в тот же момент я никогда не был так счастлив. Счастлив от того, что какая-то задача выполнена, словно поставленная галочка в списке, словно перевёрнутая страница.

Я не знал, что можно одновременно быть раздробленным и в эйфории.

Хорошая девочка. Видишь — не так всё и сложно…

Он уже не просто фотография, на которую я смотрю со всей своей ненавистью. Он здесь, и я наблюдаю, как он садится рядом со Скайлар, слегка нервный, в маленьком кафе на Норт-Стейт-стрит.

Я оцепенел. Хочу перейти улицу большими шагами и наброситься на этого ничтожного старика. Раздавить его целиком, ломая кости по очереди, задушить голыми руками, пока кожа не посинит, сделать с ним то, что он сделал с нами, и смотреть, как он умирает, прямо в глаза, не вызывая никого на помощь.

Я хочу отнять у него близкого человека. Я заберу её. Хочу, чтобы он истёк агонией, плакал о своей потере.

Я ненавижу видеть их вместе: видеть, как она ему улыбается, как они держатся за руки. Хочу, чтобы на его лице не было этого трогательного выражения. Хочу наброситься на него, просто чтобы разлучить их.

Но мои ноги словно прикованы к земле, хотя во мне полно решимости. Я не могу пошевелиться. Мне страшно, чёрт возьми.

Я понимаю: я не могу отнять у неё отца. Не сейчас. Я понимаю, что этот момент для неё ценен. Для неё. Я делаю шаг назад.

Я не отберу его у неё. Не сегодня, по крайней мере. Не когда вижу это застенчивое выражение на её лице. Не когда в ней снова просыпается та маленькая девочка, спавшая где-то глубоко внутри. Я дам ей время. Я позволю ей прожить последние минуты с ним. А потом заберу её у него. Сначала её, а затем добью его.

Он исчезнет вместе с моей ненавистью, моей злостью и моей печалью. Я сохраню остатки — чтобы чтить память сестры и лучшего друга. И чтобы делить это с ней.

Они беседуют уже довольно долго, и я удивляюсь сам себе, что до сих пор тут. Удивляюсь тому хладнокровию, которое во мне, тому спокойствию, когда всё, что подпитывает мою ненависть, собрано в одном месте: он. И она рядом с ним.

Она — без меня.

Она улыбается другому.

И какая мне разница, что он её отец; я могу быть ей достаточным.

Меня ей достаточно. Во всём.

Вдруг они расплачиваются и выходят. Я прячусь в толпе, растущей в этот субботний день — все готовятся к празднику в последний момент. Я наблюдаю за ними с тротуара напротив; они абсолютно не похожи друг на друга. Она держится прямо, грациозно, ухоженно, воспитанно. Он — жизнь сожрала его: старый, усталый, неряшливый. На нём старая рубашка и джинсы, испачканные краской.

Я не вижу в ней ничего от его лица; он смуглый, с чертами, отсылающими к Южной Америке. У него латиноамериканское происхождение. Она же — максимально европейская, больше похожа на мать. И я благодарю Господа за это. Единственное, что от его генов ей досталось — волосы: длинные, тёмные, густые, волнистые. Наверное, иногда они буйные и непослушные. Провести по ним рукой — наслаждение, закрутить прядь в пальцах — завораживающее.

Я думал, они вот-вот расстанутся навсегда, но вижу, как они направляются в Чикагский парк.

Я стискую зубы.

Прогулка?

Я собираюсь их преследовать, но останавливаюсь в движении, когда она почти замечает меня. Она смотрит по сторонам, будто что-то ищет.

Я нахмуриваюсь.

Что она делает? Что он ей сказал? Ищет ли она помощи? Способа убежать?

Моё сердце пропускает удар.

Я здесь.

Не свожу с них глаз.

Она снова улыбается ему, и в горле сжимается ком. Я иду следом, держась на дистанции. Шлем я не надел — она слишком быстро могла бы меня узнать, и я не могу допустить этот риск. Шарф, натянутый на нос, чтобы слиться с толпой, вполне сойдёт. Выгляжу как обычный парень, проводящий субботний день.

Я ничего не слышу из их разговора, и это раздражает. Они наверстывают упущенное; она, наверное, рассказывает о жизни во Франции. А он — о предстоящем собственном аду.

Я следую за ними, пока они идут по аллее к маленькому фонтану в самом сердце парка. Они садятся на скамейку на солнце, греются под лучами в этот осенний холод. Разговаривают и смеются до тех пор, пока солнце не садится, не опускается ночь и мороз не хватает нас за плечи. Большинство прохожих уже покинули парк, побежав греть дома. Мне будет сложнее оставаться незаметным, если я продолжу бродить рядом с ними.

Вдруг они встают. Кажется, прощаются.

Я сжимаю зубы, глядя, как этот ублюдок уходит в одну сторону, а она остаётся стоять у фонтана и провожает его взглядом. Фонари освещают лишь тропинки в парке.

Дыхание ускоряется. Я не могу позволить ей идти домой в темноте. Этот мерзавец должен был проводить её, но я не допущу, чтобы он ускользнул от меня ещё раз.

Скайлар идёт по дороге назад — одна. Я отхожу глубже в тень, прочь от светильников. Взгляд скачет между ней и её отцом. Руки то сжимаются в кулаки, то распускаются — я разрываюсь.

Она или он?

Чёрт возьми.

Я ускоряю шаг в сторону отца. Он уже собрался толкнуть калитку и выйти из парка, но я хватаю его за воротник, тащу в тень и держу. Он вздрагивает от неожиданности. Инстинкт заставляет его схватить мои запястья, чтобы обезвредить, но я швыряю его на землю прежде, чем он успевает среагировать.

Мы выточены из одного древа — он и я. Выросли в одних и тех же условиях, закалены одной школы, армейской. Но моя ненависть улучшает меня: она даёт силу, скорость и рефлексы. Мне приходится сдерживать себя, чтобы не убить его тут же, когда мой кулак бьёт в его лицо, чтобы заставить заткнуться и лежать.

Я вижу непонимание на его лице. Мне как-то его даже жаль, но он не проявил пощады, оставив меня умирать с телом моей маленькой сестры и телом лучшего друга в двух шагах.

Это воспоминание как укол, и мои пальцы снова бьют без удержу. Мне больше не нужно держать его прижимаемым к земле — он уже там. Мои удары — чистое удовольствие, лакомство для жажды мести, пока я не нанесу последний.

Я заставляю себя остановиться, когда перестаю чувствовать его сопротивление. Пробегает слабый стон из его уст. Моя сжатая рука зависает в воздухе. Я принуждаю себя разжать пальцы.

Он неподвижен. Если бы он умер — меня это не тронуло бы, но было бы почти жалко: я готовил ему особую участь.

Пользуясь его безсознательностью, я обыскиваю карманы. Уйти с пустыми руками я не собираюсь — хочу собрать максимум информации, прежде чем отпустить его живым. Я хватаю его кошелёк и открываю. Фотографирую всё, что нахожу: удостоверение личности, полное имя, настоящий адрес, водительские права.

Ни одна деталь не ускользнёт.

Удовлетворённый, я встаю и швыряю ему кошелёк в лицо. Его веки дрожат, когда он медленно возвращается в реальность; на моих губах появляется насмешливая улыбка.

Я поворачиваюсь и ухожу к ней, молясь, чтобы она ещё не добралась до своей машины.

Скайлар

Я колеблюсь — звонить ли маме. Она не обрадуется, узнав, что я провела часы, общаясь с отцом.

Нахожу минутку, сажусь на диван, держа телефон в руках. Я не знаю, что и думать о встрече с Алексом. Я узнала лицо человека, который несколько раз водил меня в детсад в первый год — когда мог. Я узнала лицо, что видела на старых семейных фото в мамином альбоме. Но было странно: в нём не было ощущения «моего отца». Скорее — знакомый человек. Не отец. Просто Алекс.

Я никогда по-настоящему не имела отца и понимаю, что, похоже, уже никогда не буду его иметь. Слишком поздно — я выросла с мамой, и она с честью справилась с обеими ролями, чтобы отсутствие не съело меня изнутри. Мне приятно сознавать, что она была для меня всем.

Встреча с Алексом дала мне понять, что теперь я к нему равнодушна. Ни злости, ни грусти — просто пустота. Я примирилась с его отсутствием и осознаю, какой опорой была мне мама.

Очевидно, мне больше не нужен отец в жизни. Я научилась жить без него, не нуждаться в мужчине.

Пока не появился он.

Делко.

Пока он не ушёл…

Я всё время оглядывалась по сторонам, когда была с Алексом. Мотоциклов было полно, но его не было среди них. Мы провели остаток дня и часть вечера, рассказывая о себе — словно чужие люди, обмениваясь новостями.

Поначалу было неловко. Мы молчали, смотрели друг на друга, стесняясь, попивали напитки, пока какой-то вопрос не разрядил обстановку и не растопил лед.

Алекс рассказал о своей новой семье: о жене Кристен, которую он встретил спустя несколько лет после наших расставаний, и о двух сыновьях — Калебе и Ноа. Мне было приятно узнать, что у меня есть сводные братья, но в тот же миг сердце сжалось: он вложился в их воспитание больше, чем когда-либо в моё.

Чем мы с мамой были хуже? Что у них получалось лучше, что заставило его остаться с ними после того, как он ушёл от нас?

Я вздыхаю, провожу рукой по шее, пытаясь снять напряжение.

Решено — я позвоню маме; я не люблю от неё что-то утаивать, особенно касаемо отца. Набираю номер и не смотрю на время — лишь молюсь, чтобы не разбудить. Она долго не отвечает, и я грызу ногти от волнения… Слишком поздно.

Она берёт трубку.

— Скайлар? Всё в порядке?

Её голос звучит устало. Я закрываю глаза от облегчения, услышав её.

— Я тебя разбудила?

— Нет, всё нормально. Что случилось?

Я понимаю, что её рассержу, но говорю прямо:

— Я сегодня снова встретилась с отцом.

Это слово звучит непривычно во рту, и я морщуся. Несколько секунд молчания, я почти не слышу её дыхания в трубке.

— Что?

Она не сразу схватывает. Я говорю твёрже:

— Алекс. Я его встретила.

В трубке слышится вздох — теперь мама полностью проснулась.

— Что за чушь? — её голос холоден.

Мне трудно сглотнуть, горло как будто сжато. Глаза щиплет, и слёзы подступают. Я не люблю её огорчать.

— Как это получилось?

Она звучит растерянно.

— Он мне написал, — объясняю я. — Он предложил встретиться, и я согласилась.

Вдох мамы ускоряется, и мне хочется её успокоить — это не такая уж беда…

— Мама…

Она прерывает:

— Ты согласилась? Почему? — в её тоне слышится негодование. — Как он вообще узнал?

Алекс признался, что всё это время как-то присматривал за нами, хоть они и развелись много лет назад. Моя мама — та, с кем он делил первые годы взрослой жизни, а я — всё ещё его дочь, по его словам.

«Я всегда буду частью этой жизни», — такими словами он это объяснил.

Так что, раз уж он не был рядом, то он следил за нами через соцсети. Как жалкий сталкер, неспособный отпустить прошлое.

Похоже, так он и узнал, что я в Соединённых Штатах, в Чикаго, учусь. Раз уж сейчас период Дня благодарения, и до Рождества недалеко, ему показалось хорошей идеей восстановить связь со мной, наладить отношения. Сначала мне было трудно в это поверить, но он казался искренним. По крайней мере, мне так показалось. Я собиралась ограничиться простым разговором и вернуться к своей жизни без отца, а в итоге — меня приглашают провести праздники у новой семьи отца.

Я рассказываю об этом маме.

— Ни за что, Скайлар! — восклицает она. — Я приеду к тебе на Рождество, как мы и планировали!

Она в полном нервном срыве. Мне и обидно, и грустно. Она не даёт мне договорить.

— Чёрт возьми, ты с ума сошла?! Забыла, каким был ад жить с этим человеком?

Я отступаю на шаг.

До такой степени?

Я этого совсем не помню… Я думала, что, как у большинства разведённых, всё закончилось из-за остывшей любви. Помню, что отец ещё служил в армии, когда я была совсем маленькая, что он приходил время от времени. Я объясняла себе это расстоянием, которое их разлучило. Мама почти не говорила об этом, так что я делала выводы сама.

Я хмурюсь, не понимая.

— О чём ты говоришь? — спрашиваю я.

Мама замолкает. По телефону слышно, как она всхлипнула.

— Забудь. Ты была маленькая, — пытается она объяснить. — Ты не помнишь. Просто он был нелёгким человеком…

Слезы в глазах, я строю в голове тревожные сценарии.

А если он изменял ей? Или что-то ещё…?

— Ты уже взрослая, — говорит мама. — Делай, что хочешь, я не могу запретить. Но, пожалуйста, Скайлар, думай в первую очередь о себе, хорошо? Ты никогда не нуждалась в нём.

Горло сжимается — я не могу ответить вслух. Киваю, хотя она меня не видит.

Мама, конечно, знает этого человека гораздо лучше меня. Но ей не о чём волноваться. Я говорю, чтобы её успокоить:

— Ладно…

— Позвонишь завтра? — просит она.

Я снова киваю.

— Да.

— Увидимся на Рождество, — успокаивает она. — Целую, дорогая.

Она не даёт мне ответить и сразу же кладёт трубку. Должно быть, она ужасно устала. Мой звонок, наверное, очень её встревожил. Я вздыхаю и падаю на диван.

Слёзы, что скапливались в глазах, наконец стекают по щекам, щипля кожу от холода. Я встаю и иду принять горячий душ, чтобы согреть замёрзшие кости.

Этот день был полон эмоций.

А Делко…

Делко так и не появился. Мне не хватает сил жалеть, злиться или раздражаться. Я просто устала, опустошена.

И я причинила боль маме…

Тут я больше не сдерживаюсь и начинаю рыдать навзрыд.

Прошло два-три дня, а отец так и не пытался снова со мной связаться или увидеться. Я до конца не понимаю, почему. Ведь всё прошло хорошо, и он был очень воодушевлён идеей пригласить меня на праздники, чтобы я познакомилась с его семьёй. Но, с другой стороны, это даже к лучшему. Мне сложно было бы ослушаться маму и обидеть её ради отца. Мужчина, которого я почти не знаю.

Я тоже не пыталась как-то найти Делко. Оглядываясь назад, я понимаю, что бегать за целой кучей парней в надежде, что это заставит его появиться — идея совершенно глупая.

Кем я себя возомнила, надеясь, что он будет ревновать, будто я для него всё?

И это совсем не похоже на меня… Я всё ещё страдаю из-за его отсутствия и продолжаю винить себя, но стараюсь отвлечься: хожу с девочками в университетскую библиотеку или плаваю в бассейне с Келлис.

Это помогает мне думать о чём-то другом, а не о всех бедах, свалившихся на меня в последнее время. Но всё это моя вина: исчезновение Делко, гнев матери… Всё это я сама спровоцировала и несу за это ответственность. И винить можно только себя.

Я думала написать ему ещё несколько сообщений. Хотелось поговорить, рассказать о том, что со мной происходит сейчас, поведать о своей семейной истории… Рассказать, что я встретила отца, и это не принесло особого облегчения. В итоге вопросов стало ещё больше. Я думала, что простая беседа поможет закрыть эту главу окончательно, поставить точку. Но этого не произошло.

Мне бы хотелось, чтобы он был рядом сейчас, и чтобы вместо небольшой тренировки по плаванию или учёбы это был он, кто отвлек бы меня от всего. Мне хотелось бы уснуть в его тёплых объятиях сегодня вечером. Чтобы он был плечом, на которое я могла бы опереться, поплакать. Он, наверное, был бы моим единственным утешением во всей этой суматохе.

Я также думала снова позвонить маме.

Мы не обсуждали отца, и я понимала, что она не хочет этого. Она просто сказала, что это моя жизнь, мои собственные решения, что я должна принимать собственные суждения.

Мне хотелось бы задать ей вопросы об Алексе. Когда я была маленькой, мама почти никогда о нём не говорила, но я никогда не видела такой неприязни к нему, как сейчас. Я уверена, что он причинил ей боль — очевидно. Развод уже был признаком, но я не знаю, насколько сильно… Но я больше не ребёнок, и мне хотелось бы обсудить это как взрослые. Только я не решилась спросить напрямую, не хотела её ещё больше ранить.

Я просто сказала, что не было никаких других встреч или звонков, что мы не связывались снова. Похоже, это немного её успокоило — и меня тоже. Потом я рассказала ей о своих днях, занятиях, о Хелисс и Саре, о наших небольших тренировках в бассейне. И… о Делко.

Сначала она была воодушевлена тем, что я заговорила о парнях. Конечно, я избегала подробностей нашей встречи. А когда я призналась, что нарушила её доверие, она расстроилась, не спрашивая деталей. И теперь она воспользовалась возможностью дать мне советы по поводу парней:

— Тебе стоит отправить ему последнее сообщение.

Я обдумываю это несколько секунд, но не уверена. Мама, должно быть, почувствовала моё сомнение, потому что добавляет:

— Попробовать ничего не стоит. Сейчас смс безлимитные.

Я глупо смеюсь над её шуткой и провожу рукой по лицу, уставшая от всех этих мыслей.

— Боюсь быть снова отвергнутой… Это будет уже слишком, не думаешь?

Она вздыхает.

— Кто бы тебя мог отвергнуть? Ты видела себя? Ты великолепна!

Я закатываю глаза, слыша её смешок.

— Мама! Я серьёзно… И я выглядела бы как навязчивая!

Но на самом деле это лишь возможность снова дать ему шанс… Я держу это при себе.

— Напиши ему. Расскажи всё, что на сердце. Честность всегда окупается. И мы ничего не теряем, будучи честными!

Она выглядит довольной своим советом. И она права. Я вздыхаю, смиряясь.

— Ладно… подумаю.

Я угадываю её улыбку, и мы прощаемся. Перед тем как положить трубку, она настаивает, чтобы я рассказала все подробности, когда это будет сделано.

Но я пока не готова отправлять сообщение. Мне нужно подготовиться, чтобы присоединиться к девочкам в библиотеке до полудня, а потом мы планируем перекусить в городе.

С каждым днём в Чикаго становится всё холоднее. Ночью шел снег, и вчера вечером я поймала себя на том, что смотрю в окно, наблюдая за падающими снежинками. Они быстро покрыли все машины, припаркованные перед жилым домом. Это было потрясающе. Я сделала несколько фотографий, прежде чем снег испачкался грязью, следами от шагов и автомобильными колёсами.

И я наивно надеялась увидеть силуэт Делко, спрятанный где-то в темноте. Но ничего.

На следующий день я тепло оделась: надела перчатки и шапку и направилась в библиотеку к девочкам.

Мы провели несколько часов, шлифуя детали нашего досье. До сдачи работы мистеру Миллеру оставался меньше месяца, и я была довольно горда тем, чего мы достигли. Это было долго и утомительно — среди всех этих статей и книг по теме — но нам удалось сделать что-то интересное.

Прошло уже после одиннадцати, когда мы решили сделать паузу. Я машинально достала телефон и разблокировала его, пока девочки собирали свои вещи.

Я получила сообщение.

Это был Алекс.

Он приглашал меня пообедать вместе со своей женой и детьми.

Я вздрогнула. Приглашение было довольно неожиданным. Я думала, что его предложение познакомиться с семьёй касается только праздников. А после разговора с мамой на эту тему я уже не была так уверена, что готова его видеть. Мне казалось, что я… предам её, так сказать. Как я могу уделить время человеку, который даже не удосужился дать немного своего, в ущерб той, кто посвятила мне всю свою жизнь?

И потом, мне неудобно подводить девочек ещё раз.

Я подняла глаза на них, и, похоже, моё колебание заметно на лице: Келлис хмурит брови.

— Что случилось? Мы не записали задание?

Я глупо посмеялась и покачала головой.

— Нет. Просто… мой отец приглашает меня на обед сегодня.

Я корчу гримасу, называя его так. Но я не могу назвать его по имени — боюсь, что они подумают, будто я с ним встречаюсь…

— Твой отец? Он в США?

— Да, — киваю. — Ну… в какой-то степени я наполовину американка. Мы не виделись много лет…

Я кусаю губу. Они понимают, что я не хочу их подводить.

Сара закатывает глаза, с насмешливой улыбкой.

— Раньше мне больше нравилось, когда ты придумывала оправдание про маму, когда твой байкер слал сообщения.

Я бросаю ей притворно строгий взгляд, пока она молча подшучивает.

Я до сих пор его не видела…

Хелисс пожимает плечами.

— Ну давай! Увидимся после обеда.

Она подмигивает мне, поправляя сумку на плече. Я улыбаюсь им в ответ, благодарная, и собираю свои вещи.

Отец прислал мне адрес, который находится всего в нескольких минутах отсюда. Мне не нравится ощущение, что я действую за спиной у мамы, но мне всё же любопытно познакомиться с его семьёй.

Я больше не колеблюсь и сразу же отправляюсь в путь.

Я приезжаю в район Грэмшем — настоящий клише из американских фильмов и сериалов с одинаковыми аккуратными домами, выстроенными в ряд.

Я паркуюсь у проезда к его дому и достаю бутылку красного вина, которую заранее купила по пути, чтобы не приходить с пустыми руками. Я выбрала французское вино, думая, что им будет приятно и что оно пробудит старые воспоминания о французской деревне.

Мне нужно несколько секунд, чтобы выйти из машины. Я немного нервничаю перед встречей с его новой семьёй и не знаю, как они отреагируют на то, что у моего отца была семья до них. Алекс сказал, что рассказал о первом браке своей жене в начале их отношений, и я боюсь, что его семья будет скептически настроена к нашей встрече.

Эти обстоятельства ставят меня в неловкое положение. Думаю, возможно, я ошиблась, согласившись на встречу. Я просто хотела вернуть Делко… А теперь оказалась в очень деликатной семейной ситуации.

Чёрт возьми.

Я наконец выхожу и иду по проезду к входной двери, прежде чем постучать.

Дверь открывается почти сразу, и я вижу блондинку лет сорока с ярким макияжем, особенно выделяющим её голубые глаза.

Я догадываюсь, что это его новая жена. Она улыбается, кажется более тёплой, чем я ожидала.

— Здравствуйте.

Я не успеваю ответить, как она сразу обнимает меня.

— Ты должна быть Скайлар? Алекс говорил о тебе.

Я улыбаюсь ей, немного смущённая тем, что пришла в таких условиях, предупреждённая в последний момент и чувствуя себя лишней на этом семейном обеде.

— Меня зовут Кристен.

Я пользуюсь моментом, рада наконец сказать что-то.

— Очень приятно, Кристен!

Затем она отходит в сторону, приглашая меня войти.

Я сжимаю бутылку в руках, словно цепляясь за что-то знакомое в этом чужом месте.

Я почти забыла о ней. С неохотой отдаю её Кристен.

— Пожалуйста. Это для вас.

Она выглядит довольной. Мне приятно.

— Не стоило. Спасибо, — она осматривает бутылку. — Мы откроем её за обедом!

Она помогает мне снять вещи и повесить их на вешалку. Я следую за ней на кухню. Кажется, она немного хромает, но, может, мне только показалось.

Я осматриваю дом. Он оформлен со вкусом, в светлых тонах, минималистично. Я рассеянно смотрю на семейные фотографии на стенах и мебели.

Они милые… Но ощущение лёгкой горечи от того, что меня лишили этого, всё же остаётся.

Я отвожу взгляд и следую за Кристен, проходя по коридору. Мы проходим мимо гостиной; Алекс накрывает стол. Он поднимает голову, когда мы подходим, и улыбается мне.

Я делаю шаг назад.

Его лицо избито.

Я рассматриваю его с любопытством больше, чем с тревогой. Он обнимает меня в приветствии, и я напрягаюсь от контакта с ним.

— Что с тобой случилось?

Когда он видит, что я рассматриваю его черты лица, порезы на скулах, переносице, губе и синяки вокруг глаз, он нервно смеётся.

— О! Это? Это было сразу после нашей встречи… Я пытался разнять драку между двумя бездомными. Получил пару ударов…

Затем он отмахивается рукой.

— Но не волнуйся. Всё в порядке, — он протягивает руку к наполовину накрытому столу. — Прошу, садись.

Я смотрю на стопку тарелок, которые он собирался разложить по столу.

Я, наверное, пришла слишком рано?

Чувство неловкости сжимает грудь, и чтобы не стоять в центре гостиной, я киваю им головой.

— Нужна помощь? — вежливо предлагаю.

Он качает головой и отказывается вежливо. В этот момент Кристен кричит с кухни:

— Мальчики! Спуститесь поздороваться!

Их сыновья. Мои сводные братья. Руки тут же становятся влажными. Надеюсь, они будут со мной милыми. Мальчики иногда бывают настоящими сорванцами.

Я слышу, как кто-то шумно спускается по ступеням.

Первым входит маленький мальчик, весь взволнованный, когда бросается ко мне.

— Привет!

Он милый, и я вижу черты его матери. В нём почти нет ничего от Алекса, кроме глаз. У него такой же взгляд, как у него.

Рука Алекса взъерошивает его волосы, но он вырывается и кричит:

— Нет!

Он явно недоволен, что мы испортили ему причёску.

Появляется другой, с медленной походкой. Он старше — подросток. На этот раз я вижу точную копию Алекса: смуглая кожа и такие же вытянутые черты лица. Только моложе, конечно.

Он подходит ко мне и протягивает руку. Я не могу понять его взгляд, его мысли обо мне: рад он или нет? Может быть, ему всё равно.

Я пожимаю ему руку.

— Мальчики, представляю вам Скайлар. Моя дочь.

Я нервно смеюсь, смущённая.

— Скайлар, это Калеб, мой старший сын. А это Ноа.

Я улыбаюсь им, чувствуя себя немного неловко при мысли, что они могут подумать, будто я пришла забрать их отца.

— Приятно познакомиться.

Когда все собрались, Алекс заканчивает накрывать на стол. Кристен приходит, чтобы поставить несколько блюд: зелёный салат, тыквенный пирог и хумус с маленькими тостами и овощными палочками. У меня слюнки текут.

Она приглашает нас сесть, и все уже начинают накладывать себе еду. Кристен видит, что я не решаюсь трогать блюда, и сама накладывает мне немного всего. Я благодарю её лёгкой улыбкой.

Обед проходит спокойно и весело. Ноа самый разговорчивый. Он рассказывает мне о своих друзьях в школе и о девочке, которая ему нравится. Калеб, более замкнутый, говорит мало. Как и любой подросток, он больше закрыт в себе. Он просто ест молча, иногда бросая на меня любопытные взгляды.

Кристен интересуется мной, задаёт вопросы о моих учебе, хобби, увлечениях и планах на будущее. Она милая и очень улыбчивая. Но я замечаю в её глазах лёгкую грусть, и кажется, что она слишком счастлива познакомиться со мной. У меня создаётся впечатление, что я первая посторонняя, которую она встречает в своей семье. Кажется, что она женщина домашняя, мало знает о встречах с подругами.

А ведь должна. Она ещё молода и очень красива.

Я улыбаюсь этой маленькой идеальной семье.

Семья, которую он выбрал.

Эта непрошенная мысль внезапно приходит ко мне, и моя улыбка постепенно исчезает. Хотя моя горечь к нему растворилась, оставив лишь равнодушие, остаётся факт: меня лишили самого элементарного — полноценной семьи.

И на мгновение я задаюсь вопросом, что я делаю здесь, притворяясь своей, наблюдая то, какой могла бы быть моя жизнь, если бы он остался.

Он умеет быть рядом. Просто слишком поздно.

А я — как незнакомка, вброшенная в жизнь людей, которых толком не знаю. Он — прежде всего.

Двадцать лет — достаточно, чтобы сделать его чужим.

Но я здесь не для того, чтобы наверстывать упущенное время. Я здесь ради его новой семьи и чтобы окончательно принять мысль, что мне не суждено быть её частью.

Когда Кристен предлагает остаться на десерт, я отказываюсь. Я понимаю, что меня пригласили в последний момент, и это усиливает ощущение, что я лишняя. Я не хочу задерживаться дольше. Уже за два часа дня, и мне нужно встретиться с Хелисс в университетском бассейне.

Алекс провожает меня к двери после того, как я попрощалась со всеми.

— Спасибо за приглашение. У вас красивая семья.

Алекс смущённо улыбается.

— Правда? Я боялся, что тебе будет неловко видеть, как твой старый отец строит новую жизнь.

Я дергаюсь при слове «отец» и посмеиваюсь, стараясь ничего не показать.

— Правда. Но честно говоря, мне было неловко за них… Я привыкла жить без отца, знаешь ли, — говорю с юмором.

Но когда его лицо вдруг сжимается, я понимаю, что, возможно, была немного жестокой. Я сжимаю губы, но не собираюсь извиняться.

Когда я собираюсь уходить, оборачиваюсь.

— Кстати, я говорила о тебе с мамой. Я сказала ей, что…

Он перебивает:

— Ты говорила обо мне с маме?

— Да…

Он хмурится, и я вижу, как напрягается его челюсть. Потом он нервно смеётся.

— Скайлар, пожалуйста, не говори о мне маме.

Я кусаю губу, пожимаю плечами на его чрезмерную реакцию и говорю:

— Я просто сказала ей, что мы встретились, и…

Вдруг он резко хватает меня за руку, заставляя смотреть на него прямо. Моя улыбка исчезает, и я морщусь от болезненного сжатия.

— Не отвечай, — скрежещет он зубами.

Моё сердце пропускает удар, дыхание ускоряется. В этот момент он немного пугает меня. Я хватаю его за запястье, чтобы оттолкнуть.

— Отпусти, пожалуйста. Ты мне причиняешь боль.

Я стараюсь говорить уверенно, но голос дрожит, глаза жгут от страха.

Он, кажется, приходит в себя и отпускает меня. Немного смущённо улыбается, отступая на шаг.

— Хорошего пути, Скайлар. До скорой встречи.

Я трогаю руку и киваю, не зная, что ещё сделать. Сдерживаюсь, чтобы не убежать как кролик. Иду быстрым шагом к машине и сразу сажусь за руль.

Я не понимаю, что его так взбесило, но он здорово меня напугал… И если это тот тип поведения, о котором говорила мама?

Делко

Уже несколько дней я сидел под его домом. Под его настоящим домом.

После того, как я оставил его лежать будто мёртвого на промёрзшей земле Чикагского парка, я попытался догнать Скайлар по пути к её машине у станции красной линии метро. Я нашёл её — потерянную в мыслях, шагающую в холоде, совершенно равнодушную к гудкам машин за спиной. Она ни на кого и ничто не обращала внимания.

Я мог бы пройти рядом, коснуться её тела — и она бы и не заметила.

Не из-за ли встречи с отцом она была в таком состоянии? Почему? Разве она не приезжала в Штаты, чтобы повидать его? Подойти ближе? Что он ей сказал? Чего мне не хватает? Что я не знаю?

Я наблюдал, как она поднималась к своей квартире, и, увидев свет в её окне, ушёл. Вернулся домой и внес настоящую фамилию этого ублюдка в своё досье. Я еле верил, что тот, кого я преследовал семь долгих лет, был так близко. Но я не винил себя — когда данные неточные, искать как иглу в стоге сена.

С тех пор я следил за ним; он живёт в каком-то спальном районе, с маленькими одинаковыми домиками в ряд, разделёнными только заборчиками. Некоторые украшены под День благодарения, в тёплых осенних тонах. Другие просто ухожены — аккуратные живые изгороди вместо заборов.

Его дом — гадкий.

Сад зарос сорняками; они ползут вокруг старых заброшенных игрушек. Серая погода делает его участок ещё более унылым и подозрительным. Я, возможно, не объективен — всё, что я вижу, это уродство его души, отражённое в окружении.

Я изучаю его распорядок: записываю время, когда он уходит и возвращается. Он всегда оставляет жену дома. Домохозяйка — с детьми, ухаживает за домом. Старшему лет пятнадцать, младший ещё в начальной школе.

В доме слишком много людей, чтобы я мог так легко вломиться и покопаться, как у Скайлар. Там я мог делать с ней всё, что хотел — у неё не было шансов. Но я был одержим им и потому не тронул её. А она всё ещё меня преследует в голове.

Я не видел её с того вечера, когда последовал за ней. Я оставил её, чтобы сосредоточиться на отце. И всё равно она мне до сих пор снится. Смотреть, как она работает, как бродит по улицам, как смеётся с подругами — мне этого не хватает. Лежать рядом, чувствовать её запах и тепло, мягкость волос, улыбку, смех, голос... Я никогда не устану перечислять, чего мне не хватает в ней.

Глупо держать дистанцию — я её ещё встречу и отниму у отца. Но я продолжаю избегать её взгляда, зная, что она догадывается о том, что я скрываю.

Я уже собрался уходить, когда заметил её машину, подъезжающую к его дому.

Её машина.

Она вышла, нервничая, и тепло разлилось по груди, разбудив низ живота.

Слишком долго я не видел её. Она чертовски красива. В руках она держала бутылку вина, и я наблюдал, как она шла по дорожке. Наконец я прицелился в её ноги, в новые колготки — и думал о том, как хотелось бы разодрать их в клочья ещё раз.

Моя плоть дернулась в джинсах от нахлынувших воспоминаний.

Её постукивание в дверь, её разговор с хозяйкой — я стоял в тени, они меня не видели и не слышали.

Я решил задержаться; мне надо было её ещё раз увидеть, и я дождусь, пока она уйдёт. Моя плоть болела от того, как сжималась в боксёрах; он всё растёт, зная, что она совсем рядом.

Чёрт возьми.

Я закрыл глаза и пытался думать о другом, но знал, что это не сработает. Мне нужно было облегчиться, но ни в коем случае не здесь, в узком проходе между домами. Домой я тоже не собирался. Особенно не сейчас, когда она рядом.

Я уставился на её машину, как голодный зверь. Салон обязательно пропитан её ароматом — монои с кокосом... Дыхание учащается, и мне хочется пробраться внутрь.

Я обошёл вокруг, проверил обстановку и направился к её машине. Как и раньше со входной дверью её квартиры, я поддал рычаг двери. К счастью, сигнализация не сработала — удивительно, сколько непредусмотрительности у этой женщины.

Она явно не обладает инстинктом самосохранения.

Я забираюсь внутрь и опускаю свой воротник-шарф, делая глубокий вдох. Я наполняю лёгкие её запахом и стискиваю зубы, чувствуя, как мой член нетерпеливо дёргается.

В ней меня возбуждает любая мелочь. Я не утруждаю себя борьбой и позволяю волне желания полностью захлестнуть меня. Я больше не могу терпеть и торопливо расстёгиваю брюки, чтобы освободить свой ноющий член. Я плюю в ладонь и начинаю мастурбировать. Сжимаю свой член в кулаке. Движения руки быстрые, я не церемонюсь. У меня нет времени.

Чувствую себя животным в течке. Я дрочу в её тачке, возбуждённый её запахом и тем простым фактом, что она была здесь всего несколько минут назад.

Я представляю её здесь, неистово скачущую на мне, смазывающую мой член своими выделениями, пока я погружён по самые яйца глубоко в её пизду, тёплую и влажную, предназначенную только для меня.

Блядь, это идеально.

Мой член горит от того, что его так яростно надрачивают. Но это то, что нужно.

С неконтролируемым рычанием я взрываюсь себе в ладонь. Сжимаю кулак вокруг головки, чтобы не испачкать всё вокруг. Мои пальцы липкие от горячей, густой спермы.

Свободной рукой я шарю в её бардачке в поисках носового платка. Нахожу уже начатую пачку салфеток и щедро беру себе. Сначала вытираю руку, потом очищаю член и прячу его обратно в штаны. Сую платок в карман джинсов, чтобы не оставить никаких улик своего присутствия, и выхожу из тачки.

Возвращаюсь, чтобы спрятаться в своём переулке, как ни в чём не бывало, чувствуя значительное облегчение. Смотрю на время на телефоне. Я недолго там был, минут десять.

Я вздыхаю и жду.

Прошло почти два часа, а она всё ещё не выходила. Я понимаю, семейный обед может занимать время, но меня это бесит. Меня бесит думать о том, что она там с ним и в окружении чужих людей. Меня бесит не знать, что там происходит и о чём они говорят.

Наконец дверь открывается, и они появляются на крыльце — она вместе с отцом.

Я наблюдаю, как они ещё несколько минут разговаривают и прощаются, и моё плохое настроение возвращается с новой силой. Я не свожу с них глаз, и замечаю, как этот придурок меняет поведение: в его отношении к Скайлар появляется жесткость, холод. Я сжимаю зубы.

Не знаю, что она ему сказала, но мне отрадно думать, что это задело его эго и вывело из себя.

Мои губы искривляются в насмешливой ухмылке, но она тает, когда я вижу, как этот ублюдок крепко хватает её за руку.

Всё тело напрягается.

Не смей её трогать, блядь.

Я делаю шаг вперёд, готовый вцепиться в него и выдать ему такую взбучку, что он запомнит на всю жизнь. Может, то, что я устроил в тот вечер, ему и не хватило — но я сдерживаюсь. Если сразу убью его, я испорчу всё.

Моей сестре полагается лучшее. Картеру — лучшее.

Они заслуживают той мести, которую я им обещал, а он... он получит то, что я ему припас.

Но Скайлар не заслуживает того, что с ней происходит. Она не должна страдать из-за него. Ей нужно добро, нежность, забота… Я не отец, но уверен — я бы не стал так обращаться с дочерью, если бы она пересекла океан ради встречи со мной. Это бесит; этот тип прогнил до мозга.

Держи себя в руках, Котёнок. Он долго не протянет.

Когда она начинает корчиться от его захвата, я дергаюсь.

Чёрт.

Я клянусь отрезать ему пальцы за это и сунуть ему его же обрубок...

Когда он отпускает её, я всё равно не успокаиваюсь.

У него тяжёлая рука — склонность к насилию. Не нужно быть провидцем, чтобы понять это. Я бы не удивился, если бы узнал, что он раньше поднимал руку и на жену.

На первый взгляд их дом выглядит спокойным: он ходит на работу, приносит хлеб, а жена занимается детьми. Классика.

Но я клянусь — однажды я зайду в эту грёбаную хате и посмотрю, что там у него внутри.

Мои лёгкие горят. Всё тело ломит, будто оно налилось свинцом. Голова гудит, пульсирует болью. Эта боль такая сильная, что она словно отключает меня — одурманивает, парализует, сковывает до онемения, лишает рассудка и качает на грани сознания; я то падаю в бездну, то возвращаюсь обратно — только чтобы снова ощутить её, без конца и края.

Когда зрение наконец возвращается, меня накрывает страх. Страх и боль — острее, сильнее, неотступнее. Сердце колотится в груди так, что я перестаю слышать всё остальное.

Перед глазами только чёрный дым, вырывающийся из ослепительного, мигающего света. Источник жара облизывает кожу, будто разъедая её. Запах бензина и обгоревшего металла.

Я хочу закричать, но голос застрял в горле, сдавленный и беззвучный.

Постепенно вспоминаю удар. Толчки. Тревогу в мозгу. Крики. Хаос.

Картер. Элли.

Дыхание сбивается, когда я осознаю тишину: голоса умолкли. Только скрежет металла и треск пламени. Я пытаюсь пошевелиться — и волна боли пронзает меня. Голова раскалывается, когда я поворачиваюсь к своим пассажирам.

Голова Картера в крови, вдавлена в стекло. Меня тошнит, но я глотаю ком и тянусь к нему, пытаясь привести в чувство. Он не стонет. Не двигается. Не отвечает.

Он не дышит. Больше не дышит…

Элли.

Сердце бешено колотится, и я поворачиваюсь назад — туда, где сидела сестра. Правый глаз — единственное, что у меня работает, левый будто пронзает боль, но этого достаточно, чтобы её увидеть. Без сознания. Неподвижная. Спящая. Безразличная к крови, покрывшей всё её лицо.

Элли.

— Элли!

Я вскакиваю.

Сердце бьётся, как сумасшедшее. Дыхание сбивается.

Пульсирующая боль, удушающая жара и головокружение исчезли; остался только страх. С ним — горечь, боль, злость. И мой голос, эхом в ушах. Имя сестры в воздухе — хриплый, низкий, надорванный крик.

Горло горит от напряжения, от работы мышц, которые столько лет молчали — парализованные психикой.

Дрожащий, я пытаюсь повторить:

— Элли.

В полусне провожу ладонью по лицу, чтобы прийти в себя.

Семь лет я не произносил ни её имени, ни вообще ни слова — с того самого дня, как открыл глаза в больничной палате. Я просто не мог. Что-то внутри меня сломалось тогда, лишило голоса. Врачи твердили, что связки целы, но я-то знал — это не тело, это разум решил меня заставить замолчать. Я просто не хотел снова смотреть в ту пропасть: ведь тогда никто не ответил.

Он стоял там, смотрел на свою ошибку, слушал, как я зову на помощь — и не ответил.

Авария была травмой.

Но просить помощи у человека, который сознательно решает тебя не услышать — это как тонуть и знать, что тебя видят, но не спасают. Это разрывает изнутри.

Пока не столкнёшься с настоящей жестокостью человека, ты не веришь, что она существует.

Я вкусил её — самую отвратительную её форму.

Так какой смысл в голосе, если он не способен спасти тебя?

Моё молчание было не немотой, а криком души. Звонкой сиреной, что предупреждала о полном крушении изнутри — о боли, которую не исцелить никаким лекарством.

Но почему сейчас? Почему именно теперь, спустя всего несколько дней после нашей встречи?

Что во мне пробудила его тень?

Я весь в поту. Простыни липнут, душат. Я сбрасываю их, тяжело дыша, и смотрю на будильник.

Почти четыре утра.

Полубезсознательный, я выбираюсь из постели и иду под душ.

Как и обычно пять дней в неделю, он рано выходит из дома, едет на работу. Целый день проведёт в своём магазине и не вернётся до вечера, около семнадцати-девятнадцати часов.

Жена и дети наверняка ещё спят — ведь каникулы, совсем рано.

Сейчас подходящий момент.

Фары ослепляют меня, когда я смотрю, как его машина уходит в ночь и поворачивает за угол. Я покидаю своё укрытие — ту маленькую аллею, спрятанную между живыми изгородями и деревьями — и направляюсь к его дому.

Рискованно через парадную дверь — слишком видно для соседей. Я выбираю заднюю дверь, более скрытую, прямо на кухню. Замок вскрывается без особого труда.

Я в доме.

Первое, что бьёт в нос — запах. Открытая банка пива. Всё аккуратно, чисто, и всё же я замечаю пустую банку в раковине. Его жалкий завтрак.

Пахнет сигаретой и лавандой — эта попытка сохранить чистоту, которую эта женщина тщится поддерживать.

Я стараюсь шагать как можно тише, пробираясь по первому этажу. Не хочу будить детей.

Осматриваю расставленные по дому рамки с фотографиями: много снимков детей, немного матери, а у него — старые портреты молодых лет, когда он ещё служил в армии. Он проецирует образ гордого солдата, готового служить родине, семье, жене… а стал одним из тех отбросов общества, которые живут только своими интересами.

Я уже собирался уходить, как слышу тихие шаги по лестнице, нерегулярные, прерывистые. Замираю в середине гостиной.

— Эй, Алекс? Ты ещё не ушёл? Опоздаешь…

Чёрт.

Я инстинктивно натягиваю шарф повыше, готовлюсь к любому развитию: схватить её, если она попытается бежать, заставить замолчать, если она готова закричать… Когда она появляется в дверном проёме, она замирает — и глаза её раскрываются от удивления, увидев не мужа. Я сдерживаю рвотный жест, глядя на фиолетовые круги под её голубыми глазами и жёлтизну, тянущуюся по линии челюсти.

Чёртов ублюдок.

Стоит мне сделать шаг — и она рвётся вверх по ступеням, пытаясь уйти. Я догоняю её двумя шагами, хватаю за талию и тяну вниз, к подножию лестницы. Прижимаю в перчатке ладонь к её рту, чтобы заглушить крик. Она хватает в прибоем, бормочет неразборчивые звуки, рвётся, но я прижимаю её к столу.

Дыхание у неё рваное, глаза полны слёз; она умоляет, чтобы я не причинил ей боли.

Я наклоняюсь к её уху:

— Тихо.

Горло жжёт — я так долго молчал. Уже не так трудно выдавить слово, но придётся снова привыкать разговаривать.

Она почти сразу кивает. Её кивок быстрый, панический. Я медленно убираю руку с её рта.

— Пожалуйста, у меня дети… я…

Она не затыкается, и я с раздражением щёлкаю языком по нёбу и снова кладу ладонь ей на рот. Посылаю ей предупредительный взгляд.

Всё будет хорошо. Если она сделает то, что я скажу.

Я разглядываю её синяки.

— Он бьёт вас? — спрашиваю.

Она морщится, сбита с толку. Понимает ли она, почему это меня касается? Ей лучше ответить — мне нужна констатация, признание. Мне нужна её поддержка: чтобы Скайлар увидела истинное лицо отца и встала на мою сторону, когда придёт время заканчивать с ним.

Я провожу пальцем по синякам, и она отдёргивается, испуганно опуская взгляд, затем кивает.

Слёзы катятся и падают прямо на мою руку, которая всё ещё закрывает ей рот.

— Скайлар.

Она вздрагивает, услышав ее имя. Она прекрасно понимает, о ком я говорю.

— Его дочь, — подтверждаю я. — Вы скажете ей всё.

Она снова хмурит брови. Ей всё ещё непонятно, что за незнакомец, вроде меня, вмешался в эту ситуацию, но мне нужна её помощь.

— Вы скажете ей всё, потому что я не хочу, чтобы она подходила к нему.

В её взгляде появляется мягкость. Она понимает; никто не должен жить так… Она рыдает у меня в руке и в конце концов кивает.

Хорошо.

Я отпускаю её. Мне здесь больше нечего делать. Ухожу, оставляя её плакать и приходить в себя.

Тем не менее я отхожу с жгучим чувством, что сделал недостаточно. И мне не будет покоя, пока я лично не удостоверюсь, что Скайлар в безопасности.

Ничто не гарантирует, что узнав правду о том, как её отец обращается с женой, она решит держаться от него подальше — а я не могу оставлять её у него ни на один день больше.

Быть вдали от неё труднее, чем я думал, и моя одержимость ей вовсе не мимолётна, как я предполагал. Всё всегда возвращает меня к ней: куда бы она ни пошла — я там, и о чём бы я ни думал — она появляется. То, что я чувствую к ней, оказалось чем-то большим, чем просто физическая или эмоциональная привязанность, и мне разрывает сердце от мысли, что это может когда-то оборваться.

Мне нужна она рядом — всегда и везде.

Мне нужно видеть её и обладать ею.

Значит, мне придётся принять это.

Принять себя и прекратить свои дурацкие игры, перестать прятаться, если я хочу, чтобы она была со мной навсегда и в безопасности. Я — единственный, кто может позаботиться о ней, отогнать угрозы, что окружают её: сначала Нейт, а теперь и её отец.

А кто ещё, если не я?

Но показать себя значит сказать ей правду — о себе, о её отце, о том, что тот сделал моей семье… Не скрывать ничего, чтобы больше никогда между нами не было тайн.

Страх и недоверие сделали ей больше вреда, чем пользы. Я думал, что защищаю её, прячась от её взгляда, но на самом деле я защищал себя.

Мне не нужно быть защищённым. Она должна быть защищена больше всех в этой истории. Она оказалась втянута в это против своей воли и не должна расплачиваться за поступки ни мои, ни её отца.

Я не знаю, с каким взглядом она меня встретит. Но я готов.

Ради неё я всегда буду готов.

Скайлар

Уже несколько минут я смотрю на своё отражение в зеркале и не могу отвести взгляд от руки. На бицепсе всё ещё видны синеватые следы его пальцев. Я стискиваю зубы. Злость поднимается мгновенно.

Кем он себя, чёрт возьми, возомнил?

Меня бесит, что он позволил себе такое. Как будто имел на это право. Как будто ему можно делать то, на что даже моя мать никогда не осмеливалась.

В тот же вечер рука болела, когда я занималась плаванием с Хелисс, хотя видимых следов тогда почти не было. А потом эти чёртовы синяки проявились, и я больше не пошла в бассейн, дожидаясь, пока они пройдут.

Прошло уже три дня.

Я снова смотрю на них — и во мне всё закипает.

Как же это раздражает!

Я тяжело выдыхаю и падаю на кровать. Обещала Хелисс, что скоро вернусь на тренировки. Рюкзак уже собран, но я ломаю голову, какую отговорку придумать насчёт синяков. Отпечатки пальцев видны слишком отчётливо, а рассказывать, что это следы «разъярённого отца», мне совсем не хочется. Наши семейные проблемы — только моё и мамы дело. Он ведь даже не настолько часть моей жизни, чтобы я могла представить его подругам.

Да и станет ли когда-нибудь?

Я вспоминаю разговор с мамой о нём — и невольно думаю: а вдруг именно о таких вспышках ярости она говорила?

Меня охватывают сомнения.

Наверное, стоит действительно прислушаться к её словам и разорвать с ним всё окончательно, пока не стало поздно…

Я снова вздыхаю. Скажу Хелисс, что кто-то попытался меня схватить, когда я собиралась перейти дорогу, задумавшись. Отличное оправдание.

Поднимаюсь, беру ключи и сумку. Час дня, а я ещё не ела. Решаю купить что-нибудь перекусить по дороге.

В холле пишу сообщение Хелисс, что уже пришла, и иду к автомату с едой и напитками. Перебираю глазами пачки чипсов и выбираю сырные, кидаю мелочь.

Пачка падает вниз — и вдруг чья-то рука с силой ударяет по стеклу автомата. Всё внутри дрожит.

Я вздрагиваю и поднимаю голову. Наши взгляды встречаются — злобный, тяжёлый, почти убийственный взгляд.

Эндрю.

Я инстинктивно отступаю. Не понимаю, что на него находит в последнее время, но мне становится тревожно.

— Скайлар, да? — произносит он.

Я сглатываю, но киваю. Он осматривается по сторонам.

— Твоя подруга не с тобой?

Я краем глаза смотрю на экран телефона. Ни ответа.

Скрещиваю руки на груди. Нервничаю. Молюсь, чтобы Хелисс поскорее пришла.

— Она на парковке, — вру. — А что?

Он скользит по мне взглядом с ног до головы, и мне становится не по себе. Я стискиваю зубы. Ненавижу это — когда на меня смотрят, как на кусок мяса.

На его губах появляется мерзкая ухмылка, и я снова отступаю, уверенная, что он способен на жестокость — даже большую, чем Нейт. Хотя, в отличие от Нейта, он хотя бы не притворяется…

— Просто спросил, — бросает он, пожимая плечами.

Поворачивается и неторопливо уходит к своей команде пловцов. Я выдыхаю с облегчением.

Быстро пишу Хелисс:

«Ты скоро?»

Может, она переодевается. Отправляю ещё одно сообщение:

«Ты в раздевалке?»

Появляются три мигающих точки — она отвечает. Я немного расслабляюсь, но тут приходит сообщение:

«Я уже хотела идти, но мне не очень хорошо, Скай…»

И следом — смайлик с каплей крови.

Понятно.

Мне немного обидно, но я понимаю. Пишу, чтобы она отдыхала.

Кладу телефон в карман и иду к раздевалкам. Здесь почти никогда никого нет, кроме женской команды. Эндрю и его ребята уже на месте. Я вся напрягаюсь, проходя на другую сторону бассейна — подальше от них. Всё равно он будет занят тренировкой и не заметит, что Хелисс нет.

Начинаю разминку и растяжку — ту же, что мы всегда делаем с ней перед заплывом. После получаса скучных длинных дорожек выхожу из воды и направляюсь в раздевалку. В коридоре прохладно, и я вздрагиваю, когда меня обдаёт порыв воздуха.

Вдалеке слышу свисток. Голос Эндрю:

— На сегодня всё, ребята!

Слышатся крики удивления и недовольства.

Так быстро?

Их тренировки обычно длятся несколько часов. Сомневаясь, я направляюсь к душевым — оттуда доносится ужасный шум со стороны мужских раздевалок. Я стараюсь не обращать внимания и вздыхаю, когда горячие струи воды касаются моей кожи. Озноб исчезает почти сразу, и я закрываю глаза, наслаждаясь этой волной тепла.

Вскоре вокруг всё заполняет пар. Я открываю глаза и заканчиваю смывать с себя весь этот хлор, когда за спиной хлопает дверь. Я вздрагиваю, резко оборачиваюсь и смотрю на вход в душевые. Никого. Может, какая-то девушка просто вошла в раздевалку… Но я хочу убедиться. Я перекрываю воду, чувствуя, как пересыхает во рту.

Тишина.

— Здесь есть кто-нибудь? — зову я.

Мой голос гулко отзывается эхом. Несколько секунд — и никакого ответа. Я в спешке оборачиваюсь полотенцем и направляюсь в раздевалку, но никого не встречаю. Постепенно расслабляюсь — пока не замечаю, что мой шкафчик приоткрыт.

Я отшатываюсь. На полу валяется замок.

Его вскрыли.

В голове сразу всплывает одно имя — и сердце начинает биться сильнее.

Делко?

Но я не теряю бдительности. Может, кто-то просто хотел что-то украсть. Я быстро начинаю перебирать вещи, но всё на месте — телефон, кошелёк. Я выдыхаю с облегчением и начинаю торопливо одеваться, лишь бы поскорее уйти отсюда.

Полотенце падает на пол. Я успеваю натянуть только нижнее бельё, как вдруг чья-то рука со всей силы обрушивается на дверцу шкафчика — так, что её чуть не захлопывает мне на пальцах.

Я вскрикиваю.

Инстинктивно прижимаю руки к груди — и встречаю взгляд Эндрю. Злой, мрачный, холодный. Сердце делает резкий скачок, и я замираю, чувствуя, как в животе сворачивается тяжёлый ком.

Что он, чёрт возьми, здесь делает?

Он медленно осматривает меня с головы до ног, как будто оценивает товар на прилавке, и по коже пробегает волна отвращения. Я наклоняюсь, чтобы поднять полотенце и прикрыться, но он хватает меня за шею и с силой прижимает к шкафчикам. Я задыхаюсь — его пальцы словно стальные кольца.

Боль пронзает спину, когда металл впивается в кожу. Я хватаю его за руку, пытаясь хоть немного ослабить хватку, но он только сильнее сжимает.

Мне страшно. Перед глазами всё расплывается от слёз. Он будто что-то подозревает — и я понимаю, что дело в Нейте, когда он процедит сквозь зубы:

— Что ты сделала с Купером?

Вот дерьмо. Я не могу — и не хочу — ему ничего объяснять. Резко пытаюсь ударить коленом, целясь в пах, но он легко парирует, прижимая своё тело к моему, полностью блокируя движение. Я задыхаюсь.

— Ничего, — выдыхаю я с трудом. — Отпусти.

Его хватка становится ещё жестче — так, будто он вот-вот вдавит пальцы в мою трахею. Воздуха не хватает, в голове шум, лицо горит от удушья. Он дёргает меня за шею, оттаскивает от шкафчиков — и с силой бьёт затылком о холодный металл. Острая боль пронзает голову, зрение мутнеет. Я хочу закричать, но изо рта вырывается только хрип и слёзы катятся по щекам.

Он рычит у моего уха:

— Что произошло?

Я собираюсь снова попытаться вырваться, когда за спиной Эндрю появляется чья-то тёмная фигура. И тот тяжёлый ком ужаса, который только что жёг меня изнутри, вдруг тает, превращаясь в пылающее облегчение.

Делко

Кровь в жилах закипела, когда я увидел её маленькое тело, прижатое к этим шкафчикам, и во мне вскочило такое желание... убить. Меня охватила убийственная ярость, когда я встретил её взгляд — испуганный, умоляющий. Она смотрела на меня, как на Бога.

Боже.

Пришедшего лично, чтобы её спасти. Несмотря на всю эту ярость, живот скрутило от чего-то другого. Она никогда не смотрела на меня так. Я соскучился по ней до чертиков.

Этот придурок даже не слышал, как я подкрадываюсь; он застывает, когда мои пальцы вцепляются в его светлые кудри у самых корней. Он не ожидал, что окажется лицом в металлической поверхности шкафчика. Его лицо с глухим стуком ударилось о холодный металл, и он застонал, отпуская горло. Она вздохнула — наконец — и отползла от шкафчиков, как будто они её обжигали, а он, держась за кровоточащий нос, покачнулся назад, завывая от боли, как ребёнок.

Он наткнулся на мой торс; я выше его почти на голову. Не даю ему прийти в себя — выворачиваю ему руки за спину, чтобы держать неподвижно.

— Чё ты творишь, чувак! — кричит он. — Я просто шутил!

Сжимаю зубы, злая ухмылка режет лицо, и волочу его к бассейну. Бросаю взгляд на котёнка позади меня. Она подбирает полотенце, прижимается к нему, плечи трясутся от рыданий.

Я здесь. Наконец.

Всё это дерьмо, что свалилось на неё... это моя вина. Я не должен был её бросать, ни на секунду. Мне следовало продолжать её охранять. Оставить её было трусостью, и никакие её упрёки не оправдывают моего ухода.

Но все мысли были о нём — обо всём этом ничтожестве, что называет себя её отцом. Какой же я дурак, что оставил её под его присмотром. Мне следовало убрать его, как только появилась возможность. Подорвать машину, как он подорвал мою в ту ночь.

Я сжимаю зубы, иду по чеканному шагу, толкая этого ублюдка к краю бассейна. Его натренированное тело пловца не тянет против меня. Он корчится, бормочет глупые извинения — пустой звук. Он был уже мёртв, когда я в тот вечер видел, как он шёл в женскую раздевалку, после того как его парни ушли.

У края бассейна я пинаю его в подколенные сухожилия — он падает на колени, визжит от боли, когда его колени бьют по жёсткой плитке. Он ещё барахтается.

— Отпусти, ублю... — его голос рвётся.

Я толкаю его голову в хлорную воду. Моё удержание над его руками надёжно фиксирует их за спиной. Он дергается, как бешеный, выталкиваясь и переворачиваясь, и я погружаю его голову всё глубже.

Его любопытство привело его сюда — к этому моменту. Ему следовало понять: дела мёртвых не касаются живых.

Вынимаю его голову — он закашливается, судорожно глотая воздух.

— Ты совсем с ума сошёл! — он сипло рычит.

Я резко тяну его за волосы, закидывая голову назад, готовый содрать кожу с черепа. Его глаза метаются во все стороны. Он напуган до дрожи — я чувствую его сердце, бьющееся в спине, где я держу его руки. Дыхание сильное и частое, и не только из-за недостатка кислорода — он знает, что умрёт.

Но сначала он поживёт в ужасе. Я хочу, чтобы он понял, насколько он ошибался. Он получит ответ на свой вопрос, прежде чем задохнётся, и мне не жалко этого сказать:

— Я убил Купера ради неё.

Его мышцы напрягаются от удивления. Я сильнее дергаю его за волосы, чтобы он не вырвался; он стонет. Он пытается что-то сказать, но голос тонет в его горле, уже вот-вот наполненном водой.

Я улыбаюсь, наблюдая, как на его лице отразилась боль потери друга — брата. Я знаю эту боль. О, как я её знаю.

Но не волнуйся, Пышненький, скоро ты к нему присоединишься.

— Твоя очередь.

Как будто ток прошёл по нему, он вздрагивает и пытается вырваться. Перед лицом смерти он машет руками, как марионетка. Я невольно усмехаюсь. Чёрт, у меня нет времени на это.

Резким движением выворачиваю ему руку — раздаётся глухой треск. Сначала он замолкает от шока, а затем начинает рвать горло от боли. Тело его дрожит в судорогах — я боюсь, что Котёнок услышит. Заглушаю крики, вновь погрузив голову в воду. Держу так минуты, и лишь пузырьки, что лопаются на поверхности, выдают его стенания.

Не собираюсь доставать его обратно. Терпением жду, пока последний вдох покинет его тело. Движения становятся всё слабее; он тонет в воде, которую сам столько раз пересекал плавьёй. Не в этот раз.

Последний нервный судорожный вздраг, и мышцы расслабляются. Он падает, лицом в воду. Отпускаю, выпрямляюсь.

Его согнутая рука лежит в ненормальном угле. Я пнул его ногой — тело упало в бассейн тяжёлым грузом. Как и в убийстве Нейта, я не чувствую ни малейшего раскаяния, наблюдая, как его труп медленно тонет на дне.

Она всё ещё дрожит, когда заходит в мою квартиру, молчит и потрясена тем, что только что произошло. Волосы у неё ещё влажные, на спине пуловера видна тёмная влажная аура. Я беру её за поясницу и веду в спальню, где ей будет тепло и безопасно. Она садится на кровать, позволяя мне себя проводить.

Я всё ещё в шлеме, когда приседаю перед ней и, порывом, собираюсь его снять. Но замераю — на миг сомневаюсь. Казалось бы, глупо держать шлем в её присутствии, зная, что она уже видела моё лицо в тот случайный момент и всё равно пришла сюда.

Она рассеянно смотрит в пустоту и так потрясена, что, похоже, не до конца осознаёт, где находится. Я знаю это — знаю, через что она проходит. Сам долго переживал травмы, прокручивая воспоминания в голове до автоматизма, пока не переставал замечать всё вокруг. Мне нужно вытащить её из этого замкнутого круга, вернуть обратно, прежде чем это ещё сильнее её ранит.

Я снимаю этот чёртов шлем.

Ей хватает мгновения, чтобы моргнуть и снова обратить на меня внимание. Сердце моё колотится, когда она оценивающе проводит по мне взглядом. Я вздрагиваю. Она изучает меня, и я бессилен — отдал ей власть принять или отвергнуть меня одним щелчком.

— Делко… — шепчет она.

Её шёпот словно освобождение, полный облегчения. Я будто заново вздохнул, когда она бросается на меня, так, что я чуть не падаю назад. Она вцепляется в меня, как мидия в камень, и вдруг начинает рыдать.

Я инстинктивно обнимаю её. Сжимаю крепче, зарываясь лицом в её шею и вдираясь носом в влажные пряди, чтобы вдохнуть аромат кокоса.

Тёплое тело её заставляет меня невольно дрожать. Мне не хватало её.

Она внезапно засыпает в мое плечо извинениями, но я слышу их лишь смутно — это уже не важно. В ушах у меня лишь её голос, как нежная мелодия. Даже её слёзы возбуждают меня — потому что в них таится то, что она пока не признаёт. Они доказывают её привязанность ко мне и те чувства, что она по-настоящему испытывает.

Я отстраняюсь и бережно беру её лицо в ладони. Слёзы оставили влажные дорожки на заплаканных щеках, и мне хочется их стереть языком… Мне не нравится видеть её плачущей.

— Мне так жаль. Я не должна была так поступать. Я не должна была заставлять тебя… — шепчет она.

Я качаю головой и стираю её слёзы большими пальцами. Ей не стоило извиняться; она поступила верно, когда посмотрела на меня украдкой. Так больше продолжаться не могло. Нельзя было вечно прятаться.

Её губы шевелятся, она умоляет о прощении, и вдруг меня захватывает дикая потребность заставить её замолчать. Я хочу поцеловать её — поцеловать так, словно с ума сойду. Потеряться в её губах, когда, наконец, мы будем вместе по-настоящему.

Хватит.

В порыве я падаю на её губы, чтобы прервать её речь. Она вздрагивает в моих объятиях, а тело напрягается от прикосновения. Я содрогаюсь, когда моё мужское начало напрягается.

Я не целовал женщину, не чувствовал губ на себе годами. И я не хочу, чтобы это заканчивалось прямо сейчас.

И всё же я не удерживаю её, когда она отрывается от меня, чтобы посмотреть мне в глаза. Я почти жду, что она оттолкнёт меня, но её руки по-прежнему крепко обнимают мою шею.

— Больше не бросай меня, Делко.

Я сглатываю.

— Обещаю.

— Я видела твое лицо… Ты думаешь, я была бы здесь, если бы это имело для меня хоть какое-то значение?

Она проводит языком по своим губам и прикладывает ладонь к моей ушибленной щеке. Подушечка её большого пальца ласкает шрам, который пересекает уголок моего рта.

Моё сердце так сильно колотится в груди, что я не удивлюсь, если она его слышит.

Она не перестаёт смотреть на эту отметину, которая пересекает левую сторону моего лица, но в её взгляде нет ни осуждения, ни отвращения, ни неловкости, ни жалости.

Ей нравится то, что она видит. И по блеску в её глазах, я даже думаю, что это её возбуждает — я её возбуждаю.

Чёрт побери.

— Ты идеален. И тебе стоило бы это уже понять...

Мой пульс ускоряется от этих слов, и живот знакомо скручивается.

Она не сводит глаз с моих губ, и я понимаю, что она хочет ещё. Она хочет большего. Но она опережает меня; её рот сначала робко касается края моего, той части, что повреждена шрамом.

Мои пальцы утопают в её каштановых локонах, когда я снова чувствую её на себе, и я набрасываюсь на неё, пристрастившись к её прикосновению, как безумный, больной по женщинам.

По этой женщине.

Она вздрагивает в моих объятиях, когда чувствует, как мои губы более жадно пожирают её, и она цепляется за мои плечи, как будто вот-вот рухнет.

И я недалеко от того, чтобы последовать за ней.

Мой язык ласкает её губы, и я прокладываю себе путь, заставляя их открыться, чтобы погрузиться между ними.

Она стонет, когда наконец пробует мой язык, а я — её.

Жаждущий её, я уже даже не обращаю внимания на свой член, который всё сильнее ноет, запертый в брюках. Мои руки покидают её волосы, чтобы вцепиться в бёдра и скользить по ним сквозь мокрую и липкую от хлорки одежду.

Не в силах больше сдерживаться, я укладываю её на простыни, на секунду отрываясь от её губ.

— Ещё, — выдыхает она. — Не останавливайся.

Своими руками она хватает меня за шею, притягивая к себе, чтобы продолжить наслаждаться моим ртом. Я поддаюсь.

Пока она на мне... Это лучше, чем ебля. Целовать её — всё равно что непрерывно наслаждаться нескончаемым оргазмом.

Я больше не могу удержаться от прикосновений к ней. Одна из моих рук скользит вверх по её телу, достигает груди и сжимает одну из её грудей. Мой большой палец дразнит её затвердевший сосок, и она долго стонет мне в рот, пока я снова её целую. Мой живот сжимается, когда я слышу её стон под моими ласками, и это заставляет мой член подпрыгивать о её бедро. Почувствовав меня, она без колебаний раздвигает ноги, позволяя мне устроиться между ними.

Я рычу от удовлетворения и отрываюсь от её груди, чтобы ласкать её живот. Касание мягкой кожи электризует меня, когда я приближаюсь к пуговице её джинсов и задеваю резинку её трусиков.

Когда её бёдра начинают двигаться против меня, я улыбаюсь в её губы — которые не перестаю пожирать — и не утруждаю себя раздеванием: я просто запускаю туда пальцы.

Они увлажняются почти мгновенно, и мой член в ответ дёргается сильнее. Котёнок мокрая, влажная и готова для меня, вся горячая и пылающая. Я наслаждаюсь текстурой её смазки на своих пальцах и проникаю между её складками, чтобы добраться до её твёрдого и чувствительного клитора, который только и ждёт меня.

Она больше не сосредоточена на нашем поцелуе, предпочитая раствориться в ласках, которые я ей дарю. Я неохотно отрываюсь от её рта и целую её в щёку, челюсть, шею, восхищаясь стонами, которые она издаёт прямо мне в ухо, когда я ввожу два пальца глубоко в неё.

Когда она стонет, я стону вместе с ней.

Я так же заведён, как и она, её удовольствие — моё удовольствие. Я мог бы кончить, просто глядя на неё. Её тёплые и влажные стенки сжимают мои пальцы, пока я работаю. И мой язык, и мой член мечтают оказаться там.

Она внезапно хватает меня за запястье и навязывает мне ритм. Быстро я перестаю что-либо контролировать. Уже не я ласкаю её пальцами; моя рука — всего лишь игрушка, которой она пользуется, и я позволяю ей это. Я смотрю, как она доставляет себе удовольствие моими пальцами и покачивает бёдрами навстречу моей руке, полностью потерянная в своём наслаждении.

Я упиваюсь видом её лица, искажённого желанием. Смотреть на неё без маски ещё лучше. Это делает её ещё красивее, ещё более опьяняющей.

— Ещё… — выдыхает она.

Её веки начинают трепетать, и её взгляд встречается с моим. Глаза блестящие и затуманенные возбуждением. Её щёки и кончик носа больше не красные от слёз. И, чего я никак не ожидал, она вводит ещё один мой палец глубоко в себя. И это происходит почти мгновенно: её дыхание замирает в горле, а стенки влагалища сжимаются вокруг моих пальцев, наполняющих её. Её бёдра дрожат вокруг меня, и она кончает, не отрывая взгляда от моего. Я глажу её волосы свободной рукой, наблюдая, как она уходит и отдаляется от меня, чтобы достичь седьмого неба.

Слёзы текут по её вискам, когда она закрывает глаза, и я не могу удержаться, чтобы не прижаться к ним губами, чтобы стереть их.

Её тело резко расслабляется, когда она восстанавливает дыхание. Мышцы её вагины выталкивают мои пальцы, пропитанные влагой, и она освобождает моё запястье. Она едва обращает на меня внимание, пока я сую пальцы в рот, чтобы очистить их от всей этой смазки, и её веки трепещут.

Её щёки постепенно розовеют, и озорная улыбка медленно растягивает её губы, пока она берёт меня за шею, чтобы притянуть к себе.

— Ты скучал по мне, — шепчет она.

Как удар в грудь, её признание перехватывает моё дыхание. Теперь, когда я нашёл её, любое расстояние — каким бы оно ни было — для меня невыносимо, и я снова ищу её губы.

Мой язык проникает в неё, чтобы завладеть ею. У неё вкус во рту, который всё ещё хранит аромат её секса после того, как я очистил свои пальцы от её выделений, в то время как выпуклость моего вставшего члена болезненно упирается в её живот.

Задыхаясь и горя от желания, я нетерпеливо хватаю низ её свитера, чтобы снять его. Бросаю одежду на пол, прежде чем поднести руки к пуговице её джинсов, загипнотизированный её теперь обнажённой и напряжённой грудью.

Я пожираю её глазами, пока раздеваю, и стягиваю брюки вдоль её ног. Одним ударом ноги она отбрасывает их на несколько сантиметров, и они присоединяются к свитеру в куче скомканной ткани.

Я ловлю её взгляд на моём паху. Она делает глубокий вдох, когда замечает кончик моей головки, выглядывающий из-под пояса моих брюк, а из уретры сочится капля предсеменной жидкости.

Я чувствую, как мышцы челюсти и пресса напрягаются, видя, как желание освещает её глаза, угрожая заставить мой член вырваться наружу в любой момент.

Она хватает края моих брюк и стягивает их, не медля больше. Мой свитшот и боксеры вскоре присоединяются к остальной нашей одежде, и мой чудовищно напряжённый член выскакивает, словно его удерживала пружина.

Она не сводит с меня глаз, пока я беру свой член полной рукой, чтобы надрочить на её полуголое тело. Остались только её трусики, прикрывающие самую интимную часть её тела.

И я горячо желаю снять их.

— Сними их, — шепчет она, словно прочитав мои мысли или увидев нетерпение в моём взгляде.

Я прекращаю ласки, чтобы потянуть за тесёмки её стрингов и убрать последний барьер на пути нашего единения.

Взяв её нижнее бельё в руку, я подношу его к лицу и вдыхаю его запах, чтобы насладиться самым сладким из ароматов. Мой член снова вздрагивает и качается между нами, слегка касаясь её пупка. Она вздыхает от веса этого прикосновения.

Я бросаю её стринги и подвожу руки под её бёдра, чтобы поднять их и занять место у входа в её лоно.

Я нависаю над ней всем своим телом. Мой член пульсирует от нетерпения между её бёдрами, словно он уже знает, что делать — куда идти.

— Возьми меня… — шепчет она.

Мой низ живота скручивается, когда я слышу, как она говорит мне, чего хочет.

Я хватаю её бёдра и широко развожу их для себя.

Она разглядывает мои татуировки: острые зубы, которые покрывают ожоги на моей шее, и черепа, которые скрывают ожоги на моей левой руке. Её дыхание учащается, когда она видит, как мой член нацеливается в её сторону. В её глазах мелькает искорка беспокойства.

Всё будет хорошо.

Я хватаю свой болезненно напряжённый член и провожу им по её влажным губам. Моя головка дразнит её от клитора до входа в лоно, и я покрываю себя её выделениями, чтобы облегчить проникновение. Её бёдра двигаются навстречу мне, следуя ритму, который я ей задаю. Её глаза закрываются каждый раз, когда её клитор задевают, и её дыхание учащается, когда я приближаюсь к входу в её влагалище.

Я ввожу первые сантиметры, и она стонет от смешанной боли и наслаждения, закатывая глаза. Я стискиваю зубы, чтобы не кончить сразу же при виде своей головки, утопающей между её губами, сдавленной её жаром и омываемой влагой.

Когда её взгляд встречается с моим и приглашает меня продолжать, я проникаю глубже. Я наполняю её настолько, что она, кажется, сжимает мой член как жгут — так она узка. Её брови хмурятся, и дыхание становится прерывистым, когда она кладёт ладонь мне на живот, чтобы заставить замедлиться.

Мои мышцы пресса напрягаются под её прикосновением.

— Делко… — выдыхает она.

Прости, Котёнок.

Я замираю на несколько долгих секунд, даю ей привыкнуть к моему диаметру и массирую её клитор, чтобы облегчить боль.

Котёнок далеко не девственница, и причинять ей боль вдвойне приятно, зная, что никто и никогда не наполнял её так, как я.

Её лицо расслабляется по мере того, как я ласкаю её. И когда её бёдра начинают двигаться, я проникаю глубже.

Стиснув зубы, я наслаждаюсь горячим и влажным коконом, который её киска образует вокруг моего члена. Она сжимается вокруг меня, втягивая меня сильнее в себя, и я должен прилагать усилия, чтобы не взорваться.

Блядь, Скайлар.

Я не полностью погружён, когда упираюсь в глубину её интимного места. Её бёдра начинают дрожать о мои, и она стонет, одновременно от боли и удовольствия, когда моя головка впечатывается в её шейку.

— Блядь… Делко, — ругается она на своём родном языке. — У тебя огромный член.

Я знаю.

Не могу сдержать хищной улыбки, растягивающей уголок губ. Свирепой. И мой член вздрагивает от удовлетворения в её животе.

Я обожаю киски. Я люблю их все. Их формы, их вкус, их запахи, их цвета. Но её… Её — моя любимая. Самая красивая и самая восхитительная из всех.

Я отпускаю её бёдра и наклоняюсь над ней, опираясь на локти по обе стороны от её лица. Мои пальцы тонут в прядях, рассыпанных по матрасу, когда она своими маленькими, тёплыми ладонями хватает меня за бока, чтобы притянуть к себе.

Наши губы соприкасаются, наши животы касаются друг друга, и наши тела сходятся, словно созданы друг для друга.

Когда я начинаю двигаться внутри неё, я выхожу, чтобы вернуться с ещё большей силой.

Её рот открывается на вдохе. Боль заставляет её задыхаться. И я глажу её волосы, впечатывая свой лобок в её клитор при каждом толчке. Её глаза наполняются слезами каждый раз, когда я проникаю в неё, и слёзы скатываются по вискам, теряясь в волосах.

— Делко!

Ей больно. Мой член причиняет ей боль.

Она скорее терпит меня, чем принимает.

И это безумно меня возбуждает.

Она упирается ладонями мне в грудь, пытаясь заставить меня замедлиться, и её ногти болезненно вонзаются в мои грудные мышцы, оставляя свои следы.

Но она слишком хороша, чтобы я сейчас замедлился.

И я ускоряюсь.

Она цепляется за мои руки, как за жизнь, и всхлипывает от каждого моего толчка.

Я трахаю её, как ублюдок, как чёртово животное.

Она задыхается каждый раз, когда я бьюсь о её шейку. Наши потные тела шлёпают друг о друга, пока я её долблю.

Медленно её прерывистое от напряжения дыхание превращается в стоны.

Да, вот так…

Её взгляд постепенно затуманивается наслаждением, когда она чувствует, как мой член разрывает её изнутри, раздвигает стенки и наполняет её сверх всякой меры.

Я фыркаю, как бизон над ней, и тихо стону в её губы.

Её руки отрываются от моих рук и теряются у меня на спине, чтобы притянуть меня ещё ближе. Я чуть не наваливаюсь на неё. В этом положении мои толчки глубже, и я постепенно продвигаюсь до самого конца.

Её губы шевелятся, пытаясь что-то сказать. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать их.

— Ещё… ещё… — задыхается она в мои губы. — Мне нравится тебя чувствовать…

Слушая эти слова, я издаю рычание и проникаю оставшимися сантиметрами. Её глаза округляются, когда она чувствует меня у своей шейки, глубоко погружённого в неё, и её взгляд застилают слёзы.

Возьми всё, Котёнок… Блядь, возьми всё.

Она качает головой, давая понять, что её тело отказывается принимать так много. Но я завожу руки за её колени, одно за другим, и забрасываю её ноги себе на плечи, входя в неё ещё сильнее.

Сложенная подо мной, она позволяет своим рукам заблудиться в моих волосах и притягивает меня к своему рту.

Наслаждение постепенно захватывает меня, скручивая живот.

Я трусь носом о её нос, не переставая целовать, желая продлить этот момент.

Я хочу чувствовать её снова. Заставить её дрожать вокруг моего члена, пока она не посинеет.

Я замедляюсь, теряясь в её взгляде.

Она бросает мне в лицо всё, что чувствует. Полностью увлечённая, она лелеет меня, и сияние в её глазах обещает мне вещи…

Она… Блядь, Котёнок…

Это хватает меня за кишки и переворачивает с ног на голову.

Чёрт возьми.

Когда я чувствую, как стенки её маленькой киски сжимаются вокруг меня, я снова ускоряюсь и трахаю её сильнее.

Мой член атакует её по всей своей длине, медленно, но интенсивно.

Котёнок на грани. Её киска судорожно сжимается вокруг меня. Она вот-вот кончит. Душит.

Я держу темп, долбя её, как одержимый, пока она не выгибается подо мной, охваченная судорогами. Её ногти впиваются мне в шею. Ноги дрожат и сжимаются на моих плечах. Горячая жидкость растекается между её бёдрами и заливает мой член.

Я опускаю голову, и уголок моих губ растягивается в улыбке, когда я вижу, как она разливает свою женскую сперму по моему животу.

Это охуенно.

Я стискиваю зубы, чтобы сдержать стон, грозящий вырваться из горла, чувствуя, как её киска душит и втягивает меня глубоко в себя. Она доит меня, как вымя коровы, и вынуждает меня излить своё семя в ответ.

Огонь вспыхивает в моём животе, и мои яйца сжимаются. Я оцепенел, почти пьян, когда меня накрывает оргазм, и я извергаю свою сперму глубоко в неё. Я сдерживаю стоны в горле, эякулируя волнами, и тихо изливаю последние струи.

Скайлар

Выходя из ванной, я снимаю полотенце с головы, чтобы растереть волосы и частично их подсушить. Я почти разочарована, что Делко нет в комнате; ещё больше — что он не присоединился ко мне в душе после того, что мы только что пережили…

Я хотела бы дольше наслаждаться его присутствием после всего этого времени, проведённого порознь. Я не знаю, что побудило его снова появиться и добровольно открыть мне своё лицо, но я благодарна ему за то, что он не решил меня бросить. Без него я не представляю, куда бы зашёл Эндрю, и не хочу даже пытаться это вообразить.

Мысль об этом заставляет мою кожу покрыться мурашками.

Делко отсутствовал несколько минут, и я пользуюсь этим, чтобы прийти в себя после него; после его поцелуев и пожара, который он разжёг во мне.

На этот раз без маски — только он.

Это всегда был он.

Эта яркая, мужская энергия, которую он излучает, лишает меня дыхания. Я никогда не видела никого более настоящего, более живого:

Такого же жестокого, как и сочувствующего. Такого же уверенного, как и робкого. Такого же сдержанного, как и дерзкого. Такого же молчаливого и при этом выразительного.

Он одновременно всё и противоположность всего.

Эта уязвимость, которую я увидела, когда он раскрылся передо мной, от неожиданности к хрупкости. Потом — это желание, которое мягко овладело его взглядом. Он, привыкший общаться со мной лишь через тело, который скрывал своё лицо за маской, в этот момент был живее и ярче, чем кто-либо. Это была вся красота, которую он мне скрывал; красота его души.

Меня убивает мысль, что ему, возможно, было стыдно, что он мог быть объектом моего суждения.

Я чуть не умерла, когда его губы наконец овладели моими; властные и жадные, прежде чем он полностью завладел моим телом. Как знак принятия. Как утверждение своей воли.

Без слов он кричал мне, что я принадлежу ему, и я была готова отдать всё.

Всё и без остатка.

Мечтательно я осматриваю его комнату, позволяя глазам задерживаться на деталях. Мебель та же, но комната совсем не похожа на ту, в которой я проснулась после вечеринки на Хэллоуин. И я понимаю, что нахожусь в его новой квартире.

Соседка на этаже оказалась права: он съехал.

Я заканчиваю обход комнаты, когда мой взгляд падает на папку из крафт-бумаги, оставленную на его столе.

«U.S. ARMY» — написано в заголовке, с красной печатью «CONFIDENTIEL».

Я кусаю губу, прекращая растирание волос полотенцем.

Интересно…

Узнавать больше о его службе в армии волнует меня сильнее, чем следовало бы, и я осторожно подхожу, чтобы провести пальцами по поверхности папки, полная сомнений и тревоги.

Когда я открываю первую страницу, сначала охватывает непонимание, и я нахмуриваюсь, узнав на фото идентификации своего отца.

Его взгляд пронизывает меня. Полное имя заставляет содрогнуться: Алекс Германо Гарсия.

Но именно содержание этой папки добивает меня.

Там есть всё:

Его группа крови. Адрес в Чикаго, который я сначала не узнаю, прежде чем заметить второй, написанный чёрным маркером от руки.

Я узнаю почерк Делко и моё сердце начинает биться быстрее.

Я чуть не дрогнула, когда вижу имя моей матери, мой адрес во Франции…

Кровь стынет в жилах, дыхание сбивается.

Что за чертовщина?!

Что делает военной папке моего отца имя моей матери и мой адрес во Франции?

В панике я листаю страницы и натыкаюсь на несколько полароидов. На всех я изображена. На улице. На кампусе. У моего окна… Но один привлекает внимание: я с мамой. Я только что приехала в Чикаго.

И ещё не встретила Делко.

Чёрт.

С каких пор он за мной следит? И… зачем?

— Старая любопытная шалунья.

Сердце пропускает удар, и я оборачиваюсь от звука грубого, низкого, обвиняющего голоса.

Я почти ожидаю увидеть перед собой незнакомца.

Но это он.

Это Делко. И ужасный холод пробирает меня целиком.