Хейзел Райли

Игра Желаний: Преданность

Переведено специально для группы

˜"*°†Мир фэнтези†•°*"˜ http://Wfbooks.ru

Название: Game of Desire: Devozione / Игра Желаний: Преданность

Автор: Хейзел Райли / Hazel Riley

Серии: Game of Gods #4 / Игра Богов #4

Перевод: nasya29

Редактор: nasya29

Глава 1. ЛЮБОВЬ…

Слово «желание» в древнегреческом языке — «ἐπιθυμία» («epithymía»), оно происходит от «ἐπί» («epi-", «над») и «θυμός» («thymós», «страсть» или «душа»). В греческой философии и мифологии это слово означает сильное вожделение, часто связанное со страстями или влечениями.

Афродита

Олимп, 11 июня 2022 года

В этом мире есть два типа людей: мечтатели и реалисты.

Я принадлежала к первой категории, пока не скатилась с болезненным грохотом в другую крайность. Внутри меня словно живут два разных человека.

Дейзи — мечтательница. Афродита — реалистка.

Дейзи — это та маленькая девочка, которая грезила, что её заберут из дома деда-тирана, и воображала счастливую семью для себя и своего близнеца Илая. Это девчонка, которая, повзрослев рядом с Кроносом и Реей, продолжала надеяться, что сможет стать той, кем хочет, вечно витая в облаках.

Афродита — это молодая женщина, которая твёрдо стоит на ногах, вцепившись в землю, и понимает: воображение и надежда через какое-то время становятся худшей формой саморазрушения.

В конце концов, реалисты — это просто мечтатели, которых жизнь разочаровала.

И мне чертовски трудно мечтать, когда я вынуждена проживать эту жизнь. Каждый божий день.

— Вы же шутите, да? — вскрикиваю я. Одним резким движением вскакиваю, опрокидывая стул позади себя.

Мать даже вилку не откладывает. Подцепляет очередной кусочек курицы и отправляет в рот. Тщательно прожёвывает и, проглотив, впивается в меня взглядом.

— Сядь, Афродита. Не веди себя как грубиянка.

Я не двигаюсь. Крепче сжимаю вилку в руке. Переворачиваю её зубцами вниз и с силой впечатываю в стол.

— Какая гадость! — визжит Афина, перетягивая внимание на себя. Она держит что-то над скатертью двумя пальцами. Мне отсюда не видно, что там, — она сидит слишком далеко. — Я нашла волос Аполлона.

Аполлон оборачивается в полном недоумении: — С чего ты взяла, что он мой?

— Потому что мои собраны в хвост, идиот, — огрызается она, указывая на свою прическу. — И они длиннее. Почему бы тебе не взять с меня пример и не завязывать хвост, прежде чем садиться за стол?

Она стряхивает волос, словно дохлое насекомое.

Хайдес, который обычно не вмешивается и позволяет нам препираться, как детям, морщится. — Волосы лучше оставлять распущенными. Резинки их слишком травмируют. Если только не делать мягкий низкий хвост…

Афина испепеляет его взглядом. — Заткнись со своими бреднями гуру по уходу за волосами.

Его это не задевает — он остаётся бесстрастным. — Вот поэтому твои волосы такие безжизненные и плоские, как кардиограмма покойника.

Афина хватается за нож. — Повтори.

Хайдес, продолжая жевать, прикрывает рот ладонью и бросает: — Дай проглочу кусок, и повторю сколько влезет.

— Хватит! — кричу я, уже теряя терпение.

Все оборачиваются ко мне. Я смотрю прямо на отца, Кроноса Лайвли.

— Мне не нужен телохранитель. Я не хочу, чтобы какой-то незнакомец таскался за мной повсюду для защиты, — повторяю я.

Отец выдаёт снисходительную ухмылку. — Дорогая, ты — мой самый прекрасный и хрупкий цветок. В твоём игровом зале произошло три убийства, и это меня беспокоит. Моя обязанность — обеспечить тебе всю необходимую защиту.

— И можно узнать, почему никто не вызвал полицию?

Отвечает мать. Отец слишком занят — разливает по бокалам дорогущее вино, заказанное прямиком из Франции.

— Во-первых, у нас есть частные детективы, которые справятся лучше. Во-вторых, то, чем мы занимаемся на этом острове, по большей части незаконно. Нам не нужны идиоты в форме, сующие нос куда не следует.

Я ищу поддержки у братьев. Аполлону, кажется, плевать; Хайдесу скучно, а Гермес продолжает набивать рот гренками.

Только Афина сохраняет бдительность. К моему ужасу, она кивает. — Аффи, это уже третья смерть в твоём заведении за последние три недели.

Я развожу руками. — Здесь, на Олимпе, куча клиентов дохнет из-за наших психопатических игр!

Олимп — это частный остров напротив Афин. Мои родители владеют и управляют им с благословения дедушки и бабушки, Урана и Геи. По сути, весь остров — это огромное казино с тринадцатью залами, по одному на каждого бога Олимпа. У каждого из нас свой зал и свои игры. Вилла, где мы живем, стоит отдельно на самой высокой точке острова — чтобы держать посторонних подальше.

Сюда съезжаются в основном бизнесмены и молодые мажоры из богатейших семей. Они просаживают миллионы в надежде стать еще богаче. Тщетно. Лайвли обожают играть, а главное — они всегда выигрывают. К сожалению, время от времени кто-то теряет здесь не только деньги, но и жизнь. И они знают об этом. Все подписывают договор о неразглашении, принимая последствия своего пребывания. Последний бедолага, который попытался на нас донести, получил пулю в затылок на выезде из Афин. Его тело так и не нашли.

Опасные игры — наша семейная традиция. Настолько, что мы проводим свои игры даже в Йеле, где все учимся. «Игры Богов» — так их прозвали сами студенты. Впрочем, они куда менее опасны, чем то, что творится здесь.

— Это не побочный эффект наших игр, — парирует Кронос. — Ты бы и сама это поняла, если бы обратила внимание на жертв. Все они — девушки около двадцати лет.

— Как и ты, — добавляет Афина.

— Блондинки с голубыми глазами, — продолжает отец.

— Как и ты.

— Три раза подряд, по пятницам. Пятница — Venerdì — названа в честь Венеры, планеты, связанной с римской богиней Венерой. А её греческий аналог? — отец выжидательно смотрит на меня.

Афродита.

Да уж, притянуто за уши.

— И убиты они были одинаковым способом, — вклинивается Хайдес. Я не могу выкинуть из головы снимки трупов. Они настолько жуткие, что к горлу подкатывает тошнота. Убийца срезал им лица, стирая личность, оставляя лишь месиво из мышц и костей.

Все трое были моими танцовщицами. Совсем недавно приехали на остров.

— Вы хотите сказать, что это прямая угроза мне? — спрашиваю я наконец.

По спине пробегает холодок, хотя на дворе конец июня и жара под тридцать.

Кронос кивает.

— Исключено. Кто осмелится прийти на наш остров и убивать моих сотрудников, чтобы припугнуть меня?

Звон брошенных на тарелку приборов заставляет меня вздрогнуть. Отец закончил ужин. Он вытирает губы салеткой, скомкивает её и швыряет на стол. — Скажи ей, Афина.

Сестра вздыхает. — Первую жертву звали Антея. Вторую — Пеония. Третью — Хейли.

— К чему ты клонишь? — я начинаю терять терпение.

— Пока это лишь смелое предположение, но мы думаем, что убийца складывает твоё имя из инициалов жертв. А значит, нам стоит ждать девять убийств.

— Вы психи. — Я разворачиваюсь, чтобы уйти.

Неожиданно Афина хватает меня за запястье. Я оборачиваюсь. — Ты в опасности, Аффи, и мы все за тебя боимся, — говорит она, глядя мне прямо в глаза с таким выражением, что у меня мурашки по коже.

— Кто-то хочет меня убить? — бормочу я.

Гермес берет меня за руку. — Им придётся пройти через мой труп.

— И у них это выйдет без проблем, — подначивает Хайдес. — Ты даже комара прихлопнуть не можешь. Если защищать её будешь ты, можем быть уверены: придётся заказывать два гроба.

Гермес фыркает. — Ты несправедлив. Ты видел, какие комары быстрые? Их нереально поймать.

Я хочу сказать ему, что это не та часть разговора, на которой стоит фокусироваться, но мне важнее прояснить ситуацию.

— Зачем мне вообще какой-то незнакомец для защиты? У меня есть братья и Афина. Все трое занимаются боксом.

Это правда. Хайдес — лучший, потому что он знает технику и бьет с умом. У Аполлона техники нет, зато есть грубая сила, и, хотя он самый сдержанный из всех, в драке превращается в зверя. Афина — нечто среднее между ними. Благодаря своей скорости и телу — миниатюрному, но прыгучему, как у кошки, — она способна уложить кого угодно.

Гермес… ну, он отличный мотиватор.

— Мы всегда будем присматривать за тобой, — обещает Аполлон. — Но мы не сможем делать это в любую минуту, ты же понимаешь?

И да, и нет. Семья для меня — это всё. Я люблю своих братьев больше, чем когда-либо полюблю любое другое живое существо. И на самом деле я бы никогда не хотела, чтобы они рисковали жизнью ради меня.

— Можешь не сомневаться: если я увижу, что кто-то пытается причинить тебе боль, я вломлю ему так, что он превратится обратно в сперматозоид, — добавляет Хайдес с усмешкой, чтобы разрядить обстановку.

Это срабатывает — я улыбаюсь ему в ответ.

Хайдес всегда был моей слабостью. Нас всех усыновили. Вернее, Кронос и Рея выбрали нас в разных приютах, оценив наши качества. И чтобы доказать, что мы достойны их семьи, нас подвергли суровому испытанию — Лабиринту Минотавра, который находится прямо рядом с виллой. Об этой игре у нас остались лишь смутные, путаные воспоминания, но мы все сходимся в одном: в них нет ничего хорошего. Найти выход было условием того, что мы достойны стать Лайвли.

Поэтому кровных уз между нами нет, за исключением Гермеса и меня — мы близнецы. Гермес — моя половина, я чувствую его боль, чувствую его радость, чувствую всё, что чувствует он. Если бы он умер, думаю, я бы тоже умерла.

Хайдес занимает особенное место в моем сердце. Он единственный, кто не вышел из лабиринта невредимым: через всю левую часть его тела, от виска до самой стопы, проходит след от раны, и он до сих пор носит этот длинный шрам. Он всегда страдал из-за этого… уродства. А я всегда боролась за то, чтобы он понял, как он красив — и внутри, и снаружи.

— Впрочем, протестовать бесполезно. Я уже нанял тебе телохранителя, — Кронос обрывает поток моих мыслей. — Он поселится в комнате рядом с твоей и будет следовать за тобой в любой момент дня.

Я раскрываю рот. Это уже слишком. Но у меня нет времени возразить.

Гермес толкает меня локтем в бок. — Да ладно тебе, Аффи, вдруг он горячий и ты с ним перепихнешься.

Нашему отцу не слишком нравится чувство юмора Гермеса. Иногда он его просто не понимает. Он хлопает ладонью по столу с такой силой, что мы все вздрагиваем. — Это строжайше запрещено.

Будто я и правда собиралась затащить в постель этого прилипалу, который будет таскаться за мной хвостом, уверенный, что я беспомощная принцесска, которой нужна помощь, чтобы даже ноготь не сломать. Ведь именно такой видит меня отец, и именно так он наверняка описал меня этому телохранителю.

У многих превратное представление об Афродите, богине любви, красоты и страсти. Афродита — это не тщеславие, не поверхностность и не хрупкость. Афродита — не нежный цветочек, к которому нужно прикасаться с осторожностью. Афродита — это сила, движущая сила мира, упрямство и изворотливость. Соблазнительница, которая может получить всё, что пожелает.

Честно говоря, Афина куда более тщеславна, чем я.

И даже Хайдес. Гермес утверждает, что роль Афродиты в этой семье должна была достаться ему.

— Если ты закончила капризничать, думаю, на этом всё, — заключает Кронос с улыбкой.

Капризничать. Всё могло бы закончиться здесь, это правда, но порой хватает одного лишнего слова, чтобы всё испортить.

— Если бы кто-то меня тренировал или дал возможность научиться защищаться, может, всё было бы иначе! — протестую я.

Аполлон, который уже собирался уходить и отодвигал стул, замирает. Он поджимает губы и, не садясь, скрещивает руки на груди. Как обычно, он терпеть не может семейные драмы, но посмотреть всё равно любопытно.

Кронос издает короткий недоверчивый смешок. — Научиться защищаться? Ты — моя нежная и драгоценная девочка. Ты должна жить безмятежной жизнью. Твоя задача — найти достойного мужчину и выйти за него замуж, чтобы потом рожать детей и растить их. Как по мне, так это вообще глупость, что ты поступила в колледж.

— Что, простите? — наступаю я, сжав кулаки.

Гермес встает передо мной, опасаясь худшего.

Кронос поправляет стул и благодарит двух официантов, которые начинают убирать со стола. — Ты всё правильно слышала. Ты выйдешь замуж за богатого человека, пусть и не такого богатого, как ты сама. Зачем тебе диплом? Не хочешь же ты сказать, что собираешься искать работу?

Я прикусываю губу, сглатывая слезы.

Я на первом курсе факультета психологии, скоро начнется второй. Мне нравится этот предмет, он меня увлекает, хотя это никогда не было моим первым выбором. Это то, что позволил мне отец — курс обучения «для женщин».

— Я не просто красивое личико и тело, — чеканю я каждое слово. — Я не просто имя — это даже не настоящее моё имя, а то, которое дал мне ты. Прежде всего я — Дейзи. Я человек, а не кукла, которой ты можешь командовать!

— Кронос. — Это заговорила мать. Я и не заметила, как она подошла и встала у меня за спиной. Она гладит мои длинные светлые волосы — нежными, приятными движениями. Как в детстве. — Довольно, оставь её в покое.

— Мама, не надо… — пытаюсь я.

Но отец уже уходит. — Жду тебя наверху, представлю тебе твоего телохранителя. Не задерживайся.

Он исчезает, не давая мне возможности ответить.

Одинокая слеза скатывается по лицу. Потому что я знаю: мне никогда не выйти победительницей из этих споров с отцом. Он не видит моего интеллекта, или, скорее, предпочитает его в упор не замечать. Ему нужны были вундеркинды, и я была такой, но никогда не в той степени, что остальные. Не так, как Афина или Аполлон. Но я была ему полезна, ведь моя «феноменальная красота», как он сам её называл, могла пригодиться ему даже больше, чем блестящий мозг. Так он заявлял.

Теперь же он видит во мне одну лишь слабость.

— Astéri tou ouranoú, — шепчет Рея. — Сделай, как он говорит. Потерпи. Однажды у тебя будет своё собственное небо.

Astéri tou ouranoú, что по-гречески означает «звезда небесная». «Астери ту урану, однажды у тебя будет своё собственное небо» — эту фразу мама повторяет мне с тех пор, как я начала взрослеть. Иногда это не звучит как слова поддержки, иногда в этих словах слышится какая-то зловещая нотка, которую я не могу до конца понять.

А прозвище появилось из-за моей страсти к звездам и всему, что с ними связано. Она знает, что эта страсть родилась из нашего с Гермесом уговора в детстве.

Нас с братом отдали на попечение деду по материнской линии, который не был образцом доброты и любви. Мы жили на его ферме в глуши, среди лугов, вдали от города. Каждую ночь мы любили забираться на крышу. Гермес всегда обожал упражнения на равновесие: ему нравилось испытывать судьбу и ходить по самому краю. А я, чтобы скоротать время и не мешать ему, наблюдала за небом.

Однажды вечером Гермес сел рядом со мной и спросил: «Сколько звезд на небе?» Я ответила, что не знаю, и во мне тут же вспыхнуло любопытство — захотелось выяснить их число. И я пообещала ему, что сосчитаю их для него, и через несколько лет смогу назвать цифру.

Когда я рассказала Рее этот маленький эпизод из нашего несчастливого детства, она расплакалась. И с того момента родилось это прозвище, которое она время от времени использует.

Возвращаюсь в реальность.

Гермес протягивает мне руку с легкой улыбкой. — Пойдем?

Ему я никогда не смогла бы отказать. Я целую мать в щеку и переплетаю свои пальцы с пальцами близнеца.

Наши братья выходят из виллы, а мы направляемся в холл через гостиную и начинаем подниматься по лестнице на верхние этажи. К комнатам.

— Наш отец — козел, — говорит он спустя пару минут молчания.

Я медленно поднимаюсь по ступеням, стараясь оттянуть момент знакомства с моим телохранителем. Звучит нелепо, даже если просто об этом подумать.

— Ты самый умный человек из всех, кого я знаю, — продолжает он, пытаясь поднять мне настроение. — И неважно, что из людей я знаю только вас, потому что мы слишком странные, чтобы заводить друзей…

— Герм, — укоряю я его.

А ведь так хорошо начал.

Он корчит гримасу. — Да, прости. Когда начнется учебный год в Йеле, я подружусь с кучей студентов, обещаю. Вот увидишь, я всё равно буду считать тебя самым умным человеком на свете.

Теперь лучше. Я крепче сжимаю его ладонь. Но плохое настроение тут же возвращается.

— У нашего отца глаза только для Афины. Она его любимица, это очевидно. Он думает, что она единственная, у кого есть мозги.

Мы сворачиваем в коридор с комнатами. Мы все живем по соседству. Он легонько щелкает меня по носу. — Ты такая же блестящая, как и Тена, серьезно.

Мне хочется ему верить. Я притворяюсь, что верю, потому что не хочу, чтобы он расстраивался и чувствовал себя обязанным и дальше утешать душу, которую утешить невозможно.

Остановившись перед моей дверью, всё еще не выпуская его руки, я прислоняюсь к стене и выдыхаю.

— Всё будет не так уж плохо, — обещает Гермес, кивая мне за спину. — Я до этого не иронизировал. Вдруг папочка выбрал суперсексуального качка, который трахается как зверь? — Он на мгновение задумывается. — В таком случае я бы страшно завидовал и тоже попросил бы себе бодигарда.

— Я просто надеюсь, что это скоро закончится, — бормочу я. — Сейчас лето. В универе каникулы. Мы должны развлекаться, наслаждаться морем, солнцем, свежими греческими фруктами и всеми теми придурками, которые верят, будто могут выиграть в наших играх. Я не хочу, чтобы гибли люди.

Гермес гладит меня по лицу и звонко целует в лоб, стараясь оставить побольше слюны. Знает, что я это ненавижу.

— Мы со всем разберемся, как и всегда. Не переживай, сестренка.

Я с неохотой отпускаю его руку и смотрю, как его пальцы становятся всё дальше и дальше. — Ладно. Я тебе верю.

— Я пойду искупаюсь, голышом, разумеется. — Он указывает на лестницу, давая понять, что хочет спуститься обратно в гостиную и выйти через стеклянные двери. Они ведут к нашему частному пляжу.

— Развлекайся, — желаю я с легкой завистью.

— Держи меня в курсе.

Глава 2…И ЯРОСТЬ

Термин «thymós» («θυμός») в древнегреческом языке имеет несколько значений в зависимости от контекста. Он может ассоциироваться с сильными чувствами, такими как мужество, гнев, ярость или негодование. В более глубоком смысле он может означать жизненную энергию, «дыхание» души, силу, направляющую действия индивида. Наконец, это слово может указывать на интенсивные желания или импульсы, особенно когда они движимы великой решимостью или волей.

Афродита

Я делаю глубокий вдох и, когда вхожу в свою комнату, уже слышу на террасе два мужских голоса.

Один принадлежит Кроносу. Второй — глубокий, и он принадлежит человеку, которого я не знаю.

Затем появляются их фигуры. Я игнорирую отца и сосредотачиваюсь на незнакомце, пользуясь тем, что скрыта темнотой своей спальни.

Прислонившись к парапету балкона, стоит очень высокий мужчина. На нём чёрная футболка с коротким рукавом и брюки-карго. Руки напряжены, что подчеркивает чётко очерченные мышцы бицепсов. Я скольжу взглядом выше, к широким плечам, и дальше — к шее. Его кожа загорелая, поцелованная солнцем; его губы шевелятся, но я слишком занята изучением их контуров, чтобы слушать, что он говорит.

Его лицо… Его лицо безупречно. У него жёсткое и отстранённое выражение. Вид такой серьёзный, что я задаюсь вопросом: способны ли его губы хотя бы на подобие улыбки. Он не зрелый мужчина, как я себе представляла. Ему едва за тридцать.

Внезапно две карие радужки находят меня в темноте. Его голова дергается в моем направлении — будто он почувствовал моё присутствие, хотя я вела себя тише воды ниже травы.

Он увидел меня. Он смотрит. Нет. Он изучает меня с такой интенсивностью, что мне хочется развернуться и спрятаться. Внезапно я забываю, как дышать. Приходится приоткрыть рот, чтобы глотнуть воздуха и не рухнуть на пол.

Мужчина ничего не говорит, но на его скуле перекатывается желвак.

Я медленно прохожу вперед, пока серебристый свет луны не освещает и мою фигуру.

Отец широко улыбается, когда замечает меня. — А вот и она, моя девочка.

Он обнимает меня за плечи.

— Привет, — говорю я как дурочка.

— Это Тимос, и на него возложена важная задача по твоей защите, — представляет он его. — Мы уже прояснили: я не прощу ему даже малейшей царапины на тебе.

Тимос кивает в знак согласия, челюсти плотно сжаты, глаза прикованы к моему лицу. На долю секунды они опускаются к моему длинному белому платью и мгновенно возвращаются обратно.

Тимос. Это греческое слово, означающее «ярость». Что ж, оно ему чертовски подходит, учитывая, какая у него вечно недовольная мина.

Когда отец пускается в рассуждения о системах безопасности, которые и так установлены на всем острове и вокруг виллы, я замечаю новую деталь. Тимос поворачивает голову к Кроносу, подставляя мне правую сторону своего лица.

У него татуировка на правой скуле. Буква «X». Должно быть, я пялюсь слишком явно, потому что он косится на меня краем глаза. У меня возникает искушение опустить голову, но в итоге я этого не делаю.

Меня возвращает к реальности момент, когда Тимос протягивает руку и пожимает ладонь отца.

— Вам не о чем беспокоиться, господин Лайвли. Любой, кто попытается коснуться вашей дочери, остаток своих дней проживет без руки.

Кронос доволен, его глаза блестят. Должно быть, он глубоко восхищен этим человеком. Внезапно, однако, выражение его лица меняется. Он не выпускает руку Тимоса, наоборот — тянет на себя, заставляя его наклониться ближе. Поза Тимоса становится еще более напряженной.

— Я проясню это и при дочери, в последний раз, Тимос, — шепчет он, и голос его остер, как лезвие. — Ты знаешь, я считаю тебя лучшим, иначе не нанял бы. К тому же у тебя отличные рекомендации. Но если кто-то до неё дотронется или она придет жаловаться на твою работу — ты уволен в ту же секунду.

Вся эта ситуация, начавшаяся со смущения, начинает меня раздражать.

— Ясно, сэр.

Тимос непоколебим и не разрывает зрительный контакт с Кроносом. Должно быть, понял: отцу важно, чтобы собеседник смотрел ему в лицо, не пряча глаз.

— И прежде всего, это касается и тебя. Тебе тоже запрещено к ней прикасаться. Потому что, если попробуешь, я тебе обеих рук не оставлю. Понял?

Кадык Тимоса дергается, а его взгляд на миг стреляет в мою сторону — ровно настолько, чтобы моё сердце пропустило удар. — Понял, сэр.

Кронос отстраняется и громко хохочет. — Вот и отлично! Уверен, всё пойдет как по маслу.

Чем дольше я смотрю на Тимоса, тем больше убеждаюсь: я не хочу его в телохранители. У отца их несколько, и самый надежный — Алкион. Он работает на Кроноса с тех пор, как я ступила на этот остров и стала частью семьи. Сейчас он уже в возрасте, но ни разу не подвел. Иногда он останавливается поболтать с нами; это добрый человек, его присутствие приятно и дает чувство безопасности. С моим бодигардом я ничего подобного не чувствую.

Мы с Тимосом стоим неподвижно, каждый на своем месте, пристально изучая друг друга, как два зверя, решающих, как поделить территорию.

— Приятно познакомиться, Афродита, — говорю я, протягивая руку.

Он даже не смотрит на неё. — Да, я знаю.

Его голос такой хриплый и глубокий, что мне приходится заставлять себя концентрироваться на его неприятных словах, а не на том, как он их произнес.

Я роняю руку вдоль тела. — У тебя просто неудачный день или ты по жизни такой грубиян?

Его бровь едва заметно дергается вверх — это было бы неуловимо, не будь я так сосредоточена на малейших изменениях в его мимике.

Поняв, что ответа не дождусь, я фыркаю и решаюсь сделать шаг к нему. Он отстраняется так, будто я заразна, и я закатываю глаза.

В конце концов я решаю усесться на парапет.

Тимос хмурится еще сильнее, следя за моими движениями.

— Тебе стоит слезть оттуда. Потеряешь равновесие — лететь минимум четыре метра.

Я устраиваюсь поудобнее, откидываясь назад и опираясь на спину. Вытягиваю ноги, раздвигая ткань платья. Затем скидываю золотистые сандалии и остаюсь босой.

— Какая забота, — насмехаюсь я.

— Ты стоишь триста тысяч долларов в неделю. Ты — мой денежный мешок на ножках, и с тобой ничего не должно случиться.

Не то чтобы я ожидала чего-то другого. Я бы на его месте тоже сделала всё, чтобы сохранить объект в целости и обеспечить себе такую зарплату.

— Знай, что я тебя не хочу, — сообщаю я ему.

Только сейчас я замечаю черную сумку неподалеку от него. Тимос стоит не шелохнувшись, его рука опущена, пальцы готовы перехватить ручку. Он смотрит на меня в упор.

— А ты думаешь, бывший военный с десятилетним стажем, видевший войну и смерть, спит и видит, как бы стать нянькой у девчонки?

То, как он произносит «девчонка», заставляет меня чувствовать себя капризным ребенком. Будто он — зрелый мужчина с трудной судьбой, а я — пустышка, которой всё всегда давалось легко.

— Тогда увольняйся и сделай одолжение нам обоим.

Он коротко и тихо усмехается, без тени веселья. Подхватывает сумку и закидывает её на плечо.

— Мне нужны деньги. Я не уволюсь. И не позволю появиться на тебе даже царапине. — Он указывает на меня пальцем. — Так что слезай с этого парапета.

— Ты преувеличиваешь.

— Тебе есть что еще сказать, или я могу идти обустраиваться?

Возможно, мне не стоит выплескивать на него обиду, которую я чувствую к отцу. Тимос не виноват, что папа видит во мне лишь хрупкий цветок, который обязан просто существовать в своей красоте. Тимос не виноват, что я не могу защитить себя сама, потому что я — единственная из всех братьев и сестер, кого этому не учили.

Хайдес, Аполлон и Афина тренируются с детства. Помню, как мне нравилось наблюдать за ними. Когда Кронос заходил в спортзал и находил меня там, начинались такие скандалы, что я до сих пор помню их слово в слово. Он выгонял меня и заставлял «заниматься вещами, которые больше подобают женщине».

С Гермесом случай другой. Его пытались учить боксу, но мой брат не может поднять даже двухкилограммовую гантелю, а через десять секунд бега у него начинается одышка. Про борьбу и говорить нечего. Попробуй он ударить — вывихнул бы плечо.

С другой стороны, если бы Тимос уволился сам, всё было бы иначе. Если бы я довела его до того, что он сбежал… что ж, Кронос нанял бы кого-то другого. И тогда мне пришлось бы начинать всё сначала.

— Ты знаешь какие-нибудь другие выражения лица, кроме сдвинутых бровей и сжатых губ? — спрашиваю я.

Он сверяется с часами на запястье. — Хорошая шутка. Можем идти?

— Послушай, мы проведем вместе какое-то время…

Он пригвождает меня к месту взглядом; его глаза — два темных омута. — Долго, — поправляет он. — Я не оставлю тебя ни на секунду.

— Долго, ладно, как скажешь, — отмахиваюсь я.

Я высвобождаю правую ногу и позволяю ей болтаться над парапетом, в пустоте. Тимос делает шаг вперед, готовый схватить меня, если я сорвусь.

— Я говорю, — продолжаю я. — Раз уж мы проведем вместе столько времени, было бы неплохо познакомиться и наладить нормальные, человеческие отношения. Я не обязана быть для тебя просто денежным мешком на ножках.

Если я не могу убедить отца уволить его и бросить эту затею, и не могу убедить самого Тимоса уволиться… мне остается только наладить мирное сосуществование, близкое к дружескому.

Он вскидывает бровь. — Не хочу тебя обидеть, Афродита, но я не вижу, какие отношения между нами вообще могут возникнуть.

Я подаюсь вперед, выпрямив спину и прищурившись. Я уже слышала много речей, начинающихся с этой фразы, и ни одна не заканчивалась добром.

— Что ты имеешь в виду?

— Нам просто не о чем будет говорить.

— Потому что ты считаешь меня тупой?

— Я этого не говорил.

— Но подумал. — Все так думают. Особенно мужчины, с которыми мне приходится иметь дело. Никто этого никогда не скрывал. Я всегда была телом, а не личностью с мозгами и характером.

— Читаешь мысли? Впечатляет. — Он направляется к стеклянной двери своей комнаты и отодвигает её в сторону. — Есть еще какие-нибудь суперспособности, о которых ты хочешь мне сообщить, Афродита?

Я прикусываю губу и не произношу ни звука. Я замираю, уставившись на пляж, и жду, когда он поймет всё сам и уйдет.

Несмотря на то что уже десять вечера, всё еще жарко. Издалека доносится стрекот сверчков, а влажность липнет к коже. Я собираю волосы и приподнимаю их над шеей, жалея, что не захватила резинку. Я вздыхаю и блуждаю взглядом по сторонам, подняв руки.

Там, на пляже, фигура Гермеса бежит к воде; одежда брошена прямо на песке. Рядом, в качестве охраны, сидит Аполлон. Он сидит, ссутулившись, морской бриз лишь слегка ерошит его длинные волосы. Гермес вскрикивает прямо перед тем, как врезаться в гладь воды и исчезнуть. Через мгновение он выныривает и начинает плыть всё дальше и дальше.

Шум за спиной привлекает моё внимание.

Тимос не закрыл дверь, и из его комнаты, которая находится рядом с моей и выходит на ту же террасу, открывается отличный обзор. Он стоит перед кроватью и аккуратно складывает одежду из сумки. Там стопка абсолютно одинаковых футболок одного цвета: черного. Брюки ничем не отличаются. Он собирает все вещи и раскладывает их в пустом шкафу.

Затем он снова встает перед кроватью, берется за края футболки и резким жестом снимает её. В одно мгновение он оказывается с голым торсом. Он включил только настольную лампу, но тусклого света достаточно, чтобы рассмотреть рельеф его тела. Четкие контуры мощных грудных мышц, широкие плечи и загорелый пресс. Я спускаю взгляд ниже, но он поворачивается спиной и исчезает. Через секунду он снова появляется в поле зрения — теперь на нём майка, частично прикрывающая тело.

— В следующий раз я включу свет, чтобы тебе было лучше видно.

Черт.

Я краснею до корней волос и притворяюсь, что ничего не слышала, не смотрела и вообще не была поймана с поличным.

Тимос прислоняется к дверному косяку, скрестив руки на груди, и пристально смотрит на меня. — И долго ты собираешься там сидеть с надутым видом?

— Я не надулась.

Я знаю, что это ложь. Мои братья тоже часто мне об этом говорят. Я не умею скрывать эмоции, и когда я обижена или злюсь, то дуюсь как маленький ребенок. Это унизительно, серьезно, тем более что я не могу это контролировать.

— А, ну тогда я делаю вывод, что тебе просто очень нравится вид.

Я хмурюсь, застигнутая врасплох. — Ну, нельзя сказать, что у тебя плохая фигура, но по-моему, это не самое профессиональное заявление, Тимос.

Он и глазом не ведет. — Я имел в виду вид на пляж и море. Не на меня.

Я разглаживаю несуществующие складки на платье и второй раз за вечер имитирую полное безразличие. Это лучшее оружие, когда ты позорно облажалась.

— Пошли, денежный мешок на ножках. — Он начинает идти мне навстречу. Этот тон превосходства в сочетании с бестактным прозвищем выводит меня из себя.

— Кем ты себя возомнил? Ты мой телохранитель, а не хозяин. Я сижу где хочу. А ты мог бы вернуться в свою комнату и заняться чем-нибудь другим. Спи или стой перед зеркалом и тренируй новые хмурые рожи, мне плевать, — вспыхиваю я.

Он невозмутим. Делает еще шаг ко мне.

— Твой отец сказал, что ты бунтарка. Именно так и выразился, его слова. — Он задумчиво смачивает нижнюю губу. — А я думаю, это был вежливый способ сказать, что ты безрассудная девчонка с тягой к идиотским выходкам.

Значит, помимо того, что я тупица, которая может полагаться только на красоту, я еще и безмозглая. Спасибо, папа.

— К какому типу выходок? — допытываюсь я. — Разве это безрассудство — хотеть хоть немного свободы?

В голове рождается идея. Она безумна, но одна только мысль о ней заставляет меня мысленно хохотать. Я сажусь прямо, ноги стоят на полу террасы, спина обращена к пляжу.

Тимос становится настороженнее. — Афродита?

— Я ведь твой денежный мешок на ножках, верно?

— Афродита.

Я отрываю ноги от пола. Если он хочет быть козлом, я заставлю его бросить работу уже через неделю. Я улыбаюсь. — Отлично. Пожалуй, я прыгну с этой террасы.

Он фыркает. — Прекращай. Это не смешно.

Я отклоняюсь назад, и его глаза расширяются. — Какого…

Я скалюсь. — Посмотрим, успеешь ли ты поймать свой денежный мешок.

Последним толчком я бросаюсь назад. Мое тело летит в пустоту, и первый инстинкт — закричать. Второй — вцепиться в край парапета руками так, чтобы ногти треснули.

Это резкий толчок. И порция адреналина.

Тем не менее, я не успеваю почувствовать ужас. Я лишь ощущаю, как он угрожающе нависает надо мной.

Две руки хватают меня, причиняя боль своей резкостью. Одна сжимает предплечье, другая — бок. Но последняя соскальзывает, и Тимос отчаянно ищет вторую опору.

Он находит её в юбке моего платья, но не рассчитывает силу и, сжимая ткань, в итоге рвет её. Я не вижу, как и насколько сильно, но чувствую, как юбка расходится на уровне живота.

— Дерьмо, — шипит он.

Он вытягивает меня одним рывком и обхватывает рукой за талию, поднимая так, будто я вешу не больше перышка. Я не касаюсь его, не смею.

Одна часть меня поражена быстротой его рефлексов. Он был рядом, да, и я его предупредила. И всё же, не думаю, что он верил, будто я правда это сделаю. Другая часть удивлена тем, что я действительно прыгнула.

Тимос прислоняет меня к мраморной колонне, которой заканчивается парапет балкона. Хотя он держит меня за талию и руку, наши тела максимально далеки друг от друга. Похоже, он воспринял угрозу моего отца буквально — ту самую, насчет «не прикасаться».

Если я думала, что раньше у него была злая мина, то я ошибалась. Кому-то пора придумать слово посильнее.

Улыбка сползает с моего лица. Я прикусываю нижнюю губу, чувствуя остатки шоколадной гигиенической помады.

Тимос отпускает сначала мою талию, затем руку. Делает шаг назад, увеличивая дистанцию между нами. Будто её и так было мало.

Его глаза не отрываются от моих. Когда я пытаюсь отвести взгляд, он щелкает языком. — Смотри на меня, Афродита.

Я неохотно подчиняюсь, но вздергиваю подбородок.

— Никогда… — шепчет он, и от его низкого голоса по коже бегут мурашки, — …больше… — если это возможно, он понижает голос еще сильнее, — …не делай ничего подобного. Никогда. Больше.

Я не знаю, что сказать. Хотелось бы ответить в его же тоне, но я и сама понимаю, что это было бы глупо.

Я совершила идиотский поступок, это правда, и только потому, что меня раздражает его манера общения. Он не обязан быть со мной любезным, не обязан дружить, он вообще мне ничего не должен, кроме того, за что ему платят: защиты. И он только что доказал, что умеет это делать.

Он опускает голову, и его взгляд скользит по моему телу, оценивая ущерб, который он нанес платью. Он разорвал его от талии и ниже. Правая нога обнажена, как и край моих полупрозрачных белых кружевных трусиков.

Однако я не поправляю ткань. Знаю, что это бесполезно. Потому что как только его глаза задерживаются на моем низе живота, они тут же возвращаются к моему лицу.

Он остается бесстрастным. — Сообщи мне, сколько стоило платье. Я прослежу, чтобы эту сумму вычли из моей первой зарплаты.

Мое сердце пропускает удар.

Он вызывающе выгибает бровь и, заметив мое молчание, поворачивается спиной и уходит в комнату.

Глава 3. ВОДА…

В своей «Теогонии» Гесиод повествует, что титан Кронос оскоплил своего отца Урана и бросил гениталии в море. Из пены, возникшей от их соприкосновения с водами, родилась Афродита, вышедшая из волн у острова Кипр. Отсюда и эпитет, который ей часто приписывают — «Афродита Киприда».

Афродита

У меня есть очень четкий ритуал завтрака. Каждое утро начинается с капучино на безлактозном молоке с щепоткой корицы сверху, ломтика цельнозернового хлеба с грецкими орехами, арахисовой пастой и малиновым джемом, и книги для компании.

Мне нравится сидеть на террасе с видом на море. Одной.

Обычно я закрываю стеклянную дверь, ведущую в кухню, чтобы не слышать перепалок Афины с братьями. Я и так терплю их за обедом и ужином, когда отец заставляет нас собираться вместе, как одну притворную счастливую семейку. Утро — единственный момент, когда мы свободны от этой обязаловки.

И как бы я ни любила своих братьев и сестру, сразу после пробуждения они становятся еще более раздражающими и ворчливыми.

Сегодня всё иначе, потому что солнце не ласкает мою кожу. Идет проливной дождь, и время от времени вдалеке грохочет гром. Небо затянуто одеялом из черных туч, которое, судя по прогнозу, не разойдется до завтра.

Но страшнее всего море. Оно бушует, подгоняемое ветром, и его воды с силой разбиваются о берег.

Трудно будет заманить клиентов этой ночью.

— Доброе утро, народ, — слышу я голос своего близнеца, пока устраиваюсь за одним из столиков на открытом воздухе.

Я выбираю тот, что защищен деревянным навесом.

— Да почему ты, черт возьми, не наденешь хотя бы трусы? — восклицает Афина.

У Гермеса страсть к нудизму. С самого детства он проявлял явную склонность носить лишь необходимый минимум, и то только когда его об этом настоятельно просили.

Он разгуливает голышом где попало, и остановить его невозможно.

— У тебя есть член, Тена? Что-то я его не вижу. Значит, тебе не дано знать, как паршиво держать его запертым в боксерах, — парирует Герм.

— В этом нет никакого смысла…

— Нет, к сожалению, тут я должен с ним согласиться, — вмешивается Аполлон в своей обычной спокойной манере.

Я наблюдаю за ними через стекло двери. Афина продолжает жевать зеленое яблоко, стоя спиной к Гермесу, который стоит голышом перед открытым холодильником.

— Вы тут все идиоты, — бросает им Хайдес, примостившись на кухонном острове с огромной чашкой кофе, украшенной спиралью из взбитых сливок.

Когда он делает глоток, немного сливок пачкает кончик его носа.

Афина отвечает ему фразой, которую я не слышу, но готова поспорить, что она приправлена парой оскорблений.

Гермес хихикает и вытирает нос Хайдеса, после чего отправляет комок сливок себе в рот. Он берет красное яблоко, сдвигает дверь и выходит ко мне на улицу.

— Доброе утро, разнояйцевая близняшка. Как жизнь? Где твой бодигард? Собирает дождь по каплям, чтобы ты не промокла и не заболела?

Я невольно смеюсь и щипаю его за живот, заставляя отскочить. — Перестань.

Гермес отвечает мне легким шлепком по руке.

— Спорим, если ты скажешь ему, что солнце тебя ослепляет, он попытается его выключить, выстрелив в него?

Я игнорирую очередную подколку и бросаю взгляд на кухню в поисках Тимоса. Он должен скоро появиться.

— Он скоро будет здесь. И боюсь, он будет на меня зол. Сильнее, чем вчера ночью.

Гермес хмурится и откусывает яблоко. — Что ты натворила вчера ночью?

— Я позволила себе упасть с балкона.

У него отвисает челюсть. Комок пережеванной пищи вываливается на пол, прямо рядом с моей ногой.

Я со вздохом отодвигаюсь. Давно привыкла к его отсутствию элегантности.

— Ты с ума сошла?

Я жму плечами и открываю книгу на том месте, где остановилась вчера утром. — Он меня поймал, так что всё окей.

Он на миг колеблется. — Афр…

— Где она? — внезапно гремит глубокий голос. Я сразу понимаю, кому он принадлежит, хоть и знаю этого человека меньше суток.

Мой телохранитель стоит в кухне, с него ручьями течет вода, он с голым торсом. Его лицо искажено яростью, с мокрых прядей волос падают капли, которые стекают по коже и полосуют его лицо.

Его взгляд направлен только на меня, хотя всё внимание окружающих приковано к нему.

Он делает два шага, но не выходит на террасу. — Афродита, — чеканит он.

Я дарю ему невинную улыбку. — Доброе утро, Тимос. Что-то тебя расстроило?

Он так сосредоточен на мне, что даже не замечает моего голого брата слева от меня.

— Тебе понравилась твоя детская выходка?

— Какая выходка? — спрашивает Гермес, как всегда любопытный.

Афина, Аполлон и Хайдес подошли поближе, чтобы понять, что происходит.

Тимос шумно выдыхает и засовывает руку в задний карман брюк, доставая записку, испорченную водой — она разваливается, превращаясь в бесформенную массу. Он бросает её на стол рядом с моим завтраком.

— Сегодня утром я проснулся и постучал в дверь вашей сестры. Не получив ответа, я заволновался и всё равно вошел. Её там не было, но на кровати она оставила мне вот это послание: «Ушла искупаться в море. Увидимся за завтраком в десять».

Я изображаю укоризненное выражение лица. — И ты в это поверил? Ты правда подумал, что я пошла купаться в такой шторм?

Тимос на несколько секунд лишается дара речи, осознавая, что по полной купился на мою шутку, и его черты лица становятся еще жестче.

— Да. Вчера ночью ты сиганула с балкона. Откуда мне, блядь, знать, что у тебя в голове?

— Она сиганула откуда? — взвизгивает Афина.

Хайдес — единственный, кто ухмыляется. Ему всегда нравились безрассудные люди, любящие риск.

Аполлон же переводит тему на другую деталь. — Погоди, ты насквозь промок. Только не говори, что…

Тимос перебивает его, всё еще не сводя с меня глаз. — Я искал её на пляже, разумеется. И нырнул в море, потому что боялся, что она в опасности, учитывая, какие там волны.

Теперь уже я не знаю, что сказать. И крошечное чувство вины начинает прокладывать себе путь во мне. Я притворно кашляю в замешательстве.

— Ну, я не думала, что ты прыгнешь в море. Я считала, что если ты не увидишь меня на пляже, то поймешь, что…

Тимос делает шаг вперед и упирается рукой в стол рядом с моей книгой, склоняясь надо мной. Я закидываю голову назад, чтобы встретиться с его карими глазами. — Если ты говоришь мне, что пошла купаться в такую погоду, и я не вижу тебя в воде, моя первая мысль — что ты в опасности и я должен тебя искать, тоже прыгнув в воду. Я уж точно не развернусь как ни в чем не бывало и не пойду пить капучино, Афродита.

Капля соленой воды падает с его лица прямо мне на губы. Не подумав, я высовываю язык и слизываю её. Тимос следит за этим движением и даже не пытается это скрыть. Это то отвлечение, которое мне было нужно, чтобы не чувствовать на себе его ослепленный яростью взгляд.

— Мы оставим вас наедине. Очевидно, вам есть что обсудить, — прерывает тишину Гермес. — Столько напряжения нужно разрядить…

Мой телохранитель выгибает бровь и поворачивается к моему брату. Только в этот момент он замечает, что на том нет ни единого клочка одежды. — Ты-то почему голый?

— А ты не находишь, что боксеры неудобные? Слишком жмут.

Тимос не шевелится, ни звука.

Гермес быстро пятится. — Ладно. Видимо, нет. Всем удачного дня. — Он хлопает Аполлона по плечу, подгоняя его обратно в кухню. — Пошли, Полло, быстрее. Терминатор слишком на взводе, чтобы обсуждать устройство своего репродуктивного органа.

Аполлон покорно идет следом, не забыв закатить глаза.

Я снова перевожу взгляд на Тимоса. Он опять сосредоточил всё внимание на мне. Неужели он не устает бесконечно пялиться людям прямо в глаза?

— Я не хотела подвергать тебя опасности. Прости, — бормочу я, наступив на горло собственной гордости. Что угодно, лишь бы он отстал и оставил меня в покое.

У него становится странное лицо, почти недоверчивое. — Не в этом проблема, я справлюсь в любой ситуации. Проблема в том, что ты меня напугала. Проблема в том, что я решил, будто ты в беде. С такими вещами не шутят.

Как же он драматизирует. Я громко фыркаю и опускаю голову, давая понять, что хочу вернуться к книге и капучино. — Твой денежный мешок на ножках в безопасности. Драма окончена.

— Смотри на меня, Афродита, — приказывает он, уже второй раз за наше короткое знакомство.

Я подчиняюсь, не задумываясь.

Его карие глаза кажутся теплыми, но от них исходит мрачная аура, заряженная гневом. Дрожь пробегает по спине и вцепляется в шею, сдавливая её мертвой хваткой.

— Никогда больше так не делай.

— Конечно.

— Я серьезно.

— Я тоже.

— Не похоже.

— Расслабься, — отмахиваюсь я.

Тимос медленно отстраняется и выпрямляется. — Расслабься, — тихо повторяет он себе под нос. — Расслабленным в моей жизни может быть только прогноз погоды.

Он сказал это вполголоса, про себя, но я всё расслышала. Я незаметно улыбаюсь и устраиваюсь поудобнее, готовая продолжить утреннее чтение.

Тимос садится напротив меня — кажется, с еще более недовольным видом, чем раньше. Он настолько неподвижен, что у меня возникает соблазн приложить два пальца к его запястью, чтобы проверить, есть ли пульс или он умер с открытыми глазами. Он даже не идет взять себе что-нибудь поесть.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я наконец, не в силах сосредоточиться на романе, пока он застыл как изваяние. — Ты же знаешь, что не обязан торчать рядом со мной каждую секунду? Иди позавтракай.

Он качает головой. — Я должен следить за тобой. Опасность всегда где-то рядом.

— Какая еще опасность? — подтруниваю я. Я провожу пальцем по обрезу страницы, по шероховатой бумаге. — Думаешь, я могу порезаться вот так?

— Прекрати, пожалуйста. — Он говорит как машина, лишенная эмоций.

Я бормочу «пошел к черту» и возвращаюсь к чтению: в одной руке чашка капучино, другая свободна, чтобы переворачивать страницы.

Чем больше проходит времени, тем отчетливее я понимаю, что не могу продвинуться дальше того самого абзаца, который перечитываю уже пятый раз. Я быстро вскидываю взгляд и ловлю на себе глаза Тимоса. В отличие от прошлого раза, он резко отворачивается, будто я не должна была его застукать.

Я снова пытаюсь читать, в полном замешательстве, но слова теряют смысл. Теперь это просто кляксы чернил на бумаге.

Он под столом неловко двигает ногами, и его колено сталкивается с моей босой ступней. Он отстраняется так резко, что спинка стула ударяется о стену.

Я позволяю себе еще один взгляд. Новая деталь бросается в глаза. Он всё еще насквозь мокрый, и порывы холодного ветра бьют по нему без остановки.

— Тебе стоит пойти обсохнуть и одеться потеплее.

— Мне не холодно.

— Тебе стоит пойти в ванную и вытереться, — повторяю я.

— А тебе стоит продолжить чтение. Ты торчишь на одной и той же странице с тех пор, как я пришел, — подкалывает он с совершенно серьезным видом.

Я захлопываю книгу обложкой вверх. Тимос уставился на неё, будто пытается прочесть название.

— Тимос, я не…

— Что ты собираешься делать позже? Какие планы на день? — меняет он тему.

Терпеть не могу, когда меня перебивают. Я откусываю кусок хлеба и, прикрыв рот рукой, отвечаю: — Поеду в свой клуб, проверю, всё ли готово к вечеру. И пойму, успокоится ли море, чтобы клиенты вообще смогли добраться.

— Ты уверена, что разумно продолжать посещать место, где убивают людей?

— Да. Отец хочет, чтобы шоу продолжалось, — буркаю я. — Так что сегодня я работаю.

Тимос долго взвешивает мои слова, после чего пожимает плечами и сдается. — Ладно. Я возьму два пистолета.

Я едва не подавилась куском и вынуждена положить хлеб обратно на тарелку. — Два? — восклицаю я. — Тебе не кажется, что это перебор?

Он хмурится так, будто это я здесь странная. — Два на виду, — уточняет он. — И еще два спрятанных.

Я понимаю, что триста тысяч долларов в неделю — это огромные деньги, предел мечтаний, но кто стал бы так вкалывать, как Тимос? Деньги прельщают всех, и всё же что-то подсказывает мне: у него есть более веская причина. Ему они нужны не просто ради обогащения.

Я моргаю и возвращаюсь в реальность. Не стоит начинать задаваться вопросами о нём. Я всё равно не получу ответов.

— Если не хочешь идти переодеваться в сухое… — Я начинаю снимать легкий халатик, накинутый поверх пижамы.

Тимос тут же меня прерывает. — Ты что творишь? А ну стой.

Но я уже сняла его и протягиваю ему. — Надень.

— Во-первых, я в него не влезу. Во-вторых, он нужен тебе.

Я морщусь. — Вообще-то, нет. Я надела его на всякий случай. На мне и так плотная одежда. Используй его ты.

Тимос разглядывает мой белый атласный халат так, словно это шкура только что убитого и освежеванного зверя. — Нет.

— Ты слишком мужик, чтобы принять защиту от женщины?

— Афродита.

Опять он за своё — этот его серьезный тон, когда он произносит мое имя. Будто угроза.

— Если ты заболеешь, кто будет защищать меня от опасностей этого мира? — настаиваю я, скрестив руки на груди. — Кто будет лупить мух, которые угрожающе жужжат вокруг меня?

— Обычная простуда не помешает мне…

— А если ты подхватишь какой-нибудь вирус и заразишь меня? — перебиваю я.

Я трясу халатом в воздухе, но он не решается его взять. Он смотрит на него мрачно, и я понимаю, что он медленно смиряется со своей участью. Он делает быстрый жест рукой, мол, давай сюда.

Я хорошенько прицеливаюсь и швыряю его в него. Ткань полностью накрывает его голову, скрывая его от меня. Приходится кусать щеки изнутри, чтобы не прыснуть со смеху.

Тимос замер. Я считаю до десяти, прежде чем его мускулистая рука стягивает халат с головы. Не проронив ни слова, он накидывает его на плечи, как плед. Сцена настолько на грани абсурда, что у меня наворачиваются слезы от попыток сохранить серьезное лицо.

Я сияюще улыбаюсь ему. — Не за что, Тимос.

Он указывает на мой недоеденный тост. — Займи рот едой, денежный мешок на ножках.

Не сводя с него глаз, я хватаю хлеб и откусываю огромный кусок, так что остается одна корочка. Я жую с набитыми щеками, не закрывая рта, и Тимос вздыхает.

Мне хочется еще как-нибудь его подколоть, но в итоге я решаю больше не издеваться. И пока я ем, делая вид, что сосредоточена на книге, я замечаю фигуру Гермеса.

Он стоит перед стеклянной дверью кухни, прижав руки к стеклу и чуть ли не расплющив лицо об него, чтобы рассмотреть, что мы тут с Тимосом делаем.

Как раз когда я думаю, что Тимос его не заметил, тот заводит руку назад и хлопает по стеклу.

Гермес вздрагивает и исчезает.

Глава 4…И ОГОНЬ

Покровительница супружеских и романтических отношений, но в то же время и проституток: Афродите священны все формы физического и сексуального влечения. Именно она порождает сексуальную химию между двумя людьми, но она же становится причиной неприятия.

Афродита

Зона, отведенная под азартные игры, занимает больше половины острова. Тринадцать залов распределены равномерно, у каждого — своё собственное пространство.

Три из них имеют форму пирамиды, еще три — сферические, а остальные семь — прямоугольные. У каждого зала своя световая вывеска и свой цвет. Если смотреть с вершины нашей виллы, они создают захватывающую дух радугу огней. Здания соединены дорожками, украшенными деревьями, цветущими живыми изгородями и подсвеченными переходами, чтобы клиентам было проще ориентироваться.

Моё заведение называется «Сад наслаждений», и оно одно из тех, что имеют форму куба. Оно выстроено так, чтобы напоминать настоящий заколдованный сад, где правят удовольствие, красота и желание.

Внутри стоят колонны и арки в греческом стиле, вокруг которых вьется искусственный плющ и бутоны всех оттенков розового. Даже пол покрыт искусственной травой, но на ощупь она такая мягкая, что кажется настоящей.

Танцпол занимает самое большое и важное пространство. А по бокам, среди искусственных деревьев, расставлены столы из белого мрамора с золотыми прожилками.

Моя любимая часть заведения — небольшой алтарь в углу, состоящий из колонны, на которой покоится золотое яблоко. Заключенное в витрину, оно служит символом превосходства красоты Афродиты, которой, согласно мифу, Парис вручил яблоко раздора с надписью «прекраснейшей». Начало Троянской войны.

Когда я прибываю к девяти вечера под охраной Тимоса, даже за несколько метров я слышу гул людей в очереди у главного входа — они ждут, когда кто-нибудь из клиентов выйдет, чтобы занять их место.

Я веду Тимоса к задней части здания, указывая на служебный вход. Он молчит.

В течение дня он был довольно неразговорчив и просто следовал за мной как тень на расстоянии не более двух метров.

Пока мы идем по закрытой дорожке, окруженной изгородями и низкими деревьями, Тимос кладет руку мне на плечо, останавливая. Прежде чем я успеваю обернуться и спросить, в чем его проблема, он своей рукой отводит в сторону ветку дерева. Она была как раз на уровне моего лица, и если бы я продолжила идти, она бы прилетела мне прямо в лоб.

Он не двигается, выжидая. — Иди, — подгоняет он.

Я тихо благодарю его и иду дальше.

У входа двое дежурных вышибал вежливо приветствуют меня, и тот, что слева, придерживает дверь.

Оказавшись внутри, Тимос становится еще молчаливее, чем обычно — он слишком занят изучением обстановки.

Это приватная зона заведения, а также комната, где проходят мои личные игры. Входной билет стоит тридцать тысяч долларов, но если выиграешь — унесешь домой вдвое больше.

Здесь нет ничего лишнего, только самое необходимое. Белое кожаное кресло у стены и фальшивые греческие колонны, украшенные вьющимся плющом и розовыми пластиковыми цветочками, которые светятся. По бокам комнаты стоят два дивана под стать креслу и небольшой барный уголок — на этом всё.

— Что это за место?

— Зал для моих игр, — отвечаю я. Снимаю атласный халат и бросаю его на диван. — По правилам, я должна заставить признать…

Тимос меня не слушает. Его карие глаза несколько раз сканируют мою фигуру с головы до ног. Он прищуривается, будто его что-то ослепило. На мне платье, расшитое стразами Swarovski, и оно действительно может немного сиять.

Тимос подносит ладонь ко лбу, над глазами, будто защищаясь от солнца. — Боже правый, ты просто слепящий диско-шар.

Иногда он отбрасывает образ угрюмого типа, чтобы отпустить шуточку, и мне начинает казаться, что, может, он не такой уж козел, каким хочет казаться.

Я игнорирую его подколку. — Располагайся где хочешь. Если только не предпочтешь прогуляться по клубу, пока я готовлюсь.

— И речи быть не может. Убийца может быть здесь. — Он опускается на диван, при этом спина его остается идеально прямой.

— Уверен? — Я провожу руками по волосам, которые рассыпаются по спине длинными свободными волнами. — Мои танцовщицы очень красивы. Ты мог бы…

— Мне не интересно.

— Танцов…

— Танцоры тем более, — опережает он меня с досадой. — Мне нравятся женщины.

— Тогда почему бы тебе не пойти…

— Афродита. — Опять эта волынка. Видать, придется привыкать. — Я здесь, чтобы работать, как и ты. Хватит тратить время впустую.

Я понимаю, что по сути он прав, но почему он не может выражаться вежливо, не ведя себя как законченный подонок? Я шепчу «пошел к черту» одними губами и направляюсь к двери.

— Это уже второй раз за сегодня, когда ты бормочешь оскорбления под нос. И второй раз, когда я делаю вид, что ничего не слышу, и не делаю тебе замечаний. — Голос Тимоса у меня за спиной остер как бритва; я замираю на месте, сжав пальцами дверную ручку. — Если хочешь мне что-то сказать, делай это хотя бы вслух. Я бы это оценил.

Я считаю до десяти — ровно столько нужно, чтобы выкинуть его из головы и войти в образ, который я играю в своем клубе. Я натягиваю на лицо широкую улыбку и распахиваю дверь.

Здесь, снаружи, уже стоит очередь. Пьяные мужчины и женщины ждут возможности купить входной билет и получить пять минут наедине со мной.

Не хватает лишь одного человека, чтобы мы могли начать.

И этот человек как раз пробирается сквозь толпу с цветным коктейлем в руке. Он допивает его одним глотком, оставляет бокал на барной стойке и ускоряет шаг.

В нескольких метрах от очереди он машет рукой в воздухе, будто я могла его не заметить в этом фуксиевом костюме. Пиджак распахнут прямо на голое худощавое тело.

— Купидон здесь, леди и джентльмены! — кричит он, обращаясь к толпе разгоряченных клиентов.

Купидон — латинское имя Эроса.

Эрос — мой лучший друг. Парню двадцать шесть лет, он невысокого роста, с очень светлыми волосами и лицом пятнадцатилетнего подростка. Дерзкий и чересчур прямой, он один из тех людей, кому я доверяю больше всего на свете.

Помимо этого, он еще и сотрудник моих родителей. Из тех особенных сотрудников, что отказались от имен, данных при рождении, и решили стать частью грандиозного шоу, которое Кронос Лайвли ставит на этом острове.

Эрос должен был стать частью семьи. Его тоже нашли в приюте и подвергли испытанию в Лабиринте Минотавра — игре, которая помогает родителям понять, того ли ребенка они усыновляют.

Он вошел в лабиринт и дошел лишь до половины, после чего сбежал обратно, отказавшись от игры. Мой отец всё равно был впечатлен и предложил ему работу на Олимпе. Так происходит с теми, кто не прошел испытание лабиринтом, но всё же продемонстрировал зачатки интеллекта. И, прежде всего, с теми, кто выжил.

Я, Гермес и Эрос провели вместе много летних сезонов и пережили немало пьянок в этом клубе. Эрос — второй кровный брат, которого у меня не было, и я уверена, что для Герма он значит то же самое.

Эрос обнимает меня за плечи и целует в лоб, с силой вжимая губы в мою кожу — просто чтобы позлить.

— А вот и они, сегодняшние неудачники, — бормочет он, изучая людей в очереди у входа в приватную зону.

Его глаза блестят. Я всегда думала, что именно таким сыном мой отец гордился бы больше всего. Эрос живет ради того, чтобы видеть, как люди унижаются, и еще больше он обожает смеяться им в лицо, когда это происходит.

— Скольких примешь сегодня? — продолжает он.

— Минимум, установленный отцом. Пятерых. Я хочу сегодня развлечься и потанцевать в зале.

Он задумчиво кивает. — Я постараюсь выбрать самых худших, так будет веселее. — Его рука непроизвольно тянется к подкладке пиджака, где в потайном кармане спрятан нож.

— Дай мне пару минут, выпью разогревочный коктейль и вернусь, — предупреждаю я его.

Он рассеянно кивает, слишком занятый тем, что кружит вокруг клиентов, словно лев, изучающий добычу.

Я спешу к барной стойке, и, несмотря на толпу людей, ждущих свои заказы, Имерос, бармен «Сада наслаждений», мгновенно замечает меня и жестом велит всем расступиться.

В греческой мифологии Афродита была не единственной богиней, связанной с любовью. Имерос входит в младшую группу божеств, называемых «Эротами», и он воплощает безумное сексуальное желание, сопутствующее любви.

— Добрый вечер, шефиня, — приветствует Имерос, ослепительно улыбаясь. Его темная кожа лоснится от масла, а черные глаза подведены ярко-синим кайалом. — Как всё прошло? Где тот таинственный тип, с которым ты сегодня приехала, если верить слухам?

Он начинает готовить мой напиток, даже не глядя на то, что делает — настолько привык к моему обычному заказу: смесь персиковой водки и малинового сока. Это мой фаворит и мой персональный коктейль. Он носит моё имя: «Афродити».

— А, точно. Мой бодигард, — ворчу я. — Ну, знаешь, из-за этих убийств. Кронос Лайвли решил, что мне нужен цепной пес.

Имерос многозначительно ухмыляется. — Говорят, он просто загляденье. Где он? Познакомишь?

Я так и знала, что слухи о Тимосе разлетятся мгновенно. И точно так же знала, что никто не воспримет это всерьез, никто не станет беспокоиться об убийце, рыщущем по моему заведению.

Я осушаю бокал, который Имерос поставил передо мной, будто это бутылка воды после дня в пустыне, и стучу дном по стойке.

— Наверное, сидит в приватной зоне и проверяет, не слишком ли много в комнате углекислого газа. — Прежде чем он успевает ответить, я прощаюсь: — Увидимся позже.

Я протягиваю ему десятидолларовую купюру и быстро ухожу. Хоть я и владелица клуба, я всегда плачу своим сотрудникам и настаиваю, чтобы они клали деньги себе в карман как чаевые, а не в кассу.

Эроса снаружи уже нет, так что я делаю вывод: он уже нашел первого клиента и ушел вперед готовить зал. Я глубоко вздыхаю, кожей чувствуя взгляды тех, кто ждет в очереди, и вхожу в приватную зону.

Комната погружена в полумрак, и темнота дает мне еще несколько секунд, чтобы войти в образ чувственной Афродиты, чья единственная цель — очаровывать людей и заставлять их желать обладания ею.

Я встаю спиной к креслу, в котором сидит первый клиент. Щелкаю пальцами — это наш условный знак с Эросом, — и загораются огни. Это световые ленты, установленные по всему периметру комнаты: по полу и потолку.

Я поднимаю руки и убираю волосы со спины, чтобы продемонстрировать глубокий вырез платья.

— Добро пожаловать, — приветствую я незнакомца. — Это твои пять минут в Саду наслаждений. Правила просты: смотреть можно, трогать нельзя. Если дотронешься — тебе отрубят безымянный палец на левой руке.

Я повторяю заученную мантру спокойным и мягким тоном, потому что она должна звучать как ласка, а не как угроза. Мужчины и женщины, которые входят в эту комнату и решаются на игру, в девяноста девяти процентах случаев — тупые изменщики, неспособные контролировать свои сексуальные позывы и физическое влечение.

Ампутация именно этого пальца связана с традицией, согласно которой на левом безымянном пальце носят обручальное или помолвочное кольцо. Считается, что этот обычай пошел от верования древних римлян, убежденных в существовании вены, соединяющей сердце напрямую с безымянным пальцем левой руки.

Я провожу ладонями по бедрам и слегка приподнимаю юбку, тут же её опуская. Обычно многого не требуется, чтобы свести их с ума; они пытаются коснуться тебя уже через несколько секунд. Пару слов шепотом, смешок, платье, сдвинувшееся на пару сантиметров — и они у твоих ног.

Олимп — это место порока. Здесь алкоголь льется рекой, наркотики едят как конфеты, а деньги пускают на ветер так же легко, как и моральные тормоза.

Те, кто посещает его, об этом не распространяются. Это путешествие почти всегда остается тайной. А те, кто уезжает, обязаны не говорить о нем ни слова.

— Какого хрена всё это значит? — рявкает глубокий голос Тимоса.

Проблема в том, что голос доносится не с дивана у стены, где я оставила его перед тем, как уйти за коктейлем.

Я резко оборачиваюсь и чуть не теряю равновесие на своих умопомрачительных каблуках.

Тимос сидит в кресле, где должен быть клиент.

Тимос. Не один из тех людей, что ждут там снаружи.

Тимос с выражением лица, в котором ярость смешана с шоком.

— Какого черта ты там делаешь? — визжу я.

— Поверь, Афродита, я и сам задаюсь этим вопросом с тех пор, как тот мелкий в розовом заставил меня сюда сесть.

Еще один голос раздается из неосвещенной зоны: — Эй, во мне метр пятьдесят пять. Абсолютно нормально.

Тимос встает, собираясь ответить, и я, уже предвидя начало перепалки, встреваю между ними: — Эрос, включи весь свет, пожалуйста. Немедленно. Произошла ошибка.

Он подчиняется, и в одно мгновение комната освещается полностью. Эрос подходит к Тимосу, впрочем, сохраняя безопасную дистанцию, учитывая габариты последнего и его настроение, опасно стремящееся к ярости.

Я делаю то же самое, чувствуя себя не в своей тарелке. — Почему здесь Тимос?

— Разве не он первый клиент?

— Разумеется, нет! Он мой телохранитель.

Эрос таращит глаза, бледнея. Он несколько раз сканирует Тимоса с головы до ног. — Когда я зашел, увидел его на диване и подумал, что ты сама выбрала первого клиента. Поэтому велел ему пересесть в кресло. Видимо, я неправильно понял…

Бессмысленно продолжать этот спор. Я отмахиваюсь небрежным жестом руки. — Иди ищи настоящего клиента. Но дай мне пару минут.

Эрос бормочет «сию секунду» и проскальзывает мимо нас. Подойдя к двери, он оборачивается к Тимосу: — Метр пятьдесят пять — это вообще-то не так уж мало! — заявляет он.

Я незаметно улыбаюсь, но когда остаюсь наедине с Тимосом, смущение становится еще сильнее. Не то чтобы я сделала что-то из ряда вон, но я надеялась оставить его за бортом своих игр.

Он стоит ко мне спиной, упершись руками в бока и опустив голову. — Это и есть твоя работа в клубе? — спрашивает он тихо, чеканя каждое слово. — Танцуешь для незнакомцев, которые платят за твое тело?

Уж чего я точно не ожидала, так это расспросов. — Нет, — парирую я. — Это называется «Пять минут в Саду наслаждений». Я ни для кого не танцую. Я просто провоцирую — парой ласковых слов и движений. Это всегда люди в отношениях, кто-то с детьми, кто-то нет. Это проверка их верности. Если они пытаются распустить руки, Эрос отрубает им безымянный палец, и они проигрывают. Любовь Афродиты — это не только страсть и желание, но и верность.

То, что греческая богиня постоянно изменяла своему мужу Гефесту — деталь несущественная. Я не хочу признавать в ней эту черту и, наоборот, всегда её презирала.

Тимос поворачивается и замирает напротив меня; его темные глаза, пригвожденные ко мне, жгут так, будто способны меня испепелить.

— А если им всё-таки удастся до тебя дотронуться? — спрашивает он.

— Почти никому это не удавалось. Это были лишь мимолетные контакты, едва ощутимые. Эрос реагирует мгновенно, иначе отец обошелся бы с ним точно так же.

— Твой отец очень тебя бережет, — бормочет он. Делает шаг вперед. — Зачем ему продавать тело своей дочери таким образом?

Я прикусываю губу, колеблясь: ответить ему правду или сказать, что это не его дело, уйдя в глухую оборону.

— Потому что… — я вздыхаю. — Для него я всего лишь красивое тело и лицо. Ничего больше. И точно так же, как он использует интеллект моих братьев в других игровых залах, он эксплуатирует и то, что могу предложить я. В данном случае — совсем иные вещи: красоту, обаяние и мое умение соблазнять.

Боже, произносить это вслух само по себе унизительно. Говорить это вслух Тимосу — еще хуже.

Его осуждающее выражение лица заставляет кровь закипать в венах. Я знаю, что он меня судит. И у него нет на это права. Прежде всего потому, что не я выбрала эти игры, а мой отец.

Если я не явлюсь на работу, он узнает. А Кронос Лайвли не славится доброй реакцией на проступки своих детей.

Мне тоже не в радость, что мои игры — это сплошной соблазн и похоть, в то время как игры братьев — это либо головоломки для ума, либо опасные вызовы. Но что я могу с этим поделать?

— Тебе это нравится? — спрашивает он после долгого молчания. — Ты получаешь удовольствие?

— Да.

Иногда. Не всегда. Почти никогда. Никогда.

Тимос внимательно меня изучает, и на мгновение я пугаюсь, что он раскусил мою ложь. Он делает шаг ко мне и кивает на дверь приватной зоны за своей спиной.

— Я могу их вышвырнуть. Всех до одного.

— Они оплатили вход. Я не могу. Отец разозлится. К тому же есть правило: я должна сыграть минимум с пятью клиентами за ночь. Сто пятьдесят тысяч долларов чистой прибыли — и я смогу уйти.

Снаружи, сквозь приглушенную музыку, я слышу крики Эроса. Должно быть, он выбрал первого клиента, и через несколько секунд этот разговор будет окончен. К счастью.

Тимос бросает взгляд на дверь; внезапно он кажется напряженным. — Теперь за тобой присматривают еще две пары глаз. Никто не посмеет даже «мимолетно» тебя коснуться, — обещает он, цитируя мои же слова.

Он уже собирается вернуться к дивану, когда я протягиваю руку и обхватываю его запястье. Это сильнее меня: я из тех людей, у которых нет проблем с физическим контактом. Напротив, я всегда его ищу.

Тимос вздрагивает и застывает как мраморная глыба.

— Я не хочу, чтобы ты был здесь, пока я работаю, — шепчу я. — Останься снаружи.

— И речи быть не может. — Он резко дергает рукой и высвобождается.

Я снова хватаю его, и Тимос оборачивается, в ярости.

— Я сказала: я не хочу тебя здесь видеть. Это не продлится и получаса. Со мной ничего не случится. Со мной Эрос.

Тимос издает невеселый смешок, полный сарказма. — Утешительно. Теперь, когда я знаю, что с тобой этот садовый гном, мне гораздо спокойнее, Афродита.

— Хватит так о нём говорить!

Я убираю руку с его предплечья и делаю последнее, что когда-либо надеялась сделать: упираюсь ладонью в его грудь и толкаю.

По задумке это должна была быть сцена, полная пафоса, где я прогоняю его и напоминаю, что он — мой подчиненный, а здесь командую я. На деле же всё выходит жалко. Я не могу сдвинуть Тимоса ни на миллиметр.

Он опускает взгляд на мою руку, которая всё еще лежит на нём — живое напоминание о моем позорном фиаско.

Когда он снова смотрит на меня, уголок его губ приподнят. — Ты закончила?

Я отхожу и начинаю бесцельно мерить комнату шагами, пытаясь унять вспышку гнева, прошивающую тело.

Я не хочу, чтобы Тимос на это смотрел. Не хочу, чтобы он меня видел.

Я и братьев своих здесь никогда видеть не хотела. Гермес был тут один раз — и ушел, не сказав ни слова, в самый разгар игры со вторым клиентом. Знаю, он не хотел ничего плохого, но я почувствовала себя… дефектной. Униженной. Жалкой.

Особенно когда он попытался убедить отца изменить правила игры, и Кронос «наградил» его сочным фингалом под глазом.

— Афродита.

— Чего тебе еще?! — кричу я ему в лицо.

Он отшатывается, пораженный моей внезапной агрессией. Садится на диван. — Обещаю, что не буду смотреть на тебя, — бормочет он. — Буду смотреть только на того, кто сидит там, в кресле, чтобы не пропустить ни малейшего движения в сторону твоего тела. Я ни на секунду не задержу на тебе взгляд.

Мое сердце пропускает удар от внезапного облегчения, которое приносят его слова.

— Ладно.

И я знаю, что он сдержит обещание. Знаю, потому что с тех пор, как я сняла атласный халат и осталась в этом коротком платьице, он смотрел мне только в глаза.

Эрос возвращается с первым клиентом.

Парень кажется моим ровесником, может, чуть младше — из тех, что выглядят «хорошими мальчиками», уважительными и воспитанными. Роль Эроса заключается не только в надзоре и наказаниях, но и в том, чтобы сюда не попадали люди слишком преклонного возраста или со странными идеями в голове.

Парня зовут Коул, у него глаза синие, как море. Он два года в отношениях, и хотя он вдохновенно рассказывает мне о своей девушке, пока я кружу вокруг, пытаясь пробить его броню, его взгляд явно не вяжется с той верностью, о которой он твердит.

Время от времени я позволяю себе глянуть на Тимоса. И каждый раз убеждаюсь в двух вещах: он не меняет позы, всегда бдителен и готов вмешаться, и он не уделяет мне ни капли внимания.

Он держит слово. Меня для него не существует, есть только клиент.

До конца игры остается всего тридцать секунд, когда рука Коула дергается ко мне, готовая вцепиться в бедро.

В этот миг я кожей чувствую поток воздуха, поднятый массивным телом Тимоса, когда он вскакивает и бросается к нам. Он опережает Эроса на доли секунды, оставляя того с разинутым ртом.

Я и сама в шоке. То, как он поймал меня перед падением с балкона, впечатляло, но скорость, которую он продемонстрировал сейчас, — это совсем другой уровень.

Тимос перехватывает запястье Коула в воздухе, на полпути к моему телу. Когда парень начинает издавать стоны боли, я понимаю, что Тимос не просто его заблокировал.

Он хочет причинить ему боль.

— Эй, Халк, отпусти его. Наказываю здесь я, — вмешивается Эрос, размахивая в воздухе острой сталью своего оружия.

Тимос будто его не слышит. Он наклоняется так, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с лицом Коула.

— Напомни-ка мне, под каким именем ты влачишь свое жалкое существование?

— Коул, — заикается тот.

Его глаза испуганно мечутся в мою сторону в поисках помощи. Я делаю шаг назад, совершенно не намереваясь ему помогать.

— Коул… — Из уст Тимоса это звучит как оскорбление. — Мало того что ты кретин, раз платишь тридцать тысяч долларов за пять минут с девчонкой, которая над тобой стебется и которой ты противен. Ты еще и кусок дерьма, раз пытаешься распускать руки, забив на понятие «согласие» и на то, что у тебя вообще-то есть обязательства перед другой женщиной.

Он отпускает его руку.

Мы втроем наблюдаем, как Тимос направляется к бару и с абсолютным спокойствием наливает себе стакан виски. Делает глоток, возвращается и протягивает стакан Эросу.

— Эол, будь другом, подержи секунду.

Эол. [прим. пер. — Тимос коверкает имя Эроса, называя его именем бога ветров и одновременно одного из семи гномов, Чихуна, в итальянской традиции].

В такой напряженный момент мне приходится приложить усилия, чтобы не прыснуть со смеху.

Эрос механически забирает стакан, затем поворачивается ко мне: — Он меня сейчас Эолом назвал, как того гнома?

Тимос снова хватает Коула за руку. Звук хрустнувшей кости заставляет сначала меня вскрикнуть от испуга, а затем и клиента — от боли.

Я почти уверена, что он только что сломал ему запястье.

Коул скулит, прижимая руку к груди, на глазах у него слезы.

Хотя в этой сцене нет ничего забавного, Тимос ухмыляется, и вспышка ярости освещает его идеальное лицо. Он обращается к Эросу с притворно-озадаченным видом: — Простите, наказание же касалось левого безымянного пальца, верно?

Коул не успевает отдернуть руку. Тимос хватает его за предплечье и сжимает безымянный палец.

— Пожалуйста, нет. Умоляю, умоляю! — хнычет тот.

Лицо Тимоса в нескольких миллиметрах от лица Коула. — Вставай и проваливай, пока я его не сломал. Если еще раз увижу тебя в этом клубе — переломаю вообще все пальцы. Ясно?

Коул даже не отвечает. Он сползает с кресла, нелепо дергаясь, и валится на пол. Не тратя времени на попытки нормально встать, он на карачках ползет к двери и с трудом открывает её здоровой рукой, оставляя приоткрытой.

Тимос забирает свой стакан и спокойным шагом идет к дивану. Теперь его поза менее напряжена; он кивает на дверь и делает еще глоток виски. — Давай следующего мудака.

Глава 5. СВЕТ…

Эроты в греческой мифологии были группой младших божеств, тесно связанных с Афродитой. Они олицетворяли различные оттенки и проявления любви, страсти и желания. Каждый обладал специфическими чертами, символизирующими разные стороны связей между людьми.

Афродита

Как бы тяжело мне ни давались эти двадцать пять минут в приватной зоне, я терплю их, потому что обожаю то, что следует за ними.

Вкуснейшие коктейли Имероса, которые скользят по горлу, согревая его до жгучего жара, и тот самый уголок на танцполе, принадлежащий только мне. Музыка, которая окутывает, становясь единственным звуком, на котором сосредотачиваются мои уши, и мое тело, двигающееся в ритме без малейшего усилия.

Я обожаю даже пот, который маленькими каплями стекает от затылка вдоль позвоночника.

Я обожаю это чувство — когда ноги гудят оттого, сколько часов я провела в танце, и обожаю, когда другие смотрят на меня. Не из тщеславия, а потому что, когда люди видят, как я танцую, я редко делаю это с расчётом. Обычно они видят не изгибы моего тела или ярко-красные губы — они видят, что я в чём-то хороша.

Что я не просто смазливая мордашка, которая умеет подмигивать и очаровывать.

Но сегодня всё иначе. Потому что среди всех устремлённых на меня глаз есть одна пара, которая мешает мне сполна насладиться тем, что я делаю.

Глаза Тимоса.

Он сидит за столиком у края танцпола и пристально на меня пялится.

Или, по крайней мере, следит, чтобы у меня не возникло проблем. Его недовольное лицо вызывает у меня почти нежность — это окупает всё то раздражение, которое он вызывал у меня последние сутки.

Я делаю ему знак, предупреждая, что отхожу, и иду к барной стойке, где Имерос тут же меня замечает. — Шот?

— Водки, — подтверждаю я с улыбкой.

Я отхожу со стопкой в руке. Один из многих плюсов владения заведением — все внимательны ко мне и стараются не мешать; поэтому никакой пьянчуга не врежется в меня, рискуя опрокинуть водку.

Я выбираю столик в противоположной стороне от того места, где замер Тимос, и на мгновение присаживаюсь на боковой диванчик. Но прежде чем я успеваю поднести стопку к губам, чья-то большая рука с выступающими венами толкает её, и она падает.

Я вскидываю взгляд, хотя у меня нет ни малейших сомнений в том, кто виноват.

Тимос наблюдает за мной, выгнув бровь. — Ты слишком много выпила.

Я пытаюсь скопировать его выражение лица, но у меня не совсем получается, и я лишь хмурюсь. Пробую снова, изо всех сил концентрируясь на мышцах лица — тщетно.

Тимос подходит ближе, в его темных глазах сквозит тень беспокойства. — Что происходит? У тебя аневризма, Афродита?

Тот факт, что он спрашивает об этом совершенно серьезно, не понимая, что я просто пытаюсь выгнуть бровь, как он, бесит меня куда больше, чем сама неудача.

— Боже, нет. Я пыталась… А, забудь. Кто дал тебе право выбивать у меня стопку?

— Мне платят за твою безопасность. Наш враг — убийца, который, вероятно, хочет тебя прикончить, но у него ничего не выйдет, если ты сама убьешься раньше, впав в алкогольную кому.

Розоватые огни на потолке у меня за спиной продолжают мерцать, ловясь на его лице. Я почти впадаю в гипноз, но потом вспоминаю, что должна сосредоточиться.

— Ты преувеличиваешь. Я выпила не так уж много.

Он начинает загибать пальцы. — Стопка водки, стопка текилы, бокал шампанского, какой-то розовый напиток, который я не опознал, еще две стопки текилы, а сейчас ты собиралась выпить вторую водки.

Я застываю с открытым ртом. По крайней мере, он не заметил ром с грушей, который я выпила втихаря в единственный момент, когда он, очевидно, на меня не смотрел.

Он снова выгибает бровь. — И это не считая того шота, который ты бахнула, думая, что я отвлекся.

Черт.

— Да как ты это делаешь? Не пропускаешь ни одного моего движения? Помнишь названия всего, что я пила? Как ты можешь… Ты… — Мой язык заплетается, а слова начинают путаться. От разочарования я хлопаю ладонью по столу. — Господи, ты такой бесячий.

— Я просто хорошо делаю свою работу.

Приходится признать: он прав. Я выпила лишнего. Только сейчас я осознаю, что музыка превратилась в глухой гул, свет стал слишком резать глаза, а стены вокруг уже не такие устойчивые, какими должны быть.

Это недобрый знак. Но я не могу капитулировать перед ним.

Еще не настал тот день, когда я позволю мужчине оказаться правым. Особенно если это Тимос, и если он действительно прав.

Он подходит еще ближе, черты его лица смягчаются. Всё, на что я могу смотреть — это его полные губы цвета спелой вишни, которые приоткрываются, произнося слова.

— Пойдем домой, Афродита?

— Нет.

Он фыркает. — Ты же знаешь, что я могу унести тебя на руках, верно?

Я устраиваюсь поудобнее на спинке диванчика и задираю обе ноги, упираясь стопами в стол. Я придерживаю края платья, чтобы не обнажиться на публике.

Тимос на долю секунды переводит взгляд на мои ноги и тут же возвращается к моему лицу.

— Я не пушинка.

И это правда. Я набрала несколько лишних килограммов, и они в основном осели на бедрах и животе.

Мой телохранитель несколько секунд изучает мою фигуру, не особо заботясь о том, чтобы это скрыть. — Поверь, я справлюсь с твоим весом.

— Я познакомилась с парнем, — меняю я тему, чувствуя, как к щекам подливает жар. — Раньше, на танцполе. И я никуда не уйду. Я хочу остаться с ним.

— Жаль. Тебе придется остаться со мной и уйти.

— Нет. Я поеду домой с ним. Если только секс не входит в длинный список опасностей, от которых ты должен меня защищать. Хочешь поехать следом и торчать в спальне, наблюдая?

Только когда Тимос не отвечает и тишина затягивается, я по-настоящему осознаю, что ляпнула. Он парализован и остается таким долгие мгновения. Затем он барабанит пальцами по столу, совсем рядом с моей голенью, и слегка подается вперед, ко мне.

Когда я пытаюсь опустить ногу, намереваясь сесть по-нормальному, а затем встать, рука Тимоса обхватывает мою лодыжку и возвращает её на место. Мне не больно, его хватка теплая, а ладони шершавые на ощупь. Но это крепкая хватка, не оставляющая шанса на вторую попытку.

— Отпусти, — приказываю я.

— Ты пьяна. Мы едем домой.

Я начинаю высматривать лицо того парня в толпе на танцполе. Это был блондин с зелеными глазами, довольно высокий. Голый торс, раскрашенный флуоресцентными красками, должен облегчить мне задачу.

— Я хочу…

— Афродита, — зовет меня Тимос.

Я игнорирую его и продолжаю поиски. В этом клубе так много людей — с одной стороны, это лестно, что он один из самых популярных, с другой — чертовски неудобно.

— Афродита, глаза на меня.

Я отмахиваюсь от него.

И именно в этот момент Тимос одной рукой обхватывает обе мои лодыжки и сдвигает ноги так, чтобы я уперлась ступнями в пол. Затем он придвигает свой табурет к диванчику.

Нас разделяют считанные сантиметры, и его запах чистоты приятно щекочет мне ноздри. Я сдаюсь и отвечаю на его взгляд.

— Видишь? Было не так уж трудно посмотреть мне в глаза. А теперь слушай меня внимательно.

Пусть люди и предметы вокруг начинают расплываться, его лицо — единственное, что я вижу четко.

— Ты слишком пьяна для секса по согласию, — объясняет он хриплым глубоким голосом, приятным, как ласка. — По этой причине мы возвращаемся домой. Если у тебя есть желания, которые нужно удовлетворить, боюсь, сегодня тебе придется заняться самоудовлетворением. Мне жаль.

Мой рот открывается буквой «О». Сначала я думаю, что мне послышалось. Но, глядя на его реакцию, убеждаюсь: нет. Я всё прекрасно расслышала. И благодарю алкогольный коктейль за то, что лицо у меня и так горит румянцем.

Я начинаю чувствовать всё более настойчивые и сильные приливы жара, пока мы стоим глаза в глаза, а рука Тимоса продолжает сжимать мои лодыжки.

Он резко отстраняется и встает. — Живее. Пошли.

Прежде чем подняться, я наклоняюсь под стол, чтобы проверить стопку, упавшую чуть раньше. Она раскололась надвое, и я подбираю осколки.

Когда я выпрямляюсь, то замечаю, что рука Тимоса находится совсем рядом. Опускаю взгляд. Он прикрывает ладонью острый угол стола, предотвращая удар, который я могла бы получить, когда вставала. Впрочем, делает он это с полным безразличием. Упираясь рукой в угол, он изучает обстановку вокруг. Сдвинутые брови и язык тела ясно говорят о том, что он начеку.

Навстречу нам идет парень. Мне требуется время, чтобы сфокусировать взгляд на его лице и понять: это тот самый, с кем я надеялась провести ночь. Еще до того как он успевает подойти, Тимос вырастает перед ним преградой.

— А ты еще кто такой? — спрашивает мой телохранитель.

— Вообще-то я хотел бы поговорить с Афродитой, так что, если ты не против… — отвечает тот, пытаясь положить руку ему на плечо, чтобы отодвинуть.

Тимос перехватывает его руку в воздухе. — Да, я против. Прежде всего — того, что ты решил, будто можешь распускать руки.

— Тимос, — укоряю я. — Оставь его в покое. Он просто хочет поговорить, перестань.

Я чувствую себя хозяйкой, которая натягивает поводок пса, рычащего на незнакомцев.

Тимос колеблется несколько секунд, а затем отступает ровно настолько, чтобы незнакомец смог подойти. Теперь, когда он близко, я вижу во всех деталях, почему он так меня зацепил на танцполе полчаса назад.

Как же его звали? Ксавьер?

Ксавьер бросает быстрые взгляды на Тимоса, переводя глаза с меня на моего охранника. — Ну…

Он кажется смущенным.

Я похлопываю Тимоса по плечу. — Ты не против отойти и дать нам поговорить наедине?

— Конечно, нет.

Я ни на секунду не обольщаюсь, что он решил проявить ко мне такую милость. И действительно: Тимос отходит и садится за стол, опирается на локоть и подпирает голову рукой. Он не сводит с нас глаз. — Прошу.

— Игнорируй его, — шепчу я Ксавьеру. — Отец ему много платит.

Он кивает, и его пальцы быстро и робко касаются кончиков моих волос. Впрочем, мой цепной пес не просто лает. Он очень больно кусается.

— Я просто хотел спросить, не передумала ли ты уйти сегодня вместе.

Да. Да, и еще раз да. Мне нужна разрядка. Сегодня мне нужно мужское тело. У меня не было близости уже несколько недель, а то, что Афина и Гермес каждый вечер притаскивают в свои комнаты кого попало, совсем не помогает.

Великая истина, которую ханжи и лицемеры не хотят признавать, заключается в том, что в потребности заниматься сексом нет ничего плохого. В том, чтобы проживать свою сексуальность и получать от неё удовольствие, нет ничего постыдного.

И мне не трудно признать: сегодня мне это нужно.

Я открываю рот, чтобы сказать «да», но мужской голос меня опережает. — А ты уверен, что хочешь уйти вместе с Афродитой? — спрашивает Тимос.

У Ксавьера на лице написано «да» еще до того, как он успевает что-то произнести, но когда его взгляд смещается за мою фигуру прямо на Тимоса, он таращит глаза и отступает на шаг.

Тимос расстегнул свою спортивную куртку и демонстрирует Ксавьеру пистолет, висящий во внутренней кобуре. Затем он заводит руку за спину и достает второе оружие. Небрежно крутит его и убирает на место.

— Ну так что? — подстегивает он. — С кем ты хочешь уйти сегодня ночью?

Ксавьер начинает бормотать что-то невнятное и бессмысленное. Он пятится еще назад и врезается в танцора, проходившего мимо. Пытаясь извиниться, он спотыкается о собственные ноги и валится на пол.

Я вижу, как он с трудом поднимается и поспешно ретируется.

— Доброго вечера! — иронично бросает ему вслед Тимос, помахав рукой на прощание.

Когда он превращается в неразличимую точку в толпе танцующих тел, я издаю долгий, полный разочарования вздох. Мой телохранитель вытягивает руку, указывая мне путь к выходу. Я не двигаюсь.

Алкоголь смывает те немногие тормоза, что у меня обычно есть, и гнев разливается по телу, поджигая каждое нервное окончание.

— Можно узнать, что за проблемы у тебя в башке?! — кричу я, бросаясь к нему. Тимос и бровью не ведет. — Зачем нужно было всё портить? Какая нужда была так его запугивать?

Он выгибает бровь. — Если мужчину пугает вид оружия и он сбегает как трус, не в силах даже на ногах стоять, то я, возможно, оказал тебе услугу.

Я хлопаю ртом как дура, пытаясь сформулировать умный ответ.

— И мужчина не спит с тобой, когда ты в стельку, — добавляет он. — Мне тебе теперь еще и за отца быть?

— Ты должен защищать меня от потенциальных угроз, а не от любого существа мужского пола, которое ко мне приближается!

— Спорно, — чеканит он негромко. Его рука всё еще указывает на дверь клуба, приглашая на выход. — Ты просто сообщай парням, которых хочешь затащить в постель ради паршивого секса, что я всегда ношу с собой два ствола.

У меня чешутся руки, хочется вцепиться ему в горло и придушить. Чего я, очевидно, сделать не могу. Мне остается только продолжать бесить его, пока он сам не уволится от отчаяния.

Я упираюсь ногами в пол и скрещиваю руки на груди. — Я никуда не пойду.

Тимос закатывает глаза, как отец при виде капризов дочери. Он достает пистолет из внутреннего кармана куртки и кладет его на стол. Затем задирает край своей черной футболки, обнажая часть живота, и крепит оружие к ремню на талии.

Снова берет куртку и протягивает её мне. — Повяжи на бедра. Как можно ниже.

Я медлю в замешательстве. — Зачем?

Мы только что ругались, а теперь он выдает такое? В этом нет смысла. Этот человек не…

— Даю тебе десять секунд, прежде чем я сам это сделаю.

Я вырываю одежду у него из рук и повязываю, как он просил. Куртка такая большая по сравнению со мной, что закрывает меня почти до середины икр. — И что теперь?

Тимос сокращает дистанцию между нами. Одним резким движением он обхватывает мои ноги и поднимает меня в воздух, закидывая себе на плечо. — А теперь мы валим отсюда, денежный мешок на ножках.

Я настолько потрясена его выходкой, что даже не протестую. Позволяю ему нести меня через толпу.

— Ты что творишь?!

Тимос распахивает двери, и влажный июньский воздух ударяет мне в лицо. Запах соли щекочет ноздри, отвлекая на несколько секунд.

Я обожаю лето.

Клиенты в очереди, всё еще ожидающие, когда освободится пара мест, чтобы зайти внутрь, перешептываются между собой. Уверена, я сейчас выгляжу не лучшим образом: вишу на мужике под три метра ростом, который тащит меня как мешок картошки.

— Тимос! — воплю я и принимаюсь осыпать его спину ударами кулаков. — Поставь меня!

Внезапная высота и эти покачивания при ходьбе не помогают выпитому алкоголю удержаться в желудке.

Я наношу еще один удар.

— Афродита, хватит меня щекотать.

Я издаю яростный рык, и на секунду мне кажется, что он усмехнулся. Невозможно. Он на такое не способен. Этот человек никогда не учился смеяться.

И пока он шагает по самым укромным тропинкам острова, подальше от роя богатых и любопытных клиентов — пьяных или под кайфом, — я прихожу к одному выводу.

— Погоди… Куртка на талии, — бормочу я. Протягиваю руку, чтобы коснуться ткани.

— Да. Я заставил тебя её надеть, потому что у тебя короткое платье, и если бы я взял тебя так, то выставил бы твой зад на всеобщее обозрение. С ней я могу гарантировать, что ничего не видно, — подтверждает он.

Угол стола. Теперь это. Неужели нет ни единой детали, которая бы от него ускользнула? Как можно быть настолько внимательным ко всему?

— Если я тебя спущу, обещаешь вести себя прилично?

— Да.

Тёплые ладони Тимоса перемещаются на мои бёдра, и он осторожно дает мне соскользнуть со своего плеча. Мои каблуки наконец касаются мощёной дорожки.

Идти в них до виллы будет то еще удовольствие, но выбора нет.

— Пошли, — нарушаю я тишину. Делаю неуверенный шаг, затем второй. По мере продвижения я понимаю, что проблема не в каблуках, а в алкоголе. Дорога под ногами живет своей жизнью. Будто это она движется, а не я.

— Ты даже не дал мне попрощаться с Эросом, — жалуюсь я.

— Кто такой Эрос?

Я вздыхаю. — Он был с нами во время игр, помнишь?

На его лице проступает осознание, а в глазах вспыхивает искра веселья. — А, тот гном из «Белоснежки». Странный тип.

Я изо всех сил кусаю губы, чтобы не рассмеяться над очередным прозвищем, которое он ему дал, и пытаюсь вернуть себе раздраженное выражение лица.

Он всегда идет позади меня. Мы уже обсуждали это утром. Только так он может защитить меня от угрозы, нависшей за спиной, и одновременно видеть, что происходит впереди.

— Я понимаю, почему вы друзья, — продолжает он. — Он Чихун, а ты Ворчун. Где вы оставили остальных пятерых гномов?

Я выдавливаю из себя саркастичный смешок и сворачиваю налево, туда, где начинается боковая тропинка — кратчайший путь к частной зоне острова. Чем быстрее мы доберемся до виллы, тем скорее я избавлюсь от Тимоса.

— Это ты у нас Ворчун, а не я, — парирую я, когда запасы остроумных и едких ответов подходят к концу. — Ты никогда не улыбаешься. Никогда не смеешься. Вечно злой и со сдвинутыми бровями.

— Вообще-то моё имя означает «ярость». Так что я последователен.

— Хотелось бы, чтобы ты был менее последовательным, — шепчу я, уверенная, что он не услышит.

— Лучше скажи, долго ты еще будешь притворяться, что нормально идешь на этих каблуках?

Как назло, правая лодыжка подворачивается, и я теряю равновесие. Тимос тут же вскидывает руки, чтобы поймать меня, но я хватаюсь за парапет и быстро выравниваюсь.

— Я уж точно не собираюсь идти босиком.

Тимос бросает на меня хитрый взгляд. Он снимает рюкзачок, который висел у него за спиной и который я даже не заметила. Открывает его и достает пару черных кроссовок.

— Но это же мои! — восклицаю я.

Он театральным жестом ставит их у моих ног. — Пока ты собиралась на вечер, я имел удовольствие… — Он хмурится. — Относительное удовольствие, учитывая, что он снова был полуголым. Кто-нибудь должен сказать твоему близнецу, что нет смысла надевать халат, если оставляешь его полностью распахнутым.

Знал бы он, сколько раз мы пытались ему об этом сказать. Я — по-хорошему. Афина и Хайдес — методами пожёстче. Аполлону всегда было плевать.

— В общем, — возобновляет Тимос, — я немного поболтал с Гермесом. Он посоветовал мне захватить для тебя кроссовки, потому что в конце вечера ты всегда подшофе, и каблуки, которые ты так любишь, сильно усложняют дорогу домой.

Улыбка искренней радости расцветает на моем лице. Тимос не сводит с меня глаз, даже не пытаясь это скрыть.

Я прислоняюсь к парапету за спиной, расстегиваю ремешки каблуков со стразами Swarovski под цвет платья и натягиваю свои «конверсы». Тимос подбирает босоножки и убирает их в рюкзак.

У меня нет желания слушать его нотации о том, что развязанные шнурки могут привести к падению и проломленному черепу. Гипотеза крайне нереалистичная, учитывая, что у этого человека рефлексы как у супергероя, генетически модифицированного в лаборатории.

Мы продолжаем путь к дому в молчании.

— Я наблюдал за тобой, когда ты работала, — нарушает он тишину шепотом. — Только в перерывах между клиентами, — уточняет он. — В этой приватной комнате ты кажешься самым несчастным человеком на свете. А на танцполе, когда танцуешь со своими сотрудниками, — самым счастливым.

Я пожимаю плечами, всё еще не находя слов. Мне не нравится мысль, что Тимос тоже считает меня неспособной постоять за себя, но я мало что могу с этим поделать.

— Ты ошибаешься. Мне просто было скучно.

— Кронос заставляет тебя это делать?

— Это не твое дело, — ставлю я его на место, стараясь быть вежливой, но решительной.

— Ладно.

Оставшиеся пять минут пути проходят под звуки острова. Музыка из разных заведений, голоса клиентов, которые переходят с места на место, чтобы испытать удачу в разных точках, шум моря вокруг нас и стрекот сверчков.

Мы поднимаемся по лестнице, ведущей на террасу спален, чтобы не рисковать встречей с родителями. Они тоже должны быть где-то на острове — Кронос и Рея иногда заглядывают в залы, чтобы лично убедиться, что всё идет по плану.

Прежде чем я успеваю открыть стеклянную дверь своей комнаты, Тимос меня останавливает. — Я войду первым и проверю, всё ли в порядке.

Он исчезает внутри, оставляя меня на пороге. Включает только настольную лампу на тумбочке. Усталость берет свое, веки закрываются сами собой. Мне приходится бороться со сном, навалившимся из-за алкоголя и танцев.

— Тимос? — зову я через какое-то время.

Ответа нет. И чтобы не терять время, я вхожу сама. Тимос замер в углу комнаты, который мне не был виден снаружи. Выражение его лица на этот раз не назовешь непроницаемым. Гневная складка всё еще при нём, но я вижу в нём что-то новое.

Беспокойство? Нет. Ужас? Да, это ужас.

Я встаю рядом с ним и прослеживаю за его взглядом. Если уж он почувствовал нечто подобное, то во мне это чувство усиливается стократно, до тошноты.

В ряд на моей кровати расставлены девять кукол. Все абсолютно одинаковые: светлые волосы, голубые глаза, простые белые платья с золотым поясом на талии. Нарисованные губы застыли в зловещей улыбке.

Это некрасивые куклы. Это те самые куклы, которые бывают в фильмах ужасов.

Но самое страшное в другом. У первых трех, если считать слева, что-то лежит на коленях.

— Это… — Я не могу закончить фразу.

— Три человеческих лица, — договаривает Тимос.

На секунду он выдает свое отвращение, но тут же берет себя в руки — возможно, чтобы не пугать меня еще сильнее.

Три погибшие девушки. У трех кукол на коленях три человеческих лица. Не хватает шести. Итого девять убийств. Девять — как количество букв в моем имени.

Похоже, мои домашние на днях не просто так сотрясали воздух.

— Слушай меня внимательно, Афродита, — шепчет Тимос в полумраке. — Сейчас мы спускаемся вниз, и ты готовишь себе ромашковый чай. Я на время оставлю тебя с другим охранником.

— А ты что будешь делать?

Тимос не смотрит на меня, его взгляд направлен куда-то мимо, челюсти сжаты, а кадык судорожно дергается. — Пойду надеру задницу тому, кто позволил постороннему сюда войти.

Глава 6…И ТЬМА

Мойры (в древнегреческом языке «Μοῖραι», «Moìrai», «части» или «доли») — это три сестры, в чьи обязанности входил контроль над судьбой каждого, как смертного, так и бессмертного. Они пряли, отмеряли и обрезали нить жизни каждого существа. Их власть считалась абсолютной и превосходила даже власть богов. Клото была той, кто прял нить жизни, давая начало существованию каждого индивида. Лахесис занималась измерением нити, определяя длину судьбы каждого. Атропос, самая неумолимая из трех, отвечала за то, чтобы перерезать её своими ножницами, знаменуя конец существования. Её имя означает «неизбежная», «неотвратимая».

Тимос

Лайвли в Греции всегда были на слуху, но я не думал, что они еще страннее, чем их малюют в сплетнях.

И уж точно, когда я познакомился со всей пятеркой, не ожидал, что именно Афродита окажется самой проблемной — она меня на грань нервного срыва сводит.

Платят хорошо. Это лишние деньги, много лишних денег, даются легко.

Ну, на самом деле — легко, да еще и весело. Почти. При всем том, что она сводит меня с ума, должен признать: я думал, всё будет гораздо хуже. Афродита… она действительно нечто из ряда вон.

Не говоря уже о её близнеце-нудисте. Кажется, я видел его член чаще, чем свой собственный.

Афина — типичная крутая девчонка, никого к себе не подпускает, и мне это даже нравится. Я здесь не для того, чтобы сидеть с ними на пляже и болтать о том о сём.

Хайдес — тихий, незаметный, но всегда наготове.

А вот от Аполлона у меня мурашки. Он тоже из молчаливых, но из тех, про кого не поймешь: то ли он просто в своих мыслях, то ли планирует массовое убийство.

В любом случае, это детали, на которые мне не стоит особо отвлекаться. Я здесь по другим причинам, и нужно четко держать их в голове.

— Это правда необходимо? — спрашиваю я Афродиту после десяти минут ходьбы.

Она идет впереди меня, и каждый её шаг такой грациозный, будто она пританцовывает. — Ты сам просил!

— Я просил карту всего острова с отмеченными ключевыми точками и игровыми залами, желательно с указанием секретных троп и срезов. Я не заказывал пешую экскурсию.

Она поворачивается на три четверти, одаряя меня дерзкой ухмылкой. — Вживую всё красивее. Перестань ворчать и помалкивай.

Собираюсь ответить, но передумываю и сдаюсь.

День выдался особенно душным, что делает наш тур более утомительным, чем нужно. Солнце нещадно палит, хотя иногда мы находим спасение в тени многочисленных деревьев, высаженных вдоль дорожек Олимпа.

Народу вокруг немного, и Афродита объясняет почему: туристы — то есть богачи со всего мира — подтягиваются к самому открытию. В половине десятого вечера вывески залов загораются, и сотрудники заступают на пост, готовые принимать мультимиллионеров, желающих бросить вызов судьбе и империи Кроноса Лайвли.

Афродита идет впереди, не позволяя мне её обогнать, окончательно вжившись в роль экскурсовода.

Первым делом я узнаю, что на острове тринадцать зданий. По одному на каждого бога Олимпа. Три из них — сферические, еще три — в форме пирамид, остальные — прямоугольные.

Первая пирамида — зал Афины. Ярко-изумрудная вывеска гласит: Parthenon. Буквы обвиты золотыми сияющими оливковыми ветвями.

Афродита объясняет, что название взято от афинского Парфенона — сооружения, которое город посвятил богине, своей глубоко почитаемой покровительнице. Олива же здесь потому, что это один из её символов, наряду с совой, щитом, шлемом и копьем.

Весьма мирный набор предметов.

Внутрь мы не заходим, потому что персонал наверняка занят подготовкой, а Афродита утверждает, что им нужно работать спокойно, без помех с нашей стороны. Однако она рассказывает, что внутри зал похож на её собственный, за исключением доминирующего цвета — темно-зеленого. То же касается и остальных зданий. Там всегда есть столики, барная стойка, танцпол и приватная зона, где каждый владелец проводит свои игры.

Оттуда мы выходим к прямоугольному зданию: залу Аполлона. Название — Delphi.

— Расположенные у подножия горы Парнас, Дельфы считались центром мира согласно греческому мифу. Они славились своим оракулом, самым почитаемым в Древней Греции, и пророчествами Аполлона, которые изрекала жрица Пифия. Весь комплекс был священным местом, украшенным сокровищами, статуями и алтарями, и включал в себя знаменитый храм Аполлона, где поклонялись богу, — рассказывает Афродита, задрав свою светлую голову к вывеске.

В игровом залле Аполлона преобладает теплый белый цвет. На неоновой вывеске также изображен лук со стрелой — по словам моего гида, это два символа бога.

Афродита обещает когда-нибудь сводить меня внутрь, так как, по её мнению, зал Аполлона — самый красивый. Интерьер элегантный, в кремовых тонах, с множеством подсветок, которые делают помещение спокойным и безмятежным.

Третье здание на нашем пути — зал Хайдеса. The Underworld, «царство мертвых». Тоже в форме пирамиды, доминирующий цвет — красный. Несмотря на то что рабочее время еще не настало, до нас доносится гул качающей внутри музыки.

— Знаешь, что у Хайдеса двух сотрудников зовут Цербер и Харон?

Я вскидываю бровь.

Она смеется над моей миной. — Клянусь! Не веришь?

— Верю, Афродита, еще как, — заверяю я её. — Чем страннее то, что ты рассказываешь, тем правдоподобнее это звучит. Вы семейка…

— Очаровательная, — договаривает она, не давая мне вставить ни слова.

Зал Гермеса — это торжество золота, глиттера и огней. The Lust, гласит вывеска, а рядом — крылатая сандалия. Похоть. Я плохо знаю этого парня, но готов поспорить, что название идеально подходит его натуре.

Это самое популярное место, когда дело касается развлечений. Так говорит Афродита, его сестра-близнец. А еще это единственный зал, где танцпол самый огромный — он занимает почти весь периметр. Зато столиков совсем мало, а барная стойка находится во внутренних помещениях. Гермес хотел создать нечто максимально похожее на ночной клуб.

Здание сферическое, окруженное искусственными деревцами с золотой листвой. Светящаяся дорожка ведет к широко распахнутой входной двери, из которой, прижимая к себе ящик пива, пулей вылетает парень с голым торсом и в крылатом шлеме.

— Ого, — вырывается у меня. — Ребята очень преданы своему делу. Прямо Диснейленд какой-то.

Афродита закатывает глаза, но я замечаю усмешку, тронувшую её полные губы.

Совершенно бесцеремонно она хватает меня за предплечье и тянет вперед, подгоняя продолжить наш тур. Мой взгляд прикован к месту, где наши тела соприкасаются, пока моё внимание не перехватывает новое здание.

— Теперь пойдут заведения, у которых нет владельцев, — объявляет Афродита. — Если ты вдруг не знал, обычно на Олимпе насчитывают двенадцать богов: Зевс, Гера, Посейдон, Деметра, Афина, Аполлон, Артемида, Афродита, Гефест, Арес, Дионис и Гермес. Иногда Диониса заменяет Гестия. Тринадцатым считается Аид, которого часто не включают в список, потому что его обитель — в Подземном мире, где он живет со своей супругой. Но наша семья решила включить и его.

Рассматриваю прямоугольную конструкцию с бронзовой вывеской: The Throne, «трон». Несмотря на мои скудные познания, догадываюсь, что речь о царе богов. Значит… Зевс?

— Эти залы открыты каждую ночь, но они менее посещаемы. Обычно туда идут те, кто хочет просто развлечься, не делая ставок. Поскольку нет соответствующего «бога», который бы вел там свои игры и управлял процессом, это просто места, где можно выпить и потанцевать. Отец пытается собрать нас всех, чтобы достроить свою империю, но это непросто.

Мне хочется расспросить её подробнее, но я боюсь показаться слишком любопытным. Еще не время.

Игровой зал Ареса называется Chaos. Он тоже зеленый, как и зал Афины, но какого-то ядовитого, кричащего оттенка, от которого почти режет глаза. Неудивительно — я узнаю, что эти двое олицетворяли противоположные грани войны: для Афины это стратегия, для Ареса — насилие и кровь.

Зал Посейдона — прямоугольный, ярко-синего цвета, называется The Tide, «Прилив». Афродита дает мне заглянуть внутрь лишь мельком, чтобы показать, что стены там не просто из бетона, а представляют собой настоящие аквариумы с рыбками и кораллами. А в центре танцпола возвышается огромный золотой трезубец, почти достающий до потолка.

Я всё никак не пойму: завораживает это или настораживает.

Royalty — это зал Геры, жены Зевса и царственной фигуры в иерархии олимпийцев. Оформленный в теплых и ярких оранжевых тонах, он имеет сферическую форму, а сад вокруг него ухожен и весь в цвету.

Заканчиваем мы зданиями, которые стоят чуть поодаль — они кажутся мне заброшенными и не такими людными, как остальные. Залы Деметры, Артемиды, Гефеста и Диониса. Earthly, символизирующий связь с землей и плодородие Деметры. The Archer, «Арчер», принадлежащий Артемиде, для которой лук и стрелы символизируют преданность охоте. Sacred Fire Гефеста, объятый бутафорскими языками ярко светящегося пламени. И, наконец, Euphoria — зал бога, известного участием в безумных оргиях, где алкоголь, вино, распущенность и экстаз были в порядке вещей.

— Дионис был богом вина, верно?

Она нежно улыбается. — Именно.

Мы всё еще стоим перед её клубом, а я пытаюсь переварить всю информацию, которую она на меня вывалила. Я поражен тем, как много она знает — она сыпала фактами, ни разу не запнувшись и не усомнившись. Из неё вышел отличный учитель, и, хотя я никогда ей в этом не признаюсь, прогулка оказалась куда интереснее, чем я себе представлял.

— Ваш отец натаскивал вас по всей греческой мифологии? Вы все знаете столько же?

— Кронос хочет, чтобы мы были образованными в целом. Он требует широких знаний в разных областях, но понятно, что с самого детства он кормил нас греческой мифологией, историями о богах, полубогах и всякими легендами.

Я изучаю её несколько секунд. — Тебе они нравятся?

Она улыбается. — Если честно? Да. Несмотря на то, что жизнь, которую мы ведем, довольно странная.

«Довольно странная» — это еще мягко сказано.

Последняя часть тура касается срезов и скрытых переходов острова. Афродита показывает мне все второстепенные и секретные тропинки, по которым я смогу добраться до её клуба в случае опасности или необходимости, и я крайне внимательно фиксирую их в памяти.

К концу прогулки проходит почти два часа, и с меня градом катит пот. Несмотря на это, я больше не чувствую жары. Не потому, что температура упала, а потому, что лавина информации отвлекла меня от всего остального.

— Что такое, бодигард, притомился? — подначивает она, уперев руки в свои пышные бедра.

Две синие, как море, радужки пригвоздили меня к месту. Она раскраснелась от жары, щеки горят, а длиннющие волосы рассыпались мягкими блестящими локонами, отчего она действительно кажется божественным созданием. Капля пота бежит по её груди, скрываясь в глубоком вырезе платьица.

— Тимос? — зовет она.

Вздрагиваю.

Дерьмо.

Она заметила, что я пялюсь на неё со слишком явным интересом?

— Всё в порядке, — торопливо бросаю я. — Куда теперь?

Хитрый прищур озаряет её красивое лицо, и я уже знаю, что ответ мне не понравится. — На пляж, семейный вечер!

Я вздыхаю уже двадцатый раз за последние несколько минут.

Мы на пляже всего полчаса, а я уже хочу свалить.

Я крепче вцепляюсь руками в край шезлонга, на котором сидит Афродита. Её волосы всего в паре сантиметров от моих пальцев, и мозг всеми силами пытается меня саботировать, подталкивая сократить дистанцию и коснуться их.

Я слегка наклоняюсь, просто чтобы вдохнуть приторно-сладкий аромат, исходящий от её золотистых прядей.

— Герм, последнее, чего мне сейчас хочется, — это играть, — в очередной раз протестует Афродита.

— Сказал ни один Лайвли в истории, — парирует Эрос, сосредоточенно распределяя смесь травы и табака на белой бумажке.

Гермес, растянувшийся на песке в бермудах цвета «неоновый желтый», сдвигает солнцезащитные очки на кончик носа и косо смотрит на сестру. — К сожалению, нам плевать, чего хочешь ты. Важно лишь то, что тебе нужно.

В ответ она лишь фыркает и поудобнее устраивается в шезлонге. От этого движения её затылок касается моих костяшек. Она заметно напрягается, и моё тело реагирует точно так же.

Близится закат. На частном пляже Лайвли солнце робко приближается к глади воды, готовое спрятаться и позволить вечеру раскрасить небо. Всё еще жарко, и из-за влажности кожа кажется липкой.

Пляж охраняют тридцать человек безопасности: одни патрулируют, другие застыли на входе, будучи начеку. Все они в строгих костюмах — то ли чтобы произвести впечатление на Кроноса, то ли потому, что они мазохисты-недоумки, которым нравится помирать от жары.

Я — случай особый.

В отличие от коллег, на мне обычная форма: черная футболка и брюки-карго. Я не нарезаю круги с проверками, я не отхожу от Афродиты ни на шаг.

Я возвышаюсь над ней и не пропускаю ни единого движения. С самого прихода она выглядит… не в своей тарелке. Постоянно озирается, будто на неё может обрушиться внезапная угроза.

Мне хочется сказать ей, что это исключено. Не тогда, когда я здесь. Я прикончу любого, кто попробует хотя бы произнести её имя не тем тоном.

— Какие-то проблемы? — шепчу я, склонившись к её уху. — Хочешь уйти?

Она слегка отстраняется и оборачивается; её глаза задерживаются на моих губах, отчего мне становится трудно даже сглотнуть.

— Нет-нет, я хочу остаться…

— Но?

Она бросает взгляд на коротышку и Гермеса, которые закручивают косяк. — Лето здесь, на Олимпе, всегда было единственным плюсом в том, чтобы быть частью этой семейки психопатов. Музыка, тусовки до рассвета, завтраки на террасе и утренние заплывы. Постоянный запах соли на золотистой коже, которая загорает уже через три дня. Ночные игры, случайные встречи, летние интрижки, новый опыт и бутылки пива, переходящие из рук в руки у костра. Хохот, который разносится по всему пляжу, тайные поцелуи, свидетелем которых становится море. — Она делает паузу, и её мечтательный вид сменяется маской тревоги. — Безрассудство. Похоть. Веселье. И, прежде всего, связь, которая объединяет меня и моих братьев. Лето на Олимпе не терпит тормозов или сомнений.

— Понимаю. Так почему ты не продолжаешь этим наслаждаться?

Она сжимает маленькие ладошки в кулаки. — Не могу. Сейчас кто-то убивает моих сотрудников и, скорее всего, хочет пришить и меня. Как я могу расслабиться и веселиться?

— Зацикленность на проблеме не поможет её решить, — изрекает Эрос. Его пальцы точными движениями сворачивают длинную бумажку. Он смотрит на меня. — Погоди, ты же не коп, а? Не сдашь меня за это?

Я закатываю глаза. — Кури свою траву, Эол, и не парься.

Афродита же цепляется за первую фразу. — Зацикленность на проблеме как раз помогает её решить. Потому что это дает возможность обдумать выход.

Эрос на мгновение задумывается, вслепую шаря по полотенцу в поисках зажигалки.

— Ладно, перефразирую. Если ты будешь пялиться на проблему, она не исчезнет. Но если ты дашь себе шанс отвлечься, тебе станет легче. Что бы ты ни выбрала, проблема никуда не денется, так? Так почему бы не воспользоваться моментом?

Невеселый смешок срывается с розовых губ Афродиты.

Издалека доносится женский голос, который кажется мне почти знакомым. Обернувшись, я замечаю Афину: она идет по песку в бикини изумрудного цвета. Её длинные бледные ноги движутся так, будто она на подиуме, а каштановые волосы слегка колышутся на легком ветру.

Рядом с ней идет девушка чуть пониже, с белокурыми волосами, уложенными мягкими волнами, и в белом бикини. Когда Афина что-то шепчет ей на ухо, я мгновенно понимаю — это «трофей» сегодняшнего дня.

В нескольких метрах позади следуют Аполлон и Хайдес. Ни один из них не выглядит особо воодушевленным этой встречей.

Хайдес устраивается рядом с шезлонгом Афродиты. На нём панама, скрывающая черные волосы, а мускулистое тело выставлено напоказ в плавательных шортах.

— Эй, Терминатор, хочешь с нами сыграть? — восклицает Герм, усаживаясь на песок.

Он весь перепачкан в песке, а по телу в разных местах размазаны белые полосы солнцезащитного крема.

Я лишь рычу по-звериному, надеясь, что этого ответа ему хватит.

Гермес поджимает губы. — Окей, тогда в другой раз. Видимо, тебе нужно быть начеку, чтобы вломить какой-нибудь морской волне, если она слишком угрожающе приблизится к Афродите.

Я прищуриваюсь и подаюсь вперед так сильно, что мой подбородок почти касается затылка Афродиты.

Гермес вскидывает руки и беспорядочно машет ими.

— Всё, молчу, молчу, ладно, клянусь. Полегче, Рокки.

Я с большим трудом сдерживаю смех. Этот парень настолько же бесячий, насколько и забавный.

Эрос привлекает наше внимание; косяк свисает у него с губ. — Начинаем игру, живее!

Затем он машет кому-то, кто приближается к нашей группе.

Двое парней, видимо, друзья Эроса, быстро идут к нам с широкими улыбками. Первый — азиат, его волосы черны как смоль, глаза — узкие и темные. У другого смуглая кожа и бритая голова; его взгляд прикован к Афродите, пока он шагает по песку. Он игриво улыбается ей и не перестает этого делать, пока не усаживается рядом.

На что он, блядь, надеется?

Только. Не. Под. Моим. Присмотром.

Внезапно, пока все сосредоточены на выборе игры, я снова склоняюсь к Афродите. Подавляю желание убрать её волосы, чтобы открыть ухо, и снова предлагаю ей путь к отступлению: — Хочешь уйти?

— Почему ты спрашиваешь?

— Ты вся напряжена, тебе не по себе. Твой язык тела говорит об этом яснее ясного.

Она поправляет позу, стараясь расслабить мышцы и казаться безмятежной. — Я останусь еще ненадолго. В любом случае, в десять мне нужно быть в клубе на работе.

— Не думаю, что тебе стоит работать после того, что случилось прошлой ночью.

— Попробуй объяснить это Кроносу Лайвли, а потом расскажешь, насколько бесполезным был этот разговор.

Я барабаню пальцами по мягкой ткани шезлонга, и мои глаза не отпускают её взгляда, словно я стал жертвой заклятия, которому не в силах сопротивляться.

Все вокруг смеются над чем-то, что мы пропустили. Эрос размахивает рукой; теперь в его ладони бутылка пива сменила косяк, который он курил. — Мы можем начать с… Ой, Афина! — стонет он.

Та уже сидит верхом на блондинке, с которой пришла. Она сжимает лицо девушки ладонями и страстно целует её, будто нас всех не существует.

— Кто это? — шепотом спрашивает Афродита у Хайдеса.

— Геба. Работает в заведении Зевса.

Мой денежный мешок на ножках тут же ловит немой вопрос, застывший у меня на лице, и улыбается.

— Геба — это богиня, воплощающая юность, дочь Зевса и Геры. Одна из немногих детей, которых бог завел со своей законной женой. Как я говорила тебе раньше, у многих залов нет владельцев. Пока их не найдут, бразды правления переданы младшим божествам, всё равно связанным с ними. Как в случае с Гебой.

Афина и Геба всё еще сплетены в объятиях и шепчут что-то неразборчивое друг другу на ухо.

Гермес вскакивает и отряхивается от песка; всё его внимание приковано к черноволосому парню, который, кажется, отвечает ему взаимностью. На полпути к нему он замирает. Вытягивает шею, глядя куда-то вдаль, и лицо его мрачнеет, предвещая катастрофу.

— О нет. А этим-то что нужно?

Его нервный тон — решающий сигнал.

Я мгновенно оборачиваюсь, уже готовый выхватить пистолет из кобуры. Три девушки, близнецы, идут рука об руку. Они одеты одинаково: красные атласные туники до щиколоток, из-под которых виднеются босые ноги. Они перешептываются и громко, неприятно смеются, будто насмехаясь над нами.

— А это еще кто? — допытываюсь я.

— Это Мойры, — отвечает мне Аполлон.

Простите, что?

А, ну да, должно быть, очередная клоунада этого места. Грандиозно.

Мне только не хватает, чтобы сейчас выскочил трехглавый пес и баба со змеями вместо волос.

Атмосфера мгновенно накалилась. Похоже, здесь никто не в восторге от этих тройняшек.

— Мойры? — повторяю я, ожидая пояснений от моего личного справочника по греческой культуре.

— В мифологии это пряхи человеческой судьбы, — начинает Афродита.

— Первая слева, блондинка, — это Клото. Её греческое имя означает «я пряду». Она та, кто начинает прясть нить, а значит, определяет рождение человека, — продолжает Аполлон, не сводя с них глаз.

Хайдес вклинивается: — Та, что в центре, шатенка — Лахесис. Согласно мифу, она отмеряла нить, метафорически выражаясь; её задачей было определять жребий в жизни человека. Короткую или длинную жизнь, счастливую или несчастную, славную или унизительную…

Меня пробирает дрожь, когда я встречаюсь с ледяным взглядом последней, что справа.

— Атропос, — заканчивает Афродита. — Её мифологическому прообразу полагалось обрезать и перерубать нить, которую Клото начала прясть, а Лахесис продолжала тянуть. Неумолимая и неподкупная карательница. Та, кто определяла смерть человека.

Она поворачивается ко мне и жестом просит наклониться, чтобы доверить что-то шепотом.

— Кронос годами их искал. Он убежден, что они ясновидящие, способные видеть то, что скрыто от нас. В особенности он всерьез верит, что Атропос может предсказывать смерть людей. Самая большая проблема во всей этой истории в том, что она действительно ни разу не ошиблась. Эти трое вечно бродят по острову, особенно по ночам. Клиенты платят огромные деньги в надежде получить какое-нибудь предсказание. Будто они оракулы. Но чаще всего Мойры просто издеваются над ними, и всё, что их интересует, — это опустошить карманы какого-нибудь простофили. — В её голосе слышна отчетливая неприязнь. — Кронос на особом счету держит эту троицу, поэтому даже выделил им жилье в частной зоне Олимпа.

— Добрый вечер, — приветствуют они хором.

— А вам чего надо? — набрасывается на них Гермес.

Афина вмешивается, хватая его за запястье. Она тянет его вниз, рядом с собой на полотенце. Геба отодвигается, чтобы освободить место, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

— Те, кто их не ненавидит, — боятся. Потому что даже те, кто не верит в их силы, убеждены: их предсказания смерти сбываются потому, что они сами убивают людей, которым их делают, — продолжает Афродита шепотом, который, кажется, слышу только я.

Только сейчас, когда они подошли достаточно близко, я замечаю деталь, которую упустил. От указательного пальца Клото тянется голубая нить, она тянется и обвивается вокруг запястья Лахесис, а заканчивается у Атропос, которая с сомнением вертит её в руках.

— Смерть придет, — шепчет последняя.

— Да заприте уже этих чокнутых су… — шипит Гермес.

Атропос впивается глазами в Афродиту. От этого ледяного и злобного взгляда у меня, вопреки всему, волосы на руках встают дыбом.

— Смерть придет, — повторяет девушка, — но от руки одного из тех людей, кого ты любишь больше всего на свете.

Резким жестом она перерезает голубую нить, вынося приговор жизни Афродиты.

Глава 7. СОЛНЦЕ…

Яблоко — это священный плод Афродиты по преимуществу, поскольку оно отсылает к золотому яблоку, положившему начало Троянской войне. Однако таковым является и гранат — символ, помимо прочего, женского плодородия: согласно мифу, именно богиня первой посадила его на Кипре.

Афродита

Когда я спускаюсь в кухню, уже в бикини и пляжном платье, моим глазам предстает довольно забавная сцена.

Все мои братья собрались вокруг кухонного острова и переговариваются вполголоса, будто делятся государственными тайнами. Стоит мне войти, как они замолкают.

Тимос же прислонился к перилам на балконе с яблоком в руке. В тот самый миг, когда его зубы вонзаются в мякоть плода, наши взгляды встречаются.

Он кивает мне, и я понимаю, что это его «доброе утро».

— Что происходит? — допытываюсь я.

— Обсуждаем предсказание Мойр, — отвечает Гермес. — Помнишь же? Они сказали, что ты умр…

Тимос подходит бесшумно. Он появляется у меня за спиной и кладет свою большую теплую ладонь мне на плечо, заставляя обернуться. Он мягко подталкивает меня к стеклянной двери, и через мгновение я оказываюсь на свежем воздухе.

Здесь уже готов мой завтрак. Он отодвигает стул, приглашая присесть.

— Ты что творишь? — спрашиваю я его.

— Тебе нравится завтракать здесь, на улице, в одиночестве, с капучино, тостами и книгой в руках, — перечисляет он, будто я сама не знаю своих привычек. — Самая необременительная часть моей работы с тобой — это стоять здесь утром и смотреть, как ты читаешь, пока закрытые двери отсекают голоса твоих чокнутых братьев. Так что, пожалуйста, давай не будем нарушать традицию. Садись и игнорируй их болтовню.

Афина слышит это и вскакивает. — Кем ты себя возомнил? Мы пытаемся найти способ помочь нашей сестре, потому что, в отличие от тебя, который защищает её только ради денег Кроноса, мы её любим!

Тимос и бровью не ведет. Он остается стоять, скрестив руки на груди. — Я её как раз и защищаю. От всей той паранойи, которую вы можете вбить ей в голову. Если вы верите в предсказания трех девиц в занавесках с шерстяной ниткой в руках… то вы еще более сдвинутые, чем они.

— Он прав, Афина, — вмешивается Хайдес.

Она издает презрительный смешок и больше ничего не добавляет.

Когда я устраиваюсь на стуле, Тимос пододвигает его вперед, помогая мне, и я бормочу слова благодарности. Без каких-либо указаний он подходит к стопке из пяти книг на другом столике и достает ту, которую я читала в последние дни. Не думала, что он запомнил.

Он кладет её передо мной и садится рядом со своим надкушенным яблоком.

Теперь братья смотрят на меня, я смотрю на Тимоса, а Тимос сверлит взглядом яблоко, которое вертит в руке.

— Полагаю, мне не стоит спрашивать и о вашей страсти к яблокам.

Я улыбаюсь и открываю книгу, взяв чашку капучино. Мало-помалу, пока бегут минуты и мелькают абзацы, я замечаю, как братья заканчивают завтрак и исчезают, не проронив больше ни звука.

Гермес — единственный, кто медлит; он стоит, уперев руки в бока, в распахнутом халате, выставляющем напоказ его наготу, и хмурится. — Ну, похоже, и мне пора идти, так что наши пути…

— Пока, — равнодушно обрывает его Тимос, не сводя с меня глаз. Он держит огрызок яблока за плодоножку указательным и большим пальцами, медленно вращая его подушечками.

Я мгновенно забыла всё, что только что прочла. Делаю вид, что ничего не произошло, и закрываю книгу.

Гермес что-то ворчит под нос и скрывается в доме, а Тимос продолжает вертеть яблоко. Сегодня он кажется более склонным к диалогу, чем обычно.

— А оно вкусное, кстати. Не приторное, как это обычно бывает с красными яблоками.

Я откусываю большой кусок тоста и, проглотив его, поправляю: — Это потому, что оно не красное.

Тимос смотрит на меня так, будто я только что заявила ему, что Земля плоская. Он указывает на кожицу, оставшуюся на мякоти возле черенка.

— По мне, так оно красное.

Я встаю и жестом прошу его подождать. Зайдя в кухню, я присматриваюсь к корзине с фруктами на острове. Беру яблоко того же сорта, что ел Тимос, и возвращаюсь к нему, останавливаясь у него за спиной.

Я четко чувствую момент, когда его тело замечает моё присутствие и напрягается.

— А ведь я шла совершенно бесшумно, — защищаюсь я, пораженная тем, насколько его чувства обострены ко всем стимулам вокруг.

— Когда ты военный, ты учишься замечать малейшее движение воздуха, — бормочет он. — И в любом случае, я почувствовал твой парфюм. Кокос и ваниль.

Я застываю с открытым ртом, радуясь, что он меня не видит, потому что почти уверена: я покраснела. Прогоняю смущение, наклоняюсь над ним и подношу яблоко к его лицу.

— Это сорт Канзи, он типичен для одного итальянского региона под названием Альто-Адидже. Если заметишь, оно не совсем красное. На нём желтоватые и зеленоватые полоски, несмотря на то что красный цвет кожицы преобладает. У Канзи высокое содержание кислоты и сравнительно низкая сладость, теперь понятно, почему такому, как ты, оно понравилось.

Тимос перехватывает яблоко, накрывая мою руку своей с такой непринужденностью, что моё сердце пропускает удар. Он подносит плод к носу и делает глубокий вдох, прежде чем отвести его на несколько сантиметров.

— Но оно очень ароматное, я не ошибся?

Мне приходится подождать пару секунд, чтобы убедиться, что голос не задрожит. — Верно. Мякоть у них плотная и хрустящая, и помимо аромата, они очень сочные.

Тимос снова подтягивает наши руки с яблоком к своему лицу, пока не подносит его к губам. Не отпуская моей руки, он вгрызается в самую середину. Он поворачивается в профиль — ровно настолько, чтобы смотреть мне прямо в глаза, пока тщательно пережевывает кусок.

Его кадык дергается.

— Определенно хрустящее и плотное… — Он вытирает левый уголок рта, подбирая выступивший сок, и быстро его слизывает. — И сочное.

Его карие глаза светятся весельем, хотя лицо не выдает никаких эмоций, кроме привычной серьезности.

Крик чайки, пролетающей над нами, возвращает меня в реальность. Тимос убирает руку, оставляя яблоко мне.

— Ладно, — говорю я наконец, всё еще в замешательстве от того, что только что произошло.

— Планы на сегодня? — спрашивает он. Снимает солнцезащитные очки, висевшие на воротнике черной футболки, и надевает их.

— Проведу пару часов на пляже, — сообщаю я. Допиваю остатки капучино и собираю все книги, включая ту, что пыталась читать несколько минут назад. — Мне нужно развеяться: отдохнуть, позагорать и поплавать.

Тимос со слишком явным интересом смотрит на книги у меня в руках.

Я начинаю пятиться, и он следит за каждым моим движением, а складка у него на лбу становится всё глубже.

— В общем, увидимся позже. Можешь провести время в тренажерном зале или окунуться в бассейн. Он там, сзади…

Тимос кривится и встает. — Я не хочу в тренажерный зал. И не хочу в бассейн.

— Тогда ты мог бы…

— Я хочу быть с тобой, Афродита. Я должен.

Это может стать большой проблемой. Нет, это станет огромной проблемой. Которую я смогу обойти, если буду идти быстро и попробую его стряхнуть с хвоста.

Он идет за мной. Стоит мне сделать несколько шагов по боковой лестнице, ведущей к тропинке перед пляжем, как Тимос уже тут как тут, следует за мной как верный песик.

— Афродита, надеюсь, ты не пытаешься меня срезать или как-то сбежать. Сама понимаешь: глупо даже думать, что у тебя получится.

Я передразниваю его про себя.

— Тебе нельзя со мной на пляж. Уходи, Тимос.

— Я тебе не друг, которого можно прогнать, когда захочется побыть одной. Я твой телохранитель, и я не могу оставить тебя одну. — Он вытягивает руку, чтобы отвести ветку дерева, свисающую прямо ко мне. — И смотри под ноги, ради всего святого.

Сегодня он бесит меня еще сильнее, чем обычно. У меня есть свой ритуал, когда я решаю провести утро на пляже в одиночестве. И он не должен при этом присутствовать.

Я тяну время, устраиваясь на одном из белых шезлонгов у самой кромки воды. Кладу книги и под пристальным взглядом Тимоса стягиваю через голову сарафан, надетый поверх бикини. Аккуратно складываю его и кладу на соседний шезлонг. Он садится прямо туда, стараясь не помять моё платье.

— Тимос, я серьезно, тебе нужно оставить меня одну.

— Я тоже был серьезен, когда ответил, что не сделаю этого.

Ладно. Придется сказать ему прямо.

— Я купаюсь без купальника.

Он напрягается. — Ты никогда не посмеешь сделать этого при мне.

Я наклоняю голову набок и одаряю его ангельской улыбкой — самой лучшей, на которую способна. — Раз уж ты здесь, я могу оставить хотя бы трусики. Так что, если ты не уйдешь, боюсь, тебе придется лицезреть мою грудь.

Его губы слегка приоткрываются, выдавая изумление.

Медленно он поднимает руку и снимает солнцезащитные очки, чтобы посмотреть мне в глаза. — Афродита, это не смешно.

Чтобы раззадорить его, я подношу руки к завязкам верхней части бикини, завязанным бантиком на шее. — Глаза на меня, Тимос, — поддразниваю я его его же любимой фразой.

— Афродита, — одергивает он меня сурово.

— Не похоже, чтобы ты был против, ты ведь продолжаешь смотреть…

Должно быть, я вогнала его в полнейший ступор, потому что его взгляд падает на моё тело и на несколько мгновений задерживается на моей всё еще прикрытой груди.

— А теперь ты посмотрел мне на грудь. Я видела это, Тимос.

Он издает какой-то звериный звук и, отвернувшись в сторону моря, что-то бормочет. Могу представить, какую бесконечную серию проклятий он сейчас шипит сквозь зубы.

— Будь проклят тот день, когда я согласился на эту работу. Ты доведешь меня до нервного срыва.

Внезапно в голове вспыхивает идея. И то, что она абсолютно невыполнима, заставляет меня желать этой попытки еще сильнее.

— Хочешь остаться здесь?

— Я остаюсь здесь. Точка.

— Хочешь, чтобы я не раздевалась?

Услышав вопрос, его глаза стреляют в мои. — Да.

— Тогда давай сыграем в игру, и на этот раз я не буду снимать купальник для заплыва, — предлагаю я.

— И речи быть не может. Я ни в какие игры не играю.

Я театрально вздыхаю и хватаюсь за завязку лифа. — Ну ладно, тогда…

— Хорошо, стой, стой! — кричит он. Он запускает руки в волосы, шумно выдыхая. — Боже, Афродита, почему ты так осложняешь мне жизнь?

Я сдерживаю улыбку и сажусь на шезлонге, скрестив ноги и подавшись к нему.

Тимос ждет, что я скажу, и я тщательно подбираю слова.

— Игра проще простого, не переживай. Тебе нужно всего лишь ответить на один личный вопрос.

По сравнению с теми испытаниями, что устраиваем мы с братьями, моё предложение Тимосу — сущая ерунда. Тем не менее он деревенеет, будто я сказала худшее, что он мог услышать в жизни.

Он сжимает челюсти. — Что еще за личный вопрос?

Я знаю его едва ли неделю, но с первого же вечера нашего знакомства я задаюсь вопросами о нём. Это сильнее меня — желание узнавать людей и всю ту историю, которую они за собой тянут.

Я протягиваю руку, указывая указательным пальцем на его лицо. — Что означает этот «Икс», татуированный у тебя на скуле?

Его брови сдвигаются. Глаза следят за моим пальцем, затем скользят по моей руке и возвращаются к лицу, замирая на нём. Он мог бы проделать то же самое своей рукой, но меня всё равно больше пронимает его взгляд.

— Какая тебе разница, Афродита? Мы не обязаны знакомиться и становиться друзьями.

Я и не ждала вежливого ответа. — Мне есть разница. Я хочу знать. Это проблема?

— Да.

— Значит, ты не хочешь мне говорить.

— Проницательно.

— В игре правила ясные. Ты не отвечаешь… — Я оставляю фразу незаконченной и снова кладу руки на завязки купальника.

Тимос не сводит глаз с моего лица, и я замечаю, как его пальцы впились в края шезлонга, а кадык судорожно дернулся.

Его губы приоткрываются, но требуется несколько секунд, прежде чем он обретает голос. — Это нечестная игра. Потому что я в ней ничего не выигрываю.

Я замираю с поднятой рукой, зажав завязку между большим и указательным пальцами, готовая потянуть. Возможно, он в чем-то и прав, но Лайвли плевать на то, выиграет ли что-то противник. — И что же ты предлагаешь?

Тимос копирует мою позу и подается вперед. Теперь наши лица в нескольких сантиметрах друг от друга, вот только дерзость в его взгляде заставляет меня насторожиться. — Ты ведь хочешь, чтобы я оставался одетым, Афродита?

Его горячее дыхание касается моих губ.

Я несколько раз моргаю. — Очевидно.

— Тогда, если раздеваешься ты, это сделаю и я. Что скажешь?

Я сохраняю бесстрастное выражение лица, хотя в голове мысли вихрем проносятся, не давая зацепиться ни за одну. — А как же твои опасения насчет моего отца?

Тимос придвигается еще ближе, если это вообще возможно. В его облике нет ни капли нежности или доброты. Но за его гневом кроется нечто более глубокое. И часть меня надеется, что это та же эмоция, которую чувствую я.

Возбуждение.

Каждое нервное окончание в моем теле вспыхивает, а адреналин готов подтолкнуть меня к тому, чтобы коснуться мужчины передо мной.

— Твой отец сказал, что я не должен к тебе прикасаться, — напоминает он. — Если мы хотим играть по правилам Лайвли, то здесь есть несколько лазеек. Например, «смотреть» не входит в понятие «трогать». Я мог бы смотреть, как ты раздеваешься, и смотреть на твою грудь безо всяких последствий. И, следовательно, я мог бы раздеться тоже. Или я ошибаюсь?

Лазейка, мягко говоря, притянутая за уши.

— Тебе не кажется это непрофессиональным, Тимос? — шепчу я.

Он слизывает с нижней губы невидимую каплю. — Да, но с самого моего приезда ты не перестаешь провоцировать меня и испытывать моё терпение. Посмотрим, как далеко ты зайдешь, Афродита. Возможно, тебе послужит уроком понимание того, что если ты перейдешь черту, я смогу зайти еще дальше.

— Ладно.

Я подношу руки к завязкам голубого купальника и распускаю узел. Медленно я отпускаю их, и лиф-треугольник падает вперед, обнажая меня перед моим телохранителем.

Тимос никак не реагирует. Как бы пристально я ни изучала его, он не выдает ни единой эмоции.

Его взгляд прикован к моему лицу, он непоколебим. Однако я знаю, что разозлила его. Ему даже не нужно этого показывать.

— Не смотришь? — подначиваю я. — Да брось, Тимос, это просто женское тело, как и все остальные. Полагаю, ты их уже немало повидал. Или я ошибаюсь?

Он выгибает бровь.

Я провожу ладонями по животу, и от этого движения его взгляд почти соскальзывает вниз. Я продолжаю играть пальцами, и руки начинают дрожать. Не от страха, что он опустит глаза и увидит меня наполовину обнажённой, а потому что в глубине души я надеюсь: он это сделает, и ему понравится.

— Ты совсем не в себе, Афродита, — шипит он.

— Раздевайся, — приказываю я. — Правила игры нельзя нарушать.

Тимос хватается за футболку и отстраняется лишь для того, чтобы сорвать её с себя резким жестом. Он швыряет её за спину, будто это нечто омерзительное, от чего нужно избавиться как можно скорее.

Я позволяю себе долгий взгляд на его чётко очерченные мышцы груди, на смуглую и кажущуюся шелковистой кожу.

Меня снова пробирает дрожь — так хочется к ней прикоснуться.

Какая жалость, что у такого красивого мужчины такой угрюмый и несносный характер. И ещё большая жалость, что мне достался самый серьёзный и преданный делу телохранитель из всех возможных.

— Знай одно, Афродита, — прерывает он мои мысли, положив руки на ремень брюк. — Отныне каждый раз, когда ты попытаешься усложнить мне жизнь, я буду платить тебе той же монетой. Ясно? Это значит, что если ты будешь выкидывать свои фокусы — вроде того вранья, что пошла купаться в шторм…

Я хмурюсь с притворно-сомневающимся видом. — И что ты сделаешь? Отшлёпаешь меня?

Он шумно выдыхает, и я едва не смеюсь ему в лицо. — Нет. Я закину тебя на плечо и правда швырну в воду. Что бы ты ни делала. Швырну прямо в самом дорогом твоём платье или с книгой в руках.

— Только попробуй испортить мне книгу, и я испорчу тебе лицо, — выпаливаю я в ответ.

Тимос выдавливает ядовитую усмешку, в которой нет ни капли радости, и собирается расстегнуть брюки.

Я резко вскакиваю. Он отворачивается, чтобы не смотреть на моё тело. — Что ты теперь творишь? — рычит он.

— Мне не интересно видеть тебя голым. И плевать, почтишь ты правила игры или нет. Если бы ты не хотел, чтобы я раздевалась, ты бы выдумал какую-нибудь ложь, чтобы объяснить свою татуировку. Так что я уже выиграла, Тимос, и мне этого достаточно.

Его глаза снова впиваются в мои. На этот раз он в ярости. Я не даю ему возможности открыть рот и попытаться оправдаться.

Я распускаю узел лифа на спине и окончательно снимаю верхнюю часть купальника.

И швыряю её в него.

Инстинктивно Тимос ловит её и прижимает к своей голой груди, застыв с открытым ртом.

— Я пошла плавать, — предупреждаю я, прежде чем направиться к кромке воды, кожей чувствуя его безраздельное внимание.

Глава 8…И ДОЖДЬ

В свиту богини Афродиты входили Оры — богини времён года и законности, среди которых была Эвномия, божество благозакония. Также в её свите числились Геба — богиня юности и виночерпий Олимпа, и Гармония — дочь богини.

Афродита

Прошло два дня с той нашей игры на пляже, и отношения между мной и Тимосом натянуты как никогда.

В первую же ночь нашего знакомства я сиганула с балкона, и всё же тогда он не казался таким злым на меня, как сейчас, после выходки с купальником.

Каждое утро я нахожу его за столиком на террасе с неизменным яблоком Канзи в руке и в той же чёрной одежде. Он кивает мне в знак приветствия, я отвечаю коротким «доброе утро» и сажусь напротив.

Обычно я даю ему время, помешивая свой капучино, и когда понимаю, что говорить он не намерен, открываю книгу. Из стопки в пять книг, что я запланировала, четыре уже прочитаны.

Он сопровождает меня повсюду. Вечером мы едем в клуб, и он присутствует на моих играх, ни разу не взглянув на меня — как и обещал в первый раз. Единственные моменты, когда я остаюсь одна — это время в моей спальне.

С Эросом он общается больше, чем со мной. Хотя вряд ли фразы типа: «Эол, тебе помочь залезть на барный стул?» — это предел мечтаний в плане светской беседы.

Мне трудно понять, что между нами: неловкость из-за моего поступка или из-за того, что я сказала ему потом, перед самым прыжком в море. А может, никакой неловкости нет, и Тимос просто-напросто достиг предела своего терпения.

Я-то считала себя более приятным человеком, но, судя по всему, это не так.

На часах восемь вечера, когда мы с братьями входим в столовую, чтобы поужинать с родителями.

Я оглядываюсь на Тимоса. Каждый раз, когда мы заходим в этот зал на обед или ужин, он реагирует одинаково: задирает голову и рассматривает потолок, сплошь расписанный фресками с историей сотворения мира согласно греческим мифам.

Не пойму, то ли ему очень нравится, то ли это какой-то… благоговейный трепет.

Гермес входит первым, но тут же замирает, так что я чуть не врезаюсь в него. — Ну что, на этой неделе у нас «ужин с убийством»? — В его голосе слышна ирония с примесью брезгливости, но он не шутит.

В нескольких метрах от стола на полу лежит труп. Ну, по крайней мере, я так решаю по чёрному полотну, которым накрывают тела. Судя по очертаниям, под ним действительно человек.

— Пятница, блондинка, голубые глаза, спорим… — предполагает Афина.

— Без лица, — подтверждает отец.

Он сидит во главе стола, а Рея напротив него потягивает вино из бокала, изучая распростёртое на полу тело так, будто в этом нет ничего особенного.

— Кто это? — спрашивает Аполлон.

— Роксана, — продолжает Кронос.

— Значит, имена жертв теперь складываются в первые четыре буквы имени «Афродита», — заключает мать.

Мы медленно рассаживаемся. Отец решил выделить место за столом и для Тимоса — он всегда сидит слева от меня.

Официанты подают первое блюдо, и несколько минут никто не произносит ни слова.

Кронос имитирует полное безразличие, словно трупа в паре шагов от нас не существует. Он даже не притронулся к приборам, чтобы начать есть. — Мои люди ведут расследование, чтобы найти киллера, — говорит он наконец. — Мы решим проблему до того, как они доберутся до Афродиты.

— Вы решите проблему до того, как убьют ещё одного ни в чём не повинного человека, — поправляю я.

Не могу сказать, что я дружила с каждым сотрудником в «Саду наслаждений», но я и не бессердечный монстр, которому плевать на остальных.

У меня работает как минимум тридцать человек, парней и девушек, но Роксану я помню хорошо. Она была влюблена в Эроса и, в отличие от того, как развязно она вела себя на танцполе, рядом с ним становилась ужасно робкой и теряла остатки уверенности в себе.

— Приоритет — это ты, — без тени эмпатии отрезает отец, берясь за вилку. — Верно, Тимос?

Тот не колеблется: — Да, сэр.

— Были какие-то проблемы за эти первые дни работы? — продолжает Кронос.

Тимос бросает на меня быстрый взгляд. Мы оба думаем о том, как я сиганула с балкона. О шутке с купанием в море. И, возможно, о той сцене на пляже два дня назад.

— Один парень в клубе пытался её потрогать. Я сломал ему запястье.

Все мои братья одновременно поворачиваются к моему телохранителю. Аполлон замирает с вилкой в воздухе, и спагетти, намотанные на зубцы, соскальзывают обратно в тарелку.

Кронос разражается громовым хохотом и хлопает в ладоши. — Вот это я люблю слышать, отличная работа. Никто не смеет прикасаться к моему нежному цветку. — Он подмигивает мне. — Если только это не одобрено мной лично.

Тимос кивает, будто ему отвесили комплимент.

— Кстати об этом… — вмешивается Рея. — Пора начать обсуждать бал.

О нет. Бал.

Одна вещь, от которой Кронос и Рея Лайвли просто фанатеют — это организация балов здесь, на острове. Приглашённые — почти всегда исключительно богатые семьи со всей Греции и из любых уголков мира, где у них есть связи.

Самых важных балов четыре: Зимний, Весенний, Летний и Осенний.

Немного банально, да?

Это также единственные случаи, когда мой отец предлагает четыре игры для развлечения. Каждый год они разные. На прошлом Весеннем балу, пару месяцев назад, двое мужчин и женщина едва не погибли.

Они проходят в огромном бальном зале в самой дальней части острова, соединённой с виллой. Буфет, шампанское и элитные вина, роскошные наряды и оркестр — это лишь малая часть того, что там можно увидеть.

— Что за бал? — шепчет Тимос мне на ухо.

Я и не заметила, что он так близко придвинулся.

— Летний бал, — отвечаю тихо. — Мы организуем их несколько. Самые важные — сезонные.

— В этом году мы не будем проводить его в июне из-за убийств, которые пытаемся раскрыть, — берет слово Кронос. Он вытирает рот салфеткой и делает глоток красного вина. — Я назначил дату на 15 августа, в целях предосторожности. Хотя надеюсь остановить киллера гораздо раньше. Что касается правил…

Каждая клеточка моего тела замирает в ожидании очередной порции безумных правил моего отца. Он никогда не разочаровывает, и мой мозг начинает подбрасывать бесконечный список вариантов, один хуже другого.

— У каждого должен быть сопровождающий или сопровождающая, — сообщает он нам. — Можете сами выбирать, кого привести, при условии, что вы не придете в одиночку. Не думаю, что это такая уж сложная просьба, верно, παιδιά μου (пайдья́ му)? — [ «дети мои»].

— Можно мне привести двоих? — спрашивает Гермес с набитым ртом.

Кронос закатывает глаза. — Приводи кого хочешь, Эрми́, главное, не создавай проблем, как ты обычно это делаешь. То, что я вообще позволяю тебе участвовать в этом балу — уже большая удача.

Традиция такова, что Гермес каждый раз напивается и влипает в историю. Два года назад он поджёг скатерти на накрытых столах; на последнем Весеннем балу его застукали на террасе, когда он трахался с замужней дамой. Муж это не оценил, как и наши родители.

Я сижу, опустив глаза и глядя в тарелку, чувствуя на себе взгляд отца. — Вы все вольны выбирать, кроме… Афродиты.

Я никогда не ошибаюсь в своих худших предчувствиях.

— Почему все могут выбирать, а я нет, πατέρα (пате́ра)? — [ «отец»].

— Потому что ты ни разу не доказала мне, что умеешь выбирать тех, кто рядом с тобой. Парни, с которыми ты встречалась последние годы — и которых ты, к счастью, так и не посмела мне представить, — были худшим отребьем, которое только можно найти, — говорит он без тени жалости. — Я не хочу видеть тебя на балу с очередным идиотом, который с тобой только потому, что ты красивая и богатая.

Я вскидываю голову, и во мне вскипает гнев такой силы, что в первые мгновения я не могу даже слова вымолвить.

— Парни, которые со мной встречались, были со мной не только из-за внешности и денег! — выпаливаю я.

Кронос машет рукой в воздухе, будто отмахивается от жужжащей мухи. Вот каков вес моих слов, моего мнения и моих чувств для него.

— Парень, которого я выбрал для тебя, — идеальная партия. Из богатой семьи, воспитанный и красивый. Поверь, когда ты его узнаешь, сама будешь счастлива.

— Я не хочу ничего узнав…

— Я думаю, вы могли бы даже пожениться. Было бы здорово принять его в семью. Его родители — судьи Верховного суда США. Они не раз помогали мне с делами, которые были… скажем так, непростыми.

Я сжимаю руки в кулаки под столом до тех пор, пока не чувствую, как ногти впиваются в кожу, причиняя боль.

Затем что-то касается меня — я чувствую легкое прикосновение пальца. Молчаливая просьба разжать руки и не мучить себя. Это не мой близнец, это мой телохранитель.

— Афродита, — тихо шепчет он, замечая, что я не хочу его слушать.

— Знаешь, что я скажу? Почему бы нам не решить дело сразу и не познакомиться сейчас? Его семья сегодня будет на острове, они собираются заглянуть в наши заведения, — продолжает Кронос.

Если еще минуту назад я думала, что ситуация — дерьмо, то теперь всё стало еще хуже.

— Гефест, прошу, заходи! — кричит он в сторону ближайшей двери.

Гефест? Как бог, который в мифологии был мужем Афродиты?

— Ты издеваешься? — вскрикиваю я.

Кронос ухмыляется, пока дверь открывается. — Это прозвище, которое я ему дал, ты же знаешь мои привычки. Когда он официально станет частью семьи, мы сменим ему имя и в документах. Как это было с вами.

В дверях появляется высокий парень с угольно-черными волосами и миндалевидными глазами. У него настолько бледная кожа, что, встреть я его на улице, я бы приложила два пальца к его запястью, чтобы проверить, жив ли он. Его фигура — стройная и худощавая, подчеркнутая элегантным костюмом темно-красного цвета. Белая рубашка расстегнута почти до середины живота. Он, без сомнения, красавец. Но это не то, чего я хочу.

Когда его взгляд останавливается на мне, губы расплываются в вежливой улыбке.

— Добрый вечер всем, рад знакомству.

Кронос идет ему навстречу и жмет руку. Редко я видела его таким воодушевленным. — Моя дочь как раз говорила, что сгорает от нетерпения пойти с тобой на Летний бал. Вы же будете, ты и твои родители?

Гефест кивает. — Конечно, если наше присутствие желательно, мы ни в коем случае не пропустим такое событие. — Он продолжает смотреть на меня. — Тем более если мне позволено быть рядом с такой женщиной, как ваша дочь.

Тимос бормочет что-то невнятное, но я почти уверена, что это было грубое ругательство.

Гефест и мой отец начинают переговариваться, стоя во главе стола и понизив голос так, чтобы мы не могли разобрать ни слова. Мое тело двигается на автомате — я не в силах вынести в этом зале ни секунды больше.

— Афродита… — зовет меня мать. Она хорошо меня знает.

— Нет! — выкрикиваю я во весь голос. Теперь на меня смотрят все. — Я не хочу знакомиться с Гефестом. Не хочу идти с ним на бал. Я вообще не хочу идти на этот бал, честно говоря. Мне плевать на ваши планы.

— Если она не хочет, я заберу его себе. С превеликим удовольствием, — вклинивается Гермес, подняв руку.

Новичок отступает на шаг с типичным смущением человека, оказавшегося в центре семейной драмы.

Отец же прищуривает янтарные глаза и упирается руками в стол, пригвождая меня к месту взглядом.

— Афродита, я пытаюсь построить для тебя будущее, которое ты сама не в состоянии обеспечить. Хороший муж, хорошая семья. Тебе стоило бы на колени встать и благодарить меня, а не разговаривать со мной в таком тоне.

— А если я не хочу замуж? Если семья — не моя цель на ближайшее будущее? — наступаю я.

Я резко вскакиваю, так что стул скрежещет по полу. Гермес пытается схватить меня за запястье, чтобы усадить обратно, но я отмахиваюсь.

— И какие же у тебя цели, Афродита? Ну же, просвети нас! — Насмешливый тон Кроноса заставляет мой желудок сжаться.

— Карьера, — парирую я, но слова выходят не такими решительными, как мгновение назад. — Я хочу сначала учиться и работать. Хочу достичь важных целей, сама, благодаря своим усилиям.

— Чушь, — отмахивается Кронос. — Зачем тебе так тратить время? Ты же знаешь, что любого успеха в работе ты добьешься только благодаря внешности. Ты куколка, Афродита. Никто и не взглянет на твой диплом Йеля с отличием. Всем плевать на твои мозги. — Он разводит руки, и его губы растягиваются в улыбке — настолько же сияющей, насколько пугающей. — Но здесь ты — божество. Ты двигаешься, и люди сходят по тебе с ума. Ты хорошо делаешь свою работу, и тебя никто не тронет. Вот твоя судьба. Замужество и дети. Почему ты не можешь это принять?

— Отец, хватит уже… — пытается защитить меня Хайдес.

— Тебя никто не спрашивал, Ади, — обрывает его Кронос.

Я начинаю пятиться. Я не могу оставаться здесь ни секундой дольше. Прежде всего потому, что от ярости у меня наворачиваются слезы. А мой плач отец истолкует как еще одно доказательство моей слабости, того, что я — лишь «нежный цветочек».

— Ну же, Афродита, — Кронос пытается сбавить тон и делает шаг ко мне. Я увеличиваю дистанцию, и он замирает.

— Афродита, сядь. — Мать говорит это не как приказ, а скорее как мольбу.

Я быстро качаю головой и спешу к выходу, противоположному тому, где стоит Гефест. Я не слышу шагов Тимоса, но уверена, что он идет за мной. Если только отец не приказал ему оставить меня в покое — на что я надеюсь всей душой. Это было бы единственным светлым моментом за вечер.

Я пробегаю по светлому коридору, миную двух охранников и оказываюсь в гостиной. Выхожу через главную дверь, прихватив ключи, и углубляюсь в сад — единственное место, где у меня есть время, прежде чем кто-то меня найдет.

Когда подошвы начинают шуршать по траве и веткам, я получаю подтверждение: за спиной кто-то есть. Каким бы тихим ни был Тимос, здесь его невозможно не услышать.

— Я никуда не убегу! — кричу я, не оборачиваясь. — Уходи, пожалуйста. Неужели ты не можешь оставить меня в покое даже когда мне хреново?

Ответа нет. На долю секунды я пугаюсь, что ошиблась и за мной пошел кто-то из братьев, Афина или мать.

Фигура Тимоса внезапно вырастает передо мной, преграждая путь. Мое сердце пропускает удар. Я не успеваю затормозить и врезаюсь в него, но его руки хватают меня за плечи, удерживая на таком расстоянии, чтобы мы могли смотреть друг другу в глаза.

— Я пришел не проверять тебя, — бормочет он. — Я здесь, чтобы узнать, как ты. Поговори со мной, Афродита.

Глава 9. ШУМ…

Кастор и Поллукс — двое из самых знаменитых героев греческой мифологии: несмотря на то что они были сыновьями разных отцов, их всё равно знали как «Близнецов». Их захватывающая и сложная история сделала их символами братской преданности, мужества и трагической разлуки.

Тимос

— Поговорить? — повторяет она в замешательстве.

Слова даются мне с трудом. То, что я делаю, — непрофессионально. Я должен следить за ней, а не разводить беседы. Но вместо этого я ловлю себя на том, что почти умоляю её.

— Да. Поговори со мной. Расскажи, что у тебя в голове.

Она поворачивается ко мне спиной и скрещивает руки на груди, издавая презрительный смешок. — Только бесконечный поток ругательств в адрес отца и навязчивый вопрос: с чего это ты вдруг решил, что я должна перед тобой изливать душу?

Я подхожу ближе, прежде чем успеваю запретить себе это. Я нависаю над её миниатюрной фигуркой, и её сладкий аромат накрывает меня с какой-то чертовски приятной силой.

— Если ты скажешь «глаза на меня, Афродита», знай: я развернусь и врежу тебе.

— Попробуй. Мне любопытно.

Она резко оборачивается, вскинув руку и сжав кулак. Я быстрее. Перехватываю её запястье и удерживаю в воздухе, неподвижно. Затем притягиваю её к себе, пока моя грудь не касается её груди.

Два синих глаза впиваются в мои.

— Не так, Афродита, — тихо бормочу я.

— Ты сам сказал — попробуй, — напоминает она. — Почему остановил?

Я медленно провожу пальцами по коже её запястья, поднимаясь к мягкой ладони. Опускаю её руку, не выпуская из своей, и постукиваю по её большому пальцу. — Его нужно держать снаружи кулака, иначе можешь серьезно покалечиться.

Она тут же его выправляет. — Я не знала.

Я коротко усмехаюсь. — Ты даже не знаешь, как бить?

Что-то в ней меняется мгновенно.

— Вот именно! — кричит она. Затем переводит дух. — Мой отец хочет, чтобы я была куколкой, которая только и делает, что скупает шмотки, наводит красоту, пробует косметику и соблазняет мужиков в своём клубе, чтобы потом танцевать с подружками. Он хочет, чтобы я была беззащитным щенком, который ищет опеки у других и не имеет права знать даже основ самообороны.

— Значит, я был прав. Ты ненавидишь свои игры в клубе.

— Конечно, я их ненавижу, Тимос! — вопит она, на грани истерики. — Как они могут мне нравиться? Люди платят, чтобы получить свой кусок мяса в приватной каморке. Вот чего они от меня хотят. Моё тело. Знаешь, сколько раз я слышала: «Детка, просто помолчи, мне достаточно того, как ты двигаешься»?

Гнев бьет меня как пощечина. У меня есть сестра чуть старше неё, и родители всегда учили меня уважать женщин. Видеть, как с Афродитой обходится её собственный отец, — это сводит меня с ума.

— Покажи мне их в следующий раз, и я заставлю их замолчать навсегда.

Она издает горький смешок и пытается высвободить руку, всё еще зажатую в моей ладони. Я сопротивляюсь и снова притягиваю её к себе.

Остановись, тебя заносит. Прекрати немедленно, — орет голос в моей голове, моя рациональная часть, которая стремительно летит к чертям.

— Не уходи. Разожми пальцы и сделай несколько глубоких вдохов, ну же.

Не знаю почему, но она подчиняется без возражений. Вдыхает и выдыхает, жадно хватая воздух, и позволяет пальцам раскрыться. Я киваю в знак одобрения и разрываю наш контакт.

— Почему ты здесь? — шепчет она. — Почему тебе не плевать?

— Знаешь, что я думал?

— И что ты думал, Тимос?

— Что тебя всё устраивает. Что ты любишь свою жизнь. Что тебе нравится, когда о тебе заботятся и делают за тебя грязную работу, что ты нежишься в отцовских деньгах и роскоши. Я думал, мне придется иметь дело с избалованной девчонкой и… невероятно красивой, — признаюсь я.

Её глаза вскидываются на меня, как только я произношу последнюю фразу. — Ты понял, что ошибался?

— Я ошибался во всем, кроме одного.

В том, что ты чертовски красивая. Вот в чем я не ошибся.

Не знаю, поняла ли она это, но это и не важно, потому что моя рука задевает юбку её платья на бедре.

Она с трудом сглатывает, и от корней волос по её шее скатывается капелька пота.

— Единственное, что я люблю в своей жизни здесь, — это то, что я могу быть со своими братьями. В остальном я ненавижу всё. Всё, Тимос.

Я начал испытывать к этой девушке глубокую симпатию. Не могу это объяснить, но в ней столько доброты, мягкости и красоты, что мне кажется преступлением то, как жизнь обходится с ней.

Меня наняли защищать её от таинственного киллера, рыщущего по острову… но кто защитит её от отца? Кто защитит её от злобы той жизни, к которой она принуждена?

— Чего бы ты хотела от жизни, Афродита? Скажи мне.

Она не велит мне не совать нос в чужие дела, как я ожидал.

— Я хотела бы изучать астрофизику, как всегда мечтала. Психология мне нравится, но это было единственное из предложенного, что отец счел «подходящим для такой леди, как ты». Астрофизика — для мужчин, по его мнению. Я бы хотела перестать носить эти платья, — она хватает ткань своего розового, бесконечно длинного наряда, облегающего тело, — и иметь возможность надевать те спортивные костюмы, в которых вечно ходят мои братья. Но они «недостаточно женственные», а я должна одеваться «как подобает девушке». Я хотела бы учиться, получить диплом, закончить магистратуру, сделать блестящую карьеру. Может, совершить что-то важное, открытие, которое останется в истории астрофизики, как это сделала Энни Джамп Кэннон. И я хотела бы подстричься. — Она перебрасывает длинную золотистую прядь, доходящую ей до талии. — Я бы хотела отрезать каре, если бы только Кронос Лайвли не считал, что короткие волосы — это неженственно, и что настоящая женщина должна быть длинноволосой. Я хотела бы, чтобы на каждого парня, с которым я хочу встречаться, я не получала стандартный ответ: «Ему нужны только твои деньги и внешность, ты даже выбрать не можешь». Будто невозможно потянуться к человеку ради его ума, ради того, что у него внутри. Я хочу жизнь, в которой первым делом обо мне говорили бы не «она красавица», а «она умная».

К концу монолога её дыхание сбилось, а глаза заблестели от слез. Я не могу сдержать лицо. Я… раздавлен.

— Почему я здесь? — я возвращаюсь к её первому вопросу. — Потому что от того, как с тобой обращается отец, меня тошнит. Это вызывает во мне слепую ярость. Я даже объяснить не смогу, но именно это я чувствую.

— Ты думал, он святой? — насмехается она.

— Нет. Все знают его репутацию. И всё же семья для него священна, как он всегда пытается показать, — я не представлял, что за этим скрывается столько дерьма.

Она жмет плечами, выставляя напоказ безразличие, которое, я уверен, ложно. Когда наши взгляды встречаются, она густо краснеет.

Она задирает голову и смотрит в небо над нами, избегая зрительного контакта, ставшего слишком интимным. Несмотря на величественные кроны деревьев, здесь есть просветы, в которых видно невероятное количество светящихся точек.

— Кто такая Энни Джамп Кэннон? — нарушаю я тишину.

Она улыбается мне. Она… растрогана? Или её забавит моё невежество? — Она была первой женщиной, занявшей пост руководителя Американского астрономического общества, который всегда считался мужским. Она разработала систему классификации звездных спектров, которой пользуются до сих пор.

— Значит, тебе нравится астрофизика, да? — продолжаю я. — Звезды, космос и всё такое?

Она хмурится, всё еще глядя в небо.

— Не совсем. Между астрономией и астрофизикой есть разница. Астроном наблюдает за космосом, а астрофизик пытается понять, как он устроен. Иными словами, первая наука составляет каталоги звезд, галактик, туманностей и космических объектов, измеряя их данные — например, яркость, расстояние, массу. Астрофизика же использует эти данные, чтобы строить теории о механизмах — таких как звездная эволюция, рождение планет и, в целом, все законы природы, управляющие Вселенной.

— Если честно, понятия не имел.

Она улыбается. И на этот раз я понимаю, что она смеется не надо мной. Напротив, она выглядит счастливой.

— Меня очаровывают обе. Я начала с астрономии, а потом захотела заниматься астрофизикой. Представь, в детстве я верила, что стану ученым в NASA и полечу на Луну.

— И ты больше в этом не уверена?

Она качает головой. — Пока мой отец жив, у меня никогда не будет той жизни, которой я хочу. И, скорее всего, когда он умрет, будет уже слишком поздно начинать жить так, как хочется мне. Если бы не мой близнец и братья, я бы не боялась смерти.

Она опускает голову, глядя на меня, и застает врасплох: я смотрю на неё уже долго. Слишком долго. Определенно.

— Бросай психологию и иди на астрофизику, — выпаливаю я.

— Не могу. Отец этого не переживет, он меня просто затерроризирует. Изучение психологии хотя бы позволит мне помогать другим. Я бы хотела заниматься детьми, в первую очередь, — рассказывает она. — До психологии в моих мечтах была медицина, но, мало того что это «абсолютно мужское дело», так это еще и стезя Аполлона, а родители не хотят, чтобы двое детей учились в одной области.

Боже, в этой семейке хоть что-то нормальное есть?

— Расскажи мне еще что-нибудь, — шепчу я. — Что-нибудь о звездах.

Она замирает, пораженная, приоткрыв рот и широко распахнув глаза.

Я машу рукой перед её лицом. — У тебя что, опять аневризма, Афродита?

— Эта шутка не была смешной в первый раз, и никогда не станет.

— И всё же ты улыбаешься.

— Это неправда.

— Правда, я же вижу.

— А я чувствую, что делаю. Я не улыбаюсь.

Но пока она это говорит, уголки её губ ползут вверх, и я указываю на них с победным видом. — Видишь?

Она фыркает и подходит к первому попавшемуся дереву; садится, прислонившись спиной к влажной коре, и вытягивает ноги, снова принимаясь изучать небесный свод над нами. Я без слов следую за ней и сажусь рядом. Ближе, чем когда-либо за эти дни.

— Созвездие Близнецов — одно из моих любимых, — тихо бормочет она. — Знаешь, что внутри него почти все звезды расположены парами?

— Расскажешь мне что-нибудь об этом созвездии? Разве со звездами обычно не связаны какие-то особенные мифы?

Она кивает и бросает на меня взгляд краем глаза, будто удивлена моим интересом.

— Кастор и Поллукс — самые яркие звезды в созвездии Близнецов. Поллукс сияет чуть сильнее напарницы, но его видимая звездная величина меньше, — начинает она. — Одна из самых известных легенд о Касторе и Поллуксе берет начало в Древнем Риме. Примерно в пятисотом году до нашей эры… — Она резко замолкает. — Прости, это совсем не интересно.

Что? Бред какой.

Я подаюсь вперед, пытаясь поймать её взгляд. — Напротив, я хочу знать. Продолжай.

— Ты уверен?

— Глаза на меня, Афродита.

Она подчиняется, как и всегда. И я пользуюсь моментом, чтобы одарить её самым мягким и подбадривающим взглядом, на какой только способен.

— Продолжай, пожалуйста, — шепчу я.

Мне хочется, чтобы она и дальше смотрела на меня, но она резким движением отворачивается к небу, ускользая.

— Примерно в пятисотом году до нашей эры царь Рима, Тарквиний Гордый, был изгнан из города из-за своего тиранического режима. Тогда вместе со своим зятем Октавием Мамилием и при поддержке латинских народов он решил напасть на Рим, чтобы вернуть себе трон. Это знаменитое столкновение вошло в историю как битва у Регилльского озера. Римская армия была вдвое меньше латинской, но, согласно легенде, диктатор Авл Постумий Альб, командовавший римскими войсками, воззвал к помощи греческих богов. Тогда Кастор и Поллукс, сыновья Зевса, спустились на поле боя, и римляне выиграли войну. На самом деле правильнее было бы сказать, что они победили благодаря лучшей военной стратегии, несмотря на численный перевес врага, но история звучит эффектнее, если остановиться на божественном вмешательстве Зевса.

— Что-то мне подсказывает, что историю ты тоже знаешь неплохо.

— Знаю основные факты, да, но я больше увлекаюсь историей Римской империи и Древней Греции, — признается она.

Я изучаю её с головы до ног, не веря своим глазам. — Что еще ты прячешь в этой головке, денежный мешок на ножках?

— Ну, я могу решить тебе любую задачу по физике меньше чем за полчаса. Мне нравится выводить производные в математических выражениях и решать логарифмы. Хорошо перевожу тексты с древнегреческого. С латынью справляюсь сносно. Знаю английский, современный греческий, итальянский, испанский и немного немецкий. А еще — половину столиц мира. Работаю над второй половиной.

Улыбка сама собой появляется у меня на губах; я даже не замечаю её, пока она не поворачивается и не улыбается мне в ответ.

— Ты самый умный человек из всех, кого я когда-либо встречал, — говорю я, снова не подумав и не сдержавшись.

Она убирает волосы назад, её щеки теперь цвета бордо. — Преувеличиваешь.

— Прости.

Это слово гулко звучит в ночи, между далекой музыкой клубов, стрекотом сверчков и безумным стуком моего сердца, отдающимся в ушах.

— Прости меня за то, что я судил тебя. Ты совсем не такая, как я думал. Ты просто девушка, которая любит читать и у которой есть большие мечты. Конечно, ты немного чокнутая, упрямая и гордая, но при этом ты умная, добрая и… я понял, что ты терпеть не можешь это слышать, но я просто обязан, Афродита. Сделаю это только один раз, обещаю, но позволь мне это сказать. Ты еще и невероятно красивая.

Мне не следовало во всём этом признаваться.

Она закрывает глаза и расплывается в легкой улыбке. — Спасибо, что сказал «умная» раньше, чем «красивая».

— Вообще-то я сделал больше упора на «чокнутую».

— Нет-нет, Тимос, ты не испортишь этот свой первый момент доброты. Ничто из того, что ты скажешь, не изменит ситуацию.

— Открой глаза, Афродита, — нежно прошу я.

Она открывает. И я теряюсь в этом моменте — кажется, идеальном. Лунный свет подчеркивает её лицо, придавая ей небесное сияние. Она будто и не принадлежит Земле, нам, простым смертным. Я прослеживаю каждый контур её черт, словно мог бы целовать их бесконечно.

— У тебя будет всё, чего ты хочешь, — обещаю я, сам не знаю, откуда во мне эта смелость. — Придет кто-то, кто даст тебе это.

— Я не хочу, чтобы мне это давали другие. Я хочу взять это сама.

Я застываю с открытым ртом. Затем снова становлюсь серьезным и сжимаю челюсти. — Тогда у тебя будет кто-то рядом, кто поддержит тебя и защитит от тех, кто попытается тебе помешать. Так лучше?

Она улыбается. — Намного лучше.

Я заставляю себя не улыбаться в ответ, потому что буду выглядеть как кретин, который втюрился. Я опускаю голову и проверяю время на часах. — Как насчет того, чтобы вернуться домой?

Она кивает. Я первым поднимаюсь с земли и протягиваю ей руку, чтобы помочь. Афродита улыбается и принимает её.

Она должна была работать, но отец решил закрыть клуб после обнаружения очередного тела. Иногда и он поступает правильно.

Афродита ведет меня через западную часть сада, чтобы обойти виллу снаружи, не заходя через главный вход и не рискуя встретить её отца и Гефеста.

Как только мы оказываемся на общей террасе, я первым делом проверяю, всё ли в порядке в её комнате, а затем иду открывать стеклянную дверь в свою. Но замок не поддается.

— Какие-то проблемы? — спрашивает она, уже переступив порог своей спальни.

Хмурясь, я несколько раз дергаю ручку и толкаю дверь, но та не шевелится. — Кто-то заперся изнутри. И это точно был не я.

Ни слова больше не говоря, я прохожу через её комнату, и она следует за мной по пятам. Мы выходим в коридор и пытаемся открыть главную дверь, но безрезультатно. — Здесь тоже заперто? Как это вообще возможно?

— У тебя нет с собой ключей?

— Нет, они внутри.

Пока я снова пытаюсь взломать замок, Афродита, кажется, уходит в свои мысли. Внезапно она разворачивается и идет по коридору. Останавливается у ближайшей к нам открытой двери слева.

— Ты… — начинает она вслух.

— Да, это я, — отвечает Гермес.

— Ты украл ключи Тимоса и запер его комнату?

— Именно. Приятного траха, сестренка. Завтра еще спасибо скажешь, так что не заставляй его ждать.

Я вздрагиваю. Эта картинка врывается в мой мозг с бешеной силой, и мне приходится стиснуть зубы, чтобы прогнать её и не сойти с ума.

— Герм, пожалуйста, отдай ключи, и закончим на этом.

— Прости, Аффи, но ключи я тебе не отдам. Смирись и иди надень какие-нибудь симпатичные кружевные стринги.

Дальше следует какой-то возбужденный шепот, из которого я почти ничего не разбираю. Поэтому, признав поражение, я вхожу в её спальню и устраиваюсь на краю кровати.

Когда Афродита заходит вслед за мной, она выглядит довольно взвинченной.

— Можешь переночевать в одной из гостевых комнат. Завтра мы всё решим, и ты вернешься в свою спальню.

Я вскидываю бровь. Мне это не нравится, совершенно. — Где находятся гостевые комнаты?

Она указывает на потолок. — Этажом выше.

Нет, мне это не нравится, подтверждаю. Более того — я это просто ненавижу. — И речи быть не может. Я не собираюсь находиться так далеко от тебя.

— Я запрусь на ключ, Тимос. — Она закатывает глаза. — А перед этим ты сможешь проверить, нет ли кого в комнате. Позволяю тебе даже заглянуть в шкаф и под кровать.

Я не двигаюсь с места. — Нет. Я остаюсь здесь с тобой.

— И где ты собрался спать, в одной постели со мной? — спрашивает она с напускным безразличием, однако от меня не ускользает то, как деревенеет её тело, а пальцы мелко подергиваются в нервном тике.

Я подаюсь вперед, упираясь локтями в бедра. — Это было бы непрофессионально, Афродита, — бормочу я низким, гортанным голосом. — Положу подушку на пол и как-нибудь устроюсь. Мне плевать.

Она замирает на мгновение, затем подходит и останавливается прямо передо мной. Я слегка отклоняюсь назад и задираю голову, встречаясь с ней взглядом. Если бы она подошла еще на пару сантиметров, мои губы коснулись бы её груди под тончайшей тканью платья. Мои руки вцепляются в покрывало на кровати, пальцы зарываются в материю; боюсь, что в любой момент могу её просто разорвать.

Она наклоняется ко мне. Я шумно вдыхаю, давая ей понять, что чувствую её парфюм.

В последний миг она уклоняется влево. Я резко поворачиваю голову, и мой нос задевает её руку. По её ногам пробегает дрожь. Мне нужно совсем немного…

— Что ты хочешь сделать, Афродита? Я вижу, тебе нелегко.

В ней что-то колеблется. Будто её посещают те же в корне неправильные мысли, что и меня.

Она игнорирует мои слова и хватает одну из четырех подушек на кровати. Швыряет её на пол, подальше от меня. — Вот твоя постель, Тимос. Приятных снов.

Она не смотрит мне в лицо. Подхватывает пижаму и быстро идет в ванную, где запирается на ключ.

Я считаю секунды, которые тянутся неумолимо и болезненно. И представляю, как вышибаю эту дверь, хватаю её и…

Афродита выходит из ванной в атласной пижаме: рубашка и шортики, белые в голубую полоску. Светлые волосы собраны в высокий хвост.

Ничего не говоря, я начинаю устраиваться на полу, на своей новой и «удобнейшей» кровати. Она следит за каждым моим движением. Кивком спрашиваю, могу ли я воспользоваться ванной, и она, ошарашенная, кивает. Я не запираю дверь, как она. Ополаскиваю лицо ледяной водой, надеясь, что это приведет меня в чувство и напомнит, зачем я здесь.

Вернувшись в комнату, я вижу, что она уже лежит в двуспальной кровати. Мы секунду смотрим друг на друга, затем я выключаю свет и укладываюсь на пол.

— Афродита?

— Да?

— Я всегда буду тебя защищать, но ты права: ты должна уметь постоять за себя сама в случае необходимости. Я тебе помогу. Не хочу, чтобы ты оказалась в опасности и пыталась размахивать своими жалкими кулачками. Ясно?

Проходит несколько мгновений полной тишины. Сердце колотится о ребра так сильно, что кажется, вот-вот их проломит.

Проклятье.

— Ладно. Спасибо.

— Καληνύχτα, Αφροδίτη (Kalinýchta, Afrodíti) — [ «Спокойной ночи, Афродита»].

— Хочешь лечь здесь, на кровати? Место есть.

Вопрос застает меня врасплох, я едва не давлюсь собственной слюной.

Да. Черт подери, да.

Нет. Нельзя. Прекрати. Через месяц всё закончится.

— Лучше не надо.

— Ты уверен…

— Не спрашивай меня больше об этом, пожалуйста. Иначе я могу и согласиться.

Я не тот человек, у которого железные моральные принципы. Совсем наоборот.

— В этом нет ничего… — пытается она.

— Καληνύχτα, Αφροδίτη (Kalinýchta, Afrodíti), — прерываю я её, пока не натворил дел, которые уже не исправить.

Она вздыхает. — Kalinýchta.

Глава 10…И ТИШИНА

Афродита, богиня любви и красоты, в греческой мифологии является героиней пылких страстей и сложных отношений. Одна из самых известных — её связь с Адонисом, смертным юношей необычайной красоты. Их история, отмеченная желанием и трагедией, затрагивает тему эфемерной красоты и её мощного соблазна.

Афродита

Тимос держится от меня на безопасном расстоянии. Между нами, всегда как минимум метр.

Будто что-то изменилось с той ночи, когда он спал в моей комнате. И такая ситуация тянется уже три дня.

Когда в то утро я открыла глаза, он уже проснулся и даже успел принять душ. Я сразу поняла: что-то не так, потому что стоило мне начать перемещаться по комнате, как он следил за каждым моим движением издалека.

Момент наибольшего сближения у нас случается за завтраком, когда он садится за мой столик, прямо напротив. Именно тогда он выдавливает из себя какую-нибудь дежурную фразу, брошенную лишь ради минимального подобия беседы. Ответ, который он получает теперь, звучит так: «Я читаю, поговорим позже, если ты не против».

Вежливость превыше всего. Но не выше гордости и обидчивости.

Я продолжаю загорать на пляже и много плавать. А он продолжает сидеть в нескольких метрах от меня, в полном молчании. Изредка он спрашивает, как я себя чувствую или не нужно ли мне чего. Я неизменно отвечаю: «Чтобы ты начал говорить нормально» или «Чтобы ты не шарахался от меня как от прокажённой».

Выражения его лица в такие моменты — просто умора. Он не ожидает от меня такой честности, но чем больше проходит времени, тем лучше он меня узнаёт, и его изумление сменяется затаённым весельем.

Даже сейчас, когда мы в клубе, Тимос держит дистанцию. Пока я сижу с двумя моими танцовщицами и Эросом, он стоит и сверлит нас взглядом. Это почти смешно: он застыл на диванчике, скрестив руки на груди, с напряжёнными челюстями и угрюмым видом, и всё это под Бейонсе и вспышки стробоскопов.

Эрос машет рукой, привлекая его внимание. — Эй, Тимми, ты чего там один? Иди к нам!

Тимос даже не отвечает. Смотрит на него долю секунды и снова переводит взгляд на зал вокруг меня в поисках угроз, которые нужно нейтрализовать.

— Хочешь травки? У меня есть лишняя доза, — настаивает Эрос. Из кармана своего белого пиджака он достает прозрачный пакетик и трясет им в воздухе. — Сделаю скидку по-братски.

Я толкаю его локтем; он вздрагивает, а затем заливается смехом. Эрос еще плохо знает Тимоса и не понимает, что нынешнее выражение его лица хоть и похоже на обычное, яростное, на самом деле означает, что тот закипает. Эрос бесит его еще сильнее.

Эрос поворачивается ко мне: — Можно узнать, что с ним сегодня? Он даже еще не спросил, достаю ли я в машине ногами до педалей.

Я размешиваю остатки коктейля золотистой соломинкой и вздыхаю. — Понятия не имею. Этот человек непостижим.

Но проблема в другом. Я злюсь из-за того, что не понимаю его поведения, или из-за того, что он так далеко, а я хочу, чтобы он был ближе?

Определенно второе. После того разговора три ночи назад, в саду, мне казалось, мы стали ближе. Пусть мы не превратились в закадычных друзей, я всё же думала, что он перестал видеть во мне просто клиентку, с которой нужно нянчиться. Я тешила себя иллюзией, что мы сможем наладить более дружеские отношения.

— Не знаю, что бы я отдала, чтобы пойти и поднять ему настроение, — комментирует Роди, моя танцовщица, изучая Тимоса и не сводя с него глаз.

Тесс, сидящая рядом, наматывает на палец светлую прядь и кивает. — Афродита, дашь нам «добро» на то, чтобы предложить ему сегодня утешение?

Соломинка выскальзывает у меня из пальцев. Я сижу, опустив голову, пока не убеждаюсь, что лицо приняло беспристрастное выражение. — Конечно, — бросаю я. — Моё разрешение вам не нужно. Делайте что хотите.

Они обмениваются удивленными взглядами. Не знаю, что тут навоображали себе о нас с Тимосом, но они ошибаются.

Чтобы окончательно это доказать, я машу рукой, призывая их действовать немедленно. — Ну же, идите. Может, вам удастся развеселить моего телохранителя, и он перестанет быть таким раздражающим.

Афродита, и что же раздражающего сделал Тимос? Ничего, кроме того, что он не находится так физически близко к тебе, как тебе бы хотелось.

Роди останавливается у его столика. Впервые в жизни мне хочется, чтобы музыку выключили и в зале воцарилась тишина — просто чтобы услышать, что она ему говорит.

У него лицо каменное. Он слушает, но глаза его прикованы ко мне. И когда Роди заканчивает и пытается коснуться его плеча, Тимос перехватывает её запястье, останавливая на полпути, и возвращает её руку ей же на бедро. Качает головой. И не произносит ни слова.

Роди снова что-то говорит.

Тимос снова делает отрицательный жест.

Разочарование, смешанное с унижением, отчетливо читается на красивом лице моей сотрудницы. Вместо того чтобы вернуться к нам, она бросается на танцпол и исчезает в толпе потных танцующих тел. Тесс машет нам рукой и спешит за ней.

— Ты улыбаешься, Дейзи, — шепчет мне на ухо Эрос.

Он прав. Проклятье.

— Я просто подумала о чем-то забавном.

— О том, как твой мужик отшивает всех остальных баб?

— Заткнись, ты начинаешь действовать мне на нервы, — обрываю я его. Поднимаю бокал к губам и допиваю коктейль.

Эрос вздыхает и откидывается на спинку дивана, глядя в сторону танцпола. — По крайней мере, твой брат развлекается.

Гермес сегодня решил провести вечер в моем клубе, оставив свой на попечение сотрудников. Он приехал раньше меня, и когда я с ним здоровалась, он уже был пьян. Сейчас он танцует на одном из подиумов в одних штанах. Даже потерял где-то ботинок, левая нога босая. Его кожа покрыта глиттером — его на нем гораздо больше, чем вчера. Он во всё горло подпевает каждой песне и тверкает, прижимаясь к задницам танцоров и танцовщиц, которые подходят поближе.

— Иногда я хотела бы быть как он, — бормочу я, сама того не замечая.

Эрос сидит достаточно близко, чтобы услышать. — Без единой заботы в мире? Согласен.

— И без сердечных драм, — уточняю я.

Ужасно завидовать неспособности Гермеса испытывать к кому-то глубокие чувства, учитывая, что это результат потери его первой и самой большой любви. Гермес любил лишь однажды, и того парня больше нет.

Будто почувствовав, что мы говорим о нем, брат спрыгивает с подиума и бежит к нашему столику. Он насквозь промок от пота, который приклеил светлые кудри к его лбу и смешался с блестками на гладком животе. Он улыбается так широко, что я гадаю, не болят ли у него мышцы лица.

— Эй, Тимос, что за мина? Кто тебя разозлил? Комар укусил Афродиту, а ты не успел вмазать ему кулаком?

Мой телохранитель закатывает глаза. И всё же я почти уверена, что он питает к моему близнецу симпатию — самую малость.

— Слушай, Терминатор, я должен тебе кое-что сказать… — продолжает Гермес, направляясь к нему.

Тимос, который тем временем встал и подошел ближе, теперь пятится. — Мне уже хватило этого Смурфика рядом с твоей сестрой, он мне все мозги вытрахал. Предупреждаю: моё терпение на исходе.

— А, да? Я-то думал, у тебя терпения вообще нет. Буду знать.

— Ну и чего тебе, черт возьми, надо?

Герм подается к нему, уперев руки в бока и так и лучась самодовольством. — Это я украл ключи от твоей комнаты и запер тебя тогда ночью. И буду продолжать в том же духе. Проявлю капельку милосердия и буду оставлять тебе в коридоре твой набор из одинаковых шмоток.

Я раскрываю рот от изумления. Он что, мазохистом стал? Это всё равно что подойти к Афине и оскорбить её. Ты ведь знаешь, что она плохо отреагирует и попытается уложить тебя одним ударом.

Действительно, мой телохранитель сокращает дистанцию и придвигается вплотную. Еще чуть-чуть, и он схватит его за глотку. — Ну-ка, просвети меня, Гермес, с какого хрена ты решил так поступить?

Сверкающая рука брата поднимается и указывает на меня. — Чтобы помочь тебе и Аффи хорошенько потрахаться.

Я вскакиваю, готовая подбежать и уволочь его прочь. Чувствую, что лицо у меня красное, как никогда в жизни. Но этот предатель Эрос хватает меня за талию и усаживает обратно. Хочет насладиться зрелищем.

— Гермес, иди выпей воды, дуй домой, вымой глиттер из подмышек и хорошенько выспись.

— В твоем списке нет пункта «вернуть тебе ключи». Значит, они тебе не нужны?

Тимос колеблется, собирается что-то сказать, но передумывает. Гермес разражается смехом и хлопает его по плечу, на что мой телохранитель реагирует без особого энтузиазма.

Я начинаю всерьез опасаться за брата. Когда он трезв, он человек прямой и без обиняков, способный вогнать в краску любого. Но когда он пьян, он становится настолько прямолинейным, что другие люди уже не раз пытались проучить его кулаками.

— Ты мог бы стать идеальной парой для моей сестренки, — продолжает Гермес как ни в чем не бывало. — Знаешь, на что она мне вечно жалуется? Что парни, с которыми она спит, никогда её не удовлетворяют, и ей приходится притворяться. Ты ведь не такой, а?

Выражение лица Тимоса — смесь комичного и неловкого. Его глаза ловят мои, полные губы приоткрываются, пока он изучает меня с такой интенсивностью, что кажется, каждая клеточка моего тела вот-вот взорвется.

Так продолжаться не может.

Пользуясь тем, что Эрос отвлекся, хихикая со своим «Маргаритой» в руке, я бросаюсь вперед и выбираюсь из угла диванчика. Хватаю Гермеса за руку и оттаскиваю его как можно дальше от Тимоса.

— Всё, хватит. Иди танцуй и приставай к кому-нибудь, кто не в три раза больше тебя.

Он начинает капризничать как ребенок и топает босой ногой по полу, прежде чем опустить взгляд вниз. — Твою мать, куда, блядь, делся мой ботинок? Я почти уверен, что на мне был еще и носок…

Я делаю знак Эросу, и тот спешит мне на помощь, сменяя меня на посту усмирителя Гермеса. — Проверю, всё ли с ним в порядке, и догоню тебя в приватке для игр…

Но то, как он это говорит, заставляет в моей голове звенеть тревожные звоночки. Главным образом потому, что он обменивается с Тимосом взглядом, в котором явно скрыта какая-то информация, мне не ведомая.

Я смотрю, как они уходят и исчезают в глубине клуба, где находятся туалеты. Провожу руками по распущенным волнистым волосам и собираюсь с силами.

Пять минут, Афродита. Пять человек. Двадцать пять минут игр. Нужно просто двигаться вокруг них, встряхивать волосами, провоцировать парой фраз — и всё закончится. А с Тимосом рядом они даже коснуться тебя не посмеют.

— Афродита.

Вот он — голос, такой глубокий и теплый, что у меня всё внутри сжимается. Я начинаю чувствовать себя в безопасности рядом с Тимосом, и это меня пугает. — Да, идем.

Я обхожу его, чтобы не смотреть в лицо, и направляюсь к приватной комнате, стараясь не задевать людей, столпившихся на танцполе.

Тимосу не составляет труда не отставать от меня, наоборот, он пристраивается рядом так легко, будто у меня и не было никакого преимущества.

Какой-то пьяный парень шатается перед нами и едва не врезается в меня. Тимос бесцеремонно отпихивает его, освобождая мне путь. — Твоя танцовщица ко мне подкатывала, — внезапно признается он.

— Роди, да.

— Я ей отказал.

— Я это поняла по тому, как она ушла, да.

Прежде чем я успеваю сама открыть дверь в приватку, Тимос останавливает меня и сам нажимает на ручку, галантно придерживая дверь.

Быстро прохожу мимо него, опустив голову. Мы остаемся одни, музыка здесь далекая и приглушенная. Я облегченно вздыхаю.

— Немного развлечься тебе бы не помешало, — возвращаюсь я к недавней теме. — Как давно у тебя не было женщины? Может, поэтому ты вечно такой хмурый.

Тимос медленно поднимает взгляд, хлопает длинными каштановыми ресницами и выдает мимолетную, полную лукавства улыбку. — А у тебя как давно не было оргазма, Афродита? Может, поэтому ты тоже вечно такая хмурая.

Сбита и потоплена. Чувствую себя «Титаником» после столкновения с айсбергом. С той лишь разницей, что я пошла на дно мгновенно.

Я делаю вид, что его фраза для меня ничего не значит. Поворачиваюсь к нему спиной и подхожу к стойке с алкоголем, наливая себе сама. Сегодня я выпила всего один бокал и заслуживаю как минимум еще один перед началом этой пытки. Я на середине бокала, когда Тимос нарушает тишину.

— Сегодня в эту приватную зону не войдет ни один клиент.

От этих слов я резко оборачиваюсь. Оставляю бокал на стойке, хотя шампанское еще не допито. — О чем ты говоришь?

Тимос с другого конца комнаты идет ко мне. Кладёт ладонь на стойку рядом с моей рукой и склоняется над мной. — Ни один клиент не появится.

Я прищуриваюсь. — Что ты натворил?

— Я их всех прогнал. До единого, — шепчет он.

Его взгляд скользит по моим губам, быстро возвращается к глазам и снова вниз. Только сейчас я замечаю, что на нижней губе еще блестит капля шампанского. Я провожу по ней кончиком языка, вновь приковывая внимание Тимоса; он шумно выдыхает.

— Отец разозлится. Я должна играть минимум с пятью клиентами за ночь, помнишь? Тридцать тысяч долларов за билет, итого сто пятьдесят тысяч. Если этих денег не будет, у меня начнутся крупные неприятности.

Тимос склоняет голову набок, и уголок его губ едва заметно ползет вверх. — Они будут. Я сам купил все пять билетов.

Мое сердце замирает. А затем пускается вскачь. Боюсь, даже Тимос это слышит. — Ты шутишь? Это же половина твоего первого гонорара.

— Ты это ненавидишь. А большинство тех, кого я вижу здесь, пытаются тянуть к тебе свои лапы, будто хотят сорвать одежду. — Его голос дрожит от ярости. — Так ты будешь счастливее, верно? Как и те придурки, которым я не вырву руки.

Я прикусываю губу, пораженная тем, что он решил сделать для меня такой добрый жест. Сто пятьдесят тысяч долларов только за то, чтобы я не чувствовала себя несчастной одну ночь — это сумма, которую никто не стал бы платить.

Гермес как-то пытался провернуть нечто подобное, но отец понял, что деньги перевел он сам. Впрочем, не очень-то умно было брать их со счета, к которому у родителей есть доступ. Но Гермес — это Гермес: насколько умен, настолько же порой невероятно наивен.

— Ты свободна, — говорит Тимос и широким жестом указывает на дверь. — Иди танцуй, раз тебе это так нравится. Развлекайся, Афродита.

Он собирается развернуться и тоже выйти, готовый проводить меня. Я протягиваю руку и хватаю его за край футболки — черной, как обычно. Случайно я задираю её настолько, что вижу плоский живот и изгиб мышц пресса.

Тимос опускает голову, глядя на участок обнаженной кожи, который я открыла, а затем снова впивается в меня взглядом.

Мне следовало бы убрать руку и прикрыть его. А ему следовало бы велеть мне отпустить.

Ни один из нас не шевелится.

Воздух между нами настолько наэлектризован, что не почувствовать этого невозможно. После трех дней на почтительном расстоянии так странно ощущать его близость. Это почти облегчение.

Мне хочется большего. Боже, как много всего мне хочется сделать в этот момент. И как много хотелось в последнее время. Вся накопившаяся фрустрация выходит наружу. Самая глупая идея на свете рождается в моей голове и умоляет выпустить её — произнести вслух.

— Раз ты заплатил… значит, ты должен сыграть со мной.

Я жду, что он спросит, не сошла ли я с ума, или поднимет на смех. Но вместо этого он поворачивается и снова подходит вплотную. Моя рука всё еще сжимает ткань его футболки.

Я сказала, что ненавижу эти игры. Да. Но с Тимосом я до смерти хочу сыграть.

Его лицо оказывается совсем рядом с моим, меня обдает его горячим дыханием. — Каждый билет дает пять минут, я правильно помню? Что ж, раз я купил пять, наша партия продлится двадцать пять.

Глава 11…И СЛАДОСТЬ

Афродита сыграла решающую роль в Троянской войне, одном из самых эпических событий греческой мифологии. Её самым важным вмешательством стал Суд Париса, когда в обмен на золотое яблоко она пообещала троянскому принцу прекраснейшую женщину в мире — Елену. Это привело не только к началу конфликта, но и доказало, что её очарование и влияние способны менять ход истории, сплетая любовь и войну в единую судьбу.

Тимос

Мне требуется пара секунд, чтобы осознать, что я только что ляпнул. Я делаю шаг назад, увеличивая дистанцию между собой и Афродитой.

— Прости, не знаю, что на меня нашло… — бормочу я.

Она деревенеет. — Что?

— Я твой телохранитель. Ты — моя клиентка. Твой отец платит мне за твою защиту. Я ни в коем случае не могу играть с тобой. Более того, прошу прощения за то, что повел себя так неподобающе.

Какого хрена мне вообще в голову взбрело? Купить билеты, чтобы избавить её от унизительной работы — это одно. Но предложить ей играть со мной двадцать пять минут… это безумие.

Я окончательно слетел с катушек.

— Тогда забирай свои деньги, — Афродита вырывает меня из раздумий. — И иди скажи Эросу, чтобы выбирал пятерых игроков на эту ночь.

Я резко сжимаю челюсти. Стоит ей сделать шаг к выходу, как я преграждаю ей путь. Прежде чем она успевает в меня врезаться, я мягко хватаю её за плечи. Афродита отстраняется.

— Об этом и речи быть не может. Я заплатил, деньги твои.

— Тогда играй, — чеканит она, и в её зрачках вспыхивает странный огонек, который меня почти пугает.

Мне хочется завыть от досады. И от разочарования из-за того, что я так сильно хочу то, чего иметь не должен. — Ты сама не знаешь, о чем просишь, Афродита. Это неподобающе. Это непрофессионально.

Даже мне самому смешно от того, что я несу.

Она скрещивает руки на груди. — Я прекрасно знаю, о чем прошу, не держи меня за дуру. Плевать мне на твой профессионализм.

— А мне нет.

Она пытается меня обойти. — Отлично. Пойду позову Эроса.

— Нет!

— Да! — восклицает она, перекрывая мой голос. От её внезапной холодности я невольно отступаю. — Я не дам тебе победить. Я устала вечно потакать чужой воле и слушать приказы. Либо ты играешь со мной, либо я иду искать какого-нибудь идиота там, в зале.

Боже, какая же она упрямая. Твердолобая. Невыносимая. Гордая.

Мне никогда не стоило соглашаться на эту работу. И всё же… здесь, в Греции, каждый знает: получить даже самую мелкую должность в огромной империи Лайвли — это лучше, чем выиграть в лотерею.

— Я не обязан демонстрировать кому-то свою верность, — напоминаю я ей. — Разве не в этом суть игры? Испытать человека и посмотреть, окажется ли он изменщиком?

— Я знаю.

— И я не хочу платить за твое тело, как остальные. Ты не вещь.

— Я и это знаю. И именно поэтому я хочу играть с тобой. Потому что ты не такой, как они.

Даже не знаю, что кажется мне более абсурдным: то, как настойчиво Афродита требует от меня этой игры, или тот факт, что я до смерти хочу поддаться.

Я боюсь не проигрыша. Я никогда до неё не дотронусь. Никогда бы не посмел. Никогда. Меня ужасает осознание того, что я хочу коснуться её сильнее всего на свете.

Афродита никогда не заставляла меня волноваться — вплоть до той ночи, когда мы говорили в саду. Именно поэтому я всегда старался держаться от неё подальше, сохранять наши отношения максимально поверхностными. Внешняя красота не имеет для меня значения, если она не подкреплена внутренней. А через ту маленькую трещину, которую Афродита приоткрыла во время нашего разговора в саду, я увидел поток света такой яркости, что у меня заболели глаза.

Когда я увидел её впервые, я подумал: красивая девушка, каких много. Когда я впервые увидел её на террасе с завтраком и книгой под носом, у меня сжалось сердце, и я всеми силами пытался сделать вид, что мне плевать. Когда она впервые показала мне, что у неё в голове, я подумал, что она — одна из прекраснейших женщин в мире.

Вне всяких сомнений, она эстетически безупречна. Но когда она говорит о своих страстях, когда делает то, что любит, когда касается своих братьев с материнской нежностью, когда ругается, читая что-то поразительное… она становится настолько чудесной, что это причиняет почти физическую боль.

— Ты боишься, Тимос?

Иногда я смотрю на её рот, когда она произносит моё имя, изучая движение губ, с которых соскальзывают буквы. Вчера ночью я поймал себя на том, что представляю, как оно звучало бы, вырвавшись стоном.

— Твой отец обещал отрубить мне руки. — Эта угроза прочно запечатлелась в моей памяти.

— Мой отец тебя сразу прикончит, — поправляет она. — Но мой отец никогда не узнает, что происходит здесь.

Афродита начинает пятиться. Ошибка. Потому что когда мы стояли вплотную, я мог сосредоточиться только на её лице. Но по мере того как расстояние увеличивается, мой взгляд охватывает её целиком.

Её соблазнительное тело, обтянутое коротким красным атласным платьем — настолько коротким, что ей достаточно слегка наклониться, чтобы у меня случился инфаркт. Мне нравится, что её живот не плоский, и ткань это подчеркивает. Мне нравится, что её бедра налитые, но переходят в тончайшие лодыжки. Мне нравится, как длинные светлые волосы ласкают её широкие бедра.

Я понимаю тех ублюдков, которые хотят её трахнуть. Понимаю, почему все смотрят на неё глазами, полными вожделения. Осталось только понять, почему мне хочется набить этим мужикам морды, всем до единого.

Афродита присаживается на подлокотник кресла и лениво покачивает ногой. — Подойдешь ко мне, Тимос? Тебе достаточно не трогать меня, и ты выйдешь отсюда с суммой вдвое больше той, что заплатил. Тебе бы они пригодились?

До смерти. Мне нужны деньги сильнее всего на свете. Мне пришлось заставить свою мораль замолкнуть, чтобы купить эти билеты на сто пятьдесят тысяч долларов.

Я наливаю себе стакан виски и осушаю его одним глотком, не сводя с неё глаз. Она может провоцировать меня сколько угодно, может притворяться, что вся власть и контроль в её руках, но я знаю — это не так. Знаю, что она тоже что-то чувствует. Влечение не бывает односторонним.

Я подхожу к ней и занимаю место в кресле игрока, окончательно посылая к черту и свою мораль, и проклятый профессионализм.

Рука Афродиты тянется к ширинке моих брюк. Я перехватываю её за запястье. — Что ты делаешь?

Она молча высвобождается. Касается моего левого кармана и запускает туда руку, выуживая мой мобильник. Я издаю приглушенный рык, раздраженный из-за эрекции, которая мучительно давит, и из-за того, что она её теперь точно заметила.

— Нам нужен таймер, — сообщает она. Она держит экран передо мной, чтобы я ввел код разблокировки. Сама устанавливает таймер и показывает мне бегущие минуты.

Начинается моя пытка.

Или моё ограниченное время в раю.

Афродита кладет телефон на диванчик рядом и встает, но прежде чем она успевает сделать шаг, я останавливаю её, подняв руку.

Мне нельзя её касаться. Даже чтобы перехватить её запястье и велеть остановиться — не теперь, когда игра официально началась.

— Я не хочу, чтобы ты вела себя так, как с клиентами, с этими скользкими ублюдками, — шепчу я. — Я хочу, чтобы ты была собой. Во всём. Без границ. Без стыда. Без тормозов. Ты можешь быть просто собой здесь, со мной, эти двадцать пять минут?

Афродита оборачивается с нарочитой медлительностью, её синие, как море, глаза впиваются в мои. Её губа вздрагивает. — Ладно. Но… Тогда ты должен кое-что знать.

Она упирается ладонями в подлокотники моего кресла и склоняется над мной. Золотистые волны волос падают вперед, и вырез платья слегка расходится, позволяя мне увидеть округлость её груди.

— Первое имя, которое у меня было и которое теперь стало вторым после Афродиты, — Дейзи, — шепчет она.

Маргаритка. Ей подходит. Маргаритка — самый простой и чистый цветок, прямо как она. — λουλούδι μαργαρίτας (louloúdi margarítas), — повторяю я по-гречески.

Она выдает слабую улыбку. — Θέλεις να μιλήσεις ελληνικά, Θυμό; (Théleis na milíseis elliniká, Thymó?) — [ «Хочешь поговорить по-гречески, Тимос?»].

Я задираю голову и смотрю на неё снизу вверх, сопротивляясь искушению коснуться хотя бы пряди её волос. Её аромат пропитывает воздух между нами.

— Θα μιλήσω όποια γλώσσα θέλεις, Daisy (Tha milíso ópoia glóssa théleis, Daisy). — [ «Я буду говорить на любом языке, на каком пожелаешь, Дейзи»].

Она проводит ладонями по подлокотникам кресла, пододвигая их ближе к моим рукам. — Ποιο είναι το πλήρες όνομά σου; (Poio eínai to plíres ónomá sou?) — [ «Как твоё полное имя?»].

— Тимос Лиакос.

Она словно пробует мою фамилию на вкус, решая, нравится она ей или нет. В конце концов она отстраняется и встает передо мной. — Θέλεις να χορέψω για σένα, Θυμό Λιάκο; (Théleis na chorépso gia séna, Thymó Liako?) — [ «Хочешь, чтобы я станцевала для тебя, Тимос Лиакос?»].

Я качаю головой, позволяя себе мимолетный взгляд на её губы. — Θέλω να χορέψεις για τον εαυτό σου, μπροστά μου (Thélo na chorépseis mónos sou, brostá mou). — [ «Я хочу, чтобы ты танцевала для себя, передо мной»]. — Ты становишься по-настоящему чувственной, когда забываешь обо всём и танцуешь вместе со своими девчонками. Если хочешь, чтобы я проиграл в этой игре, то танцуй так, как нравится тебе, а не так, как, по-твоему, должно нравиться другим.

Афродита окончательно отходит. Не знаю, подействовали мои слова на неё хорошо или плохо — она решает не давать мне ни единой подсказки.

Она идет в угол комнаты, где стоит стереосистема. Возится там пару секунд, прежде чем раздаются звуки медленной песни, которую я, кажется, никогда раньше не слышал. Она же, напротив, знает её идеально.

В тот момент, когда её губы начинают беззвучно повторять слова, а тело отдается музыке, я вижу настоящую Дейзи. Её губы синхронизированы с голосом певца, ни на долю секунды не опережая и не отставая от него.

Когда она запрокидывает голову и медленно, в ритм, вращает шеей, её тело расслабляется, сбрасывая неловкость от того, что приходится делать всё это перед своим охранником. Каждое движение становится энергичнее и точнее предыдущего, и ни одно не выбивается из такта.

Дейзи танцует с закрытыми глазами, не заботясь о том, что при определенных движениях юбка задирается, открывая мне вид на голубое кружево её трусиков. Она даже скидывает туфли на каблуках, оставаясь босой. Она скользит по полу с такой грацией, что кажется уже не плотской, а созданной из воздуха.

Из воздуха и моего желания коснуться её.

То, как она танцует, одурманивает. Одурманивает до такой степени, что я хотел бы стать полом, на который она опирается. Хотел бы стать воздухом, который её окружает, которым она дышит, который входит в неё, веет в её волосах, проникает под юбку платья и забирается в вырез. Хотел бы стать самими словами песни, которую она с таким упоением напевает вполголоса. Хотел бы стать музыкой, заставляющей её двигать бедрами с такой страстью. Хотел бы стать даже платьем на её теле, чтобы просто приклеиться к её коже.

Будто прочитав мои мысли, она впивается в меня взглядом — взглядом хищника, нашедшего свою добычу. Она приближается, шаг за шагом, едва касаясь пола кончиками пальцев ног. Я слишком часто сканирую взглядом длину её загорелых ног.

Она наклоняется в сторону, и от этого движения платье задирается так сильно, что я вижу изгиб её ягодицы. Она отворачивается, оказываясь ко мне спиной, но поправляет платье слишком поздно.

Я едва не давлюсь слюной и, чтобы она этого не заметила, чуть не задыхаюсь здесь, сидя в кресле как дебил. Устремляю взгляд в потолок, пытаясь успокоиться.

— Ты ведь хочешь коснуться меня, Тимос?

Её голос певучий, низкий и сладкий. Но он не дает ощущения невинной ласки. Это царапина на спине. Это её ногти, впившиеся в мою кожу.

Я с трудом выдыхаю. — Я хотел коснуться тебя с первого мгновения, как увидел, Дейзи, — признаюсь я. — Это был удар молнии. Мгновенное физическое влечение.

Она нависает надо мной. — Значит, ты такой же, как все остальные, кто видит во мне только внешность.

Я пригвождаю её взглядом, и внезапная ярость заставляет её отпрянуть на несколько сантиметров. — Нет, Дейзи. Потому что если бы мне предложили выбирать… я бы предпочел никогда не иметь возможности тебя коснуться, но вечно смотреть на тебя, пока ты сидишь на балконе и завтракаешь с книгой под носом. Вот этот момент меня… — я сглатываю. — Меня совершенно сводит с ума.

Её щеки заливает румянец. И я ухмыляюсь, радуясь, что контроль наконец-то вернулся ко мне.

Без предупреждения она упирается коленом в сиденье кресла рядом с моим бедром. Я тут же сдвигаю ноги, освобождая ей место, и она забирается на меня второй ногой. Теперь она сидит на мне верхом, стараясь, однако, не касаться моего паха. Она упирается коленями в кресло, а руками держится за края спинки, прямо возле моей головы.

Всё её тело здесь. Передо мной. Совсем рядом. А я не могу к ней прикоснуться — разве что взглядом.

— Тогда коснись меня, Тимос, — приказывает она, задыхаясь.

— Я проиграю, — напоминаю я. Тем не менее моя рука дергается и оказывается совсем рядом с её правым бедром. Кончики пальцев едва не касаются кожи.

— Я знаю. Но я хочу, чтобы ты коснулся меня, — признается она, и её глаза снова находят мои, зажимая их в смертельную хватку.

Я снова чуть не давлюсь слюной.

Сжимаю руки в кулаки. Глубоко вдыхаю и смотрю только на её пах, едва прикрытый мягкой тканью платьица. Разжимаю кулаки и собираюсь дотронуться до неё.

— Ты мой телохранитель. — Её тон меняется, она поддразнивает, но и укоряет меня. — Тебе нельзя меня трогать, помнишь?

Она права. И всё же она не единственная умная в этой комнате. Пусть её мозги светят ярче моих, у меня тоже есть свои козыри.

— Но ты можешь сама коснуться себя так, будто это делаю я, — шепчу я ей. — Тебе нужно только следовать моим указаниям и делать то, что я скажу, Дейзи.

Я отчетливо вижу дрожь в её бедрах. От неожиданности она едва не теряет равновесие. Она крепче вцепляется руками в спинку кресла и кивает.

— И что мне делать?

Я указываю на неё. — Первым делом сними эти крошечные кружевные трусики. Немедленно.

Жду, что она приподнимется, чтобы стянуть их, но у Афродиты другие планы. Она запускает руку под платье и тянет, пока не раздается звук рвущейся ткани. Она повторяет то же самое с другой стороны, и её слипы падают мне на ноги. Она разорвала завязки стрингов вместо того, чтобы снять их. И теперь этот клочок голубой ткани лежит на моих брюках.

У меня отвисает челюсть. Нет сил её закрыть.

— Дальше? — подгоняет она нетерпеливо.

Я сохраняю спокойствие. Или хотя бы пытаюсь создать видимость, надеясь, что получится. — Спусти вырез и обнажи грудь.

Ожидаю, что она заколеблется, начнет протестовать, но вместо этого она смотрит на меня с таким вожделением, что у меня перехватывает дыхание. Неужели она чувствует то же физическое влечение ко мне, что и я к ней?

Афродита стягивает платье, и её упругая грудь мгновенно оказывается на виду, вызывая у меня такое головокружение, какого я никогда не испытывал. Я жадно впитываю образ её груди, навсегда запечатлевая его в памяти. Возможно, это первый и последний раз, когда я это вижу.

— Смочи подушечки большого и указательного пальцев слюной, — приказываю я. — И начни ласкать соски, Дейзи.

Несмотря на попытку казаться непоколебимой, на мгновение она медлит.

Я улыбаюсь, без тени веселья. — Что такое? Слишком много для тебя?

Она выгибает брови. — Напротив, слишком мало. — Она придвигается ближе. Её грудь почти касается моей. — Я бы предпочла смочить их твоей слюной.

Боже.

Афродита ждет моего ответа или хотя бы какой-то реакции. Я не хочу давать ей фору, хотя, как бы я ни притворялся, я точно знаю: в нашей дуэли проигравшим всегда буду я. И мне плевать.

Уж конечно, я не стану говорить ей, что это прикосновение нарушит правила игры. Если это единственное, что я могу получить, пусть и обманным путем, я не откажусь.

Я открываю рот и высовываю кончик языка. Афродита убирает одну руку и подушечками пальцев сначала обводит контур моей верхней губы. После чего касается моего языка, собирая столько слюны, сколько считает нужным.

Не отстраняясь ни на миллиметр, она берет правый сосок и начинает с ним играть, размазывая по нему мою слюну. Она смотрит на меня, но я опустил голову, загипнотизированный её движениями.

Не давая ей дальнейших указаний, я смотрю, как она удобнее устраивается коленями на кресле и накрывает ладонями свою грудь. Она массирует её круговыми движениями, время от времени пощипывая эрегированные соски.

Если бы я видел своё лицо со стороны, я бы сам над собой посмеялся.

Жалкий придурок.

Разум внутри меня вопит: «Остановись! Приди в себя и осознай, что ты творишь!» Афродита Лайвли наполовину раздета передо мной. Моя клиентка. Дочь Кроноса Лайвли, самого могущественного человека в Греции. Он способен размозжить мне череп на тысячу кусков.

Я еще могу всё это прекратить. Могу. Могу ли?

Да, я должен велеть ей кончать с этим и отстраниться. Должен.

— Тебе нравится, Дейзи? — спрашиваю я вместо этого.

Она издает слабый стон. Затем кивает. — Но я бы предпочла твои руки.

Движения становятся более порывистыми, ведомыми фрустрацией; её бедра подрагивают — верный знак того, что скопившаяся там влага требует внимания.

— Позволь мне спуститься ниже, умоляю, — шепчет она. Руки скользят к животу, в сторону паха. — Σε παρακαλώ (Se parakaló), — повторяет она по-гречески. — [ «Пожалуйста»].

Вспышка желания, исказившая её лицо, ранит меня сильнее удара ножом.

— Засунь руку между ног, Дейзи, — говорю я тихо, потому что боюсь окончательно потерять контроль. — Тебе решать, задирать юбку или нет.

Её руки скользят по торсу, над животом, и ныряют под красную ткань.

Я на секунду закрываю глаза. Открываю. Её рука неподвижна. Она ждет приказа, ждет, когда я велю ей продолжать.

Кивком головы я даю разрешение. Если я сейчас заговорю, то прозвучу жалко. Я не контролирую своё тело, не говоря уже о голосе и мыслях.

Я вижу, как рука там, внизу, двигается, а затем появляется снова. Она протягивает её мне, и кожа на пальце кажется влажной и блестящей.

Я прочищаю горло и сглатываю. Её глаза, кажется, следят за тем, как дергается мой кадык. Я подаю знак продолжать.

Афродита ухмыляется — сущий дьявол-искуситель. — Слова растерял?

— Продолжай, — сиплю я, не сводя с неё глаз.

Должно быть, мне удалось придать голосу нужный тон, потому что она слегка вздрагивает и кивает. Её пальцы снова начинают двигаться. Мне хочется, чтобы она задрала платье. Но я не уверен, что в этом случае смогу сдержаться. Она сопровождает движения руки покачиванием бедер, подаваясь вперед и назад, теперь уже более ритмично, чем когда танцевала пару минут назад.

Афродита не колеблется ни секунды. Сладкое мычание вырывается из её влажных губ, пока она оседлывает собственную руку на моих глазах. Она с силой прикусывает губу, а её грудь вздымается в неровном ритме, от которого у меня окончательно сносит крышу.

— Введи один палец, Дейзи. Глубоко, насколько сможешь.

Дейзи слегка приподнимается, и по гримасе на её лице я понимаю, что она только что выполнила команду. Её рука толкается вперед, и когда она издает стон громче прежних, я понимаю — она вошла.

Я резко стискиваю зубы, пока она начинает извиваться надо мной, ни разу меня не коснувшись; палец входит и выходит в нарастающем темпе. Несмотря на музыку на фоне, я слышу звуки, которые издает палец, утопающий в её соках.

— Дейзи.

Она что-то мычит, всё еще откинув голову назад и зажмурив глаза.

— И последнее. — Я приближаюсь, стараясь не задеть её, и приподнимаюсь ровно настолько, чтобы губы оказались у самого её уха. — Глаза на меня, Дейзи. Смотри на меня всё время, до самого конца. Ясно?

Её веки резко распахиваются, и затуманенный удовольствием взгляд фокусируется на мне. С решимостью она возобновляет толчки, не отрывая от меня глаз. Мне хочется ответить тем же, но я слишком ошеломлен тем, как её тело дрожит надо мной.

Её стоны становятся всё чаще и громче, так что она пытается зажать рот, думая, что должна вести себя тише. Я качаю головой, давая понять, что, наоборот, хочу, чтобы она отпустила себя и наслаждалась моментом.

Комната наполняется звуками стонов Афродиты, дурацкой песней, которая почти их не заглушает, её тяжелым дыханием и бешеным стуком моего сердца.

Моё имя срывается с её губ как стон, полный боли. Лишь мгновение спустя я осознаю, что это не та боль, которую мы понимаем в негативном смысле. Это то же страдание, что чувствую я. Роковое влечение, которое выжигает мозг и разрывает грудь изнутри.

Афродита еще дважды повторяет моё имя. Затем замирает, задерживает дыхание и резко выдыхает. Она выгибается вперед и стонет — прямо мне в ухо, со всей силой и страстью. Её тело дрожит, рука движется всё медленнее, пока окончательно не застывает.

Музыка обрывается.

И в этой внезапной тишине, нарушаемой лишь гулом из зала за дверью, нас сопровождают только стуки наших сердец.

— Дейзи… — шепчу я с нежностью.

Прежде чем она успевает ответить, комнату заполняет навязчивый и резкий звук таймера. Хоть это и мой телефон, в этот миг я бы с радостью разбил его о стену.

Афродита поправляет платье, прикрывая обнаженную грудь, и встает на ноги, слегка покачиваясь. Она подходит к диванчику, на котором лежал мой мобильник, только чтобы выключить сигнал истекшего времени. Она остается там, не приближаясь ко мне.

Я смотрю на неё, сохраняя бесстрастный вид, хотя внутри я умер и воскрес тридцать раз подряд по её вине.

— Я выиграл, — объявляю я. Это первое, что приходит в голову. Нужно как-то отвлечься.

Она кивает. — Получишь деньги за билеты в двойном размере.

Среди всех мучений последних двадцати пяти минут это — глоток свежего воздуха. В одном она права: деньги мне нужны сильнее всего на свете. Именно поэтому я не могу потерять эту работу. Или позволить Кроносу Лайвли отрубить мне руки.

— Я распоряжусь, чтобы сумму зачислили, — заявляет она напоследок, разглаживая помятое платье. — А теперь лучше вернуться домой.

Её разорванное кружевное белье всё еще лежит у меня на коленях. — Ты забываешь… — слова выходят неуверенно.

Она поворачивается ко мне вполоборота и бросает такой равнодушный взгляд, что у меня снова встает. Господи Иисусе.

— Нет, я дарю их тебе. Можешь воспользоваться ими ночью, когда будешь дрочить, думая обо мне.

Глава 12…И ГОРЕЧЬ

Гефест, сын Реи, — один из двенадцати олимпийских богов. Бог огня и кузнечного ремесла, скульптуры, металлургии и инженерного дела, он является супругом Афродиты.

Тимос

После еще одной ночи, проведенной на полу в комнате Афродиты почти без сна, когда её тело находилось всего в нескольких шагах от моего, моё настроение нельзя назвать позитивным или умиротворенным.

Тем более после того вечера в её клубе.

Когда я выхожу из ванной, уже в чистой одежде, её в постели нет. Я заметил одну вещь: она никогда не заправляет кровать. Она неряшлива, хаотична, разбрасывает вещи, и мне приходится делать ей замечания, чтобы она убиралась. Может, это меня приучили к слишком жесткому, почти маниакальному порядку, а может, она и правда безнадежный случай.

Я спешу выйти из комнаты и спуститься на первый этаж. Захожу в кухню. Все братья уже снаружи, на террасе, кроме Гермеса. Он, как обычно, голышом, внимательно изучает содержимое холодильника.

— Доброе утро, Терминатор. Хорошо спалось?

— Нет. Верни мне ключи от моей комнаты. Живо.

Я не могу пойти с этим к Кроносу. Он поймет, что я несколько дней спал в комнате его дочери, и, думаю, он будет способен отрезать мне яйца, не моргнув и глазом. Я должен был предупредить его в первую же ночь, если бы только сама мысль о том, чтобы быть так близко к ней, не отшибла мне всякую способность к критическому мышлению.

Гермес поворачивается ко мне с баночкой клубничного йогурта в руке. Ложечка засунута за ухо. — Я подумаю и дам тебе знать, окей?

Я медленно иду на него, и он пятится, пока не упирается в край раковины. Его кадык дергается. — Слушай меня внимательно…

Гермес вскидывает руки ладонями вперед. — Окей, окей, ты меня убедил. Ключи будут в замке при первой же возможности. Клянусь.

Я выгибаю бровь. Всё раздражение, которое я чувствовал еще пару секунд назад, улетучивается, уступая место веселью.

— Я ведь даже не начал тебе угрожать…

— Знаю, но меня напугала сама мысль о том, что ты можешь начать. Спорим, ты можешь расколоть арбуз пополам голыми руками?

Я фыркаю. Так и не понял, почему этот парень видит во мне помесь Халка с Терминатором и верит, что я наделен сверхъестественной силой.

— Можешь ведь, Тим?

Я поворачиваюсь к нему спиной и беру яблоко из корзины на кухонном острове. Тот самый сорт, по которому Афродита читала мне лекцию пару дней назад. Улыбаюсь при этой мысли.

— Назовешь меня еще раз «Тим», и я расколю твою башку, — предупреждаю я.

— Тебе не кажется, что это капельку чересчур?

— Нет.

— Ну хоть чуть-чуть?

— Хочешь узнать, что…

— Ты прав. Нисколько не чересчур. Приятного завтрака, надеюсь, еда тебе по вкусу.

Сдерживая смешок, я наконец выхожу на балкон, свободный от этой занозы — близнеца Афродиты. Никогда не признаю этого вслух, но парень он неплохой. Может даже начать мне… нравиться. Совсем чуть-чуть.

В отличие от Афины. Хайдес, напротив, официально «в адеквате». А вот Аполлона я еще не раскусил. Он слишком спокойный и вежливый, а таких людей стоит опасаться больше всего.

— Доброе утро, — здороваюсь я.

Кто-то мне отвечает, но я не обращаю внимания, потому что все отделы моего мозга сфокусированы на незваном госте, возникшем на моей траектории. Тот богатенький азиат, которого Кронос хочет подложить под Афродиту. Он сидит с ней за столиком, разодетый как франт, элегантный в движениях и с такой прямой спиной, что мне хочется отвесить ему подзатыльник.

— Кто разрешил ему здесь находиться? — спрашиваю я. — Мне вызвать охрану или я могу вышвырнуть его сам?

Афродита переводит свои синие глазки с претендента на меня с отсутствующим видом. Будто её бесит моё присутствие. Жаль, что вчера ночью она была готова умолять меня засунуть ей пальцы между ног.

— Его пригласил мой отец. И я не против. Остынь, Тимос. — Её книга открыта, хотя я делаю вывод, что присутствие гостя не дает ей читать так, как она любит делать каждое утро за завтраком.

Буркнув что-то вроде «как хочешь», я сажусь за их столик, не забыв пройти прямо за спиной Гефеста и заставить его придвинуться к столу, чтобы освободить мне место.

Устроившись, я громко вгрызаюсь в яблоко и жую с максимально возможным шумом.

Я должен вести себя как взрослый. Я зрелый человек. Я телохранитель. Я здесь, чтобы работать. А не пускать слюни по клиентке и уж тем более не ревновать её.

И всё же я ревную.

Мне хочется схватить Гефе… как там его по-дурацки зовут, за голову и впечатать лицом в стол. За то, как он на неё смотрит. За то, что он может смотреть на неё сколько влезет, не вызывая подозрений.

И прежде всего за то, что он «одобрен» Кроносом. Да, у этого идиота на лбу штамп: «Богатый папаша-психопат решил, что я подхожу его дочери». Он ей ровня.

Афродита бросает на меня мимолетный взгляд, затем откусывает тост с арахисовой пастой и малиновым джемом, дожидается, пока проглотит, и заговаривает. — Так вот, Мин Джун, ты рассказывал о своем городе. Обещаю, Тимос не утащит тебя отсюда с обвинениями в том, что ты опасен.

Ну еще бы.

Она, во всяком случае, старается быть такой, какой её хочет видеть отец. Степенная девушка, которая откусывает маленькими кусочками и сидит, закинув ногу на ногу, слушая, как богатенький мальчик втирает ей про высоту деревьев на улице, где он живет. Если не можешь быть той, кем хочешь, стоит хотя бы умаслить папашу, верно? Нарушать все правила со мной наедине, а потом строить глазки папенькиному сынку на публике.

А чего я ждал? Я знал, что это будет игра, во всех смыслах. Я могу тайно учить её защищаться и правильно бить. Могу довести её до оргазма, заставляя трогать себя у меня на глазах, и слушать её рассказы о любви к астрофизике, но…

Она никогда не восстанет против отца. Я её понимаю. Ничего не изменится. Никогда.

И мне нужно с этим смириться.

Мне никогда и в голову не приходила мысль, что я смогу быть с ней всегда, но с той ночи в саду я начал надеяться, что она обретет независимость и сделает со своей жизнью то, чего хочет сама.

Не слишком ли это дерзкая надежда? Может, мне стоит не совать нос не в своё дело и просто быть её охранником?

На одну секунду… всего на одну я представил себя рядом с ней. Это было короткое мгновение, но от него перехватило дыхание, а в груди возникла острая боль. Не время становиться мечтателем. Я всегда был реалистом, местами переходящим в циника, и таким останусь до конца своей несчастной жизни.

Если я буду сидеть прямо перед этими двоими, я точно сойду с ума, поэтому я беспардонно отодвигаю стул со скрежетом и пересаживаюсь за стол к братьям.

— А вообще, он мне нравится, — комментирует Афина. — И если уж это говорю я, притом что я лесбиянка…

Я кашляю так сильно, что все трое одновременно поворачиваются ко мне.

— Хочешь леденец для горла, Тимос? — Гермес, вернувшийся уже в халате, подмигивает мне и садится рядом с Аполлоном. — Может, оно у тебя немного раздражено, а?

— Заткнись.

— Сам заткнись… Нет, пожалуй, лучше я помолчу, извини.

Хайдес смотрит на него с легкой усмешкой. Уголок губ ползет вверх, искривляя шрам, пересекающий его лицо.

— Я тоже его одобряю, — добавляет Аполлон. — Кажется, славный малый. Наша сестра заслуживает кого-то степенного, кто даст ей уверенность и будет её уважать.

«Нет», — хочется мне ему сказать. Ваша сестра заслуживает кого-то, кто будет её уважать, но при этом не будет более нудным, чем созерцание бетонного блока. Она заслуживает того, кто будет поощрять её учиться, кто будет по-настоящему её видеть, а не просто смотреть, и кто, прежде всего, будет делать это с восхищением. Того, кто позволит ей читать книги в тишине и будет рядом, когда она творит очередную безответственную херню. И, возможно, того, кто сумеет удовлетворить её в постели, кто будет ласкать каждый сантиметр её тела так, словно держит в руках величайшее сокровище в мире.

— Да, полагаю, он неплох, — соглашается и Хайдес. Но краем глаза он бросает на меня быстрый взгляд.

Я снова кашляю.

Афродита и Гефест, похоже, не слышат сплетен братьев — они слишком увлечены разговором о городе, где он вырос.

— Даже не знаю. Я топлю за неё и Тимоса. — Гермес делает вид, что принюхивается. — Неужели вы не чувствуете этот густой запах сексуального влечения, который они источают, когда находятся рядом?

Я едва заметно вздрагиваю и избегаю зрительного контакта с ним. Или с кем-то из других братьев, которые теперь изучают меня с живейшим интересом — будто только сейчас осознали, как сильно мне хотелось бы запереть Афродиту в своей комнате и сделать с ней…

Хватит.

Я сосредотачиваюсь на своём яблоке и приканчиваю его в несколько укусов. Как бы я ни старался не слушать разговор Афродиты и Мин Джуна, у меня не получается. Это настолько скучно, что, чую, этим утром мне понадобится двойная доза кофе. Впрочем, альтернатива их беседе — слушать бредни братьев Лайвли.

Я оказался между двух огней.

Новая возможность подворачивается в лице Кроноса Лайвли. Его суровый голос доносится со стороны пляжа; он стоит в нескольких метрах от балкона и ведет весьма оживленную дискуссию с мужчиной в пиджаке и галстуке. Тот заметно потеет — явно не столько от жары, сколько от психологического давления, под которым находится.

Я оставляю огрызок яблока на столе и резко встаю. Афродита тут же поворачивает голову в мою сторону. — Ты куда?

Я с трудом сдерживаю улыбку. Она следит за каждым моим движением точно так же, как я за её. С той лишь разницей, что мне платят триста тысяч долларов в неделю.

Мой денежный мешок на ножках начинает волноваться, стоит мне отойти.

— Нужно кое-что обсудить с твоим отцом. Я скоро вернусь, — обещаю я ей мягким тоном.

Гермес за её спиной складывает пальцы одной руки в кольцо и просовывает туда указательный палец другой. Его брови так и скачут вверх-вниз, намекая на его обычную пошлятину. Пошлятину, которой мне, по правде говоря, очень хотелось бы заняться.

Хоть меня это и забавляет, я предпочитаю не позволять ему лишнего. — Я могу переломать тебе кости на всех пальцах, имей в виду.

Он пожимает плечами. — Валяй. У меня ступни цепкие, как у обезьяны.

— Это правда, — подтверждает Аполлон. — Он умеет писать своё имя правой ногой.

Официально: я больше не желаю вступать в какой-либо коммуникативный акт с сыновьями Кроноса Лайвли.

Я направляюсь к лестнице на террасе, которая заканчивается секретной тропой — вымощенным камнем переходом, ведущим к частному пляжу семьи. Я чувствую на себе взгляд Афродиты всё время, пока не скрываюсь из виду. И только тогда позволяю себе мимолетную улыбку.

В начале тропы я замечаю, что Кронос и незнакомец сменили диспозицию и идут прямо мне навстречу. Я отступаю назад, стараясь слиться с окружением и спрятаться.

— …значит, ты подтверждаешь, что проблем не возникло и её приняли в Йель, помимо Стэнфорда? — спрашивает Кронос. В его голосе слышны нотки… волнения. Эмоция, которую я никак не ожидал услышать от такого человека, как он.

— Да, сэр. Принята.

— Отлично. А остальное?

— Стэнфорд предоставит ей частичную стипендию, — продолжает тот. — За Йель же мы, как вы и требовали, оплатили полную стоимость обучения, но это будет подано под видом полной стипендии. Таким образом, мы должны гарантировать, что она выберет именно этот университет.

— Прекрасно. Держи меня в курсе. Пока это всё.

Они обмениваются кратким прощанием. В этот момент я пользуюсь случаем: выхожу из укрытия и иду им навстречу, делая вид, что только что пришел.

Киваю человеку в элегантном костюме, он отвечает тем же, и я впиваюсь глазами в Кроноса. Должно быть, я ему симпатичен, потому что он одаряет меня лучезарной улыбкой. В глазах, впрочем, как обычно полыхает безумие.

— Сэр.

— Тимос. Чему обязан?

Идея в моей голове безумнее, чем его взгляд. Но я должен попробовать. Мне это ничего не стоит. Просто попытка — и я делаю это ради неё.

— Я хотел бы поговорить об Афродите.

Его тело напрягается. — Что-то случилось? Кто-то её обидел? Киллер пытался напасть? — он выпаливает вопросы один за другим, оглушая меня.

— Нет-нет, ничего подобного. Если не считать обид. Дело в клиентах клуба. Точнее, в тех, с кем она играет в приватке.

Кронос прищуривается, превращая глаза в две щелочки. Делает шаг ко мне. — Объяснись.

— Почти все пытаются её потрогать.

— На это мы и надеемся. Так они теряют деньги.

Что это, блядь, за отцовские речи? Как он может надеяться, что всякие извращенцы будут распускать руки в отношении его дочери — и всё ради денег? Будто их у него не куры не клюют. Эта семейка — миллиардеры.

— Они проявляют к ней неуважение, — поясняю я, раз уж он сам не догоняет. — Вы платите мне триста тысяч в неделю за защиту вашей драгоценной малышки, а потом позволяете такому случаться?

Его челюсть дергается. Я его злю. Оступаться поздно, так что выкладываю всё.

— Защищать её важно, только если речь о киллере, который хочет её пришить? А если какой-то извращенец хочет залезть ей под юбку, на это можно закрыть глаза?

Кронос делает глубокий вдох и облизывает губы. Он устремляет взгляд в небо, будто я ничего не говорил, а затем снова смотрит на меня — руки в боки, выражение лица сосредоточенное.

— Разумеется. Смерть — это штука посерьезнее, Тимос. Ты, может, и не наделен великим интеллектом, раз грубая сила — твоя специализация, но я считал тебя достаточно сообразительным, чтобы ты сам это понял. Или я ошибся?

— Лучше умереть свободным, чем жить рабом, — бормочу я.

Кронос стремителен как молния. Его рука вцепляется мне в горло мертвой хваткой; прежде чем он её ослабляет, я успеваю почувствовать нехватку воздуха.

В пальцах покалывает, я твержу себе: «Не реагируй». Адреналин бурлит в венах, поджигая каждую клетку тела. Мне приходится отгонять иррациональную мысль — причинить ему вдвое больше боли. Или убить его голыми руками.

— Άκουσέ με (Akousé me), Тимос. — [ «Послушай меня»]. Его лицо в считанных миллиметрах от моего. — Тебе платят за работу, а не за то, чтобы ты высказывал мнение или читал мне нотации о том, как быть отцом. Если тебя что-то не устраивает, можешь валить прямо сейчас. Но если хочешь остаться — больше не смей открывать рот по вопросам, которые тебя не касаются. Потому что мне понадобится две секунды, чтобы тебе всадили пулю в лоб, и две минуты, чтобы твое тело, разрубленное на куски, выбросили в море. Ты меня хорошо понял?

Если я не перестану стискивать зубы, я их себе переломаю.

— Да, сэр, — сиплю я. Хватаю его за запястье — с нарочитым спокойствием и вежливостью — и убираю его руку со своей шеи. — Прошу вас только об одном: никогда больше не трогайте меня руками. Вы, конечно, можете приказать пристрелить меня на месте. Однако здесь, на этой глухой и укромной тропе, я могу убить вас голыми руками.

Если я его и напугал, он этого не показывает. Напротив, его губы растягиваются в пугающей усмешке. Он хлопает меня по плечу и отстраняется.

— Ты мне нравишься, Тимос. Очень нравишься. Смотри не разочаруй меня.

Глава 13. БЕЛЫЙ…

Афродита была не только богиней любви, но и любовной магии. Говорили, что она владела заколдованными поясами, способными сделать любого неотразимым. Эти пояса, называемые кестос (κεστός), просила даже Гера, чтобы соблазнить Зевса.

Афродита

Тимоса нет уже два дня. У него возникло то, что мне представили как «семейные обстоятельства», и он улетел в Ираклион — город, где он родился и вырос, на острове Крит. Об этом я узнала одновременно с тем фактом, что его больше нет здесь, в Афинах, в соседней со мной комнате.

Он уехал, ничего мне не сказав. Утром он еще сидел за столиком со мной и Гефестом, глядя на него так, будто хотел вмазать, а в тот же день после обеда уже исчез. Испарился, не оставив и следа.

Его заменяет другой телохранитель, назначенный самим Тимосом с одобрения отца. Его зовут Алкивиад, он мужчина гораздо старше Тимоса, и, если честно, довольно симпатичный. Он несколько раз пытался завязать со мной разговор, и я делала всё возможное, чтобы казаться открытой и вежливой. Но на самом деле, когда Алкивиад предстал предо мной и сообщил, что подменит Тимоса на несколько дней, мне стало больно.

Он мне ничего не должен, это очевидно, и всё же я думала, что наши отношения начали становиться такими, что я заслужила хотя бы устное предупреждение. Или сообщение. Записку.

Хоть что-нибудь.

Несмотря на злость от того, что меня оставили в неведении, единственным облегчением стало отсутствие необходимости проводить игры в приватке. Последние вечера Эрос заходил в зал и говорил, что все пять билетов выкуплены, но для игры так никто и не явился.

Не буду себе лгать. Мне хотелось, чтобы Тимос был там, со мной, чтобы мы снова сыграли вместе. По возможности, по тем же правилам, что и в первый раз. Хотя мне было бы жаль снова оставаться единственной, кто раздевается.

В голове только и крутятся глаза Тимоса, то, как его зрачки затуманивались от удовольствия лишь при виде того, как двигаются мои руки. Представляю, как было бы здорово, если бы он тоже разделся и начал выполнять мои приказы, касаясь себя и…

— Всё, хватит, — выпаливает Эрос, пьяный и в своем ярко-розовом костюме. — Ты уже два дня не в духе, и эта твоя очаровательная мина не сходит с лица. Что происходит?

Я возвращаюсь в настоящее. В мой клуб, к громкой музыке, к моему нетронутому коктейлю и к столу, за которым сижу. Эрос стоит рядом и нескладно покачивает бедрами, совершенно не попадая в ритм.

Я подношу бокал к губам, сначала вдыхая аромат малины, а затем делаю большой глоток, чтобы выиграть время.

Хайдес закрывает глаза, морщась. — Боже, ну и что ты на себя нацепил? На тебя же смотреть больно.

Гермес настолько пьян, что растерял половину одежды. Он сидит с голым торсом, а его носки валяются на столе позади нас.

— Будь здесь Тимос, он бы уже обстебал тебя, как всегда, — с трудом выговаривает он, а затем хихикает.

При этом он теряет равновесие и валится вперед. Хайдес упирается ладонью в лоб Гермеса и отталкивает его назад, прежде чем тот успевает впечататься лицом в столешницу, и приваливает его к спинке дивана.

Аполлон наблюдает за сценой с полуулыбкой, но молчит. Он просто потягивает кока-колу с долькой лимона. Я и не знала, что в этом заведении есть что-то безалкогольное. Я была уверена, что если захочешь воды, придется идти в туалет и пить из-под крана.

— Кстати о Тимосе, — подхватывает Эрос, — куда он подевался? Давненько его не видел.

— Уехал на Крит. Какая-то срочная семейная проблема, — поясняю я.

Следует слишком долгая пауза. У меня возникает желание вскочить и броситься наутек, потому что я уже знаю, что сейчас будет.

— Ну, теперь всё ясно! — восклицает Эрос. — Ты скучаешь по своему бодигарду.

Я встречаюсь взглядом с Хайдесом, который ехидно улыбается, толкая локтем Аполлона. — Что скажешь, братишка? По-моему, наша сестренка тоскует по Тимосу и каждую ночь мечтает о том, как бы с ним переспать.

Аполлон не поддерживает его игру. К тому же он не так болезненно любопытен, как Эрос, и я ему за это благодарна.

— А вы чего это все сегодня здесь? — пытаюсь я сменить тему.

Аполлон и Хайдес отвечают на мой вопрос синхронным пожиманием плеч. На самом деле они почти всегда вместе. Хайдес любит мотогонки, которые устраивают за его клубом, а Аполлон всегда среди публики как зритель — присматривает, чтобы с братом ничего не случилось. То, что Аполлону не нравится образ жизни нашей семьи, особенно из-за «игр» — не новость. Но это не единственная причина, по которой он предпочитает проводить вечера в клубе Хайдеса, а не в своем собственном за игрой.

В любом случае, задавать вопросы Аполлону Лайвли — это как спрашивать «привет, как дела?» у светофора. Он никогда не ответит.

— Скоро вернется твой Тимос, не переживай, Дейзи, — издевательским тоном успокаивает меня Хайдес.

Я фыркаю и делаю еще глоток. Сладкий вкус малины идеально дополняет резкий и крепкий вкус алкоголя, точечно возбуждая мои вкусовые рецепторы.

— Вообще-то я надеюсь, что он вернется в субботу, — вмешивается Аполлон, хмурясь, как обычно бывает, когда он погружен в свои мысли, недоступные нам, простым смертным. — Так мы увидим, произойдет ли в его отсутствие очередное убийство в ночь на пятницу.

Его обвинение звучит так спокойно и в то же время внезапно, что я задеваю бокал и едва его не опрокидываю. Хайдес помогает мне, придерживая его, хотя и сам выглядит потрясенным.

— Ты о чем это? — спрашивает Герм, на миг протрезвев.

Аполлон жмет плечами. — Я о том, что у Тимоса есть все причины быть киллером. — Он облизывает губы. — У кого еще есть настолько сильный мотив? Ему нужны деньги. Достаточно немного навести справки, чтобы понять, кому из детей Кроноса Лайвли защита требуется больше всего. И вот Тимос начинает убивать сотрудниц её клуба, обставляя всё так, чтобы мы решили — Афродита будет следующей. А потом нанимается её охранять. Триста тысяч долларов в неделю. Это гениально.

Повисает тишина. Эрос перестал покачивать бедрами.

— Окей, во-первых: это не гениально. Это безумие, — восклицает Хайдес.

— А во-вторых, — добавляет Гермес, — кто первый унюхал, тот и надул. Это переводит подозрение на тебя.

— Это не второй пункт из тех, что я бы перечислил, — предостерегает его Хайдес.

— Ну, он наш брат, но он странный, иногда. Может, он и сам убийца…

— Хватит, идиоты, пораскиньте мозгами, — обрывает их Аполлон. — Это самый банальный и очевидный вывод, к которому никто из вас не пришел, потому что я здесь, видимо, единственный умный в семье.

Его зеленые глаза встречаются с моими, и я тут же отвожу взгляд. Пока Хайдес и Гермес спорят и продолжают возражать, я не могу проронить ни слова.

Часть меня знает, что сказанное Аполлоном не так уж невозможно, как думают остальные. Он прав даже в том, что Тимос — самый вероятный и очевидный киллер среди всех подозреваемых. В конце концов, я ничего не знаю о Тимосе, кроме его имени и фамилии, которые я, к слову, узнала всего несколько дней назад.

— Но, судя по всему, на этой неделе мы этого не узнаем… — Эрос вырывает меня из раздумий. — Он вернулся, — замечает он.

Каждая мышца в моем теле каменеет. Я не могу шевельнуть даже пальцем, а сердце колотится в груди как сумасшедшее. Осознание того, что Тимос вернулся и находится в нескольких метрах от меня, дает мне мощный выброс чистого адреналина.

— О… точно. Вон он, уставился на Афродиту и взгляда не сводит, — подтверждает Гермес.

— Я уже сомневаюсь, что он вообще моргает, — комментирует Эрос. Затем он машет рукой и приветствует его. — Эй, Терминатор! Где пропадал? — кричит он что есть мочи.

— Наверное, ходил бороться с парниковым эффектом, чтобы тот не разрушил мир, в котором живет Афродита, — парирует Гермес.

Хайдес и Аполлон от души смеются, я же не могу ни отвлечься, ни успокоиться.

Я поднимаю взгляд и с напускной небрежностью делаю вид, что изучаю обстановку. Пока не нахожу Тимоса. Он сидит через три столика от нашего, скрестив руки на груди, отчего мышцы его бицепсов перекатываются под неизменной черной футболкой. Его глаза прикованы ко мне, и хотя челюсти сжаты, я готова поклясться, что его губы едва заметно тронула улыбка.

От внезапного прилива жара я вскакиваю с места неестественным рывком. — Пойду возьму еще выпить.

Хайдес указывает на мой бокал, который всё еще почти полон.

Я машу рукой в воздухе и поворачиваюсь к нему спиной. — Оно уже нагрелось. Мне нужно что-нибудь холодное.

Не просто холодное, если подумать. Ледяное. Замороженное. Чтобы кожа покрылась мурашками, а зубы заломило.

Я сажусь на один из табуретов у стойки, где Имерос готовит коктейли и перебрасывается парой слов с клиентами. Заказываю ему тот же напиток, что оставила на столе, и прошу положить в бокал столько льда, сколько в него влезет.

Кто-то из сотрудников мимоходом здоровается со мной и зовет на танцпол, но я отвечаю лишь вымученными улыбками. У меня нет ни малейшего желания танцевать сегодня. Как не было и все последние вечера.

Боже, как это жалко — чувствовать себя вот так. Я не могу это контролировать, не могу подавить. Я никогда не умела управляться со своими эмоциями, я привыкла пасовать перед ними и сдаваться.

Имерос еще готовит мой коктейль, когда я чувствую чье-то присутствие за спиной. Не знаю, как это возможно, но это словно электростатический сдвиг в воздухе, движение частиц, которое я ощущаю кожей.

Мощный, горячий торс почти полностью прижимается к моей обнаженной спине, и по бокам от меня появляются руки; крупные мужские ладони хватаются за край стойки, отрезая мне все пути к отступлению.

— Что это за обиженная мина, Афродита? — спрашивает Тимос у самого моего уха.

Его лицо совсем рядом с моим, слева. Я слегка поворачиваю голову, чтобы мельком встретиться с ним взглядом, и по позвоночнику пробегает дрожь.

— Нет у меня никакой мины, — я едва не заикаюсь.

— Я здесь уже час наблюдаю за тобой, и целый час у тебя самое несчастное лицо в мире.

Час? Он здесь уже столько времени, а я узнаю об этом только сейчас?

— Ты ошибаешься.

— Теперь я понял, — его тон становится почти игривым. — Ты дуешься, потому что скучала по мне, верно?

Да. Мне не хватало того, как я читаю книгу утром, а он сидит напротив и не сводит с меня глаз — не потому, что боится опасности, а потому, что ему нравится смотреть, как я читаю. Мне не хватало того, как он сдерживает улыбку, когда я откусываю огромные куски и в итоге пачкаюсь. Мне не хватало прогулок по острову с осознанием того, что он всегда рядом, и наши тени сливаются и касаются друг друга так, как не могут наши тела. Мне не хватало его запаха чистоты, который щекочет ноздри и пьянит. И мне не хватало его темных глаз, которые никогда не просто смотрят, а способны видеть насквозь, слишком глубоко.

— Ничуть, — отвечаю я.

Его правая рука приближается к моей, лежащей на стойке. Указательным пальцем он касается моего мизинца. Это такое банальное, поверхностное касание, которое не должно вызывать у меня никакой реакции. Но я чувствую его острее, чем любой другой физический контакт в моей жизни.

— Жаль, — он обдает мою шею горячим дыханием. — А я вот по тебе скучал.

Я с трудом сглатываю. — Ах, вот как?

Внезапно он отстраняется и запрыгивает на соседний табурет. — Ну конечно. Мне нужно держать мой денежный мешок на ножках под постоянным присмотром. Вдруг потеряю пару купюр.

Не знаю, почему я ждала другого ответа. Я подавляю по-настоящему жалкий и унизительный укол разочарования.

Имерос с широченной улыбкой подает мне напиток, а затем здоровается с Тимосом; тот отвечает лишь кивком, всё еще настойчиво буравя меня взглядом.

Я оставляю деньги на стойке, попросив бармена оставить сдачу себе, после чего встаю и направляюсь к выходу из клуба. Тимос в мгновение ока оказывается рядом, на ходу надевая рюкзачок с озадаченным видом. — Ты куда?

— Ухожу. Возвращаюсь домой.

— Уже?

— Да.

— Не будешь танцевать?

— Не хочу.

У входа — огромная очередь клиентов, ждущих шанса попасть внутрь. Заметив меня, они начинают здороваться. Кто-то даже умоляет меня провести их внутрь, будто это зависит от меня, а не от вышибал.

Я быстро шагаю по скрытой тропинке. — Афродита.

Я ускоряю шаг и прикусываю язык, чтобы не ответить ему грубостью. Наверное, я кажусь ему сумасшедшей, но именно так я себя и чувствую.

Я схожу с ума. Во мне бурлит столько эмоций сразу, что кажется, я вот-вот взорвусь.

— Афродита, что-то не так? Поговори со мной, пожалуйста, — продолжает Тимос.

— Всё в порядке. Я устала и иду спать. Сэкономлю тебе сегодня немного работы, идет?

Его рука обхватывает моё запястье — хватка решительная и в то же время бережная, — и я вынуждена обернуться. Тимос возвышается надо мной, сокращая дистанцию. Я начинаю неловко пятиться, пока не упираюсь спиной в ствол дерева.

— Осторожнее, — бормочет он, хмуря брови.

Я вздыхаю и упираюсь взглядом в собственные ноги.

— Глаза на меня, Афродита.

Я подчиняюсь. Он ждет, что я что-то скажу, — судя по всему, в версию про «просто хочу спать» он не верит. — Где ты оставил своего сменщика? Ты предупредил его, что вернулся?

Его лицо меняется, словно он только что всё понял. — Он был плохим телохранителем, или у тебя есть на него жалобы?

— У меня к тебе полно жалоб, Тимос.

Стоит мне попытаться отвернуться, как его пальцы ложатся мне под подбородок, заставляя снова смотреть на него.

— Перестань избегать моего взгляда. А теперь говори, что не так с Алкивиадом.

Я считаю себя довольно прямолинейным человеком. Поэтому выдаю самый честный ответ из всех возможных.

— С ним не так то, что он — не ты.

Рот Тимоса приоткрывается в едва заметном «О». Его подушечки пальцев, всё еще касающиеся моего подбородка, слегка дрожат, но он их не убирает. — Афродита…

Я убираю его руку. — Ты исчез, даже не предупредив. Уехал, и я узнала об этом от незнакомца, который заявился ко мне и сказал, что он мой новый охранник, пока ты не вернешься. Ты мог сказать мне. Как угодно. Чертова записка. Сообщение. Звонок. Да хоть просто на словах. Ты исчез, не оставив следа.

— Мне жаль, — говорит он, оставляя меня в онемении. — Чрезвычайная ситуация возникла так внезапно, что у меня не было времени тебя предупредить. Я бежал на первый же рейс до Крита и успел только оповестить твоего отца.

Этого недостаточно, чтобы унять мою бурю. Потому что только сейчас я осознаю истинную причину, почему вся эта ситуация вывела меня из равновесия. Только сейчас, когда Тимос здесь, передо мной.

— В чем настоящая проблема, Афродита?

Не говори этого. Не смей. Перестань. Хватит.

— Проблема в том, что ты исчез, и я подумала, что ты не вернешься.

Это слабый шепот, полный уязвимости, и я надеюсь, что он примет его с той же чуткостью.

— Я…

— Алкивиад буквально так и представился: «Добрый день, синьорина, я ваш новый телохранитель». И я подумала, что ты не вернешься. Когда он увидел выражение моего лица, то уточнил, что это временно. — Я вздыхаю. — А потом я еще и разволновалась, потому что он упомянул проблемы в семье. Подумала, может, ты потерял кого-то из близких… или не знаю…

Впервые с тех пор, как я его знаю, Тимос улыбается мне. Это не кривая усмешка и не сдержанная гримаса. Его рот растягивается, хоть он и не размыкает губ, — это настоящая улыбка. Она освещает его лицо, делая его красивым до боли.

— Ты правда за меня волновалась?

Я киваю.

— Ты ведь меня почти не знаешь.

— И что? Я всё равно волновалась, — парирую я с абсолютной искренностью.

Он всё еще улыбается, и я не могу перестать пялиться на его губы. — Это очень мило с твоей стороны. Но нет, не беспокойся. Никакого траура. Ничего непоправимого. Всё в порядке.

— Отлично.

Мы всё еще стоим на месте, и теперь у Тимоса более дерзкая усмешка.

— Значит, ты по мне скучала.

Я закатываю глаза. — Мы можем уже пойти дальше и вернуться на виллу?

Когда я пытаюсь сдвинуться с места, он преграждает мне путь. Он снова стал серьезным.

— Ты не должна такого ко мне чувствовать, Афродита. Совсем не должна…

Мне не нравится, куда клонится разговор. Он сейчас скажет, что если я в него втрескалась, то мне пора завязывать, я это знаю. Что те двадцать пять минут в моей приватке были игрой, исключением, минутой слабости, которая больше не повторится. Что он взрослый мужчина, и дело не только в десятилетней разнице в возрасте, а в том, что у него была другая жизнь и мы несовместимы. Он сейчас заставит меня почувствовать себя девчонкой с дурацкой влюбленностью, и я этого не вынесу.

— Я ничего не чувствую, — холодно заверяю я его. — Можем мы идти?

— Не закрывай тему вот так. Давай поговорим.

Я игнорирую его. Унижение впивается мне в кожу, вонзает когти в мою плоть, не давая ни единого шанса освободиться.

Я наклоняюсь, чтобы расстегнуть ремешки на туфлях, и остаюсь босой, наконец-то избавившись от этой боли.

Тимос забирает их из моей руки и взамен достает мою привычную пару Converse. Мы продолжаем путь в тишине, в сопровождении музыки из клубов и гула голосов клиентов, которые гуляют по острову, переходя из одной зоны в другую, готовые спустить целые состояния в наших игровых залах.

Время от времени Тимос предупреждает меня, чтобы я была осторожна на какой-нибудь незаметной ступеньке. Я не отвечаю ему: «Я выросла на этом острове и знаю его лучше тебя», потому что он и сам это прекрасно понимает. И тот факт, что он всё равно хочет меня предупредить, заставляет моё сердце сжаться.

Дойдя до нашей общей террасы, я останавливаюсь перед стеклянной дверью своей комнаты и отхожу в сторону, позволяя ему провести обычный осмотр помещения, чтобы убедиться, что всё в порядке.

— Путь свободен, — сообщает он. — Алкивиад проверял комнату, прежде чем впустить тебя?

Теперь, когда я об этом думаю — да. Я просто не обращала внимания до этого момента.

— Да, да, проверял… как и ты.

Он кивает и сует руки в карманы. — Отлично. А после вечеров в клубе он приносил тебе кроссовки, чтобы ты могла переобуться?

— Да, — повторяю я, удивляясь еще сильнее.

Тимос собирается что-то возразить, тень веселья освещает черты его лица. Затем он щелкает языком и, кажется, передумывает; он просто лезет в задний карман своих брюк-карго и протягивает мне мобильник.

На экране открыто электронное письмо. Отправитель — он, получатель — Алкивиад.

• Всегда входи в комнату раньше неё и проверяй, всё ли в порядке.

• Она ездит в клуб каждый вечер после ужина, а по возвращении домой терпеть не может каблуки. Бери с собой кроссовки и бутылку воды на случай, если она будет пьяна.

• Она просыпается почти всегда в 8, а в 9 уже на балконе за завтраком. Если ты придешь позже, а она будет читать — не перебивай её.

• В тот момент, когда она открывает одну из своих книг, любые разговоры — табу.

• Когда она пойдет в свою приватку, оставляй её с Эросом (это тот гномик, который одевается в вырвиглазные цвета) и не вмешивайся.

• Следи за тем, когда она сидит на перилах балкона.

• НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ не ходи за ней, когда она проводит день на частном пляже. Просто убедись, что там есть хотя бы один из её чокнутых братьев.

• Следи, чтобы никто не смел до неё дотрагиваться.

• Следи, чтобы никто ничего не подсыпал ей в напитки, которые она берет в клубе.

• Убедись, что она всегда в безопасности. К моему возвращению ни один волосок не должен упасть с её головы.

Я перечитываю список инструкций, которые Тимос составил для Алкивиада, как минимум три раза. И с каждым разом моя улыбка становится всё шире. Я не могу её сдержать, хотя знаю, что Тимос на меня смотрит и я выгляжу жалко.

— Скажи мне, Алкивиад соблюдал все пункты из списка?

— Ты боялся, что он увидит меня голой на пляже?

Он деревенеет. — Да. Боялся за него и за то, что я сделал бы с его глазами.

— Он был безупречен. Делал всё точно так же, как делал бы ты.

Тимос, кажется, облегченно вздыхает.

— А что насчет игр в приватке? Кто-нибудь пытался тебя тронуть? Кому-нибудь это удалось? — при последнем вопросе его голос становится скрежещущим, опускаясь даже ниже его обычного тона.

— Билеты выкупали каждый вечер, но никто так и не пришел. Это было странно.

Я встречаюсь с ним взглядом и внезапно всё понимаю. На мгновение земля уходит у меня из-под ног.

— Тимос…

— Да, это я их купил, — признается он без колебаний.

У меня нет слов. То есть в голове мелькала мысль, что за всем этим может стоять он, но я тут же её отгоняла. Это ведь значит, что он спустил триста тысяч долларов в никуда. Триста тысяч только ради того, чтобы избавить меня от несчастья играть. Это значит, что даже будучи далеко и решая бог весть какие семейные проблемы, он всё равно думал о моем благополучии.

— Завтра утром я сделаю перевод, чтобы вернуть тебе всё, до последнего цента.

— В этом нет необходимости, — поспешно возражает он. — Если ты это сделаешь, Кронос увидит, что в выручке за два вечера недостача. Я не хочу, чтобы он на тебя злился. Оставим всё как есть.

Я снова борюсь с мыслями, которые так и рвутся наружу, хотя им стоило бы оставаться под замком. И в конце концов я сдаюсь.

— Если не хочешь забирать деньги, тогда ты должен снова сыграть со…

Тимос делает два шага назад — так резко и внезапно, что я почти пугаюсь.

— Нет, Афродита, нет. Этого больше не случится. И мне даже не нужно объяснять причину.

— Но…

— Καληνύχτα, Αφροδίτη (Kalinýchta, Afrodíti), — прерывает он меня.

Спокойной ночи, Афродита.

— Ну и спокойной ночи тебе, мудак, — бурчу я.

Захожу в комнату, не удостоив его больше вниманием, и с силой захлопываю стеклянную дверь.

Сначала он говорит, что я не должна чувствовать к нему то, что чувствую, потом бесится, если я не хочу продолжать этот разговор, затем проявляет заботу, которая выходит далеко за рамки его профессиональных обязанностей, а в конце сам же обрывает беседу.

Боже, как он меня злит. Заставляет чувствовать себя разочарованной девчонкой.

Через какое-то время я замечаю, что так и стою неподвижно перед кроватью. Мне пора бы начать раздеваться, принять душ, надеть пижаму и попытаться уснуть, серьезно. Но на сердце тяжесть, а импульсивная мысль и не думает исчезать.

В одно мгновение я разворачиваюсь и иду к двери. Резко нажимаю на ручку. Стоит мне выставить одну ногу наружу, как передо мной вырастает фигура Тимоса.

— Ты что делаешь?

Мы говорим одновременно.

— Я шел к тебе.

— Я тоже.

Я выхожу к нему, и мы снова оказываемся лицом к лицу. Лунный свет падает на его лицо, окружая его серебристым ореолом, отчего он кажется нереальным.

Каждая деталь в этом мужчине словно высечена божеством.

Будто какой-то могущественный бог создал его с намерением сотворить самого красивого мужчину на свете, а добившись успеха, сам же ему позавидовал и в итоге изгнал на Землю, чтобы не видеть совершенства, которое даровал другому.

— Когда я сказал, что ты не должна испытывать ко мне подобные чувства… — начинает он неуверенно. — Я имел в виду, что взаимное влечение, которое нас связывает, — это неправильно, и в итоге оно причинит боль обоим.

«Взаимное влечение, которое нас связывает». Значит, это не одностороннее чувство. Он чувствует то же самое.

— Мы могли бы извлечь из этого что-то приятное, — пытаюсь я его убедить. — Как тогда вечером в приватке. Нам ведь было хорошо.

Тимос резко качает головой, и его лицо становится еще суровее. Секунда — и я уже прижата обнаженной спиной к холодной стене, а горячее тело Тимоса давит на меня спереди.

— Хорошо? Тебе правда было хорошо, Афродита? — шипит он, и я не понимаю, с чего он так вдруг взбесился. — Этого ты хочешь от жизни? Проводить двадцать пять минут в приватке со сломленным человеком, который не может дать тебе ничего, кроме оргазма? Этого, по-твоему, ты заслуживаешь? Ты умная, у тебя золотые мозги, Афродита. Ты и сама знаешь, что всё это — пустая трата времени. Ни этот папенькин сынок, разодетый как франт, не даст тебе того, чего ты стоишь, ни я — я тоже не тот мужчина, который на это способен. Смирись с этим и придерживайся профессиональных отношений. Ясно?

Яростность его слов в сочетании с холодным и гневным тоном заставляет меня замолчать. Я не могу сформулировать ни единой мысли, не говоря уже об ответе, достойном быть произнесенным вслух.

— Это правда то, чего ты хочешь? Ну же, отвечай мне! — требует он. — Хочешь, чтобы я иногда тебя трахал, просто чтобы развеять скуку?

Я плотно сжимаю губы, но не свожу с него глаз.

— Отвечай мне, Афродита! — кричит он.

У меня дрожит губа.

Тимос, возможно, понимает, что напугал меня и сорвался на крик. Он опускает голову, его плечи прерывисто вздымаются. В конце концов он запускает пальцы в волосы, взъерошивая их резким жестом.

— Мой отец заболел, когда мне было семнадцать, — шепчет он так тихо, что мне могло и почудиться. — Моя семья никогда не была зажиточной. Двое детей и одна зарплата — это непросто. Мы выживали, хоть и с трудом. Когда папа начал болеть, расходы выросли, а на его заработок мы больше рассчитывать не могли. Университет был мне не по карману, и я решил пойти в армию, потому что там хорошо платили. Я ведь хотел учиться на врача, знаешь? А вместо этого стал военным, приученным к дисциплине и порядку. Я возвращался домой дважды в год, всю зарплату отправлял матери. И всё же отцу лучше не становилось. Траты росли, становясь почти неподъемными. Мы тринадцать лет балансируем на грани, а мой отец живет в аду. Поэтому я ушел из армии и стал искать работу телохранителем. Платят больше, но всё равно недостаточно. Пока мне не предложили работать на Кроноса Лайвли. Триста тысяч долларов в неделю. Мечта. Я не верил, что это правда. Лицо матери, когда я ей об этом сказал, до сих пор стоит у меня перед глазами…

У меня в глазах стоят слезы, а на сердце тяжесть. Даже если сама по себе история печальна, эмоции в голосе Тимоса и внезапная хрупкость, которую он мне показывает, наносят мне окончательный удар.

— Так вот какая была чрезвычайная ситуация, — догадываюсь я. — Твой отец?

Он кивает. — Его экстренно прооперировали. Пойдет на поправку.

— Вернись к нему. Я скажу Кроносу, чтобы он всё равно тебе заплатил. Будь рядом со своей семьей, Ти…

Он медленно качает головой. — Спасибо, Афродита, но в этом нет нужды. Здесь я полезнее.

Я пытаюсь возразить, но Тимос перехватывает моё запястье и прижимает мою ладонь к своему лицу. — Моя татуировка. Тот «Икс» на скуле.

Поддавшись порыву, я провожу кончиками пальцев по его коже, отмеченной черными чернилами. Тот самый «Икс», который я заметила с первой же секунды нашего знакомства и который всегда пробуждал во мне нездоровое любопытство.

— Место, где он набит, — это то самое место, куда отец всегда целовал меня, еще когда я был маленьким. — Говоря это, он едва заметно улыбается. — Не знаю почему. Он всегда робко целовал меня в эту скулу — он никогда не был открытым человеком и с трудом позволял себе нежности.

— Тимос…

Не знаю, что добавить. Всё, что мне хочется сказать, было бы неуместным.

Но если бы я могла, я бы сказала ему, что он ошибается. Что он может дать очень многое — и я не только о себе. Я бы сказала, что вижу в нём гораздо больше, чем он сам. В этом человеке есть трещина, и сквозь неё пробивается ослепительный свет. Целый мир прекрасных вещей, которые ему стоило бы показывать чаще — и, главное, с гордостью.

Сама того не замечая, я приподнимаюсь на цыпочки. Тимос замечает это движение и слегка наклоняется — возможно, ведомый тем же неосознанным порывом, что и я.

Меня тянет к нему с неистовой, неконтролируемой силой.

Я хочу, чтобы он меня поцеловал. Хочу, чтобы он меня коснулся. Пусть даже просто провел бы подушечками пальцев по тыльной стороне ладони или накрутил прядь моих волос на палец. Мне хватило бы малейшего жеста, хотя я и знаю: это никогда не утолит голод, выжигающий меня изнутри.

Нас разделяют считанные сантиметры. Его глаза прикованы к моим губам, и я дрожу от мысли, что он вот-вот сократит это расстояние.

Но этого не происходит. Или, если он и собирался, то в последний момент передумал. Он кривит губы в подобии улыбки и убирает прядь с моего лица. Затем приближает губы к моему уху, коснувшись сначала мочки.

— Κανείς δεν θα είναι ποτέ τόσο καλός όσο εσύ, αλλά πρέπει να φιλοδοξείς για τα καλύτερα πράγματα που μπορεί να σου δώσει η ζωή. Κατάλαβες, Σείριος; (Kaneís den tha eínai poté tóso kalós óso esý, allá prépei na filodoxeís gia ta kalýtera prágmata pou boreí na sou dósei i zoí. Katálaves, Seírios?) — прошептал он. — [Никто никогда не будет достоин тебя, но ты должна стремиться к лучшему, что может дать тебе жизнь. Поняла, Сириус?]

— Ты назвал меня «Сириус», — шепчу я с трудом.

Тимос морщит нос, будто смущаясь. — Я тут кое-что поискал. В интернете пишут, что это самая яркая звезда во Вселенной. Я прав, профессор?

Я улыбаюсь прозвищу. — Да, это так. Это самая яркая звезда, но не потому, что она сама по себе обладает такой светимостью. Она кажется нам ярче любой другой звезды на небе лишь потому, что находится «всего» в восьми с половиной световых годах от нас. Это восьмая по близости к нам звезда, включая Солнце, и именно поэтому её сияние кажется нам таким интенсивным.

Он на несколько секунд застывает с открытым ртом. — А я-то думал, что сказал тебе что-то милое.

Недолго думая, я ласково провожу рукой по его лицу. — Это было прекрасно. Уж точно лучше быть «Сириусом», чем «денежным мешком на ножках».

Мне удается вытянуть из него вторую улыбку. За один час я видела, как Тимос улыбнулся дважды. И пусть это не те улыбки во весь рот, что озаряют всё лицо, мне и этого достаточно.

— Еще раз спокойной ночи, — бормочет он. — Сладких снов.

Глава 14…И ЧЕРНЫЙ

Одним из самых известных приключений Афродиты была её связь с Адонисом. Зевсу пришлось вмешаться, когда в юношу влюбилась и Персефона, и две богини начали оспаривать его друг у друга. Было решено, что Адонис будет проводить четыре месяца в году с каждой из женщин и четыре месяца — сам по себе. Трагически погибший во время охоты, юноша был превращен в цветок без запаха. Афродита была потрясена, и её траур увековечили в культе Адоний — празднике только для женщин.

Афродита

Ночь выдалась ужасной. Я только и делала, что ворочалась, меняла позу, отпихивала простыни, взбивала и переворачивала подушки каждые десять минут. В голове снова и снова прокручивалась встреча с Тимосом в приватке и всё то, что он наговорил мне вчера вечером перед тем, как мы разошлись.

Я готова уже к восьми утра, хотя на ногах и бодрствую с шести. Погода сегодня мерзкая: небо хмурое, серые тучи не оставляют ни единого просвета, который давал бы надежду на солнце.

Чтобы не столкнуться ни с кем и не ввязываться в утренние разговоры, я выхожу через стеклянную дверь и иду по террасе.

Стоит мне сделать шаг наружу, как я вижу женщину старше меня, с длинными черными волосами и в элегантном платье-футляре; она идет на цыпочках, будто не хочет быть услышанной.

Наши взгляды встречаются, и она виновато улыбается. — Синьорина Афродита, — здоровается она.

Я её знаю. Она работает в клубе Хайдеса. Занимается продажей билетов на его мотогонки, но имя её сейчас вылетело из головы. Впрочем, не важно.

В этот же миг дверь в комнату Тимоса распахивается, и показывается его лицо.

Мне не требуется много времени, чтобы сложить два и два.

— Ты что здесь делаешь? Эта часть острова доступна только для Лайвли.

Мой голос звучит остро, как лезвие; он внезапно пропитался жесткостью, которая никогда мне не была свойственна.

Она вздрагивает. — Я… ну… я была с… — Она указывает себе за спину.

— Всё в порядке? — спрашивает Тимос, выходя из комнаты в одних боксерах.

Они провели ночь вместе. Тимос затащил в постель одну из сотрудниц Хайдеса. Это случилось в комнате рядом с моей, а я ничего не слышала, ничего не заметила.

Пока я ворочалась в кровати, думая о нём, он трахал другую. Женщину взрослее и зрелее меня. Женщину, у которой нет со мной ничего общего. Она — моя полная эстетическая противоположность. У неё волосы черные как смоль, в противовес моим светлым, карие глаза и стройная, высокая фигура — в отличие от моих синих глаз и округлого тела.

Повисшая тишина становится неловкой и тяжелой от напряжения. «Трофей» Тимоса делает первый ход. — Мне лучше уйти, — бормочет она и, опустив голову, направляется в мою сторону, намереваясь спуститься по боковой лестнице и вернуться в свою часть острова.

Когда она проходит мимо, оставляя за собой шлейф сильного, резкого парфюма, я останавливаю её одной фразой: — Если я еще раз увижу тебя не в той части Олимпа, я тебя уволю. Мы друг друга поняли?

— Д-да, — заикается она. — Простите, синьорина…

— Афродита, тебе не кажется, что ты перегибаешь? — вмешивается мой телохранитель.

— Никому не позволено здесь находиться, кроме членов семьи и службы безопасности, к которой относишься ты.

Он изображает из себя гиперзащитника, даже когда мне нужно в туалет. А потом водит какую-то бабу в комнату по соседству со мной? Лицемер.

Ревность течет по моим венам, неумолимая. Она превращается в пожар, который бушует с такой силой, что мне почти нечем дышать. Я её не выношу, не могу рассуждать здраво и сформулировать ни одной рациональной мысли.

Тимос прищуривается и делает шаг ко мне, затем замирает. Он кивает женщине, чтобы та уходила, и она спешит исчезнуть. Затем он снова поворачивается ко мне, заметно раздраженный.

— И что, это правило касается и того папенькиного сынка Гефеста, которого тебе хочет подсунуть отец? Или нет?

Я стискиваю зубы. — Нет. Его пригласила я и мой отец.

— А, ну отлично. Буду знать. Ну что, пойдем завтракать?

— Я — да. А ты, если хочешь трахнуть еще кого-то из наших сотрудников, — валяй, — рычу я, прежде чем повернуться к нему спиной.

— Афродита! Что ты, черт возьми…

Я ускоряю шаг и пытаюсь вернуться в свою комнату, но кто-то уже нависает у меня за спиной и преграждает путь.

— О чем ты вообще? Ты с ума сошла?

— Ты спал с этой женщиной ночью, это же очевидно!

Тишина, последовавшая за моим заявлением, оглушает. Она настолько затянулась, что у меня возникает искушение обернуться, чтобы изучить его лицо.

— Τα μάτια πάνω μου (Ta mátia páno mou). — [ «Глаза на меня»].

Мне нужно успокоиться. Я чувствую слишком много, всё сразу. Мои эмоции всегда гипертрофированы, и голова иногда за ними не поспевает. Сердце вечно встревает и заставляет меня совершать одну ошибку за другой.

Я поворачиваюсь к нему и замираю. Его лоб прорезала складка — он выглядит совершенно сбитым с толку.

— Я не спал с этой женщиной.

— Что, прости?

— Ты прекрасно меня слышала.

— Но она…

— Она уж точно вышла не из моей комнаты. Наверное, была у Афины… или Гермеса… может, у Аполлона.

Теперь я чувствую себя дурой. Впрочем, время для встречи было выбрано максимально неудачно. Я увидела, как она уходит, а через пару секунд выскочил он без одежды. Любой бы подумал плохое.

Боже, какой позор.

Моя ревность теперь как на ладони, выставлена словно ценная картина в главном зале музея. Под софитами, а Тимос сидит в первом ряду, наблюдает и смакует каждую деталь.

Это слишком неловко, поэтому я реагирую по-детски. Обхожу его и бросаюсь к лестнице, ведущей вниз. Глубокий голос Тимоса окликает меня, но он не следует за мной.

На террасе у кухни только Хайдес и Аполлон — самые ранние пташки в семье. Они потягивают кофе, причем пьют его диаметрально противоположными способами. Аполлон — черный, без сахара, крепкий. Хайдесу же нравятся… фраппучино. С кучей сливок и, иногда, с добавлением карамели. На тарелках для завтрака лежат два круассана и гроздь красного винограда.

— Доброе утро, — здороваюсь я бесцветным голосом.

— Привет, Аффи, — отзываются они в унисон.

Я не даю им времени заметить моё дурное настроение. Захожу в кухню и готовлю себе привычный завтрак. Обычно я нахожу его уже готовым, потому что прихожу одной из последних, и кто-то из братьев — обычно Герм или Хайдес — готовит его для меня.

Через пять минут, вооружившись капучино и тостами с малиновым джемом и арахисовой пастой, я снова выхожу на террасу. Сажусь за свой привычный столик и молюсь, чтобы никто со мной не заговорил.

Я еще не успела открыть книгу, когда появляется Тимос. Он выглядит запыхавшимся, будто бежал, чтобы оказаться здесь как можно быстрее. Его мощная грудь вздымается в неровном ритме, и хотя братья здороваются с ним, а он отвечает, его глаза прикованы ко мне.

Яростные.

Холодные.

И затуманенные еще каким-то чувством, которое я не могу распознать.

— В чем твоя проблема, можно узнать? — напирает он без долгих вступлений.

Я открываю книгу на закладке и машу ею в воздухе с ехидной улыбкой. — Я читаю. Никаких разговоров.

Успеваю прочесть от силы две строчки. Рука Тимоса осторожно забирает книгу и захлопывает её резким жестом, после чего кладет на стол, за которым едят Хайдес и Аполлон.

Братья следят за сценой, застыв с чашками в руках — они боятся даже кофе отхлебнуть, лишь бы не пропустить ни малейшей детали назревающей драмы.

— Отлично, — зовет меня Тимос. — Теперь можем поговорить.

Ни слова не добавив, я в три укуса приканчиваю тост и жадно жую. Чтобы он быстрее провалился, я выпиваю капучино огромными глотками, будто это вода, не оставляя ни капли.

Вскакиваю. — Прекрасно. Я в свою комнату. Приятного завтрака.

— Да что с вами такое сегодня утром? — Хайдес больше не может сдерживаться. Ему весело.

— Можете поставить эту сценку на паузу и подождать, пока придет Герм? — добавляет Аполлон. — Уверен, он не захотел бы такое пропустить.

Хайдес достает из кармана брюк телефон и, пытаясь быть незаметным, наставляет его на нас, изображая полное безразличие. Придвигается к Аполлону, чтобы шепнуть: — Сниму видео на всякий случай.

— Значит, ты решила, что не хочешь обсуждать, как сильно ты меня ревнуешь? — напирает мой телохранитель, провоцируя меня на глазах у всех.

Я вытаращиваю глаза.

— Я не…

Тимос отрывает меня от земли, взваливая на плечо как мешок с картошкой. Он обхватывает мои бедра руками, и я оказываюсь лицом к его спине.

— Тимос! — ору я. Ищу помощи у братьев. — Сделайте хоть что-нибудь!

Слишком поздно: мой телохранитель шагает быстро и в мгновение ока уже взбирается по лестнице к спальням. Я брыкаюсь ногами и умудряюсь заехать ему в пах.

Он стонет, но продолжает идти без колебаний. — Веди себя хорошо, звездочка, — дразнит он меня этим прозвищем.

Это меня и злит, и заставляет сердце пропустить удар.

Жалкое зрелище. Афродита, ты выше этого. Он всего лишь мужчина.

Как раз когда мы идем по коридору, дверь в комнату Афины распахивается. Сестра замирает, вцепившись пальцами в ручку, и наблюдает за сценой.

— Доброе утро, — вежливо здоровается Тимос.

— Доброе… утро… — отвечает она. — Пожалуй, не буду задавать вопросов.

— Отлично. Я бы всё равно не ответил.

Я закатываю глаза. Какой же он невыносимый.

Вместо того чтобы выгрузить меня в моей комнате, он затаскивает меня в свою. Поворачивает ключ в замке, что удивляет меня еще больше.

Только тогда он опускает меня на пол.

Наклоняет голову вбок, тень издевательской улыбки озаряет его лицо, делая его еще более неотразимым. — Ну что? Поговорим?

— Я подумала, что ты переспал с сотрудницей. Я ошиблась. Тема закрыта.

Он щелкает языком и делает два шага ко мне. Я не отступаю. — Ты забыла ту часть, где ты ревнуешь, смущаешься и убегаешь, отказываясь со мной говорить.

Я открываю рот, чтобы ответить. Он меня опережает.

— Сейчас ты снова выдашь мне какую-то херню, Афродита. — Его тон низкий, одурманивающий, и, хотя он меня отчитывает, во всем этом есть что-то возбуждающее. И я знаю, что он чувствует то же самое. — Расскажи мне, — чеканит он каждый слог, пропитанный отчаянием.

— Я ревную! — кричу я ему, измотанная и больше не способная сдерживаться. — Я ревновала. Я не хочу, чтобы ты был с другими женщинами, ясно? Не хочу, хотя ты имеешь на это право. И это убивает меня, сводит с ума, заставляет сердце бешено колотиться, а руки дрожать от ярости!

Я тут же жалею об этом. Не стоило этого говорить. Теперь я выгляжу еще более жалкой, чем раньше. С силой прикусываю внутреннюю сторону щеки, пока не чувствую вкус крови на языке.

Тимос пытается поймать мой взгляд. А мне слишком стыдно, чтобы сдаться. У меня нет ни мужества, ни сил посмотреть в ответ. Я пялюсь в пол, как наказанный ребенок.

— Афродита.

Если он произнесет свою дежурную фразу, мне конец. Я сдамся.

— Не избегай меня. Возьми на себя ответственность за то, что говоришь.

Я поджимаю губы. Продолжаю смотреть вниз.

— Глаза. На. Меня. Афродита. — Он выделяет каждое слово, голос стал еще глубже и полнее эмоций.

Я подчиняюсь. И всё во мне будто рассыпается на тысячи осколков, которые может собрать только он.

— Пожалуйста, — шепчу я.

— Тебе не нужно стыдиться своей ревности ко мне, — успокаивает он, и его тон становится мягче. — Ты понятия не имеешь, как это возбуждает.

— Серьезно?

Он вздыхает, запуская руки в волосы. — Я никогда не смог бы трахнуть другую, потому что в моей голове только ты. И каждая секунда, проведенная с кем-то другим, была бы пустой тратой времени, ведь я думал бы только о тебе. Я бы использовал её, чтобы притвориться, будто на её месте ты. Понимаешь, насколько это больно? — сипит он. — Я не хочу тебя в своей голове. Ты — пытка. Ты — неконтролируемое желание, Афродита. И я должен перепробовать всё, лишь бы оттолкнуть тебя. Всё что угодно. Понимаешь? Ты не можешь кричать мне, что ревнуешь, с этими раскрасневшимися щеками и глазами, горящими от злости. Ты не можешь говорить мне, что ревнуешь, окончательно вынося мне мозг.

Как только он договаривает, оглушительный раскат грома сотрясает небо, заставляя меня вздрогнуть и напоминая, что в мире существуем не только мы с Тимосом. Начинается ливень; дождь хлещет без остановки, обрушиваясь на остров.

Есть одно «но», размером с целую вселенную, оно вот-вот прозвучит, и я к нему не готова.

— Ты — это слишком для меня, Афродита, — шепчет он, теперь уже покорно. — Каждый имеет право на желания, какими бы великими они ни были. И если жизнь достаточно добра, возможно, она их исполнит. Но с тобой всё иначе. Ты — то желание, о котором мне даже думать запрещено. Ты… слишком.

Мой мозг перестал работать.

Делаю шаг вперед. Он следит за движением моих ног, лаская их пристальным взглядом, и я боюсь, что начну бесконтрольно дрожать перед ним. Делаю еще шаг. Тимос выгибает бровь.

Когда он пытается снова открыть рот, я упираюсь ладонями в его живот и толкаю назад, пока не прижимаю к стеклу балконной двери. За его спиной серое небо озаряется молниями, делая его больше похожим на божество, чем на человека.

Я задираю голову, встречаясь с его темными и нежными глазами, которые резко контрастируют со сжатыми челюстями и прерывистым от ярости дыханием. Перемещаю руку к его бедру, и он вздрагивает от неожиданности. Запускаю два пальца в карман его брюк, прекрасно помня, куда он положил ключ, когда мы вошли.

Я забираю его, и он меня не останавливает. Не останавливает даже тогда, когда я прячу ключ в задний карман своих светлых джинсов.

— Поцелуй меня, Тимос, — приказываю я. — Мы не выйдем из этой комнаты, пока ты этого не сделаешь.

Глава 15. ВЕЧНО…

Вынужденная по воле Геры выйти замуж за Гефеста, Афродита вовсе не хранила ему верность. Интрижка с Аресом была, пожалуй, самой громкой. Гефест, будучи чрезвычайно талантливым конструктором и инженером, смастерил особую золотую кровать, чтобы застать жену с поличным. В самый разгар их любовных утех обнаженные и сплетенные в прелюбодейных объятиях Афродита и Арес были скованы золотыми цепями, вырвавшимися из кровати. Их позор стал безмерным, когда Гелиос, бог Солнца, направил свой свет на пару, чтобы все боги Олимпа могли их видеть.

Афродита

— Поцелуй меня, Тимос, — повторяю я с еще большей решимостью. — Мы не выйдем из этой комнаты, пока ты этого не сделаешь.

Его кадык судорожно дергается, а глаза превращаются в две черные пучины. Он смотрит на меня с такой силой, что у меня начинают дрожать ноги. Не думаю, что когда-либо желала кого-то так, как желаю его. Меня никогда не тянуло к мужчине так, как тянет к Тимосу.

— Ты не понимаешь, о чем просишь, Афродита, — отвечает он грубо.

Я кладу ладонь на его горячую грудь. — Я прошу тебя меня поцеловать. Ты этого не хочешь? Потому что если так, то извини. Я отступлю, верну тебе ключ, и мы уйдем отсюда.

Когда я пытаюсь отстраниться, он хватает меня за запястье и не дает уйти. Он колеблется, не в силах облечь свои жесты в слова. Затем он шумно выдыхает — так яростно, что в этом выдохе слышится всё его разочарование.

Он наклоняется вперед, пока его губы не касаются мочки моего уха. — Проблема в том, что если я поцелую тебя, Афродита, я уже не смогу остановиться, — шепчет он хрипло. — Если я поцелую тебя сейчас, я захочу большего. Мне всегда будет мало. Мне захочется сорвать с тебя все эти ненужные тряпки, прикрывающие твое чудесное тело, и я швырну тебя на кровать. Я не смогу больше находиться рядом с тобой, не думая о твоих губах на моих и о твоих ногах, раздвинутых для меня. Ты заставишь меня потерять голову, Афродита, и я не могу себе этого позволить, поверь мне.

Волна жара обжигает низ живота. — Ты можешь делать со мной всё, что захочешь. Ты можешь брать меня, когда угодно, Тимос.

Он деревенеет рядом со мной. — Исключено. Если я тебя сейчас трахну, Афродита, ты будешь орать так громко, что твой отец услышит и прибежит прикончить меня на месте.

Каждая его попытка отговорить меня от моего безумного плана выглядит нелепо, будто он специально подначивает меня не сдаваться.

— Моего отца сейчас нет на острове, он уехал по делам. Вернется только завтра утром.

Свободной рукой он обхватывает мой бок и заводит кончик указательного пальца под пояс джинсов, дразня кожу. Пытается пробраться глубже, но ткань слишком плотно облегает тело.

— Я бы так тебя отымел, что твой отец мог бы находиться хоть в Китае, но всё равно услышал бы стоны своей обожаемой дочурки.

Тот факт, что это говорит тот самый человек, который отодвигает ветки деревьев у меня на пути или завороженно смотрит на меня и просит рассказать об астрофизике, хоть ничего в ней не смыслит, заставляет меня желать его еще сильнее.

— Афродита… — он произносит мое имя так, будто я — его величайшая мука. — Я тебя не достоин.

— Чушь собачья, — тут же набрасываюсь я на него. — Не начинай эти свои дебильные речи.

Мой гнев вызывает у него слабую, умиленную улыбку. Он убирает мне прядь волос за ухо. — Знаешь, что я выяснил, когда искал в интернете информацию про Сириус?

Ничего такого, чего бы я уже не знала, но мне интересно, куда он клонит. — И что же?

— Сириус — самая яркая звезда на небосводе, но Сириус Б — это его спутник, белый карлик, который светит в десять тысяч раз слабее. Это остаток звезды, которая исчерпала свое ядерное топливо и погасла миллионы лет назад, — объясняет он. — Не понимаешь? Мы — это Сириус и Сириус Б. Ты и я. Ты сияешь и ослепляешь, Афродита. Ты Сириус, звезда, которую легче всего увидеть с Земли. А я — Сириус Б, невидимый человеческому глазу. К этому моменту уже вырожденная звезда.

Я беззвучно открываю рот. — Что ты…

— Мне нужно выкинуть тебя из головы, Афродита, — добавляет он. — Я не знаю, что мог бы дать тебе такого, чего у тебя еще нет или чего не смог бы дать кто-то получше. Кто-то, кого одобрит твой отец. Кто-то такой же умный, как ты. Кто-то, кому не приходится тратить все деньги на лечение отца и еду для семьи. Кто-то такой же солнечный, как ты. Мужчина честнее меня. Мужчина, который действительно сможет…

Я начинаю качать головой, готовая спорить с тем бредом, что льется из его уст. Он не дает мне этого сделать. Выскальзывает в сторону, подальше от меня, и начинает мерить комнату шагами, уперев руки в бока.

— Я достойна кого-то другого, Тимос, но ты ведь ревнуешь меня к Гефесту до беспамятства. Или я ошибаюсь? Так разберись уже со своими мозгами. Ты не хочешь, чтобы я была с другим, но и сам меня не хочешь!

Он резко поворачивает голову. — Я не хочу, чтобы ты была с тем, кто тебя не достоин, Дейзи, это совсем другое! Гефест тебе не ровня, и когда ты с ним, у тебя лицо несчастнее, чем у приговоренного к смерти. Твой отец так плотно засел у тебя в голове, что ты уже думаешь, будто первые встречные придурки могут быть хоть капельку тебя достойны!

Я замолкаю, не в силах вымолвить ни слова. Пораженная тем, что Тимос видит так много во мне и так мало в остальных.

— У тебя настолько низкая самооценка, что ты веришь, будто я, — он делает ударение на слове и тычет пальцем себе в грудь, — могу быть тебе парой. Что я могу заслужить право прикасаться к тебе, целовать и трахать.

Чем больше он твердит, что не достоин меня, тем сильнее моё тело рвется сократить дистанцию и поцеловать его.

— Ну скажи хоть что-нибудь, — умоляет он.

— Пошел ты, — выпаливаю я.

— Что-нибудь более вразумительное!

— Нет у меня ничего! Пошел ты еще раз, — кричу я еще громче.

Он запускает руки в волосы, взъерошивая их, и вздыхает. У меня такое чувство, что сколько бы я его ни убеждала, я никогда не докажу ему, что он мне не ровня в плохом смысле. И для меня слышать такое просто абсурдно. Потому что всю жизнь отец твердит мне, что я — «недостаточно», что у меня есть только красота и моё будущее — это выйти замуж за богатого дельца и рожать детей.

— Тимос, — шепчу я. Он стоит, опустив голову к полу, но издает короткий звук, давая понять, что слушает. — Я не хочу, чтобы ты выкидывал меня из головы.

При этих словах его глаза впиваются в мои, полные недоверия.

— А главное, — продолжаю я и отваживаюсь сделать шаг к нему. — Я не хочу, чтобы в твоей голове жила мысль, будто ты для кого-то «недостаточно хорош». Будь то я или кто-то другой. Не хочу, чтобы ты был о себе такого низкого мнения. Ты не «вырожденная звезда».

Тимос дергается, возможно, чтобы подойти ко мне. Я в последний момент обманываю его и ускользаю в сторону. Кладу обе ладони ему на плечи и с силой заставляю его сесть на кровать.

Тимос раздвигает ноги, создавая пространство, будто специально предназначенное для меня. Но не я в него втискиваюсь — это он подхватывает меня под бедра и притягивает, зажимая между своих ног. Он отклоняет голову и смотрит на меня снизу вверх, пока я возвышаюсь над ним.

Новая тень грусти ложится на его лицо.

Я обхватываю его лицо ладонями, придвигаясь еще ближе. Смотрю ему в глаза, безмолвно вызывая его прервать зрительный контакт. Он этого не делает. Тимос смотрит мне в самую душу, будто в отчаянии ища хоть слово, которое заставит его сдаться.

— Хватит решать за меня, чего я достойна. Позволь выбирать мне. Позволь мне желать тебя, потому что это то, что я чувствую и с чем не могу бороться.

Я глажу его по щеке, затем запускаю пальцы в его каштановые волосы, мягкие и гладкие, массируя кожу головы. Тимос прикрывает глаза и издает звук наслаждения.

— Сириус, Сириус, Сириус… — вздыхает он. — Что мне с тобой делать? Ты такая упрямая.

— Да.

— И заноза.

— Виновна.

— И неотразимая, — шепчет он, распахивая глаза.

От его взгляда я замираю. В его зрачках промелькнуло нечто такое, что заставляет меня заподозрить: ему в голову пришла внезапная идея.

Он впивается пальцами в заднюю поверхность моих бедер и тянет меня на себя, заставляя упасть к нему на колени. Я упираюсь коленями в матрас по бокам от его ног и устраиваюсь сверху, не проронив ни звука. Тимос кладет руки мне на бедра и барабанит пальцами по ткани джинсов.

— Я предлагаю тебе сделку, Афродита.

— Я слушаю.

Тимос жестом просит меня подойти ближе, и я подчиняюсь. Он убирает волосы от моего правого уха и, прижавшись к нему губами, шепчет: — Твои игры в приватке изменятся. И они будут только моими.

Я хмурюсь. — Что ты имеешь в виду?

— Раз уж на людях нам нельзя касаться друг друга, мы будем делать это наедине, — объясняет он. — Каждый день у нас будет двадцать пять минут — это сумма пятиминуток каждого билета, которые ты вынуждена продавать. Двадцать пять минут, вдвоем, за закрытыми дверями, чтобы делать всё то, что нам запрещено на публике.

Он оставляет легкий поцелуй под моим ухом, отчего у меня по коже бегут мурашки.

— Ты не можешь тратить столько денег каждый вечер, Тимос. Я верну тебе и те, что ты отдал за билеты, пока тебя не было. Тем более теперь, когда я знаю, что они нужны твоей семье.

Он кивает, чем удивляет меня. — Верно. Но мы поступим как в твоем клубе. Если я выигрываю, сумма, которую я потратил, удваивается.

— И каково условие между нами? В клубе проигрывает тот, кто до меня дотронется. Ты хочешь так же, Тимос?

Сердце колотится в груди при мысли о том, что это и есть его план. Тот вечер, когда мы играли в первый раз, был забавным, да, но я не собираюсь и дальше обходиться только своими руками, когда он прямо передо мной.

Тимос издает хриплый смешок. — В нашей вариации игры я проигрываю, если не доведу тебя до оргазма. Сумма удваивается, если ты его получаешь. Как тебе идея?

Я с трудом сглатываю. И заставляю себя кивнуть в знак согласия.

— Это будет наша игра желаний. Без границ, Афродита: ты должна загадывать любые желания, и я буду исполнять их так, словно это мой долг.

— Хорошо. Давай деньги и начнем прямо сейчас, — вырывается у меня.

Тимос запрокидывает голову и разражается громовым хохотом. Я впервые слышу, как он смеется, и это длится слишком недолго. Внезапно я ловлю себя на мысли, что хочу найти и другие способы заставить его снова так смеяться.

Но он уже снова серьезен.

— Как бы мне ни хотелось в это самое мгновение раздвинуть тебе ноги и зарыться лицом у тебя между ног, сейчас не время. Уж поверь, вечером я о тебе обязательно подумаю, не сомневайся.

И как мне дотерпеть до вечера?

Мягким и заботливым жестом, который разительно контрастирует с его похотливым тоном и взглядом пару секунд назад, Тимос спускает меня со своих колен, ставит на ноги и встает сам.

— Мне нужно обсудить кое-что с другими парнями из охраны. Можешь подождать меня в доме, никуда не уходя и не творя никакой херни? — сообщает он.

— Обсудить убийства? Есть новости?

Тимос уже стоит у балконной двери. — Нет, но сегодня пятница. Может случиться новое убийство, и мы должны быть готовы следить за каждым, кто высадится на острове.

Я подхожу к нему. — Ладно. Тогда увидимся позже.

Тимос открывает дверь, а затем оборачивается, приблизив своё лицо к моему. Когда я уже думаю, что он собирается меня поцеловать, он дает понять, что я ошиблась.

— Я скоро вернусь.

— Пойдешь по улице? Там дождь.

— Так быстрее, — бросает он, будто это сущая мелочь.

Затем его рука перехватывает мою и подносит к губам. Он оставляет нежный поцелуй на тыльной стороне ладони, как истинный джентльмен.

Заметив моё растерянное лицо, он кривит губы в усмешке. — Ты сказала, что я не выйду из этой комнаты, пока не поцелую тебя. Я это сделал.

— Я уж точно не это имела в виду.

Вспышка лукавства мелькает на его лице, разбивая маску профессионализма, которую он натягивает на себя как телохранитель. — Ты не тот человек, который заслуживает поцелуя на бегу. Ты заслуживаешь настоящего поцелуя, Афродита. Я хочу посвятить тебе всё своё время.

Он уходит, не давая мне времени на ответ. Я остаюсь здесь, одна, с бешено колотящимся сердцем и отчаянным желанием догнать его и взять то, чего я хочу. И неважно, что это будет в спешке. Моё тело больше не в силах выносить разлуку с ним.

В какую же кашу я влипла?

Я всегда была восприимчива к любви, но больше всего — к физическому влечению. Я никогда не умела контролировать ни то, ни другое. Когда я люблю, я не ставлю себе преград. Когда я хочу кого-то, я делаю всё, чтобы его получить. У меня нет страхов, нет сомнений, нет колебаний.

С Тимосом всё иначе. С ним мне страшно. Страшно, что мне всегда будет его мало. В конце концов, он мой телохранитель. Рано или поздно его работа закончится, рано или поздно эти убийства прекратятся, и Тимоса уволят. Что я буду делать тогда? Вернусь к своей жизни как ни в чем не бывало?

Выхожу на террасу как раз вовремя, чтобы увидеть фигуру моего охранника, который начинает спускаться по боковой лестнице. Он вот-вот выйдет на открытое пространство под дождь без зонта.

— К чёрту всё, — вполголоса восклицаю я.

Ноги двигаются сами собой.

— Тимос! — зову я его, подбегая.

Он оборачивается — сначала в замешательстве, но потом, кажется, понимает мои намерения. Он широко разводит руки, готовый принять меня, и я ныряю в его объятия. Обхватываю его лицо ладонями и впиваюсь своими губами в его губы.

Дождь хлещет по обоим, но Тимос осторожно отталкивает меня назад, чтобы мое тело было под защитой навеса. Сам же он остается во власти ливня.

Убедившись, что я в безопасности, он сосредотачивается на том, что я только что сделала. Его рот открывается, и язык настойчиво ищет пространство в моем, который уступает ему без малейших колебаний.

Я представляла, как целую его, в темноте своей спальни по ночам. Но воображение меркнет перед реальностью. Я и представить не могла, как его руки будут сжимать мою талию, прижимая меня к себе властно, но в то же время нежно. Как не могла представить и движений его языка, играющего с моим в медленном, глубоком танце, настолько чувственном, что ноги вот-вот подогнутся от желания, которое он во мне разжигает.

Но больше всего я не могла вообразить этот хриплый, скрежещущий звук тихих стонов, срывающихся с его мягких, полных губ, пока он целует меня с такой неистовостью, что мне не хватает дыхания.

Я запускаю пальцы в его волосы у основания затылка и притягиваю его к себе еще сильнее, углубляя поцелуй, в котором уже есть всё. И которого в то же время всегда будет мало.

Я не хочу отрываться. Не хочу, чтобы это заканчивалось. Жалею, что мы не сделали этого раньше. Хочу затащить его в свою комнату и позволить ему делать всё, что он пожелает.

Это желание, о котором молишься день и ночь, стоя на коленях, и которое никогда не приестся, несмотря на осознание опасности. Сладострастие риска. Адреналин. Страх крушения. И облегчение, когда ты продолжаешь прибавлять скорость, а столкновение так и не наступает.

Тимос прерывает поцелуй, но оставляет наши лица так близко, что губы едва не соприкасаются. Мы оба тяжело дышим, грудь вздымается в неестественном ритме. Его дыхание замедляется первым.

— Больше никогда так не делай, — отчитывает он меня.

— Как?

— Не целуй меня так внезапно.

— Я… не… Прости…

Он целует меня снова — быстрее, но так же глубоко, как в первый раз. — Никогда больше не целуй меня без предупреждения, Афродита, потому что у меня так может случится чертов инфаркт.

Я выдавливаю облегченную улыбку. — Я больше не могла ждать.

Одна из рук, всё еще лежавших на моих бедрах, скользит вверх по спине, но затем он замирает и разрывает контакт. — Для этого у нас есть те двадцать пять минут. Правила нельзя нарушать.

Верно. Отступаю на несколько шагов и киваю.

Его лицо расслабляется, становясь более безмятежным, будто он хочет меня успокоить. — Увидимся позже. Будь осторожна.

Я морщу нос. — Мало ли, вдруг я вздохну слишком сильно, кислород пойдет не в то горло, и я задохнусь.

Он закатывает глаза. — Иди в дом, чертова искусительница.

Я позволяю ему уйти, не протестуя.

Решаю зайти к себе, но вместо того чтобы остаться там, спускаюсь на первый этаж. В гостиной никого нет, хотя стеклянная дверь на террасу открыта. Дождь всё еще идет, гремит гром, в небе изредка вспыхивают молнии. Расположившись под навесом, я сажусь на террасе и беру одну из книг, которые вечно оставляю по всему дому.

Мне удается осилить тридцать страниц под запах дождя и грохот бури, но глаза то и дело косятся на дверь в ожидании Тимоса. Резким жестом закрываю книгу, не в силах больше концентрироваться, и возвращаюсь в дом.

Не задумываясь, сворачиваю в коридор, где находятся комнаты, которыми чаще всего пользуются родители. Прохожу мимо комнаты, где отец иногда задерживается, чтобы поиграть на своей любимой скрипке. Миную кабинет матери.

Дверь в кабинет отца приоткрыта, и кажется, внутри кто-то есть: я слышу какой-то шум и замечаю тонкий луч света. Но отца нет на острове. И только ему разрешено там находиться.

Я толкаю дверь ногой, распахивая её настежь. Я готова увидеть что угодно.

Кроме того, что там оказывается на самом деле.

Парня, которого я в жизни не видела.

Он сидит за письменным столом, закинув ноги на столешницу из темного дерева. Я скольжу взглядом по его длинным ногам в фиолетовых брюках, поднимаюсь к торсу — на нем пиджак того же цвета, часть костюма. Два ярко-зеленых глаза вставлены в бледное лицо с острыми чертами.

Он взмахивает бутылкой вина в руке в знак приветствия. — Bonjour (Добрый день). — Подносит её ко рту и делает внушительный глоток.

Я настолько ошарашена, что не нахожу слов для ответа.

— Это означает «добрый день» по-французски.

Я делаю несколько шагов вперед, в полном замешательстве. — Ты кто такой? И что ты делаешь в кабинете моего отца?

— Рылся в его вещах, — отвечает он. Компьютер отца включен, и синий свет экрана слегка подсвечивает его лицо. — К сожалению, всё под паролем. Ты его случайно не знаешь?

Я снова лишилась дара речи. Незнакомец сидит в офисе моего отца, вероятно, уже пьяный с самого утра, и с полным спокойствием просит меня дать ему доступ к частным семейным файлам. Наглец, пофигист или идиот?

Незнакомец улыбается мне во все тридцать два зуба, будто подчеркивая иронию момента. — Ну так что, ma chère (дорогая моя)? — Он говорит с безупречным французским акцентом.

— Кто ты, черт возьми, такой? — повторяю я. — И почему ты пьешь вино в девять утра?

Он задумчиво разглядывает бутылку. — Ну, вино делают из винограда. На завтрак совершенно нормально есть фрукты. В конечном счете, вино — это просто фруктовый смузи, не находишь?

Я и бровью не веду. — Нет. Это алкоголь.

Он улыбается. — Мы живем в свободном мире, и каждый имеет право на собственное мнение.

Что-то подсказывает мне, что этот парень не опасен — просто придурок, которому хочется подействовать на нервы и влипнуть в неприятности. Поэтому я подхожу к столу и упираюсь в него обеими руками, подаваясь в его сторону.

— Кто ты? Я не стану спрашивать еще раз, прежде чем вызову охрану.

Он вздыхает, будто я задала скучнейший вопрос. — Дориан, очень приятно. — Он протягивает мне свободную руку. — Теперь ты счастлива? Имя — это всего лишь имя.

— Дориан кто?

Поняв, что руку я ему не пожму, он убирает её. — На данный момент это не важно. Но могу заверить тебя, что через несколько месяцев мы познакомимся официально. Не бойся. Просто наберись терпения.

Бесполезно задавать другие вопросы — он из тех, кто доводит до исступления своим умением от них уклоняться.

— Ладно, Дориан. Можешь брать свою бутылку виноградного смузи и валить отсюда.

Он по-детски надувает губы. — Уже? Но я хочу получить доступ к файлам Кроноса Лайвли. Повторяю: есть идеи насчет пароля? Вот варианты, которые я набросал, посмотри. — Он берет листочек и протягивает его мне. — У меня всего три попытки, прежде чем компьютер заблокируется, так что будь искренней и скажи, какие два самых вероятных.

Несмотря на всю абсурдность ситуации, мне любопытно взглянуть на его список.

КрасныеЯблоки666

КроносЛучший

ТитанСверхОдаренный

РеяЛайвли (на случай, если он романтик, но я сомневаюсь)

1234 (на случай, если он тупее, чем я думала)

ABCD (см. выше)

Я сдерживаю смешок и заставляю себя принять серьезный вид. Возвращаю ему листок. — Как ты сюда попал? Тут же охрана.

С полным спокойствием Дориан запускает руку во внутренний карман пиджака и достает пистолет. Я отскакиваю назад. — Я подстрелил троих людей Кроноса. Четвертый сдался и впустил меня. Вам стоит его уволить. Кажется, его звали Никос.

Я забираю свои слова обратно. Пожалуй, этот парень — не просто придурковатый пьяница с безобидным желанием позлить окружающих. — Убери это…

Он вздрагивает и отводит пистолет. — О, да-да, конечно, прости! Спокойно. Я не хочу причинить тебе вреда. — Он прячет его, посмеиваясь. Затем осушает остатки вина. Бутылка кажется почти пустой.

— Что тебе нужно в компьютере отца? Что ты надеешься там найти?

Он жмет плечами и беспорядочно клацает по клавишам. — Доказательства, чтобы уничтожить эту семейку психов.

Должно быть, какой-то бывший клиент, который спустил все деньги в игровом зале. Часто бывает, что кто-то возвращается ради мести. Разница в том, что никому и никогда не удается миновать ворота поместья. А ему — удалось. Значит, он может быть кем-то посерьезнее, чем просто обманутый игрок. Сомневаюсь, что пистолет был его единственным подспорьем.

Дориан переворачивает бутылку вертикально над широко раскрытым ртом. Высовывает язык и трясет стекляшку, вылавливая последние капли вина. Поняв, что там больше ничего нет, он кривится и швыряет её в стену слева от себя. Бутылка с грохотом разлетается на куски, осыпая паркет осколками.

— Отличное вино. Взял из коллекции твоего отца. Кажется, 1903 год… — Он задумчиво прищуривается. — Если подумать, мог бы оставить её себе и загнать за приличные деньги. Мама с папой закрыли мой счет после того, как я украл у них несколько миллионов. Не знаю, на сколько мне их хватит. У меня очень… роскошный образ жизни. Люблю себя побаловать, понимаешь?

Указываю на дверь. — Убирайся.

Он выгибает бровь. — Какая ты милая. Совсем не внушаешь страха, Афродита.

Дориан окидывает меня игривым взглядом, после чего отодвигает обитое красным бархатом кресло и встает. Я не двигаюсь ни на миллиметр, пока он приближается. Он выше меня как минимум на пятнадцать сантиметров.

От него исходит тошнотворный запах алкоголя. Не думаю, что это была первая бутылка за сегодня. — Поверь мне, ma chère (дорогая моя), через пару месяцев ты всё поймешь и перейдешь на мою сторону.

Я открываю рот, чтобы возразить.

Он обхватывает моё лицо рукой. Я бы испугалась, если бы он не сделал это так вежливо и элегантно, почти без нажима. Кажется, будто он меня и не касается вовсе. — Когда мы увидимся снова — а это случится, — притворись, что мы никогда не были знакомы. Эта встреча будет нашим маленьким секретом.

— Как только ты выйдешь за дверь, я сообщу…

Его рука сжимается крепче. — Не тупи. Ты первая должна желать смерти своему отцу и краха всей этой империи афер и подстав.

Тщетно пытаюсь вырваться из его хватки. — Отпусти!

В его глазах нет агрессии. Даже злости. Внезапно он начинает выглядеть нервным и обеспокоенным. На грани истерического припадка. — Я серьезно, не смей говорить об этом отцу. Ты же сама знаешь, что без него твоя жизнь была бы лучше.

— Отпусти!

Я заезжаю кулаком ему по руке, но это на него никак не действует. Боже, какая же я жалкая. Даже Гермес умудрился бы сделать ему больно. Я единственная в этой семье, кто не умеет защищаться.

— Афродита…

У виска Дориана появляется пистолет. Прицел уткнут прямо в затылок, в густые каштановые волосы. И рука, которая его держит, принадлежит Тимосу. Его глаза — как две черные дыры, челюсть сжата, и он дышит так тяжело, что я всерьез боюсь, как бы он не выстрелил.

— Она сказала тебе отпустить её, — выплевывает он. — Что тебе непонятно?

Дориан вскидывает руки, прерывая его прежде, чем тот закончит угрозу. — Ладно-ладно. Всё. Не кипятись, здоровяк, и убери пушку.

Тимос отводит ствол на пару сантиметров и снова прижимает его к затылку. — Нет-нет-нет, — бормочет он. — Пора преподать тебе урок, который пригодится в будущем: женское «нет» весит столько же, сколько мужское.

— Ты свихнулся? Что тебе еще надо, черт возьми? — Дориан мигом растерял всю свою дерзость.

— Ты должен убрать от неё руки не потому, что я угрожаю тебе оружием. Ты должен подчиняться не мне, а ей. Так что давай всё сначала. — Он отводит пистолет, держа его наготове, и указывает на меня. — Снова схвати её. Живо.

— Тимос, не надо, — пытаюсь я его успокоить.

Тимос на меня не смотрит. — Надо. Потому что если я не увижу, как он делает то, что ты велишь, следующим пунктом я засуну этот ствол ему в задницу.

Дориан делает глубокий вдох, на миг пошатываясь под действием алкоголя. Он нерешительно снова берет меня за лицо, его рука слегка дрожит. — И что теперь?

Теперь мой черед. — Брось меня, — приказываю я.

Тимос встряхивает оружием. — Слышал?

Дориан отпускает меня и делает три шага назад, натыкаясь на шкафчик с древнегреческими текстами. Еще одна редкая и дорогая коллекция.

Улыбка на лице Тимоса широкая и полная ярости. — Видал? Сегодня ты узнал, как нужно уважать людей. А теперь вали, пока я и правда не вызвал охрану. Тебе повезло, что я ненавижу Кроноса Лайвли так же сильно, как и ты.

К Дориану возвращается ровно столько наглости, сколько нужно, чтобы одарить меня прощальной ухмылкой, прежде чем выскочить из кабинета. Его шаги эхом отдаются в коридоре и обрываются грохотом входной двери.

Тимос убирает пистолет в кобуру на поясе и поворачивается ко мне. — А тебе нужно поскорее научиться бить по-человечески, Афродита. Что это был за пушёк?

Я игнорирую его подначку — попытку разрядить обстановку и одновременно в мягкой форме отчитать меня. — Этот спектакль был лишним.

— Напротив. Я не могу вмешиваться в каждую ситуацию в мире, но в то, что касается тебя — могу. Ты должна уметь постоять за себя. Никто не смеет проявлять к тебе неуважение.

Я решаюсь взглянуть на него. Он смотрит на меня с такой силой, что я вмиг забываю о Дориане, его пистолете, его руке на моем лице и последних пятнадцати минутах. — Ты меня научишь?

Тимос сокращает дистанцию, но решающий шаг делаю я. Наши тела почти соприкасаются, и моя рука скользит по его ремню, там, где висит кобура. Я забираюсь чуть выше, под край футболки, и касаюсь его плоского живота. Тимос шипит, как змея, и я отстраняюсь, чтобы не вгонять его в еще большее замешательство.

— Я сделаю кое-что получше, Афродита. Я научу тебя пользоваться пистолетом. Чтобы тебе не пришлось даже касаться тех мерзких тварей, что ходят по этой земле. Для них было бы слишком большой честью получить даже твой удар кулаком.

Глава 16…И ОГРАНИЧЕННЫЙ

Другая версия греческого мифа гласит, что Афродита родилась от союза Зевса и морской нимфы Дионы. Кипр, который также называют «Островом Афродиты», зимой видит, как морские волны неистово разбиваются о его берега, порождая антропоморфные водяные столбы — поговаривали, что это сама Афродита. Это явление можно наблюдать и по сей день; оно словно напоминает о бессмертии рожденной из моря богини, а также о её власти над первобытными влечениями человечества и о зыбком равновесии в отношениях между людьми.

Афродита

— Ты кажешься взволнованной.

— Я спокойна.

— Нет, ты именно взволнована.

— Эрос, ты начинаешь меня волновать этим своим постоянным утверждением.

— Видала? Значит, я прав. Ты взволнована.

Я бросаю на него яростный взгляд. — Заткнись.

Эрос поправляет пиджак своего костюма — сегодня он желтый — и одаряет меня дерзкой ухмылочкой. — Мы друзья. Я один из твоих лучших друзей и беспокоюсь за тебя. Если что-то не так, ты можешь свободно мне об этом рассказать.

Я возобновляю ходьбу по периметру приватки.

Тимос сидит на одном из диванов и не сводит с меня глаз. Его внимание ко мне вызывающе: он делает это нарочно, чтобы смутить меня перед Эросом и посмотреть, как скоро я сломаюсь.

— Афродита, — зовет меня мой телохранитель, — этот гномик тебе не надоедает? Хочешь, я вмешаюсь?

Эрос громко фыркает и допивает ликер, оставляя бокал в барном уголке комнаты. — Между прочим, я звонил матери на днях. Она говорит, что в нашей семье у меня самые развитые кости. Мой рост совершенно нормальный, если не сказать выдающийся.

Тимос смеривает его взглядом, и на его лице проскальзывает подобие улыбки. Даже Эрос удивляется — обычно тот никогда не улыбается. — Ты — самый высокий в семье? Вот это действительно выдающееся достижение.

Эрос бормочет серию проклятий, которые я не могу разобрать. Он просто прихватывает бутылку ликера под мышку, игнорируя бокал, которым пользовался пару минут назад.

Я прочищаю горло. — Всё в порядке, Эрос, не обращай внимания, он просто строит из себя мудака. А теперь иди в зал и развлекайся, ладно?

Мой друг вскидывает брови. — Здесь не нужен мой надзор во время игр? Я знаю, что все пять билетов были раскуплены в рекордные сроки.

Тимос кашляет, внезапно насторожившись — он прекрасно знает, что сейчас произойдет. — Да, я всё проверил. Я сам позабочусь о том, чтобы отрубить пару лап этим тварям. Проваливай.

Глаза Эроса мечутся от моего лица к лицу Тимоса столько раз, что я уже готова на него наорать от досады. — Ладно. Тогда увидимся позже… — Он пятится к выходу, продолжая смотреть на нас. Ударяется спиной о дверь, открывает её, бросает на меня последний многозначительный взгляд и исчезает.

Оставшись одна, я только сейчас осознаю всю тяжесть того, что должно произойти. Тяжесть ожидания, казавшегося бесконечным, которое мучило меня весь день при мысли о том, что я окажусь здесь, сейчас, с ним.

Я снова прочищаю горло и делаю шаг к стереосистеме, чтобы включить музыку. Тимос мгновенно преграждает мне путь, я почти врезаюсь в его живот. — Нет.

Я задираю голову, встречаясь с его темными глазами. — Нет? Никакой музыки?

Он качает головой. — Я хочу, чтобы эти игры ведомы были твоими желаниями, Афродита. Любое желание, которое ты выразишь, я исполню с величайшим тщанием. Чтобы компенсировать все те ночи, когда тебе приходилось подчиняться воле отца, сидя здесь взаперти с незнакомцами, которые только и ждали случая распустить руки. Но… позволь и мне выразить одно маленькое, крошечное желание. Позволишь?

Его голос звучит так нежно, когда он наполняет мою голову этими прекрасными словами, что мне хочется плакать. — Конечно. — Сегодня мы играем не здесь. — Что? — Пойдем наружу.

Я беззвучно открываю рот. — В общественное место? Ты уверен, что… Я с трудом сглатываю. Тимос протягивает руку, готовый коснуться моего обнаженного плеча, но замирает на полпути. — Доверься мне.

Я киваю, и он слегка улыбается, прежде чем поднять мою сумочку и подать её мне. Он открывает дверь, ведущую на задний двор, а не в общий зал клуба. Проверив обстановку, он возвращается ко мне и ждет, пока я выйду первой.

Мы идем в темноте. Обходим главный вход, где толпится обычная уйма клиентов, и спускаемся по скрытой лестнице, спрятанной в густой листве двух деревьев. Тимос, кажется, сам выучил все тайные тропы острова.

Мы идем молча. С моей стороны — потому что ожидание скручивает желудок. Ждать лишнюю секунду, чтобы начать игру с ним — это почти физическая боль. С его стороны — потому что, боюсь, его не покидают обычные занудные мысли о нарушении профессиональной этики.

Когда мы выходим на частный пляж перед нашей виллой, я выгибаю бровь. — Тимос?

Он резко останавливается, затем опускается на колени и расстегивает ремешки на моих сандалиях. Одной рукой он держит мою обувь и кивком головы побуждает меня идти по песчаному берегу.

В тот момент, когда теплая морская вода омывает мои ноги, я понимаю, что наша цель — кромка прибоя.

Тимос несколько мгновений наблюдает за ленивым движением волн. Вечер очень темный, луна скрыта за пушистыми белыми облаками. Вокруг нас полная тьма — такая, что моим глазам еще нужно к ней привыкнуть.

Тимос бросает взгляд на циферблат своих часов. — Помнишь, что сказал мне твой отец при знакомстве? Что отрубит мне обе руки, если я тебя коснусь.

— Ты еще можешь отступить, — заверяю я его, решив, что он уже передумал.

Он медленно поворачивается; его челюсть сжата, а глаза смотрят на меня жестко. Он выдает ироничную усмешку. — Знаешь, думаю, я всё-таки рискну.

С щелчком он запускает таймер на двадцать пять минут. Игры начались.

— А если нас кто-нибудь увидит? — спрашиваю я. На самом деле мне плевать. По крайней мере, не за себя боюсь. За него.

Тимос едва касается моего плеча и с такой же нежностью стягивает бретельку платьица. Ткань соскальзывает вперед, обнажая половину моей правой груди.

Он не колеблется ни секунды и не дает ответа.

Его ладони ложатся мне на плечи и слегка надавливают, приглашая опуститься на колени у кромки воды. — Любое желание, Афродита, — напоминает он, ожидая моих указаний и глядя на меня сверху вниз.

Волна набегает, смачивает мои колени и отступает. — Я желаю, чтобы ты меня касался.

Не теряя больше времени, я перехватываю край платья и скидываю его, отбросив в сторону — туда, где песок сухой и вода не достанет. После чего я откидываюсь назад и ложусь на спину, закинув руки за голову, с вызывающей улыбкой.

Тимос долго сканирует взглядом моё тело, и судя по тому, с каким трудом дергается его кадык, я делаю вывод, что увиденное ему нравится.

— Слова растерял, Тимос? — спрашиваю я. — Если не хочешь использовать рот для разговоров, тогда используй его для чего-то другого.

Мучительный стон повисает между нами, но его заглушает шум волн. Тимос опускается предо мной на колени и надавливает на мои обнаженные колени, заставляя раздвинуть ноги. Оказавшись в образовавшемся пространстве, он втискивается между ними, и наши тела идеально смыкаются.

Одна рука остается на моем бедре и замирает у края трусиков. Другая касается моих губ — сначала нежно, затем грубее.

— А ты остра на язык, да?

— Я могу быть той девушкой в цветочном платье на балконе, которая читает книгу. А могу быть этой обнаженной девушкой на берегу моря, которая умоляет тебя коснуться её. Кого ты выберешь, Тимос?

Его челюсть дергается, и он отпускает мои губы. — Первая — моя любимая. Но в эту минуту я хочу вторую.

— Тогда действуй.

Он словно собирается начать, но вдруг замирает. — Еще кое-что.

Я жду.

— Эти… — он указывает на моё тело и на себя. — Эти двадцать пять минут, эти чисто физические игры — не единственное, чего я хочу. Вне этих двадцати пяти минут я хочу говорить с тобой, узнавать тебя дальше. Мне бы очень этого хотелось, Дейзи.

То, как он делает ударение на моем имени, заставляет сердце биться чаще.

— Да? — шепчу я в поисках подтверждения.

Он убежденно кивает, его взгляд обжигает, и он не смеет отвести глаз. Ни на какую другую часть моего тела. — Мне нужно от тебя не только это. Ты для меня — не только это.

Он замолкает, словно сдерживается, чтобы не сказать больше. Что-то крайне опасное, что чувствую и я, но боюсь признать.

— Я могу быть мужчиной, который пробует на вкус каждую твою частичку и раздевает тебя каждую ночь, пока длится наше время, но я могу быть и тем, кто слушает твои рассказы о любимой книге или сверхсложной астрофизике, которую он не поймет даже с картинками.

От одной мысли о том, как сильно я хочу и того, и другого, становится страшно.

Но пора отбросить слова. Время течет, оно наш враг, каждая секунда на счету.

Кажется, он думает о том же, потому что его ладонь скользит по моему торсу. Он долго, пожалуй, слишком долго медлит на моем животе. Ласкает мои изгибы, далекие от совершенства, и смотрит с таким восхищением, будто они — самое сексуальное в мире.

Мне никогда не было дела до пары лишних килограммов, и уж тем более до отсутствия плоского живота. И всё же я прекрасно понимала, что стандарты красоты совсем другие. Но то, как он смотрит на меня, кружит мне голову; я чувствую себя красивее, чем когда-либо за всю свою жизнь.

— Отец пытался посадить меня на диету, — признаюсь я. Его рука замирает. — Видимо, кто-то с моим именем и лицом не может позволить себе складочки или полные бедра.

— И что ты ему ответила? — Он продолжает ласкать мой живот, затем переходит к бедрам, таким же мягким и округлым. Поднимается выше и накрывает ладонью мою правую грудь, которая как раз умещается в его руке.

— Я продолжала есть всё, что хотела, — спокойно говорю я. — Отказывалась от крошечных порций без углеводов. И он сдался.

Тогда вмешались братья, чтобы защитить меня. Никто не промолчал. Аид, Гермес, Аполлон и Афина. Все до одного. И отец отступил. Разумеется, не обошлось без одной из его типичных мелодраматичных сцен.

— Ты прекрасна такая, какая есть, — бормочет Тимос, явно смущенный собственным комплиментом. Он даже не смотрит мне в глаза.

— Глаза на меня, Тимос, — поддразниваю я его, хотя в чем-то я серьезна. — Если хочешь сказать девушке, что она красивая, нужно смотреть ей в лицо.

Его карие глаза мгновенно встречаются с моими. — Ты прекрасна такая, какая есть, Дейзи.

Обе его руки ложатся на мою грудь. Пока правая медленно разминает её, пальцы другой дразнят сосок, играя с ним даже искуснее, чем это делала я сама пару вечеров назад по его приказу.

Я запрокидывает голову, мыча от наслаждения; по всему телу пробегают разряды электричества.

Когда что-то влажное смыкается вокруг соска, и я понимаю, что это рот Тимоса, я вскрикиваю от неожиданности и удовольствия. Он не останавливается. Двигает языком в точности так же, как сегодня утром во время поцелуя — лижет и сосет с нарастающим неистовством. Слегка покусывает и снова лижет, чередуя движения в безумном танце.

Морская вода накрывает меня, смачивая тело, и её шум сливается с моими стонами и звуками рта Тимоса, пожирающего каждый сантиметр моей плоти.

Он отрывается, но лишь для того, чтобы уделить то же внимание другому соску. Тем временем его руки хватаются за края моих черных трусиков и стягивают их вниз. Я помогаю ему, слегка приподнимаясь на мокром песке.

Язык Тимоса очерчивает ключицу и замирает на шее. Кончик скользит к уху, он покусывает мочку.

Когда он приближает губы, и я понимаю, что он хочет что-то шепнуть, его рука проскальзывает между моих ног, лаская меня по всей длине. — Скажи мне, что делать дальше, — шепчет он. — Загадай еще одно желание, Дейзи.

Мозги набекрень. Сердце вот-вот откажет. Я так возбуждена, что могу кончить в любую секунду — достаточно лишь снова почувствовать его руку в моих складках и этот низкий голос, шепчущий на ухо.

Но так нельзя. Это моя игра. Моё желание. И я хочу взять всё прекрасное, что мне позволено.

— Я хочу, чтобы ты разделся, полностью, — говорю я, хватая его за шею. — А потом лег здесь, на песке, чтобы я могла сесть тебе на лицо.

Из его горла вырывается шипение, от которого волоски на моих руках встают дыбом.

Тимос отстраняется и встает. Впивается взглядом в мои глаза и срывает черную футболку.

Я уже видела его без неё, но найти его здесь, перед собой, всецело моим — это зрелище иного рода. На его теле нет ни одного места без мышц. Каждый сантиметр смуглой кожи высечен идеально.

Он скидывает обувь, не развязывая шнурков, и расстегивает брюки-карго. Остается в боксерах, но уже сейчас эрекция, натянувшая ткань, оставляет мало места для воображения.

Тимос избавляется и от белья, оставаясь обнаженным передо мной. Впрочем, мы оба такие. Я сижу, он стоит. И всё же мы смотрим друг другу в глаза.

Я встаю, чтобы он мог лечь на моё место. Когда я окидываю взглядом всё его тело, распростертое на спине, он кажется мне еще красивее, чем прежде.

Лишь на миг я медлю, прежде чем опуститься раздвинутыми ногами ему на лицо. Упираюсь коленями по бокам и пытаюсь найти равновесие. Руки Тимоса хватают меня за ягодицы и, прежде чем я успеваю сделать это сама, он с силой прижимает меня к своим губам.

Первый же мазок языка такой резкий, что я издаю приглушенный крик удовольствия. Тимос проходится по всей длине моих губ, медленно вылизывая их, не торопясь, будто у нас впереди вечность, а не всего двадцать пять минут.

Его подушечки пальцев впиваются в мою кожу, а кончик языка играет с моим клитором, совершая круговые движения. Сначала он вылизывает ритмичными толчками, затем всасывает губами — так громко, что почти заглушает шум волн.

Мои бедра начинают мерно качаться вперед-назад, двигаясь в такт его рту; я ищу большего трения, облегчения, тесного контакта. Тимос приподнимает голову, чтобы перевести дух, и, когда я смотрю вниз, вижу, как он облизывает губы.

— Продолжай, — это звучит как приказ, но в моей голове это мольба, почти молитва.

Его глаза прищуриваются, и левая рука отвешивает мне по ягодице хлесткий шлепок. Я снова опускаюсь, и он возобновляет всё с еще большим ритмом и яростью, чем прежде.

Рука проскальзывает между моих ног.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Тимос.

Он входит в меня одним пальцем, но этого достаточно, чтобы у меня перехватило дыхание. Он начинает двигать им внутри, толчками, синхронизированными с движениями языка. Я не успеваю привыкнуть, как он добавляет второй.

Мне приходится упереться ладонями в песок под собой, чтобы не рухнуть.

Я извиваюсь над ним во власти наслаждения, какого не знала в жизни. Стоны срываются с губ, будто я больше не контролирую собственное тело. Мне хочется быть тише, сдержаннее, но не из страха, что нас услышат. Я хочу этого, чтобы иметь возможность слышать и его тоже.

Я даже не замечаю, что нараспев повторяю его имя, пока он не присоединяется, подбадривая меня вполголоса. — Вот так, — одобряет он. — Двигай этими прекрасными бедрами и бери всё, что пожелаешь.

Его пальцы входят и выходят с силой, длинные и крупные, и мой таз вторит им в танце настолько слаженном, будто мы репетировали месяцами. Свободной рукой он проводит по моему обнаженному животу и хватает левую грудь, снова принимаясь дразнить сосок.

Я на пределе. И мне хочется умолять его остановиться — только ради того, чтобы начать всё сначала.

Но у меня давно не было близости настолько прекрасной и интенсивной.

Тимос не дает мне передышки ни на секунду. У меня возникает искушение закрыть глаза и отдаться оргазму; но я делаю усилие и смотрю на него, кончая на его пальцах с громким стоном.

Ноги дрожат, и его пальцы замедляются, провожая меня до самого конца.

Чтобы не упасть вперед, лишившись всех сил, я упираюсь ладонями в его грудь.

Тимос обхватывает меня за талию и поддерживает — бережно, с такой нежностью, что я готова расплакаться.

— Всё хорошо, — успокаивает он.

— Всё что угодно, только не «хорошо».

Он отодвигает меня, продолжая поддерживать. На его лице недоуменное выражение. — В каком смысле? Ты жалеешь о…

Я спешу возразить. Меньше всего я хочу, чтобы он думал, будто я раскаиваюсь.

— Нет, нет, абсолютно нет. — Видя мою нервозность, он улыбается. — Всё не «хорошо», потому что я хочу немедленно повторить. И не знаю, как буду соблюдать правила игры.

Тимос запускает руку в мои волосы — сегодня они прямые — и обхватывает затылок, притягивая меня вниз для мимолетного поцелуя.

Слишком мало. Снова возвращается физическая боль.

Мне никогда не бывает достаточно. Влечение к этому мужчине сведет меня с ума.

— В следующий раз…

Его прерывает звонок мобильного. Но это точно не мой телефон.

Тимос вздрагивает, а затем каменеет. Мы переглядываемся, мгновенно насторожившись. Наш пузырь лопнул.

Он осторожно снимает меня с себя и бежит туда, где оставил брюки. Отвечает на звонок.

— Что случилось?

Следует тишина. Я уже стою и собираю свои немногочисленные пожитки. Тело мокрое, но платье, к счастью, сухое. Натягиваю его, пока Тимос говорит: «Уже иду».

Он быстро одевается и достает пистолет, снимая его с предохранителя. Смотрит прямо перед собой; вся похоть и легкость мгновенно исчезли с лица.

— Нужно вернуться в клуб, — приказывает он, напряженный как струна. — Следуй за мной и не отставай.

Тимос встает впереди, закрывая меня собой как щитом, и мы выдвигаемся. В одной руке он держит пистолет, пальцы другой переплетает с моими, ища физического контакта — будто хочет убедиться, что я всё еще с ним.

Мы не проронили ни слова, пока не добрались до игрового зала.

В клубе полный хаос. Музыки нет, сотрудники и клиенты мечутся из стороны в сторону. Кто-то убегает, другие толпятся у дверей женских туалетов в левом крыле.

— В чём дело? Афродита в опасности? — спрашивает Тимос.

Эрос, бледный как полотно, бежит нам навстречу, качая головой. — Нет, нет, нет, не она. Нашли еще одно тело и… Это не… Вам нужно самим увидеть. В служебном туалете.

К Тимосу присоединяются еще шестеро мужчин и две женщины из охраны — все при параде и с оружием наготове. Они расталкивают толпу, преграждающую путь, и смыкаются вокруг меня, создавая непроницаемую крепость.

Тимос идет впереди и то и дело оборачивается, чтобы убедиться, что я всё еще за его спиной. Теперь, когда мы не одни, он больше не может держать меня за руку.

В помещении три душевые кабинки. Занята только одна.

— Твою мать, — выдыхает один из охранников.

Тимос сохраняет бесстрастие, но я чувствую, что увиденное выбило из колеи и его.

С потолка свисает тело. Шланг от душевой лейки захлестнут вокруг шеи, голова склонена набок. Это знакомое лицо Оливии, одной из моих сотрудниц. Голубые глаза, как у меня. Светлые волосы, как у меня. И имя, начинающееся на «О».

Киллер «закрыл» первые пять букв моего имени.

— Нужно её снять, — чеканит Тимос. — И отвезти к врачу здесь, на острове, для осмотра.

Эрос умудряется прорваться к нам, расталкивая гвардейцев вдвое крупнее него, которые смотрят на него как на назойливую муху. — Вы не поняли. Это не убийство!

Мы с Тимосом переглядываемся. — Что?

Мой друг сглатывает, его взгляд всячески избегает тела, раскачивающегося под потолком. В конце концов, мы оба её знали.

Эрос с силой прикусывает губу, затем выдыхает. — Элине проводила её сюда полчаса назад, — объясняет он. — Оливия жаловалась на плохое самочувствие и едва держалась на ногах. Элине помогла ей дойти до туалета. Внутри никого не было, кроме них. Само собой, она не пошла за ней в кабинку, осталась ждать здесь, где мы сейчас стоим. Она ничего не заметила. Оливия повесилась там, внутри. Без всякой видимой причины.

Эта новая деталь меняет всё.

— Она покончила с собой, — бормочет Тимос.

Интересное открытие, которое подбрасывает нам новые вопросы, не отвечая на старые.

— А что, если всё это были самоубийства? — парирую я.

— Именно к этому я и вел, — соглашается Эрос. — С чего бы это вдруг пяти сотрудницам клуба Афродиты кончать с собой? Всем до единой? И всем, кто так на неё похож?

— Первопричина у всех должна быть одна, — предполагаю я. Но какая?

Трое мужчин приближаются к бездыханному телу Оливии и начинают отцеплять её от потолка, чтобы уложить на пол. Женщина за моей спиной, стоящая на карауле у двери, с кем-то говорит по телефону. Судя по приглушенному тону и формулировкам, я предполагаю — с моим отцом.

Я отвожу взгляд от трупа. К горлу подступает комок, меня тошнит, приходится вцепиться в раковину за спиной. Открываю кран и плещу ледяной водой в лицо.

Тут мне в голову приходит еще кое-что.

— А лицо? У Оливии лицо не тронуто.

Тимос слегка расширяет глаза. Он не обратил на это внимания. Затем ледяная улыбка кривит его губы, и на секунду мне становится страшно. — Там была вторая девушка, и киллер не смог вмешаться. А это значит только одно.

— Что? — напирает Эрос.

— Если убийца — психопат, который помешан на своем модусе операнди… он вернется, чтобы срезать лицо Оливии. И на этот раз мы его не упустим.

Глава 17. ПОКОЙ…

Афродита облачилась в одежды, окрашенные цветами весны, созданные для неё Харитами и Орами, принося красоту на бесплодную землю.

Афродита

Раздражающий треск будильника вырывает меня из мира грез. Протягиваю руку, чтобы выключить его, не размыкая глаз. Сквозь стеклянную дверь солнечный свет бьет мне прямо в лицо. Перекатываюсь на другой бок и накрываю голову подушкой.

Я всё еще прячусь под ней, когда слышу щелчок ручки балконной двери. Каждая мышца в моем теле каменеет, а сердце начинает колотиться так сильно, что, боюсь, оно проломит мне грудную клетку.

Никто не входит в мою комнату без стука. Тем более спозаранку. И уж тем более — через балкон.

Я слышу, как дверь распахивается. Приподнимаю подушку, готовая к защите, но не успеваю даже взглянуть на незваного гостя — тяжелое тело рушится прямо на мою кровать. Он запрыгивает на меня верхом, отрезая любую возможность к бегству.

Я начинаю кричать в ту же секунду, когда незваный гость вопит: — С днем рождения, близняшка!

Выражение лица Гермеса мгновенно меняется, и он начинает орать в ответ.

Он машет руками, будто в конвульсиях, пока я брыкаюсь, требуя, чтобы он слез и отпустил меня. Он подчиняется. Я соскальзываю вправо, прочь с кровати, и падаю коленями на пол. Гермес прыгает влево и замирает: половина тела в одеялах, половина — на полу.

— Ты с ума сошла? — набрасывается он на меня. — Чего ты орешь? Это же я!

Прижимаю руку к груди — сердце скачет как ненормальное. Сегодняшний день я навсегда запомню как тот, когда едва не схватила инфаркт.

Я собираюсь ответить, но тут наше внимание привлекает другой шум.

Через мгновение в мою комнату врывается Тимос с пистолетом в руке, готовый открыть огонь. — Какого хрена тут происхо…

Гермес вытаращивает глаза и вскидывает руки вверх. — Это я! Это я! Опасности нет, Термос! Место!

Тимос не опускает пистолет, хотя черты его лица становятся менее напряженными. На нём только черные боксеры, и больше ничего. Он выскочил из своей комнаты почти голым, чтобы прийти сюда.

— Опусти оружие, Тимос, — напоминаю я ему.

Он впивается взглядом в мои глаза и, кажется, на мгновение теряется в своих мыслях, но затем делает, как я сказала. — Христос, да какого хрена вы вдвоем творите?

— Я пришел поздравить её с днем рождения! У нас сегодня день рождения, — объясняет Герм. — А эта сумасшедшая начала орать так, будто из неё кишки выпускают.

— Ты ворвался в комнату и прыгнул на меня, Гермес. Я даже не поняла, что это ты!

Тимос протягивает мне руку, и я её принимаю. Наши пальцы слишком долго медлят, переплетаясь, даже когда я уже стою на ногах, и голубые глаза моего брата прикованы именно к этому контакту. Я поспешно отпускаю руку.

— Гермес, на острове серийный убийца, который убивает девушек, похожих на твою сестру, и который, вероятно, хочет добраться до неё. Помнишь? Ты не можешь выкидывать такие фокусы.

— Оу, точно. Похоже, ты прав.

Тимос награждает его суровым взглядом.

— Ладно, ты прав и точка.

— Чудесно. — Он поворачивается ко мне, подходя ближе. — Всё в порядке? Я могу идти?

Киваю и избегаю его взгляда. В присутствии Гермеса трудно сохранять отстраненность. Боюсь, он прочитает по моему лицу всё, что я вытворяла со своим телохранителем. Хуже того — весь тот хаос чувств, что я испытываю.

— Увидимся чуть позже за завтраком, — прощается мой бодигард. Прежде чем исчезнуть, он показывает жестом, что приглядывает за Гермесом. — А ты постарайся успокоиться, ты вечно выглядишь так, будто обдолбался кокаином.

Гермес зажимает одну ноздрю и делает вид, что шмыгает носом. Тимос уходит, не добавив больше ничего, кроме невнятного ворчания.

Оставшись одни, брат хлопает в ладоши, будто ничего не случилось. Он широко разводит руки в ожидании, с огромной улыбкой на лице. Когда испуг окончательно проходит, я подхожу к нему, и мы обнимаемся. Настолько крепко, насколько это возможно.

— С днем рождения, Илай, — шепчу я, называя его первым именем — тем, что было у него до того, как нас усыновили Кронос и Рея.

— С днем рождения, Дейзи.

Мы стоим так несколько секунд, потом Гермес дергает меня за волосы, а я щипаю его за бок, заставляя отпрыгнуть. Он боится щекотки больше всего на свете.

— Быстро собирайся. Мы ждем тебя внизу за твоим подарком! — Он колеблется. — Ну, за нашими подарками.

На этот раз он выходит через главную дверь. Я замираю на мгновение, прежде чем пойти в ванную, чтобы привести себя в мало-мальски презентабельный вид. Принимаю прохладный душ, учитывая уже высокую температуру за окном, и едва подсушиваю волосы феном. Надеваю платье в цветочек, одно из моих любимых, и спешу на кухню вместе с Гермесом.

Моя семья уже там, в полном составе. Даже Тимос — он держится чуть в стороне, с видом человека, который чувствует себя не в своей тарелке.

Кронос и Рея первыми встречают нас, уже на ногах. Пока мать сжимает Гермеса в объятиях, отец ждет меня. Он улыбается мне — один из тех редких случаев, когда его улыбка кажется счастливой и совсем не пугающей. Он раскрывает объятия, как Герми мгновение назад, и я заставляю себя принять их.

— Χρόνια πολλά, κόρη μου (Chrónia pollá, kóri mou) — «С днем рождения, дочь моя».

— Ευχαριστώ, πατέρα (Efcharistó, patéra) — «Спасибо, отец».

Про себя я отсчитываю секунды нашего контакта, и когда дохожу до десяти, мы, к счастью, отстраняемся.

Объятия матери более утешительные и нежные. Она не такая, как Кронос, хотя, кажется, и не особо старается сдерживать безумие мужа. Она шепчет мне поздравления, тоже по-гречески, и я отвечаю ей на том же языке.

Первым из братьев вперед выступает Хайдес. Он отрывает меня от земли, не давая времени осознать маневр, и кружит в воздухе. Затем опускает, чтобы крепко прижать к себе, пряча мою голову у себя на груди. Целует меня в макушку — влажную и пахнущую шампунем.

— С днем рождения, Аффи.

Я бы никогда не хотела выпускать его из объятий, но нас вынуждает Афина. — А ну оставь мне мою сестру. — Она вырывает меня из хватки Хайдеса, встречая с бурным восторгом.

За моей спиной Хайдес обменивается рукопожатием с Гермом. — Поздравляю, придурок.

— Спасибо, моя Дива. Жду поздравительный пост в твоем блоге на Tumblr.

Хайдес рычит как зверь. — Да завязывайте вы уже с этой историей.

Кронос наблюдает за сценой; тень веселья искажает его вечно нахмуренные черты. — Ты сидишь в Tumblr, Хайдес? До сих пор? Это разве не прикол из 2012-го?

Хайдес фыркает. — Нет у меня блога на Tumblr. Это всё обычный бред Гермеса.

Тот заливается смехом, а Рея ерошит его копну золотистых кудрей.

Афина отстраняется, и я оказываюсь лицом к лицу с Аполлоном. Мой милый, молчаливый Аполлон. Такой робкий и спокойный, что не решается обнять меня первым даже в мой день рождения. Я обхватываю его за талию и прижимаюсь к нему; он отвечает без колебаний.

— С днем рождения, — шепчет он так, чтобы слышала только я. — Я тебя люблю.

— И я тебя, — отвечаю я и, прежде чем мы расходимся, ласково глажу его по лицу. Он на несколько мгновений прикрывает глаза, наслаждаясь физическим контактом.

Аполлон не из тех, кто просит ласки — он этого стесняется. Но он из тех, кто втайне надеется её получить и ценит её больше любого другого.

— А теперь к подаркам, давайте! — Гермес хлопает в ладоши, возбужденный как ребенок в рождественское утро. Он всегда был таким.

Кронос ухмыляется и запускает руку в карман своих элегантных темно-синих брюк. Достает ключи от машины с красным бантиком — неумелая попытка сделать подарочную упаковку. Он бросает их брату, который, как ни старается, не может поймать их на лету.

На помощь приходит Хайдес: он перехватывает их без усилий, издавая вздох. — Вот, держи.

Гермес делает вид, что всё в порядке, но его глаза расширены так, будто сейчас выскочат из орбит. — Это та самая Bugatti, которую я хотел? Та, что выпущена тиражом всего в сорок штук на весь мир?

Кронос кивает, довольный тем, что порадовал сына. — Bugatti Divo, верно.

Афина, прислонившись к парапету и скрестив руки на груди, тихонько смеется. — Bugatti Divo? Мы уверены, что это машина не для Хайдеса?

— Заткнись, а то скину вниз, — монотонно отвечает тот.

— Мне достаточно просто тронуть твои волосы, чтобы ты сдался и заныл как малявка.

— А мне достаточно легкого усилия, чтобы выбить тебе плечо.

— Рискни, я жду.

Хайдес идет к ней с притворно угрожающим видом, но его губы расплываются в улыбке, которая передается и Афине. Он отрывает её от земли — она заливается смехом, — и имитирует рестлерский захват.

Кронос наблюдает за ними, качая головой. От меня не скрывается тень улыбки, которую он пытается подавить. Отец обожает, когда мы ладим и дурачимся. Это создает у него иллюзию того, что мы — счастливая семья, несмотря на всё то ужасное, что он совершил и продолжает совершать.

— А теперь для Афродиты, — вмешивается Рея, которая одним жестом руки приказала Хайдесу поставить Афину на место. — Кронос?

Отец переводит на меня свои янтарные глаза и достает из другого кармана брюк бархатную коробочку. Ювелирка, само собой. Он протягивает её мне, и я бормочу слова благодарности.

Перед моими глазами предстает кольцо с синим камнем — прямоугольным, со скругленными углами, в серебряной оправе. Когда я надеваю его на средний палец левой руки, размер оказывается идеальным, будто кольцо ковали специально для меня. Оно прекрасно.

— Это бриллиант под названием «Голубая луна». Несколько лет назад его приобрел один миллиардер из Гонконга. На самом деле, он увел его у меня на аукционе в Женеве. Мне удалось забрать его обратно, чтобы подарить тебе, — рассказывает Кронос. Он смотрит на меня почти с нерешительностью, словно моё «да» значит больше всех миллионов, что он потратил.

— Двенадцать карат, — добавляет мать.

Я улыбаюсь обоим, разглядывая камень на пальце. — Он чудесный, спасибо. Правда.

Каждый год мой отец соревнуется сам с собой, пытаясь найти самое драгоценное украшение. Понятия не имею, сколько миллионов он потратил на кольца с редкими камнями всех мыслимых цветов. Они мне нравятся, они бесспорно красивы, но они не отражают мой вкус. Если бы он подарил мне кулон в форме звезды за пять долларов, я бы, наверное, оценила его выше. Но я не могу ему этого сказать, иначе он сочтет меня неблагодарной. Будто деньги, которые он на меня тратит — это лучшее доказательство любви.

— Мы знаем, что ты любишь астрономию и астрофизику. Когда я узнал, что камень называется «Голубая луна», я подумал, что он идеально тебе подойдет, — продолжает отец, удивляя меня. Это слишком милый жест даже для него.

Я пользуюсь моментом, чтобы парировать: — Было бы совсем идеально позволить мне изучать астрофизику в Йеле вместо психологии.

Он даже не воспринимает меня всерьез. Смеется и гладит меня по щеке. — Опять ты за свою чепуху, Афродита? Пора бы уже завязывать. В следующем году подарю тебе подзорную трубу, чтобы на звезды смотреть, может, тогда угомонишься.

У меня отвисает челюсть, хотя он этого не замечает. А вот Рея — да. Она выглядит расстроенной. Слегка качает головой, и по движению её губ я читаю: «Терпи его».

Я устала терпеть, мама.

Я оборачиваюсь, ища темные глаза моего телохранителя. У Тимоса такое выражение лица, будто он готов придушить моего отца голыми руками.

— А теперь наш! — Афина пританцовывает перед нами, предлагая отличное отвлечение. Сегодня она разговорчивее и в лучшем настроении, чем обычно.

В руках она держит две черные коробочки, очень простые и без каких-либо логотипов. Одну дает мне, другую — Гермесу.

Мой близнец вне себя от восторга, он почти подпрыгивает на месте от любопытства. — Можно открывать? Можно? Ладно, я всё равно открываю.

Он делает это первым, я — через мгновение. Это еще одно украшение, но явно куда дешевле того, что уже красуется у меня на пальце. Но как только я присматриваюсь и понимаю, что это, глаза застилают слезы, и одна из них, сорвавшись, катится по щеке. Я даже не пытаюсь её вытереть.

Кулон необычной формы. Он состоит из двух букв и двух цифр. A3H2.

Три «А» — как Афродита, Афина и Аполлон. И две «Н» — как Хайдес и Гермес.

В тот миг, когда я беру его в руки — он на простом черном шнурке, готовый к тому, чтобы его надели на шею, — наши братья достают еще три таких же. Они подарили по одному нам и сделали такие же для себя.

— Это лучший подарок в мире, — шепчет Гермес дрожащим голосом.

Я продолжаю касаться букв и цифр, не в силах выразить словами свои чувства. Знаю только одно: я ни за что на свете не сниму этот кулон.

Никогда.

Проходит несколько минут, в течение которых мы помогаем друг другу завязать шнурки, пока Кронос и Рея наблюдают за нами с сияющими глазами. Если бы не эта империя азарта и казино, они могли бы быть обычной парой. А мы — более счастливой семьей.

— Чья это была идея? — спрашиваю я, продолжая трогать буквы, свисающие у меня на груди.

Хайдес толкает локтем Аполлона, который делает вид, что ни при чем, и поясняет: — Хайдеса. Видишь, какой он сентиментальный? Грозился мне врезать, если я проболтаюсь.

Хайдес не успевает накинуться на Аполлона, потому что Гермес запрыгивает ему на руки, сдавливая так сильно, что тот начинает хватать ртом воздух. Аполлон пользуется моментом, чтобы улизнуть, не сдерживая довольного смешка. Я смотрю, как он на несколько секунд исчезает на кухне и возвращается с подносом в руках.

— Сюрпризы не закончились, — объявляет он.

Это два торта, небольших. Один для меня — в моем вкусе, и один для Гермеса. Мой — в форме звезды, покрытый желтой глазурью, а внутри бисквит с заварным кремом и каплями горького шоколада. Торт Гермеса — в виде яркой клубники с шоколадной начинкой.

Весь следующий час мы едим их, сидя на воздухе и сдвинув три столика. Сам Кронос приглашает Тимоса составить нам компанию, но тот сидит молча у меня за спиной с тарелкой и вилкой в руках. Кажется, он оценил кулинарные таланты Аполлона.

Пока мы убираем со стола, Кронос подходит ко мне и Гермесу. Мы уже знаем, что он скажет. — Всё будет готово к семи вечера. А мне пора. С днем рождения.

Мы с Гермом всегда устраиваем вечеринку. Мы здесь единственные, кому не плевать на этот праздник.

И мы всегда организуем её в Лабиринте Минотра.

Его переделывают так, чтобы там была открытая зона с музыкой и напитками, а остальная часть остается настоящим лабиринтом, где выход, однако, подсвечен огоньками среди живой изгороди — чтобы можно было уйти, не рискуя заблудиться. Мы приглашаем сотрудников острова, которые в этот единственный вечер не работают, и друзей, с которыми знакомы через связи отца.

Разумеется, в лучших традициях Лайвли, организуются игры. Каждый год за них по очереди отвечает один из именинников, и этим летом — моя очередь.

Когда родители уходят, Тимос, как обычно бесшумно, оказывается рядом со мной, и порыв ветра доносит до меня его свежий аромат.

— Могу я тебя украсть? — шепчет он.

Тимос идет впереди. Спустившись к крыльцу дома, мы направляемся в сад, окружающий виллу. Проходим среди яблонь, усыпанных желтыми, красными и зелеными плодами, и углубляемся в заросли. Трава шуршит под подошвами, но шум неспокойного моря вдали заглушает почти все звуки.

Внезапно он останавливается и отходит в сторону, открывая мне обзор.

На траве расстелено покрывало небесно-голубого цвета — моего любимого. Хотя первым внимание привлекает корзина для пикника, мой взгляд тут же переносится на то, что лежит в центре покрывала.

Это букет из цветов и книг. Знакомые мне обложки вставлены прямо в охапку маргариток. Маргаритки. Дейзи.

У меня нет слов. Я настолько потрясена, что не могу вымолвить ни звука и просто опускаюсь на колени на покрывало, протягивая руку к букету.

Тимос подходит ближе. — Вот… Это мой подарок тебе на день рождения. Я колебался, дарить его или нет, и твоё молчание заставляет меня думать, что лучше бы я оставил его себе… Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь.

Я никогда раньше не слышала в его голосе такой неуверенности. Должна сказать, мне это чертовски нравится.

— Почему?

Тимос кривит губы в усмешке и подсаживается ко мне на покрывало. — У тебя на пальце кольцо за миллионы долларов. И даже тот кулон, хоть он и дешевле, наверняка стоил немало. А мой подарок… это почти смешно. Словно его собирал ребенок в детском саду. — Он пытается разрядить обстановку сухим смешком.

Мое сердце готово выпрыгнуть из груди в любую секунду. — Тимос… — Я не нахожу слов. — Тимос, это прекрасный подарок. Один из лучших, что мне когда-либо дарили.

Он вскидывает голову, и наши глаза встречаются. — Серьезно?

— Клянусь тебе. Спасибо огромное. Правда, спасибо… Почему ты это сделал?

Он очаровательно морщится. — Я догадывался, что ты из тех людей, кто даже в свой день рождения не решается сказать другим, что их подарки — мимо цели. Я надеялся дать тебе то, что тебе действительно понравится. В конце концов, достаточно просто понаблюдать за тобой во время завтрака, чтобы понять: ты ничего не любишь так сильно, как книги.

Верно. Отчасти.

— А те подарки мне всё-таки понравились.

Он кивает. — О, само собой. Кулон от братьев ты просто обожаешь, это видно. Но это кольцо от твоих? Конечно, оно тебе нравится, но разве ты сама когда-нибудь попросила бы такое? Не думаю. Я ни разу за этот месяц не видел на тебе дорогих украшений. Афродита… — Он вздыхает. — Тебе не нужно подстраиваться под то, какой тебя хотят видеть другие. Ты должна просить то, что хочешь, и отказываться от того, что тебе не нужно. В этом нет неблагодарности.

Это слишком грустная тема, которая может перерасти в спор. Я оставляю её и принимаюсь доставать книги, чтобы прочесть названия — мне любопытно, что он для меня выбрал.

Их шесть, и я знаю каждую, потому что давно внесла их в свой список с намерением рано или поздно купить.

— Как ты их выбирал?

Тимос чешет затылок. — Ну, не исключено, что я стащил несколько твоих книг и приволок их с собой в магазин, а потом попросил продавщицу посоветовать что-то похожее, чтобы уж наверняка.

У меня челюсть едва не падает на пол.

Внутри меня что-то щелкает, но я не совсем понимаю, что именно. Не знаю, как это назвать. И не знаю, как заставить это чувство уйти, потому что оно захлестывает меня с силой, от которой становится почти больно.

К счастью, он, кажется, это понимает. Он выдает умиленную улыбку и достает маргаритку из букета. Дрожащей рукой он вплетает её мне в волосы, тратя на это несколько секунд, чтобы убедиться, что она держится крепко. Он с удовлетворением изучает дело своих рук, и его губы расплываются в искренней, безмятежной, почти счастливой улыбке.

Вот он — мой телохранитель, который всегда ходит вооруженным, суровым и хмурым, — с дрожащими пальцами вставляет мне цветочек в волосы.

Это невыносимо мило.

Сердце бьется так сильно, что я боюсь, как бы он его не услышал.

— Χρόνια πολλά, μικρέ Σείριος (Chrónia pollá, mikré Seírios), — шепчет он, уже так близко, что я чувствую его горячее дыхание. — [С днем рождения, маленький Сириус].

Он продолжает смотреть на меня — пристально, дерзко. И сейчас я чувствую себя беззащитнее, чем когда лежала на нём обнаженной несколько ночей назад.

Тимос прочищает горло и слегка отстраняется, кивком указывая на покрывало. — Я устроил всё это, чтобы ты могла провести время в покое, хотя бы в день рождения. В той корзине, — он показывает рукой, — найдешь фрукты и сладости, ну и воду. А если захочешь почитать — что ж, в книгах недостатка нет.

Это было именно то, чего я больше всего хотела на свой праздник. Утро в тени садовых деревьев, в месте, скрытом от остального мира, с едой и книгами.

— Спасибо, — бормочу я с глубокой благодарностью. Тимос со мной меньше месяца, но он всегда знает, на какие струны нажать.

Как только я устраиваюсь поудобнее и начинаю перебирать названия, не зная, с какой начать, я замечаю, что Тимос встает.

— Я оставлю тебя одну, — объявляет он. — Хотя бы сегодня над тобой не будет стоять телохранитель, не сводящий глаз. Я буду в нескольких метрах, на всякий случай, но не стану тебе мешать.

Я не в силах скрыть разочарование, отразившееся на моем лице. Действуя по наитию, я вытягиваю руку и хватаю его за штанину — первое, что попалось под руку.

— Нет.

Тимос замирает. Оборачивается. И медленно опускается обратно, пока мы не оказываемся лицом к лицу; он сидит, широко расставив ноги и согнув колени. Я отпускаю его, но он сам берет меня за руку. — Что?

— Останься здесь со мной.

— Пару недель назад ты бы прыгала от радости, получив возможность побыть одной вне своей комнаты.

Это правда. Но пару недель назад я не думала постоянно о твоих руках на моем теле и о твоем языке в моем рту.

— Я бы хотела, чтобы ты остался здесь со мной. Если тебе не в тягость.

— Быть с тобой? Это подарок, а не тягость.

Больше ничего не говоря, Тимос жестом просит меня освободить ему место на покрывале. Я сдвигаюсь от центра к левому краю и наблюдаю, как он садится. Молча он стягивает футболку и остается в одних карго, после чего откидывается на покрывало.

Закидывает руки за голову и ложится рядом со мной, изучая каждое мое движение.

Мышцы его рук напряжены из-за позы, а рельефный пресс заставляет меня напрочь забыть о концентрации. Я сканирую взглядом загорелые грудные мышцы, спускаюсь к плоскому животу и дорожке волос, уходящей вниз. Брюки расстегнуты, открывая «V»-образную линию мышц в паху.

Внезапно становится трудно даже сглотнуть.

Я возвращаюсь к книге и открываю её, пытаясь читать.

Не знаю, сколько проходит времени, но я читаю главу за главой, а он всё это время не сводит с меня глаз.

Глава 18…И БУРЯ

Медея — одна из самых знаковых фигур греческой мифологии, прославившаяся использованием зелий, ядов и магии. Она обладала глубокими познаниями в травах, заклинаниях и смертоносных веществах, будучи одной из жриц Гекаты, богини магии и темных искусств.

Афродита

Лабиринт, когда он не служит полем боя для бедных детей-сирот, — место магическое.

Он становится почти красивым.

По крайней мере, в наш день рождения это именно так.

Я плохо помню то время, когда бывала здесь маленькой, поэтому мне легче входить сюда как ни в чем не бывало. Зато я никогда не понимала, сколько помнит Герм. Он из тех, кто делает вид, будто всё в порядке, даже если внутри умирает. Он может помнить всё до мельчайших деталей и всё равно торчать в лабиринте, беззаботно распивая спиртное.

Аполлон, Афина и Хайдес проживают это иначе. Первые двое не показывают эмоций, Хайдес пытается, но у него не всегда выходит. Пожалуй, именно он чувствует себя хуже всех.

Я здесь с восьми вечера, прошло всего полчаса, но Гермес и Эрос уже в стельку. Они беззаботно танцуют, во всё горло подпевая трекам, которые диджей миксует за пультом.

Танцпол занимает больше половины лабиринта, стены которого были снесены, чтобы освободить место. Это самая оживленная зона, полная гостей: я знаю их всех, хотя не припомню, чтобы когда-то была с кем-то из них по-настоящему близка.

Никто никогда не забредает в ту часть лабиринта, которая осталась нетронутой. Мы всё-таки Лайвли, и ни для кого не секрет, что это любимая игра Кроноса.

Я уже поприветствовала каждого приглашенного. В ход пошли поздравления, объятия, незваные поцелуи и комплименты. Мы с Гермесом — единственные вежливые люди в семье, потому что, в отличие от Аполлона, Афины и Хайдеса, подпускаем людей к себе. Те же торчат в углу со своими напитками и едва удостаивают гостей полуприветственным взмахом руки.

Во всём этом Тимос следует за мной как тень. Он ни с кем не разговаривает и бросает убийственные взгляды на каждого, кто ко мне прикасается.

— Да, я обязан смотреть на них волком. Я твой телохранитель. У любого может быть припрятан нож, и он воспользуется объятиями, чтобы насадить тебя на него, как курицу на вертел. Они даже думать об этом не должны, и я здесь для того, чтобы им об этом напомнить.

Покончив с любезностями, я подхватываю бокал с коктейлем, на котором написано моё имя, и делаю глоток. Мой любимый: водка с малиновым соком.

— Ну и почему ты тогда позволяешь им меня обнимать? — спрашиваю я Тимоса, возвращаясь к недавнему спору.

Он продолжает оглядываться по сторонам в поисках опасности. — Потому что это твои знакомые, и мне не хочется запрещать тебе еще и обниматься с людьми.

Идеальный ответ. Терпеть его не могу. Отхожу только для того, чтобы выбросить пустой бокал в одну из мусорных корзин, расставленных по периметру.

— А сам чего не танцуешь? — подначиваю я его.

Он закатывает глаза. — Я не танцую. Никогда.

— Прям никогда-никогда… или бывают исключения?

Он придвигается ближе, возможно, сам того не замечая, и наклоняется ко мне так, что наши лица оказываются совсем рядом. Если бы только моё сердце перестало так реагировать на каждый его жест. Это начинает не на шутку раздражать, не говоря уже о том, как это неловко.

— Вы приглашаете меня на танец, синьорина Лайвли?

Я жму плечами. — Не знаю, ты же «никогда не танцуешь».

Он отвечает без малейшего колебания: — Для тебя я бы сделал исключение.

Его карие глаза блестят, лаская каждый сантиметр моего лица, пока я окончательно не заливаюсь краской.

И вот тогда он улыбается. — Ты покраснела, или мне пора начать беспокоиться о цвете твоего лица?

Я с трудом сдерживаю смех и отворачиваюсь, чтобы избежать зрительного контакта. — Всё хорошо, всё хорошо. Просто покраснела, ладно.

— Афродита? — зовет он.

— М-м-м?

— Глаза на меня, — приказывает он. И когда я подчиняюсь, добавляет: — Хочешь потанцевать?

Да. Да. Да, на всех языках мира. Но как нам сделать это… здесь? На глазах у всех? Это будет странно, и отец может нас увидеть. Не исключено, что он придет проверить, как проходит вечеринка.

Я опускаю взгляд. Его правая рука слегка приподнята, ненавязчиво, ладонью вверх. Молчаливое приглашение.

— Где-нибудь в более уединенном месте. Подальше от толпы и там, где, может, эту дерьмовую музыку будет слышно поменьше.

У меня вырывается смешок.

Я уже собираюсь ответить, когда чьи-то руки хватают меня за талию и отрывают от земли. Веселое выражение лица Тимоса меня успокаивает: будь я в опасности, он бы уже выхватил оба пистолета.

— Пошли танцевать, именинница! — вопит Эрос мне прямо в ухо.

Я не успеваю возразить, и мне не хватает решимости вырваться из его хватки. Пытаюсь взглядом просить помощи у своего телохранителя, но тот лишь кивает, подбадривая меня: — Развлекайся с друзьями.

Всё так же не выпуская меня из рук, Эрос тащит меня в центр танцпола к моему брату, который с упоением целует темнокожую девушку с волосами, выбеленными до белизны. Когда он отрывается и видит меня, то отстраняет её как ни в чем не бывало и притягивает меня к себе.

Люди замечают моё присутствие и подступают ближе. Музыка становится громче, и, несмотря на то что мы под открытым небом, я начинаю потеть как сумасшедшая. В воздухе разлито веселье, здесь полно молодежи, пришедшей только ради того, чтобы отпраздновать наш день рождения; мой брат во всё горло орет песни на испанском, коверкая произношение, а Эрос щелкает нас на камеру, вульгарно хохоча.

Гермес то и дело спотыкается, рискуя грохнуться. Эрос каждый раз спасает его в последний момент и перехватывает так, чтобы он не наваливался на меня слишком сильно. Даже будучи пьяным, он умудряется заботиться о Герме как только я умею. Иногда мне хочется, чтобы Кронос усыновил и его тоже. Чтобы он был одним из наших братьев по закону.

— С днем рождения, любовь моя! — кричит Эрос, заметив мой пристальный взгляд. — Желаю тебе прожить так еще тысячу лет!

Я улыбаюсь. — Говорят «сто»!

Эрос улыбается в ответ и подходит ко мне, на мгновение оставив Герма. — Я знаю. Но ты такая сокровище, что заслуживаешь гораздо больше.

Он целует меня в лоб, и на секунду я чувствую себя абсолютно счастливой. Если бы только мысли не возвращались постоянно к убийствам (или предполагаемым самоубийствам), к моим хрупким отношениям с Тимосом и к Кроносу, который помыкает моей жизнью.

Тела становятся слишком близко, моё личное пространство перестает существовать. Сколько бы я ни пыталась отстраниться и отодвинуть людей, этого всегда мало. Мне становится дурно. Я никогда не страдала клаустрофобией, но это уже чересчур.

Я ныряю за спину Гермеса, который сейчас танцует уже совсем непристойно с какой-то блондинкой, и прокладываю себе путь сквозь толпу. Кто-то узнает меня и пытается окликнуть, но я извиняюсь и ускоряю шаг. Еще секунда — и я упаду в обморок.

Оказаться вне давки — это как вынырнуть из воды после нескольких минут задержки дыхания. Делаю жадный вдох, пытаясь вобрать в себя как можно больше кислорода. Прижимаю руку к груди и забиваюсь в угол лабиринта, подальше от всех и от огней.

Замечаю Хайдеса, Аполлона и Афину на противоположной стороне. Они пьют и переговариваются. Наверняка стебут каждого присутствующего здесь. Включая Гермеса и Эроса.

— Афродита?

Я едва не вскрикиваю от испуга. Диана, затянутая в белое облегающее платьице, стоит рядом со мной с дружелюбной улыбкой. Она одна из моих танцовщиц в клубе.

— Игры готовы. Хочешь подойти поближе, пока твои братья предупреждают гостей?

Мне нужно найти Тимоса.

Куда он подевался? Здесь слишком много людей, и кажется, свет приглушили сильнее, чем раньше. Почему?

— Афродита? Ты идешь? — настаивает Диана.

Что-то не так. Я знаю её, не очень хорошо, но лгунья она паршивая. Либо я стала параноиком и на самом деле она просто хочет, чтобы я пришла на игры пораньше, избежав толпы гостей, которая двинется разом, либо я — умная главная героиня, и я почуяла опасность.

Я делаю вид, что ничего не подозреваю. — Да, конечно. Дай мне только секунду. Мне нужно кое-что сделать.

— Что именно? — тут же спрашивает она. Такая навязчивость подозрительна. — Можешь сделать это позже, Афродита.

Я медлю, чувствуя, как дурное предчувствие леденит кровь в жилах. Внезапно мне становится холодно, будто температура резко упала ниже нуля.

У меня даже нет с собой телефона. Я оставила его в кармане брюк Тимоса, раз уж он и так таскался за мной повсюду, не отходя ни на шаг. Надеюсь, он уже меня ищет.

— Нет, Диана, подожди всего…

Пистолет упирается мне в живот. Я замираю. Диана придвигается ближе, закрывая сцену своим телом.

— Я сказала — пошли со мной, Афродита. Почему ты не можешь просто подчиниться? — шипит она сквозь зубы. — Шевелись, живо!

— А иначе что, Диана? Застрелишь меня?

Сомневаюсь, что киллер хочет прикончить меня прямо сейчас. Если предположить, что за всем этим стоит именно он.

— Иначе здесь умрут все. Тебе этого достаточно?

Ладно, а вот это меня уже пугает.

Я поднимаю руки, сдаваясь, и она опускает пистолет. Толкает меня в спину, заставляя углубиться в коридоры лабиринта. Она продолжает держать оружие наготове у моей поясницы.

— Это ты — убийца?

Она издает короткий смешок. — Тебе это кажется хотя бы отдаленно возможным? Я — одна из жертв, Афродита. Если я не приведу тебя «поиграть», он меня убьет. Так он сказал.

— Ладно. Всё будет хорошо, Диана, не волнуйся.

— Чушь, — отрезает она, и её голос дрожит. Спустя мгновение она бормочет себе под нос: — Не стоило мне соглашаться здесь работать.

Я не хочу сыпать соль на рану, поэтому молчу и не озвучиваю свои мысли. А именно: да, не стоило.

С опозданием я замечаю, что мы идем не по тем дорожкам, что отмечены огнями, помогающими гостям найти выход. Она заводит меня в самую глубь.

Здесь нас никто не найдет.

Тимос — уж точно.

Может, кому-то из братьев это и под силу, хотя я не уверена на сто процентов.

Сворачиваю налево и понимаю: прогулка окончена.

От того, что я вижу перед собой, меня тянет вырвать.

Стоит квадратный столик, два стула друг против друга. На столе — два бокала для коктейлей с розовой жидкостью внутри. Они абсолютно идентичны.

Но самое страшное — это то, что свисает с живой изгороди прямо передо мной, чуть поодаль от стола. Человеческие лица. Лоскуты кожи, с которых еще капает кровь, с носами и ртами, но без глаз.

Я с трудом сдерживаю рвотный позыв и отворачиваюсь. Ноги стали ватными, голова кружится. Не думаю, что когда-нибудь смогу развидеть эти срезанные лица.

Диана оставляет меня и садится с одной стороны стола, перед бокалом. Она сидит спиной к изгороди. — Садись.

Хотя ноги почти не слушаются приказов, мне удается занять место. Девушка берет бокалы за тонкие ножки и выравнивает их, подвигая ближе ко мне.

— Слушай меня внимательно, Афродита. — У неё дрожит голос. — Мы должны сыграть в игру.

— Это ведь не праздничная игра, я полагаю?

Она качает головой и делает глубокий вдох. — Это — «Зелья Медеи».

Я выгибаю бровь. Медея в мифологии — фигура, которую не стоит недооценивать. Прославившаяся своими снадобьями и ядами, она имеет за плечами долгую историю. Жрица Гекаты, известной богини темных искусств, и племянница Цирцеи, которая тоже была на «ты» с зельями. Медея — одна из величайших экспертов в этом деле: её знания могли исцелять, обманывать, омолаживать или убивать, а её сюжеты всегда пропитаны местью.

Словом, вводные данные так себе.

— Ты должна выбрать один из двух напитков. Один — мне, другой — тебе.

— Почему выбирать должна я? Какие правила?

— В один из них подмешан мощный галлюциноген, другой — обычный коктейль. Выпив их, мы должны найти дорогу назад к празднику и предупредить всех, чтобы эвакуировать лабиринт. У одной из нас будет больше шансов, если она выпьет нормальный напиток. У другой… чуть меньше.

Но это еще не всё.

— У нас есть пятнадцать минут, чтобы выбрать и найти путь, прежде чем вход в лабиринт будет заблокирован, а всё по периметру подожгут, убивая всех, кто остался внутри.

Глава 19. БОЛЬ…

Когда Ясон предал Медею, чтобы жениться на Главке, Медея задумала страшную месть: она взяла платье и корону, пропитала их ядовитым веществом и отправила принцессе в качестве свадебного подарка. Как только Главка надела наряд, яд начал сжигать её плоть. Креонт, пытаясь спасти её, обнял дочь, но сам пропитался ядом и умер вместе с ней.

Афродита

Я разглядываю два бокала перед собой. Жидкость внутри совершенно одинаковая. Нет ничего, что помогло бы понять, в каком из них наркотик.

Как мне выиграть в этой игре?

Беру в руку тот, что слева, внимательно его изучая.

— Что ты делаешь? Выбирай один, и пошли! — набрасывается на меня Диана.

Я игнорирую её и продолжаю осмотр. Провожу пальцами по ножке и останавливаюсь у основания — донышка, на котором стоит бокал. Там обнаруживается белый квадратик, настолько крошечный, что его можно заметить только с самого близкого расстояния. Он приклеен к стеклу, но я с легкостью его отклеиваю.

Это не просто крошечный клочок бумаги, а сложенный в несколько раз листок побольше, который я разворачиваю дрожащими пальцами. Там надпись: бокал без наркотика.

Что?

Приклеиваю его обратно, чтобы не перепутать с другим, и проверяю второй. Там точно такой же кусок бумаги с противоположной надписью: бокал с наркотиком.

Диана смотрит на этикетки на бокалах. — Это какой-то стеб, да? Не может быть, чтобы нам дали такое простое решение. Может, они не ожидали, что мы будем смотреть, но мне это кажется странным.

— Мне тоже.

Сползаю со стула и опускаюсь на колени прямо в траву, забираясь под столик. Диана издает удивленный возглас, пока я ощупываю руками столешницу.

Ничего.

Проклятье.

Вообще-то, у нас еще есть стулья. Проверяю и… под моим, действительно, нахожу черный конверт.

— Диана, посмотри под своим стулом, нет ли и у тебя конверта.

Она подчиняется, хоть и выглядит растерянной, а я начинаю вскрывать свой. Еще один листок из плотного картона того же цвета, что и конверт. Содержимое удивляет меня еще больше.

— У меня тоже есть! Только белый. — Диана садится обратно. Она уже вскрыла свой и читает, не теряя ни секунды. Я вижу, как надежда на её лице угасает, пока глаза бегают по строчкам. — Ничего. Тут ничего не написано!

Хмурюсь и жестом прошу её перевернуть листок. Когда она это делает, мои догадки подтверждаются. Бело. Чисто. Ни следа, ни единой буквы или знака. Хоть какого-нибудь клейма.

— А у тебя?

В моем написано всё то, чего нет в её. С предупреждением в самом начале:

Этот конверт предназначен только для того, кому посчастливится сесть на нужный стул. Ты можешь поделиться содержимым с другим человеком или проявить эгоизм и спастись.

Следом идут:

Правила игры.

• Этикетки под бокалами говорят правду.

• Галлюциноген подействует через две минуты, и, несмотря на интенсивность эффекта, он продлится полчаса.

• Бокал без наркотика не вызывает галлюцинаций, но неизбежно ведет к смерти.

Понятия не имею, что это значит, но всё равно решаю поделиться с Дианой. Швыряю листок на стол и пододвигаю к ней; она жадно читает, не проронив ни звука. Закончив, она впивается в меня взглядом.

— Это шутка? — спрашивает она так, будто я сама придумала эту игру. — Они хотят, чтобы мы поверили, что бокал без наркотика опаснее, чем с ним?

— В этом есть смысл, — отвечаю я. — Потому что тот, что с наркотиком, вызывает галлюцинации. Эффект… «пустяковый», учитывая, что последствия нам известны. Но про бокал без наркотика мы знаем только то, что там нет галлюциногена. Значит, мы не знаем, что там есть еще. Совсем не факт, что это абсолютно безвредный напиток.

На мгновение она вроде бы задумывается над моими словами. Но не успеваю я даже понадеяться, что убедила её, как Диана издает отчаянный стон. — Нет, это невозможно. Это бред. Это…

Всё происходит быстро. Диана впадает в бред, её дыхание становится прерывистым, а глаза расширяются всё сильнее. Она вскакивает, озираясь по сторонам, будто гейм-мастер здесь и наблюдает за нами.

Что, в общем-то, я бы не стала исключать.

— Диана, пожалуйста, успокойся. Сядь, давай обсудим…

— Нет времени! У вас, Лайвли, всегда есть лазейка, верно? Найди её! — орет она на меня. — Найди её! Ты мне должна! Я должна выбраться отсюда живой, я просто хотела работу, отложить денег и…

Её рука тянется к бокалам. Кричу ей, чтобы она остановилась, но она срывает этикетки и швыряет их на землю. Хватает оба кубка, я ловлю её за запястье. Потом соображаю: если мы прольем содержимое хотя бы одного, игра наверняка сорвется, и мы обе умрем.

Диана начинает расхаживать кругами с бокалами в руках. Смеется. Как сумасшедшая.

— Эй, урод! Ты нас видишь? Игра больше не в счет! Я сняла этикетки. Всё кончено!

Ответа нет. Вокруг никакого движения, кроме порыва ветра, колыхнувшего ветви ближайшей изгороди. А время тем временем тикает. И лабиринт вот-вот загорится, убив всех.

— Диана, приземли задницу на стул и поставь эти чертовы бокалы, — приказываю я.

Она всё еще в бреду. Страх взял верх. — А что, если я всё вылью? — продолжает она еще громче. — Слышишь меня? Если я вылью это в траву, что ты сделаешь? Аннулируешь игру?

Она нас погубит. Эта идиотка нас обеих угробит.

— Диана, сядь, и давай найдем решение. Мы теряем время!

Она, наконец, соизволяет на меня посмотреть. Злая ухмылка кривит её губы, она подходит ко мне, опираясь на край столика.

— Афродита, уж прости, но я тебе не верю.

— Ты мне не веришь?

— Будь на твоем месте Афина, я бы еще могла положиться на неё и её мозги. А ты… — Она насмешливо смотрит на меня глазами, светящимися безумием. — Ты ведь только и умеешь, что трахаться с богатенькими мальчиками ради денег и танцевать в своем клубе, напиваясь в зюзю каждую ночь. С какого перепугу ты надеешься найти решение в этой игре?

Каждое слово — как пощечина. Я так ошарашена, что не могу вымолвить ни слова.

— Ты не можешь решить…

Вместо того чтобы закончить фразу, она переворачивает бокал в левой руке и выливает розовую жидкость на траву.

Я в ужасе открываю рот, сердце пропускает удар. Мне хочется наброситься на неё и убить своими руками, если бы только у неё не оставалось в руках другого напитка. — Диана!

Однако ничего не происходит. Неужели игра продолжается даже без начальных условий?

Пользуюсь моментом, пока Диана озирается в ожидании вмешательства киллера, и вырываю у неё из рук второй кубок. Немного жидкости выплескивается мне на кожу, но мне удается его спасти.

Она резко оборачивается, в ярости. — Отдай мне его, или…

Громкий звук заставляет меня окаменеть. Звук… выстрела.

Понимаю это, когда её тело вздрагивает, а глаза расширяются. Рот открывается, выпуская хрип боли. Или, может, изумления?

Пятно крови начинает расползаться по ткани её платья — подтверждение моих догадок; оно растет так стремительно, что я мгновенно понимаю: я ничего не могу сделать. Диана хрипит, издает сдавленные звуки и смотрит на меня глазами, которые, кажется, вот-вот выскочат из орбит. А затем рушится на траву.

Я опускаюсь на колени и пытаюсь перевернуть её на спину. Её глаза всё еще открыты и устремлены в небо. Слеза катится по её левой щеке.

Прижимаю два пальца к запястью: пульса нет. Она умерла прямо у меня на глазах, и хотя в этом целиком её вина, реальность такова, что вина лежит и на мне.

Диана. Д. АфроДита (AphroDite).

Возможно, она с самого начала была обречена на такой финал.

— У тебя есть десять минут, чтобы завершить игру.

Этот роботоподобный голос, громкий, но в то же время будто доносящийся издалека, прорезает обманчивую тишину, и у меня по коже пробегают мурашки. Я даже не трачу время на попытки понять, откуда он доносится.

Разлядываю оставшийся бокал. Не знаю, какой это из двух — с наркотиком или без. Но у меня нет выбора, верно? Нужно просто выпить содержимое, и всё.

Беру его в руки и встаю. Если в нём галлюциноген, у меня есть две минуты, чтобы найти дорогу, пока я в полном сознании. И я должна ими воспользоваться. Выпиваю всё в два глотка и швыряю бокал на землю, бросаюсь вперед и начинаю бежать.

Огни, которые расставили, чтобы можно было ходить по лабиринту не плутая, исчезли. Будь у меня время, я бы остановилась пошарить в кустах, чтобы понять, выключили их или просто убрали. Слишком темно, и стены лабиринта кажутся массивными черными прямоугольниками.

Продолжаю бежать и на развилке решаю повернуть налево. Попадаю в тупик. Возвращаюсь, иду направо.

Прохожу всего несколько метров и оказываюсь перед тремя дорогами на выбор.

Если я выберусь отсюда вместе с гостями, я сама сожгу этот чертов лабиринт дотла.

У меня нет даже телефона. На руке нет часов. Я не могу отслеживать время. И я совсем не атлетка.

Быстро расстегиваю ремешки сандалий и бросаю обувь, оставаясь босой.

Снова бросаюсь в атаку, но хватает пары шагов, чтобы сердце подпрыгнуло к самому горлу и заставило меня замедлиться — еще и от испуга. Музыка в центре лабиринта гремит вовсю. Я отчетливо её слышу. Если я попытаюсь кричать, то только зря потрачу силы. Никто меня не услышит.

Если только Тимос уже не пробрался сюда и не ищет меня.

Пытаюсь снова бежать. В горле печет так, будто оно в огне, мои легкие долго не протянут. Снова сворачиваю не туда и оказываюсь в тупике. Возвращаюсь, уже обливаясь потом, и выбираю другой путь.

Через несколько секунд я чувствую, как земля уходит у меня из-под ног.

Я снова в начальной точке игры.

Перед столом с двумя стульями и телом Дианы на траве.

Срываюсь с места как молния, хотя почти теряю сознание от усилий. И пока я бегу по дороге, которая кажется мне новой, чьи-то руки хватают меня за бедра.

— Афродита!

Это голос Тимоса? Похож на его.

— Тимос! — восклицаю я с облегчением.

Моя спина впечатывается в его твердый живот. Я готова разрыдаться от радости. Мгновенно оборачиваюсь, и как только он видит моё потрясенное лицо, он пугается.

— Что случилось? Куда ты пропала? Почему ты вошла сюда одна?

Контуры его лица расплываются, хотя я стою неподвижно, крепко прижав ступни к земле. И всё же я уверена, что это он.

— Убийца! Он заманил меня сюда ради игры. Нам нужно вернуться на праздник и всех эвакуировать, пока лабиринт не загорелся!

— Афродита… — Его голос искажается в конце фразы.

Начинаются галлюцинации?

— Пошли! Наверное, меня накачали наркотиками, галлюцинации начинаются.

Вырываюсь из его хватки, но хватаю за запястье, дергая, чтобы он пошел за мной.

Тимос не сдвигается ни на сантиметр. Продолжаю тянуть, но он фыркает и перехватывает мое предплечье, притягивая к себе. Свободной рукой он обхватывает мою талию.

— Стой.

Внезапно его тон становится холодным и отстраненным. Совсем не таким, как он всегда со мной разговаривал. — Тимос?

— К сожалению, Диана не сказала тебе одну вещь… Что в игре участвует и убийца, и он может мешать тебе в пути, — шепчет он мне на ухо.

Я каменею.

Затем следует инстинктивная реакция: попытка рвануться вперед, чтобы застать его врасплох и освободиться. Бесполезно. Он перехватывает меня без усилий и с силой прижимает к себе.

— Куда это ты собралась, Афродита? — нараспев произносит он.

— Нет, нет, нет, нет… — принимаюсь я повторять как заведенная. — Это невозможно. Ты не убийца. Это не ты…

Он смеется мне прямо в лицо. — Почему нет? Потому что я твой телохранитель? Ты правда настолько тупая?

Жестокость его слов ранит больнее, чем хватка на моем теле.

— Не думал, что убить тебя будет так просто, — бормочет он. — Боялся, что придется собрать все буквы твоего имени, используя твоих сраных танцовщиц. А тут — вот она ты…

В глубине души я продолжаю в это не верить. Это невозможно.

— Единственный способ убить Лайвли — это втереться к нему в доверие. Разве папа не учил тебя не доверять людям слишком сильно?

Я яростно качаю головой и снова пытаюсь вырваться. Тимос фыркает и обхватывает мою шею рукой, удерживая другую на талии. Сжимает на пару секунд, заставляя меня глотать ртом воздух.

— За твою защиту мне хорошо платили… Но за твое убийство заплатят еще больше. — Он щелкает языком. — Ничего личного, Афродита. Я бы убил любого из вас за деньги.

— Нет! — кричу я изо всех сил. Брыкаюсь и извиваюсь, но тщетно: каждая часть моего тела будто становится податливой, как пластилин. Кажется, во мне не осталось ни капли энергии.

— Что ты будешь делать теперь? Плакать? Умолять меня сохранить тебе жизнь? Даю тебе минуту. Последнюю минуту жизни. Выбирай с умом, на что её потратить.

Протестовать бесполезно. Бесполезно возражать или взывать к морали, которой у него, очевидно, нет. Ему плевать на меня, и всегда было плевать. Я не могу изменить последнюю страницу этой истории, но я могу решить, как к ней подойти.

Вскидываю подбородок, пытаясь собрать всю волю в кулак. Нужно восстановить силы. — Нет, я не буду плакать. И не буду умолять. Я не умоляю. Я не плачу. И, самое главное, я не та дура, которой все меня считают!

Я борюсь.

Полагаюсь на свою рабочую руку, правую, и вкладываю в неё последние крохи сил. Замахиваюсь и наношу удар локтем в пах, попадая точно в цель.

Тимос стонет и отшатывается назад, ослабляя хватку. Одно усилие… и мне удается вырваться.

Но я падаю вперед. Ноги меня не держат. А руки будто погружаются в траву, словно это зыбучие пески. Проклинаю всё на свете, пытаясь выбраться и обрести устойчивость.

— Зря ты это сделала, — шипит Тимос за моей спиной.

Он тоже на земле, руки на паху, а его голубые глаза налиты яростью.

Я часто моргаю.

Голубые?

У Тимоса карие глаза.

Я снова моргаю. Теперь они белые. Повторяю действие — цвет меняется в третий раз, становясь черным.

Его лицо начинает двоиться, каждая деталь расплывается. Чем дольше я смотрю, тем меньше он кажется собой.

Стены лабиринта вокруг меня приходят в движение. Живая изгородь тянется ввысь — так высоко, что, кажется, касается луны. Это невозможно. Это нереально.

— Афродита… — нараспев произносит Тимос, или кто бы это ни был.

Теперь, когда я вглядываюсь, он вроде бы похож на него, и в то же время — совсем нет.

У меня галлюцинации. Я выпила бокал с наркотиком. Не знаю, радоваться этому или отчаиваться. Сколько времени у меня осталось? И кто этот человек передо мной?

Я отступаю назад и вскакиваю на ноги, благодарная за открытие: Тимос не предатель. Начинаю бежать не оглядываясь, надеясь, что незнакомец за мной не последует.

Земля под босыми ногами дрожит, вызывая такое головокружение, что меня едва не рвет. Врезаюсь в изгородь; ветки царапают лицо, цепляясь за волосы. Почва под ногами замирает, но кажется, будто она наклоняется вниз.

Это просто галлюцинация. Это не по-настоящему.

Я должна идти дальше.

Ничего из этого нет в реальности.

Вырываю волосы из веток и снова пускаюсь в бег.

— Афродита, — зовет кто-то за спиной. — Иди сюда, Афродита, дай мне срезать это милое личико. Тогда люди перестанут говорить, что ты «просто красивая»!

Стискиваю зубы, чтобы не разрыдаться. Сворачиваю налево и соскальзываю на другую изгородь, обдирая руку. Адреналин хлещет по венам с такой силой, что я больше не чувствую усталости от бега.

Я хочу убраться отсюда. Хочу выйти. Хочу спасти людей в лабиринте.

— Аффи!

Я замираю. В конце дорожки, перед поворотом направо, стоит мой брат. Гермес. Его светлые кудри кажутся темной массой, но они отчетливо видны. Единственное, что я могу опознать.

Я очертя голову бросаюсь в его объятия.

— Герм! Боже, ты нашел меня! — Я почти плачу.

— Нашел, да. Где тебя, черт возьми, носило? Почему ты пошла в лабиринт одна?

— Меня обманули, — выпаливаю я, слова накладываются одно на другое. — Нам нужно добраться до остальных…

— Прежде чем они всё подожгут, да, — решительно заключает он. Берет меня за руку. — Пошли, я знаю дорогу.

Я уже собираюсь последовать за ним, когда вспоминаю его фразу. Прежде чем они всё подожгут. Я упираюсь, и брат оборачивается, в недоумении.

— Откуда ты знаешь про пожар?

Сначала он выглядит сбитым с толку, но тут же бросает игру, и его губы растягиваются в злобном оскале. — На этот раз я тебе подыграл. Видимо, ты не так глупа.

Его лицо тоже двоится, превращаясь в мешанину теней и форм, которые я не могу собрать воедино.

Когда он, устав ждать, пытается схватить меня, я понимаю, что к физической силе взывать бесполезно. Её не осталось. И в этот худший момент, несмотря на удушливую жару, страх и окружающие предметы, которые, кажется, теряют телесность, я воскрешаю в памяти воспоминание.

Все те разы, когда я подсматривала за тренировками Хайдеса, Афины и Аполлона с их инструкторами. Теми, в которых я тоже хотела участвовать, но во время которых мне приходилось прятаться, пока кто-то не приходил искать меня по приказу отца.

Mira alla gola. Целься в горло. Резкий удар ребром ладони.

Я вытягиваю руку и бью брата в районе кадыка. Он издает сдавленный звук и отшатывается — идеальный момент, чтобы смыться.

Теперь я двигаюсь медленно, ноги тяжелые, будто к лодыжкам привязали стокилограммовые гири. Каждый шаг — мучение, каждый вдох будто скребет горло, причиняя больше боли, чем давая кислорода для движения.

— Афродита! Помоги мне!

Голос Афины. Истерзанный болью.

Оборачиваюсь. Моя сестра привязана к изгороди, которая, кажется, засасывает её внутрь. Она плачет так, как я никогда в жизни не видела.

— Помоги мне, Афродита! Прошу, не оставляй меня здесь! Я настоящая!

— Ты не настоящая! — визжу я, затыкая уши.

Потому что, сколько бы я это ни знала, глаза продолжают меня обманывать. Всё, что я вижу, вовсе не кажется плодом пугающей галлюцинации. Всё настолько реально, что, пока я продолжаю бежать, меня одолевают сомнения.

Пытаюсь убедить саму себя, что Афины там быть не может. Афина никогда не сказала бы мне «я настоящая», потому что настоящая Афина не может знать о существовании своей призрачной версии.

Музыка звучит всё громче.

Знак ли это, что я близко к цели, или слуховая галлюцинация? Не знаю, что за дрянь была в том бокале. Не знаю, какие именно видения она должна вызывать. Голоса ведь тоже казались правдой.

Я больше ничему не верю. Ни себе, ни своим чувствам.

Я чувствую себя бесплотной. Кажется, я парю, а потом проваливаюсь в бездну.

Я больше не понимаю, из чего я сделана, не знаю, настоящий ли звук моих шагов. Я даже не уверена, что двигаюсь.

Может, я стою на месте? Нет. Иду. Бегу. Несусь быстрее, чем раньше.

Рана на руке, оставленная ветками, кровоточит. Вытираю её о платье. Но оно не пачкается. Моя кровь настоящая? Я правда поранилась тогда?

А что, если я всё еще сижу за тем столом? Что, если я никуда не уходила? Что, если я вообще не в лабиринте?

А что, если меня не существует? Я существую? Может, я никогда не рождалась. Может, я даже не Афродита Лайвли.

Кто такая Афродита Лайвли?

Ничто не реально. Даже Олимп.

Моя жизнь — галлюцинация. Даже дыхание — ложь. Я задыхаюсь. Я дышу?

А если я умерла? Я не могу быть мертвой.

Или могу?

Откуда мне знать, что чувствуешь, когда ты не жив? Была ли я вообще когда-нибудь живой?

Я не дышу. Не дышу. Нет, дышу. Я дышу.

Мне холодно, так холодно, что меня бьет сильный озноб; тело трясется, зубы стучат. Но потом становится жарко, удушливая жара выступает каплями на лбу и течет потом по лицу.

Снова задыхаюсь, мне кажется, я умираю. Широко открываю рот. Что реально? Чему я могу доверять? Ничему…

Поворот направо.

Передо мной танцпол. Толпа людей. Музыка сверлит барабанные перепонки, я не выношу её — возможно, из-за наркотиков. Мне кажется, это не по-настоящему.

Это правда? Или галлюцинация?

Дыхания не хватает. Я сейчас упаду в обморок, точно знаю.

— Помогите, — шепчу я. Голос выходит хриплым карканьем.

Какой-то парень встречается со мной взглядом; он двигается в такт музыке с бокалом пива в руке. Он улыбается, заинтригованный, но выражение его лица мгновенно меняется. Должно быть, я выгляжу как сумасшедшая.

Его лицо тоже двоится. Как лицо Тимоса. И Гермеса.

О нет.

Нет.

Я не дошла…

— Она здесь! Вот она!

Сквозь толпу танцующих тел, расталкивая всех локтями, пробиваются пять фигур. Впереди Хайдес, за ним Афина, Аполлон, всё еще хмельной Гермес и Эрос.

— Где ты… — начинает Афина.

— Какого хрена с тобой случилось? — обрывает её Хайдес. Он добирается до меня первым, подхватывает на руки и прижимает к себе. Я не в силах реагировать.

— У неё кровь на лице и на руке, — слышу я голос Аполлона. По крайней мере, мне кажется, что это он.

— Афродита? — зовет кто-то. Но кто?

Размытое лицо появляется передо мной и изучает меня. Кто-то оттягивает мне веко правого глаза. — Не хочу ошибиться, но, кажется, она под кайфом от какой-то странной дряни…

Эрос?

— Уносим её, — соглашается Хайдес, всё еще прижимая меня к себе.

Я хватаю его за рубашку, дергая вниз. — Ты настоящий? Ты живой? Вы живые? Я живая? Умоляю, скажи, что ты настоящий. Умоляю, умоляю, умоляю…

Его серые глаза — правильного цвета — ошарашенно смотрят на меня. Затем его челюсть дергается. Сейчас он четкий. Но боюсь, ненадолго. — Уходим. А потом мы разберемся с тем ублюдком, который это с тобой сотворил.

Мы успеваем сделать всего несколько шагов, прежде чем я вспоминаю. — Вы должны всех вывести! — кричу я.

Это происходит так внезапно, что Хайдес вздрагивает, а все мои братья, включая Эроса, резко оборачиваются, напуганные.

— Лабиринт… Огонь… Выведите всех!

Язык во рту заплетается. Пытаюсь объяснить лучше, но вырываются лишь нечленораздельные звуки. Я разражаюсь рыданиями от отчаяния. Не хочу, чтобы кто-то погиб.

И я хочу знать, где Тимос.

— Хорошо, — успокаивает меня Хайдес. Он обращается к кому-то другому: — Эвакуируйте лабиринт, на всякий случай…

Бесполезно, уже слишком поздно.

Звук взрыва заставляет нас вздрогнуть.

Внезапная вспышка пламени взмывает с противоположной стороны от нас, рядом со столами с напитками и едой. Проходят считанные секунды, прежде чем все начинают кричать и бежать. Мгновение — и наступает полнейший хаос. Стены лабиринта начинают загораться — медленно, но с пугающей скоростью.

Хайдес отрывает меня от земли и берет на руки. Он тоже движется к выходу.

Люди толкаются, сыплют оскорблениями, кто-то падает на землю, и его топчут без всякой жалости. Движущихся тел так много, что мой мозг не успевает их обрабатывать, смешивая их в бесформенные цветные массы.

— Тимос, — лепечу я.

А вдруг он всё еще там, внутри, ищет меня? Он ведь заметил моё исчезновение. А вдруг он не нашел дорогу? Если он там застрял?

Я яростно повторяю его имя. Широко открываю глаза и озираюсь в тщетной попытке его высмотреть. Я никого не узнаю. Не узнаю даже черт лица собственного брата. Смотрю на свое тело в его руках. Оно не кажется моим.

Мне никогда в жизни не было так плохо.

Снова кричу его имя. Неужели Хайдес меня не слышит?

Продолжаю повторять его, даже когда мы пересекаем выход из лабиринта. Знакомый звук сирены дает понять, что приехали пожарные. Возможно, и скорая.

— Тимос, — выплевываю я в очередной раз.

Хайдес опускает голову, глядя на меня. — Мы найдем его. Он наверняка уже здесь, снаружи…

— Нет! — Я не могу говорить.

Он должен быть еще там.

Пытаюcь вырваться из его рук, и брат подчиняется, хотя и придерживает меня из страха, что я потеряю равновесие. Вокруг меня люди рассыпаются в стороны, уступая дорогу пожарным.

Лабиринт в огне.

Где Тимос?

Я бросаюсь вперед с самой глупой идеей на свете: войти туда и найти его. Но меня даже не нужно останавливать. Мой мозг отключается, как свет в комнате после нажатия выключателя. Мгновенно, вспышкой, которую невозможно остановить.

Я валюсь на землю.

Последнее, о ком я думаю, — это он.

Тимос.

Глава 20…И УТЕШЕНИЕ

В огне Гефест ковал доспехи, оружие и необычайные предметы, демонстрируя преобразующую и разрушительную силу стихии.

Тимос

Первое, что делает Афродита, когда открывает глаза, — произносит моё имя. Оно срывается с её губ едва слышным хрипом.

— Тимос.

Я осторожно, но крепко сжимаю её руку. — Я здесь, тише.

Афродита оглядывается, и я вижу, как она постепенно начинает осознавать, где находится. На лбу прорезаются мимические морщинки, затем разглаживаются. Она поняла, что это не её комната.

Это моя.

В комнате не горит ни одна лампа, а луна сегодня во второй фазе и не способна дать нам достаточно света. Стеклянная дверь у меня за спиной распахнута настежь, чтобы заходил хоть какой-то воздух.

— Что… — Она замолкает. Выглядит растерянной.

— Успокойся. Всё кончено.

— Но…

— Ты уже не в Лабиринте. Пожар потушен.

— И…

— Никто не пострадал. Никто не погиб. — Я вздыхаю. — Кроме твоей сотрудницы. Дианы?

В её глазах я читаю раскаяние и боль. Затем — осознание. С каждой минутой она становится всё бодрее, к ней возвращается ясность мысли. — Мы на букве «Д».

— Уже.

Осталось еще три буквы. Неужели все они должны умереть, прежде чем мы найдем убийцу? Какого хрена творит Кронос Лайвли?

— Ты настоящий? — этот вопрос, заданный неуверенным, почти скорбным тоном, заставляет меня очнуться.

Она протягивает руку и ждет, когда я коснусь её. После секундного колебания я подношу свою. Наши пальцы соприкасаются — легкий, мимолетный контакт. По телу пробегает разряд, вызывая непреодолимое желание притянуть её к себе и обнять.

— И ты ведь не хочешь меня убить, правда? Ты не убийца, Тимос?

Ну уж таких разговоров я точно не ожидал услышать первым делом. Я на несколько мгновений лишаюсь дара речи, прежде чем нахожу в себе силы ответить.

— О чем ты говоришь? Почему ты задаешь мне такие вопросы, Афродита?

Она вцепляется в ткань белых простыней и теребит их, начиная рассказывать о том, что произошло в Лабиринте. Она всё еще потрясена, но ей явно нужно выговориться, чтобы получить подтверждение, что она в безопасности. Она рассказывает о галлюцинации, о том, как я хотел её задушить и какие жестокие слова говорил. Рассказывает о Гермесе и Афине, о том бреде, в который она провалилась.

Проходят, кажется, бесконечные минуты, прежде чем я успеваю переварить её рассказ. Это… ужасно. Где, блядь, я был, когда её уволакивали? Я мог это предотвратить.

— Господи. Что за дрянь они тебе вкачали? — бормочу я, запуская руки в волосы.

Вспышка ярости заставляет меня вскочить со стула, который я приставил к её кровати. Хватаю первый попавшийся под руку предмет — лампу с тумбочки — и швыряю её в стену.

Всё моё тело дрожит. От злости, возможно, даже от страха и сильнейшего раскаяния.

— Ты проспала почти целые сутки, Афродита, — сообщаю я ей сквозь зубы. — Один раз ты проснулась и попросила воды, но была в таком забытьи, что даже не казалась в сознании. Наверное, ты этого и не помнишь.

— Нет, не помню. — Она поворачивается к тумбочке, где я оставил бутылку воды, наполненную наполовину. Делает несколько глотков, а затем говорит шепотом: — Тимос, подойти ближе.

Вот только я не могу пошевелиться. Мне хочется продолжать громить эту комнату, швыряя в воздух всё, что попадется на пути.

— Тимос?

Я качаю головой. — Нет, Афродита, пожалуйста.

Упрямая как всегда, она окончательно отбрасывает простыни и опускает босые ноги на пол, пытаясь обрести устойчивость, в которой я совсем не уверен.

Я мгновенно оборачиваюсь. — Что ты делаешь? Не напрягайся.

— Я проспала почти день, думаю, пора уже выметать задницу из кровати, — ворчит она.

Когда она пытается подойти ко мне, я делаю шаг вперед, чтобы ускользнуть. Я стою к ней спиной и не собираюсь оборачиваться. Она пытается обойти меня, но я неплохо умею повторять её движения.

Внезапно её теплые пальцы обхватывают моё запястье. — Тимос.

Я не реагирую. Не хочу, чтобы она видела моё лицо. Не хочу, чтобы видела раны и синяки, хотя неизбежно, что рано или поздно это случится. Просто… не хотелось бы, чтобы она беспокоилась об этом именно сейчас.

Афродита включает свет. Я вздыхаю и сдаюсь, поворачиваясь к ней. Мой правый глаз наполовину заплыл и посинел, нижняя губа разбита, всё тело в отметинах, на которые мне, честно говоря, плевать.

Она в несколько шагов настигает меня и берет моё лицо в ладони, осторожно обходя поврежденные места. — Что с тобой случилось?

— Твой отец был не очень доволен тем, что ты оказалась в опасности и тебя накачали наркотиками. — На кого еще он мог свалить вину? — Он вызвал меня в кабинет сразу после инцидента. Поставил перед выбором. Я мог быть уволен на месте и вернуться в свой город, либо получить взбучку от одного из его людей и шанс остаться твоим телохранителем.

В её чудесных глазах вспыхивает искра гнева, но тут же гаснет, уступая место какой-то более важной мысли. — Ты их хотя бы продезинфицировал?

— Не было времени.

— В смысле — не было времени? Чем ты был занят весь день?

Насколько же неловко признаваться ей в том, что я всё это время сидел с ней и наблюдал за ней?

— Мне нужно было приглядывать за тобой, — признаюсь я с робостью, которая удивляет меня самого.

Она хмурится. — Ты сидел здесь… не двигаясь… и ждал, пока я проснусь? Совсем ничего больше не делал?

— Время от времени выходил на террасу подышать.

— Ты спал?

— Нет.

— Ты ел?

— Гермес принес мне сандвич. Он был паршивый, но я его проглотил.

— Тебе стоило позаботиться о себе. Я ведь спала, Тимос, — напоминает она. Что ж, мозгами она пользуется чаще, чем я.

— Ты могла проснуться в любой момент. Я не хотел, чтобы ты оказалась одна. В общем, твои братья тоже заходили проверить, как ты, но они не задерживались дольше чем на полчаса.

Конечно, ведь они понимали, что нет смысла сидеть у её изголовья. Это я — штатный идиот.

— Мой отец не ударил бы тебя снова, ты же это понимаешь? Ты мог отойти.

Я опускаю голову. — Я сделал это не ради твоего отца.

— И поэтому я в твоей комнате, а не в своей?

Я киваю. — Мне нужно было, чтобы ты была рядом. Твой отец даже согласился с моим решением. — Я выдавливаю невеселый смешок. — При условии, что я не буду к тебе прикасаться и буду спать на полу, а не рядом с тобой. Иначе он отрубил бы мне руки.

К этому моменту я уже должен был остаться без рук, ног и, возможно, без языка.

Кивком головы она указывает на дверь ванной. — Пошли, я обработаю твои раны.

Я собираюсь возразить.

— Возражения не принимаются.

В ванной она заставляет меня сесть на закрытую крышку унитаза. Я сижу неподвижно, пока она открывает шкафчик под раковиной и достает ватные шарики и антисептик.

Я широко раздвигаю ноги, освобождая место между ними, и приглашаю её кривой ухмылкой. Она слегка краснеет, но всё же встает в этот проход. Тут же принимается дезинфицировать мою кожу, промакивая её ватным тампоном. Я не жалуюсь — до тех пор, пока она не добирается до губы, которая пострадала сильнее всего.

Боль настолько резкая, что я шиплю, и моя рука инстинктивно ложится на бедро Афродиты.

— Прости, — шепчет она, будто это её обязанность — сочувствовать моей боли.

— Прости, — шепчу я в ответ за то, что тронул её.

В конце она наносит мазь от синяков, хотя я и говорю, что в этом нет нужды. Слишком упрямая — как мне и нравится.

И когда мы замираем, не зная, что делать дальше, по блеску в её глазах я понимаю: у неё-то идеи как раз есть.

Вздыхаю, не в силах сдержать улыбку. — Выкладывай.

Она вздрагивает. — Что?

— Говори уже.

В конце концов она понимает, что ничего не может от меня скрыть, и, кажется, ей это даже по душе. — Ты должен мне танец, помнишь?

Точно. Танец, который мы должны были станцевать до того, как Эрос и Гермес утащили её на танцпол. До того, как Диана начала ей угрожать и увела вглубь лабиринта на эту хренову игру.

— Ты только что проснулась после… — пытаюсь я.

Она прикладывает указательный палец к моим губам, осторожно, стараясь не задеть раны. — Со мной всё в порядке, клянусь. И я хочу танец — здесь, с тобой. Хочу обычный, глупый танец, как у нормальных людей, вместо того чтобы говорить об убийце, который накачал меня наркотиками и бросил в лабиринте.

Я раздумываю секунду, хотя это бесполезно. Её желание стало и моим желанием. И у меня такое предчувствие, что отныне так будет всегда.

Я протягиваю ей руку, как обычно приглашают на танец, и она берет её. Разница в размерах наших ладоней вызывает у меня прилив нежности. Я веду её обратно в комнату, но как только пытаюсь остановиться, Афродита щелкает языком и тянет меня на террасу.

Моросит дождь, и луна светит тускло; видно несколько звезд — светящихся точек, вкрапленных в абсолютную тьму, которые тут же приковывают взгляд Афродиты, не способной не смотреть в ночное небо.

Я кладу руки ей на талию, привлекая её внимание, а она обвивает руками мою шею. Мы начинаем покачиваться в ритме… тишины, по сути. Я бы заметил ей, что музыки нет, если бы мне действительно было до этого дело. Плевать на музыку, когда у меня есть повод прижать её к себе.

— Почему ты не хотел показывать мне раны? Тебе было стыдно? — спрашивает она спустя несколько секунд.

У меня вырывается презрительный смешок. — Вовсе нет.

— Тогда почему? Просвети меня.

— Я не хотел, чтобы ты узнала, за что я их получил.

— Не понимаю. Ты не хотел, чтобы я узнала, что это сделал мой отец? От него я, к сожалению, жду подобных вещей. А если ты имеешь в виду возможное чувство вины, то оно у меня есть, ладно…

Я качаю головой. Она всматривается в моё лицо, ища ответ, который ясен и очевиден. У меня военная подготовка. Черт возьми, я поймал её, когда она прыгала с балкона.

— Ты мог бы уложить любого из людей моего отца. Тем более, если он был один. Ты ведь упомянул одного?

— Мог бы уложить, да.

— Но ты этого не сделал.

— Я позволил себя бить — от первого удара до последнего.

Она перестает покачиваться. — Ты сумасшедший? Зачем…

— Потому что заслужил, — выпаливаю я, не давая ей закончить вопрос. — Вот что бывает, когда я даю слабину хотя бы раз. Ты рискуешь жизнью. Тебя накачивают дрянью. И…

Я перехватываю её за руку и указываю на царапину, которая тянется от плеча до локтя. Она всё еще ярко-красная, несмотря на то, что я её дезинфицировал.

— Смотри. Ты еще и поранилась.

— Это ерунда, — пытается она меня успокоить. — Мне даже не больно, Тимос. Пожалуйста.

Я опускаю взгляд. — Я должен был тебя защитить.

— Это не твоя вина.

— Моя.

— Нет.

— Да.

— Хватит!

Я медленно поднимаю голову и смотрю на неё в упор. Окидываю взглядом её фигуру, от головы до босых ног. Чувствую её гнев, её разочарование из-за моего упрямства. Но я также чувствую, как в воздухе нарастает электричество — оно пульсирует между нами, неумолимое и мощное. Теперь я убежден: притяжение, связывающее наши тела, было бы ощутимым, даже если бы между нами были километры.

Я обхватываю её лицо обеими руками и притягиваю совсем близко, глядя на контур её губ. — Можно мне поцеловать тебя, даже если у меня разбита губа?

Афродита прерывисто дышит. — Да, пожалуйста.

Я кривлю губы в подобии улыбки. — Ты просишь меня, Афродита?

— Прошу.

— Никогда этого не делай, — мягко отчитываю я её. — Тебе не нужно просить меня, чтобы что-то получить.

Я сталкиваю наши губы, не давая ей времени ответить. Я не хочу целовать её нежно. Я хочу дать ей поцелуй, который она не сможет забыть, о котором будет вспоминать, когда мой контракт здесь закончится и мы расстанемся.

Афродита крепче вцепляется в мою шею и прижимается ко мне всем телом. Я стону в её губы — этот стон полон разочарования, потому что ни один контакт с ней не кажется достаточным. Она отвечает с такой же яростью. Я тяжело дышу ей в рот и прижимаю её к себе так, будто от этого зависит моя жизнь.

Но тут я чувствую это. Пульсирующую боль, требующую внимания.

Я слегка отстраняюсь. — Губа болит по-черному.

— Не пережи…

— К черту, я всё равно хочу тебя поцеловать, — перебиваю я её, чтобы снова прильнуть к её губам.

Этот поцелуй более спокойный, менее яростный — это она делает его таким, настаивая на нежности, чтобы мне было не так больно.

Я снова прерываю его, проклиная себя и всё свое существование. — Ладно, хватит, извини. Болит просто пиздец как, с какой стороны ни глянь.

Она гладит меня по лицу, заставляя вздрогнуть от внезапного наслаждения. — Ты в порядке?

У неё хватает смелости спрашивать об этом. Будто это я тот, кому пришлось хуже всех. Хотя, в каком-то смысле, так и есть.

Моя смерть никому не была бы нужна, кому бы до этого было дело?

Но её?

Её смерть была бы катастрофой.

— Мне было страшно, — признаюсь я.

— Потому что, если бы со мной что-то случилось, мой отец заставил бы тебя заплатить?

— Потому что, если бы со мной что-то случилось, я бы себе этого не простил, — я чеканю каждое слово медленно и со злостью. — И отчасти — да. Я не хочу, чтобы этот псих Кронос Лайвли меня изувечил. Этому дерьмовому миру нужны такие красивые души, как твоя, чтобы делать его лучше, — шепчу я. — Я больше никогда не оставлю тебя одну, клянусь, Дейзи. Я найду этого киллера и верну тебе твою жизнь.

Глава 21. БЛАГОСЛОВЕНИЕ…

Афродита оказывает благотворное влияние на море: она — та, кто способен усмирить волны и ветры, богиня спокойного моря и безмятежного мореплавания. По этой причине её часто связывают с Посейдоном.

Афродита

С тех пор как меня заманили в лабиринт и накачали наркотиками во время той смертельной игры, мои братья превратились в настоящих телохранителей. Они стараются не выпускать меня из виду ни на секунду и три вечера подряд отказывались от работы, чтобы торчать в моем клубе.

Тимос воспринял эту новую ситуацию в штыки. Он ни разу не высказался прямо, но мне кажется, что он чувствует себя оскорбленным, а вдобавок — виноватым. В конце концов, он мой телохранитель, и то, что мои братья считают своим долгом его подменять, вероятно, заставляет его думать, будто его держат за некомпетентного. Теперь они даже взяли за привычку по утрам сдвигать три стола и завтракать вместе со мной.

Мне бы хотелось сказать им, что я предпочла бы придерживаться старых традиций: я на улице со своей книгой, а они на кухне, шумят и болтают без умолку. Но я не хочу их обижать. Они делают это ради меня, потому что любят, и я не собираюсь ранить их чувства.

Лабиринт выгорел наполовину, и со следующего же утра началась бесконечная суета — его восстанавливают, отстраивая уничтоженные части и возвращая к первоначальному виду. Мы надеялись, что этот инцидент заставит его исчезнуть навсегда, но у Кроноса Лайвли на это проклятое место другие планы. О том, что он всегда хотел «укомплектовать» семью другими детьми, дав им имена остальных греческих богов, мы и так знали. И всё же в глубине души я была уверена, что он сдастся.

Со вздохом я перекатываюсь в постели на живот и ищу удобную позу, чтобы продолжить чтение книги.

Стеклянная дверь открыта, сквозь занавески веет легкий послеобеденный бриз. Он теплый и даже приятный; в нём чувствуется тот самый запах летнего дня — то ощущение жара, от которого потеет затылок и уже через пару минут хочется бежать в душ.

Однако любопытство и желание узнать продолжение истории в книге сильнее.

Если бы только не один огромный отвлекающий фактор, который прохаживается по террасе, негромко переговариваясь по телефону. Тимос.

Я снова опускаю взгляд в тот самый миг, когда слышу, как он прощается и завершает звонок. Я не оборачиваюсь, чувствуя, как его шаги приближаются, и остаюсь неподвижной, даже когда он входит в комнату.

Его присутствие заполняет собой всё пространство, и я не о физических габаритах. Когда он рядом, становится трудно сосредоточиться даже на собственных мыслях. Мне приходится выпинывать его из своей головы со всей силой, на которую я способна.

— Читаешь? — нарушает он тишину.

— М-м-м.

— Я не помешаю, если останусь здесь?

— Нет.

— Хорошо, потому что я бы всё равно не ушел. Просто пытался быть вежливым.

Я прикусываю губу, чтобы сдержать улыбку.

Матрас проседает, и кровать слегка скрипит под весом второго человека. Аромат Тимоса щекочет ноздри.

Я наблюдаю за тем, как он ложится рядом со мной, на бок, подперев голову ладонью. Он повернут ко мне, на пухлых губах играет лукавая усмешка, а в глазах блестит нездоровое желание меня поддразнить.

Он вскидывает брови. — Что такое? Моя близость тебя отвлекает?

— Ничуть. — Я возвращаюсь к страницам.

— А кажется, наоборот.

Я жму плечами. — Я просто думала о том, насколько непрофессионально ты себя ведешь.

Он с трудом скрывает смешок, услышав мою шпильку. Это ведь он постоянно твердил в самом начале: «Это непрофессионально. Это малопрофессионально. Бла-бла-бла».

— Можно задать тебе вопрос?

— Можно даже два, — подбадриваю я.

— Отлично, потому что на самом деле я бы хотел спросить у тебя вещей десять. — Признавшись в этом, он приподнимается и садится на кровати, прислонившись широкой спиной к изголовью. Устраивает за собой подушку и скрещивает руки на груди.

Ладно, теперь мне любопытно. — Выкладывай, я слушаю.

— Ты ведь читаешь кучу книг, да? — Он указывает на ту, что открыта у меня сейчас. — Если бы я спросил, какая у тебя самая любимая, ты смогла бы ответить?

Я округляю глаза. Худший вопрос, который можно задать читателю. — Одну? Всего одну?

Он кивает, глядя на мою явную панику с весельем в глазах.

— Боже, одной мало. Я могу назвать тебе… двадцать.

Тимос разражается хохотом. — Двадцать — это слишком много, брось. Так нечестно.

— Но выбрать одну невозможно!

— Должно же быть какое-то название, которое пришло тебе в голову инстинктивно, как только я задал вопрос.

Ну… в чём-то он прав. Потому что такая книга действительно есть. Она всплывает в мыслях прямо сейчас, обличая мою ложь. Она требует, чтобы я призналась и произнесла её имя.

— «Маленькие женщины», — шепчу я. — Думаю, это моя самая сокровенная книга. Первая, о которой я подумала, и одна из первых, что я прочитала.

— О, классика.

— Да, но я читаю абсолютно всё. Классику, триллеры, любовные романы, современную прозу, антиутопии, фэнтези… Всё, что цепляет меня с первых глав.

Тимос долго изучает меня, словно я — подопытный образец, с которым ему наконец-то выпал шанс поговорить. — Ты когда-нибудь бросала книгу недочитанной, потому что она тебе не нравилась?

— Конечно. Я очень избирательна в чтении. Если после определенного количества страниц я не чувствую вовлеченности, то бросаю. Жизнь слишком коротка, а книг в мире слишком много.

Он протягивает руку и подхватывает прядь моих волос. Накручивает её на указательный палец — долгие, бесконечные мгновения.

— А я никогда не читал «Маленьких женщин».

— Нет?

— Я вообще почти ничего в жизни не читал, — ворчит он. — Никогда не было времени… или желания.

Закрываю книгу и полностью поворачиваюсь к нему. — Даже самые известные, классические произведения?

Он на секунду задумывается. — Ну, я прочитал первые пять глав «Гарри Поттера». Это считается за классику?

У меня вырывается совсем не изящный смешок, который передается и ему, заставляя улыбнуться в ответ. Я всё еще посмеиваюсь, когда встаю и жестом велю ему подождать.

— Я это исправлю.

Мои книги разбросаны повсюду. В моей комнате, в гостиной, в моей личной библиотеке на вилле и в моей комнате в общежитии Йеля. Но самые любимые всегда так или иначе под рукой. И я принимаюсь рыться на полках в поисках книг, которые Тимос обязан прочитать.

— Дейзи? Ты что…

— Вот! Начнем с семи книг, — объявляю я, прижимая стопку к груди. — А когда закончишь их, перейдем к другим.

Я выпаливаю слова скороговоркой, протягивая тома Тимосу по одному. Он забирает их с растерянным видом, но слабая улыбка озаряет его лицо. По мере того как я их отдаю, он изучает названия и обложки.

— Боже, жду не дождусь, когда ты начнешь. Мне так не терпится узнать, что ты о них подумаешь! Какие понравятся больше, какие — меньше. Кстати, имей в виду: я готова лезть в драку, если ты скажешь об этих книгах что-то плохое, ясно?

Тимос хмурится. — «Приключения Питера Пэна»?

Я неловко плюхаюсь на кровать животом вниз. — Ты же не думаешь, что «Питер Пэн» — это просто мультик Диснея.

— «Сто лет одиночества», — продолжает он.

— Давай, давай дальше, — подбадриваю я его, в восторге от того, что он знакомится с книгами, которые я для него выбрала.

— «1984» Оруэлла. Про эту я уже слышал.

Выхватываю следующий том из стопки. — «Убийство в Восточном экспрессе». Я выбрала еще и детектив от одной из самых знаменитых писательниц всех времен. Это не самая моя любимая её вещь, но это классика, и её нужно прочитать хотя бы раз в жизни.

Тимос улыбается. — Круто. Я люблю детективы.

Улыбка гаснет, когда он видит, что идет после Кристи. Он вертит том в руках с выражением лица одновременно забавным и нелепым. Показывает его мне, будто я сама не знаю.

— «Сумерки»? Ты серьезно? Про тех вампиров, что блестят?

— Конечно. Это обязательная классика.

Мысль о том, как он будет читать «Сумерки», слишком меня веселила, чтобы не включить их в мой список. И если уж начистоту, мне они понравились.

Тимос запускает руку в волосы и вздыхает. — Ладно. Начну с детектива, составлю тебе компанию за чтением.

Улыбаюсь втихомолку, возвращаясь к своей книге, но краем глаза слежу за его движениями: за тем, как его крупные пальцы перелистывают первые страницы и замирают в самом начале истории.

Может, это глупо и преувеличенно, но когда кто-то рядом разделяет со мной момент чтения, это делает меня счастливой так, как мало что в этом мире.

Настолько счастливой, что мне трудно сосредоточиться на собственной книге.

— А ты уже знаешь, кто убийца?

— Да, я помню сюжет.

— Кто он? — спрашивает он в лоб.

Я разражаюсь смехом, а когда смотрю на него, он выглядит то ли смущенным, то ли обиженным.

— Что такое? Почему ты смеешься?

— Я не могу тебе сказать! — отчитываю я его. — Узнаешь, когда дочитаешь.

Тимос шумно вздыхает и продолжает, а я улыбаюсь как дурочка и перечитываю одну и ту же фразу десять раз, потому что концентрация упала ниже нуля.

Внезапно я чувствую, как подушечки пальцев касаются моего бока. Тимос держит книгу одной рукой, а свободная рука тянется к моему телу. Он гладит меня по спине поверх легкого платья, которое мне сейчас всем сердцем хочется зашвырнуть куда подальше.

Кажется, он даже не замечает этого — контакт спонтанный, естественный, как дыхание. Он сосредоточенно хмурится во время чтения, а его пальцы скользили к пояснице, задирая ткань и обнажая кожу.

Тимос издает сдавленный, мучительный стон.

— Проблемы? — подначиваю я.

Плохая идея.

Он вскидывает бровь. — У меня?

— Кажешься рассеянным. Не слишком сосредоточен на чтении, или я ошибаюсь?

Тимос выдает кривую ухмылку, от которой перехватывает дыхание. — Мне кажется, как раз наоборот, ведь с тех пор, как я начал тебя трогать, ты придвигаешься ко мне всё ближе и ближе.

Проклятье. Это правда? Я не заметила. Проверяю расстояние между нами, и он прав. Наши тела практически соприкасаются — я сама его сократила, жаждая почувствовать его руки.

Прочищаю горло и резким жестом поправляю книгу. — Вовсе нет. Я полностью погружена в сюжет. — Слегка машу томом, улыбаясь ему. — Очень интересно. Ничто не может меня отвлечь.

Тимос медленно кивает. Я воспринимаю это как знак того, что тема закрыта, но когда возвращаюсь к тексту, чувствую в воздухе электричество, предвещающее неприятности.

Неприятности из разряда приятных.

Мои глаза прикованы к бумаге, но я не пропускаю ни малейшего движения воздуха. Сразу понимаю, что Тимос закрыл книгу: слышу, как он кладет её на тумбочку. Затем его тело сдвигается, без особого намерения быть бесшумным.

Я не оборачиваюсь, хоть и умираю от желания. Даже когда он оказывается у меня за спиной, упираясь коленями по бокам от моих бедер и беря меня в ловушку. Ткань его брюк трется о простыни — знак того, что он сползает ниже.

Его мощное горячее тело возвышается надо мной, приближаясь, пока я не чувствую жар спиной. Рука убирает мои волосы, перекидывая их на левое плечо, и его губы приближаются к моему уху.

— Ничто не может тебя отвлечь? — шепчет он тихо.

— Именно. — Слово выходит как нелепый писк.

— Тогда читай дальше, Дейзи, — шипит он, и в его хриплом глубоком голосе слышится вызов. — Игнорируй меня.

Я не понимаю, что он задумал, пока это не случается. Пока его руки без колебаний не обхватывают мои бедра и не задирают платье до середины спины. Указательным пальцем он проводит по всей длине позвоночника, собирая на пути капли пота.

— Тебе жарко? — спрашивает он.

— Немного, но это не важно.

— А не скажешь. — Он сопровождает слова движениями пальцев по моей коже. Когда он добирается до ягодиц и полностью накрывает их ладонями, я вздрагиваю от наслаждения. — Ты всё еще сосредоточена, да?

— Да, — поспешно подтверждаю я. — Кроме того, я была бы признательна за тишину. Твои постоянные вопросы мне мешают.

Игривый смешок разносится по комнате. — Ты дьявольски хитра, Дейзи. Поэтому ты сводишь меня с ума.

Я с силой прикусываю губу, чтобы не сдаться, и снова принимаюсь за чтение книги, в которой, кажется, забыла уже каждую деталь.

— Буду паинькой, не пророню ни звука, — обещает он. — Посмотрим, справишься ли ты так же хорошо.

Вцепившись руками в мои бедра, он подталкивает мой таз вверх, заставляя нижнюю часть тела оторваться от матраса. Мое тело не сопротивляется, оно позволяет вести себя так, будто я больше себе не хозяйка, а всё решает Тимос.

Но тут в голове вспыхивает тревожный сигнал, заставляющий меня одеревенеть. — Нет, — шепчу я, чувствуя, как паника овладевает мной.

Тимос замирает. — Что случилось?

— Там, сзади… не надо.

— Что…

Резким движением я вырываюсь из его хватки и переворачиваюсь на спину. Наши взгляды встречаются, и я уверена, что в его глазах читается что-то очень похожее на тревогу, если не на испуг.

— Я не понимаю. Я сделал что-то не так? Если так, прости меня…

Я быстро качаю головой, и мысль о том, что он берет вину на себя, заставляет меня чувствовать себя еще хуже. Сглатываю впустую и в конце концов решаю объяснить.

Сзади, на бедрах, там, куда он тянулся… у меня целлюлит. Много. И я этого стесняюсь. Не хочу, чтобы он видел это так близко, чтобы трогал. Ему не понравится, это испортит момент.

Следует тишина, заряженная напряжением. По крайней мере, моим. Потому что Тимос хмурится и шумно выдыхает через нос. Он выглядит… злым?

Я всегда прекрасно знала о своих лишних килограммах, об изгибах, которые подчеркивает облегающая одежда, о широких бедрах и пышных ляжках. Я прекрасно знаю размер на этикетках своих вещей. И мне никогда не было до этого дела.

Но эти изъяны на моих бедрах… Я пыталась делать вид, что ничего не замечаю, убеждала себя, что с определенного расстояния их и вовсе не видно. Пробовала кремы, утягивающее белье и надевала мини-юбки только тогда, когда это было строго необходимо.

Думаю, в том, что он есть, нет ничего плохого, это нормально. И всё же мой мозг никак не может заставить себя принять его на собственном теле.

— Я не хочу вгонять тебя в краску, — говорит он спустя мгновение. — Поэтому сначала спрошу: могу я обхватить тебя за бедра и снова повернуть так, чтобы твоя прекрасная попка была передо мной?

— Я…

Тимос подается вперед, пока не касается кончиком своего носа моего. Его губы запечатлевают поцелуй на моей щеке — такой нежный и романтичный, что я забываю, почему вообще была в панике.

— Ты мне доверяешь? — спрашивает он.

Я киваю.

— Могу я снова тебя перевернуть?

Снова киваю.

Он немного отстраняется и, взяв меня за талию, возвращает в положение на живот. Задирает платьице, обнажая низ, и его пальцы тихонько барабанят по бедрам. Именно там, где, как я знаю, кожа не идеально гладкая.

Внезапно он наклоняется и начинает покрывать их поцелуями. Рот Тимоса оставляет влажный след, он осыпает мои ноги поцелуями. Говорит между прикосновениями губ, не отрываясь от меня.

— Твой целлюлит не уродлив, он не портит момент, это не то, на что мне было бы неприятно смотреть. Каждый сантиметр твоего тела чудесен. Ты настолько идеальна, что обнаружить в тебе несовершенства для меня — облегчение, — шепчет он, и его зубы слегка царапают мою кожу. — Даже говорить тебе, что ты идеальна, звучит банально, Дейзи.

— Тимос…

Он приподнимается и одной рукой удерживает меня за бедро. Другая скользит вперед, нежно касаясь изгиба моего выступающего живота. Проходит по резинке трусиков и уверенным движением ныряет внутрь, полностью накрывая меня ладонью.

— Ты дьявольски красива, не прячься от меня, — приказывает он теперь уже жестче, почти сердито. — Я хочу каждую твою частичку, даже те, что ты считаешь уродливыми. Каждый сантиметр твоего тела, к которому ты позволяешь мне прикоснуться, для меня — благословение.

Он ласкает двумя пальцами мою плоть. Моя реакция совсем не похожа на реакцию девушки, сосредоточенной на книге: я невольно прогибаюсь в спине еще сильнее, прижимаясь ягодицами к его паху. Раздвигаю ноги настолько, насколько могу, чтобы дать ему лучший доступ.

Тимос снова приближается к моему лицу и оставляет легкий укус на шее, предварительно засосав кожу. — Συνέχισε να διαβάζεις, αλλά και με τα πόδια σου ανοιχτά, Σείριο (Synéchise na diavázeis, allá kai me ta pódia sou anoichtá, Seírios) — «Продолжай читать, но продолжай и держать ноги открытыми, Сириус».

— Я читаю… — с трудом бормочу я в тот самый миг, когда его средний палец дразнит мой вход и решительным толчком погружается внутрь.

Я подавляю стон, но он не ускользает от него, судя по низкому смешку, от которого вибрирует его грудная клетка. Я чувствую этот рокот своей спиной, и он пробирает меня до костей.

Он начинает двигаться во мне — медленными, глубокими толчками. Мои внутренние стенки сжимаются вокруг его пальца, и мой таз слегка подается навстречу, умоляя дать мне больше и не останавливаться ни на секунду.

Когда он вводит и указательный палец, наполняя меня с еще большей силой, удовольствие становится слишком острым. Оно заставляет меня поджать пальцы на ногах, и из моего рта вырывается громкий стон.

Рука Тимоса, державшая меня за бедро, поднимается к шее. Он собирает копну волос с плеча, наматывает их на кулак и тянет на себя, заставляя меня откинуть голову ровно настолько, чтобы поцеловать.

Его губы движутся против моих, почти идеально попадая в ритм двух пальцев, которые со страстью толкаются между моих бедер. В тот момент, когда я снова стону, язык Тимоса с силой размыкает мои губы и заглушает мои звуки, заставляя их исчезнуть.

— Ты сказала, что тебе нужна тишина, — тяжело дышит он мне в рот. — Твои стоны довольно шумные, Дейзи.

Выгибаю спину, ударяя по его вздувшейся ширинке. — Они тебе мешают?

На этот раз стон, наполнивший пространство между нами, принадлежит ему. Такой глубокий, что на миг я пугаюсь, что сейчас кончу.

Он полностью вынимает, а затем снова вставляет руку в мои трусики и, продолжая двигать пальцами, снова прижимает меня к своему паху, заставляя изгиб моих ягодиц тереться о его эрекцию.

Я бросаю книгу, бросаю игру и признаю поражение. Опираясь на подушку, я приподнимаюсь, пока не оказываюсь на коленях на кровати вместе с ним. Моя спина прижата к его животу, а обнаженный таз трется о прохладную ткань его брюк-карго.

Я подстраиваюсь под движения его пальцев и одновременно пытаюсь подарить удовольствие и ему. Тимос прижимается губами к моему уху, покусывает его и посасывает мочку, одаривая меня серией хриплых стонов.

Моё тело плавится во власти его прикосновений, того, как он, кажется, уже знает, на каких струнах играть, чтобы извлечь самую прекрасную мелодию.

Он будто даже понимает момент, когда я вот-вот кончу, потому что вынимает пальцы, вызывая у меня возглас разочарования. Но я не успеваю опомниться. Он прижимает меня к матрасу и снова приподнимает мой таз. Его пухлые губы занимают место пальцев, и у меня нет возможности насладиться ими столько, сколько хотелось бы, потому что хватает всего нескольких движений его горячего языка, чтобы я кончила прямо ему в рот.

Моё тело сотрясают сильные судороги, пока я прихожу к финалу и выпускаю на волю стоны, которых не слышал ни один другой мужчина.

Тимос оставляет поцелуй на внутренней стороне бедра, сопровождая его ласковым укусом, а затем прижимается лицом к моей спине, приложив к ней ухо, чтобы слушать вибрации моих стонов наслаждения, виновником которых стал он сам.

Я с трудом дышу даже спустя несколько минут после оргазма. И мне хочется повторить всё сначала, хочется зайти гораздо дальше, хочется обладать этим мужчиной всеми возможными и дозволенными способами.

Но если я это сделаю, боюсь, моё сердце не выдержит. Я чувствую, как оно бешено колотится, словно хочет проломить грудную клетку и прыгнуть прямо в руки Тимосу.

Он молчит, понимая, что я пытаюсь собрать воедино все осколки, на которые он меня разобрал, и составляет мне компанию. Снимает с меня платьице, оставляя в одном белье, и покрывает поцелуями мою вспотевшую спину. Ласкает моё тело с обожанием, с нежностью, даже те части, которые в моих глазах уродливы.

— Твой отец ведь уехал в деловую поездку, верно? — спрашивает он наконец.

Отвечаю спустя мгновение. — Да. А что?

— А эти твои братья-ромпикоглиони [прим. пер. — занозы в заднице]?

— Наверняка где-то на острове. Ты же их знаешь: они никогда не сидят на месте.

— Хорошо.

Он отстраняется от меня, и отсутствие контакта между нашими телами ощущается как пустота, которая весит больше, чем я могла себе представить.

Я не успеваю расстроиться, потому что Тимос подхватывает меня с матраса и берет на руки, как принцессу.

— Пора принять освежающую ванну, денежный мешок на ножках.

Когда я думаю, что он несет меня в ванну, Тимос проходит через стеклянную дверь на балкон, и я понимаю его истинные намерения. Я начинаю хихикать и болтать ногами в воздухе, наслаждаясь ощущением того, что меня несут его сильные руки.

Кажется, я для него совсем ничего не вешу; он спускается по боковой лестнице и выходит на тропинку, ведущую к частному пляжу. Только добравшись туда, он ставит меня на землю. Прежде чем он успевает двинуться к морю, я хватаю его за предплечье и останавливаю.

— Ты ведь не думаешь купаться прямо так?

Тимос выгибает бровь.

В тот момент, когда я цепляю края трусиков и стягиваю их вниз, оставаясь совершенно обнаженной, его рот приоткрывается. Это выглядит так забавно, что я не могу удержаться от смеха.

— Что такое, Тимос? — подначиваю я его, начиная пятиться к воде. — Слова растерял?

Он следит за каждым моим движением и тем временем тоже начинает раздеваться. — В один прекрасный день ты доведешь меня до инфаркта, Афродита Дейзи Лайвли. Проклятье…

Я поворачиваюсь к нему спиной и бегу к морю. — Давай, шевелись!

Я только успела коснуться прохладной воды, как две руки обхватили мои бедра и оторвали от земли. Обнаженная мускулистая грудь Тимоса прижимается к моей спине, а его мягкие губы зарываются в мои волосы. Он ласково кусает меня за шею, заставляя хихикать.

Тем временем он заходит в воду, всё еще держа меня на весу, пока не доходит до места поглубже.

— С тобой решительно невозможно совладать, — отчитывает он меня. — Но я правда не знаю, что буду делать, когда мне придется уйти.

Глава 22…И ПРОКЛЯТЬЕ

Афродита в римской традиции становится Венерой и, согласно древним упоминаниям восточных богинь, считалось, что она обитает на небе в облике звезды. Впоследствии её легко стали ассоциировать с одноименной планетой.

Тимос

— Я попросил отца дать мне пистолет, — начинает Гермес. На нём только шелковый желтый халат, распахнутый на голом теле. Он усаживается прямо рядом со мной, напротив Дейзи.

Бросаю брезгливый взгляд на его пах, но затем прищуриваюсь, концентрируясь на главном. — Пистолет? Зачем это еще?

— Чтобы, если Аффи будет в опасности, я мог пристрелить любого, кто решит к ней пристать. — Он берет стопку панкейков в руку, как бутерброд, и откусывает огромный кусок. — Мне толко нуфно науфитьфя прифеливатьфя! Науфишь меня, Термос?

Я лишаюсь дара речи. — Гермес, оружие — это не игрушки. Судя по тому, что я видел, если тебе дать в руки перцовый баллончик, ты умудришься пшикнуть им в лицо сестре, а не потенциальному агрессору.

Гермес с трудом проглатывает кусок. — Однажды я купил такой и брызнул себе в рот, чтобы понять, какой он на вкус.

У меня куча вопросов, но я не уверен, что хочу знать ответы.

— В общем, если ты будешь давать мне уроки, я выучу всё, что нужно. Когда начнем? — не унимается Герм.

— Никогда, — отрезаю я. Откусываю яблоко и с силой жую. — Честно говоря, вам даже не нужно пытаться строить из себя её телохранителей. Здесь уже есть я, и мне за это платят.

— Если в этом нет нужды, почему они смогли накачать её наркотиками и заставить плутать в лабиринте? — напирает Афина.

— Потому что я хотел дать ей глоток свободы в день рождения.

— Дать свободу не значит упускать из виду. — Афина вскакивает. Аполлон хватает её за запястье, готовый сдержать её ярость и любые опрометчивые жесты. — Нам стоит сказать отцу, чтобы он тебя уволил.

Мне хочется её обматерить. Хочется взбеситься и перевернуть тут всё на хрен. Но, к сожалению, часть меня с ней согласна, и я не могу злиться. В конце концов, никто не винит меня сильнее, чем я сам.

— Ну так скажи ему, смелее. Хочешь, я тебя провожу? — подначиваю я.

Хрен там я дам себя уволить. Я не уйду.

Я.

Её.

Не.

Оставлю.

Прежде чем Афина успевает открыть рот, Хайдес издает громкий вздох, который привлекает внимание всех. — Тена, кончай вечно строить из себя непобедимую упрямицу. В тот день, когда придет кто-то сильнее тебя…

— В тот день, когда придет кто-то сильнее меня, я уже буду мертва, — обрывает она его.

Аполлон тянет её за руку, и она сдается, садясь обратно, но так и не сводит с меня взгляда.

— Это не его вина, — вмешивается Дейзи, наконец переворачивая страницу книги. — Он всегда делал всё возможное. Так что давайте закроем эту тему, пожалуйста. Никто никого увольнять не будет.

— И давайте не забывать еще кое-что, — подхватывает Герм. Он уже прикончил свой «бутерброд» из панкейков и теперь ворует кусок дыни из тарелки Аполлона, который обреченно ему это позволяет. — Только Лайвли может убить другого Лайвли. Кем бы ни был киллер — а он не из семьи, — он никогда ничего не сделает Афродите.

Остальные братья обмениваются недоуменными взглядами.

— Что ты, черт возьми, несешь? — спрашивает Хайдес.

— Не знаю. Звучало торжественно.

В этот момент они начинают обсуждать всякую чушь, и Дейзи абстрагируется от всего, концентрируясь на книге. Я продолжаю наблюдать за ней, пока голоса её братьев постепенно превращаются в фоновый шум.

Всё в ней настолько чертовски красиво, что я, кажется, превратился в животное, лишенное самоконтроля. Мне хочется подхватить её на руки прямо при всех, унести в свою комнату и запереть там. Сделать своей заложницей, пока у неё не иссякнут все силы.

Достаю мобильный из кармана и пишу ей сообщение.

Платье на тебе сводит меня с ума. Избавься сегодня ночью от своих братьев, мне нужно остаться с тобой наедине.

Готов поспорить, выбор платья был не случаен. Она надела его, чтобы поиздеваться надо мной. Оно едва прикрывает задницу, рукава длинные и широкие, но сшито из ткани, которая кажется невесомой, почти прозрачной, и украшено мелкими желтыми цветочками.

Она читает сообщение и с трудом сдерживает улыбку.

И что ты собираешься делать в эти двадцать пять минут?

Я подавляю вздох.

Следи за тем, что пишешь, Дейзи. Не провоцируй меня.

Только тебе позволено провоцировать?

У тебя нет хрена между ног и эрекции, которая могла бы вызвать много подозрений у присутствующих.

Она прикусывает губу, возможно, чтобы не рассмеяться.

Тебе так мало надо?

В тебе так много всего.

Её реакция бесценна. Она краснеет до корней волос и шевелит пальцами, будто не знает, что ответить. Поднимает свои глаза цвета морской волны на меня, а я принимаю вызов, откусывая еще кусок яблока.

— Не хочешь продолжить чтение, Афродита? Может, вечная болтовня твоих братьев тебе мешает? — подначиваю я её.

Она прочищает горло и отвечает отстраненным тоном: — Я продолжу читать, когда сама захочу, не лезь не в своё дело, Тимос.

Я ухмыляюсь, но меня прерывает новая фигура, ворвавшаяся на террасу. Рея Лайвли. Прекрасна как всегда: длинные светлые волосы заплетены в сложную косу, белая рубашка и бордовые брюки с высокой талией. Лицо без макияжа сияет, но выражение острое. Её карие глаза устремлены на Дейзи.

— Афродита, дорогая, не могла бы ты пойти со мной на минутку? Мне нужно поговорить с тобой.

Она идет за ней без лишних вопросов. Моё тело реагирует само собой — я встаю со стула. Рея преграждает мне путь. — Наедине. В тебе нет нужды, оставайся здесь.

Я не двигаюсь. — Это моя работа.

Она смеривает меня взглядом с головы до ног, решая мою судьбу. В конце концов вздыхает и кивает. Берет дочь под руку и говорит: — Пойдем, живее.

Мы возвращаемся в дом, они вдвоем впереди, я — следом, в паре шагов. Поднимаемся по лестнице к комнатам.

— Куда мы идем? — спрашивает Дейзи.

— В твою комнату. — Она оборачивается к ней. — Почему ты такая напряженная? Я же не твой отец, ты знаешь.

У меня есть что на это возразить, учитывая, как она ему во всем потакает, но только сейчас я понимаю: скорее всего, в большинстве случаев она делает это из страха. Поддакивать ему — единственный способ самой не нажить проблем.

Рея открывает дверь в комнату Дейзи и впускает её первой. Я заходя последним. Кажется, всё как обычно, за исключением двух новых деталей.

Перед стеклянной дверью на треноге стоит телескоп. А на тумбочке рядом — огромная книга в темно-синей обложке.

Глаза Дейзи сияют, и от меня не ускользает легкая дрожь в её руках.

Она касается телескопа так, будто он из хрусталя. — Мама…

Рея встает рядом, сцепив руки за спиной и подняв подбородок. — Немного с опозданием, у меня не было возможности подарить его раньше. Пришлось дождаться дня, когда твой отец уедет по делам. Сама понимаешь…

Да, он просто эталонный козел-мизогин, вот что я понимаю.

— Драгоценный камень, который мы подарили тебе на день рождения, был идеей твоего отца. Я не могла вмешаться в выбор, но, в конечном счете, то, как он связал это с твоей страстью к астрофизике, показалось мне милым.

— Но?.. — подталкивает она её к продолжению, ведя пальцем по металлическому корпусу.

— Я хочу, чтобы у тебя было и то, что тебе действительно нравится, — шепчет она, и в её голосе появляется нежный оттенок. — Я знаю, что ты хочешь изучать астрофизику в Йеле, и знаю, что твой отец никогда тебе этого не позволит. Но этот телескоп позволит тебе наблюдать за всеми светилами в небе, которые ты так любишь, Афродита. Та книга… — Она указывает на неё. — Это подробное руководство, как лучше всего им пользоваться, находить созвездия и планеты.

Бросаю взгляд на обложку. Это справочник, кажется.

— Я знаю, что ты умная, и наверняка уже многое знаешь сама. Но я подумала, что он всё равно тебе пригодится, — заключает она.

«Умная» — это слишком слабо сказано про такую, как она. Но меня радует, что хотя бы Рея это понимает и втайне пытается сделать жизнь детей менее несчастной.

— Тебе нравится?

— Очень, — шепчет Дейзи, не переставая трогать телескоп, её глаза блестят от слез. — Огромное спасибо.

Хотя днем ничего не увидишь и позиция кажется не самой выгодной, Дейзи поправляет штатив и наклоняется к окуляру. Она не может перестать улыбаться, возясь со своим телескопом.

— Прошу тебя только об одном, Афродита: ничего не говори отцу. Не знаю, насколько он будет рад это узнать…

Глава 23…И ПРЕИСПОДНЯЯ

Согласно орфическому мифу, Эрос родился из серебряного яйца, созревшего во чреве Эреба. Он был плодом любви темной Ночи и Ветра — гермафродит с золотыми крыльями и четырьмя звериными головами: льва, быка, змеи и овна.

Тимос

Дейзи провела весь день за чтением справочника, который подарила ей мать. Она буквально приклеилась к страницам, лежа на кровати, и прервалась лишь на обед, который Герм принес ей в комнату. Я сам в этом убедился.

Со своей стороны, я предпочел оставить ей личное пространство для отдыха. Я всегда был поблизости, готовый к любой неожиданности, но не беспокоил её пустой болтовней.

Как только солнце зашло и небо превратилось в темный свод, освещенный лишь звездами и луной, она расчехлила свой телескоп. Я видел из своей комнаты, как она устраивается на террасе. И я стоял там, наблюдая за ней, как последний дурак.

Я смотрел на неё, изучал её, восхищался ею, пока не почувствовал себя полным кретином. Даже кем-то вроде маньяка, если честно. Я представил, как это выглядит со стороны, и зрелище оказалось не из приятных.

Именно поэтому я вернулся в комнату, проклиная себя на чём свет стоит. Холодный душ — вот всё, что мне было нужно, чтобы успокоиться и привести в порядок мысли, которые слишком часто забредают на опасные тропы.

Я заканчиваю завязывать шнурки, когда в дверь стучат.

— Это я, — сообщает голос Дейзи.

Я с трудом сдерживаю улыбку. — Входи.

Когда она оказывается передо мной, я мгновенно понимаю: что-то не так. Каждая частичка её тела так и кричит о тревоге — от того, как она заламывает руки, до того, как переминается с ноги на ногу.

— Отец хочет видеть нас в столовой как можно скорее.

Чудесно. Очередной приступ мегаломании Кроноса Лайвли. Что-то заставляет меня опасаться, что у него не найдется для меня добрых слов и что я вот-вот влипну в неприятности. А может, это просто моя нечистая совесть доводит меня до паранойи.

— Сейчас спустимся.

Пока я дошнуровываю ботинки, краем глаза замечаю, как её миниатюрная фигурка бродит по моей комнате, меряя шагами пространство в ожидании.

Это длится недолго — она замирает перед письменным столом, где на моем компьютере открыта страница курса астрофизики в Йеле.

Но этого мало. Если она отведет взгляд чуть в сторону, то увидит рядом открытую тетрадь, исписанную моим небрежным почерком. Черным по белому — всё о том, как записаться на курс, требования к абитуриентам, список всех экзаменов и сроки.

— Что ты сделал? — шепчет она, чеканя каждое слово.

Я встаю и подхожу к ней, останавливаясь за спиной. — Тебе ведь может пригодиться эта информация, не находишь?

Она смеется, но в этом смехе нет ни грамма радости. — Отец никогда мне этого не позволит. Он даже не должен знать, что мама подарила мне телескоп.

— Почему ты не настоишь на своем, Дейзи? Дай ему понять, что…

Она перебивает меня. — Думаешь, я никогда этого не делала? Может, физически я и беззащитна, но я умею драться за то, что мне дорого, на словах! Я пыталась всеми способами, Тимос, каждым чертовым способом. В ответ я получала лишь одно унижение за другим. «Астрофизика? Почему бы тебе не взять мою кредитку и не сходить по магазинам, чтобы отвлечься? Опять ты за своё, Афродита? Это не к лицу такой девушке, как ты. Тебя интересует астрофизика? Ты хоть знаешь, что это такое? Или перепутала с астрологией — той хренью, которая нравится вам, девчонкам? Если тебе нравится астрофизика, сходи в планетарий и не трать мое время своими бреднями». — Она пускается в имитацию отца, которая, честно говоря, звучит пугающе точно.

Она замолкает, тяжело дыша. У меня такое впечатление, что она оборвала себя на полуслове — ведь если бы она повторила всё, что ей пришлось выслушать от отца, мы бы просидели здесь до Рождества следующего года.

— Я ничего не могу сделать, ничего, — она выделяет это слово. — Я не контролирую собственную жизнь, Тимос, тебе до сих пор это непонятно?

Она опускает голову, скрывая то печальное выражение лица, которое я научился узнавать слишком хорошо. Я видел его часто и всегда ненавидел.

Кончиками пальцев я приподнимаю её подбородок и заставляю посмотреть на меня. — Мы сделаем это втайне. Твой отец лично оплачивает счета? Не думаю. Он спрашивает, какие экзамены ты сдала? Сомневаюсь. Может ли он всё равно узнать? Да, вероятно. Но ему, в конечном счете, так плевать на вас, что, когда он об этом узнает, будет уже слишком поздно. Он увидит твои отличные оценки и, возможно, смирится.

Она безутешно качает голвой. — Я не могу…

— Твоя мать на твоей стороне, насколько я понял, — продолжаю я. — Она может помочь. Я знаю, она бы это сделала.

— А ты не знаешь, что отец сделает с нами, если узнает.

Мне хочется прямо сейчас пойти к Кроносу и положить конец его никчемному существованию.

Я сокращаю дистанцию, прижимая её к столу. Зажимаю её между своей грудью и деревянной столешницей.

— Запомни одну вещь, Дейзи, и никогда её не забывай, — шепчу я, чеканя каждое слово. — Твой отец платит мне за твою защиту. Это значит, что если он попытается причинить тебе боль, я причиню боль ему. Ясно? И я хочу посмотреть, как он уволит меня из гребаного гроба.

— Нельзя так, — отрезает она. — Я не хочу. Ты не можешь так рисковать собой только ради меня. Что будет с твоими родителями и сестрой, если Кронос причинит тебе вред? Думаешь, я смогу жить спокойно, зная, что разрушила твою семью? Мне больно это говорить, но не лезь не в своё дело, Тимос. Серьезно.

Она выскальзывает из моих рук, оставляя меня с невыносимым чувством пустоты и болью от невозможности помочь.

И всё же, способ должен быть. Я не из тех, кто сдается, поэтому я догоняю её и блокирую прежде, чем она успеет открыть дверь и сбежать. Захлопываю дверь ударом ладони.

— В жизни не бывает так, что сражаешься только на одном фронте, Дейзи, — шиплю я. — Если бы мы боролись только за самих себя, знаешь, сколько людей в мире остались бы беззащитными? Почему солдаты идут на войну? Почему врачи лечат людей? Почему ученые тратят годы жизни на поиски лекарств от болезней, которыми сами не болеют? Потому что если бы мы все занимались только своими делами, человечества бы не существовало.

— Ты не можешь сражаться за меня, Тимос. У тебя есть дела поважнее.

— Мой отец болен. Ты в рабстве у жестокого и деспотичного человека. Вы оба страдаете, но это не соревнование: боль нельзя сравнивать. У каждого она своя.

Она не отвечает, не смотрит на меня, просто замерла — и это пытка.

— Я не хочу сражаться за тебя, Дейзи, — добавляю я, приближая лицо к изгибу её шеи. Убираю её конский хвост на плечо и прижимаюсь губами к уху. — Я хочу сражаться с тобой. Потому что ты способна вести свои битвы, ты же знаешь это, правда? Позволь тебе помочь. Не сдавайся. Никогда. Никогда, Дейзи. Жизнь всего одна, и она твоя. Иди и возьми всё, что тебе причитается, черт возьми.

Дейзи прижимается лбом к двери, слегка ударяясь о неё, и я надеюсь, что она всерьез обдумывает мои слова.

— Я не хочу, чтобы и тебе стало больно, — отвечает она после нескольких минут изнурительной тишины. — Почему ты хочешь мне помочь? Ты знаешь меня всего пару недель.

— Потому что только человек без совести остался бы равнодушным. Я видел слишком много, чтобы молчать и ничего не делать.

— Я могу потерпе…

— Нет, не можешь ты терпеть! Ты лезешь из кожи вон ради других, но никто и пальцем ради тебя не ударит. Забери себе хоть одну из тех тысяч частичек, на которые ты разлетелась, и используй её для самой себя.

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем она шепчет: — Я попробую.

Я киваю, хотя она всё еще стоит ко мне спиной, и опускаю руку, чтобы мы могли открыть дверь и дойти до столовой.

Прежде чем она выходит, я наклоняюсь и слегка щелкаю её по щеке. — Пошли, денежный мешок на ножках.

Мы идем по коридору в тишине, и у подножия лестницы я слышу, как открывается дверь. Близнец-нудист, в фиолетовом костюме, но без рубашки под пиджаком, идет быстрым шагом, тяжело дыша. На нём нет даже носков — он босиком.

— Вот и я, успел, я здесь!

— Чего ты так запыхался? — спрашиваю я и тут же об этом жалею.

Он улыбается. — Я трахался. — Он указывает на нас. — А у вас всё еще ничего?

Я хватаю его за затылок в ласковом жесте и слегка подталкиваю. — Кончай уже. — Потому что ответить ему: «Мне бы до смерти хотелось трахнуть твою сестру», было бы явным перебором.

Двери столовой распахнуты настежь, и, судя по всему, ждали только нас. Кронос стоит во главе стола в строгом костюме и малиновом галстуке. Его глаза загораются, когда он видит Дейзи. — Моя прекрасная дочь.

— Спасибо, папочка, — откликается Гермес.

Аполлон опускает голову, беззвучно посмеиваясь.

— Присаживайтесь. Тимос, закрой двери, пожалуйста, — вмешивается Рея.

Пока я выполняю просьбу, Дейзи и Гермес садятся. Он — слева от Хайдеса, напротив неё. Она — справа от матери. Я тут же занимаю свое место рядом с ней.

— Есть несколько вещей, которые нам нужно обсудить, — начинает Кронос. — Начнем с важной и быстрой новости: Летний Бал переносится. Вместо августа он пройдет в июле, максимум через десять дней — как раз хватит времени, чтобы оповестить гостей и убедиться, что всё продумано до мелочей.

— Убийца не может пропустить такое событие. В поднявшейся суматохе нападение станет детской забавой. Мы перекроем все входы на остров и организуем игру, на которую будет приглашен и сам убийца. Он проявит себя, — подхватывает Рея; волосы, затянутые в тугой пучок, делают её лицо еще более суровым.

Их безграничная уверенность в этом плане меня беспокоит — она слишком отдает самонадеянностью, а в такой ситуации любая мелочь может пойти не так. Что, если убийца просто не явится?

Никто не роняет ни слова. Полагаю, оспаривать решения Кроноса Лайвли здесь не принято.

Кронос кивает и продолжает: — Прошлой ночью я уезжал, чтобы проконсультироваться с друзьями, которые выполняют… специфические заказы, раз уж полиция нам не помощник.

«Не помощник» — это такой изящный способ сказать, что на этот остров копам вход заказан.

— Мне нужна была консультация, чтобы понять, как остановить этого убийцу, прежде чем он доберется до Афродиты. Мы не уверены на сто процентов, что его цель — её смерть, но даже десяти процентов достаточно, чтобы я начал действовать.

Он подходит к своему месту, и только сейчас я замечаю папку рядом с его тарелкой. Он открывает её, бросает безразличный взгляд и тут же швыряет обратно на стол.

— Согласно анализам наших врачей, галлюциноген, который ввели Афродите в вечер её рождения, — это тот же самый токсин, обнаруженный в телах предыдущих жертв.

Единственные, кто реагирует мгновенно, — Аполлон и Афина. Последняя берет слово. — Значит… это действительно убийства или их инсценировка?

— Скажем так: весьма вероятно, что в напитки девушек подмешивают мощные галлюциногены в таких дозах, что они впадают в бред. Убийца подходит к ним, когда они во власти безумия, и подталкивает их к самоубийству. Чтобы сохранить совесть чистой. По крайней мере, это лишь гипотеза, — объясняет Кронос. — Врачи ищут на других телах следы, указывающие на то, что они умерли от собственных рук. Установить это сложно. Девушка, повесившаяся в туалете клуба Афродиты, может подтвердить первую теорию: убийца убедил её наложить на себя руки или обманул, сыграв на её зрительных галлюцинациях.

Он делает паузу, и его янтарные глаза, светящиеся безумием, останавливаются на Дейзи.

— Есть еще одна деталь, которой я решил поделиться только сейчас, чтобы объяснить, почему сегодня утром было принято такое решение.

— Какая деталь? — нетерпеливо спрашивает она. — И почему только сейчас?

Вспышка раздражения искажает его лицо. — Афродита, я не обязан делиться с тобой подробностями этих убийств. Тебя они не касались.

— Они убивают моих сотрудников! И, вероятно, хотят добраться до меня! Как это может меня не касаться?

Кронос теперь и глазом не ведет, сохраняя спокойствие. — Что бы изменилось, скажи я тебе об этом раньше? Ничего. Проинформированы были только компетентные люди, и ты в их число не входишь, Афродита. Перестань себя переоценивать!

Я прикусываю щеку изнутри, чтобы не сорваться на крик. Мне бы ничего не стоило достать пистолет из кармана и всадить пулю ему в мозги. Если они у него вообще есть.

— Итак, мы можем продолжать или нет? — спрашивает Аполлон.

Отвечает Рея. — После обнаружения каждой жертвы её оставляли в операционной нашего врача, Куспиэля, после осмотра, в ожидании, когда тело будет возвращено. Лица были обезображены, как мы знаем. Но есть одна особая деталь…

— Какая? — настаивает Аполлон, сгорая от любопытства.

Кронос подходит ко вторым дверям зала, и я чувствую: сейчас произойдет самое главное. — У некоторых была сломана шея, у других перерезана яремная вена.

— Человек не может сломать себе шею сам, — вмешивается Афина. — Вену, при наличии определенного мужества, вскрыть можно. Но шея…

— Если только она не прыгнула с высоты, — перебивает её Кронос. — Опять же, по чьей-то подсказке. Или, возможно, они были настолько не в себе, что сделали это по собственной воле. Неоспорим лишь факт: все были под наркотиками. Мы думали, это обычные таблетки, которые клиенты Олимпа глотают между играми ради забавы. Тот факт, что в теле Афродиты было то же вещество, меняет правила игры.

Дейзи хлопает ладонью по столу, охваченная внезапной догадкой. — Бокал, из которого я пила, — это была Водка Мартини с розовой жидкостью внутри, по вкусу — чистая малина. Они травят напитки в моем собственном клубе. Если точнее — коктейль, названный моим именем. «Афродита».

— Убийца разгуливает по твоему заведению беспрепятственно? — шиплю я, сжимая кулаки.

— Еще один прокол в твоей работе телохранителя, — подначивает меня Афина, скрестив руки на груди.

Я подаюсь вперед через стол. — И как мне его вычислить, если я, блядь, даже не знаю, как он выглядит?

— Тимос, прошу тебя обращаться к моей дочери вежливее, — осаживает меня Кронос. — Я понимаю, что Афина порой может действовать на нервы, но не смей проявлять к ней неуважение.

— Порой… — передразнивает Гермес. — Она и в гробу будет той еще занозой в заднице.

Афина закатывает глаза, но умолкает.

— Между тем… Тело Дианы в кабинете Куспиэля тоже пытались обезобразить. — Кронос ухмыляется, хотя говорит о жутких вещах. — На самом деле, когда пожар потушили, мы его не нашли. Пламя, должно быть, поглотило его целиком. Но мы притворились, что извлекли его невредимым, и вынесли на накрытых носилках, чтобы обмануть убийцу. Наверняка он наблюдал за плодами своих трудов.

В дверях появляются двое здоровяков из охраны, которые вволакивают внутрь парня с капюшоном на голове. Он одет в простую помятую одежду и отчаянно сопротивляется. Из-под капюшона доносится глухое мычание — должно быть, у него кляп во рту.

— Прошлой ночью кто-то попался в кабинете Куспиэля, где мы оставили приманку.

Кронос срывает капюшон, хватаясь за черную ткань так, словно это нечто омерзительное.

— Эрос? — вскрикивает Гермес.

Лицо Эроса превратилось в месиво — он выглядит хуже, чем я после инцидента в лабиринте. Оно деформировано, всё в кровоподтеках, глаза едва открываются. Но это он, без сомнений.

В зале повисает тишина, режущая слух, как скрежет ногтей по доске.

— Мы нашли этого идиота, именно так, — сообщает нам Кронос. Его лицо искажено разочарованием. — Оружия при нём не было. Но какой еще резон подглядывать за трупом, если ты не связан с убийцей?

Эрос молчит.

— Погоди. — Афина вскакивает. — Связан с убийцей? Так это не он убийца?

— Вовсе нет. Мы изучили записи с камер по всему острову. К сожалению, есть слепые зоны, неподвластные нашему контролю. Там убийца и действовал. Но, согласно реконструкции событий, на те часы, когда происходили убийства, у Эроса есть видео-подтверждение того, что он занимался другими делами. У него железное алиби.

— Тогда зачем ты его так отделал? Он невиновен! — вступается Дейзи.

— Он не невиновен. Он что-то знает, но не хочет нам говорить. — Кронос подкрепляет фразу ударом ноги по голове. Эрос заваливается на бок, не в силах опереться на руки, связанные за спиной. Его лицо с силой ударяется о пол. Думаю, ему так больно, что он даже стонать не может.

Дейзи вскакивает; у меня отличная реакция, но она настолько потрясена, что мгновенно вырывается из моей хватки. Она бросается к Эросу, и Гермес оказывается рядом с ней в ту же секунду. Пока Дейзи опускается на колени, чтобы осмотреть его, Герм стоит рядом, настороже.

— Эрос… — шепчет Дейзи. — Пожалуйста, скажи мне, что ты не виноват.

Мне тоже с трудом верится, что он хоть как-то причастен к этим убийствам. Я его плохо знаю, это так, но это невозможно.

— Я ни при… чем… — с трудом бормочет он. Слеза катится по его лицу. — Я пошел проверить Диану, когда вспомнил про лица. Я хотел… подтверждения. — Слова выходят медленно, может, чтобы мы всё поняли, не заставляя его повторяться.

— Подтверждения чего?

Он не отвечает. Сомневаюсь, что дело в боли. Он утаивает важную деталь.

— Уведите его. Будем пытать, пока не скажет что-нибудь полезное. — Кронос машет рукой в воздухе, будто отмахивается от назойливой мошки.

Двое мужчин хватают Эроса как мешок с мусором и выпроваживают его вон из столовой.

Гермес так шокирован, что замер в той же позе на несколько минут. Он едва моргает и кажется впавшим в транс.

— Как ты можешь быть уверен, что убийца — не сам Эрос? — спрашивает Хайдес.

Кронос пожимает плечами. — Эрос не стал бы мне лгать. Будучи доведенным до такого состояния, он бы во всем сознался.

— Мы узнаем это на Летнем Балу, — вмешивается Рея. — А еще раньше — в следующую пятницу. Если умрет еще одна девушка, мы поймем, что Эрос невиновен, как мы и подозреваем. — Она не шелохнулась и всё так же держит свой бокал вина, безучастная ко всему.

Наконец Гермес приходит в себя. Он ничего не говорит, и Дейзи ведет его к столу, чтобы помочь. Хайдес, Аполлон и Афина тоже выглядят вымотанными этой новостью.

— Последний вопрос на сегодня. — Голос Кроноса звучит громче прежнего, пропитанный чем-то, что выходит далеко за рамки простого гнева. Это жажда убийства, я узнаю её мгновенно. — Тимос?

Выпрямляю спину и пытаюсь убедить себя, что сейчас не произойдет того, что я, в глубине души, всегда знал. — Да, сэр?

— Ты трогал мою дочь?

Этот вопрос звучит как пощечина в полную силу.

У Аполлона из рук падает бокал, вдребезги разбиваясь о пол.

В возникшем напряжении Гермес шепчет — так, чтобы слышали только мы: — Лучше бы уточнить, чем именно, потому что, по-моему, он сделал это руками, языком, чле…

— Прекрати, — осаживает его Рея.

— Встань и смотри на меня, Тимос. Говори правду. Сейчас же! — орет Кронос; его лицо побагровело, а глаза почти вылезли из орбит.

Повинуюсь. — Сэр.

— Ты трогал мою дочь?

— Да, сэр. Для её защиты неизбежно, что иногда наши тела соприкасаются.

Я едва не смеюсь ему в лицо.

Кронос жутко ухмыляется, качая головой, пока его смех не переходит в усталый вздох. Из внутреннего кармана пиджака он достает пистолет.

Вскидываю руки вверх, сдаваясь.

Кронос направляет на меня оружие, прицеливается и стреляет.

Глава 24… И РАЙ

Эрос — крылатый бог страсти и желания, изображаемый с луком и стрелами. В мифах существуют две основные традиции: Эрос как первая из сил, возникшая из Хаоса вместе с Геей и Никтой, и Эрос как сын Ареса и Афродиты, более игривый и близкий к человеческим страстям. Таким образом, здесь явно прослеживается связь с любовью как силой одновременно созидательной и разрушительной.

Афродита

Я вижу тот самый миг, когда он нажимает на курок. Голос в моей голове вопит во всё горло, выплескивая весь тот страх, который я не могу выразить вслух.

Тимос не шевелится, он даже не пытается уклониться от пули.

Снаряд проносится слева, на уровне руки, и задевает его по касательной. Разрывает ткань футболки, словно лезвие ножа. Если ему и больно, он не подает виду. Лишь морщится, прежде чем взять себя в руки и прижать ладонь к ране.

Я бросаюсь к нему, хватаю за руки и лихорадочно осматриваю небольшой разрыв на бицепсе, из которого сочится струйка крови. — Ты…

Он отстраняет меня резким, хоть и не слишком грубым жестом. Я сразу понимаю причину: если я проявлю к нему заботу, это лишь усилит подозрения отца.

Кронос изучает нас с гадкой ухмылочкой. — Ну что, пристраивал свои нищенские руки к моей дочери?

— Нет, сэр, — отвечает он бесстрастно.

— Тимос, ложь только усугубит твое положение, — напоминает он. Делает знак одному из своих людей, и тот достает большой нож с острым лезвием. — Я не шутил, когда мы познакомились. Я отрублю тебе руки, причем сделаю это чистыми и быстрыми срезами. Сначала ампутирую каждый палец, по одному, и только в конце — всю кисть целиком. Я буду наслаждаться каждым мгновением.

— Папа, между мной и Тимосом ничего не было, — вмешиваюсь я. Бесполезно надеяться, что он передумает, но это не значит, что я не должна пытаться.

Он отмахивается от меня небрежным жестом. — Мне плевать на твои слова. Женщины лгут постоянно, вы — существа манипулятивные и хитрые. Так что побереги дыхание и сядь.

— Но я говор… — продолжаю я.

Гермес вскакивает и пытается меня перехватить. — Аффи, пожалуйста, отойди.

Кронос фыркает и начинает расхаживать по периметру столовой.

— Вы думали, в моем кабинете нет камер? — Как только он произносит это, я понимаю, на чем зиждутся его подозрения. — И видеокамеры, помимо того что засняли взломщика, который пробрался сюда несколько дней назад, запечатлели и момент между Афродитой и Тимосом, который мне совсем не понравился. Вы были слишком близко, и ваши тела выдавали близость, явно далекую от профессиональной.

Проклятье. Как я и думала.

— Ты неправильно истолковал, — пробую я снова. Мой тон звучит настолько решительно, что я на миг сама верю в свою игру. — Тимос всегда знал свое место, так же как и я знала свое.

Гермес едва сдерживает смешок. К счастью, Кронос не обращает внимания. А вот мать — да. Она знает. Что-то подсказывает мне, что она знает всё, но почему тогда не вмешивается и не выведет нас на чистую воду раз и навсегда?

— Предположим, я хочу тебе поверить, — бормочет Кронос. — Ты готова доказать мне это в одной маленькой игре?

Его игры никогда не сулят ничего хорошего.

— Да, — отвечаю я всё же.

Кронос театрально разводит руки, и одного этого жеста достаточно, чтобы Рея вскочила с места. Она напугана. И это пугает меня еще сильнее. Что нас ждет?

— Есть два варианта. — Он подзывает одного из своих головорезов, того самого, что прижимает нож к груди. — Я велю Гефесту прийти сюда и лапать Афродиту так, как ему вздумается. И если Тимос не среагирует и глазом не моргнет, тогда я поверю, что между вами абсолютно ничего нет, и признаю, что ошибся. Мы вернемся к ужину, а потом вы сможете идти, как обычно. Или же…

Я чувствую, как бледнею.

— Или же я не зову Гефеста, а отрубаю Тимосу руку, отправляю его в больницу, и мы продолжаем ужинать. Если, конечно, эта макабрическая сцена не испортит кому-то из вас аппетит, — заключает он с лукавой улыбкой.

На какое-то время повисает тишина. Даже я не знаю, что сказать. Мой отец всегда вел себя безумно, но это… это за гранью. Позволить незнакомцу трогать меня? Только чтобы доказать его правоту?

— Я выбираю… — нарушает тишину Тимос.

Кронос цокает языком и качает голвой. — Нет. Эта игра для моей дочери. Выбирать будет она.

Разумеется.

— Какая разница между Гефестом и Тимосом? Почему первому можно меня трогать, а второму нет? Ты непоследователен и лицемерен, — выпаливаю я, уже на пределе терпения.

— Гефест из богатой и приличной семьи. Он твой ровесник, и у него блестящее будущее. Тимос — твой телохранитель, он на десять лет старше, он нищий и сдвинутый на голову. Бывший вояка, которому нечего делать в этой жизни. Его ручищи не должны даже касаться тебя. — Он ухмыляется. — К тому же, я не люблю людей, которые мне лгут и не подчиняются моим приказам.

Я стискиваю зубы так сильно, что боюсь их сломать. Это не выбор, это просто способ поиметь нам мозг и поиздеваться. Мы всегда были лишь пешками в его руках, годными только для того, чтобы нас швыряли по игровой доске ради его извращенных целей.

— Зови Гефеста, — шепчу я.

Я мгновенно впиваюсь взглядом в Тимоса, безмолвно предупреждая его не ронять ни слова, не шевелить даже кончиками пальцев. Мы не должны показывать никакой вовлеченности.

Его карие глаза будто умоляют меня. Они кажутся влажными, готовыми пролить слезы, и в каждой из них — моё имя.

Хайдес бьет кулаком по столу, заставляя приборы подскочить, и привлекает моё внимание.

Мои братья, кажется, в еще большем бешенстве, чем мой телохранитель. Наверное, так и есть, ведь мы все слишком долго терпели. Я предостерегаю и их суровым взглядом.

Никто не должен вмешиваться.

Кронос совсем не жалеет сил, когда бьет Хайдеса, Гермеса или Аполлона. Я не хочу, чтобы им снова было больно только ради того, чтобы защитить меня в игре, которую мы всё равно вынуждены пройти.

В столовую входит Гефест — с видом человека, который не понимает, что происходит, и ждет для себя худшего.

Иду к нему, не дожидаясь приглашения. Чем скорее начнем, тем скорее это закончится.

Внутри меня закипает ярость с каждым шагом, приближающим меня к Гефесту. В руках покалывает, дыхание учащается.

Я устала подставляться.

Устала терпеть — так, как учила меня мать. Как ей это удается? Мне кажется, во мне не осталось больше сил.

Я оглядываюсь в поисках чьей-либо помощи. Хайдес. Аполлон. Гермес. Афина. Они отвечают мне взглядом, но не произносят ни звука. На их лицах — то же страдание, что чувствую я.

Рея же сидит, опустив голову, будто не хочет смотреть, будто ей тоже больно.

— Трой мою дочь.

От этого приказа Гефест вздрагивает. Его миндалевидные глаза мечутся между Кроносом, Тимосом и мной. На Кроноса он смотрит со страхом, ожидая подвоха. На Тимоса — со страхом, что тот оторвет ему голову.

— Трогать её?

— Трогай. Распускай руки. — Гефест бледнеет как полотно, я даже боюсь, что он сейчас свалится в обморок прямо передо мной. — Делай это, если не хочешь, чтобы я разозлился еще сильнее. Ты оспариваешь мои приказы?

Тот поспешно качает головой и облизывает губы. Он тоже этого не хочет. Но здесь все боятся Кроноса Лайвли. И вот он протягивает руки и касается для начала моих светлых волос.

Я не могу смотреть. Я плотно смыкаю веки и зажмуриваюсь — сильно, будто слепота поможет мне забыть.

Его прикосновение — нежное и холодное — доходит до моего лица; я чувствую, как подушечки его пальцев ласкают щеку и спускаются к шее. Когда он замирает на плече, мне становится нечем дышать.

В тот миг, когда под одобряющим взглядом Кроноса его рука скользит к груди, я перестаю дышать.

Я готовлюсь к худшему.

Но оно не наступает. По крайней мере, не для меня — для Гефеста им становится Тимос.

Его внушительная фигура вырастает между нашими телами, отшвыривая Гефеста. Он толкает его с такой силой, что тот почти отлетает. Гефест врезается спиной в стену, издавая жуткий стон.

От удара его затылка о стену раздается глухой звук, от которого даже у меня мурашки бегут по коже. Мне, честно говоря, его жаль. Он такая же жертва.

— Он сам мне велел! — защищается Гефест, хватаясь за ушибленное место. Гримаса боли искажает его безупречное лицо. — Я не мог ослушаться!

Тимос хватает его за воротник пижонской рубашки. — Не мог, правда? То есть, если бы он велел тебе её изнасиловать, ты бы это сделал? — Он встряхивает его, заставляя снова удариться затылком. — Кусок дерьма.

— Ты сам знаешь, на что он способен!

— Я бы скорее дал отрубить себе руки, чем прикоснулся к человеку без его согласия.

Двое людей Кроноса вмешиваются, хватая Тимоса за руки и оттаскивая от Гефеста, пока тот его не пришиб. Получив знак от Кроноса, Гефест поспешно вылетает из зала.

Кронос сидит, опустив голову, его плечи подергиваются — кажется, он тихо посмеивается. — Значит, я был прав.

— Дейзи…

Кронос хмурится. Мало что он ненавидит так сильно, как наши настоящие имена. — Её зовут Афродита, а не Дейзи!

Тимос игнорирует поправку. — Я просто защитил её. Это не значит, что я к ней прикасался.

— И что же значит то, что ты так рвешься её защищать, Тимос? — напирает Кронос, разыгрывая фальшивое любопытство.

Кадык Тимоса заметно дергается. Он медлит, медлит так долго, что я понимаю: сейчас он изменит траекторию наших жизней. Мне хочется закричать, чтобы он подумал, чтобы остановился. Хочется подбежать и увести его, но поздно.

Тимос дает честный ответ.

— То, что Дейзи мне нравится. И даже если это не взаимно и у нас нет будущего, никто не причинит ей вреда, пока я рядом.

Кронос на мгновение опешивает, но быстро берет себя в руки. — И ты хочешь, чтобы я поверил, будто между вами ничего не было? — Он смеется. — Я знаю свою дочь. Она не умеет сопротивляться красивому телу и возможности трахнуться.

— Кронос! — восклицает Рея.

Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Не то чтобы это было новостью — я и раньше слышала от него подобное, но не так прямо, не при всех. Это унизительно, это обесценивает, это больно. Во мне гораздо больше всего, чем он думает.

Я вижу, каких усилий стоит Тимосу не наброситься на моего отца.

— Знаете что? Вы правы, — выпаливает он. — Я видел вашу дочь обнаженной, с раздвинутыми для меня ногами. Мне бы очень хотелось рассказать вам все подробности наших вечеров: о том, какой сладкий вкус у неё на языке, и о том, сколько раз она стонала моё имя…

Моё сердце перестало биться.

У моих братьев на лицах застыло одинаковое потрясение.

Лицо отца с каждой секундой багровеет всё сильнее.

Тимос вздыхает, качая головой с притворным сожалением. — Но я лучше расскажу вам о том, насколько ваша дочь умна. О блестящем мозге, который скрывается в её хорошенькой головке. О том, какая она упорная и провокационная, бесстрашная и хитрая. О её отточенном сарказме и бесконечной нежности. О том, как она будто теряется в других мирах, когда читает, и какая любовь светится в её глазах, когда она смотрит на братьев. О том, что она не умеет вести себя пристойно за едой и как страстно любит вкусно поесть. О том, как она борется со своими несовершенствами, но всё равно способна любить себя, потому что внешность для неё — далеко не всё. О том, как она стремится пополнить свой багаж знаний, как учится и обожает узнавать новое. О том, как она мечтает услышать, что она умная, а не просто красивая. И о том, как она краснеет, когда именно я говорю ей, что она чудесное создание.

Я не замечаю слез, пока не чувствую соленый вкус на кончике языка. Смахиваю их тыльной стороной ладони, но тут же обнаруживаю, что Хайдес не сводит с меня глаз и всё заметил.

— Вы её не заслуживаете, — заключает Тимос; если уж его сейчас убьют, то стоит высказать Кроносу всё. — И я тоже не заслуживаю, вы правы. Никто не заслуживает такую женщину, как она. И всё же кто-то решил сделать этот подарок миру; так почему же никто не обращается с ней так, как она того стоит?

Кронос начинает аплодировать с издевательской улыбкой. — Какая прекрасная речь, Лиакос. По-настоящему трогательно. Ты просто джентльмен.

Тимос делает резкое движение вперед.

— Что такое, Тимос, хочешь меня ударить? — насмехается тот. — А если я убью тебя, что будет с твоей семьей? Позволишь своему отцу умереть только потому, что захотел защитить честь девчонки, которая никогда тебя не полюбит? Серьезно? Твоя нелояльность к семье вызывает у меня отвращение. Позор, что ты за мужчина?

Несмотря на спокойный тон, он подходит и наносит ему удар кулаком прямо в лицо.

— Нет! — кричу я инстинктивно.

Афина и Хайдес блокируют меня прежде, чем я успеваю сделать хоть шаг.

Кронос громко хохочет — развязно, как безумец в бреду. На этот раз его кулак врезается Тимосу в живот, заставляя его согнуться. Но тот не издает ни звука.

— Ты уволен, Тимос, — говорит он, прежде чем нанести еще один удар по губе, которая уже была разбита в день рождения.

— Нет! — воплю я. — Пожалуйста, нет!

Это иррационально, я не могу сдержать протест.

— У тебя есть время до восьми утра завтрашнего дня, чтобы собрать вещи и исчезнуть, — заключает он. Достает платок из кармана и вытирает свои безупречные руки, будто удар об него испачкал их невидимой грязью. — Если в восемь утра и одну секунду я узнаю, что ты всё еще на этом острове, я велю повесить тебя в комнате моей дочери. Ясно?

Тимос просто кивает.

Я пытаюсь поймать взгляд отца, но Хайдес мягко сжимает мою руку и шепчет, чтобы я ничего не делала. Мы оба знаем, что это только ухудшит ситуацию, как знаем и то, что наши мольбы лишь доставляют ему удовольствие.

Кронос садится на свое место во главе стола и наливает себе вина. — Итак, можем начинать ужин?

Одним жестом он приказывает людям увести Тимоса.

Двое тащат его к двери и открывают её пинком. Он вырывается из их хватки прежде, чем его успевают вышвырнуть, как паршивого пса.

Когда двери за его спиной закрываются, отец восклицает: — Афродита, если я увижу, что ты хотя бы смотришь на ту чертову дверь, в которую он вышел, тебе несдобровать. Садись и ешь!

Я сглатываю ком в горле и сажусь на место, бросив взгляд на пустой стул рядом со мной, где всего четверть часа назад сидел Тимос.

Я сижу неподвижно, опустив голову и уставившись в свою пустую тарелку, борясь с тошнотой. Кто-то, кажется, Гермес, заботливо кладет мне еду. Я пытаюсь прошептать слова благодарности, но голос пропадает.

— Ну, как прошел день? — спрашивает Кронос, отрезая кусок стейка.

Как будто ничего не случилось.

Будто он только что не уничтожил меня.

Как будто он не рушил нашу жизнь с той самой секунды, как мы ступили на этот остров.

Никто не отвечает, поэтому Рея выдает ему какую-то дежурную, общую фразу — лишь бы не злить его еще сильнее.

И пока на заднем плане звучит голос Кроноса, в моей голове что-то щелкает. Властное чувство, требующее, чтобы его услышали и ему подчинились. То, что когда-то было болью, превращается в ярость.

Я вскакиваю на ноги в тот самый миг, когда Герм шепчет мне: — Нет, Аффи.

— Афродита, что ты задумала? — напирает Кронос, роняя вилку.

— Да пошел ты на хрен! — кричу я ему в лицо.

Слово, кажется, эхом разносится по всему залу. Воцаряется абсолютная тишина.

Пользуясь всеобщим оцепенением, я поворачиваюсь спиной ко всему столу и направляюсь к дверям. В этот момент я слышу скрежет стула. Полагаю, отец намерен догнать и наказать меня.

Рея его останавливает. — Я сама справлюсь, продолжай ужинать.

Стук каблуков по полу приближается, пока я не чувствую присутствие матери прямо за спиной. Оборачиваюсь, глядя ей в лицо и умоляя взглядом этого не делать.

Она стоит спиной к Кроносу и братьям. — Я легонько, — шепчет она так тихо, что мне приходится напрячь слух. — Притворись, что тебе больно.

Я не вижу замаха — настолько он стремительный, — но чувствую удар на лице. Пощечина открытой ладонью, сильная, но терпимая. Я заставляю себя принять страдальческий вид и подыгрываю движению, откидывая голову в сторону, чтобы это выглядело более жестоко, чем было на самом деле.

— А теперь уходи. Завтра утром вернешься и извинишься перед отцом.

Спасибо… мама.

— Тимос! — восклицаю я, стоя за дверью его комнаты.

Ударяю кулаком в стену.

— Открой, пожалуйста, — настаиваю я. — Умоляю, открой. — Ударяю ладонью второй раз.

Проходят бесконечные секунды, в течение которых я убеждаю себя, что он идет к двери, идет ко мне.

— Тебе нужно уйти, Дейзи.

Совсем не то, что я представляла себе в голове.

— Я никуда не уйду. Впусти меня, — отвечаю я раздраженно. — Если ты думаешь исчезнуть завтра утром, не попрощавшись и не увидев меня в последний раз, ты ошибаешься, Тимос Лиакос. Потому что я тебя хоть на весельной лодке догоню и стащу с катера, который будет увозить тебя с острова. Я тебе, блядь, клянусь!

Прижимаю ладонь к двери и легонько стучу.

— Мне нужно видеть твое лицо, — добавляю я шепотом. — Мне нужно тебя видеть.

Это всё, чего я хочу.

Должно быть, я произнесла магические слова, потому что ключ в замке щелкает, и дверь распахивается. Я не успеваю даже взглянуть на него — две руки хватают меня за талию и втаскивают внутрь. Дверь за моей спиной захлопывается с грохотом.

В мгновение ока я оказываюсь прижатой спиной к стене, а горячее тело Тимоса вжимается в моё.

— Дейзи…

Он уже какое-то время называет меня только по имени, и никогда оно не звучало так правильно, как с его губ.

Я обхватываю его шею, запуская пальцы в волосы у самого затылка.

— Я не хочу, чтобы ты уходил. Я поговорю с отцом. Я его убежу. Я сделаю всё возможное.

— Не влипай в неприятности из-за меня, Дейзи. Если уж тебе и нужно за что-то бороться, то борись за свободу учиться там, где ты хочешь, и жить так, как тебе нравится. Не за меня.

Я открываю рот, застигнутая врасплох. Наличие одной причины для борьбы не означает, что нельзя сосредоточиться на чем-то другом.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — повторяю я.

Тимос дарит мне грустную улыбку — настолько печальную, что я боюсь, как бы он не расплакался в любую секунду. Он качает головой, словно прося прощения. — Сириус, я не могу иначе. Ты и сама это знаешь.

Конечно, я знаю.

Мой отец не меняет решений. Никогда.

Тимос обхватывает моё лицо обеими руками и прижимается своим лбом к моему. — Завтра утром я уеду против своей воли. Поэтому, прошу тебя, умоляю, Дейзи, не говори мне, что мы можем всё исправить. Не смотри на меня этими полными слез глазами. Я этого не вынесу.

Я делаю глубокий вдох и киваю, заставляя себя быть сильной и рациональной. — Завтра ты уедешь, но у нас еще есть вся ночь. Останься со мной на всю ночь.

Он вздыхает. — От этого станет только тяжелее. И завтра ты об этом пожалеешь.

— Я ни о чем не пожалею. — Обеими руками я хватаюсь за край его черной футболки и задираю её вверх. Он помогает мне, поднимая руки.

Я изучаю каждый сантиметр его обнаженного торса, и желание растет во мне, как неутолимая жажда.

— Дейзи, — окликает он меня дрожащим голосом.

Подушечки моих пальцев скользят по его грудным мышцам и очерчивают линии пресса, проникая в складки, пока я не впиваюсь в него ногтями. Когда я дохожу до паха и расстегиваю брюки, он вздрагивает.

Я приподнимаюсь на цыпочки, и он наклоняется, чтобы я могла прильнуть губами к его уху. — Я хочу всего этого. Я никогда не пожалею, потому что я тебя всё равно верну.

Его влажные глаза ищут хоть малейший след сомнения на моем лице, но я продолжаю смотреть на него с решимостью.

Его ладонь ложится мне на затылок, пальцы зарываются в волосы, прежде чем его рот обрушивается на мой в отчаянном поцелуе. Это длится недолго — он опускается на колени и снимает с меня обувь. Поднимаясь обратно, он оставляет влажную дорожку поцелуев вдоль моих ног.

Я не успеваю его остановить. Он хватает меня за ягодицы и приподнимает, а я обхватываю его бедра ногами. Он не целует меня, просто смотрит — с таким восхищением, что я чувствую, как вспыхиваю.

Я падаю на кровать, на спину. Тимос возвышается надо мной, всё еще на ногах, и окидывает взглядом всю мою фигуру, будто я изысканное блюдо, которым он собирается насладиться и насытиться.

— Собираешься просто стоять и смотреть, ничего не делая? — спрашиваю я, склонив голову набок.

Он набрасывается на мое белое платье, ища молнию, чтобы расстегнуть и снять его. Проблема в том, что её нет — это облегающее платье-футляр со встроенными шортиками под юбкой. Мне пришлось бы встать и приложить усилия, потому что оно на размер меньше моего нынешнего, и я влезла в него с трудом.

Тимос это замечает и, прежде чем я успеваю почувствовать неловкость, лезет в один из карманов своих брюк. Достает складной ножик. Подцепляет ткань сбоку, оттягивая её от моей кожи, и проводит по ней острым лезвием, вспарывая до самого конца. Прячет нож и завершает дело руками. Хватается за края и одним рывком, от которого вздуваются мышцы на руках, окончательно разрывает его.

Я смотрю, как белая ткань оседает на пол.

— Я куплю тебе новое, — шепчет он.

— Очень на это надеюсь.

Я вызываю у него улыбку, которая тут же гаснет, стоит мне приподняться и дернуть его за брюки, косвенно умоляя раздеться. Ему не нужно повторять дважды: он скидывает одежду на пол и остается совершенно нагим у края кровати. От этого зрелища у меня текут слюнки, и я не могу оторвать от него глаз.

Его ладонь смыкается на моем горле, снова соединяя наши рты. Я стону в его язык, который уже проложил себе путь и преследует мой беспорядочными, лихорадочными движениями. Когда он сильнее сжимает мою шею, из моей груди вырывается хрип наслаждения; я хватаю его за ягодицы, пытаясь притянуть к себе, на кровать.

Тимос разрывает контакт. Его зрачки затуманены желанием; он цепляет мои трусики и одним резким движением рвет их. Снимает их рывком и швыряет на пол.

Несмотря на всё возбуждение, я смотрю на него, приоткрыв рот. — Ты закончил рвать на мне одежду?

Он ухмыляется и склоняется надо мной. Его пальцы впиваются в мои колени, он широко раздвигает мне ноги, втискиваясь в образовавшееся пространство. Оставляет нежный поцелуй на шее и шепчет: — Повернись и дай мне рассмотреть всё твое чудесное тело, Дейзи.

Повернуться — значит подставить ему спину и снова оказаться к нему слишком близко той самой частью… Моё тело каменеет.

— Тебе нечего стыдиться, — шепчет он. — Ты до безумия красива.

Я расслабляюсь, даже не заставляя свой мозг это делать. Того, как он меня касается, как смотрит и каким тоном произносит слова, достаточно, чтобы я поверила — всё это правда.

Тимос обхватывает мои ноги и одним движением переворачивает меня. Прижавшись животом к матрасу, я оглядываюсь как раз в тот момент, когда его ладони скользят по моей спине.

— Тимос.

Он наблюдает за мной в слабом свете комнаты. Проводит руками ниже, к ягодицам — той зоне, которой я больше всего стесняюсь, — нежно поглаживая их.

Когда я чувствую его губы вместо пальцев, у меня вырывается возглас удивления. Он трется ртом о мою кожу, целуя и посасывая её. Его имя снова срывается с моих губ помимо воли.

Он наваливается на меня, накрывая своим горячим телом, и утыкается в изгиб шеи. Я поворачиваю голову, надеясь на поцелуй, но он лишь держит наши рты рядом и тяжело дышит мне в губы.

— Вбей себе в голову, Дейзи: в тебе нет ни одной некрасивой части. Никогда больше так не думай. Никогда больше так не говори. Ясно?

Не дожидаясь ответа, он пристраивается у моего входа, и я шире раздвигаю ноги, освобождая ему место. Он трется своим членом в ложбинке моих ягодиц, дразня меня до тех пор, пока я не начинаю поскуливать. Одной рукой он упирается в матрас, другой хватает меня за волосы и наматывает их, чтобы покрепче ухватиться, а затем тянет мою голову назад. Он впивается в мой рот жадным поцелуем, посылая разряд мурашек до самых кончиков пальцев.

Я удерживаю его, прикусив его нижнюю губу зубами, и он медленно толкается, пока не находит мой вход.

— Я хочу видеть твоё лицо, — бормочет он.

Он снова меня переворачивает, вызывая у меня раздраженный звук из-за бесконечного ожидания. Лежа на спине, чувствуя его большие мозолистые ладони, удерживающие мои раздвинутые ноги, я понимаю: сейчас это случится.

Тимос отстраняется лишь на миг, чтобы открыть ящик тумбочки и достать презерватив. Разрывает упаковку зубами и надевает его с такой же легкостью.

Я приоткрываю губы, чтобы позвать его и умолять продолжать, но не успеваю — Тимос входит в меня быстрым и решительным толчком.

Он погружается в меня одним движением, настолько глубоко, что у меня закатываются глаза. Вскрик, сорвавшийся с моих губ, не заставляет меня стыдиться, но заставляет его замереть внутри меня.

— Если ты продолжишь в том же духе, я правда опозорюсь, — бормочит он, задыхаясь.

— Не останавливайся, — приказываю я. Впиваюсь ногтями в его кожу, с каждой секундой усиливая нажим.

Он начинает медленно двигаться между моих ног, идеально заполняя каждую частичку меня. Сначала всё горит, и мне трудно привыкнуть к его размерам, но после нескольких коротких и деликатных движений тазом наслаждение накрывает меня, перехватывая дыхание.

Я обхватываю его шею и притягиваю к себе — крепче, ближе, и целую так, будто от этого зависит моя жизнь. Наши движения нескоординированные, хаотичные, от неистовства мы бьемся зубами. Но мне, честно говоря, плевать. И он, кажется, того же мнения, потому что толкается в меня с нарастающей силой.

Он резко выходит и снова погружается так глубоко, как я только могу его принять. От этого толчка я громко стонаю ему в рот, и он впивается в мой язык, посасывая его, как дикий зверь.

Я тоже начинаю двигать бедрами ему навстречу. Тимос дышит так тяжело, что я боюсь, как бы у него не случился инфаркт.

Тазом я начинаю описывать круги, и мои стенки сжимаются вокруг него; он толкается так сильно, что моё тело скользит назад по кровати. Он снова хватает меня за бедро, подтягивая к себе.

Когда я пытаюсь закрыть глаза, понимая, что финал близок, Тимос отчитывает меня: — Глаза на меня, Дейзи.

Уголок моих губ изгибается в улыбке. Если он хочет со мной играть, ему стоит как минимум ожидать, что и я сделаю свой ход.

Пользуясь его уязвимостью, я хватаю его и меняю нас местами, укладывая его на спину. Устраиваюсь на нём верхом и продолжаю то, что он начал. Если возможно — с еще большим неистовством.

Тимос ничего не делает. Он позволяет мне упереться ладонями в его пресс, чтобы удерживать равновесие, и направлять каждый толчок, ведущий нас к оргазму. Он смотрит на меня снизу вверх, будто я — самое прекрасное существо в мире, и проводит пальцами по каждому сантиметру моей обнаженной кожи, до которого может дотянуться.

Мне хватает одного последнего взгляда на мужчину под собой — на его смуглую горячую кожу и карие глаза, смотрящие на меня с обожанием, — чтобы достичь пика и начать сильно дрожать.

Тимос наслаждается каждой секундой и крепко прижимает меня к себе, когда моё тело грозит рухнуть вперед. Он провожает мой спуск, медленно, и приближает губы к моему уху: — Я с тобой еще не закончил.

Глава 25. ПРОТИВОПОЛОЖНОСТИ…

Согласно мифу, лира была музыкальным инструментом Орфея, легендарного поэта и музыканта, способного очаровывать своей музыкой людей, животных и даже богов. После его трагической смерти Зевс поместил его лиру на небо, создав одноименное созвездие, в котором Вега — самая яркая звезда. Альтаир же — самая яркая звезда в созвездии Орла, священного животного Зевса, которое часто изображали рядом с ним и которое, по преданию, приносило ему молнии.

Тимос

Сердце колотится в груди, я слышу его грохот в ушах, пока прижимаю к себе тело Дейзи. Мне хочется отстраниться лишь для того, чтобы прижаться ухом к её груди и убедиться, что её сердце тоже сошло с ума, как и моё. Мне нужно знать, что мы чувствуем одно и то же.

— Ты хочешь, чтобы я ушла? — спрашивает она через мгновение, заставая меня врасплох.

— Ушла? — переспрашиваю я возмущенно.

— Да. Ну, раз уж мы закончили, может, больше нет необходимости…

Я притягиваю её к себе, не говоря ни слова, и устраиваю так, чтобы она лежала на боку, положив голову мне на грудь. Убираю её длинные светлые волосы, чтобы они не путались на шее и не мешали ей. Они рассыпаются по подушке, точно ослепительные солнечные лучи, и я пропускаю их сквозь пальцы, ласково поглаживая — просто чтобы отвлечься от вспышки гнева, которую вызвал её вопрос.

— Дейзи, то, что между нами, конечно, нельзя назвать «любовью», — шепчу я. — Но это и не просто плотские отношения, основанные на одном лишь физическом влечении. Ты не просто великолепное тело и идеальное лицо. Ты еще и блестящий ум, целый мир вещей, которые, к сожалению, никто никогда не хотел слушать. Ты должна начать это понимать. Я хочу, чтобы ты знала себе цену.

Её рука выводит воображаемые узоры на моей груди. Она удивляет меня, когда тянется, чтобы поцеловать мой скулу — прямо в то место, где у меня вытатуирован крест в честь отца. — Можно я расскажу тебе кое-что из астрономии?

Сердце в груди едва не лопается. Я ничего не смыслю в вещах, которые ей нравятся, но больше всего на свете я хочу слушать её рассказы, изо всех сил стараясь понять хотя бы малую часть.

— Конечно. Я слушаю.

— Ты когда-нибудь слышал о звездах Вега и Альтаир?

— Да, кажется, слышал.

— Есть легенда, в которой они главные герои. В Японии её до сих пор отмечают праздником Танабата седьмого июля. История гласит, что Орихимэ, молодая и искусная ткачиха, жила на берегу Млечного Пути — небесной реки, которая разделяет созвездия Альтаира и Веги. Она так усердно работала, что совсем забросила светскую жизнь, и у неё не было времени на любовь. Её отец, небесный император, обеспокоенный одиночеством дочери, решил устроить встречу с молодым пастухом по имени Хикобоси, который жил на противоположном берегу реки. Когда они встретились, то потеряли голову от любви друг к другу. Их страсть была так сильна, что они проводили вместе почти всё время. Это привело к тому, что они забросили свои небесные обязанности: Орихимэ перестала ткать, а Хикобоси позволил своим коровам бродить без присмотра. Император, рассерженный их поведением, решил наказать влюбленных, разделив их и заставив жить по разные стороны Млечного Пути.

Она вздыхает и на несколько секунд замолкает, барабаня кончиками пальцев по моей ключице.

— Однако император умел быть добрым и человечным. Его тронула печаль влюбленных, и он даровал им милость. Он решил, что если небо будет ясным и без дождя в ночь на седьмое июля, Орихимэ и Хикобоси смогут снова встретиться на мосту, свитом из крыльев сорок, которых называют «касасаги». Это магическое событие случается лишь раз в году, позволяя им побыть вместе всего одну ночь.

Я впитываю каждое её слово. Она рассказывает историю так талантливо, что в моей голове она предстает как четкая последовательность живых картин. — Продолжай.

— В Японии праздник Танабата отмечают весело и красочно. Люди пишут желания на полосках бумаги, которые называются «тандзаку», и вешают их на украшенные ветки бамбука, надеясь, что они исполнятся. Улицы наполняются представлениями, танцами, песнями и вкусной едой. Это время, когда люди объединяются, чтобы выразить любовь и надежду.

Я смотрю на шкаф перед собой и машинально поглаживаю Дейзи по обнаженной спине, задумавшись. — Ты пытаешься мне что-то сказать, Сириус? Хочешь, чтобы мы тайно встречались каждое седьмое июля?

Она смеется.

— Потому что я уверен: одного дня в году мне никогда не будет достаточно.

— Древние боги милосерднее Кроноса Лайвли. Он бы нам этого не позволил, — шепчет она.

Она права. Глубокая печаль окутывает моё сердце, как клетка из терновника, и каждый вдох царапает плоть шипами. — Я бы хотел и дальше узнавать тебя, Дейзи, — признаюсь я. — Когда моя служба телохранителем закончилась бы, я вернулся бы сюда просто как Тимос и попросил бы тебя рассказать мне обо всем, что придет тебе в голову. Я хотел узнать каждую твою грань, каждую мысль, из которой ты состоишь. Я хотел влюбиться в тебя. И хотел, чтобы ты влюбилась в меня.

— Тимос, прошу, не говори мне таких вещей за несколько часов до отъезда.

— Мы с тобой — оксюморон, — продолжаю я, игнорируя её просьбу. — Пары противоположностей, у которых, кажется, нет будущего. Ты — любовь, что усмиряет мой гнев; вода, что гасит мой огонь ярости и страданий. Ты — свет, озаряющий мою тьму. Солнце, что высушивает мой дождь. Шум, заполняющий мою тоскливую тишину. Сладость, дарующая наслаждение моему горькому языку. Ты — белый цвет, слияние всех цветов спектра, что восполняет мой черный — их полное отсутствие. Ты — вечность в жизни, которую я всегда считал ограниченной. Ты — будоражащая буря, встряхнувшая мой покой. Ты — утешение моей боли. А еще ты — благословение, которое судьба даровала мне в жизни, полной проклятий. Врата Рая, открывшиеся после жизни, проведенной в Аду, — я чеканю каждое слово ей в самое ухо, чтобы убедиться, что она не пропустит ни слога. — Ты — приветствие, которое я не хотел бы превращать в прощание.

Дейзи молчит, и я боюсь, что переборщил, что она сбежит, напуганная моими словами. Но вместо этого она приподнимает голову, и наши взгляды сталкиваются. Большего не нужно: слеза катится по её коже и попадает ей в рот. Я ловлю её поцелуем. Даже её слезы вкусные. В ней всё прекрасно.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — шепчет она.

Я прижимаю её крепче, словно могу поглотить её и сделать частью своего тела. — Я не хочу уходить.

— Давай не будем спать до рассвета, — предлагает она тогда. — Не упустим ни единой минуты.

У меня вырывается смешок. — Ты уверена, что сможешь так долго не спать, Сириус?

Она с надеждой кивает, и я соглашаюсь.

— Тогда почему бы тебе не рассказать мне другие легенды о звездах? Или не поговорить об астрофизике?

Её лицо, если это вообще возможно, озаряется светом. Несмотря на печаль от нашей разлуки, моя просьба приносит ей ту самую радость, которую я сам же — пусть и косвенно — у неё отнял. Моя грудь раздувается от гордости.

И Дейзи снова начинает говорить о том, что увлекает её больше всего на свете. Вселенная, звезды, планеты и небесные явления. Когда она рассказывает мифы и легенды, я понимаю каждое слово. Когда переходит к более научным и специфическим фактам, я стараюсь изо всех сил. Она видит, что мне трудно, и объясняет всё заново, до бесконечности, меняя термины на более простые и понятные. Она ни разу не теряет терпения, а я — желания её слушать. Если бы время остановилось на этом моменте, я был бы счастлив.

Нет ничего более завораживающего, чем человек, увлеченно говорящий о своей страсти.

И Дейзи — самая чудесная женщина, к которой я когда-либо имел честь прикоснуться хотя бы взглядом. Боюсь представить, в каком состоянии я был бы сейчас, имей я возможность узнать её еще лучше. Я был бы влюблен без памяти. Сходил бы по ней с ума. Как оно и должно быть.

А может, я уже влюблен и просто пытаюсь обмануть собственный разум.

Дейзи рассказывает до тех пор, пока её болтовня не становится медленнее и неувереннее, перемежаясь всё более частыми зевками. Она вот-вот уснет. Пять утра, и её веки смыкаются сами собой.

Она это замечает и борется, чтобы остаться со мной. Я шепчу ей, что всё в порядке, что ей нужно поспать, но она протестует. Протестует, пока не просит меня заняться с ней любовью — но не так, как раньше. Нежно. Я укладываю её на спину и устраиваюсь между её ног. Мы делаем это снова, но на этот раз всё мягко. Это ощущается даже острее, чем прежде, если это вообще возможно.

Её стоны тихие, но полные страсти, они наполняют комнату, мои уши и моё сердце. Дейзи, по обыкновению, не сводит с меня глаз, и в них сияет такое прекрасное и чистое чувство, что от мысли об отъезде мне хочется плакать, как ребенку.

Она кончает первой, снова. Мне плевать на собственный финал. Выхожу из неё и принимаюсь целовать каждый сантиметр её кожи. Целую её, кажется, целую вечность. И когда понимаю, что она совсем выбилась из сил, возвращаюсь к ней и баюкаю в своих объятиях.

— Не уходи… — лепечет она.

Но время не на нашей стороне, оно не хочет дарить нам ни единой лишней минуты. Оно вцепилось когтями в ту, что могла бы стать женщиной всей моей жизни, и не отпускает, стремительно увлекая её в мир грез, прочь от меня.

Я его понимаю. Кто бы не захотел оставить такую, как она, только себе?

— Спокойной ночи, Сириус. — Целую её в губы.

Она хмурится. — Разбуди меня, прежде чем выйдешь из комнаты, пожалуйста.

Нет, это было бы слишком больно.

— Тимос… — пробует она снова. Если она еще раз попросит разбудить её, я могу и сдаться. — Я убеждена, что противоположности на самом деле идеально подходят друг другу, знаешь? — Она умолкает и зевает. — Думаю, мы двое идеально дополняем друг друга.

Я улыбаюсь, растроганный, и Дейзи засыпает у меня на руках. Не знаю, сколько времени я провожу, наблюдая за её сном, но будильник на тумбочке приковывает мой взгляд, когда до восьми утра остается меньше часа.

Мне пора.

Сползаю с кровати и одеваюсь. Сваливаю все вещи в сумку, с которой приехал, и закидываю её на плечо. У меня совсем мало времени, чтобы добраться до одного из катеров у пляжа и покинуть остров.

Краду у судьбы пять секунд и опускаюсь на колени у кровати. Дейзи спит беспробудным сном, едва слышно посапывая.

Целую её в лоб.

— Может быть, когда-нибудь и мы встретимся снова. Боги сжалятся и даруют нам день, как Веге и Альтаиру, — шепчу я.

Её веки едва заметно вздрагивают.

— Θα σε αγαπούσα με κάθε ίνα του σώματός μου (Tha se agapoúsa me káthe íνα tou sómatós mou), — бормочу я. — Я бы любил тебя каждой фиброй своего тела.

Поднимаюсь и отхожу. Решаю выйти через стеклянную дверь на террасу, чтобы не шуметь в коридоре и никого не разбудить.

На улице еще не жарко, свежий утренний воздух ударяет в лицо, покалывая кожу.

Затворяю за собой дверь, зажмурив глаза, пытаясь удержаться от того, чтобы взглянуть на неё в последний раз. Делаю два глубоких вдоха и шагаю вперед, собираясь спуститься по боковой лестнице — той самой короткой дороге, которую Дейзи показала мне когда-то.

Но не успеваю я сделать и шага, как чувствую, что не один. И я точно знаю, кто это ждет меня здесь, на террасе, сверля взглядом.

— Привет, — здороваюсь я первым. — Мне можно оборачиваться, или ты голый?

Гермес не отвечает. Тогда я поворачиваюсь. На нём футболка и баскетбольные шорты.

Невероятно. Значит, одежда у него всё-таки есть.

Выражение его лица суровое, и поначалу это вводит меня в ступор. Кажется, он на меня злится. Но с чего бы? Что я сделал не так?

— Что-то не то? — спрашиваю я.

Гермес продолжает молчать. Начинаю думать, что он лунатик.

Но тут он идет мне навстречу. Медленным, механическим шагом. Кулаки сжаты, руки опущены вдоль туловища.

Хочет меня ударить? Что ж, я позволю ему это сделать и даже притворюсь, что мне больно, — пусть порадуется.

Оказавшись в нескольких сантиметрах от меня, он вскидывает руки и обхватывает мою шею. Гермес Лайвли меня обнимает. Он не собирался меня избивать. Он просто хотел… крепко прижать меня к себе в знак привязанности.

Я хлопаю его по спине, ошарашенный происходящим. Почему он это делает? Я не заслужил его гнева, но и его нежности — тоже.

— Я знаю, что мы еще увидимся, Термос, — говорит он, всё еще сдавливая меня в своих удушающих объятиях. — Это еще не конец.

— Надеюсь, — бормочу я. — Хотя шансы невелики.

— Вы ведь потрахались, да?

— Не порть момент.

— Прости, прости.

Он сжимает меня еще сильнее. Еще чуть-чуть, и я разнюсь из-за этого голого идиота.

— Спасибо, что…

— Защищал твою сестру? Это был мой долг. И удовольствие.

Он издает невеселый смешок. — Спасибо за то, что сделал мою сестру счастливой. Пусть и ненадолго.

Глава 26…И ПОДОБНЫЕ

Говорят, что Кронос после поражения от Зевса был не только заточен в Тартар, но и отправлен на Острова Блаженных — в место мира и изобилия. Здесь, согласно некоторым версиям, он стал справедливым и милосердным правителем, разительно отличающимся от того образа жестокого бога, пожирающего собственных детей.

Афродита

Прошло почти четыре дня с тех пор, как уехал Тимос.

Он не разбудил меня, чтобы попрощаться, как я просила. И, пожалуй, оно и к лучшему — я бы его не отпустила. У меня и в мыслях такого не было.

Я прочитала много книг в своей жизни, и вполне естественно, что мне попадалось немало таких, финал которых оставлял горький привкус. Обычно мне требуется несколько дней, чтобы смириться и принять это.

Время — штука такая: одновременно и враг, и друг.

И всё же история между мной и Тимосом — это не печальный исход уже завершенной книги. Это финал, который мне не нравится и который я хочу изменить. В конце концов, наша жизнь — единственная история, которую мы можем переписывать по своему усмотрению, даже если некоторые вещи предотвратить невозможно.

Я не смогла предотвратить его отъезд, это верно, но это не значит, что я ничего не могу сделать для нашего сближения.

Потерянную вещь не бросают — её ищут.

До Летнего Бала осталось всего несколько дней; сейчас поздний вечер, и солнце начинает свой спуск, готовясь встретиться с горизонтом и слиться с линией моря.

На мне элегантное платье, из тех, что нравятся отцу и в которых он хотел бы видеть нас всегда. Волосы уложены мягкими волнами, макияж безупречен, а губы выкрашены кроваво-красной помадой. Всё в порядке, как он и требует.

Когда я выхожу на террасу гостиной, я уже знаю, кого увижу на одном из ротанговых диванчиков среди мягких белых подушек.

Аполлон.

Он сидит с голым торсом, в спортивных штанах, волосы еще влажные — полагаю, после душа, — а на коленях у него акустическая гитара. Он бренчит незнакомый мне мотив, глядя на неподвижную водную гладь перед собой.

Он не смотрит на меня, но я знаю, что он чувствует мой приход. Об этом говорят напрягшееся тело и легкий, едва заметный вздрагивание. Он и глазом не ведет, ни на мгновение не переставая перебирать струны.

Я сажусь рядом с ним и устремляю взгляд на пляж.

— У тебя есть план, — говорит он.

Я улыбаюсь. Аполлон молчалив, постороннему может показаться, что он ни на что не обращает внимания или вечно скучает. В реальности же он замечает то, чего не видит никто другой. И умеет понимать тебя по одному лишь языку тела.

— У тебя есть план, — подтверждаю я.

— И это безумная идея.

Он наклоняет голову вперед, к инструменту, и длинная прядь волос падает ему на лицо, увлекая за собой капельку воды.

— И тебе нужно моё мнение, потому что ты знаешь, что я здесь самый умный.

— И мне нужно моё мнение, потому что ты самый спокойный и рациональный, — поправляю я.

Он замирает и освобождает руку, чтобы легонько щелкнуть меня по носу.

Физический контакт — не его конёк. Редко можно увидеть, чтобы Аполлон Лайвли к кому-то прикасался; он делает это только с теми, кого действительно любит. А таких немного.

До того как мы попали в Йель, мы, братья и сестры, не играли в эти игры и были более общительными. Бывало, заводили друзей среди одноклассников, с кем-то встречались.

Но не Аполлон. Он ни с кем не разговаривал. Никого не подпускал к себе. Был только с нами, и всё. Он интроверт, недоверчивый, немного грубоватый и холодный. Иногда он показывает и другую сторону — уверенную, защищающую. У него притягательная личность, но он редко раскрывает её до конца даже нам.

Возможно, он считает, что не может нравиться окружающим, и его это вполне устраивает. Он не из тех, кто ищет всеобщего одобрения.

— Аффи, я, пожалуй, не хочу знать твой план, — шепчет он спустя какое-то время. — Потому что я помешаю тебе его осуществить, если он будет опасен для тебя.

— Он опасен, но он сделает меня счастливой.

Две зеленые радужки пригвождают меня к месту. — Твоя безопасность превыше всего, извини. Если ищешь того, кто поставит на первое место твоё счастье, иди к Гермесу. Если хочешь того, кто уравновесит и то, и другое, — к Хайдесу. А если хочешь того, кто поддержит тебя просто потому, что сам без башни… к Афине.

Идеальный анализ нашей семьи.

Я откидываюсь на спинку диванчика. — У меня нет других вариантов.

— Ты влюблена в него? — шепчет он. Имя называть не нужно.

— Честно — не знаю. Но факт остается фактом: я не могу вынести его отсутствия ни днем больше. На самом деле, его присутствие заставило меня понять, что я больше не могу выносить очень многих вещей, Аполлон, — признаюсь я. — И теперь, когда его нет, они все давят на меня так сильно, что иногда кажется — я задыхаюсь.

— Если твои чувства к нему всё еще так слабы, лучше похорони их и беги. — Жесткость его слов диссонирует с тем нежным тоном, которым он их произносит. — Связи с людьми не из нашего мира опасны. Роскошь, которую мы не можем себе позволить.

— Поэтому ты всегда держишься ото всех подальше?

Он пожимает плечами и берет на гитаре случайную ноту. Она звучит печально. — У меня была всего одна подруга во всей моей жизни, еще до того, как меня усыновили. Она научила меня ни к кому не привязываться, потому что жизнь отнимает каждую крупицу красоты, которую дает.

Это заставляет меня навострить уши; я внезапно отвлекаюсь от своего плана, заинтригованная тем, что ничего не знала об этой истории. — Кто это был?

— Теперь это неважно. Я не видел её годами и не думаю, что когда-нибудь увижу снова, — отмахивается он, и я понимаю, что больше он ничего не скажет. Аполлон такой. Если он решил о чем-то молчать, он унесет это в могилу.

— Ну… — я шутливо толкаю его плечом, чтобы разрядить обстановку. — Мы — это нечто прекрасное. Мы, твои братья и сестры. И мы всё еще вместе, вот уже сколько лет. Семья — это то, что остается всегда, несмотря ни на что. По крайней мере, так должно быть.

Непроизвольным жестом его рука тянется к кулону на шее. Такому же, какой подарили мне и Герму на день рождения: А3Х2. Наши инициалы. Афина, Аполлон, Афродита, Хайдес, Гермес. Я делаю то же самое, и прикосновение к простому кусочку серебра заставляет меня улыбнуться.

— «Так должно быть», — повторяет он. — И всё же иногда у меня возникает чувство, что что-то рано или поздно нас разлучит.

Мне не нравятся эти разговоры, совсем. Какими бы логичными и рациональными они ни были — ведь в жизни ничто не вечно и всё обречено на гибель, — я не хочу их слушать.

Кладу руку ему на плечо и глажу его загорелую кожу. — В любом случае…

— Подумай хорошенько, прежде чем делать что-то опасное, — опережает он меня. Он собирается сказать что-то сентиментальное, потому что не может смотреть мне в глаза. — Если хочешь вернуть его… или что угодно, чего тебе не хватает, — действуй. Ты заслуживаешь этого больше, чем кто-либо другой в мире. Но будь осторожна, потому что этот мир слишком жесток к таким красивым людям, как ты.

У меня наворачиваются слезы. Я замираю, глядя на него. Даже не глядя — созерцая. Аполлон скрывает больше, чем показывает, и часть его всегда останется тайной даже для нас, его семьи.

Со вздохом я встаю на ноги. У меня есть план, который нужно довести до конца.

— Я предупреждаю тебя, а ты передашь этим сорвиголовам, нашим братьям. Не спускайтесь сразу к ужину. Мне нужно полчаса наедине с отцом.

Аполлон напрягается. Я вижу по его лицу намерение остановить меня или завести речь о том, чтобы я передумала. В конце концов он зажмуривается и вздыхает, борясь с самим собой. — Они меня убьют, когда узнают.

Афина, Гермес и Хайдес разозлятся на моё решение пойти против Кроноса Лайвли без их поддержки. Мы с Аполлоном прекрасно понимаем, почему я так выбрала. Они тоже это поймут, просто не смогут осознать это сразу. Впутывать их — значит подставить под ярость отца и заставить их физически страдать из-за меня.

— А теперь иди, пока я не передумал и не привязал тебя где-нибудь.

Я направляюсь к стеклянной двери гостиной, и когда переступаю порог, Аполлон снова начинает играть. Громче, чем прежде. Я задерживаюсь на мгновение, просто чтобы послушать. Он всегда был невероятно талантлив: гитара — его инструмент, но он также умеет играть на скрипке, барабанах, басу, укулеле и арфе. Маленький музыкальный гений. Маленький гений во всём, если честно.

С нотами песни в голове я пересекаю гостиную виллы и иду к большим дверям столовой. Кронос всегда приходит первым, мы все это знаем. Но сегодня первой буду я. Моё маленькое послание ему: всё должно измениться.

Зал пуст, но стол уже накрыт: на белой скатерти стоят два букета цветов. Графины с водой наполнены, стоят три бутылки вина. Белоснежные фарфоровые тарелки расставлены по своим местам.

Я сажусь во главе стола — на место, которое принадлежит отцу. Закидываю ногу на ногу и жду, покачивая ступней в попытке успокоиться.

Наблюдаю за стрелками настенных часов, слушаю тиканье секунда за секундой, пока не проходит пять минут и двери передо мной не распахиваются.

Входит Кронос в своем неизменном элегантном костюме. Он замечает меня сразу и замирает, нахмурившись. Его янтарные глаза сканируют всю мою фигуру.

— Афродита, — приветствует он осторожно. — Что ты уже здесь делаешь?

Он бросает взгляд на часы. Ровно восемь. Обычно мы, дети, приходим к восьми тридцати. Мать — на десять минут раньше.

Указываю на одно из мест, предназначенных для нас. — Присаживайся. Нам нужно поговорить.

Бесполезно говорить дежурные фразы, потому что я точно знаю, откуда во мне взялась смелость вести себя так. Тимос. Это его слова эхом звучат в моей голове все те дни, что я вынашивала этот план и привожу его в исполнение сейчас.

Отец смотрит на меня с подозрением; я знаю, что он хочет возразить, но что-то во мне заставляет его подчиниться — впервые. Он садится так, чтобы смотреть мне прямо в лицо, и берет со стола нож, вертя его в руках как безобидную игрушку.

— Итак, чего ты хочешь?

— Я хочу всего три вещи.

Он улыбается. — Слушаю.

— Во-первых…

— Чтобы я снова нанял Тимоса? Женский ум так предсказуем, — перебивает он.

Я резко стискиваю зубы. — Во-первых: отказаться от изучения психологии и начать в сентябре курс астрофизики в Йеле.

— Нет. Вторая?

— Чтобы Тимоса наняли снова и он немедленно вернулся сюда с прибавкой в двести тысяч долларов.

— Забудь. Третья? Надеюсь, она чуть более реалистична. Верь или нет, но мне не нравится не потакать желаниям своих детей.

— Я хочу такого же достоинства, как у моих братьев. Я больше не буду участвовать в тех унизительных играх в приватной зоне моего клуба. С меня хватит роли «маленькой принцессы». Меня больше не будут воспринимать как стереотипную женщину, неспособную на свободу. Я не проведу ни секунды больше с Мин Джуном, парнем, которого ты представил мне как Гефеста. И…

Отец машет свободной рукой, словно отгоняя назойливый звук моих слов. — Афродита, у меня нет времени на этот бред.

— Это не бред. Я хочу изучать астрофизику, я хочу, чтобы Тимос вернулся, и я хочу свободы от твоего сексистского и невежественного видения, — чеканю я каждое слово сквозь зубы. Моя ярость переливается через край, как вода из переполненной чаши, которую продолжают наполнять.

Он снова качает головой. — Нет.

— Я так и знала, что ты это скажешь, — спокойно соглашаюсь я. Пора запускать план. — Давай превратим это в игру. В одну из тех, что тебе так нравятся, а?

Кронос выпрямляется на стуле, заинтригованный моим неожиданным предложением. Он верит, что я способна только танцевать перед незнакомцами в вип-ложе; для него я — карта, которая уже бита. Он понятия не имеет о её истинной ценности и на что она способна.

— Афродита.

Из потайного кармана платья я достаю револьвер. Отец округляет глаза и пытается что-то сказать, но я опережаю его: — В барабане пистолета шесть гнезд для патронов, как ты, полагаю, знаешь. Пять из них пусты. Там всего одна пуля. Мы будем играть в русскую рулетку, пока ты не скажешь «да» всем моим требованиям.

Одним резким движением прокручиваю барабан. Кронос вскакивает, всё еще сжимая нож в пальцах. — Афродита! — гремит он тем самым тоном, который использует, когда действительно в ярости.

Обычно это меня пугало; теперь же его нервозность доставляет мне удовлетворение.

— Чуть не забыла, — предупреждаю я. — Я не буду крутить барабан после каждого выстрела. Шанс умереть будет расти с каждым нажатием на курок.

— Очень смешно, Афродита. А теперь убери это, это не игрушка.

Направляю пистолет на него. — Сядь, или я выстрелю.

Он ухмыляется. — Ты никогда этого не сделаешь.

Я целюсь, как могу, ему в живот и нажимаю на курок. Механизм срабатывает, но ничего не происходит. Пуля не попала в ствол. Он делает шаг назад, испуганный. — Мне продолжать? Садись, отец, если тебе дорога жизнь.

— Но…

— Садись, — приказываю я снова.

Медленно он опускается обратно на стул. Он становится всё бледнее. — Не заставляй меня смотреть, как ты умираешь.

— Ты бы предпочел меня мертвой? Тебе приятнее видеть меня в гробу, чем в Йеле на астрофизике? Или видеть Тимоса здесь? Или не заставлять меня торговать своим телом, чтобы обогащать твой игровой зал?

Его рука сжимает лезвие ножа так сильно, что струйка крови начинает течь по коже, падая мелкими каплями на безупречную скатерть. Он разжимает руку механическим жестом. Порез кажется глубоким, хотя лицо его спокойно.

— Я хочу изучать астрофизику, — повторяю я.

— Нет. Это не для тебя. Это не…

Я приставляю револьвер к виску. Он кричит. Я нажимаю на курок. Выстрел уходит в пустоту, но я вздрагиваю, будто раненая, и хмурюсь. Сердце бьется так быстро, что я не могу разобрать отдельные удары — они сливаются в безумный, хаотичный ритм. Я могу умереть от инфаркта.

— Тимос возвращается. Немедленно.

Он не говорит «нет» вслух, но его глаза красноречивее слов. Он шумно выдыхает через нос и зажмуривается; окровавленной рукой массирует висок, не заботясь о том, что пачкает дорогую одежду. — Этот человек трогал тебя!

— Потому что я сама этого хотела, — защищаю я его. — Тимос трогал меня, потому что я его попросила. Он никогда не попирал мою свободу, в отличие от тебя. Я этого хотела. Всего, что случилось, и каждый раз, когда это случалось.

От ярости я нажимаю на курок еще раз. Снова пусто.

Он бьет кулаком по столу, заставляя приборы подскочить. — У тебя осталось всего два верных шанса, Афродита. На этом этапе сказать тебе «нет» еще проще. Ты не пойдешь до конца, ты не настолько глупа.

Еще одна вспышка гнева заставляет меня снова нажать на курок. И снова я жива. Но отец выглядит так, будто это он сейчас умрет от разрыва сердца. Если бы я не помнила наизусть каждое слово, что он бросал мне все эти годы, я бы растрогалась тем ужасом, который он испытывает при мысли о моей потере.

— Почему, если это делаю я — это глупость, а если кто-то из братьев — это смелость и достоинство твоего одобрения? — восклицаю я. Я держу пистолет у виска, рука неистово дрожит. — Я такая же, как они! И если я в чем-то отстаю, то только потому, что им ты позволил учиться, а мне — нет! Я тоже могу бороться. Я тоже могу защищаться. Я тоже могу вести умные игры. Мне неинтересно жить только на ренту, мне неинтересно выйти замуж и нарожать двадцать детей. Я хочу свою жизнь, я хочу всё, что она может мне дать! Я хочу вкалывать, хочу сиять, хочу делать карьеру, хочу внести свой вклад в этот мир — так же, как я хочу и любви, и брака, и всех этих легкомысленных, необязательных вещей. Тебе ясно, или всё действительно должно закончиться пулей в моей голове?

Кронос молчит. Я знаю, что он не пропустил ни единого слога из моей речи. У меня осталось всего два выстрела. Один — смертельный, один — пустой. Не знаю, какой выпадет первым.

— Астрофизика, — чеканю я. — Тимос с прибавкой в триста тысяч…

— Ты говорила двести.

Я улыбаюсь. — Я передумала. И если ты еще раз перебьешь меня, подниму до пятисот.

Я смотрю на него в упор, вызывая сказать что-то еще, но он сжимает губы в линию и кивает, чтобы я закончила.

И я начинаю сначала. — Астрофизика. Тимос здесь, с прибавкой в триста тысяч долларов. Равное достоинство с моими братьями.

— А если я скажу «нет»?

Я едва шевелю указательным пальцем на спусковом крючке, приковывая его взгляд к этой точке. Кронос дергается вперед, не смея подойти ближе — должно быть, боится, что подтолкнет меня нажать на самом деле. — У меня осталось всего две попытки, отец. Хочешь рискнуть? Рискнуть всем, лишь бы ничего мне не давать, или предоставить мне эти простые и легкие вещи и оставить при себе пятерых детей?

Его губы быстро шевелятся. Он выплевывает череду тихих проклятий, я улавливаю лишь некоторые, но они довольно грязные. Секунды идут, ладони потеют, и я боюсь, что он скажет мне рискнуть. Или хуже того — что его ловкость позволит ему выхватить оружие и перевернуть ситуацию. Если он закончит мою игру вот так, это станет моим окончательным унижением.

— Неужели ты так мало ценишь свою жизнь, Афродита? — шепчет он в жалкой попытке манипуляции.

— Напротив: я ценю её так высоко, что предпочла бы умереть, чем оставаться твоей рабыней. Я хочу жить так, как решу сама.

Его кадык дергается.

Он сейчас сдастся?

Я сейчас проиграю?

— Дай нашей сестре то, что она хочет, — раздается другой голос.

Мужской. Знакомый. Мой брат Аполлон.

Он стоит впереди всех. За его спиной, всего в нескольких сантиметрах — Гермес, Афина и Хайдес. Их лица так же напряжены, как и тела, застывшие в защитных позах. Мои братья и сестра.

Люди, которых я люблю больше всех на свете.

В эти дни я часто думала о том, чтобы сбежать отсюда, найти Тимоса и попробовать начать жизнь заново. Я очень этого хотела и до сих пор хочу. Я бы отказалась от всех семейных денег и жила в бедности, лишь бы быть свободной. Единственное, что меня всегда удерживало — это мои братья. Без них меня нет, я не смогу жить. Нас не связывает кровь, но наши души неразрывно соединены, и наши жизни не могут разделиться.

Аполлон встречается со мной взглядом, и в суровости его лица проскальзывает нежность. — Прости, мне пришлось рассказать и им тоже.

— И правильно сделал, — говорит Герм, делая шаг вперед. — Тебе стоило нас предупредить. Долгое время мы говорили тебе терпеть отца вместо того, чтобы поощрять бороться. Мы никогда по-настоящему не защищали тебя, потому что верили, что это правильное решение. Ты заслуживала того, чтобы мы стояли рядом. Если бы мы это делали, ты бы сейчас не стояла здесь с чертовым револьвером у виска. Нам жаль.

У меня наворачиваются слезы. Я не хочу, чтобы другие сражались за меня, но только сейчас понимаю, как важна для меня их поддержка.

Афина лучезарно улыбается мне. — Хорошая игра, кстати. Верно, отец? — Она поворачивается к Кроносу. — Я считаю, что моя сестра так же умна, как и я. И если ты думаешь иначе, то дурак здесь ты.

Он тычет в неё указательным пальцем. — Не смей так со мной разговаривать, Афина! Я могу добраться до тебя в миг и…

Хайдес, Аполлон и Гермес загораживают её, окружая живым щитом. — И что тогда, отец? — подначивает его Хайдес. — Сначала тебе придется перешагнуть через наши трупы.

— Мне достаточно щелкнуть пальцами, и мои люди разделают вас на куски.

— Верно, но прежде чем они нас прикончат, возможно, кто-то из нас успеет сделать больно тебе, — вставляет Аполлон. — М-м? — добавляет он, когда отец не находит ответа.

И он слишком сильно нас любит, чтобы позволить своим людям хотя бы пальцем нас тронуть.

Я снова привлекаю внимание Кроноса к себе. — Два выстрела. Дай мне то, что я прошу, или я стреляю.

— Афродита.

— У тебя три секунды, — настаиваю я. — Раз…

— Я…

— Два… — Я крепче сжимаю пистолет.

Я уже собираюсь произнести «три», когда отец падает на колени на пол и кричит. Издает отчаянный, надрывный и долгий вопль, от которого его голос срывается на хрип.

Когда он умолкает, перед нашими широко раскрытыми глазами он выкрикивает: — Хорошо. Ты победила! Не стреляй.

— Поклянись. — Я не верю его слову. Он всегда был человеком, который держит обещания, но со мной он мог бы сделать исключение.

— Клянусь! Но…

Я навостряю уши. — Какое еще «но»? Никаких «но».

Он поднимает руки. — Ты можешь изучать астрофизику, но сначала закончишь психологию. Тебе осталось недолго. Я прошу тебя лишь не бросать путь, который ты начала. Ты ведь не из таких, верно, Афродита? Получи диплом психолога, и тогда сможешь поступить на астрофизику.

Я замираю. Теперь, когда он упомянул об этом, я понимаю, что он прав. Мне не нравится оставлять дела незавершенными. Психология, хоть и была запасным вариантом, мне нравится, и я не хочу сдаваться. Я иду с опережением программы, возможно, смогу защититься досрочно. Еще один год, может быть, а потом я займусь тем, что действительно люблю. А теперь, когда я об этом думаю, мне бы до смерти хотелось иметь дипломы в разных областях.

— Ладно, — шепчу я. Направляю пистолет в потолок и нажимаю на курок. Пуля вылетает с бешеной скоростью и впивается в стену.

Мне почти хочется смеяться.

Я бы умерла.

Я была на волосок от смерти, на самом деле.

Но вместо этого я жива. Сегодня я чувствую жизнь острее, чем когда-либо.

Я бросаю револьвер на пол, и отец не теряет ни секунды: он протягивает руку и забирает его.

Спустя мгновение братья уже обступают меня. Первыми меня сжимают руки Гермеса, моего близнеца. Его клубничный аромат, такой знакомый с самого детства, щекочет мне ноздри, и я вдыхаю его полной грудью.

— Ты сумасшедшая, — шепчет он мне на ухо. — Ты совсем без башни.

Пока я обнимаю его, встречаюсь взглядом с зелеными глазами Аполлона — он улыбается, сияя так, как я видела лишь считанные разы. — Это была по-настоящему безумная идея, но потрясающая. Я горжусь тобой.

Хайдес по-свойски обнимает его за плечи. — Мы гордимся тобой, Дейзи.

Как только он произносит моё настоящее имя, я вспоминаю, что не хватает еще одной детали. Мне недостаточно того, что Тимос приедет сюда. Я не могу ждать, пока Кронос прикажет связаться с ним и вернуть его на остров. В лучшем случае он будет здесь завтра утром. Я хочу поехать к нему, хочу увидеть, где он живет, познакомиться с его родителями и забрать его к себе.

Я не буду ждать, пока он вернется. Я сама за ним поеду.

— У тебя такое лицо, будто ты еще не закончила влипать в неприятности, — приводит меня в чувство Хайдес.

Я выглядываю из-за его фигуры. Отец пытается оттереть кровь с брюк своего костюма. Я много раз видела его в плохом настроении, но сегодня он превзошел сам себя.

— Дай мне адрес Тимоса, я еду к нему, — говорю я Кроносу.

Он тут же хмурится. — Что? Ты никуда не поедешь. Ты не отправишься на Крит. Можешь подождать, пока он сам вернется завтра днем.

— Я сказала, что хочу…

— А я сказал… — снова перебивает он.

Револьвера у меня больше нет. Хватаю первое, что попадается под руку: бокал из муранского стекла, сделанный на заказ в Венеции, штучная работа, которой, я знаю, отец дорожит. Швыряю его в стену в паре сантиметров от него. Предмет разлетается на тысячи осколков.

— Я поеду туда, куда мне, черт возьми, вздумается, — проясняю я раз и навсегда.

Разворачиваюсь и направляюсь к дверям. Едва выйдя, я отчетливо слышу голос Гермеса: — Обожаю, когда вы швыряетесь приборами, тарелками и бокалами.

Глава 27. ВЗАИМОДОПОЛНЯЕМЫЕ…

Известная прежде всего как богиня любви и красоты, Афродита также имела прочные связи с войной. В некоторых версиях мифа она сопровождала Ареса и их сыновей, Фобоса и Деймоса (соответственно Террор и Страх), на полях сражений, вдохновляя воинов на дикую страсть.

Афродита

Тимос живет в Ираклионе, столице Крита — городе с огромным портом, который обслуживает весь остров. Это одно из тех мест, которым плевать на туристов; оно не создано для того, чтобы модернизироваться и подстраиваться.

Мне требуется пятьдесят минут прямого перелета, чтобы добраться из аэропорта Афин в аэропорт Ираклиона. Без багажа, в наспех выбранной удобной одежде, я сажусь в первое попавшееся такси и диктую по памяти адрес, записанный в заметках телефона. Улицу, где находится дом родителей Тимоса.

Я не хочу их беспокоить — не только потому, что уже почти полночь, но и потому, что я для них посторонняя. И, зная о тяжелом состоянии его отца, понимаю: меньше всего им нужно столкнуться с Лайвли посреди ночи.

Я просто хочу лично сказать Тимосу, что он восстановлен на работе, и мне нужно, чтобы он уехал со мной.

Такси останавливается перед домом на улице, где все здания похожи друг на друга: маленькие, симпатичные, но довольно обветшалые, будто они старые и никто никогда не заботился об их сохранности. Расплатившись с водителем, я замираю в начале дорожки к дому.

Трава яркая и ухоженная, но нет ни единого цветка. Наружные стены кремово-желтого цвета, местами покрыты черными пятнами и следами времени.

Соберись, Афродита. Ты уже сиганула с балкона, так что бояться знакомства с матерью любимого мужчины просто смешно.

Стучу в дверь, стараясь не звонить в звонок, чтобы не шуметь.

Дверь медленно открывается как раз в тот момент, когда я уже готова сдаться, и передо мной предстает пожилая женщина. У неё потрясающие зеленые глаза и каштановые волосы, собранные в низкий хвост. Лицо, тронутое морщинами, застыло в безмятежном выражении. Не похоже, что я её разбудила.

— Καλησπέρα, μπορώ να σε βοηθήσω, δεσποινίς; (Kalispéra, boró na se voithíso, despoinís? — Добрый вечер, могу я чем-то помочь вам, барышня?)

Я даже не пытаюсь говорить с ней по-английски и перехожу на греческий. — Добрый вечер, извините за беспокойство. Меня зовут Афродита.

Протягиваю ей руку, ожидая рукопожатия.

Женщина смотрит на неё, а затем умиленно улыбается, будто я сделала какую-то глупость. — Знаешь, здесь, в Греции, трудно найти человека, который не знал бы Кроноса Лайвли и его семью, — продолжает она по-гречески. — Я Эльпида, очень приятно.

Ох. Точно. Она поняла, кто я, как только взглянула в дверной глазок. Когда я уже собираюсь опустить руку, она перехватывает её своими ладонями — теплыми и припухшими — и ласково сжимает.

Тут я вспоминаю её имя. Эльпида — «надежда» по-гречески. Сына же зовут «гнев» (Thymós). Может, это семейная традиция? Я невольно улыбаюсь про себя.

— Что привело тебя сюда, Афродита?

— Я ищу вашего сына.

Её губы расплываются в материнской улыбке. Кивком головы она указывает внутрь дома, за свою спину. — Хочешь присесть на минутку или сразу пойдешь к нему?

Зная, что в этом доме, скорее всего, находится больной отец Тимоса, мне совсем не хочется выглядеть бесцеремонной гостьей в такой час. — Пожалуй, не стоит. Не хочу мешать.

Эльпида издает насмешливый звук и отступает в сторону, вынуждая меня войти. Кажется, она не принимает возражений с той ласковой строгостью, что присуща матерям, поэтому я улыбаюсь и прохожу внутрь. На самом деле, чувствуя себя крайне неловко.

В доме прохладно и влажно, обстановка простая и самая необходимая, но всё старое и запущенное, требующее ухода. Пространства тесные — ничего общего с тем, к чему я привыкла, — и я задаюсь вопросом, как здесь помещается такой здоровяк, как Тимос. Однако по тому, как двигается эта женщина, я сразу чувствую себя как дома, принятой.

Эльпида ведет меня прямиком на кухню, где стоят холодильник, плита на две конфорки, раковина и стол с четырьмя стульями. На одном из них сидит пожилой мужчина, возможно, старше неё.

— Познакомься с моим мужем, Михалисом.

Когда он поднимает голову и смотрит на меня, я понимаю, что представление было лишним. У него те же карие глаза и тот же пронзительный взгляд, что и у сына. Сходство настолько поразительное, что мне кажется, будто я увидела тизер того, как будет выглядеть Тимос лет через сорок.

— Добрый вечер, — приветствую я и его по-гречески. — Меня зовут Афродита Лайвли, очень приятно познакомиться.

Я ожидаю враждебного взгляда. Обычно нас, Лайвли, не жалуют. Но мужчина улыбается мне. — Так ты та самая знаменитая Дейзи.

Дейзи.

— Тимос нам много о тебе рассказывал, — продолжает мужчина. — Ох, он прожужжал нам уши до изнеможения! Верно, дорогая?

Эльпида сердито зыркает на него, но затем смягчается и вздыхает. Она очень нежно гладит меня по спине. — Это правда. И его рассказы не отдают тебе должное: ты гораздо красивее, чем он описывал.

Я чувствую, как заливаюсь краской.

Но мне не дают окончательно смутиться, потому что отец Тимоса отвлекает меня. Только сейчас я замечаю явные следы его болезни. Это измученный человек, настолько худой, что его костлявые запястья, кажется, могут сломаться в любой момент, кожа желтоватая и натянутая. Я уверена, что ему меньше лет, чем кажется на первый взгляд.

— Дейзи, что привело тебя к нам в такой час? — спрашивает Михалис.

— Я приехала ради вашего сына, — тяну я время.

Они обмениваются понимающими взглядами. Было очевидно, что я здесь ради него.

— Я заставила отца вернуть ему работу. — Лучше умолчать о той части, где я приставляла револьвер к виску.

Мать Тимоса прикладывает руку к сердцу, и её лицо озаряется улыбкой облегчения. — Серьезно?

Михалис тоже выглядит довольным, хотя его мимика более сдержанна. В конце концов, возвращение на работу означает деньги, большие деньги. Для матери это шанс продолжить экспериментальное лечение и получить лишнюю надежду на спасение мужа, а для него самого… возможно, это просто способ порадовать жену. В моих глазах он выглядит скорее смирившимся человеком.

— Спасибо, что подарила нам еще одну надежду, — шепчет Эльпида.

Моё сердце наполняется гордостью. — Не стоит благодарности.

Михалис кивает мне и бросает взгляд на настенные часы. — Скоро закончится его смена в порту. Ты еще успеваешь застать его там. Или можешь подождать здесь.

Эльпида бросается к холодильнику. — Можешь подождать здесь, милая! И, может, перекусишь чего? Хочешь дакос? Могу положить сверху немного феты и помидорок. Или вот осталась пара кусочков саганаки.

Я уже собираюсь вежливо отказаться, хоть и обожаю эти греческие блюда, как вдруг на кухню врывается еще одна фигура.

Это потрясающе красивая девушка, примерно моего возраста, с оливковой кожей и густой копной каштановых кудрей.

— Ну надо же, смотрите, кто к нам пожаловал, — это первое, что срывается с её губ.

Должно быть, Тимос растрепал обо мне вообще всей семье.

— И что она делает в нашем доме? — спрашивает новоприбывшая, с интересом меня разглядывая.

— Афродита, очень приятно, — говорю я, протягивая ей руку.

Она даже не смотрит на неё. — Ладно, и что дальше?

— Αγάπη (Agápi)! Не разговаривай так с гостями, — отчитывает её Эльпида и тут же спешит извиниться передо мной. У меня больше нет сомнений в их родстве с Тимосом.

— Я здесь, чтобы вернуть ему работу и увезти с собой, ради чего я едва не пустила себе пулю в лоб. Этого тебе достаточно, или нужны подробности?

Она молча изучает меня, будто взвешивая мои слова. Или, может быть, считает меня сумасшедшей.

Не прекращая этой дуэли взглядов, я обращаюсь к его матери: — Простите, что так разговаривала с вашей дочерью.

— «Дочерью»? — переспрашивает девушка. — Я девушка Тима.

Мир замирает.

И моё сердце вместе с ним.

Этого не может быть.

Не…

Эльпида дает ей легкий подзатыльник. — Перестань!

Девушка заливается смехом, разряжая обстановку. — Расслабься, Лайвли, я его сестра. А теперь иди и забери его, у меня больше нет сил смотреть, как он бродит тут с этой своей вечно страдальческой миной.

Мать и отец обмениваются довольными улыбками. Я прошу их объяснить, как дойти до порта пешком отсюда, через срезку, которую не покажут никакие карты в телефоне. Я искренне благодарю их, и прежде чем я ухожу, Эльпида робко обнимает меня.

Мне приходится заставлять себя не бежать, чтобы сохранить хоть каплю достоинства. Я быстро иду по улицам Ираклиона. Прохожу мимо редких туристов, которых легко отличить от местных жителей, и замечаю заведения, которые уже готовятся к закрытию.

Несмотря на поздний час, в порту вовсю кипит жизнь. Высокая луна и звезды отбрасывают блики на черную воду, которая кажется сияющим шелковым полотном.

Там, на причале, суетятся мужчины, заканчивая последние дела на сегодня. И всё же мне не составляет труда отыскать фигуру Тимоса.

На нём светлые джинсы и кроссовки, а торс обнажен. На его мускулах, влажных от пота, еще резче проступают складки загорелой кожи. Он занят разгрузкой товара с судна вместе с четырьмя другими мужчинами, явно старше него.

Мне даже не нужно стараться быть незаметной. Здесь люди так поглощены работой, что на меня никто не обращает внимания, пока я иду по пирсу к нему.

Я думала, что буду нервничать, но нет — я на удивление спокойна. Чем ближе я к нему, тем отчетливее понимаю, что его близость дарит мне самое надежное умиротворение. Это разлука делала меня беспокойной.

— Тимос! — громко зову я его по имени.

Его тело каменеет. Он замирает, наклонившись вперед и сжимая в руках коробку. Медленно опускает её на землю и еще медленнее оборачивается в мою сторону.

Выражение его лица бесценно. Мне хочется рассмеяться, но нет сил — то, что он снова передо мной, заставило меня забыть даже, как дышать.

Руки дрожат от желания наброситься на него. Кажется, если я проведу еще секунду, не коснувшись его, я просто умру.

Его рот приоткрывается в немом удивлении. Он делает один неуверенный шаг вперед, затем второй. Я делаю то же самое; я уже чувствую электричество между нами — магнитное поле, которое мы сами питаем и которое вот-вот взорвется.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, пока на его полных губах расцветает улыбка.

Этот Тимос отличается от того, которого я знала на Олимпе. Больше никакой опрятности, никакой одинаковой черной одежды. Волосы взлохмачены, на лице проступила легкая щетина.

— Я приехала тебя забрать, — говорю я без лишних предисловий.

Он вскидывает бровь. Его улыбка становится шире, он уже не скрывает зубов. Кажется, это всего третий раз, когда я вижу его таким.

— Забрать меня?

Я пожимаю плечами. Я еще не готова высказать ему всё, что думаю.

Я сокращаю расстояние между нами. Склоняю голову набок, даря ему подобие нежной улыбки, и кладу ладони ему на плечи. Прежде чем он успевает что-то понять, я толкаю его назад изо всех сил.

Застигнутый врасплох, он теряет равновесие. Он реагирует слишком поздно. Несмотря на все свои рефлексы, он с плеском падает в темную воду.

Все на мгновение оборачиваются на шум, но тут же возвращаются к своим делам, будто ничего не случилось.

Его лицо показывается над водой, он отплевывается, волосы облепили затылок. Быстрым движением рук он убирает их назад.

— Это еще за что?! — восклицает он, но в голосе нет ни тени злости. Кажется, его это забавляет.

— Это за то, что уехал и даже не разбудил меня, чтобы попрощаться, как я просила, — нападаю я, притворно обиженным тоном. — А теперь возвращайся сюда и поцелуй меня.

Я жду, что он начнет ворчать, колебаться или завалит вопросами. Но нет: Тимос подплывает к деревянному причалу и упирается ладонями в настил. Плавным движением он подтягивается и выходит из воды — мокрый с головы до ног, одежда облепила тело.

Он бросает на меня пронзительный взгляд и медленно идет ко мне. Ему хватает пары шагов, чтобы оказаться рядом.

Он обхватывает моё лицо ладонями, приближая его к своему. Его глаза изучают каждую деталь моего лица, будто он не может поверить, что я правда здесь.

— Дейзи… — выдыхает он мне в губы. — Ты совсем без башни.

— Мне сегодня это не первый раз говорят.

И именно тогда, когда я думаю, что он меня поцелует, он меняет нас местами, и его руки соскальзывают с моего лица на бедра. Я понимаю, что он задумал, но у меня нет сил сопротивляться. И мы оба оказываемся в прохладной воде.

Контакт с водой приносит неожиданное облегчение. Я мгновенно выныриваю благодаря его крепкой хватке. Он прижимает меня к себе так, будто я самая ценная вещь в мире. Рукой он подхватывает моё бедро и заставляет обвить его талию, давая понять, чтобы я положилась на него — он не даст мне утонуть. Он плывет за двоих, работая ногами и свободной рукой.

— Теперь мы квиты, — шепчет он.

Резким движением руки я бью по поверхности воды, брызгая ему прямо в лицо. Тимос инстинктивно зажмуривается и отплевывается, заставляя меня отстраниться; я хихикаю и делаю вид, что всё это мне ужасно не нравится.

Прежде чем я успеваю повторить маневр, он меня блокирует. — Что ты здесь делаешь, Дейзи? Серьезно.

Я знаю, что это не тот же вопрос, что был раньше. И у меня есть другой ответ.

— Я закончу психологию, но потом поступлю на астрофизику. Отец снова нанял тебя с прибавкой к жалованью в триста тысяч долларов. И отныне я ни в чем не буду уступать своим братьям и сестре.

Он замирает в оцепенении. — Ты решила показать зубы или твой отец наконец сдох?

— Я сама всё это выбила, — заявляю я с гордостью. — Я играла с ним в русскую рулетку. На каждое его «нет» я нажимала на курок.

Его рот открывается, и ужас искажает его прекрасные черты. — Ты шутишь, да? Нет, ты не шутишь, — тут же отвечает он сам себе. Качает головой. — Дейзи, Дейзи, Дейзи…

— Я получила всё, чего хотела, — шепчу я.

От восторга при осознании того, что произошло за последние пять часов, я готова улыбаться до конца своих дней.

— Είμαι περήφανος για σένα. Περήφανος για τη γυναίκα που είσαι. Περήφανος για τη γυναίκα που θα γίνεις (Eímai perífanos gia séna. Perífanos gia ti gynaíka pou eísai. Perífanos gia ti gynaíka pou tha gíneis), — шепчет он мне на ухо, вызывая волну мурашек. — «Я горжусь тобой. Горжусь женщиной, которой ты являешься. Горжусь женщиной, которой ты станешь».

Его глаза светятся гордостью — тем самым чувством, которое я годами мечтала увидеть в глазах отца. Я давно оставила эти попытки, не потому что это невозможно, а потому что мне стало плевать. Я больше не хочу заставлять гордиться мною тех, кто этого не стоит.

— Я хочу, чтобы ты видел её — женщину, которой я стану.

— Жду не дождусь возможности увидеть, как ты достигаешь всех целей, о которых мечтала, Дейзи. Хочу насладиться каждой из них, от первой до последней, потому что знаю — их будет бесконечно много. Большего я и желать не могу.

Всё моё тело трепещет. Я еще не привыкла к тому, что рядом есть человек, который так сильно верит в мои способности.

— Вернись со мной на Олимп, — умоляю я. — И останься со мной, Тимос. Мы не противоположности.

Он смотрит на меня с новым любопытством. — Ах, нет?

Я качаю головой. — Мы взаимодополняемые. Человеческие отношения строятся не на том, сколько у нас есть и чего нам не хватает. А на том, как два человека стыкуются, восполняя друг друга.

Его рука под водой ласкает моё бедро и доходит до талии. Он дразнит мою кожу, и этот жест, хоть и кажется машинальным, сводит меня с ума.

— Будь осторожна, Дейзи, — предупреждает он с серьезным видом, — потому что если ты продолжишь в том же духе, я влюблюсь в тебя и уже никогда не смогу повернуть назад. Думай, о чем просишь. Если я завтра вернусь с тобой в Афины, я больше не уйду. И если твой отец снова попытается меня уволить, думаю, я не раздумывая пущу в ход кулаки.

Я обхватываю его шею руками, отвечая на его ласки. — Никто тебя не прогонит.

Тимос приближает своё лицо к моему и тихонько соприкасается лбом с моим лбом, закрыв глаза. — Могу я тебе кое в чем признаться?

— В чем угодно.

— Я скучал по тебе.

— Я знаю.

Он тихо смеется. — Я скучал по тебе до безумия. Так сильно я не скучал ни по чему в своей жизни.

Сердце готово проломить грудную клетку. — Я здесь. И больше никогда не позволю кому-то забрать тебя у меня.

— И мне жаль, что я не вернулся за тобой сам. Я не мог, не сразу. Но рано или поздно я бы это сделал.

Я крепко прижимаю его к себе, позволяя ему выплеснуть на меня всю свою ярость, чтобы превратить её в любовь.

— Мой отец убил бы тебя, а ты нужен своей семье. Я знаю, почему ты не вернулся. Это не было твоим долгом. Не каждый может вернуться к любимому человеку, но это не значит, что его чувства слабее.

Наконец он отстраняется, хотя наши лица всё еще почти соприкасаются. Между нашими губами — крошечное пространство. — Значит, ты знаешь, что я хочу тебя? Что мне нужна ты, и больше никто. Наверняка я не единственный и даже не первый, но я хочу быть последним. Хотя ты заслуживаешь…

Прикладываю указательный палец к его губам, заставляя его замолчать. Слегка приподнимаюсь, возвышаясь над ним. Тимос обхватывает мою талию и без усилий удерживает нас обоих на плаву.

— Поцелуй меня уже, как я просила. Ты всё еще мой телохранитель и должен подчиняться приказам.

Он тянется вверх, чтобы исполнить приказ, но вдруг замирает и оборачивается к причалу, быстро оглядываясь вокруг. — Здесь? При всех?

— Почему нет?

— Не знаю, мне было бы жаль сообщать им новость, что самая невероятная женщина в мире — моя. Пусть эти неудачники, которые пялились на тебя как свора слюнявых псов, потешат себя иллюзиями еще немного…

Я откидываю голову назад и заливаюсь звонким смехом. Смеюсь от души, счастливая как никогда. Потому что Тимос назвал меня не «самой красивой женщиной в мире», а самой «невероятной», и я к этому никогда не привыкну.

— Тимос…

Его губы врезаются в мои с неистовой силой, лишая дыхания. Мне плевать, потому что моё тело будто создано для того, чтобы подстраиваться под него, принимать его ритм и совпадать с ним, как две детали, рожденные быть вместе.

Он отрывается спустя мгновение, тяжело дыша. Внезапная грусть омрачает его черты.

— Ты — то, чего я больше всего боюсь в этом мире.

— Почему? Я не хочу причинять тебе боль.

Он облизывает губы, тщательно обдумывая следующие слова. — У меня отняли всё. Ярость была единственным, чего я никогда не терял. А потом появилась ты. Ласка в жизни, полной пощечин. Доброе слово в существовании, полном издевательств и оскорблений. Желание, которое я загадывал на каждый день рождения… И теперь, когда оно сбывается, мне до ужаса страшно, что оно может ускользнуть. Если ты уйдешь, я потеряю голову. Ты понимаешь это?

— Всё будет хорошо, — нежно успокаиваю я его. — Доверься мне.

Кажется, он хочет возразить, но сдерживается и целует меня в лоб. Как только я пытаюсь что-то сказать, он затыкает меня поцелуем в губы и принимается «штурмовать» каждый сантиметр моего лица, пока я хихикаю как девчонка.

В конце концов он прижимает меня к груди и гладит по спине. — Σε ζηλεύει και ο Σείριος (Se zilévei kai o Σeírios), — шепчет он. — «Даже Сириус тебе завидует».

Глава 28. ПРОШЛОЕ…

Афродита — богиня обмана и соблазна; она покровительствует тем, кто её чтит, и карает своих хулителей, будь то божества или смертные.

Афродита

До начала Летнего Бала осталось два часа.

У отца есть план, которым он не захотел делиться ни с кем, кроме своих людей. Остров будет закрыт для обычных клиентов: впустят только богатые и заносчивые семьи, друзей наших родителей. Тех самых, кого обычно приглашают на балы Олимпа и кто часто завсегдатайствует в игровых залах.

Мы всё еще ищем убийцу, поэтому все сотрудники обязаны явиться на бал. Имя каждого внесено в список, и присутствие будет проверяться на входе. Тех, кто не придет, выследят и накажут. Эрос тоже будет участвовать: в наручниках, в углу, под присмотром громил Кроноса.

У меня нет никакой уверенности, что сегодня мы найдем киллера, и еще меньше — надежды. С другой стороны, я даже не знаю деталей этого плана. У нас не было возможности даже настоять на расспросах, потому что с тех пор, как я вернулась с Тимосом, отец не показывается. Он не приходит ни на обед, ни на ужин. То же самое касается матери, которая соизволила сообщить нам лишь крупицы подробностей сегодня утром за завтраком. Две минуты — и она снова исчезла.

Вся вилла погружена в пугающую тишину. Мои шаги на лестнице — единственный слышимый звук. На этаже с пальнями тоже царит абсолютный покой. Или затишье перед бурей.

Все двери закрыты — знак того, что братья и сестра готовятся к балу. Проходя по коридору, я замечаю, что одна дверь всё же приоткрыта.

Комната Хайдеса.

Я замираю на пороге, положив руку на косяк, и осмеливаюсь заглянуть внутрь.

Он стоит перед настенным зеркалом, на нём только элегантные брюки. Обнаженный мускулистый торс освещен лучом света, пробивающимся сквозь стеклянную дверь. Рубашка и пиджак, которые он наденет, разложены на кровати.

Брат пристально всматривается в своё отражение, будто пытается понять, кому принадлежит лицо парня, смотрящего на него в ответ.

Я не понимаю, что он делает. Но он сам, невольно, дает мне подсказку. Его правая рука поднимается и касается края лица, изуродованного шрамом.

Моё сердце пропускает удар.

Хайдес поворачивается боком и проводит кончиками пальцев по животу, прослеживая воображаемую тропу, идущую по его коже. Он замирает там, где начинается пояс брюк; его рука дрожит. Он резко отдергивает её, проводит по иссиня-черным волосам и тяжело вздыхает.

— Шпионка, — бросает он мне.

Я каменею, но тут же расслабляюсь. — Можно?

— Конечно.

Пока я иду к нему, он опускается на пол и садится перед зеркалом, скрестив ноги. Я встаю у него за спиной и запускаю пальцы в его сияющие влажные пряди. Массирую кожу головы, перебирая идеально распутанные волосы.

Хайдес закрывает глаза, наслаждаясь моим коротким массажем, но выражение боли так и просится наружу, грозя всё испортить.

Я наклоняюсь ровно настолько, чтобы уткнуться лицом в его волосы и поцеловать их. — Хайдес… — шепчу я.

— Бывают дни, когда я избегаю любых зеркальных поверхностей, чтобы не видеть шрам, — бормочет он. — Бывают дни, когда мне плевать на него. А бывают такие, когда я смотрю на себя и спрашиваю: почему я должен быть таким… изувеченным?

Я придвигаюсь еще ближе, чтобы крепко его обнять. Пристраиваю подбородок на его затылке и замираю, сжимая его тело, полное боли. Может быть, мне удастся забрать часть её себе и сделать его ношу хоть немного легче.

Хайдес прекрасен. Я говорю это не потому, что люблю его и он мой брат, а потому что это правда.

Когда он был маленьким, он выходил под дождь и подставлял лицо небу. Он надеялся, что вода, омывая кожу, исцелит шрам. Что она смоет его. Мы с остальными наблюдали за ним из дома, никогда не пытаясь его позвать или сказать, что это бесполезно. Мы знали, что это не сработает, но мы так его любили, что его вера заронила каплю надежды и в нас.

— Ты ведь знаешь, что всё равно остаешься красавцем, правда?

Он морщится. — Афродита…

— Я серьезно. Когда я смотрю на тебя, я не вижу шрама.

— А когда я смотрю на себя, я вижу только шрам.

— Не придумывай…

Он вздыхает и осмеливается бросить взгляд в зеркало. — Афродита, ты знаешь, как я тебя люблю. Знаешь, что ты — часть моей души. Но… Ты не замечаешь, как иногда на меня смотришь. С жалостью. Так же смотрят Герм, Аполлон, Афина и мать. Я вас не виню, но это так. Это делают все. Смесь ужаса, жалости, отвращения и безразличия. Потому что иногда люди думают, что притворяться, будто не видишь очевидный физический изъян — это «деликатно». Они так натужно стараются не смотреть, что становится только хуже.

Я не знаю, что ответить. Как бы мне ни хотелось заставить его передумать, трудно подобрать слова, когда сама не уверена в том, что хочу сказать. Я ведь не могу увидеть со стороны, как именно смотрю на других.

— Я бы хотел, чтобы кто-то посмотрел на меня так, будто я нормальный, — добавляет он глухо.

— Ты всегда нравился девушкам, Хайдес… — пробую я.

Он цокает языком. — Ты бы удивилась, узнав, сколько из них просили меня не снимать одежду, когда видели, что шрам тянется через всё тело. Или сколько просили меня отворачивать лицо во время секса, показывая им только «целую» сторону.

— То, что ты пережил это в прошлом, не значит, что твое будущее не может быть иным, — шепчу я со всей искренностью. Я сама тому живое доказательство.

Кажется, он улавливает мои мысли. — Может да, а может и нет. Но прошлое — это единственный опыт, который у меня есть, и он не дает надежды на перемены.

— Скажи мне, кто эти стервы. Я с ними разберусь.

Хайдес разражается звонким, чистым смехом, и его тело расслабляется, теряя прежнюю скованность. Он перехватывает мои запястья и тянет вниз, заключая в свои объятия. Я смеюсь вместе с ним и легонько шлепаю его по руке, в шутку отчитывая.

— Вижу, твой телохранитель учит тебя бить потяжелее, — поддразнивает он.

Я тянусь рукой, чтобы взлохматить его волосы, но он уворачивается.

— Нет, — ворчит он. — Если ты их сейчас испортишь, они высохнут как попало.

— Дива, — бормочу я.

Он первым поднимается на ноги и протягивает мне руки, чтобы помочь встать. Я охотно принимаю помощь, понимая, что пришло время разойтись — по крайней мере, до начала бала.

— Я прикрою тебе спину сегодня вечером, — говорит он, будто читая мои мысли.

— Здесь Тимос, пусть он этим занимается.

Он хмурится. — О, он-то будет этим заниматься. Более того, если с тобой что-то случится, я его прикончу.

Я закатываю глаза. Знаю, что он преувеличивает, и всё же я достаточно хорошо его знаю, чтобы понимать — в этом есть доля истины. — Никого ты не прикончишь. Выпей ромашки и успокойся.

Хайдес тянется ко мне, чтобы дернуть за прядь волос. Я раздраженно отстраняюсь и иду к двери. Когда я оборачиваюсь, стоя на пороге, он уже взял рубашку и надевает её.

— Хайдес?

— М-м? — отзывается он, не глядя на меня, слишком занятый пуговицами.

— Однажды ты встретишь человека, который посмотрит на тебя и заставит почувствовать себя нормальным, — обещаю я. — Человека, который не побоится спросить, откуда у тебя этот шрам, который будет смотреть на него без жалости и который вместо того, чтобы просить спрятать его во время секса, будет его целовать.

Брат застывает, просунув только одну руку в рукав пиджака. Он по-прежнему избегает встречаться со мной взглядом.

— Сомневаюсь.

Я игнорирую его пессимизм. — Но раз уж ты у нас такой угрюмый и гордый идиот, мне придется самой тебя подтолкнуть, чтобы ты это понял, — заключаю я. — И, честно говоря, жду этого момента с нетерпением.

Я оставляю его одного, не добавляя больше ни слова и не ожидая ответа. Я видела Афину в отношениях, видела Аполлона и Гермеса — пусть у обоих всё закончилось скверно. Но Хайдеса — никогда. Он ни разу не представлял нам девушку и никого не любил. Я сгораю от любопытства, мечтая увидеть тот день, когда он влюбится.

Я так глубоко погружена в свои мысли, что, остановившись перед дверью и взявшись за ручку, слишком поздно замечаю, что не одна.

Горячее тело возвышается надо мной со спины; я чувствую, как он приближается и прижимается ко мне. Свежий аромат Тимоса наполняет мои ноздри, и я закрываю глаза.

Одна его рука ложится мне на бедро, другая упирается в дверь над моей головой, отрезая все пути к отступлению.

— Привет, — шепчет он мне на ухо, и по моей коже разбегаются мурашки.

— Привет, — голос мой дрожит.

Ни один мужчина никогда не действовал на меня так, как он. Мне почти стыдно за саму себя.

— Идешь готовиться к балу?

Его рука отодвигает край моей блузки, и пальцы скользят под ткань, соприкасаясь с кожей. Затем ладонь перемещается вперед, обхватывая мой живот.

Я что-то невнятно мычу в ответ.

— А мне стоит подготовиться к тому сногсшибательному платью, которое ты наденешь? Насколько велик риск инфаркта сегодня вечером?

Я чувствую, как заливаюсь краской. — Насколько сильно тебе нравится красный?

Тимос трется кончиком носа о мою шею и оставляет дорожку поцелуев на коже. — На тебе мне понравится любой цвет, Дейзи.

— Я думала принять ванну, — отвечаю я спустя несколько секунд. — Возможно, мой телохранитель мог бы мне помочь.

Его хриплый смех раздается прямо у моего уха, и легким нажатием он заставляет меня обернуться. Когда мы оказываемся лицом к лицу, я лишаюсь дара речи. На нём нет привычной одежды — ни брюк-карго, ни футболки. На нём элегантный костюм, пусть и без галстука. На рубашке расстегнуты первые три пуговицы.

— Как бы мне ни хотелось… — бормочет он, медленно и томно изучая взглядом моё тело. — Твой отец созвал всех сотрудников службы безопасности, чтобы обсудить бал. Я не могу не явиться.

Я с трудом сдерживаю разочарованный вздох.

Он замечает это и смеется.

Прежде чем я успеваю возразить, он наклоняется ко мне и целует в шею, надолго прильнув губами к коже. Я обхватываю его затылок и удерживаю его, не в силах расстаться.

Приближаю губы к его уху. — Значит, я буду ласкать себя, думая о тебе.

Он каменеет и шумно выдыхает — этот выдох обжигает мне шею. — Дейзи… — отчитывает он меня.

Я приподнимаю его голову и захватываю его нижнюю губу зубами, посасывая плоть и не давая перерасти этому в полноценный поцелуй. Он стонет от наслаждения и разочарования, а адреналин от осознания того, что я вернула себе контроль, течет по моим венам, опьяняя.

— Запрись на ключ, — наказывает он, отстранившись. Он ищет мою руку и переплетает наши пальцы, не желая отпускать окончательно. — Кто-то из патруля всё равно останется здесь, снаружи, но ты запрись.

Я киваю.

Он выдает неуверенную улыбку, чтобы разрядить внезапное напряжение. — Последнее задание телохранителя денежного мешка на ножках.

Я жму плечами. — Похоже на то.

Наши руки разъединяются, и Тимос делает шаг назад, не сводя темных глаз с моего лица. Я улыбаюсь ему, давая понять, что всё в порядке, и он снова приближается, чтобы поцеловать меня в лоб.

Не отрывая губ, он шепчет: — Последнее — оплаченное. После этого я продолжу тебя защищать. Я научу тебя обороняться. И буду рядом с тобой столько, сколько ты сама захочешь.

Я закрываю глаза, и на моем лице расплывается широкая улыбка. Его слова эхом звучат в голове и согревают сердце в порыве счастья, какое я испытывала лишь считанные разы в жизни.

Глава 29…НАСТОЯЩЕЕ

Говорят, что Афродита была матерью нескольких младших божеств. Эроса, воплощавшего любовь и желание; Антероса, воплощавшего гнев из-за неразделенной любви; Гименея, бога брака; и Приапа, бога плодородия и сексуальности.

Афродита

Мы с Аполлоном подходим к роскошному входу в бальный зал, держась под руку. На нём простая черная рубашка, расстегнутая до самого пупка, открывающая вид на татуированную грудь. На мне — длинное платье-русалка цвета красного кармина.

На страже стоят пятеро охранников, а рядом с ними — седоволосая женщина в облегающем платье-футляре. Возле неё стоит золотая стойка-вешалка, на которой развешаны красные туники.

Тимос стоит чуть поодаль, скрестив руки на груди. Увидев нас, он подходит и пристраивается рядом. Его глаза сканируют моё тело, обтянутое красным платьем, о котором я упоминала несколько часов назад. Он прикладывает руку к груди, имитируя внезапную боль.

— Красива до инфаркта, как я и боялся, — шепчет он.

Я цепляюсь своим указательным пальцем за его палец за своей спиной, ища хотя бы мимолетного контакта.

Незнакомка отвешивает нам с Аполлоном уважительный поклон и приглашает войти, но останавливает Тимоса. Соответственно, замираю и я, не в силах идти дальше без него.

Ему вручают одну из красных туник и велят надеть её. У неё широкие рукава, подходящие для любого телосложения, и капюшон, свисающий на спину.

— Почему ему нужно, а нам нет? — спрашиваю я шепотом у Аполлона.

Его зеленые глаза устремлены на взрослую пару, которую принимают сразу за Тимосом. Их тоже заставляют надеть туники.

— У меня есть догадка, — бормочет брат, но не спешит добавлять что-то еще. Типичный Аполлон.

Тимос догоняет нас и кладет руку мне на плечо. Его челюсть сжата, а глаза — две темные лужи, затуманенные напряжением. Он оглядывается быстрыми движениями, и его внимание постоянно мечется между мной и окружающим пространством.

— Пошли, — подгоняет он меня.

Мы переступаем порог.

То, что я вижу перед собой, совсем не похоже на бал, который должен воспевать лето — яркое и счастливое время года.

Напротив, в зале царит мрак. Редкие огни, разбросанные по огромному пространству, освещают лишь танцпол; края зала погружены в темноту, и я с трудом различаю, кто там находится. Столы покрыты черными скатертями, и даже бокалы того же цвета — полупрозрачного, но черного. Нет ни одного украшения, которое напоминало бы о лете или чем-то безмятежном.

Но еще более пугающим выглядит море красных мантий, заполнивших зал. Каждый присутствующий здесь одет в такую. Даже официанты, снующие с подносами шампанского — некоторые из них в накинутых капюшонах.

Я уже собираюсь сказать об этом Аполлону и спросить, что за догадка у него в голове, но он опережает меня. Указывает на что-то в конце зала, что я упустила из виду. — Только мы, Лайвли, без мантий.

В самом конце зала, на возвышении, стоят два привычных трона, на которых восседают Рея и Кронос, наблюдая за балом. Вершина нарциссизма моих родителей. Однако в этот раз рядом с ними стоят еще пять кресел поскромнее. На трех из них сидят Хайдес, Афина и Гермес.

На них тоже нет мантий.

Но по-настоящему жутко то, что все сиденья заключены в стеклянную клетку, дверь которой заперта и охраняется человеком с автоматом на груди.

— Что это, блядь, значит? — шипит Тимос.

— Тебе не говорили об этом на собрании? — спрашиваю я. Неужели отец оставил службу безопасности в неведении относительно полного плана?

Он качает головой. — Нам только раздали приказы и распределили по зонам контроля. Я буду с тобой, например. Весь вечер. Видела бы ты его лицо, когда он это назначал. Он ненавидит меня каждой фиброй души.

Мы идем по танцполу под прицелом сотен глаз, лучи света бьют прямо в нас. Аполлон на шаг впереди, Тимос рядом со мной. Мой телохранитель продолжает озираться с видом зверя, готового растерзать любого, кто ко мне приблизится.

Когда мы оказываемся в паре метров от клетки, отец улыбается и ленивым жестом приглашает нас с Аполлоном войти. Брат молчит. Человек у двери быстро обыскивает его и впускает, но когда он поворачивается ко мне, Тимос встает между нами.

— Даже не думай её обыскивать.

— Это приказ господина Лайвли.

Он не доверяет даже собственным детям?

Кронос встает и подходит к стеклу. — Входи, Афродита. Только в этой клетке безопасно.

Клетка, которая обеспечивает нам безопасность, означает, что всё остальное пространство зала — зона опасности. Но почему? Что-то подсказывает мне: вина здесь не на киллере, который может действовать безнаказанно, а в той «игре», которую срежиссировали мои родители.

— Входи немедленно, Афродита, — повторяет Кронос, на этот раз более раздраженно.

Тимос встает прямо перед ним, поворачиваясь к нему спиной. Мне хочется рассмеяться от дерзости этого жеста. — Хочешь зайти туда прямо сейчас или побудем немного здесь?

— У неё нет права выбора! — орет отец, смещаясь в сторону, чтобы его не закрывала широкая спина Тимоса.

Я даже не смотрю на него, не сводя глаз со своего телохранителя. — Я бы хотела остаться здесь. И, возможно, потанцевать.

Тимос бросает быстрый взгляд на отца, который теперь колотит кулаком по стеклу, подзывая меня как собачонку. Возможно, я и добилась желаемого в игре в рулетку, но некоторые вещи никогда не изменятся: в определенных аспектах отец продолжит обращаться со мной как с куклой, которую нужно контролировать.

— Тогда давай покажем ему всё как следует, — говорит Тимос.

Я улыбаюсь. — У него вена лопнет.

— Тем больше причин это сделать.

Тимос отступает в сторону, открывая обзор всем присутствующим, и слегка склоняется, протягивая руку. — Подаришь мне этот танец, Дейзи?

Моё имя он произносит громче, чтобы Кронос точно не пропустил его.

Отец ненавидит, когда мы используем имена, которые носили до усыновления. Для него никогда не имело значения, кем мы были до этого.

— С удовольствием, — отвечаю я и беру его за руку.

— Афродита! — гремит отец. — Мы должны начинать игры, нет времени на глупые танцы. И когда я дам старт, ты должна быть здесь, внутри, вместе с семьей!

Он зовет меня снова и снова, но я перевожу внимание только на братьев. Аполлон качает головой, измотанный моим желанием позлить отца. Гермес сияет улыбкой во все тридцать два зуба и показывает мне большой палец. Афина толкает его в плечо, чтобы он перестал: не стоит давать Кроносу повод сорваться еще и на нём.

— Тимос, тебе платят больше полумиллиона за её защиту, и твой гениальный ход — заставить её танцевать там, в толпе?

Он медленно оборачивается, всё еще сжимая мою руку в своей. — Мой ход — уважать её волю. Если что-то пойдет не так, я её защищу. Если бы вы тоже научили дочь защищаться, как научили остальных, было бы лучше. Но не все родители принимают верные решения. Единственный человек, от которого мне стоило бы защищать Афродиту — это вы сами, её отец.

У братьев глаза на лоб лезут, рты пооткрывались.

— Я тебя убью, клянусь! — угрожает Кронос; лицо побагровело, кулаки сжаты.

Тимос делает шаг вперед и легонько стучит по стеклу. — Бронированное, как я и думал. В любом случае, — он вздыхает, — вы прекрасно знаете, что в одиночку против меня не выстоите, вам нужны ваши цепные псы. А сейчас у нас другие приоритеты, верно? Отложим на завтра. Обещаю, я выкрою немного времени, чтобы дать вам шанс попытаться меня убить.

Я уже хочу приказать ему перестать провоцировать отца — тот вполне способен пытать его и сжечь заживо на костре. Но Тимос отступает и ведет меня на танцпол, оставляя за спиной вконец взбешенного Кроноса Лайвли. Оркестр в левом углу, напротив подиума с тронами, играет медленную песню в мрачных, чарующих тонах. Множество пар танцуют в своих красных мантиях.

Мы начинаем двигаться, но Тимос, держа руки на весу и нахмурившись, не поднимает головы. Кажется, он о чем-то напряженно думает и твердо намерен оставить меня в неведении.

— Эй? — Я слегка надавливаю ему на подбородок и заставляю поднять лицо, перехватывая его взгляд.

Он прикусывает губу, и его лицо принимает усталое выражение. — Я понятия не имею, как танцевать. Здесь, кажется, все знают, что делать. А я нет…

Я кладу его руки себе на талию, а свои смыкаю у него на шее, притягивая наши тела друг к другу. Начинаю покачиваться на месте и слегка подталкиваю его, чтобы он мне подражал. Мы выглядим нелепо на фоне остальных, которые выстраивают целые хореографические номера. Все они привыкли к праздникам на Олимпе, знают, чего ожидать и как соответствовать ожиданиям моих родителей, которые хотят, чтобы всё было в идеальной гармонии.

Тимос едва заметно улыбается. — Мы единственные, кто так танцует.

— И что с того?

— Я уверен, что ты умеешь танцевать гораздо лучше, Дейзи.

— Это правда, но я хочу танцевать с тобой. И если ты танцуешь так, то и я буду танцевать так же.

Его глаза светятся от переполнивших его чувств, он пытается скрыть это, склонив голову. В этот момент он совсем не похож на того угрюмого человека, которого я узнала вначале — отстраненного, холодного и капельку заносчивого. Сейчас это мужчина, который ни разу в жизни не танцевал на элегантном приеме и который хочет быть достойным меня, не подозревая, что он уже давно им стал.

— Значит, мы можем танцевать так, как хотим? Игнорируя всех остальных? — спрашивает он спустя мгновение.

— Именно так.

Тимос отстраняется и хватает меня за руку, поднимая её вверх, чтобы я прокрутилась вокруг своей оси. Я скольжу назад, и когда он снова притягивает меня к себе, моя спина упирается в его грудь. Как только я пытаюсь обернуться, он крепко кладет ладони мне на бедра, не давая этого сделать.

Он наклоняется к самому моему уху, задевая мочку. — А так? — Он медленно поглаживает мои бедра. — Я говорил тебе, что сегодня ты — самое прекрасное существо в мире?

Я замираю, боясь выдохнуть. Тонкая ткань платья заставляет меня чувствовать каждое его прикосновение. Его тело излучает жар, будто он горит изнутри.

— Могу только представить, как на нас сейчас смотрят богатые друзья твоих родителей. Какое-то ничтожество распускает руки, трогая драгоценную дочь Кроноса Лайвли, — продолжает он. Кончик его языка очерчивает контур моего уха и замирает, чтобы слегка прикусить мочку. — Пусть смотрят. Пусть видят мои грубые, мозолистые ладони на тебе и гадают, как такое возможно, что ты — моя.

Левой рукой я обхватываю его затылок, запуская ногти в волосы. Попадая в ритм песни, я едва заметно двигаю бедрами, прижимаясь к нему, отчего он издает низкое рычание.

Сейчас я чувствую только присутствие Тимоса и те эмоции, которые он во мне пробуждает. С ним я могу быть кем угодно, с ним я могу переступать границы и наслаждаться жизнью. Зная, что в любом случае он меня защитит.

С ним всё иначе, всё ярче и живее. Это как вдруг обнаружить, что всю жизнь ты не видел настоящих красок. Начать понимать, как много в мире света и сколько оттенков может быть у одного и того же цвета.

Я всегда была влюблена в саму идею любви, но никогда не испытывала того чувства, в которое так верила. Тимос заставляет меня задуматься: а не он ли тот самый, кого я ждала? Мужчина, в которого я могла бы влюбляться до конца своих дней, до последнего вздоха и дольше.

— Я бы просто хотел еще немного побыть здесь, в настоящем, — шепчет он внезапно, заставая меня врасплох.

— Что ты имеешь в виду?

Он прокручивает меня в танце и снова прижимает к груди. Его глаза обжигают мои — в них читается желание, смешанное с болью. — Будущее, которое нависнет над нами сегодня ночью, пугает.

Я хмурюсь. — О чем ты…

— Дейзи?

У меня пересохло в горле. — Да?

— Дейзи, я должен тебе кое-что сказать, — бормочет он.

Его тон мгновенно заставляет меня насторожиться. Каждая мышца в моем теле каменеет, я слегка отстраняюсь, не давая ему снова меня поцеловать. Ни одно «я должен тебе сказать» еще не заканчивалось хорошими новостями.

— Мы можем отойти в какое-нибудь уединенное место и…

Громовой голос отца прерывает его. Он сидит на своем троне, закинув ногу на ногу и лениво покачивая ступней, с микрофоном в руке. — Дамы и господа, прошу всех собраться на танцполе.

— Нам пора идти, — Тимос резко меняет тему. — Смелее. Давай покончим с этим.

— Но… — А то, что он хотел сказать? Он не может просто оставить меня с новым грузом тревоги.

Затем я замечаю Гермеса: он стоит у стекла, прищурившись и высматривая меня. Я должна вернуться к семье. Серые глаза Хайдеса тоже говорят со мной. Кивком головы он велит мне подойти к ним и подчиниться отцу.

Время игр пришло, больше медлить нельзя.

Я колеблюсь, когда громила отца придерживает открытой дверь огромного стеклянного вольера, искоса поглядывая на Тимоса, чтобы тот не вздумал войти. Я не хочу, чтобы он оставался снаружи, но таков его долг. Даже если бы я убедила отца оставить его с нами в безопасности и не заставлять играть, Тимос бы отказался.

— Иди, всё будет в порядке, — успокаивает он меня кивком.

Прежде чем я успеваю отвернуться, он хватает меня за руку и целует тыльную сторону ладони.

Дверь за моей спиной закрывается, и я иду к единственному пустующему креслу под яростным взглядом отца. Я не поднимаю головы. Не вынесу встречи с его глазами.

Кронос вскакивает, всё еще сжимая микрофон. — Дорогие гости, добро пожаловать на Летний Бал!

Присутствующие аплодируют; кто-то выкрикивает слова радости и возбуждения, пока хозяин дома упивается этим уважением — вызванным скорее страхом, чем благородными причинами, — которое выказывают ему состоятельные семьи, прибывшие из самых разных уголков мира. Он ждет, пока стихнут овации, чтобы продолжить.

— Как вы знаете, бал на Олимпе не обходится без игры.

Теперь никто не шевелит и пальцем. Любопытство и страх перед неизвестным витают в зале, пропитывая воздух.

— И сегодня вы все сыграете в игру под названием: Охота на вора.

В толпе слышится шепот.

Мы с братьями обмениваемся тревожными взглядами. Охота никогда не заканчивается добром. По определению, она требует чьей-то смерти, а то и не одной.

— Правила просты: играют все, на ком надеты красные мантии. В каждой мантии вы найдете внутренний карман. И только в одном из них лежит чек на миллион долларов. Проверьте прямо сейчас, но не выдавайте себя. Тот, у кого он окажется, и будет вором.

Он делает знак гостям, которые начинают ощупывать мантии и всё более взволнованно перешептываться. Тимос тоже подчиняется приказу, сохраняя бесстрастное выражение лица.

— Игра длится полчаса. Те, кто не является вором, должны вычислить его и приговорить к смерти. — По щелчку его пальцев двери распахиваются, и в зал входят как минимум пятнадцать вооруженных людей. — Если вам удастся убить вора, вы будете спасены, и каждый из вас получит сумму, указанную в чеке. Но если тридцать минут истекут, а вор не будет найден, он или она заберет куш себе, а остальные присутствующие умрут.

Никто не роняет ни слова.

Возможно, мы все ждем, что отец сейчас расхохочется и скажет, что это шутка. Он и раньше устраивал безумные игры, но это выходит за всякие рамки. Игры на балах никогда не были смертельными, он никогда не подвергал опасности те самые семьи, которые годами спонсируют его игровые залы и с которыми он поддерживает… тесные связи. Здесь собрались политики, правительственные агенты, правители небольших государств и даже несколько членов королевских династий.

Он окончательно сошел с ума.

— У вас есть пять минут, чтобы подготовить стратегию. Напоминаю: вы не имеете права показывать содержимое карманов, если вас обвинят. За нарушение — ампутация рук. Карманы проверяются только после того, как человек будет приговорен к смерти остальными. Желаю повеселиться, — на этой ноте он заканчивает.

Мы с братьями вскакиваем почти одновременно и окружаем родителей. — Что это за игра? Вы не можете сотворить такое! — восклицает Афина.

Отец поправляет пиджак с таким видом, будто ничего не произошло. — Перед входом они подписали соглашение. Я освобожден от любой ответственности.

Аполлон проводит рукой по волосам. Он задумчив, но не так потрясен, как мы. Я начинаю думать, что никакое насилие не способно вывести его из равновесия. — Это и есть план? По-моему, он довольно провальный.

— С большой вероятностью убийца здесь. По крайней мере, мы на это надеялись. Они… — Он указывает на гостей, которых уже охватила паника. — Они превратятся в зверей. Инстинкт выживания заставит их обвинять кого угодно, они перебьют друг друга. Если убийца здесь, они могут решить нашу большую проблему.

Лицо мужчины, в которого, как я почти уверена, я влюбилась, всплывает в моей памяти.

— Там, в толпе, и Тимос! — кричу я. — Там твои друзья! Целые семьи! И наши сотрудники тоже! — напоминаю я ему. — Ты не можешь заставить их убивать друг друга в надежде, что среди них окажется киллер, который хочет моей смерти!

Кронос подходит ко мне вплотную, возвышаясь надо мной. Его глаза — две янтарные лужи, лишенные эмоций и полные неприязни, такие холодные, что мне становится страшно.

— Мне плевать. Твоя жизнь стоит больше всех их жизней вместе взятых. Если они должны умереть, чтобы ты жила — да будет так. Я устал от этого убийцы, которого невозможно найти; сегодня ночью я спровоцирую его, чтобы он выдал себя. И это случится.

Хайдес вмешивается, становясь рядом со мной. — Отец, ты избежал многих судебных процессов. Но преступление такого масштаба… Тебе будет трудно подкупить кого-то, чтобы это замять. Подумай хорошенько.

Мужчина делает вид, что раздумывает пару секунд, затем криво усмехается. — Готово. Сомневаюсь, что подставят меня, ведь в моих руках нет оружия. — Он в замешательстве разводит руками. — Но даже если это случится, тюрьма стоит жизни моей дочери.

Нет, нет, нет, нет. Там Тимос. Я не могу его потерять. И я не хочу, чтобы все эти люди погибли только ради того, чтобы я снова могла жить спокойно. Это неправильный способ найти убийцу. Отец, однако, непреклонен.

Я пробую в последний раз: — А если киллера здесь нет сегодня? Ты убьешь всех ни за что! — Значит, будет очень жаль.

Я смотрю на Рею в поисках помощи, но она смотрит на меня в ответ, не шевельнув ни единым мускулом лица. Я знаю, что она не согласна, но она молчит.

— Останови игру! — требую я у Кроноса, снова наступая на него. — Это моя жизнь в опасности, и я не хочу…

Он даже не дает мне договорить: — Нет.

Я уже собираюсь возразить, когда Аполлон кладет руку мне на плечо, привлекая внимание. Его глаза прищурены, он пристально смотрит на отца. Он думает. Его блестящий мозг приходит к выводу, до которого еще никто не додумался. Затем они с Афиной переглядываются. Кивают. Они первые всё поняли.

— Он знает, кто убийца, — говорит Аполлон.

Мне хочется рассмеяться. Даже Гермес издает насмешливый звук. — Невозможно. Он бы нам сказал.

Кронос Лайвли снова садится на свой трон, берет полный бокал и делает глоток, изучая зал перед собой. Он уже предвкушает удовольствие, которое принесет ему эта игра.

— Да, я знаю, — подтверждает он спустя вечность.

У меня челюсть едва не падает на пол. Мать тоже знает — судя по тому, как одеревенело её тело, а лицо стало еще бледнее. Боюсь, она может упасть в обморок в любой момент.

Удар по стеклу заставляет нас всех вздрогнуть, кроме Кроноса. Друг нашего отца в красной мантии успел ударить кулаком в стену. Охранник уже схватил его и тащит прочь, пока тот кричит: — Кронос! Ты не можешь так с нами поступить, черт возьми! Ты свихнулся? Прекрати всё! Прекрати эту дерьмовую игру…

Кронос улыбается. — Марсель, — представляет он его нам. — Канада. Одна жена, четверо любовников. Все мужчины.

— Кто, черт возьми, этот убийца?! — выпаливаю я, возвращая его к главной теме. — Вообще-то, я бы хотел послушать еще сплетни про Марселя, — вставляет Гермес. Афина отталкивает его. — Скажи нам, кто это, — настаивает она.

Кронос вздыхает и осушает бокал до дна. Вместо того чтобы поставить его на столик рядом с троном, он швыряет его на пол, разбивая вдребезги. — Я знаю его личность, но не знаю его лица.

Он снова что-то недоговаривает, как обычно. Я хочу задать еще один вопрос, но мой голос перекрывает звук долгого, протяжного гонга — настолько громкого, что даже нам внутри клетки приходится заткнуть уши. Присутствующие в зале морщатся от боли и дискомфорта.

Охота началась.

— Господа, вы — Охотники! — восклицает Кронос; его янтарные глаза блестят безумием. Его крик обрывает взволнованный гул. — А те люди среди вас — Палачи. Обвиняйте друг друга, выдвигайте гипотезы и выходите победителями.

За спинами моих родителей загорается экран с обратным отсчетом. Тридцать минут. Один вор. Миллион долларов на кону — сумма, на которую соблазнится даже самый богатый в этом зале, не говоря уже о тех, кто на нас работает.

Прежде чем разверзнется Ад, мои глаза встречаются с глазами Тимоса. Я не могу отпустить его вот так. Я бросаюсь к двери и колочу по ней ладонями до боли. Чья-то рука хватает меня, но я её отталкиваю. — Иди сюда! — кричу я Тимосу.

Он качает головой про себя и, пользуясь тем, что люди уже начали ссориться, подходит ближе. Он тоже прикладывает руки к стеклу, напротив моих. — Дейзи.

— Я убедю отца и заберу тебя сюда, в безопасность. Подожди, не двигайся, дай мне…

Я пытаюсь отстраниться, готовая умолять отца и унижаться, но Тимос стучит по стеклу, привлекая моё внимание. На его лице — решимость, но в то же время страдание. И что-то еще более мрачное, что я не могу опознать, и это пугает меня до смерти.

— Так лучше, Дейзи. Я это заслужил.

Я хмурюсь. Сердце бьется так быстро, что я боюсь инфаркта. — О чем ты говоришь? Вовсе нет… — Это мой шанс на искупление, — перебивает он меня.

Выстрел заставляет его обернуться. Одного человека только что казнили, и теперь проверяют, есть ли у него чек. Мгновения тишины — пустой карман. Вот она, первая невинная жертва.

— Искупление? О чем ты, черт возьми, говоришь, Тимос? — Я начинаю злиться. Почему он не хочет моей помощи?

Он опускает голову, не в силах вынести мой взгляд. — Искупление вины за то, что я — предатель, Дейзи. Я раскаялся в этом давно, когда было уже слишком поздно. Если я выживу в этой игре, у меня будет шанс всё исправить.

Он поднимает голову. Я надеюсь, что он лжет, но ради чего? Зачем говорить мне такие вещи? Не может быть, чтобы он был предателем. И что он имеет в виду под «предателем»? Самого убийцу? Нет, невозможно. Или всё-таки возможно? Неужели самый банальный и очевидный вариант и есть правильный? Он нанял убийцу, чтобы его наняли телохранителем и он заработал деньги, в которых нуждается?

Нет, я не верю. Нет, я не хочу в это верить.

В его выражении лица — раскаяние виноватого. Боль того, кто знает, что только что разбил мне сердце. Страх того, кто знает, что его не простят.

— Тим… — Его имя умирает у меня в горле.

— Прости меня, Дейзи, — это последнее, что он говорит, прежде чем повернуться ко мне спиной и шагнуть в Ад.

Глава 30…И БУДУЩЕЕ

Зевс решил отдать Афродиту в жены богу кузницы Гефесту, чтобы её очарование не разжигало войн между богами. Она была прекраснейшей на Олимпе, в отличие от своего нареченного — хромого и деформированного.

Афродита

Зал превратился в беспорядочное скопище голосов и тел. Гости обвиняют друг друга, кто-то кричит, другие бегут к краям танцпола, где темнее. Люди с автоматами — Палачи — разделяются. Одни остаются охранять центральную зону, другие расходятся, чтобы выудить тех, кто пытается спрятаться.

— Куда ты собрался бежать, Гамильтон? — визжит какая-то женщина. — Убейте его! Это точно он — вор! Стреляйте в него! — Она хватает его за руку, но он высвобождается, нанося ей сильный удар, от которого она падает на пол.

Один из Палачей дает несколько очередей в воздух, в потолок, пытаясь призвать к порядку эту толпу людей, теряющих голову всего через пять минут после начала игры.

— Ты за это заплатишь, Кронос! — орет мужчина лет семидесяти с седыми волосами, зачесанными назад. — Тебе это даром не пройдет! Прекрати эту проклятую игру!

Отец не реагирует. Он разводит руки, словно ленивый бог, взирающий на людей в их тщетной попытке изменить уже написанную им судьбу. — Разве вы не хотите выиграть миллион долларов? Найдите вора. У вас всё получится.

— Как мы должны его найти? Здесь как минимум пятьдесят человек! Не считая твоих сотрудников! — добавляет другой, темнокожий и бритый наголо. — Ты сумасшедший!

Я не могу вернуться на своё место. Я продолжаю стоять у двери, внутри клетки, прижав ладони к стеклу.

— Надо убить охрану и открыть дверь, — предлагает кто-то из глубины зала. — Вскроем клетку и убьем его, эту шлюху-жену и его гребаных приемышей-сирот!

Вот это — одна из тех вещей, которые никогда нельзя говорить Кроносу Лайвли. Он может стерпеть что угодно, кроме оскорблений в адрес своей семьи. Те, кто его знает, в курсе.

Лицо отца каменеет, становясь внезапно презрительным. Он подается вперед на троне и делает жест рукой. Один из вооруженных людей хватает виновного за капюшон мантии и швыряет его на пол. Удар затылком о покрытие настолько сильный, что убивает его на месте, но, чтобы избавиться от любых сомнений, Палач вскидывает автомат и безжалостно стреляет ему в голову. Я зажмуриваюсь и считаю до пяти, пока шум не стихает.

Меня тошнит.

— И к слову, — продолжает Кронос. — Вы не сможете открыть дверь. Она оснащена внутренним механизмом, который срабатывает только на мои отпечатки или отпечатки членов моей семьи.

Я опускаю взгляд на внутреннюю ручку. Там и вправду экран сканера. Я сжимаю кулаки и глубоко вдыхаю. Эта информация может мне пригодиться. Возможно, отец считает, что я недостаточно храбра, чтобы сбежать и броситься в толпу, но он ошибается.

Повернув голову налево, я встречаюсь взглядом с Эросом. Он в углу танцпола, в наручниках и с закованными лодыжками. На нём тоже красная мантия, но он не выглядит напуганным. Боюсь представить, что с ним делали в те дни, когда он был заперт. Смерть была бы милосерднее наказаний Кроноса.

Еще два алых плаща перемещаются влево, ныряя в темноту. Кронос реагирует на это лишь закатыванием глаз. Он щелкает пальцами и громко называет имя.

Через несколько секунд зал заливает ярким светом, как это обычно бывает во время балов. Темных зон больше нет, каждый угол виден как на ладони. У края танцпола толпится народ, пытающийся спрятаться. Там же стоят другие вооруженные люди, преграждая им путь.

— Кто-то из них наверняка вор, — предполагает Марсель, тот самый мужчина, которого отец упоминал раньше. — Зачем иначе убегать? Кто-то из них нашел чек и пошел прятаться. Остальные сделали это просто потому, что они глупые трусы, не способные соображать.

Он прав. Если у них нет других зацепок, чтобы найти виновного, стоит пойти по этому пути. Кто первым начал движение?

— Мы должны убить их всех, чтобы развеять сомнения, — заключает он.

Что?!

— Но там как минимум двадцать человек! — протестует женщина с рыжими локонами. — Мы не можем казнить их всех!

— Среди них точно вор, Аннализ, — обрывает её Марсель. — Поверь мне.

Гермес за моей спиной издает раздраженный звук. — И это говорит Марсель, который трахает четырех мужиков разом. Какое доверие, Марсель?

Остальные участники начинают поддаваться логике Марселя, и постепенно поднимается лес рук, голосующих за убийство тех двадцати, что пытались скрыться. Лишь трое из них пробуют бежать в последний раз, прежде чем их безжалостно хватают и выстраивают в ряд в центре танцпола.

Оказавшись под светом софитов, они стоят лицами к нам. Отец встает с трона и подходит к бронированному стеклу, прищуриваясь, будто пытаясь лучше разглядеть их лица. Он ищет среди них киллера? Почему? Он знает его личность, но не лицо. Что это, черт возьми, значит?

— Отец, прошу тебя, прекрати это, — умоляю я. — Мы узнаем, кто убийца, другим способом.

Он будто не слышит меня. Его выражение лица становится всё более разочарованным, он качает головой и издает досадливый звук. Жестом руки он отдает приказ покончить с ними.

Первое тело падает на пол раньше, чем я успеваю заметить момент выстрела. Один из Палачей проверяет карман и объявляет, что это был не вор. Когда очередь доходит до второго, я опускаю взгляд и вздрагиваю от звука выстрела.

Пальцы отца барабанят по стеклу в нарастающем, лихорадочном ритме. — Где же ты, черт возьми… — шипит он.

— Это бесполезно. Как ты надеешься найти человека, внешности которого не знаешь? — спрашиваю я его.

— Я не знаю его нынешней внешности, — поправляет он, давая новую зацепку. — Но, возможно, приложив усилия, я смогу сопоставить его со своим воспоминанием.

Я хватаю его за руку, заставляя посмотреть мне в глаза. Он не кажется раздраженным моим жестом. — А если его здесь нет? Если он упустил шанс явиться на бал? А если он придет завтра и убьет меня? Не давай умирать невинным. Ты еще можешь остановиться. Прошу тебя.

Он поднимает свободную руку, и казни прекращаются — как раз когда очередь дошла до третьего. Всё внимание приковано ко мне и отцу; он не сводит с меня глаз, и его выражение настолько загадочно, что он может сказать или сделать что угодно прямо сейчас.

Он сокращает дистанцию и наклоняет голову, опускаясь до моего уровня. — Никто не пробирается на мой остров и не угрожает моей семье. Никто не убивает мой персонал. Никто не смеет так насмехаться надо мной, Афродита. Киллер выйдет на свет сегодня ночью, и я сдеру с него кожу заживо, прежде чем обезглавить без жалости. Тебе ясно? Оставь при себе свои благопристойные речи и докажи, что ты — Лайвли!

Я стискиваю зубы. — Нет.

Он улыбается и придвигается еще ближе; я отступаю, но он тут же меня перехватывает. — Хочешь знать, у кого из моих дорогих друзей чек на миллион?

Я не отвечаю, зная, что он всё равно скажет.

Медленно он запускает руку под пиджак и вынимает из внутреннего кармана чек. Машет им у меня перед глазами. Миллион долларов. Вот он — уличающий предмет, из-за которого должны казнить вора и из-за которого должны выиграть Охотники.

Даже мои братья рядом с нами вскакивают со своих мест с потрясенными лицами.

Мать и глазом не ведет. Конечно, она всё знала. Но я умею искать слабости матери — те мелкие жесты, что выдают её. Смотрю на её руку, лежащую на подлокотнике трона. Пальцы едва заметно дрожат. Это почти неуловимое движение, но я его вижу. Единственный сигнал, указывающий на то, что Рея Лайвли в состоянии тревоги и сильного беспокойства.

— Я хотел отложить этот момент… — продолжает отец. — Я хотел увидеть лица всех осужденных прежде, чем их убьют, чтобы убедиться, что среди них нет того, кого я считаю киллером. Мне надоело. Мы продолжим игру.

— Что ты имеешь в виду? — Голос мой дрожит.

Не нужно обладать интеллектом Аполлона, чтобы понять, как продолжится охота.

Отец хватает меня за руку, кладет в неё чек и заставляет сжать пальцы вокруг него. Затем поднимает мою руку вверх, показывая гостям, что теперь Вор — это я.

— Отец! — вскрикиваю я.

— Ты что, творишь, черт возьми?! — орет на него Гермес.

Отец прикладывает палец к идентификационной панели, и охранник снаружи опускает ручку, открывая дверь.

Он хочет выбросить меня туда, в яму со львами. Хочет сделать из меня наживку.

Ужас вызывает новый приступ тошноты. Это невозможно. — Ты был готов убить половину присутствующих, чтобы найти киллера, а теперь бросаешь меня им на растерзание? — шиплю я.

Я отчаянно ищу взгляд матери. Она заставляет себя не смотреть на меня, держа подбородок высоко, а холодные глаза — устремленными на танцпол.

Мама? Мама, помоги мне. Матери ведь должны это делать, разве нет? Мама!

— Дочь моя, — шепчет Кронос мне на ухо. — Ты наживка, это правда, но никто тебя не тронет. Мы убьем их раньше, поверь мне. Киллер не позволит этой своре богатеев прикончить тебя, он хочет иметь честь сделать это сам.

Я быстро качаю головой и умоляю его взглядом. Во мне достаточно гордости, чтобы не просить об этом словами, и достаточно надежды на то, что он обретет рассудок и решит отступить.

— Господа! — кричит Кронос, чтобы остальные слышали его без микрофона. — Вот ваш вор. Хватит ли у вас смелости приговорить её к смерти?

Охранник снаружи хватает меня за запястье и пытается вытащить из клетки.

Краем глаза я вижу движение рядом. Гермес бросается на отца, намереваясь сделать бог знает что. Отец отталкивает его ударом кулака прямо в живот. Тело моего близнеца отлетает на один из стульев и заваливается на пол в неестественной позе. Афина тут же бросается к нему на помощь.

Аполлон и Хайдес — следующие, кто хочет бросить вызов отцу.

С ними он будет действовать жестко, я это уже знаю. Потому что Гермес не умеет драться, а Аполлон и Хайдес — умеют, и простым ударом их не вырубить. Им снова будет больно. И я не хочу, чтобы это было по моей вине.

Я перестаю сопротивляться и сама выхожу наружу, захлопывая за собой дверь. Я отвлекаю их от отца. Зеленые и серые глаза моих братьев расширяются; шок искажает их лица от моего решения.

Отец прав. Если я не хочу, чтобы погибли другие люди, я должна стать наживкой. Если киллер здесь, он вмешается. Если его здесь нет… это будет чертовски большая проблема, которую придется решать сегодня ночью и в ближайшие дни.

— Не смей! — Тимос вырастает перед нами и всаживает кулак прямо в лицо человеку, который вцепился в мою руку. Тот разжимает хватку, но он вдвое крупнее Тимоса и отвечает ударом, от которого мой телохранитель отлетает назад.

Их борьба бесполезна. Двое Палачей оказываются у меня за спиной раньше, чем я успеваю их услышать или увидеть. Они обхватывают мои предплечья и тащат к центру зала. Тимос кричит и пытается пробиться ко мне, но другой мужчина хватает его за горло и бьет локтем в спину.

— Стой и не сопротивляйся! — отчаянно требую я. — Не сопротивляйся!

Как будто Тимос мог подчиниться приказу не защищать и не оберегать меня. Он приподнимается, кашляя, но удар ногой в бок снова валит его на пол.

Его глаза встречаются с моими. Боль, застывшая в них, заставляет меня вспомнить его слова. Почему он предатель? Предатель не смотрит на тебя так и не дает избивать себя кому-то вдвое большему ради твоего спасения.

Когда меня дотаскивают до центра танцпола, друзья моего отца обступают меня, сохраняя при этом значительную дистанцию. Они изучают меня с неуверенностью. Их внимание переходит с моего лица на сжатый кулак, в котором я держу чек, насильно всунутый мне отцом.

— Мы не можем её убить, — нарушает тишину женщина с азиатскими чертами и длинными черными волосами, прямыми, как спагетти. — Если мы убьем дочь Кроноса Лайвли и выиграем игру, он всё равно заставит нас заплатить. Здесь невозможно победить.

— Давайте хотя бы попробуем, — возражает другой.

— Ты свихнулся? Лучше пуля из автомата в голову, чем быть растерзанным этим человеком.

— Ну, если он убьет нас в любом случае, то стоит хотя бы причинить ему боль, заставив смотреть на смерть дочери.

Я не свожу глаз с отца. Мы далеко друг от друга, но я знаю, что он отвечает мне тем же.

— Не убивайте её! — восклицает Тимос в нескольких метрах от меня. Громила отца прижимает его к полу, поставив ногу ему на спину и приставив дуло автомата к затылку.

— Ты тоже сдохнешь, ублюдок, — напоминает ему другой. — Какого хрена ты вякаешь?

— Если я встану и доберусь до тебя, я вырву тебе глазные яблоки и засуну их в задницу, — рычит Тимос.

Громила отца ухмыляется. — Я бы почти отпустил тебя, чтобы насладиться этим зрелищем.

Тогда вмешивается Марсель, указывая на Тимоса: — Давайте сначала убьем вот этого. Чтобы он нам не мешал.

— Нет! — выпаливаю я, не в силах сдержаться. Но никто меня не слушает, или кажется, что не слышит.

Отец изнутри клетки аплодирует. Медленно на его лице расплывается хитрая улыбка. — Вот теперь мы начинаем рассуждать здраво. Вы можете убить кого хотите, даже если это не вор. Главное, чтобы вор был мертв до того, как истекут тридцать минут.

Экран за его спиной показывает, что прошло двенадцать минут. Пошла тринадцатая. Я начинаю всерьез верить, что киллер не явится. Киллера здесь нет, и эта смертельная игра бесполезна.

— Итак, Кронос, — окликает его мужчина с сильным британским акцентом. — Что нам делать с твоей дочерью? Она — вор.

— Леонард, я уже объяснил правила игры. Вы должны отдать приказ Палачам, и они её убьют. Вы хотите получить деньги и свои жизни?

Хайдес и Аполлон срываются вперед, как фурии. Они открывают дверь клетки и выбегают на танцпол под раздраженным взглядом нашего отца — будто два пса сорвались с поводка. С краев зала четверо мужчин встают на их пути, не давая приблизиться ко мне.

Афина и Гермес появляются мгновением позже. Мой близнец выпячивает грудь и идет на одного из них. — Это моя сестра. Либо ты отойдешь, либо я начищу тебе рыло, — рычит он с налитыми кровью глазами.

Мужчина с автоматом на груди достает второе оружие. Снимает пистолет с предохранителя и приставляет его к виску моего брата.

Герм сглатывает, поднимая руки в знак капитуляции. — Ладно… Может, в этот раз я тебе ничего и не начищу…

— Убери это, — приказывает ему Афина; однако тон выдает её тревогу. — Убери эту гребаную пушку от моего брата. — Когда охранник подчиняется, она толкает Герма локтем. — Прекрати, ясно? Ни звука.

Я согласна с ней. Пытаюсь предостеречь его взглядом, но его голубые глаза влажные и полны боли. За меня. — Всё будет хорошо, — беззвучно шепчу я одними губами.

Моя история на этом не заканчивается. Всё не может так завершиться. Я должна узнать правду о Тимосе. Я должна изучать астрофизику. Я должна увидеть, как мои братья влюбляются. Я должна увидеть, как моя сестра становится матерью, о чем она всегда мечтала. Я должна увидеть, как сбываются мои мечты и мечты тех, кого я люблю. И я должна увидеть гроб своего отца, чтобы прожить остаток жизни спокойно.

У меня есть будущее, я вижу его каждый раз, когда мечтаю, каждый раз, когда закрываю глаза перед сном. Никто не может его у меня отнять.

Я глубоко вздыхаю. — Ну же. Убивайте меня.

Даже Палачи переглядываются, опасаясь подвоха, подстроенного Кроносом. В конце концов, кто им гарантирует, что он их потом не накажет? Кронос придумывает игры, выбирает правила и меняет их по своему усмотрению. Мы — Лайвли. Мы играем, чтобы другие проигрывали, мы играем, чтобы обманывать и унижать их. Мы всегда меняем правила.

— Сделаем это, — подтверждает Леонард.

— Сделаем это, — повторяет Марсель. В его языке тела чувствуется нерешительность. Это очевидно.

Кто-то еще присоединяется к ним, и лишь немногие выражают несогласие. Меньшинство. А меньшинство — как учила меня социальная психология — редко побеждает. Чтобы сделать это, оно должно аргументировать и доказать свою правоту, опираясь на прочный фундамент. Здесь никто не приводит аргументов, почему я не должна умирать. Они даже не пытаются, всё было бы бесполезно.

Игра заканчивается, если умирает вор. А вор — это я.

— Нет! — орет Тимос, его глубокий голос, кажется, заполняет весь зал.

Один из Палачей вырастает передо мной. Вместо автомата он достает пистолет и приближает его, пока холодное дуло не упирается мне в лоб. Даже он не уверен в том, что делает.

Я ищу глазами отца. Он наблюдает за сценой, положив руку на замок, готовый открыть дверь клетки. Вмешается ли он?

Ищу мать. Она тоже стоит на ногах, сложив руки у сердца. Всё кончено, я знаю, что она мне не поможет.

Братья пытаются прорваться ко мне. Гермес и Афина кричат отцу, чтобы он прекратил игру.

— Ну что, Кронос? Пойдешь до конца и останешься верен своей безумной традиции игр, или спасешь дочь, потому что у тебя не хватит духу? — подначивает его Марсель с усмешкой.

Кронос не отвечает.

Я смотрю прямо в черные глаза своего Палача. Он не хочет этого делать. Я тоже не хочу, чтобы он это делал.

— Стреляю на счет три, — предупреждает он; его голос дрожит, как и рука, сжимающая оружие.

Я киваю.

Гермес издает истошный вопль.

Тимос снова бросается в бой.

Начинается обратный отсчет. Я закрываю глаза.

Один.

Два.

Тр…

— Стойте!

Я открываю глаза. Отсчет окончен, но Палач не выстрелил. Он оглядывается по сторонам, как и все присутствующие.

— Стойте! — повторяет тот же голос.

Теперь он звучит ближе. Доносится из-за моей спины, точнее — из левого угла зала.

— Никто её не убьет. Никто из вас!

Фигура в капюшоне и красной мантии быстро идет сквозь толпу игроков, которые расступаются, давая ей дорогу. Отец уже вышел из клетки и подошел к моим братьям.

— Не двигайтесь, — приказывает Кронос. — Отойдите в сторону.

Пришелец замирает. — И ты тоже не приближайся.

Теперь я уверена. Это женский голос, очень хриплый и низкий.

Он останавливается. — Сними капюшон.

Незнакомка сбрасывает его резким жестом. По залу проносится ропот и вздохи ужаса.

Это девушка, да, но её лицо полностью изуродовано. Голубые глаза — единственное, что осталось нетронутым. Брови редкие, нос неправильной формы со срезанным кончиком. Рот — просто тонкая линия, кажется, у неё совсем нет губ. А густая копна светлых волос с челкой — явно парик.

— Я так и знал, что это ты, — говорит отец. Он удовлетворен, но в то же время испытывает отвращение.

— Кто она? — спрашиваю я.

Девушка медленно поворачивается и фокусирует взгляд на мне. Она сканирует моё тело с головы до ног столько раз, что мне становится не по себе. — Я — это ты.

Я хмурюсь. Я правильно расслышала?

Я — это ты.

Она улыбается, но в этой улыбке нет ни капли тепла. — Ты всё правильно поняла, Дейзи. Я — это ты. Я — Афродита.

— Ты потеряла это имя много лет назад, — прерывает её Кронос. — Гефест.

Глава 31. ИСТИНА…

Гефест был богом земного огня, а значит — вулканов и всех извержений, а также человеческих ремесел, связанных с огнем. Одни говорят, что он был деформирован от рождения, другие — что его уродство стало следствием того, что мать, Гера, сбросила его с Олимпа, ужаснувшись его внешности. Он — бог ремесленников и созидания, способный создавать творения необычайной красоты и мастерства, такие как молнии Зевса, золотая колесница Гелиоса, щит Ахилла и золотые псы Алкиноя.

Тимос

Первым делом я смотрю на братьев Лайвли, пытаясь понять, осознали ли хотя бы они, что здесь происходит. У Гермеса отпала челюсть, Аполлон неподвижен, Хайдес отвечает мне взглядом, в котором читается такое же замешательство, какое, полагаю, застыло и на моем лице.

Новая «Афродита» расстегивает мантию и позволяет ей упасть на пол. Она запускает пальцы в копну волос, показывая, что это парик, и небрежно швыряет его к своим ногам.

На глазах у всех она расстегивает молнию на простом платье под мантией и остается в одном белье. Кронос спрашивает её, что она творит, но она не отвечает. Сбрасывает кроссовки. Расстегивает бюстгальтер и спускает трусики.

Большинство присутствующих отворачиваются. Не потому, что она голая, а потому, что всё её тело изувечено так же, как и лицо. У неё нет груди. Кожа сморщена, будто съедена огнем. Это напоминает мне шрам, проходящий по всей левой стороне тела Хайдеса.

На ней нет живого места.

Она держит голову высоко, с гордостью, но её губа дрожит, когда она впивается взглядом в Кроноса, бросая ему вызов. — Выведи всех и прекрати этот фарс. Я хочу, чтобы здесь остались только Лайвли. Включая моего брата.

— Кто, блядь, твой брат? — спрашивает Афина.

До меня доходит в ту же секунду, как она это произносит.

Кронос знает это с уверенностью человека, который понял всё давным-давно. Не оборачиваясь, он делает знак кому-то в стороне. — Ты слышал, Эрос?

С лодыжек пленника снимают кандалы, но запястья остаются связанными. Он выходит в наш круг, пока громилы Кроноса освобождают бальный зал и выводят всех гостей. Кто-то уходит неохотно, внезапно заинтригованный разыгравшейся семейной драмой.

— Тимос тоже остается, — добавляет Афродита. — Убери от него свою ногу и пистолет.

Мужчина, возвышавшийся надо мной, подчиняется с презрительным смешком и протягивает мне руку, чтобы помочь встать. Я её игнорирую и поднимаюсь сам, награждая его свирепым взглядом. Если он не отойдет, я вывихну ему челюсть.

Рея тем временем уже вышла из клетки со своими тронами. Она проходит мимо меня стремительным шагом и встает ближе к остальной семье. Мы официально остались одни в этом огромном зале.

— Они брат и сестра? Биологические? — спрашивает Гермес спустя мгновение, указывая сначала на гостью, а затем на Эроса.

— Близнецы, — уточняет тот, опустив голову и говоря приглушенным, полным скорби тоном. Он совсем не рад видеть сестру, даже наоборот.

Рея прочищает горло. — Она была Гефестом. Но она отказалась от этого имени много лет назад, еще до того, как мы усыновили вас пятерых.

Кронос делает сначала один, потом второй шаг вперед, сокращая дистанцию до девушки, которая держит руки на виду, как преступник перед полицией. — Чего ты еще хочешь, Гефест? Наши пути разошлись давным-давно.

Она смотрит на Дейзи и одаривает её жуткой улыбкой. — Я хочу её лицо, разве не ясно? Я хочу содрать с неё лицо и приклеить себе, чтобы получить её красоту.

Что?

Я не врач, но совершенно уверен, что с хирургической точки зрения это полный абсурд.

Остальные, кажется, испытывают то же замешательство, что и я. Кронос — единственный, кто не выказывает никаких эмоций.

— Можно наконец узнать, что здесь происходит? — Аполлон выступает в роли самого дипломатичного. — Кто-нибудь может рассказать нам всю историю?

Кронос отворачивает голову, давая четкий сигнал: это будет не он. Рея тоже не шевелится.

Гефест, всё еще обнаженная и не чувствующая ни капли стыда, заговаривает первой. — Мы с Эросом попали в приют в одиннадцать лет. Нас «спас» наш отец и поместил туда в поисках семьи. Это было почти счастливое место, но очень странное. Однажды Кронос и Рея приехали с визитом. Кронос подошел именно ко мне, понаблюдал, как я играю с двумя тряпичными куклами, и после нескольких минут молчания спросил: «Хочешь ли ты иметь семью? Хочешь поехать домой со мной и моей женой, Афродита?». Он сказал, что я обезоруживающе красива, нежный ребенок с ангельскими чертами. Он пообещал, что если я поеду с ними, у меня будет всё, чего я пожелаю, и я ни в чем не буду нуждаться. И мой брат — вместе со мной. — Она издает смешок. — Разумеется, мы оба были на седьмом небе от счастья. После всех формальностей и бюрократии мы прибыли сюда, на Олимп. Но всё сразу пошло наперекосяк. Меньше чем через неделю нам сообщили, что мы еще не их дети в полной мере. Мы должны были доказать, что достойны этого, войдя в Лабиринт Минотавра и найдя выход.

— Если бы мы это сделали, — врывается Эрос, — мы официально стали бы Афродитой и Гермесом Лайвли.

Я чувствую, как сердце падает куда-то в желудок. А я-то думал, что просьба «приклеить лицо Дейзи» была безумием.

Я начинаю двигаться выверенными шагами, стараясь не привлекать внимания. Единственное, что мне сейчас нужно — быть рядом с Дейзи, иметь уверенность, что, что бы ни случилось, я смогу её защитить.

— Я была такой же, как ты, — Гефест обращается к Дейзи. — Я была красавицей, как ты. А Эрос был как Гермес. Блестящий, энергичный, веселый и всегда способный заставить тебя улыбнуться. Мы были первыми Гермесом и Афродитой, и у нас отняли всё! — Последнее слово она выкрикивает.

Дейзи от испуга отступает назад и врезается в меня. Я обхватываю её за талию, ободряюще сжимая. Она вздрагивает от столкновения, но как только понимает, что это я, расслабляется под моим прикосновением.

— Всё хорошо, — шепчу я.

— Можете представить, что было дальше, — заключает Гефест. — Впрочем, вы и так знали, что мой брат стал Эросом, потому что дошел лишь до половины лабиринта и сдался. Кронос захотел наградить его, дав ему другую роль здесь, на острове. Мне… повезло меньше. Я дошла до конца, но огонь съел меня заживо. — Теперь она смотрит на Хайдеса. — Кое-кто из вас может это понять.

Хайдес сжимает кулаки. Я чувствую момент, когда тело Дейзи порывается броситься вперед, движимое желанием подойти к нему и утешить. И точно так же я вижу по её лицу, что она страдает и за Гефеста.

Её доброта — черта, которая всегда меня поражала.

— Кронос решил, что с полностью обожженным и изуродованным на всю жизнь телом я никак не могу представлять Афродиту в его прекрасной семье богов. Его всё еще восхищал мой интеллект, ведь я всё-таки выбралась из лабиринта. Поэтому он предложил мне стать Гефестом. Вы ведь знаете, что о нём говорит мифология? Его описывают как уродливого и деформированного бога. — Её голос взлетает на несколько октав, отравленный обидой. — Моя красота была разрушена навечно. Я стала ошибкой природы, но мой мозг мог ему послужить.

Меня это не удивляет, как не удивляет и никого из присутствующих. И всё же очередное доказательство еще одной жизни, которую разрушил Кронос Лайвли, ложится тяжким грузом на всех нас.

Но Кроносу, кажется, плевать. Сейчас так же, как и тогда.

— В итоге он нашел другую греческую семью, которая взяла бы меня на попечение. Он щедро купил их молчание и вручил им изувеченную девочку.

— А что еще я должен был сделать? Ты совсем с катушек съехала! — набрасывается на неё Кронос, уперев руки в бока. Он тычет в неё пальцем. — Ты орала, визжала как сумасшедшая, так сильно, что днями сидела без голоса. Угрожала убить любого другого ребенка, которого мы привезем на остров. Ты откусила ухо официанту, который приносил тебе еду в комнату. Ты была будто одержимая. Ты была опасна для всех!

Её глаза наполняются слезами, а ярость искажает черты лица. — Вместо того чтобы помочь мне пережить травму и провести операции, вы дали мне два варианта: смерть или изгнание с острова! Потрясающе простой и полный эмпатии выбор, не так ли?

Сомневаюсь, что этот человек вообще знает слово «эмпатия».

— Никакая операция не вернула бы твоему телу прежний вид. По словам врачей, ты могла умереть прямо на операционном столе, — раздается спокойный голос Реи.

Внезапно в Гефест что-то меняется. Она часто моргает, и слезы градом катятся по её щекам. Она стоит совершенно нагая и молча плачет, глядя на Рею Лайвли и жадно хватая ртом воздух, пытаясь подобрать слова.

— Ты была моей матерью. Ты была матерью. Ты — мать! — кричит она. Слова выходят сбивчивыми, но всё еще понятными. — Мать защищает своих детей и любит их. Утешает. Помогает. Ты ни разу не вошла в мою комнату после того случая. Ты больше не приходила ко мне! Ты даже не попрощалась, когда я уезжала!

Её крики настолько пронзительны, что мне приходится заткнуть одно ухо.

— Я хотела маму! — продолжает она, прежде чем рухнуть на колени. Плечи Гефест сотрясаются от рыданий. — Я хотела маму! Я хотела папу! Я хотела семью! Я хотела жить, хотела быть любимой. Хотела, чтобы выбрали меня. Хотела быть со своим братом.

От её причитаний у меня перехватывает горло. Несмотря на то что я здесь человек посторонний, смотреть на это невыносимо.

Гермес отворачивает голову, и я отчетливо вижу, как слеза скатывается по его щеке. Я крепко держу Дейзи, понимая, что она попытается броситься к нему, чтобы обнять. Любое резкое движение, особенно с её стороны, может спровоцировать Гефест.

Хуже всего то, что Кронос и глазом не ведет. Он смотрит на Гефест сверху вниз с нескрываемым презрением. Рея, напротив, не выдает никаких эмоций. Хотя что-то подсказывает мне: она далеко не так безразлична, как её муж.

— Не всем суждено иметь семью, Гефест, — говорит Кронос наконец.

«Отличный» способ прервать тишину.

— Не называй меня… так… — всхлипывает она.

Когда Дейзи делает шаг в её сторону, та замечает это краем глаза и резко вскидывается, вытянув руку. — Не смей! Приблизишься — я тебя убью!

Я мгновенно вырастаю перед Дейзи, загораживая её и широко раскинув руки. У меня нет оружия, кроме моей ярости и желания защитить девушку, которую я люблю.

— Хотел бы я посмотреть, как ты это сделаешь, — угрожаю я.

Аполлон переключает внимание на дело. — Как ты совершала эти убийства? Эрос помогал тебе?

Гефест вытирает лицо тыльной стороной ладони, делает несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. Когда она заговаривает, её руки всё еще дрожат.

— Я приехала сюда несколько месяцев назад под видом обычной клиентки. Было легко остаться незамеченной. Я стараюсь прятать кожу под одеждой, и я совсем не похожа на ту девочку, которую люди, работающие здесь, знали много лет назад. Я подмешивала наркотик в напитки в клубе Дейзи. А затем выбирала тех её сотрудниц, у которых было больше всего общего с ней. Я никого из них не убивала напрямую. Это была смесь галлюциногенов, которая вводила их в состояние полного бреда. Эти идиотки практически сами накладывали на себя руки. Кто-то впадал в безумие и довершал начатое сам. Другие, более привычные к наркотикам, держались дольше, и мне приходилось «подталкивать» их. Как ту девушку, которую вы нашли повешенной в туалете.

Рассказывая это, она, кажется, успокаивается. Я бы даже рискнул предположить, что она гордится собой.

— А когда бы ты закончила с сотрудницами? — спрашивает Дейзи.

— Я ждала Летнего Бала. — Она пожимает плечами. — Это масштабное событие, которое приковывает внимание всех к этой части острова. Я собиралась нанести удар сегодня. То, что бал сначала перенесли, а потом и вовсе ускорили, насторожило меня. Как оказалось, мои подозрения были оправданы. — Она улыбается. — У меня был отличный план, как убить тебя во время бала. Но он пошел прахом, когда я вошла сюда сегодня и услышала правила игры.

Дейзи поворачивается к Эросу. Тот ловит её взгляд и поднимает голову — оказывается, его сестра не единственная, кто плачет. Это больше не тот забавный парень, которого я встретил в начале лета.

— Ты был замешан в этом? Помогал ей?

— Нет, — отвечает Гефест вместо него. — Эрос тут ни при чем. Мы потеряли связь, когда меня удочерили во второй раз. Он ни в чем мне не помогал, оставьте его в покое!

— Я подозревал, что это она, — добавляет Эрос. — Поэтому меня и нашли в морге. Я надеялся поймать её, когда она попытается украсть лица девушек, и, возможно, вразумить, поймать, удержать и сразу сдать Кроносу, чтобы положить конец всему этому безумию.

— Тогда кто помогал тебе передвигаться и… — Афина снова задает вопрос.

В этот момент происходят две вещи одновременно. Гефест бросает быстрый взгляд на меня — впервые с начала разговора. Кронос же вмешивается, переводя тему, не заметив того, что только что произошло.

Я с трудом сглатываю, стараясь игнорировать пристальный взгляд голубых глаз. Дейзи заметила наш «обмен любезностями», и теперь в её голове роится бесконечное множество вопросов, на которые я не могу ответить. Не сейчас.

— Хватит. Эта история затянулась, — отрезает Кронос, то ли ничего не подозревая, то ли просто не желая вникать. — Меня тошнит от твоего присутствия, и я больше никогда не хочу тебя видеть.

Я боюсь, что Гефест снова сорвется; но вместо этого она разражается громким хохотом. Он звучит натянуто и… безумно. — Нет, это еще не конец. Ты думал, я пришла сюда с пустыми руками? Думал, я пришла только во всем признаться, а потом сдаться?

— Чего ты еще, черт возьми, хочешь? Тебе мало десяти минут славы? Твой жалкий театр одного актера будет продолжаться еще долго? — орет Кронос.

— Отец, — осторожно говорит Аполлон. — Возможно — я подчеркиваю, возможно — стоило бы не разговаривать с ней в таком тоне, пока мы не узнаем, что у неё на уме.

Тесный контакт с этой семьей натолкнул меня на одну мысль, которую Кронос сейчас почти подтвердил: Аполлон и Афина всегда казались мне любимчиками родителей.

И действительно, после замечания Аполлона Кронос расслабляет плечи. Проводит руками по пепельно-русым волосам, взъерошивая их, и тяжело вздыхает. — Итак, Гефест, чего ты хочешь?

Гефест указывает на Дейзи. — Я хочу её лицо. Вот и всё. После этого я оставлю вас в покое.

— Ты шутишь, — бесцветно произносит Гермес.

— Нет. — С этими словами она встает и идет к Дейзи. — Я хочу её лицо. Я узнавала: существует хирургическая процедура, позволяющая пересадить его другому человеку. Отдайте мне лицо Дейзи, и вы больше никогда обо мне не услышите.

Я поднимаю руку, приказывая ей остановиться. — Сделаешь еще шаг — клянусь, он станет последним.

— Ты не получишь его! — кричит Кронос, настолько же разъяренный, насколько и скандализованный. Его выражение лица выглядит почти комично. — Ты еще безумнее, чем была в детстве. Мы тебе ничего не дадим! Ты исчезнешь так же, как и появилась, и больше никогда не ступишь на этот остров.

— Ах вот как? — Гефест разворачивается, меняя направление. Кивком головы она указывает на длинный стол, где расставлены закуски и первые блюда. — Там, внизу, бомба. Только я могу её обезвредить. Если не дадите мне то, что я хочу, я здесь всё взорву.

Следует быстрый обмен взглядами. Кронос приказывает своим людям проверить. Пятеро из них задирают скатерть и опускаются на пол, выискивая устройство. Проходят томительные мгновения, прежде чем один из них отстраняется и кивает.

— Так мы же все погибнем! И ты в том числе! — напоминаю я ей.

Она корчит детскую гримасу. — Ну, если Афродитой не могу быть я, то не будет никто. Либо вы отдаете мне её, либо мы умираем все вместе. Как одна большая счастливая семья.

Кронос Лайвли — псих, лишенный рассудка, это не обсуждается. Но он не даст погибнуть всей семье. Однако он точно не может отдать ей свою драгоценную Афродиту. Он не может допустить, чтобы с неё сняли кожу, лишь бы удовлетворить прихоть Гефеста. Это невыполнимо, но Гефест этого не понимает.

Она могла бы просить что угодно. Деньги, дом, пожизненное содержание. Могла бы попросить отвезти её к лучшему пластическому хирургу в мире, чтобы попытаться вернуть то, что она потеряла. Прошло пятнадцать лет с момента её травмы, и медицина сделала огромный шаг вперед.

Единственное, что остается — лгать ей. Другого выхода нет. Идти против неё и продолжать осыпать оскорблениями, как это делает Кронос, только ухудшит ситуацию, и мы все взлетим на воздух.

— Я должна ей подыграть, — шепчет в тот же миг Дейзи, будто прочитав мои мысли.

Я отступаю, но предостерегаю её взглядом, моля, умоляя её быть осторожной.

— Афродита, — зовет она. Тут же приковывает её внимание. — Хорошо. Я согласна.

Та уставилась на неё так, будто Дейзи заговорила на другом языке. — Что?

Кронос хватает Дейзи за запястье. — Ты что, тоже с ума сошла?

Рея тянет его за пиджак, что-то шепча на ухо, и он, после мгновения колебания, отпускает её.

Тем временем Дейзи медленно приближается к Гефест. — Хорошо. Знаешь что? Ты права. Эта семья разрушила тебя, и будет справедливо, если эта семья всё исправит. И я — первая в очереди. Я заняла твоё место и, в каком-то смысле, украла твоё лицо. Я ведь не ошибаюсь?

Та часто моргает; её ресницы редкие и короткие. — Нет, не ошибаешься.

— Вот и всё. — Дейзи улыбается, протягивая ей руку. — Я хочу сделать тебе этот подарок, потому что ты его заслужила. Этот человек заставил страдать всех, но тебя — больше остальных, — поспешно уточняет она, заметив вспышку раздражения у девушки. — Я отдам тебе своё лицо. Но сначала ты должна обезвредить бомбу.

Гефест делает шаг назад, снова насторожившись. — Откуда мне знать, что ты не врешь? Я хочу его сейчас. Сделаем это сейчас, а потом я её отключу!

— Это операция, которая требует многих часов и подготовки, — объясняет Дейзи. — Ты и сама это знаешь. Мы не можем сделать это прямо сейчас. Как только ты обезвредишь бомбу, мы соберем вещи и поедем. Идет?

Я вижу это, хоть и не хотел бы видеть: момент, когда эта бедная девушка опускает защиту и верит словам Дейзи. Вижу, как она сдерживает улыбку, убежденная, что победила. Вижу ребенка, который просто хотел семью, как и все остальные, и стал жертвой Кроноса Лайвли.

Я знаю, что врожденная доброта Дейзи не позволит ей легко пережить этот вечер и тот обман, на который ей пришлось пойти.

— Дейзи, — подыгрывает ей Аполлон. Он настолько чуток, что понял: её больше нельзя называть «Афродитой». — Ты уверена, что хочешь это сделать?

Дейзи берет Гефест за руку, и та, помедлив, отвечает на рукопожатие. — Да, я уверена. Всё будет хорошо.

Кронос издает раздраженный звук. — Не могу поверить, что вы серьезно это обсуждаете. Вы все психи в этой семье! Совсем с катушек съехали!

С большой долей вероятности, он тоже просто играет роль.

Дейзи слегка тянет Гефест за руку. — Пойдем вместе и обезвредим её? А потом займемся тобой.

Та кивает и делает первый шаг, но на полпути замирает и морщит нос. Тревога заставляет моё сердце молотить в груди — каждую секунду всё может измениться. В любой миг Дейзи может пострадать.

— Я обезврежу её при условии, что мама или папа ответят на один вопрос, — Гефест диктует новое правило. — Если они назовут моё настоящее имя, то, которое у меня было до усыновления, я отключу бомбу.

Боже, я всем сердцем надеюсь, что Рея — та женщина, которой я её считаю в глубине души. То есть, не такое полное дерьмо, как Кронос. То, что он не помнит — очевидно. Даже на его лицо смотреть не нужно. И действительно, он не роняет ни звука.

— Как я и думала, — бормочет Гефест. — Я не отключу её, если не услышу правильный ответ. И боюсь, времени осталось совсем немного.

— Твоё прежнее имя не важно. Теперь ты — Афродита. Вот что имеет значение, — пытается выкрутиться Кронос со своей обычной наглой мордой.

Гермес и Хайдес бросают на него одинаковые взгляды, полные отвращения.

Гефест убежденно качает головой. — Нет. Вы должны ответить.

Я чувствую, как меняется её тело, как меняется воздух вокруг нас. Она снова дрожит. У неё начинается очередной приступ, с той лишь разницей, что после этого не спасется никто.

Я не могу позволить, чтобы всё так закончилось. Я не могу позволить себе умереть и бросить свою семью. Не могу позволить умереть Дейзи. И, в глубине души, я научился ценить даже её братьев. Она для меня превыше всего, но я хочу спасти и их тоже.

— Докажите нам, что вам есть дело до детей, которых вы усыновляете! — кричит Гефест, вскидывая руки к небу. — Докажите, что вы хотя бы знаете наши имена! Докажите, что мы не просто игрушки, которые можно купить и привезти сюда! Проявите хоть каплю человеч…

— Делайла, — перебивает её Рея. — Делайла Маверик, — повторяет она, добавляя даже фамилию. Переводит взгляд на Эроса. — Логан Маверик.

Воцаряется такая тишина, что я слышу, как кровь пульсирует в моих ушах.

— Уильям, Малакай, Элай, Дейзи, Куинн, Кейден, Эзра, Элизабет, Кайли, Дориан, — продолжает она.

Кейден? Дориан? Кай… что?

Рея идет вперед, её шпильки цокают по глянцевому полу. Она встает перед Гефест и кладет руки на её обнаженные плечи. Она улыбается, но её ледяные глаза полны слез. — Кианна, Пол, Оливер, Сабрина, Зак, Даррил, Бен, Сесилия, Анна, Кора… — Голос её срывается, она не может продолжать.

Другие имена. Дети, которых они забирали из приютов и которые так и не стали частью семьи. Она произносит их с той болью, которую может чувствовать только мать.

Её страдание настолько очевидно и искренне, что Делайла снова начинает рыдать. Она снова оседает на пол, но на этот раз Рея успевает подхватить её и крепко прижать к себе. Вместо того чтобы поднимать её на ноги, она сама плавно опускается вместе с дочерью и баюкает её на руках, прижав её голову к своей груди. Она начинает укачивать её, как младенца, хотя той уже больше двадцати лет.

— Всё хорошо, — шепчет она.

— Мама… Я хотела маму… — говорит Делайла, вцепляясь в неё.

— Мне жаль, доченька, мне так жаль. Жаль тебя, жаль тех детей, что у меня есть сейчас, и тех, которых я не смогла оставить. Прости… — Её слова путаются, ей приходится замолчать, чтобы восстановить дыхание. — Я так сильно всех вас люблю.

Эта сцена опустошает, от неё тяжелеет на сердце. Мои глаза тут же ищут Дейзи, которая тоже наблюдает за этим моментом между Реей и Делайлой. Крупные слезы катятся по её щекам и падают на полные губы. Я ни секунды не раздумываю и подхожу к ней. Она замечает меня только тогда, когда мои пальцы касаются её кожи, смахивая соленые капли.

Рея берет мантию, которую носила Делайла, и оборачивает вокруг её нагого тела, прикрывая её. Та не сопротивляется, напротив, поправляет её, будто только сейчас осознав, что стояла перед всеми голой.

— Делайла, — продолжает Рея обнимать её. — Ты должна обезвредить бомбу, дорогая. Спаси свою семью. Если не хочешь спасать отца, сделай это ради меня и своих братьев. Мы сможем начать сначала.

Сначала кажется, что Делайла её не слышит, но через мгновение она шмыгает носом и, хоть и с колебанием, высвобождается из материнских объятий.

Она ползет к столу. Ей не нужно искать точное место, где спрятано устройство. Она скрывается из виду под скатертью, оставляя нас наедине с тикающим временем и неизвестностью — сколько у нас еще минут, прежде чем станет слишком поздно.

— Мы уверены, что ей можно верить? — шепчет Кронос. — А если…

— Да заткнись ты уже, наконец! — набрасывается на него Рея, заставляя нескольких человек открыть рот от изумления.

Эту женщину окончательно достал её муж.

Я считаю в уме до одиннадцати, прежде чем раздается долгий звуковой сигнал — бип.

И когда он стихает, из-под стола появляется фигура Делайлы, закутанная в мантию. — Готово.

Рея подползает к ней и снова заключает в объятия. — Я горжусь тобой.

Я облегченно вздыхаю и переплетаю свои пальцы с пальцами Дейзи. Она отвечает тем же, и Бог свидетель, как мне хочется наплевать на всё и просто сжать её в объятиях. Гермес, должно быть, чувствует то же самое, потому что он подходит и стискивает сестру в удушающих объятиях.

Делая это, он смотрит на меня. Мы справились. Да, мы справились.

Кронос — единственный, кто до сих пор не проявил эмоций. Он будто застыл во времени, и когда он возвращается к нам, его лицо пугающе отрешенно. Янтарный цвет его глаз почти исчез — зрачки так расширены, что скрыли радужку.

Он начинает идти вперед. Останавливается. Достает свой любимый пистолет и делает резкий выстрел в одного из Палачей. Тело мужчины падает на пол, и мне приходится прикусить щеку изнутри, чтобы не среагировать.

— Почему? — вскрикивает Дейзи.

Кронос пожимает плечами. — Он был засланным казачком. Помогал Делайле.

Он останавливается перед женой и Делайлой. — Отец, — шепчет та, пытаясь улыбнуться.

Он и глазом не ведет. — Не называй меня «отцом». Ты мне не дочь.

Мне самому становится душно от этих слов. — Кронос, нет! Нет, нет, нет… — начинает Рея, почуяв неладное.

— Просто любопытно: тебя кто-нибудь ждет дома? — спрашивает Кронос у Делайлы.

Она колеблется, затем отвечает: — Нет, мои родители умерли в прошлом году. У меня никого нет.

Кронос Лайвли улыбается. — Хорошо. Значит, никто не придет тебя искать.

Всё происходит в доли секунды. Он наставляет оружие на Делайлу и стреляет ей прямо в лоб.

Дейзи судорожно вздрагивает. Зал заполняют истошные крики Реи Лайвли.

Глава 32…И ЛОЖЬ

Самая очевидная связь между Афродитой и звездами — это её ассоциация с Венерой, самым ярким небесным объектом после Солнца и Луны. Называемая также «утренней звездой» (Эосфор) и «вечерней звездой» (Геспер), в римской традиции планета Венера была напрямую связана с богиней, соответствующей греческой Афродите.

Афродита

Солнце уже у самой линии горизонта, готовое исчезнуть в море, чтобы уступить место луне и ночи. Оранжевый переходит в розовый, окрашивая небо над нами и отражаясь в соленой воде. Облака, разбросанные тут и там, создают причудливые игры света и тени.

Это зрелище. Один из самых красивых закатов, что я видела в своей жизни.

Мать стоит у самой кромки воды в длинном белом платье, которое слегка развевается на ветру. Она стоит к нам спиной; поднимает ракушку и бросает её в волны.

Мы решили устроить Делайле небольшие частные похороны. Рее это было важно, и она сделала бы это даже без нашего участия.

Здесь только я, Хайдес, Гермес, Аполлон, Афина, Тимос и Эрос. Отец прийти отказался. Не то чтобы мы ждали чего-то другого — он даже не позволил нам забрать её тело, чтобы отдать последние почести. Её кремируют, и кто-то избавится от праха, не оставив следов.

Мы не произнесли ни слова. Ждали, что Рея что-то скажет, но она молчала. Она лишь попросила нас почтить память сестры тишиной и, если захочется, бросить в море ракушку. Как символический жест.

Её горе душераздирающе. Впервые Рея показала, что скрывается за её холодностью.

Единственная, кто по-настоящему любил детей, которых она привозила из приюта. Единственная, кто плакал по ним, когда с ними что-то случалось. Единственная, кто помнил каждое имя.

— Если хотите, можете идти, — нарушает она тишину, всё так же не оборачиваясь и глядя в море. — Спасибо, что пришли со мной.

Мы с братьями обмениваемся нерешительными взглядами. Никто из нас не хочет оставлять её одну. Не в такой момент. Но, возможно, это именно то, что ей сейчас нужнее всего.

Я решаю подойти к ней. Обнимаю её за плечи. Мать мгновенно отвечает, поглаживая меня по спине.

— Мне жаль, что тебе пришлось через всё это пройти, — шепчет она. — Делайла была просто израненным ребенком, который потерял рассудок.

Я не отвечаю. Мне хотелось бы сказать ей, что всё в порядке, но это не так. Погибли невинные люди, девушки, у которых вся жизнь была впереди и которых я знала. Делайла не заслуживала смерти как наказания, она должна была ответить за свои ошибки. Мы могли бы спасти её, если бы Кронос не решил за всех, что её жизнь больше ничего не стоит.

Я первой размыкаю объятия и ухожу. Я не возвращаюсь на сухой песок, а иду вдоль берега. Мои ноги слегка утопают, и время от времени волны докатываются до меня, омывая ступни. Для восьми вечера всё еще тепло, и вода приятно освежает.

Только один человек идет за мной. Единственный, с кем мне нужно поговорить прямо сейчас. Тимос.

Он пристраивается рядом, не говоря ни слова, и я жду, когда он нарушит молчание. Позже я понимаю: он просто ждет, когда мы отойдем достаточно далеко от моей семьи.

— Ты в порядке? Я киваю. — А ты? — Зависит от того, что произойдет в следующие несколько минут.

Значит, мне даже не нужно его расспрашивать. Мы собираемся продолжить разговор, начатый во время бала. Предатель. Взгляд, которым он обменялся с Делайлой, слова, что он шептал мне в танце перед началом игры, его жажда искупления. Что всё это значило?

Часть меня жаждет узнать всё, другая — предпочла бы сделать вид, что ничего не было, и спокойно дожить остаток этого бурного лета. Всё еще есть шанс, что всё наладится и наступит покой.

— Дейзи, прошу, посмотри мне в глаза.

Поскольку я не подчиняюсь, он мягко берет меня за запястье и слегка встряхивает за руку. Заставляет остановиться. Рея теперь лишь далекая точка, едва различимая, а братья уже ушли.

Когда я поворачиваю голову к Тимосу, его теплые карие глаза смотрят на меня в упор. В них я читаю страх перед правдой, но и решимость быть честным.

— Начинаю думать, что не хочу ничего знать, — шепчу я.

Он качает головой. — Ты заслуживаешь знать, Дейзи. Заслуживаешь того, чтобы я сказал тебе правду и был искренен. Даже если после этого ты не захочешь со мной говорить и иметь ничего общего. Я не могу ничего скрывать от тебя, больше нет.

— Я не хочу тебя терять. И я боюсь, что то, что ты скажешь…

Его ладони обхватывают моё лицо, он приближается ко мне так близко, что кончики наших носов соприкасаются. — Я тоже, — шепчет он. — Я тоже боюсь, что ты меня возненавидишь. Но, пожалуйста, дай мне сказать.

После мгновения колебания я киваю. Тимос отстраняется и берет меня за руку, ведя туда, где песок сухой. Мы садимся рядом. Он обхватывает мои ноги и кладет их себе на колени, придерживая одной рукой. Его подушечки пальцев выводят воображаемые линии на моей загорелой коже.

Я изучаю его, кажется, бесконечные минуты. Не знаю, сколько мы сидим в тишине, ничего не делая, но Тимосу это время нужно, чтобы собраться с мыслями. А мне — чтобы подготовиться.

— Вчера… я сказал тебе, что я предатель, помнишь? — Прекрасно помню. — Я действительно им являюсь, Дейзи. Я не бросал слова на ветер. Однако я не предатель в том, что касается истории с киллером, Делайлой и убийствами.

Я сглатываю пустоту. — Тогда в чём же?

Его рука замирает на моем бедре, он медленно поворачивается, пока наши взгляды не встречаются. Его кадык дергается.

— Я агент ЦРУ, — четко произносит он. — Я служу в разведке, если точнее — работаю в Миссионерском центре Европы и Евразии.

Я не шевелю ни единым мускулом. Мозг переваривает полученную информацию. Тонкий голосок в голове повторяет эти слова до тошноты.

— Продолжай.

Он вздыхает. — Твой отец и твой дед — известные личности в Агентстве. Они годами расследуют деятельность вашей семьи и ищут неопровержимые улики, чтобы отдать их под суд. Проблема в том, что у них связи в каждом отделе безопасности, в нашей системе повсюду «кроты». Сначала это заметили обычные полицейские органы здесь, в Греции. Потом дело перешло на более высокие уровни. Не думаю, что тебя это сильно удивляет, верно? Учитывая ситуацию в твоей семье, вполне логично, что кто-то копает под твоего отца и пытается его подставить.

Нет, меня это не удивляет. Я всегда гадала, как Кроносу удается никогда не попадать за решетку. Он несколько раз был на волоске, но всегда выкручивался. То, что он не обратился в полицию из-за убийств на острове — еще один ясный признак его положения.

— А ты… — Меня наняли несколько месяцев назад, — рассказывает он. — Разведка знает о многочисленных усыновлениях, но это не является достаточным доказательством для обвинения. Однако когда выяснилось, что не все усыновленные дети погибли в лабиринте — как Делайла, — её выследили и допросили. Она сказала мало, в конце концов, она пробыла с Кроносом меньше месяца. Ей почти нечего было предложить интересного. Но она могла помочь ЦРУ. Могла проникнуть на остров, встретиться с ним, помочь собрать какие-то улики.

У меня кружится голова. Слишком много всего за один раз.

— План был такой: она вернется, займет свое место под именем Гефеста и будет передавать нам информацию. Но этого не случилось. Когда начались убийства, информатор сообщил нам, что Кронос ищет телохранителя для своей дочери Афродиты. Я был лучшим кандидатом. Рожденный и выросший в Греции, я бы не вызвал подозрений — во всяком случае, гораздо меньше, чем американец. Твой отец никогда бы не доверился кому-то другому. Поэтому прислали меня.

Я хмурюсь, только сейчас приходя к логическому выводу. — Ты с самого начала знал, что Делайла хочет меня убить?

— Нет, нет, совсем нет, — спешит он поправить меня. — Мы помогли ей проникнуть на остров, но потом она оборвала с нами связь. Она никогда не говорила нам о той ненависти, которую питала к Кроносу и Рее, и уж тем более — к тебе. Мы не знали, что она должна была быть Афродитой, и даже не подозревали, что Эрос — её близнец. Когда она перестала выходить на связь и отвечать, мы подумали, что Кронос раскрыл её и убил. Я остался, потому что искренне хотел защитить тебя от любого киллера, который мог бы до тебя добраться.

Я морщусь. Единственная светлая нота во всём рассказе. Но почему-то я чувствую, что это еще не всё. — Что ты мне еще не договорил?

— Мы хотели подставить вас всех — я и люди, на которых я работаю. Не только Кроноса, но и вас, детей. Моё начальство заставляло меня собирать информацию через тебя. Я был шпионом.

Проходит несколько мгновений. Ладони потеют. — Был?

— Есть.

— Есть? — Значит, он и не прекращал.

— Дейзи… — в его голосе слышится нежность, боль, раскаяние и одновременно решимость. — Твоего отца Кроноса и деда Урана нужно остановить. Всему этому нужно положить конец, ты понимаешь? И как бы ни росли мои чувства к тебе с каждым днем, я не могу отступить. Не могу и не хочу.

Я киваю. Не знаю, что сказать. Это его работа. И, в глубине души, он прав. Но это не значит, что мое сердце не разлетается на миллионы осколков. — Зачем ты мне это рассказываешь? Зачем признаешься во всём этом, не боясь, что я пойду и донесу отцу, и он тебя убьет?

— Если я что-то и понял, так это то, что ты и твои братья невиновны. Вам тоже нужно помочь. Вы тоже хотите освободиться от Кроноса Лайвли, — отвечает он. Его палец приподнимает мой подбородок, заставляя смотреть на него. — Вы лучше меня знаете, что Кронос безумен и неуправляем. И кто знает, какие еще проекты он готовит на будущее, о которых даже вы не догадываетесь. У нас есть лишь смутные идеи, куча гипотез, и одна хуже другой.

— Что ты от меня просишь? Помочь тебе? Сотрудничать?

— Именно. Ты и твои братья.

Афина никогда на это не пойдет. Какой бы умной и сильной она ни была, она никогда не повернется спиной к отцу. Не только из преданности, но и из страха, что он узнает. Аполлон очень близок к Кроносу. Гермес и Хайдес, возможно, и согласились бы, но какой ценой? Если я расскажу им, этот огромный секрет станет нашей общей непосильной ношей. И если отец нас раскроет, он убьет всех до единого. Если же помогать Тимосу буду только я, я никого не подвергну опасности.

— Это слишком рискованно, — говорю я наконец. — Я не могу обсуждать это с Гермом и остальными. Двое могут хранить секрет, только если один из них мертв. Пятеро… это превратится в бойню.

Тимос убирает руку от моего лица и осторожно кладет её мне на ногу, будто боясь моего отказа.

— Я понимаю и уважаю это.

Его взгляд будто спрашивает: «Но что намерена делать ты?»

Что я хочу делать? Что ты хочешь делать, Дейзи?

— Если я сдам тебя отцу… да, он убьет тебя, — признает он. — Но ЦРУ не остановится. И я думаю, что он и так знает, что разведка за ним следит. Если же ты меня не сдашь, мы сможем победить. Они годами ждали возможности выйти на контакт с кем-то из близкого окружения Кроноса. Единственный след, который у нас был — некий Крио, приемный сын Урана, лишенный наследства. Должно быть, он сменил личность и где-то скрывается, и, несмотря на разрыв с Лайвли, мы уверены, что Уран делает всё возможное, чтобы его прятать.

Крио? Я думала, у моего отца только один брат, Иперион.

И снова — слишком много информации за раз.

Тимос говорит что-то еще, но я его не слушаю. Легким толчком рук я встаю и выскальзываю из его объятий. Он не поднимается, не пытается меня удержать и даже не окликает. Он просто наблюдает, как я хожу взад-вперед по берегу моря, пока небо за моей спиной становится всё мрачнее.

— Тот Палач, которого вчера убил мой отец… он был одним из вас? — спрашиваю я.

— Да. Кроты повсюду. Даже твой отец не может доверять всем. Но каким-то образом он всегда их вычисляет.

Я запускаю руки в волосы, откидывая их назад с такой силой, что одна прядь застревает между пальцами.

— Дейзи, если тебе страшно… иди и расскажи всё отцу. Я пойму. Я только прошу тебя — успокойся. Не истязай себя так. Я даю тебе свободу выбора.

В этом-то и проблема. Свобода выбора. Я знаю, какой выбор правильный: предать отца и помочь ЦРУ. Но Тимос прав в одном: мне страшно.

Я хочу быть с ним. Я хочу иметь возможность рассказать всё братьям. Я хочу уйти из этой семьи. И я хочу её защитить. Я хочу нормальной жизни. Хочу забыть, что произошло вчера ночью. Я хочу… я хочу…

Чьи-то руки обхватывают меня. У меня нет ни малейшего желания вырываться, наоборот, я утыкаюсь лицом в широкую теплую грудь Тимоса и позволяю ему сжать меня изо всех сил.

— Дейзи, — он произносит моё имя бесконечное количество раз.

— Я недостаточно сильная для всего этого, Тимос.

— Ты достаточно сильная для всего, чего сама захочешь, ты слышишь? Не ставь себе границ. Единственная граница — это твоя воля. Ясно? — Он слегка отстраняется, чтобы взять моё лицо в ладони. — Ты можешь всё, ты способна на это. Ты слушаешь меня?

Слеза катится по моему лицу, но я неистово киваю. — Да, я поняла, я слышу.

И в глубине души я знаю, чего хочу. Потому что когда Тимос признался, что он агент ЦРУ, присланный сюда шпионить за моей семьей, я не почувствовала себя преданной. Ни капли. Как бы я ни хотела, как бы ни старалась, я не могу его винить.

— Что мы будем делать теперь? — спрашиваю я его.

Он медлит, затем убирает прядь моих волос за ухо и целует меня в висок. — Вернемся в дом и поужинаем, я полагаю. А сегодня ночью ты отдохнешь.

— Нет, я имею в виду — в ближайшие недели.

— Мы проведем самое прекрасное лето в твоей жизни.

Тут мне хочется рассмеяться. — Перестань, ты понимаешь, о чем я. В будущем.

Тимос снова притягивает меня к себе и кладет подбородок мне на макушку. — Ты вернешься в Йель с братьями, а я сниму квартиру рядом с кампусом, чтобы мы могли видеться, когда захотим, но тайно. Никто не должен знать. Так мы будем собирать информацию, не привлекая внимания. Возможно, иногда мне придется уезжать, чтобы отчитываться перед начальством или возвращаться в Грецию, чтобы проследить за лечением отца, но… мы сделаем так. Не волнуйся, хорошо?

План звучит неплохо. С другой стороны, вряд ли всё пройдет так гладко, как он малюет. В любом случае, агент ЦРУ здесь он. Мне остается только доверять.

Есть лишь еще одна деталь, которую мне нужно прояснить. Мне нужно услышать это от него — с полной убежденностью.

— Тимос…

— Да, αστέρι μου (astéri mou)? — «Да, звезда моя?»

— То, что ты чувствуешь ко мне… это по-настоящему?

Он отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза. Его брови хмурятся, а ярость начинает искажать черты его лица. — Что, прости?

— Ты всё правильно понял. Твои чувства ко мне — они настоящие? Или ты просто притворяешься, чтобы убедить меня сотрудничать?

Тимос смотрит на меня так, будто не верит своим ушам. Он шумно выдыхает через нос и открывает рот, чтобы ответить, но не издает ни звука. Его руки соскальзывают с моего лица, и он делает шаг назад, пошатнувшись.

— Ты думаешь, что это не по-настоящему, Дейзи? Думаешь, я делаю это ради… Думаешь, я…

Ветер уносит его слова, и он не пытается их вернуть, потому что ничто не сможет выразить то, что он сейчас чувствует из-за моего обвинения.

Он поворачивается ко мне спиной и уходит прочь размашистыми шагами, кипя от злости.

Я не шевелюсь. Я наблюдаю за ним, ожидая.

Тимос замирает, разворачивается и, догоняя меня, говорит: — Скажи мне, Дейзи, это кажется тебе реальным? Скажи.

Его губы врезаются в мои с силой, от которой перехватывает дыхание. Это не грубый поцелуй. Это самый нежный поцелуй в мире, самый сладкий из всех, что у нас когда-либо были. Его рот движется неспешно, изучая каждый миллиметр моих губ. Он посасывает мою нижнюю губу, прикусывает её, оттягивая, и снова целует. Кончиком языка он мягко надавливает, проникая внутрь, играя с моим языком. Он обхватывает мой затылок раскрытой ладонью и наклоняет голову, чтобы сделать поцелуй глубже.

Он стирает любое сомнение, которое когда-либо у меня возникало. У меня дрожат ноги. В животе всё завязывается в узлы. Он заставляет меня хотеть сбежать с ним — далеко-далеко отсюда. И в то же время пробуждает во мне желание бороться.

Когда он прерывает поцелуй, его лоб остается прижатым к моему. Мы оба тяжело дышим. — Это было реально, Дейзи? Достаточно реально, или мне нужно отнести тебя в спальню и доказать это как-то иначе?

Как бы сильно я ему ни верила, я хочу, чтобы он продолжал доказывать. И ему достаточно одного взгляда, чтобы это понять. Тимос подхватывает меня за ягодицы, приглашая обвить его талию ногами. Я цепляюсь за него, и он начинает идти к вилле по песку, который уже остыл, пока на нас опускается ночь.

Нам никто не встречается, потому что я направляю его по боковой тропе, и меньше чем через три минуты мы оказываемся перед стеклянной дверью моей спальни. Тимос открывает её резким пинком и захлопывает за собой, проворачивая ключ на три оборота.

Он даже не зажигает свет. Сегодня полнолуние, и луна будто замерла прямо перед нашим окном, чтобы освещать только нас.

Он раздевает меня с нежностью, с уважением, с обожанием. Но свои вещи он отшвыривает с порывом, которого не позволял себе со мной. Он не тратит время на прелюдии. Встав передо мной, лежащей на кровати, он замирает лишь на миг.

Он обхватывает мои бедра и широко разводит ноги, устраиваясь между ними. Кончик его члена касается входа, уже влажного и податливого, и он проникает в меня одним решительным толчком. Он входит полностью, и удовольствие настолько сильное, что я закатываю глаза и громко стонаю.

В этот раз ничья рука не приглушает звук.

— Кричи сколько хочешь, — шепчет он мне на ухо, совершая бедрами круговые движения. — Я хочу слышать тебя, Дейзи. Ты…

Я хватаю его за затылок, запуская пальцы в мягкие каштановые волосы. «Ты моя»? Неужели он собирается сказать это? Мне бы это совсем не понравилось.

Он выходит и входит снова, погружаясь в меня с низким рычанием. — Ты женщина, которой я принадлежу, — заканчивает он фразу. — Я твой. Даже когда я стану тебе не нужен, я буду твоим. Это достаточно реально для тебя?

Это риторический вопрос. Он накрывает мой рот своим и, опираясь локтями по обе стороны от моего лица, продолжает двигаться во мне, не выходя. Это не грубые и быстрые толчки, а выверенные и медленные движения. Он берет себе всё время мира; мои внутренние стенки сжимаются вокруг него, создавая трение, от которого стонем мы оба.

Я кладу руки на его твердые ягодицы и прижимаю его таз к своему, стараясь впустить его как можно глубже. Это больше, чем секс. Тимос оставляет неизгладимые следы на моей коже.

Я не хочу, чтобы он останавливался — и не из-за физического наслаждения, а потому что не хочу отдаляться от него. Я хочу вечно чувствовать его кожу на своей, его голос, шепчущий мне на ухо. Я хочу его поцелуев вечно, потому что уверена: после него я не захочу никого другого.

— Это реально? — снова спрашивает он провокационным тоном. — Или это фальшь?

Он наклоняет голову, чтобы поцеловать мою грудь, и пока он томно ласкает языком соски, он входит так глубоко, что оргазм накрывает меня без предупреждения. Я открываю рот и выкрикиваю его имя, застигнутая врасплох.

— Для меня это реально, — шепчет он мне на ухо, теперь уже нежнее и спокойнее. — Для меня это самое настоящее из всего, что я когда-либо чувствовал в жизни.

Тимос продолжает двигаться, быстрее, чтобы тоже достичь пика. — Это реально? В этот раз он требует ответа. Он всё еще между моих ног, погребенный во мне. — Это было лишь сильное влечение, Дейзи? Или это всё-таки любовь?

Мне не нужно об этом думать. — Это реально, Тимос, это реально, — шепчу я из последних сил, с затуманенным взглядом и покалыванием в ногах.

Он одаривает меня усталой и счастливой улыбкой, прежде чем рухнуть на меня, уткнувшись лицом в изгиб шеи. Он упирается руками, чтобы не давить на меня всем весом, и мы остаемся так целую вечность. Здесь, вместе, проблемы, которые ждут нас впереди, кажутся меньше, чем они есть на самом деле.

Он прав. Нам нужно думать только об остатке лета. Я хочу, чтобы оно стало самым прекрасным в моей жизни, потому что не знаю, что готовит будущее. В это мгновение мне не страшно. У меня есть братья. У меня есть Тимос. И с сегодняшнего дня я знаю, что у меня есть мать.

Внезапно тело Тимоса тяжелеет, придавливая меня. Я зову его, но вскоре слышу тихое сопение. Он заснул? Последние двадцать четыре часа были безумными и насыщенными, так что неудивительно.

Я слегка поворачиваю его голову: рот приоткрыт, веки сомкнуты. Он дышит ровно. Я осторожно целую татуированный крест на его скуле, прежде чем высвободиться из его объятий.

Как бы мне ни хотелось лечь рядом с ним, я заставляю себя надеть пижаму и спуститься на кухню. В доме царит тишина, я не встречаю никого из братьев. Сегодня мы вольны ужинать где хотим, пропуская общие семейные трапезы. Повара оставили еду в холодильнике; я беру две миски и приборы для себя и Тимоса. Когда он проснется, он наверняка будет голоден. Зажав бутылку воды под мышкой, я возвращаюсь в комнату.

Я устраиваюсь у телескопа со своей порцией еды, чередуя наблюдение за звездами с овощами на гриле. Небо затянуло тучами, и как раз в тот момент, когда я боюсь, что ничего не увижу, мне удается найти небольшой просвет.

И… вот они. Звезды Летне-осеннего треугольника, устремленные к югу. Три точки, четко видимые летними ночами: Вега, Альтаир и Денеб. Это очень горячие светила спектрального класса A, белого цвета с голубыми отблесками. Вега освещает созвездие Лиры, за ней следует Альтаир, сияющий в Орле. Денеб же, находящийся дальше остальных, отмечает хвост Лебедя.

Я перевожу объектив в поисках Антареса. Он тоже украшает летнее небо; это красный сверхгигант, известный также под названием «Cor Scorpii», то есть «Сердце Скорпиона».

Одна из легенд, связанных с Антаресом, пришла из греческой мифологии. Считалось, что Антарес — это сердце великого Скорпиона, посланного титанидой Геей, чтобы убить охотника Ориона. В их битве и Орион, и Скорпион были смертельно ранены. Боги, в знак уважения к их отважной борьбе, поместили их среди звезд, дав начало созвездиям, в честь которых они названы.

Он должен быть где-то неподалеку. Должен быть прямо…

— Эй.

Я резко оборачиваюсь. Тимос, всё еще обнаженный, потягивается в постели. Простыня сползла на бедра. Он вскидывает руки вверх, его мышцы на несколько секунд напрягаются, после чего он опускает их и поворачивается на бок ко мне.

— Эй, — отвечаю я.

Он подпирает щеку рукой, упершись локтем в матрас. Его взгляд всё еще затуманен сном. — Ты вернешься сюда, на Землю, ко мне? Или еще побудешь там, в небе, среди звезд?

Над этим не нужно думать. Я встаю со стула и иду к нему. Тимос широко раскрывает объятия, приглашая меня, и огромная улыбка освещает его идеальное лицо.

— Я возвращаюсь к тебе, на Землю, — шепчу я, прижимаясь к его груди. — Я всегда возвращаюсь к тебе.

ЭПИЛОГ. ПОСЛЕДНЕЕ ЛЕТО

Это было последнее лето Афродиты. Но это было первое лето Дейзи.

Это было лето, когда ей наконец представился шанс побыть собой. Все заметили её перемену — ту свободу, которую она позволила себе, чтобы стать той, кем была всегда. Девушкой, которую Тимос разглядел в ней с самого первого взгляда. Это было последнее лето в её жизни в прежнем качестве, но и первое, которое она прожила так, как хотела сама.

Это было лето утр на террасе, с книгой под носом и неизменными тостами с арахисовой пастой и джемом. Лето взглядов Тимоса и их ног, соприкасающихся под столом. Лето её пальцев, переворачивающих страницы, и рук Тимоса, ласкающих её открытые бедра — просто чтобы подразнить и заставить потерять концентрацию. Только для того, чтобы в следующий миг их прервал Гермес своим вечным: «Возьмите один из моих презервативов и валите куда-нибудь в другое место!»

Это было лето вечеров на берегу моря с братьями и сестрой, лето глупых игр, в которые они не могли поиграть в детстве. Время обретения невинности, в которой им когда-то было отказано. Лето купаний нагишом на частном пляже. Тимос обожал смотреть, как она развязывает завязки купальника, как цветные плавки падают на песок, а её обнаженное тело погружается в кристально чистую воду. Но еще больше он любил догонять её и целовать среди волн — там, где их никто не мог увидеть.

Это было лето рассветов сразу после закрытия клуба, с бисеринками пота на лбу и влажностью, липнущей к коже, когда она возвращалась домой с каблуками в руках и в кроссовках на ногах.

***

Дейзи обхватила Тимоса за торс и прижалась к нему всем телом, крепко-крепко. Он изобразил отвращение и попытался, совсем слабо, отстранить её: — Ты потная и липкая. Какая гадость.

Она скользнула руками выше и подпрыгнула, чтобы обхватить его за лицо. Тимос помог ей, наклонившись с нежным вздохом, и она запечатлела на его лице один поцелуй за другим. В лоб, в веки, в щеки, в скулы, в шею, в нос и в губы. Снова и снова.

Гермес громко расхохотался, обозвав их «мерзкими голубками». Аполлон тихонько усмехнулся, радуясь тому, что его сестра так влюблена. Тимос подхватил Дейзи под ягодицы и оторвал от земли, взяв на руки. Он зашагал вперед, прежде чем они успели привлечь к себе слишком много внимания. Они были уже далеко от входа в игровой зал, но еще не свернули на ту короткую тропу, которую знали только Лайвли.

— Пошли, денежный мешок на ножках.

Дейзи положила голову ему на плечо, позволяя своим затекшим ногам свободно болтаться. Каблуки убивали её ступни; ей хотелось поскорее сменить их на кроссовки, которые Тимос наверняка положил в свой рюкзак. Впрочем, она была слишком пьяна, чтобы останавливаться. Ей было хорошо здесь, на руках у мужчины, которого она любила.

— Давайте сыграем в игру по дороге домой? — предложил Гермес.

— Нет, — хором ответили Хайдес, Афина и Аполлон.

— Ну же! Почему меня никто никогда не поддерживает?

— Потому что у тебя дерьмовые идеи.

— Подписываюсь под каждым словом.

— Подпишись под моим задом, Аполлон. Ты вечно молчишь, но когда надо меня подколоть — становишься подозрительно словоохотливым.

— Да расслабься ты хоть раз!

— Дети, не ссорьтесь, — воскликнул Тимос, одновременно забавленный и измотанный перепалками братьев. Он уже начинал привыкать к этому шуму.

Гермес воспользовался моментом и смешно затрусил впереди Тимоса, продолжая идти спиной вперед. Аполлон время от времени подправлял его траекторию, чтобы тот не врезался в ветки деревьев.

— Окей, Трамплин, ответь на вопрос: кто твой любимый брат Лайвли? Будь честен. Искренен. Не бойся ранить чьи-то чувства. У Афины их всё равно нет, Аполлону плевать, а мои ты не ранишь, потому что назовешь именно моё имя, — закончил он с улыбкой во все тридцать два зуба.

Тимос посмотрел на него, нахмурившись. — А Хайдес? — Он — Дива. Его не интересует чужое мнение.

Дейзи, которая не пропускала ни слова, но решила не вмешиваться, похлопала Тимоса по спине и прильнула губами к его уху: — Сделай его счастливым, назови его имя.

Гермес обожал одобрение. Ему было слишком важно, чтобы его ценили. Тимос сделал вид, что долго раздумывает, просто чтобы подержать его на иголках. В конце концов он вздохнул: — Ты, Златовласка.

Гермес вскинул руку вверх в знак победы. — Ха-ха! Я так и знал. Ничего нового. Слышал, Поло?

Тимос и Дейзи обменялись взглядами, улыбаясь. Чего никто не знал, так это того, что Тимос не просто подыграл. Гермес и впрямь был его любимчиком.

***

Это было лето ночей с громким стрекотом цикад, душных утр, порывов ветра с запахом морской соли и крупинок песка, застревающих между влажными пальцами. Лето, пахнущее солнцезащитным кремом на загорелой коже, яркое, как фейерверки в середине августа. Это лето также стало последним разом, когда она прочитала свою любимую книгу — привычка, которой она следовала годами перед отъездом.

— Дейзи, — окликнул её Тимос, остановившись в дверях. В руке он держал дорожную сумку, а за воротник его майки были зацеплены очки.

Она рассеянно подняла лицо, чтобы поприветствовать его, и снова вернулась к чтению, сидя за столиком.

— М-м?

— Нам пора, — напомнил он. — Через три часа у нас рейс в Штаты, в Йель.

Афродита кивнула. — Да, конечно. Десять страниц, и я иду. — Она постучала пальцем по книге.

Тимос вздохнул и, вместо того чтобы торопить её, присел рядом. Он наклонился, чтобы прочитать название книги, от которой она не могла оторваться. Он нахмурился. Он уже слышал его когда-то… — Это ведь твоя любимая книга, так?

— Именно. Ты помнишь?

Ему хотелось сказать ей, что он не забыл в ней ни единой мелочи. — Ты ведь уже знаешь, чем всё закончится. Зачем рисковать опозданием ради книги, которую ты уже читала десять раз?

Афродита перевернула страницу. — Я читаю её каждый год, в последний день лета. Это традиция.

— Понимаю. Тебе не надоедает? Она ведь уже не может тебя удивить.

Она сморщила нос и положила книгу на колени. — В этом-то и вся прелесть. В истории, конец которой ты уже знаешь, есть утешение. Утешение в знании того, что ты всегда дойдешь до счастливого финала, и никто не сможет его у тебя отнять. Эта книга мне нравится потому, что я знаю героев так, будто они мои друзья. Каждый год это немного похоже на то, как если бы я зашла к ним в гости и увидела, что они всё еще счастливы.

Тимос выслушал её и ничего не ответил. Он просто наблюдал за ней, пока она не закончила. Он любил смотреть на неё. И когда они встали, чтобы идти к остальным, он остановил её. — Можешь мне её одолжить? Я бы тоже хотел её прочесть.

Это было лето, когда она впервые в жизни по-настоящему влюбилась. Лето, когда она произнесла те два слова, о которых так мечтала её романтичная душа: «Я тебя люблю».

***

Это была ночь середины августа. Пока Тимос дремал в постели, Дейзи стояла у окна, наблюдая за грозой, разыгравшейся над островом. Небо было темной массой, лишенной звезд, но она продолжала стоять там, ожидая, что оно разверзнется и покажется хоть одна.

Тимос подошел сзади, но не напугал её. Он обнял её, прижав к себе, и запечатлел поцелуй в её длинных светлых волосах. В тишине, прерываемой лишь раскатами грома, он прошептал:

— Дейзи?

— Да?

— Я так в тебя влюблен, что стоило бы изобрести новый способ сказать «я тебя люблю». Этих двух слов недостаточно, чтобы сказать такой женщине, как ты, что я её люблю. Ты заслуживаешь большего.

Она замерла. Не потому, что сомневалась в ответе — она знала, что это взаимно. Просто её сердце переполняло счастье от того, как именно Тимос выбрал признаться ей в любви. Это было даже лучше, чем в романах, которые она читала всю жизнь.

— Было бы очень мило, если бы ты сказала, что это взаимно, знаешь ли? — добавил он после долгого молчания.

Дейзи тихо рассмеялась, прижимаясь спиной к его животу.

— Я просто наслаждалась моментом.

Он поцеловал её в изгиб шеи, вдыхая полной грудью сладкий аромат ванили.

— Я люблю тебя, Дейзи.

— И я люблю тебя так, как никогда не полюблю никого другого.

***

Это было лето, когда Аполлон, самый отстраненный и скрытный в семье, обнял её двадцать восемь раз. Она сосчитала их, потому что он был самым скупым на эмоции братом. Вечно закрытый в своем мире и своем любимом одиночестве — настолько, что получить от него знак нежности было реже, чем увидеть комету Галлея.

— Ты обнял меня двадцать восемь раз за это лето, — пробормотала Дейзи, всё еще оставаясь в его объятиях.

Аполлон напрягся, а затем слегка отстранился, не отпуская её совсем.

— Ты их считала? — Он был в замешательстве, но в то же время это его забавило.

— Конечно. Я всегда замечаю твои проявления нежности. Они редкие.

Он сжал губы в прямую линию и пристально смотрел на неё несколько секунд.

— Мне не очень нравится физический контакт, но для тебя я могу сделать исключение. Когда захочешь… объятий, можешь просто попросить, — пробормотал он.

У Дейзи увлажнились глаза, пока она гладила его по каштановым волосам.

— Я правда люблю тебя всей душой, Уильям.

***

Это было лето, когда отец впервые в жизни попросил у неё прощения. Ей этого было недостаточно, и всё же она была удивлена. Он сказал, что любит её так же, как и её братьев, и что ему жаль, что он не стал тем отцом, которого они заслуживали. Он не мог измениться, но она должна была знать: цель каждого его действия — их защита.

Афродита кивнула на его слова и ушла, как только ей позволили. Она знала, что такое любовь и желание защитить, потому что Тимос доказывал ей это много раз. То, что делал её отец, было чем-то совсем иным.

Это было лето, когда она застала мать плачущей из-за того, что та больше не могла жить с Кроносом. Лето, когда она осмелилась подойти и обнять её, пытаясь утешить. Рея ответила холодным тоном:

— Всё в порядке, не беспокойся. Возвращайся к своим делам.

***

Это было лето, когда у Афродиты появился её первый телескоп. И каждую ночь, после занятий любовью с мужчиной, который любил её так же сильно, как она любила звезды, она проводила минимум час, глядя в небо.

— Эй, — позвал её Тимос заспанным голосом.

— Эй, — ответила она с нежной улыбкой.

Он потянулся в простынях и перекатился на бок, подперев голову рукой. Он смотрел на неё с лукавой, полной нежности усмешкой. Он обожал видеть её у телескопа.

— Ты вернешься сюда, на Землю, ко мне? Или еще побудешь там, в небе, среди звезд?

Он спрашивал это постоянно. Это был их ритуал. И она, как всегда, выключала прибор и говорила:

— Я возвращаюсь к тебе на Землю. Я всегда возвращаюсь к тебе.

Время от времени он тоже смотрел на звезды и слушал короткие уроки Дейзи. Он мало что понимал, но изо всех сил старался уловить суть. Когда он не чувствовал себя слишком глупым, он задавал вопросы, чтобы разобраться. Он не хотел её разочаровывать. Ради неё он готов был взяться даже за квантовую физику.

Иногда он разглядывал небесный свод через телескоп, следуя указаниям Дейзи. Но в итоге его взгляд всегда возвращался к ней: зачем пялиться в небо, когда самое прекрасное, на что можно смотреть, находится здесь, рядом с ним, на Земле?

***

Это было лето, когда Афродита научилась защищаться и начала чувствовать себя сильной. Тимос, Хайдес, Аполлон и Афина тренировали её по очереди. Хайдес и Аполлон учили её боксу, Афина — равновесию и ловкости. Тимос заставлял её разминаться бегом и делать упражнения на мышцы.

Поначалу было тяжело, но она ни разу не сдалась. Ни когда дрожали руки, сжимающие трехкилограммовые гантели. Ни когда ноги подгибались и превращались в желе, а последняя минута бега казалась бесконечной.

Кронос время от времени тайком наблюдал за ней. Только остальные знали, что он там, потому что Дейзи была слишком сосредоточена на тренировке. Когда он видел, как она падает на землю, в нём просыпался инстинкт прервать всё и увести её. Но когда он видел, как она поднимается, туже затягивает хвост и просит начать всё сначала, он повторял себе, что, возможно, дураком здесь был он сам.

Это было лето больших проектов и планов, продуманных до мельчайших деталей. Она составила программу, чтобы сдать все экзамены по психологии и получить диплом как можно скорее, чтобы начать изучение астрофизики.

***

Это было лето громкого смеха Гермеса на террасе после ужина. Измученных вздохов Афины и тихих улыбок Хайдеса и Аполлона. Исповедей между братьями после лишнего бокала и того утешения, которое может дать только тот, кто тебя по-настоящему любит. Лето глупых анекдотов, ночных купаний и тел, испачканных морской солью, лежащих в шезлонгах на балконе в свете луны.

— Ладно! — воскликнул Герм с бутылкой пива в руке. — Давайте сыграем в глупую игру. По очереди скажем, чего бы мы хотели от этого нового года в Йеле. Начинает Дива, потому что Дивы всегда первые.

Хайдес закатил глаза и сделал глоток пива. Он задумался на мгновение с сосредоточенным видом.

— Я бы хотел, чтобы мой сосед-нудист перестал разгуливать со своим хозяйством наружу и не ходил в туалет в три часа ночи.

Афродита и Афина расхохотались. Аполлон тихо прыснул, опустив голову, влажные волосы свисали ему на лицо. Гермес кинул в Хайдеса крышкой от бутылки.

— Это не моя вина, что мне хочется какать именно в это время! Задница — это непроизвольная часть тела. Ей нельзя командовать!

Хайдес подколол его еще немного, после чего Афина прокашлялась и, держа сигарету между пальцами, произнесла:

— Я хочу высшие баллы по всем экзаменам и устроить «игры» тем кускам дерьма, что ошиваются в кампусе.

Афродита протянула ей ладонь, и Афина дала ей пять.

— А я бы хотел встретить кого-то, кто в итоге не влюбится в Хайдеса, — со вздохом сказал Аполлон. В его словах сквозил сарказм.

Все рассмеялись, но Афродита гадала, чего её брат желает на самом деле.

— А ты, Аффи? — Хайдес ущипнул её за щеку. — Чего бы ты хотела от следующего года?

Ей не нужно было долго думать. Сказать по правде, она была из тех девушек, кто не стыдился многого желать. В конце концов, «желать» и «требовать» — разные вещи. И она поняла, что быть мечтательницей — это вовсе не плохо. Она осознала, что в ней всё еще живет та часть, которую не смогли подавить ни боль, ни унижение, ни поражение.

— Больше всего на свете я хочу, чтобы мы все были счастливы.

***

Дейзи без сомнений подтвердила бы, что она счастлива. Она не хотела бы ничего большего. Ничего сверх объятий Аполлона, ночного смеха с братьями, поцелуев с Тимосом и их «я люблю тебя». Ничего сверх утр за чтением книг и понимающих улыбок, которыми она обменивалась со своим близнецом — половиной своей души.

Ничего сверх того, чтобы видеть Хайдеса и Хейвен вместе или то, как Гермес заводит новых друзей в Йеле — пусть даже среди них будет Лиам Бейкер. Просить большего было бы эгоистично, она была в этом твердо убеждена.

Остальные тоже начинали это понимать. Время не притупляло тоску по Дейзи, но оно учило их, что, возможно, жить хорошо важнее, чем жить долго. И когда ты живешь хорошо и умудряешься сделать так, чтобы кто-то тебя полюбил, ты оставляешь в мире такой неизгладимый след, что даже смерть не может его стереть.

Если бы Дейзи спросили, кто она больше — мечтательница или реалистка, она бы ответила, что теперь она где-то посередине. Нужно мужество, чтобы оторвать ноги от земли и мечтать, так же как нужно мужество, чтобы крепко стоять на ней. Но жизненно важно уметь и то, и другое. Неважно, насколько ты циничен или реалистичен, чтобы подавлять свои мечты. Важно, чтобы рядом был хотя бы один мечтатель, который будет загадывать желания и за тебя. И когда Дейзи перестала мечтать, её братья и Тимос начали делать это вместо неё, пока к ней не вернулась надежда.

Это было её последнее лето, да, но оно было самым прекрасным в её жизни. И в каком-то смысле этот фрагмент такого счастливого настоящего всегда будет значить больше, чем будущее, которого у неё не было.

БОНУС 1. МЕЖДУ НЕБОМ…

Тимос

Морской бриз обдувает кожу, принося с собой запах соли. Сейчас зимний полдень, и даже здесь, в Греции, температура довольно низкая. Однако солнце сегодня решило отдать всё тепло, на которое способно, чтобы исправить ситуацию и подарить нам еще хотя бы крупицу лета.

Мой телефон вибрирует в кармане брюк-карго, и я с раздражением достаю его. Пришло сообщение от Гермеса:

«Ты где? Похороны уже начались».

Два дня назад он написал мне, сообщив место и время. Я так и не ответил, и он, должно быть, подумал, что я не приду. А я здесь. Спрятался в укромном уголке и вытираю слезы как последний идиот.

Я не хочу быть среди них. Во-первых, потому что не желаю ни с кем делить своё горе. Во-вторых, потому что не вынесу вида страданий её братьев. Это было бы невыносимо. Третья и последняя причина (но не по значению): я могу просто убить Кроноса.

Смотрю прямо перед собой. Они все там. Собрались на пляже, все в белом. Братья, родители и даже кузены. Все они здесь — на похоронах Дейзи.

Там есть и какой-то парень в штанах с зебровым принтом, которые ему явно велики. Не уверен, что знаю его, и, честно говоря, мне плевать. Кронос стоит рядом с урной и что-то говорит, но я не разбираю слов.

Мой взгляд прикован к металлическому сосуду. Там её прах. Там всё, чем она была и чего больше нет. Три дня назад это было живое тело, которое я мог трогать и любить, а теперь это пыль, которая просочилась бы сквозь пальцы.

Не знаю, что бы я отдал, чтобы коснуться её еще раз. Отчаяние так вцепилось в мою душу, что я готов вскрыть эту урну и высыпать прах на ладони — просто чтобы почувствовать её в последний раз.

***

Как такое возможно, что её больше нет? В Штатах только-только перевалило за полночь, когда раздался тот звонок. На экране высветилось имя, которое редко там появлялось: Аполлон. Это сразу заставило меня почуять неладное. Он не из тех, кто звонит или пишет мне просто так. Кроме Дейзи, я общался только с Гермесом и Хайдесом. Больше ни с кем.

— Кое-что случилось.

И в этот момент моё сердце перестало биться.

Я улетел в Грецию, потому что мой отец попал в больницу, и его состояние ухудшалось с каждым часом. Когда я сошел с трапа самолета, шансы на его спасение были меньше пятидесяти процентов. Я уехал из Штатов, убежденный, что мне придется присутствовать на похоронах отца. Но он поправился. А умерла Дейзи.

Пока я сидел у его постели, молясь, чтобы он выжил, Дейзи умирала. Я молился за него, и кто-то меня услышал, но забрал у меня девушку, которую я люблю. Откуда мне было знать, что я должен был молиться и за неё тоже? Жизнь — это то, что происходит, пока ты смотришь в другую сторону. Вот и всё.

Несчастный случай. Гребаный глупый случай. Афина на крыше Йеля наставила пистолет на Кроноса, чтобы убить его. Афина колебалась. Афина решилась и выстрелила. Кронос ударил её по руке и отклонил траекторию. Пуля попала в Дейзи. Дейзи рухнула на пол. Сделать было ничего нельзя. Она умерла там, на руках у своего близнеца, глядя в небо.

Слеза скатывается по щеке, и я раздраженно смахиваю её. Тем временем Кронос уступил место детям. Один за другим выступают Гермес и Хайдес. Я по-прежнему ничего не слышу, и так даже лучше.

***

С тех пор как Дейзи вернулась в Йель в сентябре прошлого года, я всегда был рядом. Тайком от всех, в тени. Я отлучался всего дважды. Первый раз — чтобы ответить боссу из ЦРУ. Второй — ради отца, и этот раз стал роковым.

Если бы я был там… она бы не умерла. Я более чем уверен, что умер бы вместо неё, и мне было бы абсолютно плевать. Я бы принял такую судьбу. Но меня не было рядом, чтобы защитить её. Я потерпел неудачу. Стоит отвлечься на мгновение — и у тебя отнимают всё.

В этот момент прах Дейзи высыпают в кристально чистую воду. Всё, во что она превратилась, теперь качается на волнах. Медленно все расходятся, кроме братьев, Хейвен и того странного типа в зебровых штанах. Я наблюдаю за ними издалека. Они сидят на берегу, и на миг у меня возникает искушение подойти к ним. Интересно, поможет ли мне разделенное с ними горе сделать мою ношу хоть немного легче?

Не знаю, сколько я так стою и размышляю. В моей голове идет война против армии параноидальных мыслей. Я один, с пустыми руками, а они — с оружием наготове. Мне никогда не победить.

Как раз когда я решаюсь сделать шаг вперед, они один за другим встают и расходятся в разные стороны. Пляж пустеет. Всё настолько неподвижно, что это напоминает фотографию, если бы не ленивое движение волн.

Я иду к морю, обувь тонет в песке, затрудняя путь. Чем ближе я подхожу, тем сильнее сердце колотит в груди. Нахожу место, где развеяли прах Дейзи, и захожу в воду. Сам не знаю, что я делаю, каков смысл и польза этого жеста. Пожалуй, их нет. Я просто хочу коснуться её в последний раз. Самым глупым и унизительным способом.

Вода доходит до середины икр, когда я погружаю руки в воду и пытаюсь ухватить то, что могло от неё остаться. — Дейзи… — бормочу я. — Дейзи…

Ничего не осталось. Ничего. Всё, что у меня есть от любимой девушки — это звук её имени на моих губах. — Дейзи! — шепчу я, стараясь не разрыдаться.

Это просто имя. Когда мы умираем, у людей, которые нас знают, остается только наше имя. Единственная реальная вещь. Буквы, слетающие с губ. Прошлым летом она была в этом самом море, играла в воде, смеялась и подначивала меня раздеться, чтобы догнать её. Теперь она — лишь пепел, растворяющийся в волнах.

Я падаю на колени, поднимая брызги вокруг себя. Соленая вода заливает бедра, и я склоняю голову, упершись ладонями в дно. Полный идиот — одетый, в обуви, сижу посреди моря и повторяю имя девушки, которой больше нет.

***

Чья-то рука ложится мне на плечо, но я не пугаюсь. Моё тело каменеет, я жду, когда тот, кто стоит сзади, заговорит.

— Тимос. — Это хриплый и спокойный голос Аполлона.

Я не отвечаю.

— Тимос, вставай, ну же, — подгоняет он меня.

Я качаю головой, но знаю, что другого выхода нет. Я не могу оставаться здесь. Его рука перемещается, он заходит в воду и встает передо мной. Протягивает руку ладонью вверх. Жест помощи, чтобы я поднялся, почти братская доброта.

Я принимаю её, но не опираюсь на него — встаю сам. Аполлон наблюдает за мной, затем лезет в карман белой рубашки и достает такой же белый матерчатый платок. — Держи. Вытри слезы, но нос, пожалуйста, не сморкай.

Я вырываю платок, бормоча «спасибо», и он кивает на виллу за моей спиной, приглашая идти за ним. Не знаю, какой у него план, и, честно говоря, я ему не доверяю. Во-первых, Аполлон всегда заставлял меня сомневаться в своей истинной натуре. А во-вторых, я просто жалкий неудачник, потерявший любимую женщину. Меньше всего мне нужно вытирать слезы платком для богачей, пока её брат меня утешает.

Мы с Аполлоном идем в тишине. Добравшись до боковой тропинки, соединяющей пляж с балконом, он привычно сворачивает направо и ведет меня прямо на террасу спален. На ту самую террасу, которую мы с Дейзи делили всё лето.

Именно на этой террасе она бежала мне навстречу, чтобы поцеловать меня под дождем. И в моей голове, как бы я ни был счастлив этому поцелую, царила лишь одна мысль: дождь мочит и её тоже, я должен укрыть её.

В тот день я явился на собрание службы безопасности Олимпа насквозь промокшим. Кронос вскинул бровь, видя, как я вхожу в зал и сажусь в одно из кожаных кресел в таком состоянии.

— Нет, Аполлон, нет, нет. Какого черта… — нападаю я на него, отступая назад.

Он даже не слушает меня. Распахивает стеклянную дверь комнаты Дейзи и замирает на пороге, ожидая, когда я войду. — Живее. Я пытаюсь тебе помочь.

— Дейзи только что умерла, а ты хочешь, чтобы я вошел в комнату, где она жила годами? Серьезно? Какой следующий шаг? Покажешь мне домашние видео, где она маленькая? Черт, сколькими еще способами ты хочешь поиздеваться?

Аполлон хмурится. — Ты всегда такой недоверчивый?

— Да.

— Я тоже, поэтому ты мне и нравишься, и я знаю, что могу тебе помочь.

Я делаю шаг вперед, потом передумываю. — Нет, я не могу. Не думаю, что смогу…

— Ты можешь мне доверять? — перебивает он.

— Абсолютно нет.

Он улыбается. — Видишь? Мы одинаковые. Входи.

Если мы одинаковые, значит, он скрывает секрет, который больше его самого. Если мы одинаковые, значит, он умирает изнутри. Если мы одинаковые, значит, я должен производить впечатление психопата, который скрывает свою склонность к убийству за вызывающим спокойствием.

Я поспешно вхожу в комнату Дейзи. Пытаюсь абстрагироваться, чтобы не впитывать детали слишком сильно. Заставляю свой разум видеть в этом просто обычную спальню, а не её комнату.

Но аромат в этом месте такой знакомый, что мне не хватает воздуха. Он щекочет ноздри, и глаза застилает влага. Это как тогда, когда я утыкался лицом в её кожу и глубоко вдыхал, а она смеялась, потому что ей было щекотно.

— Это не помогает, — предупреждаю я Аполлона, всё больше нервничая. — Я ведь могу развернуться и вышибить из тебя дух, ты это понимаешь?

— Напротив, это работает.

Аполлон стоит, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди и с довольным видом.

— Работает?

— Чувствовать боль — единственный способ её притупить, — отвечает он. — Что происходит, когда инородный предмет застревает в твоем теле? Подумай об этом. Представь нож, вонзившийся в твою плоть. Оставить его внутри — не так больно, как вытащить. Момент, когда ты его извлекаешь — это момент самой острой боли. Но если ты оставишь его там, ты никогда не исцелишься.

Я яростно моргаю. — И…

— Ты такой же, как я, — заключает он. — Сейчас тебе кажется, что облегчения боли, которую ты чувствуешь, не существует, но это лишь потому, что ты не даешь себе её прожить. Выпусти её на волю, и увидишь: когда она исчерпает себя, ты сумеешь извлечь из этого что-то хорошее.

Я собираюсь возразить, но он поднимает указательный палец и велит мне замолчать. Мне хочется схватить его за волосы и впечатать лицом в столик справа от него.

— Ты поймешь, поверь мне, — это последняя фраза, которую он бросает перед уходом, закрывая за собой дверь.

Я остаюсь один. И в тишине комнаты мне больше нет дела до речей Аполлона. Больше нет раздражения на него. Потому что я осознаю, где нахожусь. В комнате Дейзи.

Вот она, боль. Она накрывает меня и заражает, без единой возможности спастись.

Моё тело движется на автомате, я открываю створки шкафа. Там всё еще висят её летние вещи. Скромная коллекция платьев в цветочек и пастельных тонах, и один уголок, отведенный только под черное. Я помню эту одежду, отлично помню случаи, когда видел их на ней.

Хватаю одно из платьев и подношу к лицу. Пахнет чистотой, чем-то только что выстиранным. Бросаю его на пол, не задумываясь.

Начинаю искать среди вещей ту, которую она носила и которую не успели постирать. Нахожу после долгих попыток. Это короткое и широкое платьице, кремово-желтое с лиловыми цветочками. Оно пахнет ею. У него запах её кожи. Я прижимаю его к носу и жадно вдыхаю, будто только что вынырнул из воды после нескольких минут задержки дыхания.

Вот что осталось. Её имя. Её запах на одежде. И больше ничего.

Всхлип сотрясает меня с такой силой, что грудь начинает дрожать. Я борюсь, чтобы сдержать слезы, но не могу. Они сильнее меня. Я начинаю горько плакать, заливая ткань платья. Я проклинаю себя самыми гнусными словами, которые знаю, потому что сейчас я стираю даже последний след, что от неё остался.

На столе всё еще стоит её компьютер. На стене висит доска со всеми схемами, которые она чертила, чтобы организовать экзамены по психологии. Идеальный план, составленный за неделю, чтобы защититься к июню и сразу начать курс астрофизики.

Под столом стоят две открытые коробки. Я узнаю обложки книг по астрофизике, которые она уже заказала для первого университетского года. Одна даже оставлена рядом с компьютером. Она уже начала её читать. Она была так любознательна и так влюблена в этот предмет, что для неё это был не учебный текст для экзамена, а книга для чтения в свободное время.

Я больше не могу на это смотреть. Поспешно иду к кровати и сажусь на неё, стараясь сидеть спиной к столу. Ко всем тем ящикам, полным мечтаний, которые ей никто не дал открыть. Запертым там на ключ навсегда.

Мой взгляд скользит к телескопу. Он стоит на том же месте, где она его поставила, когда ей его подарили. Если я заставлю себя, я могу представить её там, увлеченную наблюдениями за небом и созвездиями по ночам.

Дейзи — на ней только футболка на три размера больше. Я — всё еще нагой, сплю в кровати после борьбы со сном в попытке наблюдать за ней как можно дольше.

Я могу увидеть её на мгновение и сейчас, здесь, со мной.

— Дейзи? — зову я её сорвавшимся голосом.

Она меня не слышит. Продолжает пользоваться своим телескопом, будто меня не существует.

— Дейзи? — пробую я снова.

Но она слишком далеко. Она больше не принадлежит Земле. Она так сильно любила звезды, что сама стала одной из них.

— Видимо, в этот раз ты не вернешься ко мне на Землю. Останешься там, в небе, среди звезд, — шепчу я.

Голос ломается, и я разражаюсь безутешным плачем, еще более сильным, чем несколько минут назад. Более надрывным, чем когда я услышал голос Аполлона в трубке: «Афродита мертва». Более яростным, чем когда стоял на похоронах.

Слезы застилают зрение, всхлипы перехватывают дыхание, мне не хватает кислорода. Её платье выскальзывает из рук и падает на пол. У меня нет сил его поднять, я больше ничего не вижу. Вокруг меня реальность становится расплывчатой и далекой.

Я валюсь назад, на её кровать. От неё не пахнет ею. От неё не веет её теплом. Но я всё равно ложусь, занимая левую сторону — ту, на которой всегда спал, когда она была еще здесь. Место справа я оставляю пустым в глупой уверенности, что всё это окажется кошмаром, и она вернется сюда, чтобы занять его.

— Прости меня, — шепчу я. — Прости, что не смог тебя защитить. Прости… — Всхлип прерывает меня, сотрясая так сильно, что я чувствую пронзительную боль в сердце. Я почти задыхаюсь собственной слюной.

Я хотел бы увидеть, как она получает диплом.

Я хотел бы увидеть, как она находит работу своей мечты и строит блестящую карьеру, которой, я уверен, она бы добилась.

Я хотел бы увидеть её свободной.

Я хотел бы увидеть еще хоть немного её улыбок.

Я хотел бы услышать своё имя из её уст еще много-много раз.

Я хотел бы провести с ней всю оставшуюся жизнь. Или хотя бы до тех пор, пока я ей не надоем.

Я бы никогда не устал.

Я помню тот самый миг, когда влюбился в неё. Это было нечто неистовое, громкое, то, что невозможно проигнорировать. И я продолжал влюбляться в Дейзи день за днем, с каждым вдохом. Я полюбил её так сильно, что уже не помнил, каково это — не любить её. Не помнил, что было в моей жизни до неё. А теперь мне придется вечно жить без неё.

— Прости меня, — снова шепчу я, лишившись голоса. — Прости, Дейзи, я должен был быть там, с тобой.

Сознание медленно угасает, тяжесть в груди растет.

В моей голове чередой проносятся неясные звуки. Шум волн, разбивающихся о берег, в который вплетается смех Дейзи: «Раздевайся и иди ко мне!» Звук наших губ, сталкивающихся в нежных поцелуях. Её дыхание у моего уха, когда она засыпала, обняв меня. Её голос, пересказывающий мне астрономические легенды. Искренний смех, который она умела во мне пробудить, и то, как она называла меня «любовь моя».

У неё не было для меня особых прозвищ. Она звала меня просто так. Я был старше неё на десять лет, и всё же она заставляла меня чувствовать себя маленьким — крошечным существом в руках женщины ростом метр шестьдесят с самым блестящим умом, который когда-либо знала Земля.

Я всё глубже проваливаюсь в беспамятство. И одна история настойчиво пробивается сквозь мои мысли. Миф о Веге и Альтаире — двух влюбленных, разлученных богами, которым было дозволено встречаться лишь в седьмой день июля.

Я засыпаю, всё еще бормоча извинения, а наволочка подушки насквозь промокла от моих слез. Я засыпаю с единственной надеждой — проснуться и обнаружить, что этот кошмар закончился.

Когда я снова открываю глаза, кто-то касается моих волос. Нежное прикосновение пальцев, которые скользят по прядям, спускаются к скуле, ласкают кожу и заросшее щетиной лицо.

Мне требуется несколько мгновений, чтобы сфокусировать взгляд. Я всё еще в постели Дейзи, лежу в той же позе, в которой заснул. Но место рядом со мной больше не пустует. Больше нет.

Дейзи здесь. Лежит рядом со мной. На ней то самое платье, которое было на ней в ночь нашего знакомства. То самое, что я надорвал, когда схватил её, не давая упасть с балкона.

У меня перехватывает дыхание. Глаза мгновенно наполняются слезами.

Потому что я сразу понимаю: это всего лишь сон. Глупая, жестокая игра моего подсознания.

— Ты не рад, что я здесь? — спрашивает она, огорченно нахмурив лоб.

Я с трудом сглатываю. — Нет. Это значит, что когда я проснусь, мне будет не хватать тебя еще сильнее, чем прежде.

Как мне привыкнуть к твоему отсутствию, если я нахожу тебя в своих снах?

Дейзи опускает руку, находит мою ладонь и подносит её к своим губам. Целует тыльную сторону и крепко сжимает, улыбаясь мне так, будто всё в порядке.

— Прошу, сделай так, чтобы этот сон никогда не кончался, — шепчу я.

Дейзи подается вперед, придвигаясь ближе, и пристально смотрит на меня своими голубыми, как море, глазами. Она без макияжа, её волосы спутаны и кажутся слишком пышными, пряди торчат в разные стороны. Она всегда на это жаловалась.

— Напротив, ты проснешься, и у тебя будет прекрасная жизнь, любовь моя, — тихо шепчет она, словно поет колыбельную. — Сделаешь это для меня? Проживи чудесную жизнь. Будь рядом с моими братьями, и частичка меня всегда будет с тобой. Смотри на звезды в небе — и ты всегда сможешь забрать с собой немного моей любви. Будь смелым и добрым — и часть моей души всегда будет жить внутри тебя. Я не ухожу навсегда. Я всё еще здесь.

Я качаю головой, новые слезы мешают мне выговорить хоть слово. — Тебя… нет… здесь…

— Я в глазах Герма — они такого же цвета, как мои. Я в спокойствии Аполлона. Я в любви Афины к книгам. Я в упрямстве Хайдеса. Я на страницах моего любимого романа, который ты во что бы то ни стало захотел прочесть и полюбил. Я в небесно-голубом цвете — моем любимом. Я в каждой вещи, которой я касалась, даже если она больше не пахнет мной. Я в тех мечтах, что остались в ящике стола, пусть я их и не осуществила. Я во многом, Тимос. Смерть стерла моё тело, но оставила мои идеи, мои слова, мои мысли и мои увлечения. Всё это здесь, вокруг тебя. Каждый из нас оставляет след на Земле — знак своего пребывания. Задача остальных — хранить этот след живым и сияющим. И я знаю, что сейчас тебе больно…

— Больно? — повторяю я с надломленным смешком.

Она игнорирует мой тон. — Я знаю, что ты не видишь в этом ничего хорошего. Но это заживет. Время не заставит боль исчезнуть, я не хочу кормить тебя избитыми фразами. Ты будешь её чувствовать. Будут дни, когда она будет сильнее, и дни, когда тебе будет казаться, что стало легче, а потом она вернется, перехватывая дыхание и заставляя тебя злиться на то, что ты обманулся. Время не может уничтожить боль, оно может лишь сделать её выносимой. Оно может помочь тебе. Оно не злое. Когда жизнь что-то отнимает, время делает всё возможное, чтобы облегчить страдания. Тебе просто нужно позволить себе жить. Именно твоя жизнь побеждает пустоту.

— Дейзи… — Я пытаюсь успокоиться и собраться с мыслями. — Как мне продолжать жить и не страдать по тебе? Ты ведь понимаешь, что это невозможно?

— Дашь мне одно обещание?

Я не понимаю, меняет ли она тему, чтобы отвлечь меня, или это действительно ответ на мой вопрос. — Всё, что хочешь.

— Помнишь миф о Веге и Альтаире?

Это точно глупый сон. Он выуживает мои последние мысли и подсовывает их мне, чтобы провернуть нож в ране. — Конечно.

— Влюбленные встречались каждый седьмой день седьмого месяца года. Им было дозволено лишь это время, чтобы увидеть друг друга. И я хочу, чтобы в каком-то смысле так было и у нас. Я хочу, чтобы ты позволял себе оплакивать меня лишь один день в году. Если точнее — в ту летнюю ночь, когда на небе будет больше всего звезд, ты позволишь себе страдать от моего отсутствия. А в остальное время ты будешь бороться за ту прекрасную жизнь, которую заслуживаешь.

Я открываю рот, чтобы возразить.

Она улыбается и целует меня в уголок губ. Это кажется таким реальным… Таким настоящим, что на мгновение я обманываюсь верой, будто смогу уговорить её вернуться.

— Я всегда буду среди вас, любовь моя, — шепчет она, касаясь губами моей кожи. — Но если вы правда меня любите, вы не должны меня оплакивать. Вы должны просто хранить меня в сердце и быть хорошими людьми. Вы должны просто смотреть на звезды и ценить каждое мгновение своей жизни.

У меня больше не осталось слез. Теперь, как ни парадоксально, я хочу лишь одного — чтобы этот сон закончился.

Она обхватывает моё лицо ладонями, заставляя смотреть на неё. — Смерть стирает настоящее и будущее, но не прошлое. И вы не должны его оплакивать. Вы должны его прославлять.

— Я сделаю это, Сириус, — обещаю я, хотя зрение затуманено слезами. Бог свидетель, как мне хочется вытереть их и перестать плакать, чтобы напоследок ясно увидеть её лицо.

Я не знаю, приснится ли она мне снова, не знаю, встретимся ли мы еще раз. Я хочу, чтобы в эти последние секунды её облик был четким, а не расплывчатым из-за моих дурацких слез.

— Я те… — Всхлип проглатывает слово.

Дейзи тихо смеется, и, если я не сошел с ума, у неё тоже блестят глаза. — Я знаю. Я тоже.

Она подается вперед, чтобы поцеловать вытатуированный крест на моей скуле.

— Спокойной ночи, Дейзи. Теперь ты можешь покоиться с миром.

— Доброе утро, Тимос, — отвечает она. — Теперь ты можешь проснуться и жить.

БОНУС 2…И ЗЕМЛЯ

Тимос

Я просыпаюсь в холодном поту. Подскакиваю на кровати, как натянутая пружина, и замираю в сидячем положении. Грудь вздымается и опадает в неровном ритме, сердце вот-вот взорвется. Лоб мокрый, мне невыносимо жарко.

В висках пульсирует, в горле пересохло. Мне требуется несколько минут, чтобы окончательно прийти в себя и осознать, где я нахожусь. Я даже не смотрю на вторую половину кровати. Я знаю, что Дейзи там нет. Знаю, что это был лишь глупый сон.

И как бы мучителен он ни был, как бы четко я ни помнил каждое мгновение — ни одна слеза не скатывается по щеке.

Пора кончать с этим нытьем. Я плакал считанные разы в жизни, и почти все они были из-за Дейзи.

Грусть никуда не делась. Как и боль. И отчаяние.

Но они отошли в сторону, освобождая центр сцены новому чувству. Самой слепой ярости. Тому, что я чувствовал всегда. У меня никогда не было ничего другого. Теперь, когда у меня нет её любви, мне остался только гнев.

Гнев в паре с местью.

Внезапно по телу пробегает мощный разряд адреналина. Я знаю, что должен делать. Знаю в точности свой следующий шаг.

Я должен убить Кроноса Лайвли.

При мне три пистолета. Если я возьму два в руки, шансов пристрелить его будет больше. А если он выбьет оба, я сделаю ставку на эффект неожиданности от третьего.

Да, сегодня тот день, когда Лайвли справят два траурных обряда.

Я не намерен оставлять этого человека в живых ни на секунду дольше. Меня тошнит от мысли, что он всё еще дышит.

Он должен сдохнуть. Не завтра. Не через неделю. Не через месяц. И не через год. Он должен сдохнуть прямо сейчас. И от моей руки. Потому что если никто из его детей не решается на это или не хочет этого делать, значит, я беру эту ответственность на себя.

Мгновение — и я уже вылетаю из комнаты, широкими шагами меряя коридор. Я успеваю спуститься лишь на несколько ступеней, когда врезаюсь в кого-то. Удар резкий и сильный, но не для меня. Девушка теряет равновесие и заваливается назад. Я в ужасе вскидываю руки и хватаю её за талию, помогая восстановить баланс.

— Всё в порядке? — спрашиваю я после секунд абсолютной тишины.

Она не шевелится, я чувствую, как она одеревенела в моих руках. — Да, спасибо. Но в её голосе нет ни капли благодарности. Впрочем, это я несся как безумный, не глядя по сторонам.

Наконец она высвобождается и делает шаг назад, давая нам возможность осмотреть друг друга. Передо мной девушка, которой едва перевалило за двадцать, с длинными рыжими волосами до самой талии. Глаза зеленые, а персикового цвета губы сжаты в прямую линию.

Я отлично знаю, кто она. В досье ЦРУ на Лайвли несколько месяцев назад добавили информацию о кузенах и дядях. Гиперион, Тейя и остальные сироты с именами греческих богов. Она — Гера.

Мне приходится притвориться, что я её не знаю, потому что нет ни одной причины, оправдывающей моё знание её личности.

— А ты еще кто такая? — спрашиваю я её.

— Могла бы задать тебе тот же вопрос.

— Но я задал его первым, — рычу я. Молниеносным жестом я выхватываю один из трех пистолетов и прижимаю его к её виску. Всё это часть спектакля.

Её глаза округляются, но она не отступает и не подает виду, что испугана. — Что ты, черт возьми, творишь? Я вообще-то здесь живу!

— Ах вот как? А я тоже здесь жил. И тебя ни разу не видел.

— Меня зовут Гера, я одна из кузенов Лайвли.

Я тут же опускаю оружие и убираю его на место. — Прости. Осторожность не бывает лишней.

— Иди выпей ромашки, а потом иди к черту, — бормочет она.

— Я иду к тому, кто похуже черта. Если Кронос Лайвли окажется у ворот ада, Люцифер перекрестится и вернется восхвалять Господа.

Она хмурится, не понимая, на что я намекаю. Я пользуюсь её замешательством, проскальзываю мимо и продолжаю спускаться. Когда я оказываюсь на первом этаже, в коридоре, ведущем к гостиной и входу, я чувствую на себе чей-то взгляд.

Всё та же Гера. Застыла на середине лестницы. — Куда ты собрался?

— Убивать Кроноса.

Гера открывает рот, затем закрывает его. — На сегодня хватило и одних похорон.

— Думаю, вы будете рады отпраздновать его кончину. Я достаю всё оружие, одно за другим, чтобы убедиться, что патроны на месте и заминок не будет.

— Идиот, я говорила про твои похороны. С чего ты взял, что сможешь убить Кроноса? Задавая этот вопрос, она приближается ко мне.

Дом окутан тишиной и мраком. Всё неподвижно, ни звука. Двери закрыты, ни один свет не горит. Кажется, что он необитаем. Будто все уехали. Но, скорее всего, они заперлись в своих комнатах, оплакивая смерть Дейзи.

— Если мы продолжим задаваться этим вопросом и думать, что его невозможно победить, никто никогда и не попытается его прикончить по-настоящему, — заключаю я.

— Это не тот метод. Это даже отдаленно не похоже на хороший план. Это миссия смертника. Ты либо сумасшедший, либо у тебя IQ ниже плинтуса. Какое из двух?

Несмотря на то что она сыплет оскорблениями одно за другим, её тон остается мягким, а лицо кажется усталым и кротким.

— Он убил женщину, которую я люблю. Я убью его. Впрочем, может, ты и права. Стоит отплатить ему той же монетой и убить его жену. Неплохая смена плана. Проблема в том, что я не уверен, причинит ли смерть Реи Кроносу хоть какую-то боль. Любит ли он её? Да. До такой степени, чтобы страдать и убиваться? Нет.

Гера вздыхает и подходит ко мне. Нас разделяют два метра. — Как тебя зовут?

— Не твоё дело.

— Окей, очень приятно, «Не твоё дело». Можешь присесть на минуту и выслушать меня?

Я стискиваю челюсть. — Могу выслушать стоя.

Она закатывает глаза. — Послушай, я делаю тебе одолжение. Мне могло бы быть плевать на тебя, и я бы так и поступила, если бы не была хорошим человеком. К тому же, ты, кажется, действительно любишь Афродиту. Предположу, что ты… Термос? Именно так тебя называет Гермес.

Снова это дерьмовое прозвище. Но я её не поправляю. У меня нет сил выдавить ни слога.

Общение с реальным человеком, который плавно возвращает меня к рассудку после часов, проведенных в одиночестве за оплакиванием Дейзи, вызывает во мне противоречивые чувства.

— Если ты сейчас пойдешь и попытаешься убить Кроноса, — продолжает Гера, — ты умрешь. Шанс на успех ничтожно мал, и ты знаешь это лучше меня. Тебе действительно так мало есть что терять, «Не твоё дело»? У тебя нет семьи? Нет работы? Нет планов на жизнь? Разве в этом мире тебя никто не ждет?

Проклятая рыжая стерва.

— А если я всё-таки его убью? — провоцирую я её.

Она смотрит на меня как на умалишенного. Возможно, я и впрямь схожу с ума и не замечаю этого. Возможно, я всё еще не отошел от сна и кошмара. Возможно, я всё еще перевариваю боль. Возможно, я больше ничего не соображаю.

— Поверь мне, ты сядешь пожизненно. И тогда я задам тебе те же вопросы. Тебя никто не ждет? Попытка убить одного из богатейших людей мира в его собственном доме, на его частном острове — это действительно самый блестящий план, который пришел тебе в голову?

Я глотаю воздух. Да. Я должен что-то сделать. Кто-то ведь должен хоть что-то предпринять и заставить его заплатить, черт возьми.

— Или, может, это импульсивная мысль человека, раздавленного потерей и горем, который делает первое, что пришло на ум?

Хватит. Замолчи. Ты не права. Ты права. Но я не хочу признавать твою правоту.

Конечно, меня ждут.

Мой отец всё еще нуждается во мне. Как и мать. И сестра. И ЦРУ.

ЦРУ.

Внезапно ко мне приходит осознание, бьющее наотмашь, словно пощечина.

ЦРУ годами следит за Кроносом и Ураном Лайвли. И я уже несколько месяцев как пообещал себе отдать их под суд, раз и навсегда. После того как я узнал их поближе и увидел жестокость Кроноса — тем более. Я не могу всё пустить под откос. Не могу погубить общее дело своей смертью.

Я должен жить.

Вот что Дейзи имела в виду только что. Она не говорила мне идти убивать Кроноса, она велела мне продолжать работу и засадить его за решетку.

— Вижу, до тебя дошло. — Голос Геры вырывает меня из раздумий.

Я с трудом фокусирую на ней взгляд. Яростно моргаю, пытаясь вернуть самообладание, которое ускользнуло от меня на опасный промежуток времени.

— Да.

Гера усмехается. — Хорошо. Значит, не тупой.

Мне следовало бы поблагодарить её, сказать хоть что-то. Хотя бы «пока». Но я молчу. Иду к двери и выхожу наружу. Пересекаю сад виллы, не сворачивая на центральную дорожку, ведущую к воротам. Углубляюсь в яблоневый сад, в очередной раз думая о том, насколько же тут всё нелепо, и нахожу уединенное место, где меня никто не найдет.

Достаю мобильник и набираю единственный номер, который знаю назубок.

— Ну наконец-то! Всё в порядке? — сестра отвечает мгновенно.

— Я чуть не совершил колоссальную херню, — признаюсь я.

Сердце колотит в груди как барабан при одной мысли о том, что я мог натворить. Что, черт возьми, произошло у меня в голове? Это не мой стиль, я обычно так не действую. Мне почти стыдно это признавать.

— Дай угадаю: ты хотел в одиночку грохнуть Кроноса, чтобы отомстить за Дейзи.

— В точку.

Братская телепатия. Говорят, у близнецов мощнейшая ментальная связь. Мы с сестрой не близнецы, но всегда были связаны неразрывно. Иногда нам даже не нужно говорить, чтобы понять друг друга.

Именно поэтому я не мог заставить себя присутствовать на похоронах. Боль Аполлона, Афины и Хайдеса была бы тяжелой, но терпимой. Но боль Гермеса… Я бы не выдержал, меня трясет от одной мысли об этом.

— Нам нужно собрать улики, чтобы прижать их, — бормочу я спустя время, теребя травинку в саду. — Они мастера заметать следы. Но я уверен, что доказательства где-то припрятаны. Нужно только понять, где.

— Я тебе сто раз говорила: я могу помочь.

Наши родители не знают, что их сын — агент ЦРУ.

И они понятия не имеют, что их дочь — тоже.

Я не хотел впутывать её, боялся, что она пострадает. Она профи в своем деле, без тени сомнения. Возможно, даже круче меня. У меня физическая сила и выносливость, у неё — мозги.

Она и Дейзи отлично ладили. Прошлым летом я часто возил Дейзи на Крит. Она готовила с моей матерью, болтала с отцом, а потом валялась на пляже с моей сестрой. Она стала частью семьи без малейших усилий, без давления — с такой естественностью, что я был просто в шоке.

Однажды вечером мать подошла ко мне и прошептала: «Если ты на ней не женишься, я от тебя отрекусь. Ясно?»

Я рассмеялся, а потом вздохнул. «Мам, я бы женился на ней в ту же секунду. Женился бы прямо на этой крошечной разваленной кухне, с бумажным кольцом, если бы только был уверен, что она этого хочет».

— Тай? — сестра возвращает меня к реальности.

Если Дейзи чему-то меня и научила, так это тому, что нельзя ограничивать других из страха, что им будет больно. Я вел себя с сестрой так же, как Кронос с Дейзи.

— Да, мне нужна твоя помощь, — выдавливаю я.

На какое-то время повисает тишина. Кажется, я лишил её дара речи.

— Гапи? — зову я её домашним прозвищем.

— Возвращайся. Пойдем вместе к большому начальству и сразу возьмемся за дело, чтобы засадить этих психов.

Я улыбаюсь. Моя сестра — это мощь. Сумасбродная, бойкая и страстная. Она всё чувствует в двойном объеме.

И пока я заканчиваю разговор, пообещав ей не совершать больше резких движений и немедленно вернуться домой, я ощущаю глубокое чувство покоя. Неожиданно. От него перехватывает дыхание, и оно внушает мне иллюзию, что всё может закончиться хорошо.

Новая жизнь течет по моим венам. Жизнь, которую я хочу прожить, мстя за её имя.

Я сделаю это ради Дейзи.

Ради её братьев.

И ради других детей, которые оказались в том лабиринте.

Пора начинать финальную игру. И на этот раз Лайвли не победят.

БОНУС 3. ДО РАССВЕТА

Олимп, ноябрь 2007 года

«До рассвета я это сделаю».

Именно эту фразу Рея Лайвли повторяла про себя. Изнурительная молитва, звучавшая внутри неё — обещание мести, слова поддержки, обращенные к самой себе.

В своей жизни она никогда ничего не боялась. До того как встретила Кроноса Лайвли.

Она начала бояться его только тогда, когда увидела, как дети, которые должны были стать её сыновьями, входят в лабиринт с осознанием того, что они могут оттуда не выйти.

Поэтому она сделает это. До рассвета. Не ради себя, а ради своих детей — ради тех малышей, которых она полюбила еще до того, как успела сказать им хоть слово.

«До рассвета я это сделаю», — продолжала она думать, и голос внутри звучал всё громче в надежде заглушить крики мужа, который снова сорвался на одну из своих обычных вспышек гнева.

— Это уже третий ребенок, который не выжил в лабиринте! — орал он; его лицо побагровело, а янтарные глаза налились кровью. — Третий подряд!

Очевидно, его не волновали невинные жизни. Его волновало лишь то, что дети оказались «недостойны» стать частью семьи. Очередная пустая трата времени.

Рея не слушала его, она продолжала баюкать труп ребенка на руках в этом холодном и темном углу лабиринта. Она смотрела на его волосы цвета меда — прямые и мягкие — и гладила их, покачивая маленькое тело. Его глаза были открыты, он так и умер, и эти карие радужки теперь застывшим взглядом отвечали на её нежность. Она качала его, будто могла заставить его уснуть, будто могла проводить его в последний путь жестом ласки — крошечным проявлением нежности, способным утешить его душу.

— Маленький мой мальчик, — прошептала она, сдерживая слезы.

Кронос не должен был видеть её слез. Он бы пришел в ярость. Этот человек не выносил эмоциональной вовлеченности жены; он не одобрял её жалость, её готовность дарить любовь, её эмпатию и мягкость.

И действительно, когда он заметил, что Рея качает ребенка, шепча ему ласковые слова, он нахмурился, и на его лице отразилось нечто, похожее на отвращение.

— Прекрати этот жалкий театр, Рея! Оставь тело, мы возвращаемся домой.

Но ей хотелось остаться там. До конца своих дней. Как и всегда, с каждым ребенком, который не проходил игру. Ей хотелось остаться там с ними, держать их на руках и баюкать до тех пор, пока смерть не придет и за ней.

Со временем всё изменилось. Она начала реагировать, ей стало легче отстраняться с тех пор, как в её жизни появились Хайдес и Аполлон. Самые первые двое усыновленных детей, первые двое, кто выбрался из Лабиринта Минотавра.

Она не могла остаться там с другими мертвыми детьми и угаснуть вместе с ними, потому что это означало бы бросить малышей, которые ждали её дома — бросить их на растерзание Кроносу.

Рея, конечно, не могла открыто восстать против мужа. Он давно перестал быть тем юношей, в которого она когда-то влюбилась, и, хотя сердце не хотело этого принимать, разум кричал ей об этом каждый день на протяжении многих лет. По этой причине она была уверена: малейший жест неповиновения приведет к её изгнанию из семьи.

Кронос любил её, но он бы обошелся и без неё, если бы она встала на пути его проектов. Тех планов, которые он и его отец Уран строили для семьи Лайвли и их драгоценного Олимпа.

Всё еще прижимая ребенка к себе, она подняла голову на Кроноса. — Он еще теплый, а тебя заботит только ужин дома?

Он негромко фыркнул и, махнув рукой, безразлично отмахнулся от этой темы. — Делай как хочешь, оставайся здесь и оплакивай его. Увидимся в доме, дорогая.

Один из его громил — людей, которым платили за то, чтобы они следовали за ним повсюду и исполняли любой приказ — встал в нескольких метрах от неё. Кронос никогда не оставлял её совсем одну. Если он не мог остаться с женой сам, он приставлял доверенного человека присматривать за ней.

Каждый день Рея проживала новый траур. Ей приходилось переживать смерть той любви, которая, как она верила, была у них с Кроносом; смерть детей, о которых она всегда мечтала; и смерть собственной свободы.

Со своей стороны Кронос любил её. О да, Кронос Лайвли считал её самой красивой женщиной в мире и выставлял напоказ, как драгоценный бриллиант. Конечно, его раздражали её сострадание и избыточная доброта, но он предпочитал закрывать на это глаза.

Если бы Рее удалось убить его в ту ночь, до рассвета, он, вероятно, почувствовал бы к ней восхищение. Восхитился бы её смелостью, силой и инициативностью. Это были качества, которые он всегда ценил в ней с самого первого мгновения.

Он любил её, и так было всегда. Единственное, чего он никогда не смог бы ей простить — это вмешательство в его игры и его империю. Всё остальное? Без проблем.

Рея навсегда была связана с Кроносом и этой жизнью, потому что побег… побег не принес бы ничего хорошего.

Она не могла поступить как Гиперион и Тейя. Не могла забрать детей и покинуть Олимп, Афины, Грецию, чтобы забиться в какой-нибудь уголок мира и жить нормальной жизнью. Она жаждала этого, без сомнения, но этот проект был невыполним. Кронос остановил бы её, не дав сделать и шага, и заставил бы дорого заплатить.

Поэтому до рассвета она его убьет. Убийство было единственным способом всё это прекратить.

Хайдеса и Аполлона передадут социальным службам, которые найдут им новую семью. Больше ни один ребенок не умрет. А она, скорее всего, проведет всю оставшуюся жизнь в тюрьме. Возможно, она даже не станет защищаться. Её больше ничего не интересовало, кроме как положить конец страданиям.

Может быть, она официально сошла с ума, а может, её рассудок был ясен как никогда.

В голове звучало множество голосов. Они говорили, шептали, кричали, бормотали соблазнительные слова и рычали предостережения. Было трудно уследить за этим шумом.

«Помнишь, как ты его любила? Того парня с янтарными глазами и страстными поцелуями?»

«А что, если он тебя раскроет и убьет вместо себя?»

«Сделай это, пока он спит. Один резкий удар. У тебя получится, он ведь не бессмертный бог».

«Ты уверена, что так дашь Уильяму и Малакаю лучшую жизнь?»

«Уже погибло слишком много детей, не кажется ли тебе, что уже поздно, трусиха?»

«Еще не поздно, ты можешь спасти остальных».

Они грохотали в её сознании так настойчиво, что ей приходилось зажмуриваться и глубоко дышать, чтобы прогнать их или хотя бы убавить громкость.

Тем вечером за ужином были только она, Кронос и Аполлон.

Хайдес всё еще восстанавливался после ожогов, полученных в лабиринте; огонь пожрал левую сторону его тела, изуродовав его от виска до самой стопы. Хирургия не могла стереть шрамы, которые навсегда запечатлелись на его коже — так сказали врачи. Кронос испытывал отвращение к внешности сына, в то время как Рея в ту же ночь после несчастного случая заперлась в ванной, и её выворачивало наизнанку от боли за него.

Они ели в тишине. Кронос во главе стола — с вечно полным бокалом вина и слишком хорошим аппетитом для человека, который всего полчаса назад видел труп ребенка.

Рея сидела неподвижно напротив него. Она смотрела на мясные ребрышки на тарелке и ложку пюре. Приборы лежали на льняной салфетке, и она не собиралась к ним прикасаться. Бокал был пуст. В тот вечер ни единый глоток воды не коснулся её губ.

Аполлон ел — мало, но ел. Он не открывал рта, если только его не спрашивал отец. И каким-то образом ему всегда удавалось угодить ему, говоря именно то, что тот хотел услышать.

Рее хватило совсем немного времени, чтобы понять, насколько умен этот ребенок. Насколько он зрел для своего возраста. Вежливый и спокойный. И всё же в его глазах иногда вспыхивал огонь, дававший ей надежду на то, что он сможет совершить великие дела для семьи.

Рея почувствовала мгновенную привязанность к Уильяму — Аполлону. Глубокую нежность к тому, как его зеленые глаза всегда оставались грустными, но вибрирующими, светящимися. К его неуверенным запинкам из-за застенчивости, но также и к тому, как точно он выговаривал слова, с какой уверенностью.

Так же было и с Малакаем, которого она находила необычайно красивым с его иссиня-черными волосами, ледяными серыми глазами и пухлыми щеками. У неё еще не было возможности поговорить с ним из-за его лечения после лабиринта, но она всем сердцем желала обнять его и сказать, что всё будет хорошо. Образ его хрупкого тельца, охваченного пламенем, являлся ей каждый день, терзая душу.

Рея Лайвли любила детей, а больше всего она любила своих сыновей. В тот самый миг, когда в дом привозили очередного ребенка из приюта, даже если в нем не было ни капли её крови, она сразу чувствовала неразрывную связь. Будто она прижимала к себе новорожденного, которого только что произвела на свет: протянуть руку только что усыновленному ребенку было для неё тем же самым ощущением.

Когда ужин подошел к концу, Кронос первым поднялся из-за стола. Он заметил молчание жены и подошел к ней. Его мускулистое тело, обтянутое элегантной рубашкой и черными брюками, нависло над ней.

Он протянул руку и погладил её длинные светлые волосы, спадавшие мягкими волнами на черное платье-футляр. — Μη στεναχωριέσαι. Θα έχουμε την οικογένειά μας και τα παιδιά μας. («Не огорчайся. У нас будет наша семья и наши дети», — произнес он по-гречески).

— Как тебе может быть всё равно на тех, кого мы потеряли? — прошептала она.

Аполлон сидел неподвижно; его длинные волосы были собраны в хвост, как нравилось Кроносу.

Мужчина вздохнул, а затем мягко обхватил её за шею, притягивая к себе, и сжал в объятиях. Он поцеловал её в затылок и на несколько секунд вдохнул её густой аромат. — Мне не всё равно, — признал он. — Мне жаль.

Она одеревенела. — Да?

Он приподнял её лицо за подбородок, чтобы их взгляды встретились. И в этот миг Рея увидела, что в его выражении не было ни следа нежности или эмпатии. — Мне жаль, что всё это — лишь осечки, — продолжил он резким голосом. — К сожалению, мы теряем много времени. Но у нас будет наша семья, наши Олимпийцы. Все тринадцать.

Рея не шелохнулась. Она замерла, будто оцепенела, пока муж наклонялся к ней, чтобы коснуться её губ мимолетным поцелуем.

После этого он ушел.

Официанты молча убирали со стола, стараясь ничем не потревожить женщину, которая продолжала сидеть там, неподвижная, как статуя. Женщину, которая сжимала кулаки на коленях и заставляла себя не плакать.

— Аполлон, — позвала она сына.

Аполлон поднял голову. — Да?

— Иди к себе в комнату. За дверью столовой тебя ждет человек, он тебя проводит, — сказала она так, будто это было чем-то обыденным. — Почисти зубы и прими душ, прежде чем надеть пижаму и лечь в кровать.

— Можно мне сначала навестить Хайдеса? — спросил он, слегка запнувшись на имени брата.

Они пробыли вместе в приюте всего несколько месяцев, но уже казалось, что они любят друг друга так, будто прожили бок о бок целую жизнь. Аполлон помог Хайдесу выбраться из лабиринта — поступок, который привел Кроноса в ярость. И теперь он помогал ему во время выздоровления. Он читал ему мифологические сюжеты, и иногда Кронос останавливался, чтобы понаблюдать за ними, шпионя, и не мог не вспоминать о том времени, когда он сам был Гэвином, Гиперионом, и читал сказки, украденные из библиотеки отца. До того как Крио всё испортил.

— Да, но только на две минуты, — сдалась она, не в силах отказать в такой простой и доброй просьбе. — Смотри мне.

Вишневые губы мальчика растянулись в едва заметной улыбке. — Спасибо.

Рея кивнула и поднялась, чтобы проскользнуть в кухню виллы, где официанты и двое поваров занимались уборкой. Они замерли при её появлении, приветствуя её кивком, и она велела им продолжать работу, делая вид, что её здесь нет.

Никто бы не осмелился задавать ей вопросы, и потому, когда она остановилась у стойки с ножами, в помещении воцарилась такая тишина, что было слышно, как пролетает муха.

Она выбрала один с деревянной рукоятью и лезвием не меньше пятнадцати сантиметров. Провела подушечкой указательного пальца по краю, проверяя остроту. Когда из кожи выступила багровая струйка, она улыбнулась. Поднесла палец к губам и слизала кровь.

До рассвета, — повторила она про себя.

Один точный разрез по каротидной артерии. Большего не нужно.

До рассвета я это сделаю.

В тот момент, когда она вернулась в столовую, через которую ей нужно было пройти, чтобы выйти из кухни, она резко замерла.

Аполлон всё еще был там — он сидел и смотрел прямо на неё. Его взгляд быстро скользнул по ножу, который Рея сжимала в руке, но он не испугался.

— Хочешь пойти со мной к Хайдесу? — прошептал он.

Рея жадно глотнула воздух и, несмотря на то что всё её существо требовало запереться в комнате до наступления ночи, не устояла. — Я… Да, да, конечно.

Будто это могло помочь, она спрятала нож за спиной, сжимая его в левой руке. Правой же она взяла ладошку Аполлона.

Они вместе прошли через пустую гостиную и поднялись по лестнице, ведущей к спальням. Кабинет Кроноса находился на первом этаже, и обычно он запирался там после ужина, прежде чем отправиться в рейд по игровым залам острова.

Они подошли к комнате Хайдеса как раз в тот момент, когда официант выходил с подносом — его ужином. На тарелке остались объедки, хотя малыш стал есть больше, чем в первое время.

Он сидел на двуспальной кровати. Его тельце всё еще было замотано стерильными, но не тугими бинтами, согласно предписаниям врача, который им занимался.

Он не повернулся в сторону двери. Но он знал, что сейчас произойдет: Аполлон достал их книгу со встроенного в стену стеллажа и сел рядом с кроватью на мягкий пуф, который оставляли там специально для него.

Рея осталась в стороне, у двери, наблюдая за ними.

Аполлон начал читать Хайдесу. Рея сразу узнала историю о четвертом подвиге Геракла. Она была изложена более простыми словами, менее жестоко и доступно для возраста братьев.

Хайдес держал глаза закрытыми, голова покоилась на подушке. Несмотря на расслабленную позу, он был сосредоточен и не упускал ни единого слова. Время от времени Аполлон ошибался в словах и поправлял себя, запинаясь, возможно, от смущения.

Он остановился только тогда, когда стало ясно, что брат уснул. Его дыхание стало глубоким, а голова слегка склонилась влево. Именно в этот момент Рея шагнула вперед и подошла к своим сыновьям. Она встала рядом с Аполлоном со стороны его свободной руки, максимально удалив его от острого лезвия, которое сжимала в пальцах.

— Ты хочешь сделать что-то плохое? — спросил Аполлон, закрывая книгу.

Рея вздрогнула. — Что?

— Мне кажется, ты добрый человек. Добрые люди не должны совершать плохих поступков, даже если это ради защиты от злых людей.

— Почему нет, Аполлон? — спросила она, искренне желая узнать, какой жизненный урок может преподать ей ребенок, которому нет и восьми лет.

— Потому что злые люди всё равно найдут способ победить, несмотря ни на что.

Рея крепче сжала рукоять ножа.

— Если мы потеряем тебя, — прошептал Аполлон, — мы останемся с ним одни.

Всё дело было в дрожи в его голосе. Именно эта нотка ужаса заставила её выпустить оружие из рук, пока она всеми силами старалась не выдать своих чувств.

— Или хуже того… — продолжил Аполлон. — Нас могут разлучить. А я хочу остаться с Хайдесом.

Кронос и Рея успели узнать его историю. Хайдеса бросили у мусорного бака сразу после рождения, в грязном переулке в городе округа Арлингтон, штат Вирджиния. Оттуда его перевезли в Вашингтон, в приют «Святой Люцифер». Свои первые годы жизни он провел там; по словам директрисы, он не был мирным ребенком и ни с кем не заводил дружбу.

Аполлон же родился и вырос в Балтиморе, штат Мэриленд, в районе под названием Черри-Хилл — не самом приятном месте для жизни. У его биологической матери не было денег, она была одинока и страдала от депрессии. Аполлона забрали социальные службы после заявления учителей. Он провел в приюте гораздо меньше времени, всего два года, и, как и Хайдес, не был особо склонен к общению. Не потому, что у него был гневный характер, напротив — он был очень робким и замкнутым.

Единственным человеком, сумевшим пробиться в сердца обоих, была девочка с рыжевато-медными волосами и гетерохромией: Хейвен. Кронос был одержим ею, и для Реи это стало еще одним веским поводом решиться на его убийство.

— Моя мама тоже была доброй, — добавил он.

— Она была доброй? Хорошо к тебе относилась?

Аполлон прикусил губу, прежде чем ответить: — Нет, но она делала это не со зла. Ей было плохо. И она просила прощения. А я её любил.

Рее пришлось глубоко вдохнуть, чтобы не расплакаться.

— Ты по ней скучаешь? — спросила она спустя какое-то время.

— Да… — ответил он неуверенно. — Зато здесь я всегда могу поесть, и у меня есть чистая одежда.

Рея сжала губы и обхватила мальчика за плечи, прижимая его к себе — объятие вышло неловким, но искренним. Она не знала, что ему сказать, не знала, как его успокоить. Всё это было бы лишь ложью. Кронос становился хуже с каждым днем, и она была почти уверена, что через несколько лет он окончательно потеряет рассудок, превратив их жизнь в Ад.

Если бы ей удалось его убить, вопрос бы отпал сам собой.

Но если бы она потерпела неудачу, и Кронос убил её…

Дрожь пробежала по её позвоночнику и поднялась к затылку, впиваясь удушающей хваткой.

— Я знаю, что никогда не стану тебе как родная мать, — прошептала она наконец. — Но я обещаю тебе, что сделаю всё возможное, чтобы ты был счастлив.

Аполлон не посмотрел ей в глаза, просто кивнул. Он знал её всего несколько месяцев и не мог довериться так быстро. В конце концов, слова — это всего лишь слова.

— Пора ложиться спать, — сказала она, приходя в себя. Она подняла нож, всё еще лежавший на полу, и протянула свободную руку Аполлону. Он взял её после секундного колебания, и они вышли из комнаты Хайдеса.

Его комната была неподалеку, дверь уже была открыта. Рея проводила его внутрь и подождала, пока он почистит зубы, а горничная быстро его выкупает.

Рея и Аполлон больше не сказали ни слова. Она пожелала ему спокойной ночи по-гречески, позаботившись о переводе, и он повторил фразу с почти идеальным произношением.

Когда она выключила свет, то не ушла. Осталась там, в дверях, наблюдая за ребенком под одеялом.

«До рассвета ты должна это сделать. Иди готовься».

Она продолжала повторять это в голове, как и в предыдущие часы, только теперь с еще большей настойчивостью. Тем не менее, её тело не смело шевельнуться. Она не могла повернуться спиной к этому ребенку, который с первого взгляда стал для неё сыном.

Она сняла черные лакированные туфли на каблуке и оставила их за дверью, в темном коридоре.

На цыпочках она вернулась в спальню Аполлона. Чтобы не напугать его и не быть навязчивой, она не стала садиться к нему на кровать, хоть та и была двуспальной. Достала флисовый плед из шкафа и села в фиолетовое кресло в углу.

Лунный свет просачивался сквозь стеклянную дверь, отбрасывая серебристую тень на паркет.

Кресло было неудобным и слишком маленьким, но женщине удалось свернуться клубком и найти сносное положение. Она прислонилась затылком к спинке и вертела в руках нож — её ладони теперь дрожали.

— Я не могу, — прошептала она, и на глазах выступили слезы.

Внезапно вся её боль выплеснулась наружу солеными каплями, которые залили лицо и губы, заставляя Рею почувствовать их вкус.

Она плакала как ребенок, плакала так, как ожидала бы увидеть плачущим мальчика, спавшего в нескольких метрах от неё. Плакала до головной боли, пока не пришлось бежать в ванную, чтобы высморкаться и умыться.

Она не расставалась с ножом ни на минуту. Не хотела — на случай, если найдет логическую причину продолжить свой план.

Но часы шли.

Пробила полночь.

Аполлон бормотал во сне и несколько раз переворачивался. Ей даже показалось, что в какой-то момент он проснулся и посмотрел на неё.

Пробило три часа.

Рассвет ожидался в 7:21. Она узнала это еще утром.

Она заснула. Проснулась с бешено колотящимся сердцем и в полной дезориентации. А затем снова впала в состояние полудремы.

Пока не наступил рассвет. Первые лучи солнца робко показались над горизонтом, окрашивая морскую гладь в оранжевые и золотистые тона.

Настал рассвет, но она не убила Кроноса.

Она не сделает этого ни сегодня, ни завтра, никогда. Только если у неё не будет математической уверенности в победе. Стопроцентной вероятности прикончить его без последствий для себя.

Отныне она будет делать всё возможное, чтобы выжить.

Ради своих детей.

Чтобы они не рисковали остаться один на один с Кроносом.

Она будет цепляться за жизнь когтями, никогда её не отпуская.

Ради её детей каждый рассвет будет проходить точно так же, как и все остальные.

БОНУС 4. ПОЛУНОЧНОЕ СОЛНЦЕ

Арес

Норвегия, 9 июля 2023 года

Терпеть не могу скрываться. У меня слишком красивое лицо для того, чтобы быть беглецом. Я заслуживаю того, чтобы меня выставляли напоказ, как произведение искусства в музее, а не вот это всё: скитаться из города в город в кепке и с приклеенными усами.

Боже, ненавижу усы, а уж тем более эти фальшивые, что дает мне Тимос. Кожа от них зудит нестерпимо.

Зато я совсем не против теплого тела Хелл, которая спит сейчас здесь, рядом со мной.

Прошло меньше двух месяцев с тех пор, как мы путешествуем по миру, прячась в самых разных городах, смешиваясь с толпами людей, у которых другие культуры и непонятные нам языки.

Сначала мы были в Италии, в маленьком городке под Римом, пока из-за паранойи Тимми ему не показалось, что мы слишком на виду и лучше держаться подальше от столицы. С того момента начались бесконечные скитания по Европе, из одного конца в другой.

Я видел серые небеса Шотландии, ел настоящий французский багет прямо из печи и паэлью в Испании, любовался рассветом в крошечной чешской деревушке и видел падающую звезду в одну особенно счастливую ночь в Литве. Хотя, пожалуй, самое радостное воспоминание — это когда в Австрии Хелл съела три куска торта «Захер» подряд, и её глаза сияли от чистого восторга.

Мы повидали столько мест, что я уже с трудом их вспоминаю, а ведь мы еще не закончили.

И хотя мы путешествуем только для того, чтобы дед не прознал, что я жив, и не прикончил меня (несмотря на то что мы инсценировали мою смерть во время последнего испытания), это забавно.

Тимос вечно ворчит, Хелл всегда веселая и выступает посредником, когда мы с ним цапаемся как дети.

С остальной семьей мы не общаемся. Единственным исключением был май — выпускная церемония, на которой Афродите вручали диплом. Тимос не мог это пропустить, поэтому позвонил Гермесу, порыдал в трубку, а затем разбил телефон, прежде чем сесть с нами в самолет до следующего пункта назначения.

Иногда мы шлем открытки; в них никогда нет зацепок по поводу города, где мы находимся, и мы позволяем себе такую роскошь раз в три недели. Нам показалось это честным компромиссом.

Скучаю ли я по семье? Боже, нет. Я так счастлив не видеть больше геккона Лиама и не слушать его бредни. Испытываю невероятное облегчение от того, что мне не нужно терпеть папочку Хайдеса и мамочку Коэн. Не говоря уже о том, как прекрасно просыпаться утром и не видеть никого, кто разгуливает по дому со своим хозяйством наружу, как Гермес. А этот заноза в заднице Зевс? Обожаю, когда рядом нет его монотонного голоса, вечно готового раздавать приказы и оценки, о которых никто не просил. Пожалуй, Гера — единственная, по кому я скучаю, ну и по матери, потому что они не бесят. Еще по моему котенку Тринадцать, который остался у сестры Тимоса.

Я наслаждаюсь одиночеством. Не особо-то я и скучаю по своей семейке неудачников. И всё же я фотографирую в каждом городе на одноразовую мыльницу, чтобы показать им всем, когда мы снова встретимся.

Я собираю альбом. Знаю, знаю. Я патетичен. Оставьте меня в покое, пожалуйста. Точнее, никакого «пожалуйста». Просто оставьте в покое.

Так вот, я составляю фотоальбом воспоминаний. Купил папку, на обложке которой красуется очаровательный мопс, лежащий в поле маргариток. Я распечатываю всё перед отъездом в следующий пункт, и пока мы в самолете, вклеиваю фото и записываю какие-то воспоминания, забавные фразы, наши стычки с Тимом или что-то романтичное, что произошло с Хелл. Всякую такую сентиментальную херню.

Я становлюсь хуже Малакая.

И пока я забочусь только о том, как бы получше спрятаться, уложить чемодан, заняться классным международным сексом с Хелл и пофоткать, Тимос и ЦРУ продолжают работать над «Пандорой».

Раз в день наступает момент, когда он усаживает меня и заставляет сосредоточиться в надежде, что какое-то воспоминание всплывет в памяти. Я правда хотел бы быть полезным, но мой мозг не сотрудничает. Не могу выудить из него ни крупицы информации. В моей голове нет ничего, что было бы связано с «Пандорой».

Остается только надеяться на Гермеса. Вот до какой степени отчаяния я дошел: доверить всё этому кретину.

Сегодня наш последний день в Лонгйирбюэне, городе на островах Шпицберген, в Норвегии. Завтра вечером мы вылетаем в Россию, затем двинемся в Азию, а после — в какую-то неопределенную часть Океании.

Мне нужно поспать. Поспать спокойно и глубоко, как это делает Хелл в данный момент. Только что пробило полночь, идеальное время, чтобы заснуть… если бы только здесь всё еще не светило солнце.

Это называют «полуночным солнцем». Природный феномен, который случается в полярных регионах, где солнце не заходит за горизонт в определенный период года, оставаясь видимым постоянно.

Проще говоря, сейчас должно быть темно, но солнце будто застряло на горизонте и окрашивает небо в оранжевый и золотой.

Красиво, да. Да здравствует природа и её сомнительные феномены, бла-бла-бла. Но после пяти дней такого света меня начинает тошнить. Я не могу отдохнуть.

В отличие от моей прекрасной и великолепной девушки, которая едва слышно похрапывает, завернувшись в белые простыни.

Я наклоняюсь к ней, чтобы погладить её короткие волосы, которые сейчас доходят ей чуть ниже мочек ушей. У неё расслабленное лицо человека, пребывающего в мире со всей вселенной. Я касаюсь её носа, а затем, медленно, обветренных губ.

Я не хочу её будить, но не могу удержаться и целую её в лоб.

Со вздохом я встаю с кровати и на цыпочках выхожу из комнаты. Закрываю за собой дверь и иду на балкон, примыкающий к кухне.

Там я нахожу Тимоса. Он сидит в ротанговом кресле — одном из двух, приставленных к стене, — и потягивает пиво.

— Привет, Кен.

Он бросает на меня быстрый взгляд, прежде чем снова уставиться на солнце в небе. — Привет, щенок. Чего не спишь?

Я усаживаюсь на свободное кресло и ворую у него пиво, чтобы сделать глоток. — Это солнце в полночь не дает мне спать, ненавижу его.

Он забирает бутылку обратно, когда я заканчиваю. — Подумай, каково мне. Ночью я не сплю, потому что слишком светло, а утром не сплю, потому что ты шумишь, прослушивая по двадцать версий одной и той же песни.

Я тычу в него пальцем. — Она называется «Toxic» Бритни Спирс, проявляй уважение.

Я задираю голову. Солнце — огромная масса, запертая в небе, настолько яркая, что мне приходится щурить глаз, который еще что-то видит.

— Я скучаю по Штатам, — бурчу я.

— А я вообще-то скучаю по Греции.

— Подумай о том, что тебе еще два месяца мотаться по миру со мной.

Он фыркает. — Не напоминай.

Я знаю, что он шутит, ну, это же очевидно. Любой захотел бы быть со мной.

— В глубине души ты меня любишь, и я твой любимчик, — подначиваю я его, толкая локтем. Он не сдвигается ни на миллиметр. Этот человек — глыба мышц из асбеста.

— Ты? Нет, ты не мой любимчик, хотя признаю, что ты не всегда бываешь невыносимым.

Я замираю, уставившись на него с открытым ртом. — У тебя есть любимчик? И это не я? Кто это, черт возьми?

Он ухмыляется.

Я сжимаю пальцы в кулак и машу им у него под носом, надеясь выглядеть угрожающе. — Тебе лучше не называть имя моей девушки.

— А то что? Ударишь меня? — смеется он, глядя на мою руку.

Я убираю её, немного обидевшись. — Нет, ну что ты. Мне же будет больнее.

Его плечи вздрагивают от чего-то, что я принимаю за смех, но он больше ничего не говорит. Он допивает пиво и ставит стеклянную бутылку на пол рядом с креслом.

— Давай сыграем в игру? — предлагаю я внезапно.

— Нет.

— Ты даже не подумал!

— Мне и не нужно. Я с вами, Лайвли, не играю.

— Это невинная игра!

Он скрещивает руки на груди и сползает по спинке кресла, вытянув ноги. — Если это игра в молчанку, я в деле.

— Ты зануда. Чем нам развлекаться, пока мы пялимся на это гребаное солнце и ждем момента, когда можно будет лечь спать?

— Не знаю, но я тебе не бебиситтер. Развлекай себя сам.

— Тогда давай посмотрим фильм.

Под моим недоверчивым взглядом Тимос достает что-то сбоку. Предмет, который я раньше не замечал — он был спрятан между его телом и подушкой ротангового кресла. Книга.

Я хмурюсь. — И что ты с ней делаешь? Ты умеешь читать? Я думал, ты умеешь только морды бить да стрелять.

Он понимает, что это шутка, но никогда не упустит случая толкнуть меня с напускной грубостью. — Заткнись, малявка.

Он открывает книгу на определенной странице и, вздохнув, начинает читать. Я подаюсь вперед, чтобы разглядеть обложку. «Сто лет одиночества».

— Ого, читаешь биографию Аполлона?

Он едва заметно улыбается.

— С чего это ты вдруг заделался читателем? Я что-то пропустил?

Тимос кладет книгу на колени и зажмуривается, массируя пальцами переносицу. — Проклятье, какой же ты настырный. Твой дед мог бы вырвать тебе язык вместо того, чтобы лишать глаза.

Он сдался. Я победил. Сейчас он мне что-нибудь расскажет.

— Дейзи составила мне список книг прошлым летом. Целый перечень названий, чтобы приобщить меня к чтению. — Он встряхивает книгой. — Это одно из произведений, которые она выбрала специально для меня.

Оу.

Это одновременно и грустно, и мило. Теперь я чувствую себя почти виноватым за то, что подкалывал его. Почти, ага.

На самом деле, я не представляю, как он это делает. Как он живет каждый божий день с этим грузом — с тем, что случилось с человеком, которого он любит. Как он выносит каждую секунду без неё. С осознанием того, что у них вдобавок ко всему должен был быть ребенок.

Я не могу понять, что он чувствует, и надеюсь, что никогда не пойму. Я даже не могу его утешить, потому что я в этом полный профан. И, уж конечно, Тимосу не нужны мои слова сочувствия. Он всегда избегал разговоров об Афродите, и я перестал пытаться.

Но я могу сделать одну маленькую правильную вещь: оставить его в покое.

Я встаю и дружески хлопаю его по спине. — Ладно, читай, я пошел в комнату.

Он не отвечает, не отрывая глаз от страницы. Я поворачиваюсь к нему спиной и иду в сторону кухни, но когда я уже почти у двери, четко слышу его голос: — Подожди. Останься.

— Что?

— Вернись. Тебе не обязательно уходить.

В подтверждение своих слов он закрывает книгу и убирает её. Я всё равно не двигаюсь. Тимос нетерпеливо выругивается.

— Мне тебя умолять? Тащи свою задницу обратно, — говорит он, указывая на стул, с которого я только что встал.

Неуверенным шагом я возвращаюсь и сажусь, не сводя с него глаз. Глаз, в которых читается всё моё замешательство. — Почему?

— Потому что ты всё равно не заснешь. И в итоге начнешь мешать Хез, которая, в отличие от тебя, умеет спать. Уж лучше мешай мне, чем ей.

Есть и другая причина, куда более веская и глубокая, но он, кажется, её стыдится. — А, понял. Конечно, это всё только ради Хелл, разумеется.

Тимос пристально смотрит на меня. — Знаешь, у тебя всегда появляется дебильная улыбочка, стоит заговорить о ней.

Я ощупываю свой рот руками. Да, он прав. Пытаюсь стереть улыбку и принять серьезный вид, но в итоге лишь вызываю смех у самого угрюмого человека в мире.

Он всё еще посмеивается, когда я вытягиваю ноги и сцепляю руки на животе, разглядывая пейзаж перед собой. Трава, растительность, деревья, кусты, еще трава. Космическая пустота.

— Ты выглядишь очень счастливым с Хез, — бормочет он.

— Так и есть, — признаюсь я, поддавшись сентиментальному настроению. — У меня есть ужасное подозрение, что я никогда не перестану её любить. Кажется, я буду влюблен в неё вечно.

— И почему это ужасно?

Я чувствую на себе его взгляд, но хрупкость мыслей, которыми я собираюсь поделиться, не дает мне посмотреть на него в ответ. Я разглядываю свои руки.

— Потому что однажды она может перестать любить меня.

— Какой ты катастрофист, — подкалывает он.

— Ты прав. Это вряд ли. — Я указываю на себя с ослепительной улыбкой. — Слишком красив и с таким огромным х…

Тимос затыкает мне рот своей огромной ручищей, с силой прижав её к моему лицу. — Хватит.

Я высовываю язык и лижу ему ладонь, заставляя отстраниться. Он вытирает руку о свои брюки-карго, бормоча под нос то, что я принимаю за оскорбление в мой адрес.

— Помнишь наш первый день здесь? — нарушает он молчание спустя время.

Я киваю.

— Реакцию Хез на полуночное солнце?

Я невольно улыбаюсь. В наш первый день, когда мы впервые увидели это чудо природы, она была просто заворожена.

— Она не спала до шести утра, чтобы убедиться, что всё это по-настоящему и солнце действительно не исчезнет. Она была… — Я теряю слова. А потом нахожу. — Она была как ребенок. В ней была та самая чистая, невинная радость, которую могут чувствовать только дети.

Тимос кивает, соглашаясь. — Поверишь мне, если я скажу, что то, как она смотрела на это паршивое солнце в зените, — ничто по сравнению с тем, как она смотрит на тебя?

Окей, кажется, я сейчас покраснею. Чувствую, как к щекам приливает жар, становясь всё сильнее. В итоге я вздыхаю и притворно откашливаюсь.

— Арес?

— Чего еще? Хочешь сказать мне еще что-нибудь сентиментальное, чтобы вгнать в краску? — выпаливаю я. Того и гляди, сам отниму у него книгу про жизнь Аполлона и оставлю его здесь одного.

Тимос достает телефон — тот самый, который он использует для связи с ЦРУ. Это единственный безопасный аппарат; несмотря на это, мне строго-настрого запрещено им пользоваться. Не знаю, каких катастроф он от меня ждет, но я решил не спорить и сдаться.

Я всю жизнь вел себя безответственно, потому что никогда не воспринимал её всерьез. Теперь со мной Хелл, мы мотаемся по миру. Сделать неверный шаг — значит подвергнуть опасности и её тоже, а на это я пойти не готов.

— Я сказал тебе не уходить не потому, что мне так уж приятна твоя компания, — сообщает он мне, копаясь в тачскрине, — а потому что я давно понял: ты скучаешь по своей семье.

Я напрягаюсь. Не знаю, как реагировать. Отрицать бессмысленно, как бы мне того ни хотелось. Правда в том, что… он прав. Когда мы уезжали, я боялся, что Хелл будет страдать больше всех. Но она, наоборот, очень беззаботна и ни разу не выказала признаков тоски или грусти. Она наслаждается этими безумными поездками.

Мне они тоже нравятся, конечно. Но с другой стороны, я скучаю по своей семейке игроманов-неудачников. Проклятье, я, кажется, даже по Лиаму скучаю.

— Сестра прислала мне фото от них.

Тимос протягивает мне телефон, и я беру его. Там, на экране — они все. Лиам держит телефон, он на переднем плане, видна только половина его лица. Хейвен тянет Аполлона за губы, заставляя его улыбнуться, а Хайдес смотрит на них с улыбкой. Афина и Гера стоят рядом, красавицы, позируют. Зевс — прямо за Лиамом, с одной из тех своих мин, которые я так люблю высмеивать. Поси развалился на траве кампуса, держит террариум, в котором, я полагаю, сидит Майкл Гексон, а Нис использует его вместо стула, чтобы не испачкать свой элегантный костюм. В руке у него неизменная фляжка с вином.

Сильный приступ ностальгии бьёт по мне наотмашь, перехватывая дыхание. Но сразу за ним приходит приятное чувство спокойствия. У них всё хорошо. Скоро мы увидимся.

Мы найдём «Пандору», и всё наладится.

Я должен в это верить. Хотя мой кредит доверия судьбе сейчас на историческом минимуме.

Мы больше не роняем ни слова. Я ухожу окончательно, оставляя Тима на балконе дочитывать «биографию Аполлона».

Стоит мне забраться под одеяло, как Хелл на автомате притягивает меня в свои объятия — будто почувствовала, что мне трудно уснуть.

— Прости, не хотел тебя будить, — шепчу я.

Она бормочет в ответ: — Всё нормально.

— У тебя, случайно, нет желания заняться сексом?

Я вызываю у неё сонный, заторможенный смешок; этот звук, такой забавный и милый, заставляет меня улыбнуться. — Перестань.

Окей, сообщение принято. Видимо, сейчас не тот случай.

Но я ведь мечтатель, поэтому пробую снова: — Хотя бы прелюдия?

Её рука даёт мне лёгкий шлепок по плечу — такой невесомый, что это больше похоже на ласку.

— Хелл?

— Что такое? — лепечет она, слишком сонная.

— Думаю, я буду влюблён в тебя вечно, знаешь? Не верю, что когда-нибудь перестану тебя любить.

Её тело на миг напрягается, а затем расслабляется, и она сжимает меня крепче.

Я не даю ей ответить. Говорю снова, быстро, потому что чувствую себя патетично.

— Так что постарайся от меня не устать, ладно? Тоже люби меня вечно, пожалуйста. Это не должно быть слишком сложно, учитывая, что я великолепен, но всё же — я тебя прошу.

Она посмеивается, и её дыхание щекочет мою шею. Она пользуется моментом, чтобы оставить там поцелуй. — Один, четыре, три.

Этих трёх слов [прим. пер. — 143: код «I Love You» по количеству букв] достаточно, чтобы принести мне мгновенное облегчение — то тёплое чувство безмятежности, которое только Хелл привносит в мою жизнь.

— А теперь постарайся уснуть, Арессино, — добродушно ворчит она.

Я прижимаюсь к ней, пока моё ухо не оказывается на её груди. Я слушаю биение её сердца и позволяю этим звукам, в конце концов, убаюкать меня.