Ничто не предвещало, что испанская инфанта, рожденная в далеких кастильских землях, станет одной из самых любимых королев в истории Англии. Екатерина Арагонская появилась на свет 16 декабря 1485 года в городе Алькала-де-Энарес, неподалеку от Мадрида. Покои архиепископского дворца, где королева Изабелла Кастильская обосновалась со своими придворными дамами в ожидании важного события, были украшены роскошной мебелью, бархатными занавесями, картинами на религиозные сюжеты и богатыми коврами. Королевская семья и многочисленный двор в начале октября покинули теплые земли Андалусии, чтобы провести зиму в этом городе и отдохнуть после кампании в Гранаде – последнем мусульманском королевстве, которое все еще оказывало сопротивление. Именно здесь на рассвете холодного дня после ненастной, дождливой ночи родилась последняя дочь «их католических величеств»[1]. Изабелла мужественно перенесла родовые муки, не издав ни звука. Ей не подобало проявлять слабость, и она умела ее скрывать. Поскольку роды проходили при свидетелях, она приказала закрыть свое лицо покрывалом. В отличие от предыдущих родов, на этот раз все прошло быстро и без осложнений, и она вскоре восстановила силы.

Всего несколько дней оставалось до Рождества, когда эта девочка с очень бледной кожей, медными волосами и голубыми глазами, столь похожая на свою мать, принесла радость монархам, но не королевскому двору. У Екатерины было три сестры – Изабелла, Хуана и Мария – и брат, инфант Хуан, единственный наследник. «Куда большее ликование вызвало бы у государей рождение сына, ибо судьба единственного наследника внушала немало опасений», – заметил один из хронистов. Однако королева Кастилии была довольна: дочери открывали возможность заключения важных династических союзов с величайшими державами Европы.

Ее хорошее расположение духа объяснялось также победами, одержанными в недавних военных кампаниях против «еретиков». Захват Ронды и нескольких крепостей в Андалусии, находившихся в руках мусульман, предвещал окончательную победу. Инфанта была крещена знаменитым кардиналом Мендосой и получила имя Екатерина в честь своей прабабки, англичанки Екатерины Ланкастерской. В тот день все взгляды были прикованы к ней: она была облачена в изысканное платье из белой парчи, подбитое зеленым бархатом и отделанное золотым кружевом. В придворной жизни, где неприятные запахи были обычным явлением, одним из первых подарков в покоях новорожденной стал серебряный флакон с духами. Кроме того, для нее была заказана великолепная постель, сорочки, нагрудники, простыни и наволочки, изготовленные из лучших тканей. Кормилица, выбранная за «свою красоту, знатное происхождение, обильное молоко и крепкое телосложение», должна была заботиться и воспитывать ее в первые месяцы жизни.

Чтобы отпраздновать это радостное событие, король Фердинанд не пожалел средств и велел устроить рыцарские турниры, танцы и празднества. Также был дан великолепный пир, на который пригласили рыцарей, девиц и вельмож двора. Знать Кастилии преподнесла королеве драгоценные подарки: их выставили в одном из залов дворца, чтобы народ мог ими полюбоваться. То было спокойное Рождество в бурной жизни Изабеллы и Фердинанда, которые уже четыре года были поглощены своей амбициозной кампанией по объединению и умиротворению королевства.

С самого раннего детства Екатерина знала, что она не обычная принцесса. Она была дочерью двух могущественных монархов из благородного дома Трастамара – величайших крестоносцев христианского мира, вызывавших уважение и восхищение всех европейских королевских дворов. Для них политика династических браков их пятерых детей имела решающее значение: с ее помощью укреплялся союз Кастилии и Арагона[2], а Франция, их главный соперник, подвергалась изоляции. В этой игре политических интересов теперь настал черед младшей дочери. Ее будущее связывалось с далекой Англией, где правил Генрих VII – основатель династии Тюдоров. Брак с его старшим сыном и наследником Артуром, принцем Уэльским, должен был закрепить союз между Англией и Испанией против Франции, которая угрожала Италии.

На момент обручения Екатерине было три года, а Артуру – два. В те времена было принято заключать такие союзы в столь раннем возрасте, но до свадьбы еще предстоял долгий и трудный путь переговоров. Первые шаги к заключению королевского союза были сделаны 14 марта 1489 года в процветающем укрепленном городе Медина-дель-Кампо, в провинции Вальядолид, куда Екатерина прибыла за несколько дней до этого вместе с родителями и братьями.

К своим тридцати восьми годам королева Изабелла властвовала уже два десятилетия и больше не обладала прежней юношеской энергией. Однако она искусно поддерживала дипломатические отношения, направленные на заключение выгодных браков для своих детей, и готовилась принять английских послов, прибывших просить руки испанской инфанты. Королева прекрасно понимала, что все, чему надлежало произойти в эте дни, обязательно будет пересказано английскому королю, и была полна решимости произвести впечатление, продемонстрировав блеск кастильского двора.

Послы были приняты в большом зале, где монархи восседали под балдахином из золотой ткани с гербами Кастилии и Арагона. И Изабелла, и Фердинанд были облачены в роскошные одежды с драгоценными украшениями, но королева ослепила своим великолепием. Она была в длинной тунике из золотой парчи и короткой накидке из тонкого пурпурного атласа, подбитой горностаем. Для столь важной встречи она выбрала свои лучшие драгоценности: золото, бриллианты, рубины и жемчуг – все это ясно давало англичанам понять, насколько велика ее власть.

Визит посланников длился 12 дней, и, чтобы развлечь их, были устроены пиры, турниры, рыцарские поединки, коррида и танцы. Маленькая Екатерина оставалась в стороне и не осознавала значения происходящих событий. Королевская семья присутствовала на первой встрече инфанты с послами, которую ее мать организовала, нарушив строгий придворный протокол. В свои три года девочка, вероятно, удивлялась появлению бородатых мужчин, которые с таким вниманием ее разглядывали и оказывали ей почести.

Судя по сохранившимся свидетельствам того времени, она произвела на них очень хорошее впечатление. Как и ее мать, она была роскошно одета. Инфанту сопровождали шестилетняя сестра Мария и 14 придворных дам «из знатных семей, одетые в золотые ткани».

Второй раз послы увидели Екатерину на корриде, устроенной в их честь. Королева Изабелла появилась на публике, неся дочь на руках, и вела себя с ней очень ласково. После трудного заключительного этапа обсуждений был подписан договор о союзе между Англией и Испанией. Судьба младшей дочери была решена в этом величественном дворце Медина-дель-Кампо – том самом, где 15 лет спустя скончалась королева Изабелла.

Екатерина всегда смотрела на свою мать как на образец для подражания – исключительную для своего времени женщину и единственную правящую королеву в Европе конца XV века. Изабелла боролась за власть с самого детства и сумела выжить среди дворцовых интриг и знатных вельмож, стремившихся ею манипулировать. Ее не воспитывали как будущую королеву: она была дочерью от второго брака Хуана II Кастильского с Изабеллой Португальской, тогда как у короля уже имелся наследник – инфант Энрике от первого брака с Марией Арагонской. Когда Изабелле было три года, умер ее отец, и она выросла вдали от двора, в замке Аревало, рядом с безумной матерью. Изабелла проявляла решимость и хитрость в мире, где господствовали мужчины. После смерти своего сводного брата Энрике IV она провозгласила себя королевой Кастилии.

Для Екатерины она была идеалом. Та видела, как мать возглавляла советы, командовала армиями, планировала военные кампании, организовывала полевые госпитали, проводила смотры войск, вдохновляла солдат и неустанно путешествовала верхом туда, где было необходимо ее присутствие. Но при этом она оставалась любящей и заботливой матерью, которая с особым усердием относилась к воспитанию своей младшей дочери и стремилась дать ей то полноценное образование, которого сама была лишена.

В шесть лет инфанта получила свою первую письменную принадлежность – изящный пенал, обтянутый тисненой кожей, – и вскоре проявила себя как старательная и ответственная ученица. К традиционным занятиям, соответствующим ее высокому положению, таким как танцы, рисование, музыка, шитье и вышивка, мать добавила изучение истории, права, философии, классической литературы, арифметики, теологии и других предметов. Екатерина с усердием изучала географию и геральдику, чтобы разбираться в династиях Европы, с представителями которых ей предстояло общаться в будущем. Она обладала способностью к языкам и свободно говорила на кастильском, фламандском и латинском. Английский язык она начала изучать позже, уже при дворе Тюдоров.

Также инфанта брала уроки верховой езды и охоты – соколиной и традиционной. Королева Изабелла завершила ее образование, пригласив лучших наставников того времени – братьев Антонио и Алехандро Джеральдини.

Четыре испанские инфанты росли в окружении выдающихся ученых своего времени. Благодаря покровительству королевы Изабеллы при дворе, где собирались поэты, писатели, философы, учителя, теологи, врачи, царила атмосфера просвещенности и гуманизма. И с ранних лет Екатерине посчастливилось жить среди них. Королева Кастилии могла по праву гордиться тем, что ее дочери считались самыми образованными принцессами Европы.

Детство Екатерины было настоящим странствием: она родилась при дворе, который находился в постоянном движении, останавливаясь в замках, дворцах и монастырях, предоставленных духовенством или знатью. Вместе с сестрами Екатерина всегда сопровождала родителей по всей территории Пиренейского полуострова. Им довелось познать и суровую жизнь военных лагерей. Девочки привыкли к грохоту оружия, осадам и стычкам, к утомительным переходам, сопряженным с множеством неудобств и капризами погоды. Испытания, выпавшие на долю инфанты, закалили ее волевой характер.

Королевская семья перемещалась верхом на лошадях и мулах или в носилках, хотя королева предпочитала скакать на своей прекрасной белой кобыле. Крутые и каменистые горы, бурные реки и плохое состояние дорог не позволяли передвигаться в каретах, в отличие от Франции. Уже в юном возрасте инфанта Екатерина уверенно сидела в седле, обитом золотыми гвоздями, с шелковыми подушками.

Первые годы ее жизни, полные приключений и переездов, совпали с величайшими военными успехами ее родителей. В начале 1492 года Екатерина стала свидетельницей исторического события. Королевская чета и их дети находились тогда в небольшой крепости Санта-Фе, недалеко от Гранады, построенной после случайного пожара на месте военного лагеря. Королева Изабелла приказала ее возвести, чтобы продемонстрировать маврам намерение не покидать этих мест до тех пор, пока Гранада не сдастся.

Долгожданный день настал раньше, чем ожидалось. 2 января 1492 года монархи и их свита остановились всего в нескольких километрах от красной крепости с высокими стенами и оборонительными башнями, возвышавшейся на холме Сабика. С обзорной площадки они увидели дворец Альгамбра во всем его великолепии. Эмир Боабдиль выехал из Гранады верхом на муле, в сопровождении полусотни знатных вельмож. Говорят, что со слезами на глазах он передал испанским королям ключи от прекрасной столицы королевства, в которой родился.

Для Изабеллы Кастильской эта трогательная церемония стала торжеством ее непоколебимой веры в Бога. Победа над эмиром принесла ей огромный престиж как великой государыне по всей Европе, и она умело использовала его, чтобы добиться более выгодных условий в браках своих детей. В Англии король Генрих VII распорядился провести благодарственный молебен (тедеум) в соборе Святого Павла и порадовался, что обручил своего сына Артура с младшей дочерью столь могущественных монархов.

Изабелла и Фердинанд наконец смогли вздохнуть с облегчением: Испания стала христианской от севера до юга. Капитуляция гранадского султана Боабдиля положила конец семи векам мусульманского присутствия на Пиренейском полуострове и более чем десятилетней войне. Пушечные залпы и крики солдат, восклицавших «Гранада! Гранада!», навсегда врезались в память маленькой Екатерины, которая с тех пор всегда чувствовала особую привязанность к этому городу, где прошли самые счастливые дни ее детства.

После взятия Гранады монархи ненадолго остались на андалузской земле, чтобы организовать управление новыми территориями, а затем им предстояло заняться другими важными делами в Кастилии и Арагоне.

Изабелла сияла от радости, и в эти дни ликования она согласилась вновь принять эксцентричного мореплавателя Христофора Колумба, который уже шесть лет добивался аудиенции при дворе в поисках финансирования. Его дерзкий проект – открыть новый путь к Индиям через Атлантический океан – с самого начала вызывал живой интерес у королевы. Однако ближайшие советники королевы, да и сам король Фердинанд относились к проекту с недоверием, считая его безумной затеей. Несмотря на то что требования адмирала[3] и его высокомерие возмутили испанского монарха, Изабелла, как всегда, проявила дипломатичность и указала на огромные выгоды и богатства, которые эта экспедиция могла принести королевству.

Инфанта Екатерина, месяцами слышавшая разговоры о знаменитом мореплавателе, увидела его своими глазами во время радушного приема, устроенного монархами по случаю его возвращения из первого плавания[4]. Она навсегда запомнила яркую процессию во главе с Колумбом: за ним следовали его спутники, неся клетки с живыми экзотическими животными – пестрыми попугаями, обезьянами, золотыми масками, копьями… Но больше всего ее поразило присутствие шести почти обнаженных туземцев, украшенных яркими перьями и ритуальной раскраской. Пылкие речи мореплавателя, обещавшего, что «в тех землях столько золота, сколько Ваши Величества пожелают», наполнили сердце королевы радостью – она всегда верила в его дело.

Пока Колумб готовился ко второму путешествию в Новый Свет[5], монархи решили ускорить династические брачные союзы своих детей. К этому времени старшая сестра Екатерины уже вступила в брак: в 1490 году она сочеталась с принцем Афонсу, сыном короля Жуана II Португальского. Этот союз укреплял объединение Испании и, несмотря на то что в его основе был расчет, молодая пара выглядела счастливой и влюбленной. Судьбы остальных детей были определены в результате мудрой и дальновидной политической стратегии.

Для того чтобы ослабить Францию, Изабелла и Фердинанд задумали союз с Бургундским домом и договорились о двойном браке. Наследник корон Кастилии и Арагона принц Хуан и его сестра Хуана были уже в брачном возрасте, и им предстояло сочетаться браком с детьми императора Священной Римской империи Максимилиана – Маргаритой Австрийской и Филиппом Габсбургом, известным как Филипп Красивый. Королева полагала, что четверо молодых и красивых ровесников составят замечательные пары.

В августе 1496 года Екатерина сопровождала мать в порт Ларедо на побережье Кантабрии, чтобы проститься с сестрой Хуаной – самой красивой, веселой и страстной из всех сестер. Шестнадцатилетняя девушка отправлялась во Фландрию с флотом из ста двадцати кораблей и внушительной свитой численностью 15 000 человек. Ее ожидало долгое и опасное морское путешествие к жениху, которого она никогда не видела, но в которого вскоре влюбится без памяти.

После подписания договора в Медина-дель-Кампо прошло уже семь лет, а судьба Екатерины все еще не определилась. Достигнутые некогда соглашения были лишь декларацией намерений: испанские монархи так и не ратифицировали их. Король Фердинанд Арагонский, славившийся своей хитростью, хладнокровием и расчетливостью, знал, что до достижения принцем Артуром брачного возраста оставалось еще 11 лет. За это время младшая дочь могла оказаться полезной на других дипломатических направлениях, и поэтому свадьбу все откладывали, к немалому разочарованию английского короля.

Все эти годы Родриго де Пуэбла, назначенный их католическими величествами послом в Лондоне, уверял Генриха VII, что помолвка сохраняет силу, но так и не доводил дело до конца. Однако теперь обе стороны были заинтересованы в укреплении союза и заключении брака. В начале октября 1496 года в городе Тортоса Изабелла и Фердинанд подписали Лондонский договор, в котором закреплялось соглашение о браке Екатерины Арагонской и Артура Тюдора.

В июле следующего года, незадолго до того как Екатерине исполнилось двенадцать, состоялась церемония обручения по доверенности. Во дворце Вудсток, к северу от Оксфорда, принц Артур поклялся в верности Екатерине, а посол Родриго де Пуэбла, представлявший невесту, произнес соответствующую клятву от ее имени.

Испанский посланник остался в Лондоне еще на некоторое время, чтобы продолжить переговоры по деталям предстоящего брака, включая деликатный вопрос приданого в размере 200 000 золотых эскудо. Первую половину этой суммы предполагалось выплатить по прибытии инфанты в Англию, а остальную часть – в установленные сроки. Также было решено, что испанские монархи покроют все расходы, связанные с поездкой дочери в Лондон, и что «инфанта будет обеспечена нарядами и драгоценностями, соответствующими ее высокому положению». Кроме того, было зафиксировано, что династические права Екатерины на Кастилию и Арагон сохранятся и после ее замужества. Будущий свекор Екатерины проявил щедрость, предложив ей «треть доходов с княжеств Уэльского, Корнуоллского и Честерского, которые будут назначены принцессе за десять дней до или после официального заключения брака». После обручения началась оживленная переписка между их католическими величествами и английской короной, исполненная взаимного уважения и заинтересованности в скорейшем заключении союза. Принцессе Уэльской была направлена серия наставлений о жизни при английском дворе. Их подготовили ее будущая свекровь, королева Елизавета Йоркская, и бабушка жениха, Маргарита Бофорт, мать короля Генриха VII. Особо подчеркивалось, что инфанте надлежит выучить французский язык, который широко использовался при дворе Тюдоров. Ей советовали практиковать его с женой ее брата – Маргаритой Австрийской[6], воспитанной во Франции, – «дабы выучить язык и суметь беседовать на нем по прибытии в Англию. Это необходимо, ведь дамы не знают латыни, а тем более испанского». Ей также советовали привыкать пить вино, поскольку «вода в Англии непригодна для питья и в любом случае из-за климата не употребляется».

В 1499 году состоялась первая из двух свадеб по доверенности, которые должны были соединить судьбы Артура и Екатерины. Родриго де Пуэбла снова отправился в Англию, чтобы выступить от имени невесты. Согласно обряду, «взяв принца за правую руку, он занял место по правую сторону от короля на свадебном пире и даже символически положил ногу на супружеское ложе». С этого момента испанская инфанта официально получила титул принцессы Уэльской, и между ней и ее юным супругом началась переписка. Артур собственноручно писал ей на латыни трогательные письма, полные детской наивности, обращаясь к ней как к «своей драгоценнейшей жене», к которой, по его словам, он испытывал глубокую и искреннюю любовь.

Было решено, что Екатерина отправится в Лондон после того, как ей исполнится 16 лет. Долгая глава брачных переговоров, длившаяся почти десятилетие, казалось, наконец благополучно завершилась.

Пока Екатерина мечтала о своем «английском принце», ее кочевая и полная событий юность подходила к концу. Тем сладким летом Альгамбра стала ее домом – местом, которое навсегда останется в ее сердце. Она почти не помнила свой первый визит к гранадской крепости и далекие снежные вершины на горизонте. Теперь, в 13 лет, она с восхищением бродила по изящным дворцам Насридов, утопающим в ароматных садах и плодовых рощах, спрятанных за глинобитными стенами. Ей казалось, что она попала в рай.

Для ее родителей Альгамбра была истинной жемчужиной королевства, даром Божьим, вознаграждением за крестовый поход против мусульманских правителей. Екатерина навсегда запомнила тот день, когда вместе с родителями шла по тенистой аллее, ведущей к дворцу, считавшемуся самым прекрасным в Европе, – и аромат жасмина, струившийся от пышных кустов в садах, и хрустальный плеск воды в фонтанах. Юную принцессу поразила безупречная гармония архитектуры, и каждый звук журчащей воды казался ей музыкой. Беломраморные дворики, мавританские арки, роскошные залы с мозаичным декором, резные потолки, отделанные золотом, лазуритом, слоновой костью и кипарисом, изящная лепнина на стенах и окнах, термальные бани с горячей водой… Екатерина никогда раньше не видела такого великолепия и изысканности.

Однако монаршей чете совсем недолго суждено было наслаждаться этим дворцом, в который они влюбились задолго до его завоевания. За последние три года на их семью обрушилась череда трагедий, изменивших порядок наследования и погрузивших их в глубокую печаль. Казалось, над ними нависло проклятие.

Сначала скончался наследный принц Хуан – ему было всего девятнадцать. Для королевы смерть ее «ангела», как она называла сына, стала невосполнимой утратой, от которой она так и не оправилась. С его кончиной рушилась ее мечта объединить под одной короной королевства Кастилии и Арагона. Жена принца, герцогиня Маргарита, находившаяся в глубоком горе, родила преждевременно, и их недоношенная дочь вскоре скончалась.

Затем судьба обрушилась на старшую дочь, инфанту Изабеллу, жену короля Мануэла I Португальского. Летом 1498 года молодая королева умерла в родах, произведя на свет своего первенца – принца Мигеля. Этот португальский мальчик, единственный выживший внук испанских монархов, стал новой надеждой на объединение всех королевств и спасение династии Трастамара. После похорон супруги король Мануэл был вынужден вернуться в Португалию, а своего сына доверил заботе бабушки и дедушки, которые увезли его в Гранаду. Для его теток, инфант Екатерины и Марии, этот малыш стал, по сути, братом – они души в нем не чаяли. Но горе не покидало Альгамбру. Принц Мигель умер на руках своей бабушки, не дожив до двух лет. Его смерть разбила сердца Изабелле и Фердинанду.

После смерти маленького инфанта право наследования перешло ко второй дочери монархов – Хуане, прозванной впоследствии Безумной, супруге эрцгерцога Филиппа Австрийского. Она недавно родила сына Карла, который со временем мог претендовать на испанский трон. Для испанских монархов это стало ударом – неожиданным и разрушительным. Они с величайшей тщательностью планировали браки своих детей, чтобы возвысить свою династию, а теперь испанская корона должна была перейти в руки Габсбургов.

Жизнь Екатерины во дворце напоминала сказку из «Тысячи и одной ночи», где красота сочеталась с трауром и скорбью. Королевская семья всегда отличалась жизнерадостностью, единством и стойкостью, что хранило их во времена войн, несчастий и политических бурь. Но после отъезда Хуаны во Фландрию и смерти принца Хуана королева Изабелла погрузилась в глубокую меланхолию.

В эти мрачные дни Екатерина сосредоточилась на учебе. Она находила утешение рядом со своей сестрой Марией – самой близкой ей по духу и воспоминаниям детства. Зеленые сады Хенералифе с их источниками, прудами и фонтанами стали ее любимым местом. Здесь она подолгу оставалась в одиночестве, окруженная журчанием воды и ароматами кипарисов, миртов, магнолий, роз, лимонных и апельсиновых деревьев, а также экзотических растений. Когда атмосфера дворца становилась слишком тяжелой и душной, именно сюда она сбегала, чтобы уединиться, помолиться, почитать или просто побыть наедине с собой.

Тем временем она продолжала переписку с супругом Артуром, писавшим ей из замка Ладлоу в Уэльсе, который вскоре должен был стать ее новым домом. Четырнадцатилетний принц выражал тревогу по поводу задержки ее приезда и вновь и вновь заверял ее в своей преданной и чистой любви. «Пусть ваше прибытие ко мне ускорится, дабы мы были не в разлуке, но рядом, и чтобы любовь, родившаяся между нами, и ожидаемое счастье принесли надлежащий плод», – писал он. Екатерина была хорошо подготовлена своей матерью и с ранних лет знала, что одной из ее главных обязанностей станет рождение наследника династии Тюдоров.

В Англии король Генрих VII с тревогой воспринял известия о смерти детей испанских монархов. Та семья, которая некогда считалась образцом могущества и добродетели в глазах всей Европы, теперь, казалось, была охвачена несчастьями. Английский монарх все меньше доверял Фердинанду и опасался, что, если умрет и инфанта Мария, ставшая королевой Португалии, тот попытается использовать единственную оставшуюся дочь в пользу другого, более выгодного союза. Принцу Артуру уже исполнилось 14 лет, и его отец начинал терять терпение: к сентябрю 1500 года истек срок, установленный в договоре. Он решил, что пришло время испанской инфанте исполнить свое обещание, и настойчиво потребовал от посла Родриго де Пуэблы добиться ее скорейшего прибытия в Англию.

Но королева Изабелла находила все новые и новые предлоги, чтобы отложить отъезд дочери. В этот момент ей было особенно тяжело расстаться с ней. Между матерью и дочерью, поразительно похожих и внешностью, и характером, всегда существовала особая связь. Екатерина к тому времени стала глубокой, размышляющей, благочестивой и удивительно зрелой девушкой. Семейные трагедии и мрачная атмосфера двора повлияли на ее душевное состояние. Ее некогда улыбающееся лицо стало серьезным, а в печальном взгляде читались пережитые страдания.

Во время последней зимы, проведенной инфантой в Альгамбре, двор опустел. Ее сестра Мария уехала в Португалию, чтобы занять место покойной старшей сестры – выйти замуж за овдовевшего короля Мануэла I. Екатерина осталась одна со своей матерью, которая в свои 49 лет казалась лишь собственной тенью. Ее здоровье резко ухудшилось, она почти не появлялась на публике и с трудом справлялась с делами правления. Смерть маленького внука стала для Изабеллы последним, сокрушительным ударом. Не облегчали ее страданий и измены супруга, которые вызывали у нее «яростные приступы ревности и гнева». Королева отказалась от роскошных нарядов и драгоценностей и под черным траурным платьем носила монашеское облачение Третьего ордена Святого Франциска. Она ощущала, что потерпела неудачу как государыня, и проводила долгие часы в слезах, размышлениях и почти беспрерывной молитве.

Фердинанд, несмотря на горе, не оставлял государственных дел; он продолжал охотиться, проводить время в обществе красивых дам и все реже бывал рядом с женой. И все же, как и Изабелле, ему было тяжело расставаться с Екатериной. С раннего детства она была его любимицей, и по мере ее взросления он все больше восхищался ее сдержанностью, достоинством и врожденными способностями к дипломатии.

Позже, уже будучи королевой Англии, Екатерина получила от отца письмо, в котором он писал: «Из всех моих дочерей именно тебя я люблю с наибольшей нежностью».

Утро 21 мая 1501 года в Гранаде выдалось солнечным и ясным. Екатерина наконец была готова к долгому, утомительному и полному неизвестности путешествию в Англию. Ее родители больше не могли придумывать поводов для отсрочки – настал момент прощания. Инфанта в последний раз прошла по мраморным дворам, пышным залам и ароматным садам Альгамбры. Пять лет назад она сопровождала мать, когда та прощалась с ее сестрой Хуаной в порту Ларедо. Но теперь королева Изабелла, собиравшаяся сопроводить Екатерину, в последний момент не нашла в себе сил отправиться в столь трудное путешествие.

Прощание было печальным: обе понимали, что больше не увидятся. Заботу о Екатерине поручили ее донье Эльвире Мануэль и ее супругу дону Педро Манрике. Их католические величества проводили свадебную процессию, рано утром выехавшую из города Санта-Фе.

Молодую инфанту сопровождали знатные дворяне, духовенство и ученые. Среди них были граф Кабра, епископ Майорки, архиепископ Сантьяго, а также ее бывший наставник, а ныне исповедник и капеллан, выдающийся гуманист Алехандро Джеральдини. Вместе с Екатериной в путешествие отправились придворные дамы, камердинеры, камеристки, пажи, повара, кондитеры, прачки, два африканских раба – всего около 60 человек. Английская сторона заранее просила, чтобы среди придворных дам были «благородные и красивые или по крайней мере не уродливые». В свите инфанты оказалось шесть молодых испанок благородного происхождения и приятной наружности.

Путешествие в Ла-Корунью – по пыльным дорогам и под беспощадным солнцем кастильского плато – заняло три месяца. Когда процессия достигла Пуэблы-де-Гвадалупе в провинции Касерес, Екатерина слегла с «небольшой горячкой». Напряжение последних дней, удушающая жара и изнурительная усталость вынудили ее сделать перерыв и отдохнуть.

Когда здоровье ее восстановилось, свита продолжила путь на север, миновав Толедо, Медина-дель-Кампо, Вальядолид и Самору. Хотя королева Изабелла настаивала, чтобы путешествие было как можно более быстрым, в каждом городе устраивали корриды, торжественные мессы и пиры в честь инфанты, что все больше замедляло продвижение. Добравшись до Галисии, маршрут отклонился в сторону Сантьяго-де-Компостела. Там как раз отмечался праздник святого апостола Иакова, и Екатерина провела всю ночь на коленях, молясь перед главным алтарем собора, чтобы получить индульгенцию, ведь год был юбилейным.

Наконец они прибыли в порт Ла-Корунья, где их уже ожидал королевский флот – четыре больших корабля, готовых доставить инфанту в Англию. Отплытие состоялось 17 августа 1501 года. Несмотря на то что было выбрано самое благоприятное время года, через несколько дней плавания разразилась сильнейшая буря, так что корабли вынужденно вернулись и укрылись в бухте Ларедо. Этот инцидент задержал прибытие инфанты в Англию еще на шесть недель – корабли нуждались в ремонте.

Екатерина все это время проявляла мужество и твердость духа, хотя чувствовала сильную слабость из-за морской болезни и усталости. В течение пятнадцати дней она была в состоянии изнеможения и переживала из-за новой задержки, которая, как было известно, лишь усиливала нетерпение английского короля.

До Генриха VII дошли слухи о том, что корабль его невестки едва не потерпел крушение во время бури. Он немедленно отправил в Ларедо одного из своих лучших капитанов, чтобы оказать помощь испанской флотилии. 27 сентября, под вечер, корабли снова вышли в открытое море. С палубы Екатерина долго смотрела на удаляющиеся испанские берега, на зеленые холмы и горы, пытаясь сохранить эти образы в памяти. Тогда она еще не знала, что это прощание – навсегда. Она больше никогда не ступит на родную землю и не увидит своих любимых родителей.

Погода долгое время благоприятствовала плаванию, но в самом конце пути, когда суда обогнули остров Уэссан у побережья Бретани, начались трудности. Внезапно налетела буря: в небе разразились молнии и гром, и шторм с яростью обрушился на корабли. «Невозможно было не испугаться», – писал один из членов экипажа. Волны были столь высоки, что срывали мачты и рвали паруса. Вопреки ненастью галеоны удержали курс, но для Екатерины это стало тревожным предзнаменованием. Позже она признается, что в тот момент ей показалось, будто «яростный океан и эта ужасная буря были знаком надвигающейся беды».

После пятидневного плавания, 2 октября, измученная бурями флотилия инфанты наконец достигла порта Плимут в графстве Девон. На пристани собралась огромная толпа, желавшая приветствовать юную испанскую принцессу. Во всех церквях города разом забили колокола, наполняя воздух ликующим звоном. «Принцессу не могли встретить радостнее, даже если бы она была спасительницей всего мира», – написал королеве Изабелле придворный врач, сопровождавший ее дочь.

Екатерина наконец ступила на английскую землю. Она все еще не оправилась от морской болезни, но, даже не переодевшись, попросила, чтобы ее отвели в ближайшую церковь – поблагодарить Бога за то, что добралась живой и невредимой. Ее появление вызвало огромный интерес. Она без устали приветствовала всех, искренне благодарила английскую знать, воздававшую ей почести, а также чиновников графств Девон и Корнуолл, которые сопровождали ее на одном из этапов путешествия. Она была глубоко тронута, поскольку не ожидала столь теплого приема, и это искреннее проявление внимания заставило ее на время забыть обо всех трудностях, перенесенных после отъезда из Гранады.

Испанская процессия отправилась в путь к английскому двору, который в то время находился недалеко от Лондона, во дворце Ричмонд. Весть о ее прибытии распространилась быстро и вскоре дошла до столицы. Король Генрих VII направил своей невестке письмо с приветствием, упомянув о «том удовольствии, радости и облегчении, что дарует ее благородное присутствие, которого мы столь долго ждали».

Тем не менее прибытие Екатерины в Ричмонд задержалось еще на несколько недель. Ее маршрут был тщательно спланирован: этапы пути были короткими, а места для ночевок представляли собой богатые дворцы и усадьбы, предоставленные самыми влиятельными семьями Англии.

Однако король был настолько нетерпелив, что решил сам отправиться ей навстречу в местечко Догмерсфилд, в Хэмпшире. Его сын принц Артур, находившийся тогда в Ладлоу, недалеко от Уэльса, присоединился к отцу по дороге, и они вместе продолжили путь верхом. Генрих хотел лично увидеть принцессу и убедиться, что с ней все в порядке, что «не было ни обмана, ни подвоха» и что она действительно так красива, как о ней говорили.

Екатерина и ее свита прибыли в Догмерсфилд в начале ноября, спустя 33 дня путешествия по извилистым дорогам сквозь туманные леса и болотистые земли. Перед ней раскинулась земля, усеянная деревушками, одинокими фермами и величественными аббатствами, показавшаяся юной принцессе еще более зеленой, чем плодородная равнина Вега в окрестностях Гранады. Испанцы с комфортом разместились во дворце епископа Бата, окруженном огромным парком.

Чета испанских монархов дала строгие указания графу Кабра, чтобы тот неукоснительно следовал кастильской традиции этикета. Испанская инфанта не могла принимать ни будущего супруга, ни его отца до свадьбы, а ее лицо должно было оставаться скрытым под вуалью до самой церемонии. Но король Генрих VII нарушил протокол – он неожиданно явился с большой свитой, решив лично увидеть юную невестку. Однако на подступах к дворцу его перехватили, и испанский посол Педро де Айала сообщил монарху, что его визит крайне неуместен.

Генрих был раздражен. Прямо посреди поля он собрал экстренный совет с приближенными. Все согласились: раз принцесса Испании уже обручена по праву брака, она стала подданной Англии, а значит, король имел полное право воспользоваться своей властью. После недолгого обсуждения Генрих вскочил на коня и поскакал к дворцу, куда Екатерина прибыла несколькими часами ранее. Несмотря на предупреждения доньи Эльвиры Мануэль о том, что принцесса отдыхает, король пригрозил войти в ее покои, чтобы встретиться с ней лично.

Этого не понадобилось. Екатерина, находившаяся в соседней комнате, проявила удивительное хладнокровие и дипломатичность. Она знала, что появление перед будущим свекром до свадьбы считалось нарушением чести, но не хотела допустить конфликта между испанской и английской сторонами. Она попросила немного времени, чтобы приготовиться, и вскоре встретила короля в одном из внешних залов дворца – с поднятой вуалью и легкой, застенчивой улыбкой. Сделав глубокий поклон, она обменялась с монархом вежливыми фразами. Оба внимательно разглядывали друг друга, но общение давалось с трудом: Генрих не знал ни испанского, ни латыни, а Екатерина владела французским лишь на базовом уровне.

Однако королю большего и не требовалось – увиденного было достаточно, чтобы остаться довольным. «Я был глубоко впечатлен ее красотой, а также ее приятными и достойными манерами», – заметил он с удовлетворением. Инфанта Испании, которой еще не исполнилось шестнадцати, была красива, здорова и крепка телом. Светлая кожа, румяные щеки, голубые глаза и светло-каштановые волосы придавали ей вид скорее утонченной молодой англичанки, чем дочери монархов далекой Кастилии или Арагона. Возможно, единственным недостатком был невысокий рост, что с лихвой компенсировалось ее неожиданно низким голосом, необычным для женщины; это усиливало общее впечатление «царственного достоинства», которое она производила на окружающих.

После многих лет переписки Екатерина наконец должна была встретиться со своим супругом – принцем Уэльским. Тот вошел в ее покои в тот же вечер в сопровождении своего отца. Но, в отличие от короля, ее впечатление от этой встречи было далеко не восторженным. Пятнадцатилетний Артур был настолько худощавым и выглядел так болезненно, что казался младше своего возраста. Он родился недоношенным, и его мать долгое время опасалась за его жизнь. Продолговатое, бледное лицо сразу выдавало хрупкое здоровье.

Екатерина, с детства читавшая романтические легенды о короле Артуре и рыцарях Круглого стола, сразу поняла, что перед ней не сказочный герой, а болезненный, не слишком привлекательный подросток.

Единственным, что объединяло их, было блестящее гуманистическое образование. Артур не уступал своей утонченной невесте в эрудиции, поскольку, как и она, был воспитан выдающимися учителями эпохи Ренессанса. Они говорили между собой на латыни, но понимание давалось с трудом: произношение Екатерины сильно отличалось от английского. Рядом с ними находились два епископа – испанский и английский – для перевода официальных приветственных речей.

Несмотря на это первое разочарование и вспышки нетерпения со стороны импульсивного свекра, Екатерина почувствовала, что ее приняли в новой стране с теплотой. В тот же вечер она устроила импровизированный праздник со своими жонглерами и танцовщицами и с радостью исполнила зажигательные испанские танцы вместе со своими придворными дамами – ведь танцевать с женихом до свадьбы считалось неприличным.

На следующее утро Екатерине предстояло завершить путь к столице под непрекращающимся моросящим дождем, по ухабистым дорогам, покрытым толстым слоем грязи. В Кингстон-апон-Темсе к ней присоединилась великолепная кавалькада из четырехсот всадников, облаченных в ливреи. Возглавлял ее герцог Бекингем – самый богатый аристократ королевства. Этот двадцатитрехлетний юноша, красивый, обаятельный и отважный, возможно, как раз и был тем благородным рыцарем, о котором Екатерина мечтала как о супруге. Между ними с самого начала установились взаимная симпатия и тонкое чувство сопричастности. Герцог стал для нее верным другом и надежной опорой – до самой своей гибели.

12 ноября 1501 года испанская принцесса торжественно въехала в Лондон. В ее честь город украсили с небывалым великолепием по приказу Генриха VII, позволившего себе воплотить самые экстравагантные фантазии.

Подготовка к празднествам началась за три года до этого, чтобы организовать зрелище, способное поразить и развлечь как простой народ, так и испанских гостей. По пути следования процессии было возведено шесть великолепных декораций, где разыгрывались мифологические и религиозные сцены.

Екатерина прекрасно понимала, что взгляды всего города будут прикованы именно к ней. Она усвоила от матери, насколько важно производить нужное впечатление, и тщательно выбрала наряд, чтобы поразить всех. Ее одеяние вызвало всеобщее восхищение. Особое внимание привлек небольшой головной убор алого цвета, похожий на шляпу кардинала, крепившийся к голове золотой лентой, из-под которого ниспадали длинные волнистые волосы медного оттенка.

Испанская свита двинулась к Лондонскому мосту под восторженные крики толпы и звуки оркестра, шедшего во главе процессии.

Екатерина восседала на богато убранном муле. Ее сопровождал Генрих, герцог Йоркский, младший брат принца Артура, которому тогда было всего 10 лет. Этот веселый и улыбчивый мальчик, которому суждено было впоследствии стать Генрихом VIII, был полной противоположностью наследнику престола. Круглолицый и рыжеволосый, он выглядел крепким и коренастым.

Мэр города, облаченный в свое лучшее одеяние, показал Екатерине и ее свите самую нарядную, праздничную сторону Лондона. Столица уже тогда была процветающим торговым центром, а на берегах Темзы, разделявшей город на две части, возвышались особняки знати, роскошные дворцы, Тауэр и бесчисленные церкви. Но испанская инфанта не могла оставить без внимания и другую сторону города: грязь и зловоние улиц, заваленных мусором, где свободно разгуливали свиньи, вряд ли остались незамеченными.

Процессия прибыла к собору Святого Павла, где ее ожидал архиепископ Кентерберийский. Екатерина внесла подношение в одну из часовен и, уставшая после долгого пути, удалилась в покои при епископском дворце. Долгий день подошел к концу, и, как писали некоторые хронисты того времени, «инфанта Испании уже начала завоевывать сердца англичан».

На следующий день Екатерина провела вечер в замке Бейнард – одной из исторических резиденций монархов на берегу реки. Там она познакомилась со своей будущей свекровью – Елизаветой Йоркской, женщиной доброй и мягкой, пользовавшейся большой любовью народа. Однако было очевидно, что та находилась под влиянием могущественной и властной матери Генриха VII – Маргариты Бофорт, великой родоначальницы дома Тюдоров, которую король ценил выше всех родственников.

14 ноября в соборе Святого Павла состоялась королевская свадьба. Невеста сияла. На ней было платье из белого атласа с каркасной юбкой вердугадо[7]. Лицо ее было покрыто длинной тонкой вуалью из белого шелка, расшитой по краям золотом, жемчугом и драгоценными камнями.

У ворот дворца Екатерину встречал принц Генрих, герцог Йоркский, в сопровождении свиты из двенадцати слуг, которым было поручено сопроводить ее до собора. В центральном нефе храма была сооружена большая платформа, покрытая красным ковром и украшенная гобеленами, чтобы церемонию видели все присутствующие. Никогда прежде Лондон не видел ничего подобного. Генрих VII устроил свадьбу с невиданной пышностью и великолепием, желая продемонстрировать всему миру мощь английской монархии.

Король приказал, чтобы трубы звучали без перерыва с момента выхода принцессы из дворца до ее прибытия к главному алтарю. Торжественную мессу отслужил архиепископ Кентерберийский в присутствии восемнадцати епископов и главнейших аббатов страны. Среди гостей находились иностранные послы, знатнейшие представители дворянства и духовенства, древнейших и богатейших родов Англии – все они занимали первые ряды, к нескрываемому удовольствию гордого короля.

Юный принц Артур тоже был облачен в белый атлас и имел «ангельский облик». После торжественной церемонии, продолжавшейся более трех часов, Екатерина покинула собор под руку с супругом и, выйдя на улицу, приветствовала собравшийся народ. Принцев Уэльских встречали такой овацией, какой не удостаивался еще ни один представитель дома Тюдоров.

Супружеская чета направилась к замку Бейнард на роскошно украшенном королевском судне, которое переправило их на другой берег Темзы. Именно там состоялся церемониальный свадебный пир. Екатерина заняла место во главе стола, по правую руку от короля, рядом с испанским послом Педро де Аяла. Однако принца Артура, к удивлению многих, усадили за детский стол – вместе с его братом Генрихом и сестрами – двенадцатилетней принцессой Маргаритой и пятилетней принцессой Марией.

Пир был столь роскошным, что летописцы того времени признавались, будто им не хватало слов, чтобы описать великолепие золотой посуды и столовых приборов, изящных бокалов, украшенных драгоценными камнями, и обильные блюда, приготовленные лучшими поварами королевства.

В пять часов вечера был дан приказ о проведении ритуала «подготовки ложа» в соответствии со строгим придворным церемониалом. Наступил момент, когда королевская чета должна была удалиться, чтобы исполнить свои супружеские обязанности.

Донья Эльвира Мануэль сопроводила Екатерину до брачного ложа. Принцу Артуру же пришлось выслушать насмешки и грубоватые шутки со стороны рыцарей и придворных, провожавших его до дверей покоев. Епископы благословили постель, и молодые наконец остались наедине, лежа рядом – неподвижно и молча. Что произошло между ними в ту первую ночь, осталось тайной, которая в будущем сыграет значительную роль в судьбе Екатерины. И Генрих VII с супругой, и католические короли в своих беседах до свадьбы сходились во мнении, что «предпочли бы, чтобы исполнение брака отложилось на некоторое время, учитывая юный возраст Артура».

Наследник был юношей чутким, умным и добрым по характеру, но даже его собственные родители сомневались в том, готов ли он исполнить супружеский долг. Екатерина всю жизнь утверждала, что брак не был исполнен. Она заявляла: «Мы делили одно ложе всего семь раз, и ни разу он не познал меня».

Некоторые свидетели позже утверждали, что на следующее утро принц Артур встал очень рано и попросил пива, чем вызвал удивление окружающих. Один из камердинеров, поинтересовавшись причиной такой жажды, услышал от него: «Этой ночью я побывал в самой Испании, а это жаркий край, и путешествие туда вызвало у меня сильную жажду. И если бы вы побывали в том теплом климате, вы бы иссохли еще больше, чем я».

О том, что же случилось в брачную ночь, официально не сообщалось. В замке царила тишина. В покои новобрачных допускались лишь самые близкие фрейлины Екатерины и великий камергер Англии – граф Оксфорд, который передал ей подарок от короля.

Хотя Екатерина чувствовала усталость из-за напряженной программы, которой ей пришлось придерживаться по прибытии ко двору, она вскоре восстановила силы и настроение. Все взгляды были прикованы к ней – она стала одной из самых заметных и влиятельных женщин Англии.

Как и остальные гости, она наслаждалась двухнедельным празднеством, в котором принимала живейшее участие: балы и рыцарские турниры, маскарады, настольные игры, пышные пиршества с изобилием яств и вина, театральные представления. Из Гранады были привезены музыканты, жонглеры и даже карлик-шут, чьи акробатические прыжки вызвали настоящий восторг.

Во дворцах Лондона не утихала борьба за первенство в изяществе, пышности и оригинальности развлечений. В большом зале Вестминстерского дворца прошел грандиозный турнир, и Екатерина появилась там в сопровождении трехсот дам. Из богато украшенной ложи она наблюдала за выступлениями английских рыцарей в сверкающих латах, демонстрировавших свое мастерство в обращении с оружием.

Принц Артур, который должен был стать главным героем торжеств, почти не привлекал внимания. Он был слишком юн и слаб для участия в состязаниях, а в танцах не блистал из-за своей застенчивости и неловкости. Зато Екатерина произвела настоящий фурор, поразив публику своей грацией и искусным исполнением традиционных танцев вместе с придворными дамами. Все были восхищены ее изяществом и обаянием. Даже знаменитый английский теолог и гуманист Томас Мор посвятил ей слова восхищения: «О, эта дама, поверьте мне! Она понравилась всем: в ней заключены все качества, составляющие очарование молодой красавицы… Я надеюсь, что этот брак, столь громко провозглашенный, станет счастливым пророчеством для Англии».

Несомненно, Генрих VII сделал мудрый выбор: женив своего сына на обаятельной испанской инфанте, он породнился с одной из самых могущественных династий своего времени.

Кроме того, по материнской линии Екатерина происходила от древнего английского королевского дома Ланкастеров, что придавало легитимность юной династии Тюдоров. Восшествие Генриха VII на престол считалось сомнительным: он отнял корону у Ричарда III в знаменитой битве при Босворте, которая положила конец династии Плантагенетов, правившей Англией более трехсот лет. Многие воспринимали Тюдоров как выскочек, и потому от новой королевы ждали прежде всего одного – как можно скорее произвести на свет наследника, который укрепит позиции династии и обеспечит ее продолжение.

26 ноября свадебные торжества переместились в Ричмонд – великолепный дворец короля Генриха VII, недавно отреставрированный и подготовленный к приему гостей. Флотилия барок, пышно украшенных, поднялась вверх по течению Темзы, увозя Екатерину и ее свиту прочь из Лондона.

Дворец с высокими каменными башнями на излучине реки произвел сильное впечатление на иностранных гостей, но еще больше их поразили внутренние покои. Екатерина, глядя на тенистые сады, фонтаны и большой внутренний двор, выложенный мрамором, на мгновение вспомнила об Альгамбре. Все наслаждались гостеприимством королевской семьи в самом современном и уютном дворце Англии.

Екатерина понимала, что после свадьбы и выплаты первой половины приданого большинство ее спутников должны будут вернуться на родину. Это было четко прописано в брачном договоре. Однако, когда наступил момент прощания, ее охватило глубокое чувство одиночества. Она тосковала по родителям, по дорогим сестрам. Хотя рядом с ней оставались ее дуэнья – донья Эльвира Мануэль с мужем Педро Манрике, духовник Джеральдини и несколько фрейлин и слуг, – связь с Испанией была безвозвратно прервана. «В тот день она тяжело переживала расставание. Она была немного печальна и задумчива», – записал один английский хронист.

Король Генрих быстро заметил, что его невестка грустит и пребывает в дурном настроении. Желая приободрить ее, он пригласил Екатерину и ее кастильских придворных дам в новую библиотеку, недавно построенную в Ричмонде. Принцесса была очарована: старинные карты, древние рукописи и книги, которые показывал ей король, вызвали у нее живейший интерес.

Сначала ей казалось, что свекор относится к ней с заботой и вниманием, но очень скоро она поняла его истинные намерения. Первоначальный план заключался в том, чтобы Екатерина на некоторое время осталась в Лондоне под опекой своей свекрови, Елизаветы Йоркской, а принц Артур тем временем продолжал бы взрослеть и готовиться к государственным обязанностям в замке Ладлоу, в Уэльсе. Это позволило бы юной принцессе познакомиться с новой семьей, изучить обычаи страны и выучить английский язык. Принцесса Маргарита, сестра Артура, была всего на четыре года младше Екатерины и могла бы стать ей хорошей подругой в первые месяцы при английском дворе.

Однако внезапно планы изменились – было решено, что Екатерина должна сопровождать супруга в Ладлоу. Это решение вызвало гнев испанской стороны и было напрямую связано с ее приданым. Генрих VII не скрывал своей алчности и особого интереса к драгоценностям инфанты, которые составляли вторую долю приданого. С помощью испанского посла Родриго де Пуэблы, которого позже Екатерина обвинила в измене испанскому королевству, король дал понять невестке, что если она будет пользоваться этими украшениями, он может отказаться их зачесть и потребовать вместо них деньги. Когда казначей принцессы отказался отдать «серебро и драгоценности», на которые претендовал Генрих, тот почувствовал себя оскорбленным и обманутым.

Другой испанский посланник, епископ Педро де Айала, писал в своих донесениях, что «было очевидно: король был готов на все, чтобы заполучить эти украшения». Так началась долгая и изнурительная борьба между двумя гордыми и упрямыми монархами. Фердинанд Арагонский – хитроумный и коварный, Генрих – правитель, известный своей неуемной жадностью и подозрительностью. А Екатерина оказалась всего лишь пешкой в их интригах и соперничестве – жертвой, чья молодость и надежды были отравлены этой враждой на долгие годы.

Ладлоу был мрачным, суровым замком, расположенным в отдаленном и холодном уголке Англии. Он совсем не походил на достойное жилище для принцессы, которая и в уютном, прекрасном Ричмонде уже проявляла признаки тоски и подавленности. Дополнительное беспокойство вызывал и юный возраст наследника престола: в окружении короля опасались, что принц может заболеть из-за «полового напряжения», связанного с исполнением супружеских обязанностей.

Мнения испанских послов разделились. Родриго де Пуэбла и духовник Джеральдини считали, что Екатерина непременно должна сопровождать мужа – ведь долг королевской четы заключался в том, чтобы как можно скорее произвести на свет наследника. По словам капеллана, если принцесса останется при дворе, она не станет женщиной, и влияние ее наставницы, доньи Эльвиры, будет сохраняться.

Со своей стороны, донья Эльвира Мануэль и епископ Педро де Айала настаивали, чтобы Екатерина осталась в Лондоне. Они указывали на опасности и трудности, которые могли ожидать ее в поездке. Уэльс находился более чем в двухстах километрах от столицы, это была дикая и почти не освоенная земля. В декабре она казалась особенно холодной, сырой и заброшенной.

Пока взрослые обсуждали ее судьбу, Екатерина, верная своему дипломатическому настрою, предоставила окончательное решение королю. Когда Генрих спросил ее, чего она желает, принцесса ответила: «Я буду довольна тем, что решит Его Величество».

Прошло всего несколько недель после ее сказочной свадьбы, а все уже начинало идти наперекосяк. Конфликты и разногласия между теми, кто должен был защищать ее интересы, еще больше угнетали ее. Ее юный супруг Артур был не способен навести порядок или принять решение, которое противоречило бы воле отца.

За несколько дней до Рождества Екатерина и ее свита отправились в Ладлоу. Испанцы присоединились к процессии принца Артура, в состав которой входили отборные солдаты, несколько валлийских дворян, лично преданных королю, рыцари, пехотинцы, лучники и многочисленные слуги.

Новый дом представлял собой величественную крепость, построенную нормандским бароном на вершине скалы в стратегически важном месте для защиты от мятежников. Несмотря на великолепный вид на долину реки Тем, замок имел мрачный, угнетающий вид, который казался Екатерине особенно тягостным в те суровые дни английской зимы. Еще недавно она жила в прекрасном восточном дворце Альгамбры, а теперь оказалась в неприступной средневековой крепости, затерянной среди лесов. Очень скоро она начала тосковать по оживлению и веселью двора Тюдоров, и ее охватила меланхолия.

Последующие месяцы стали временем трагедий и глубочайшего одиночества. По прибытии в Ладлоу молодая королевская чета посвятила немало времени приему валлийских сановников, приезжавших в замок, чтобы выразить почтение принцу и принцессе. По утрам Артур собирался со своим Советом, который обсуждал законы и вопросы управления – слишком скучные темы для пятнадцатилетнего юноши. Погода была настолько неприветливой, что даже охотиться на оленей или выезжать верхом в окрестные леса не представлялось возможным. По вечерам принц наведывался в спальню своей супруги, но о том, что происходило за закрытыми дверями, не сохранилось никаких свидетельств.

В большом зале замка, освещенном тысячами свечей и согреваемом двумя огромными каминами, устраивались пиры, где звучали бесконечные валлийские баллады, слов которых Екатерина не понимала. Для принцессы дни тянулись в унылой однообразности. Маленькая часовня у внутренней стены замка стала ее прибежищем. Там она проводила долгие часы в раздумьях и молитве вместе со своим духовником. Несмотря на наступившую весну, погода в Ладлоу оставалась сырой и промозглой. В письмах к родителям Екатерина жаловалась на нездоровый климат и антисанитарию в замке. Болезни были повсеместны, и вскоре в регионе вспыхнула эпидемия так называемой английской потницы – стремительной и смертельной горячки. Это было крайне опасное смертоносное заболевание, способное свалить даже крепкого мужчину всего за один день, ее называли «одной из самых болезненных и смертельных известных хворей».

В марте заболели и Екатерина, и Артур. Принц, чей организм с детства был слаб, перенес болезнь особенно тяжело. Лечащий врач Екатерины оказался бессилен. 2 апреля 1502 года после долгой и мучительной агонии Артур скончался.

Принцесса все еще находилась в тяжелом состоянии, когда ей сообщили страшную новость. Приступы лихорадки, жгучий пот и неутолимая жажда не позволяли ей встать с постели. Донья Эльвира и ее фрейлины всерьез опасались за ее жизнь и непрестанно молились.

В 16 лет Екатерина Арагонская приняла горький титул вдовы принца Уэльского. Весть о кончине Артура достигла Гринвича, где находились король Генрих VII и его супруга Елизавета Йоркская. Оба были убиты горем. Но королева напомнила супругу, что будущее династии Тюдоров все же не поставлено под угрозу. К тому времени Елизавета родила трех дочерей и четверых сыновей, двое из которых умерли в младенчестве, как и одна из дочерей. Но у нее оставался еще один сын, Генрих, который вскоре должен был унаследовать титул принца Уэльского. Кроме того, сама королева была в расцвете своих тридцати шести лет и отличалась крепким здоровьем. Значит, у нее еще была возможность подарить короне новых наследников.

Пока супруги пытались утешиться, тело их первенца, забальзамированное по всем правилам, покоилось в зале замка Ладлоу, где его оплакивали со всеми королевскими почестями. Спустя три недели, в день Святого Георгия – небесного покровителя Англии, – его похоронили в Вустерском соборе. Путь до места захоронения, сопровождаемый ливнями и ураганными ветрами, оказался настоящим испытанием. Из-за слабости Екатерина не смогла присутствовать на похоронах и проститься с супругом.

Брак, в который ее родители вложили столько сил и надежд, продлился всего шесть месяцев. И, как это часто бывает при дворе, слухи не заставили себя ждать. Некоторые обвиняли ее в смерти мужа, утверждая, будто «неутолимое испанское вожделение иссушило его силы до последней капли». Другие шептались, что принцесса, быть может, беременна – именно поэтому она не встает с постели.

В последующие недели Екатерина оставалась затворницей в замке. Ее мать, королева Кастилии, с детства учила дочь сдерживать чувства, и хотя та все еще была больна, подавлена и слаба, никто так и не увидел ни одной ее слезинки. Первый месяц траура она провела почти в полном молчании, молясь вместе со своим духовником. Это были суровые дни: она оставалась в одиночестве, поправляясь в чужой стране, чей язык ей был непонятен, под надзором своей властной и эгоистичной наставницы доньи Эльвиры Мануэль, которая думала лишь о собственных интересах.

В мае, когда состояние Екатерины улучшилось, она покинула замок в паланкине из черного бархата, присланном ее свекровью, чтобы она могла вернуться в Лондон, как только окрепнет. Ее возвращение в столицу – в трауре, скрытой за плотными занавесями мрачного паланкина – никак не напоминало тот помпезный, торжественный въезд во главе свиты, когда она прибыла всего несколько месяцев назад.

Екатерину ожидало неопределенное будущее, но по крайней мере новые покои, выделенные ей королем, оказались просторными и удобными. Епископский Дарем-Хаус был обширным двухэтажным дворцом с прекрасным садом, тянувшимся до самой реки, в самом фешенебельном пригороде Лондона. У здания имелся собственный причал, откуда Екатерина могла отправляться на судне ко двору Генриха VII, находившемуся в Вестминстере, Ричмонде или Гринвиче. По сравнению с Ладлоу это место казалось ей настоящим раем. Но, увы, и здесь она оказалась втянутой в бесконечные интриги и внутренние распри своей малочисленной и враждебной свиты.

Донья Эльвира вновь обрела прежнюю власть в доме принцессы Уэльской и обращалась с Екатериной как с ребенком, заставляя ее строго соблюдать «уединение и траур без послаблений». Присутствие этой суровой, гордой женщины ничуть не помогало ей справиться с горем. Как и в Альгамбре, ее окружала красота, но атмосфера была гнетущей, почти монастырской. Донья Эльвира вела себя как строгая настоятельница.

В те недели Екатерина с тревогой ожидала распоряжений от своей матери – приказов, которые предстояло исполнять, не важно, нравились ли они ей. В ожидании писем она делила постель со своей любимой придворной дамой Марией де Рохас, которая спала рядом с ней, чтобы принцесса не чувствовала себя столь одинокой по ночам.

Неожиданная вдовья участь Екатерины стала причиной тревоги и споров при испанском дворе. Монархи получили печальную новость в трудный политический момент – в то время они вели войну с Францией за раздел Неаполитанского королевства. Союз с Англией становился нужнее, чем когда-либо прежде. Они не замедлили с поисками выхода из сложившейся ситуации, в которой оказалась их дочь. Фердинанд, славившийся своей дипломатической хитростью, направил послу Родриго де Пуэбле четкие указания: требовать возврата 100 000 экю, составлявших часть приданого, выплаты вдовьей пенсии за счет доходов от земель Уэльса, Корнуолла и Честера, а также немедленного возвращения Екатерины в Испанию.

Однако за этими требованиями скрывался иной расчет. Испанские монархи прекрасно знали о скупости Генриха и понимали, что он никогда не вернет деньги. Их истинное намерение заключалось в другом: они хотели, чтобы их дочь вышла замуж за нового наследника престола, принца Генриха, – и стала королевой Англии.

Младшему брату Артура на тот момент было всего десять лет, он был почти на шесть лет младше Екатерины, но это никого не смущало. Все были готовы подождать, пока он вырастет, чтобы затем отпраздновать новую королевскую свадьбу.

Действительно, король Генрих не собирался возвращать деньги, входившие в приданое. В ответ на требования испанских монархов он сказал Родриго де Пуэбле, что подумает над тем, чтобы потребовать оставшуюся сумму, если принцесса останется в Англии. Он также добавил, что не намерен выплачивать ей вдовью пенсию, ведь содержание Екатерины и ее испанской свиты в Дарем-Хаусе уже обходится казне в значительную сумму. В то же время предложение о новом браке между Екатериной и принцем Генрихом казалось ему наиболее разумным и практичным решением. Молодая вдова завоевала симпатию английского народа, а сам король прекрасно понимал важность сохранения союза с Испанией на фоне агрессивной экспансии Франции в Италии.

Однако на этот раз именно Генрих начал затягивать переговоры, ссылаясь на то, что для нового брака потребуется специальное папское разрешение. По каноническому праву католику запрещалось вступать в брак с вдовой своего брата. Но Екатерина ясно дала понять, что ее союз с Артуром не был подтвержден на брачном ложе, а значит, согласно тому же церковному праву, он мог считаться недействительным. Донья Эльвира, занимавшая пост дворцовой дамы и имевшая прямой доступ в покои принцессы, публично заявила: «Девичья честь принцессы остается неприкосновенной».

Так, пока Екатерина пыталась привыкнуть к своей новой жизни в Дарем-Хаусе, короли Фердинанд и Генрих вступили в долгие и изнурительные переговоры, в которых не принимались во внимание ни чувства, ни нужды самой принцессы. Гордыня, жадность и политические интересы двух властителей ввергли молодую женщину в отчаяние, которое длилось шесть долгих лет.

В это тяжелое время Елизавета Йоркская стала для Екатерины заботливой и понимающей свекровью. Она была единственной, кто по-настоящему проявлял к ней участие. Через несколько месяцев после возвращения Екатерины в Лондон, зная о ее любви к чтению, королева послала ей несколько книг, а также колоду карт и шахматы, чтобы принцесса могла играть вместе со своими придворными дамами.

В октябре 16 гребцов в ливреях перевезли принцессу на судне вверх по реке до Вестминстерского дворца, куда Елизавета Йоркская ее пригласила провести несколько недель в кругу королевской семьи. На несколько дней Екатерина смогла вырваться из удушающей атмосферы Дарем-Хауса и насладиться живой, блистательной жизнью двора Генриха VII – одного из самых великолепных в Европе.

Но это недолгое чувство радости вскоре рассеялось. В феврале 1503 года пришло известие о неожиданной смерти ее свекрови. Елизавета Йоркская вновь забеременела и родила девочку. Это был ее восьмой ребенок, но на этот раз королева не оправилась после родов и умерла через несколько дней. Новорожденная, которую назвали Екатериной, прожила совсем недолго.

Эта утрата глубоко потрясла короля, который всего десять месяцев назад потерял наследника. Став еще более замкнутым и холодным, Генрих избегал общения со своей юной невесткой, которой и без того недоставало тепла и внимания.

Теперь его тревожило другое: судьба династии Тюдоров висела на волоске – все зависело от жизни его единственного сына, одиннадцатилетнего мальчика. Несмотря на скорбь, сорокашестилетний король вскоре начал подыскивать новую невесту, чтобы продолжить род.

Именно тогда он ошеломил всех своим предложением: жениться на вдове собственного сына – принцессе Екатерине, которой исполнилось 17 лет и которая, по его мнению, обладала хорошим здоровьем и могла родить еще много детей.

Посол Родриго де Пуэбла, поддержавший эту идею, незамедлительно сообщил о ней родителям Екатерины. Ответ королевы Кастилии был полон возмущения. «Это было бы делом крайне тяжким и неслыханным, и уже сама мысль об этом оскорбляет слух. Мы ни за что на свете не согласимся», – заявила Изабелла.

После смерти свекрови, единственной, кто по-настоящему заботился о Екатерине, и учитывая угрозу ее чести и доброму имени, Изабелла и Фердинанд настаивали на ее возвращении в Испанию. В середине апреля королева послала инструкции донье Эльвире: собрать приданое, личные вещи инфанты и подготовить ее к отплытию на корабле, который должен был ждать ее в английском порту, еще не определенном.

Если юная принцесса и успела хоть на миг поверить, что вернется на родину, обнимет свою семью, по которой так тосковала, – это была лишь мимолетная мечта. Католические короли умело разыграли свои карты, оказав достаточное давление на Генриха, чтобы тот, хоть и с неохотой, принял решение.

23 июня 1503 года, чуть более года спустя после смерти Артура, английский король подписал новый договор о помолвке Екатерины с его младшим сыном. Оставалось лишь дождаться, когда принц Генрих достигнет четырнадцатилетнего возраста. Таким образом, будущее принцессы обрело определенность, пусть и зыбкую, но условия нового соглашения были крайне невыгодны для нее. Приданое оставалось прежним – 200 000 экю, и, поскольку английский король не собирался выплачивать обещанные ей доходы, Екатерина полностью зависела от его милости в материальном плане.

Проблемы только нарастали. Изабелла и Фердинанд, поглощенные войной с Францией за раздел Неаполя, вложили огромные средства во флот, необходимый для их армии, и честно признались дочери, что не смогут оказывать ей финансовую поддержку. Они надеялись, что английский король будет относиться к инфанте с уважением. «Не может быть, чтобы наш брат, король, не исполнил своего долга, тем более видя ее в столь тяжелых обстоятельствах», – писали они вскоре после смерти Артура.

Для Екатерины же все происходящее было унизительно и недостойно ее положения. Но она не собиралась сдаваться, отказываться от своей судьбы. С юных лет ее воспитывали как будущую королеву Англии – и она твердо верила, что так и будет.

Летом 1504 года здоровье Екатерины вызвало серьезную тревогу при дворе. Ей исполнилось 18, она была изможденной, бледной, почти не ела и часто болела. Личный врач уже провел ей несколько кровопусканий, но улучшения не наступало. Годы скорбного вдовства и семейные трагедии – в особенности смерть ее малолетнего племянника Мигеля – начали сказываться на здоровье. Те, кто общался с ней в этот период, описывали Екатерину как «девушку упрямую, глубоко набожную, озабоченную своим достоинством, склонную к драматизму и преувеличению своих бед». Она была глубоко несчастна, одинока и враждебно настроена к королю, который по-прежнему оставался скупым и равнодушным. Казалось, весь мир ее забыл, и болезнь становилась ее единственным способом привлечь внимание.

Чувствуя себя покинутой как со стороны свекра, так и со стороны родителей, которые все еще вели тяжелые переговоры по финансовым вопросам, она была морально сломлена. Принцесса страдала от постоянных «болей в желудке», лихорадки, попеременных озноба и жара, насморка и сухого, не проходящего кашля. Эти симптомы сбивали с толку английских врачей, присланных Генрихом для ее осмотра. Симптомы, которые были непонятны врачам той эпохи, сегодня получили бы четкий диагноз: нервная анорексия (anorexia nervosa). Близкие к ней люди говорили, что «у нее была способность доводить себя до болезни, часто отказываясь от пищи».

Деньги с самого начала были источником всех ее бед в Англии. И хотя после заключения нового брачного соглашения Генрих стал относиться к ней чуть лучше – теперь она официально считалась «обрученной особой королевской крови» и король уверял, что «любит ее как родную дочь», – его обещания вскоре были забыты. Если бы король выплачивал ей доходы с земель, принадлежавших ее покойному мужу, Екатерина стала бы одной из самых богатых женщин в Англии. Но пока ее отец Фердинанд не выполнял условия соглашения, она не имела права на эти средства. Ежемесячное содержание, которое все реже и реже присылал Генрих, едва покрывало самые необходимые расходы, и она не могла проявлять щедрость по отношению к своей свите, как учила ее мать. В нормальных обстоятельствах она должна была дарить одежду и подарки своим придворным дамам и обеспечивать достойное приданое, чтобы они могли выйти замуж за благородных английских кавалеров. Екатерине также остро не хватало денег на обновление гардероба. Ведь, появляясь на официальных приемах при дворе Генриха, она по-прежнему представляла Испанию, и ее внешний облик должен был соответствовать высокому положению и ожиданиям.

В Дарем-Хаусе наконец отказались от траура, и летом ей позволили присоединиться ко двору Генриха VII во время его отдыха в Ричмонде, Виндзоре и Гринвиче. Екатерина наслаждалась обществом своей невестки – принцессы Марии, которая была на десять лет младше нее, – и имела возможность общаться с другими английскими дамами.

Но, за редким исключением, она продолжала жить в изоляции, словно принцесса-заложница, в условиях финансовой стесненности и без возможности увидеться с женихом. Будущая королева Англии проводила свои дни, как писала в письме к отцу, «за штопаньем своих платьев и с ограничениями в пище, в ожидании, когда решится ее судьба».

Она не ощущала ни покоя, ни заботы, столь необходимых ей в этом хрупком состоянии. Донья Эльвира окончательно превратилась во «всесильную госпожу», сосредоточив в своих руках абсолютную власть. Именно она изгнала со двора духовника и капеллана Екатерины Антонио Джеральдини, с которым с самого начала не ладила. Священника обвинили в предательстве за разглашение личной информации о принцессе. Эльвира постоянно конфликтовала с Хуаном де Куэро, который ведал драгоценностями и серебром Екатерины. Еще более отвратительным было поведение ее мужа Педро Манрике, находившегося в состоянии открытой вражды со всеми, особенно с послом Родриго де Пуэблой.

Но самым болезненным для Екатерины было долгое молчание ее родителей. Она не получала вестей от короля Фердинанда уже целый год. В своем последнем письме, датированном 26 ноября 1504 года, она призналась, что ждала новостей о матери – до нее дошли слухи, что королева тяжело больна.

В тот самый день, когда письмо было написано, королева Изабелла скончалась в Медина-дель-Кампо в возрасте пятидесяти трех лет, после долгой и мучительной агонии. Фердинанд, потрясенный ее смертью, написал дочери: «Смерть ее стала для нас величайшим горем, какое только могло случиться в этой жизни, ибо мы потеряли величайшую женщину и наилучшую жену, какую когда-либо имел король».

В своем завещании королева Изабелла назвала наследницей кастильской короны свою дочь Хуану и выразила пожелание быть похороненной в Альгамбре – месте, к которому испытывала особую привязанность.

Весть о ее смерти стала для Екатерины страшным ударом, особенно потому, что пришла в самый непростой момент ее жизни. Она потеряла мать, которой восхищалась с самого детства, и тяжело переживала, что та ушла из этого мира именно в тот день, когда в английский двор прибыла булла от папы Юлия II, дающая разрешение на ее брак с принцем Генрихом.

Но вместе с этим изменилась и ее политическая позиция. Она больше не была дочерью могущественных испанских владык, а стала дочерью вдовствующего короля Фердинанда Арагонского, чье королевство считалось второстепенным. Теперь законной наследницей Кастилии была ее сестра Хуана, которая была замужем за Филиппом Красивым и проживала во Фландрии.

Екатерина прекрасно понимала, что ее положение снова стало шатким. Ее свекор мог теперь рассматривать других невест, более выгодных с точки зрения политических интересов. После смерти Изабеллы король Генрих больше не был уверен, что получит вторую часть приданого, на которое все еще рассчитывал. В ответ он решил еще больше сократить ее содержание. Между тем Фердинанд продолжал искать поводы для отсрочки выплаты, несмотря на ущерб, который причинял собственной дочери. В своих письмах и через посланников он ограничивался сухими напоминаниями, что ее содержание отныне должно зависеть исключительно от ее свекра и что Екатерина обязана повиноваться ему во всем. До сих пор она оставалась покорной и сдержанной, но теперь в ее поведении стали проявляться первые признаки непокорности.

Тем временем Фердинанд, едва год спустя после смерти Изабеллы, вступил в новый брак с юной Жерменой де Фуа, племянницей короля Франции Людовика XII – в рамках еще одной тонко выверенной политической стратегии. Ему было 53 года, ей – 17 лет. Вся энергия короля была теперь направлена на то, чтобы зачать сына, который унаследует корону Арагона.

Екатерина, которая всегда была любимицей отца, чувствовала себя забытой и покинутой. Ее угнетала мысль о том, что он фактически обрек ее на «постыдную нищету». Она была так возмущена, что в одном из писем писала ему: «В Лондоне я в долгах, и не из-за излишеств, и даже не из-за помощи своим людям, которые крайне в ней нуждаются, а всего лишь из-за элементарных расходов на еду. Король Англии, мой господин, не позволяет погасить эти долги, хотя я сама умоляла его и всех членов его Совета со слезами на глазах». Для принцессы стало очевидно, что единственный способ достать хоть какие-то деньги – это брать в долг или продавать свои драгоценности. В другом письме к отцу она жаловалась, что у нее нет средств «даже на рубашки; по этой причине, ради жизни Вашего Величества, я продала несколько браслетов, чтобы купить себе платье из черного бархата, потому что осталась практически без одежды. С тех пор как я покинула Испанию, у меня не было ничего, кроме двух новых платьев, потому что те, что я привезла, служили мне долго, но теперь осталась только пара комплектов из парчи».

Никогда прежде она не осмеливалась обращаться к отцу в столь резких выражениях, но теперь хотела, чтобы посол донес до короля ее отчаянное положение: она живет в нищете, и ей не хватает денег даже на еду. Несмотря на все финансовые трудности и многократные мольбы о помощи, Фернандо не обращал внимания на ее жалобы и горе.

После смерти Изабеллы Католической в Кастилии развернулась жестокая борьба за власть. Хуана оказалась в эпицентре открытой войны интересов между ее отцом Фернандо и ее мужем Филиппом Габсбургом, которые боролись за контроль над короной. Оба, по взаимному согласию, решили отстранить ее от власти, ссылаясь на ее неспособность править из-за безумия и неадекватного поведения. Говорили, что Хуана унаследовала от своей матери, королевы Изабеллы, ревнивый, властный и болезненно страстный в любви характер. Екатерина всегда чувствовала особую связь со своей сестрой и с сожалением наблюдала, как брак сделал Хуану глубоко несчастной и тяжело отразился на ее здоровье. Среди сторонников Филиппа был Хуан Мануэль – брат доньи Эльвиры, хитроумный испанский дипломат, служивший при дворе во Фландрии. Он полагал, что лучшим способом защитить интересы Филиппа будет его личная встреча с Генрихом VII и заключение с ним союза против Фердинанда Арагонского. Эльвира убедила Екатерину написать королю Англии с просьбой принять Хуану и ее мужа, чтобы таким образом укрепить союз между Испанией и Англией. Она заверила принцессу, что визит ее любимой сестры и зятя в Лондон также даст им возможность увидеть собственными глазами ее тяжелое положение и, возможно, заступиться за нее перед королем.

Однако Екатерину обманули. Посол Родриго де Пуэбла открыл ей глаза на заговор, который плели у нее за спиной. Самым болезненным оказалось то, что донья Эльвира – та, кто называл себя «второй матерью принцессы», – предала ее. С самого начала она была в курсе всех интриг, включая то, что на встрече королю будет предложено заключить брак между принцем Уэльским и семилетней Элеонорой, дочерью Хуаны. Это означало не только предательство испанской короны, но и прямую попытку устранить саму Екатерину с пути к английскому трону.

Именно в этот момент Екатерина проявила силу характера и зрелость, которые до тех пор оставались скрытыми. В 19 лет она перестала быть покорной и смиренной – теперь она намеревалась отстаивать свои интересы. Первым ее шагом после раскрытия заговора было письмо свекру, в котором она призналась, что ее ввели в заблуждение, и умоляла забыть о встрече, которую сама же ранее предложила. На этот раз Генрих прислушался к ней – возможно, потому, что и сам не доверял Филиппу, который вел интриги за спиной Фердинанда.

Вторым решением Екатерины стало немедленное изгнание доньи Эльвиры Мануэль из своего окружения. Та покинула Англию и отправилась ко двору во Фландрии. Имя этой кастильской знатной дамы, которая когда-то обладала огромной властью и влиянием, больше не упоминалось. Екатерина в один миг обрела независимость и с этого момента взяла управление своим двором в собственные руки, лично руководя внутренними делами и своей свитой.

Позже судьба все же подарила Екатерине встречу с сестрой Хуаной, о которой она так давно мечтала. Это произошло в январе 1506 года. Хуана вместе с супругом, эрцгерцогом Филиппом, покинула Фландрию и направлялась в Испанию, где должна была официально вступить на престол Кастилии. Однако из-за непогоды их корабль был вынужден пристать к берегу неподалеку от острова Портленд. Генрих VII с гостеприимством принял супругов и воспользовался случаем, чтобы обсудить с Филиппом торговые соглашения между Англией и Кастилией. Екатерина не видела Хуану уже девять лет и с волнением ожидала этой встречи. 10 февраля сестры наконец смогли обняться в одном из залов Виндзорского замка. Но Хуана была уже лишь тенью самой себя. Хотя красота ее сохранилась, она утратила былую живость и веселый нрав. Перед Екатериной предстала тревожная, меланхоличная женщина с неуравновешенным характером, о вспышках которого судачили при фландрском дворе. Хуана была одержима Филиппом, который открыто изменял ей даже теперь, когда она стала королевой Кастилии. Их брак давно распался, но она продолжала без памяти его любить. Визит, о котором Екатерина так мечтала, оставил после себя горькое послевкусие. Он оказался слишком кратким, и сестры почти не смогли побыть наедине. Больше они никогда не увидятся. За те три месяца, что Филипп и Хуана провели в Англии, новой встречи между ними не состоялось.

28 июня 1505 года принцу Генриху исполнилось 14 лет, и Екатерина решила, что наконец состоится свадьба.

В договоре было оговорено, что с этого момента Екатерина и принц Генрих могут вступить в брак. Но для принцессы этот день прошел незаметно и безрадостно, поскольку, как напомнил ей свекор, король Фердинанд по-прежнему не выплатил причитавшееся приданое: «Никакой свадьбы не будет, пока 100 000 экю золотом, которые он все еще должен, не окажутся у меня в руках».

В качестве наказания английский король решил, что Дарем-Хаус слишком велик и дорог в содержании, и велел Екатерине вместе с двором переселиться в его резиденцию в Ричмонде. Сначала Екатерина обрадовалась, что будет жить при дворе, но ее разочарование было велико, когда она увидела, что Генрих отвел ей худшие покои – над конюшнями – и предоставил лишь горстку слуг.

Инфанта винила во всех этих унижениях неэффективность дипломатии посла Родриго де Пуэблы. Она была настолько раздражена им, что сумела убедить отца в том, что тот не представляет интересы Испании. В конце концов спустя три года, сославшись на его преклонный возраст и слабое здоровье, Фердинанд заменил его доном Гутьерре Гомесом де Фуэнсалидой.

Прошло уже пять лет после ее прибытия в Англию. Екатерина с достоинством переносила все испытания, но теперь ее негодование стало очевидным. Отец ставил под угрозу ее брак с принцем Уэльским и ее шанс однажды занять трон. Она взяла руководство своим домом в собственные руки и решила окружить себя людьми, которые действительно будут служить ее интересам. Первым шагом стало назначение нового испанского исповедника, так как этот пост оставался вакантным после отъезда Джеральдини. Назначение собственного духовника стало одним из первых актов бунта и независимости Екатерины. Так при ее дворе появился фрай Диего Фернандес – молодой францисканец, который вскоре стал одним из важнейших мужчин в ее жизни, если не считать мужа и отца. Она была очарована этим догматичным монахом, который вдохновил ее на то, чтобы следовать аскетичному образу жизни и самоуничижению, которому она добровольно посвятила себя еще несколько лет назад. Под его руководством она начала предаваться суровым покаяниям и строгим постам, которые еще больше закалили ее характер.

Среди ее окружения ходили слухи, что Екатерина увлеклась своим духовником. Обладая страстной натурой, она слепо ему подчинялась, и стоило ему назвать что-то грехом, как и она тут же отказывалась от этого.

Именно в эти дни в Лондон прибыл новый испанский посол – дон Гутьерре Гомес де Фуэнсалида, чтобы занять свое место при дворе. Познакомившись с монахом, о котором все говорили, он описал его как «человека легкомысленного, надменного и крайне соблазнительного». Мнение Екатерины о своем духовнике резко контрастировало с впечатлением о нем посла. Тот казался тщеславным и высокомерным и прекрасно умел использовать тяжелое положение, в котором находилась принцесса.

Король Генрих тоже был обеспокоен тесными отношениями между Екатериной и ее исповедником, назвав их «неподобающими и глубоко отталкивающими». Но она проигнорировала его замечания, и тогда Генрих впервые понял, что его невестка проявляет свой настоящий характер и может быть невероятно упрямой.

Из Испании также прибыла новая придворная дама – Мария де Салинас, которая вскоре стала одной из самых близких и преданных подруг Екатерины.

Если бы в этот затянувшийся период ожидания Екатерине хотя бы позволили проводить время рядом с женихом, принцем Генрихом, ей было бы гораздо легче все перенести. Но король был собственником и оберегал своего единственного сына с маниакальной заботой. Юноша был всего лишь пешкой в руках отца и, как и сама Екатерина, жил почти в изоляции. Ему никогда не разрешали покидать дворец без сопровождения, кроме как для физических упражнений, и то под неусыпным надзором воспитателей или придворных. Он обедал в одиночестве и большую часть времени проводил в своей комнате, доступ в которую осуществлялся только через спальню самого короля. Принц был полностью под контролем отца и своей суровой бабки – Маргариты Бофорт, которая, несмотря на возраст, сохраняла огромное влияние над ним. На официальных мероприятиях, в которых он участвовал, он почти не говорил и всегда оставался скромным и застенчивым.

Однажды король вызвал вдову-принцессу, чтобы сообщить ей новость, которая разбила все ее мечты. Монарх заявил, что обручение расторгается. Фердинанд не выполнил условий соглашения, и терпение Генриха иссякло. Пока Екатерина слушала его, ей казалось, что земля уходит у нее из-под ног, но она не сдалась. Она снова написала отцу, чтобы рассказать о разговоре с королем и сообщить, что «больше не существует никаких обязательств по отношению к этому браку». Однако в том же письме она дала понять, что в новом посланнике больше нет необходимости, потому что отныне сама будет защищать интересы Испании при дворе Тюдоров и дипломатически улаживать столь серьезный инцидент, затронувший обе страны.

К ее удивлению, Фердинанд согласился – возможно, он признал ее выдающиеся способности и прекрасную подготовку для этой роли. Так Екатерина стала первой официальной женщиной-послом в истории современной дипломатии. В начале лета 1507 года она вручила Генриху VII свои официальные верительные грамоты, полная решимости изменить подвешенную ситуацию, в которой оказалась.

Вскоре из Испании пришли печальные вести. В сентябре 1506 года в Бургосе неожиданно скончался ее зять, король Филипп Красивый. Для ее сестры Хуаны это был ужасный удар: она была беременна шестым ребенком. Безутешная и убитая горем, Хуана осталась одна в полной власти своего хитроумного отца, короля Фердинанда, который принял на себя регентство до совершеннолетия его внука Карла.

Через несколько месяцев король Генрих начал проявлять к Екатерине больше доброжелательности. Он предложил ей переехать в резиденцию в Фулеме, где обычно размещались иностранные послы, и обеспечил ее новыми слугами. Однако вскоре стало ясно, что это изменение отношения было вызвано личной заинтересованностью монарха: он задумал жениться на ее овдовевшей сестре Хуане. Генрих был очарован ее красотой во время визита в Виндзор, а теперь еще учитывал, что она стала королевой Кастилии.

В октябре 1507 года Екатерина впервые выступила в роли посредницы и сама передала Фердинанду пожелания английского короля. Постепенно она начала осваивать искусство дипломатии, в частности научилась шифровать письма к отцу – на случай, если корреспонденция будет перехвачена. Мысль о том, что Хуана окажется рядом с ней при дворе, наполняла Екатерину радостью. Сестра могла бы стать ее союзницей в королевском дворце, и если бы она вышла замуж за Генриха VII, то, без сомнения, тот подтвердил бы обручение Екатерины с принцем Уэльским. Но, как и следовало ожидать, Хуана отказалась от предложения, и положение Екатерины усложнилось: ее свекор крайне болезненно воспринял отказ королевы Кастилии, и, как она и опасалась, стал обращаться с ней еще суровее.

Летом 1508 года принцу исполнилось 17 лет, а соглашения по-прежнему не было. Фердинанд все еще не выплатил приданое, и это тяжелое затянувшееся ожидание явно подрывало здоровье Екатерины. Она никогда не винила отца в жадности и черствости, напротив, считала, что в ее бедах виновны нерадивые испанские послы, которые не заботились о ее нуждах и интересах. Но к этому моменту ее надежда начала угасать, и она снова серьезно заболела. Дон Фуэнсалида с тревогой писал: «Принцесса нездорова, весьма худа и бледна». Чем дольше продолжались переговоры, тем больше Екатерина подвергалась унижениям со стороны Генриха. Ее снова переселили в другие покои в Ричмонде, еще более «ветхие и зловонные», чем прежние. Посол с горечью отметил: «Даже ее слуги получали лучшую пищу, чем та, что король присылал Екатерине».

Прошел еще год, деньги так и не пришли, и принцесса окончательно утратила доверие английского короля. Ее духовник, монах-францисканец Диего, единственный, кого она продолжала безоговорочно слушать, – посоветовал ей продать еще несколько серебряных предметов из приданого, чтобы «купить книги и покрыть собственные нужды монаха». Фуэнсалида с тревогой наблюдал, как тают драгоценности принцессы и как она все больше погружается в долги.

Прошло восемь лет после ее прибытия в Англию, а ее положение лишь ухудшалось. За исключением короткого периода, когда она была замужем, Екатерина знала только беды, нужду и мучительную неопределенность. Весной 1509 года в письме Фердинанду она сообщала, что король Генрих дал ей понять, что больше не обязан содержать ни ее саму, ни ее испанских слуг, а пища, которую он ей предоставлял, была не более чем подаянием. Екатерина добавляла, что не может больше этого выносить и у нее не осталось сил бороться. В своем обычном драматичном тоне принцесса писала отцу, что, если ей не суждено выйти замуж, то она желает вернуться в Испанию и остаток своей короткой жизни посвятить служению Богу в монастыре.

Фердинанд тоже начинал сомневаться, что свадьба с принцем Уэльским когда-либо состоится. Он написал Фуэнсалиде, чтобы тот готовил дочь к возвращению домой, а ее вещи – к отправке в Брюгге.

И именно в этот момент в ее жизни вновь произошел неожиданный поворот. В апреле 1509 года король Генрих VII скончался после короткой болезни. Его тело было погребено в крипте Вестминстерского аббатства рядом с супругой Елизаветой Йоркской. Его сыну и наследнику принцу Уэльскому было 17 лет. Спустя неделю он объявил через испанского посла о своем решении жениться на своей давней невесте – Екатерине Арагонской.

После стольких препятствий, страданий и унижений она наконец одержала победу. Она станет королевой Англии – «по воле Божьей, которая меня не оставила».

11 июня 1509 года новый король Генрих VIII обвенчался с Екатериной на скромной церемонии с немногими приглашенными. Она мало напоминала ее пышную первую свадьбу в соборе Святого Павла. Местом для обряда была выбрана королевская часовня дворца в Гринвиче, на берегу Темзы. Генриху еще не исполнилось 18, а Екатерине было 23.

Жених разительно отличался от ее первого мужа. Тот веселый, пухлый десятилетний мальчик, которого она впервые увидела по прибытии в Лондон, превратился в одного из самых привлекательных принцев Европы. Он был рыжеволосым, очень высоким по тем временам – около 185 сантиметров, крепким, мускулистым и обладал телосложением настоящего атлета. Все, кто его знал, восхищались его внешностью и великолепной физической формой. Он мог в течение одного дня проехать верхом на десяти лошадях во время охоты, играл в теннис, занимался борьбой и отличался завидной ловкостью во всех видах спорта. Кроме того, он был очень образован и имел артистическую натуру. «Он говорит по-французски, по-английски, на латыни и немного по-итальянски; хорошо играет на лютне и клавикорде, поет с листа, стреляет из лука лучше всех в Англии и прекрасно участвует в рыцарских турнирах», – писал один итальянский путешественник, знавший его в юности. Для Екатерины он был воплощением рыцарского героя, о котором она мечтала, читая книги.

Если поспешно организованная и почти тайная свадьба могла ее немного разочаровать, то король приготовил для нее сюрприз, который тронул ее до глубины души. Через несколько дней должна была состояться коронация, и по личному желанию Генриха VIII его супруга также должна короноваться в Вестминстере.

Утром 24 июня королевская чета выехала из Тауэра, как того требовала традиция, и проследовала через центр города к аббатству, сопровождаемая длинной и блистательной процессией.

Как и более семи лет назад, когда испанская принцесса впервые прибыла в Лондон, улицы и фасады домов были украшены цветами и богатыми гобеленами. Екатерина ехала в обитом золотой тканью паланкине, которые несли четверо слуг – чтобы каждый мог ее увидеть. На ней было платье из белого атласа – как у невинной невесты, а длинные волосы, зачесанные назад, свободно спадали на плечи. На голове у нее была небольшая золотая корона, украшенная сапфирами и жемчугом, увенчанная фигуркой голубя.

Генрих, который обожал яркие наряды и роскошные ткани, был одет в костюм из багрового бархата с оторочкой из горностая и золотым рельефным узором, усыпанный драгоценными камнями. Обоих супругов захлестнули радость и энтузиазм толпы, которая приветствовала их аплодисментами и возгласами. В аббатстве молодую пару помазал и короновал архиепископ Кентерберийский перед всей английской знатью, высшими чиновниками, представителями европейских дворов и длинным списком приглашенных.

С восшествием Генриха на трон начиналась новая эпоха, вселявшая надежду в подданных после правления его отца – короля скупого, подозрительного и крайне непопулярного. Генрих намеревался стать противоположностью Генриху VII и был полон решимости поразить мир и оставить свой след в истории династии Тюдоров. И новая королева должна была помочь ему в этом.

Английский гуманист и богослов Томас Мор, вдохновленный восхождением на престол молодого монарха, высоко оценил роль Екатерины и предсказал ее будущее: «И она станет матерью таких же великих королей, как и их предки». Екатерина так долго ждала этого дня, что не могла сдержать волнения. Она никогда не забудет, как на несколько часов оказалась в центре всеобщего внимания и вышла из Вестминстерского аббатства под руку с супругом уже королевой Екатериной Английской. Желание Генриха короноваться с ней вместе, как муж и жена, ясно показывало: для него этот брак был не просто союзом по расчету.

По натуре пылкий и легко влюбляющийся, Генрих не скрывал влечения к своей супруге – даме, которая, по его собственному признанию, доставляла ему истинное удовольствие. Полюбить такую женщину, как Екатерина, было нетрудно: обаятельную, сдержанную, привлекательную, с мягким характером и полной преданностью мужу. Именно благодаря этой взаимной симпатии их брачная ночь оказалась совсем не похожей на ту, что Екатерина провела с Артуром. На следующий день король даже похвастался на публике, что его супруга «по-прежнему девственница», хотя спустя годы заявит, что «просто пошутил».

С той ночи накануне коронации, когда они разделили супружеское ложе в Тауэре, Генрих каждый вечер приходил в покои жены. По тогдашнему обычаю король и королева жили раздельно, каждый со своей собственной свитой. У каждого были личные покои, большая спальня, гардеробная, комната для завтрака, кабинет или часовня, библиотека и ванная. Покои располагались на одном этаже, и их спальни находились недалеко друг от друга. Когда король хотел провести ночь с королевой, он должен был следовать установленному церемониалу: его слуги зажигали факелы и сопровождали его по приватному коридору к Екатерине.

По его словам, она встречала мужа с радостью, молясь, чтобы как можно скорее подарить ему наследника мужского пола. Генрих, как всегда импульсивный, писал своему тестю Фердинанду, что без памяти влюблен в Екатерину и нисколько не жалеет о том, что выбрал в жены именно ее «среди всех дам мира, которых ему предлагали», потому что «ее возвышенные добродетели сияют, проявляются и растут с каждым днем».

Через шесть недель после свадьбы молодой король все еще повторял в письмах, что «снова и снова выбирал бы ее среди всех других». Фердинанд был поражен таким развитием событий и искренне рад успеху своей дочери.

Спустя пять недель после свадьбы Екатерина написала своему отцу из дворца Гринвич – одной из своих постоянных резиденций: «Мы проводим время в непрерывных празднествах». Генрих стремился вернуть ко двору веселье, музыку, танцы, рыцарские турниры и состязания. Так, после коронационного торжества, которое, по словам одного летописца, было «более величественным, чем у самого великого Цезаря», праздники, пиры и бесконечные развлечения продолжались целых два месяца.

После смерти отца Генрих собрал в Тауэре новый Совет, и присутствующие постановили, что молодой монарх должен «воспитываться в удовольствии», предоставив повседневные тяготы управления верным советникам. Это не означало, что он не был в курсе политических дел, но молодой король мог посвящать значительную часть своего времени любимым занятиям, таким как «стрельба, пение, танцы, борьба, метание копья, игра на флейте и верджинеле, сочинение песен и баллад… и, конечно же, рыцарские турниры. Остальное время он посвящал традиционной и соколиной охоте и стрельбе из лука», как отмечалось в отчете о его деятельности во время официального путешествия летом 1511 года.

Екатерине, воспитанной при суровом кастильском дворе, детская и беззаботная натура ее супруга могла показаться легкомысленной. Однако, несмотря на довольно разные характеры, как пара они хорошо дополняли друг друга. Королева разделяла многие его увлечения – ей нравились танцы и музыка, хотя она не имела певческого дара и не играла на лютне. Ей также по душе были соколиная охота и верховая езда, но не всегда удавалось угнаться за энергичным мужем. Оба были образованными молодыми людьми, воспитанными под присмотром наставников из среды гуманистов. И, судя по всему, они хорошо ладили и в супружеской постели, поскольку с каждым месяцем их любовь становилась все крепче, что не ускользало от внимательных взглядов придворных. Один испанский путешественник, посетивший двор в те дни, отметил: «Король Генрих очень любил королеву… и не уставал публично повторять по-французски, что Его Высочество счастлив, ведь он владеет столь прекрасным ангелом, и что ему достался цветок».

Прошло четыре с половиной месяца после свадьбы, и Генрих VIII написал восторженное письмо своему тестю в Испанию, сообщив, что Екатерина беременна и «ребенок в ее чреве жив». Эта новость обрадовала молодую пару, и король распорядился подготовить для «своей самой любимой жены, королевы» богатые ткани для убранства царской колыбели в детской комнате. Атмосфера при дворе была праздничной.

Екатерина Арагонская происходила из исключительно плодовитого рода: ее мать, Изабелла, родила пятерых детей, доживших до зрелого возраста; сестра Хуана имела шестерых детей, а младшая сестра Мария Португальская – десятерых. Екатерина не уединялась в своих покоях – напротив, она сопровождала мужа на многочисленных торжествах, организуемых во дворце: балах, турнирах, поединках, скачках, шествиях и приемах иностранных послов. На всех публичных мероприятиях монарх с гордостью носил на своих нарядах вышитые золотом инициалы H – Henry и K – Katherine. Он не сводил глаз с жены, и чаще всего от него можно было услышать: «расскажите это королеве», «надо посоветоваться с королевой» или «ей это понравится».

Но в те радостные дни произошло печальное событие, омрачившее счастье их брака. В конце января 1510 года Екатерина пережила выкидыш, хотя позже выяснилось, что доктор ошибся в диагнозе. Предполагаемая беременность королевы оказалась плодом ее воображения и «сильного желания порадовать короля и народ рождением принца». Постоянные молитвы и строгие посты, которым она себя подвергала, вызывали сильные сбои в менструальном цикле, а вздутие живота оказалось следствием острой инфекции.

Екатерина не захотела признать, что произошло, и долго не сообщала об этом своему отцу. В одном из писем она написала, что их дочь родилась мертвой на седьмом месяце беременности, и просила не сердиться на нее, потому что «такова была воля Божья». Это была благочестивая ложь, чтобы избежать стыда, который испытывали и она, и ее супруг. Для королевы это стало тяжелым потрясением, и она была настолько подавлена ошибкой, что отказалась появляться на публике до конца мая. Как она и опасалась, начали распространяться слухи, будто она на самом деле не способна зачать ребенка.

Но Генрих полностью поддержал ее и, хотя и сожалел о случившемся, знал, что они еще молоды и смогут иметь детей. Когда супруга оправилась, он вновь стал посещать ее спальню по ночам с прежней страстью. Спустя месяц королева снова забеременела, и на этот раз это были вовсе не иллюзии.

Поздней осенью двор перебрался во дворец Ричмонд, где Екатерина начала свой «затвор» – традиционный период уединения перед родами. Согласно строгим предписаниям, изложенным в придворном своде The Royal Book, королева должна была находиться в полном уединении, и ни один мужчина не имел права входить в ее покои. Эта книга содержала большинство придворных правил и протоколов того времени – от крещений до банкетов, приемов и похорон.

Комната, где теперь отдыхала государыня в ожидании счастливого события, была украшена гобеленами с пасторальными, умиротворяющими сюжетами, коврами и плотными шторами, чтобы сохранить темноту. Рядом с огромной царской постелью стояла роскошная царская колыбель с балдахином и длинными шелковыми занавесями, изготовленная специально для будущего наследника престола. Екатерину окружали только женщины – даже ее мужу было запрещено входить в покои до самого рождения ребенка. Во время родов рядом с ней должны были находиться повитуха, будущая гувернантка (та самая, что когда-то ухаживала за маленьким Генрихом) и кормилица из благородной семьи.

Екатерина знала, на какой риск шла. Ее старшая сестра Изабелла и свекровь Изабелла Йоркская умерли в родах. Если она и испытывала страх, то ничем этого не выдавала – подобно своей матери, которая во время всех родов сохраняла спокойствие и собранность, потому что «была в руках Божьих».

На рассвете 1 января 1511 года на свет появился мальчик, который наполнил счастьем сердца родителей. Екатерина добилась своего: у нее был сын и наследник, который обеспечивал продолжение династии. Дворцовые пушки дали салют в его честь, а на улицах Лондона новость встретили с великой радостью – зажигали костры, поднимали бокалы с вином и элем. Принцу дали имя в честь его отца и прославленных предков. Его крестными родителями стали эрцгерцогиня Маргарита Австрийская, золовка Екатерины, и король Франции Людовик XII.

Но королева едва успела насладиться материнством: когда монархи отправились в Вестминстер на торжества, организованные в честь рождения принца Генриха, новорожденный остался под опекой гувернантки и кормилицы. Прежде чем присоединиться к празднествам, королева совершила паломничество к святыне Девы Марии в Уолсингеме[8], покровительницы Англии, чтобы поблагодарить Бога за то, что он даровал ей силы перенести боль и пережить роды.

Король был вне себя от радости и устроил великолепный турнир в честь своей возлюбленной супруги. Празднества на этом не закончились. В последующие дни проходили пышные банкеты и представления, во время которых Генрих демонстрировал свои умения всадника и танцора, облаченный в пурпурный атласный костюм с инициалами королевской четы, вышитыми «настоящими золотыми нитями».

Пока Екатерина наслаждалась любовью и вниманием своего супруга, она и представить не могла, что над ней снова нависла страшная трагедия. Спустя всего неделю после торжеств в Вестминстере королева получила весть, что ее сын внезапно умер. Он прожил всего 53 дня.

Екатерина понимала, что в те времена младенческая смертность была очень высокой, но это не уменьшило ее горя. Она затворилась в своей комнате и не желала видеть никого, кроме своего духовника фрая Диего. Молитва и покаяние стали для нее единственным утешением в ее тяжелых страданиях. Она верила, что произошедшее – это наказание свыше. Генрих тоже был глубоко потрясен, но оправился от утраты быстрее, чем она. Он сохранял оптимизм и верил, что у них с супругой еще будут дети. К тому же королева доказала, что способна рожать, вопреки слухам, ходившим при дворе. Сейчас королю особенно нужна была ее поддержка, и он всячески старался вытащить ее из мрачного уединения, где она тосковала в компании своих придворных дам и капеллана.

В первые годы брака Генрих считал Екатерину не только примерной женой, но и выдающейся советницей и посредницей. Она была спокойной, рассудительной и обладала бóльшим жизненным опытом, чем он. Многие годы она провела в подчинении у отца и свекра, но за ее кроткой внешностью скрывалась женщина с твердым характером, блестящими дипломатическими навыками и исключительным тактом в делах управления. На ее фоне Генрих казался мечтательным юношей, импульсивным и довольно наивным, которому быстро надоедали государственные дела. Королева, хоть и неофициально, стала одним из его самых влиятельных советников и в первые годы их брака сумела добиться значительного влияния при дворе. Вскоре она докажет, что унаследовала от матери не только силу воли, но и выдающийся стратегический ум и лидерские качества. Екатерина была самым близким советником короля, единственным человеком, которому он полностью доверял и кто знал все его замыслы. Ее преданность не вызывала у него ни малейших сомнений.

Папа Юлий II, почувствовав угрозу со стороны Франции, выступил с инициативой создания для противостояния Людовику XII Священной лиги, в которую вошли Англия, Испания и Священная Римская империя. Король Генрих, жаждавший сразиться с французами и проявить храбрость, решил, что на время своего отсутствия поручит управление королевством супруге. С самого восшествия на престол молодой монарх стремился доказать собственную доблесть на поле брани. Его главной мечтой было вернуть английскому королевству утраченные во Франции территории. Для него успешная военная кампания против заклятого врага была лучшим способом укрепить свой престиж в стране. Хотя многие советники не поддерживали его идею отправиться на войну, не имея наследника, королева сразу же одобрила это решение. Екатерина, как и ее супруг, жаждала начала сражения и хотела участвовать в подготовке. Подобно своей матери, она проявляла живой интерес к военной логистике и разделяла страсть короля к военно-морскому делу.

Генрих также пользовался полной поддержкой амбициозного священника Томаса Уолси, который в то время занимал должность королевского духовника и распорядителя милостыни. Весной 1513 года Англия была готова к нападению на Францию. К середине июня, когда войска были собраны, весь двор покинул Гринвич, чтобы проводить короля, с воодушевлением отправлявшегося в поход. Екатерина ехала рядом с ним во главе шестисот лучников в ярких одеждах и широкополых шляпах. По пути королева стала свидетельницей любви английского народа – ее встречали аплодисментами и возгласами одобрения.

Прибыв в Дувр, где их ожидал королевский флот, монаршья чета направилась в замок, и там Екатерина была официально назначена правительницей Англии. Вскоре после этого король отплыл вместе со своими воинами в порт Кале, чтобы начать там военную кампанию против французов. Екатерина прощалась с ним со слезами на глазах и горевала о том времени, что им предстояло провести порознь. После трагической смерти их сына она вновь была беременна, но не сказала об этом Генриху, не желая ни тревожить его, ни давать ему напрасных надежд. Кроме того, ее положение не мешало ей исполнять свои обязанности.

Перед отъездом супруг заявил, что оставляет английский народ под опекой женщины, в «чести, достоинстве, благоразумии, уме, предусмотрительности и верности» которой не может быть ни малейших сомнений. С первого же момента Екатерина осознавала всю ответственность, которую взяла на себя как регент королевства. Хотя она сама настаивала на том, чтобы Генрих отправился на войну, теперь ее тревожили его неопытность и возможная безрассудность, способная поставить под угрозу его жизнь.

Вскоре после отъезда короля Екатерина, уже говорившая и писавшая на хорошем английском, просила Томаса Уолси присылать ей еженедельные письма с новостями о муже. В этих строках чувствовалась ее материнская забота: она тревожилась не только за его здоровье и безопасность, но и за бытовые вещи – «чтобы у него всегда было чистое белье и чтобы он хорошо питался».

Пока ее супруг находился за границей, Екатерине пришлось столкнуться с неожиданной угрозой. Шотландцы, союзники Франции, во главе с королем Яковом IV, вторглись на север Англии. Воспользовавшись отсутствием английского монарха, Яков – муж Маргариты, старшей сестры Генриха VIII, – собрал большое войско, чтобы напасть на страну и попытаться захватить трон силой оружия.

В середине августа королева, вдохновленная вызовом, с которым ей предстояло справиться, написала Уолси воодушевленное письмо с просьбой передать королю следующее: «Все его подданные, слава Богу, с радостью заняты шотландцами и воспринимают это как приятное развлечение». Поговорив с советниками, она полностью посвятила себя организации обороны Англии. Екатерина писала супругу, что не ограничилась «изготовлением знамен, флагов и гербов», а отправила к шотландской границе пушки, артиллерию и флот судов, перевозивших дополнительные войска.

Королева также взяла на себя заботу о сборе провианта и припасов для армии. Перед отправкой войск Екатерина произнесла краткую, но проникновенную речь перед своими верными солдатами. Один хронист записал: «…подражая своей матери, королеве Изабелле, которую назначали регентом в отсутствие короля, она выступила с великолепной речью перед английскими капитанами. Екатерина призвала их защищать свою землю и сказала, что Господь благоволит тем, кто встает на защиту своих, и что они должны помнить: мужество англичан превосходит все другие народы…»

В начале сентября королева планировала лично отправиться на север, чтобы присоединиться к своим войскам. Она заказала яркие знамена и вымпелы для мужчин, сопровождающих ее. Также она распорядилась, чтобы шесть богато одетых трубачей вошли в ее свиту – в знак ее власти и величия. Екатерина не собиралась надевать полный доспех, как Жанна д’Арк, а выбрала широкий круглый шлем и кожаную кирасу.

Однако королева так и не отправилась на передовую – она получила известие о сокрушительном поражении шотландцев при Флоддене. 9 сентября 1513 года состоялась кровопролитная битва, в которой Англия одержала победу, а враг понес тяжелые потери. Среди погибших оказались король Яков IV и значительная часть шотландской знати.

Тем не менее слухи о предполагаемых боевых подвигах королевы уже разлетелись по всей Европе и дошли до Испании. «Королева Екатерина, подражая своей матери Изабелле и вдохновленная духом своего отца, не колеблясь отправилась на поле битвы, чтобы сразиться с шотландцами…» – восторженно писал хронист из Вальядолида.

Граф Суррей, командующий английским войском, направил королеве письмо, в котором утверждал, что именно ее вдохновляющая речь стала решающим фактором победы. «Воодушевленные ее словами, вельможи двинулись на шотландцев, разбили, унизили и уничтожили их», – писал он. Граф прислал королеве герб короля Шотландии в качестве трофея. Несмотря на то что Яков был ее шурином, а его супруга Маргарита называла Екатерину «сестрой», она не испытывала ни малейшей жалости по поводу его смерти. Напротив, она была весьма довольна победой и даже заявила графу Суррею, что с радостью отправила бы в качестве военного трофея изувеченное и окровавленное тело Якова своему супругу во Францию. Известия о храбрости и хладнокровии, которые проявила королева Екатерина при защите Англии в отсутствие мужа, разлетелись по всему королевству и еще больше повысили ее популярность. Даже Томас Мор, лорд-канцлер Генриха, высоко оценил ее успешное управление в качестве регентши.

Битва при Флоддене осталась в памяти как крупнейшая военная победа за все правление Генриха VIII, а гибель короля Якова и большинства шотландской знати надолго устранила угрозу со стороны Шотландии.

На расстоянии Генрих радовался успеху английских войск, но не смог скрыть ревности к своей жене. Его собственная кампания против Франции не принесла ожидаемых плодов. Были захвачены два укрепленных города, французская армия отступила, но победы оказались довольно скромными. Ситуацию усугубил его тесть, король Фердинанд II Арагонский: он вновь предал Англию, выйдя из Святой лиги и тем самым оставив Генриха продолжать войну с Францией без поддержки союзников.

Тем не менее Екатерина, всегда склонная преувеличивать заслуги своего мужа, публично превозносила его мужество и не уставала повторять, что «победа короля была столь великой, какой еще никогда не видели в истории». Супруги были в разлуке уже несколько месяцев, и она лишь мечтала о скором возвращении Генриха, хотя и понимала, что не все новости, которые ей предстояло сообщить, будут радостными. Беспокойство и напряжение дней перед войной с Шотландией сильно подорвали ее здоровье, и королева потеряла ребенка, которого ждала. Это был выкидыш, который вновь вызвал у Екатерины глубокую печаль и отчаяние. К ее огромному сожалению, неудачные беременности стали предметом обсуждения не только при английском дворе, но и за рубежом.

В конце сентября военная кампания подошла к концу, и Генрих, проведя три недели празднеств, отплыл из Кале и высадился с войском в Дувре. Он так спешил увидеть Екатерину, что мчался галопом до Ричмонда, где, как писали современники, «состоялась столь нежная встреча, что все окружающие радовались вместе с ними».

Прошло уже четыре года с тех пор, как Екатерина стала королевой-консортом Англии, но она так и не смогла подарить наследника престолу. Однако в те ранние годы брака, несмотря на легкий флирт с придворными дамами, Генрих по-прежнему любил ее и был верным супругом. Когда спустя шесть месяцев стало известно, что королева снова ждет ребенка, он немедленно разослал радостную новость во все европейские дворы.

Беременность Екатерины протекала спокойно: она почти не испытывала недомогания и токсикоза и к середине ноября подготовилась к уединению перед родами. Хотя врачи, повитухи и даже астрологи выражали оптимизм, все вновь пошло не так. Роды начались раньше срока, и, как она сама писала отцу, родился «принц, который вскоре умер». Для королевы это была двойная трагедия – она в который раз теряла сына. Весть вызвала «великое уныние при дворе», а сам король был печален и раздражен.

Екатерине скоро должно было исполниться 28 лет, и ее прежде счастливый и гармоничный брак начал давать трещины. Генрих все еще был внимателен к ней, но после его возвращения из Франции многое изменилось. Отношения между Генрихом и ее отцом, королем Фердинандом, переживали тяжелый кризис, и Екатерина оказалась меж двух огней – двумя мужчинами, которых любила и которым была предана.

Ее любимый духовник, фрай Диего, был обвинен в «безнравственном поведении» и вынужден был вернуться в Испанию. Ее подруга и фаворитка Мария де Салинас, последняя испанка при дворе, тоже покинула Екатерину – она вышла замуж за английского лорда и оставила придворную жизнь. Но сильнее всего Екатерину ранило то, что король уже не нуждался в ее советах так, как прежде. Теперь рядом с ним был Томас Уолси, который после французской кампании стал его правой рукой. Хитроумный священник умел угождать Генриху и организовывать все, чего тот желал, включая легкие интрижки с женщинами, чтобы весело провести ночь. Менее чем за год Уолси прошел путь от простого раздатчика милостыни до архиепископа Йоркского. Очень скоро папа римский Лев X назначил его кардиналом, и Уолси получил полный контроль над всеми делами государства.

Рождество 1514 года стало особенно грустным для Екатерины. Но король, оправившись от скорби по умершему сыну, снова хотел веселья. Дворец в Гринвиче превратился в место для балов, праздничных пиршеств и музыкальных представлений. 25 декабря король устроил для своей жены маскарад-сюрприз. Он явился в ее покои в сопровождении группы кавалеров и дам в ярких и сверкающих костюмах. Среди плясавших с большой энергией спутников Екатерина сразу узнала своего высокого и крепкого мужа, облаченного в бархатную синюю шляпу и серебристую тунику, и «от всего сердца поблагодарила короля за эту веселую забаву и поцеловала его». Среди девушек, участвовавших в представлении, была одна из ее придворных дам – Элизабет Блаунт, хотя все звали ее Бесси. Она попала ко двору еще ребенком и была дочерью одного из рыцарей короля. Бесси было 15 лет, и она обладала природным даром к танцам и музыке. Вскоре она стала любимой партнершей короля на балах. Екатерина тогда не могла даже предположить, что эта веселая и услужливая девушка станет первой официальной любовницей короля Генриха VIII.

Постепенно королева преодолела горе и вернулась к своим обязанностям. Беременности и напряжение, вызванное перенесенными выкидышами, начали сказываться на Екатерине. Послы, посещавшие двор, стали замечать, что она утратила прежнюю юность и свежесть. Один из них записал, что королева «довольно некрасива», невысокого роста и заметно прибавила в весе. Екатерина постепенно становилась полной женщиной, что было особенно заметно на фоне ее крепкого и спортивного супруга. Возрастная разница в шесть лет с годами становилась все более очевидной и даже вызывала насмешки. Тем не менее Генрих по-прежнему по ночам навещал ее покои, а она с тщанием приводила себя в порядок для мужа.

В мае 1515 года королева вновь забеременела, но на этот раз король не стал объявлять об этом публично. На какое-то время он забыл о своих любовных похождениях и казался особенно внимательным к супруге. В октябре беременность стала достоянием общественности и породила множество слухов при дворе.

К тому времени Томас Уолси, архиепископ Йоркский, уже был возведен в сан кардинала и назначен лорд-канцлером, главным советником короля. После стремительного взлета этого харизматичного духовного лица, которого Екатерина считала лицемером и «теневым защитником французских интересов», королева практически перестала участвовать в политической жизни и больше не присутствовала на заседаниях Государственного совета. Основной задачей Уолси теперь было смягчить отношение Генриха VIII к Франции, и его наибольшим достижением стало заключение в 1514 году временного мирного договора между двумя державами. В рамках этого соглашения был организован брак младшей сестры английского короля Марии Тюдор с Людовиком XII. Однако французский монарх был слаб здоровьем и умер спустя всего три месяца после свадьбы. Его преемником на престоле стал его зять – двадцатилетний король Франциск I, обворожительный, спортивный, страстный охотник и покровитель ученых и художников эпохи Ренессанса. Для Екатерины восшествие Франциска I на французский престол стало хорошей новостью.

Вскоре Генрих, движимый соперничеством с Франциском, начал искать новый союз с Испанией и Священной Римской империей против их общего врага. Хотя влияние Екатерины на короля заметно ослабло, послы все еще советовались с ней, а народ продолжал ее любить. С самого начала она вела себя как благочестивая, скромная и щедрая королева. Екатерина основала благотворительные учреждения для помощи бедным и обездоленным и благодаря своим пожертвованиям и искренней заботе о самых нуждающихся пользовалась уважением как знати, так и простого народа. Однако сердца англичан она завоевала прежде всего своими просьбами о помиловании приговоренных к смерти. Не раз она становилась на колени перед Генрихом и со слезами на глазах молила его о пощаде для мужчин, женщин и даже детей, которых ожидала казнь. Эти жесты, в которые королева вкладывала всю свою душу, глубоко трогали людей и еще больше укрепляли ее репутацию и легендарный образ по всему королевству. Венецианский посол писал в 1517 году, что королева добилась помилования для четырехсот заключенных, приговоренных к повешению за мятеж: «Наша милосердная и исполненная сострадания королева со слезами на глазах и стоя на коленях выпросила у Его Величества прощение, пока народ ликовал от радости».

Екатерина пользовалась любовью своих подданных, но тревога из-за невозможности подарить наследника мужского пола омрачала ее дни, словно «яд, медленно разъедающий изнутри». У нее были и другие заботы: из Испании приходили лишь печальные вести о ее семье. Ее отец, король Фердинанд, которому уже исполнилось 63 года, все более тревожился, потому что его юная супруга, королева Жермена де Фуа, так и не родила ему сына. В отчаянной попытке родить наследника престарелый монарх прибегал к сильнодействующим афродизиакам, что серьезно подорвало его здоровье. Но больше всего Екатерину огорчала судьба ее сестры Хуаны, законной королевы Кастилии и Арагона. В 1509 году отец Екатерины заключил Хуану в замок Тордесильяс в Вальядолиде. Король настаивал, что она сошла с ума и не способна править, но Екатерина знала, что ее сестру предали те, кто должен был защищать ее, и что она стала жертвой коварных интриг собственного отца. Несмотря на это, Екатерина оставалась преданной Фердинанду и молилась о его здоровье.

18 февраля 1516 года, в четыре часа утра, в королевском дворце Гринвич королева Екатерина родила девочку. Роды были долгими и тяжелыми, но младенец родился крепким и здоровым. Девочку назвали Марией в честь младшей сестры Генриха. Хотя новорожденная была не тем долгожданным наследником мужского пола, супруги были счастливы. И это было вполне естественно, ведь за семь лет брака королева пережила уже пять беременностей. Поскольку родилась принцесса, празднования были скромнее, и послы ждали дня крещения, чтобы поздравить короля. Представитель Венеции сказал Генриху, что «все обрадовались бы больше, если бы это был мальчик». Но король, пребывавший в хорошем настроении и довольный тем, что и жена, и ребенок здоровы, ответил: «Мы еще молоды. Если на этот раз это девочка, то по милости Божьей будут и мальчики».

В эти счастливые для Екатерины дни известие о смерти ее отца Фердинанда принесло ей глубокую скорбь. На самом деле он умер несколькими неделями ранее, но весть скрыли от нее, чтобы горе не повлияло на ее здоровье в последние недели беременности. Королева сожалела, что не смогла сообщить ему, что Бог наконец даровал ей здоровую дочь. Прошло 15 лет с тех пор, как они виделись в последний раз, и, несмотря на поведение отца, которое принесло ей столько несчастий с момента ее прибытия в Англию, Екатерина всегда оставалась ему верна и относилась с уважением. Она организовала торжественную мессу в его память, но Генрих, не простивший Фердинанду его измен, на нее не пришел.

Фердинанд умер, так и не дождавшись наследника мужского пола от своей второй жены. Его преемником стал Карл Габсбург, сын несчастной Хуаны и племянник Екатерины. Молодой принц, которому едва исполнилось 16 лет и которого она никогда не видела, унаследовал короны Кастилии и Арагона, в то время как его мать, королева Хуана Кастильская, оставалась в заточении. Екатерина предчувствовала, что Карлу будет нелегко: он был иностранцем, почти не говорившим по-испански, и воспитывался в строгости при дворе Маргариты Австрийской, вдали от своего народа.

Король и королева Англии были в восторге от своей маленькой дочери Марии, которая с самого раннего возраста проявляла живость характера и недюжинные способности. Генрих с гордостью хвастался перед послами: «Эта девочка никогда не плачет» – и был с ней очень ласков. По традиции дома Тюдоров, когда принцессе исполнялось семь лет, начиналась ее официальная подготовка. Екатерина твердо решила воспитать дочь как будущую королеву и лично занялась ее образованием, желая, чтобы Генрих гордился своей единственной дочерью. Будучи одной из самых образованных принцесс Европы, она, по примеру своей матери, выбрала лучших учителей и наставников. Чтобы заняться обучением принцессы Марии, выдающийся испанский гуманист Хуан Луис Вивес прибыл ко двору в Гринвиче. После отъезда фрая Диего этот ученый был единственным, с кем королева могла вести беседы на родном языке и делиться своими размышлениями. У Екатерины были большие планы на дочь, которой она предрекала славное будущее. Она выбрала Вивеса именно потому, что тот отстаивал право на образование всех женщин вне зависимости от их происхождения и положения.

1517 год принес королеве новые беды и страдания. По всей Англии начала стремительно распространяться новая и особо опасная эпидемия «английского пота».

Весь двор перебрался в Виндзор, спасаясь от страшной эпидемии, которая опустошала Лондон. Летом 1518 года король Генрих очень тревожился за свою супругу – Екатерина снова была беременна, а вспышка болезни все еще не утихала. Из столицы поступали ужасные вести: от недуга, унесшего 16 лет назад жизнь принца Артура, погибла уже десятая часть населения. В течение следующих месяцев королевская чета переезжала из одной загородной резиденции в другую, сопровождаемая лишь небольшой частью двора, чтобы держаться подальше от наиболее зараженных районов. Официальное объявление о беременности королевы Екатерины, событии, «так страстно ожидаемом всем королевством», как выразился один из послов, состоялось в начале июля. Эти месяцы стали для Екатерины вторым медовым месяцем: король отказался возвращаться в Лондон и остался рядом с женой, опасаясь очередного выкидыша. В конфиденциальном письме к Уолси он писал: «Королева, моя супруга, беременна, и я не хочу сейчас ее тревожить, поскольку это наиболее опасный момент». Все, от папы римского и иностранных послов при английском дворе до простого народа, затаив дыхание ждали рождения наследника.

Через шесть месяцев эпидемия пошла на спад, и королевский двор смог вернуться в Лондон. Генрих стал внимательнее к своей супруге, почти каждую ночь он ужинал с ней и навещал ее в спальне. Маленькая принцесса Мария была в добром здравии и отличалась живым нравом. Она унаследовала рыжеватые волосы отца и голубые глаза матери. Ее рождение сблизило родителей, но король продолжал встречаться со своей молодой фавориткой Бесс Блаунт. В те дни королева была занята подготовкой к церемонии обручения своей дочери, хотя жених ей не нравился. Избранником стал дофин, сын Франциска I и королевы Клод Французской. Союз с Францией был мечтой Уолси, и королева не захотела вступать в открытый конфликт с могущественным кардиналом и вела себя с присущим ей достоинством. Торжественная церемония состоялась в залах дворца Гринвич, и, хотя Марии было всего два года, а ее жениху семь месяцев, в подобном соглашении не было ничего удивительного. Сама Екатерина была обручена с принцем Артуром, когда ей исполнилось три года. До запланированной даты свадьбы оставалось еще 14 лет, и за это долгое время многое могло измениться и сорвать помолвку. У королевы, для которой французы всегда оставались врагами, в мыслях уже был другой жених для ее дочери Марии. Она мечтала о браке между принцессой Тюдор и ее племянником – королем Испании Карлом I. Не имело значения, что между ними было 16 лет разницы и что они приходились друг другу двоюродными братом и сестрой – для Екатерины он был лучшей партией.

В ноябре 1518 года, спустя два года после рождения Марии Тюдор, королева родила мертвую девочку. Это стало новым разочарованием и тяжелым эмоциональным ударом. Врачи сообщили, что она больше не сможет иметь детей. Мечта подарить наследника английскому трону рассеялась навсегда. Екатерине было 33 года, но из-за многочисленных неудачных беременностей ее здоровье серьезно пошатнулось, и теперь она официально считалась бесплодной. Она с покорностью приняла свою участь, считая ее волей Божьей. По крайней мере, она подарила королевству наследницу, в чьих жилах текла кровь Трастамара и Тюдоров – внучку их католических величеств. Хотя в Англии, в отличие от Испании, никогда не бывало королевы по праву рождения, формального запрета на это не существовало.

Оправившись от последних родов, Екатерина продолжила свои молитвы, покаяния и строгие посты, несмотря на вред, который они наносили ее здоровью. Ее жизнь становилась все более аскетичной, и она уже не находила радости, как прежде, в шумных праздниках до утра и в танцах, которые так любила. Почти ежедневно Екатерина рано уединялась в своих покоях, а перед сном проводила некоторое время у колыбели своей маленькой дочери. В те мрачные дни она с новыми силами посвятила себя помощи нуждающимся. Королева основала больницу для бедных и тратила большие суммы на заботу о вдовах, сиротах и неимущих студентах, которые благодаря ее поддержке могли продолжать обучение за счет ее стипендий. В молитве она находила мир и покой, в которых так нуждалась, а благотворительные дела отвлекали ее мысли и придавали ей силы, чтобы продолжать бороться с невзгодами, что еще предстояли ей.

После смерти императора Максимилиана в 1519 году его внук Карл I, король Испании, стал его преемником. Избрание ее племянника новым императором Священной Римской империи на мгновение вернуло Екатерине радость. Это была великая новость, ведь родство с монархом, который только что стал одним из самых могущественных людей западного мира, стало личной победой над ее соперником Томасом Уолси. И королева была настроена извлечь из этой ситуации максимум пользы и вернуться в первую линию внешней политики Англии.

Весной 1520 года готовилась важная дипломатическая встреча между англичанами и французами, вошедшая в историю как «Поле золотой парчи» за ее роскошь и великолепие. Франциск I и Генрих VIII намеревались заключить соглашение, чтобы положить конец вражде между двумя королевствами и сформировать союз с целью сдерживания влияния Испании. Но Екатерина, защищая интересы своего племянника и своей родины, с помощью тонкой дипломатии сорвала эту встречу. Воспользовавшись тем, что Карл должен был проехать через Германию для получения императорской короны, она договорилась, что он сделает остановку в Англии перед встречей с французами.

Пребывание Карла V длилось всего три дня и прошло стремительно среди празднеств, пиров, рыцарских турниров и состязаний.

Екатерина с большой теплотой встретила его в Кентербери, и всех поразило, как император преклонил перед ней колено, чтобы поцеловать руку и попросить ее благословения. Этот жест был беспрецедентным и символическим – ведь тот публично признавал заслуги своей тети в укреплении союза между Испанией и Англией. Рядом с ней находилась маленькая принцесса Мария, которая торжественно поприветствовала своего кузена и от имени своей страны преподнесла ему несколько скакунов и лучших охотничьих соколов. Хотя в те времена королева обычно одевалась скромно и со вкусом, на пышных банкетах и мессах, организованных в честь ее племянника, она блистала в роскошных платьях, украшенных самыми лучшими драгоценностями. Это был ее способ почтить столь достойного гостя и одновременно четко дать понять: «Карл V – ее любимый престолонаследник Европы».

Королева наслаждалась обществом императора, который, несмотря на свои 20 лет, зрелостью и умом напоминал ей сестру Хуану. Карл прибыл с большой испанской свитой, среди которой было около двухсот дам, одетых по последней моде своей страны. Екатерина, обычно сдержанная, не смогла совладать с эмоциями, услышав снова язык своей родины и вспомнив о детстве, проведенном в любимой Гранаде, о ее садах, которые она никогда не забывала.

Между двумя монархами сразу возникло взаимное расположение. Английскому королю понравилась простота и душевная теплота молодого императора, который ласково называл их с Екатериной «дорогие дядя и тетя». Перед отъездом Карл V и Генрих VIII подписали союзный договор, что вызвало огромную радость Екатерины. Вопрос возможного брачного союза между императором и принцессой Марией не обсуждался, но было решено вернуться к нему позже.

Пребывание племянника оказалось недолгим, но стало для Екатерины светлым и радостным эпизодом в особенно тяжелый период ее жизни. Она потеряла ребенка вскоре после того, как любовница короля Бесси забеременела от него. Королева заметила отсутствие своей придворной дамы, но не догадывалась, что Генрих тайно удалил Бесси от двора, чтобы избежать слухов. Несмотря на оскорбление, Екатерина сохранила достоинство и не высказала ни единого упрека. Кардинал Уолси устроил все так, чтобы девушка перебралась в приорат в графстве Эссекс, где король часто навещал ее во время беременности. В июне 1519 года Бесси родила сына Генриха. Эта семнадцатилетняя девушка добилась того, что не удалось Екатерине за все годы брака, – подарила королю здорового мальчика. Монарх, страстно желавший иметь наследника мужского пола, с гордостью представил новорожденного при дворе, и его появление на свет было отпраздновано турнирами и рыцарскими состязаниями с таким размахом, как будто это был законный сын. Кардинал Уолси стал крестным отцом ребенка, которого назвали в честь отца Генрихом и дали ему традиционную для внебрачных королевских детей фамилию – Фицрой (FitzRoy), что на старофранцузском означает «Сын короля». У короля были большие планы на этого крепкого и красивого мальчика, но в эти планы не входила его мать. Элизабет Блаунт больше не вернулась ко двору и не возобновляла отношения с королем.

Визит Карла V стал для Екатерины глотком свежего воздуха среди череды несчастий. Это был очередной дипломатический триумф и ее последнее – и блестящее – публичное выступление в качестве королевы Англии. После отъезда императора Генрих признал правоту своей супруги в том, что союз с Карлом был бы наилучшим решением как для династии Тюдоров, так и для Англии. Тем не менее через несколько дней королевская чета отправилась в Кале, чтобы принять участие во встрече «Поля золотой парчи». Король Франциск I устроил им великолепный прием, желая произвести впечатление. Французский монарх не жалел средств на строительство роскошных павильонов, шатров и временных дворцов из дерева по обе стороны границы. Но, несмотря на блеск и богатство, все это было глубоко чуждо аскетичной Екатерине, а сама встреча не принесла никаких плодов. Ни Генрих, ни Франциск не получили удовольствия от общения друг с другом, и переговоры завершились безрезультатно. Напротив, после этой встречи помолвка принцессы Марии с наследником французского престола была официально расторгнута.

Летом 1522 года император Карл вновь посетил Англию, на этот раз на шесть недель. Генрих был в восторге от племянника Екатерины и с гордостью показывал ему весь Лондон. Были организованы пышные пиры, празднества и большой рыцарский турнир. Молодой император нуждался в финансовой помощи Англии, чтобы укрепить свою власть в Испании. Чтобы добиться своего, он пообещал жениться на Марии и вернуть Англии территории, утраченные в Столетней войне. Английский король был в восторге, но Екатерину, всегда осторожную и рассудительную, тревожили чрезмерные обещания племянника. Если война против Франции не завершится успехом, помолвка Карла с принцессой могла быть разорвана, и тогда ее положение пошатнется. Последние три года Екатерина связывала все свои надежды с испанским браком своей дочери. Возможный союз династий Тюдоров, Габсбургов и Трастамара посредством брака ее дочери и племянника был одним из ее самых заветных проектов. Но вновь ее мечты были разрушены.

Зимой 1525 года имперские войска Карла V столкнулись с французской армией, и король Франциск I попал в плен. В Лондоне эта новость вызвала взрыв ликования, и Генрих отпраздновал победу, посетив со своей супругой торжественную мессу в соборе Святого Павла – словно победа была его собственной. Король все еще надеялся, что император сдержит обещание жениться на юной Марии Тюдор. Однако Екатерина проявляла большую осторожность. Она давно не получала вестей от своего племянника и вновь взялась за перо, чтобы написать ему письмо, в котором, помимо поздравлений, напоминала: «Ничто не причинило бы мне такой боли, как мысль о том, что вы меня забыли. Любовь и кровное родство требуют, чтобы мы писали друг другу чаще».

Но, как и опасалась Екатерина, победа Карла изменила отношения между двумя странами. После того как французский король оказался в плену в Мадриде, императору больше не нужна была поддержка Англии для ведения мирных переговоров с Францией. В конце года в Лондон прибыл испанский посол, чтобы официально объявить о расторжении помолвки с принцессой Марией и сообщить, что император вскоре женится на своей кузине Изабелле Португальской, дочери короля Мануэла I и Марии Арагонской, сестры Екатерины. Это стало ударом для королевы, которая была инициатором прежнего брачного соглашения, и теперь ее положение при дворе оказалось серьезно подорванным. Зато кардинал Томас Уолси вышел победителем и оказался на вершине своего могущества.

Генрих был крайне недоволен своей супругой. Он уже однажды почувствовал себя преданным своим тестем – Фердинандом Католиком, а теперь вновь ощущал себя обманутым императором Карлом, к которому искренне привязался. Ответ последовал незамедлительно: в июне, по совету Уолси, король даровал своему внебрачному сыну Генриху Фицрою высочайшие почести и титулы, которые обычно предназначались для наследника престола, за исключением титула принца Уэльского. Церемония прошла в часовне Святого Георгия в Виндзоре и стала еще одним публичным унижением для Екатерины, которая была вынуждена на ней присутствовать. Этот шестилетний мальчик, который был «дороже собственной души» для короля, всего за несколько недель стал одной из самых высокопоставленных и богатых персон в Англии.

Екатерина пришла в ярость, и ее реакция поразила короля – за 16 лет брака он ни разу не видел супругу столь разгневанной. Она упрекнула его в том, что он публично унизил их дочь, попрал ее права и напомнила ему, что Мария – его единственная законная наследница. Генрих, которого все боялись и безропотно слушались, был особенно раздражен тем, что именно королева осмелилась говорить с ним в таком тоне.

Он не привык к тому, чтобы его супруга вела себя подобным образом, и знал, как наказать ее косвенно. Через несколько дней он изгнал из двора трех испанских придворных дам, которые еще оставались при ней. Для Екатерины это было жестоким и крайне болезненным ударом, ведь с их отъездом окончательно рвались все ее связи с Испанией.

Королева понимала, что муж винит ее в предательстве со стороны племянника Карла, и ожидала еще более суровых мер. Но когда спустя несколько недель Генрих сообщил ей о своем намерении поручить их девятилетней дочери Марии управление Уэльсом, она приняла это решение без жалоб. Хотя это и означало расставание, Екатерина понимала: несмотря ни на что, король все же не исключал ее дочь из числа возможных наследников. Тем не менее королева выдвинула свои условия: она настояла на том, чтобы принцесса могла навещать двор не реже трех раз в год и оставаться каждый раз на месяц, чтобы проводить время с ней, а она могла лично убедиться, что с дочерью все в порядке. Генрих дал свое согласие, и вскоре начались приготовления к отъезду.

Старый и мрачный замок Ладлоу из серого камня, с которым у Екатерины были связаны печальные воспоминания, предстояло переоборудовать для приема юной принцессы и ее многочисленной свиты. Августовским утром 1525 года Екатерина простилась со своей обожаемой дочерью. Мария была не по годам зрелой девочкой, очень умной и одаренной, и с готовностью взяла на себя новые обязанности. Королева долго готовила ее к этому моменту, но, когда увидела, как из дворца в Гринвиче выезжает длинная процессия слуг, придворных дам и рыцарей в форменной одежде во главе с ее дочерью, сердце ее сжалось. Принцессу сопровождали ее верная воспитательница леди Солсбери и наставник, который должен был следить за ее образованием. Несколько дней назад Екатерина уже простилась со своими ближайшими придворными дамами – теперь ей казалось, что она теряет и свою дочь.

В зрелые годы Екатерина чувствовала, что светлые времена при дворе подошли к концу. Своему другу, ученому Хуану Луису Вивесу она призналась, что чувствует себя «преследуемой роком», словно все, что бы она ни делала, обречено на неудачу. Она и представить не могла, через какое еще испытание ей предстоит пройти. Весной 1526 года король Генрих влюбился – и это, похоже, было не просто мимолетное увлечение.

Генриху было 35 лет. Он уже не был тем застенчивым и галантным юношей, который когда-то пленил Екатерину, но она все еще его любила. Пока сама королева все больше худела и изнемогала от переживаний и строгих религиозных постов, ее супруг стремительно набирал вес. Стройный и атлетичный монарх поправлялся из-за чрезмерных пиров и пристрастия к пиву. Именно в это время у него начались проблемы со здоровьем: от подагры у него опухала нога, и это приводило короля в ужасное раздражение.

Характер Генриха тоже сильно изменился: он мог проявлять крайнюю жестокость и был чрезвычайно переменчив и капризен. Привыкший к окружению из слуг и льстецов, он не терпел ни малейшего противоречия. Уолси, которого называли «теневым королем», манипулировал Генрихом как хотел и всегда исполнял его желания. Екатерина видела в присутствии могущественного клирика главную причину того, что ее супруг становился все более безжалостным и жестоким человеком. Особенно ее потрясла казнь на виселице герцога Бекингема, верного союзника и заклятого врага Уолси. Его обвинили в государственной измене без веских доказательств. Екатерина пыталась заступиться за своего друга, но муж даже не пожелал ее выслушать.

Единственное, чего Екатерине удалось добиться для герцога своими мольбами, – это заменить страшную казнь четвертования на более быструю и менее мучительную. За блеском и внешним благополучием правления Генриха VIII все явственнее проступала его темная сторона.

С тех пор как ее дочь уехала, Екатерина все больше уединялась и отходила от придворной жизни. К одиночеству прибавилось еще и тревожное ощущение, что кардинал Уолси, пользуясь своим положением, начал относиться к ней с пренебрежением и взял под контроль все ее передвижения, окружив шпионами и доносчиками.

После разрыва помолвки Марии с ее племянником Карлом до нее дошли слухи, что Генрих и Уолси планировали выдать принцессу за недавно овдовевшего короля Франции Франциска I. Для Екатерины это было новым ударом. Она не одобряла этот брак из верности Испании и потому, что знала о распущенной натуре тридцатилетнего французского короля и была уверена, что он сделает ее дочь глубоко несчастной.

На фоне стольких тревог и несчастий королева проводила свои дни в молитвах, чтении религиозных текстов и благотворительности. Один из послов, побывавших при дворе в те годы, писал: «Королева утратила свою прежнюю свежую красоту и пребывает в печали с тех пор, как дочь покинула ее. Она глубоко религиозна и набожна и этим завоевала сердца простого народа. Я видел ее на людях лишь изредка – она больше не появляется на пирах и праздниках, как бывало раньше».

Екатерина вставала каждый день до рассвета и в сопровождении свиты шествовала из своих покоев в королевскую часовню, где присутствовала на утрене и читала свои молитвы. Все, кто общался с ней, сходились во мнении, что королева утратила былую радость жизни и превратилась в апатичную и мнительную женщину. Те месяцы были для нее полны печали и тревог. Она очень скучала по своей дочери, а отношения с мужем стали холодными и отстраненными. Генрих почти не наведывался к ней по ночам и явно старался избегать ее. Теперь все его внимание было приковано к молодой фрейлине королевы – Марии Болейн.

При дворе ходили слухи, что Мария Болейн была любовницей Франциска I, короля Франции, и что ее отец, опытный дипломат, узнав о распущенной жизни дочери, велел ей немедленно вернуться в Англию, где устроил ей брак с одним из рыцарей, служивших при дворе. Генрих VIII был приглашен на свадьбу, и вскоре после этого между ним и Марией завязался роман. Томас Болейн, отец Марии, и ее дядя по материнской линии Томас Говард, герцог Норфолк, воспользовались этим, чтобы подняться по социальной лестнице. Екатерина знала об этой связи, но на этот раз предпочла промолчать. В отличие от Бесси Блаунт, Мария никогда не была официально признана королевской фавориткой, и ей не суждено было обрести власть и богатство, как другим знаменитым любовницам. Екатерина надеялась, что Генрих вскоре потеряет к ней интерес и заменит ее на кого-то другого. Так и произошло, но новая избранница оказалась гораздо более опасной: младшая дочь Болейнов – очаровательная, умная и утонченная девушка, совсем не была похожа на остальных.

Впервые Генрих обратил внимание на Анну Болейн во время театральной постановки, состоявшейся в феврале 1522 года в лондонском дворце Хэмптон-Корт. Представление устроил кардинал Вольси, чтобы развлечь гостей в ночь на Жирный вторник – последний день перед началом Великого поста. В пьесе семь избранных придворных дам изображали разные добродетели. Анне досталась роль Настойчивости – качества, которым она действительно обладала, а ее сестре Марии – Доброты. Король, большой любитель поэзии и театра, также участвовал в представлении, на котором присутствовала и Екатерина.

Анне было около 15 лет. Смуглая, очень худая, с темными глазами и лебединой шеей, она была противоположностью идеалу красоты того времени – светловолосым девушкам с голубыми глазами и румяной кожей. Особенно выделялись ее густые каштановые волосы, распущенные по плечам, и пронизывающий взгляд черных глаз. Рассказывают, что когда Анна Болейн вышла на сцену в изысканном платье из миланского кружева и белого атласа, с вышитым золотом именем на головном уборе, Генрих в тот же миг влюбился в нее. Позже, вспоминая тот момент, он говорил, что, увидев ее, почувствовал, как его пронзила «стрела любви».

Королева познакомилась с Анной Болейн годом ранее – в конце декабря, когда та вернулась в Англию после длительного пребывания за границей, чтобы обручиться со своим кузеном Джеймсом Батлером. Пока судьба ее брака решалась, девушку отправили во дворец Гринвич служить фрейлиной при Екатерине. Вторая дочь Томаса Болейна провела юность при двух самых утонченных дворах Европы. Сначала – в Брюсселе, где была придворной дамой Маргариты Австрийской, невестки Екатерины, а затем во Франции, где семь лет служила при дворе королевы Клод. Увидев ее снова той ночью на балу, Екатерина сразу поняла, что, хотя Анна и не была такой красавицей, как ее сестра Мария, в ней было особое очарование, которое приковывало к себе взгляды. Ее утонченные манеры, парижский стиль в одежде, искусство вести беседу и высокая образованность покоряли всех. Она была изысканной, умной, прекрасно говорила по-французски, пела и танцевала. Несмотря на все эти достоинства, Екатерина не подумала, что эта недавно прибывшая ко двору девушка могла стать опасной соперницей.

Но Генрих по уши влюбился в эту неотразимую темноволосую красавицу – веселую, остроумную и обаятельную. Однако завоевать ее было не так просто. Анна с удовольствием принимала знаки внимания от короля, но не поддавалась на его ухаживания. Она знала, как он обошелся с ее сестрой, которую использовал и вскоре отверг. Анна была куда более честолюбивой, чем Мария, она обладала гордостью и не собиралась быть очередной фавориткой монарха, известного своей ветреностью и распущенностью. С того самого момента, как Генрих воспылал к ней страстью, Анна сумела держать его на расстоянии и строго следовала совету своего отца и дяди Говарда: она позволяла Его Величеству любить ее, но не соглашалась разделить с ним ложе до тех пор, пока тот не сделает ей предложение руки и сердца.

Когда по двору поползли слухи и распространились пасквили в ее адрес, Анна решила покинуть Лондон на некоторое время и поселилась в замке Хивер в графстве Кент, принадлежавшем ее семье. Там, среди английской сельской тишины и вдали от двора, она подвергла короля суровому испытанию, наслаждаясь при этом ухаживаниями своего кузена, известного поэта Томаса Уайатта.

Страсть английского монарха к фрейлине своей жены стала очевидной благодаря пылким любовным письмам, написанным им. Отсутствие Анны при дворе было для него невыносимым, и он всячески пытался уговорить ее вернуться. В одном из писем он писал: «Я ничего не знаю о тебе, и время тянется мучительно долго, потому что я обожаю тебя. Я разочарован, видя, что наградой за мою великую любовь стало расставание с тем, кого я сильнее всего люблю на этом свете». В другом письме монарх с наивной откровенностью признавался: «Спасибо за твою краткую записку. Поскольку ты написала слова, идущие от сердца, чистого и невинного, я даю слово, что всегда буду любить тебя и чтить, как ты того заслуживаешь. Моя душа теперь принадлежит тебе, и я с нетерпением жду того дня, когда мое тело будет твоим…»

Анна продолжала кокетничать с изысканной чувственностью, настаивая, что все еще девственница и что полностью она может отдаться только мужу. Каждое ее отказное слово лишь усиливало в Генрихе «безумное и неуправляемое» желание обладать ею. Ни одна девушка еще не оказывала ему такого упорного сопротивления, и его восхищали ее уверенность и твердость. В одном из своих писем он завершал признание словами: «Желаю провести ночь в объятиях моей любви, поцеловать ее прекрасную грудь, на что надеюсь в скором времени».

Около 1525 года Анна Болейн вновь появилась при дворе и вернулась к своим обязанностям фрейлины у королевы Екатерины. Положение придворной дамы позволяло Анне Болейн бывать в Гринвиче и общаться с галантными кавалерами знатного происхождения, которых привлекали ее обаяние и открытый, живой нрав. Одним из ее поклонников был привлекательный и богатый наследник лорд Генри Перси, которого считали одним «из самых завидных женихов Англии». Молодой человек воспитывался и обучался в доме Томаса Уолси. Когда лорд Перси сопровождал кардинала во время визитов ко двору, он тайно встречался с Анной Болейн. В ее объятиях он вскоре забыл о помолвке с собственной кузиной. По словам современников, влюбленная пара выглядела счастливой, и вскоре они обручились.

Но Уолси, уже знавший, что король не может выбросить Анну из головы, вмешался в их отношения. Он запретил им вступать в брак, сославшись на то, что род Болейнов якобы недостаточно знатен. Кардинал добился того, чтобы несчастного Генри Перси удалили от двора и заставили жениться на его прежней невесте – аристократке, которую он уже не любил. Анна никогда не простит Уолси за то, что он разрушил ее роман, и позже жестоко отомстит ему.

С каждым месяцем становилось все очевиднее, что интерес короля Генриха к молодой Анне Болейн лишь крепнет, и он уже не скрывал на публике влечения к ней. Во время рыцарских турниров, проходивших в Гринвиче во время карнавала 1526 года, монарх появился в наряде из золотой и серебряной парчи с вышитыми пылающим сердцем и таинственной фразой: «Не осмеливаюсь признаться». Подобные намеки были обычным делом в рамках придворной игры в куртуазную любовь, но королева Екатерина прекрасно поняла истинный смысл послания. Ей также бросилось в глаза, что инициалы H и K, шитые золотом, которые Генрих прежде с гордостью носил на турнирах как знак любви к ней, теперь исчезли с его одежды. Однако на устроенном тем вечером пышном пире король сел рядом с Екатериной и вел себя с ней очень любезно – жест, призванный успокоить слухи.

Хотя на публике супруги продолжали сохранять видимость нормальных отношений, их брак был фактически разрушен. И именно в этом бурном 1526 году Генрих VIII впервые задумался: чтобы завоевать любовь Анны Болейн – которая к тому же могла подарить ему столь желанного наследника мужского пола, – ему придется развестись со своей женой Екатериной.

Королева давно что-то подозревала, но, вместо того чтобы вести себя враждебно или с недоверием по отношению к своей фрейлине, она проявляла к Анне Болейн особую мягкость. «Несмотря на отношения, которые связывали ее с королем, она не выказывала леди Анне ни малейшего недовольства или раздражения, а все принимала с достоинством и скрывала свои чувства с мудростью и великой терпимостью», – писал слуга и биограф Уолси. Екатерина, которой тогда исполнился 41 год, продолжала держаться на людях как покорная, терпеливая и страдающая супруга мужчины, которого по-прежнему любила. Но за ее поведением скрывались и другие мотивы. Возможно, она уже поняла, что Анна Болейн куда более честолюбива, чем прежние любовницы Генриха, и, движимая гордыней и чувством собственного достоинства, она не станет легкой добычей для монарха.

Держа девушку при себе и проявляя к ней доброжелательность, королева надеялась по крайней мере контролировать ее. Но она еще не могла предполагать, что Генрих уже начал предпринимать шаги к аннулированию их брака. «Великое дело короля», как в переписке именовали этот процесс, уже было запущено. В мае 1527 года на секретном совещании в Йорк-Плейс собралась группа докторов канонического права, чтобы решить судьбу королевы Екатерины. Среди присутствующих были архиепископ Кентерберийский и кардинал Томас Уолси. Король Англии поручил кардиналу провести судебное заседание, на котором Его Величество выступал единственным истцом. Этот суд был фарсом: королеву даже не поставили в известность. Но он позволил Генриху официально поставить под сомнение действительность своего брака перед лицом Господа.

По совету своих приближенных король сослался на текст из Библии, где сказано: «Если кто возьмет жену брата своего, то это мерзость: он открыл срамоту брата своего; бездетны будут». Для монарха было очевидно, что Господь наказал его отсутствием наследника мужского пола за то, что он совершил тяжкий грех, женившись на вдове своего брата. Наиболее щекотливой проблемой оставалось объяснение, почему предыдущий папа, Юлий II, в 1504 году все же дал папское разрешение на брак. Генрих знал, что Екатерина все еще его любит и что после восемнадцати лет совместного правления она ни за что не согласится на разрыв брака. К тому же сам король был о себе высокого мнения и считал себя добродетельным человеком и искренним христианином. В 1521 году папа Лев X даровал ему титул Защитника веры, и теперь Генрих не мог позволить, чтобы его репутация «добродетельного правителя христианского мира» оказалась запятнанной. Если он хотел избавиться от своей жены, ему нужно было найти веское оправдание и подкрепить его такими убедительными аргументами, которые признали бы даже в Риме.

Екатерина, которая все еще имела надежных друзей и союзников при дворе, узнала о тайной встрече, устроенной за ее спиной, менее чем через сутки. В течение некоторого времени Генрих избегал общения с ней, опасаясь прямого столкновения. Но в конце июня он набрался храбрости и однажды утром явился в ее покои в Виндзоре, чтобы лично поговорить. Она выслушала его молча, но слова, прозвучавшие из его уст, были столь болезненны, что она не сдержала слез. Тот, кому она столько лет была опорой, ради кого жертвовала собой и кому помогала, теперь говорил ей, что все это время они жили в состоянии смертного греха, и ради спасения их душ им следует разойтись – «и на ложе, и за столом». Генрих предложил ей покинуть двор и выбрать одну из королевских резиденций, чтобы обосноваться там до тех пор, пока папа не вынесет решение по этому вопросу. Он также умолял ее держать это в тайне. Монарх покинул ее покои, будучи уверенным, что его жена, всегда верная и покорная, поймет его трудное положение и смирится.

Для Екатерины эта весть стала не только неожиданной, но и ужасной. Утверждение Генриха, будто их союз осквернен, поскольку он разделял ложе с женой своего покойного брата, стало для нее настоящим потрясением. С самого начала королева заявляла, что никогда не вступала в интимную связь с Артуром, а близкие к ней лица, такие как ее камеристка донья Эльвира, это подтверждали. Теперь она уверяла, что Генрих убедился в ее девственности в первую ночь, которую они провели вместе. Слово королевы – против слова короля.

Екатерина была возмущена, но не поддалась гневу. Она решила, что лучше пусть ее считают наивной, чем злой. Она не собиралась сдаваться и потребовала у мужа разрешения пригласить иностранных советников, чтобы те помогли ей разобраться в этом вопросе. Если Генрих думал, что развод пройдет легко, быстро и без лишнего шума, он глубоко ошибался. Что касается Уолси, то ему вскоре предстояло понять, что он сильно недооценил свою противницу, полагая, будто королева не сможет организовать свою защиту.

Королева была готова бороться до конца – за свою корону и за признание законных прав своей дочери. Новость вскоре распространилась в народе и достигла других европейских дворов. Кардинала Уолси многие считали вдохновителем заговора против королевы. На улицах и в трактирах поговаривали, будто кардинал, будучи сторонником союза с Францией, намеревается заточить Екатерину в монастырь, а Генриху подобрать французскую невесту, чтобы скрепить политический союз. Однако на деле, несмотря на свои связи и влияние, Уолси предстояло столкнуться с огромными трудностями, если он надеялся добиться аннулирования брака.

У Екатерины был могущественный союзник – ее племянник, император Карл V, чьи войска только что захватили и разграбили Рим. Папа Климент VII оказался в плену в замке Сант-Анджело и едва ли мог чем-либо помочь Генриху. Эта неожиданная ситуация сыграла на руку Екатерине, и она не теряла времени даром. Так начиналась долгая и трудная битва, которая продлится шесть мучительных лет и навсегда изменит ход истории Англии.

Первой реакцией королевы на известие о намерении мужа аннулировать их брак стало письмо императору Карлу V, в котором она подробно изложила произошедшее и умоляла о помощи. Главной проблемой было отправить письмо за пределы Англии так, чтобы Уолси не узнал об этом. Кардинал, ставший еще более подозрительным, держал под контролем каждый уголок дворца, повсюду расставив шпионов. Екатерина находилась под постоянным надзором, но, воспользовавшись тем, что Уолси уехал из страны на переговоры с королем Франциском I Французским, она начала действовать.

Королева доверила выполнение опасного поручения своему преданному слуге, испанскому портному Франсиско Фелипесу, который должен был покинуть Англию и передать тайное послание императору. В июле Фелипес обратился к королю с просьбой разрешить ему навестить тяжело больную мать в Испании. Генрих дал свое согласие, и к концу месяца преданный слуга королевы благополучно добрался до двора Карла в Вальядолиде, не вызвав ни малейших подозрений.

После отъезда Фелипеса настроение Екатерины заметно улучшилось, и придворные стали говорить, что королева вновь выглядит «веселой и спокойной». Она была убеждена, что племянник примет необходимые меры, чтобы изменить ход событий. Генрих же в это время продолжал относиться к ней с «любезностью и мягкостью», надеясь, что это поможет успокоить ее, пока, как он думал, «великое дело» продвигается.

В середине 1528 года, спустя три года, проведенные в Уэльсе, принцесса Мария вернулась ко двору. Король разрешил это дочери, но не для того, чтобы она осталась в Лондоне, а чтобы продолжила образование во дворце Ричмонд, на окраине столицы. Екатерине было позволено провести с дочерью лишь несколько коротких дней – еще одно жестокое наказание, которое ей уготовил супруг. Она не видела Марию с прошлого лета и теперь стояла перед угрюмой девочкой двенадцати лет. Мария стала замкнутой, молчаливой и очень недоверчивой. Она была в курсе происходящего: знала, что отец хочет аннулировать брак с матерью, а заодно отказаться и от нее самой. Принцесса страдала молча, видя бесконечную боль и унижение, которое терпела ее мать, и очень тревожилась за ее здоровье. Она застала королеву постаревшей, грустной и измученной напряжением последних месяцев.

Тем временем кардинал Уолси продолжал отчаянно искать любые доводы, чтобы добиться расторжения брака. Не гнушаясь ничем, он прибегал даже к самым унизительным и постыдным лжесвидетельствам. В одном из писем в Рим он утверждал, что королева тяжело больна – без уточнений, но с намеком, что король теперь считает ее физически отвратительной. Распространялись слухи, будто недуг Екатерины связан с ее половыми органами. Также поговаривали, что королева, одержимая любовью к мужу, проявляла в постели такую «дикость и бесстыдство», что король опасался, как бы она не причинила ему телесный вред.

При этом Уолси без стеснения восхвалял добродетели Анны Болейн, «чистоту ее жизни, девичью и женскую невинность, целомудрие, смирение, мудрость», а также ее «благородное происхождение и чистую королевскую кровь». Особенно подчеркивал он «ее очевидную способность к деторождению». Так или иначе, цель всех этих измышлений была ясна – убедить папу римского, что король никогда больше не ляжет в одну постель с Екатериной и что вся вина за произошедшее лежит исключительно на ней.

Когда кардинал Уолси, побывав во Франции с целью оказать давление на Франциска I и заручиться его поддержкой для освобождения папы римского, вернулся в Англию, то обнаружил, что за время отсутствия лишился королевского доверия: монарх начал подозревать его в измене. Генрих окружил себя дворянами, приближенными к Анне Болейн, которые без колебаний обвинили кардинала в предательстве. За последние годы Уолси успел нажить множество врагов, в том числе и родню Анны, которые продолжали плести интриги, мечтая как можно скорее увидеть молодую фаворитку в королевской короне.

Екатерина же не собиралась отступать. Хотя клевета Уолси нанесла ей глубокую моральную рану, она была готова сражаться до конца. Она ни за что не позволила бы, чтобы аннулирование брака превратило ее дочь Марию в незаконнорожденную, лишенную всяких прав. Королева по-прежнему любила короля и в глубине души верила, что рано или поздно он опомнится и вернется к ней. Постепенно Екатерина начинала понимать, что Анна – опасная соперница. Та сумела умно и стойко противостоять все более настойчивым притязаниям Генриха. Теперь Екатерина виделась с ней чаще, поскольку король до аннулирования брака хотел держать обеих женщин рядом – возможно, чтобы лучше контролировать ситуацию. Все трое жили не в одном дворце, а в разных королевских резиденциях неподалеку от Лондона. Иногда Екатерина сталкивалась с Анной в садах или в извилистых коридорах дворцов Гринвича и Ричмонда.

Для королевы это была крайне тяжелая и напряженная ситуация, ведь на публике они с Генрихом все еще должны были вести себя как законные супруги. В июне 1528 года в Англии вспыхнула новая эпидемия английской потливой горячки, и королевская чета покинула столицу вместе, тогда как Анна Болейн уехала с отцом в их родовой замок Хивер. Молодая женщина заразилась, но вскоре пошла на поправку, к великому облегчению короля, который уже собирался отправить к ней своего личного врача.

Екатерина чувствовала себя все более одинокой и беззащитной. Она прекрасно понимала, что ее единственное спасение – в Риме, поскольку рассчитывать на справедливый суд со стороны английских юристов, преданных королю Генриху, не приходилось. Приговор должен был вынести папа Климент, которого несколько месяцев назад освободили из плена императорские войска Карла V. Екатерина была уверена, что папа примет ее сторону, чтобы не вступать в конфликт с императором.

В конце концов Климент согласился, чтобы дело рассматривалось в Англии, но только при участии папского посланника – кардинала Лоренцо Кампеджио, прибывшего из Рима. Он прибыл в Лондон в конце октября 1528 года, что стало для Екатерины страшным разочарованием. Вместо того чтобы поддержать ее дело, кардинал явно стремился как можно скорее покончить с этим неудобным вопросом. Уже во время их первой встречи, на которой присутствовал и Уолси, Кампеджио предложил королеве уйти в монастырь, где она смогла бы полностью посвятить себя Богу и молитвам. Он добавил, что это наилучший выход до начала судебного процесса, на котором она может потерять все вплоть до своего доброго имени. Вдобавок он сообщил, что в случае согласия ей будет позволено «сохранить приданое, опеку над принцессой Марией, свой титул и все, что она пожелает, не оскорбляя ни Бога, ни собственной совести».

Несколько дней спустя после этого напряженного разговора Екатерина попросила кардинала принять ее исповедь, подчеркнув, что ее слова можно будет передать папе, так как именно ему они и предназначаются. Вновь она решительно заявила, что со свадьбы с Артуром до самой его смерти они разделили супружеское ложе лишь семь раз и он «не тронул ее, а она осталась столь же чистой, как вышла из чрева матери». Она также ясно дала понять, что сочеталась браком с Генрихом по благословению Церкви и никогда не согласится на расторжение столь святого союза. И если у Кампеджио оставались хоть малейшие сомнения относительно ее решимости, она закончила свою исповедь словами: «Если я должна умереть за свои убеждения и ради сохранения своей чести, я готова это сделать. Пусть оторвут у меня все конечности, но я останусь верна своим принципам».

В течение нескольких недель кардинал Кампеджио и Уолси безуспешно пытались убедить королеву, которая проявляла все большую непреклонность и была готова вести долгую борьбу. Затягивание процесса играло ей на руку, ведь так она могла проконсультироваться со своими советниками, среди которых был и Томас Мор.

Однако помощь пришла неожиданно. Сыновья покойного посла де Пуэблы обнаружили среди бумаг отца документ, хранившийся со времени свадьбы Екатерины и Генриха. Этот документ, подписанный папой Юлием II, дополнял и подтверждал папскую буллу, позволившую их брак. Для Екатерины, которая даже не подозревала о существовании этой бумаги, находка стала настоящим чудом. Судебное разбирательство еще не началось, а она уже одержала первую победу.

В эти тяжелые времена единственным утешением для нее было осознание, что простой народ Лондона стоит на ее стороне. Проявления любви и поддержки со стороны горожан придавали ей силы продолжать борьбу. Зимой 1528 года двор переместился в Брайдуэлл – новую королевскую резиденцию, построенную в центре Лондоне и соединенную стеклянной галереей с монастырем доминиканцев. Для простолюдинов это было одно из немногих мест, где они могли увидеть короля или королеву, которые теперь почти не появлялись на публике вместе.

Каждое утро, когда Екатерина покидала дворец и шла по галерее к часовне, разыгрывалась одна и та же сцена: толпы людей нарушали установленный порядок, аплодировали ей и кричали слова поддержки. Генрих был вне себя от ярости из-за такой реакции. Он издал приказ, запрещающий приближаться к галерее, и обвинил Екатерину в том, что она пытается завоевать расположение его подданных и подстрекает их к бунту. На это королева с присущим ей спокойствием ответила, что она не представляет опасности для Его Величества и все, чего она просит, – это справедливость.

В январе 1529 года уже никто не сомневался, что отношения Генриха и Анны Болейн серьезны. Даже кардинал Кампеджио отметил, что молодая женщина все чаще появлялась на официальных мероприятиях: «Король, как никогда прежде, настаивает на своем желании жениться на этой даме, целует ее и обращается с ней на людях так, словно она уже его супруга». Для Екатерины это было самое печальное Рождество в жизни. Двор переместился в Гринвич для празднования Нового года, и Анна Болейн прибыла туда со своей свитой. Состоялись турниры, поединки, пиры и маскарады. Очаровательная фаворитка короля танцевала и играла на лютне, к удовольствию собравшихся. Несмотря на попытки казаться веселой перед подданными, Екатерина чувствовала усталость и глубокую печаль.

Еще больше отягощало ее положение то, что в те дни Генрих вновь стал посещать ее покои по ночам. Вероятно, королевские юристы советовали ему сохранять внешнее приличие. Они больше не делили супружеское ложе, но часто ужинали вместе и вели долгие беседы, как супруги, прожившие в браке 20 лет. Эти неожиданные и приятные вечера пробудили в Екатерине надежду, что она еще может вернуть своего мужа.

После прибытия Кампеджио в Лондон по поручению папы римского прошло восемь месяцев, и Генрих больше не желал ждать. Он узнал, что его супруга поддерживает прямую связь с Климентом, и, опасаясь, что Екатерине удастся добиться переноса дела в Рим, стал настаивать на скорейшем начале судебного процесса в Англии. В результате заседание было назначено на 21 июня 1529 года. Несмотря на все усилия посла Мендосы, стремившегося отложить разбирательство, для королевы это стало облегчением. После месяцев мучительного ожидания и невыносимого напряжения она наконец получит возможность защититься и быть услышанной.

Судебное заседание должно было состояться в большом зале Брайдуелл-Блэкфриарса[9] и вызвало огромный интерес по всей Англии. Это было небывалое событие: король и королева вызывались для дачи показаний перед судом, который возглавляли два кардинала – Уолси и Кампеджио, представлявший папу римского. Зал был переполнен, ведь предстояло зрелище, какого Англия еще не видела.

Екатерина предстала перед судом в траурной одежде, желая подчеркнуть свою скорбь с того самого дня, как ее супруг сообщил ей о намерении аннулировать брак. Она вошла в зал, окруженная четырьмя епископами, своими советниками и свитой из придворных дам. Заняв отведенное ей место, королева почувствовала утешение, увидев, как простой народ встречал ее с явным сочувствием и уважением.

Первым взял слово король Генрих. Обратившись к кардиналам, он повторил, что по-прежнему любит свою жену, но был вынужден принять это решение, поскольку совершил грех, женившись на вдове своего брата. Затем настал черед Екатерины. Она встала с достоинством и в молчании подошла к своему супругу, сидевшему в позолоченном кресле. Неожиданно она опустилась перед ним на колени, вызвав шепот удивления по всему залу – такой акт смирения был абсолютно беспрецедентным. Не поднимаясь с колен, она начала речь, которая вошла в историю как образец драматичности и совершенства. Вот что она сказала: «Государь, молю вас – ради всей любви, что была между нами, и ради любви Божией – пусть со мной поступят по справедливости. Проявите ко мне хоть немного сострадания, ибо я – бедная женщина и иностранка, рожденная вне ваших владений. Здесь у меня нет надежных друзей, и тем более – беспристрастного совета. Государь, чем я вас оскорбила? Что сделала, чтобы вы лишили меня своей милости и дружбы? Я была искренней, покорной и послушной супругой, всегда следовала вашей воле и желанию. Мне всегда было приятно все, что приносило вам радость. Я никогда не протестовала словами или жестами, не показывала неудовольствия… На протяжении двадцати лет и более я оставалась вам верной женой и родила вам нескольких детей, хотя, по воле Божией, Он забрал их из этого мира – в чем нет моей вины… Когда вы взяли меня в жены, и пусть сам Господь будет моим свидетелем, я была девой непорочной. А истинно это или нет – оставляю на суд вашей совести. И теперь я смиренно прошу вас избавить меня от этого нового суда… Если же нет – я вверяю свое дело Господу Богу…»

Екатерина закончила свою речь, не вставая с колен, хотя Генрих дважды наклонялся, чтобы помочь ей подняться. Но она твердо отказалась. Король, в заметном напряжении, хранил молчание. Екатерина одержала первую победу.

Перед тем как удалиться, со слезами на глазах она попросила у Его Величества разрешения написать папе римскому, чтобы попросить его защитить ее честь и совесть. Генрих, понимая, что все взгляды в зале обращены к нему, дал разрешение. Это был настоящий удар – теперь Екатерина имела право обратиться к Клименту с апелляцией, чтобы дело было передано в Рим.

Королева глубоко поклонилась своему супругу, но, вместо того чтобы вернуться на свое место, уверенно направилась к выходу из зала. Глашатай громко воскликнул:

– Екатерина, королева Англии, вернитесь в зал!

Тогда она обернулась и громко ответила, чтобы все присутствующие могли ее услышать:

– Это не имеет значения, ибо для меня этот суд – не беспристрастный. А потому я не останусь.

И с этими словами она покинула зал, не обернувшись.

Жест Екатерины, демонстративно покинувшей зал суда, обсуждался повсюду – от лондонских таверн до Рима и дворов всей Европы. Она знала, что ее ждет еще более мрачное будущее, ведь Генрих никогда не простит ей столь дерзкого вызова. Ее трогательная речь не положила конец судебному процессу: впереди оставалось еще 12 заседаний, на которых должны были выступить многочисленные свидетели, призванные доказать, что король прав и что Екатерина действительно делила ложе с юным Артуром, несмотря на ее отрицание.

Нетерпение и раздражение Генриха были столь велики, что через несколько недель он вызвал Уолси и велел ему вместе с Кампеджио явиться к королеве без предупреждения и заставить ее сдаться. Когда они прибыли в зал для аудиенций в Гринвиче, Екатерина находилась в своих покоях и шила рубашку для Генриха. Она делала это так же, как и в начале их брака, что особенно злило Анну Болейн: для королевы это был тонкий и умелый способ сохранять власть над королем.

Екатерина появилась перед кардиналами спокойной, с клубком ниток в руке, в окружении своих фрейлин и слуг. Уолси попросил, можно ли поговорить наедине, но Екатерина ответила:

– Милорд, если у вас есть что сказать, говорите открыто перед всеми этими людьми.

Кардинал начал говорить на латыни, но королева его перебила.

– Прошу вас, говорите со мной по-английски, хотя я и понимаю латынь, – произнесла она.

Тогда Уолси сообщил, что цель их визита – убедить ее согласиться с доводами в пользу признания брака недействительным. Екатерина вновь прибегла к излюбленной тактике – казаться наивной и неразумной, что уже не раз приносило ей успех. Сладким голосом и в покорном тоне она ответила:

– Я бедная женщина, не обладающая умом и пониманием, чтобы спорить с такими мудрыми мужами, как вы, в столь серьезном деле.

С этими словами она отпустила кардиналов и вернулась к своей работе швеи.

Хотя Екатерина изо всех сил старалась сохранять видимость спокойствия, в глубине души она была напугана. 23 июля суд должен был вынести приговор, и ее будущее, как и будущее ее дочери, зависело от решения Уолси и Кампеджио. Но неожиданно процесс был приостановлен из-за летних каникул, а вскоре пришла радостная весть: королева добилась права апелляции. Дело будет передано в Рим, как она и хотела. На время она была спасена, но еще предстояло преодолеть множество препятствий.

Больше всего Екатерина страдала из-за дочери – юной и уязвимой Марии, которая все еще находилась в Ричмонде, вдали от двора. Хотя в письмах королева старалась ее не тревожить, Мария знала обо всех унижениях, которые ее мать вынуждена была терпеть от отца. В то же время и Анна Болейн начинала терять терпение. Она уже два года ждала, пока Генрих выполнит свои обещания, и ее все больше тревожила возможность так и не стать его женой.

Екатерина же не теряла надежды и верила, что сможет вернуть короля, если ей удастся разлучить его с любовницей. В письме к папе она писала: «Я верю в доброту и природные добродетели короля настолько, что, если бы он провел со мной всего два месяца, как прежде, этого было бы достаточно, чтобы он все забыл. И, зная это, они не позволяют ему быть со мной».

Но она ошибалась: Генрих был настолько одержим Анной Болейн, что никто и ничто не могло его переубедить. В конце того бурного 1529 года, чтобы вознаградить терпение своей возлюбленной, монарх возвел ее отца из виконтов в графы и даровал ему два графства. Он также устроил пышный пир, на котором Анне Болейн были оказаны королевские почести: она села по правую руку от короля – на место, принадлежавшее Екатерине, – и Генрих наслаждался ее обществом до глубокой ночи.

В Гринвиче, где королева обычно сдерживала свои эмоции, она впервые разрыдалась от печали и ярости прямо перед своими придворными дамами. В эти злополучные дни Екатерина писала: «Мои страдания столь велики, моя жизнь так нарушена из-за постоянных планов, которые мне приходится придумывать, чтобы уклониться от намерений короля, столь губительны те сюрпризы, что он мне устраивает – вместе с некоторыми придворными, – что всего этого было бы достаточно, чтобы сократить жизнь десяти человек, не говоря уже о моей».

Несмотря на все свои беды, Екатерина не была совсем одна. Уже несколько месяцев у нее был верный союзник – Эсташ Шапюи, новый посол, присланный в Лондон ее племянником, императором Карлом V. Она сама настояла на его назначении вместо Иниго де Мендосы, поскольку Шапюи был гуманистом и знатоком права. Он прибыл ко двору в самом начале судебного процесса с поручением защищать интересы королевы, выступать ее советником и посредником между супругами. С самого начала Шапюи встал на сторону Екатерины и с большим рвением защищал ее дело. Будучи надежным и принципиальным человеком, он тайно передавал письма между Екатериной и ее дочерью Марией.

После того как опальный Уолси умер при странных обстоятельствах на пути в Тауэр, королева стала с недоверием относиться к его бывшему помощнику – Томасу Кромвелю. Этот ловкий и беспринципный клирик воспользовался смертью своего покровителя, чтобы приблизиться к королю и предложить ему свои услуги. Вскоре Кромвель стал новым королевским советником и доверенным лицом Генриха. Сам монарх, стремясь сохранить авторитет в глазах народа, назначил на пост лорд-канцлера известного богослова Томаса Мора – человека неподкупного и уважаемого, друга Екатерины и противника аннулирования брака.

С тех пор как пришла новость о том, что дело будет передано в Рим, в Гринвиче установилось тревожное затишье. Екатерина жила в постоянном напряжении: с одной стороны, ее тревожило, что процесс может затянуться, а с другой – она опасалась, что Генрих потеряет терпение и женится на Анне Болейн.

Между тем король, охваченный растущим раздражением и нетерпением, стал все чаще подвергать Екатерину унизительному обращению. Он приказал королеве и ее свите покинуть покои в Гринвиче, которые теперь были заняты его возлюбленной Анной и ее прислугой. Саму королеву переселили в самое темное, холодное и унылое крыло дворца, все больше изолируя ее и понижая ее положение при дворе. Она не возразила и с покорностью приняла новые наказания, налагаемые королем, все более жестокие и деспотичные. На этом этапе уже не оставалось сомнений в могуществе и влиянии его любовницы.

Екатерина относилась к Анне холодно, но сохраняла внешнее достоинство. Она все еще оставалась королевой Англии и пользовалась любовью и уважением народа. Анна же, напротив, была объектом насмешек и оскорблений. По Лондону ходили пасквили, в которых фаворитку называли «королевской шлюхой» или «черной вороной» – намек на ее смуглую кожу.

Папа Климент настаивал, чтобы король лично прибыл в Рим и продолжил судебное разбирательство там. Он напомнил, что в случае если Генрих женится на Анне Болейн, не дождавшись приговора, то будет отлучен от Церкви, а его трон окажется вакантным. Весной 1531 года терпение Генриха лопнуло. Разгневанный, король ответил папскому нунцию: «Пусть занимается своими делами в Риме. Меня не волнуют его отлучения. Я здесь буду делать то, что сочту нужным».

И все же, прежде чем вынести окончательное решение, король направил к Екатерине новое посольство – с тем чтобы надавить на королеву и добиться ее уступки. 31 мая к покоям Екатерины отправилась внушительная делегация знати во главе с герцогами Саффолком и Норфолком, в которую также входили маркиз Дорсет, епископ Линкольнский, трое графов и еще около двадцати пяти знатных особ.

Екатерина встретила их спокойно, готовая выслушать. Первым заговорил герцог Норфолк – дядя Анны Болейн.

Он сообщил ей, что король направил их, чтобы выразить свое неудовольствие и огорчение по поводу обращения папы, который потребовал, чтобы Его Величество прибыли в Рим для продолжения суда. Герцог добавил, что если Екатерина продолжит упрямо настаивать на своем, это может «вызвать большие волнения и скандалы во всем королевстве», вплоть до гражданской войны. Королева напомнила им, что все это затеял ее супруг с помощью Уолси, тайно организовав церковный трибунал в Вестминстере, и что она лишь добивается справедливости. Екатерина твердо стояла на своем: последнее слово принадлежит папе, и если кто-либо из присутствующих желает защищать позицию короля, то пусть немедленно отправляется в Рим. Ее ответ поверг некоторых в замешательство.

Тогда епископ Линкольнский попытался ударить по самому больному. Он заявил, что Бог наказал их брак бесплодием, поскольку Екатерина солгала, утверждая, что вступила в него девственницей. Королева не потеряла самообладания и спокойно ответила, что она жена короля и королева Англии перед Богом и перед всем миром.

Знать и духовенство удалились, пораженные мужеством и достоинством государыни. Когда герцоги Норфолк и Саффолк сообщили королю о случившемся, тот лишь сказал: «Теперь необходимо заняться этим делом с помощью других средств».

Через несколько недель двор переехал в Виндзор, где Генрих, Анна и Екатерина вновь оказались под одной крышей. И именно тогда король нанес своей супруге самый болезненный удар. Несмотря на конфликты, между ними сохранялось некое подобие совместной жизни: иногда они обедали или ужинали вместе, встречались, чтобы обсудить дела, касающиеся Марии. Но утром 14 июля Генрих, не попрощавшись с ней и даже не предупредив накануне, отправился с Анной на охоту в аббатство Чертси.

Он оставил лишь записку с указанием, куда они направляются. В тот день Екатерина почувствовала, что между ними что-то безвозвратно разрушилось. Она была замужем за Генрихом 22 года, провела большую часть своей жизни в Англии, но теперь осталась одна. Муж бросил ее ради любовницы, и больше они никогда не появятся вместе на публике.

В том знойном июле 1531 года королева жила в Виндзорском замке вместе с тридцатью придворными дамами и сотней слуг. Ей было 45 лет, но выглядела она гораздо старше. Ее здоровье серьезно ухудшилось из-за стресса и бесконечных тревог. Два верных испанских врача пытались облегчить ее страдания от постоянной лихорадки при помощи кровопусканий и слабительных, которые еще больше подтачивали ее силы. Хотя до тех пор Екатерина все еще надеялась, что ее племянник Карл окажет поддержку и что папа встанет на ее сторону, она все больше чувствовала себя покинутой. Папа Климент VII обещал начать рассмотрение дела в сентябре 1530 года, но и спустя год никаких решений не последовало.

Единственной радостью в ее несчастной жизни была возможность, пусть и временная, видеть свою дочь Марию в Виндзоре – в отсутствие Анны Болейн. Это были незабываемые дни, когда мать и дочь могли гулять верхом, беседовать и делиться мыслями о мрачном будущем, которое их обеих ожидало. Но эта счастливая встреча длилась всего несколько недель: Генрих прислал Екатерине сообщение, что она должна покинуть свои апартаменты в Виндзоре, поскольку он собирался вернуться в замок вместе с Анной Болейн и не желал видеть жену. Мария, которой тогда было 15, попрощалась с матерью и вернулась в Ричмонд. Им больше не суждено было встретиться.

Екатерину перевели в Мор – одно из бывших загородных поместий кардинала Уолси. Несмотря на то что это был большой особняк, окруженный красивыми садами и озерами, королева чувствовала себя очень одинокой, и ее и без того хрупкое здоровье стало ухудшаться. Она все больше отдалялась от двора и была практически изолирована. Генрих думал только о том, как заставить свою жену сломаться, чтобы она наконец уступила.

Три месяца спустя после разрыва Генрих решил проверить, не угасло ли в ней то самое «испанское упрямство». Однако четверо приближенных рыцарей, отправленные к Екатерине с визитом, так и не смогли убедить ее изменить свою позицию. Напротив, она простилась с ними словами: «Я пойду туда, куда повелит король, мой господин. Если он прикажет сжечь меня на костре, я подчинюсь». Послание монарху было предельно ясным и дерзким: если он хочет сделать из нее мученицу – пусть делает. Эти месяцы одиночества и страданий закалили ее, и она приняла окончательное решение: «Либо я останусь королевой, либо Генрих может меня убить».

Упрямство жены доводило Генриха до бешенства; он не понимал, почему она не проявляет покорности и не принимает своей участи. Если бы она подчинилась, он, возможно, был бы более милостив и к ней, и к их дочери Марии, которую когда-то так любил. Однако именно твердость, благочестие и смелость Екатерины вызывали восхищение среди высшей знати и духовенства. Король, зная, что народ Англии на стороне Екатерины и выступает против развода, начал действовать решительно. Томас Кромвель не колебался – он принуждал, подкупал и даже запугивал епископов и членов парламента, добиваясь, чтобы они встали на сторону Его Величества.

Орден францисканцев, к которому особенно благоволила королева и который всегда выказывал полную преданность ей, оказался под пристальным вниманием Кромвеля. В те месяцы за братьями-францисканцами была установлена строгая слежка: некоторых сослали в отдаленные монастыри, а других заключили в Тауэр. После таких жестоких мер и вследствие деспотичного поведения Генриха, решившего добиться развода любой ценой, Томас Мор подал в отставку с поста лорд-канцлера. Будучи советником и другом Екатерины, он предпочел участию в этой кровавой драме сельское уединение с семьей, довольствуясь скромной пенсией.

После очередного одинокого и печального Рождества новый, 1532 год принес Екатерине лишь мрачные предзнаменования. Из Рима по-прежнему не было никаких вестей, а письма, которые Екатерина тайно писала папе и с трудом переправляла через гонцов, пускавшихся в путь глубокой ночью, чтобы не попасться шпионам короля, оставались без ответа. В конце сентября к ней был направлен представитель герцога Норфолка, действовавший по приказу короля, с требованием вернуть королевские регалии – к ее глубокой обиде и унижению. Эти украшения, хранившиеся в особой шкатулке с ее инициалами, частично прибыли с ней из Испании в качестве приданого, часть перешла к ней после брака с Артуром, а большинство были подарками Генриха.

Екатерина отказалась их отдавать, заявив, что, если Его Величеству так нужны эти драгоценности, пусть пришлет письменное распоряжение или явится за ними сам. На следующий день появился королевский слуга с официальным указом в руках, и у нее не осталось иного выбора. По словам посла Эсташа Шапюи, она передала все имеющиеся у нее украшения, оставив себе лишь небольшой и простой золотой крестик.

Из своего вынужденного уединения Екатерина наблюдала за стремительным возвышением Анны Болейн. Благодаря связям при дворе она была в курсе всех новостей и достижений своей соперницы. Молодая фаворитка уже заняла ее бывшие покои в резиденции Гринвич, куда перебралась со своей свитой. Более того, в скором времени она должна была появиться на своем первом официальном мероприятии, сопровождая короля Генриха в поездке во Францию, где тот намеревался встретиться с королем Франциском I.

Эта встреча должна была укрепить союз Генриха с Францией в противостоянии папе Клименту VII и способствовать признанию его нового брака. Перед отъездом Генрих пожаловал леди Анне титул маркизы Пембрук – она стала первой англичанкой незнатного происхождения, получившей аристократический титул не по праву наследства, а по воле монарха. Это сделало ее одной из самых влиятельных женщин в королевстве. Кроме того, Генрих одарил ее множеством поместий: пятью имениями в Уэльсе, одним в Сомерсете, двумя в Эссексе и еще пятью в Хартфордшире. Так король пытался задобрить свою невесту, недовольную затягиванием свадьбы.

Встреча с французским королем состоялась в Булони в середине октября и стала дипломатическим успехом: французское правительство официально выразило поддержку новому браку английского монарха. Генрих представил Анну Болейн как первую даму двора, и та очаровала всех своей красотой, великолепными нарядами и украшениями, в которых блистала на балах и приемах.

На обратном пути из Франции из-за плохой погоды король и его возлюбленная были вынуждены задержаться в английском порту Кале на несколько дней. Они остановились в старом здании суда, где занимали два помещения, соединенные одной-единственной дверью. Именно там, после пяти лет сопротивления, Анна наконец отдалась Генриху. С этого момента события начали развиваться стремительно.

К Рождеству возлюбленная короля уже была беременна, и эта новость наполнила Его Величество радостью – он надеялся, что наконец появится долгожданный сын. В январе 1533 года король Англии и Анна Болейн тайно обвенчались в частной капелле дворца Уайтхолл. На церемонии присутствовали только родители, брат и двое ближайших друзей невесты.

Екатерина узнала об этом лишь в конце февраля, однако слухи и пересуды, доходившие до нее, были столь противоречивы, что она не захотела им верить. Даже ее верный посол Эсташ Шапюи не имел точных сведений. По его мнению, Генрих еще не женился, хотя все указывало на то, что он намерен это сделать без согласия папы. В одном сомнений не было – беременность Анны Болейн обсуждалась всей Англией.

Генрих не решился лично сообщить Екатерине о своем браке, но 9 апреля отправил к ней в поместье Мор четырех знатнейших господ страны. Во главе делегации был герцог Саффолк, муж сестры Генриха. Он без обиняков передал волю Его Величества: «Вы должны отказаться от титула королевы и согласиться, чтобы ваше дело рассматривалось в Англии». Если она подчинится, «это принесет великое благо королевству и предотвратит кровопролитие, а король будет к ней гораздо милостивее, чем она может надеяться».

Увидев, что Екатерина остается непоколебимой в своих убеждениях, герцог сообщил ей, что сопротивление бесполезно, ведь король уже два месяца как женат на Анне. Он добавил также, что Генрих намерен сократить ее содержание, уволить большую часть слуг, перевести ее в более скромное поместье и сократить обслуживающий персонал. Екатерина выслушала шурина с серьезным видом и с возмущением ответила: «Если мне не позволено жить как королеве, с радостью буду жить как нищенка, но я навеки останусь королевой Екатериной Английской».

Ее жизнь превратилась в бесконечный кошмар. Брак Генриха с Анной нанес ей страшную рану. Она все еще любила его и до последнего надеялась вернуть. После визита герцога Саффолка монарх сдержал свои угрозы: через несколько дней Екатерину перевезли в Амптилл, графство Бедфордшир. Это был строгий замок с четырьмя высокими башнями, стоявший на вершине холма с видом на лесистый парк. Король хотел держать ее подальше от столицы, где усиливалось недовольство, и опасался восстания.

Посол Эсташ Шапюи, видя реальную угрозу бунта, решил, что настал подходящий момент, чтобы уговорить императора Карла V объявить Англии войну. Он писал, что простой народ не принимает Анну Болейн как королеву и что имперские войска были бы встречены с распростертыми объятиями. Но последнее слово оставалось за Екатериной, которая с самого начала ясно дала понять, что не хочет кровопролития. В одном из писем Шапюи она поблагодарила его за усилия и поддержку, но призналась, что, хотя и сомневалась раньше, «скорее предпочла бы умереть, чем стать причиной войны». Решение Екатерины было с одобрением воспринято ее племянником императором Карлом, который, в отличие от посла, тоже не стремился к военному конфликту с Англией.

Генрих тем временем был счастлив – он женился на Анне и открыто показывал ее как свою королеву, однако развода с Екатериной он по-прежнему не получил.

Он был королем с двумя женами, и уже было ясно, что папа римский не собирается давать ему развод. Генрих спешил – он хотел, чтобы Анна Болейн была коронована в начале июня, и потому решил проигнорировать папскую власть. В отчаянной попытке положить конец этой невыносимой ситуации, он обратился к своему верному союзнику – Томасу Кранмеру, архиепископу Кентерберийскому, которого недавно назначил на этот пост. 23 мая Кранмер собрал церковный суд в Данстейбле, недалеко от Лондона, чтобы объявить брак Генриха и Екатерины недействительным. Все это было фарсом. Хотя Екатерину официально вызвали на заседание, посол Эсташ Шапюи настоятельно рекомендовал ей не участвовать в нем. В отсутствие королевы архиепископ вскоре вынес приговор. Пять дней спустя Кранмер утвердил брак Генриха с Анной Болейн.

Узнав об этом, Екатерина, убитая горем, сказала своему послу: «Значит, по церковному закону, который он сам установил, я никогда не была его женой – лишь наложницей». С этого момента ее стали называть «вдовствующей принцессой Уэльской», словно ее брак с королем Генрихом никогда не существовал. Великолепная коронация королевы Анны, состоявшаяся 1 июня 1533 года в Вестминстерском аббатстве, ознаменовала завершение семи лет напряженного ожидания. Мечта молодой Болейн и ее честолюбивой семьи сбылась. На шестом месяце беременности новоиспеченная королева заявила, что чувствует себя «самой счастливой женщиной». Но в воздухе явно ощущалась враждебность. Молчаливая толпа, собравшаяся на берегу Темзы, чтобы увидеть, как торжественно плывет королевское судно к Тауэру, пришла скорее из любопытства, чем по любви. Многие называли ее «французской шлюхой» и винили во всех несчастьях, постигших благочестивую Екатерину.

Народ был взбудоражен и возмущен жестоким изгнанием «настоящей королевы», а матери по всей стране сочувствовали Екатерине из-за бесчеловечного обращения и жестокости короля, который запрещал ей видеться с ее единственной и горячо любимой дочерью – принцессой Марией.

Тем летом папа Климент объявил брак Генриха с Анной Болейн незаконным и пригрозил королю отлучением от Церкви, если тот не оставит леди Анну и не вернется к Екатерине. Генрих, охваченный яростью, вызвал к себе посла Шапюи и сообщил, что «содержание королевы будет сокращено, и, поскольку ему дорого обходится жизнь сразу двух женщин по-королевски, Екатерину снова переселят». На этот раз, стремясь окончательно подорвать ее дух, монарх приказал отнять у нее большую часть свиты и запретил впредь поселять ее в королевских резиденциях.

Через несколько недель Екатерина покинула замок Амптхилл и отправилась во дворец Бакден, находившийся примерно в 40 километрах. Это было укрепленное здание, окруженное красивыми садами, в приятной сельской местности. В то солнечное июльское утро единственным утешением для королевы стала толпа людей, собравшихся у ворот замка и вдоль дороги, чтобы попрощаться с ней. Теперь под страхом смертной казни было запрещено называть ее королевой, но самые преданные подданные все же выкрикивали ее имя, провожая взглядом ее карету, катившуюся с немногими пожитками по пыльной дороге к новому месту заключения.

Но Екатерину тревожило другое. Анна ожидала ребенка, и Екатерина опасалась, что Генрих осмелится объявить ее дочь Марию незаконнорожденной. Она знала, что Болейн называла Марию «проклятой бастардкой» и воспринимала ее как угрозу. Разлука с дочерью причиняла ей все больше страданий, особенно когда доходили вести о том, что девушка часто болеет. У Марии были депрессии, мигрени, тахикардия, а также анемия и потеря аппетита.

Посол Шапюи не раз критиковал самого короля за жестокое обращение с женой, а особенно с дочерью. В одном из своих писем он писал: «Отлученная от матери еще ребенком, объявленная незаконнорожденной, исключенная из линии наследования, отлученная от двора, принужденная служить фрейлиной своей сводной сестре Елизавете… Неудивительно, что в результате столь травматичного детства принцесса страдает от множества болезней».

Как и опасалась Екатерина, судьба ее дочери Марии, которой теперь было 17 лет, была решена всего месяц спустя. 7 сентября 1533 года Анна Болейн родила в Гринвиче. Весь двор был убежден, что на свет появится наследник мужского пола. Но родилась крепкая и здоровая девочка. Три дня спустя ребенка торжественно крестили и назвали Елизаветой – в честь матери Генриха VIII, Елизаветы Йоркской. Чтобы угодить Анне, король провозгласил новорожденную своей «законной» дочерью и заставил Марию отказаться от титула принцессы Уэльской, который теперь переходил к Елизавете. Марию стали называть просто «леди», и все ее прежние привилегии были отменены.

Реакция Марии, по словам посла Шапюи, была «исключительно спокойной и зрелой». Она отправила матери письмо с утешением, и та, понимая, насколько тяжелой может стать ситуация для дочери, написала ей в ответ, ободряя: «Дочь моя, я сегодня услышала столько новостей, что, если они правдивы, вижу, что наступает момент, когда Всемогущий Бог испытает тебя; и я этому радуюсь, ибо верю, что Он сделает это с любовью».

Екатерина просила Марию подчиниться приказам отца-короля, какими бы болезненными они ни были, и не противиться воле судьбы. Она советовала сосредоточиться на молитве и отвлекаться, играя на лютне или верджинеле. В знак поддержки она отправила дочери два религиозных латинских трактата, чтобы укрепить ее дух в испытаниях, которые, несомненно, ее ждали.

Но принцесса Мария унаследовала твердость характера своей матери и отказалась принять новое обращение – «леди Мария». Она написала отцу письмо с жалобой, где ясно дала понять, что никогда не признает брак Екатерины недействительным. Король был в ярости и вскоре наказал дочь за ее непослушание. Сначала он подарил ее дом брату Анны Болейн, затем перевел Марию в более скромную резиденцию и уволил ее придворных дам и слуг.

Но, видя, что юная Мария не отступает в своей гордости, Генрих нанес ей самое унизительное оскорбление: в декабре ее заставили поступить на службу к своей младшей сводной сестре Елизавете в качестве придворной дамы. Протесты ни к чему не привели – однажды утром Марию отправили во дворец Хатфилд, в окрестностях Лондона, где находилась маленькая Елизавета. Трехмесячную девочку воспитывала леди Брайан, и при ней состояло более 80 человек прислуги. Когда Мария прибыла во дворец, ее встретил герцог Норфолк и спросил, желает ли она выразить свое почтение принцессе Уэльской. Девушка дерзко ответила: «Насколько мне известно, дочь маркизы Пембрук не имеет прав на этот титул». После этого она заперлась у себя в комнате и горько плакала, впав в глубокую меланхолию.

Генрих был убежден, что Екатерина настроила дочь против него, ведь Мария становилась все более упрямой и гордой. За это он решил наказать ее новым переездом – еще дальше от Лондона. Рассматривались два возможных места: неприступный замок Фотерингей в Нортгемптоншире и Сомершем – влажная и очень нездоровая местность. Когда Екатерина узнала о намерениях короля, она сказала своему послу, что не собирается никуда уезжать и останется в Бакдене. Тогда Генрих вновь послал к ней герцога Саффолка, чтобы тот лично настоял на исполнении приказа.

Несмотря на грубость и резкие манеры герцога, Екатерина была непреклонна. В присутствии немногих оставшихся при ней слуг она решительно отказалась ехать в Сомершем, ссылаясь на состояние здоровья, ведь ей сообщили, что это «дом, окруженный водой и болотами… самое зловонное и заразное место во всей Англии». Саффолк попытался оказать давление и на ее слуг, заставляя их поклясться, что отныне будут обращаться к ней как к вдовствующей принцессе. К ее собственному удивлению, все присутствующие отказались выполнить приказ, заявив, что уже принесли присягу верности королеве и не намерены совершать клятвопреступление. В отчаянии и полном бессилии герцог написал королю, что, если тот хочет переселить Екатерину, ему придется делать это силой, «связав ее по рукам и ногам, ибо она – самая упрямая женщина на свете».

Это напряженное противостояние длилось неделю. Герцог вернулся с подкреплением, чтобы вывезти ее вопреки сопротивлению, но, прибыв в замок, обнаружил, что Екатерина заперлась в своей комнате. Он не решился выбить дверь, потому что вокруг замка собралась разъяренная толпа, «рыдая и проклиная увиденную жестокость». В конце концов Екатерина добилась своего, но теперь фактически оказалась узницей.

В 1534 году ее ждали еще более тяжелые испытания. Генрих VIII, устав от вмешательства папы римского в «высшие и нерушимые божественные права королей», добился, чтобы английский парламент признал его верховным главой англиканской церкви, и окончательно порвал отношения с Римом. Это решение сделало положение Екатерины и ее сторонников, остававшихся верными католиками, крайне опасным. Советник короля Томас Кромвель твердо намеревался навести порядок, и кольцо вокруг бывшей королевы сжималось все плотнее.

Одной из первых жертв стала Элизабет Бартон, известная как Святая дева из Кента – популярная ясновидящая, яростно защищавшая Екатерину и утверждавшая в своих пророческих видениях, что Англию ждут большие беды, если король разведется с супругой. В апреле ее заключили в Тауэр, где повесили, а затем обезглавили. Ее голову выставили на пике над Лондонским мостом, чтобы запугать всех, кто поддерживал Екатерину.

В последующие месяцы аресты продолжились. В Тауэр были заключены Джон Фишер, епископ Рочестерский; Томас Абель, верный духовник Екатерины; Ричард Фезерстоун, бывший преподаватель латыни у Марии, а также сэр Томас Мор. Их обвинили в государственной измене за отказ признать законность развода и признать Генриха VIII главой англиканской церкви. Эти новости еще больше подорвали и без того хрупкое здоровье Екатерины, которая с болью наблюдала, как один за другим ее верные соратники подвергались наказаниям.

Видя, к чему все идет, Екатерина начала готовиться к мученической смерти. Об этом она откровенно призналась послу Шапюи. Она никогда не признает аннулирование своего брака и готова заплатить за это собственной жизнью. По мере того как ее близких друзей начали преследовать, а монахов – бросать в тюрьму или убивать, она стала опасаться и за свою жизнь. Побаиваясь, что ее могут отравить, она потребовала, чтобы пищу ей готовили только в ее присутствии. Ее дни превратились в нескончаемую агонию – она никому не доверяла, и по двору поползли слухи, что она начинает сходить с ума. «Никто не сомневается, что королеву постигнет какое-то ужасное несчастье, учитывая ту суровость и жестокость, с которой с ней обращаются», – писал Шапюи, наблюдая, как здоровье Екатерины с каждым днем ухудшается. Лишь несколькими неделями ранее папа римский признал ее брак с Генрихом законным. Но для самой Екатерины эта весть пришла слишком поздно.

Ее страдания на этом не закончились. В мае к ней вновь прибыли посланники Генриха, на этот раз во главе с архиепископом Йоркским. Король предлагал ей спокойную и обеспеченную жизнь в уединении, если она признает Закон о престолонаследии. Несмотря на слабость, королева встретила их «с гневом и внутренней болью, постоянно перебивая их речь». Она категорически отказалась признать закон, по которому ее дочь признавалась незаконнорожденной, и ясно дала понять, что не боится смерти. Перед расставанием с архиепископом она лишь попросила, чтобы ее перевели в место с более сухим климатом, поскольку сырость сильно ухудшала ее состояние.

Ответ Генриха не заставил себя ждать: он распорядился перевести ее в замок Кимболтон, находившийся в запущенном состоянии. С толстыми каменными стенами и сыростью, он был больше похож на суровую тюрьму, чем Бакден.

Екатерина, страдавшая от продолжительного кашля, поняла: этот холодный и сырой замок станет ее последним приютом. Она сама решила уединиться в выделенной ей комнате. По приказу Генриха почти все ее слуги были уволены – остались лишь три придворные дамы и ее «верные испанцы»: духовник и два врача. Раз Генрих решил сделать ее узницей, она была готова жить как заключенная, и чтобы весь народ знал об этом.

Единственной ее заботой теперь оставалась дочь Мария, которая все еще вынуждена была жить во дворце Хатфилд и становилась объектом ярости Анны Болейн. Молодая королева без устали подстрекала Генриха быть более суровым с дочерью и клялась, что лично «подавит гордость этого мятежного испанского рода». Но Мария становилась все более непокорной и отказывалась отвечать, когда ее называли «леди Мария». В конце концов ситуация стала настолько напряженной, что Генрих решил: его первенец не может оставаться в Хатфилде. Эта юная девушка, которая осмеливалась бросить ему вызов и пользовалась поддержкой знати и народа, становилась слишком опасной. Король понял, что, как и мать, она должна быть изолирована и лишена общения с внешним миром.

Так Мария была отправлена в замок Хансдон – одну из охотничьих резиденций короля, почти в 60 километрах от Лондона. Там никто не мог ее навестить или приветствовать.

Пока Екатерина и ее дочь пребывали в несправедливом изгнании, Анна Болейн пользовалась всеми привилегиями королевы Англии. Несмотря на то что рождение Елизаветы вызвало большое разочарование при дворе, король все еще был влюблен в Анну и был уверен, что вскоре она подарит ему сына. Но, как и Екатерина в свое время, теперь Анна испытывала ту же тревогу и давление – она должна была родить наследника престола. Летом 1534 года Анна Болейн потеряла ребенка во сне. На этот раз это был восьмимесячный мальчик, и новость сильно травмировала Генриха – он стал раздражительным и мрачным.

Когда-то счастливый брак Анны Болейн тоже начал рушиться. Генрих вскоре вернулся к своим старым привычкам и начал ухаживать за новой дамой – Джейн Сеймур, куда более кроткой и сдержанной, чем его вспыльчивая супруга.

Тем летом, вскоре после того как Екатерина прибыла в замок Кимболтон, Эсташ Шапюи устроил акцию, которая глубоко тронула ее сердце. Послу так и не разрешили навестить королеву, но, обеспокоенный ее здоровьем, он решился на смелый поступок: организовал пышную процессию к замку, в которую вошло более 60 всадников в ярких одеяниях. Среди них были бывшие слуги Екатерины, испанские купцы и дворяне, а также шут. Целью было привлечь внимание и дать знать всему Лондону, что они едут навестить Екатерину в изгнании.

Однако сама королева, опасаясь за безопасность Шапюи, послала ему сообщение с просьбой не ослушаться приказа Его Величества. Посол остался в нескольких километрах от замка, но направил группу рыцарей и шута прямо ко рву, окружавшему неприступную крепость. Екатерина вместе со своими фрейлинами подошла к окну одной из башен и наблюдала за этим веселым представлением. Она едва сдерживала слезы, особенно когда некоторые из всадников запели знакомые песни ее родины. Этот трогательный жест ее преданного и смелого друга остался в ее памяти навсегда.

В Кимболтоне она жила, словно монахиня, в крайне тяжелых условиях. От прежних великолепных украшений ничего не осталось – они давно перешли в руки Анны Болейн. Екатерина была окружена лишь религиозными предметами. В ее оратории стояли статуи святых и распятия. Король по-прежнему запрещал ей покидать замок или принимать гостей. Он не желал, чтобы ее кто-либо видел на публике, опасаясь народного гнева за то, что она содержится под стражей. Но настоящим мучением для Екатерины оставался запрет на встречи с дочерью.

В феврале 1535 года Екатерина написала письмо Эсташу Шапюи, в котором просила его поговорить с королем и умоляла прислать к ней Марию, чтобы они могли быть вместе и она сама могла заботиться о дочери, которая часто болела. Принцессе исполнилось 19 лет, и они не виделись уже три года. Мольбы Екатерины не тронули Генриха, который опасался, что все это – лишь предлог, чтобы вывезти девушку за границу. Все его внимание было сосредоточено на арестах и казнях противников, заключенных в Тауэре, и он не хотел отвлекаться на прочие неприятности.

К 43 годам Генрих VIII превратился в кровавого тирана, эгоистичного и жестокого короля, который не знал пощады даже по отношению к своим ближайшим сподвижникам. После мучительной казни нескольких картезианских монахов из Лондона настал черед Томаса Мора – 6 июля, после 14 месяцев заключения его обезглавили.

Гибель Мора, ее верного друга и человека, «который следовал голосу совести и прежде всего воле Божьей», глубоко потрясла Екатерину и окончательно убедила ее в том, что следующими будут она и ее дочь. Несмотря на слабость, она собралась с силами, чтобы написать последнее письмо своему племяннику – императору Карлу – и новому папе Павлу III, в котором предостерегала о царящем в Англии терроре и просила вмешательства: «Иначе мучеников Церкви станет еще больше, и среди них будем мы с дочерью – мы уже ждем конца».

Состояние здоровья королевы продолжало ухудшаться, и к Рождеству она была уже настолько слаба, что не вставала с постели. Врачи, лечившие ее, подтвердили: «Вдовствующая принцесса при смерти».

Единственным, что принесло ей короткое утешение, стала неожиданная встреча в ночь на новый, 1536 год. Мария де Салинас, ее самая близкая и преданная подруга, с которой она рассталась после ее замужества за бароном Уиллоуби, решила вернуться к ней в последние часы. Узнав о тяжелом состоянии Екатерины, она сумела обмануть стражу замка и посреди ночи проникнуть в покои своей госпожи.

Для Екатерины присутствие бывшей придворной дамы, испанки Марии де Салинас, стало лучом света в ее темном существовании. Мария застала ее крайне ослабленной и постаревшей. Екатерине только что исполнилось 50 лет, но она выглядела как глубокая старуха, едва могла передвигаться и была не в силах встать на ноги. Тем не менее ее разум оставался ясным, и она продолжала писать письма своей любимой дочери, в которых советовала, насколько возможно, «повиноваться приказам короля, говорить как можно меньше и ни во что не вмешиваться».

2 января Екатерина получила неожиданную радость – «бальзам для ее одиночества». На этот раз это был Шапюи, которому наконец удалось получить разрешение короля на визит в связи с серьезностью ее состояния. Королева была прикована к постели и с трудом смогла приподняться, чтобы поприветствовать его. Посол был потрясен ее крайней худобой и изможденным лицом. Он не ожидал увидеть ее настолько истощенной. Екатерина прекрасно понимала, что конец близок, но у нее оставались неоконченные дела. «Меня утешает мысль, что я могу умереть в твоих объятиях и не покину этот мир в одиночестве, как животное», – сказала она, едва сдерживая слезы.

Забота Марии де Салинас и долгие беседы с Шапюи немного улучшили ее состояние. За те четыре дня, что он провел в замке, они встречались каждый вечер на два часа. Они говорили о будущем ее дочери Марии, которое было для Екатерины главной тревогой. Она просила его, чтобы после ее смерти он непременно написал императору Карлу с просьбой защитить Марию и однажды помочь ей взойти на английский престол. Они также говорили о боли, которую ей причинил разрыв Генриха с католической церковью, и об угрызениях совести, терзавших ее душу, потому что, возможно, именно она стала причиной стольких страданий и гибели своих самых преданных людей.

Но на протяжении всех разговоров они избегали упоминаний об Анне Болейн, которая вновь, после двух выкидышей, была беременна. Шапюи простился с Екатериной 5 января и поклялся ей своей жизнью, что позаботится о ее дочери и выполнит ее волю.

На следующий день показалось, что королеве стало лучше: у нее появился аппетит, улучшилось настроение. Екатерина захотела написать последнее письмо Генриху, но, так как уже не могла держать перо, продиктовала его одной из своих придворных дам. Письмо было кратким, но в нем по-прежнему звучали достоинство и твердость. Она напоминала своему супругу-королю, что ему следует спасти свою душу и оставить плотские искушения. Она прощала ему все грехи и не держала зла. Единственное, о чем она просила, – чтобы он заботился о принцессе Марии как добрый отец. Самыми трогательными были ее слова на прощание: «Свидетельствую перед Богом. Ибо только тебя желают мои глаза в этой жизни. Да хранит тебя Господь».

Однако улучшение было недолгим. Ночью боли вернулись, стали невыносимыми, появилась тошнота – она больше не могла ни есть, ни пить. Мария де Салинас не отходила от нее. Екатерина попросила ее позвать капеллана, чтобы причаститься, боясь, что не доживет до утра. После исповеди и молитвы она собственноручно подписала документ, адресованный Генриху, в котором отказывалась от всех своих владений и высказывала последнюю волю: быть похороненной в часовне при монастыре ее дорогих францисканцев.

7 января 1536 года в два часа дня Екатерина Арагонская испустила последний вздох. Она умерла на руках своей верной Марии де Салинас, а ее тело оставили в часовне замка Кимболтон, где его оплакивали три оставшиеся при ней фрейлины. Когда ей провели вскрытие, бальзамировщик, готовивший тело, обнаружил, что «все внутренние органы были в отличном состоянии и совершенно нормальные, за исключением сердца – оно было черным и страшным на вид». Скорее всего, Екатерина умерла от рака, что и стало причиной ее тяжелой агонии в последние дни.

Безжалостный до конца, король Генрих не позволил своей дочери Марии приехать к умирающей матери и даже запретил ей присутствовать на похоронах. Последняя воля королевы – быть похороненной в строгом монастыре ее любимых францисканцев – не была исполнена. После похорон, соответствующих статусу вдовствующей принцессы, а не королевы, ее тело было доставлено в аббатство Питерборо. Известие о смерти Екатерины Арагонской Эсташ Шапюи, человек, который был ей ближе всех и знал ее лучше остальных, воспринял с глубоким горем. Позже, вспоминая несчастную королеву, он сказал: «Она была чрезмерно сострадательной. Самая добродетельная женщина, которую я знал, и самая добрая, но она слишком быстро верила, что другие так же честны, как она, и слишком медленно решалась на малое зло, которое могло бы принести великое благо». По словам посла, смерть Екатерины едва затронула короля. Одевшись с головы до ног во все желтое, с белым пером в шляпе, он устроил грандиозный бал в Гринвиче. Веселясь, король разгуливал среди гостей с принцессой Елизаветой на руках, показывая ее всем и говоря: «Хвала Господу, теперь, когда старая ведьма умерла, нам не грозит война».

Если Анна Болейн думала, что со смертью ее ненавистной соперницы ее проблемы закончатся, она ошибалась. В тот самый день, когда Екатерину скромно хоронили, Анна потеряла своего сына. Всего через несколько месяцев она будет обезглавлена в Тауэре по обвинению в прелюбодеянии, государственной измене и кровосмесительном сношении.

Екатерина Арагонская пережила интриги, лишения, унижения и жестокость своего мужа. Она никогда не сдавалась и боролась до последнего вздоха, чтобы защитить династические права своей дочери Марии Тюдор, внучки католических королей, которая в конце концов была коронована как первая королева Англии по праву рождения.

И по сей день на могиле испанской королевы всегда можно увидеть красные и желтые цветы и гранаты – символ ее герба и любимый фрукт времен ее счастливой юности в Альгамбре. На скромной табличке выбито: «Королева, любимая английским народом за ее верность, благочестие, мужество и сострадание».

Неизвестный художник

Портрет Екатерины Арагонской. XVI в.

Национальная портретная галерея, Лондон

Дворцовый комплекс Альгамбра, Гранада

XIII–XIV вв.

Львиный дворик в Львином дворце, Альгамбра

Фердинанд II Арагонский

Иллюстрация к книге Х. Феррера де Коуто «История Королевского испанского флота». 1854

Неизвестный художник

Изабелла I Кастильская

Около 1490

В конце августа 1533 года Анна Болейн простилась со своей семьей и в сопровождении своих фрейлин удалилась в так называемую комнату дев в королевском дворце Гринвич, расположенном на окраине Лондона. Королева Англии была на пороге девятого месяца беременности и должна была ожидать рождения ребенка в комнате, стены которой были украшены дорогими гобеленами на религиозные темы. Астрологи, колдуны и повитухи были уверены, что она родит мальчика. Однако 7 сентября, около трех часов дня, королева родила здоровую и крепкую девочку. Роды прошли быстро и без осложнений. У новорожденной были рыжеватые волосы и заметный нос отца, а также темные глаза матери. Король Генрих VIII был настолько уверен, что родится мальчик, что организовал великолепный турнир в его честь и уже выбрал имя наследника – Эдуард. Его разочарование было столь велико, что он даже не зашел к своей супруге, но вскоре приказал, чтобы маленькая принцесса получила все почести, соответствующие ее рангу. Девочку назвали Елизаветой в честь обеих ее бабушек – королевы Елизаветы Йоркской и знатной дамы Елизаветы Говард.

Через три дня младенца с великой пышностью окрестили во францисканской церкви неподалеку от королевского дворца. Несчастной Екатерине Арагонской, сосланной в замок Бакден и пониженной до звания «вдовы-принцессы Уэльской», велели прислать для церемонии роскошную мантилью, которую она привезла из Испании и которая использовалась при крещении ее дочери Марии Тюдор. Это стало еще одним унижением, которое доставило ей глубокое огорчение. «Да не допустит Господь, – воскликнула она с негодованием, – чтобы я принимала участие в столь ужасном и отвратительном деле!»

Король приказал всей знати присутствовать на крещении Елизаветы. Принцессу, закутанную в пурпурный бархатный плащ с длинным подбоем из горностая, четверо лордов внесли в храм на носилках под балдахином. За гобеленом была установлена жаровня, чтобы младенец не замерз. Крестным отцом король выбрал архиепископа Кентерберийского Томаса Кранмера, а крестной матерью стала вдовствующая герцогиня Норфолкская, приемная бабушка королевы Анны Болейн. Именно она держала младенца на руках в течение всей церемонии. Епископ Лондона провел торжественное богослужение по католическому обряду. После благословения у серебряной купели, расположенной в центре храма, глашатай громко воскликнул: «Да дарует Бог по своей бесконечной милости долгую и счастливую жизнь могущественной леди Елизавете, принцессе Английской!» – и раздался звук труб.

При выходе из церкви зазвонили все колокола города, а длинная процессия из королевских гвардейцев и дворян двинулась в сопровождении факелов обратно в покои королевы. В трактирах лилось вино, звучала музыка, шли пляски, и на улицах устраивались импровизированные празднества. Но этот радостный шум был не чем иным, как способом унизить Анну Болейн за то, что она не смогла родить наследника мужского пола. Генрих это прекрасно понимал и потому стал главным отсутствующим на празднике. Запершись в своих покоях, король выглядел подавленным и крайне обеспокоенным. Судьба, казалось, насмехалась над ним, подарив еще одну дочь. Необходимость обеспечить наследника короны заставила его аннулировать брак с Екатериной Арагонской, пойти на разрыв с императором Карлом V и Римской церковью, чтобы жениться на Анне Болейн. Но эта утонченная, образованная и амбициозная дама, покорившая его сердце, также не родила ему долгожданного сына.

Хотя в Англии не существовало салического закона, прямо запрещавшего женщинам наследовать престол, идея правления королевы вызывала серьезное сопротивление. Генрих опасался, что, если законность престола будет поставлена под сомнение, в стране могут вспыхнуть опасные мятежи, как это уже бывало в прошлом. Однако король вскоре преодолел свое разочарование и вновь обрел бодрость духа. В свои 42 года он еще был крепким мужчиной, а молодая Анна доказала, что здорова и способна рожать детей. После долгих раздумий монарх издал Акт о наследовании престола, чтобы обеспечить выживание династии Тюдоров. Согласно этому закону Елизавета до появления на свет сына становилась «единственной и законной наследницей английского престола» и единственной, кто мог носить титул принцессы Уэльской. Тем самым ее сводная сестра Мария Тюдор лишалась всех прав и объявлялась незаконнорожденной.

В возрасте трех месяцев Елизавета была разлучена с матерью и с большой свитой отправлена в замок Хатфилд в 32 километрах от Лондона. Это место было выбрано для того, чтобы дети короля находились в безопасности от частых эпидемий чумы и гриппа, а также вдали от придворных интриг. Принцесса Уэльская прибыла туда в сопровождении самых знатных рыцарей Англии, включая герцога Норфолкского, и многочисленных придворных дам в ярких и богатых нарядах. Этим впечатляющим шествием король хотел продемонстрировать, что если «Бог не даст ему сына, то эта девочка однажды взойдет на престол».

Принцесса Елизавета получила собственный двор и была передана под опеку своей наставницы, леди Брайан. По своему положению девочка имела более 80 слуг. Среди них числилась и Мария Тюдор, которую отец заставил служить придворной дамой при своей младшей сестре. Это было наказание за ее гордость и непокорность. Мария признавала только свою мать, Екатерину Арагонскую, как единственную законную королеву Англии. С самого начала она отказывалась сопровождать принцессу на прогулках по саду и предпочитала уединяться в своей комнате. Чтобы усугубить ее страдания, королева Анна приказала герцогу Норфолкскому конфисковать у Марии все ее украшения и гардероб. Испанский посол при английском дворе Эсташ Шапюи, союзник Марии, писал, что ее упрямство стало настоящей навязчивой идеей новой королевы.

Анна выразила недовольство тем, что в Хатфилде принцессе Марии позволяют слишком многое, и велела своей тете, леди Шелтон, наказать ее – «как проклятую незаконнорожденную». Попытка сблизить двух сестер провалилась, и для Анны старшая дочь Генриха стала худшим кошмаром. Твердость Марии казалась опасной угрозой для будущего Елизаветы, особенно учитывая симпатии и поддержку, которой пользовалась старшая дочь короля.

После крещения младшей дочери Генрих VIII окончательно разорвал отношения с Римом и провозгласил себя главой англиканской церкви, чтобы добиться аннулирования своего первого брака. Казни самых уважаемых католиков Лондона и ликвидация монастырей и аббатств для пополнения королевской казны вызвали в народе огромное недовольство. Ответственность за это, по мнению простых англичан, несла Анна Болейн, которую католики называли «орудием дьявола». По всей Англии арестовывали и наказывали мужчин, позволивших себе назвать ее «ведьмой» или «французской шлюхой».

Ничего не ведая о придворных интригах и соперничестве, принцесса Елизавета росла в окружении почестей и заботы любящей леди Брайан. Тем временем ее отец начал строить планы относительно ее будущего замужества и вел переговоры о ее помолвке с герцогом Ангулемским, третьим сыном короля Франциска I, которому было 12 лет.

Французские послы были приглашены в Хатфилд, чтобы познакомиться с будущей невестой. Принцессу, одетую в роскошные наряды, наставницы принесли на руках. Затем девочку полностью раздели, чтобы представители короля Франциска могли убедиться в отсутствии у нее физических недостатков. Маленькая Елизавета произвела на них благоприятное впечатление: они нашли ее жизнерадостной, здоровой и хорошо развитой. Уезжая, послы сообщили французскому королю самые благоприятные новости.

В первые годы жизни принцесса практически не болела. Хроники отметили только следующее важное событие: «По приказу короля и с согласия Ее Величества королевы принцесса была отнята от груди, когда ей исполнилось 25 месяцев». Анна Болейн гордилась своей дочерью и не скрывала любви к ней. Когда она приезжала в Хатфилд, то проявляла себя как заботливая мать – брала Елизавету на руки и укладывала рядом на подушку, пока та не засыпала. Такие проявления нежности считались недостойными королевы и смущали придворных. Несмотря на то что Анна не могла воспитывать дочь лично, она следила за тем, чтобы та жила в условиях, соответствующих ее положению. Королева поддерживала тесную связь с леди Брайан и лично занималась выбором одежды и украшений для принцессы. В списках ее расходов упоминаются, например, «платье из оранжевого бархата, нижние юбки из охряного бархата, желтый сатин, белая атласная шапочка, вышитая золотыми нитями, ленты из Венеции, вышитые рукава, покрывало из голубого дамаста и зеленого сатина, шелковая тафта с золотой сеткой и еще одна – из фиолетового атласа».

Во дворе враждебность по отношению к Анне Болейн становилась все более ощутимой. От нее ждали лишь одного – рождения наследника мужского пола. В апреле 1534 года было объявлено, что королева беременна и «сияет от счастья с округлившимся животом». В связи с ее положением был отложен запланированный визит королевской четы к королю Франциску I.

Но летом Анна Болейн пережила выкидыш, и утрата была особенно болезненной, поскольку ребенок оказался мужского пола и срок беременности составлял восемь месяцев. Монарх больше не скрывал своего разочарования и начал оказывать знаки внимания другим молодым дамам. Венецианский посол писал: «Король устал и пресыщен своей новой королевой, которая не стесняется впадать в ярость, униженная ревностью». Тревога из-за невозможности родить наследника и постоянные придворные интриги начали сказываться на ее здоровье. На публике Анна выглядела нервной и напряженной. По мере того как ее надежды на рождение сына угасали, характер ее становился все более суровым, а современники отмечали «признаки истерии». Ее красота также начала увядать, и один английский придворный описывал ее как «чрезвычайно уродливую, измученную постоянным напряжением и тревогой». Королю, которого когда-то увлекали ее острый язык и ум, теперь это казалось тягостным. В течение нескольких месяцев дипломатические отчеты отмечали постоянные ссоры между королевской четой и все новые любовные похождения Генриха. Однако в конце концов наступило примирение.

Летом 1535 года Анна и Генрих отправились отдыхать в графство Хэмпшир, где у монарха были лучшие охотничьи угодья. Там, в одном из своих замков в сельской местности, они наслаждались хорошей погодой и уединением. По словам очевидцев, супруги выглядели «веселыми и здоровыми», получали удовольствие от прогулок и соколиной охоты. Прежде чем вернуться в Лондон, Анна направилась во дворец Виндзор, а король остановился в Вулф-холле – доме семьи Сеймур, старинного и уважаемого рода, пользовавшегося благосклонностью королевской семьи. В течение недели, проведенной в компании сэра Джона Сеймура, Генрих имел возможность познакомиться с его дочерью – скромной и кроткой молодой женщиной с белокурыми волосами и светлыми глазами. Джейн Сеймур было 25 лет; она служила придворной дамой сначала при королеве Екатерине, а затем при Анне Болейн до ее коронации.

Она не была ослепительной красавицей, но обладала кротким и спокойным нравом. Королю ее общество казалось тихой гаванью по сравнению с бурным и ревнивым характером жены, Анны Болейн. Как и в случае с Анной, за Джейн Сеймур стояла амбициозная семья, готовая извлечь максимальную выгоду из интереса монарха. Особенно это касалось ее брата Эдварда – оруженосца при дворе короля. Тактика Джейн была идентична тактике леди Анны: она вежливо отвергала ухаживания Его Величества. Однажды Генрих послал к ней слугу с мешочком золотых монет и письмом, полным признаний в любви. Но Джейн отказалась принять подарок, ссылаясь на свою целомудренность и честь, добавив: «Если Его Величество соизволит одарить меня, пусть это будет в день моего честного брака». Король пришел в восторг от ее отказа, а добродетельные слова еще больше разожгли его желание жениться на ней.

В сентябре Анна вновь узнала, что ждет ребенка, но после недавнего выкидыша в королевской семье царила осторожность. Впереди было еще несколько месяцев, и многое могло произойти до предполагаемых родов. Однако неожиданная весть о том, что Екатерина Арагонская серьезно больна, вызвала большой резонанс при дворе. К концу декабря бывшая королева уже не могла вставать с постели из-за «таких сильных и невыносимых болей, что они совершенно ее изнуряли». Многие были убеждены, что Екатерину отравили, и все взгляды обратились к Анне Болейн как виновнице в исчезновении ненавистной соперницы. Однако давний друг и защитник Екатерины посол Шапюи навестил ее в замке и, проведя с ней несколько дней, заметил, что «врач не находит признаков или симптомов обычного яда». 7 января 1536 года несчастная королева скончалась, так и не простившись со своей обожаемой дочерью Марией Тюдор.

Несмотря на это, для Анны Болейн Рождество было радостным. Казалось, ничто не могло омрачить ее триумф – Екатерина умерла, а сама она находилась на третьем месяце беременности.

Генрих VIII узнал о смерти Екатерины Арагонской в своем дворце в Гринвиче и почувствовал себя свободным и счастливым. Но радость королевской четы длилась недолго – год начался с тревожных предзнаменований. 29 января, в тот самый день, когда в соборе Питерборо проходила церемония похорон Екатерины, Анна Болейн потеряла ребенка в результате третьего выкидыша. Врачи зафиксировали, что плод был «примерно на сроке трех-четырех месяцев и представлял собой ребенка мужского пола». За несколько дней до этого Генрих пережил серьезное падение с лошади, в результате которого был без сознания в течение двух часов. Анна, потрясенная и обеспокоенная, утверждала, что весть об этом происшествии так сильно подействовала на нее, что спровоцировала преждевременные роды. Однако это оправдание не произвело впечатления на короля, который был в ужасном расположении духа и чувствовал, будто над ним висит проклятие. Подобно ситуации с его первой женой, он пришел к выводу, что Анна никогда не сможет подарить ему наследника. «Вижу, что Бог не желает даровать мне сыновей», – в отчаянии воскликнул он.

Генрих начал строить планы вместе со своим государственным секретарем Томасом Кромвелем, чтобы избавиться от Анны и жениться на Джейн Сеймур. Как и в случае с несчастной Екатериной Арагонской, в ход пошла машина лжи и клеветы. Монарх быстро нашел объяснение всем своим бедам: он был околдован Анной Болейн, «соблазнен и втянут в этот второй брак посредством чар и колдовства».

В последующие недели Анна подвергалась холодности и унижениям со стороны короля. Генрих пригласил свою возлюбленную Джейн, ее мать леди Сеймур и брата сэра Эдварда поселиться в свободных покоях дворца Гринвич. Монарх мог без труда добраться до их комнат по закрытым переходам, не будучи замеченным. Анна понимала, что ее брак разрушен, но все еще надеялась вновь забеременеть и разжечь угасшую страсть Генриха. Чтобы скрасить одиночество и избавиться от навалившейся меланхолии, она стала чаще проводить время в обществе некоторых придворных рыцарей.

Она снова стала появляться, как прежде, на оживленных вечерних приемах в Гринвиче – танцевала, пила вино и играла на лютне. Казалось, она вновь обрела радость жизни и с удовольствием принимала участие в рискованных развлечениях, с легкостью отвечая на ухаживания мужчин при дворе, в том числе красивого танцора и музыканта Марка Смитона, который питал к ней платоническую любовь. Очень скоро по Лондону поползли слухи и злые сплетни. Говорили, что королева Анна подает дурной пример своим придворным дамам, что она совершила прелюбодеяние, а также что она якобы состоит в ужасной незаконной связи со своим братом Джорджем.

Хитрый Томас Кромвель сразу понял, что присутствие Анны на троне представляет угрозу для безопасности королевства. С этого момента он сосредоточил все свои усилия на том, чтобы уничтожить «королеву-колдунью» – так ее называли придворные, которые так и не простили ей, не имевшей знатного происхождения, восхождения на трон.

Анна Болейн и представить не могла, что надвигается трагедия: 30 апреля 1536 года в Гринвиче после долгого заседания Совет министров отдал распоряжение арестовать музыканта Марка Смитона, обвиненного в прелюбодеянии с ней. После жестоких пыток юноша признался в «грехах» и указал на других придворных, которые вскоре также были арестованы.

2 мая три члена Совета, в том числе ее дядя герцог Норфолк, ворвались в покои королевы и подвергли ее суровому допросу. Обвиненная в прелюбодеянии, государственной измене и кровосмесительной связи с братом, она была арестована и доставлена на лодке из Гринвича в страшную Тауэрскую крепость. Единственной уступкой стало то, что ей позволили разместиться не в мрачных казематах, а в роскошных покоях, где она когда-то жила перед своей коронацией. Также при ней оставили пятерых придворных дам для прислуживания, и официальное обращение «королева» пока сохранялось.

Через 15 дней заключения и мучительного ожидания Анну Болейн судили в присутствии двух тысяч человек. Это был не более чем фарс, организованный ее злейшим врагом Томасом Кромвелем, ведь приговор уже был вынесен заранее: королева была обречена на смерть. Генриху VIII нужно было избавиться от нее, чтобы вступить в третий брак. Анна на протяжении всего процесса держалась с достоинством, отвечала на обвинения сдержанно и рассудительно. Она ни в чем не призналась, но с уважением приняла вердикт присяжных. Ее признали виновной и приговорили к смерти – сожжению на костре или обезглавливанию. Генрих VIII должен был выбрать между пламенем и топором и предпочел последнее.

До самого конца Анна сохраняла надежду, что король ее простит и отправит в монастырь, где она сможет искупить свои грехи вдали от двора. Но Генрих не проявил ни малейшего милосердия. Единственным его «снисхождением» стала замена топора на тонкий меч, чтобы казнь прошла быстрее.

19 мая 1536 года, одетая в черное, королева твердым и спокойным шагом поднялась по ступеням эшафота. Как и Екатерина Арагонская, в своей последней речи к народу Анна выразила благодарность и преданность монарху – чтобы защитить свою семью от возможных репрессий. Когда палач закончил, часы пробили девять утра. Анне Болейн было около 29 лет. Она пережила Екатерину всего на четыре месяца, а ее правление вошло в историю как «тысяча дней на троне».

Пушечный залп прогремел в Лондоне, возвестив, что приговор приведен в исполнение. Генрих VIII в тот момент находился в своем дворце и разговаривал с герцогом Ричмондом. Со слезами на глазах он сказал, что должен благодарить Бога за избавление «от этой проклятой ядовитой шлюхи, которая замышляла их всех отравить». Желание короля отомстить было столь велико, что он не ограничился лишь казнью – Генрих VIII хотел стереть имя Анны Болейн из памяти народа. За два дня до ее казни архиепископ Томас Кранмер признал ее брак с Генрихом недействительным. Маленькая Елизавета, как и ее сводная сестра Мария, была объявлена внебрачной и лишена прав на престол.

Всего через 11 дней после казни Анны Болейн Генрих VIII вступил в брак с Джейн Сеймур. Церемония состоялась во дворце Уайтхолл в Лондоне. Летом 1536 года король выглядел расслабленным и довольным – этому способствовал доброжелательный и уступчивый характер его третьей супруги. Еще до свадьбы Джейн выразила желание восстановить расположение короля к его дочери Марии. Девушке тогда было 20 лет – на семь лет меньше, чем новой королеве, – и она все еще находилась в унизительном и несправедливом изгнании. Однако Генрих соглашался на примирение с дочерью только при условии, что она признает недействительным брак ее матери, Екатерины Арагонской. В конце концов под давлением леди Мария уступила и подписала документ, в котором заявлялось, что «ее отец и мать никогда не состояли в законном браке, а значит, она – всего лишь незаконнорожденная».

В награду ей было разрешено вернуться ко двору. Хотя она так и не получила снова титул принцессы, ей была предоставлена резиденция, соответствующая ее положению, и штат из 42 слуг.

Тем временем будущее маленькой Елизаветы оставалось крайне неопределенным. Девочка по-прежнему находилась в Хатфилдском дворце под опекой леди Брайан, но после того как ее признали внебрачной, все привилегии были утеряны. Иностранные послы перестали проявлять к ней интерес, и в дипломатических донесениях почти не упоминали ее имя. Елизавете было всего два года и девять месяцев, она потеряла мать, титул принцессы и статус наследницы английского престола. В столь раннем возрасте она еще не осознавала этих перемен, но они уже ощущались в ее ближайшем окружении.

Расходы на содержание дома Елизаветы были значительно сокращены, и к концу лета ситуация стала настолько тяжелой, что ее воспитательница не знала, как одевать девочку. «Теперь, когда леди Елизавета утратила свой титул, я не знаю, каков ее статус и как мне к ней обращаться… У нее больше нет платьев, юбок, рубашек, чепцов, платков, манжет, накидок и нижних юбок, и, честное слово, я не знаю, во что ее прилично одевать», – жаловалась леди Брайан в письме министру Томасу Кромвелю. К своему посланию она добавляла, что ее подопечная – «самая живая и очаровательная девочка, какую только можно представить, и, несомненно, она доставит Его Величеству много радости».

Без сомнения, Елизавета умела расположить к себе всех, кто с ней знакомился. Но ее отец думал только о своей «добродетельной и благонравной» супруге Джейн Сеймур, которая ожидала ребенка. При дворе все снова были уверены, что родится мальчик, и на этот раз они не ошиблись.

12 октября 1537 года в королевской резиденции Хэмптон-Корт на свет появился мальчик, которому дали имя Эдуард – в честь прадеда. Через три дня состоялось пышное крещение, на которое были приглашены самые знатные вельможи Англии и представители европейских королевских домов. Маленькая Елизавета, которой тогда было четыре года, присутствовала на церемонии – из-за юного возраста ее нес на руках Эдвард Сеймур, брат королевы. Мария Тюдор выступала в роли крестной матери и должна была скрыть свое недовольство, ведь крестным отцом был назначен архиепископ Кранмер – тот самый человек, который аннулировал брак ее родителей.

В свои 46 лет Генрих VIII наконец осуществил мечту и не мог сдержать слез, когда маленький принц покидал церковь под драгоценным балдахином, сопровождаемый радостными возгласами народа.

Однако, пока его сын принимал крещение, Джейн Сеймур, ослабленная инфекцией, полученной во время родов, была прикована к постели. 24 октября, всего через 12 дней после рождения ребенка, она скончалась от родильной горячки.

Ей было 28 лет, и она пробыла королевой Англии всего 17 месяцев. Генрих был так убит горем, что не присутствовал на похоронах, прошедших с полными королевскими почестями. Со временем монарх признался, что Джейн Сеймур была той, которую он любил больше всех своих шести жен, и распорядился, чтобы после смерти его тело было похоронено рядом с ней в часовне Святого Георгия в Виндзоре. Похоронную процессию королевы возглавила юная Мария Тюдор, которая пришла в «неистовство от горя» после утраты своей любимой мачехи и покровительницы.

Эдуард остался без матери, и король решил отправить его в Хэтфилд, где жила Елизавета. Двое детей вмести играли, обучались и искренне дружили. Для Елизаветы, которая до того росла в одиночестве и вдали от двора, его приезд стал настоящим подарком. Не имело значения, что она – незаконнорожденная, а он – будущий король: их связывали теплые и крепкие отношения.

Несмотря на разностороннее образование, Елизавета не проходила специальной подготовки к управлению страной, поскольку не рассматривалась как наследница трона. Наставники описывали ее как «очень способную, гордую, умную девочку, полную любознательности». Учебный план был строгим и насыщенным, а развлечения ограничивались музыкой, танцами, вышиванием и шитьем.

Елизавета выучила латынь настолько хорошо, что во время своего правления могла без подготовки произносить длинные речи на этом языке. Она читала Цицерона, Платона, Сенеку, Аристотеля, изучала мораль, философию и древнегреческий язык, знакомилась с классической литературой и Священным Писанием, а также освоила несколько иностранных языков, включая французский и итальянский, которыми свободно владела. Кроме того, она занималась математикой, географией, историей и астрономией.

Неудивительно, что с таким обширным и строгим образованием Елизавета с ранних лет отличалась серьезностью и сдержанностью. Когда ей исполнилось шесть лет и ее навестил государственный секретарь, он заметил, что она «рассудительна, как сорокалетняя женщина». На ее взрослое поведение также влияло то, как она одевалась, – наряды придавали ей вид «маленькой взрослой леди». Одежда была настоящей мукой – такая неудобная, что не позволяла играть, бегать или свободно двигаться. С раннего детства Елизавета носила корсет из китового уса, юбки и платья из тяжелых тканей, жесткие воротники и тяжелые украшения. На всех портретах она изображена серьезной и всегда роскошно одетой. Уже в восемь лет она принимала участие в процессиях и торжественных церемониях, сопровождая отца, и всех удивляло ее «царственное и образцовое поведение».

После смерти королевы Джейн Сеймур двор стал унылым и мрачным местом. Но в 1540 году, после трех лет вдовства, король Генрих VIII решил снова жениться – на этот раз по политическим причинам. Его избранницей стала Анна Клевская, немецкая дворянка, чей брак должен был укрепить протестантскую реформу в Англии. Однако портрет невесты, написанный придворным художником Гансом Гольбейном Младшим и столь понравившийся Его Величеству, не соответствовал действительности. Генрих нашел ее некрасивой и не почувствовал к ней никакого влечения. Свадьба состоялась во дворце Гринвича, но брак так и не был исполнен, и через шесть месяцев король объявил о разводе. После этого унизительного отвержения Анна осталась жить в Англии, где со временем заняла почетное положение при дворе и снискала симпатии королевской семьи, в особенности Елизаветы.

Пятая супруга короля быстро завоевала его расположение. Прежде она состояла в свите Анны Клевской. Ее звали Катерина Говард, ей было всего 17 лет – на 32 года меньше, чем Генриху. Она была двоюродной сестрой Анны Болейн. Маленького роста, Катерина не считалась красавицей, но все отмечали «ее грацию и нежное выражение лица». Елизавете еще не исполнилось семи лет, когда ей сообщили, что ее отец вновь собирается жениться. Это была хорошая новость, ведь после смерти жены король сильно постарел, располнел и стал еще более раздражительным, капризным и жестоким. Несмотря на то что Генрих не проявлял особой заботы и любви к дочери, она его обожала и восхищалась его могуществом и богатством.

Настолько явной была физическая и нравственная деградация Генриха – за пределами Англии его уже называли «английским Нероном», – что в день своей свадьбы он без колебаний отправил на казнь Томаса Кромвеля, своего преданного советника, обвиненного в измене лишь за то, что устроил неудачный брак с Анной Клевской. Бракосочетание состоялось летом 1540 года во дворце Оутлендс, и на церемонии присутствовали как Елизавета, так и ее сводная сестра леди Мария.

Его Величество снова влюбился, и нежная, кроткая Екатерина Говард казалась ему «сокровищем женственности». Но спустя всего год молодая королева, как и ее двоюродная сестра Анна Болейн, впала в немилость. Ее обвинили в измене и в том, что до брака она вела «мерзкую, низменную, плотскую, распущенную и порочную» жизнь. Несмотря на то что Екатерина отрицала все обвинения, в феврале 1542 года палач отсек ей голову. Ей не было и двадцати лет.

После казни Екатерины Говард король впал в глубокую апатию. После пяти браков и более тридцати лет супружества он чувствовал себя одиноким. Его здоровье также вызывало беспокойство – он начал страдать от серьезных недугов, и лишний вес мешал восстановлению. Лишь в начале 1543 года он немного оживился, и во дворец в Гринвиче вернулись танцы и празднества, которые «в отсутствие королевы» возглавляла его дочь, леди Мария.

В это время Генрих обратил внимание на одну английскую даму при дворе по имени Екатерина Парр, которая стала его шестой и последней женой. Ей был 31 год; дважды овдовев, она не имела детей и была горячей сторонницей протестантизма. Благородная, самоотверженная и благочестивая, она обладала всеми качествами, которые теперь искал Генрих в спутнице жизни. Король больше не стремился к рождению новых детей и оставил свои любовные увлечения. На этом этапе жизни, уставший и преждевременно состарившийся, он желал лишь покоя и заботы.

Свадьба состоялась в «кабинете королевы» во дворце Хэмптон-Корт – одной из любимых резиденций Генриха VIII. На церемонию были приглашены обе дочери короля, которые на этот раз выразили удовлетворение выбором отца. Екатерина Парр стала для них вроде матери. С ее приходом в жизни королевской семьи начался светлый и спокойный период. С самого начала она стремилась наладить теплые отношения с падчерицами и пасынком, несмотря на разницу в возрасте и социальном положении. Елизавете было девять лет, Марии – двадцать семь, а Эдуарду – шесть.

После участия в королевской свадьбе Елизавета не видела свою мачеху до следующего года. Однако Екатерина, убежденная сторонница женского образования, внимательно следила за ее учебой и оказала влияние на формирование религиозных убеждений принцессы. В девять лет для Эдуарда начался период, который называли «разлукой с женщинами»: ему предстояло получить строгое мужское воспитание, достойное наследника престола. В то же время от Елизаветы ожидали, что она будет осваивать «навыки, присущие ее полу». Екатерина Парр категорически возражала против прекращения образования юной принцессы, и Елизавета продолжила обучение под руководством лучших преподавателей Кембриджского университета. Их лично подбирала королева, и неслучайно все они были протестантами.

Раннее развитие леди Елизаветы и ее прилежание в учебе поражали даже ее наставников. Чтобы порадовать Екатерину, на Новый год она собственноручно перевела на три языка – французский, итальянский и латинский – религиозное руководство под названием «Молитвы и размышления», написанное самой королевой.

В Лондоне здоровье короля продолжало ухудшаться, и к концу 1546 года он был уже прикован к постели из-за тяжелой болезни. Впервые остро встал щекотливый вопрос династической преемственности: что будет с его двумя дочерями, Елизаветой и Марией, после его смерти? Никто не сомневался в законности единственного сына и наследника – слабого и болезненного мальчика, – но его дочери официально считались незаконнорожденными и, следовательно, не могли бы претендовать на трон, если бы Эдуард умер без потомков.

Когда государь был уже при смерти, в королевском дворе и Тайном совете началась ожесточенная борьба за власть. С одной стороны стоял род Говардов во главе с герцогом Норфолком, представлявший «католическую» партию, которую поддерживал епископ Гардинер. Их конкурентами были Сеймуры, сторонники Реформации, во главе с Эдвардом Сеймуром – графом Хартфордом и братом покойной королевы Джейн – и архиепископом Кранмером.

Ко всеобщему удивлению, 30 декабря 1546 года, когда Генрих VIII уже был на краю смерти, по настоянию Екатерины Парр он подписал новое завещание. В нем он признавал своих трех наследников: в первую очередь Эдуарда, затем леди Марию и, наконец, леди Елизавету. Таким образом, две сводные сестры вновь получили династические права.

Король Генрих VIII скончался на рассвете 28 января 1547 года. Ему было 55 лет, и он правил более 30 лет. Его сын, наследный принц, был провозглашен королем под именем Эдуард VI Английский. Так как ему было всего девять лет, регентство было поручено его дяде по материнской линии – Эдварду Сеймуру, который вскоре получил титул герцога Сомерсета. Его младший брат Томас Сеймур, с которым у него были крайне напряженные отношения, занимал пост лорд-адмирала Англии. При поддержке своих сторонников герцог Сомерсет стал самым влиятельным человеком в королевстве и вместе с Томасом Кранмером дал мощный толчок развитию протестантской Реформации в Англии.

Всего за несколько недель леди Елизавета прошла путь от незаконнорожденной до наследницы английского престола. Но самым значимым изменением для нее стало приглашение от Екатерины Парр: овдовев, та обосновалась в элегантной резиденции в Челси на берегу Темзы и предложила юной принцессе жить с ней.

Елизавете было всего 13 лет, и она едва помнила свою мать – Анну Болейн, казненную, когда девочка была еще совсем маленькой. Отношений с многочисленными мачехами, за исключением Анны Клевской, у нее не было. Поэтому, когда Елизавета впервые смогла поселиться со своей приемной матерью, к которой испытывала искреннюю и глубокую привязанность, она была по-настоящему счастлива. Личность Екатерины Парр – женщины с твердым характером и убежденной веры – оказала огромное влияние на юную принцессу. Благодаря щедрости покойного Генриха VIII его вдова получила щедрое содержание, богатое наследство и дом в одном из лучших районов Лондона.

В королевском дворе все знали, что в юности Екатерина Парр была влюблена в обаятельного Томаса Сеймура. Высокий, статного телосложения, с густой бородой и каштаново-рыжими волосами, он был образованным и изысканным придворным, хотя, как говорили, «пустым внутри». На пороге сорокалетия он оставался холостяком и пользовался славой неотразимого сердцееда. Кроме того, он был честолюбивым человеком, лишенным особых моральных принципов. После смерти короля он задумал жениться на второй наследнице престола – Елизавете, несмотря на то что был старше ее втрое. В феврале 1547 года он написал ей письмо, в котором признавался в любви и заканчивал следующими словами: «…Если бы моя счастливая звезда внушила вам добрые чувства ко мне и побудила согласиться на брак, вы могли бы быть уверены, что сделали счастливым человека, который будет обожать вас до самой могилы».

Елизавета решительно отвергла предложение лорда Сеймура, прекрасно понимая, что тот стремится лишь к власти и близости к трону. С присущей ей сдержанностью и дипломатичностью она ответила: «Вы написали мне, милорд, письмо, самое лестное на свете и вместе с тем весьма красноречивое. Но, чувствуя долг перед вашей честностью, я обязана высказать свои подлинные чувства… Я не могу решиться стать женой, не достигнув возраста рассудительности… но позвольте, милорд, сказать вам, что, отказываясь от счастья быть вашей супругой, я не перестану интересоваться всем, что вас касается, и для меня будет большой радостью всегда быть вашей слугой и доброй подругой. Елизавета».

После отказа Елизаветы следующий шаг Томаса Сеймура был предсказуем: он возобновил отношения с богатой вдовой Екатериной Парр и вскоре сделал ей предложение. Екатерина с радостью согласилась – ей исполнилось 35 лет, и она не собиралась провести остаток жизни в одиночестве. Спустя всего шесть месяцев после смерти Генриха VIII состоялась тихая, уединенная свадьба, и Екатерина Парр стала леди Сеймур.

Через несколько недель после свадьбы Екатерина узнала, что беременна – это стало настоящим сюрпризом. Считалось, что она бесплодна, поскольку за три предыдущих брака так и не родила ни одного ребенка. Эта неожиданная новость встревожила Елизавету: ее мачеха уже была немолода, и беременность могла оказаться рискованной. Но для самой Екатерины беременность стала источником огромной радости. Она с нетерпением ожидала появления ребенка, проводя время в своем доме в Челси и в принадлежащих ей загородных резиденциях.

Однако Екатерина не догадывалась, что развращенный муж до брака положил глаз на ее воспитанницу – юную Елизавету, которая теперь жила с ними под одной крышей. Высокая, с бледной кожей, карими глазами и длинными рыжеватыми волосами, принцесса не отличалась ослепительной красотой, но, как заметил шотландский посол, «была изящна и обаятельна».

Гувернантка Екатерины Парр в Челси Кейт Эшли стала свидетельницей того, как лорд Сеймур домогался леди Елизаветы. Это происходило по утрам, когда девушка еще спала: он внезапно входил в ее комнату, «желал ей доброго утра, расспрашивал, как у нее дела, и в шутливой форме похлопывал ее по спине и ягодицам». Иногда, пока Елизавета еще одевалась, он входил в спальню в короткой ночной рубашке с обнаженными ногами, начинал гоняться за ней, пытаясь поцеловать, и прятал ключ от комнаты, чтобы она не могла убежать.

Елизавета никогда не рассказывала своей мачехе об утренних визитах ее мужа, которые вызывали у нее головные боли и приступы тревоги. Однако Екатерина все увидела собственными глазами и решила вмешаться. Однажды, когда все трое находились в поместье Хэнворт, они приняли участие, казалось бы, в безобидной игре. Находясь в саду, лорд Сеймур начал гоняться за Елизаветой с ножницами в руке. Сначала Екатерина, пребывавшая на шестом месяце беременности, подумала, что это всего лишь невинная забава, и даже помогла удерживать падчерицу, пока ее муж отрезал куски от ее черного платья. Когда же принцесса попыталась убежать, явно испытывая неловкость, Екатерина приказала прекратить игру. Ее супруг зашел слишком далеко, и, чтобы положить конец этой неприемлемой связи и избежать публичного скандала, она немедленно отправила Елизавету жить в замок Чешант к родственникам.

Хотя Елизавета подчинилась приказу без возражений, она была убита горем из-за необходимости расстаться с мачехой. Это ясно видно из письма, которое она написала в возвышенном стиле и которое очень понравилось королеве: «Я была глубоко потрясена болью от расставания с Вашим Высочеством и еще более от того, что оставляла вас в состоянии сомнительного здоровья. Когда вы сказали, что предупредите меня обо всех опасностях, о которых узнаете, я приняла это близко к сердцу, ибо, если бы у вас не было обо мне доброго мнения, вы бы не предложили мне столь искренней дружбы. Я могу только благодарить Бога за то, что у меня есть такие верные друзья…» Елизавета больше не увидит свою мачеху, но они будут поддерживать постоянную связь в переписке.

В июне 1547 года Екатерина удалилась в свой замок Садли в Глостершире, чтобы родить ребенка. В конце августа на свет появилась прекрасная и здоровая девочка, которую назвали Марией в честь ее падчерицы. Но счастье родителей оказалось недолгим.

Через несколько дней, как и в случае с Джейн Сеймур, королева скончалась от родильной горячки. Елизавета была потрясена этой новостью. Ее смерть стала для принцессы самым тяжелым ударом – ничто прежде не вызывало у нее такой глубокой скорби. До конца своей жизни она вспоминала дни, проведенные в обществе Екатерины Парр, как самые счастливые дни своей одинокой и беспокойной юности.

Неожиданная смерть Екатерины дала ее мужу свободу для новой женитьбы, о которой он уже давно думал. Томас Сеймур, и ранее демонстрировавший отсутствие нравственных принципов при жизни жены, решил вновь вернуться к своему прежнему плану – жениться на леди Елизавете. В этом ему помогали двое приближенных из окружения принцессы Тюдор: ее воспитательница Кейт Эшли и казначей Томас Парри. Юная принцесса оказалась под серьезным давлением с их стороны и в конце концов написала письмо своему настойчивому ухажеру, ясно выразив свои чувства: «Милорд… по частым вашим визитам я поняла, что вы испытываете ко мне чувства, и, даже если бы я сама этого не заметила, так много людей передавали мне слова от вашего имени, что игнорировать это стало невозможно… Прошу вас, милорд, успокойте свое сердце на этот счет и примите как должное, что пока у меня нет ни малейшего намерения вступать в брак, и, если когда-нибудь я и подумаю об этом – в чем я сильно сомневаюсь, – вы будете первым, кому я сообщу о своем решении».

Несмотря на ее отказ, слухи о принцессе быстро распространились по двору. Говорили, что Елизавета беременна от лорда Сеймура и намеревается выйти за него замуж. Вскоре была раскрыта тайная заговорщическая деятельность Томаса Сеймура, направленная на свержение его брата, лорд-протектора Эдварда, с которым он находился в крайне натянутых отношениях. 17 января 1549 года Сеймур был арестован и заключен в Тауэр, а затем обвинен в тридцати трех преступлениях, среди которых главенствующее место занимала государственная измена. Три дня спустя его верные сообщники Кейт Эшли и Томас Парри также оказались в застенках, ожидая допроса о возможной причастности принцессы Елизаветы к заговору.

Когда Эдварду Сеймуру стало известно, что среди планов его брата значился и брак с младшей дочерью Генриха VIII, он поручил сэру Роберту Тирвитту, одному из членов Тайного совета, отправиться в резиденцию принцессы в Хатфилде, чтобы выяснить, знала ли она о заговорах своего жениха. Как вскоре стало очевидно, Елизавета не имела ни малейшего понятия о политических интригах, и в последующие дни ей предстояло доказать свою зрелость и королевское достоинство.

Принцессе еще не исполнилось 16 лет, и, узнав о визите Тирвитта, она слегла с сильной головной болью. Всю жизнь Елизавета страдала от подобных недугов, особенно в периоды сильного напряжения и стресса. Услышав о заключении в Тауэр своей воспитательницы леди Эшли и казначея Парри, она всю ночь проплакала в страхе за свою судьбу. Однако на допросе она сумела взять себя в руки, сдержала эмоции и решительно отвергла все обвинения, настойчиво требуя доказательств своей вины. Ее защита была смелой и твердой, а завершила она ее словами, что считает оскорблением саму мысль, что она могла бы «предать своего дорогого брата».

Через несколько дней Елизавета собственноручно написала великолепное письмо лорд-протектору, в котором отвергла все обвинения: «…Мне стало известно, что распространяются слухи, крайне вредящие моей чести, – будто я заключена в Тауэр и ношу под сердцем ребенка лорд-адмирала. Это, милорд, гнусная клевета, и, дабы опровергнуть ее, я прошу, чтобы меня доставили ко двору и желаю предстать перед Его Величеством королем, чтобы встретиться с вашей милостью и явить себя такой, какова я есть. Всегда верная вам, насколько позволяет мое скромное положение. Елизавета».

Из-за отсутствия доказательств и благодаря ее пылкой защите Эдвард Сеймур решил не выдвигать обвинений против Елизаветы. Ее невиновность подтверждали не только арестованные в Тауэре слуги, но и сам юный король, который продолжал ей полностью доверять. По отношению к своему брату Томасу лорд-протектор Эдвард Сеймур не проявил снисхождения – он распорядился привести приговор в исполнение и казнить его. Когда Елизавете сообщили о его казни, она лишь тихо произнесла: «Сегодня погиб человек большого мужества и очень малой рассудительности».

В октябре 1549 года переворот, организованный Джоном Дадли, герцогом Нортумберлендом, устранил Эдварда Сеймура от регентства. Это неожиданное событие улучшило положение Елизаветы. После многих лет, проведенных в Хатфилде, она была вновь принята при дворе и восстановила близкие отношения с любимым братом. Молодой король, болезненный и слабый с рождения, все яснее ощущал приближение смерти. К концу 1552 года его здоровье резко ухудшилось, и вопрос о наследнике трона вновь стал предметом острых споров.

По завещанию Генриха VIII наследницей после Эдуарда VI должна была стать его старшая сестра Мария Тюдор. Для нового лорд-протектора – герцога Нортумберленда, – и протестантской партии, которая теперь управляла страной, этот сценарий был неприемлем. Все знали, что, став королевой, Мария сразу восстановит католицизм, а народ поддержит ее.

Воспользовавшись слабостью и страхами молодого Эдуарда, герцог убедил его изменить завещание отца, запугивая бедствиями, которые обрушатся на страну, если «фанатичная католичка» взойдет на трон. Герцог замыслил смелый шаг: устранить как Марию, так и Елизавету, чтобы передать трон своей внучатой племяннице леди Джейн Грей, происходившей из потомков младшей сестры Генриха VIII. Вдобавок, пока пятнадцатилетний король угасал в постели, в спешке была сыграна свадьба леди Джейн с лордом Гилдфордом Дадли, сыном самого герцога. Таким образом, если бы план увенчался успехом, Нортумберленд стал бы тестем новой королевы и отцом будущего короля-консорта – фактически правителем Англии.

Несчастный Эдуард VI умер 6 июля, но его смерть была скрыта от народа, пока герцог Нортумберленд устраивал все, чтобы укрепить свою власть. Джейн Грей, потомок Тюдоров и ярая протестантка, была спешно провозглашена королевой. Шестнадцатилетняя девушка, одна из самых образованных женщин своего времени, которой не был интересен трон, стала очередной невинной жертвой амбиций собственной семьи.

Когда Мария Тюдор узнала о смерти брата и о махинациях Нортумберленда с целью лишить ее короны, она не стала раздумывать ни минуты. С детства привыкшая к интригам и политическим играм, Мария не собиралась после двадцати лет унижений уступить свое законное право самозванке. Из замка Фрамлингем в графстве Саффолк она обратилась к своим сторонникам и собрала армию, превысившую 4000 человек. С ней она направилась в Лондон, чтобы предъявить свои права на трон как законная наследница королевства. Мария приказала заключить леди Джейн в Тауэр, а главного зачинщика переворота, герцога Нортумберленда, обезглавили месяц спустя.

Елизавета получила известие о смерти брата в Хатфилде, а также узнала, что, как и Марию, ее исключили из линии наследования. Первой ее реакцией было письмо лорд-протектору, в котором она осуждала его грязные махинации и выражала поддержку своей сестре. Затем она велела оседлать коня и, мчась через поля и деревни, призывала народ присоединиться к ней. 29 июля 1553 года принцесса, сопровождаемая тысячей всадников, въехала в столицу, чтобы присоединиться к Марии, новой королеве Англии.

Четыре дня спустя обе дочери Генриха VIII торжественно въехали в Лондон, встречаемые восторженной толпой. Их разделяли почти 17 лет, они были мало знакомы и принадлежали к разным религиям. Но их объединяла кровь Тюдоров, и в то историческое летнее утро их судьбы снова пересеклись.

Как и мечтала когда-то Екатерина Арагонская, ее дочь стала королевой. После триумфального въезда в Лондон между двумя сестрами в первые недели установились дружеские отношения. Присутствие молодой Елизаветы не осталось незамеченным при дворе – уже тогда начала складываться ее репутация как ученой и добродетельной принцессы. Мария не питала особой любви к своей сводной сестре, ведь та воплощала все, что она сама отвергала. Но она уважала завещание отца, которое объявляло Елизавету наследницей престола, если у Марии не будет детей. Она была готова принять ее – при условии, что Елизавета проявит лояльность в том числе в вопросе веры.

Елизавета, воспитанная в протестантской традиции, не испытывала столь фанатичной приверженности к религии, как Мария. Сначала, чтобы угодить сестре, она согласилась посещать католическую мессу вместе с королевой, что привело Марию в радостное умиротворение – ей казалось, что семья наконец объединена. Елизавету осыпали почестями и вниманием, ей преподнесли роскошные подарки: брошь с алмазами и рубинами, коралловый розарий и две книги в золотом переплете. В день коронации в Вестминстерском аббатстве для Елизаветы был отведен почетный ряд. Она предстала в великолепном багровом бархатном платье с длинным шлейфом и с короной принцессы на голове.

Изначально Мария видела в Елизавете опору. Хотя народ поддерживал молодую королеву, многие знатные вельможи и дипломаты из старого Совета встретили ее правление настороженно. В последние годы жизни Генрих VIII, будучи главой англиканской церкви, развернул настоящий крестовый поход против католической церкви, преследуя ее сторонников, конфискуя земли и разрушая храмы.

Все церковное имущество было разделено между знатными людьми из Совета и парламента, чтобы заручиться их поддержкой и верностью. С восшествием Марии на престол эти сановники опасались, что новая католическая королева лишит их титулов и привилегий. Их опасения были не напрасны, ведь с того самого дня, как Мария надела корону, она стремилась только к одному – к восстановлению католической веры и примирению с папой римским.

Однако первоочередным делом для монархини было заключение брака и обеспечение продолжения династии. Несмотря на длинный список претендентов со всей Европы, Мария с самого начала дала понять, что выйдет замуж лишь за принца-католика. Ее выбор пал на Филиппа, сына ее племянника, императора Карла V – наследника Испанской империи. Мария питала особую симпатию к родине своей матери, Екатерины Арагонской. Сам император Карл горячо желал этого союза: он стремился породниться с королевой Англии, чтобы таким образом укрепить союз и сдержать французских монархов от посягательств на его земли.

14 января 1554 года брак с испанским принцем был официально объявлен. Реакция последовала незамедлительно: по стране прокатилась волна недовольства. Англичане опасались, что их королевство превратится в колонию Испании, что богатства будут вывезены, а они станут подданными иностранного монарха. Эти страхи были далеки от истины, ибо брачный договор, заключенный епископом Стивеном Гардинером, лорд-канцлером и ближайшим советником Марии, строго ограничивал власть Филиппа – он получал лишь титул супруга королевы и не имел права вмешиваться в дела государства. Договор надежно защищал суверенитет и интересы Англии.

В то время Франция и Испания вели затяжную войну на нескольких фронтах – в Пикардии, Лотарингии, Пьемонте, Тоскане и других областях. Брак Марии с Филиппом особенно раздражал французского короля Генриха II Валуа, который опасался усиления могущества наследника испанского престола в случае, если бы он стал супругом английской королевы. Опасаясь, что союз Англии и Испании нарушит хрупкое равновесие сил в Европе, Генрих II решил не допустить этого брака. С помощью группы английских протестантских дворян и своего посла в Лондоне, Антуана де Нуайя, он организовал заговор с целью свержения Марии Тюдор.

25 января предводитель восстания Томас Уайатт подошел к Лондону во главе небольшого войска и приготовился к штурму города. Однако благодаря мужеству и самообладанию королевы, которая отказалась покинуть дворец Уайтхолл, а также поддержке народа мятеж удалось подавить. Уайатт был схвачен, как и герцог Саффолк, отец Джейн Грей, и оба были заключены в Тауэр.

В этих подземельях оставалась и сама несчастная Джейн, принужденная ранее отречься от трона. Хотя ей и удалось на какое-то время избежать смерти, выступление ее отца против брака Марии Тюдор с Филиппом II стало причиной трагической развязки. «Королева девяти дней», как впоследствии назовут Джейн, была обезглавлена вместе со своим супругом Гилфордом Дадли 12 февраля 1554 года, а ее отец – двумя днями позже.

В столь опасные и тревожные времена королева направила принцессе Елизавете, находившейся в своей резиденции в Эшридже, письмо с просьбой вернуться ко двору ради ее же безопасности. Однако Елизавета сослалась на плохое самочувствие и отказалась от поездки: «У меня такие сильные кашель и головная боль, каких прежде я никогда не испытывала. Уже три недели я страдаю без малейшего облегчения, и боль теперь отдает в руку…»

Ее ответ вызвал подозрения у Марии и членов Тайного совета. Когда спустя несколько дней было перехвачено послание Томаса Уайатта, адресованное Елизавете, в котором он советовал ей «спастись» в преддверии новых волнений, судьба принцессы оказалась предрешена. Уайата допросили, и он признал подлинность письма, подтвердив, что принцесса была осведомлена о готовящемся мятеже. Испанский посол Симон Ренар настаивал, чтобы Марию убедили арестовать Елизавету и обвинить ее в государственной измене.

10 февраля три королевских комиссара были направлены в Эшридж, чтобы сопроводить принцессу обратно ко двору. Елизавета не оказала никакого сопротивления, но, сославшись на недомогание, добиралась до Лондона, лежа в носилках и делая остановки для отдыха. Весть о ее прибытии быстро распространилась по городу, и принцесса тщательно подготовила свое появление. Когда ее носилки прибыли к дворцу Уайтхолл, у ворот собралась огромная толпа, желающая ее увидеть. Тогда Елизавета приказала распахнуть занавеси носилок и предстала перед людьми с распущенными волосами, бледная, в белом платье, напоминающем монашескую тунику. В сопровождении двухсот всадников из королевской стражи она пересекла дворцовые ворота. Леди Елизавета была узницей, но хотела, чтобы все видели в ней мученицу. Те самые лондонцы, что когда-то приветствовали ее торжественный въезд в столицу, теперь плакали и молились о ее спасении. Эффект был достигнут: в тот день она завоевала сердца народа.

Мария Тюдор отказалась принять сестру и приказала держать ее с небольшой свитой в отдельном крыле дворца. К этому моменту Мария была убеждена, что Елизавета, несмотря на внешнюю покорность, продолжала придерживаться протестантских взглядов, поддерживала тайные связи с Францией и имела отношение к недавнему восстанию. Тем не менее Мария колебалась – отправить сестру в Тауэр было непросто: это была ее единственная родственница, а улики, представленные против нее, не давали однозначного подтверждения измены.

В конце концов, под давлением испанского посла Симона Ренара и под влиянием собственных сомнений королева приняла тяжелое решение. 16 марта она подписала приказ о немедленном переводе принцессы в Тауэр. Когда Елизавета узнала об этом, она сломалась – ее охватил ужас. На следующее утро граф Сассекс прибыл за ней. Принцесса умоляла позволить ей предстать перед сестрой, чтобы объясниться и защитить себя, но все просьбы оказались напрасными.

Единственное, что позволили принцессе, – это написать свое знаменитое письмо к королеве, в котором Елизавета выражала тревогу за свое будущее, но при этом сохраняла твердость в утверждении своей невиновности:

«Смиренно прошу Ваше Величество …не осуждать меня, не выслушав прежде лично. Вот я здесь, не имея против себя ни единого доказательства, заключена в Тауэр – место, предназначенное для предателей, а не для верных подданных. Я знаю, что не заслуживаю этого, но в глазах всего королевства выгляжу как преступница… Что до меня самой, то молю Бога даровать мне самую жестокую смерть прежде, чем я допущу в свое сердце хотя бы одну мысль об измене… Никогда я не совершала, не советовала и не одобряла ничего, что могло бы навредить Вашей Особе или поставить под угрозу королевство. Именно потому я смиренно прошу Ваше Величество позволить мне предстать перед моими обвинителями в вашем присутствии, прежде чем будет вынесен приговор или я буду отправлена в Тауэр… Молю Бога, чтобы ложные доводы и клеветнические доносы не склонили мою сестру против меня».

В дождливое Вербное воскресенье Елизавету повезли на королевском судне по Темзе к так называемым Вратам предателей – зловещему входу в Тауэр. Войдя в мрачную крепость, принцесса не могла не вспомнить о трагической судьбе своей матери Анны Болейн, Кэтрин Говард и бедной Джейн Грей, чья жизнь оборвалась в этих сырых каменных стенах. Несмотря на проливной дождь, Елизавета отказалась от плаща, который предложил ей маркиз Винчестер. Проходя один из внутренних дворов, она произнесла: «Ни один подданный, столь преданный своему королю, не восходил по этой лестнице со времен Юлия Цезаря». Стражники, растроганные ее достоинством и мужеством, восклицали: «Да благословит вас Господь, ваша светлость!»

Долгожданного ответа на письмо, отправленное Елизаветой своей сестре Марии Тюдор, так и не последовало. Королева оказалась на распутье: мысль о том, чтобы отдать приказ на казнь члена собственной семьи, приводила ее в ужас – тем более что приближалась ее помолвка с испанским принцем Филиппом. Мария оставила Елизавету в заключении в Тауэре, хотя и отдала приказ обращаться с ней уважительно. Принцессе позволили по утрам присутствовать на мессах, а спустя несколько недель заточения разрешили выходить на прогулки в сад. Но с каждым днем Елизавета все больше теряла надежду и начала думать, что ей не суждено покинуть это мрачное место живой. После тяжелых допросов, проведенных членами Тайного совета, на которых она продолжала отстаивать свою невиновность, она сломалась. Позднее она признавалась, что была совершенно уверена в своей скорой казни и единственным своим желанием считала «чтобы, когда придет ее черед взойти на эшафот, ее казнил, как и ее мать, французский палач – мечом, а не топором».

Спустя два ужасных месяца Елизавета получила неожиданное известие. 19 мая 1554 года к ней явились представители королевского совета, чтобы объявить, что она должна немедленно покинуть Тауэр и отправиться в неизвестное ей место. Не зная, что ее ждет, она попрощалась со своими слугами и села в карету. Несмотря на страх, по мере продвижения на север она замечала, как крестьяне приветствовали ее и осыпали радостными возгласами.

Когда она наконец прибыла в свое новое место заточения – королевскую резиденцию Вудсток, близ Оксфорда, – она поняла истинную причину столь внезапного переезда. В преддверии прибытия в Англию жениха королевы Филиппа Испанского Мария решила удалить сестру от двора – не для того, чтобы казнить, а потому, что не могла отпраздновать свадьбу, пока Елизавета находилась в заключении в Тауэре. Елизавета наконец смогла вздохнуть с облегчением: по крайней мере, на данный момент Мария явно не желала ей смерти и велела, чтобы к ней относились с уважением и как подобает ее знатному происхождению.

Для сэра Генри Бедингфилда, которому было поручено присматривать за принцессой, задача оказалась нелегкой, ибо леди Елизавета после стольких пережитых страданий проявляла себя «надменной, упрямой, капризной, болезненной и раздражительной».

Елизавета в очередной раз избежала смерти, но вскоре столкнулась с суровой реальностью. Несмотря на то что окружающие заботились о ее безопасности и удовлетворяли все ее потребности, она по-прежнему оставалась узницей, вынужденной жить в изгнании. Ей снова было запрещено появляться при дворе, принимать гостей и разговаривать с посторонними. Ее никогда не оставляли одну и постоянно держали под наблюдением, даже во время прогулок в саду.

Дворец Вудсток представлял собой старинное загородное имение, но был крайне неудобным и устаревшим. Принцесса тосковала по обществу своих придворных дам и развлечениям при дворе. Ее одолевала скука, и она начала писать письма королеве Марии, в которых просила позволения предстать перед ней лично и защитить свою невиновность. Однако королева ответила холодно и решительно: «Не беспокой меня больше своими обманными посланиями». Но Елизавета не собиралась сдаваться. В надежде смягчить сердце сестры она решила исповедоваться и принять причастие, что тронуло королеву до глубины души. 20 июля 1554 года принц Филипп Испанский прибыл в Саутгемптон в сопровождении внушительной свиты из 3000 человек, облаченных в свои лучшие наряды. Ему было 27 лет, и он уже овдовел – его первой супругой была Мария Мануэла Португальская, от которой у него остался сын. Внешне он не отличался особой привлекательностью, однако никто и представить себе не мог, что королева Мария влюбится в него с первого взгляда.

Филипп же испытал сильное разочарование. Его будущая супруга была на 11 лет старше и выглядела заметно постаревшей из-за всех перенесенных ею страданий. К досаде, из-за необходимости покинуть любимую Испанию, чтобы править в стране «неверных», теперь добавилось и отсутствие какой-либо симпатии к невесте. Народ Лондона встретил его без восторга, а про испанских рыцарей, сопровождавших принца, говорили, что у них «оливковые лица и они пахнут чесноком».

Свадьба состоялась пятью днями позже в Винчестерском соборе и прошла с соблюдением всех католических обрядов. Многие – в том числе и сам Филипп – задавались вопросом: сможет ли тридцативосьмилетняя Мария еще стать матерью?

Рождение наследника стало теперь единственной заботой королевы. И когда всего через несколько месяцев она объявила о своей беременности, эта новость вызвала большое удивление при дворе. Роды ожидались в апреле 1555 года, и, пока все ждали радостного события, Мария продолжала свою личную крестовую кампанию по «избавлению Англии от ереси». В ноябре из Рима прибыл кардинал Поул, троюродный дядя королевы, который ранее находился в изгнании по приказу Генриха VIII, поскольку выступил против его развода с Екатериной Арагонской.

В начале следующего года Англия вновь официально стала католической, и королева была счастлива, что вернула свое королевство к истинной вере. Теперь она могла спокойно ожидать появления на свет столь желанного ребенка. Но в конце апреля, когда должны были начаться роды, никаких признаков еще не наблюдалось. Тогда, совершенно неожиданно и, по всей вероятности, под влиянием Филиппа Мария призвала Елизавету ко двору. Она боялась умереть при родах, и супруг убедил ее примириться с сестрой ради согласия с Богом и собственной совестью.

Елизавета прибыла в Лондон 29 апреля 1555 года и разместилась в Хэмптон-Корте – дворце, где королева Мария уединилась со своими фрейлинами в ожидании родов. Принцесса, проведшая 11 месяцев в изоляции в Вудстоке, заняла отведенные ей покои, но ей не разрешили видеть никого, даже собственную сестру. Единственным, кто навестил ее, был король Филипп, ее зять, с которым она еще не встречалась после его брака с королевой годом ранее.

Судя по всему, это была радушная и недолгая встреча. Филиппа беспокоило, что если жена в итоге не сможет подарить ему наследника или ребенок умрет при рождении, а примирения с Елизаветой так и не произойдет, то корона Англии может перейти к двоюродной племяннице – шотландской королеве Марии Стюарт. Та была католичкой, но находилась в союзе с врагами Испании – французами. Поэтому Филипп использовал все свое влияние, чтобы Елизавета вновь заслужила доверие королевы и вернула себе место при дворе.

Две недели спустя, глубокой ночью, за Елизаветой пришли. Королева велела позвать ее, и Генри Бедингфилд при свете факелов провел принцессу в королевские покои. Мария Тюдор, заметно постаревшая и утомленная, ожидала сестру, сидя в кресле для аудиенций с суровым выражением лица. Когда Елизавета предстала перед ней, то упала к ее ногам и со слезами на глазах молила о прощении, уверяя, что всегда оставалась верна. На этот раз Мария поверила ее искренним словам и даровала ей свободу.

Проведя несколько дней в Лондоне, принцесса вернулась во дворец Хатфилд, чтобы ожидать там рождения наследника. Но шли недели, а королева так и не родила. При дворе начали множиться слухи, и, наконец, в июле стало очевидно, что Мария Тюдор вовсе не была беременна. По всей вероятности, речь шла о так называемой мнимой или нервной беременности. Это стало огромным разочарованием для королевской четы, и с тех пор их отношения больше не были прежними. Филипп был уверен, что супруга не сможет подарить ему наследников, а в Англии, где испанцев по-прежнему считали врагами, он чувствовал себя чужим. Поэтому, когда отец, император Карл V, призвал его немедленно отправиться в Брюссель для решения важных государственных дел, он испытал большое облегчение.

Мария простилась с Филиппом с тяжелым сердцем, ощущая, что, возможно, больше никогда его не увидит. Их супружеское счастье длилось всего один год. Оставшись одна, покинутая мужем, которого по-прежнему любила, она решила, что Бог наказал ее бесплодием за неведомый ей грех. Тогда же Мария приняла решение любой ценой – огнем и мечом – вернуть Англию к католической вере.

Под влиянием своих самых фанатичных советников она издала законы против ереси, в результате которых на костре были сожжены епископы и протестантские проповедники. Сотни мужчин и женщин были арестованы и жестоко казнены. Это было лишь начало. Вскоре страх и ужас распространились по всей стране. Королева, некогда любимая народом, благочестивая, скромная и преданная, теперь получила в народе прозвище Мария Кровавая.

Перед лицом этих трагических событий Елизавета старалась оставаться в тени. Она уже хорошо усвоила, как трудно женщине-правительнице выжить в мужском мире. Следовало быть очень внимательной, действовать осторожно и как можно меньше привлекать к себе внимание.

Мария Тюдор все еще не доверяла сестре, но теперь была одинока, особенно после смерти своего верного друга и советника лорд-канцлера Гардинера. Несмотря на заверения Филиппа в письмах, что они скоро воссоединятся, это были лишь пустые обещания. Они увиделись лишь однажды: в марте 1557 года король вновь приехал в Лондон, чтобы убедить королеву Англии вступить в войну с Францией на стороне Испании. Мария, все еще влюбленная в супруга, согласилась, но английский флот потерпел поражение, и был утрачен важный военный форпост – Кале.

Через несколько месяцев король окончательно покинул свою жену. Несчастная королева вновь уверяла, что беременна, но никто уже не воспринимал ее всерьез. Печальная, подавленная и униженная после потери Кале, она начала страдать от симптомов тяжелой болезни, которую не мог излечить ни один врач. У Марии был запущенный рак матки – именно он объяснял проявления ее мнимой беременности.

В конце февраля 1558 года, прикованная к постели, Мария позволила Елизавете вернуться в Лондон и поселиться в резиденции Сомерсет-Хаус. Сестры возобновили общение, и отношения между ними стали теплее и душевнее. Пока жизнь Марии Тюдор медленно угасала, Елизавета пользовалась все большей популярностью и любовью народа. Филипп II так и не приехал к умирающей жене, но прислал к Елизавете герцога Ферия, испанского посла, с заверением в полной поддержке со стороны Испании, когда она взойдет на престол, и предложил ей помощь в первые дни ее правления.

На пороге смерти, преодолев сомнения совести, королева Мария Тюдор приняла окончательное решение – провозгласить Елизавету своей законной преемницей. Взамен она попросила ее сохранить католическую веру в Англии и выплатить все долги королевства. Елизавета, уже прекрасно умевшая скрывать свои истинные чувства ради собственной безопасности, сразу согласилась.

Мария Тюдор умерла на рассвете 17 ноября 1558 года во дворце Сент-Джеймс. Елизавета читала под сенью старого дуба в парке Хатфилда. Когда она увидела приближающуюся конную процессию из членов Тайного совета, то сразу поняла, что произошло. Они спешились, преклонили перед ней колени и признали ее новой королевой Англии.

Несмотря на юный возраст и отсутствие опыта правления, с самого детства она жила в мире дворцовых интриг и предательств, что сделало ее крайне осторожной и недоверчивой. Когда ей сообщили о смерти сестры, она не сразу поверила. Чтобы удостовериться, Елизавета потребовала привезти ей свидетельство, которое не оставляло бы сомнений, – обручальное кольцо, которое король Филипп II когда-то подарил Марии Тюдор и которое она никогда не снимала. Только увидев кольцо, Елизавета окончательно поверила в произошедшее. На мгновение Елизавета замолчала, а затем произнесла по-латыни строку из Псалтири: «Сие есть от Господа, и есть дивно в очах наших».

Так в возрасте 25 лет она стала королевой Англии под именем Елизавета I.

Осознавая глубочайший раскол, царивший в стране, она постаралась занять позицию умеренности и справедливости. Из тридцати двух католических советников своей сестры она оставила при себе тринадцать – тех, кто не участвовал в гонениях на протестантов.

Через три дня после восшествия на престол она собрала всех членов Совета в большом зале и произнесла свою первую речь, в которой ясно обозначила тон своего правления: «Я прошу вас всех, каждого в своем звании, помогать мне управлять так, чтобы в день, когда мне придется держать ответ перед Богом за свое царствование, я могла сказать, что оставила после себя процветающее королевство.

…Я принимаю вас всех как своих советников и защитников. Не сомневайтесь в моей доброй воле и доверии, пока вы ведете себя как верные и преданные подданные».

В отличие от Марии Тюдор, которая почти не участвовала в делах государства, Елизавета с самого начала была полна решимости утвердить свою власть. Она считала, что избрана Богом для управления страной, и окружила себя людьми, чья преданность была проверена временем. Елизавета отличалась большой самокритичностью, но требовала от своих советников абсолютной верности и подчинения. Главным своим советником она назначила Уильяма Сесила – убежденного протестанта и человека, которому полностью доверяла. Их дружба длилась 40 лет, и он стал самым влиятельным человеком в Англии. Первым своим распоряжением королева назначила Сесила государственным секретарем и произнесла при этом ставшие знаменитыми слова:

«Я вверяю вам эту должность, ибо уверена, что вы никогда не поддадитесь соблазну подарков и останетесь верны государству. Вы будете давать мне советы, какие сочтете наилучшими, не руководствуясь личными взглядами. Если вам придется доверить мне какую-либо тайну, вы сделаете это лично, и я обещаю, что не предам вашего доверия».

Уильяму Сесилу было 38 лет. Он имел богатый опыт – в прошлом он был секретарем Тайного совета при Эдуарде VI. Кроме того, с 1550 года он управлял имуществом и доходами Елизаветы и вел ее бухгалтерию. Сесил испытывал искреннее восхищение молодой королевой и высоко ценил ее «ум, гордость, прозорливость, благоразумие и невероятную тонкость».

Шесть дней спустя Елизавета отправилась в Лондон во главе великолепной свиты, состоявшей более чем из тысячи дворян и фрейлин. После нескольких остановок, 28 ноября, она торжественно въехала в столицу верхом на богато украшенной белой лошади. Народ встречал ее с восторгом, скандируя ее имя, пока она направлялась к Тауэру, где должна была остановиться.

Католический епископ Лондона Эдмунд Боннер вышел встретить Елизавету, но королева не позволила ему поцеловать ее руку. Этот клирик был известен как один из самых кровожадных преследователей протестантов и пользовался дурной славой в городе. Елизавета прекрасно понимала, что каждый ее жест будет тщательно проанализирован, и таким публичным пренебрежением она ясно дала понять: с религиозной политикой своей сестры Марии Тюдор она окончательно порвет.

Хотя страна находилась на грани банкротства, на празднования в честь коронации королева не пожалела средств. 14 января, накануне великого дня, она отправилась из Тауэра в Вестминстер в роскошном паланкине. Юная королева была одета в ослепительное длинное платье из парчи, шитое золотыми нитями и отделанное горностаем. На голове у нее сияла золотая корона с драгоценными камнями. В течение четырех часов, под легким снегом, она шествовала в сопровождении лордов и дам по улицам, пышно украшенным к этому дню. По всему маршруту ей подносили дары, букеты цветов, читали стихотворения в ее честь, а она с благодарностью принимала проявления любви своих подданных.

«Если кому-либо и был дан дар покорять сердца людей, это была именно королева, – писал один из очевидцев. – И если она когда-либо проявила этот дар в полной мере, то это было именно тогда: сочетая кротость с величием, она с достоинством склонялась даже перед самым простым народом». Когда девочка во время одного из аллегорических представлений вручила ей Библию, переведенную на английский язык – запрещенную при Марии Тюдор, – Елизавета поцеловала книгу, с благоговением подняла ее над головой, а затем прижала к груди. А когда аббат и монахи Вестминстерского аббатства пришли приветствовать ее при свете дня, держа в руках свечи, королева резко оборвала их: «Прочь эти факелы! Мы и так все прекрасно видим». Всем присутствующим стало ясно: вместе с этой молодой и решительной королевой в Англию возвращалась Реформация.

Елизавета провела ночь во дворце Вестминстер, а на следующее утро твердой походкой прошла к старинному аббатству в одиночестве по ковру из синего бархата, расстеленному на пути. Войдя внутрь, она заняла место на коронационном троне перед алтарем под торжественные звуки труб. Длинная и пышная церемония прошла по тем же канонам и ритуалу, что и у ее предшественников. Елизавету помазали елеем и облачили в традиционное коронационное одеяние, которое составляли: туника и сандалии, шпоры и пояс, меч, сапоги, перчатки и, конечно, регалии – корона, скипетр, держава и мантия из горностая. Епископ надел на палец Ее Величества золотое кольцо с рубинами – символ ее союза с народом, которое она будет носить до самой смерти.

Однако в мессе, последовавшей за интронизацией, произошли значительные изменения: она проводилась не на латыни, как прежде, а на английском языке – согласно протестантскому вероучению. Кроме того, капеллану было запрещено поднимать освященную облатку – древний обряд католической литургии.

После коронации Елизавета не смогла в полной мере отдаться чувству торжества: дела государственной важности не терпели отлагательств. Англия находилась в глубоком кризисе, вызванном внутренними раздорами и религиозными противостояниями. От своей сестры Марии Тюдор она унаследовала нестабильное королевство и почти пустую казну. В первые месяцы ее правления страну тревожили конфликты с Францией и Шотландией. Несмотря на молодость, Елизавете предстояло справиться с серьезными проблемами: окончательный разрыв с Римом, решение вопроса о замужестве, заключение мирного соглашения с Францией, войну с которой начала ее сестра, и хрупкий союз с Испанией.

Однако наибольшую угрозу представляла Шотландия – верный союзник Франции. В апреле 1558 года дофин Франциск, сын французского короля Генриха II, вступил в брак с Марией Стюарт – королевой Шотландии и племянницей Елизаветы. Эта пятнадцатилетняя девушка, воспитанная при французском дворе, была дочерью короля Якова V Шотландского и его второй жены Марии де Гиз. Кроме того, Мария Стюарт была прямым потомком Маргариты Тюдор – старшей сестры Генриха VIII. Для католических держав Европы единственным законным браком английского короля считался союз с его первой супругой – Екатериной Арагонской, и потому они признавали Марию Стюарт законной наследницей престола, а Елизавету – самозванкой. Претензии Марии на английскую корону стали постоянным источником напряженности между двумя королевами.

В условиях этих политических потрясений Елизавета с самого начала могла рассчитывать на поддержку своего шурина – короля Испании Филиппа II. Он хоть и был ревностным католиком, но не собирался поддерживать притязания Марии Стюарт на английский престол и тем самым допустить, чтобы Франция завладела Англией. Именно тогда, совершенно неожиданно, испанский монарх выразил готовность жениться на Елизавете. Подобное казалось немыслимым, особенно с учетом его непопулярности в Англии после брака с Марией Тюдор. Однако ее советники рекомендовали рассмотреть этот шаг.

На самом деле сам Филипп вовсе не желал вновь вступать в брак с Тюдор, а тем более с молодой женщиной, исповедовавшей протестантизм. Но он был готов принести личную жертву ради мира и религиозной стабильности. В сообщении своему послу он писал: «Несмотря ни на что, учитывая важность этого брака для блага христианского мира и сохранения веры… я решил отбросить все иные соображения и послужить Господу, попросив руки королевы… при условии, что она примет мою веру и будет поддерживать ее в своей стране». Елизавета никогда не воспринимала предложение Филиппа всерьез, но в первые месяцы своего правления не торопилась его отклонять – его поддержка помогла ей укрепить свою легитимность на троне.

Спустя два с половиной месяца после коронации Елизавета впервые вступила на сложную арену международной дипломатии. После продолжительного конфликта между Францией и Испанией, в который Англия была втянута по инициативе Марии Тюдор, державы подписали мир. В апреле 1559 года был подписан Като-Камбрезийский договор, положивший конец сорокалетней борьбе между Испанией и Францией. Для того чтобы еще больше укрепить союз между двумя католическими державами, было решено заключить брак между королем Филиппом II и будущей королевой Изабеллой Валуа, дочерью французского короля Генриха II. Реакция Елизаветы на этот союз была крайне отрицательной. Комментируя брак своего бывшего жениха, она язвительно заметила испанскому послу: «Его Величество, должно быть, был не слишком влюблен в меня, если не смог подождать каких-нибудь четыре месяца, чтобы узнать, не переменю ли я своего мнения».

Однако за ее иронией скрывалась тревога. Союз католических держав – Франции, Испании и Ватикана – представлял серьезную угрозу для протестантской Англии. Сам Генрих II остался доволен достигнутым соглашением, и враждебность в отношении Англии немедленно прекратилась. 21 апреля дофин Франции и Мария Стюарт направили Елизавете письмо, в котором обратились к ней как к «нашей весьма дорогой и любимой сестре и первой королеве Англии». Таким образом, на тот момент королева Шотландии отказывалась от притязаний на корону Тюдоров.

На первых порах Елизавета проявляла крайнюю осторожность в принятии решений и всегда советовалась со своим опытным советником Сесилом. В своем первом обращении к парламенту после официального признания ее законной правительницей она заявила: «Я надеюсь править нашим королевством в духе справедливости, мира и спокойствия, как это делал мой отец». Ее самым заветным желанием было обеспечить мирный и сбалансированный переход власти. После того как были подписаны мирные договоры с Францией и Шотландией и сохранены добрые отношения с Испанией, оставался открытым болезненный вопрос о религиозной политике в Англии. Королева хотела положить конец привилегиям католических епископов и восстановить протестантские законы, однако сама не была религиозной фанатичкой, как ее сестра.

Елизавета ощущала большую симпатию к протестантизму, в котором воспитывалась с детства, однако некоторые его аспекты вызывали у нее отвращение – особенно допущение браков среди священников, а также суровость кальвинизма. Для нее религия прежде всего была делом государственной важности, и она ожидала от Церкви не столько догматической строгости, сколько единства и преданности королевству.

Стремясь найти золотую середину, в начале 1559 года она начала продолжительные и непростые переговоры, чтобы выработать решение, способное удовлетворить обе враждующие стороны. В конце концов королева утвердила умеренный протестантизм в качестве официальной религии страны. 28 апреля был принят Закон о верховенстве, окончательно разрывающий связь англиканской церкви с Римом. Однако, в отличие от своего отца Генриха VIII, который называл себя «верховным главой Церкви», Елизавета, опасаясь, что протестантов может смутить женщина во главе духовенства, приняла более нейтральный титул – «верховный управляющий» Церкви. Католическая месса была отменена, а единственным легитимным богослужебным текстом стала «Книга общих молитв». Этими мерами Елизавета окончательно перевернула страницу кровавого правления своей предшественницы.

«Она скорее обаятельна, чем по-настоящему красива, очень светлокожая. У нее красивые глаза и изящные руки, которые ей нравится показывать. Ум ее исключителен, что она доказала в опасные моменты своей жизни… Она хорошо говорит на латыни, немного на греческом и свободно на итальянском. Она тщеславна и даже высокомерна и, хотя помнит, кем была ее мать, не считает себя по происхождению ниже, чем королева Мария Тюдор. Она гордится своим отцом, и все говорят, что она больше похожа на него, чем другая его дочь».

Так описывал Елизавету в первые месяцы ее правления венецианский посол. Действительно, она не была красавицей и не обладала утонченными чертами, а ее кожа имела оливковый оттенок, унаследованный от матери, Анны Болейн, но все отмечали силу ее личности. Елизавете вскоре должно было исполниться 26 лет, и, хотя она отличалась крепким здоровьем, всех волновал вопрос ее потомства. Если она умрет бездетной, династия Тюдоров прервется, и ее прямой наследницей станет племянница – королева Шотландии Мария Стюарт. Брак королевы имел жизненно важное значение не только для обеспечения преемственности престола, но и потому, что Англия, оказавшись в международной изоляции и не обладая сильной армией, остро нуждалась в выгодном союзе, который могла бы принести удачная свадьба.

В начале 1559 года парламент уже поднимал перед Елизаветой вопрос о необходимости как можно скорее выйти замуж. Но, несмотря на то что несколько месяцев она уклонялась от обсуждения этой темы, 10 февраля сэр Томас Харгривз, спикер Палаты общин, явился во дворец Уайтхолл во главе делегации из 30 депутатов с официальной просьбой к Ее Величеству «удовлетворить желания своих верных подданных, вступив в брак как можно скорее и непременно с подданным английского королевства». Ответ королевы оказался самым неожиданным: «Чтобы вас удовлетворить, я уже сочеталась браком с одним супругом – с королевством Англия… Не упрекайте меня в беде бесплодия, ибо каждый из вас и все англичане – мои дети и родственники, и, если только Бог не лишит меня вас (да не допустит того Господь), никто не сможет с упреком назвать меня бесплодной. И величайшим моим удовлетворением станет, если на моей мраморной гробнице, когда я испущу последний вздох, будет высечено: „Здесь покоится Елизавета, царствовавшая девой и умершая девой“».

Эта речь королевы ошеломила депутатов. Однако, поскольку на повестке дня стояли и другие важные государственные вопросы, они решили не настаивать и отложить обсуждение брака. Тем не менее отказ Ее Величества вступать в брак и рожать детей казался невероятным для монарха ее времени. Начались жестокие слухи и пасквили со стороны ее недоброжелателей. Поговаривали даже, что «у Елизаветы есть перепонка, которая делает ее неспособной познать мужчину, хотя она и испытывает многих ради собственного удовольствия».

А ведь претендентов у нее было немало: в списке значились австрийский принц, итальянский герцог, шотландский лорд и даже французский дофин. Но самым эксцентричным из всех оказался наследный принц Эрик Шведский, который писал королеве страстные любовные послания на латыни – до тех пор, пока Елизавета ясно не дала ему понять, что пока «не испытывает желания менять свой уединенный образ жизни».

Ее отвращение к браку отнюдь не означало, что Елизавета не испытывала влечения к мужчинам. Напротив, в середине 1559 года она влюбилась в лорда Роберта Дадли, которого назначила своим верховным конюшим. Он был сыном герцога Нортумберленда – того самого, что организовал заговор с целью возвести на трон свою невестку, несчастную Джейн Грей, и был казнен по приказу Марии Тюдор. Елизавета и Роберт были ровесниками, знали друг друга с детства, у них были схожие вкусы. Дадли был привлекателен, молод, спортивен, галантен и весел. Он был чемпионом в рыцарских турнирах и состязаниях, великолепным танцором, играл на лютне и увлекался живописью, особенно итальянской. Мало какая женщина могла устоять перед его мужественным обаянием – королева не стала исключением. Позднее она пожаловала ему титул графа – небывалое событие, ведь Дадли не принадлежал к королевской семье.

При дворе поползли слухи, что государыня и ее статный конюший – любовники. Посол герцог Ферия в письме королю Филиппу II писал: «Уже некоторое время лорд Роберт пользуется таким расположением, что делает все, что ему угодно. Говорят даже, что Ее Величество навещает его в покоях как днем, так и ночью». В большинстве королевских резиденций у Дадли были апартаменты по соседству с покоями королевы. Летом она посвятила его в рыцари ордена Подвязки и подарила 12 000 фунтов, «чтобы помочь ему поддерживать свой статус».

Елизавета наслаждалась его обществом, однако их роман, продлившийся всего 18 месяцев, вызвал бурю негодования при дворе. Основная проблема заключалась в том, что Роберт уже десять лет был женат на Эми Робсарт, дочери богатого дворянина из Норфолка. Их брак давно перестал быть счастливым – супруги жили раздельно и детей не имели. Пока его жена жила в Камнор-Плейс, недалеко от Оксфорда, лорд Роберт обосновался в Лондоне и часто навещал королеву. Елизавете было 27 лет, и впервые в жизни она могла наслаждаться свободой и радостями дворцовой жизни. Она обожала танцевать до рассвета, устраивать пиры, охотиться в своих владениях и посещать турниры и состязания. Ее старая и горячо любимая наставница Кейт Эшли неоднократно упрекала королеву за «безрассудное» поведение и предупреждала о возможных последствиях. Но гордая и самоуверенная Елизавета отвечала, что «никто не имеет права ей что-либо запрещать».

С наступлением осени слухи начали распространяться по всему Лондону, и королева уже не могла их игнорировать. Те почести и привилегии, которыми она осыпала своего верного конюшего, вызвали зависть и негодование у части дворянства. До нее дошли тревожные вести о заговоре, целью которого было отравление лорда Дадли на одном из пиров и даже покушение на ее собственную жизнь. Недовольство народа тоже становилось все более заметным: на улицах открыто обсуждали возможную беременность Ее Величества и даже поговаривали, будто она тайно родила ребенка от своего любовника. Пока скандальный роман обсуждали повсюду, жена лорда Роберта, больная раком, медленно угасала в своем доме. Появились и обвинения в том, что фаворит королевы якобы так стремился на ней жениться, что планировал убить свою супругу. Альваро де ла Куадра, новый посол Филиппа II при английском дворе, писал своему королю, подтверждая эти подозрения: «Надежный человек сообщил мне, что Дадли не раз пытался отравить свою жену».

Именно в этот напряженный момент срочные государственные дела потребовали внимания Елизаветы. 10 июля 1559 года король Франции Генрих II погиб во время рыцарского турнира. Трон унаследовал его пятнадцатилетний сын, дофин Франциск II, супруг Марии Стюарт, которая теперь становилась королевой-консортом Франции.

Пока любовные истории Елизаветы обсуждали во всех уголках Лондона, юная Мария Стюарт наслаждалась своим высоким положением при дворе Франции. Елизавета тщательно следила за каждым ее шагом благодаря докладам своих послов. Вызывающее поведение племянницы становилось поводом для беспокойства. 21 сентября, во время церемонии коронации в Реймсском соборе, юные монархи – Франциск II и Мария Стюарт – украсили свои штандарты гербом Англии рядом с гербами Франции и Шотландии. Этот жест не остался незамеченным для Елизаветы, которая восприняла его как тяжелое оскорбление. Этот инцидент навсегда отравил отношения между двумя королевами. Провокация стала еще очевиднее спустя несколько месяцев, когда к гербу королевы Франции добавили императорскую корону и надпись: «Герб Марии, королевы-дофины Франции, самой благородной из всех дам земли, королевы Шотландии, Англии и также Ирландии. Такова воля Божья».

Но в это время перед Елизаветой стояла неотложная задача – справиться с тяжелым экономическим кризисом, охватившим страну. С самого начала своего правления по совету Уильяма Сесила она втайне готовила масштабную монетную реформу, необходимую для выхода из рецессии. Это было дело тонкое и крайне сложное: английская валюта сильно обесценилась, и необходимо было заменить в обращении старые монеты на новые, содержащие больше драгоценных металлов, чтобы восстановить доверие торговцев. Чтобы обеспечить сильную валюту, следовало изъять из оборота низкокачественные монеты, выпущенные еще при Генрихе VIII. Королева опасалась, как отреагирует народ, когда узнает, что номинальная стоимость существующих денег будет снижена: монеты в два пенса станут стоить лишь полтора, а шестипенсовые – всего четыре с половиной.

Однако изъятие старых монет и их замена новыми, продлившееся целый год, не вызвало ожидаемых волнений. Жесткие экономические меры, введенные при дворе, позволили всего за несколько месяцев наполовину сократить государственный долг. Это стало большим успехом для Уильяма Сесила и молодой королевы Елизаветы, чей авторитет заметно вырос.

Но когда, казалось бы, в стране воцарилось спокойствие, новый крупный скандал вновь затронул саму королеву. 8 сентября 1560 года Эми Робсарт, супруга лорда Роберта Дадли, была найдена мертвой в своем доме в Оксфорде. В тот день она распустила прислугу и вскоре была обнаружена у подножия лестницы с переломом шеи. Как только стало известно о ее гибели, общественное мнение сразу же обвинило ее мужа. Все были уверены, что он устроил убийство, чтобы жениться на королеве и занять трон.

Обстановка в Лондоне была настолько напряженной, что испанский посол Альваро де ла Куадра писал своему государю Филиппу II о своих опасениях: королеву «могут свергнуть и отправить в Тауэр». Но фаворит Ее Величества избежал эшафота, чего многие не ожидали. Суд, рассмотрев все представленные доказательства, постановил, что смерть леди Робсарт была «несчастным случаем, к которому лорд Дадли не имел никакого отношения».

Елизавета была очарована своим пажом, и, хотя, возможно, и мечтала выйти за него замуж, после этой трагедии поняла, что это невозможно. Брак с мужчиной, подозреваемым в убийстве своей жены, мог бы поставить под угрозу ее престол. Глубоко потрясенная тем, как развивались события, она призналась испанскому послу, которому доверяла: «Я не ангел и не отрицаю, что питаю симпатию к лорду Роберту за его многочисленные достоинства, но между мной и лордом Робертом никогда не было ничего предосудительного, хотя он мне очень дорог». Для Елизаветы королевство всегда было важнее личных чувств, и она ни за что не позволила бы себе совершить роковую ошибку.

В декабре 1560 года королева Елизавета получила неожиданную новость: Мария Стюарт овдовела. Ее хрупкий и болезненный супруг, король Франциск II, скончался. Марии было всего 18 лет, и она оставалась королевой-консортом Франции чуть более полутора лет. Новый монарх, Карл IX, был несовершеннолетним, и регентство в королевстве приняла на себя его мать – Екатерина Медичи. Теперь Мария Стюарт стала всего лишь «вдовствующей королевой», без власти и с немногими друзьями при французском дворе. Отношения с тещей, Екатериной, у нее с самого начала не складывались, и, осознав перемену своего положения, Мария решила вернуться в Шотландию. В знак траура она облачилась в белое – по французской традиции – и уединилась в личных покоях, чтобы предаться скорби. По прошествии сорока дней затворничества она начала готовиться к возвращению в родные края, о которых почти ничего не помнила, поскольку отсутствовала в стране 13 лет.

На расстоянии королева Елизавета с пристальным вниманием следила за развитием событий и, когда узнала, что ее племянница возвращается в Шотландию, почувствовала тревогу. За годы отсутствия Марии многое изменилось в соседнем королевстве. Ее мать Мария де Гиз, игравшая роль регента после ранней смерти мужа Якова V, умерла год назад, и правление находилось в руках Совета лордов, действовавшего от имени королевы. Если раньше Шотландия была преимущественно католической, то теперь официальной религией стал протестантизм, однако в стране сохранялось острое противостояние между сторонниками двух вероисповеданий. Елизавета опасалась, что с приездом Марии Стюарт католические кланы затеют заговор, чтобы посадить ее на английский трон. Однако, судя по теплым проявлениям и дружелюбным письмам, которые Мария присылала из Франции, ее опасения, казалось, были напрасны. Та называла Елизавету «своей самой дорогой сестрой» и, несмотря на интриги придворных с обеих сторон, стремилась к добрым отношениям. Вскоре стало ясно, что у этих двух молодых женщин было гораздо больше общего, чем можно было бы подумать.

Несмотря на свое недоверие, в августе 1561 года королева Елизавета согласилась, чтобы английские корабли сопровождали Марию Стюарт во время ее возвращения из Франции в Шотландию. В письме она написала ей: «Мне стало известно, что по настоянию вашего Совета вы решили вернуться в свое королевство, и уверяю вас – я не желаю ничего большего, чем ваша дружба, как того требует и наша природа, и наше родство».

14 августа королева Мария отплыла из Кале в сопровождении своей свиты, и в открытом море ее флотилия была встречена и сопровождена до порта Лит на севере Эдинбурга, куда она прибыла пятью днями позже, в густом тумане. За какие-то шесть месяцев она потеряла мужа, мать и титул королевы Франции и теперь возвращалась одна в страну, которая была ей чужой. Хотя Мария опасалась реакции своих подданных, ее встретили тепло, как народ, так и часть шотландской знати. Но вскоре ей предстояло узнать, что Шотландия – это бедное и отсталое королевство, раздираемое непрекращающимися междоусобицами кланов.

Устроившись в замке Холируд в Эдинбурге, шотландская королева отправила своего протестантского посланника Уильяма Мейтланда к английскому двору, чтобы попытаться убедить свою тетю признать ее официальной наследницей. Елизавета отказалась высказываться по столь щекотливому вопросу и прямо заявила дипломату, что ни народ, ни парламент Англии никогда не примут на трон католичку-иностранку, даже если она ее ближайшая родственница. «Я прекрасно осознаю непостоянство английского народа – вечно недовольного нынешним правлением и постоянно устремляющего взор на того, кто придет после», – заметила королева.

Тем не менее она заверила Мейтланда, что среди всех возможных наследников именно Мария Стюарт является ее фавориткой и обладает самыми законными правами. Этот ответ не охладил пыл свергнутой шотландской королевы, которая твердо верила, что если ей удастся встретиться с Елизаветой лично, она сумеет ее убедить.

Если вначале Елизавета заняла враждебную позицию по отношению к Марии из-за обид и унижений, которые та ей причинила, то со временем их отношения стали более дружелюбными. С прибытием Марии в Шотландию обе королевы начали переписываться и постепенно стали лучше узнавать друг друга. Обе были сиротами, пережившими травматичное детство вдали от матерей, и обе оставались незамужними. Марии было 18 лет, а Елизавете – на десять больше, но между ними установилось взаимное уважение. Шотландская королева восхищалась мужеством своей тети, сумевшей выстоять в водовороте интриг и испытаний и взойти на престол Англии.

Они были единственными женщинами в Европе, правившими по праву рождения, и числились среди наиболее образованных правителей своего времени, хотя Елизавета превосходила Марию в эрудиции. В религиозных взглядах обе королевы называли себя умеренными и отвергали насилие, поразившее их королевства. Но отличались они в одном: в подходе к правлению. В Шотландии говорили, что «Мария правит сердцем, а ее тетя в Англии – разумом».

Елизавета проявляла большой интерес к Марии Стюарт и часто засыпала вопросами ее посланника Джеймса Мелвилла. Ей было любопытно все – от вкусов Марии до ее внешности. С ранних лет Марию в Шотландии и Франции знали как женщину выдающейся красоты и обаяния. Ее высокий рост (около 180 см) и королевская осанка производили сильное впечатление. Елизавета, значительно ниже ростом, не обладала столь утонченными чертами лица и фарфоровой кожей Марии и завидовала ее юности и свежести.

Посол, хорошо знавший о тщеславии английской королевы и ее любви к лести, постарался ответить так, чтобы ей было приятно. «Волосы Ее Величества, – сказал он, – скорее рыжие, чем золотистые, с кудрями, которые кажутся естественными. Она спросила меня, какой цвет ей больше идет и какую из двух королев я считаю красивее. Я ответил, что она – прекраснейшая королева Англии, а моя госпожа – прекраснейшая королева Шотландии».

Когда королева продолжала настаивать, рассказывал Мелвилл, я ответил, что обе они – самые красивые дамы своих королевств, но Ее Величество белее, тогда как моя королева очень мила. Она спросила, кто из них выше ростом. Я ответил, что моя королева. Тогда Елизавета заметила: «Слишком высокая, ведь я – среднего роста». Потом она поинтересовалась, какими видами деятельности занимается ее племянница, и я сказал, что та любит охоту, а когда серьезные государственные дела позволяют, читает сказки и играет на лютне. Королева спросила, хорошо ли она играет, и я ответил: «Вполне неплохо – для королевы». Мелвилл даже предложил своей собеседнице переодеться пажом и тайно отправиться в Шотландию, чтобы встретиться с Марией. На что Елизавета с улыбкой ответила: «Ах, если бы ты только могла устроить это!»

Между Елизаветой и Марией завязалась регулярная переписка: письма приходили каждую неделю. Вскоре они начали строить планы личной встречи – летом 1562 года в Йорке или Ноттингеме. Но столь долгожданное свидание пришлось отложить. В начале июля во Франции вспыхнула кровопролитная гражданская война между католиками и протестантами-гугенотами, и Елизавета вынуждена была отменить поездку и перенести ее на следующий год.

Ситуацию еще больше осложнило неожиданное заболевание самой Елизаветы. 10 октября в Хэмптон-Корте у нее внезапно появилась сыпь – у королевы началась оспа. Весть о ее болезни распространилась по всей стране. Мария Стюарт, которая уже переболела оспой, тут же написала тете письмо и прислала рецепт мази, которую использовала сама, чтобы на лице не осталось рубцов. В те времена оспа считалась смертельно опасной болезнью, и по всей Англии витал тревожный вопрос: что будет, если королева умрет?

Однако спустя всего неделю произошло чудо – Елизавета пошла на поправку. Собрав своих самых верных советников у постели, она выслушала их мнение о необходимости срочно назначить наследника. Но королева решительно отказалась. Вместо этого она выразила желание в случае своей смерти поручить управление королевством лорду Роберту Дадли, сделав его членом Тайного совета и предоставив ему ежегодное содержание 20 000 фунтов.

Для испанского посла стало очевидно: королева Англии по-прежнему не собирается назначать наследника, а лорд Роберт Дадли вновь пользовался ее благосклонностью. Причина, по которой Елизавета не желала выходить замуж, оставалась загадкой для всех и порождала массу домыслов. За этим решением явно стояло ее независимое и упрямое стремление к свободе. Она не хотела, чтобы ее брак поставил под угрозу ее право царствовать единолично. «Ненавижу саму мысль о браке – по причинам, которые не доверила бы даже родственной душе», – однажды сказала она лорду Сассексу. Вероятно, ее отвращение к браку было связано и с ужасным примером, поданным ее отцом Генрихом VIII, который женился шесть раз, а затем отрекался от своих жен или велел их казнить, если они не могли родить ему сына или просто переставали его привлекать.

Врачи той эпохи выдвигали иную версию: якобы у Елизаветы была врожденная аномалия – атрезия влагалища, из-за которой она не могла иметь детей. Один хронист английского двора писал, что, когда королева узнала о рождении первенца Марии Стюарт, она, крайне расстроенная, сказала своим фрейлинам: «Увы, королева Шотландии родила прекрасного сына, а я – лишь бесплодное полено». Истинную причину знала только она – и никому ее не открыла.

Что касается брака, то взгляды Марии Стюарт резко отличались от взглядов ее английской родственницы. После смерти мужа она сразу же занялась поиском нового супруга среди представителей европейских королевских домов, который обеспечил бы ей надежный политический союз. И тут, к всеобщему удивлению, Елизавета предложила ей неожиданного кандидата – своего фаворита лорда Роберта Дадли. Хотя это предложение могло показаться оскорбительным или абсурдным, на деле оно было ловким политическим ходом. Если бы ее близкий соратник занял трон Шотландии как супруг Марии, союз между двумя королевствами был бы навсегда скреплен – под контролем Елизаветы. И поскольку Елизавета не собиралась выходить за него замуж, то если бы Мария и Роберт завели ребенка, он вполне мог бы стать ее крестником и потенциальным наследником. Уильям Сесил объяснил суть этого предложения так: «Предлагая кандидатуру лорда Роберта, Ее Величество предлагает того, кого знает лучше всех, – человека, способного соперничать с любым принцем в мире и превосходящего многих, человека, которым она сама очень дорожит и который лучше любого другого сможет гарантировать дружбу между двумя королевами».

Мария была глубоко оскорблена неожиданным предложением своей тети – выйти замуж за ее бывшего возлюбленного, которого Елизавета сама ранее отвергла. Когда королева Англии попыталась ее убедить, напоминая о выгодах такого союза, Мария вспыхнула от негодования: «Так вот какова, значит, та „сестринская“ забота, которую обещала мне ваша королева, предлагая мне в мужья одного из своих подданных? Что будет, если я соглашусь, а потом она сама выйдет замуж и родит детей? Кто не скажет тогда, что я поступила глупо?»

Шотландские лорды также были возмущены этим предложением: оно показалось им унизительным, ведь лорд Дадли «не принадлежал к древнему и знатному роду, и его происхождение не было безупречным». Чтобы сгладить это, Елизавета, казалось, нашла выход: она пожаловала Роберту титул графа Лестера – высокую честь, которая теоретически позволила бы ему претендовать на корону Шотландии.

Однако этот брачный план потерпел фиаско. Сам Дадли, кроме того, вовсе не стремился жениться на католичке вроде Марии Стюарт, а тем более не желал «сослать себя в изгнание» в Эдинбург.

Тем временем в июле 1565 года королева Шотландии уже точно знала, кого хотела видеть своим мужем. Ее выбор пал на двоюродного брата – Генри Стюарта, лорда Дарнли, который жил при английском дворе и носил титул принца. Он был привлекательным блондином, но юным и совершенно незрелым, без малейшего опыта управления, зато с большим вкусом к удовольствиям. Когда Мария впервые его увидела, она сказала, что он «самый красивый и прекрасный мужчина из всех, кого она когда-либо встречала». Овдовевшая королева была им очарована, но самоуверенный Дарнли не нравился никому.

Когда до Елизаветы дошли слухи о предстоящей свадьбе, она пришла в ярость. И немедленно написала своей племяннице письмо, предостерегая: если та выйдет замуж за Дарнли, их дружбе придет конец. Больше всего королеву Англии тревожило то, что и Мария, и Дарнли были католиками и внуками Маргариты Тюдор – сестры Генриха VIII. Их союз еще больше укрепил бы право королевы Шотландии на английский престол.

Угрозы Елизаветы не дали результата – наоборот, глубоко ранили Марию. Выбирая в мужья лорда Дарнли, она полагала, что факт его благородного английского происхождения и родства с английской королевой будет воспринят с одобрением. Послу Англии в Шотландии Томасу Рэндольфу она призналась: «Насколько было бы лучше, если бы мы, королевы, столь близкие по крови, соседки, живущие на одном острове, были друзьями и жили в согласии, как сестры, а не отдалялись друг от друга во вред друг другу».

Мария сожалела, что тема ее брака разрушила их отношения с Елизаветой. Хотя уже в период ухаживаний она начала замечать, что Дарнли – человек трудный и своенравный, отказываться от брака ради одобрения английской королевы она не собиралась. На самом деле она не была влюблена в него, это было всего лишь «мимолетное увлечение», но теперь уже не было дороги назад: нужно было довести дело до свадьбы и принять последствия.

Свадьба состоялась 29 июля 1565 года в частной капелле замка Холируд в Эдинбурге. Для Марии Стюарт это был брак по расчету, который помогал ей укрепить свою позицию и вернуть уверенность в себе. Теперь она была замужней королевой и могла надеяться родить наследника престола. Но проблемы между супругами начались уже во время медового месяца. Мария пожалела, что не прислушалась к предостережениям Елизаветы, которая знала дурную репутацию человека, ставшего ее мужем и королем Шотландии.

Она сразу поняла, что за обаятельной внешностью Дарнли скрывается жестокий и надменный человек, который, выпив, терял всякое чувство меры и становился с ней крайне грубым и жестоким. Лорд Дарнли оказался прирожденным интриганом: хотя королева Шотландии даровала ему титул герцога Олбани и пожаловала орден Чертополоха, его амбиции не знали границ – он хотел отстранить жену от власти, особенно теперь, когда она ожидала ребенка.

Оскорбленная поведением мужа, Мария нашла утешение в обществе Давида Риццио – талантливого музыканта, которого она сделала своим личным секретарем и доверенным лицом. Близость между королевой и этим утонченным итальянцем-католиком стала для нее большим утешением в противостоянии деспотичному супругу. Их отношения были столь тесными, что при дворе пошли слухи о любовной связи между ними. Поговаривали даже, что ребенок, которого ожидала Мария, был на самом деле от ее любимца, которому она уделяла слишком много внимания.

Эти сплетни дошли до лорда Дарнли, и, уязвленный в своем мужском достоинстве и боясь утратить влияние, он согласился принять участие в заговоре, организованном группой протестантских дворян, настроенных против королевы. Ночью 9 марта 1566 года Мария ужинала в своих покоях в компании Риццио и нескольких фрейлин, когда ее муж ворвался в комнату вместе с вооруженными людьми. На глазах у королевы ее друг был заколот кинжалами. После убийства Риццио заговорщики заключили Марию под стражу, оставив ее в кабинете под надзором мужа.

Когда до Елизаветы дошли вести об этом происшествии, она сразу захотела вмешаться и отправить войска в Шотландию. Но ее секретарь Уильям Сесил уговорил ее не делать этого, опасаясь за безопасность племянницы и ее нерожденного ребенка. Однако Мария проявила недюжинную проницательность и в ту же ночь сумела использовать весь свой шарм, чтобы примириться с супругом и убедить его бежать вместе с ней. Лорд Дарнли в итоге поддержал жену, и им удалось ночью покинуть дворец, добравшись верхом до замка Данбар на побережье.

Это был настоящий подвиг, если учесть, что королева находилась на пятом месяце беременности. В замке Данбар ее уже ждали самые преданные сторонники, и всего через неделю после заговора она вернулась в Эдинбург во главе восьмитысячного войска и восстановила порядок – не пролив ни капли крови. Мария больше никогда не доверяла своему мужу и так и не простила его. Их брак был окончательно разрушен, когда 19 июня 1566 года после долгих и тяжелых родов у нее появился сын. Известие о рождении наследника по имени Яков было встречено с большой радостью по всей Шотландии. Мария предложила своей тете Елизавете стать крестной матерью ребенка, и та согласилась, хотя новость опять вызвала у нее вспышку ревности.

Однако трагические события омрачили радость Марии Стюарт по случаю рождения наследника. Ночью 10 февраля 1567 года резиденция, в которой находился супруг королевы, недалеко от замка Холируд, взорвалась и была полностью разрушена. В саду обнаружили тело лорда Дарнли с явными признаками удушения. Жестокое убийство потрясло всю Европу, и когда королева Елизавета узнала, что ее кузен погиб при столь загадочных обстоятельствах, она потребовала тщательного расследования. Опасаясь за безопасность Марии, она написала ей письмо, настаивая, чтобы та «немедленно наказала убийц и лично проследила за тем, чтобы ни один из них не избежал кары».

Вскоре стало известно, что главным подозреваемым в убийстве короля являлся Джеймс Хепберн, граф Ботвелл – один из видных шотландских протестантов. Этот влиятельный дворянин, отличавшийся враждебным отношением к Англии, имел значительное влияние при дворе и занимал высокие посты – лорда-адмирала и главного шерифа Эдинбурга. Весть о его причастности молниеносно разлетелась по городу и вызвала бурную реакцию на улицах. Появились слухи, что между Марией и Ботвеллом была не только политическая, но и любовная связь и что оба они причастны к убийству мужа королевы.

Самые верные и преданные друзья шотландской королевы были в замешательстве от ее безрассудного поведения. Сама Елизавета не могла поверить докладам, которые поступали к ней из Шотландии, и написала своей кузине письмо по-французски, в котором выразила свое потрясение: «Мадам, я оглушена, разум полон скорби, а сердце настолько объято ужасом от страшной вести о смерти вашего покойного супруга, моего кузена, – что я едва нахожу в себе силы писать вам… И все же не скрою: страдаю я больше о вас, чем о нем».

В апреле 1567 года граф Ботвелл предстал перед судом по обвинению в убийстве лорда Дарнли, однако был оправдан: его люди оказали давление на судей, и те объявили его невиновным. После освобождения он держался вызывающе и думал лишь о том, как жениться на Марии, чтобы провозгласить себя королем Шотландии. Менее чем через два месяца после трагедии Мария Стюарт сочеталась с ним браком по протестантскому обряду в капелле Холирудского дворца. Этот союз с человеком, которого весь народ считал убийцей ее супруга, навсегда определил ее судьбу и нанес невосполнимый ущерб ее репутации.

Те оправдания, которые она приводила, не убедили ни народ, ни знать. Мария утверждала, что, когда отправилась в Стирлинг навестить своего сына Якова, Ботвелл похитил ее и увез в замок Данбар, где насильно овладел ею. Чтобы сохранить честь, она якобы была вынуждена выйти за него замуж. Однако на улицах и в питейных заведениях Эдинбурга поговаривали, что похищение было не более чем выдумкой, призванной спасти ее доброе имя, а на самом деле она была влюблена в Ботвелла.

С того самого дня ее популярность резко пошла на спад, и даже католики, всегда поддерживавшие Марию, отвернулись от нее. Ночью 15 июня разъяренная толпа заполнила улицы Эдинбурга, выкрикивая: «Сжечь шлюху! Смерть ведьме!» Королеву арестовали и заточили в тюрьму. Елизавета с ужасом следила за стремительно разворачивавшимися событиями: мятежные лорды осмелились захватить и заточить правящую королеву, такую же, как и она. Мария оставалась пленницей в замке Лохливен, расположенном на острове посреди озера в 46 километрах от столицы. Елизавета не знала, что ее племянница ждала ребенка от Ботвелла. В конце июля 1567 года, спустя полтора месяца заключения, Мария потеряла ожидаемых близнецов и оказалась прикованной к постели.

Пока она была слабой и в отчаянии, к ней явилась делегация лордов, которые стали настаивать, чтобы она отреклась от престола в пользу своего сына, которому тогда был всего год. Несколько дней спустя лорды провозгласили маленького Якова VI новым королем Шотландии. Когда Елизавета узнала, что Марию заставили отречься от престола, она была возмущена до глубины души и пригрозила начать войну против шотландцев.

2 мая 1568 года, спустя 11 месяцев заключения, Мария Стюарт обрела свободу. Ей удалось бежать при помощи верных людей и добраться до замка Гамильтон, где она собрала своих сторонников и объявила свое отречение от престола недействительным. Елизавета вздохнула с облегчением, узнав, что ее племянница жива и на свободе. Несколько дней спустя она отправила ей письмо, в котором выразила свои искренние чувства: «Госпожа, радостная весть о вашей свободе, как и чувство привязанности, которое я питаю к своей ближайшей родственнице, побуждают меня написать вам это письмо с советами относительно вашего положения и вашей чести, за которую я переживаю так сильно, как вы того можете желать, – хотя, по правде говоря, вы уделяли ей слишком мало внимания в прошлом. Если бы вы заботились о своей чести так же, как о том несчастном негодяе Ботвелле, весь мир сочувствовал бы вам, чего, увы, сегодня не происходит, – если мне позволено говорить откровенно… Помните, что у того, кто держит в луке две тетивы, натяжение сильнее, но стрелы редко попадают в цель. С приветом, ваша любящая сестра и тетка, Королева Елизавета».

Это письмо так и не попало в руки адресата. Когда оно было написано, Мария Стюарт уже находилась на краю пропасти, откуда не было возврата. Поверженная и обманутая, она не видела иного выхода, кроме как бежать на юг. Ночью 16 мая 1568 года она села в рыбацкую лодку и взяла курс на Англию. Два дня спустя Мария высадилась в порту Уоркингтон и обратилась за помощью к Елизавете. Несмотря на предательство и поражение, она была полна решимости вернуть себе честь и трон. В первом письме к английской королеве, уже с английской земли, Мария писала, что стремится лишь к мести и наказанию изменников. В нем она умоляла: «Не становитесь той зачарованной змеей, что не слышит звуков чар, ведь я не заклинательница змей, а ваша преданная сестра».

Когда Елизавета узнала о прибытии Марии на английский берег, ее первой реакцией было пригласить королеву в Лондон и принять с почестями, соответствующими ее титулу. Но Уильям Сесил, главный хитроумный советник королевы, охладил ее порыв. Для него Мария Стюарт была злейшим врагом и серьезной угрозой. В последующие годы своей службы он сделает все возможное, чтобы эти две королевы так никогда и не встретились. Он напомнил своей госпоже, что ее племянница обвиняется в соучастии в убийстве собственного супруга. Он убеждал, что пока это дело не будет окончательно расследовано, встречаться с ней не стоит – на кону честь самой Елизаветы.

Королева Англии пользовалась большой любовью и уважением народа. Она не могла позволить себе опрометчивый шаг, способный поколебать ее репутацию. Прислушавшись к советам Сесила, Елизавета решила разместить Марию в замке Карлайл, неподалеку от шотландской границы. История повторялась: когда-то сама английская королева провела долгие месяцы в заточении и вдали от двора по приказу Марии Тюдор, которая считала ее опасной соперницей. А теперь Елизавета держала в плену Марию Стюарт.

В течение следующих восемнадцати лет Мария Стюарт оставалась пленницей Елизаветы. Вначале ей оказывались все знаки внимания, подобающие изгнанной монаршей особе. Несмотря на некоторые привилегии – возможность сохранять при себе верных слуг и принимать гостей, – со временем ее заключение становилось все более суровым и тягостным.

Мария считала это вынужденное изгнание несправедливым, ведь она лишь желала предстать перед королевой, чтобы защитить свою честь и опровергнуть выдвинутые против нее обвинения. В ответ на решение держать ее в отдалении она резко отреагировала и, поддавшись своему горячему нраву, написала Елизавете:

«…Увы, государыня! Где это видано, чтобы королю вменяли в вину стремление лично выслушать тех, кто утверждает, что оклеветан?» Но больше всего королеву встревожила скрытая угроза, которой завершалось письмо. Без обиняков Мария дала понять, что, если Елизавета откажется ее выслушать, она обратится за поддержкой к французскому и испанскому монархам – католикам, которые, несомненно, примут ее с надлежащими почестями.

Елизавета была глубоко уязвлена словами племянницы, которую, как ей казалось, всегда защищала. Ее чувства к Марии были противоречивыми. Перед ней была молодая женщина двадцати пяти лет, преследуемая судьбой, дважды овдовевшая, свергнутая с престола и разлученная с ребенком, едва появившимся на свет. Но вместе с тем – гордая католическая королева, претендующая на английский трон и подозреваемая в причастности к убийству подданного Английского королевства. Своим бегством в Англию она поставила Елизавету в крайне затруднительное положение. Когда северные английские лорды-католики узнали, что Мария находится в замке Карлайл, они немедленно прибыли туда, чтобы засвидетельствовать ей верность и провозгласить ее своей «законной королевой».

«Что же мне делать с Марией?» – этот вопрос не давал покоя Елизавете и лишал ее сна в те непростые дни. Всегда готовый защитить интересы своей королевы, Уильям Сесил нашел решение этой сложной дилеммы.

Он предложил создать специальную комиссию по расследованию смерти английского подданного лорда Дарнли. Сначала Мария Стюарт, глубоко возмущенная, категорически отказалась сотрудничать, но в итоге была вынуждена согласиться. Заседания комиссии, возглавляемой герцогом Норфолком, начались в городе Йорк 28 июля 1568 года и вызвали огромный общественный резонанс. Мария Стюарт должна была предстать перед шотландскими лордами, обвинявшими ее в преступлении. Главным обвинителем выступал Яков Стюарт, граф Морей – ее единокровный брат и регент Шотландии, предавший ее. Поначалу он был главным советником Марии, но после ее брака с лордом Дарнли перешел в лагерь оппозиции и возглавил мятеж. Граф Морей был полон решимости доказать вину своей сестры, даже если для этого пришлось бы сфабриковать улики и подложные свидетельства. Он предъявил документы, якобы извлеченные из серебряной шкатулки, – любовные письма, по его словам, написанные Марией графу Ботвеллу, в которых они вместе якобы строили планы по убийству Дарнли, чтобы затем править Шотландией как супруги.

Несмотря на настойчивые заявления Марии о фальсификации этих писем и на то, что ей отказали в праве ознакомиться с оригиналами, большинство экспертов, присутствовавших на слушаниях, признали документы подлинными. Граф Морей, скорее всего, лично подделал почерк королевы, а вся история со шкатулкой была частью тщательно спланированной интриги. Тем не менее эффект был сокрушительным: многие были убеждены в ее виновности, и королева Англии вновь оказалась перед трудным выбором.

После нескольких месяцев допросов и слушаний, 10 января 1569 года, Елизавета вынесла вердикт, призванный удовлетворить обе стороны. Уильям Сесил официально заявил:

«Никаких доказательств, порочащих королеву Шотландии в глазах Ее Величества, представлено не было. С другой стороны, нет причин сомневаться в чести и верности графа Морея и его сторонников». Таким образом, и Мария Стюарт, и ее брат были признаны невиновными. Однако графу Морею было позволено вернуться в Шотландию и править от имени малолетнего короля Якова VI в интересах Англии, а Мария окончательно превратилась в пленницу английской короны.

Елизавета приняла это решение, руководствуясь исключительно своими интересами, а не заботой о будущем своей племянницы. Она прекрасно понимала, что если Мария вернется в Шотландию, то будет немедленно арестована и приговорена к смерти. Но если же ее отпустить на волю, она непременно отправится во Францию или Испанию. Ни один из этих вариантов не устраивал английскую королеву. Поэтому, прикрываясь заботой о «госте», она решила держать Марию подальше от двора.

Хотя Елизавета не уставала повторять французскому послу, что намерена «защитить дело шотландской королевы и восстановить ее в правах и власти путем соглашения с ее подданными», истина была совсем иной. Ей куда выгоднее было сохранить у власти графа Морея с его умеренным протестантским правлением, чем вернуть на трон католичку, да еще и союзницу Франции. Она даже предложила Марии добровольно отречься от престола в пользу своего сына Якова, пообещав в обмен на это титул принцессы Англии, который обеспечил бы ей безбедную жизнь в королевстве. Однако гордая Мария без колебаний отвергла это предложение: «Я полна решимости умереть прежде, чем отречься, и мое последнее слово в этой жизни будет словом королевы Шотландии».

Мария Стюарт становилась все более опасной соперницей для Елизаветы I. Ее присутствие в Англии обязывало Елизавету действовать с крайней осторожностью, чтобы не вызвать подозрений и недовольства у католических монархов Европы – в первую очередь у своего бывшего деверя, испанского короля Филиппа II. Поэтому она с особым вниманием выбрала человека, которому предстояло в течение последующих пятнадцати лет охранять ее пленницу. Выбор пал на Джорджа Талбота, графа Шрусбери, одного из самых влиятельных аристократов ее двора. Он казался идеальным кандидатом, способным справиться с нелегкой задачей – держать в повиновении королеву-католичку в изгнании.

Но Елизавета не догадывалась, что под его стражей Мария продолжала вести тайную переписку с Испанией и Францией – и что вскоре она окажется втянутой в новую и крайне опасную интригу, в центре которой будет Томас Ховард, четвертый герцог Норфолк. Этот влиятельный и честолюбивый английский аристократ приходился Елизавете троюродным братом и был самым богатым землевладельцем в стране. Норфолк питал большие амбиции и чувствовал, что королева его недооценивает, предпочитая прислушиваться исключительно к советам Уильяма Сесила. Под влиянием графа Морея он решил просить руки Марии. Этот брак сулил немалые выгоды: герцог мог рассчитывать на шотландскую корону. Когда испанский посол сообщил Филиппу II о намерениях герцога, тот отнесся к ним с большим сомнением: «Если правда то, что вы мне говорите о браке королевы Шотландии с герцогом Норфолком, это могло бы способствовать восстановлению истинной веры… но прежде нужно удостовериться в религии самого герцога».

Пока Мария Стюарт обменивалась трогательными письмами с претендентом, называя его ласково «мой Норфолк», герцог прислал ей кольцо с бриллиантом в знак помолвки. Он не терял времени зря и начал искать поддержку на севере страны, где преобладали католики. В сентябре Елизавета узнала о секретных переговорах, которые велись у нее за спиной. В ярости она приказала арестовать герцога Норфолка и заключить его в Тауэр, где тот провел десять месяцев.

Королева думала, что с арестом Норфолка все закончится, но ошиблась. Уже через месяц ей сообщили, что влиятельнейшие аристократы северных графств, где преобладали католики, подняли восстание. Это было первое вооруженное выступление за 11 лет ее правления. Бунтовщики не стремились свергнуть ее, но хотели напугать королеву и вынудить ее восстановить католичество в стране. В качестве первого шага они планировали освободить Марию Стюарт, удерживаемую в замке Татбери, и немедленно провозгласить ее наследницей английского престола. Но Уильям Сесил опередил их: он распорядился немедленно перевезти королеву Шотландии в Ковентри – гораздо южнее и вне досягаемости ее сторонников.

Благодаря своевременной реакции Елизаветы, которая немедленно направила свои войска на север и арестовала всех причастных аристократов, восстание было подавлено. Королева проявила огромную храбрость и решимость, но также показала, что не станет колебаться, если дело касается жестокого наказания подданных. Впервые почувствовав реальную угрозу своей власти и понимая, что может потерять корону, она устроила кровавую расправу над северными графами. С ее одобрения были проведены массовые казни, зачастую без суда и следствия.

Это насилие имело серьезные последствия. В апреле 1570 года папа римский Пий V издал буллу, в которой отлучал от Церкви королеву Англии. Эта ситуация поставила английских католиков перед тяжелым выбором: сохранить верность своей государыне или Церкви. Если в начале своего правления Елизавета проявляла терпимость к тем, кто оставался верен Риму, то после папской буллы она решила действовать жестко. Парламент принял так называемый Акт о должном повиновении, согласно которому «всякий, кто попытается обратить подданного Ее Величества в католичество, будет признан виновным в государственной измене и приговорен к смертной казни».

Даже герцог Норфолк, который теперь открыто исповедовал католицизм, не избежал этой участи. Освобожденный из заключения, он вновь начал строить заговор против Елизаветы, рассчитывая на помощь Филиппа II и папы римского. Его целью было возвести на английский трон Марию Стюарт и при поддержке Испании осуществить вторжение в страну. Но 7 сентября 1571 года этот новый заговор был раскрыт, и герцога вновь заключили в Тауэр. На этот раз он был осужден за государственную измену.

Королева, которая – в отличие от своего отца – за все время своего правления еще ни разу не подписывала смертный приговор, трижды ставила подпись под приказом о казни и трижды отменяла его. Хотя Елизавета была убеждена в виновности герцога Норфолка, ей было нелегко решиться отправить на смерть дворянина первого ранга и своего родственника. В записке, написанной собственноручно, чтобы отложить казнь, она призналась: «Милорд, полагаю, я склонна скорее слушать заднюю часть своей головы, чем решиться довериться передней. Поэтому пошлите приказ в той форме, какую сочтете наилучшей, чтобы отсрочить исполнение до нового распоряжения». В конце концов несчастный английский аристократ был обезглавлен. Елизавета принесла в жертву герцога Норфолка, чтобы спасти Марию Стюарт.

И все же Уильям Сесил и другие влиятельные члены парламента настаивали на том, что и шотландскую королеву необходимо казнить. По их мнению, Мария, «злая и грязная женщина», уже давно представляла смертельную угрозу для Ее Величества. В Палате общин звучали обвинения: «Она доказала, что является убийцей собственного мужа, прелюбодейкой, грубой нарушительницей мира в нашем королевстве, и потому ее следует считать врагом. Мой совет – отрубить ей голову и закончить с этим делом».

Но Елизавета не поддалась. Для нее Мария Стюарт оставалась помазанницей Божьей и к тому же ее единственным близким родным человеком. Многие восхищались решимостью, с которой английская королева противостояла давлению членов своего Совета и парламента, опираясь «лишь на силу своего инстинкта и здравый смысл», как отметил один из иностранных послов. Хотя после этих событий Елизавета вышла из политического кризиса с еще большей уверенностью и властью, ее отношения с Марией уже не могли быть прежними – она утратила к ней доверие.

Во время долгих лет заключения Марию Стюарт не раз перевозили из одного замка в другой, чтобы держать ее подальше от северных католических графств и от портов, расположенных близко к Лондону. Елизавета опасалась как побега Марии морем, так и восстания ради ее освобождения. Каждый переезд становился настоящей логистической операцией: ведь шотландская королева, несмотря на плен, никогда не отказывалась от своего королевского достоинства.

Мария отказалась носить одежду, присланную ей теткой, и графу Шрусбери пришлось позаботиться о том, чтобы ей доставили наряды из замка Лохливен, а также экипажи и платья из Эдинбурга. Решив выждать, пока страсти утихнут, Елизавета разместила ее в замке Татбери, в самом сердце Англии. Для переезда понадобились 30 повозок, нагруженных ее личными вещами. Крепость оказалась столь холодной и сырой, что вскоре после прибытия Мария слегла с приступом ревматизма. Граф Шрусбери, ответственный за ее охрану, вступил в переговоры с Елизаветой и Сесилом, добиваясь для нее возможности переехать в более теплое и удобное жилье.

Все то время, что Шрусбери нес службу при ней, Марию Стюарт неизменно окружали уважением. Ее личные покои были обставлены с такой же роскошью, как во дворце Холируд, и королевский протокол строго соблюдался. Но, по сути, она жила в заточении, и это начало сказываться на ее здоровье. Если в Шотландии она ежедневно занималась верховой ездой и много двигалась, то теперь едва выходила на прогулку, а охота осталась в прошлом. Дни ее проходили однообразно – в молитвах, беседах с фрейлинами и за вышивкой, что стало ее единственным развлечением. Из-за малоподвижного образа жизни и постоянного стресса она стала часто болеть. Ее тревожило, что она преждевременно стареет и теряет свою легендарную красоту. Многие ее недуги были вызваны одиночеством и тоской, особенно когда Елизавета игнорировала ее письма или не отвечала на них. «Никто не может исцелить эту болезнь лучше, чем королева Англии», – с горечью замечала она. Но сильнее всего ее угнетала невозможность увидеться или хотя бы переписываться с сыном Яковом, который воспитывался в замке Стерлинг. В один из моментов отчаяния она не смогла сдержать эмоций и написала: «Разве справедливо и допустимо, чтобы мне, матери, не только запрещали давать советы своему угнетенному сыну, но даже лишали права знать о тяжелом положении, в котором он находится?»

Опасаясь за ее тяжелое состояние, граф Шрусбери обратился с письмом к Уильяму Сесилу, и вскоре королева разрешила Марии посещать курорт Бакстон и его знаменитые термальные источники. Там она проводила по несколько летних месяцев, всегда под пристальным надзором и без права общения с посторонними. Несмотря на эти знаки благосклонности со стороны Елизаветы, главное ее желание – свободы передвижения – так и не удовлетворили. Лишь в день рождения делалось исключение: ей позволяли выехать в экипаже на свежий воздух, но и тогда ее сопровождали вооруженные стражники. К 30 годам Мария уже не могла ходить без посторонней помощи – из-за сильных отеков и язв на обеих ногах ей требовалась поддержка двух служанок.

Несмотря на ухудшившееся здоровье, Мария по-прежнему вела себя вызывающе. Она писала Елизавете длинные и проникновенные письма с мольбами о свободе, о возможности вернуться домой. Иногда она посылала подарки – засахаренные фрукты из Франции или пышную юбку из атласной ткани, вышитую собственными руками – в надежде тронуть сердце английской королевы. Но все было напрасно – ни дары, ни уверения в том, что она «предпочла бы умереть в заключении, нежели бежать с позором», не тронули Елизавету. Уильям Сесил не доверял Марии: он знал, что та никогда не откажется от своих амбиций и не перестанет плести заговоры. Падение Марии Стюарт было лишь вопросом времени. Оставалось лишь ждать, когда она оступится и даст повод для окончательного приговора.

7 сентября 1573 года королева Елизавета отпраздновала свое сорокалетие. Она пользовалась широкой популярностью в народе. Проповедники с кафедр возвещали пастве, что она – «новая Девора»[10], избранная Богом вести Англию к закону, могуществу и славе. Поэты воспевали ее образ, называя Глорианой – вечно юной феей-королевой.

Для простого народа она была просто «добрая королева Бесс», любимая и уважаемая за свою абсолютную преданность стране. Однако ее официальный образ был иным – неприступная и чистая богиня, замужем за своим королевством и ставшая матерью своим подданным. «Меня зовут королевой-девой, – с гордостью говорила она. – Без мужа у меня нет господина. Без детей – я мать всего своего народа. Да дарует мне Бог силу нести свое бремя».

Но, несмотря на хвалу, которой ее осыпали, в зеркале она видела женщину, выглядевшую старше своих лет, чья красота медленно увядала. Елизавета часто болела: ее мучили сильные головные боли, бронхит, лихорадка, приступы ревматизма и язва желудка, которая отравляла ей существование до самой смерти. Большие страдания причиняли ей и больные зубы. «Ее Величество испытывала слабость к фруктам и сладостям, и состояние ее зубов было столь плачевным, что причиняло ей жестокую боль. А ведь для нее, так тщательно следившей за своей внешностью, это стало серьезным поводом тревожиться», – записал один из придворных летописцев.

Оспа, которую королева перенесла осенью 1562 года, оставила на ее лице шрамы, а вскоре после болезни началось и обильное выпадение волос. Когда-то Елизавета с гордостью носила густые длинные рыжие локоны, унаследованные от отца, Генриха VIII. Она даже приказывала красить в рыжий хвост лошади, на которой ей предстояло выехать. Теперь же ей приходилось прибегать к дорогим парикам, чтобы скрыть преждевременное облысение.

Одержимая желанием сохранить мраморную белизну кожи, так высоко ценившуюся в те времена, Елизавета злоупотребляла макияжем: покрывала лицо белилами, изготовленными из свинца и уксуса – крайне ядовитой смеси. Чтобы подвести губы, она использовала киноварь на основе ртути, а щеки подкрашивала яичным белком и красным пигментом. Глубокие карие глаза она подчеркивала темным кайалом[11], а тонкие, высоко изогнутые брови были предметом особой гордости.

Волосы она всегда носила убранными и завитыми в мелкие локоны, дополняя их жемчужинами, драгоценностями и перьями. Только ее фрейлины знали, сколько долгих часов королева проводила за туалетом, с помощью горничных приводя себя в порядок, прежде чем предстать перед публикой.

Государыня издала королевский указ, запрещающий художникам писать или распространять ее портреты без разрешения Тайного совета. Объявлялось, что она намерена поручить опытному придворному живописцу создать официальный портрет, который станет образцом для всех остальных. Елизавета не хотела, чтобы народ становился свидетелем ее физического увядания – ей было важно сохранить почтительное уважение. Начиная с 1570 года королева Елизавета I Английская изображалась вечно молодой.

Однако сильнее всего на иностранных гостей производила впечатление роскошь ее нарядов. Английский двор и без того славился своей смелой и экстравагантной модой, но стиль Королевы-девы не имел себе равных. Все замирали в изумлении перед этой женщиной с горделивой осанкой, в столь пышном и вычурном облачении, что она напоминала застывшего египетского сфинкса. «Когда она появлялась на людях, то была всегда великолепно одета и ослепительно украшена драгоценностями, рассчитывая, что взор народа, ослепленный этим блеском, не заметит следов ее возраста», – писал секретарь Уильяма Сесила.

С тех пор как Елизавета взошла на трон, она позировала придворным живописцам в роскошных платьях из лучших тканей, расшитых вручную золотыми и серебряными нитями и усыпанных килограммами жемчуга – ее любимого украшения, символа девственности, а также алмазами, рубинами, сапфирами и прочими драгоценными камнями. Большие жесткие воротники-гофре, изготовленные из редицеллы – дорогого итальянского кружева, – придавали ей величественный вид. Когда к вечеру фрейлины раздевали государыню, снимая с нее тяжелые бархатные одежды, жесткие корсеты из прутьев или металла, подъюбники, чулки и накрахмаленные воротники, открывалось тело настолько худое, что сквозь кожу можно было пересчитать кости.

Для ближайшего окружения Елизавета была вовсе не идолом и не живым воплощением Девы Марии, а всего лишь женщиной, полной противоречий. Советники опасались ее прямоты и вспышек ярости. Уильям Сесил вспоминал, что ее гнев был сколь же краток, столь и ужасен: «Когда она улыбалась – это было как солнце, сияющее в небе, и все чувствовали облегчение. Но вскоре собирались тучи, и молния обрушивалась внезапно на всех без исключения».

Она унаследовала от отца вкус к грубоватой лексике и непристойным жестам. Елизавета ругалась, плевала на пол, била кулаком по столу, но могла громко рассмеяться, если была в хорошем настроении. «У меня львиный гнев», – призналась она однажды. Фрейлины боялись ее, потому что в приступах негодования она теряла контроль, могла ударить или наказать иначе. По отношению к тем, кто ей служил, королева умела быть внимательной и ласковой, простой и близкой – и в то же время деспотичной и властной. Но при всем своем переменчивом характере Елизавета никого не оставляла равнодушным. «Она была волшебной феей», – скажет о ней ее крестник писатель Джон Харингтон.

Несмотря на недуги, Елизавета оставалась энергичной и деятельной женщиной вплоть до последних дней жизни. Когда лихорадка или ревматизм не приковывали ее к постели, она продолжала удивлять окружающих своей эрудицией и живостью. Королева любила музыку и гордилась своим умением играть на верджинеле, а современники отмечали ее хороший голос. При дворе постоянно действовал большой оркестр, игравший во время трапез и празднеств. Из Франции и Италии ей привозили самые свежие музыкальные партитуры.

Но ее настоящей слабостью и любимым развлечением были танцы. «Танцы всегда доставляли ей удовольствие, и она не оставила их даже в старости. И не только медленные и торжественные, как павана, но и те, что требовали быстрых шагов и прыжков, – например, гальярда, в которой Елизавета отличалась особой грацией. Нет лучшего способа заслужить ее расположение, чем быть талантливым танцором», – писал Харингтон.

Охота была еще одной из ее страстей. С юных лет Елизавета прекрасно держалась в седле и скакала, как опытная амазонка, заставляя своих придворных дам мчаться следом сквозь густые леса и по бескрайним лугам английской сельской местности. «Она насмехается над своими юными дамами и над их усталостью. Для них это скорее суровая обязанность, чем удовольствие – сопровождать королеву в ее конных прогулках», – писал испанский посол в одном из своих писем королю Филиппу II.

С наступлением теплого времени года другим излюбленным развлечением Елизаветы становились длительные прогулки по Темзе. Это было целое зрелище для простого люда, который с берегов наблюдал за шествием барок, богато убранных бархатом и тканями с золотым шитьем, полных музыкантов, сопровождавших королевскую галеру. Восседая на палубе, изысканно одетая, королева принимала дворян и иностранных послов, которых желала почтить при всех, в торжественной и вместе с тем более непринужденной обстановке.

Зиму двор проводил в Уайтхолле, а в начале весны переезжал в Хэмптон-Корт, Гринвич или Ричмонд. Летом, когда пыль и зловоние заполоняли Вестминстер, королева удалялась в одну из своих загородных резиденций. Ее любимым был величественный дворец Нонсач в Суррее, возведенный по приказу ее отца Генриха VIII. Именно отсюда она начинала свое ежегодное путешествие, сопровождаемая бесконечным кортежем, который составляли знать и обслуживающий персонал всех рангов. Государыня обожала эти поездки по своим графствам, позволявшие ей вырваться из однообразной и обремененной церемониями жизни при дворе и ближе узнать своих подданных различных сословий.

Это были долгие и изматывающие путешествия по пыльным и раскисшим от дождя дорогам. Елизавета преодолевала путь верхом или в позолоченной карете. Простой народ никогда не забывал впечатления от этого великолепного шествия: длинные вереницы навьюченных мулов, телеги с багажом, благородные вельможи на изящно убранных лошадях, носилки с фрейлинами и вооруженная стража, шествующая рядом с блистательной каретой, из которой королева величаво приветствовала собравшихся. При ее прибытии повсюду звонили колокола, а в деревнях царило оживленное ликование. «С простыми людьми она была сама любезность: позволяла каждому подойти, выслушивала жалобы страждущих, принимала прошения собственноручно и следила, чтобы им был дан ход», – отмечал граф Сассекс.

Елизавета оставалась на троне уже 15 лет и сумела сохранить политическую стабильность. Во время своих официальных поездок, выслушивая крестьян и торговцев, она неизменно узнавала от них, что все устали от кровопролитных религиозных войн и сражений с Францией и Шотландией. Сама королева тоже ненавидела войну, истощавшую казну, – не только потому, что не желала новых жертв, но и потому, что считала ее пустой тратой средств. Благодаря ее дипломатическому таланту Англия проживет 27 лет в мире, расцветет торговля и страна станет морской державой. «Возможно, кто-то назовет это моей глупостью – ведь за все время моего правления я не пыталась расширить свои земли и увеличить свои владения. Признаю свою женскую природу и слабость в этом отношении, но я скажу, что никогда не имела в мыслях вторгаться к соседям или отнимать у кого-либо его добро. Мне достаточно царствовать над своими подданными и править как справедливый монарх», – призналась как-то Елизавета одному иностранному дипломату при дворе.

Секрет ее успеха заключался также в верных и исключительно способных советниках, которых она выбрала еще в молодости, после восшествия на трон, и которые по-прежнему оставались рядом. Вокруг нее вились многие фавориты, но настоящих доверенных людей можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Роберт Дадли, граф Лестер, был одним из самых близких людей к королеве. Хотя в прошлом он был ее любовником, теперь она называла его «своим дорогим братом». Отказавшись от брака с Елизаветой, ее бывший камергер со временем возмужал и приобрел опыт в государственных делах. Однако даже ему она не стеснялась давать жесткий отпор. Однажды, когда Дадли вызвал у нее гнев, она на глазах у всей свиты закричала: «Клянусь Богом, милорд! Я вас ценю, но мое расположение – не такая уж редкость, чтобы принадлежать только вам… Если вы думаете, что будете здесь приказывать, я сделаю все, чтобы этого не случилось. В этой стране только один монарх, и это не вы!»

Уильям Сесил, о котором королева с гордостью говорила: «Ни у одного правителя в Европе нет советника, равного моему», оставался ключевой фигурой ее окружения, но с возрастом становился все более осторожным и консервативным. В награду за свою блестящую службу он получил титул барона Бергли и был назначен лорд-казначеем. Его пост государственного секретаря занял Фрэнсис Уолсингем, бывший посол во Франции и главный архитектор внешней политики Англии.

Елизавета правила в мире мужчин, и ее ревность к другим женщинам, особенно молодым и красивым, мешала ей доверять им важные должности. Со временем ее искусство управлять государственными делами только усилилось. Несмотря на наличие фаворитов, она всегда следила за тем, чтобы ни один из них не получил слишком много власти. И лорд Бергли, и Лестер оказывали на нее значительное влияние, но последнее слово всегда оставалось за ней. «Она полностью контролировала свое окружение, даже самые приближенные никогда не имели больше власти, чем та, которую она им даровала… или забирала», – писал современник Роберт Нонтон.

Однако у королевы была склонность к нерешительности, что могло на недели парализовать важные государственные дела. Это свойство больше всего раздражало ее советников и становилось все более выраженным с годами. Не любившая ни героических поступков, ни открытых конфликтов, столь характерных для других монархов, Елизавета предпочитала откладывать важные решения и тянуть время.

«Ее Величество чрезмерно склонна к размышлениям… это делает мою жизнь невыносимой. Время уходит, упускаются возможности, и ничего не решается. Я не могу ни добиться подписания писем, ни отправить уже подписанные; день за днем, час за часом – все откладывается, переносится, оттягивается», – жаловался Томас Смит, бывший государственный секретарь, своему предшественнику и другу лорду Бергли.

Даже ее ближайшие приближенные упрекали королеву в скупости и бережливости, ставшей легендарной. Зарплаты, которые получали чиновники и самые высокопоставленные лица, были весьма скромными по сравнению с другими европейскими дворами. «Среди множества ее редких добродетелей не хватало одной – умения вознаграждать тех, кто этого заслуживает. Если бы она потратила 20 000 или 30 000 фунтов на облегчение участи своих старых слуг и погашение долгов, она стала бы образцом для всего своего пола», – жаловался сэр Роджер Уилбрахам, генеральный прокурор Ирландии.

Хотя королева и не любила войну, ее страна не могла оставаться в стороне от тяжелых религиозных конфликтов, охвативших Францию и Нидерланды. Елизавета и ее бывший шурин Филипп II Испанский сохраняли внешнюю учтивость, но на самом деле не доверяли друг другу. Испанский король мирился с частыми нападениями английских каперов во главе с ловким Фрэнсисом Дрейком на испанские галеоны, перевозившие богатства из колоний по Атлантике в Европу. В то же время Елизавета закрывала глаза на жестокий репрессии, с которыми Испания подавляла протестантское восстание во Фландрии. С 1549 года испанский монарх правил «семнадцатью провинциями», составлявшими Нидерланды, включая Голландию и Фландрию, и часть из них исповедовали кальвинизм. Армия Филиппа II жестоко подавляла мятежи протестантов под предводительством Вильгельма Оранского, Елизавета же тайно оказывала последнему финансовую поддержку – и не только по религиозным соображениям: одним из главных источников дохода Англии был экспорт шерсти, а Нидерланды были ее основным рынком сбыта.

Недоверие Елизаветы в отношении короля Филиппа II было настолько велико, что в апреле 1572 года она подписала с Францией Блуасский договор. В соответствии с этим союзом Англия и Франция обязались оказывать друг другу помощь в случае нападения третьей державы. В то время Францией правил слабый и болезненный король Карл IX, находившийся под сильным влиянием своей могущественной матери Екатерины Медичи. Как и Елизавета, та считала Испанию потенциальным врагом. Этот союз был особенно выгоден для Англии, поскольку включал в себя выгодные торговые соглашения. Втайне ведя переговоры с Францией, английская королева, чтобы избежать вооруженного конфликта с Испанией, продолжала двойную игру и писала Филиппу ласковые письма, выражая ему свою «искреннюю дружбу».

Но Елизавета не могла представить, что всего через четыре месяца после подписания Блуасского договора произойдет событие, которое изменит весь политический расклад. В ночь с 23 на 24 августа 1572 года в Париже началась резня гугенотов – французских протестантов, – устроенная фанатичными католиками при поддержке королевских войск. Тысячи гугенотов были зверски убиты, и кровавое насилие быстро перекинулось на другие города королевства. Причиной стал страх перед растущим влиянием на молодого Карла IX лидера протестантской партии адмирала Гаспара Колиньи. Екатерина Медичи, опасаясь неминуемой гражданской войны, убедила сына, что протестанты якобы готовят заговор против него, и для предотвращения переворота необходимо немедленно подавить мятеж и уничтожить главных вождей гугенотов.

«Эта весть глубоко потрясла мое королевство», – с печалью призналась Елизавета своим приближенным. Массовое убийство гугенотов вызвало огромный резонанс по всей Европе, и королева оказалась в весьма щекотливом положении. Как глава протестантской церкви Англии, Елизавета не могла остаться равнодушной к трагическим событиям, особенно когда жертвами стали люди, погибшие за свою протестантскую веру. Народ Англии вышел на улицы, требуя разрыва отношений с королем Карлом IX, которого называли «кровавым Иродом». Ее советники, Лестер и Уолсингем, настаивали на том, чтобы она выступила в защиту сторонников Реформации в Нидерландах, восставших против испанского владычества. Но Елизавета глубоко уважала божественное право монархов и никогда бы не пошла против одного из своих «братьев», законного государя, помазанного Богом, как бы ни осуждала его политику.

Несколько дней спустя французский посол запросил аудиенцию, чтобы изложить официальную версию случившегося. Елизавета тщательно подготовила прием: она встретила его холодно и сдержанно, вся в черном с головы до пят, в окружении придворных, также облаченных в траур. Дипломат попытался оправдать произошедшее, заявив, что адмирал Гаспар Колиньи якобы готовил заговор с целью убийства короля и его семьи. Королева приняла эти объяснения, но не преминула выразить «глубокую скорбь по поводу столь обильного кровопролития».

Чтобы сохранить союз с Францией и при этом продемонстрировать справедливость перед своими подданными, она решила пойти на символический шаг солидарности: открыть двери своего королевства для всех гугенотов, которые, спасаясь от преследований, желали покинуть Францию. Это был блестящий дипломатический маневр, и благодаря своей осторожности и мудрости, столь раздражавших ее советников, Елизавета вновь вышла победительницей.

Пока Елизавета разбиралась с серьезными внешнеполитическими вызовами, ее племянница Мария Стюарт с настойчивостью требовала немедленного возвращения в Шотландию и восстановления своих прав на престол. Елизавета упорно игнорировала эти требования, особенно после раскрытия заговора Ридольфи, в который Мария оказалась замешана. В результате королева Англии официально признала ее сына Якова VI законным королем Шотландии.

После Варфоломеевской ночи и поддержки, оказанной Елизаветой мятежникам в Нидерландах, у английских католиков и даже у короля Испании появилось еще больше причин стремиться к освобождению Марии Стюарт и восстановлению католицизма в Англии. Опасаясь, что ее сторонники все же добьются цели, Елизавета решила еще больше ужесточить условия заключения своей соперницы. «Королева Шотландии жалуется на суровое обращение, но все ее беды – следствие ее дурных поступков. Я все поняла относительно ее амбиций, и, если бы она согласилась на мое предложение, то сегодня жила бы в мире и покое», – сказала королева.

После почти 14 лет сравнительно сносного содержания в замке Шеффилд, где она пользовалась определенной свободой и вниманием своего стража графа Шрусбери, Мария была переведена сначала в Уингфилд-Мэнор, а затем снова в сырую и зловонную крепость Татбери, где за ней стал наблюдать сэр Эмиас Полет. Новый надзиратель оказался фанатичным кальвинистом-пуританином и обращался с узницей с непреклонной суровостью. Мария оказалась практически полностью изолированной от внешнего мира. До появления Полета у нее еще сохранялась возможность тайно переписываться с внешним миром, передавая зашифрованные письма через преданных слуг. Но с его появлением охрана в Татбери была усилена, визиты запрещены, а прежняя свита заменена на новую. Марию больше не выпускали гулять за пределы замка – только на крышу или во внутренний двор. Ей запретили посещать мессу и даже раздавать милостыню беднякам. «Если эта дама сбежит, я не заслужу никакого прощения, – писал Полет Уолсингему. – Прежде чем она убежит, я сделаю все, чтобы ее убили».

Мария не знала, что новый государственный секретарь королевы Англии сэр Фрэнсис Уолсингем, занимавшийся внешней политикой, создал сложную шпионскую сеть, чтобы разоблачить любую попытку католических заговорщиков освободить ее или свергнуть Елизавету. Его внедренные агенты внимательно следили за Марией, перехватывали ее письма, расшифровывали ее изобретательные секретные коды и подслушивали ее разговоры. Постепенно Уолсингем сужал круг, собирая доказательства, которые предопределили ее трагическую судьбу. Его шпионы случайно обнаружили у одного иезуита, отца Кричтона, секретные документы. В них замышлялся заговор с целью убийства Елизаветы, возведения Марии Стюарт на английский трон и восстановления католицизма в королевстве. Когда стало известно об этих серьезных фактах, английский парламент издал Закон о безопасности королевы. Отныне в случае обнаружения заговора с целью свержения единственной и законной королевы Англии должен был немедленно вступить в силу приказ о казни Марии Стюарт, независимо от того, была ли она напрямую замешана в покушении.

Елизавета с тревогой следила за развитием событий, и, хотя Мария отрицала какую-либо связь с отцом Кричтоном и утверждала, что ничего не знала о плане свержения, английский народ начал тревожиться и требовать ее казни. В 1585 году Мария Стюарт находилась в английском плену уже 17 лет, но ее боевой дух оставался прежним. На Рождество, так как она больше не могла выносить нездоровую атмосферу замка Татбери, было решено перевести ее в резиденцию графа Эссекса в Чартли – окруженное рвом старинное поместье. Королева Елизавета понимала, что Мария никогда не сдастся, и за несколько месяцев до этого, в последней попытке ей помочь, написала письмо ее сыну, Якову VI Шотландскому. В письме она сообщала, что из милосердия готова позволить его матери вернуться в свою страну и править вместе с ним.

К ее удивлению, юный король, которому уже исполнилось 18 лет и который рассчитывал унаследовать английскую корону, отклонил это предложение. Он не испытывал никакого желания делить трон с обвиненной в заговоре матерью, которую он едва помнил и чье возвращение могло дестабилизировать его царствование. Для Марии это стало жестоким ударом, и она почувствовала себя покинутой на произвол судьбы. Несколько дней она провела в постели из-за болезни. «Предупреждаю вас, – ответила она сыну угрожающе, – что я – ваша настоящая и единственная королева. Больше не смейте оскорблять меня этим титулом „королева-мать“… В Шотландии нет иного короля или королевы, кроме меня».

Год за годом Фрэнсис Уолсингем продолжал собирать доказательства, чтобы убедить свою повелительницу в том, что Мария Стюарт «представляет собой ее самого опасного и грозного врага». Однако до сих пор у него не было на руках ничего действительно весомого, что позволило бы обвинить ее напрямую. Но утром 25 июля 1586 года, когда глава английской разведки срочно потребовал аудиенции, Елизавета поняла, что дело крайне серьезное. Уолсингем сообщил, что его люди перехватили письмо, спрятанное в двойном дне бочонка с пивом, и что это была неопровержимая улика. В письме, которое позже получило название «кровавого», шотландская королева открыто призывала к убийству Ее Величества. Прочтя документ, Елизавета была потрясена и испугана, словно «пораженная молнией». Среди прочего в нем говорилось следующее: «Чтобы избавиться от самозванки, от повиновения которой мы освобождены ее отлучением от Церкви, у нас есть шесть знатных рыцарей, все – проверенные друзья, которые ради католицизма и во имя Вашего Величества готовы совершить это трагическое деяние».

На публике Елизавета сдержала свои эмоции, но в душе кипела от гнева, чувствовала себя преданной и изнуренной. Почти 20 лет ее отношения с Марией переживали множество взлетов и падений, морально истощая ее, однако между ними всегда сохранялось взаимное уважение.

В юности Елизавета также была отстранена от двора и заточена в Тауэре и мрачных замках и, подобно Марии, никогда не сдавалась. Прежде чем осудить ту, кого в течение столь долгого времени называла «своей единственной и глубоко любимой сестрой», она потребовала более веских доказательств – а вдруг расшифровка письма была подделана? В августе 1586 года по ее приказу был произведен тщательный обыск личных покоев Марии Стюарт. В ходе обыска были изъяты новые документы и письма ее французских родственников, герцогов Гизов, и посланников Филиппа II, без всяких сомнений, доказывавшие ее участие в заговоре.

21 сентября Марию Стюарт арестовали и перевезли из Чартли в замок Фотерингей в графстве Нортгемптон, где началось следствие под наблюдением комиссии, назначенной ее извечным врагом Уильямом Сесилом. Из замка Ричмонд королева Елизавета с тревогой следила за ходом процесса, но ни разу не явилась лично. В большом зале, где заседал суд, символический трон Ее Величества оставался пустым. Мария Стюарт и Елизавета Тюдор так никогда и не встретились. Королева Шотландии знала, что приговор уже вынесен, и, рыдая, все отрицала, повторяя: «Я бы никогда не погубила свою душу, затеяв заговор против моей дорогой сестры».

Через два месяца допрос завершился, и комиссары признали Марию виновной. В возрасте 43 лет, больная и постаревшая, шотландская королева ждала реакции своей тети на этот приговор. На 29 октября было назначено заседание парламента, на котором предстояло обсудить это щекотливое дело, но впервые за все свое правление Ее Величество не явилась. «Я желаю избежать постыдных слов и потому решила не присутствовать», – заявила она.

Когда до узницы дошла новость о приговоре, она, по свидетельству ее слуг, рассмеялась. Для Марии, хотя ее и признали виновной, это было величайшей победой. Она знала: если Елизавета отдаст приказ о казни королевы, помазанной Богом, это будет страшное святотатство – преступление, которое вызовет возмущение у других монархов Европы и из-за которого ее будут помнить веками. Елизавета столкнулась с самым тяжелым выбором за все время своего правления. В течение шести долгих месяцев она пыталась оттянуть исполнение приговора Марии Стюарт, несмотря на давление со стороны парламента и английского народа, требовавших покончить с «опасной ведьмой Шотландии». Королеву терзала не только мысль, что убийство иностранной монархини создаст опасный прецедент, но и страх перед ответной реакцией католических держав, таких как Франция или Испания.

Встретившись со столь тяжелой ответственностью, Елизавета вызвала к себе своего секретаря Фрэнсиса Уолсингема и холодно заявила, что наилучший выход – это «незаметно избавиться от пленницы». Она приказала ему связаться с ее тюремщиком Эмиасом Поулетом и передать от ее имени распоряжение «лишить эту королеву жизни прямо в ее покоях, дабы устранить постоянную угрозу, которую она представляет для Ее Величества». Но Поулет отказался подчиниться, сославшись на голос совести. Узнав об этом, Елизавета в гневе воскликнула: «Как же утомляют меня эти щепетильные и нежные слуги, что все обещают, а потом ничего не исполняют, перекладывая всю тяжесть на мои плечи!»

В конце концов сама Мария Стюарт, устав бороться и ждать, приняла решение за нее. В ноябре 1586 года она написала своей тете письмо, в котором от всей души просила положить конец ее невыносимым страданиям и подписать смертный приговор: «Госпожа, благодарю Бога от всего сердца за то, что Он исполнил мое желание и приблизил конец моей жизни. Я не прошу отсрочки, ибо имела достаточно времени, чтобы познать все ее горечи».

Когда Елизавета прочла эти строки, то расплакалась, хотя в глубине души уже знала, что пути назад нет и Мария Католическая должна умереть. 1 февраля 1587 года, после долгих колебаний, королева позвала своего секретаря Дэвисона и велела принести ей ордер на казнь. Она подписала его, добавив с мрачной усмешкой: «Покажите его по пути Уолсингему и проследите, чтобы от чтения его не хватил удар». Уильям Сесил созвал всех советников и распорядился немедленно доставить ордер в Фотерингей.

Через семь дней Мария Стюарт, которой еще не исполнилось 45 лет, твердым шагом взошла на эшафот, установленный в большом зале замка. Когда палачи помогли ей раздеться, под ее черным платьем обнаружился алый корсаж – цвет мученичества в католической церкви. Ее последними словами перед казнью стали: «В руки Твои, Господи, предаю дух мой».

Когда Елизавету известили о том, что Мария Стюарт обезглавлена, с ней случился нервный срыв. «Ее лицо изменилось, голос задрожал, и ее внезапно охватило глубокое горе; она оделась в траур и горько рыдала», – говорится в «Анналах» Уильяма Кэмдена. В последующие дни у нее пропал аппетит, она не хотела никого видеть и страдала от бессонницы. Но больше всего поразила реакция королевы Елизаветы, когда она в драматичной и театральной манере обвинила Дэвисона и членов Совета в том, что они не последовали ее указаниям. Елизавета неоднократно отрицала, что сама отдала приказ об исполнении приговора, заявляя, что намеревалась «воспользоваться своим правом на помилование». Она велела наказать «виновных» в смерти Марии и отправила несчастного секретаря в Тауэр. В конце концов по мудрому совету лорда Бакхерста, опытного и преданного юриста, Елизавета отказалась от мести, и Дэвисона освободили после уплаты крупного штрафа.

Охваченная раскаянием, Елизавета написала несколько писем, одно из которых было адресовано Якову VI, где она выражала сожаление по поводу кончины его матери: «Мой дорогой брат, хочу, чтобы вы знали, в каком горе пребывает моя душа из-за этого прискорбного происшествия, случившегося помимо моей воли». Яков VI, прекрасно осознававший, что является вероятным наследником английской короны, ответил королеве письмом, полным сочувствия: «…вы полностью отстранились от участия в этом ужасном событии. Желаю, чтобы ваше благородное поведение стало известно всему миру». Новость об исполнении приговора над Марией Стюарт, вопреки опасениям Елизаветы, не спровоцировала вооруженного нападения ни со стороны Шотландии, ни со стороны Франции, где в то время правил король Генрих III.

Большинство англичан почувствовали облегчение после смерти Марии, но в Испании эта весть была воспринята с негодованием. До тех пор Филипп II не решался объявить войну Англии, несмотря на раздражение, вызываемое у него нападениями английских каперов. Но, несмотря на прозвище Филипп Осторожный, король изменил свою позицию после казни королевы Шотландии. Он решился не только отомстить за ее смерть, но и воспрепятствовать тому, чтобы английская корона перешла к его сыну – «еретику» Якову VI. Испанского монарха все сильнее привлекала мысль самому занять английский трон, ссылаясь на свое происхождение от Ланкастеров.

Уже некоторое время Филипп II собирал мощный флот, с помощью которого намеревался напасть на Англию и заодно очистить моря от пиратов. Хотя англичане не имели права участвовать в освоении Нового Света, поскольку Испания и Португалия обладали на него исключительными правами, Елизавета умело использовала ситуацию, извлекая выгоду из богатств, которые испанские галеоны доставляли из американских колоний. Она разработала план: предоставлять убежище в своем королевстве всем искателям приключений, готовым нападать на испанские корабли, – в обмен на часть добычи.

Королева все еще колебалась перед тем, как вступить в войну, но под давлением Совета дала свое согласие на экспедицию под предводительством Фрэнсиса Дрейка. Два месяца спустя после казни Марии Стюарт грозный корсар вышел из Плимута с двадцатью кораблями и направился в Испанию. Английская эскадра внезапно прибыла в Кадис 29 апреля 1587 года и за считаные часы уничтожила 33 испанских корабля, а также склады флота и постройки порта. Обратно она увезла четыре галеона, груженные провизией и военным снаряжением. «Я выдрал бороду у короля Испании», – шутил Дрейк, празднуя успех набега. Для Филиппа II это стало величайшим унижением, и после внезапной атаки он начал активно готовиться к войне.

С течением времени королева Елизавета перестала уделять внимание угрозе со стороны Испании, несмотря на то что ее советники постоянно предупреждали ее о подготовке «врагом» мощного флота, который намеревался атаковать ее королевство. Король Филипп II не забыл нанесенного оскорбления, и в конце мая 1588 года грозная армада, состоявшая из 130 кораблей, 19 000 солдат и 8000 моряков, отправилась покорять Англию.

Плавание началось с дурных предзнаменований, и вскоре сильные бури нанесли серьезные повреждения испанским кораблям. Дизентерия и лихорадка ослабили экипаж. Когда в конце июля флот добрался до берегов Англии, погода стояла такая же ненастная, как зимой. Новые шторма, кораблекрушения и беспощадные атаки английских судов, более легких и лучше приспособленных к морскому бою, принесли победу Англии.

Через восемь дней после кровавого сражения по приглашению своего друга Роберта Дадли, отвечавшего за сухопутную оборону, королева прибыла в лагерь в Тилбери, чтобы воодушевить свои войска.

Елизавета I Английская, с покрытым белилами лицом, в серебряном шлеме с плюмажем, одетая, как отважная амазонка, в серебряную кирасу и бархатную юбку, предстала перед своими солдатами, словно мираж. Верхом на белом коне и, осознавая значение этого зрелища, высоко подняв серебряный жезл, королева и произнесла речь, ставшую частью ее легенды: «Мой любимый народ! Страх – удел тиранов… Вот я среди вас… чтобы жить или умереть, как и вы, жертвуя ради Бога, ради своего королевства и ради народа, своей честью и даже кровью. Да, у меня хрупкое и слабое женское тело, но сердце у меня – королевское, причем короля Англии! И я считаю недопустимым и унизительным, если пармский герцог из Испании или какой-либо там князь с материка осмелится вторгнуться в границы моего королевства. Если потребуется, я сама возьму в руки оружие. Я буду вашим военачальником и судьей».

После этих трогательных слов ее воины пали на колени в грязь, плача от волнения и ослепленные величием своей королевы, которую почитали как божество. Елизавета никогда не забудет этот миг – величайшую победу ее долгого правления.

По возвращении королевы в Вестминстер ее встретили с великим ликованием. Были отчеканены памятные медали, и она присутствовала на торжественном благодарственном богослужении в соборе Святого Павла. Елизавета прибыла туда во всей своей царственной славе «в триумфальной колеснице в форме трона, с императорской короной на голове, влекомая двумя белыми, как молоко, лошадьми». По всей стране звонили колокола и вспыхивали костры радости.

Однако спустя несколько дней многие англичане испытали горькое разочарование, узнав, что Елизавета приказала расформировать лагеря и бросила на произвол судьбы солдат и моряков, раненных в сражении. Больные тифом, голодные, многие из этих молодых людей скитались по городам и деревням, живя на подаяние.

Среди жертв эпидемий и болезней оказался и Роберт Дадли, граф Лестер, скончавшийся от простуды в Тилбери. Эта новость стала тяжелым ударом для Елизаветы, от которого она так и не оправилась. Она потеряла свою великую любовь, своего доверенного и верного друга, с которым ее связывали долгие 30 лет. Несмотря на то что Дадли был женат на Леттис Ноллис, ее троюродной племяннице, он навсегда занял особое место в сердце королевы. Елизавета хранила как реликвию письмо, которое Лестер прислал ей с поля боя за несколько дней до своей смерти. Она положила его в маленький ларец, на котором собственноручно написала: «Его последнее письмо», и держала этот ларец у своей постели до конца жизни.

Потеря возлюбленного ознаменовала для нее конец целой эпохи. С его смертью ушла и ее молодость. Королева заперлась в своих покоях, запретила придворным дамам ее беспокоить и несколько дней никого не принимала. Даже старый Сесил не смог уговорить ее выйти из уединения. В тот момент, когда ее популярность достигла апогея и подданные любили и прославляли ее, она чувствовала себя безутешной вдовой и горевала по утрате своей великой любви.

Когда англичане разгромили так называемую Непобедимую армаду, Елизавета стояла на пороге тридцатилетия своего правления. Для большинства ее подданных, не знавших другого монарха, вся заслуга принадлежала их любимой королеве-деве. Победа над испанским флотом вызвала волну патриотического воодушевления.

Она сама с гордостью говорила своим послам: «Я – самая английская женщина во всем королевстве». Елизавета с удовольствием принимала знаки любви и почтения, оказываемые ей. Рыцари преклоняли перед ней колени, целовали ей руки и подол роскошных одежд, поэты посвящали ей стихи, и все стремились ее ублажить.

Хотя, казалось, Елизавета наслаждалась моментом славы, она не могла скрыть тоску и грусть. После смерти Роберта Дадли она все более ощущала одиночество. Один за другим исчезали ее старейшие министры и самые преданные люди, такие как ее секретарь и «глава шпионов» сэр Фрэнсис Уолсингем. Из числа ее первых соратников в живых оставался лишь престарелый Уильям Сесил, которому уже было за 70. Во дворце появилась новая волна молодых, дерзких и честолюбивых придворных, готовых на все, чтобы завоевать ее благосклонность. Самым надменным и вызывающим среди них был Роберт Девере, второй граф Эссекс, пасынок ее прежнего фаворита. Этот статный молодой человек был одним из шестерых детей от первого брака Леттис Ноллис, а после смерти отца воспитывался под опекой Сесила. Позднее отчим Роберт Дадли воспитывал его как собственного сына. Елизавете было уже 53 года, но она не могла скрыть восхищения этим отважным и обаятельным кавалером, умевшим красиво льстить ей.

В последующие месяцы королева и граф Эссекс стали неразлучны. Они совершали долгие романтичные прогулки верхом по паркам и лесам в окрестностях Лондона. По вечерам, когда залы Уайтхолла пустели, они часами играли в карты или в шахматы, весело смеясь и делясь откровениями. «Милорд Эссекс не возвращается домой до тех пор, пока не начинают петь утренние птицы», – шептались в коридорах дворца. В 1587 году она назначила его своим главным оруженосцем, а год спустя посвятила в рыцари ордена Подвязки. Ему было всего 23 года, и столь стремительное возвышение вызывало сильное недовольство при дворе. Поведение королевы вызвало новый скандал и породило волну слухов – не только из-за разницы в возрасте, но и из-за их родства.

Однако графу было чуждо придворное окружение, и он мечтал о военных подвигах. Елизавета, окрыленная морской победой над испанской армадой, вновь вдохновилась на финансирование новых экспедиций. Весной 1589 года граф попросил у королевы разрешения отправиться в поход на Португалию, организованный Фрэнсисом Дрейком, чтобы уничтожить остатки испанского флота. Король Филипп II готовился к реваншу и строил второй флот для нападения на Англию. Елизавета, не желая расставаться со своим фаворитом, категорически запретила ему покидать королевство. Но он ослушался ее приказа и в ночь на 3 апреля ускакал галопом, оставив королеве записку с извинениями за свое поведение.

Два дня спустя он прибыл в Плимут и тут же поднялся на борт одного из кораблей Ее Величества. Когда Елизавета узнала об этом, ее охватила ярость, и она направила гонца с письмом к адмиралу Дрейку, в котором говорилось: «…Что касается графа Эссекса, если он сейчас находится среди вашей эскадры, мы повелеваем без всяких отговорок немедленно отправить его обратно ко двору. Вы лично будете нести ответственность за исполнение этого приказа». Но угрозы королевы пришли с опозданием – Эссекс уже находился у берегов Испании. На этот раз англичане потерпели унизительное поражение, потеряв 40 судов после нападений на Ла-Корунью и Лиссабон.

Когда граф вернулся в Лондон, ему пришлось набраться мужества, чтобы вынести гнев своей повелительницы. Елизавета, после взаимных криков и упреков, в конце концов простила его. В тот же вечер их видели весело танцующими вместе на приеме в честь фламандского посла – будто ничего и не произошло.

«Приступы ярости Ее Величества становятся все более частыми и непредсказуемыми», – писал один из членов ее Совета. Именно так произошло, когда спустя несколько месяцев Елизавета узнала, что Эссекс женился. Вспышка гнева длилась недолго – не более двух недель. Избранницей стала вдова сэра Фрэнсиса Уолсингема, и королева не возражала. Этот брак никак не повлиял на их отношения: граф продолжал использовать все свое обаяние, чтобы получить новые милости монархини. Они обменивались страстными письмами, в которых клялись друг другу в вечной любви и вспоминали, что «созданы друг для друга и ничто не сможет их разлучить».

Но с возрастом характер Елизаветы становился все более раздражительным, подозрительным и вспыльчивым. Ее приступы ревности, случавшиеся все чаще, вызывали насмешки придворных. Королева прекрасно знала, что, пока Эссекс писал ей любовные послания, он одновременно ухаживал за другими дамами при дворе, например за леди Говард. Однажды, как вспоминал Джон Харингтон, она решила взять реванш. «Ее Величество недовольна леди Мэри Говард, поскольку та пользуется особыми знаками внимания и любви со стороны графа Эссекса. Это очень огорчает королеву, которая желает, чтобы все ее фрейлины сохраняли девственность, как и она сама. Леди Мэри явилась во дворец в роскошном платье, расшитом жемчугом, и Ее Величество попросила у нее его примерить. Надев платье и немного покрасовавшись, она заметила: „Это платье мне не идет: оно слишком короткое. Тебе оно тоже не подходит – слишком роскошное. Нам с тобой оно не к лицу“». Платье было возвращено его владелице, которая после такого публичного унижения больше не осмелилась надевать его при дворе.

В 1591 году наследник французского престола Генрих IV, протестант, не пользовавшийся любовью своих католических подданных, обратился за помощью к Елизавете, чтобы укрепить свою власть в королевстве.

Государыня, не желавшая ввязываться в новые войны и нести ненужные расходы, в конце концов решила помочь и отправила армию из 4000 человек в Нормандию на помощь гугенотам. Эссекс, которому исполнилось 25 лет и чья недавнее женитьба не усмирила жажду приключений, умолял королеву назначить его командующим войсками. Он считал это уникальной возможностью достичь славы и почета, о которых так мечтал. Елизавета, считая своего любимца недостаточно зрелым, отказала ему. Французский посол при дворе Бовуар Ля Нош, близкий друг графа, писал королю Генриху: «Милорд Эссекс сказал мне, что королева трижды отказала ему, и он простоял перед ней на коленях по меньшей мере два часа…»

Но Эссекс добился своего и отправился в путь 21 июля 1591 года. Хотя он был в восторге от того, что покидает двор и участвует в новом походе, из Дувра он написал королеве письмо, в котором выражал глубокую тоску от разлуки: «Моя самая дорогая госпожа, не могу завершить этот день, не выразив своего страдания от расставания с вами. Я не познаю радости, пока не завершится это французское дело и снова не вкушу сладость вашего присутствия».

Но поход обернулся очередным оглушительным провалом из-за безрассудства и военной некомпетентности ее любимца. Елизавета пришла в ярость, узнав, что он вновь ослушался ее приказов. Хотя граф Эссекс и писал ей трогательные письма, во дворце королева встретила его холодно и сдержанно. И все же, несмотря на череду неудач, Елизавета снова оказала поддержку Эссексу вопреки мнению своих советников. Были и другие провальные экспедиции, но катастрофа 1595 года нанесла ей особенно тяжелый моральный удар.

В 1596 году Фрэнсис Дрейк и Джон Хокинс, великие герои морских авантюр, уговорили ее вновь выйти в море и возобновить прежние подвиги.

На этот раз целью экспедиции было нападение на испанские поселения в Карибском море и основание постоянной английской колонии в Панаме. Однако испанцы опередили англичан, и эта миссия стоила жизни как Дрейку, так и Хокинсу. Разгромное поражение, понесенное под руководством двух самых грозных корсаров, продемонстрировало превосходство испанского флота.

В том же году король Филипп II, тяжело больной подагрой, продолжал управлять своей обширной империей из кабинета дворца в Эскориале. Он сильно постарел, страдал от невыносимой боли, но все еще был одержим идеей отомстить Елизавете. С годами его ненависть к этой «королеве-еретичке», которая уже 38 лет бросала ему вызов, только усилилась. Чувствуя приближение смерти, он думал лишь о том, как напасть на Англию, чтобы восстановить честь, которой был нанесен урон в прошлом.

У графа Эссекса также была мечта – пойти по стопам своего кумира Фрэнсиса Дрейка и навсегда покончить с испанской угрозой. Он убедил королеву, что можно повторить успех похода на Кадис 1587 года и уничтожить эскадру, которую король готовил для высадки на английском побережье. «Ваше Величество тем самым станет владычицей морей – это самый прославленный титул, о каком можно мечтать в этом мире», – с восторгом сказал Эссекс. Елизавета согласилась, чтобы ее любимец и великий адмирал Чарльз Говард, лорд Эффингем, возглавили морскую операцию – одну из самых масштабных, когда-либо предпринятых Англией. Накануне отплытия, в июне 1596 года, граф получил от Елизаветы проникновенное письмо, в котором она выражала тревогу за его безопасность: «Молю Бога оберегать тебя, мой верный Роберт, и чтобы твое возвращение сделало меня счастливой, а тебя – лучшим. Пусть Господь благословит тебя так, как сделала бы я сама, будь я рядом с тобой, как мне того хочется». Перед самым отплытием из Плимута граф все же нашел время, чтобы ответить своей государыне: «Смиренно целую ваши царственные прекрасные руки, и вся моя душа изливается в пылком, ревнивом стремлении к истинной радости для дорогого сердца Вашего Величества, которое должно считать меня самым смиренным и преданным своим вассалом. Эссекс». Елизавета сохранила это письмо, как и все прочие, что получала от своего галантного рыцаря, и с наслаждением перечитывала их в его отсутствие. Но план не осуществился, как было задумано. Хотя английские корабли действительно смогли проникнуть в бухту Кадиса, а войска лорда Эссекса захватили город и его крепость, добыча оказалась ничтожной. Королева Елизавета, вложившая немалые средства в экспедицию, была крайне недовольна, поскольку не удалось даже покрыть расходы на операцию. Эти волнения и разочарования ослабили ее здоровье. Тем летом она заболела и была вынуждена соблюдать постельный режим. Ее мучили бессонница, сильные головные боли, она жаловалась на острую боль в груди. Но, как и прежде, отказалась вызвать врача. Елизавете исполнялось 63 года, и, хотя спустя несколько недель она оправилась, ее хрупкое здоровье серьезно тревожило министров. По возвращении граф Эссекс был встречен в Лондоне как герой, и даже Филипп II, узнав о подробностях нападения, признавался: «Среди еретиков никогда не бывало подобного дворянина». Королева, услышав об этом, пришла в еще большую ярость и приняла его с глубочайшим раздражением. Ей было неприятно, что один из ее подданных, и особенно ее фаворит, вызывает столь восторженное восхищение у народа.

По словам очевидцев, Елизавета в сердцах воскликнула: «Здесь только одна государыня – и никакого государя!» Досада королевы стала очевидной, когда еще до возвращения Эссекса она назначила на должность государственного секретаря, которую страстно желал занять фаворит, его соперника – молодого сэра Роберта Сесила, сына ее бывшего советника.

Смерть Уильяма Сесила, которого королева называла «своей душой», летом 1598 года произвела на нее такое сильное впечатление, что она ощущала глубокую пустоту. Елизавета навещала его во время его долгой болезни и, по свидетельствам очевидцев, «сама нежно кормила его с руки и осыпала словами искренней привязанности». Рядом с ней уже не оставалось никого, кто знал бы ее молодой, независимой и мятежной принцессой, решившей править в мире мужчин в одиночку. К этой горькой утрате добавилась спустя всего месяц смерть короля Филиппа II – ее великого врага. С его уходом завершилась целая эпоха, и, хотя в последние годы она испытывала к нему лишь ненависть, но не могла не вспомнить, как когда-то познакомилась с ним и как он пытался помочь ей, заступившись за нее перед сводной сестрой Марией Тюдор.

В те дни ученый Фрэнсис Бэкон, племянник престарелого Сесила, написал графу Эссексу откровенное письмо: «Вы один из тех людей, чья гордая натура не может подчиняться никому. Ваша популярность огромна, и армия – на вашей стороне. В связи с этим я задаюсь вопросом: не слишком ли опасна такая ситуация для монарха? Позвольте напомнить: Ее Величество – женщина и, кроме того, по природе своей недоверчива». Эссекс должен был бы прислушаться к словам своего мудрого друга, потому что королева уже начинала уставать от его заносчивости. В 1598 году он стал главным действующим лицом сцены, невиданной доселе при дворе. Это произошло во время заседания Совета, на котором обсуждалась необходимость назначения человека, способного восстановить королевскую власть в Ирландии, охваченной кровавым восстанием. Елизавета, не терпевшая, когда ей перечили, настаивала на своем выборе, а ее фаворит, продвигая кандидатуру своего друга, возражал слишком настойчиво. Тогда она заявила, что решение уже принято и что последнее слово – за ней. Эссекс, глубоко оскорбленный, поднялся и с презрительным выражением лица повернулся к ней спиной. В ответ королева вскочила и ударила его кулаком по голове. Молодой человек схватился за шпагу, но Чарльз Говард, первый граф Ноттингем, встал между ними, чтобы защитить государыню. «Это оскорбление, – бросил Эссекс в лицо королеве, – которое я не намерен терпеть. Я бы не стерпел этого даже от вашего отца». Воцарилась ледяная тишина, и граф, вне себя от ярости, покинул зал, выкрикнув, что больше никогда не переступит порог двора.

На следующий день во дворце не говорили ни о чем другом. Все ждали, как отреагирует королева на столь тяжелое оскорбление. Одни полагали, что она велит арестовать его и повесить, другие говорили, что несколько советников просили Эссекса принести извинения королеве, если он хочет сохранить свою жизнь. Но тот надменно ответил, что ни за что не унизится и что не может просить прощения за оскорбление, которого не совершал. И он не только не раскаивался, но и, удалившись в свою резиденцию Уонстед-Хаус под Лондоном, написал Елизавете длинное письмо, упрекая ее: «…Я никогда не был гордецом до тех пор, пока Ваше Величество не попыталось слишком меня унизить. И теперь, когда моя судьба столь печальна, мое отчаяние будет таким же, каким была моя любовь: без раскаяния…» Королева знала, что все взгляды прикованы к ней, но не предприняла никаких мер против Эссекса. Многие решили, что она простила его. Но как бы ни была она к нему привязана, ей становилось очевидно, что он человек непредсказуемый и представляет серьезную угрозу. Несколько дней спустя граф узнал, что английская армия потерпела серьезное поражение от повстанцев в Ирландии, и решил снова предложить свои услуги Ее Величеству. Он направился во дворец Уайтхолл, где находилась Елизавета, но, к своему удивлению, услышал отказ. «Он достаточно поиграл со мной, – сказала она, – а теперь настала моя очередь немного повеселиться». Государыня ждала лишь одного – извинения, и до тех пор, пока оно не последует, она не намеревалась принимать его при дворе.

Осенью 1599 года, когда восстание охватило всю Ирландию, королева и ее советники решили направить туда миссию с целью захвата его предводителя – мятежного Хью О’Нила, графа Тайрона. Эссекс, мечтавший вернуться на поле битвы, убедил Елизавету назначить его главой армии. Королева, желая избавиться от него или, возможно, надеясь, что он потерпит неудачу и погубит свою карьеру, назначила его «лейтенантом и генерал-губернатором Ирландии». Хотя внешне между ними наступило примирение, после напряженного конфликта в Совете доверие между ними было окончательно подорвано.

В конце марта Эссекс отправился в Ирландию во главе войска, насчитывавшего 16 000 пехотинцев и полторы тысячи всадников. Лондонцы вышли на улицы, чтобы проводить его громкими возгласами и аплодисментами. Но экспедиция окончилась настоящей катастрофой, потому что граф не был выдающимся военачальником и, как обычно, проигнорировав предостережения Елизаветы, допустил роковую ошибку. В отчаянии от неспособности подавить восстание он согласился встретиться с Тайроном и подписал перемирие от имени Ее Величества без ее разрешения.

Когда весть дошла до двора, королева пришла в ярость. Уже три месяца она с нетерпением ждала донесения о разгроме главного мятежника, а вместо этого Эссекс вступил с ним в переговоры. В письме, полном упреков, она написала ему: «Тайрон всегда искал подобных уловок. Доверять его клятвам так же наивно, как верить в религию самого дьявола… Мы поражены тем, что вы разговаривали с этим предателем полчаса без свидетелей, без ваших офицеров. Ради честности дела и собственной безопасности вы обязаны были пригласить свидетелей».

Тем временем при дворе поползли слухи о том, что бывший фаворит замышляет предательство: он якобы собирается вернуться в Лондон с верными ему людьми, чтобы свергнуть правительство и заставить королеву признать его своим официальным наследником.

Прибыв в столицу, лорд Эссекс направился прямо в замок Нонсач, где находился двор. Усталый, запыленный и измазанный грязью после долгого путешествия, он ворвался в королевские покои, не встретив на своем пути ни малейшего сопротивления. В тот момент Елизавета была еще в ночной рубашке, без макияжа и парика. Для королевы это стало полной неожиданностью, ведь она не приказывала возвращать его, но сделала вид, что была рада его видеть. На самом деле она уже не доверяла его намерениям, но, чтобы выиграть время, проявила любезность и внимательно выслушала его объяснения. Эссекс почувствовал облегчение и решил, что вновь завоевал ее расположение.

Однако у Елизаветы был хорошо продуманный план. На следующий день она велела ему явиться перед Тайным советом, чтобы дать объяснения своим поступкам. После заседания она приказала отправить графа в Лондон и держать под домашним арестом в его резиденции – Йорк-Хаусе.

Несмотря на предъявленные обвинения, Эссекс все еще пользовался поддержкой народа; королеву обвиняли в слишком строгом и несправедливом обращении с ним. Но с каждым днем Елизавета все больше убеждалась, что ее бывший фаворит заслуживает наказания за свои серьезные проступки. «Клянусь Богом, я не королева, если этот человек выше меня!» – воскликнула она в гневе.

Со своей стороны, граф не переставал писать ей письма, в которых выражал раскаяние и верность. В одном из трогательных посланий он писал: «Вы оттолкнули меня, бросив на растерзание самым низким созданиям на земле. Обо мне судачат в кабаках, меня поносят сочинители памфлетов, приписывая мне вымышленные речи и поступки; в конце концов я стану персонажем пьесы. А вы, моя госпожа, хотя всегда меня защищали, теперь даже не принимаете мои письма и не хотите меня выслушать – этого вы не делали даже с настоящими изменниками».

Впервые Елизавета была непоколебима и поняла, как еще сильнее наказать его: она отменила монополию на торговлю сладкими винами, которую когда-то даровала ему в счастливые времена и которая была его главным источником дохода. Карьера лорда Эссекса была окончательно разрушена, но он все еще пытался вернуть себе прежнее влияние. Обремененный долгами и униженный, он начал тайно сговариваться с другими влиятельными аристократами Англии, чтобы совершить государственный переворот и свергнуть Ее Величество. Благодаря информаторам и шпионам его секретарь Роберт Сесил узнал о заговоре и немедленно сообщил об этом членам Тайного совета. Когда Елизавета узнала об этом, она, ко всеобщему удивлению, с поразительным спокойствием и холодной решимостью приказала арестовать Эссекса и всех участников заговора и заключить их в Тауэр.

19 февраля 1601 года суд признал его виновным в государственной измене и приговорил к смертной казни. Не осталось никаких сомнений: предоставленные доказательства и свидетельства подтверждали, что Эссекс был главарем заговора. Во время суда королева уединилась во дворце Уайтхолл и велела никому ее не беспокоить. Ей предстояло подписать приказ о казни, и, учитывая ее прежнюю привязанность к Эссексу, министры полагали, что она будет медлить с принятием решения. Но, размышляя над тем, стоит ли даровать ему помилование, Елизавета понимала, что больше не сможет ему доверять. Этот высокомерный юноша поставил под угрозу трон Англии и публично ее унизил.

Когда ей донесли, что Эссекс заявил: «Ее Величество теперь такая же старая, запущенная и извращенная душой, как и телом», ей хватило одного дня, чтобы вынести окончательный приговор. За последние месяцы сердце ее ожесточилось, и она не проявила ни капли милосердия, когда несчастный граф, забыв свою гордость, молил о прощении. Единственное, что она позволила, – исполнить казнь без присутствия публики. На рассвете 25 февраля Роберт Девере, граф Эссекс, был обезглавлен на дворе Тауэра в возрасте 35 лет.

После его казни королева решила скрыть свою печаль и, ко всеобщему удивлению, стала появляться на публике в более веселом расположении духа, чем когда-либо. И снова начались развлечения, блистательные праздники, обильные пиры, маскарады, балы и музыкальные концерты. На закате ее правления началась подлинная «золотая эпоха» Англии, расцвет поэзии, музыки, литературы и театра, которые так страстно любила королева. В Гринвиче Елизавета с удовольствием посещала частные представления пьес молодого Уильяма Шекспира, к которому питала особую слабость. В большом зале устанавливали огромную сцену, а для музыкантов отводили галерею с противоположной стороны. Королевский подиум, роскошно украшенный тонкими гобеленами, располагался напротив – оттуда Елизавета Тюдор наблюдала за постановками гениального драматурга.

Она не утратила ни своей эрудиции, ни отличной памяти, ни владения языками. Ее королевское присутствие все еще производило сильное впечатление на гостей. Один немецкий путешественник описал, как она направлялась с блестящей свитой в часовню Гринвича: «Следом шла королева, шестидесяти семи лет, весьма величественная…В ушах у нее были две жемчужины с богато украшенными подвесками; ее парик был рыжеватого цвета. На голове у нее была небольшая золотая корона, а на шее – ожерелье с редчайшими драгоценностями. Речь ее была мягкой и весьма привлекательной… Шествуя среди всего этого великолепия и пышности, она приветливо разговаривала то с одним, то с другим – будь то иностранные послы или ее советники. Обращаться к ней следовало коленопреклоненным, и время от времени она поднимала кого-то своей рукой».

За этой ослепительной сценой, сопровождавшей все ее публичные появления, скрывался упадок сил, о чем было известно лишь ее ближайшему окружению. Ее крестник Джон Харингтон стал свидетелем ухудшения состояния королевы после смерти Эссекса и попытки государственного переворота в 1601 году: «Эти треволнения сильно повредили ей. Она выглядит растерянной и подавленной, совершенно запущена и неряшлива. Она перестала заботиться о себе, ела только мягкий хлеб и суп из цикория… Каждое сообщение из города ее тревожило, и она ворчала на своих придворных дам… Многочисленные заговоры против нее разрушили мягкий нрав Ее Высочества. Она подолгу бродила по своей опочивальне и, получив дурные вести, начинала яростно топать ногами, иногда с бешенством колола портьеры своей заржавевшей шпагой». Придворные дамы все больше опасались ее бурных вспышек гнева и резких перемен настроения.

Несмотря на болезни и старческую немощь, Елизавета по-прежнему оставалась такой же тщеславной и кокетливой, как прежде. Ей нравилось быть в окружении молодых придворных – честолюбивых и льстивых, готовых на все ради ее благосклонности. Она с удовольствием слушала их комплименты, иногда даже пускалась с ними в гальярду[12], если была в хорошем настроении, но прекрасно понимала, что ее былое очарование давно рассеялось. «Мой брат, король Франции, – сказала она однажды итальянскому гостю, – пишет мне, что я должна показать вам все самое прекрасное в этом королевстве, и первое, что вы видите, – это я, самая безобразная».

В 68 лет королева, по словам одного язвительного придворного, казалась «жалкой, иссохшей мумией, обвешанной драгоценностями». Постепенно Елизавета превращалась в тень самой себя. Ничего не осталось от той веселой принцессы, полной жизненных сил, что скакала верхом, как отважная амазонка, и танцевала с грацией феи. Ее длинные вьющиеся волосы преждевременно выпали, и она стала еще сильнее выбеливать свое исхудавшее лицо с помощью «венецианских белил». Хотя врачи предупреждали, что это средство «может оказаться смертельно опасным» из-за высокого содержания свинца, Елизавета обильно его наносила, чтобы скрыть пятна и изъяны кожи. У нее уже не было ни одного зуба, но она не переставала улыбаться, показывая обнаженные десны, а чтобы скрыть впалые щеки, подкладывала в рот тряпки.

Ее влияние в те годы было столь велико, что некоторые женщины при дворе даже затемняли себе зубы, чтобы подражать ее внешности. От нее остались кожа да кости, она сильно ссутулилась, но все еще сохраняла величественную осанку и ясность ума. На всех публичных мероприятиях она продолжала появляться в самых роскошных нарядах и лучших драгоценностях, чтобы скрыть дряхлость. Французский посол Месс писал: «Ее гардероб насчитывает более 3000 платьев и не уместился бы в доме средних размеров. Ее кремы и духи занимают множество шкафов; ее коллекция париков примечательна, для нее не существует украшений, которые были бы достаточно тяжелыми, вышивок – достаточно усыпанных жемчугом, кружев – достаточно прекрасных, или драгоценностей – достаточно дорогих…» Королева была совершенно одержима красотой, и это доводило ее фрейлин до отчаяния, ведь им приказывали носить однотонные и неброские цвета, чтобы не затмевать ее. «Никому не позволялось соперничать с внешностью Ее Величества, и не одна дама была наказана или осуждена за платье, оказавшееся слишком роскошным. Эти юные особы были всего лишь декоративными предметами рядом с ней и никогда не могли затмить ее», – писал итальянский посол.

Народ Англии, который прежде боготворил свою королеву, теперь становился все более критичным и недовольным своей престарелой правительницей. Последние годы правления Елизаветы I были гораздо менее романтичны, чем ходившие о ней легенды, и, возможно, она не осознавала, насколько сильным было недовольство в стране. Череда неурожаев, инфляция, высокие налоги, безработица и издержки войны в Ирландии способствовали росту бедности.

27 октября 1601 года был созван последний парламент, на котором присутствовала Елизавета. Королева казалась очень уставшей и постаревшей и с трудом могла передвигаться, неся на плечах тяжелую королевскую мантию. Ее пришлось поддерживать, чтобы она могла взойти по ступеням к трону – она едва держалась на ногах. Понимая, что это будет ее последняя встреча со своими верными подданными, она произнесла проникновенную речь, которая вошла в историю: «Могу уверить вас, мои верные подданные, что ни один правитель никогда не любил свой народ так, как я. Ни одна драгоценность, сколь бы она ни была ценна, не имеет для меня большего значения, чем ваша любовь… Если мои поступки – пусть даже непреднамеренные – когда-либо причинили обиду кому-либо из моих подданных, прошу вас простить меня. Я искренне сожалею об этом. Я знаю, что королевская корона – символ славы, но поверьте: она скорее ослепляет взор, чем легко носится… Возможно, были в прошлом правители могущественнее и мудрее меня, но не было никого, кто любил бы свой народ сильнее, чем я».

Депутаты, тронутые ее словами, не смогли сдержать слез. После речи государыня встала с трона и протянула руку, чтобы каждый мог поцеловать ее. Эта сухощавая старушка с морщинистым лицом, теперь прощавшаяся с ними, была символом Англии и правила страной вот уже 43 года.

В 1602 году, несмотря на слабое здоровье, она продолжала выполнять свои обязанности. Хотя ей пришлось отказаться от верховой езды из-за ревматической боли в руке, она все еще посещала театр и любимые представления. Те, кто хорошо ее знал, замечали, что она потеряла радость жизни, становилась все более апатичной и меланхоличной. Временами ее охватывала тоска по прошлому, и она вспоминала счастливые дни, проведенные с ее любимым лордом Эссексом. «Те, кто осмеливается коснуться скипетра государей, не заслуживают ни капли пощады», – слышался ее шепот со слезами на глазах. Своему крестнику Джону Харингтону, который пытался развлечь ее своими стихами, она со вздохом призналась: «Когда ты почувствуешь, что время стучится в твою дверь, тебе будут меньше нравиться эти глупости; я уже переросла тот возраст, когда можно наслаждаться подобными вещами; ты же видишь, что мое тело мне больше не служит и не радуется ничему; я с тех пор, как наступила ночь, съела всего лишь один несвежий пирожок – и он мне не понравился».

Зима 1603 года выдалась особенно холодной и сырой. В Лондоне свирепствовала чума, и королева решила покинуть Уайтхолл и перебраться в замок Ричмонд, где воздух был чище, а сама она чувствовала себя лучше. 6 февраля Елизавета с королевским великолепием приняла в своей резиденции венецианского посла, который нашел ее вполне бодрой и в здравом уме. «На ней было платье из белой и серебряной тафты, шитое золотом. Платье было открыто так, что видна была грудь. На шее – ожерелье из жемчуга и рубинов, а на запястьях – двойные нити жемчуга в виде браслетов; волосы у нее были необычного, неестественно светлого оттенка, усыпаны драгоценностями, гранатами, рубинами и бриллиантами, а сверху на них покоилась императорская корона», – писал дипломат.

Однако в последующие недели она простудилась, и все официальные мероприятия были отменены. В начале марта ее состояние ухудшилось, и она погрузилась в глубокую апатию. Известие о смерти графини Ноттингем, одной из немногих подруг, сопровождавших ее в течение долгих лет правления, потрясло Елизавету, и она уже не оправилась. Несмотря на сильные боли, она отказывалась от помощи врачей и не желала принимать лекарства. Когда один из советников умолял ее позаботиться о себе, она, все еще властная, ответила: «Маленький человек, маленький человек, слово „должна“ не говорят монарху!»

Она почти не спала, подолгу молчала, уставившись в одну точку, и отказывалась от пищи. «Я не страдаю, – сказала она однажды, – но я ухожу». Однажды утром она уступила и улеглась на подушки, разложенные на полу ее спальни. В таком положении – полностью одетая, лежа на боку с пальцем во рту – она провела четыре ночи. «Я убедился, что ее болезнь – не что иное, как меланхолия, которую не могли рассеять ни советники, ни священнослужители, ни врачи, ни ее придворные дамы».

Елизавета отказывалась от снадобий. «Большую часть времени королева упорно хранила молчание, – писал французский посол Бомон, – и была убеждена, что если ляжет в постель, то уже никогда не встанет. Лишь за несколько дней до смерти ее удалось туда уложить силой». Пальцы ее рук так сильно опухли, что пришлось разрезать коронационное кольцо, которое она никогда не снимала, потому что оно вросло в кожу. Это посчитали дурным предзнаменованием, и при дворе все стали бояться, что конец близок.

На рассвете 24 марта 1603 года в возрасте 69 лет Елизавета Тюдор покинула этот мир, прошептав перед смертью имя своего преемника – Якова I Английского, сына Марии Стюарт, которую она когда-то приказала казнить. Этим последним жестом королева завершила целую эпоху и положила конец династии Тюдоров, правившей Англией более ста лет. По словам свидетелей, Елизавета угасла спокойно, во сне. Ее тело было забальзамировано, и, следуя английскому придворному протоколу, ее облачили в царское одеяние, а на голову водрузили императорскую корону.

В последний момент фрейлины решили вновь надеть на нее коронационное кольцо – одно из самых любимых ее украшений. Тогда они обнаружили в нем сюрприз: драгоценное кольцо из золота с рубинами и бриллиантами открывалось. Внутри хранились две миниатюры – портрет самой Елизаветы в юности и изображение женщины во французском чепце – Анны Болейн. За все время своего правления Елизавета ни разу не упоминала о матери и никогда не высказывалась о ней публично. Но это кольцо, с которым она никогда не расставалась, доказывало, что в ее сердце Анна Болейн жила всегда.

На улицах Лондона смерть королевы Елизаветы была объявлена под звуки труб, а в церквях зазвонили колокола. Впечатляющая траурная процессия, превышавшая тысячу человек, вышла из Уайтхолла и направилась к дворцу Вестминстер, расположенному у Темзы. Там, в главном зале, украшенном траурными драпировками, ее тело день и ночь оплакивали министры и самые верные приближенные. По желанию королевы гроб не выставлялся для публичного прощания. Спустя месяц он был с величайшей торжественностью перенесен в Вестминстерское аббатство – туда, где 44 года назад, в самый славный день своей жизни, Елизавета была коронована.

После заупокойной службы ее гроб, покрытый пурпурным бархатом, был помещен в капелле Генриха VII, ее деда и первого монарха из династии Тюдоров, взошедшего на английский трон. Именно там король Яков I повелел воздвигнуть прекрасный и величественный мраморный монумент с изображением покойной королевы – спокойной, роскошно одетой, держащей в руках скипетр и державу с крестом.

Судьба распорядилась так, что спустя несколько лет этот же король приказал перенести из Питерборо в ту же капеллу останки своей матери – Марии Стюарт – и воздвиг над ними еще более великолепную гробницу, точно напротив усыпальницы Елизаветы. Так две королевы, вечные соперницы, которые при жизни так и не встретились, обрели вечный покой рядом навеки.

Ремигиус ван Лемпут. Копия настенной росписи Гольбейна Младшего в Уайтхолле. 1667

Слева направо: Генрих VIII, Генрих VII, Елизавета Йоркская, Джейн Сеймур

Королевские коллекции, Англия

Ганс Гольбейн Младший

Портрет Анны Болейн

1533–1536

Королевские коллекции, Англия

Ганс Гольбейн Младший

Портрет Джейн Сеймур

1536–1537

Королевские коллекции, Англия

Ганс Гольбейн Младший

Портрет Анны Клевской. 1539

Лувр, Париж

Ганс Гольбейн Младший

Портрет дамы, возможно, Екатерины Говард. Около 1540

Королевские коллекции, Виндзор

Предположительно Мастер Джон

Портрет Екатерины Парр. 1545

Национальная портретная галерея, Лондон

Мастер Джон

Портрет Мэри Английской (Кровавой). 1544

Национальная портретная галерея, Лондон

Джордж Вертью

Процессия королевы Елизаветы I Английской. Около 1600

Sotheby’s

Джордж Гауэр

Потрет Елизаветы I Английской. Около 1567

Частная коллекция

Джордж Гауэр

Потрет королевы Елизаветы I Английской. 1580–1620

Частная коллекция

Неизвестный художник

«Молочная корова»: голландские провинции, восставшие против испанского короля Филиппа II, просят королеву Елизавету I о помощи. 1580–1595

Рейксмузеум, Амстердам

Франсуа Клуэ

Портрет Марии Стюарт. Около 1560

Национальная библиотека Франции

Антонис ван ден Вингерде

Вид королевского дворца Ричмонд (не сохранился). XVI в.

Музей Эшмола, Оксфорд

Вацлав Холлар

Вид королевского дворца Уайтхолл, Лондон (не сохранился). Около 1647

Музей Метрополитен, Нью-Йорк

Хэмптон-корт, загородный королевский дворец. XVI–XVIII вв.

Колокольня и печные трубы эпохи Тюдоров во дворце Хэмптон-Корт

«Мне рассказывали, что мое рождение не вызвало особой радости, поскольку ожидали мальчика; однако мой отец проявил больше удовлетворения, чем его окружение. Моя мать считала, что умирает, когда рожала меня». Так рассказывала о своем появлении на свет императрица Екатерина II Великая, императрица России, родившаяся 2 мая 1729 года в Штеттине, в Померании. В этом отдаленном прусском городе, окруженном крепостными стенами, вблизи Балтийского моря, сделала свои первые шаги София Фредерика Августа – так звали ее при крещении.

Ее отец, князь Кристиан Август Ангальт-Цербстский, был командиром прусской армии в Штеттине. Это был человек простой и строгий, лютеранин, закаленный военной дисциплиной и преданный королю Фридриху Вильгельму I Прусскому. В возрасте 37 лет, под давлением семьи, Кристиан женился на пятнадцатилетней принцессе Иоганне Гольштейн-Готторпской, которую едва знал. Происходившая из хорошей, но обедневшей семьи, юная Иоганна была вынуждена согласиться на этот брак по расчету с мужчиной более низкого ранга, почти вдвое старше нее, которого она не любила.

Этому браку с самого начала было суждено потерпеть неудачу: супруги были совершенно разными. Она – веселая, легкомысленная и тщеславная, обожала нравиться окружающим и быть в центре внимания. После свадьбы Иоганна отправилась жить в унылый Штеттин, где ее муж командовал полком. Разочарование стало еще сильнее, когда она впервые увидела простой каменный дом, омываемый дождями и продуваемый ветрами, который должен был стать ее новым жилищем. Кристиан Август жил на скромное жалованье военного и не мог предложить ей ничего лучшего. Привыкшая к изысканной атмосфере блистательного двора герцогства Брауншвейг, где прошла ее юность, принцесса почувствовала глубокое унижение. Жизнь в этом отдаленном уголке Померании рядом с апатичным супругом казалась ей однообразной и удушающей.

Когда ей исполнилось 18, она узнала, что беременна, и ее единственным желанием было родить наследника – мальчика. Но ее мечта рухнула в теплое весеннее утро, когда на свет появилась девочка, получившая имя София Августа Фредерика. С самого начала, несмотря на то что младенец был красивым и здоровым, мать его отвергла. Ребенка немедленно передали на попечение нянек и кормилиц. Иоганна никогда не прижимала дочь к себе, не укачивала и не брала на руки. Роды едва не стоили ей жизни, и в течение девятнадцати недель она была прикована к постели, восстанавливаясь после тяжелого испытания. «Только мой отец, которого я почти не видела, – вспоминала впоследствии Екатерина, – считал меня ангелом; мать не проявляла ко мне особого внимания».

Настоящее счастье Иоганна испытала, когда на свет появился долгожданный сын – Вильгельм Кристиан, родившийся всего через 17 месяцев после маленькой Софии. Но радость родителей вскоре сменилась тревогой: у мальчика обнаружили рахит. Тем не менее он стал любимцем матери, которая окружила его чрезмерной заботой и отдала ему всю ту любовь, в которой отказала своей дочери.

Поцелуи и ласка, достававшиеся младшему брату, вызывали у Софии ревность и глубоко повлияли на ее характер. В своих «Мемуарах», написанных уже в бытность императрицей России, она все еще проявляла обиду по отношению к нему: «Через полтора года моя мать родила сына, которого обожала. Меня она просто терпела и постоянно упрекала с такой яростью и гневом, которых я не заслуживала».

Когда Кристиан Август был назначен губернатором, семья переехала в крыло Штеттинского замка. Там родились еще двое детей – мальчик и девочка, но брак супругов был уже окончательно разрушен.

Иоганна и ее муж жили в соответствии со своим высоким происхождением. Ангальт-Цербстские были княжеской семьей. Несмотря на финансовые трудности, их дети имели гувернеров, учителей танцев, музыки и верховой езды. С самого раннего возраста их учили придворному этикету и правилам поведения.

Образование Софии было поручено Элизабет (Бабет) Кардель – гувернантке, сыгравшей важнейшую роль в жизни будущей российской императрицы. Она была француженкой, дочерью гугенота, бежавшего в Германию, и с первых же дней поняла, что агрессивность и упрямство ее воспитанницы объясняются одиночеством и отсутствием материнской любви. Она также быстро разглядела, что София – жизнерадостный, умный и любознательный ребенок. «Она знала почти все, ничего не уча», – говорила Бабет. Екатерина II не скупилась на благодарность и похвалу в адрес этой женщины, оставившей в ее душе неизгладимый след: «У нее были благородная душа, глубокий ум, золотое сердце; она была терпелива, деликатна, весела, справедлива и постоянна – словом, такую гувернантку хотелось бы иметь всем детям». Именно Бабет пробудила в Софии любовь к французскому языку и открыла для нее Корнеля, Расина и Мольера.

Совсем не таким был скучный и заносчивый пастор господин Вагнер, капеллан[13], выбранный отцом для преподавания религии, географии и истории. Он заставлял Софию зубрить и повторять наизусть, что вызывало у нее отвращение. У девочки также не было музыкального слуха, и ее учитель музыки так и не смог привить ей любовь к ней. «Я хочу слушать музыку и наслаждаться ею, – призналась она однажды, – но все мои усилия тщетны. Для моего слуха это просто шум, не более».

Иоганна рано начала приучать дочь к светскому церемониалу – балам, званым ужинам и маскарадным вечерам, которые устраивали знатные семьи округа. Чтобы девочка привыкала к обстановке салонов, она наряжала ее, как маленькую дамочку, в дорогие бархатные и кружевные наряды, присыпала волосы пудрой и показывала своей светской компании. В семье Софию ласково называли Фигхен, и уже в четыре года она удивляла всех своей неуемной любознательностью и живостью суждений. Однако мать всерьез беспокоили ее дерзость и упрямство. Ради того, чтобы дочь удачно вышла замуж, нужно было как можно скорее усмирить ее крутой нрав и искоренить гордыню. Иоганна стала неумолима и принялась безжалостно критиковать дочь.

Она не только постоянно твердила дочери, что та уродлива и дерзка, но и запрещала ей разговаривать с посторонними, заставляла делать глубокие реверансы и целовать подол платьев каждой важной дамы, приходившей в замок. София повиновалась и старалась казаться покорной и сдержанной. Но внутренне она не изменилась, а лишь научилась скрывать свои чувства. Этот навык впоследствии оказался бесценным, когда она стала императрицей России.

В детстве София не отличалась крепким здоровьем, что вызывало серьезную тревогу у родителей. В четыре года она тяжело заболела, перенесла сильную инфекцию, и ей пришлось обрезать волосы, чтобы избавиться от коросты. В семь лет она едва не умерла от плеврита. После нескольких недель, проведенных в постели, выяснилось, что у нее появилось серьезное искривление позвоночника. «Мое правое плечо было выше левого, позвоночник шел волнами, а с левой стороны образовалась впадина», – вспоминала она. Врачи оказались бессильны исправить внезапно возникшую деформацию, и тогда пригласили известного знахаря, который на деле оказался палачом из Штеттина. Осмотрев девочку, тот человек порекомендовал ее родителям сделать для нее металлический корсет, который он сам и изготовил. Его можно было снимать только для купания и переодевания. Это мучение длилось четыре года, и принцесса переносила его с удивительным терпением. К одиннадцати годам ее спина уже выровнялась, и здоровье значительно улучшилось.

По мере того как София росла, ее мать начала строить планы на будущее. Иоганна мечтала о высших кругах аристократии. Она решила восстановить связи с состоятельными родственниками и снова появиться при блестящем дворе Брауншвейга, где провела свою юность. Когда Софии исполнилось восемь лет, мать стала брать ее с собой в поездки, чтобы продемонстрировать обществу маленькую принцессу, готовую к браку. Вместе они объехали весь север Германии, от замка к замку. София была еще ребенком, но прекрасно понимала истинную цель этих визитов, и сама идея замужества ее не пугала. Напротив, она видела в ней возможность сбежать от властной матери и не окончить жизнь, как некоторые ее тетки – забытыми в каком-нибудь глухом замке или доживающими дни в протестантском монастыре.

Однако для Софии было непросто найти хорошего жениха – она была далека от идеалов красоты. Она понимала, что не может соперничать с юными, утонченными принцессами, блиставшими при дворах Европы XVIII века. Но со временем она открыла в себе нечто куда более ценное – харизму и яркую индивидуальность, которые притягивали мужчин. Ее отличали тонкая кожа лица, длинный и немного орлиный нос, узкий острый подбородок и глаза глубокого синего цвета. Тонкие каштановые волосы она почти всегда собирала. Гувернантка Бабет советовала ей скрывать подбородок. Уже став взрослой, Екатерина писала о своей внешности: «Не знаю, действительно ли в детстве я была уродлива, но хорошо помню, что мне это часто говорили, а значит, мне приходилось стараться проявлять внутренние достоинства и ум. До 14 или 15 лет я была абсолютно уверена в своей некрасивости и именно поэтому больше времени уделяла учебе. Я видела свой портрет, написанный в десять лет, и он действительно безобразен. Если он похож на меня, значит, мне не лгали».

Во время этих визитов к родным в замки, подслушивая разговоры взрослых и их пересуды, София выучила наизусть генеалогию европейских королевских домов. В 1739 году мать повезла ее в Киль, чтобы представить на балу, который устраивал ее брат Адольф Фридрих – опекун Карла Петра Ульриха, герцога Гольштейнского. Этот мальчик, которого считали «золотым холостяком», имел блестящие перспективы: он был наследником шведского престола и претендентом на российский трон как единственный живой внук Петра Великого. Ему только что исполнилось 11 лет – на год больше, чем Софии, – и они были троюродными братом и сестрой по материнской линии. Иоганна не собиралась упускать случая познакомить их и была очень довольна, увидев, как дети обменялись парой слов и застенчивыми улыбками.

Но Карл Петр Ульрих вовсе не был сказочным принцем. Маленького роста, очень худой, с темными кругами под выпученными глазами, он выглядел болезненно. Он рос в изоляции, окруженный взрослыми, не отличавшимися нравственностью, которые использовали мальчика в своих интересах. Застенчивый и одинокий, он лишился матери, когда ему было всего три месяца, а недавно умер и его отец, который, впрочем, никогда им особенно не интересовался.

Мысль о том, что этот странный и некрасивый мальчик однажды станет ее мужем, вовсе не казалась ей неприятной. В своих «Мемуарах» Екатерина вспоминала, как уже тогда представляла себя в сказочном дворце: «Я знала, что однажды он [Петр Ульрих Гольштейнский] станет королем Швеции, и, хотя я была еще ребенком, сам титул королевы звучал для меня очень привлекательно. С этого момента все в моем кругу стали подшучивать надо мной из-за него, и постепенно я привыкла думать, что мне суждено стать его женой».

Уверенность Софии росла по мере того, как она хорошела. Когда она теперь смотрелась в зеркало, видела стройную тринадцатилетнюю девочку с длинными пышными каштановыми волосами, чистым лбом и красивыми темно-синими глазами. Ее выдающийся подбородок был едва заметен, потому что лицо стало более округлым. Но главными ее достоинствами являлись ум, любознательность и остроумие.

Пока это оставалось незаметным для матери, другие люди были очарованы ее здравым смыслом и зрелостью. Шведский дипломат, встречавшийся в те годы с будущей царицей, сказал Иоганне в присутствии ее дочери: «Мадам, вы не знаете свою дочь. Уверяю вас, у нее больше ума и характера, чем вы себе представляете. Я прошу вас уделять ей больше внимания, ибо она этого заслуживает, во всех отношениях». София никогда не забывала этих слов, которые не произвели никакого впечатления на ее холодную и отстраненную мать.

В 14 лет она начала открывать в себе чувственность. По ночам в своей комнате она садилась на кровать, клала между ног подушку и на этой воображаемой лошади «скакала галопом, пока не засыпала», чтобы утолить свой пыл. Когда горничные, встревоженные шумом, входили в комнату, она мирно спала. «Меня никогда не ловили за этим занятием», – призналась она. В то время у нее был короткий роман с младшим братом матери, ее дядей Георгом-Людвигом. Красивый лейтенант был на десять лет старше Софии, и с первого мгновения его привлекли ее свежесть и невинность. Он начал тайно ухаживать за ней, пока однажды, неожиданно для всех, не сделал ей предложение. София была ошеломлена и ответила, что ее родители откажутся от брака, но он заверил ее, что родство не станет препятствием, так как подобные браки были распространены среди европейской аристократии.

Она продолжила свое романтическое увлечение и позже написала: «В то время он был очень красив, у него были прекрасные глаза, и он хорошо знал мой характер. Я к нему привыкла. Он начал меня привлекать, и я не избегала его». Она позволила обаятельному кавалеру обольстить себя, но прекрасно понимала природу их связи: «Хотя мой дядя при каждом удобном случае пытался меня обнять и умело создавал такие моменты, за исключением нескольких поцелуев, все оставалось весьма невинным». Роман с дядей закончился резко и неожиданно после получения письма из России, которое навсегда изменило судьбу юной девушки.

В декабре 1741 года Елизавета, младшая дочь Петра Великого, совершила дворцовый переворот и захватила российский трон. У новой императрицы были прочные связи с домом Гольштейн. Ее сестра Анна, старшая дочь Петра Великого, вышла замуж за кузена Иоганны – герцога Карла Фридриха Гольштейн-Готторпского. В этом браке и родился несчастный Петер Ульрих, с которым София познакомилась в Киле. Но спустя несколько месяцев после рождения сына принцесса Анна скончалась.

Елизавету постигли и другие тяжелые утраты: она потеряла не только свою любимую сестру, но и любовь всей своей жизни. В 17 лет Елизавета была помолвлена с одним из братьев Иоганны – обаятельным Карлом Августом. В 1726 году молодой принц Гольштейнский прибыл в Санкт-Петербург на свадьбу, но за несколько недель до церемонии заразился оспой и умер на руках своей невесты. Елизавета была убита горем, так и не вышла замуж и не имела детей, но всегда испытывала особую привязанность к дому Гольштейн, членов которого она считала своей семьей.

Когда Иоганна узнала, что женщина, которая могла стать ее золовкой, стала новой российской императрицей, она не замедлила написать ей письмо с поздравлениями.

Елизавета Петровна ответила в очень теплом и ласковом тоне. Иоганна, воспользовавшись хорошими отношениями, отвезла Софию в Берлин, чтобы придворный живописец Пруссии написал ее портрет, который она затем отправила в подарок императрице. Ответ из Санкт-Петербурга был многообещающим: «Ее Императорское Высочество весьма благодарны и очарованы выразительными чертами молодой принцессы». С этого момента Иоганна не упускала ни одной возможности выразить императрице свою привязанность и укрепить связи с императорской династией Романовых.

Когда у Иоганны родилась вторая дочь, единственная сестра Софии, она нарекла ее Елизаветой в честь императрицы. Также она попросила Елизавету стать крестной матерью ребенка. Императрица дала согласие и прислала в Штеттин свой портрет в рамке, инкрустированной бриллиантами.

Через месяц Иоганна получила еще одну радостную весть. В январе 1742 года Петер Ульрих неожиданно покинул Киль и прибыл в Санкт-Петербург, где его тетя, императрица Елизавета, провозгласила его своим наследником. Этот застенчивый и инфантильный юноша-сирота теперь стал будущим императором России. Чтобы получить право на российский престол, он был вынужден отказаться от своих притязаний на шведскую корону. Новым наследником шведского трона, к огромной радости Иоганны, стал ее брат Адольф Фридрих, ранее исполнявший обязанности наставника Петера Ульриха. Так всего за несколько месяцев благодаря этим стремительным изменениям удача, казалось, начала благоволить честолюбивым планам Иоганны. Теперь у нее был племянник, который мог стать императором России, и старший брат, который вскоре должен был занять шведский трон.

Вся эта суета тревожила Софию, которая оставалась всего лишь пешкой в большой дипломатической игре. «Все это меня сильно тревожило, и я чувствовала, что предназначена ему [Петеру Ульриху], потому что из всех претендентов он был самым важным», – писала она позже.

Первого января 1744 года вся семья как раз собиралась сесть за праздничный стол, чтобы отметить начало нового года, как вдруг приехал курьер с письмом, запечатанным сургучом и помеченным как срочное. Оно было адресовано Иоганне Гольштейн-Готторпской. Принцесса дрожащими руками вскрыла послание и увидела, что оно подписано Отто Брюммером, великим маршалом двора великого князя Петра Ульриха в Санкт-Петербурге. В письме сообщалось, что Ее Императорское Величество императрица Елизавета Петровна приглашает ее как можно скорее прибыть в Россию вместе с очаровательной старшей дочерью Софией.

Развернутое письмо Брюммера подчеркивало, что Иоганне ни в коем случае нельзя брать с собой мужа, Кристиана Августа. Более того, ей предписывалось путешествовать инкогнито до Риги и держать цель поездки в строгом секрете. Разумеется, все дорожные расходы оплачивались из средств императрицы, к письму прилагался вексель одного из берлинских банков на 10 000 рублей. Это была не особенно крупная сумма, но ее хватало, чтобы избежать лишних вопросов и подозрений. В заключение письма говорилось: «Как только принцесса и ее дочь прибудут в Россию, они будут приняты с почестями, соответствующими их высокому положению». В письме не разъяснялась конкретная цель поездки, но несколько часов спустя пришло еще одно послание, которое внесло больше ясности.

Оно было подписано Фридрихом II Прусским и вновь было адресовано исключительно Иоганне: «Не скрою, что питаю особую симпатию к вам и вашей дочери, принцессе. Я всегда желал для нее выдающейся судьбы и подумал, не стоит ли попытаться устроить брак с ее троюродным братом, великим князем Петром Российским».

Иоганна перечитала письмо несколько раз, не в силах скрыть своего волнения. После шестнадцати лет скучного и безрадостного брака, благодаря дочери, к которой она никогда не проявляла особой привязанности, у нее теперь появился шанс войти в историю. Ее ликование резко контрастировало с неудовольствием супруга, который, будучи главой семьи, чувствовал себя отстраненным и униженным тем, что его исключили из приглашения.

Принц прекрасно понимал: если планы осуществятся, его дочери придется отказаться от протестантской веры и перейти в православие, чтобы выйти замуж за будущего императора России. Для глубоко верующего лютеранина, коим был Кристиан Август, это было неприемлемо. Тем не менее, несмотря на разногласия, он был готов поддержать свою любимую Фигхен, к которой всегда испытывал особую привязанность. Его также тревожила мысль, что ее отправляют в такую «жестокую, нестабильную и дикую» страну, как Россия. Но у Кристиана Августа не было выбора – он должен был подчиниться воле короля Пруссии. Через три дня Иоганна написала письмо Фридриху II, в котором говорилось: «Принц, мой супруг, выразил свое согласие. Путешествие, которое в это время года крайне опасно, ничуть меня не пугает. Я приняла решение и глубоко убеждена: все, что произойдет, будет полностью соответствовать воле Провидения».

Тем временем принцессу Софию держали в неведении, и никто не спрашивал ее мнения по поводу столь важного вопроса, касающегося ее собственного будущего. Устав от стольких тайн, она набралась смелости и решила поговорить с матерью напрямую. Иоганна, в конце концов, рассказала ей о содержании письма и предупредила о рисках, связанных с поездкой. «Она сказала мне, что это также представляет серьезную опасность, учитывая нестабильность в стране. Я ответила ей, что Бог даст нам стабильность, если такова Его воля, и у меня хватит мужества, чтобы встретить опасность, а сердце подсказывает мне, что все закончится хорошо», – писала впоследствии Екатерина.

Принцесса Иоганна, повинуясь требованию как можно скорее прибыть ко двору Российской империи, собралась в дорогу всего за десять дней. Она потратила немалую сумму на обновление собственного гардероба, тогда как Софии пришлось довольствоваться тем, что лежало в ее дорожном сундуке: «тремя старыми платьями, дюжиной рубашек, несколькими парами чулок и несколькими носовыми платками».

Постельное белье, входившее в приданое невесты, было сшито из старых простыней ее матери. София прекрасно понимала значение этой поездки и знала, что должна хранить ее цель в тайне. В последнюю неделю, проведенную с любимой гувернанткой Бабет, она с трудом сдерживала печаль, скрывая планы, так как родители строго-настрого запретили ей говорить о них. Прощание было очень трогательным, и сдержать слез она не смогла. Княжеская чета убедила всех обитателей замка, что речь идет лишь о небольшом путешествии в Берлин ради удовольствия. Но тревожное поведение Иоганны, постоянные гонцы, суматошные покупки и объемы багажа вызвали подозрение у прислуги и соседей.

Десятого января 1744 года Иоганна, ее супруг и дочь выехали в Берлин на встречу с королем Фридрихом. Для Софии это прощание не стало грустным – она, как и ее мать, всегда мечтала сбежать из своего мрачного и отдаленного уголка. Поцеловав девятилетнего брата Фридриха и сестру Елизавету, которой не исполнилось и года, она с радостным волнением села в карету. София не оглянулась назад – и за все долгие годы царствования в России она ни разу не вернулась в места своего детства. Принц Кристиан Август решил сопровождать их на этом этапе и неустанно давал юной принцессе мудрые советы, как вести себя при русском дворе. «Вместе с императрицей, Ваше Величество, – сказал он, – вы должны чтить великого князя Петра превыше всего как своего господина, отца и государя; и в то же время своей заботой и нежностью завоевывайте его доверие и любовь при каждом удобном случае. Ваш государь и его воля должны быть для вас дороже всех удовольствий и сокровищ на свете, и не должно быть ничего, что могло бы его огорчить».

Король Фридрих II был на престоле всего несколько лет. В свои 33 года он уже покорил сердца немецких князей образованностью, прозорливостью в военных делах и политической проницательностью. Пруссия оставалась небольшим государством, окруженным враждебными державами, но главной угрозой для нее были Австрия и Россия. Если бы эти две страны решили объединиться против Прусского королевства, это стало бы смертельной опасностью. Поэтому, узнав, что российская императрица ищет невесту для своего племянника и наследника Петра Ульриха, Фридрих II немедленно начал действовать, чтобы предложить выгодную для Пруссии кандидатуру.

Вступив на престол, Елизавета Петровна назначила своим новым канцлером и главным архитектором внешней политики графа Алексея Бестужева, убежденного противника Пруссии. Клан Бестужева оказывал на императрицу давление, настаивая на браке племянника с саксонской принцессой Марианной, третьей дочерью польского короля. Решив во что бы то ни стало помешать этому союзу, Фридрих остановил свой выбор на Софии Ангальт-Цербстской – молодой немецкой принцессе из знатного, но маловлиятельного герцогского рода. Императрица благосклонно восприняла эту кандидатуру: ей казалось, что принцесса более низкого ранга будет покорной и управляемой, а ее семья не станет вмешиваться в дела империи.

Фридрих с нетерпением ждал прибытия принцессы, чтобы лично убедиться, достойна ли она быть супругой будущего российского императора. Но когда семья добралась до Берлина, первой во дворец прибыла мать Софии – чтобы в одиночку предстать перед двором. Когда король поинтересовался, где же девушка, Иоганна извинилась, сказав, что дочь нездорова. Прошло два дня, а принцесса так и не появилась. В конце концов мать призналась, что София не может показаться, потому что у нее нет подходящего платья. Устав ждать, Фридрих распорядился выдать ей один из нарядов его собственной сестры и немедленно доставить девушку во дворец.

Монарх принял ее в передней, где перед ним предстала улыбающаяся, простая и обаятельная девочка. Она не была ни красивой, ни утонченной, но после нескольких обменов репликами король остался настолько доволен, что пригласил ее к своему столу на ужин. София старалась скрыть волнение, когда ее посадили рядом с королем. К удивлению всех присутствующих, во время трапезы юная немецкая принцесса вела оживленную беседу с Его Величеством. Софии, которую раньше никто не замечал, казалось сном оказаться в центре внимания, быть удостоенной чести беседы с королем Пруссии.

На следующий день Фридрих написал письмо императрице Елизавете Петровне с такими словами: «Юная принцесса из Цербста сочетает присущие ее возрасту жизнерадостность и непосредственность с удивительными для такой юной особы умом и остроумием». Затем он встретился наедине с ее матерью и предложил, чтобы та во время пребывания в России стала неофициальным прусским дипломатическим агентом. Он предупредил, что Бестужев сделает все возможное, чтобы помешать этому браку, и попросил, чтобы она использовала все свое влияние в интересах Пруссии. Убедить Иоганну не составило труда – она была в восторге от своей тайной миссии. Настолько, что забыла о мудрых советах мужа, который рекомендовал ей быть осторожной и не вмешиваться в политические дела, способные разрушить брак дочери с великим князем Петром Ульрихом.

Через несколько дней София покинула Берлин с родителями в составе скромной процессии всего из четырех карет. Согласно инструкции, изложенной в письме маршала Брюммера, обе принцессы путешествовали в сопровождении небольшой свиты: одного офицера, фрейлины, двух горничных, камердинера и повара. Как и было условлено, Иоганна и София ехали под вымышленными именами. Примерно в 80 километрах от Берлина принц Кристиан Август попрощался с дочерью. Они обнялись, не в силах сдержать слез. Оба понимали, что больше не увидятся, и в письме, написанном спустя две недели, София, стараясь его утешить, пообещала, что в душе останется лютеранкой.

Им предстояло долгое и утомительное путешествие в Санкт-Петербург. Поездка в разгар зимы была особенно опасной, неудобные кареты с грохотом катились по выбоинам, а пронизывающий ветер врывался в салоны сквозь неплотно пригнанные дверцы и рассохшийся пол. Снег еще не ложился, но мороз стоял лютый. София и Иоганна прижимались друг к другу, укрытые меховыми шубами и пледами, в шерстяных масках, защищавших нос и щеки. У них была маленькая жаровня для обогрева ног, однако и ее было недостаточно. У юной принцессы от холода так коченели ноги, что на остановках ей приходилось просить помощи, чтобы выйти из кареты. Переезды были долгими, однообразными и утомительными. Придорожные постоялые дворы Пруссии оставляли желать лучшего. «Так как в комнатах нет отопления и они промерзли насквозь, – писала Иоганна своему мужу, – нам пришлось укрыться в комнате самого начальника станции, которая мало чем отличалась от свинарника… Он, его жена, сторожевой пес и несколько детей спали все вместе, словно кочаны капусты или репа… Мне принесли скамью, и я спала посреди комнаты». Для Софии, несмотря на все лишения и усталость, это путешествие стало захватывающим приключением, которое она никогда не забудет.

После прибытия в русский город Ригу[14] условия путешественниц значительно улучшились. Оттуда они отправились в роскошных императорских санях, представлявших собой настоящую деревянную избушку на полозьях, украшенную росписью и запряженную десятью лошадьми. В этом куда более удобном и скором транспорте, в сопровождении конного эскадрона, они прибыли к Зимнему дворцу в Санкт-Петербурге. Здесь по приказу императрицы гостьям следовало отдохнуть две ночи и обзавестись русским гардеробом перед тем, как предстать при дворе, который в то время находился в Москве.

Принцесса Иоганна быстро забыла о всех перенесенных лишениях, пораженная почтением, с которым ее встречали придворные и дипломаты. По контрасту с суровой простотой прусского двора роскошь и великолепие царской России произвели на нее неизгладимое впечатление. В первую же ночь она написала своему супругу: «Здесь все настолько роскошно и торжественно, что у меня ощущение, будто я живу во сне… Я ужинаю одна, в окружении дам и кавалеров, которых Ее Императорское Величество назначила в мое распоряжение; меня обслуживают как королеву… Когда я вхожу в зал к ужину, меня приветствуют трубы в доме и барабаны у караульных снаружи. Не верится, что я, бедная я, нахожусь в центре всего этого…»

Ночью 5 февраля в сопровождении императорской гвардии принцессы отправились в Москву в процессии из 30 саней. Императрица Елизавета торопила их прибыть вовремя, чтобы успеть к празднованию шестнадцатилетия своего племянника, великого князя Петра. Им предстояло преодолеть 650 километров, но на этот раз путешествие было приятным и прошло без происшествий. Иоганна удивлялась выносливости своей дочери, которая, несмотря на то что они были в дороге уже больше месяца, почти не выглядела усталой. Королю Фридриху она написала: «Моя дочь замечательно переносит тяготы; как хороший солдат, что не знает страха, она наслаждается величием, которое ее окружает».

Когда они наконец прибыли в Москву, город погрузился в темноту. Их сразу доставили во дворец Головиных, где их встретил обер-маршал Отто Брюммер. Прошло 50 дней с тех пор, как Иоганна получила приглашение от императрицы, и теперь настал момент их встречи.

Пока Иоганна и ее дочь ждали аудиенции у государыни, неожиданно появился Петр Ульрих: он не мог больше терпеть и захотел увидеть свою невесту. София почувствовала огромное разочарование, но сумела скрыть его под строгим взглядом своей матери.

Ее кузен почти не изменился: он по-прежнему был низкого роста, нескладный, с очень бледным и худым лицом. На пороге шестнадцатилетия он превратился в циничного, невоспитанного и заносчивого подростка – результат травматического детства. Петр обратился к своей невесте на немецком, своем родном языке, и от волнения не переставал ходить из угла в угол. Когда настал момент представить их императрице, он предложил руку Иоганне, а одна из фрейлин – Софии. За ними шла длинная процессия, и они проходили по коридорам, освещенным свечами, сквозь череду роскошных залов. Стоявшие вдоль пути их следования высокопоставленные сановники и придворные дамы кланялись при их появлении.

Наконец они подошли к входу в покои императрицы, и огромная двустворчатая дверь распахнулась настежь. Появилась Елизавета Петровна, императрица Всероссийская. Это была высокая и красивая женщина 34 лет, крепкого телосложения. На ней было серебристое платье с кринолином, украшенное золотым кружевом. Иоганна слышала о ее тщеславии, кокетстве и любви к празднествам. В ее гардеробе хранилось более 15 000 платьев во французском вкусе, сшитых из самых дорогих тканей, и более тысячи пар обуви, которую она меняла до четырех раз в день и не надевала повторно. «На голове у нее было черное перо, приколотое сбоку, строго по линии, а прическа была усыпана множеством бриллиантов», – отметила София. Немецкие принцессы были ослеплены ее красотой и величественной осанкой. Иоганна поцеловала ей руку и поблагодарила за все оказанные милости. Елизавета ласково обняла ее и сказала: «Все, что я сделала для вас до сих пор – ничто по сравнению с тем, что я сделаю для вашей семьи в будущем. Моя собственная кровь не дороже для меня, чем ваша». Затем императрица обратила внимание на юную Софию, которая поклонилась ей по-французски. Она внимательно посмотрела на нее и с первого взгляда решила, что выбор был удачным. Девушка показалась ей здоровой, умной, скромной и покорной, с чертами Гольштейнского рода, которые так напоминали ей покойного жениха – герцога Карла Августа.

На следующий день состоялось празднование дня рождения великого князя Петра, ознаменованное пышными приемами, балами и празднествами до самого утра. Елизавета Петровна была ослепительна в коричневом платье, расшитом серебром, а «ее голова, шея и грудь были усыпаны драгоценностями», как отметила София. В тот же день царица в прекрасном расположении духа вручила обеим дамам орден Святой Екатерины. Алексей Разумовский, сопровождавший ее, подал на золотом подносе ленты и знаки ордена. Этот статный казак уже 12 лет был официальным фаворитом императрицы, и даже София была очарована «самым красивым мужчиной» из всех, кого она когда-либо видела.

Иоганна не могла поверить в щедрость императрицы и великолепие царского двора. Теперь у них был собственный обслуживающий персонал – камергер, фрейлины, придворные кавалеры и многочисленные слуги в полном их распоряжении. В восторге и счастье она писала мужу: «Мы живем как королевы. Все украшено, инкрустировано золотом, великолепно. Мы путешествуем с царским размахом».

По прибытии ко двору у Софии было немного возможностей побыть наедине со своим женихом. Позже она вспоминала: «В первые десять дней он казался довольным тем, что видит нас с матерью… За это короткое время я поняла, что его мало волнует нация, которой ему предстоит править, что он по-прежнему убежденный лютеранин, что ему не нравилось его окружение и что он был очень инфантилен. Я ничего не сказала и просто слушала, что помогло завоевать его доверие». Действительно, поначалу великий князь Петр, казалось, был рад находиться рядом с кузиной, ровесницей, с которой мог свободно разговаривать.

Но молодой человек оказался слишком откровенен с ней и однажды признался, что на самом деле влюблен в дочь одной из бывших фрейлин императрицы. Он все еще любил ее и хотел на ней жениться, но ее мать впала в немилость и находилась в ссылке в Сибири. Елизавета никогда бы не позволила такой брак. Великий князь был вынужден жениться на Софии, потому что «его тетя так хотела», а его чувства ничего не значили. Софии было всего 14 лет, но она проявила большую рассудительность, стойко приняв этот удар и скрыв свое огорчение. Если раньше, отправляясь в Россию, она уже догадывалась, что брак с таким незрелым и неотесанным юношей не будет легким, то теперь стало совершенно ясно, что ее ждет не любовь, а политический союз.

После этих болезненных признаний жениха она нашла утешение в изучении русского языка и постижении основ православной веры. В отличие от Петра, который свободно говорил только по-немецки и не проявлял никакого интереса к русской культуре, она с самого начала поняла, что, для того чтобы завоевать сердце императрицы и симпатию народа, нужно овладеть их языком. Она с рвением принялась за изучение русской грамматики под руководством преподавателя Адодурова. Для углубления в новую религию ей назначили Симеона Тодорского, образованного и терпимого священника, свободно говорившего по-немецки. Этот священнослужитель объяснил немецкой принцессе, что православная вера не так уж сильно отличается от лютеранской и что она не предаст отца, если примет православие. София пришла к выводу, что главное различие между двумя конфессиями заключается лишь во «внешнем культе». Воспитанная в духе лютеранской строгости, она была сначала ошеломлена всем этим восточным великолепием, иконами, свечами и мистическим пением, но, руководимая Тодорским, в конце концов приняла решение сменить веру.

Желание Софии выучить русский язык было настолько сильным, что она вставала среди ночи, в одной ночной рубашке, брала в руки книгу и свечу и босиком начинала ходить по комнате, заучивая и повторяя русские слова. Именно так она и простудилась. Иоганна, опасаясь, что при дворе могут заподозрить у дочери слабое здоровье, пыталась скрыть ее болезнь. Но однажды утром девушка потеряла сознание от жара. Врачи диагностировали острую пневмонию и настояли на немедленном кровопускании. Иоганна категорически отказалась, напоминая, что именно из-за чрезмерного кровопускания умер ее брат Карл Август, и она не желала, чтобы такая же участь постигла ее дочь. Позже София вспоминала: «Я лежала в жару между матерью и врачами, которые спорили. Я не смогла сдержать стон и тут же получила выговор от матери, которая ожидала, что я буду страдать молча».

Императрица узнала о ее болезни, находясь в уединении в Троице-Сергиевом монастыре. Услышав, что жизнь принцессы в опасности, она поспешно вернулась в Москву, чтобы быть у постели больной. Елизавета резко отчитала Иоганну за то, что та противится указаниям врачей, и приказала немедленно провести кровопускание. Когда Иоганна продолжила возражать, императрица велела вывести ее из комнаты. В последующие дни она сама ухаживала за девушкой и не отходила от нее. Поскольку жар не спадал, императрица велела сделать еще несколько кровопусканий. Софии пустили кровь 16 раз меньше чем за месяц. Несколько раз она теряла сознание и приходила в себя на руках у императрицы. В течение четырех недель эта могущественная женщина, которой многие страшились, вела себя с ней как настоящая мать.

В болезненном забытьи София не знала, что уже завоевала сердца русского народа. По Москве быстро распространился слух о том, что немецкая принцесса так сильно полюбила Россию, что тяжело заболела, стараясь как можно скорее выучить язык в промозглые московские ночи.

Но другой случай принес ей еще большую популярность. Когда ее состояние ухудшилось, мать, готовясь к самому плохому, захотела пригласить лютеранского пастора, чтобы тот утешил ее дочь. Однако, к ее удивлению, София, все еще слабая после лихорадки и кровопусканий, прошептала: «Зачем? Лучше позовите Симона Тодорского. Я бы предпочла поговорить с ним». Императрица, услышав эти слова, так растрогалась, что не смогла сдержать слез. В тот же день вся дворцовая знать и город узнали об этом эпизоде, и если ранее к иностранной принцессе относились с настороженностью, то теперь она уже пользовалась уважением и даже преданностью многих.

В конце апреля она впервые появилась при дворе после продолжительной болезни. В этот день ей исполнилось 15 лет, но она была обеспокоена своим внешним видом: «Я была худой как скелет. Я подросла, но лицо было изможденным; волосы выпадали, а кожа была мертвенно-бледной. Я казалась себе ужасно уродливой; я даже не узнавала собственное лицо. Императрица прислала мне баночку румян и велела ими пользоваться». Елизавета подарила ей великолепное колье из бриллиантов и пару серег стоимостью 20 000 рублей. Великий князь Петр прислал ей часы, инкрустированные рубинами.

Оправившись от болезни, София написала отцу трудное письмо, зная, насколько оно его огорчит. В письме она сообщала о своем решении принять православие и формально просила его разрешения. Для принцессы это был важный и глубоко обдуманный шаг, настало время оставить свое немецкое прошлое: теперь ее долг был перед Россией. Однако, пока она прилагала усилия, чтобы адаптироваться к новой стране, ее чрезмерно настойчивая мать чуть все не испортила.

София сразу же заметила, что «поведение матери во время ее болезни заставило всех относиться к ней с меньшим уважением». И действительно, Иоганна слишком серьезно восприняла свою роль тайного агента на службе у короля Пруссии. По прибытии в Москву она вскоре начала плести интриги совместно с друзьями Франции и Пруссии с целью свергнуть Бестужева. Во время болезни дочери она тайно встречалась с прусским послом Мардефельдом и французским послом Ла Шетарди, ставшими ее доверенными лицами. Но дело не ограничилось одними встречами – они вместе разрабатывали планы, переписывались шифрованными письмами, которые отправлялись в Париж и Берлин. Вскоре Бестужев перехватил и расшифровал эту корреспонденцию.

В этих письмах французский посол отзывался об императрице крайне неуважительно, называя ее «легкомысленной, вялой, склонной к полноте и утратившей способность управлять страной». Помимо критики легкомыслия и лености царицы, Ла Шетарди указывал в письме, что источником информации является принцесса Иоганна Ангальт-Цербстская, агент короля Фридриха. Бестужев терпеливо ждал, пока соберет все необходимые доказательства, и выжидал подходящего момента, чтобы представить их Елизавете.

1 июня 1744 года императрица вновь отправилась в уединенную обитель в Троице-Сергиев монастырь, но на этот раз пригласила с собой Петра, Софию и Иоганну. Бестужев воспользовался этим случаем, чтобы передать собранные улики царице. Когда Елизавета узнала, что Иоганна замешана в заговоре против ее канцлера, она пришла в ярость. Она почувствовала себя преданной той женщиной, которой она столь щедро даровала титулы, подарки и всевозможные почести. Через два дня она велела вызвать Иоганну, и после тяжелого разговора за закрытыми дверями Елизавета вышла из комнаты «напряженная, с раскрасневшимся лицом». За ней следовала Иоганна, сильно расстроенная, «с красными от слез глазами».

Елизавета не стала наказывать Софию, поскольку сумела отличить вину матери от невиновности дочери. Но этот серьезный инцидент повлиял на положение принцессы, поскольку императрица решила как можно скорее отправить амбициозную интриганку Иоганну обратно в Германию.

На фоне этих событий императрица Елизавета приказала, чтобы 28 июня 1744 года наконец состоялась торжественная церемония принятия Софией православной веры. Этот день стал поворотным моментом в ее жизни – она изменила имя и стала Екатериной, в честь матери императрицы. Обряд прошел в придворной церкви, и все присутствующие были восхищены благородством и достоинством этой иностранной принцессы, которая, преклонив колени на подушке, безупречно исполнила свою роль. Спокойным голосом, четко и громко, она наизусть произнесла на русском языке символ веры своей новой религии. Императрица была растрогана, а мать Екатерины Иоганна, которой разрешили присутствовать на церемонии, была так горда своей дочерью, что написала мужу: «Ее осанка на протяжении всей церемонии была столь исполнена благородства и достоинства, что она бы восхищала меня, даже если бы не была моей дочерью».

Хотя молодая принцесса и сохраняла самообладание на протяжении всего продолжительного обряда, после выхода из церкви она почувствовала сильную усталость и попросила у Елизаветы разрешения не присутствовать на последующем торжественном обеде. Новообращенной Екатерине следовало поберечь силы для предстоящих празднеств, которые должны были продолжаться до самой свадьбы.

На следующий день в Успенском соборе Московского Кремля состоялось обручение Екатерины и великого князя Петра. Кольца им вручила сама императрица. Бывшая принцесса София Ангальт-Цербстская теперь стала великой княгиней и получила звание императорского высочества.

Однако дата свадьбы, которой с таким нетерпением ждала Елизавета, вынужденно была перенесена. В ноябре Петр заболел оспой, и, так как Екатерина еще не болела ею, мать, испугавшись за здоровье дочери, поспешно увезла ее из Москвы в Санкт-Петербург.

Елизавета же расположилась у постели своего племянника и ухаживала за ним на протяжении шести недель. Все это время Екатерина, проживая с матерью в величественном Зимнем дворце, с тревогой ожидала вестей о здоровье своего жениха. Ее начинало беспокоить собственное будущее: если Петр умрет, она ничего не будет значить при дворе. Она коротала скучные дни в молитвах и писала полные нежности письма Елизавете. Наконец однажды утром она получила от императрицы послание, в котором та сообщала, что ее племянник пошел на поправку и, «к их великой радости, слава Богу, он снова с нами».

В начале февраля 1745 года императрица вернулась с великим князем в Санкт-Петербург. Екатерина, нетерпеливо ожидавшая встречи с ними, находилась в одном из парадных залов дворца. К этому робкому и болезненному юноше она испытывала прежде всего чувство сострадания. Но когда он предстал перед ней, она едва узнала его. «Его черты были искажены, – писала Екатерина. – Лицо было еще опухшее, и не оставалось сомнений, что болезнь не пройдет бесследно; так как ему сбрили волосы, он носил огромный парик, который еще больше его обезображивал. Он подошел ко мне и спросил, трудно ли мне его узнать. Я пробормотала какой-то комплимент о его выздоровлении, но на самом деле он стал ужасен на вид». На этот раз ей не хватило дипломатичности, и, поздравив его с выздоровлением, она поспешно удалилась в свои покои и разрыдалась.

Петру исполнилось 17 лет, но императрица не позволила ему появляться на публике, пока его внешний вид не улучшится. Однако, опасаясь, что Екатерина может отвергнуть своего будущего супруга и разорвать помолвку, она пригласила ее на ужин наедине. Елизавета была чрезвычайно ласкова и внимательна, похвалила Екатерину за письма, написанные на русском языке, поощрила ее продолжать практиковаться и отметила ее хорошее произношение. Императрица также сказала что Екатерина становится все более красивой молодой женщиной. Перед расставанием Елизавета подарила ей бриллиантовое ожерелье и брошь. На самом же деле, как позже призналась Екатерина, у нее ни на мгновение не возникало желания разорвать помолвку или вернуться в Германию, несмотря на то что ее будущий супруг вызывал у нее физическое отвращение. На этом этапе, несмотря на все разочарования, она чувствовала себя готовой безупречно сыграть отведенную ей роль.

Пока Екатерина блистала при дворе своим обаянием, живостью и искренностью, великий князь пребывал в полном унынии. Его терзала мысль, насколько он отвратителен в глазах своей невесты, и он не мог простить ей той реакции, которую она проявила при их встрече после болезни. Дружба и определенная близость, которой они достигли ранее, теперь исчезли. Петр затаил на нее сильную обиду и начал вести себя все более грубо, а порой даже агрессивно. Его нестабильное психическое состояние стало особенно заметно весной 1745 года, когда он внезапно заперся в покоях дворца и предался своим детским забавам. Там, впав в уныние, он проводил дни в компании лишь своих слуг, которым приказывал надевать военные мундиры и маршировать перед ним.

Когда три года назад Елизавета велела привезти своего племянника из Германии ко двору, она испытала глубокое разочарование. Этот грустный и болезненный ребенок рос без любви, в суровой военной обстановке, под присмотром жестоких и невежественных наставников. Физическое и психологическое насилие, которое он пережил, наложило неизгладимый отпечаток на его сложный характер. Назначив его своим официальным наследником, Елизавета захотела найти ему умную и здоровую супругу, которая смогла бы уравновесить его недееспособность.

Но Екатерина больше не могла выносить безумное поведение жениха, с которым ее ничего не связывало. «Никогда еще два ума не были столь не похожи друг на друга. У нас не было ничего общего – ни во вкусах, ни в образе мыслей. Наши мнения настолько различались, что мы бы ни разу ни в чем не пришли к согласию… Меня постоянно оставляли одну, и подозрения окружали меня со всех сторон. Не было ни радости, ни общения, ни доброжелательности или внимания, способных облегчить мое страдание. Моя жизнь стала невыносимой», – призналась Екатерина.

Императрица была свидетелем того, как отношения между молодыми рушились, и на фоне этой ситуации решила ускорить дату свадьбы. Единственное, что ее заботило, – это обеспечение династической преемственности, то есть рождение наследника. Она не захотела слушать мнения врачей, которые считали, что великий князь все еще слишком незрел для брака и не оправился от последствий болезни. На этот раз Елизавета не поддалась уговорам, и в марте 1745 года именным указом была назначена дата свадьбы – 1 июля.

Это была первая публичная царская свадьба в российском императорском доме, и императрица Елизавета Петровна решила, что торжество должно быть великолепным и отражать могущество дома Романовых. Она хотела, чтобы вся Европа говорила об этом браке, и потому обратилась за помощью к российскому послу в Париже, который подробно проинформировал ее обо всех деталях недавних королевских свадеб в Версале. Как только Нева освободилась ото льда, в Санкт-Петербург начали прибывать корабли со всех уголков Европы, груженные мебелью, каретами, изысканными сервизами, хрустальными люстрами, тюками шелка, бархата и парчи… В столицу также приехали художники, музыканты, портные, повара и французские столяры. Двор никогда еще не видел такой бурной активности – вся императорская резиденция жила в предвкушении царской свадьбы. Елизавета лично контролировала каждую деталь подготовки, включая выбор ткани для свадебного платья Екатерины. В течение нескольких недель императрица была настолько поглощена организацией торжества, что почти перестала заниматься государственными делами.

Из-за масштабности подготовки свадьбу вновь пришлось отложить, и теперь она была назначена на 21 августа. Несмотря на то что на публике Екатерина вела себя образцово, в глубине души она испытывала противоречивые чувства. Прошел уже год с тех пор, как она прибыла в Россию, исполненная романтических мечтаний, и теперь ее охватывал страх. «Чем ближе подходил день моей свадьбы, – писала она, – тем сильнее становилась моя меланхолия, и я часто плакала, сама не зная почему. Сердцем я предчувствовала, что счастья будет мало; только честолюбие поддерживало меня. Где-то в глубине души всегда жила уверенность, что рано или поздно я стану самодержавной императрицей России по праву».

21 августа 1745 года Екатерина встала в шесть утра, и, пока она принимала ванну, в покои неожиданно вошла императрица, чтобы собственноручно осмотреть обнаженную великую княгиню, которая должна была подарить наследника российскому престолу. Без малейшего смущения осмотрев девушку, Елизавета заключила, что та «пригодна к службе, которую надлежит исполнить во благо России». Пока фрейлины одевали невесту, императрица и придворная парикмахерша обсуждали, какая прическа подойдет лучше всего, чтобы удерживать тяжелую корону. Елизавета контролировала каждую деталь. Иоганне было позволено присутствовать, но вмешиваться она не могла.

Свадебное платье было сшито из серебряного глазета, с широкой и длинной юбкой, плотно облегающим корсетом, затруднявшим дыхание, и короткими рукавами. Швы, края и шлейф были вышиты серебряными розами. На плечи Екатерины накинули такую тяжелую мантию, что она едва могла двигаться. Императрица сама подобрала самые великолепные драгоценности, чтобы украсить невесту, и лично водрузила на ее голову диадему великой княгини, усыпанную бриллиантами. В полдень Екатерина с Петром и Елизаветой сели в императорскую карету, запряженную восемью белыми лошадьми, и в сопровождении длинной процессии медленно проехали по улицам Санкт-Петербурга.

Венчание прошло с величайшей пышностью в Казанском соборе[15]. Екатерина запомнила лишь ее продолжительность и невыносимую тяжесть короны, вызвавшую у нее сильнейшую головную боль. Позже она писала: «Церемония длилась четыре часа, в течение которых невозможно было присесть ни на минуту. Не преувеличу, если скажу, что у меня затекла спина от всех реверансов, которые мне пришлось делать, обнимая бесконечное количество дам…»

Она также никогда не забудет разочарование брачной ночи, когда осталась одна в спальне, дожидаясь мужа. Он явился пьяным и, завалившись рядом с ней на кровать, засмеялся: «Как бы позабавились мои слуги, увидев нас вдвоем в постели». А затем сразу уснул. Екатерина же не сомкнула глаз, терзаясь мыслями, что ей теперь делать в такой ситуации. Никто никогда не говорил с ней о сексе или о том, чего от нее ждут в первую брачную ночь. За несколько дней до свадьбы она пыталась расспросить об этом своих фрейлин, но не получила ни одного ответа. Когда же она обратилась с этим вопросом к матери, которая сама вышла замуж в 15 лет, та вместо ответа «строго отчитала ее за непристойное любопытство».

Следующие ночи ничем не отличались: Екатерина ложилась рядом с мужем, но тот оставался равнодушным. В своих «Мемуарах» она призналась: «Все продолжалось в таком духе без малейших перемен в течение следующих девяти лет». Поведение великого князя тоже не улучшилось: «Мой милый супруг вовсе не обращал на меня внимания, целыми днями играя в солдатиков со слугами у себя в комнате, заставляя их маршировать или переодеваться 20 раз в день. Я только и делала, что зевала от скуки, не имея ни единой души, с кем можно было бы поговорить». Через две недели после свадьбы Петр со снисходительной улыбкой впервые заговорил с ней и сообщил, что влюблен в Екатерину Карр, одну из фрейлин императрицы.

Екатерина приняла это новое унижение со стороны мужа с привычным для нее самообладанием и зрелостью, несмотря на свои 16 лет. Хотя она считала, что Петр выдумал всю эту историю, чтобы оправдать свое равнодушие к ней, в своих «Мемуарах» она написала: «Я была вполне расположена полюбить моего новоиспеченного супруга, и, чтобы этого добиться, ему хватило бы лишь немного доброты. Но в первые же дни нашего брака я пришла к печальному выводу. Я сказала себе: „Если ты полюбишь этого человека, то станешь самым несчастным существом на свете. Со своим характером ты будешь ждать взаимности, а этот человек едва смотрит на тебя, говорит только о куклах и уделяет больше внимания любой другой женщине, нежели тебе. Ты слишком горда, чтобы жаловаться, поэтому держи при себе любые чувства, которые ты могла бы испытать к этому господину; думай о себе, милая девочка“».

Празднования по случаю свадьбы длились десять дней и превратились в нескончаемую череду балов, маскарадов, опер, торжественных банкетов и ужинов. После завершения торжеств принцесса Иоганна Гольштейн-Готторпская была изгнана и отправлена обратно в Германию. Она отсутствовала уже 20 месяцев, и, хотя муж неоднократно просил ее вернуться, она всякий раз сообщала, что ее долг – быть рядом с дочерью, «чтобы наставлять ее и наблюдать за ее браком». Ее чрезмерные амбиции, интриги и политические заговоры окончательно исчерпали терпение императрицы. Для Екатерины, несмотря на все ошибки, совершенные ее матерью, это было печальное расставание, особенно в разгар брачного кризиса, когда она чувствовала себя покинутой всеми и глубоко несчастной. Екатерина всегда будет благодарна ей: именно ее стараниями и усилиями скромная немецкая принцесса стала великой княгиней, а затем и императрицей России.

Когда мать Екатерины покинула двор, императрица Елизавета стала относиться к молодой великой княгине с враждебностью. Прошло девять месяцев после пышной свадьбы, а признаков беременности все еще не было. Императрица винила Екатерину в том, что та не могла подарить ей наследника, и эта проблема не давала ей покоя.

В 1741 году Елизавета захватила российский престол, положив конец правлению малолетнего императора Ивана VI и регентству его матери, немецкой принцессы Анны Леопольдовны. Несчастному ребенку было всего 15 месяцев, когда его разлучили с семьей и заточили в крепости. Но для Елизаветы этот беспомощный младенец, томившийся в тщательно охраняемой темнице, представлял серьезную угрозу. Если Екатерина и Петр не произведут на свет потомков, могло возникнуть опасение, что Ивана освободят и вновь возведут на престол.

Для канцлера Бестужева, который всегда выступал против брака между двумя немецкими принцами, проблема заключалась в другом. После того как он разоблачил интриги Иоганны, он начал подозревать ее дочь Екатерину в тайных сношениях с королем Пруссии Фридрихом. Великий князь Петр также восхищался этим монархом, поэтому Бестужеву не составило труда убедить императрицу в необходимости установить строгий надзор за молодой четой и изолировать их от внешнего мира.

Кроме того, он рекомендовал назначить для Екатерины энергичную и преданную императрице даму, которая следила бы за ее поведением и помогала ей справляться с супружескими трудностями. Выбор Бестужева пал на двадцатитрехлетнюю Марию Чоглокову, троюродную сестру императрицы – женщину безупречной добродетели. Екатерина невзлюбила ее с первого взгляда. В течение следующих семи лет ее надзирательницей была эта шпионка с «ледяным взглядом», по словам великой княгини, «простоватая, злобная, капризная и крайне корыстная».

Императрица Елизавета Петровна, к которой Екатерина сначала испытывала глубокое восхищение и искреннюю привязанность, теперь стала ее злейшим врагом. Если раньше она идеализировала ее и даже считала своей «второй матерью», то теперь ей предстояло увидеть ее в самом ужасном обличье. Когда госпожа Чоглокова доложила, что великая княгиня приняла ее без особой радости, Елизавета в ярости ворвалась в покои Екатерины и увела ее в отдельную комнату, где впервые заговорила с ней наедине и без свидетелей.

После длинного потока упреков и обвинений императрица набросилась на нее с претензиями, утверждая, что именно по вине Екатерины их брак с великим князем до сих пор не был исполнен. Екатерина расплакалась, но та продолжала повышать голос, говоря: «Если ты не любишь великого князя, – это твоя вина; я ведь не выдавала тебя замуж против воли; я прекрасно знаю, что ты влюблена в другого». И еще множество подобных ужасов, из которых половину я уже забыла, писала Екатерина. Видя ее в таком бешенстве, Екатерина подумала, что в любой момент императрица может ударить ее, так как она не раз видела, что Елизавета в гневе поднимала руку на своих служанок.

«Я вернулась в свою спальню, все еще плача, думая, что смерть лучше такой жизни, полной преследований. Я взяла большой нож и легла на диван с намерением вонзить его себе в сердце. В этот момент в комнату вошла одна из моих горничных, бросилась на меня и вырвала нож», – вспоминала Екатерина в своих «Мемуарах».

В этот тяжелый период, когда Екатерина чувствовала себя совершенно одинокой и покинутой всеми, ее постигло еще одно горе, глубже погрузившее ее в уныние. В марте 1747 года внезапно скончался ее отец, принц Кристиан Август. Екатерине тогда было всего 17 лет, и с отцом она не виделась уже три года.

Екатерина не могла даже писать письма отцу: императрица и канцлер запретили ей это, поскольку отношения между Пруссией и Россией переживали не лучший период. Глубоко потрясенная вестью о смерти отца, она заперлась у себя в покоях и не переставала плакать целую неделю. Когда Елизавета заметила, что Екатерина не выходит из своей комнаты, она послала к ней госпожу Чоглокову с приказанием передать, что великой княгине не дозволено оплакивать кого-либо более одной недели, «потому что, в конце концов, ваш отец не был королем». Екатерина же с болью в сердце ответила: «Может, он и не был королем, но он был моим отцом».

В конце концов ей пришлось снова появиться на публике. Она выглядела столь удрученной, что императрица разрешила ей носить траур в течение шести недель.

Екатерина и Петр все более отчуждались и изолировались. Ограничения, наложенные на них, ужесточились, когда в те же дни Бестужев назначил наставником Петра мужа госпожи Чоглоковой. «Это был ужасный удар для нас, – писала Екатерина, – потому что он был надменный идиот, грубый, глупый, самодовольный, злобный, напыщенный, замкнутый, молчаливый, никогда не смеявшийся человек, которого все боялись».

Супруги Чоглоковы запретили всем, даже самым близким друзьям, входить в личные покои Екатерины и Петра. Императрица Елизавета уволила всех молодых фрейлин великой княгини, включая ее любимицу Марию Жукову. «Я веду такую жизнь, от которой десять человек сошли бы с ума, а двадцать умерли бы от тоски», – признавалась Екатерина. Ее мучили депрессия и постоянные головные боли.

Императрица была убеждена, что, изолировав молодую пару, добьется их сближения и, наконец, появления наследника. Но восемнадцатилетний Петр все еще играл в своей комнате в деревянных солдатиков и миниатюрные пушки. Днем он прятал игрушки под кроватью, но после ужина, когда супруги уходили в свои покои, он просил жену принять участие в его «сражениях».

К этому времени великая княгиня была почти уверена, что ее супруг импотент, но она и не тосковала по его поцелуям и ласкам – он вызывал у нее отвращение. Одним из его развлечений было жестоко издеваться над своими охотничьими псами, спавшими в той же комнате, или вешать на миниатюрной виселице, сделанной им самим, огромных крыс.

Прошло уже семь лет с тех пор, как Екатерина вступила в брак, а она все еще оставалась девственницей. Ее муж по-прежнему ее игнорировал, все больше пил и предпочитал оставаться в мире детства и фантазий.

Именно тогда великая княгиня почувствовала влечение к красивому придворному – Сергею Салтыкову, камергеру великого князя Петра Ульриха. Семья Салтыковых принадлежала к одному из древнейших и знатнейших родов России. Когда Екатерина обратила на него внимание, он уже два года был женат на фрейлине императрицы Елизаветы. Салтыков был «красив, как рассвет», мужественный, со смуглой кожей, среднего роста и стройного телосложения – полная противоположность ее мужу. Его брак остался лишь формальностью, и он с удовольствием покорял сердца прелестных дам при дворе, легко поддававшихся его обаянию и искусству обольщения.

Салтыков заметил, как страдает великая княгиня от равнодушия супруга и как одинока она была в своей «золотой клетке». Еще больше его возбуждало то, что за Екатериной постоянно следили, и она казалась ему особенно желанным трофеем.

Летом 1752 года дворянин Николай Чоглоков пригласил Екатерину, Петра и их молодую свиту на охоту на одном из островов на Неве. Среди гостей оказался и Сергей Салтыков, не упустивший момент, чтобы признаться великой княгине в любви. Во время сильной бури, когда все оказались заперты в доме, он продолжил наступление. Екатерина, испытывая к нему сильное влечение, позже писала: «Он уже считал себя победителем, но для меня все было совсем не так. Тысячи тревожных мыслей не давали мне покоя. Я думала, что смогу управлять как его страстью, так и своей, но теперь поняла, что это будет трудно либо вовсе невозможно».

Екатерине было 23 года, когда она впервые познала радость плотской любви в объятиях опытного любовника Салтыкова. После семи лет пренебрежения со стороны мужа она почувствовала себя свободной и счастливой. Ее единственной тревогой было, чтобы никто не узнал, хотя ее супруг Петр с самого начала знал об этом романе. Вместо того чтобы ревновать, он воспринял это как мимолетную прихоть и не придал ей никакого значения.

Сергей, которого великая княгиня описывала как «красивого соблазнителя и демона интриг», начал беспокоиться, что Екатерина может забеременеть, ведь официально она все еще считалась девственницей, и тогда его положение как любовника стало бы весьма щекотливым. Во время веселого ужина, устроенного Салтыковым и другими друзьями великого князя, разговор зашел о плотских удовольствиях. Когда Петр, находившийся под действием алкоголя, признался, что не способен их испытывать, Салтыков посоветовал ему сделать небольшую операцию, чтобы избавиться от своей проблемы. Дело в том, что, помимо своей незрелости и психических отклонений, Петр страдал от «небольшого изъяна», который не позволял ему совершить супружеский долг: у него был фимоз[16]. В ту же ночь великий князь был прооперирован придворным хирургом и избавился от своего недуга.

В декабре 1752 года Екатерина уже была беременна от Салтыкова, но никому об этом не сказала. Ее начинало беспокоить странное поведение любовника, который, по ее словам, «становился рассеянным, временами самодовольным, заносчивым и распущенным – это ее раздражало». Сергей объяснял свое отстраненное поведение тем, что им нужно быть осторожными и не вызывать подозрений. Но Екатерина была в отчаянии – она любила его и хотела наслаждаться его обществом.

В конце года Екатерина и Петр вместе с императрицей и двором отправились из Санкт-Петербурга в Москву. Великая княгиня ехала день и ночь в санях, и на одной из станций, недалеко от города, у нее случился выкидыш.

В мае 1753 года, спустя пять месяцев после выкидыша, Екатерина снова была беременна. На этот раз она больше заботилась о себе и провела несколько недель в загородном имении под Москвой, ограничиваясь прогулками пешком по окрестностям и отдыхом. Вернувшись в город, она начала чувствовать сильные схватки и вновь потеряла ребенка – на этот раз выкидыш был особенно тяжелым. «В течение тринадцати дней моей жизни угрожала опасность, так как подозревали, что часть последа не вышла… Наконец на тринадцатый день все произошло само по себе и без боли… В результате этого случая меня заставили провести шесть недель в своей комнате, в невыносимой жаре».

Императрица Елизавета, казалось, была сильно потрясена этой потерей и часто навещала великую княгиню. Уже давно она знала о романе Екатерины и Салтыкова и молча его одобряла, надеясь, что любовник подарит Екатерине ребенка, которого никогда не сможет дать ей ее незрелый племянник. Сам же Сергей Салтыков, который больше не любил Екатерину, чувствовал себя пленником при дворе. Он полагал, что, пока не выполнит свою «миссию» и Екатерина не доносит ребенка, ему не удастся освободиться.

В феврале 1754 года Екатерина забеременела в третий раз. По мере приближения срока родов она все больше убеждалась, что императрица и ее ближайшее окружение плетут заговор против ее счастья. «Я была все время на грани слез и испытывала тысячу тревожных чувств; словом, я не могла избавиться от мысли, что все хотят удалить от меня Сергея Салтыкова».

В конце августа великая княгиня получила «почти смертельный удар», когда ей показали две комнаты, подготовленные в Летнем дворце Санкт-Петербурга для рождения ребенка, и поняла, что на самом деле эти покои находились в пределах апартаментов самой императрицы. Екатерина чувствовала себя одинокой и несчастной, тосковала по отцу, всегда дававшему ей хорошие советы, и по матери, жившей в Париже без права въезда в Россию.

В полдень 20 сентября 1754 года Екатерина родила мальчика. Роды были тяжелыми и длились до полудня следующего дня. Императрица, присутствовавшая при родах, не могла скрыть своей радости. Новорожденного сразу же искупали и запеленали и назвали Павлом Петровичем – «сыном Петра». Екатерине почти не дали подержать ребенка на руках: Елизавета приказала повитухе взять младенца и следовать за ней в ее покои. Великая княгиня осталась лежать на родильном ложе – жестком матрасе, уложенном прямо на полу, – вся в поту, в компании одной мадам Владиславовой, своей доверенной фрейлины. Так она провела три бесконечных часа – никто не дал ей и стакана воды, никто не сменил ей простыни и не помог перебраться на кровать, на что у нее не было сил. Ее фрейлина не осмеливалась сделать что-либо без разрешения повитухи. Когда пришла обер-гофмейстерина графиня Шувалова и увидела ее лежащей на полу, она немедленно отправилась разыскивать повитуху, которая по приказу императрицы осталась при младенце.

Екатерина позднее с горечью вспоминала момент, когда ее наконец переложили в кровать: «Меня переложили в постель лишь спустя несколько часов, проведенных на неудобном и неподходящем ложе после тяжелых и болезненных родов. И весь оставшийся день я не видела никого, никто даже не послал узнать, как я себя чувствую. Великий князь просто пил с друзьями, а императрица занималась ребенком».

Она не видела своего сына целую неделю. После рождения наследника Екатерина потеряла все права на него – императрица отобрала ребенка. Елизавета велела поставить колыбель младенца в своей собственной спальне и всякий раз, когда он плакал, сама бежала его укачивать. Однажды Екатерине удалось мельком увидеть сына, и она очень встревожилась: «Младенец лежал в жаркой комнате, укутанный в байковые пеленки, в колыбели, обитой лисьим мехом… пот струился по его лицу и телу, так что, когда он подрос, малейший сквозняк вызывал у него простуду и болезни. Вокруг него толпились старые бабки, чьи заботы были столь же безрассудны, сколь вредны – и физически, и морально».

Во время крещения младенца палили пушки, начались пиры, балы, фейерверки, которые Екатерина наблюдала из окна своей комнаты. В тот день императрица сама принесла ей младенца на руках и позволила посмотреть на него лишь на мгновение. «Мне показалось, что он красивый, и его вид немного поднял мне настроение», – вспоминала она. Через 16 дней после родов Екатерина испытала новое потрясение: она узнала, что Елизавета отправила Сергея Салтыкова с дипломатической миссией к королевскому двору Швеции, чтобы сообщить о рождении наследника. «Это означало, что у меня отнимают единственного человека, который мне был по-настоящему дорог. Я зарылась в постель и не делала ничего, только плакала. Чтобы остаться в комнате, я притворялась, будто страдаю от постоянной боли в ноге, которая не дает мне подняться. Но правда была в том, что я не могла и не хотела никого видеть в своем горе», – писала Екатерина.

Императрица так и не простила своих страданий в те дни. Родовые муки, чувство одиночества и заброшенности оставили в душе Екатерины глубокий след. «Я отказалась покидать свою комнату до тех пор, пока не почувствую, что достаточно окрепла, чтобы преодолеть тоску», – вспоминала она в своих «Мемуарах».

Всю зиму 1754 года Екатерина провела в той маленькой, сырой и холодной комнате с окнами на Неву. Пока ее муж предавался пьянству с друзьями, она находила утешение в чтении – погружалась в сочинения Тацита, Монтескье, Вольтера и изучала «все русские книги, какие только могла достать, чтобы лучше овладеть языком своей страны». Лишь весть о возвращении Салтыкова немного подняла ей настроение. Прошло пять месяцев с тех пор, как они виделись в последний раз, и, хотя она понимала, что его вскоре снова отправят за границу, у нее еще теплилась надежда пробудить в нем прежнюю страсть. Но когда любовник вновь переступил порог ее покоев, она сразу поняла – он больше ее не любит и теперь воспринимает как тяжелую обузу. Их связь длилась почти три года и принесла Екатерине немало душевной муки и страдания. Им не суждено было увидеться вновь. Хотя она чувствовала себя униженной и разбитой, но решила больше не терзаться из-за человека, недостойного ее любви. Впервые в ней проснулся гордый дух – она осознала свое положение при дворе. Елизавета отняла у нее сына, но в глазах русского народа именно Екатерина была матерью наследника престола. Она приняла решение: «заставить тех, кто причинил мне столько страданий, понять, что меня нельзя безнаказанно оскорблять и унижать».

10 февраля 1755 года она вновь появилась на публике – на балу в честь дня рождения ее супруга Петра в Ораниенбауме, летней резиденции великих князей. Когда паж объявил о ее прибытии, все взгляды в огромном парадном зале обратились к ней. «На мне было великолепное платье из синего бархата с золотой вышивкой, сшитое специально для этого случая… Я держалась прямо, высоко подняв голову, скорее как глава влиятельного круга сторонников, чем как униженная или подавленная женщина», – вспоминала она. Никто не узнавал в этой гордой и уверенной в себе Екатерине ту скромную и несчастную девушку – материнство придало ей красоты, достоинство и силу.

Ее главными врагами при дворе были Шуваловы – знатная семья, чье влияние было связано с фаворитом императрицы. Именно они чаще других становились мишенью ее едких замечаний: «Я относилась к ним с глубочайшим презрением. Подчеркивала их глупость и злобу. Куда бы я ни приходила, я насмехалась над ними и всегда имела при себе какой-нибудь язвительный комментарий, который вскоре расходился по всей столице. А поскольку было много людей, их ненавидевших, я находила себе немало союзников».

С самого начала Екатерина старалась не примыкать ни к одной из придворных фракций и, в отличие от своей матери, терпеть не могла политических интриг, стремясь поддерживать добрые отношения с людьми самых разных взглядов. Среди ее новых союзников оказался и могущественный канцлер Бестужев, который со дня ее прибытия в Россию был ее самым непримиримым противником. Однако с тех пор как фаворитом Елизаветы стал граф Иван Шувалов, позиции Бестужева при дворе заметно ослабли. Последний возлюбленный императрицы придерживался профранцузской ориентации, а его дяди и кузены заняли важнейшие министерские посты в правительстве.

Бестужев уже давно понял, что Екатерина значительно умнее мужа и всегда будет отстаивать интересы России. В то время как великий князь Петр не переставал тосковать по своей родной Гольштинии и боготворить короля Фридриха Прусского, его супруга, напротив, все глубже укоренялась в российской действительности.

В 1755 году Екатерина принимала у себя на ужине и балу нового британского посла – сэра Чарльза Ханбери-Уильямса, которому было поручено склонить Елизавету к союзу против Франции и Пруссии. Именно эту проанглийскую позицию поддерживал Бестужев. Англия направила в Санкт-Петербург одного из своих наиболее опытных дипломатов – человека образованного и обходительного, который вскоре завоевал доверие великой княгини. Сэру Чарльзу было известно, в каком тяжелом финансовом положении находилась Екатерина: к карточным долгам, оставленным ее матерью, добавились траты на наряды и развлечения.

Он сразу же предложил ей помощь с деньгами через своего банкира, который предоставил бы ей все необходимые займы. С этого момента между ними завязалась дружба, и именно он познакомил ее с человеком, который вскоре стал важной фигурой в жизни будущей императрицы – графом Станиславом Понятовским, его секретарем и протеже. Ему было 22 года, и по материнской линии он принадлежал к одному из самых знатных польских родов. Хотя он и не обладал внешностью Салтыкова, его обаяние и умение вести беседу открывали ему любые двери. Он был образован, владел шестью языками, побывал при всех европейских дворах и вращался в самых утонченных салонах. «Мое несчастье в том, – признавалась Екатерина, – что мое сердце не может ни на час остаться без любви». И с первых же минут знакомства она почувствовала влечение к молодому поляку.

Описание Екатерины, оставленное графом Понятовским, говорит о том, что и он поддался ее чарам. Великая княгиня, которой недавно исполнилось 26 лет и которая уже оправилась от тяжелых родов, произвела на него неизгладимое впечатление: «У нее были черные волосы, ослепительно-белая кожа; глаза большие, округлые, синие и исполненные выражения, с длинными темными ресницами, нос греческий, рот, словно созданный для поцелуев, прекрасные плечи, руки и кисти, высокая и стройная фигура, грациозная, подвижная и в то же время царственная осанка. Ее голос был мягким и приятным, а смех – такой же жизнерадостный, как и ее натура. Она с одинаковым удовольствием могла увлеченно предаваться самым детским забавам, а через минуту сидеть за письменным столом и решать сложнейшие финансовые и политические вопросы».

Их роман не начался мгновенно – потребовалось несколько месяцев, прежде чем они стали любовниками, и в этот раз именно Екатерина посвятила Понятовского в тайны любви, поскольку он был еще девственником.

После унижений и отвержения, пережитых из-за Салтыкова, преданность, которую к ней проявил Станислав, помогла Екатерине обрести уверенность в себе. Великая княгиня с головой отдалась этой юной страсти. Лев Нарышкин, который прежде содействовал ее тайным свиданиям с Салтыковым, теперь стал соучастником ее нового любовного приключения. Именно он занимался организацией тайных свиданий, чтобы не вызывать подозрений. Временами влюбленные встречались украдкой в покоях великой княгини, смежных с апартаментами ее супруга, или же сам Понятовский приезжал за ней во дворец на санях, и Екатерина, переодевшись в мужскую одежду, исчезала с ним в ночи, направляясь в тайное убежище. Однако в этих новых отношениях Екатерина уже не отдавала себя с прежней наивностью – она еще не забыла ту боль, которую ей причинил Салтыков, и теперь проявляла больше рассудительности и осторожности. «Я играла роль искреннего и верного кавалера, чей дух был бесконечно более мужским, чем женским; но именно поэтому во мне сочетались мужской характер и женственные прелести», – признавалась она.

Тем временем ее супруг Петр Ульрих наслаждался обществом певичек и танцовщиц «сомнительной репутации», которых приглашал на интимные ужины прямо в свою спальню. Однако его настоящей страстью была Елизавета Воронцова – фрейлина Екатерины, племянница вице-канцлера Михаила Воронцова – противника Бестужева. Хотя она и происходила из одного из самых знатных родов России, девушка вела себя «как прислуга из дурного дома». У нее были грубые манеры, сутулая спина, косоглазие и изуродованное оспой лицо. Петр, похоже, впервые в жизни влюбился по-настоящему и считал, что нашел в ней родственную душу.

Несмотря на продолжающееся равнодушие к собственной жене и их раздельную жизнь, он часто обращался к Екатерине по вопросам политики, любовных интриг или просто желая поделиться своими похождениями. Он насмешливо звал ее «моя госпожа Находчивость». «Когда он был в отчаянии, – вспоминала великая княгиня, – он прибегал ко мне за советом, а получив его, убегал так быстро, как позволяли ему ноги».

Летом 1756 года здоровье императрицы Елизаветы Петровны настолько ухудшилось, что в ближайшем окружении всерьез опасались за ее жизнь. Переживая за свое будущее, Екатерина уговаривала супруга приложить усилия, чтобы завоевать симпатии русских и не уклоняться от своих обязанностей. «Но он с откровенностью повторял мне, – писала Екатерина, – что чувствует: он не рожден жить в России, его личность не подходит русским, и в этой стране он рано или поздно погибнет». Ситуацию осложняли слухи о том, что императрица угрожала исключить своего племянника из линии наследования и намеревалась провозгласить наследником малолетнего Павла Петровича. На этом фоне Россия собиралась пересмотреть свои политические союзы, встав на сторону Франции и Австрии против Пруссии и Англии.

Английский посол и добрый друг Екатерины сэр Чарльз Хэнбери-Уильямс, потерпев неудачу в своей дипломатической миссии, вскоре покинул двор и вернулся на родину. Однако канцлер Бестужев продолжал оставаться верным сторонником Екатерины, и вскоре она завоевала расположение влиятельного генерала Апраксина, главнокомандующего русской армией.

Пока императрица угасала в своих покоях, новость о том, что король Фридрих II ввел войска в Саксонию, усилила политическую нестабильность. Это стало началом Семилетней войны, и Россия, связанная союзом с Австрией, теперь официально находилась в состоянии войны с Пруссией – первой крупной войной во время правления Елизаветы Петровны. Однако русская армия была плохо оснащена и деморализована.

Конец правления Елизаветы казался все более неизбежным, и после ее смерти корону России должен был унаследовать молодой человек, который безусловно восхищался Фридрихом II. Екатерина оказалась в ловушке сложнейших политических интриг русского двора: многие считали её сторонницей прусского короля, но близость с Бестужевым вынуждала ее поддерживать политику, направленную против Пруссии и в пользу союза с Англией и Австрией.

После вторжения армии Фридриха II в Саксонию императрица, находясь на смертном одре, приказала отправить в Восточную Пруссию корпус из 70 000 человек под командованием фельдмаршала Апраксина. В августе 1757 года русская армия одержала первую победу в сражении при Гросс-Егерсдорфе, и улицы Санкт-Петербурга и Москвы охватила эйфория. Победа была отмечена торжественным благодарственным молебном, и всю ночь по городу звонили колокола.

Чтобы продемонстрировать свое патриотическое рвение, Екатерина устроила пышный праздник в садах своего дворца в Ораниенбауме. Великий князь Петр не мог скрыть раздражения. «Он с огорчением взирал на пораженные прусские войска, ведь считал их непобедимыми», – писала Екатерина.

Однако ликование в народе длилось недолго: неожиданно пришли вести, что маршал Апраксин решил отступить. Бестужев был настолько встревожен, что попросил Екатерину написать генералу «от имени подруги» и уговорить его прекратить отступление. Великая княгиня согласилась и умоляла Апраксина возобновить наступление и исполнить приказы правительства. Екатерина обменялась с фельдмаршалом тремя письмами, но в окружении императрицы уже шептались, что он действует за ее спиной и замышляет заговор.

Разгневанная Елизавета распорядилась начать расследование и обвинила Апраксина в измене. Она подозревала, что вокруг нее зреет заговор и что все окружение желает ее свержения. Апраксин был отстранен от командования и отправлен в свое поместье до завершения следствия. Впоследствии выяснилось, что причиной его отступления были тяжелые условия, в которых оказался русский корпус: солдаты месяцами не получали жалованье, не хватало боеприпасов, они голодали.

После этого скандала императрица не скрывала своего гнева и все больше подозревала Екатерину. Она упрекала ее за вмешательство в дела короны и велела установить наблюдение за Бестужевым, который до этого был ее правой рукой.

Но новость, что великая княгиня снова ждет ребенка, несколько смягчила гнев императрицы. Узнав об этом, Петр с иронией прокомментировал: «Бог знает, откуда у моей жены берутся беременности. Понятия не имею, мой ли это ребёнок, но отвечать за него всё равно придётся мне». При дворе все знали имя настоящего отца – это был ее любовник Понятовский.

9 декабря 1757 года у Екатерины начались схватки, и когда об этом сообщили великому князю, тот явился в покои жены в гольштинском мундире, в сапогах со шпорами, с лентой через плечо и огромным мечом на поясе. Удивленная Екатерина сначала решила, что это очередная его ребяческая выходка, но быстро поняла, что он сильно пьян. Она убедила его уйти, чтобы избежать скандала в присутствии императрицы, которая, несмотря на слабость, все же пришла на роды.

Несколько часов спустя великая княгиня родила девочку, и имя для новорожденной выбрала сама императрица – Анна Петровна, в честь своей покойной сестры. Как и первого ребенка Павла, императрица сразу забрала девочку к себе в покои. «Говорили, что празднования были великолепными, – писала Екатерина, – но я не увидела ни одного из них. Я лежала в постели, одна, в компании лишь мадам Владиславовой. Никто не заглянул в мои покои и даже не прислал узнать, как я себя чувствую».

Однако на этот раз, памятуя о боли и одиночестве, пережитых после рождения Павла, она подготовилась иначе. Комната была более уютной и обставлена по ее вкусу. Кроме того, чтобы близкие друзья могли навещать ее тайно, она повесила за кроватью огромное полотно, скрывавшее тайную комнату с креслами, столом и удобным диваном. Именно туда ежедневно приходил переодетый Понятовский в белокуром парике и в плаще.

Хотя после рождения дочери Екатерина была окружена вниманием, она не могла скрыть тревогу по поводу дела, открытого против генерала Апраксина. Пожилой военачальник скончался от апоплексического удара после первого же допроса, но следствие продолжалось. С каждым днем в тюрьму сажали все больше людей из ближайшего окружения великой княгини: ее бывшего учителя русского языка Адодурова, венецианского ювелира Бернарди, который выполнял обязанности ее тайного курьера, а затем настала очередь и канцлера Бестужева. Братья Шуваловы (дяди фаворита императрицы Елизаветы), вице-канцлер Михаил Воронцов и новый посол Франции маркиз де Лопиталь обвинили Екатерину в государственной измене и в том, что она на протяжении многих лет получала пенсию от Англии.

Екатерина поняла, что сама может оказаться втянутой в расследование, поскольку считалась союзницей и подругой канцлера. Она постаралась сохранить самообладание и ни в коем случае не показывать свою слабость на людях. Через несколько дней она появилась на балу во дворце в ослепительном одеянии и даже осмелилась задать вопрос князю Никите Трубецкому, одному из комиссаров следствия: «Нашли ли вы больше преступлений, чем преступников, или больше преступников, чем преступлений?» Князь, пораженный ее смелостью, ответил, что канцлер был арестован, но «что касается его вины, доказательств пока не нашли».

На следующий день Екатерина получила записку от графа Бестужева, в которой тот сообщал, что успел «сжечь все» и никаких улик, способных ее скомпрометировать, не осталось. Однако все же были обнаружены строки из письма Понятовского канцлеру, где упоминалась и она. Беспокоясь о безопасности своего возлюбленного, Екатерина умоляла его прекратить визиты и укрыться в своем доме. Снова оставшись в одиночестве и изоляции, она страшилась, что ее могут обвинить в государственной измене.

В последний день Масленицы 1758 года она собиралась отправиться на представление в театр, когда ее камергер передал сообщение, что великий князь Петр возражает против ее выхода в свет.

Она сразу поняла причину: если она отправится на представление, ее должны будут сопровождать фрейлины, среди которых была и «фаворитка» Петра – его любовница Елизавета Воронцова, с которой он рассчитывал весело провести вечер. Пока Екатерина настаивала на своем, в ее покои с криками ворвался сам великий князь, категорически запрещая ей садиться в карету.

В своих «Мемуарах» Екатерина вспоминала, что после тринадцати лет молчаливого терпения и скромного поведения она больше не собиралась мириться с его грубостью. «По врожденной гордости мысль оставаться несчастной казалась мне невыносимой», – писала она. Она решила пожаловаться императрице и написала ей длинное и искреннее письмо: признав, что после последних печальных событий «не заслуживает ее милостей», она покорно просила позволения вернуться в Германию к своей семье.

На самом деле Екатерина не собиралась покидать Россию. Она прекрасно знала, что императрица разделяет ее мнение о недостойном и надменном племяннике. Но она чувствовала, что настал момент перестать терпеть унижения и дурное обращение. Она больше не собиралась выносить такую жизнь и сожалела лишь о том, что супруг не сумел оценить ее многочисленные достоинства. «Если мне позволено быть искренней, скажу о себе, что я – настоящий кавалер, с умом скорее мужским, нежели женским, но в то же время совершенно не мужеподобна и наряду с мышлением и характером мужчины обладала чарами обаятельной женщины», – писала она.

Ожидая ответа от Елизаветы, Екатерина притворилась больной и слегла в постель, отказавшись видеть кого бы то ни было. Наконец 13 апреля 1758 года императрица согласилась принять ее на ночной аудиенции. Два гвардейца проводили великую княгиню в покои государыни, где Екатерина с удивлением обнаружила своего супруга Петра.

За ширмой Екатерина различила силуэт графа Александра Шувалова, грозного начальника тайной канцелярии. Сильно нервничая, она опустилась на колени перед императрицей и умоляла отправить ее обратно в Германию. Елизавета, сильно разгневанная, упрекнула ее в желании покинуть своих детей, на что Екатерина ответила, что никто не сможет воспитать их лучше, чем Ее Императорское Величество.

Когда речь зашла о щекотливом вопросе писем, отправленных генералу Апраксину, Екатерина признала свою неосторожность и заявила, что ее единственным желанием было ободрить военачальника, чтобы он продолжал наступление и победил прусского врага. Она слезно просила прощения и поклялась больше никогда не действовать за спиной императрицы. Атмосфера встречи была крайне напряженной. Но в конце концов Елизавета проявила снисходительность, строго приказав Екатерине впредь не вмешиваться в государственные дела. На следующий день до Екатерины дошел лестный комментарий, сказанный императрицей одному из придворных: «Она [великая княгиня] адепт настоящей справедливости; в ней много ума, но мой племянник – животное». После этой встречи отношения между ними улучшились. 21 апреля 1758 года Екатерине исполнилось 29 лет, и, хотя она ужинала в одиночестве в своих покоях, впервые за многие недели она спала спокойно.

Когда она вновь появилась при дворе, Елизавета приняла ее доброжелательно и разрешила раз в неделю навещать своих детей, которые воспитывались в императорском дворце в Петергофе. Верным друзьям Екатерины, обвиненным в государственной измене – в том числе канцлеру Бестужеву, – сохранили жизнь, но затем их сослали в имения, подальше от Петербурга.

Однако самым горьким наказанием, наложенным императрицей, была ссылка возлюбленного Екатерины – Станислава Понятовского. Хотя он пытался сопротивляться, ссылаясь на болезнь, и по ночам все еще тайно навещал свою любимую во дворце, в конце концов его отправили назад в Польшу. Они простились в слезах, и в письмах, которые они писали друг другу еще много лет, всегда звучала надежда на новую встречу.

Уже будучи императрицей России, Екатерина признавалась: «Понятовский был моим любовником и возлюбленным с 1755 по 1758 год, и наши отношения продолжались бы вечно, если бы он не уехал. В тот день я была убита горем. Думаю, я никогда в жизни не плакала так сильно». К боли расставания через семь месяцев добавилось еще одно испытание – смерть ее младшей дочери Анны. Девочка прожила всего 15 месяцев, и, хотя Екатерина почти не успела ее узнать, эта утрата глубоко ее потрясла.

После того как ее ближайшие друзья потеряли влияние при дворе, Екатерина начала искать новых политических союзников. Тем временем вдалеке от императорских покоев продолжалась война с Пруссией, истощавшая русский народ. Симпатии великого князя Петра к королю Фридриху вызывали возмущение у многих русских офицеров, и некоторые даже намекали на то, что наследник престола предает Россию и пересылает секретную информацию своему «военному герою». Ситуацию осложнило то, что летом 1759 года Петр предоставил убежище одному из пленных – графу Шверину, прусскому офицеру и адъютанту короля Пруссии. Он поселился в резиденции недалеко от императорского дворца в Санкт-Петербурге и находился под охраной, которую обеспечивали братья Орловы.

Пятеро братьев Орловых – Иван, Алексей, Федор, Владимир и Григорий – были офицерами императорской гвардии, и их подвиги были известны и в столице, и при дворе. Особенно выделялся младший – поручик Григорий Орлов, прославившийся своей храбростью в сражении при Цорндорфе, в том самом бою, где был пленен граф Шверин. Помимо воинской доблести, Григорий славился страстью к азартным играм, вину и красивым женщинам. Из всех братьев он был самым привлекательным: очень высокий, с атлетическим телосложением и обворожительным взглядом, он сводил с ума дам высшего света.

Екатерина впервые обратила внимание на Григория Орлова сразу после бурной ссоры с великим князем.

Устав от грубостей мужа, сдерживая слезы, Екатерина подошла к окну своей комнаты, чтобы подышать свежим воздухом, и увидела молодого офицера, смотревшего на нее с почтением и восхищением. Она мгновенно почувствовала влечение и вскоре уже мечтала познакомиться с ним.

Григорий Орлов был красивее Станислава Понятовского, но не обладал знатным происхождением, необходимым для того, чтобы быть принятым в кругу великой княгини. Екатерина прекрасно знала, что ее враги готовы уничтожить ее репутацию, и не могла позволить себе ни одной ошибки.

Их роман начался летом 1761 года в обстановке строжайшей тайны, а свидания проходили вдали от двора – в небольшом домике на одном из островков Невы. Многие удивлялись: как такая утонченная дама, поклонница Монтескье и Вольтера, могла влюбиться в грубоватого солдата почти без образования. Екатерине было 32 – она находилась в расцвете своей женственности, Григорию – 26.

С Орловым она не могла вести философские беседы, которые так ценила, но в его обществе вновь ощущала себя живой женщиной, наслаждавшейся плотскими удовольствиями. Для нее этот молодой офицер и его братья были воплощением лучших качеств русского воинства. Их поддержка означала для нее защиту в условиях нарастающей неопределенности. Благодаря Орловым она также завоевала расположение Никиты Панина, камергера императрицы и главного наставника великого князя Павла. Панин, обладавший большим влиянием при дворе, считал Петра абсолютно неспособным к управлению государством и был убежден, что его нужно устранить от престола. Он мечтал увидеть на троне Павла, а Екатерину – в роли регентши. Однако у Екатерины были другие планы: она не собиралась уступать корону своему сыну.

Тем временем императрица Елизавета, проживавшая в старом крыле Зимнего дворца, уже не вставала с постели. Ослабевшая, состарившаяся, к своему пятьдесят первому году она проводила дни в молитвах и, как писали современники, «ела и пила без меры». Пока страна ждала ее смерти, двор становился рассадником интриг и слухов. Все вокруг плели интриги и делали ставки: кто станет править Россией – Петр, Павел или Екатерина. Великий князь между тем проводил тайные совещания, где не скрывал своих намерений: в случае восшествия на престол он немедленно заключит мир с Пруссией. Без обиняков он заявлял также, что собирается развестись с женой и жениться на своей любовнице Елизавете Воронцовой. Ходили слухи, будто он даже замышляет убийство Екатерины и намерен официально отречься от ее незаконнорожденного сына. Екатерина понимала, что ей как никогда понадобится поддержка «пятерых Орловых», чтобы остановить зловещие планы великого князя.

В августе она узнала, что ждет ребенка от Григория Орлова, и эта новость ее испугала. Мысль о том, что Петр может обнаружить ее беременность и использовать это как повод для развода, внушала ей ужас. Когда положение стало заметным, Екатерина начала носить просторные платья и уединилась в своих покоях, никого не принимая.

23 декабря 1761 года императрица Елизавета перенесла приступ, и, предчувствуя приближение смерти, велела позвать к себе Петра и Екатерину. Хотя в глубине души она, возможно, желала бы передать трон маленькому Павлу, у нее не хватило решимости изменить порядок престолонаследия. В рождественское утро, после соборования, Елизавета попросила у всех прощения за причиненные страдания.

В полутемной комнате, где витал запах ладана и воска церковных свечей, Екатерина, беременная, стояла на коленях и не могла сдержать слез. В четыре часа дня императрица умерла. Спустя несколько минут князь Никита Трубецкой, президент Сената, обратился к собравшимся с речью: «Ее Императорское Величество, императрица Елизавета Петровна, ныне почивает в объятиях Господних. Да хранит Бог нашего милостивого государя, императора Петра III».

Тело императрицы Елизаветы Петровны перевезли в Казанский собор и оставили в открытом гробу, чтобы русский народ мог проститься со своей государыней. В течение десяти дней, пока длилось прощание, Екатерина часто посещала траурную часовню. Одетая в черное, с вуалью на лице и без украшений, она часами стояла на коленях у подножия гроба, молясь и плача. На самом деле она не испытывала глубокой скорби по поводу смерти Елизаветы, но хотела, чтобы дворяне, мещане и крестьяне, пришедшие выразить уважение покойной императрице, увидели в ней женщину смиренную и набожную. И ей это удалось так хорошо, что французский посол написал в Париж: «С каждым днем она все больше завоевывает сердца русских».

Примерное поведение Екатерины резко контрастировало с поведением ее супруга, который не скрывал своей радости по поводу освобождения от суровой опеки тетки. На похоронах он отпускал шутки, громко смеялся и перебивал священников во время службы. Новому царю было 33 года, но он вел себя как избалованный и самодовольный ребенок. Он настолько ненавидел Екатерину, что отказывался произносить ее имя и называл жену просто «она». Однако на публике они сохраняли видимость благопристойных отношений и вместе осматривали новые покои в Зимнем дворце, где им предстояло жить.

В ту же ночь, взойдя на престол, Петр приказал российским войскам на фронте сдаться прусской армии. Но и этого ему показалось мало – он подписал серию договоров, согласно которым возвращал королю Фридриху II все ранее завоеванные территории. Более того, он решил ввести прусскую форму в российской армии и назначил новым главнокомандующим принца Георга Людвига Гольштейн-Готторпского. Ослепленный своей любовью к Германии, Петр даже заменил свою личную гвардию полком из Гольштейна.

И на этом он не остановился: после подписания «вечного мира» с Пруссией Петр объявил бессмысленную войну Дании с целью вернуть древнюю провинцию своих предков, которая не имела никакой ценности для России. Несмотря на то что казна была пуста, а армия была в ярости из-за приказа отступить после шести лет войны, император велел сухопутным войскам и флоту готовиться к походу. Проведя всю жизнь в играх в оловянных солдатиков, теперь Петр III мечтал о настоящем поле битвы.

После того как император настроил против себя армию, он обрушился на православную церковь, которую презирал, так как в глубине души всегда оставался убежденным лютеранином. Он считал ее обряды и догмы абсурдными и распорядился прекратить почитание икон, приказал русским священникам сбрить бороды и сменить золототканые ризы на черные сутаны, как у лютеранских пасторов. Кроме того, он конфисковал земли и имущество Русской православной церкви. Наконец, он объявил, что протестантизм будет пользоваться в России теми же правами, что и православие. Эти меры вызвали ярость епископов и священников, которые обвинили царя в ереси и стали называть его лютеранином и даже «самим Антихристом».

Пока Петр предавался мании величия, Екатерина была фактически заточена своим мужем в одном крыле Зимнего дворца. Это отдаление позволило ей скрывать последние месяцы беременности. Хотя теперь она носила титул императрицы России, ее положение почти не изменилось, и она больше не появлялась на публике. Она предпочла оставаться в тени и наблюдать за действиями своего мужа. 10 февраля 1762 года, в день рождения императора, ей пришлось собственноручно вручить любовнице Петра Елизавете Воронцовой знак ордена Святой Екатерины, предназначенной только императрицам и великим княгиням.

Однако унижения со стороны ее мужа на этом не закончились. Петр использовал все официальные мероприятия, на которых Екатерину вынуждали присутствовать, чтобы еще больше ее унизить. О тяжелых отношениях между супругами стало известно всему свету во время торжественного приема в честь подписания мира с Пруссией, где присутствовало более четырехсот гостей. Царь председательствовал за столом в синем прусском мундире. В конце ужина Петр предложил тост за императорскую семью, и все встали, кроме Екатерины, которая осталась сидеть на дальнем конце стола. Взбешенный ее вызывающим поведением, он послал адъютанта узнать, почему она не встала. Та спокойно ответила, что нет нужды подниматься, ведь она и есть часть императорской семьи. Получив ответ, царь вскочил и, уставившись на свою жену, закричал: «Дура!» Екатерина, охваченная яростью, не смогла сдержать слез, но старалась сохранить самообладание и попросила графа Строганова, сидевшего рядом, рассказать ей какую-нибудь забавную историю, чтобы отвлечься. Французский посол Бретей, ставший свидетелем этого унизительного эпизода, написал своему королю: «Императрица Екатерина II находится в самой жестокой ситуации, и с ней обращаются с грубым пренебрежением».

Однако самой большой заботой Екатерины в те дни были не оскорбления со стороны мужа, а предстоящие роды, которые она должна была держать в тайне, не вызывая подозрений. Когда приблизился срок, она сослалась на вывих лодыжки и заявила, что должна оставаться в своей комнате. Ночью 11 апреля, когда начались схватки, она была охвачена страхом, что крик ребенка ее выдаст. Тогда ее преданный камердинер Василий Шкурин предложил хитроумный план: он устроит пожар в собственном доме и немедленно сообщит об этом императору, известному своей страстью к огню и взрывам, чтобы отвлечь его и выманить из дворца, пока Екатерина рожала.

Тронутая преданностью сообщника, она успокоилась и с помощью повитухи тайно родила третьего сына, Алексея Григорьевича, «сына Григория». Маленького мальчика завернули в мягкую бобровую шубу и тайно вынесли из дворца. Шкурин отдал его на попечение родственника, жившего в сельской местности. Царица никогда не оставляла без внимания этого незаконнорожденного сына, который был слаб здоровьем, и позже пожаловала ему титул графа Бобринского. На этот раз она быстро оправилась после родов и всего через десять дней смогла принять высших сановников и послов, приехавших поздравить ее с тридцать третьим днем рождения.

Атмосфера в Петербурге была очень напряженной, а презрение императора к жене, Церкви и армии нажило ему еще больше врагов. Хотя Петр хотел расторгнуть их брак и отстранить ее от общественной жизни, царица занимала весьма влиятельное положение: она была матерью наследника, и все при дворе восхищались ее умом, мужеством и патриотизмом. Оскорбления императора только увеличили ее популярность. У Екатерины также появился новый и неожиданный союзник – княгиня Дашкова, младшая сестра Елизаветы Воронцовой, любовницы Петра III. Царица познакомилась с ней в 1758 году, когда той было 15 лет. Она была умной, образованной девушкой, говорила по-французски и разделяла ее интеллектуальные вкусы. Княгиня стала одной из лучших подруг Екатерины, по-настоящему восхищавшейся ей. «Она пленила мое сердце и ум, внушая мне пылкий энтузиазм. Преданная привязанность к ней была сравнима только с той любовью, которую я испытывала к своему мужу и детям», – признавалась она. В эти последние месяцы Екатерина также завоевала безусловную преданность братьев Орловых, которые, видя, как царь предает Россию, замыслили государственный переворот.

Изначальный план заключался в том, чтобы арестовать Петра в его покоях во дворце, объявить его неспособным к управлению и затем возвести на трон Екатерину. Однако заговорщики не ожидали, что Петр покинет Санкт-Петербург под охраной верного ему гольштинского полка и отправится со своей любовницей в загородную резиденцию в Ораниенбауме. Там он намеревался отдохнуть несколько дней перед началом военной кампании против Дании. Перед отъездом император отдал приказ временно перевезти свою супругу в Петергоф. Екатерина подчинилась приказу, но проявила предусмотрительность, оставив своего сына Павла в столице под опекой Никиты Панина.

19 июня императрица вместе с двумя самыми преданными слугами поселилась на загородной вилле Монплезир, построенной Петром Великим в садах петергофского дворца. Там она оставалась в ожидании новостей от Орловых и готовилась к побегу, если сторонники Петра попытаются арестовать ее. По прибытии ее уведомили, что император намерен навестить ее через десять дней, чтобы отпраздновать день Святого Петра, и ей следует быть готовой к приему. Эта весть ее сильно встревожила, ведь она не знала, каковы были его настоящие намерения.

Ночью 28 июня 1762 года события стремительно ускорились. Разбудив Екатерину, горничная сообщила ей, что Алексей Орлов, младший брат ее любовника Григория, желает немедленно говорить с ней. Императрица приняла его, сидя на кровати, в пеньюаре. Алексей был самым умным и дерзким из Орловых, высоким и крепким мужчиной по прозвищу Рубец – из-за глубокого шрама на лице, оставленного сабельным ударом. Молодой офицер сообщил ей, что капитан Пассек, один из офицеров, готовых поддержать Екатерину, был арестован и мог выдать всех под пытками. Опасность грозила как братьям Орловым, так и верным сторонникам императрицы. Если не действовать немедленно, все они будут разоблачены, включая и ее саму. «Настал час, – сказал Алексей. – Вы должны приготовиться и поехать со мной. Все готово, чтобы провозгласить вас императрицей».

Екатерина не колебалась ни мгновения. Не сказав ни слова, она встала с постели и надела простое траурное платье. Затем села в карету вместе со своей горничной и помощником Шкуриным, а Алексей Орлов занял место рядом с кучером. Они стремительно отправились в столицу, находившуюся в 30 верстах, но на полпути были вынуждены остановиться – лошади выдохлись и не могли больше скакать. К счастью, им навстречу попалась телега, запряженная двумя лошадьми, и крестьянин согласился обменять их – так они смогли продолжить путь.

На подъездах к столице они встретили Григория Орлова, выехавшего навстречу. Он подал знак Екатерине пересесть к нему, чтобы они могли въехать в Санкт-Петербург вместе. Но императрица приказала сначала заехать в казармы на пути следования, чтобы убедиться в верности солдат.

В семь часов утра они прибыли в казармы Измайловского полка. На плацу Екатерину встретила толпа солдат. «Они тут же бросились целовать мне руки, ноги, край моего платья», – вспоминала она. После того как она произнесла перед ними трогательную речь, в которой просила защиты для себя и своего сына Павла, солдаты разразились криками: «Ура! Да здравствует наша матушка Екатерина!» Затем прибыл командир полка Кирилл Разумовский. Он пал перед ней ниц, поцеловал руку и провозгласил: «Ее Величество Екатерина Вторая, единодержавная и самодержавная государыня Всероссийская!»

Такая же сцена повторилась в Семеновском полку – его воины также бросились приветствовать императрицу и принесли ей присягу. Екатерина въехала в Санкт-Петербург в сопровождении длинной процессии под ликование толп, заполнивших улицы. Она проследовала верхом до Казанского собора.

Там ее уже ожидал архиепископ Новгородский, который торжественно провозгласил Екатерину «самодержавной государыней Всероссийской». После этой краткой и импровизированной церемонии императрица пешком прошла по Невскому проспекту к Зимнему дворцу.

Не дойдя до дворца, процессия столкнулась с самым старым гвардейским полком – Преображенским, уже присягнувшим императору. Командовал полком капитан Семен Воронцов, брат любовницы Петра III, и многие в полку считали Екатерину самозванкой.

После жаркого столкновения верные императрице офицеры едва не открыли огонь. Вдруг солдаты Преображенского полка сорвали с себя прусские мундиры и, обняв своих товарищей, радостно закричали: «Да здравствует императрица!» Высшие офицеры Преображенского полка были арестованы, и процессия смогла продолжить путь.

Едва Екатерина заняла свои покои в Зимнем дворце, как сразу приказала привести к ней сына. Вскоре появился Панин, неся на руках полусонного Павла в ночной рубашке. Императрица вышла на балкон и представила народу своего семилетнего сына как наследника престола из династии Романовых.

Окрыленная успехом, Екатерина велела распахнуть ворота дворца, чтобы всякий желающий мог подойти к ней. Члены Сената и Святейшего Синода, послы и высшие чиновники смешались с купцами и мещанами, теснившимися в залах, чтобы преклонить колена перед новой императрицей Екатериной II.

Верная подруга княгиня Дашкова, узнав о триумфальном возвращении Екатерины в столицу, поспешила немедленно прибыть к ней. К вечеру императрица уже полностью контролировала столицу – «не сделав ни одного выстрела и не пролив ни капли крови».

А в Ораниенбауме Петр, ничего не подозревая, готовился к отъезду в Петергоф, где рассчитывал встретиться со своей супругой. Когда кортеж Петра прибыл в Монплезир, его удивило, что двери и окна были плотно закрыты и никто не вышел его встречать. Один из слуг сообщил, что императрица уехала ранним утром в неизвестном направлении. Спустя несколько часов неопределенности император узнал от своего канцлера Михаила Воронцова, что Екатерина была провозглашена императрицей в Санкт-Петербурге.

Хотя ближайшие советники настаивали на том, чтобы немедленно отправить в столицу гольштинский полк с целью подавить государственный переворот и вернуть трон, Петр отказался от вооруженного столкновения. В ярости, отчаянии и будучи пьяным, он вернулся со своим окружением в Ораниенбаум, считая, что там он будет в безопасности. Однако, прибыв туда, он узнал, что к резиденции уже направляется крупный отряд гвардии, верной Екатерине. Услышав это, он признал свое поражение и со слезами на глазах распустил свиту. Но его любовница Елизавета отказалась его покинуть.

Вскоре, успокоившись, Петр написал на французском языке письмо своей жене, в котором извинялся за то, как с ней обращался, и предлагал разделить с ней трон. Не получив ответа, он направил второе письмо, в котором выражал готовность отречься от престола при условии, что ему позволят отправиться в изгнание в Гольштейн вместе с возлюбленной. Петр не знал, что сама Екатерина возглавила армию из 14 000 гвардейцев, направлявшуюся в Ораниенбаум, чтобы арестовать его. Один из офицеров Семеновского полка предоставил ей военный мундир, и перед отъездом Екатерина собственноручно написала записку в Сенат: «Выезжаю из города во главе армии, чтобы принести престолу мир и безопасность. С полным доверием вручаю Сенату свою верховную власть, Отечество, народ и моего сына».

Императрица покинула дворец и под аплодисменты собравшихся войск ловко вскочила на белого коня. Уже сидя в седле, она обнаружила, что на шпаге не хватает темляка[17], и обратилась к офицерам с просьбой принести его. Молодой вахмистр конной гвардии быстро подошел и предложил ей свой темляк. Екатерина захотела узнать его имя, и он, склонившись с почтением, ответил, что его зовут Григорий Потемкин. Императрица запомнила его и этот галантный жест.

Затем она двинулась вперед во главе своих войск, солдаты которых сняли с себя синие прусские мундиры и, подобно ей, надели старую военную форму времен Петра Великого. Народ с восхищением наблюдал за этой смелой женщиной с развевающимися на ветру каштановыми волосами, одетой в мужскую одежду, с мечом в руке и лавровым венком на голове. Рядом с ней ехали княгиня Дашкова и Григорий Орлов. Они продолжали путь в течение долгих часов и остановились только в три часа ночи, чтобы сделать привал и дать отдых пехоте. Екатерина и командование разместились на скромном постоялом дворе. Но императрица, делившая узкую и жесткую кровать с княгиней, так и не смогла заснуть.

В пять утра к ней прибыл канцлер Воронцов с целью договориться, но, пораженный ее властным видом, пал перед ней на колени и поклялся в верности. После долгого и утомительного пути войско прибыло в Петергоф, откуда сторонники царя уже бежали. Поселившись вновь на вилле Монплезир, Екатерина продиктовала текст отречения для своего супруга, который все еще прятался со своей любовницей в Ораниенбауме. Григорий Орлов и генерал Исмаилов отправились туда с этим документом, и низложенный император подписал его без единого возражения – «как ребенок, которого укладывают спать», как выразился король Фридрих II.

Петр был арестован без сопротивления и помещен в карету, которая тут же отправилась в обратный путь в Петергоф. По прибытии во дворец он попросил о встрече с императрицей, но та отказалась его принять. Царь теперь стал государственным узником и был отправлен в Ропшу – загородную резиденцию под Санкт-Петербургом, где должен был находиться до тех пор, пока императрица не примет решение о его судьбе.

Его любовница Елизавета Воронцова вопреки его желанию не сопровождала его в ссылку и была отправлена в Москву. Вся семья Воронцовых отвернулась от Петра, чтобы поддержать Екатерину. Императрица поручила Алексею Орлову охранять узника и велела «обеспечить ему наилучшие условия жизни и удовлетворять все его желания». Так завершилось мимолетное правление Петра III, длившееся всего шесть месяцев.

В солнечное воскресенье 30 июня 1762 года Екатерина триумфально вернулась в Санкт-Петербург верхом на белом коне. Она была на пределе своих сил и все еще носила военный мундир, но восторг толпы, заполнившей улицы, чтобы встретить ее, и залпы артиллерии заставили ее забыть все страдания. Вновь женщина становилась правительницей державы.

Екатерина сразу же заняла свой кабинет и начала разбирать самые срочные государственные дела. Чтобы заручиться поддержкой армии и Церкви, в первую очередь она отменила непопулярные реформы, введенные Петром III. Она созвала Сенат и подписала первые императорские указы. Было приказано прекратить военные действия с Данией и разорвать союз с Пруссией – хотя императрица дала понять королю Фридриху, что намерена поддерживать мир. Конфискация церковного имущества остановилась.

Отстраненный от власти и глубоко несчастный, Петр написал своей супруге несколько писем, умоляя о прощении. В одном из них он обращался к ней так: «Ваше Величество, Если вы не хотите окончательно погубить человека, и без того уже глубоко несчастного, проявите сострадание ко мне и пошлите ко мне единственное утешение – Елизавету Воронцову. Это был бы самый великодушный поступок вашего царствования. И, если бы вы позволили мне увидеть вас хоть на мгновение, будьте уверены – вы исполнили бы мои самые заветные желания. Ваш смиренный слуга, Петр».

Императрица не ответила ни на одно из писем и не решилась навестить его, но согласилась отправить ему его огромную кровать из Ораниенбаума, потому что Петр жаловался, что не сможет уснуть ни на какой другой. Он также просил прислать «его скрипку, пуделя, немецкого врача и чернокожего слугу», однако Екатерина проигнорировала эти странные желания. В этот момент ни она, ни ее советники еще не приняли окончательного решения, что делать с бывшим императором. Идея держать его под стражей в России, вдали от столицы, казалась наилучшей, но всегда оставалась угроза переворота. Первоначальный план предполагал заключить его в Шлиссельбургскую крепость, но от этого отказались, так как там уже находился другой свергнутый император – Иван VI.

Пока обсуждалось будущее Петра, Екатерина продолжала заботиться о нем, и, когда на третий день заключения он заболел, она немедленно отправила к нему его личного врача из Гольштинии.

Но 6 июля императрица получила записку от Алексея Орлова, в которой тот сообщал, что Петр умер. Екатерина не знала, была ли это случайность или заранее спланированное убийство, совершенное братьями Орловыми ради ее блага. Своей подруге княгине Дашковой, которая поспешила к ней, чтобы утешить, она призналась: «Я не могу выразить тот ужас, который вызвала у меня эта смерть. Для меня это был жестокий удар!» Именно Никита Панин посоветовал сообщить народу, что бывший император скончался по естественным причинам.

На следующий день Екатерина II опубликовала указ, в котором говорилось, что «царь страдал от сильной геморроидальной колики» и что врачи не смогли ничего сделать, чтобы спасти ему жизнь.

Это объяснение не убедило ближайшее окружение Екатерины, где поговаривали, что Петра задушил Алексей Орлов, чтобы расчистить брату Григорию путь к трону. Тело Петра III в его любимом синем гольштинском мундире отправили в монастырь на окраине Санкт-Петербурга. Екатерина не пришла проститься с ним и не присутствовала на отпевании. Сенат умолял ее не делать этого «с целью сохранить здоровье Ее Императорского Величества, во благо Отечества и истинно верных подданных».

Ей было 33 года, и она вот-вот должна была занять трон при поддержке армии, Церкви, большей части дворянства и русского народа. Но, в отличие от предыдущих царей, Екатерина не была потомком Петра Великого, и ни императрица Елизавета, ни ее супруг Петр III не называли ее наследницей. Несмотря на все усилия увести в тень свое немецкое происхождение и стать настоящей русской царицей, Екатерина понимала, что в глазах своих противников она навсегда останется узурпатором.

Сознавая шаткость своего положения, она щедро наградила тех, кто помог ей взойти на престол: пожаловала звания, ордена, деньги и земли. Григорий Орлов получил титул графа и, как и его братья, – тысячи рублей. Ее дорогая подруга княгиня Дашкова получила щедрую ежегодную пенсию. Никита Панин и Кирилл Разумовский также были вознаграждены, а ее преданный слуга Шкурин был возведен в дворянство. Екатерина произвела в чин и молодого обаятельного офицера Григория Потемкина, выручившего ее, когда она возглавила марш на Петергоф. Все солдаты гарнизона Санкт-Петербурга получили прибавку к жалованью за свою службу и верность.

Она также не забыла своих старых друзей и союзников и приказала вызвать ко двору бывшего канцлера Алексея Бестужева, проведшего четыре года в ссылке.

Вопросом, который более всего занимал новую императрицу после переворота, была коронация. Екатерина знала, что для укрепления своей власти она должна короноваться в Московском Кремле, где венчали на царство всех русских монархов. Она хотела, чтобы эта церемония была настолько пышной и трогательной, чтобы навсегда остаться в памяти народа и чтобы никто не сомневался в ее законности как императрицы Всероссийской.

На подготовку к этому грандиозному событию Екатерина выделила более 50 000 рублей. Она передала значительное количество золота и серебра лучшим ювелирам для изготовления великолепной короны и отдала портным 4000 соболиных шкур для пошива императорской мантии.

22 сентября 1762 года народ с самого раннего утра вышел на улицы, чтобы приветствовать императрицу и Его Императорское Высочество великого князя Павла. Город проснулся, украшенный драпировками, гобеленами и цветочными гирляндами на фасадах и балконах. В день коронации стояла теплая осенняя погода. Екатерина вошла в Успенский собор и направилась к алтарю. Там ее уже ждали 55 высших церковных иерархов, стоявших полукругом в богатых ризах и митрах.

Церемония длилась четыре часа. Кульминацией стал момент, когда Екатерина сняла с себя длинную соболиную мантию и надела на плечи пурпурную императорскую. Затем она взяла с золоченой подушки тяжелую корону весом четыре килограмма – великолепное произведение ювелирного искусства, украшенное сотнями драгоценных камней, розовыми жемчужинами и увенчанное красной шпинелью с крестом, – и, как того требовал обычай, водрузила ее себе на голову. Затем она взяла в руки символы власти – скипетр и державу – и приняла святое миропомазание от архиепископа Новгородского. С этого момента Екатерина стала главой православной церкви и, в глазах всех присутствующих, владычицей России.

Английский посол описал Екатерину как «женщину среднего роста, с блестящими, каштановыми, окрашенными волосами, собранными под усыпанной драгоценностями короной. Она была прекрасна, а ее голубые глаза поражали своим блеском. Она шла с высоко поднятой головой, излучая гордость, силу и решимость».

После завершения церемонии новокоронованная императрица поднялась в позолоченную карету, откуда непрерывно махала рукой толпе, приветствовавшей ее и кричавшей ее имя. Впереди у нее был еще длинный и утомительный день. В Грановитой палате, предназначенной для официальных царских приемов, Екатерина принимала поздравления от дворянства и иностранных послов. На Соборной площади Кремля были расставлены длинные столы под открытым небом, за которыми угощали народ жареным мясом, изобильными сладостями и напитками. Вечером небо над Москвой озарилось великолепным фейерверком.

Когда к полуночи Екатерина наконец осталась одна, она поднялась на вершину Красного крыльца – исторического места торжественных церемоний в Кремле, – чтобы с высоты взглянуть на спящий город у своих ног. Скромная немецкая принцесса осуществила свою мечту – стать правительницей России, и теперь эта страна стала ее любимым и настоящим домом. «Мною движет лишь стремление к славе и процветанию нашего Отечества, и я не желаю ничего, кроме счастья своих подданных», – сказала она.

После коронации Екатерина провела в Москве восемь с половиной месяцев, прежде чем вернуться в Санкт-Петербург. Хотя это было время ее триумфа, период был отнюдь не легким. Москва не казалась ей «уютной» – город представлялся ей старомодным, шумным, грязным и полным интриг. «В Санкт-Петербурге люди более покладисты, учтивы, менее суеверны и больше привыкли к иностранцам», – писала она.

Но еще большей ее заботой было здоровье сына Павла – хрупкого белокожего мальчика со светлыми кудрями и голубыми глазами, как у матери, – который часто болел. Врачи не могли определить причину болезни и не знали, какое лечение назначить. Через неделю после коронации маленький Павел снова слег с высокой температурой. Императрица была глубоко потрясена и не отходила от его постели, пока весть о таинственной болезни наследника распространялась по двору. Она боялась, что, если через три месяца после внезапной смерти ее мужа умрет и сын, всю вину возложат на нее. К счастью, через неделю жар спал, и великий князь Павел пошел на поправку.

Екатерина прекрасно знала: за спиной многие упрекали ее за то, что она не короновала сына и не ограничилась ролью регентши. До нее дошли слухи, что часть армии считала необходимым освободить Ивана VI из заключения и вернуть его на престол. Молодой император провел почти 20 лет в мрачной и холодной тюрьме после того, как по приказу Елизаветы Петровны был взят под стражу. Его охраняли под строжайшим надзором, и лишь немногие знали, кем был «узник номер один».

Движимая любопытством, Екатерина решила навестить его в крепости Шлиссельбург и, увидев его, содрогнулась. Босой, грязный, с потерянным взглядом, он едва говорил и не помнил ни своего прошлого, ни того, кто он такой. Несколько минут она внимательно и холодно его рассматривала, а затем покинула крепость. «Помимо нечленораздельного бормотания, он был лишен всякого понимания и человеческого сознания», – прокомментировала она.

Но, несмотря на его упадок сил и явную умственную отсталость, он по-прежнему мог представлять угрозу. Простой народ считал его мучеником-престолонаследником, страдающим с детства в нечеловеческом заточении, и с любовью называл Иванушкой. В октябре 1762 года Екатерина издала указ об усилении охраны, а к уже существующим строгим запретам добавила новое: в случае болезни заключенного не вызывать врача.

Кроме того, она отдала категорический приказ: в случае попытки освободить Ивана его следовало немедленно расстрелять.

Императрица вернулась в Санкт-Петербург и с головой ушла в государственные дела. Теперь, когда ей удалось занять трон Петра Великого, ей предстояло править самой большой империей в мире. Ее главной задачей было стать хорошей государыней для своих двадцати миллионов подданных. В своем дневнике она четко сформулировала намерения: «Будь мягкой, человечной, доступной, сострадательной и великодушной. Пусть твое величие никогда не мешает тебе добродушно опускаться до самых низших, чтобы встать на их место, и пусть эта доброта никогда не ослабит твою власть и уважение».

Екатерина II окружила себя лучшими и опытными государственными деятелями. Никита Панин стал ее главным советником, и именно ему она доверила внешнюю политику. Алексей Бестужев, хотя и не вернулся на пост канцлера из-за преклонного возраста, также был ее опорой. Она сохранила в должности канцлера графа Михаила Воронцова, который, переметнувшись на ее сторону, стал одним из ее убежденных сторонников. Григорий Орлов был назначен генерал-адъютантом, или, как повелось со времен Елизаветы Петровны, «великим камергером», что, по сути, означало статус императорского фаворита.

Екатерина II начала свое царствование, не имея никакого опыта в политике, но с огромным желанием учиться. Все взгляды были устремлены на нее, но она не испугалась и не сомневалась в своих способностях управлять «этой обширной и безграничной империей», как она сама ее называла. Хотя большинство иностранных послов поначалу считали ее «молодой авантюристкой», неспособной управлять с должной твердостью, вскоре их мнение изменилось. Приближенные восхищались ее умом, терпимостью, деловитостью и стремлением править во благо народа. Мужество, хладнокровие и решимость, проявленные ею во время переворота, помогли Екатерине заслужить верность даже тех, кто был против нее.

У императрицы были грандиозные планы для России, в том числе модернизация необъятной страны и расширение ее границ. Однако, когда она провела заседание Сената в Летнем дворце, ей стало ясно, что осуществить их будет непросто. Семилетняя война с Пруссией разорила государство. Уже в зрелом возрасте Екатерина с тревогой вспоминала свое первое столкновение с реальностью: «Армия, служившая за границей, восемь месяцев не получала жалованья. Флот был заброшен, армия в беспорядке, крепости – в руинах; в бюджете – дефицит в 17 миллионов рублей… Почти все отрасли торговли находились в руках частных монополистов. Около 200 000 крестьян отказывались повиноваться и платить оброк своим помещикам. Правосудие продавалось тому, кто больше платил. Пытки и жестокие наказания за малейшие провинности вызывали недовольство. Отовсюду слышались жалобы на коррупцию, злоупотребления и всяческие несправедливости».

В отличие от императрицы Елизаветы Петровны, которая почти не участвовала в управлении страной, Екатерина с самого начала стала лично читать все дипломатические донесения и министерские отчеты. Она хотела сама понять, с какими проблемами сталкивается Россия, прежде чем принимать решения. Выслушав сенаторов и стремясь пополнить опустевшую казну, она удивила всех, добровольно отказавшись от личного содержания из казны, что составляло треть всех государственных доходов. Она также отменила частные монополии, принадлежавшие таким могущественным семьям, как Шуваловы, и основала банк, уполномоченный выпускать бумажные деньги, когда это требовалось государственной казне. На протяжении всего своего правления Екатерина распоряжалась о выпуске большого количества бумажных рублей, и, вопреки опасениям, это не вызвало инфляции или банкротства. Напротив, это укрепило доверие иностранных инвесторов.

Всего через несколько недель барон де Бретей, посол Франции, написал своему королю: «Ее особый стиль правления – это смесь обаяния и твердости, щедрости и недоверия». Екатерина с настоящей страстью отдалась государственным делам. Она была неутомимой труженицей, и ее энергия поражала всех, кто с ней работал. «Время принадлежит не мне, а империи», – любила повторять она, подражая Петру Великому. Она лично председательствовала на всех заседаниях Совета министров и Сената и нередко ставила чиновников в тупик своими неожиданными вопросами и беспощадной критикой. Подавая пример, Екатерина вставала в пять утра и по 12–14 часов в день проводила за чтением докладов, меморандумов, за проверкой финансов империи и ответами на дипломатическую переписку и сотни писем от подданных, просивших у нее помощи. У нее едва оставалось время на прием пищи, а вечером, после легкого ужина, она проводила несколько минут в кругу самых близких и падала без сил в постель рядом со своим возлюбленным Григорием Орловым.

В отличие от императрицы Елизаветы Петровны, которая обожала балы и праздники, Екатерина находила такие развлечения скучными. Екатерина II покончила раз и навсегда с расточительством и легкомыслием при русском дворе. Предстоящие реформы, кипа бумаг, накапливавшихся на ее столе, бесконечные заседания с советниками и дипломатами – все это поглощало ее без остатка.

В первые годы правления рядом с ней всегда был Григорий Орлов, которого она считала настоящим героем, потому что он вместе с братьями помог ей взойти на престол. Из всех любовников именно этот статный, крепкий мужчина в красном военном мундире доставлял ей наибольшее удовольствие в постели. Кроме того, он был отцом ее младшего сына Алексея и ради нее рисковал жизнью – и этого она не забывала никогда.

Но Орлов был также ревнив и властен и через несколько месяцев стал упрекать Екатерину в том, что она проводит с ним слишком мало времени и слишком много внимания уделяет государственным делам. У императрицы почти не оставалось времени на флирт или любовные игры, и по своему сдержанному характеру она избегала придворной суеты. Стремясь угодить всем, она составила недельное расписание, в котором попыталась совместить любовную страсть, отдых и работу. Утром она встречалась со своими министрами и вместе с ними составляла указы. В 11 часов утра она удалялась, чтобы привести себя в порядок, и затем встречалась с Григорием для прогулки по саду в компании своих борзых. После легкого обеда в час дня она запиралась в своем кабинете до шести вечера – это был «час любовника», когда она принимала Орлова в своих личных покоях перед посещением какого-либо мероприятия.

По понедельникам и средам устраивались театральные представления, по четвергам – французская опера или греческая трагедия, а по пятницам – маскарады в залах дворца. Вторники и субботы Екатерина оставляла свободными для встреч в тесном кругу друзей. На этих веселых и непринужденных вечерах императрица установила для гостей ряд правил: запрещалось злословить, ругаться, раздражаться и лгать. Атмосфера там была совершенно иной, чем при Версальском дворе, и английский посол, привыкший к придворному этикету, описал ее так: «Там царит такая гармония и доброжелательность, что можно подумать, будто находишься в каком-то мирном раю».

Несмотря на все внимание, которое Екатерина оказывала Григорию Орлову, он все же не чувствовал себя удовлетворенным. Когда этой любовной связи было уже три года, их отношения начали охлаждаться. Григорий просил ее стать его женой, и, хотя Екатерина была влюблена, она избегала прямого ответ, понимая, что знать никогда не примет этого брака, а народ не одобрит союз своей императрицы с мужчиной, на которого падала тень подозрения в причастности к смерти Петра III. Давление Орлова было столь велико, что в какой-то момент Екатерина даже чуть было не согласилась на его предложение руки и сердца.

Никита Панин, ее самый доверенный человек, открыл ей глаза словами: «Госпожа Орлова никогда не сможет стать императрицей России». Екатерина не хотела ранить своего любовника и решила отложить принятие окончательного решения. В качестве компенсации она пожаловала ему титул князя и подарила два дворца и огромные земельные владения. Кроме того, он был единственным, кто имел честь носить на мундире медальон с портретом Екатерины, осыпанный бриллиантами, который она вручила ему в начале их романа.

Был и другой человек, который не забывал Екатерину: дворянин Станислав Понятовский, живший в изгнании в своей родной Польше с тех пор, как императрица Елизавета Петровна приказала ему вернуться на родину. Он оставался холостяком и продолжал любить Екатерину, не переставая слать ей страстные письма и не ведая, что сердце государыни уже принадлежало Григорию Орлову. После переворота он надеялся вернуться к ней и возобновить романтические отношения. Императрице пришлось написать ему, чтобы он был в курсе происходящего: «Умоляю вас, ради всего святого, не приезжайте, ибо в нынешних обстоятельствах ваш приезд был бы опасен для вас и мог бы навредить и мне… Я всецело поглощена своими обязанностями и сомневаюсь, что смогла бы посвятить себя вам… Я не спала уже три ночи и поела всего дважды за четыре дня».

Императрица по-прежнему испытывала искреннюю привязанность к Понятовскому – отцу ее дочери, младенца Анны, умершей в раннем возрасте. Чтобы утешить его, она задумала план возведения его на польский трон после смерти тяжело больного короля Августа III. Однако эта новость вместо радости повергла Понятовского в глубокую печаль. Он не хотел короны Польши – он хотел быть рядом с женщиной, которая значила для него все и которую он все еще звал ее настоящим именем – София. В последнем письме он умолял: «Умоляю, услышь меня. София, София, как же ты заставляешь меня страдать!

Я предпочел бы быть тысячу раз вашим послом, чем королем на этой земле». Но Екатерина уже приняла решение, и пути назад не было. Было крайне полезно иметь в Польше влюбленного в нее и верного Понятовского на троне.

Когда месяц спустя императрица получила известие о смерти Августа III, она собрала 30 000 солдат на польской границе, предвидя возможную реакцию со стороны своих могущественных соседей. Франция и Австрия немедленно выразили протест против такого вмешательства в польский порядок династической преемственности. Польша была католическим монархическим государством, в котором преемник трона избирался сеймом. Фридрих II Прусский согласился с кандидатом, предложенным императрицей, после того как та уверила его, что это будет «покорный монарх». Екатерина лично приложила все усилия в Варшаве, чтобы оказать давление на выборы нового правителя. 26 августа 1764 года Станислав Понятовский был избран королем этого обширного и хаотичного королевства, которое некогда отняло у России и Украины большие территории. Это была первая международная победа императрицы, и этим ловким политическим ходом она одновременно решила две задачи: Польша оказалась ближе к сфере влияния России, а ее бывший возлюбленный оказался подальше от двора.

За месяц до этой «польской победы» Екатерина получила новость столь ужасную, что не могла сомкнуть глаз: Иван VI был убит в своей камере. Тем летом в крепость Шлиссельбург был направлен двадцатичетырехлетний поручик Василий Мирович – недовольный судьбой молодой человек, которому не везло в жизни. Там он от своих подчиненных узнал, что «узник номер один» на самом деле и есть император Иван VI. Узнав истинную личность заключенного и движимый состраданием, он решил освободить его. Ранним утром он обратился к своим товарищам, вооружил их и приказал положить конец страданиям будущего царя России.

После короткой перестрелки нападавшие ворвались в камеру и обнаружили Ивана истекающим кровью – он был смертельно ранен множеством ножевых ударов. Стражники, верные Екатерине, исполнили ее приказ: Иван не должен был выйти живым из своей темницы. Когда Никита Панин поведал императрице подробности казни, она сказала: «Пути Господни дивны и непредсказуемы. Провидение явно засвидетельствовало мне свою милость, доведя это дело до конца».

В годы, когда Екатерина была великой княгиней, она утоляла одиночество и скуку, увлеченно читая труды французских мыслителей, которые сформировали ее политическое мировоззрение. Знакомая с шедеврами эпохи Просвещения, императрица мечтала изменить представление, сложившееся в европейских дворах о России как об отсталой крестьянской державе. Подобно Петру Великому, она пригласила к себе выдающихся ученых, художников, инженеров и архитекторов, чтобы превратить Санкт-Петербург в культурную столицу.

Ее намерением также было найти иностранных интеллектуалов, которые помогли бы восстановить ее репутацию, пострадавшую от подозрений в причастности к убийствам ее супруга Петра III и императора Ивана VI. Так, всего через девять дней после переворота она пригласила ко двору писателя и философа Дени Дидро, чтобы тот продолжил в России печатание своей «Энциклопедии», запрещенной к печати во Франции после публикации первых томов. Однако Дидро отказался от приглашения, поскольку не желал иметь дело с императрицей, пришедшей к власти столь сомнительным путем.

В ироничном письме своему другу Вольтеру, ссылаясь на официальный отчет о смерти императора, он раскрыл истинную причину своего отказа: «У меня склонность к геморрою; эта болезнь в России слишком серьезна, и я предпочел бы, чтоб моя задница страдала без лишнего риска».

Хотя Екатерина почувствовала себя оскорбленной отказом, уже через год ей удалось добиться безоговорочного восхищения великого философа. Императрица узнала, что прославленный мыслитель решил продать свою ценнейшую библиотеку, чтобы собрать приданое для своей дочери. Тогда она приобрела собрание его книг за 16 000 фунтов стерлингов с условием, что библиотека останется в распоряжении самого Дидро до конца его жизни. «Было бы жестоко разлучить ученого с его книгами», – сказала она.

Благодаря этому благородному жесту о ней заговорили по всей Европе, а Дидро стал одним из ее самых верных союзников. Более того, Екатерина назначила его своим личным библиотекарем с ежегодным жалованьем тысяча фунтов. Пораженный ее щедростью, философ писал своей покровительнице: «О, Екатерина! Будьте уверены: ваше царствование гораздо сильнее в Париже, чем в Санкт-Петербурге».

Другим большим поклонником Екатерины II, с которым она поддерживала постоянный контакт, был Вольтер. Через несколько месяцев после восшествия на престол она впервые написала ему письмо, скромно представившись как его «самая преданная ученица». Старый философ ответил посвященным ей стихотворением, и она, глубоко растроганная, послала в ответ трогательное письмо, заканчивавшееся такими словами: «…могу вас уверить, что с 1746 года, когда у меня появилось больше свободного времени, я обязана вам больше, чем кому-либо. До этого времени я читала лишь романы; но случайно мне попались ваши сочинения, и с тех пор я не переставала их читать. Я больше не принимала книг, если они не были написаны столь же прекрасно и не были бы столь же богатого содержания. Но где их найти?»

Вольтер опубликовал два тома своей «Истории России», посвятив их императору Петру Великому, и Екатерина считала его «своим наставником в мышлении».

Для Вольтера восшествие на престол этой амбициозной и образованной императрицы, обладавшей к тому же литературным даром и писавшей стихи и пьесы, стало источником живого интереса. Она быстро завоевала его уважение, и на протяжении 15 лет они вели оживленную переписку.

Екатерина использовала свою дружбу с Вольтером и Дидро, двумя величайшими умами эпохи, чтобы представить себя миру как прогрессивную государыню. В литературных салонах Парижа оба философа распространяли похвалы в ее адрес, восхищаясь этой «либеральной и гуманной» женщиной, вдохновляющей перемены в России. Одним из ярких представителей французских интеллектуальных кругов был немецкий писатель и дипломат барон Фридрих-Мельхиор Гримм, ставший еще одним другом императрицы. За долгие годы их дружбы Екатерина приглашала его в Санкт-Петербург, а в письмах они свободно обсуждали политику, религию, литературу и искусство. Гримм стал ее доверенным лицом и единственным человеком, с которым она откровенно делилась своими чувствами и рассказывала о личной жизни, в том числе о своих любовниках.

Императрица очень серьезно относилась к прозвищу «матушка», как ее называли подданные, и сосредоточила свои усилия на развитии образования и здравоохранения. «Придите в деревню и спросите у крестьянина, сколько у него детей. Обычно он скажет: 10, 12, а то и 20. А сколько живы? Один, двое, четверо. Необходимо устранить эту детскую смертность, позаботиться об уходе за младенцами. Они бегают голышом по снегу и льду. Тот, кто выживает, обладает крепким здоровьем, но 19 умирают – и какова утрата для государства», – писала она.

Во второй год своего правления Екатерина основала первый в империи медицинский факультет для подготовки врачей, хирургов и сестер милосердия. Также она создала на собственные средства в Москве приют для подкидышей и при нем родильный госпиталь. Когда у нее выпадали свободные минуты, она совещалась у себя в кабинете с известным русским педагогом Иваном Бецким, и вместе они составляли «Общий регламент по воспитанию детей обоего пола», вдохновленный идеями Руссо.

Но, без сомнения, больше всего гордилась она знаменитым Смольным институтом, открывшим путь к образованию женщин в России – учебным заведением-интернатом, где обучались поколения юных дворянок, а также девушек из мещанских семей.

Екатерина глубоко восхищалась Петром Великим, который превратил Россию в великую европейскую державу, но ранняя смерть в возрасте 52 лет не позволила ему завершить начатые реформы. С тех пор как она взошла на престол, ее единственным стремлением было продолжить и завершить грандиозное дело, начатое легендарным царем, и изменить старые законы, по которым жило русское общество.

Свои первые усилия в качестве правительницы она посвятила обновлению устаревшего свода законов, действовавшего еще со времен царя Алексея Михайловича, отца Петра Великого. В январе 1765 года Екатерина начала работу над этим проектом – «Наказом», в котором она стремилась воплотить принципы справедливости, равенства и веротерпимости, провозглашенные ее любимыми мыслителями эпохи Просвещения. Императрица потратила два года на то, чтобы собственноручно написать этот текст, призванный служить руководством для будущих законодателей. По сути, это была компиляция идей Монтескье, Дидро, Джона Локка и итальянского юриста Чезаре Беккариа. Сама Екатерина призналась королю Фридриху II Прусскому в своем «заимствовании»: «От имени своей империи я заимствовала дух Монтескье, не упомянув его имени. Если он смотрит с того света на мое сочинение, надеюсь, он простит этот плагиат, совершенный ради блага 20 миллионов человек».

Она проводила долгие часы, запершись в своем кабинете Зимнего дворца, доводя до совершенства этот свод законов, который считала величайшим вкладом в судьбу России. Единственными спутниками этой уединенной работы были ее борзые, спавшие в ее комнате и вызывавшие у нее настоящую нежность. Никому не позволялось беспокоить ее, пока она писала, и только Григорию Орлову и Панину было позволено читать первые черновики трактата. Возлюбленный осыпал ее похвалами, но Панина охватило беспокойство: эти тексты угрожали всему существующему порядку. Как всегда честно, он предупредил ее: «Эти аксиомы заставят землю содрогнуться!»

В своем тексте она яростно защищала абсолютизм, при этом представляя себя как либеральную и умеренную монархиню. Однако между реальной Россией и тем современным государством, о котором мечтала Екатерина, лежала пропасть. Она осуждала рабство, но не могла отменить практику, существовавшую в империи почти два века, не подвергнув себя опасности восстания. К ее восшествию на престол в России насчитывалось более десяти миллионов крепостных – в основном крестьян, тяжело трудившихся под властью своих помещиков, которые имели право наказывать их, продавать или даже дарить по своему усмотрению. В новом своде законов Екатерина рекомендовала гуманное отношение к крепостным, призывала богатых избегать угнетения, критиковала применение пыток и смертной казни (за исключением политических преступлений) и утверждала, что цари должны служить народу, а не наоборот.

Осенью 1766 года Екатерина представила свою работу в Сенате и распорядилась создать комиссию, чтобы узнать мнение русского народа о предлагаемых реформах. Эта идея вызвала настоящий переполох среди сенаторов – они не могли поверить, что простому народу будет позволено участвовать в создании законов. Несмотря на возражения Панина, который твердо считал, что русское общество еще не готово к такому шагу, с 1767 года начала собираться Великая комиссия, и более пятисот делегатов со всех губерний империи прибыли в Москву.

Екатерина, решив произвести на них впечатление, встретила их в залах Грановитой палаты Кремля, восседая на высоком троне, рядом с великим князем Павлом, министрами правительства и иностранными послами. После торжественной речи императрица преподнесла каждому из делегатов экземпляр «Наказа» в переплете из красной кожи и золотую медаль на цепочке. На медали были вычеканены ее портрет и надпись: «На благо одного и всех».

Прежде чем приступить к работе, члены законодательного собрания настаивали на обсуждении титула, который они хотели присвоить императрице в знак благодарности за столь важную инициативу. «Я их собрала, чтобы они обсуждали законы, а они развлекаются спорами о моих достоинствах», – написала она генералу Бибикову, председателю комиссии. Раздраженная пустой тратой времени перед лицом более важных дел, она была вынуждена со смирением принять титул «Екатерина Великая», за который было отдано наибольшее число голосов. Это имя в глубине души наполняло ее гордостью – ведь она заслужила его всего за пять лет, – однако официально она его никогда не использовала. Когда ее друзья во Франции – Гримм, Дидро или Вольтер – обращались к ней в письмах, называя ее этим пышным титулом или даже «Святой Екатериной», она неизменно отвечала: «Прошу вас так меня не называть. Я ни великая, ни святая. Мое имя – Екатерина II».

Проведя в Москве пять месяцев и убедившись, что заседания комиссии не продвигаются, в декабре она решила, что услышала достаточно, и приказала делегатам продолжить работу в Санкт-Петербурге. В начале января Екатерина отправилась в путь по заснеженным дорогам в санной тройке, сопровождаемая длинной свитой.

Спустя месяц ей предстояло столкнуться с первым вооруженным конфликтом. В феврале 1768 года из Польши стали приходить тревожные новости. В небольшом польском городе Бар недалеко от турецкой границы группа недовольных патриотов подняла восстание против российского вмешательства. Среди мер, которые они намеревались принять, были ограничения некатолических поляков в гражданских правах и запрет на продвижение русских православных.

Императрица увидела в этом возможность усилить свое влияние в регионе и подавить мятежников под предлогом защиты религиозной терпимости. Ее войска, все еще находившиеся на польской границе, начали наступление и с особой жестокостью атаковали разрозненные группы повстанцев, заставив их бежать в соседние страны. Вольтер с присущей ему иронией приветствовал решимость Екатерины: «Пример, который дает императрица России, – единственный в своем роде. Она отправила 40 000 русских проповедовать терпимость… со штыком на конце мушкета».

Однако во Франции даже король Людовик XV был возмущен и считал это нападение опасным прецедентом. Тем не менее французское правительство не намеревалось ввязываться в войну с таким противником, как Россия. Чтобы сместить с престола «узурпаторшу» Екатерину II, французы предпочли спровоцировать войну между Россией и Османской империей. Екатерина же вовсе не страшилась этого конфликта – наоборот, страстно его желала. После своей коронации она не раз высказывала намерение исполнить мечту Петра Великого: присоединить Крым, получить доступ к Черному морю и к проливу Дарданеллы, а также завоевать Святой Град Константина – колыбель православной церкви. «Только тогда я по праву смогу называться Екатериной Великой», – заметила она Панину с привычной иронией.

Поводом к началу войны, которой она так жаждала, послужил инцидент на границе. Во время одной из обычных стычек с польскими повстанцами украинский отряд пересек границу и захватил турецкий город Балта. Разгневанный султан потребовал от императрицы немедленного вывода русских войск из Польши. Екатерина была в восторге от ситуации и решительно отклонила требование султана. В ответ российский посол в Константинополе был арестован и заключен в крепость Семи Башен.

Так началась война, которую король Фридрих II окрестил «войной слепых с парализованными» из-за неподготовленности и плачевного состояния как русской, так и турецкой армии. Императрица почти ежедневно собирала Военный совет и не переставала посылать письма воодушевления своим генералам. Она участвовала во всех военных парадах верхом на лошади в мундире.

Конфликт с Турцией продолжался, а Екатерина с отчаянием наблюдала за медленным продвижением работы комиссии. Через 16 месяцев в ходе более двухсот заседаний не было написано ни одного закона. В конце концов она была вынуждена признать, что в России не существует общественного мнения. После веков подчинения никто не осмеливался жаловаться из страха перед репрессиями. Под предлогом войны с турками она приказала графу Бибикову распустить собрание, и новый свод законов так и не был составлен. После этого разочаровывающего опыта Екатерина написала: «Российская империя столь велика, что любая форма правления, кроме самодержавной, будет ей во вред». Она поняла, что только твердая рука может управлять этим обширным и разрозненным государством, которое еще не было готово к масштабным переменам.

Напряжение последних месяцев и долгие часы, проведенные за работой в кабинете, подорвали ее здоровье. К концу года она была совершенно истощена и призналась своему начальнику канцелярии Никите Панину: «Я очень больна, спина причиняет мне такие страдания, каких я не знала с рождения. Прошлой ночью у меня даже поднялась температура от боли, и я не знаю, чем это вызвано». Хотя императрица прилагала усилия к улучшению здравоохранения в России и интересовалась научными достижениями, к врачам она симпатии не испытывала. Еще будучи великой княгиней, она неоднократно болела, но никогда не прибегала к их помощи. Несмотря на заботу о здоровье и питании, Екатерина часто страдала от головных болей и болей в спине.

Она всегда отказывалась от личного врача при дворе, пока под давлением Панина не выбрала молодого шотландского доктора, которого в кругу друзей обычно описывала как «шарлатана-знахаря из комедий Мольера», но с которым в итоге нашла общий язык.

Весной 1768 года эпидемия оспы опустошала страну, и Екатерина всерьез встревожилась. Это была смертельно опасная болезнь, а у выживших навсегда оставались «оспины». Больше всего ее пугало, что сын Павел, которому тогда было 12 лет, отличался слабым здоровьем и мог заразиться. Императрица задумалась над тем, чтобы ввести в своей стране новый и спорный метод вакцинации, который уже начали применять в Англии. Она обсудила этот вопрос с бароном Черкасовым, президентом Медицинской коллегии, благоразумным и образованным человеком, верившим, как и она, в это великое научное открытие, у которого было немало противников. Однако барон сомневался, как подданные Ее Величества отреагируют на метод, заключающийся в том, чтобы вводить вирус оспы здоровому человеку ради достижения иммунитета.

Тогда императрица решила, что, прежде чем подвергать опасности жизни других людей, она первой испытает вакцину. Екатерина поручила Черкасову пригласить из Англии лучшего специалиста – доктора Томаса Димсдейла, в том же году опубликовавшего трактат о вакцинации от оспы. В августе 1768 года английский врач прибыл инкогнито в Санкт-Петербург, и императрица немедленно приняла его в Зимнем дворце. Он был поражен «ее исключительным умом и точностью вопросов, которые Ее Императорское Величество задала по поводу практики и результатов вакцинации». Димсдейл пытался убедить ее сначала привить других женщин ее возраста, но она отказалась. Не помогли ни мольбы, ни уговоры ее окружения, считавшего это «большим и ненужным риском». Фридрих Прусский пытался отговорить ее от прививки, но она ответила, что с детства боялась оспы и хочет наконец победить этот страх.

Ночью 12 октября доктор сделал надрезы на обеих руках императрицы и ввел вирус. Следом добровольно сделал прививку Григорий Орлов – в знак поддержки Екатерины. Несмотря на попытки сохранить все в тайне, новость быстро разнеслась по двору, и в атмосфере витала тревога за здоровье императрицы. Екатерина удалилась в Царское Село для восстановления. Она перенесла критический период без малейших осложнений, и все восхищались ее храбростью. Несколько дней спустя великий князь Павел также был привит, и процедура прошла без затруднений. В течение следующих месяцев большая часть российской знати прошла вакцинацию, а в крупных городах империи были открыты специальные клиники, что помогло привить тысячи жителей.

В начале ноября 1768 года Екатерина вернулась в Санкт-Петербург, где проводила суровые зимы, и немедленно возобновила государственные дела. Наряду с самыми опытными и уважаемыми господами, из которых она сформировала свой кабинет в первые годы правления, императрица принимала и молодых людей блестящего ума. Так, Якоба фон Зиверса, агронома и экономиста, она назначила губернатором Новгородской губернии. На должность генерал-прокурора – высший административный пост в империи – она выбрала князя Александра Вяземского, свое доверенное лицо и ближайшего советника. Государыня ежедневно встречалась с ним и с самого начала письменно разъяснила ему свои ожидания: «Вы должны знать, с кем имеете дело… Я люблю правду, и вы можете говорить ее мне без страха. Вы также можете спорить со мной без всякого беспокойства… Хочу добавить, что мне неприятны лесть и угодничество, и я их от вас не жду. Я требую откровенности в наших отношениях и твердости в ваших обязанностях».

Пока граф Румянцев одерживал победы над турками под Хотином и продолжал наступление, захватывая города «неверных», Екатерина II мечтательно предавалась мыслям о создании собственной художественной галереи, где могла бы выставлять произведения живописи и скульптуры из своей коллекции. Все началось в 1764 году, когда через своего эмиссара в Берлине она приобрела собрание из 225 полотен фламандской живописи, от которых король Фридрих II отказался из-за их высокой стоимости. Теперь эти картины украшали стены Зимнего дворца.

В последующие годы благодаря послам и агентам, действовавшим в Европе, Екатерина приобрела великолепные частные коллекции, включавшие произведения Рафаэля, Рембрандта, Ван Дейка, Тициана, Мурильо, Рубенса… Поток шедевров французской, итальянской, голландской и фламандской школ прибывал морем в больших ящиках к пристани у дворца. Екатерина признавала, что не была знатоком искусства, но обожала покупать то, чего не могли себе позволить другие монархи. «Это не любовь к искусству, а жадность. Я обжора». Императрица любила окружать себя красотой, но ее вкусы были сдержанными, и она терпеть не могла пышности. Она никогда не чувствовала себя уютно в Зимнем дворце – гигантском барочном здании, возведенном по проекту итальянца Растрелли. Официальная резиденция российских императоров с 1500 комнатами и 117 лестницами казалась ей чересчур большой и перегруженной декором. В 1765 году она поручила французскому архитектору Жан-Батисту Валлену Деламоту возвести пристройку к дворцу. Императрица хотела иметь просторное и светлое помещение с элегантными линиями, где разместилась бы галерея для ее коллекции, а также уединенное место для чтения, работы или общения с самыми близкими друзьями. Новое здание соединили с основным корпусом крытым мостом. Чтобы чувствовать себя еще комфортнее в холодное время года, на втором этаже она приказала устроить прекрасную уютную оранжерею со стеклянной крышей, деревьями, цветами, фонтанами и свободно летающими птицам. Екатерина назвала этот корпус «Эрмитаж» (в переводе с французского – «уединение»), что впоследствии дало название музею, где сегодня хранится ее художественное собрание.

Когда в Санкт-Петербурге выпадал обильный снег и Нева покрывалась льдом, государыня наслаждалась в этом корпусе приятным микроклиматом, наблюдая за падающими снежинками сквозь стеклянные окна. Если она хотела отвлечься от забот или погрузиться в размышления, то гуляла в одиночестве по залам Эрмитажа среди сокровищ – живописи, мебели, скульптур… Спустя годы, когда ее коллекция насчитывала уже 4000 картин, а она стала крупнейшим коллекционером искусства и меценатом в истории Европы, то призналась Дидро: «Мое маленькое убежище имеет такие размеры, что путь туда и обратно из моих покоев составляет 3000 шагов. Там я прогуливаюсь среди множества вещей, которые люблю и которые приносят мне удовольствие, и именно эти зимние прогулки поддерживают мое здоровье и силы».

Она не ограничивалась коллекционированием, но приложила усилия к украшению Санкт-Петербурга и его окрестностей. По ее приказу были построены великолепные общественные здания – Академия художеств, театры, а также дворцы и особняки в строгом и элегантном неоклассическом стиле, который контрастировал с пышным барокко императрицы Елизаветы Петровны. «Эта моя страсть к строительству – что-то дьявольское, – писала она своему другу Гримму, – это съедает кучу денег, и чем больше строишь, тем больше хочется строить. Это болезнь, как пристрастие к алкоголю». В последующие годы ее увлечение переключилось на английские парки и сады: императрица участвовала в работе лучших французских и итальянских архитекторов и ландшафтных дизайнеров.

Однажды летом 1770 года, когда Екатерина была в царскосельском дворце и вместе со своим английским садовником разрабатывала план нового парка, Никита Панин сообщил ей, что русская эскадра под командованием Алексея Орлова вошла в Средиземное море, сделала остановку в Венеции и направилась в Эгейское море, где атаковала турецкий флот в кровопролитном сражении при Чесме. Императрица испытала такой прилив эмоций, что сказала Панину: «Боюсь умереть от радости». Между тем Фридрих II и Людовик XV наблюдали за успехами русских войск с крайней тревогой. Впервые они стали воспринимать Екатерину как серьезного соперника в международной политике и опасались стремительного расширения ее влияния. Сама она не скрывала своего презрения к французам и писала: «Турки и французы решили разбудить спящего кота… и теперь кошка побежит за мышами. …Турки будут побеждены, а с французами поступят так, как они сами поступают с корсиканцами».

Императрица достигла вершины популярности. Любимая народом и внушавшая страх врагам, она твердой рукой управляла крупнейшей империей XVIII века и была самой богатой и влиятельной женщиной своего времени. После долгого рабочего дня, когда позволяла погода, она с удовольствием совершала длительные прогулки на свежем воздухе со своими собаками, теряясь в толпе народа.

Но как мать она потерпела неудачу: ее отношения с сыном, великим князем Павлом, были холодными и отчужденными. В 1770 году, когда она праздновала победу над турками, ее сыну исполнилось 16 лет. Маленький очаровательный ангел с золотыми кудрями и голубыми глазами превратился в нервного, хилого и непривлекательного юношу. Он вырос в окружении слухов, что его мать была причастна к убийству его отца. Он также знал, что граф Григорий Орлов – любовник императрицы, и ненавидел его. Кроме того, он чувствовал, что мать отняла у него трон, который по праву принадлежал ему. В самом разгаре подросткового возраста, к досаде Екатерины, юноша проявлял тот же интерес к оружию, армейской службе и мундирам, что и его покойный отец.

За ее спиной Павел с яростью критиковал мать и старался ее избегать. Французский поверенный в делах при российском дворе писал: «Правда, что императрица всегда держится с сыном с властной величественностью государыни, и к этому часто прибавляется сухость и невнимание, что раздражает юного наследника. Она никогда не относилась к нему по-матерински. Именно поэтому великий князь чувствует себя перед ней как перед судьей».

Екатерина признавалась, что проявляла больше материнской привязанности к своему младшему сыну, маленькому Алексею, рожденному от ее связи с Орловым. Но ссоры с графом, которым она когда-то так гордилась за его храбрость и верность, становились все более частыми. Они были вместе уже десять лет, и прежняя страстная любовь угасла. Григорий не был интеллектуалом, и, хотя он занялся чтением и переписывался с Руссо, Екатерина не позволяла ему вмешиваться в государственные дела и высказывать свое мнение по вопросам политики. Он чувствовал себя подавленным, потому что императрица не позволила ему отправиться на войну с турками, как брату Алексею, чьим победам он завидовал. Но Екатерина удерживала его при себе, потому что он все еще удовлетворял ее физически, а она не любила спать одна. Григорий тосковал по деятельности и после многих лет бездействия хотел вновь доказать любимой, что он тот самый отважный герой, в которого она когда-то влюбилась.

Когда пришло известие, что в Москве вспыхнула эпидемия бубонной чумы, косившая население и посеявшая в городе хаос, Орлов сам вызвался навести порядок и восстановить спокойствие. На этот раз императрица приняла его предложение, сочтя его самым подходящим человеком для этой миссии. При дворе ходили слухи, что она, устав от требований и притязаний любовника, отправляет его на верную смерть.

Ночью 21 сентября Григорий Орлов с сопровождающими отбыл в Москву. Несмотря на страх Екатерины, что он может заразиться и умереть вдали от нее, первые донесения из столицы свидетельствовали о его превосходной работе. Благодаря его преданности, мужеству и результативной деятельности уже через три месяца эпидемия была взята под контроль. Эта новость принесла огромное облегчение Екатерине, которая опасалась, что чума распространится на северо-запад, в сторону Санкт-Петербурга. Орлов вернулся как победоносный герой, и императрица осыпала его почестями. Она приказала чеканить золотые монеты с его профилем и возвести в парке Царского Села триумфальную арку с надписью: «Герою, спасшему Москву от моровой язвы».

Однако публичные почести, которыми Екатерина осыпала Орлова, противоречили холодности, которую она проявляла к нему в частной жизни. Любовь угасла, и ей было известно, что у Орлова были романы с другими женщинами. «Он любит так же, как ест. Ему достаточно калмыцкой или финской крестьянки, как и самой красивой девушки при дворе. Таков уж этот Орлов», – писал французский дипломат. Помимо репутации ловеласа, Екатерину тяготило и то, что ее сын Павел ненавидел Орлова как одного из причастных к убийству его отца.

Екатерина разорвала отношения с Орловым и, как всегда великодушная к своим бывшим возлюбленным, подарила ему великолепный Мраморный дворец. Он же в ответ преподнес ей крупный белый бриллиант с голубыми отблесками из Индии, который она назвала «бриллиантом Орлова» и который впоследствии украсил ее императорский скипетр.

Летом 1772 года, после разрыва с Григорием Орловым, императрица попыталась наладить отношения с сыном. Несколько недель они провели вместе в летней резиденции российских монархов, и их отношения улучшились. «Никогда нам не было так хорошо вместе, как в Царском Селе в эти девять недель, проведенные там с сыном, который становится весьма приятным юношей. Кажется, он искренне наслаждается моим обществом», – писала она подруге.

С годами Павел все больше напоминал Петра III, хотя и не был его родным сыном. Его ангельские детские черты изменились: теперь у него был втянутый подбородок, а нижняя губа выдавалась вперед. Когда Екатерина смотрела на него, она невольно возвращалась мыслями к тому горькому периоду жизни, который предпочитала забыть. Тем не менее Екатерина всегда заботилась об образовании сына. Она назначила его наставником графа Никиту Панина и пригласила лучших преподавателей. Павел был умным, но очень нервным и болезненным. После летнего отдыха они вернулись в Санкт-Петербург как раз вовремя, чтобы отпраздновать его восемнадцатилетие.

Панин тогда предложил Екатерине подыскать супругу для непокорного великого князя – «молодую и здоровую», которая помогла бы ему повзрослеть. Таким образом, уверял ее верный советник, у нее вскоре появится внук, которого можно будет воспитать по ее собственному усмотрению. Идея понравилась императрице, и она сразу же обратилась к Фридриху II, которого считали главным «сватом» Европы. Прусский король предложил кандидатуры младших дочерей ландграфа Гессен-Дармштадтского – Амалии, Вильгельмины и Луизы. Екатерине понравилось, что они немецкие принцессы из не слишком знатного дома, какой была и она сама в свое время. Императрица пригласила трех сестер гессенских и их мать в Россию, и весной 1773 года они прибыли ко двору. План заключался в том, чтобы великий князь Павел сам выбрал одну из них в жены. Павлу потребовалось всего два дня, чтобы сделать выбор. С первого взгляда его привлекла старшая из сестер – Вильгельмина, самая красивая, веселая и жизнерадостная. Юной принцессе было 17 лет, и, хотя она была разочарована внешностью и неуклюжестью князя, ее судьба была уже предрешена.

Для Екатерины история повторялась, и перед ее глазами проходило собственное прошлое. Как и ей когда-то, принцессе пришлось сменить веру и принять православие под именем Наталья. После официальной помолвки она получила титул великой княгини. Свадьба состоялась с великолепной пышностью 29 сентября 1773 года и сопровождалась десятидневными балами и празднествами при дворе.

Павел был в восторге от своей жены, и его впервые видели счастливым и спокойным. Екатерина, как некогда императрица Елизавета Петровна, с надеждой наблюдала за молодой парой, мечтая, чтобы вскоре у них появились дети.

Не успев оправиться от свадебных торжеств, Екатерина получила обеспокоивший ее доклад от своего государственного секретаря Никиты Панина. Впервые она услышала имя Емельяна Пугачева – человека, поднявшего народное восстание, угрожавшее империи. Он был донским казаком, которого обязали участвовать в Семилетней войне против пруссаков, а затем дезертировал. Его приговорили к наказанию, но ему удалось бежать, выдав себя сначала за старого монаха, а затем – за императора Петра III, якобы чудом спасшегося от убийц. Хотя внешне он совсем не походил на покойного царя, его призывы к освобождению крестьян, разделу земли, уважению к религиозной свободе и мести угнетателям нашли живой отклик среди ее голодного и недовольного народа. Вдохновитель восстания Пугачев направлял свою ярость непосредственно против Екатерины II, утверждая, что она пыталась его убить, но Бог его спас, и теперь «немка», «дочь Сатаны», должна понести кару за свое преступление.

Начиная с октября 1773 года тысячи казаков, беглых крестьян и представителей недовольных племен присоединялись к этому эксцентричному человеку, который разъезжал по пустынным степям Урала. На публике он носил золотой кафтан, меховую шапку, и его грудь была увешана медалями. Екатерина, сидя у себя в кабинете, с ужасом читала ежедневные донесения о том, как Пугачев и его неуправляемое войско нападали на дворянские имения, резали мужчин и детей, а женщин подвергали групповому изнасилованию, прежде чем задушить.

Императрица направила дополнительные войска, но их было недостаточно. Новости, поступающие в столицу, были крайне тревожными: повстанцы захватили Казань и продолжали разрушительный марш в сторону Москвы и Санкт-Петербурга. «Вот уже два года мне приходится терпеть чуму в сердце моей империи, а теперь на ее границах появилась чума политическая, которая заставляет нас задуматься… С Божьей помощью мы победим, ибо в этой толпе бродяг нет ни разума, ни порядка, ни умения; это всего лишь разбойники со всех концов, возглавляемые столь же дерзким, сколь наглым человеком», – писала она.

Потрясенная масштабом угрозы, Екатерина решила заключить мир с турками и направить все усилия армии на подавление восстания Пугачева, ставшего ее самым страшным врагом. В июле 1774 года, после шести лет жестокой и кровопролитной войны, унесшей жизни тысяч людей по обе стороны, турки согласились на капитуляцию. В местечке Кючук-Кайнарджи был подписан мирный договор между Российской империей и сильно ослабленной Османской империей. Для Екатерины II это стало исполнением заветной мечты Петра Великого: Россия получила крепости на побережье Азовского моря, протекторат над Крымским ханством и степи вдоль рек Буг и Днепр. Эта обширная территория включала стратегически важный порт Херсон, обеспечивавший прямой выход к Черному и Эгейскому морям, порты Керчь и Еникале в Крыму и доступ к Дарданеллам.

После окончания войны императрица приказала своей армии выдвигаться на север для ликвидации пугачевских банд и захвата самого самозванца. Для этой миссии Екатерина назначила главнокомандующим Петра Панина, брата Никиты, – опытного и проверенного офицера. Испугавшись мощного наступления царских войск, Пугачев и его люди отказались от похода на Москву и отступили на юг. В последующие месяцы его соратники начали дезертировать, он оказался в изоляции и был окружен царскими войсками.

Наконец в сентябре 1774 года Екатерина получила радостную весть: Петр Панин сообщил, что после ожесточенного сражения Пугачев был взят в плен. Закованный в железную клетку, он был показан народу как опасный зверь в тех самых деревнях и селениях, где прежде его встречали как героя. Когда его доставили в Москву, императрица запретила подвергать его пыткам, но в приговоре была непреклонна. 10 января 1775 года Емельян Пугачев был обезглавлен на глазах у многотысячной толпы, а затем его тело было четвертовано. После года страха и тревоги Екатерина вздохнула с облегчением.

Пугачев стал первой серьезной угрозой ее правлению, и она сумела одержать победу. За границей многие осуждали, что просвещенная императрица забыла о провозглашенных ею ранее принципах справедливости и свободы. Через 12 лет после восшествия на престол сердце Екатерины II ожесточилось, и, достигнув вершины власти, она уже не позволяла никому ставить под сомнение ее авторитет.

«Я не могу прожить и дня без любви», – призналась Екатерина в 44 года, когда ее сердце вновь забилось при встрече с мужчиной, ставшим ее настоящим спутником жизни. Им был Григорий Потемкин – тот самый молодой вахмистр, который в 1762 году отдал ей свой темляк, когда она ехала арестовывать своего супруга Петра III. Его гордая осанка и рыцарское поведение понравились императрице, и она поблагодарила его за подарок теплой улыбкой. Впоследствии Потемкин присоединился к пятерым братьям Орловым и Никите Панину в заговоре, приведшем Екатерину к российскому трону.

С тех пор этот молодой человек 23 лет стал частым гостем на интимных вечерах в Эрмитаже. Он был умен, образован, остроумен и умел развлекать публику блестящими пародиями. Уже тогда стало ясно, что между ним и императрицей возникло взаимное восхищение, что совсем не понравилось Орловым.

В то время Григорий Орлов все еще оставался фаворитом, и его семья не собиралась отказываться от власти и привилегий, которыми пользовалась при дворе. Однажды вспыльчивый Алексей Орлов вступил в драку с Потемкиным, нанес ему удар в левый глаз и ослепил его. После этого инцидента молодой офицер стремительно покинул двор, не простившись с императрицей.

Екатерина ценила храбрость и преданность Потемкина и помогла ему продвинуться по службе[18]. Во время войны с Турцией он присоединился к армии генерала Румянцева. В Санкт-Петербурге его встретили с воинскими почестями, и императрица в знак своего расположения пригласила его на обед. Перед возвращением на войну Потемкин попросил у Екатерины разрешения писать ей лично. Она согласилась, но была удивлена, когда прошли недели, а письма так и не пришли.

В декабре 1773 года, когда Потемкин участвовал в осаде Силистрии – турецкой крепости на Дунае, – императрица отправила ему записку, похожую на признание в любви: «Господин генерал-лейтенант, полагаю, вы столь заняты в Силистрии, что у вас нет времени даже читать письма… Однако я уверена, что все, что вы делаете, можно приписать лишь вашему пламенному рвению ко мне, а также, в более широком смысле, к дорогому Отечеству, которое вы любите и которому служите. Но, поскольку я желаю сохранить отважных, умных и искусных людей, прошу вас не подвергать себя опасности… Прочитав это письмо, вы можете спросить себя, с какой целью оно написано. Могу ответить вам: я написала его, чтобы вы имели подтверждение моего отношения к вам, ибо всегда испытываю к вам самое доброе расположение. Екатерина».

Потемкин уже давно был влюблен в императрицу и, получив письмо, в январе 1774 года немедленно взял отпуск, чтобы вернуться ко двору. Однако по прибытии его ждало большое разочарование: у Екатерины появился новый фаворит, заменивший Григория Орлова. Никита Панин, чтобы поднять настроение императрице, познакомил ее с молодым Александром Васильчиковым, красивым, добродушным и изысканным офицером 28 лет. Тому потребовалось немного времени, чтобы завоевать расположение Ее Величества; Екатерина поселила его рядом со своими покоями и назначила генерал-адъютантом. Она его не любила, но ей нужен был покорный спутник, который всегда был бы рядом. Васильчиков, хотя и был привлекателен, не соответствовал интеллектуальному уровню Екатерины, а его разговор казался ей ограниченным. Вскоре она устала от его общества и в письме Панину призналась: «…Это скучно. Я попалась на удочку, но больше так не обманусь».

Потемкина императрица просила «держаться рядом», и он пробыл при дворе несколько недель, но он не мог выносить присутствия Васильчикова. Чтобы оказать на царицу давление, Потемкин решил уйти в монастырь под Санкт-Петербургом и пригрозил постричься в монахи[19]. Царица не хотела терять такого «мужественного, умного и образованного» человека и немедленно отправила свою фрейлину, графиню Прасковью Брюс, с приказом вернуть его ко двору, где его ждал теплый прием. Потемкин, возбужденный ее интересом, поспешил обратно. Тем временем Екатерина уже приказала Васильчикову покинуть столицу, но перед этим наградила его дворцом в Москве, слугами, имуществом, драгоценностями и тысячами рублей.

Через несколько недель после прибытия во дворец Потемкин переехал в апартаменты, которые раньше занимал Григорий Орлов. Ему нужно было пройти всего несколько ступенек и подняться по винтовой лестнице, чтобы оказаться в спальне императрицы. Потемкину к тому времени было 34 года – на десять лет меньше, чем императрице. Он не был красавцем, но обладал высокой и крепкой фигурой и имел мужественный облик – черноволосый, загорелый, с повязкой на раненом глазу. Встречавший его английский посол записал: «У Циклопа есть комичный недостаток: он отчаянно грызет ногти, до мяса».

Екатерину завораживала дикая и первобытная натура Потемкина. Каждую ночь он появлялся в ее покоях в одном лишь халате, и она отдавалась ему с пылкой и безудержной страстью. Ходили слухи, что Потемкин был «щедро одарен природой», и императрица вовсе не скрывала своего влечения. В одном письме она писала ему: «Я буду для тебя „женщиной огня“, как ты часто говоришь. Но постараюсь скрыть свое пламя».

Рядом с ним она ощущала прилив молодости, их объединяли вкусы и страсти. Хотя великий князь Павел, Никита Панин и братья Орловы осуждали эти отношения, сомнений в том, что Потемкин занимал особое место в сердце императрицы, не было. Один из сенаторов заметил: «Несомненно, они сильно любят друг друга, ведь они так похожи во всем!»

Екатерина была околдована своим новым возлюбленным. Даже находясь за работой в кабинете или на совещаниях с министрами, она не переставала думать о нем. Ежедневно они обменивались записками – она, проявляя осторожность, сжигала его письма, а он берег ее послания как бесценное сокровище. Императрица выдумывала для Потемкина ласковые прозвища: «мой золотой фазан», «голубчик», «тигр», «царь джунглей»… Понимая, как инфантильно это выглядит, она призналась ему в письме: «Из меня льется поток нелепых слов. Не понимаю, как ты можешь терпеть женщину с такими сумбурными мыслями. О, господин Потемкин! Какое прискорбное чудо вы совершили, одурманив голову, которую мир считал одной из лучших в Европе… Какая позорная участь – Екатерина II, пылающая безумной страстью!»

С любимым время пролетало незаметно: ее радовали его живой ум и тонкий юмор. «Дорогой мой, какие истории ты мне рассказывал вчера! Стоит их вспомнить – и я не могу сдержать смех… Мы были вместе четыре часа и не скучали ни минуты, а расставаться с тобой мне всегда тяжело. Мой голубчик, я тебя очень люблю. Ты красив, умен и весел». Для Екатерины ее возлюбленный обладал тем сочетанием качеств, которые редко встречаются в одном человеке. Он был не только смелым и остроумным, но также проявил себя как музыкант, поэт, знаток искусства, строитель и страстный читатель.

Однако у Потемкина был переменчивый характер: после бурной радости он легко впадал в уныние. Он был ревнивым собственником и упрекал Екатерину в том, что у нее было 15 любовников до него. Глубоко задетая, она написала ему длинное «искреннее признание», где подробно рассказала о своих прошлых отношениях: «…Итак, господин мой, после этого признания могу ли я надеяться на отпущение моих грехов? Вам будет приятно узнать, что их было не 15, а лишь треть от этого числа: первый (Салтыков) – по необходимости, а четвертый (Васильчиков) – от отчаяния. Что касается остальных трех (Понятовский, Орлов и вы сами), то Бог знает, что причина была не в распутстве, к которому я вовсе не склонна».

Потемкин принял объяснения любимой, но ясно дал понять, что не намерен довольствоваться положением императорского фаворита. Чтобы доказать серьезность своих чувств и приверженность, Екатерина решилась на шаг, который хранила в глубочайшей тайне.

При дворе ходили слухи, что, охваченная страстью и желая угодить Потемкину, императрица вышла за него замуж. Предположительно, свадьба состоялась 8 июня 1774 года в церкви Святого Самсония в Санкт-Петербурге в присутствии пяти человек, включая фрейлину и камердинера Екатерины, а также племянника Потемкина. Невеста была в полковом мундире, а жених – в генеральском. С этого дня в своих ежедневных записках Екатерина обращалась к нему как к «дорогому мужу» и подписывалась: «Ваша преданная жена». За короткое время Григорий Потемкин достиг высших постов – президента Военного совета, главнокомандующего, генерал-губернатора и др. Его осыпали титулами и почестями, он получил высшие российские и зарубежные награды, включая орден Святого Андрея Первозванного, а также был удостоен титула князя и обращения «Его Светлость». Как и Григорию Орлову, Екатерина подарила ему миниатюрный портрет со своим изображением, обрамленный бриллиантами, который имел право носить только он, прикрепив к своему мундиру. Щедрость императрицы не знала границ: на него сыпались дары, титулы, высокие должности, богатства, земли, крепостные и дворцы; мать, сестру и пятерых племянниц Потемкина пригласили жить во дворце. Скромный офицер стал одним из самых богатых и влиятельных людей в России.

Осенью 1774 года Екатерина начала поручать Потемкину некоторые государственные функции и с удовольствием убедилась в его огромной работоспособности. Он оказался искусным советником, дипломатом и блестящим стратегом. Дни напролет он был занят изучением докладов министров, донесений послов или работал вместе с императрицей, обсуждавшей с ним важнейшие государственные дела. Политические, военные и богословские совещания поглощали все его время. Екатерина видела его реже, чем ей хотелось, и однажды с упреком сказала: «Даже в девять часов вечера я не могу поговорить с вами наедине. Я зашла в ваши покои и застала там толпу людей, которые бродили туда-сюда, кашляли и издавали много шума. А я ведь пришла только для того, чтобы сказать вам, что люблю вас слишком сильно».

Но, несмотря на страсть, которую они испытывали друг к другу, их отношения с самого начала были непростыми. Оба обладали сильным, властным и гордым характером. Поначалу Екатерина была счастлива, что впервые рядом с ней оказался человек, близкий ей по духу и способный помогать ей в управлении «этой необъятной и сложной империей». Но с течением времени ссоры между ними становились все более частыми.

Влюбленные ежедневно передавали друг другу краткие записки, запечатлевшие не только их взаимное влечение, но и ссоры, отражавшиеся на здоровье императрицы. «Сделайте мне одно-единственное одолжение ради моего же блага: успокойтесь. После слез мне немного полегчало, и только ваше волнение причиняет мне боль. Дорогой мой друг, любовь моя, перестаньте терзать себя – нам обоим нужны тишина и покой, иначе мы в конце концов превратимся в мячики в теннисной партии», – писала она. В другой раз Екатерина говорила: «Мой дражайший, я взяла веревку с камнем, обвязала ею все наши ссоры и бросила в прорубь… И, если это вас утешит, пожалуйста, сделайте то же самое». Но Екатерина устала от вспышек гнева Потемкина. Она искала в нем опору и убежище от давления и одиночества, сопровождающих ее как правительницу, но все чаще вместо этого получала раздражение и боль. В одном из последних посланий она писала: «Повторяю и повторяла вам это сотни раз: усмирите вашу ярость, чтобы моя природная нежность могла вернуться, иначе вы сведете меня в могилу».

Когда их отношениям исполнилось два года, напряжение между Екатериной и Потемкиным достигло пика. Князь имел все, чтобы быть счастливым, но чувствовал себя неудовлетворенным и несчастным. Он мечтал о неограниченной верховной власти, которой не мог обладать, ведь он не был императором России. Екатерина, желавшая сохранить дружбу с мужчиной, которого все еще любила и в котором нуждалась, предложила ему покинуть Зимний дворец и подарила Аничков дворец, чтобы он мог поселиться там. Братья Орловы уже ненавидели Потемкина. Алексей Орлов откровенно сказал императрице, что этот человек наносит ей вред, и если она не решится расстаться с ним, он лично «заставит его исчезнуть немедленно». Однако до этого не дошло, потому что Екатерина и Потемкин достигли соглашения – сохранить свои чувства и сотрудничество, но дать друг другу свободу для новых романтических увлечений.

В возрасте 47 лет Екатерину по-прежнему привлекали молодые офицеры, так же как и Потемкина – красивые девушки. Именно он занялся подбором фаворитов, которые должны были сменить его в опочивальне императрицы, чтобы тем самым сохранить свое влияние на нее. Он переселился в резиденцию, примыкавшую к императорскому дворцу, и Екатерине достаточно было перейти по крытой галерее, чтобы навестить его, когда ей этого хотелось.

Нового любовника Потемкин предложил сам – это был Петр Завадовский, украинский офицер 36 лет, галантный, воспитанный и внимательный. Екатерине понравились его внешность, сдержанность и спокойный нрав, и всего через несколько недель он стал преемником Потемкина. Тот уступил свои покои новому императорскому фавориту за 100 000 рублей – весьма выгодная практика, которую он продолжал в последующие годы. Потемкин не только подбирал всех «избранников» для Екатерины, но и строго контролировал их «правление», которое, как правило, длилось не больше нескольких месяцев. После завершения отношений с императрицей каждый из них получал титулы, подарки и почести. Когда Завадовский утратил ее благосклонность, он покинул дворец с легкой обидой, но весьма довольный. «Он получил от Ее Величества 80 000 рублей, пожизненную пенсию 5000 и 4000 крепостных на Украине. Эта должность, без сомнения, весьма прибыльна здесь, в России», – писал французский дипломат шевалье де Корберон.

Роль князя Потемкина как «поставщика» фаворитов для Екатерины поражала всех при дворе, ведь подобного не знала ни одна европейская монархия. Когда Завадовский исчез с горизонта, Потемкин без промедления нашел нового кандидата – им стал Семен Зорич, обаятельный и вежливый офицер сербского происхождения.

Один французский коммерсант писал о Потемкине: «Он пользуется теперь бóльшим уважением, чем когда-либо, и играет ту же роль, что и мадам де Помпадур в последние годы своей жизни при Людовике XV. Он представил императрице очередного юношу, на этот раз некоего Зорича, майора гусарского полка, и новый фаворит уже отужинал с ней». Красавец Зорич был рад своему возвышению в качестве личного адъютанта государыни и с готовностью заплатил Потемкину 100 000 рублей «в знак благодарности». Но его правление длилось недолго: Зоричу вскоре вскружила голову новая должность, и, когда он потребовал у Екатерины титул князя – как у Орлова и Потемкина, – она в гневе записала в дневнике: «Вчера я была в него влюблена, а сегодня не могу его терпеть».

Личная жизнь императрицы Екатерины II была предметом всевозможных слухов, а среди иностранных дипломатов – порицания. «Ее двор, – писал новый британский посол сэр Гаррис, – постепенно превратился в арену распущенности и разврата. Князь Потемкин управляет ею абсолютно. Он глубоко знает ее слабости, желания и страсти и направляет их по своему усмотрению. Императрица проявляет высшую степень тех слабостей, которые приписываются ее полу: любовь к лести и тщеславие, нежелание слушать и следовать здравым советам, сладострастие, ведущее к излишествам, позорящим любую женщину, независимо от ее положения».

Но Екатерина никогда не стыдилась своего поведения и не скрывала своих фаворитов, с которыми была требовательна, но щедра. Для нее такой образ жизни был не просто удовлетворением плотских желаний – она нуждалась в спутнике, который помог бы ей хотя бы на несколько часов забыть о тяжкой ноше власти и с кем можно было бы разделить минуты ласки и смеха. Современников возмущало не столько число любовников, сколько разница в возрасте между Екатериной и ее последними фаворитами.

Государыня объясняла, что ее фавориты были своего рода учениками, которых она воспитывала, чтобы однажды сделать их просвещенными придворными. Однако подходил на такую роль далеко не каждый – помимо привлекательной внешности и вежливости, избранники должны были обладать талантом и образованностью. Когда претендент не соответствовал этим требованиям, он быстро наскучивал ей и терял ее благосклонность.

Екатерина сожалела, что в Европе ее поведение судили так строго, не принимая во внимание ее заслуг. Ее политические и военные амбиции не знали границ. Она с гордостью считала себя продолжательницей дела Петра Великого. При ней Российская империя расширила свои границы на юге Украины и в Крыму. Она победила турок и получила выход к Черному морю и свободный проход через Босфор и Дарданеллы, что открыло путь к Средиземному морю. Екатерина также успешно подавила восстание под предводительством Пугачева и устранила угрозу, которую представлял Иван VI. Ее официальный имидж пользовался огромным уважением и восхищением в интеллектуальных кругах и салонах. Она основала Эрмитаж – свою личную художественную галерею, в которой собрала одну из лучших коллекций европейского искусства, и прославилась как меценат художников и покровительница науки.

Единственное, чего не хватало Екатерине, – это внука, который мог заменить великого князя Павла в качестве наследника престола, поскольку сына она считала неспособным к правлению. В начале 1775 года государыню беспокоил только сын, чей брак с Натальей потерпел неудачу. Прошел уже год с их свадьбы, однако не только не было наследника, но уже весь двор был наслышан о неверности великой княгини. До Екатерины дошли слухи, что Наталья состоит в тайной связи с молодым и обаятельным Андреем Разумовским, лучшим другом великого князя Павла. Но когда императрица намекнула сыну, что неплохо было бы удалить Разумовского от двора, Павел отказался, ведь, кроме Натальи, именно к нему он чувствовал наибольшую привязанность.

Хотя Екатерина могла бы раскрыть сыну глаза на поведение его жены, она предпочла промолчать, особенно когда осенью получила известие, что ее невестка беременна. Ее не волновало, кто был отцом ребенка, – важно было, чтобы беременность завершилась благополучно ради блага империи и династии Романовых. Роды ожидались весной 1776 года, и императрица распорядилась, чтобы великие князь с княгиней переселились в Царское Село до наступления радостного события.

На рассвете 10 апреля Павел разбудил мать вестью, что у его супруги начались роды. Екатерина поспешила к постели невестки. Надев большой передник, она вместе с повитухой пыталась успокоить роженицу, которую терзали сильнейшие схватки. Только через трое суток измученная Наталья произвела на свет мертвого ребенка. Глубоко потрясенная Екатерина убедилась, что это был «крупный мальчик и хорошо сложенный». Врачи не сделали кесарево сечение, поскольку в то время оно считалось рискованной операцией. Вскоре после этого Наталья умерла. Ей было 20 лет. Павел был поражен до глубины души. Несмотря на скорбь и утомление, императрица старалась держаться, но своему другу Гримму призналась: «Я три дня ничего не ела и не пила. Были моменты, когда ее страдания причиняли мне такую боль, словно разрывали мое собственное тело. Потом я онемела. Я, по натуре склонная к слезам, видела, как она умирает, и не пролила ни одной слезинки. Я сказала себе: „Если ты зарыдаешь, другие потеряют сознание“».

Смерть жены настолько потрясла Павла, что он не хотел расставаться с ее телом, обнимал покойную и не позволял унести ее. Екатерине удалось вразумить его, но сын был безутешен. Он не пошел на похороны, Екатерина же возглавила траурную процессию вместе с Потемкиным и Григорием Орловым. Павел заперся в своих покоях, отказываясь кого-либо видеть. В приступах ярости он крушил мебель, кричал, бранил слуг и даже грозился выброситься из окна.

Чтобы положить конец этой ситуации и заставить сына одуматься, Екатерина решила показать Павлу любовные письма Натальи к Разумовскому, которые она нашла в ее секретере. Это было жестокое решение, но, когда Павел узнал, что двое самых близких ему людей обманули его, он пришел в ярость. С этого момента он стал более покладистым и был готов следовать советам матери. Екатерину глубоко ранила трагическая смерть невестки. Она призналась, что «никогда в жизни не оказывалась в более отвратительной и мучительной ситуации», но больше всего ее угнетала потеря внука. В письме к своей подруге мадам Бильке она говорила с холодной рассудительностью: «На деле, поскольку выяснилось, что она не способна произвести на свет живого ребенка, нам не следует более о ней думать».

Пока двор пребывал в трауре по великой княгине, Екатерина уже размышляла, кем ее заменить. Кандидатуру Софии Вюртембергской уже рассматривали до первой женитьбы Павла, но немецкой принцессе тогда было всего 14 лет, и от нее отказались. Теперь девушке исполнилось 16, и Екатерине она казалась идеальной партией для сына. Воспользовавшись пребыванием в Петербурге принца Генриха Прусского, императрица предложила устроить в Берлине встречу великого князя и Софии. Фридрих II, всегда готовый угодить Екатерине, с удовольствием согласился, и после беседы с родителями Софии состоялось свидание.

План сработал безупречно: молодой вдовец был очарован Софией Вюртембергской. Она была высокой, светловолосой и наделена мягким, приятным характером. То, что она приходилась внучатой племянницей самому Фридриху II, делало ее еще более привлекательной в глазах Павла. Павел быстро забыл свое горе и наслаждался обществом Софии на всех приемах, обедах и балах, устроенных в ее честь. Екатерина с удовольствием читала письма сына, в которых он описывал достоинства принцессы, ее желание быть доброй и верной супругой и выучить русский язык. Молодая пара задержалась в Германии еще на десять дней, а тем временем императрица прислала будущей невестке великолепное ожерелье с бриллиантами и подходящие к нему серьги.

«Мой сын вернулся в полном восторге от своей принцессы. Признаюсь, я тоже ею очарована. Она – воплощение желанного образа: стройна, как нимфа, кожа цвета розы, самая прекрасная кожа на свете, высокая, но изящная. Ее лицо выражает скромность, доброту, приветливость и невинность…» – писала Екатерина в письме подруге. В конце августа императрица приняла пару в Царском Селе. После нескольких дней отдыха они отправились в Санкт-Петербург, и юная немецкая принцесса повторила путь своих предшественниц: она перешла в православие, получила титул великой княгини и имя Мария с отчеством Федоровна при крещении. На следующий день после помолвки она сказала своему будущему супругу: «Клянусь любить вас и обожать всю свою жизнь, всегда быть рядом с вами, и ничто на свете не изменит моих чувств к вам. Таковы чувства вашей всегда преданной и любящей невесты».

Всего через пять месяцев после смерти Натальи состоялась свадьба Павла и Марии. На этот раз Екатерина не ошиблась: ее новая невестка оказалась прекрасной супругой. Великий князь никогда прежде не был так счастлив. В письме к принцу Генриху Прусскому он признался: «Куда бы она ни шла, повсюду несет с собой радость и покой. Ей удается не только развеять мою меланхолию, но и вернуть хорошее настроение, которого я полностью лишился за последние три несчастливых года».

Помимо прочих достоинств, Мария оказалась очень плодовитой: у нее с Павлом родилось десять детей. К великому удовлетворению Екатерины, первым, 12 декабря 1777 года, появился на свет мальчик – без осложнений, с хорошим весом и абсолютно здоровый. Его нарекли именем Александр, и колокола Казанского собора возвестили об этом радостном событии. Императрице в свое время было отказано в праве быть матерью, но в роли бабушки она отдалась чувствам без остатка. Подобно императрице Елизавете Петровне и под предлогом, что молодая и неопытная мать не сможет воспитать будущего царя, Екатерина фактически присвоила себе новорожденного. Родителям позволялось навещать ребенка, когда им угодно, но воспитание и уход за мальчиком взяла на себя бабушка.

Спустя 16 месяцев двор вновь погрузился в ликование – родился второй сын, которого нарекли Константином, так как Екатерина надеялась, что однажды он станет правителем Константинополя. Династическое будущее России казалось обеспеченным, и императрица не скрывала своего полного счастья. Бабушкой она стала в 48 лет и была спокойна, уделяя все свое время двум старшим внукам. Екатерина вмешивалась буквально во все – от выбора имен до назначения нянек, докторов и преподавателей. Когда Александру исполнилось семь, а Константину – шесть лет, она сама выбрала для них наставников и даже составила «правила воспитания» и методические рекомендации для их обучения.

Дети должны были ложиться спать рано, в хорошо проветриваемых комнатах, на простых кожаных матрасах. Их следовало ежедневно купать в холодной воде, а зимой водить в русскую парную. Важно было как можно раньше научить их плавать, а пища должна была быть простой, умеренной и с большим количеством фруктов. В 1784 году Екатерина назначила главным наставником Александра швейцарского просветителя и республиканца Лагарпа. Тот быстро завоевал уважение и симпатию своего воспитанника, а его либеральные идеи оставили глубокий след в мировоззрении будущего императора.

Императрица относилась к своим внукам как к родным детям. Было обычным делом видеть, как они играли рядом с Екатериной в ее кабинете, пока она диктовала донесения или принимала министров. По вечерам она читала им сказки, которые сама же сочиняла. Своему другу Гримму она признавалась в восхищении старшим внуком, которого называла «господин Александр» и считала вундеркиндом: «Удивительно, что, хотя он еще не умеет говорить, в 20 месяцев он знает вещи, недоступные трехлетнему ребенку». Позднее, когда Александру исполнилось три года, она писала: «Дорогой Гримм, вы бы только знали, какие чудеса творит Александр как повар, как архитектор; как он рисует, смешивает краски, рубит дрова; как сам учится читать, рисовать, считать и писать». Гордясь своим внуком, императрица была убеждена, что его ждет блестящее будущее и это исключительно ее заслуга. «Я превращаю его в прелестного ребенка», – сказала она.

В июне 1778 года Екатерина получила печальное известие от французского посланника при дворе: ее глубокоуважаемый друг Вольтер скончался в Париже 30 мая в возрасте 83 лет. Хотя они никогда не встречались лично, с самого начала их переписки философ не скрывал своего восхищения ею и называл себя «приверженцем Екатерины до смерти». Потрясенная, императрица написала Гримму о своем желании выкупить библиотеку Вольтера, чтобы пополнить ею вместе с книгами Дидро архивы Эрмитажа. «Я почувствовала глубокое уныние и пренебрежение ко всем вещам в этом мире, – призналась она. – Почему вы не забрали его тело от моего имени? Вы должны были отправить его мне, и, клянусь Богом, у него была бы самая прекрасная гробница. Купите его библиотеку и все оставшиеся бумаги, даже мои письма к нему. Со своей стороны, я охотно щедро заплачу его наследникам, которые, как мне кажется, не понимают всей ценности этих сокровищ».

К скорби по обожаемому Вольтеру добавлялись все более тяжелые отношения с сыном Павлом. После смерти бывшего фаворита Григория Орлова императрица приобрела его дворец в Гатчине, в 50 километрах от Санкт-Петербурга, и подарила его великому князю. Там Павел уединился со своей семьей. Он жаловался, что его, наследника престола, мать отстраняла от власти и ответственности. В то же время Екатерина отдавалась всей душой своему маленькому «господину Александру», настолько, что всерьез подумывала о лишении Павла прав на престол и передаче наследования напрямую внуку. Великий князь знал это и еще больше ненавидел мать, потому что ее поведение провоцировало его на конфликт с собственным сыном. Годы разочарований и страх пережить ту же участь, что и император Петр III, сказались на его психическом состоянии. Павел стал подозрительным, пугливым и эксцентричным. Даже его преданная супруга Мария, которую он все чаще встречал с презрением и жестокостью, тревожилась за его рассудок: «Каждый день кто-нибудь непременно высказывается о расстройстве его умственных способностей».

В Гатчине военные бредни Павла все больше напоминали идеи Петра III. Униженный тем, что не мог командовать собственной армией, он создал свою. Обрядившись в прусскую форму, он изнурял солдат постоянными учениями и наказывал их палками. «Нельзя смотреть на все, что делает великий князь, без жалости или ужаса. Кажется, будто он изо всех сил старается вызвать к себе ненависть и отвращение. Он внушил себе, что его презирают и хотят унизить, и, исходя из этой мысли, нападает на всех и наказывает без разбора. Малейшая задержка, малейшее возражение – и он впадает в ярость», – писал граф Ростопчин. Отдаленный от двора, Павел почти не виделся с матерью, кроме как на официальных церемониях, и мог навещать своих старших сыновей Александра и Константина лишь изредка. Холодная протокольная переписка между императрицей и наследником только подчеркивала их ужасные отношения.

В 1779 году Екатерине исполнилось 50 лет, и в зеркале она уже видела женщину плотного телосложения, с проницательным взглядом и властной осанкой. Один английский путешественник описал ее так: «Императрица России не очень высока и склонна к полноте. У нее все еще красивый цвет лица, который она старается подчеркнуть румянами, как делают все женщины этой страны. Ее голубые глаза излучают строгость и властность, у нее вытянутое лицо, особенно подбородок, вечная улыбка на губах, рот слегка впалый, а нос немного с горбинкой… скорее приятная, чем красивая, но страсти она не вызывает».

Несмотря на зрелый возраст и роль бабушки, Екатерина не отказывалась от общества фаворитов. Именно тогда в ее жизни появился Александр Ланской – ее дорогой Саша, молодой офицер 22 лет, которого она описывала как «любезного, веселого, честного и исполненного доброты». На самом деле они были знакомы давно: Ланской воспитывался при дворе одновременно с Алексеем Бобринским – незаконнорожденным сыном Екатерины и Григория Орлова.

Разочаровавшись в сыне Павле, императрица перенесла всю свою материнскую любовь на этого очаровательного юношу, который вызывал в ней нежность своим стремлением к знаниям. Казалось, она наконец нашла идеального спутника – умного, чуткого молодого человека, не интересующегося ни интригами, ни политикой, ни властью. Их объединяли любовь к литературе, истории России, живописи и садовому дизайну. Вместе они ходили на концерты, в оперу и театр. Между ними возникло такое взаимопонимание, что даже Потемкин впервые почувствовал себя оттесненным на второй план.

Лето 1784 года Екатерина провела в Царском Селе вместе со своим неизменным Сашей и внуками – шестилетним Александром и пятилетним Константином. Она чувствовала себя прекрасно, наслаждаясь прогулками по великолепным садам под руку с любимым и наблюдая за играми своих малышей. Но в конце июня, совершенно неожиданно, Ланской пожаловался на боль в горле и высокую температуру. С каждым часом ему становилось все труднее дышать, пока он вовсе не утратил способность говорить. Врачи диагностировали дифтерию и попросили императрицу удалиться, чтобы избежать заражения. Екатерина категорически отказалась и не отходила от его постели ни днем ни ночью, пока он не испустил последний вздох у нее на руках. Ланскому было 26 лет, и его смерть стала для Екатерины сокрушительным ударом – она сама слегла от горя. В течение трех недель она никого не принимала, и ее состояние вызвало серьезные опасения у придворных. В собственном саду в Царском Селе она велела установить погребальную урну с надписью на французском: «От Екатерины ее самому дорогому другу».

В эти скорбные дни императрица особенно тосковала по князю Потемкину, находившемуся тогда далеко от столицы – в новых завоеванных землях Малороссии и Крыма. Но, узнав о трагической смерти Саши, Потемкин поспешил вернуться, чтобы поддержать Екатерину. Ее боль и отчаяние отразились в трогательных письмах к Гримму, в которых она признавалась: «Я погружена в глубочайшую скорбь, и моего счастья больше не существует. Я думала, что сама умру от этой невосполнимой утраты моего лучшего друга. Я надеялась, что он станет моей опорой в старости… Это был юноша, которого я воспитывала, он был благодарен, добр, честен, он разделял мои страдания и мои радости. Я превратилась в безнадежное, молчаливое существо. Я брожу как тень…»

В конце концов только Потемкину удалось утешить ее и убедить выйти из комнаты. «Он сумел разбудить меня от мертвого сна», – сказала она. Через покои Екатерины проходили и другие фавориты, но князя Григория Потемкина она продолжала считать своим супругом. Его храбрость, ум, верность и эксцентричная натура пленяли императрицу, видевшую в нем героя. За четыре года до этого Екатерина объявила об аннексии Крымского полуострова. И снова Потемкин проявил себя как выдающийся советник и дипломат, добившись этой важной стратегической победы без единой капли пролитой крови. Он был назначен главнокомандующим вооруженными силами южных провинций и стал одним из самых могущественных военачальников своего времени. Екатерина нарекла эти земли Новороссией и назначила своего любимого спутника ее губернатором.

В последующие годы князь Потемкин развернул на этих территориях грандиозную деятельность. По поручению императрицы он строил города, дороги и порты. Но сделал он гораздо больше: привлекал русских переселенцев, развивал сельское хозяйство и животноводство, основывал университеты, прокладывал новые пути, создавал парки, виноградники и ботанические сады. Он также построил военные корабли и заложил Российский флот на Черном море. На расстоянии Екатерина с восхищением следила за достижениями этого человека, чья трудоспособность казалась безграничной.

В 1787 году Екатерина II отмечала 25-летие своего восшествия на престол. В честь этого исторического события Потемкин пригласил императрицу посетить новые владения и воочию увидеть плоды его трудов. Она согласилась отправиться в путь весной, и весь двор пришел в волнение от подготовки. Императрице предстояло самое длинное и впечатляющее путешествие за все время ее правления, ведь Потемкин был полон решимости поразить ее и продемонстрировать миру могущество России – и собственную значимость. Приближенные внушали 58-летней царице, что следует отказаться от столь изнурительного предприятия. «Они сделали все, чтобы отговорить меня от этой поездки, – призналась она французскому послу графу де Сегюру. – Меня уверяли, что путь будет полон препятствий и неприятностей. Пугали утомлением. Эти люди плохо меня знают. Они не понимают, что сопротивление лишь воодушевляет меня, а каждая преграда – это дополнительный стимул».

Более шести месяцев Екатерина путешествовала по этим обширным регионам на санях, на корабле и в карете. Она была в полном восторге. Ни лютые морозы, ни угроза чумы и малярии, бушевавших в тех краях, не остановили ее. Екатерина полностью доверяла Потемкину и знала, что он не упустит ни одной детали. И не ошиблась: князь сосредоточил все силы на организации путешествия, которое должно было войти в историю. Он спланировал весь маршрут, включая дворцы и поместья, где должны были размещаться на ночевку участники императорской процессии. Вечера украшали балы, фейерверки и концерты.

Для императрицы это было не просто инспекционное путешествие – за ним стояли и дипломатические цели: она хотела поразить европейские дворы мощью и славой своей империи, а заодно и напугать турок. По пути у нее должна была состояться встреча с бывшим возлюбленным, королем Станиславом Польским, и с императором Иосифом II Австрийским – ее новым политическим союзником. Екатерина проводила долгие часы в кабинете, составляя список приглашенных, куда включила министров, князей, иностранных послов, придворных, государственных чиновников и личную свиту.

Многие обратили внимание на то, что из семьи она никого не пригласила. Хотя сына Павла она с самого начала исключила – не желая, чтобы его присутствие затмило триумф Потемкина, – но до последнего надеялась взять с собой двух старших внуков, девятилетнего Александра и восьмилетнего Константина.

Родители с самого начала выступали против того, чтобы дети участвовали в столь опасном путешествии. Но Екатерина настаивала – она не хотела расставаться с малышами так надолго. В письме к Павлу и Марии она написала: «Ваши дети не принадлежат вам, они принадлежат мне и Государству. С самых ранних лет я взяла на себя как обязанность, так и удовольствие заботиться о них с наибольшей нежностью. Я рассудила так: будет для меня утешением иметь их рядом, когда я окажусь далеко от Ваших Высочеств. Разве я должна быть лишена в своем возрасте удовольствия иметь рядом хотя бы одного члена семьи в течение шести месяцев?» В конце концов, к облегчению великокняжеской четы, дети не смогли сопровождать бабушку, потому что накануне отъезда оба заболели ветрянкой.

Зато в этом приключении императрицу сопровождал ее новый фаворит – Александр Мамонов. После смерти своего любимого Саши Екатерина думала, что никогда больше не найдет спутника с подобными качествами, но одиночество тяготило ее. Через два года после гибели «ее ангела» Потемкин представил ей молодого офицера гвардии 27 лет от роду, хорошо сложенного, образованного и с изящными манерами. Происходивший из благородной семьи, Мамонов свободно говорил по-французски и слыл остроумным собеседником. После месяцев скорби и печали Екатерина наконец вновь обрела радость жизни рядом с этим офицером, которого она прозвала «Красный Сюртук» за цвет его мундира. Оживленная, она писала Гримму: «Мы умны как сам дьявол; обожаем музыку; скрываем нашу страсть к поэзии, будто это преступление».

7 января 1787 года светило яркое солнце, мороз был лютый, температура опустилась до 19 градусов ниже нуля. Екатерина попрощалась с толпой, собравшейся у дворца в Царском Селе, чтобы проводить великолепную императорскую процессию, отправлявшуюся в путь на юг, в Крым. Императрица заняла место в первом из четырнадцати комфортабельных возков на широких полозьях. Ее сани тянули десять лошадей. Это был самый просторный и роскошный возок: в нем свободно помещались и даже могли стоять в полный рост шесть человек, дневной свет проникал через боковые остекленные окна, вдоль обитых коврами стен размещались кушетки, столики и диваны. Придворные Ее Величества и обслуживающий персонал – врачи, повара, инженеры, музыканты, парикмахеры, прачки и множество слуг – разместились в сотне более скромных саней. Чтобы направлять кучеров по заснеженной дороге, Потемкин распорядился установить вдоль всего маршрута факелы и разжечь костры. Екатерина впервые за долгое время чувствовала себя бодрой и безмятежной.

Во время путешествия, полного неожиданностей, императрица не изменила своим привычкам и строго придерживалась режима дня. Она вставала в шесть утра, пила крепкий кофе и в течение двух часов работала одна или со своими министрами. В восемь завтракала в кругу самых близких. В девять возвращалась в свою повозку и продолжала путь. В два часа дня процессия делала остановку на обед, и спустя час они снова отправлялись в путь. В семь вечера караван останавливался на ночлег, и Екатерина приглашала друзей и дипломатов в свои сани, чтобы побеседовать или сыграть в карты, как она обычно делала в Эрмитаже. Во время монотонной дороги императрица меняла попутчиков, чтобы не скучать. Ее любимым спутником стал новый посол Франции граф де Сегюр – обаятельный и образованный человек, развлекавший ее стихами и импровизированными рифмованными куплетами.

Потемкин предусмотрел, чтобы во время поездки Екатерина делала двухдневные остановки в крупнейших городах, где ее встречали толпы крестьян, почитавших ее как божество и встававших на колени при ее появлении. В начале февраля 1787 года, преодолев почти 2000 километров, императрица со свитой прибыла в Киев. Здесь она задержалась на шесть недель, дожидаясь прихода весны. В течение этого времени проходили торжественные приемы с участием высокопоставленных лиц, прибывших из самых отдаленных уголков мира – Китая, Индии, Персии, – чтобы воздать ей почести. Спустя несколько дней к каравану присоединился генерал Потемкин, приехавший из Крыма, но он держался в стороне от основной процессии. Он предпочел провести Великий пост в уединении, среди монахов Киево-Печерской лавры.

В Киеве к императрице присоединился и князь де Линь, аристократ из австрийских Нидерландов и фельдмаршал на службе у императора Иосифа II. Екатерина сразу же прониклась симпатией к нему и назвала его «самым приятным собеседником и самым легким в общении человеком, какого она когда-либо знала».

22 апреля, когда лед на Днепре растаял, Екатерина с гостями зашла на борт семи огромных судов, расписанных в красно-золотых тонах. Потемкин организовал постройку эффектной флотилии галер с гребцами, направившихся вниз по реке. Каждое судно было украшено и обставлено в римском стиле. Судно Екатерины было самым большим: в нем находились роскошно убранная спальня с золотыми шелковыми тканями, гостиная, библиотека, музыкальный салон и светлая столовая. Князь де Линь назвал этот флот «флотилией Клеопатры», и действительно, императрица должна была чувствовать себя как восточная царица, восседая под навесом на личной палубе, наслаждаясь солнечным днем, пока придворный оркестр исполнял веселые мелодии. Жители прибрежных деревень стекались к берегам Днепра, привлеченные невиданным доселе зрелищем.

Екатерина с восторгом наблюдала за необъятными землями, которые завоевала, – здесь не было ни следа бедности. На зеленых лугах паслись отары овец, возвышались идиллические деревни с церквями и домами, раскрашенными в яркие цвета. Потемкин основал новые города, поселки и порты на этих просторах, и Екатерина поражалась его выдающимся достижениям[20].

Флотилия наконец прибыла в порт Канев – точку на Днепре, где один берег принадлежал России, а другой – Польше. В этом месте была запланирована встреча с ее прежним возлюбленным, Станиславом Понятовским, которого Екатерина некогда сделала королем Польши. С их последней встречи прошло почти 30 лет, но Понятовский почти не изменился. Он все еще был привлекательным, чутким и обаятельным мужчиной, влюбленным в императрицу. Но Екатерина в сопровождении своего фаворита Мамонова приняла его холодно. Она сама сильно изменилась – ее сердце ожесточилось, и от той прекрасной и страстной женщины, что когда-то открыла Понятовскому мир любви, почти ничего не осталось.

В их частной беседе, которая длилась всего полчаса, Понятовский пожаловался, что российский посол в Польше стал настоящим хозяином страны и ведет себя как деспот. Он попросил ее, ради былой дружбы и взаимного уважения, облегчить страдания польского народа. Но Екатерина выслушала его с невозмутимым видом, как будто перед ней был не знакомый человек, а посторонний. Она не ответила ни слова. Аудиенция завершилась ее молчанием. Понятовский покинул императорскую галеру печальным и разочарованным. Они больше ни разу не увиделись.

Прежде чем продолжить путешествие, было объявлено о прибытии самого знатного гостя – властителя Священной Римской империи германской нации Иосифа II, брата королевы Франции Марии-Антуанетты. В переменчивой игре союзов тесные отношения Екатерины с Пруссией пошатнулись из-за ее дружбы с этим австрийским монархом.

В 1780 году императрица не продлила договор между Россией и Пруссией, и ее дружба с Фридрихом II Прусским навсегда осталась в прошлом. Теперь Екатерина стремилась произвести впечатление на своего знатного гостя, который вскоре поддался очарованию этого путешествия, словно оказавшись в сказке «Тысяча и одна ночь». В конце мая они покинули суда и продолжили путь по суше в каретах, пересекавших безлюдную степь, усеянную кочевыми становищами. По ночам они останавливались в роскошных шатрах под звездным небом. Шатер Екатерины был самым просторным и уютным, и огонек ее лампы гас позже всех – императрица до поздней ночи занималась государственными делами.

По мере приближения императорской процессии к Крыму радость Екатерины и сопровождавших ее путешественников сменилась тревогой. После выхода из-под власти Османской империи Крымское ханство, населенное мусульманами-татарами, стало одной из провинций Российской империи. Лишь четыре года назад хан Шахин Гирей был заменен на губернатора, назначенного императрицей. В этом мусульманском крае между минаретами мечетей начали вырастать православные церкви с позолоченными куполами, а по улицам стали разгуливать женщины без покрывал, вызывая гнев у приверженцев традиционного уклада.

Потемкин понимал опасность и знал, что императрица подвергается риску покушения. Его тревога усилилась, когда Екатерина сообщила, что откажется от сопровождения русской гвардии и желает въехать в древнюю столицу Бахчисарай в сопровождении местных жителей. Хотя это казалось безрассудным, на деле это стало гениальным дипломатическим ходом. Императрица триумфально въехала в город с почетным караулом из 1200 вооруженных татарских всадников в великолепных национальных одеяниях на глазах у безразличного местного населения.

Она остановилась в бывшем ханском дворце, за несколько месяцев до ее прибытия отреставрированном и украшенном под руководством шотландского архитектора Чарльза Камерона, сохранившего исламский стиль. Хотя Екатерина и провела в Бахчисарае всего две ночи, она была очарована экзотической красотой этого тихого города с его белыми прохладными домами, скрытыми внутренними дворами, садами и шумными базарами.

Потемкин спешил показать императрице и императору Иосифу II свое главное достижение в этих краях – великую бухту Севастополя, где бросали якоря корабли нового Черноморского флота. Австрийский монарх был поражен красотой порта и уровнем оснащения русских кораблей. «Правда в том, что сюда нужно приехать, чтобы поверить своим глазам», – сказал он. Екатерина осмотрела флот, поприсутствовала при спуске на воду трех новых кораблей и посетила новый город Севастополь с его церквями, госпиталями, лавками, рядами домов и школами. Взволнованная, императрица спросила у графа де Сегюра, что он думает об этом городе и о флоте, и тот ответил: «Государыня, основав Севастополь, вы на юге добились того, что Петр Великий начал на севере».

В начале июня жара стала невыносимой, и Екатерина решила завершить путешествие. Добравшись до Харькова, императрица и Потемкин расстались. Несмотря на грандиозный успех, военачальник выглядел подавленным, и его единственным желанием было как можно скорее вернуться на юг. Перед отъездом он подарил ей великолепное ожерелье из жемчуга, а она пожаловала ему титул князя Таврического.

Сидя в своей карете по дороге обратно в столицу, Екатерина с тревогой думала о здоровье своего спутника, ведь колоссальные усилия, затраченные на организацию этого грандиозного путешествия, изрядно подорвали его силы. Она гордилась им и в последующие дни написала ему несколько теплых писем, полных признательности и заботы: «Я люблю тебя и твою службу, проистекающую из чистого рвения… Пожалуйста, береги себя… При такой невыносимой жаре в полдень смиренно прошу тебя: ради Бога и ради нашей любви, позаботься о своем здоровье и будь столь же доволен мной, как я довольна тобой».

Потемкин не заставил долго себя ждать с ответом и написал Екатерине проникновенное письмо, полное преданности и благодарности: «Ваше Величество! Бог знает, как я ценю чувства, которые вы выражаете! Вы для меня больше, чем настоящая мать… Я вам так обязан, сколько почестей вы мне даровали, насколько велики были ваши милости ко всем моим близким… Эта страна вас не забудет… Прощайте, моя благодетельница и мать… Я до самой смерти остаюсь вашим верным слугой».

После полугодового отсутствия карета императрицы подъехала к воротам Царского Села. Последние этапы пути оказались особенно изнурительными из-за летней жары и тряски на разбитых дорогах, по которым зимой легко было мчаться на санях. В каждом городе ее вновь встречали пышными приемами, балами и фейерверками. Екатерина чувствовала крайнюю усталость, но, увидев, как внуки Александр и Константин бегут к ней с объятиями, она тут же забыла все тяготы пути.

Воссоединение с великим князем Павлом оказалось менее радостным. Он так и не простил матери, что, будучи наследником российского престола, не был приглашен в грандиозное путешествие по новым территориям. Его жена ожидала шестого ребенка, но даже эта радостная весть не смягчила напряженности между ними.

Покой после поездки, вошедшей в анналы как самое грандиозное путешествие, совершенное когда-либо правящим монархом, длился недолго. Если Екатерина и надеялась демонстрацией своей силы на юге устрашить турок, то добилась обратного. Для султана Абдул-Хамида присутствие императрицы в Севастополе и усиление русского флота стали провокацией. Опасаясь, что Россия превратила Крым в военную базу, он потребовал от Екатерины возврата полуострова. Но Екатерина II не собиралась отдавать то, что уже считала своим законным владением, особенно теперь, когда знала, насколько стратегически важна эта земля.

В ответ на ее отказ султан приказал арестовать Булгакова, российского посла в Константинополе, и тем самым развязал новую войну. Объявление Турцией войны стало для Екатерины неожиданностью – она не могла предположить, что это произойдет так скоро. Не колеблясь ни минуты, она назначила доблестного князя Потемкина главнокомандующим русской армией в этой второй войне против османов, которая продолжалась более четырех лет.

Но это было не единственное потрясение. В июне 1788 года шведский король Густав III решил воспользоваться моментом, чтобы вернуть утраченные земли на Балтике, которые ранее отвоевал у Швеции Петр Великий. Монарх хвастался, что вскоре будет завтракать в Петергофе у ворот Санкт-Петербурга, а заодно и разрушит монументальную конную статую Петра I, воздвигнутую по приказу Екатерины французским скульптором Фальконе. С присущей ей ироничностью, императрица написала Потемкину: «Что я такого сделала, чтобы Бог наказал меня таким ничтожным существом, как король Швеции?»

В апреле 1789 года Екатерине исполнилось 60. Она терпеть не могла стареть, поэтому празднования были скромными. В письме своему доверенному другу Гримму она жаловалась: «Разве не было бы восхитительно, если бы императрице всегда было 15 лет?» Измученная войной на двух фронтах и враждой с сыном Павлом, Екатерина выглядела постаревшей. До сих пор она отличалась крепким здоровьем, но теперь у нее отекали ноги и появились боли в животе. Хотя она сохраняла величавую осанку и голову всегда держала высоко, физическое увядание было очевидным. «С годами гармония ее лица начинала разрушаться, и на мгновение забывали, что перед ними великая Екатерина, и видели лишь старуху; ведь стоило ей заговорить – становилось ясно, что у нее больше нет зубов, а голос был хриплым и плохо различимым».

Нижняя часть ее лица выражала грубость и резкость; светло-серые глаза казались неискренними, а складка у переносицы придавала ей зловещее выражение», – так писал Массон, один из наставников великих князей, относившийся к ней без особого почтения.

Последующие три года стали для императрицы временем тревог и бессонных ночей: один за другим уходили из жизни ее самые преданные и ценные соратники. После капитуляции короля Швеции летом 1790 года Екатерина получила тяжелое известие: в том же году от туберкулеза скончался император Иосиф II – ее добрый друг и союзник. На этот раз рядом с ней не было Потемкина, чтобы утешить ее, а ее последний фаворит Мамонов, баловень в «красном мундире», впал в немилость. Его место занял молодой и надменный поручик гвардейского полка по имени Платон Зубов. Ему было 22 года, и он считался самым красивым из всех императорских любовников, а также самым честолюбивым и самовлюбленным. Впервые Екатерина выбрала спутника, который не получил одобрения Потемкина.

Несмотря на возраст и ухудшение здоровья, она не отказывалась от компании молодых людей и легко поддавалась их обаянию. В одном из писем она призналась Потемкину: «Я вернулась к жизни, как муха, которую парализовал холод». Увлеченная этим молодым человеком, который был младше ее на 40 лет, она не замечала его безмерного стремления к власти.

Обеспокоенный влиянием Зубова, князь Григорий Потемкин в феврале 1791 года решил вернуться в Санкт-Петербург, чтобы оттеснить опасного соперника. Несмотря на долгое путешествие, Екатерина нашла своего давнего возлюбленного в прекрасной физической форме и в отличном настроении. «Глядя на князя-маршала Потемкина, можно подумать, что победы и успехи придают ему еще большую привлекательность. Он вернулся к нам с поля боя прекрасным, как ясный день, веселым, как жаворонок, сияющим, как звезда, и остроумным, как никогда. Он больше не грызет ногти. Он устраивает ежедневные пиры и ведет себя как хозяин с такой утонченностью и вежливостью, что все пребывают в полном восхищении», – писала она Гримму.

Едва ступив на порог, Потемкин убедился, что его подозрения относительно нового фаворита подтвердились. Он попытался открыть Екатерине глаза, но императрица не видела ни единого недостатка в «своем смугленьком любимце», который расхаживал по дворцу в роскошных одеждах, увешанный драгоценностями, и держал в качестве домашнего животного обезьяну. Понимая, что ему не под силу состязаться с Платоном Зубовым и что его влияние слабеет, Потемкин решил вернуть расположение Екатерины, поразив ее великолепным и оригинальным праздником.

Под предлогом празднования мира между Россией и Турцией – хотя Ясский договор еще предстояло подписать – князь пригласил императрицу на грандиозный бал-маскарад в Таврический дворец, который она подарила ему в лучшие времена их отношений. Из всех частных резиденций, построенных Екатериной II для своей семьи или фаворитов, ни одна не могла сравниться по масштабам с этим дворцом. Это было одно из самых великолепных дворянских поместий XVIII века в России, окруженное огромным парком, английским садом, озерами и каналом, впадающим в Неву. Как и во время ее путешествия в Крым, князь лично позаботился о каждой мелочи в организации и оформлении праздника.

В течение двух месяцев сотни актеров, танцоров и музыкантов репетировали свои номера в просторных залах этого уникального дворца. Кроме императрицы и великих князей, были приглашены 3000 гостей – это историческое событие навсегда осталось в памяти присутствовавших.

Вечером 28 апреля 1791 года Екатерина II прибыла в позолоченной карете к воротам дворца Потемкина, где ее ожидал князь, одетый в кафтан с пуговицами из чистого золота, украшенный бриллиантами. Всегда склонный к театральности, он пал перед ней на колени и поприветствовал ее.

Под руку с хозяином дворца императрица прошла мимо длинных рядов лакеев в ливреях, державших в руках канделябры. Торжественным шагом они пересекли бесконечную галерею, освещенную сотнями свечей, и вошли в большой бальный зал. Сев на трон, Екатерина наблюдала, как несколько пар придворных юношей и девушек открывали бал изысканным контрдансом. Особенно ее растрогало появление в танце внука Александра, которому уже исполнилось 13 лет и который был очень красив. Все говорили, что он унаследовал красоту своей матери – высокой и светловолосой, – и обаяние и привлекательность своей бабушки.

После завершения бала князь провел гостей по главным залам, где устраивались различные представления, одно экзотичнее другого. Среди них был парад под названием «азиатское великолепие»: его участники были облачены в традиционные костюмы всех народов, подвластных Екатерине II. Потемкин не пожалел средств, чтобы угодить императрице, и во время пышного пира они восседали во главе стола, сервированного золотой и серебряной посудой, как императорская чета. После обильного ужина Екатерина и князь удалились в зимний сад огромных размеров. Там они долго беседовали, и когда Потемкин заговорил о фаворите Зубове, она перевела разговор на другую тему. Хотя обычно императрица уезжала ровно в полночь, в этот раз она сделала исключение и осталась до двух часов ночи. Потемкин проводил ее до дверей, поцеловал ей руку и, встав на колени, попрощался, с трудом сдерживая слезы. Екатерина села в карету, за ней последовал прекрасный Платон, который старался все время оставаться в тени.

На следующий день при дворе говорили только о великолепном бале, устроенном князем Потемкиным в его грандиозном дворце. Он же, вместо того чтобы радоваться своему успеху, выглядел грустным и меланхоличным, поскольку Екатерина по-прежнему была очарована своим молодым любовником. Проведя несколько месяцев в Санкт-Петербурге, он решил вернуться на юг, чтобы продолжить переговоры о мире с турками в Яссах, в Молдавии.

Долгая дорога измотала Потемкина, чье здоровье и без того было уже ослаблено. Во время грандиозного путешествия в Крым он подхватил малярию и совершенно не заботился о себе. «Князь губил себя. Я видел, как во время приступа лихорадки он пожирал окорок, соленую утку, съедал три или четыре цыпленка и запивал все квасом, клюквенным настоем и всевозможными винами», – рассказывал один из его адъютантов. Его единственным утешением оставались письма императрицы, которые он читал снова и снова. Хотя Екатерина издалека следила за его состоянием с тревогой и умоляла его слушаться врачей и принимать лекарства, Потемкину становилось все хуже. 5 октября 1791 года он скончался «после спокойной агонии» в возрасте 52 лет.

Прошло всего пять с половиной месяцев после большого бала в Таврическом дворце, когда в Санкт-Петербург прибыл гонец с известием о его смерти. Для Екатерины эта потеря была столь ужасной, что она впала в отчаяние. Придворный врач, доктор Роджерсон, сделал ей несколько кровопусканий и рекомендовал полный покой. В течение нескольких дней она не хотела никого видеть, даже своих обожаемых внуков. При дворе был объявлен строгий траур – императрица была убита горем из-за утраты человека, которого считала незаменимым. Когда она почувствовала себя немного спокойнее, то открыла свое сердце Гримму: «Ужасный удар вновь обрушился на меня. Около шести часов вечера курьер принес мне прискорбнейшее известие о том, что мой ученик, мой друг и почти мой кумир – князь Потемкин-Таврический – умер в Молдавии от болезни. Вы не можете представить, насколько я убита горем. Он обладал прекрасным сердцем, редким умом и необыкновенной душевной щедростью… Его самой выдающейся чертой было мужество сердца, духа и души, которое выгодно отличало его от остальных людей, и именно это давало нам то полное взаимопонимание, позволяя не обращать внимания на пустую болтовню наших врагов. Я считаю, что князь Потемкин был великим человеком, который так и не успел осуществить и половины того, на что был способен». Императрица сожалела о том, что он умер в разгар мирных переговоров, завершивших войну между Россией и Турцией. Екатерина II вернула Крым и еще больше укрепила свое влияние на завоеванных землях на побережье Черного моря. Это была победа, которой ей хотелось бы поделиться с «самым смелым, трудолюбивым, справедливым и преданным человеком из всех, кого она знала».

После кончины Потемкина, глубоко ее потрясшей, Екатерина впервые задумалась о собственной смерти. Однажды днем она села за письменный стол, взяла перо и написала собственную эпитафию в своем ироничном стиле:

Она снова появилась при дворе, еще убитая горем. Ее желанием было написать траурный манифест в честь великого государственного деятеля и военачальника, а также воздвигнуть монумент в его честь. Но Платон Зубов настаивал на том, что она должна как можно скорее забыть своего бывшего спутника и смотреть в будущее. Она подчинилась – из любви к нему, чтобы не идти наперекор. Если кто и извлек выгоду при дворе из неожиданной смерти князя Потемкина, так это ее честолюбивый фаворит, который вскоре занял бывшую резиденцию военного деятеля рядом с Эрмитажем. Она продолжала одаривать его великолепными подарками, осыпала наградами и наделяла все большей властью. Иностранные послы с тревогой сообщали своим правительствам, как этот молодой человек, которого император Иосиф II Австрийский называл «избалованным ребенком», все больше утверждался при дворе, проявляя высокомерие даже перед самыми высокопоставленными сановниками.

Оставшись без Потемкина, императрица все более одержимо стремилась отстранить Павла от престолонаследия. Их отношения достигли наихудшей стадии, ее терзала мысль, что ее собственный сын может разрушить все, что она построила. Великий князь жил почти в уединении со своей семьей в Гатчине и чувствовал себя все более изолированным и отстраненным. Он не мог вынести, что его старшие сыновья, Александр и Константин, так сильно любили свою бабушку.

В 1792 году Екатерина решила, что Александр уже достиг необходимого для женитьбы возраста, чтобы обеспечить будущее династии Романовых. Хотя наставник Лагарп считал его слишком незрелым для брака, она пригласила в Санкт-Петербург двух немецких принцесс из Бадена, чтобы он мог с ними познакомиться. Луиза, старшая, которой было 13 лет, привлекла внимание князя Александра своей поразительной красотой. Молодые люди сразу понравились друг другу, и императрица, в восторге от его выбора, объявила об их помолвке. Пока не наступил день свадьбы, принцесса Луиза из Бадена начала учить русский язык, перешла в православие и получила титул великой княгини, приняв в крещении имя Елизавета Алексеевна.

Во время подготовки к обручению внука Екатерину омрачали другие заботы. Из Франции приходили тревожные вести: после взятия Бастилии вспыхнула революция. Когда стало известно о бегстве короля Людовика XVI и его аресте в Варенне, императрица пришла в отчаяние, особенно после того как русского посланника в Париже обвинили в содействии побегу монарха. С каждой неделей ее тревога лишь усиливалась. «Это настоящая анархия. Эти люди способны повесить своего короля на фонарном столбе», – возмущенно сказала она своим советникам.

Особенно Екатерину волновала судьба Марии-Антуанетты. «Больше всего надеюсь, что положение королевы соответствует моему искреннему участию. Великая отвага способна победить великую опасность. Я привязана к ней как к дорогой сестре моего лучшего друга – Иосифа II и восхищаюсь ее мужеством. Она может быть уверена, что если я могу чем-то помочь, то исполню свой долг», – говорила императрица.

В начале 1793 года Екатерина узнала о казни Людовика XVI на гильотине, и это произвело на нее столь сильное впечатление, что ее личный врач опасался за ее здоровье. Та, что в юности поддерживала идеи Просвещения, теперь проклинала их. Она боялась, что «революционная эпидемия» распространится по Европе и доберется до Петербурга. Чтобы этого не произошло, Екатерина приняла жесткие меры: первой из них было разорвать всяческие отношения с Францией, а затем – ввести строгую цензуру в России. К счастью, ее дорогому другу и идейному наставнику Вольтеру не довелось увидеть, как «просвещенная императрица» распорядилась конфисковать полное издание его сочинений.

В сентябре состоялась свадьба Александра, которому исполнилось 15 лет, и принцессы Елизаветы. «Великий князь влюблен, и невозможно найти более красивую и гармоничную пару», – с гордостью говорила Екатерина, уже мечтая о том, как скоро станет прабабушкой. Пока террор охватывал Францию, а революция угрожала остальным европейским монархиям, императрица возлагала все свои надежды о продолжении династии на своего обожаемого внука – красивого, честного и чуткого юношу. Но Александр, воспитанный своим французским наставником как просвещенный монарх, не желал предавать отца, чтобы царствовать. С горечью Екатерина обнаружила, что ее любимый «господин Александр» терпеть не может русскую политику, деспотизм и придворные интриги. Он мечтал лишь о создании семьи и спокойной и простой жизни в деревне рядом с женой.

Когда в октябре 38-летнюю Марию-Антуанетту казнили в Париже на гильотине, Екатерина окончательно убедилась, что спасение монархии в России возможно только в случае восшествия на престол великого князя Александра. Тогда она составила манифест, в котором распоряжалась исключить своего сына, великого князя Павла, из наследственной линии и назначала своим преемником старшего внука. Этот документ она спрятала в надежное место и решила, что прочтет его перед Сенатом и двором в день Святой Екатерины – 24 ноября.

К 1796 году Екатерина твердой рукой правила Россией уже 34 года и считалась самым уважаемым монархом Европы. Хотя ее физическое состояние заметно ухудшилось, ее жизненная энергия и работоспособность по-прежнему восхищали иностранных гостей. В прошлом она страдала только от мигреней и расстройств пищеварения, но теперь, в 67 лет, ее здоровье стало ухудшаться. Подагра вызывала боль и припухлости в суставах, ей становилось все труднее подниматься по лестницам или долго стоять на ногах. Несмотря на болезни, Екатерина не теряла бодрости и поставила себе цель дожить до 80 лет, чтобы увидеть падение Константинополя. Она также не теряла чувства юмора и писала своему другу Гримму: «Несмотря на возраст, я чувствую себя веселой и подвижной, как зяблик. Похоже, подагра поселилась у меня в желудке, и я с ней каждый день борюсь с помощью перца и бокала вина из Малаги». Она по-прежнему игнорировала советы врача, доктора Роджерсона, и предпочитала лечить свои болезни самостоятельно.

Несмотря на проблемы со здоровьем, Екатерина ежедневно придерживалась строгой немецкой дисциплины. Она вставала в шесть утра, гуляла со своими маленькими борзыми, выпивала пять или шесть чашек крепкого кофе и садилась за письменный стол, окруженная кипами документов и официальной корреспонденцией. Ровно в девять государыня откладывала перо и начинала прием посетителей. Утро проходило в длинных совещаниях с министрами, генералами и государственными чиновниками. Ее фаворит Платон не отлучался от нее ни на шаг и пользовался ее советами и одобрением, что вызывало недовольство ближайшего окружения. В час дня императрица делала перерыв и удалялась, чтобы переодеться к обеду, который обычно проходил в кругу десяти или двадцати человек. Вечера она посвящала чтению или вышивке. Почти никогда она не ужинала и, как правило, ложилась спать в десять.

Жизнь в Зимнем дворце ее протекала спокойно, однако ее любимым летним убежищем оставалось Царское Село, где она могла быть рядом с друзьями и внуками. Именно здесь она получила весть, что великая княгиня Мария Федоровна, жена Павла, родила девятого ребенка – Николая. Это был третий сын в семье, но на этот раз императрица уже не могла забрать младенца к себе и воспитывать его лично, как это было с Александром и Константином.

Осенью Екатерина удалилась в свою новую императорскую резиденцию в Санкт-Петербурге – Таврический дворец. Ей нравилось проводить здесь это время года и любоваться густыми лесами с багряной листвой, окружавшими огромное озеро. В роскошных залах, украшенных произведениями искусства и гобеленами, она все еще ощущала присутствие своего спутника, возлюбленного и супруга Потемкина, которого никогда не забывала. «Он был страстно предан мне и верен до ревности, никто не отдавался мне с такой преданностью, и с его уходом я ощущаю огромную пустоту», – признавалась императрица.

Утром 5 ноября 1796 года Екатерина, как обычно, встала рано, выпила чашку кофе и села писать.

В девять часов Екатерина попросила горничную оставить ее ненадолго одну и ушла в гардеробную. Поскольку императрица долго не возвращалась, ее камердинер забеспокоился и вошел в туалетную комнату. Там он обнаружил государыню без сознания на полу. Глаза ее были закрыты, челюсть отвисла, изо рта шла пена. Понадобилось шесть слуг, чтобы перенести ее в спальню. Доктор Роджерсон прибыл незамедлительно и провел кровопускание. Немедленно известили фаворита Платона Зубова, который потерял самообладание и послал гонца во весь опор в Гатчину с вестью для ее сына Павла.

Пока над Петербургом кружила густая снежная пелена, императрица оставалась без сознания на высоком ложе с балдахином, сражаясь за жизнь. Первым к ней прибыл ее любимый внук Александр, которому было уже 18 лет; он был глубоко потрясен. Через несколько часов прибыли великие князья Павел и Мария. Их встретили старшие дети, облаченные в прусскую форму в знак уважения к отцу. Этим жестом молодой Александр ясно дал понять, что не имеет намерения оспаривать право на престол.

Врачи сообщили, что Екатерина перенесла апоплексический удар и надежды на выздоровление нет. Вся императорская семья собралась у постели умирающей государыни и провела рядом с ней долгую холодную ночь. Двор гудел от слухов и догадок. Многие задавались вопросом, что произойдет, если Екатерина придет в сознание и лишит Павла наследства, назначив преемником Александра. Пока императрица агонизировала, ее сын, предвидя возможный исход, велел канцлеру Безбородко подготовить манифест о его вступлении на престол Российской империи. Также он приказал конфисковать все бумаги и документы, находившиеся в письменном столе его матери. Среди бумаг, в одном из ящиков, был найден указ, исключавший Павла из порядка наследования. Безбородко уничтожил его, заслужив тем самым лояльность нового императора. Не осталось больше никаких доказательств последней воли российской императрицы, которой, предчувствуя скорую кончину, киевский архиепископ только что преподал последнее причастие.

Ночью 6 ноября, так и не придя в сознание, государыня скончалась в полумраке своей комнаты, наполненной запахом ладана и горящих свечей. В полной тишине раздавался лишь шепот православных молитв, читаемых священниками. Один из придворных объявил собравшимся в приемной: «Господа, императрица Екатерина скончалась, и Его Величество Павел Петрович назначен вступить на престол всех российских земель».

Ей было 67 лет, и весть о ее смерти быстро облетела европейские дворы. Когда князь де Линь, давний друг императрицы, узнал о ее кончине, он воскликнул: «Екатерины Великой (надеюсь, Европа признает имя, которое я ей дал), Екатерины Великой более не существует. Ужасно произносить эти слова! Ярчайшая звезда, освещавшая наше полушарие, только что угасла!»

Спустя два дня после смерти Екатерины новый император решил восстановить справедливость в отношении человека, которого всегда считал своим отцом. Павел I приказал с большой торжественностью перенести гроб с останками императора Петра III из Александро-Невского монастыря в Зимний дворец. Это был первый акт мести по отношению к матери, которую он всю жизнь ненавидел и чье наследие стремился уничтожить. В большом колонном зале установили гроб его отца рядом с гробом Екатерины, чтобы им обоим воздали последние почести. По приказу Павла был изготовлен штандарт с надписью: «Разлучены при жизни – соединены в смерти».

Месяц спустя оба гроба были перевезены в торжественной процессии на другой берег Невы, в Петропавловский собор. Длинная и мрачная процессия пересекла улицы заснеженного города в лютый мороз. Жители Санкт-Петербурга вышли, чтобы проститься и оплакивать свою «матушку» Екатерину, вставали на колени в снегу в знак уважения. Но большинство из них даже не знали ее молодого супруга – Петра III, погибшего 34 года назад. В соборе, освещенном тысячами свечей, священники совершили двойную панихиду, на которой присутствовали дипломаты, придворные и высокопоставленные сановники империи. Оба гроба были установлены рядом в царской усыпальнице, возле гробницы Петра Великого.

Так завершилось долгое и необыкновенное путешествие немецкой принцессы, которая в 14 лет прибыла в Санкт-Петербург и сумела завоевать сердца русского народа. Екатерина II стала самой любимой императрицей и последней женщиной, правившей Россией.

Неизвестный художник

Портрет Екатерины II. Вторая половина XVIII в.

Национальный музей Чехии

Иллюстрация из книги «Жизнь Екатерины II, императрицы России»

Лондон, 1800

Венчание на царство императрицы Екатерины II. Иллюстрация из «Энциклопедического словаря» Брокгауза и Ефрона

Пьер-Этьен Фальконе

Потрет Екатерины II. 1773

Музей Хиллвуд, Вашингтон

Место рождения императрицы Екатерины Великой – резиденция герцогов Померании в городе Щецин, Польша

Малый Эрмитаж, Санкт-Петербург. Построен в 1764–1775 архитекторами Ж.-Б. Валлен-Деламотом и Ю.М. Фельтеном

В начале июня 1840 года Луиза Мария Орлеанская покинула Париж в сопровождении своей матери королевы Марии Амелии Французской и своей любимой придворной дамы графини д́Юльст. Приближался срок родов, и Луиза хотела как можно скорее добраться до замка Лакен, расположенного в пригороде Брюсселя, где все уже было подготовлено для приема ее четвертого ребенка. В свои 28 лет королева была бледна и утомлена после тяжелой беременности, из-за которой ей пришлось провести последние недели в постели. На рассвете 7 июня она родила девочку – «красивую, с хорошим цветом лица и здоровую». Хотя роды были долгими и тяжелыми, появление малышки принесло Луизе большую радость.

Рождение бельгийской принцессы было встречено салютами из пушек, музыкой и фейерверками. Народ вышел на улицы, чтобы выразить свою радость по поводу рождения «нашей прекрасной принцессы». Единственным, кто, казалось, не испытывал удовлетворения, был отец девочки – король Леопольд I Бельгийский, который надеялся на рождение еще одного сына. Несмотря на то что монарх, родившийся в маленьком немецком герцогстве Саксен-Кобург, был протестантом, он согласился, чтобы его дочь была крещена в вере матери – католичестве.

Леопольду было почти 50 лет, когда на свет появилась принцесса, и его разочарование было настолько велико, что всего через несколько дней он в одиночестве покинул замок и отправился на охоту в леса Арденн. Его первенец и наследник бельгийской короны Луи-Филипп неожиданно скончался в девятимесячном возрасте. Эта утрата стала тяжелым ударом для супругов, и вскоре у них родился другой мальчик, которого крестили в честь отца – Леопольдом. После него появился еще один сын, Филипп, наполнивший сердце монарха надеждой и радостью. Истощенная тяжелыми и частыми беременностями и родами, Луиза решила, что выполнила свой супружеский долг. Но король бельгийцев желал иметь больше сыновей, чтобы обеспечить династическое будущее, и вскоре она вновь забеременела.

Желая угодить Леопольду, который был глубоко разочарован, королева Луиза решила назвать девочку в честь его первой жены – английской принцессы Шарлотты Августы Уэльской. Единственная дочь будущего короля Георга IV и наследница британской короны, она была первой и большой любовью Леопольда. Красивая, свободолюбивая и страстная молодая женщина покорила его сердце. После пышной свадьбы в Лондоне супруги поселились в замке Клермонт в графстве Суррей, и вскоре Шарлотта забеременела. На фоне всеобщей радости, охватившей подданных, никто и представить себе не мог, какая трагедия надвигалась. Роды продолжались более 50 часов, и принцесса родила мертвого мальчика. Спустя несколько часов она также скончалась. Ей был 21 год, а ее счастливый брак длился всего полтора года. Английский король Георг IV остался без наследника, а герцог Леопольд – молодым вдовцом, неспособным оправиться от утраты своей возлюбленной.

В 1831 году Леопольд принял корону Бельгии, которая незадолго до этого обрела независимость от Нидерландов, и стал первым бельгийским королем. Когда Луиза вышла за него замуж, ей пришлось скрывать ревность к покойной принцессе, которую ее супруг так и не смог забыть. Монарх привез в Брюссель портрет Шарлотты, подаренный ею в день помолвки, и хранил его в своем личном кабинете. Чтобы завоевать расположение мужа, Луиза повесила другой портрет принцессы Уэльской в королевских покоях – жест, который глубоко тронул Леопольда. Будущая императрица Мексики Шарлотта с самого рождения носила имя английской принцессы, судьба которой была трагична.

Королева Мария Амелия, знавшая характер зятя, предсказала, что гнев Леопольда быстро утихнет и внучка станет его любимицей. И не ошиблась: к четырем годам маленькая Шарлотта уже была любимым ребенком отца, а счастливая Луиза писала в Париж: «Шарлотта, как ты и предсказала, стала любимицей Леопольда; сегодня утром, в день ее четвертого дня рождения, он встретил ее даже теплее, чем обычно…Сегодня вечером она будет ужинать с нами, окруженная подарками и увенчанная розами». Королева добавляла, что девочка жизнерадостна, нетерпелива, разговорчива и очень умна: «Она научилась читать в два с половиной года и с тех пор говорит, как взрослая, используя самые прекрасные обороты речи». Единственными недостатками, на которые указывали ее гувернантки, были «упрямство, капризность, вспыльчивость и склонность к истерикам».

На одном из первых официальных портретов, заказанном ее матерью у знаменитого придворного художника Франца Ксавера Винтерхальтера, двухлетняя принцесса Шарлотта изображена сидящей на красной подушке в белом атласном платье, украшенном крупными голубыми бантами, с букетом роз и гиацинтов в руках. Луиза называла ее «сказочной сильфидой» и всегда считала своей главной опорой и радостью.

Шарлотта была очаровательным ребенком с нежной кожей и румяными щечками, большими черными глазами, крошечным ртом, длинным тонким носом и темно-каштановыми, завитыми в локоны волосами. Но больше всего внимание привлекал ее меланхоличный взгляд, серьезное выражение лица и несколько надменная осанка, из-за чего она казалась гораздо старше своих лет.

Шарлотта провела первые годы своей жизни счастливо и беззаботно, между Антверпеном, Брюсселем и Лакеном. Леопольд питал слабость к этой жизнерадостной, добродушной девочке, которая обожала «своего дорогого папочку». Однако, несмотря на свою гордость за нее, он решил воспитывать дочь строго, так же как и двух своих сыновей. Все три ребенка воспитывались в дисциплине и строгости, без всяких поблажек. Король доверил образование детей своей супруге, строгой и глубоко религиозной королеве Луизе, которая лично выбирала для них наставников и преподавателей.

В отличие от многих других принцесс своего времени, Шарлотта получила всестороннее образование: латинский язык, история, география, математика, литература, каллиграфия, дикция, ораторское мастерство и катехизис. У нее был талант к языкам: она свободно говорила на английском, французском и немецком, а позже изучала также итальянский и испанский. Это был одаренный ребенок, быстро усваивавший новые знания. Она также брала уроки игры на фортепиано, живописи и прекрасно вышивала. Ее дни проходили в череде занятий, начинавшихся в восемь утра и заканчивавшихся в восемь вечера, с короткими перерывами на обед и скромный полдник.

Луиза была любящей, простой и строгой матерью, которая с ранних лет прививала Шарлотте добродетели «простоты, скромности и благочестия» – основы, на которых строилась ее собственная жизнь. Она не позволяла детям капризничать или пользоваться привилегиями своего положения. Спали они на матрасах, набитых конским волосом, а сама королева, отличавшаяся бережливостью, штопала их одежду, когда та изнашивалась.

Выходные дни бельгийская королевская семья проводила в замке Лакен – любимой резиденции короля, напоминавшей ему о замке Клермонт в Англии.

Это великолепное неоклассическое здание, построенное в конце XVIII века всего в нескольких километрах от столицы, было окружено густыми лесами, садами, прудами и озерами. Здесь семья вела спокойную жизнь, без излишеств и вдали от придворного этикета. Шарлотта могла купаться, кататься верхом и играть со своими двумя братьями в огромном парке замка. Особенно близкими были ее отношения с младшим братом Филиппом, графом Фландрии, – веселым, добродушным и ласковым мальчиком, полной противоположности старшему, Леопольду, герцогу Брабантскому, заносчивому и властному, который получал удовольствие от того, что дразнил сестру до слез.

В те счастливые дни в Лакене дети тайком передавали друг другу записки, и у Шарлотты пробудился интерес к письму. В семь лет у нее уже был собственный письменный стол из красного дерева, и она написала отцу свое первое письмо: «Дорогой папа, я хочу тебя о чем-то попросить. Мне бы очень хотелось, чтобы ты велел запереть большого лебедя, он ужасно вредный. Я больше не люблю гулять в парке, потому что он меня пугает. Ты же такой добрый и любишь свою маленькую Шарлотту – уверена, ты не откажешь ей в этой просьбе».

Из-за частых отлучек короля Леопольда принцесса почти все время проводила с матерью, которая жила уединенно и всегда отличалась слабым здоровьем. Королева Луиза была застенчивой, глубоко верующей и малопримечательной женщиной, теряющейся на фоне своих девяти братьев и сестер. Она родилась в одном из самых знатных домов Европы – Орлеанском, испытала изгнание и познала блеск французского двора, когда после революции 1830 года ее отец Луи-Филипп стал французским королем. Семья поселилась во дворце Тюильри, который не пришелся по душе ее матери, Марии Амелии Бурбон-Сицилийской, предпочитавшей загородную резиденцию. Будучи старшей дочерью короля и королевы Франции с титулом принцессы Орлеанской, Луиза с самого рождения знала, что ее судьба предопределена.

В 1832 году Луиза вышла замуж за первого бельгийского короля – Леопольда Саксен-Кобург-Готского. Ей было 20 лет, ему – 41. Они едва были знакомы, и Луиза не испытывала ни малейшего влечения к этому немецкому принцу-лютеранину, который казался ей «холодным, отстраненным и слишком чопорным». О дне свадьбы, состоявшейся в замке Компьень, ее мать Мария Амелия вспоминала: «Луиза была такой бледной и печальной, что на нее было больно смотреть».

С самого прибытия в Брюссель Луиза жила практически затворницей при дворе, в котором так и не смогла прижиться. Она была настолько застенчивой, что общалась только с мужем, детьми и своими фрейлинами. Первые годы были трудными, но утешение она находила в религии, благотворительности и детях. В свободное время Луиза писала красивые акварели и много читала. Она была очень привязана к своей семье и поддерживала тесную связь с родителями и братьями, которых часто навещала. Эти поездки во Францию навсегда запомнились Шарлотте и дали ей понять, что она не просто принцесса, а потомок великих династий. В сравнении с провинциальным и строгим бельгийским двором дворцы и замки французских монархов казались ей сказкой, пусть они и не напоминали былое великолепие времен Короля-солнце. В те счастливые дни Луиза с детьми останавливалась в Тюильри, где за ними ухаживала армия слуг в ливреях синих и красных цветов Орлеанского дома. Шарлотта бегала по бесконечным коридорам и залам, украшенным гобеленами, хрустальными люстрами, зеркальными галереями и ценными произведениями искусства.

В мае французский двор покидал дворец и переселялся в замок Нейи – летнюю резиденцию Орлеанской династии. Это огромное поместье на берегу Сены было любимым местом французских монархов, и здесь Шарлотта, помимо общения с бабушкой и дедушкой, встречалась с дядями, тетями, двоюродными братьями и сестрами в более теплой и непринужденной атмосфере.

Они также проводили несколько недель во дворце Сен-Клу, который когда-то принадлежал несчастной Марии-Антуанетте. Здесь обстановка была более утонченной, и детям предоставлялось меньше свободы, но Шарлотте очень нравилось гулять по французским садам, считавшимся самыми красивыми в Европе, с их террасными водопадами, рыбными прудами и фонтанами, украшенными статуями мифологических персонажей. Несмотря на развлечения, она никогда не забывала о своем обожаемом отце. В одном из писем она писала: «Хотя мне здесь очень весело, я бы хотела уехать, потому что месяц без тебя кажется бесконечным… Мне грустно быть в Сен-Клу без тебя, хотя мне очень нравится приезжать сюда, чтобы видеть дедушку и бабушку». Шарлотта также была очень привязана к своей бабушке по матери – Марии Амелии, женщине с несгибаемой верой, которую в семье называли «святой» и которая никогда не стремилась к короне Франции. Она была ласкова и нежна с внучкой, позволяя ей все то, что запрещала мать.

Из всех представителей королевских домов, с которыми Шарлотта познакомилась в детстве, наибольшее впечатление на нее произвела двоюродная сестра – королева Виктория Английская, одна из самых могущественных и уважаемых женщин своего времени. Впервые она увидела королеву во время ее визита в скромную летнюю резиденцию бельгийской королевской семьи в Остенде, знаменитую своими морскими купальнями. В тот день королева подарила девочке куклу, которая так ей понравилась, что Шарлотта написала благодарственное письмо на безупречном английском языке: «Каждое утро я одеваю свою куклу и даю ей хороший завтрак; на следующий день после ее прибытия я устроила прием, на который были приглашены все мои куклы. Будь добра, дорогая кузина, передай мою любовь моим маленьким кузенам и всегда помни, что я твоя самая любящая двоюродная сестра».

Королева Виктория, потерявшая отца в возрасте восьми месяцев, испытывала глубокую привязанность к своему дяде Леопольду, который стал ее наставником на всю жизнь. У короля Бельгии была репутация искусного свата, и он всегда был готов устроить выгодные браки для членов своей семьи с представителями лучших европейских домов. Так, когда королева Виктория взошла на трон в 18 лет и попросила у него совета по поводу брака, он предложил ей своего племянника Альберта, сына своего брата Эрнста, видя в нем идеального супруга для нее. Когда юная Виктория познакомилась с ним, это была любовь с первого взгляда, и вскоре она вышла замуж за своего кузена, принца Альберта Саксен-Кобург-Готского, в том же году, когда родилась Шарлотта. Королева была старше своей бельгийской кузины на 21 год и всегда относилась к ней с большой нежностью, как к дочери.

В феврале 1848 года в Париже вспыхнула революция, и престарелый король Луи-Филипп Орлеанский был вынужден отречься от престола и бежать из страны вместе со своей семьей. Из Брюсселя поступали тревожные новости, и Шарлотта с ужасом слушала рассказы о том, как разъяренная толпа разграбила дворец Тюильри. Замок Нейи, самое любимое поместье Орлеанской династии, также был уничтожен пожаром, а местонахождение Луи-Филиппа и Марии Амелии оставалось неизвестным. Идиллические места, где бельгийская принцесса провела часть своего детства, были уничтожены. Но больше всего страдала королева Луиза, которая помнила трагический конец низложенных французских монархов и опасалась худшего. Глубоко потрясенная несчастьем своих родителей, она искала утешения в дочери, которая сопровождала ее в молитвах и долгих бессонных ночах.

После многих дней страшной тревоги и неизвестности наконец пришло короткое письмо от ее матери, в котором сообщалось, что после бегства им удалось добраться до побережья Нормандии и оттуда отплыть в Англию, где они оказались в безопасности и в добром здравии. Королева Виктория, всегда великодушная, предоставила им замок Клермонт – тот самый, где когда-то жил молодой Леопольд со своей первой женой Шарлоттой. В этом уютном палаццо в стиле палладианской архитектуры, расположенном в английской сельской местности, изгнанные короли Франции проведут свои последние годы. Остальным членам семьи также удалось спастись, и они нашли прибежище в разных городах Европы.

1850 год начался с дурных предзнаменований. При бельгийском дворе всерьез беспокоились о здоровье королевы, которая была очень худой, бледной и слабой. Ее состояние вызвало тревогу у Марии Амелии, которая в письме умоляла дочь заботиться о себе и слушаться врачей. Хотя медики диагностировали легкий гастрит, Луиза была уверена, что страдает от астмы, так как ей было трудно дышать и она мучилась от постоянного кашля, не дававшего ей спать. В те мрачные дни Шарлотта тоже тяжело заболела, впервые в жизни. У принцессы обнаружили коклюш, и, надеясь, что смена обстановки пойдет ей на пользу, мать отвезла ее в замок Тервюрен, расположенный в глубине леса неподалеку от Брюсселя. Однако вскоре после прибытия Шарлотте стало хуже: появились желудочные боли и высокая температура. Луиза, все еще ослабленная болезнью, не отходила от дочери ни на шаг, почти не ела и не спала. Особенно тяжело ей было переносить отсутствие супруга, которого она почти не видела и с которым больше не делила ложа. Когда состояние девочки ухудшилось, Луиза приняла решение вновь перевезти ее, на этот раз в замок Лакен. Там Шарлотту начали лечить с помощью гомеопатии и природных средств на основе трав, и вскоре она пошла на поправку.

Смерть короля Луи-Филиппа в изгнании стала новым ударом для Луизы и еще сильнее подорвала ее и без того хрупкое здоровье. Ее состояние ухудшилось настолько, что супруг решил отправить ее в Остенде. Королева Виктория, встревоженная поступавшими вестями, в письме спросила своего дядю, почему тот не отправит Луизу на один из английских курортов, вместо того чтобы везти ее в этот маленький и неудобный городок на отшибе. Монарх ответил, что прогулки у моря пойдут ей на пользу и что он будет навещать ее как можно чаще.

Но Виктория не знала, что настоящей причиной выбора этого места было желание Леопольда быть рядом со своей тайной любовью, Аркадией Кларет. С самого начала их несчастливого брака Луиза молча страдала от измен мужа. За маской серьезного и расчетливого правителя скрывалось его увлечение любовницами. Но когда его связь с несовершеннолетней стала достоянием общественности, она испытала страшный удар. Аркадия была дочерью бельгийского офицера, и когда они начали встречаться, ей было 16 лет. На этот раз это было больше, чем просто интрижка: монарх влюбился, и Аркадия даже сопровождала его в некоторых официальных поездках. Он построил для своей возлюбленной особняк на проспекте Рояль, недалеко от королевского дворца в Брюсселе, и часто навещал ее там. Однако их связь раскрылась, и пресса опубликовала информацию об этом. Чтобы пресечь слухи, в 1845 году монарх решил выдать молодую женщину замуж за вдовствующего придворного чиновника.

После свадьбы Леопольд отослал мужа из столицы и продолжил наслаждаться ее обществом в их любовном гнездышке. Ей тогда было 19, а ему 55. В 1849 году у них родился сын Джордж, а три года спустя – Артур. В отличие от других королевских придворных, Аркадии не была свойственна скромность: она разъезжала по элегантным кварталам города в роскошной карете, одевалась по последней парижской моде. Бельгийцы ее презирали, и однажды, устав от оскорблений и насмешек, которые она получала каждый раз, когда выходила из дома, она сбежала в Германию, к большому гневу короля.

Луиза Орлеанская не вынесла публичного унижения, вызванного этим скандалом, и впала в депрессию. Стремясь покинуть двор, она не возражала против переезда в Остенде. Ее сопровождали дети и маленькая Шарлотта, которые наблюдали страдания матери и постепенное ухудшение ее состояния. Наступление холодной и дождливой зимы на побережье Северного моря не способствовало ее выздоровлению.

Принцесса никогда не забудет те мрачные дни, когда дом превратился в госпиталь, а королева уже не имела сил подняться с постели. После нескольких ошибочных диагнозов наконец признали, что она умирает от запущенного туберкулеза. Хотя Луиза не была популярной королевой, поскольку почти не появлялась на публике, бельгийцы восприняли эту новость с искренней скорбью. Со временем они начали понимать, что королева, предпочитавшая оставаться в тени, много сделала для благотворительности и улучшения жизни подданных. Она направляла всю сумму своего государственного содержания на помощь нуждающимся. Ее популярность возросла в ту печальную осень 1850 года, и во всех церквях страны зажигали свечи и молились за ее спасение.

В начале октября, узнав о критическом состоянии дочери, королева Мария Амелия покинула замок Клермонт, чтобы быть рядом с ней. У смертного одра Луизы находились ее супруг, мать, дети, духовник и графиня д́Юльст. Не думая о собственных страданиях, Луиза с болью в голосе сказала: «Меня огорчает только то, что другим так тяжело из-за меня». Другая ее тревога касалась будущего детей, особенно Шарлотты, которая не переставала плакать. Перед самой смертью она доверила свою дочь попечению графини д́Юльст, умоляя позаботиться о ее воспитании. Утром 11 октября королева Луиза Бельгийская скончалась, окруженная самыми близкими.

Ее супруг сказал о ней: «В течение восемнадцати лет Луиза была настоящей подругой, исполненной любви и преданности. Это большая потеря, ведь наши отношения всегда были полны взаимопонимания, и в нашем браке не было ни одной ссоры». Шарлотте было десять лет, когда она осиротела, и навсегда она будет помнить свою мать как ангела.

После похорон Мария Амелия, опустошенная потерей своей любимой дочери, вернулась в Англию. Через несколько дней внучка села за письменное бюро и написала ей следующее письмо: «Моя дорогая бабушка, было утешением, когда ты была рядом с нами после нашей беды, но теперь, когда ты уехала, Лакен стал очень грустным. Я много думала о тебе во время твоего путешествия и надеюсь, что ты не заболела. В последние дни твоего пребывания здесь ты чувствовала себя неважно; надеюсь, что все прошло. Ты очень скорбишь, но я буду хорошей девочкой, чтобы в меру своих сил заменить тебе то, что ты потеряла».

Шарлотта замкнулась в себе и стала очень сдержанной и серьезной. «Я часто бываю в дурном настроении», – писала она в своем дневнике. Она почти не видела отца, который общался с ней письмами. Атмосфера в семье становилась все более мрачной и напряженной. Она не знала, что частые отлучки короля были вызваны тем, что у него была другая семья. Пока страна пребывала в трауре, его возлюбленная Аркадия вернулась в Брюссель, но на этот раз вела себя более сдержанно. Леопольд приобрел замок Стейвенберг, всего в нескольких шагах от Лакена, чтобы обустроить в нем резиденцию для нее и их двоих детей. Он проводил там много времени и заботился о том, чтобы его незаконнорожденные дети получили соответствующее принцам воспитание, и пожаловал им дворянские титулы. Его страсть к Аркадии была столь велика, что в 1863 году он возвел ее в титул баронессы Эппингховен.

Летом 1851 года Шарлотта была приглашена королевой Викторией в замок Осборн на острове Уайт. Это была летняя резиденция британской королевской семьи, и монархиня попыталась расположить к себе свою кузину, но та сильно изменилась. Принцесса, которую ее мать описывала как чувствительную, веселую, добрую и открытую, превратилась в задумчивую, серьезную и молчаливую девушку. Уже тогда у нее случались приступы депрессии, погружавшие ее в глубокую тоску, что всерьез обеспокоило королеву Викторию.

Никто тогда и представить себе не мог, что эти особенности ее поведения станут одной из причин ее трагического конца. Шарлотта очень тосковала по отцу и предпочитала общество своей бабушки по материнской линии, Марии Амелии, которая была ее доверенным лицом. Несмотря на множество внуков, Шарлотту та выделяла особенно. Не только потому, что принцесса осталась сиротой, но и потому, что она была дочерью несчастной Луизы, ее обожаемой дочери, умершей преждевременно в возрасте 38 лет. Шарлотта проводила несколько недель в году в замке Клермонт, вызывавшем у нее теплые воспоминания, и там встречалась со своими дядями и кузенами. Она всегда чувствовала большую привязанность к Орлеанскому дому, хотя по мере взросления всем становилось ясно, что она – «маленький Леопольд». От отца она унаследовала силу воли, твердость характера, амбициозность и стремление к власти.

Графиня Дениз д́Юльст, наставница Шарлотты, была подругой детства королевы Луизы. Образованная женщина с высоким чувством долга, она происходила из семьи, тесно связанной с Орлеанским домом, и очень серьезно отнеслась к своей миссии по воспитанию осиротевшей принцессы, у которой уже проявлялось типичное для подростков упрямство. Именно она выбрала новых учителей для Шарлотты и тщательно следила за ее обучением. За ее религиозное воспитание отвечал отец Дешан, один из лучших проповедников бельгийской церкви, который привил ей представления о долге, грехе и самопожертвовании. Отец Дешан стал духовником Шарлотты и подготовил ее к первому причастию.

Но наибольшее влияние на формирование личности Шарлотты оказал король Леопольд, который применил к ее воспитанию те же принципы, что когда-то использовал для своей племянницы принцессы Виктории, будущей королевы Великобритании. Так, в письме от 21 мая 1855 года ее отец писал: «Моя дорогая любовь! Тебе уже 14 лет; ты достигла того возраста, когда прелестные забавы детства должны сочетаться с размышлениями, соответствующими более зрелому возрасту… Учись, моя дорогая, узнавать себя и судить о себе с искренностью и беспристрастием – вот возвышенная цель, к которой мы должны стремиться, и достичь ее можно лишь путем размышлений и постоянной исповеди совести». Шарлотта страстно желала достичь того нравственного и духовного совершенства, о котором так часто говорил ее отец, и стала очень требовательной к себе и самокритичной. «Я не могу преодолеть свое позорное и несчастное уныние, и иногда мне не хочется молиться, и я слишком мало люблю свои обязанности. Это ужасно – так часто чувствовать разочарование», – записала она в своем дневнике.

Она была прилежной, способной и усердной ученицей с феноменальной памятью. От матери Шарлотта унаследовала страсть к чтению, а ее любимым автором был Плутарх. Своей гувернантке она писала: «В этом году я не тратила времени впустую, как в прошлом. Я изучала историю, рисовала, занималась фортепиано (теперь оно мне даже нравится). Я знаю всех английских королей со всеми датами и без ошибок и, что удивительно, хорошо справляюсь с математикой – решаю по три задачи за урок, и они совсем не простые. Я также хорошо продвигаюсь в изучении языков».

В 1853 году ее старший брат Леопольд, герцог Брабантский и наследник бельгийского престола, женился на эрцгерцогине Марии Генриетте Австрийской. Это был династический брак, и, хотя поначалу невестка Шарлотте понравилась, вскоре она начала ее критиковать и насмехаться над ее увлечением музыкой и оперой. Она называла Марию Генриетту «безвкусной», а также ее раздражало, что та была блондинкой с очень светлой кожей и довольно высокого роста – полной противоположностью Шарлотте. Однако у нее не было причин ревновать свою невестку, поскольку, как провозгласил ее отец-король, «принцесса Шарлотта Бельгийская – самая красивая женщина Европы». Это, несомненно, было преувеличением, ведь Шарлотта не отличалась классической красотой: у нее были резкие черты лица и надменное выражение, но она могла похвастаться стройной фигурой благодаря ежедневным занятиям гимнастикой и плаванием.

Гордившийся ею монарх попросил Шарлотту сопровождать его на официальных мероприятиях, заняв место покойной матери. Тогда Леопольд понял, что его обожаемая дочь превратилась в «обаятельную молодую леди», которая уже готова к браку. И он начал искать для нее наилучшую партию среди представителей европейских королевских домов.

Принцессе Бельгии исполнилось 16 лет, и у нее не было недостатка в поклонниках. Возглавлял список претендентов молодой король Педру Браганса, который был на три года старше Шарлотты и только что вступил на португальский престол. Он был фаворитом королевы Виктории, которая не могла удержаться от вмешательства в брачные дела своей семьи и всегда высказывала свое мнение. Так, она написала своему дяде Леопольду: «Не сомневайся в том, что он самый достойный из молодых принцев, и я уверена, что дружелюбная и образованная королева станет для Португалии великой благодатью, ведь у них никогда не было правительницы такого уровня. Ты должен убедиться, что, отдав Шарлотту за Педру, обеспечишь ее счастье; с ним она найдет то, чего ей никогда не смогут дать бесчисленные эрцгерцоги, которые добиваются ее руки…»

Но, к всеобщему удивлению, король Леопольд позволил Шарлотте самой выбрать того супруга, который казался ей наиболее привлекательным. В мае 1856 года был официально объявлен визит к бельгийскому двору Его Императорского Высочества эрцгерцога Австрийского. Максимилиан Габсбург был братом императора Франца Иосифа, супругом Елизаветы Баварской – знаменитой Сисси – и принадлежал к могущественной императорской династии, которая держалась у власти почти пять столетий. Высокий, светловолосый, с голубыми глазами, Максимилиан носил длинные бакенбарды и отличался изысканными манерами. В свои 24 года он путешествовал по Европе в поисках невесты, одобренной австрийским домом. Несколько дней он провел в Париже в качестве представителя своего брата, чтобы поздравить императора Наполеона III и его супругу Евгению де Монтихо с рождением их сына и наследника французского престола – принца империи. В конце мая Максимилиан продолжил свой тур по европейским дворам и прибыл в Брюссель с целью познакомиться с единственной дочерью короля Леопольда I.

Когда Шарлотта впервые увидела Максимилиана в одном из залов замка Лакен, ее пронзила настоящая стрела амура. Молодой адмирал императорского австрийского флота показался ей сказочным принцем: его мечтательный взгляд, пышный мундир, стройная фигура и надменная осанка сразу очаровали ее. Хотя у него был вогнутый подбородок, который он скрывал густой бородой, и выдающаяся верхняя губа – характерная черта династии Габсбургов, – она не находила в нем ни единого изъяна: «Он очарователен во всех отношениях. Внешне он красив, а с моральной стороны – не может быть и лучше».

Принц Леопольд, который встречал Максимилиана в порту Остенде, тоже остался под впечатлением от высокого гостя после нескольких часов общения: «Эрцгерцог – исключительная личность во всех смыслах. Если бы я нашел в нем хоть один недостаток, то непременно бы о нем сказал. Но я не нахожу ничего. Можешь быть в этом уверена». Единственным недостатком, который он упомянул в своем дневнике, было следующее: «У принца слабое здоровье. С тех пор как он приехал, не было ни дня, чтобы он не жаловался на головную боль, боль в животе, зубную боль, а особенно – на проблемы с печенью».

А вот сама Шарлотта не произвела на Максимилиана особого впечатления. Ее отец король Леопольд I – человек, которого из-за его политического опыта называли «Нестором европейских монархов», – показался ему «скучным человеком, утомляющим окружающих бесконечными политическими разговорами, источник которых – газетные сводки». В течение шести дней, которые Максимилиан провел в Лакене, ему почти не удалось поговорить с Шарлоттой, поскольку король и его старший сын подготовили для него насыщенную программу: осмотр достопримечательностей маленького королевства, банкеты, приемы и семейные обеды. Однако в те немногочисленные моменты, когда юная принцесса могла побыть с ним наедине, она увидела в нем чувствительного человека с добрым сердцем и твердыми принципами – романтического мечтателя, обожавшего поэзию, проектировавшего дворцы и сады, увлекавшегося ботаникой и любившего животных.

Хотя Максимилиан надеялся, что она будет красивее и нежнее, в целом ее внешность показалась ему приятной. В своем первом упоминании о принцессе в письме к брату Карлу Людвигу он выразился сдержанно: «Она невысокого роста, а я высокий – как и должно быть. Она темненькая, я светлый – тоже хорошо. Она очень умна, и у нее немного скверный характер, но, без сомнения, мы в конце концов поладим».

Эрцгерцог покинул Бельгию, не сделав никаких официальных заявлений о своих брачных намерениях, и король Леопольд написал своей племяннице Виктории: «Он завершил визит, не дав ни малейшего намека на те намерения, которые ему приписывали в отношении моей дочери Шарлотты. Для меня это не досадно и не тревожно. Думаю, я бы уже и забыл о существовании этого юного принца, если бы не видел в своей дочери нечто, что печалит и трогает меня. Шарлотта – впечатлительная девушка, и, похоже, она влюбилась в Габсбурга с романтической страстью».

Королева Англии по-прежнему отдавала предпочтение молодому Педру V Португальскому и, посоветовавшись с супругом Альбертом, вновь написала дяде: «Твое письмо вселяет в меня надежду, ведь Шарлотта так и не высказала своего окончательного решения, а мы оба глубоко убеждены в огромном превосходстве Педру над любым другим юным принцем… Если бы Шарлотта спросила моего совета, я бы не колебалась ни мгновения».

Но Шарлотта была убеждена, что нашла идеального мужа. На ее решение повлияли его добродушие, честность, религиозная вера и обширная образованность. Ей также импонировало, что он был отличным собеседником, остроумным и веселым шутником. Напротив, Педру V Португальский ей совсем не понравился: во время визита в Бельгию он вел себя довольно нелюбезно по отношению к ней. Графиня д́Юльст, сторонница Максимилиана, повлияла на окончательное решение принцессы. В одном из писем, проявив крайне мало деликатности, она предупредила: «Португальцы – не более чем орангутанги. У них нет ни средств, ни даже священника, который смог бы тебя понять». К концу 1856 года, через семь месяцев после визита эрцгерцога, принцесса уже сделала свой выбор, и никто не мог его изменить.

Вернувшись в Вену и под давлением своей властной матери эрцгерцогини Софии Максимилиан написал королю Бельгии, прося руки его дочери. Тот дал согласие, поскольку это было желание его «маленькой Шарлотты, цветка его сердца». Эрцгерцог отправил первое, весьма официальное письмо своей невесте, которое она сохранила до конца жизни: «Мадам, любезный ответ Его Величества, вашего августейшего отца, наполнивший меня глубокой радостью, дает мне право обратиться непосредственно к Вашему Королевскому Высочеству, чтобы выразить чувства искренней благодарности и глубочайшего признания за согласие, которое вы столь щедро даровали на мою просьбу, обеспечив тем самым счастье всей моей жизни. Я стремился к этому счастью с того самого момента, как смог по достоинству оценить возвышенные качества души и сердца, которыми обладает моя милая и августейшая невеста…»

Во втором письме он был менее торжественным и обратился к Шарлотте как к своей «любезной кузине». Но больше всего принцессу порадовал портрет принца в военной форме, приложенный к письму, а также записка, в которой говорилось, что новость об их помолвке была с радостью принята по всей Австрийской империи и народ с нетерпением ждет встречи с ней.

23 декабря эрцгерцог вновь прибыл в Брюссель по приглашению короля Леопольда, чтобы провести там Рождество, и был встречен на вокзале братьями Шарлотты – герцогом Брабантским и графом Фландрским. В его честь были устроены пышные банкеты, оперный спектакль в Королевском театре и большой бал при дворе, на который разослали 1400 приглашений.

В этот раз пара смогла прогуляться по заснеженным садам Лакена и спокойно побеседовать, хотя король не позволял им оставаться наедине – их всегда сопровождала дуэнья. В своей семье его называли Макс.

В письме к графине д́Юльст Шарлотта призналась: «Он приходит каждое утро завтракать и остается с нами до трех или четырех часов – мы ведем приятные беседы… Он поделился со мной своими планами и показал восхитительный проект виллы, которую собирается построить в Мирамаре, недалеко от Триеста… Там будет терраса с фонтаном и мавританский киоск в восточном стиле в парке. Он также планирует создать зимний сад с птицами всех видов». Кроме того, Максимилиан пообещал, что в Мирамаре будет часовня, где они смогут ежедневно посещать мессу. Шарлотта была в восторге от внимания со стороны Максимилиана, который проявлял себя «таким галантным, заботливым, полным нежности и привязанности». В день Рождества он подарил ей гарнитур из броши и серег с бриллиантами, браслет с локоном его волос и портрет императрицы Сисси, прославленной на всю Европу своей легендарной красотой.

Пока Шарлотта витала в облаках, за ее спиной шли переговоры о приданом. Максимилиан прибыл в Брюссель в сопровождении своего секретаря барона де Понта – ловкого молодого дипломата, обсуждавшего брачный контракт с финансовым советником короля Леопольда I. Бельгийский король предложил своему будущему зятю материнское наследство Шарлотты, а также пенсию, которую должен был утвердить парламент Бельгии. Эрцгерцог посчитал это предложение недостаточным и через своего секретаря дал понять, что рассчитывает на личный вклад со стороны самого монарха. Леопольду притязания молодого австрийца показались чрезмерными, и он выразил готовность оплатить лишь приданое и передать коллекцию фамильных драгоценностей.

Приближалась дата отъезда Максимилиана, и тот решил сделать последний ход: написал собственноручно записку бельгийскому королю, в которой отмечал, что в Австрии с недовольством воспримут новость о том, что король отказывается выделить часть своего огромного состояния своей обаятельной дочери. В конце концов Леопольд уступил и согласился добавить к приданому три миллиона франков. К тому времени старший брат Шарлотты, который поначалу восхищался принцем, был сильно разочарован: «Редко мне встречалась такая жадность и подобное стремление к богатству. Ему было мало узнать о текущем состоянии дел моей сестры – он еще требовал пенсию от отца-короля и хотел точно знать, когда Шарлотта унаследует отцовское состояние. …Макс хотел жениться прежде всего ради денег». После напряженных переговоров эрцгерцог был в восторге и написал Францу Иосифу: «Я рад, что наконец заставил этого старого скрягу расстаться с частью того, что он любит больше всего».

Но Леопольду I было недостаточно, чтобы его дочь стала женой принца императорской крови и адмирала скромного австрийского флота. Он желал для нее большей власти и стремился расширить влияние бельгийской короны. Король не забывал, что Максимилиан занимал второе место в династической очереди наследования. До тех пор у императора Франца Иосифа и его супруги Сисси родились только две дочери, и при отсутствии наследника мужского пола именно он официально считался прямым преемником австрийского престола.

Но он также понимал, что на фоне растущих националистических движений, охвативших Европу, будущее европейских монархий выглядело весьма туманным. И поэтому Леопольд потребовал от Франца Иосифа предоставить своему зятю «должность, достойную его происхождения и вместе с тем дающую ему широкое поле для деятельности». Император вовсе не горел желанием усиливать власть своего младшего брата, которого считал излишне романтичным, наивным и лишенным лидерских качеств. Однако под давлением бельгийского короля и зная о влиянии, которое тот по-прежнему имел на свою племянницу – королеву Викторию, Франц Иосиф в конце концов уступил. За пять месяцев до свадьбы он назначил брата генерал-губернатором итальянских провинций Ломбардии и Венеции, находившихся под властью Австрийской империи. Это был важный пост, но вместе с тем «подарок с ядом», ведь местное население крайне враждебно относилось к австрийскому господству.

Свадьбу назначили на конец июля 1857 года. Пока жених проводил последние дни холостяцкой жизни, путешествуя по северным провинциям Италии, которыми предстояло управлять, Шарлотта занялась подготовкой к церемонии и принимала первые подарки, прибывшие из Вены. Император Франц Иосиф прислал ей бриллиантовые диадему, ожерелье и браслет. Будущая свекровь эрцгерцогиня София, подписавшаяся как ее «дорогая мать», преподнесла брошь со скрытым внутри миниатюрным портретом Максимилиана.

Несмотря на всю радость, невеста чувствовала себя одинокой, особенно остро она тосковала по матери. У нее не было сестер, с кем можно было бы поделиться тревогами и сомнениями, бабушка Мария Амелия была уже слишком стара, чтобы давать советы о замужестве, а бывшая наставница графиня д́Юльст вернулась во Францию. Единственное, что поднимало ей настроение, – это письма от Максимилиана, где тот описывал архитектурную красоту Милана и великолепие ренессансных дворцов, которые вскоре должны были стать ее домом. Принц посоветовал Шарлотте как можно скорее начать учить итальянский язык, поскольку «без его знания она не смогла бы ни с кем общаться» в своем новом доме. Однако эрцгерцог не стал рассказывать невесте о напряженной политической обстановке, царившей в регионе, где вспыхивали восстания против австрийского гнета и бушевали националистические движения, жестоко подавляемые оккупационной армией. За несколько месяцев до этого его брат император Франц Иосиф и императрица Сисси предприняли официальную поездку в Милан, но знатные дамы отказались присутствовать на торжественном вечере в театре Ла Скала и вместо себя отправили горничных. Это стало болезненным унижением для императорской четы и тревожным сигналом, что их здесь не ждут.

В начале июня Максимилиан как новоназначенный генерал-губернатор посетил папу Пия IX, находившегося на отдыхе в Пезаро. Понтифик принял его с исключительной теплотой. Эрцгерцог был глубоко тронут тем, что ему позволили присутствовать на мессе, которую служил сам папа, – чести, которой ранее не удостаивался ни один монарх. После приватного обеда с Его Святейшеством Максимилиан был награжден орденом Пия IX. Он писал невесте: «Орден сам по себе не имеет большой мировой ценности, но для меня он стал настоящей реликвией, потому что исходит от Святейшего Отца». Шарлотта, отличавшаяся глубокой религиозностью, была растрогана этими подробностями визита и посчитала, что «столь сердечный прием» у папы является добрым предзнаменованием для их будущего.

За месяц до свадьбы королева Виктория пригласила Максимилиана в Лондон. Ее дядя король Леопольд сам об этом попросил, поскольку хотел, чтобы зять лично познакомился с членами британской королевской семьи. Эрцгерцог был потрясен великолепием английского двора и почтением, которым пользовалась королева. Проведя несколько дней с Викторией и ее супругом Альбертом, он произвел на них столь сильное впечатление, что те вскоре забыли о португальском претенденте. Королева написала королю Бельгии: «Я не могу выразить, насколько мне понравился эрцгерцог. Он обаятельный, умный, искренний, добрый, любезный, настоящий англичанин, если судить по чувствам и вкусам… Надеюсь, дорогой дядя, ты и вправду доволен тем, что нашел такого мужа для милой Шарлотты. Я уверена, что он сделает ее счастливой и вполне ее достоин».

27 июля, в жаркий летний день, состоялась свадьба Шарлотты Саксен-Кобург-Готской и Орлеанской и Максимилиана Габсбурга. Ей было 17 лет, ему – 25. Невеста появилась в Голубом зале королевского дворца в Брюсселе в «великолепном платье из белого шелка, расшитом серебром, с изысканными украшениями и длинной фатой – настоящим шедевром брюссельских мастериц, спадающей волнами по плечам, в диадеме из апельсиновых цветов и бриллиантов, искусно вплетенных в прическу». Эрцгерцог был облачен в синий с золотом парадный мундир адмирала австрийского флота.

Мэр города провел краткую гражданскую церемонию, после чего длинная процессия из членов королевских домов и приглашенных отправилась в дворцовую часовню, где кардинал и архиепископ Мехелена благословил молодоженов. Месса была скромной, быстрой и проходила без музыкального сопровождения, поскольку это была не королевская свадьба. Одним из свидетелей стала Мария Амелия Бурбон-Сицилийская, бабушка Шарлотты и последняя королева Франции. От имени императора Франца Иосифа присутствовал его младший брат эрцгерцог Карл Людвиг. От Англии прибыл принц-консорт Альберт, представляя королеву Викторию. После церемонии принцесса под руку с Максимилианом вышла на балкон и была встречена бурными овациями толпы, собравшейся на площади.

На следующий день старший брат невесты застал пару уже после пробуждения и отметил, что Шарлотта выглядела «усталой, но смиренной». Брат Леопольд, все записывавший в дневник и довольно нескромный в своих комментариях, оставил запись об их брачной ночи: «Бабушка рассказала Шарлотте о супружеских обязанностях и о естественном процессе этого акта. Похоже, что она не испугалась. Ночью Макс попытался осуществить акт; они легли спать вместе. По словам ее мужа, Шарлотта проявила себя очень благоразумно. Все прошло хорошо. Просто моя сестра была сильно озадачена и не переставала повторять: „Это удивительно, я поражена“. Нет нужды говорить, что ночь была ужасная, им пришлось очень жарко».

Прежде чем навсегда покинуть места своего детства и дорогих ей людей, Шарлотта захотела навестить могилу своей матери. В сопровождении одного Максимилиана она отправилась в церковь Лакена и помолилась в часовне, где покоились останки королевы Луизы Орлеанской. Принцесса опустилась на колени перед гробницей и на несколько минут погрузилась в свои мысли. Ей предстояло пережить еще одно печальное расставание – с пожилым отцом Леопольдом I, который был глубоко тронут, не смог сдержать слез и крепко обнял ее.

Жизнь пары начиналась как романтическая сказка. У них было все для счастья: молодость, амбиции, богатство и блестящее будущее, которое их ожидало в Италии. Максимилиан занимал важный пост и имел возможность продемонстрировать свои способности к управлению, в которых всегда сомневался его ревнивый старший брат. Шарлотта, став эрцгерцогиней Австрийской, также чувствовала, что рядом с мужем сможет сыграть значимую роль и помогать ему в его обязанностях.

После трогательных прощаний они покинули Брюссель поездом, направившись в немецкий город Бонн. Затем продолжили путь на пароходе, который увлек их в захватывающее путешествие по Дунаю до самой Вены. Эрцгерцогиня София приехала встретить их в Линце и сопровождала на последнем этапе пути.

Максимилиан, сын Франца Карла Габсбурга и Софии Баварской, родился во дворце Шенбрунн. Это была летняя резиденция австрийской императорской семьи и идиллическое место, с которым у эрцгерцога было связано множество счастливых воспоминаний. Шенбрунн стал первой остановкой на их пути в Милан и местом официального представления Шарлотты при венском дворе. Принцесса, которая провела детство в Тюильри и дворце Сен-Клу, была восхищена великолепием и роскошью этого барочного здания, насчитывавшего более 1400 залов и комнат, окруженного грандиозным парком с фонтанами, статуями, памятниками, аллеями и беседкой, откуда открывался великолепный вид на город. Максимилиан показал ей дворцовый ботанический сад с экзотическими растениями и птицами, где он любил уединяться в детстве.

В одном из роскошных залов в стиле рококо пару принял император Франц Иосиф вместе с двумя другими братьями – эрцгерцогом Карлом Людвигом, присутствовавшим на свадьбе, и младшим, эрцгерцогом Людвигом Виктором. Свекровь Шарлотты, эрцгерцогиня София, с первых минут осталась довольна невесткой, сочтя ее «образцом добродетели». В своих письмах Шарлотта с восторгом отзывалась о теплом приеме со стороны новой семьи: «Моя добрая свекровь приехала к нам из Линца и вела себя со мной очень по-матерински. Император и императрица тоже были очаровательны, как и вся семья. Я уже чувствую себя эрцгерцогиней по крови, потому что очень люблю их всех и с первого дня чувствую себя с ними как дома».

Но теплый прием не мог скрыть мрачную атмосферу, царившую в Шенбрунне. Императорский двор пребывал в трауре и был охвачен царившим в августейшей семье раздором. Императрица Сисси всего несколько месяцев назад потеряла свою первую дочь, которой было всего два года. С самого ее приезда в Вену – еще совсем юной девушкой, выданной замуж за императора Австрии, – ее отношения со свекровью были крайне напряженными.

Под предлогом того, что Сисси была слишком молода и неопытна, эрцгерцогиня София взяла на себя заботу о двух внучках, которых сразу после рождения отлучили от матери и воспитывали под ее строгим присмотром. Сисси, которая вела одинокую и несчастную жизнь при дворе, где чувствовала себя пленницей в золотой клетке, сумела убедить императора разрешить дочерям сопровождать их во время первого официального визита в Венгрию. Судьба распорядилась жестоко: обе девочки заболели, и менее крепкая, старшая София, скончалась от тифа. Это стало тяжелым потрясением для Сисси, свекровь же обвинила именно ее.

Во время короткого пребывания в Шенбрунне принцесса Шарлотта имела возможность познакомиться с императрицей, которая, прервав траур, поприветствовала ее и поздравила с бракосочетанием. Шарлотта была поражена ее внушительной фигурой и красотой, несмотря на строгое траурное платье. При росте метр семьдесят два Сисси была очень стройной, с осиной талией и длинными каштановыми волосами, собранными в оригинальную корону из кос. Шарлотта слышала, что императрица одержима уходом за своими волосами – она мыла их каждые три недели с помощью дорогих эссенций, коньяка и яичного желтка.

В то время Сисси было 19 лет, и ее эмоциональное состояние было очень хрупким. Потеря дочери выбила ее из равновесия: она почти не покидала спальню и отказывалась от еды. Появление Шарлотты только усугубило напряжение в семье. Чтобы досадить Сисси, эрцгерцогиня София начала открыто сравнивать своих двух невесток. Так, если прекрасная Сисси в ее глазах была «простенькой и провинциальной баварской принцессой, плохо говорящей по-французски и с манерами крестьянки», то Шарлотта была «дочерью и внучкой королей». София не переставала публично восхищаться тем, какая Шарлотта «образованная, блестящая, интеллектуально развитая и благородного происхождения».

Императрица Сисси всю жизнь винила «эту мелкую кобургскую выскочку» во всех бедах, постигших семью ее мужа. В частных беседах она называла ее «бельгийской уткой». Соперничество между двумя невестками, подогреваемое эрцгерцогиней Софией, переросло в пожизненную вражду. Шарлотта и Сисси не переносили друг друга.

Прежде чем отправиться в Милан, эрцгерцог захотел показать своей супруге замок, который он строил на итальянском побережье, в нескольких километрах от Триеста. Он рассказал ей, что два года назад, во времена службы в морском флоте, на Адриатике его застала сильная буря. Судно укрылось в бухте, и там он с восхищением открыл для себя живописную бухту Гриньяно и решил, что однажды возведет крепость на одном из ее скалистых утесов. Уже на следующий год земля была в его распоряжении, и 1 марта 1856 года началось строительство Мирамаре, как он назвал замок своей мечты.

Максимилиан работал над проектированием здания и обширного парка вокруг него со своим архитектором Карлом Юнкером, лично контролируя все детали. Особняк из белого известняка, с высокими башнями и бойницами, увенчанными зубцами, получился довольно экстравагантным, в духе Виттельсбахов, в «романтико-готическом стиле на немецкий лад». Он возвышался, словно мираж, на краю скалистого мыса, выходящего к прозрачным водам Адриатического моря. Мраморные лестницы замка вели к террасе, выложенной тирольским гранитом. Архитекторы пообещали, что строительство завершится в 1858 году, но не предвидели всех сложностей местности, поэтому сроки затянулись еще на два года.

6 сентября 1857 года, спустя шесть недель после свадьбы, Максимилиан и Шарлотта совершили свой официальный въезд в Милан – резиденцию австрийского правительства в Италии. Их приветствовали артиллерийскими залпами и гимнами Австрии и Бельгии, исполнявшимися военными оркестрами. На улицах народ встретил их без особого энтузиазма, но и без враждебности. Эрцгерцогиня Шарлотта была одета в шелковое платье вишневого цвета, а на ее голове красовалась корона из роз и бриллиантов. В великолепном Зале кариатид королевского дворца ее представили членам двора, аристократии и высшим чиновникам. Среди всех выделялся граф Дьюла, военный комендант Ломбардии и Венеции, прославившийся своей беспощадностью – тот самый, кого император Франц Иосиф выбрал для подавления мятежей.

Не подозревая о надвигающихся серьезных проблемах, Шарлотта словно витала в облаках. Первые дни супруги провели в королевском дворце Милана, расположенном рядом с Дуомо. Несмотря на то что этот дворец был даже роскошнее Шенбрунна, Шарлотту он угнетал: здание находилось в самом сердце старого города и не имело сада. Поэтому вскоре они переехали на королевскую виллу в Монце – неоклассическое архитектурное сокровище внушительных размеров, менее пышное, но окруженное просторным парком в английском стиле с фонтанами, вековыми деревьями и лужайками.

Во всех дворцах, находившихся в их распоряжении в Милане, Монце и Венеции, молодые эрцгерцоги пользовались настоящим королевским двором: ливрейными лакеями, камер-юнкерами, мажордомами, мавританскими пажами, чернокожими слугами, фрейлинами и вооруженной охраной. После аскетического и уединенного детства рядом с матерью Шарлотта наслаждалась бурной светской жизнью. «Признаюсь вам, моя дорогая графиня, – писала она своей бывшей воспитательнице, – не знаю, личная ли это особенность или дар Божий, но приемы меня радуют, вечера и обеды развлекают, не утомляя. Возможно, когда я стану постарше, все это мне наскучит, но пока я наслаждаюсь этим очарованием и новизной». В свои 17 лет она чувствовала себя королевой и безупречно исполняла эту роль, к которой была прекрасно подготовлена.

Но у Шарлотты было и доброе, отзывчивое сердце – наследие ее матери, и, следуя ее примеру, она не забывала о благотворительности: посещала приюты и больницы, жертвовала значительные средства на образование девушек из небогатых семей. Постепенно она приобретала все большую популярность среди простых людей, которые ценили ее доброту и разговоры с ними на почти безупречном итальянском. Первые письма Шарлотты из Италии были полны оптимизма и счастья. «Я не могу быть счастливее, – записала она в своем дневнике. – Макс – совершенство во всем. Такой идеальный, такой набожный, такой нежный! Я наслаждаюсь полным счастьем и совсем не тоскую по прежней жизни. Все, что нужно моему сердцу и душе, я нашла здесь».

Через несколько месяцев после свадьбы поползли слухи о том, что Шарлотта беременна, и даже ее бабушка по матери Мария Амелия поспешила отправить ей теплое поздравление. Но это оказался ложный слух, что только усилило давление – от нее ждали рождения наследника. После первых недель восторга от новой жизни в Италии в ее письмах все чаще звучала тема одиночества. Ее супруг был постоянно занят, у него было множество планов и обязанностей, и они проводили вместе мало времени. Это была совсем не та семейная жизнь, о которой она мечтала.

Император Франц Иосиф с самого начала не доверял своему брату, которого считал «харизматичным либералом и гуманистом». Его политические взгляды были диаметрально противоположны взглядам императора, сторонника абсолютной монархии и защитника старого порядка. Франц Иосиф из Вены требовал от Максимилиана проявлять меньше мягкости к итальянцам и обращаться с ними строже, чтобы «искоренить их дурные привычки». Но эрцгерцог был глубоко потрясен кровавыми репрессиями, проводимыми по приказу императора, и считал своей главной задачей «помогать народу». Он принялся вершить справедливость, улучшать условия жизни своих подданных, оздоравливать города, сохранять культурное наследие, развивать образование и здравоохранение…

…Он вел лихорадочную деятельность: ездил из одного города в другой, одновременно строил верфи и порты, парки, музеи, системы канализации и ирригации, организовывал кампании по борьбе с малярией, восстанавливал дворцы и библиотеки. Шарлотта беспокоилась о его здоровье, ведь он почти не заботился о себе, настолько был поглощен своими проектами, и ей было больно, что он не брал ее с собой. Его долгие отлучки становились для нее все более невыносимыми. «Принцессы должны уметь скучать с достоинством», – как-то напомнила ей бывшая наставница. Но Шарлотта, воспитанная как будущая правительница, чувствовала себя недооцененной супругом, который относился к ней снисходительно, как к ребенку.

Несмотря на неустанную работу и на то, что многие итальянцы по достоинству оценили усилия Максимилиана, тот пользовался поддержкой лишь меньшинства. Аристократия Ломбардии – великие семьи Висконти, Дандоло и Борромео – отказывались от его приглашений. Восстания против иностранных оккупантов происходили почти ежедневно, а борьба за объединение Италии, возглавляемая харизматичным графом Кавуром, становилась все мощнее. Весной 1858 года эрцгерцог почувствовал себя изнуренным и утратил силы для дальнейшей борьбы. Его разочарование усугублялось тем, что военные австрийской армии подчинялись напрямую императору Францу Иосифу, и он сам не имел решающего голоса. Солдаты считали его слабым и недостаточно мужественным. Генерал Дьюла, командующий военными силами в регионе, написал: «За этой романтичной и чувствительной внешностью скрывается нечто бессильное и, что еще хуже – женоподобное. Говорят, что его напыщенность – всего лишь прикрытие для распущенного нрава».

21 августа 1858 года Сисси и Франц Иосиф стали родителями долгожданного наследника австрийского престола – принца Рудольфа. Максимилиан, таким образом, оказался третьим в очереди на трон, и, хотя он искренне порадовался за своего брата, эта новость усугубила его подавленное состояние. Шарлотте он по-прежнему не открывал всей серьезности происходящего и откровенничал лишь с ее бабушкой. «Теперь слышен только один голос – голос возмущения и недовольства, звучащий по всей стране, и против него я один, бессильный; не то чтобы я боялся – Габсбурги не знают страха, – но мне стыдно, и я молчу… Если все будет продолжаться так же, мне придется отправить Шарлотту в Брюссель к отцу. Женщине молодой и неопытной нечего делать там, где грозит опасность. Сейчас мы живем в полном хаосе», – писал он в отчаянии.

К концу года он начал опасаться, что его молодую жену могут оскорбить или даже угрожать ей на улицах, поэтому они перестали появляться на публике. Теперь им уже не удавалось посещать театр Ла Скала – их там встречали свистом и бранью. Вся та популярность, которой они пользовались в первые месяцы, исчезла. Чтобы уберечь Шарлотту, Максимилиан решил отправить ее на время в Бельгию, но она отказалась бежать в Брюссель и настояла на том, чтобы остаться рядом с мужем. Как обычно, она продолжала ездить в карете по своим дворцам в Милане и Монце, а также гулять пешком по улицам и площадям Венеции без всякой охраны.

В начале января 1859 года на севере Италии началась первая волна мобилизации. Граф Кавур, тайно встретившись с Наполеоном III, заручился поддержкой императора Франции на случай войны с Австрией – в обмен на уступку Савойи. Судьба Италии уже была решена – и все это за спиной Максимилиана.

Опасаясь дальнейшего обострения ситуации, эрцгерцог отправил Шарлотту в Триест, на виллу Лазарович, где он сам когда-то жил в самые счастливые годы своей юности, будучи морским офицером императорского флота. Расположенная на склоне холма с видом на море, вилла была обставлена Максимилианом с изысканным вкусом. Шарлотта нашла ее уютной и очень комфортной, но ее терзала тревога: в случае начала войны ее муж мог оказаться на борту корабля в морском сражении. «Прошел всего месяц, а я пережила множество мучительных минут, непрестанно беспокоясь за того, кому принадлежу всецело и кто остался один, окруженный врагами. Любая разлука с моим дорогим эрцгерцогом причиняет мне боль, но намного больше – именно сейчас!»

С каждым днем, проведенным в Триесте, Шарлотта постепенно обретала душевное равновесие и вновь начала надеяться на скорую встречу с мужем. Близость моря, отсутствие обязанностей и умиротворяющая атмосфера помогли ей забыть стресс последних месяцев.

Тем временем горечь Максимилиана только усиливалась, и он делился с матерью своими чувствами: «Видеть, как рушится то, что досталось с таким трудом; ежедневно пребывать в неизвестности – чем все закончится, будучи окруженным враждебными прихлебателями; постоянно сомневаться – одобрят ли мои действия в Вене; жить с тревогой, зная, что моя жена может быть недовольна или в опасности; не зная, освистают ли нас сегодня в театре и вернемся ли мы живыми с прогулки. Это ужасное положение».

Во дворце Милана он чувствовал себя одиноким и будто бы сосланным: вся его жизнь свелась к работе, и он стал напоминать затворника. Разлука сблизила супругов, и Максимилиан начал чаще писать Шарлотте, стараясь ее успокоить и быть с ней более нежным. Но реальность становилась все тревожнее – война была уже не за горами. Усилившаяся напряженность и беспорядки на улицах заставили Франца Иосифа отказаться от помощи брата. Максимилиан был отстранен от всех обязанностей.

10 апреля 1859 года эрцгерцог получил официальное письмо об увольнении, которое повергло его в глубокую печаль. Брат не только снял его с поста губернатора, но и публично унизил, освободив от должности адмирала австрийского флота. Весной того года французы нанесли поражение австрийцам в битве при Мадженте, а летом – при Сольферино. 11 июля Франц Иосиф был вынужден подписать мир с Наполеоном III. Австрия должна была оставить Италию и уступить Ломбардию, сохранив при этом Венецию. Наполеон, зная, что венецианцы симпатизировали молодым эрцгерцогам, предложил Францу Иосифу создать автономное королевство с Максимилианом и Шарлоттой во главе. Ответ императора был холоден и категоричен: «Прежде чем допустить подобное, Австрия возобновит войну».

Всего два года продлилось правление Максимилиана Габсбурга в Италии, и последние часы, проведенные им на вилле Реале в Монце, были особенно болезненными. Он чувствовал себя неудачником, преданным собственным братом. Наполеон, столь обходительный с ним в Париже, тоже его разочаровал. Однако признание его заслуг пришло со стороны врага – героя итальянского Сопротивления, графа Кавура. Узнав о падении эрцгерцога, тот с облегчением признался: «Знаете, кто был нашим самым грозным врагом в Ломбардии, кого мы боялись и чьи шаги отслеживали ежедневно? Эрцгерцог Максимилиан – молодой, деятельный, инициативный, полностью преданный трудному делу завоевания доверия миланцев – и он почти добился успеха. Его настойчивость, его манера управления, его справедливый и либеральный дух уже отняли у нас многих сторонников. Провинции Ломбардии еще никогда не были столь благополучны и хорошо управляемы. Слава Богу, венское правительство, как всегда, вовремя вмешалось и, следуя своей привычке, не упустило случая совершить глупость – политическую ошибку, роковую для Австрии и крайне выгодную для Пьемонта».

Тем летом 1859 года Максимилиан наконец смог воссоединиться с Шарлоттой, и они поселились в Кастеллетто – скромном двухэтажном особняке, расположенном у самого леса напротив парка Мирамаре. Он был построен императором как временное жилье, пока завершалось строительство главного здания. Блестящее будущее, которое король Леопольд I мечтал обеспечить своей дочери, оказалось иллюзией, и пессимизм овладел молодой парой. Максимилиану было 27 лет, у него не было никакой должности, и будущее казалось неясным. Истощенный, подавленный, с подорванным здоровьем, он чувствовал себя полным неудачником. Запершись в своем кабинете, он писал трагические стихи, в которых смерть представлялась ему «сладким избавлением».

Шарлотта вышивала, рисовала, играла на пианино, читала и каждый день писала письма своему отцу, братьям, бабушке по матери и графине д́Юльст. Эрцгерцог все свое время и энергию посвящал обожаемому замку. Его особой гордостью были тщательно спланированные сады в английском стиле, окружающие Мирамаре. Чтобы превратить 22 гектара скал и неровной почвы в цветущий оазис, пришлось завозить плодородную землю издалека. По его аллеям и дорожкам росли кипарисы из Ливана, инжир из Гималаев, кедры из Северной Африки и секвойи из Калифорнии, а также пальмы, оливковые деревья и хвойные растения со всей Европы.

Впервые после свадьбы Максимилиан и Шарлотта оказались одни и в ограниченном пространстве. Они почти не принимали гостей и проводили много времени вместе в Кастеллетто, окруженные экзотическими предметами, картинами, бюстами, антиквариатом и множеством книг, которые Максимилиан привез из путешествий по Ближнему Востоку. Во время этого вынужденного уединения стали проявляться различия между супругами, у которых было мало общего. Шарлотта была очень рассудительной и строгой, она обладала аналитическим умом; пережитые в детстве трагедии сделали ее замкнутой и склонной к меланхолии.

Максимилиан был полной противоположностью Шарлотты: у него было счастливое детство во дворце Шенбрунн, он был любимцем своей матери, которая исполняла все его капризы. «Добряк Макс», как его называли младшие братья, обладал наивным, веселым и мечтательным характером. Его страстью были путешествия и море. Он любил называть себя «морским принцем».

Осенью 1859 года, пока в замке Мирамаре продолжались строительные работы, супруги открыли для себя настоящий рай – небольшой остров Лакрома на далматинском побережье, покрытый густой растительностью и ароматными травами, с крошечным соленым озером. По легенде, здесь потерпел крушение король Ричард Львиное Сердце на обратном пути из Крестовых походов. Единственным зданием на острове были руины старого бенедиктинского монастыря. Когда пара прибыла туда, они сразу влюбились в это место. Однако, поскольку Максимилиан сильно влез в долги из-за строительства Мирамаре, остров купила Шарлотта. «Лакрома, наш остров Робинзона, почти никем не посещается, но он мне очень нравится как дача. Здесь мы купаемся в море, катаемся верхом, плаваем, гуляем по лесу. У нас всегда находится тысяча способов насладиться его чудесной природой и мягким климатом», – писала она.

Никто не рассказал ей, что над этим идиллическим уголком, омываемым водами Средиземного моря, тяготеет проклятие. По местной легенде, все владельцы острова были обречены умереть насильственной смертью. Это стало зловещим предзнаменованием грядущих трагедий. Максимилиан так и не успел вполне насладиться этим убежищем, где мечтал провести старость и написать мемуары. Остров перешел по наследству к его племяннику Рудольфу – единственному сыну Франца Иосифа и Сисси, наследнику австрийского престола, который в 1889 году покончил с собой в охотничьем домике в Майерлинге под Веной.

В Брюсселе отец Шарлотты и ее братья все больше беспокоились о положении принцессы, но еще больше о том, что у нее до сих пор не было детей. Прошло почти три года со дня свадьбы, и слухи становились все настойчивее. Одни считали, что Шарлотта бесплодна, другие полагали, что Максимилиан мог заразиться венерическим заболеванием в портах Танжера и Алжира, которые он посещал в своей юности моряком. Истина, несмотря на старания скрыть ее от семьи, заключалась в том, что их супружеское счастье было недолгим, и отношения между ними охладели. Максимилиан все еще был травмирован смертью своей первой большой любви, которую так и не смог забыть.

Он долго оставался холостяком, и многие приписывали это кончине его невесты Марии Амелии де Браганса, дочери императрицы Бразилии. Он познакомился с ней во время визита в Лиссабон, когда ему было почти 20 лет, и сразу же влюбился. Она была прекрасной, светловолосой и хрупкой. Через несколько месяцев он сделал ей предложение во время прогулки по садам королевского дворца Алвор-Помбал, родовой резиденции португальских монархов. Вернувшись в Триест, он официально объявил о помолвке. Но 4 февраля 1853 года юная принцесса скончалась от туберкулеза в Фуншале, столице Мадейры. Ей был всего 21 год. Ее мать, императрица, завещала все ее вещи Максимилиану – «тому, кого она бы хотела видеть своим зятем, если бы Господь сохранил ее возлюбленную дочь Марию Амелию».

С течением времени Максимилиан становился все более апатичным, и его угнетала праздная жизнь в Кастеллетто в Мирамаре. Однажды утром он сообщил Шарлотте, что намерен отправиться в Бразилию, чтобы навестить своего двоюродного брата императора Педру II. Заодно он планировал организовать ботаническую экспедицию для сбора образцов растений и насекомых. К ее удивлению, он предложил ей присоединиться к нему в этом путешествии. Принцесса пришла в восторг от идеи разделить с супругом это приключение. Это могло бы стать их запоздалым медовым месяцем, который они так и не смогли провести из-за назначения Максимилиана на пост наместника.

В волнении Шарлотта начала собирать вещи. В письме к отцу она с восторгом сообщала, что в начале ноября 1859 года они отправятся в плавание на пароходе Fantasie, сделав остановки в Малаге, Альхесирасе и Гибралтаре. Первым этапом путешествия стал португальский остров Мадейра, где умерла Мария Амелия де Браганса. Ступив снова на эти земли, Максимилиан погрузился в воспоминания, и его охватила печаль. В дневнике он записал: «С грустью я вновь вижу долину Машику и милый Санта-Круш, где семь лет назад мы провели столь сладкие моменты, семь лет, полные радостей и горестей, испытаний и горьких разочарований… Верный своему слову, я вновь ищу в волнах океана покой, которого уже не может дать тревожная Европа моей измученной душе. Но меня охватывает глубокая меланхолия, когда я сравниваю эти два периода. Тогда я только пробуждался к жизни и с радостью устремлялся к будущему. Сегодня же я чувствую усталость, мои плечи уже не легки и свободны – они несут тяжелую ношу горького прошлого».

Он все еще не мог пережить утрату, и, несмотря на присутствие Шарлотты, его одолевали мрачные мысли. Пока она описывала в письмах отцу зеленые поля сахарного тростника, восхитительные тропические фрукты и великолепные пейзажи острова, Максимилиан посещал в Фуншале туберкулезный госпиталь имени Марии Амелии, основанный ее матерью в память о дочери. Он также зашел в дом, где умерла его возлюбленная, «где угасла жизнь, призванная стать залогом моего единственного и спокойного счастья».

Когда пара должна была продолжить путешествие в Бразилию, неожиданно Максимилиан решил оставить Шарлотту на Мадейре. Хотя причины этого решения никогда не были прямо названы, официально объявили, что принцесса заболела. Позднее эрцгерцог пояснил, что принял это решение потому, что его супруга страдает морской болезнью. Леопольд I не мог поверить, что его зять оставил дочь одну на далеком острове посреди Атлантического океана. В течение трех месяцев разлуки Шарлотта, как всегда, скрывала свое истинное состояние, даже тот факт, что ей пришлось встречать Рождество в одиночестве. По крайней мере, она наслаждалась теплой зимой в этих широтах, совершала прогулки, занималась живописью и много писала. Именно тогда она написала две небольшие книги: «Зима на Мадейре» и «Воспоминания о путешествии на борту Fantasie». В них она ни словом не обмолвилась ни о своей печали или одиночестве, ни о разочаровании, которое испытала, когда поняла, что их свадебное путешествие обернулось признанием, что ее супруг до сих пор не забыл свою первую и настоящую любовь.

Максимилиан также не упоминал Шарлотту в своем путевом дневнике во время пребывания в Бразилии, где, по его словам, он пережил «самые счастливые дни своей жизни». Без жены он чувствовал себя свободным и вновь обрел вкус к жизни. По прибытии в Баию он написал: «Это один из тех редких счастливых дней в жизни человека, когда восторженное чувство победы и уверенность в том, что достигнуто небывалое, сливаются в неописуемом восторге от возможности исследовать и познавать целый новый мир. Мой дух и чувства обострились, чтобы уловить все новое, все чудесное, что прежде я знал лишь по книгам и в воображении».

Тем временем на Мадейре бельгийская принцесса продолжала встречать одинокую зиму, тогда как ее супруг наслаждался путешествием по Бразилии. Несмотря на то что отец и братья Шарлотты были озадачены и в письмах не раз спрашивали ее, почему она не поехала вместе с Максимилианом, она так и не дала им никакого объяснения. Из ее уст не сорвалось ни упрека, ни слова осуждения в адрес мужа.

Лишь в начале января 1860 года Максимилиан впервые прислал ей письмо с нотками любви: «Эта страна исключает всякую возможность прогулок и поездок для дам. Только человек, способный преодолеть великие испытания, может чувствовать себя комфортно в Бразилии… Очень скоро я вернусь в Баию, а затем, расправив крылья любви, полечу на Мадейру – к тебе, моя жизнь».

5 марта 1860 года Максимилиан воссоединился со своей супругой на Мадейре. Они были в разлуке три месяца, и их встреча оказалась далеко не романтичной. Всем было очевидно, что отношения супругов во время этого путешествия серьезно пошатнулись. Даже подарок – драгоценность, получившая имя «Бриллиант Максимилиана», приобретенная им в Бразилии, не смогла усмирить ее негодование.

Через неделю они сели на корабль и отправились обратно в Мирамаре, где снова поселились в Кастеллетто, так как переезд в замок был еще невозможен. Через месяц старший брат Шарлотты принц Леопольд сделал остановку во время круиза по Средиземному морю и заехал навестить эрцгерцогов. Наследник бельгийского престола был встречен супругами с большой сердечностью, но атмосфера в доме была тягостной и напряженной. Он заметил, что Шарлотта, которой исполнилось 19 лет, спит одна и потеряла былую жизнерадостность.

В своем дневнике Леопольд записал: «Мне жаль свою бедную сестру. Она перешла от величия Милана и Венеции к этому маленькому дому – хранилищу всей былой роскоши и настоящему складу мебели. Мой шурин располнел… и его зубы стали хуже; одним словом, бедняга, к тому же почти совсем облысевший, не выглядит выигрышно».

Максимилиан повел гостя осматривать замок Мирамаре, строительство которого уже подходило к завершению. В парке он показал ему пруд с лебедями, швейцарское шале, террасы, украшенные статуями в греческом и римском стиле, оранжереи с орхидеями и восточный павильон для отдыха. Рядом с замком был построен миниатюрный причал, охраняемый египетским сфинксом, которого эрцгерцог привез из одной из своих поездок в Каир. Леопольд признал, что место великолепное, хотя и счел, что буйное воображение его «эксцентричного» шурина зашло слишком далеко. Но больше всего Леопольда поразило то, что все приданое было потрачено на строительство этого замка и сестра вложила в него значительную часть собственных средств.

Через три года после свадьбы Максимилиан и Шарлотта наконец смогли переехать в замок Мирамаре. Супруги обосновались на первом этаже, так как на втором еще продолжались отделочные работы. В многочисленных письмах к родственникам и к графине д́Юльст принцесса описывала внутреннее убранство резиденции, оформленной с большим размахом и экстравагантным смешением стилей. Каждая комната имела свою тематику: так, Голубой салон был украшен мебелью в стиле голландского рококо, а Японский салон – восточной мебелью и тончайшим фарфором. В Музыкальном салоне Шарлотта играла по вечерам на фортепиано. Морская тематика, любимая эрцгерцогом, отчетливо прослеживалась в его спальне, оформленной как каюта корабля, а его кабинет был точной копией командной рубки фрегата «Новара» – гордости австрийского флота. На потолке Зала розы ветров вращалась большая морская роза, благодаря которой можно было определить направление ветра, не выходя из замка. В замке имелась и часовня, оформленная как копия храма Гроба Господня в Иерусалиме с обшитыми ливанским кедром стенами.

Эрцгерцог снова окунулся в светскую жизнь и получал удовольствие от вечеров в Мирамаре в компании офицеров австрийского гарнизона и своего верного друга графа Шарля де Бомбеля, сына его бывшего наставника. Этот молодой человек с детства был особенно близок к Максимилиану и сопровождал его во всех путешествиях, в том числе и в мексиканской авантюре. На этих собраниях также присутствовал Шерцен Лехнер – первый камердинер Максимилиана, человек грубый и невежественный, которого тот, вопреки мнению всех, включая Шарлотту, назначил своим канцлером. Его недолюбливали за заносчивость и деспотичное поведение.

Каждую неделю Максимилиан и Шарлотта приглашали иностранных гостей посетить картинную галерею замка и послушать, как эрцгерцог играет на большом органе в главном салоне.

Несмотря на то что на публике они выглядели как идеальная пара, в действительности супруги уже вели раздельную жизнь. Никто не мог объяснить причины этой загадочной отдаленности, и лишь Хосе Луис Бласио, личный секретарь Максимилиана, сумел собрать некоторые сведения. В своих мемуарах он писал: «Сначала они казались влюбленными друг в друга и жили в полном согласии, но после одной поездки в Вену это супружеское счастье было разрушено, и в личной жизни любовь и доверие исчезли. С тех пор они каждую ночь спят раздельно». Он предполагал, что, возможно, Шарлотта узнала об измене эрцгерцога и не смогла этого простить.

Факт оставался фактом: у них не было детей, которые могли бы их объединить, а Шарлотта втайне страдала от слухов о своем предполагаемом бесплодии. Максимилиан много времени проводил в своей библиотеке, насчитывающей более 6000 томов, украшенной глобусами и мраморными бюстами Данте, Гомера и Гете. Он читал классиков, работал над мемуарами о путешествии в Бразилию и своим новым увлечением – изучением аэронавтики. «Если гипотеза о воздушных шарах когда-нибудь станет реальностью, я займусь полетами и найду в них величайшее наслаждение – в этом нет сомнений», – записал он.

Сады были открыты для публики, и по воскресеньям посетители могли прогуливаться по аллеям и дорожкам, восхищаясь тем, как этот молодой Габсбург превратил бесплодную и каменистую местность в шедевр ландшафтного искусства. «Все иностранцы, а сюда приезжает очень много людей, удивляются тому, что эрцгерцог сделал в Мирамаре, и каждый раз восхищаются этим. По воскресеньям сад полон народа. Перед замком играет музыка. Мы тогда ужинаем на балконе, с которого видно все происходящее и откуда можно наблюдать за гуляющими», – писала Шарлотта графине д́Юльст.

Хуже всего Максимилиан переносил поездки в Вену, на которые иногда был вынужден соглашаться. Они наполняли его горечью и печалью. Хотя мать всегда встречала его с теплой заботой, он чувствовал холодное отвержение со стороны брата – императора Франца Иосифа. Зато императрица Сисси всегда искренне радовалась его приезду. После возвращения с Мадейры эрцгерцог подробно описал при дворе красоты этого португальского острова, произведшего на него неизгладимое впечатление. Сисси, которой скоро должно было исполниться 24 года, постоянно страдала от проблем со здоровьем и мечтала только об одном – уехать из Вены в место с более мягким климатом. Разговоры с любимым деверем пробудили в ней сильное желание увидеть этот рай посреди Атлантики собственными глазами.

Несмотря на возражения всех окружающих, она отплыла на Мадейру и провела там всю зиму 1861 года – пять месяцев вдали от императорского двора. Франц Иосиф, который горячо любил свою супругу, несмотря на ее капризы и эксцентричность, был в бешенстве на брата. Он обвинил Максимилиана в том, что тот подтолкнул императрицу к побегу от своих обязанностей при дворе и увез ее от него.

На обратном пути Сисси сделала остановку в Мирамаре, где император тут же поспешил к ней. Императорская чета несколько дней жила в замке, но это пребывание лишь усилило напряженность между двумя невестками. Именно тогда Шарлотта, наблюдая, как ее муж смеется и ведет задушевные разговоры с Сисси, вдруг осознала, что Максимилиан был тайно влюблен в императрицу. У них было много общего: оба обожали поэзию, искусство, море, корабли, путешествия в далекие экзотические края… Они были мечтателями и авантюристами по натуре, которым было тесно в строгих рамках помпезного венского двора. Это открытие еще больше обострило уже существовавшую вражду между ними – на сей раз из-за жгучей ревности.

Хотя ее супружеская жизнь была весьма несчастливой и монотонной, Шарлотта отказывалась признать, что все кончено. В письмах к своей бабушке и доверенной подруге Марии Амелии она жаловалась: «Мы слишком молоды, чтобы предаваться праздности. – И добавляла: – До сих пор я слишком мало знала жизнь, чтобы желать чего-то вне рамок моего домашнего круга, достойное любви и борьбы… Все, чего я желаю, – сделать что-то хорошее в этом мире, и мне нужен горизонт шире, чем тот, что я имею сейчас». Ее престарелый отец король Леопольд I прекрасно понимал ее разочарование и сожалел, что его дочь, которая с таким усердием посвящала себя учебе, теперь оказалась на второстепенной роли в составе королевской семьи. Издали он страдал за нее и писал в письмах, что так продолжаться не может – «сидеть без дела и смотреть, как жизнь проходит на скале у моря».

Шарлотта по-прежнему была влюблена в Максимилиана и никогда бы не оставила его. Она очень им гордилась и не теряла надежды, что судьба переменится. В письме к графине д́Юльст она призналась, что мечтает о лучшей жизни и твердо верит в то, что однажды к эрцгерцогу Максимилиану придут слава и признание, в которых до сих пор ему отказывали: «Потому что он рожден для этого и наделен Провидением всем, что делает народы счастливыми, и мне кажется невозможным, чтобы это признание навсегда осталось незамеченным, едва блеснув на три года». И этот день приблизился, когда в Мирамаре прибыл неожиданный гость, изменивший их судьбу.

4 октября 1861 года министр иностранных дел Австрийской империи граф Рехберг объявил о своем приезде в замок Мирамаре. Его визит был тайным, и, встретившись с хозяевами, он сразу перешел к делу, которое привело его с такой срочностью.

Его миссия как представителя правительств Парижа и Вены заключалась в том, чтобы выяснить, согласен ли эрцгерцог принять корону Мексики. И император Франц Иосиф, и Наполеон III были едины в поддержке его кандидатуры. Во время встречи, продолжавшейся много часов, граф не скрывал серьезности ситуации в стране, трон которой предлагался Максимилиану.

После обретения независимости от Испании эта бывшая колония переживала тяжелые политические потрясения: либералы и консерваторы вели ожесточенную борьбу за власть. Мексика перенесла более двухсот государственных переворотов, а президенты сменялись настолько часто, что редко кто задерживался в должности более года. В условиях хаоса мексиканский военный лидер Агустин де Итурбиде был провозглашен императором под именем Агустин I. Однако основанная Первая Мексиканская империя просуществовала лишь десять месяцев, а сам монарх в итоге был расстрелян. С января 1858 года в Мексике правил Бенито Хуарес – индиец сапотекского происхождения, который учредил республику и стал заклятым врагом консерваторов. Ему было 52 года, и, хотя детство его прошло в бедности, благодаря уму и силе воли он стал юристом и достиг вершины политической карьеры.

Максимилиан и Шарлотта внимательно выслушали своего гостя, который также объяснил им, что представители ряда самых знатных и богатых семей страны, находящихся в эмиграции, выступают против Хуареса и желают установить монархию и жесткую власть, способную обеспечить стабильность. Одним из таких известных мексиканских монархистов был Хосе Мануэль Идальго, проживавший в Париже. Этот привлекательный и обаятельный мексиканский дипломат, сын испанцев и обладатель большого состояния, поддерживал хорошие отношения с императрицей Евгенией де Монтихо, супругой Наполеона III, которую знал с детства. Во время своей службы в посольстве Испании он часто бывал во дворце Ариса в Мадриде, резиденции родителей Евгении. В сентябре 1861 года Идальго встретился с французской императрицей в Биаррице, где оба проводили отпуск, и она пригласила его на ужин в свою резиденцию – виллу Эжени. Пепе Идальго, как она его ласково называла, рассказал ей, что в его любимой Мексике царит анархия, католическая церковь лишена своих владений, а духовенство подвергается преследованиям. Он также утверждал, что единственный способ спасти Мексику – это покончить с «неверующим индейцем Бенито Хуаресом» и с помощью Франции основать в стране великую христианскую империю.

Первой реакцией императрицы после этих слов было восклицание: «Но, мой друг, вы что, думаете, будто мы все еще живем во времена Филиппа II?»

Тем не менее убедительное красноречие Хосе Мануэля Идальго в конце концов поколебало Евгению, и она решила принять на себя роль защитницы веры. Уроженка Гранады и глубоко верующая католичка, горячо любившая Испанию, она почувствовала, что ее «моральный долг – спасти бывшую жемчужину Испанской империи, владевшей Мексикой на протяжении трехсот славных лет».

Евгения переживала тогда непростой жизненный период. Ей было 35 лет, она страдала от депрессии и проблем со здоровьем. Год назад от туберкулеза умерла ее старшая сестра Пака, с которой она была очень близка, и до сих пор не оправилась от этой утраты. Ее супружеская жизнь тоже была несчастливой: несмотря на то что она подарила Франции наследника мужского пола, ее муж Наполеон III не отказался от многочисленных любовных интрижек. Одной из его последних возлюбленных стала обворожительная графиня де Кастильоне, которая в течение года своего романа с императором публично унижала Евгению и стала ее заклятой соперницей.

Та случайная встреча в Биаррице с обаятельным и разговорчивым мексиканским другом дала императрице повод вновь почувствовать вкус к жизни и проявить свою власть над супругом. Наполеон вскоре воодушевился идеей, которую вынашивал уже давно, и при полной поддержке влиятельных мексиканских эмигрантов началось обсуждение кандидатур на мексиканский трон.

Хосе Мария Гутьеррес де Эстрада, политик-консерватор и глубоко религиозный католик, был хорошим другом Идальго. В прошлом министр иностранных дел и богатый землевладелец из Юкатана, он уже много лет путешествовал по европейским дворам в поисках поддержки для восстановления монархии в Мексике. Интересно, что Гутьеррес де Эстрада был зятем графини Лютцов, одной из бывших придворных дам эрцгерцогини Шарлотты при дворе в Милане, которая сопровождала своих господ в их несчастьях вплоть до Мирамаре. Графиня знала о разочаровании и унынии, охвативших супругов, и не сомневалась – если поискать католического европейского принца, достойного занять трон Мексики, то наилучшим кандидатом был бы Максимилиан Габсбургский.

Шарлотте проект мексиканской короны с самого начала показался «довольно заманчивым», как она призналась своему брату Леопольду. Она не сомневалась, что ее супруг обладает всеми необходимыми качествами, чтобы управлять великой империей. Мысль о том, чтобы стать императрицей и тем самым встать вровень со своей невесткой Сисси, еще сильнее разжигала ее воображение. Шарлотта также надеялась, что вдали от венского двора, с основанием новой империи в далекой стране, она добьется возвращения любви в браке.

Но эрцгерцог относился к этой идее менее романтично и с большей осторожностью. Руководствуясь своим глубоким чувством чести, он записал в дневнике следующие строки: «Меня всегда сочтут готовым, при любых обстоятельствах моей жизни, на самые тяжелые жертвы ради Австрии и могущества моего Дома. В данном случае жертва будет тем более тяжелой – и для моей супруги, и для меня, – поскольку речь идет о том, чтобы покинуть Европу и образ жизни, к которому мы привыкли».

Прежде чем попрощаться с графом Рехбергом, эрцгерцог поставил главное условие: в Мексике должен быть проведен плебисцит, чтобы узнать мнение народа – желает ли он республику или монархию. Только после того, как будет известен результат голосования, он согласится принять корону.

Максимилиан и Шарлотта не знали, что к тому времени, когда граф Рехберг предложил эрцгерцогу занять древний трон Монтесумы, столица этой страны уже была оккупирована французскими войсками. В июле 1861 года президент Мексики Бенито Хуарес принял решение приостановить на два года выплаты по внешнему долгу перед Англией, Испанией и Францией. Кровопролитная Гражданская война, известная как Реформаторская, которую три года вели между собой либералы и консерваторы, оставила страну в разрухе и фактически в состоянии банкротства. Конфликт закончился разгромом консерваторов и утверждением Бенито Хуареса, лидера либералов, в должности президента. Теперь ему нужно было восстановить государственные финансы, а оплата огромного внешнего долга на миллионы песо была непосильна.

Ответные меры не заставили себя ждать: в рамках Лондонской конвенции три державы договорились отправить военные силы в Мексику, чтобы отстоять свои интересы. Однако в январе 1862 года после высадки в порт Веракрус представители Великобритании и Испании быстро поняли, что настоящая цель Наполеона III вовсе не взыскание долга, а завоевание Мексики и навязывание ей монархии, которая служила бы интересам его колониальной политики. Воспользовавшись тем, что Соединенные Штаты были поглощены Гражданской войной, французский император увидел возможность расширить влияние Франции в Америке и сдержать амбиции экспансии США. Заключив соглашение с Бенито Хуаресом, Англия и Испания вывели свои войска из Веракруса. В Мирамаре эрцгерцог и Шарлотта проводили долгие часы в библиотеке замка, изучая книги по истории, экономике и политике Мексики. В представлениях того времени Мексика казалась раем, который описал великий географ Александр фон Гумбольдт: густые джунгли и леса, тропические цветы, дымящиеся вулканы, водопады, храмы древних цивилизаций, бесконечные пляжи и экзотические птицы. Они также начали изучать испанский язык под руководством католического священника Томаса Гомеса, духовника эрцгерцогини. Позже они немного изучали и науатль[21]. В те дни Максимилиан и Шарлотта казались особенно сплоченными перед лицом грядущей мексиканской авантюры, и слуги замечали, что супруги проводят вместе больше времени. В своем дневнике Максимилиан писал: «И вот, словно из ниоткуда, появляется предложение мексиканского трона, которое дает мне шанс раз и навсегда освободиться от всех преград и гнета жизни, лишенной действия. Кто на моем месте, обладая молодостью и здоровьем, с такой верной и энергичной женой, которая вдохновляет и поддерживает меня, мог бы не принять это предложение?»

До коронации Шарлотта активно участвовала в политических делах вместе с супругом и собственноручно составила «Проект Конституции Мексиканской империи». В этом документе предлагались меры, ранее немыслимые для страны: «отмена детского труда, свобода вероисповедания, свобода печати, запрет телесных наказаний, свобода в выборе места работы, обязательство работодателей выплачивать зарплату наличными, обязательное и бесплатное школьное образование для всех детей, развитие больниц и приютов». Когда в октябре 1863 года проект попал в руки императора Франции, тот заявил: «Парламентской свободой не возрождают страну, охваченную анархией».

Пока Шарлотта готовилась к своей «божественной миссии», Наполеон III продолжал осуществление своих честолюбивых планов по завоеванию Мексики. 5 мая 1862 года 6000 французских солдат атаковали колониальный город Пуэбла, но потерпели поражение от мексиканской армии, состоявшей из студентов, семинаристов и крестьян. Известие об этом провале стало унижением для императора и позором для Франции. Оскорбленный в своих амбициях, год спустя он направил новое, значительно большее войско – более 30 000 солдат. Несмотря на героическое сопротивление, в мае 1863 года Пуэбла пала и перешла в руки французов.

Ввиду приближения захватчиков Бенито Хуарес вместе со своим правительством покинул столицу Мексики и направился на север. В начале июня генерал Форей торжественно вступил в Мехико, и спустя несколько дней были сформированы временное правительство и Ассамблея достойнейших – собрание всех консервативных монархистов, которые провозгласили Вторую империю. Путь для Максимилиана и Шарлотты был открыт.

В начале октября 1863 года в Мирамаре прибыла делегация мексиканских консерваторов, чтобы сообщить радостную весть. В одном из залов замка эрцгерцогу сообщили, что благодаря вмешательству французской армии им удалось заручиться поддержкой Пуэблы, Орисабы, Кордовы и Веракруса, а страной управляет регентская хунта во главе с генералом Хуаном Непомусено Альмонте. Дипломат Хосе Мария Гутьеррес де Эстрада зачитал краткую речь, в которой заявил, что Ассамблея достойнейших единогласно приняла решение восстановить монархию и предлагает мексиканскую корону Максимилиану Габсбургу.

Прежде чем попрощаться с комиссией, эрцгерцог вновь подчеркнул, что согласится стать императором Мексики только в том случае, если будет проведен плебисцит, подтверждающий, что народ действительно желает его правления. Гутьеррес де Эстрада и Хосе Мануэль Идальго, уже заручившиеся безусловной поддержкой императрицы Евгении путем уловок и интриг, сразу же взялись за дело. К Рождеству у эрцгерцога уже был на руках «голос трех четвертей мексиканской нации, высказывавшейся за монархию». Максимилиан не стал ставить под сомнение легитимность подписей или методы, с помощью которых они были собраны. Обрадованный такими доказательствами, он с воодушевлением принял трон древних ацтеков и начал разрабатывать новый государственный герб, который должен был сопровождаться девизом его правления: «Справедливость в равенстве». Шарлотта, переполненная эмоциями, написала своему отцу: «Они страстно желают, чтобы мы поехали туда. Мексиканский народ высказался и встретит нас единогласным криком благодарности и любви».

Вскоре супругам стали поступать многочисленные предостережения относительно учреждения императорского трона в Мексике. Консул США в Триесте, друг семьи, сообщил им: «Я хорошо знаю, что мексиканцы испытывают ужасную неприязнь к королям и аристократам, и тот, кто осмелится претендовать на мексиканский трон, если ему действительно удастся на него взойти, должен будет радоваться уже тому, что ему удастся остаться живым».

Дамы из ближайшего окружения Шарлотты по всей Европе выступали против ее отъезда. Ни ее свекровь эрцгерцогиня София, ни королева Виктория, ни графиня д́Юльст, ни ее бабушка Мария Амелия не уставали напоминать Шарлотте об опасностях и сомнительности этого предприятия. Но Шарлотта ясно понимала свои обязанности и предназначение и ответила бабушке с твердостью: «…Когда чувствуешь, что тебя призвали к царствованию, это становится призванием, таким же, как и религиозное… Ты говоришь мне, дорогая бабушка, что надеялась на лучшее будущее для меня, но Мексика – удивительно красивая страна, и найдется совсем немного престолов, которые можно было бы назвать стабильными. Что же касается Максимилиана, при существующей австрийской конституции он мог бы прожить 90 лет, не занимаясь ничем, кроме строительства еще одного дома, разбивки очередного сада и, время от времени, поездок в дальние края. В этих условиях разве удивительно, что молодой и деятельный человек в 31 год чувствует искушение взяться за дело, сулящее столь огромные перспективы?»

Несколько недель спустя супруги отправились в поездку по европейским дворам, чтобы попрощаться с родственниками и встретиться с Наполеоном III, который пригласил их в Париж. Шарлотта с нетерпением ждала знакомства с императрицей Евгенией, с которой уже несколько недель вела переписку. Обе – глубоко патриотичные и преданные католичеству – полностью совпадали во взглядах.

«Ваше Величество неизменно благосклонны к добру и, по-видимому, самим Провидением предназначены для начала дела, которое воистину можно назвать святым – в силу обновления, предначертанного свыше, и особенно благодаря новому толчку, который оно даст религии в народе, где гражданские распри еще не смогли погасить пылающую католическую веру предков», – писала Шарлотта из Мирамаре.

Перед встречей с Наполеоном эрцгерцоги обратились письмом за советом к королю Леопольду I, который как опытный государственный деятель предостерег их: они должны убедиться в наличии финансовой поддержки со стороны императора и непременно зафиксировать на бумаге сроки пребывания французской армии в Мексике. «Без денег, без какого-либо контракта я бы не сдвинулся с места… Все это дело имеет огромное значение для императора Наполеона, ведь именно он в него ввязался, в то время как ты, напротив, пока еще свободен от всяких осложнений», – написал он своему зятю.

В Париже Шарлотту и Максимилиана приняли с высочайшими почестями. В Тюильри, пробудившем у Шарлотты немало детских воспоминаний, был устроен роскошный прием. Императрица Евгения предстала перед гостями в великолепном платье ее любимого модельера Ворта, в своих самых изысканных драгоценностях. Императорская чета Франции осыпала эрцгерцогскую пару подарками: картинами, мебелью и гобеленами, а Евгения преподнесла Шарлотте также грандиозный столовый сервиз почти из 5000 предметов работы императорского ювелира Кристофля.

На обеде дамы непринужденно беседовали по-испански – Шарлотта уже довольно уверенно владела этим языком. Во время визита эрцгерцогиня также побывала в парижской мастерской художника Франца Ксавера Винтерхальтера, который дважды писал ее в детстве, чтобы снова позировать ему – на этот раз для официального портрета в образе императрицы Мексики. На вокзале перед расставанием Евгения вручила Шарлотте золотой медальон с изображением Мадонны. «Пусть он принесет вам удачу», – сказала она.

Они уезжали с обещанием Наполеона III сохранить французские войска в Мексике до формирования национальной армии. Прощаясь, он дал обеим свое слово: «Какими бы ни были события, которые могут произойти в Европе, помощь Франции всегда будет в распоряжении новой империи». Сколько раз позже Шарлотта с негодованием вспоминала эти ложные обещания французского императора, закрепленные несколько недель спустя в Мирамарском договоре.

Максимилиан и Шарлотта продолжили свое путешествие в Англию, чтобы навестить королеву Викторию. Королева Виктория, потерявшая более двух лет назад принца Альберта, своего горячо любимого мужа и пребывавшая в глубокой печали, с самого начала отнеслась отрицательно к мексиканскому проекту и также не доверяла обещаниям Наполеона. Она боялась тех опасностей, с которыми предстояло столкнуться молодой паре, но понимала состояние души своей кузины: «Он страстно желает отличиться и вырваться из своего нынешнего dolce far niente[22]. А она счастлива и последует за Максом хоть на край света», – заметила Виктория. Для Шарлотты встреча с королевой стала словно ушат холодной воды: им не удалось заручиться ни финансовой, ни военной поддержкой со стороны премьер-министра лорда Пальмерстона, решительно настроенного против этой «безумной авантюры».

Но самым тяжелым в их путешествии стал визит к бабушке Шарлотты в замок Клермонт, где та проживала в покое, окруженная несколькими детьми и внуками. Мария Амелия, свергнутая королева Франции, которой было уже 82 года, с волнением встретила свою любимую внучку. После беседы с супругами и выслушав все подробности их мексиканского предприятия, пожилая женщина пришла в сильное волнение и, рыдая, умоляла их отказаться от этой затеи. Она также предрекала, что дом Габсбургов заставит Максимилиана отказаться от своих династических прав, и тогда они потеряют все. Фрейлины пытались ее успокоить, но тщетно. В момент прощания она закричала им вслед: «Вас убьют! Вас убьют!» Шарлотта оставалась спокойной и сдержанной, несмотря на душераздирающую реакцию своей бабушки, но Максимилиан был глубоко потрясен и не смог сдержать слез.

Их путешествие по европейским дворам завершилось в Вене 19 марта. Во дворце Хофбург их встретили с императорскими почестями: состоялись торжественный ужин и прием. Но уже на следующий день граф Рехберг вручил Максимилиану Семейный пакт – документ, который ему надлежало подписать до принятия короны Мексиканской империи. Прочитав его, эрцгерцог пришел в ярость. Франц Иосиф требовал от него и от его потомков отказа от прав на австрийский престол, а также от доли в семейном наследстве. Между братьями вспыхнула ожесточенная ссора прямо при матери, которая попыталась их примирить. Напрасно она старалась вразумить императора – тот оставался тверд и непреклонен. Возмущение Максимилиана было столь велико, что той же ночью он вместе с супругой покинул Вену и сел на поезд, направлявшийся в Триест. София, глубоко переживая ссору между своими старшими сыновьями, уединилась в замке Лаксенбург.

Максимилиан терзался сомнениями и был морально истощен и подавлен. В те дни он замкнулся в своем кабинете, где писал мрачные стихи, отражавшие его боль от расставания с Мирамаре и тревогу перед неизвестностью. Он желал короны Мексики, но цена, которую за нее требовалось заплатить, казалась слишком высокой. Эрцгерцоги вновь обратились к королю Леопольду за советом, и тот ответил: «Отступать уже невозможно; дело зашло слишком далеко, и изменение курса вызвало бы большой беспорядок». Супруги решили, что Шарлотта вернется ко двору в Вене, чтобы лично вести переговоры с императором Австрии. Во время краткой встречи с Францем Иосифом эрцгерцогиня не сдержала эмоций и даже пригрозила ему, что обратится к папе римскому, чтобы изложить причины отказа от мексиканского трона. В своих мемуарах императрица Сисси вспоминала тревогу, которую испытывал ее супруг перед лицом «такой жестокой и неразумной» позиции Шарлотты. Этот визит окончательно разрушил отношения эрцгерцогини с Габсбургами. Они, в том числе ее свекровь София, больше не хотели ее видеть и полностью прекратили с ней всякое общение. Сисси называла Шарлотту «ангелом смерти для Максимилиана» и ненавидела ее до конца своих дней.

По возвращении в Мирамаре Шарлотта окончательно сдалась. Им нужно было принять решение, и они сделали выбор – продолжить путь в Мексику. В ту же ночь Максимилиан написал Наполеону, что подпишет документ, несмотря на боль, которую это ему причиняет.

9 апреля 1864 года император Франц Иосиф прибыл на специальном поезде на частную станцию в парке Мирамаре в сопровождении своих главных министров и семи эрцгерцогов. Он приехал получить подпись Максимилиана под отречением. Братья уединились в библиотеке замка, где провели несколько часов. После этого тяжелого и напряженного разговора, в ходе которого Максимилиан подписал Семейный пакт, был устроен торжественный обед в честь гостей. Затем вся процессия направилась на станцию, так как император должен был вернуться в Вену. В последний момент Франц Иосиф, растроганный, обнял своего брата и воскликнул: «Макс!»

На следующий день состоялась символическая коронация Максимилиана фон Габсбурга. Поскольку Тронный зал в Мирамаре еще не был достроен, церемония прошла в небольшой комнате на первом этаже. Эрцгерцог, одетый в мундир австрийского адмирала, был бледен и очень напряжен. В присутствии небольшой группы мексиканских эмигрантов, возглавляемых Гутьерресом де Эстрадой и Хосе Мануэлем Идальго, а также некоторых представителей дома Габсбургов, пара произнесла императорскую присягу перед епископом Триеста.

Шарлотта была одета в платье из карминово-красного шелка, отделанное брюссельским кружевом, голову ее венчала маленькая бриллиантовая корона, а грудь украшала лента Мальтийского ордена. На самой высокой башне замка подняли большой мексиканский флаг-триколор – зеленого, белого и красного цветов, а в бухте австрийский фрегат «Новара» и другие военные корабли дали салют.

Затем Максимилиан в сопровождении представителя Франции генерала Фроссара прошел в соседнюю комнату. Там он подписал Мирамарский договор, по которому Наполеон III гарантировал, что «его армия численностью 38 000 человек будет охранять императорскую чету в Мексике до тех пор, пока Максимилиан сформирует национальную армию, а Иностранный легион – элитное подразделение численностью 8000 человек – останется, чтобы поддерживать империю в течение шести лет». Церемония была недолгой и завершилась восклицаниями мексиканских делегатов: «Да хранит Бог Максимилиана, императора Мексики!» «Смешной фарс» – как назвал все это законный президент Мексики Бенито Хуарес – подошел к концу.

Начало великого путешествия было назначено на 11 апреля, но после отъезда Франца Иосифа и мрачной церемонии коронации Максимилиан чувствовал себя настолько подавленным и ослабленным, что его врач предписал ему несколько дней полной изоляции и покоя. Эрцгерцог заперся в одиночестве в Кастеллетто. Он не хотел никого видеть и был в ужасном настроении. Когда жена пришла навестить его, чтобы показать телеграммы с поздравлениями от Наполеона, он закричал: «Не хочу сейчас ничего слышать о Мексике!»

Однако они не могли долго откладывать отъезд. Через три дня Максимилиан почувствовал себя лучше и достаточно окреп, чтобы выйти в море. Он был по природе суеверен, а потому отложил отплытие, чтобы оно не пришлось на 13-е число. Накануне путешествия эрцгерцог в одиночестве бродил по залам замка и по саду, стараясь запомнить каждую деталь этого рая, который он покидал и который ему больше никогда не суждено было увидеть.

14 апреля 1864 года настал долгожданный день. Художник Чезаре делл’Аква запечатлел на картине, которая до сих пор хранится в замке Мирамаре в Триесте, момент отплытия императоров в Мексику. Бухта была полна лодок, а военные корабли, которым предстояло сопровождать их до выхода из порта, уже заняли свои места. У маленькой пристани замка и на прибрежных скалах собралась толпа людей, приветствовавших их бурными возгласами, женщины махали платками. Максимилиан и Шарлотта, взявшись под руку, спустились по мраморным ступеням к причалу, сопровождаемые залпами салюта и выражениями бурной радости собравшихся. Она приветственно помахивала рукой и улыбалась, а он плакал от волнения. Когда гребцы в парадной форме везли их на шлюпке к фрегату «Новара», с одной из провожавших лодок раздался сильный голос, исполнивший красивую прощальную песню. Последний куплет звучал так:

Шарлотта не могла забыть зловещие слова этой песни и позднее призналась, что почувствовала: это было дурное предзнаменование.

На борту уже находились 500 ящиков их громоздкого багажа и парадная позолоченная карета в стиле барокко, обитая изнутри шелком – подарок от бывших подданных из Ломбардии, которую император пожелал взять с собой. По приказу адмирала Вильгельма фон Тегетгоффа корабль поднял паруса и снялся с якоря. Этот прекрасный трехмачтовый военный фрегат с пятьюдесятью пушками был очень дорог Максимилиану: на нем он совершил кругосветное плавание в составе научной экспедиции. Здесь же он завершил свое морское образование и в юности предпринял незабываемое путешествие по Средиземному морю.

На палубе их уже ждали 85 человек, составлявшие императорскую свиту, среди которых была и графиня Паула Колониц. Фрейлина, сопровождавшая императрицу до самого прибытия в Мексику, так описала в своих мемуарах этот исторический момент: «Он, с глазами, опухшими от слез, не мог произнести ни слова и лишь молча кивал головой, в то время как императрица была весела и спокойна, с верой смотрела в будущее и с большим удовлетворением принимала знаки любви, которыми ее одаривали».

Пока Максимилиан, подавленный и в слезах, укрывался в своей каюте, Шарлотта осталась стоять на капитанском мостике, не оглядываясь назад, готовая встретить великий вызов, который, как она верила, был ей послан самим Богом. Слова императрицы Евгении де Монтихо из ее последнего письма глубоко запали ей в душу: «Дело, за которое вы взялись, может быть трудным, но сердце, способное на такой поступок, всегда найдет в себе силы преодолеть все препятствия».

Прямо перед отплытием Максимилиану вручили телеграмму от матери, эрцгерцогини Софии, в которой были почти пророческие слова: «Прощай. Благословение отца и мое, наши молитвы и слезы сопровождают тебя. Да хранит тебя Бог и направляет твой путь. Последний прощальный привет с родной земли, где, к несчастью, мы больше не увидим тебя. С тобой – наше благословение и глубоко скорбящие сердца».

Максимилиан также получил письмо от Наполеона III, ободрявшее его на фоне множества разочарований. Император Франции писал: «Прошу вас всегда рассчитывать на мою дружбу и знайте, что я по достоинству оцениваю возвышенные чувства, побудившие Ваше Высочество принять мексиканскую корону. Возродить народ и основать империю на принципах разума и нравственности – это прекрасная миссия, достойная пробудить благородные амбиции. Можете быть уверены в моей поддержке в стремлении к достижению этой задачи, взятую вами на себя с такой храбростью».

Император был измучен напряженными событиями последних дней, семейными ссорами, дворцовыми интригами и утомительными переговорами. Но больше всего его подкосила жесткость и непреклонность брата, лишившего его династических прав.

Шарлотта же, напротив, будто ожила. Она была весела, спокойна, общительна со всеми. Это путешествие наконец дало ей шанс, которого она так ждала, и стало спасением от праздной и однообразной жизни. Хотя погодные условия в открытом море были неблагоприятны и она страдала от морской болезни, пара добралась без происшествий до порта Чивитавеккья, откуда направилась поездом в Рим, чтобы попрощаться с папой Пием IX. Они присутствовали на мессе в Сикстинской капелле и получили его благословение. Папа не скрывал своей радости по поводу того, что супруги в конце концов приняли мексиканскую корону. В императоре он видел верного католика, который возвратит Церкви имущество, конфискованное Бенито Хуаресом.

Снова поднявшись на борт, они продолжили свое долгое путешествие через Атлантику, делая остановки в Гибралтаре, на Мадейре, Мартинике и Ямайке. На двух последних островах их встречали с теплом и радушием, а Шарлотта была в восторге от чарующих пейзажей: «Я очарована тропиками и не думаю ни о чем, кроме как о бабочках и колибри. Красота этой природы, столь богатой и разнообразной, неописуема; мое сердце тянется к ней всем существом, не испытывая при этом никакого страдания».

Во время плавания императрица почти не покидала свою каюту, погруженная в чтение, ведение дневника, занятия испанским языком и заботы по устройству своего двора и дома в новом государстве.

Максимилиан тем временем трудился над составлением «Временного регламента службы почета и придворного церемониала» – обширного документа, устанавливающего правила протокола и этикета, которые должны были применяться в его будущем императорском дворе. Он основывался на строгом церемониале дома Габсбургов. Более чем на шестистах страницах содержались указания по организации приемов, перечни вин, которые следовало подавать на официальных обедах, описание униформы императорской гвардии и ливрей слуг, образцы новых орденов и наград, а также предписания по проведению бальных вечеров. Он не упустил ни одной детали – даже в вопросах, какие предметы должны находиться на тумбочке у императорской кровати: «табакерка, сигареты, сигары и вода», – и каким образом подавать звонок для утреннего пробуждения.

27 мая 1864 года Шарлотта разглядела с палубы корабля заснеженную вершину Пико-де-Орисаба – самой высокой горы Мексики. На следующий день они прибыли к побережью Мексиканского залива. Графиня Колониц писала: «Французский военный корабль „Темис“ прибыл раньше нас, чтобы оповестить о нашем прибытии. Но не было никаких признаков жизни: никто не двигался в порту, никого не было на берегу. Новый монарх Мексики стоял перед своим имперским владением, но его подданные спрятались. Нас никто не встречал. Впечатления были глубоко печальными, и наши сердца были полны тревоги».

Фрегат «Новара» бросил якорь в порту Веракруса и ждал прибытия мексиканской делегации и комитета по приему. Правители прибыли на день раньше, чем ожидалось, и только в шесть часов вечера явился генерал Альмонте – член Ассамблеи знатных. Времени для торжественной церемонии не нашлось, поскольку город переживал одну из своих обычных эпидемий желтой лихорадки, и число умерших уже достигало сотен. Колокола звонили не в честь прибывшей императорской четы, а в память об умерших.

Вскоре Максимилиан и Шарлотта, французские офицеры и вся их свита были доставлены на железнодорожную станцию. Они проехали в открытом экипаже по пустынным и пыльным улицам города, где стоял тошнотворный запах, а в воздухе кружили черные грифы. Увидев эту мрачную картину, Шарлотта не смогла сдержать слез. Однако уже в вагоне, немного успокоившись, она воспользовалась моментом, чтобы написать первое письмо из Мексики своей бабушке Марии Амелии: «Мы благополучно прибыли. Завтра рано утром отправляемся в столицу, впереди еще длинный путь. Веракрус мне очень нравится, он похож на Кадис, только немного более восточный по виду».

К великому разочарованию императорской четы, железнодорожная линия доходила лишь до станции Пасо-дель-Мачо. Оттуда нужно было продолжать путь на старых дилижансах, запряженных мулами, что оказалось настоящим испытанием. Полковник Мигель Лопес был направлен генералом Альмонте, чтобы встретить императора и сопровождать его до столицы. Этот привлекательный и галантный офицер с голубыми глазами и светлыми волосами, больше напоминавший немца, чем испанца или мексиканца, сразу привлек внимание Максимилиана, и вскоре тот назначил его командиром императорского эскорта.

Путешествие оказалось длинным и опасным, его осложняли начавшиеся ливни. Колеса экипажей застревали в грязи, дороги были испещрены выбоинами и глубокими колеями. Из-за сильной тряски и постоянных толчков разговаривать было невозможно. Шарлотта писала в своем дневнике: «Мексиканцы извинялись за состояние дорог, а мы уверяли их, что ничего страшного. Но нет слов, чтобы это описать. Нужно иметь нашу молодость и хорошее настроение, чтобы избежать вывиха или не остаться с переломанным ребром». Пейзаж за окнами дилижанса был настолько диким и безлюдным, что Шарлотта всерьез начала опасаться, что сторонники Бенито Хуареса устроят на них засаду. Но законный президент Мексики находился тогда далеко на севере и был полон решимости продолжать борьбу за изгнание захватчиков.

Только в конце мая, когда караван пересек засушливые холмы, усеянные хижинами и кактусами, они прибыли в Орисабу. Пейзаж здесь стал зеленее, и Максимилиану он напомнил Тироль. Городок раскинулся у подножия большого вулкана с вечными снегами и был окружен кофейными плантациями. Правители с большим воодушевлением встретили толпы народа, среди которых были и группы индейцев в своих праздничных традиционных костюмах. За год до этого по всей стране начали распространяться фотографии Максимилиана и Шарлотты, сделанные Джузеппе Маловичем, известным придворным фотографом в Триесте, чтобы народ мог заранее узнать своих будущих монархов. На одном из снимков императрица была запечатлена в пышном белом платье, украшенном тюлем, кружевами, цветами и многочисленными драгоценностями. Женщины, охваченные любопытством, с улыбками подходили к Шарлотте и бросали ей букеты полевых цветов.

С первых минут императоры почувствовали глубокую симпатию и уважение к индейскому населению. В одном из своих частых писем семье Шарлотта выражала возмущение дискриминацией, которой подвергались индейцы, несмотря на то что составляли большинство населения Мексики: «Почти все индейцы умеют читать и писать, они чрезвычайно умны, и, если бы духовенство действительно занималось их образованием, это был бы просвещенный народ. Правительства здесь никогда не происходили из коренного населения, которое, по сути, одно работает и обеспечивает существование государства». Во время своего недолгого правления Шарлотта инициировала важные законы, направленные на улучшение тяжелого положения индейцев.

Максимилиан, высокий, с прямой осанкой, синими глазами и густой светлой бородой, вызывал большое внимание со стороны местных жителей. «Для них, – заметил один местный священник, – император казался божеством, достойным воплощением Кетцалькоатля[23], и все смотрели на него с восхищением и изумлением. Во время завоевания Мексики Монтесума решил, что Кортес – это Кетцалькоатль. Но столь светлокожего, светловолосого и бородатого европейца, как Максимилиан, местные жители еще никогда не видели». Два дня, проведенные в Орисабе, навсегда остались в памяти императора как самые счастливые моменты его пребывания в Мексике. Проявления любви и уважения со стороны коренного населения помогли ему забыть разочарование от первых впечатлений. Здесь, хоть и ненадолго, супруги отступили от придворного этикета и впервые попробовали острую и ароматную мексиканскую кухню.

7 июня они прибыли в Пуэблу и остановились на вилле Гуадалупе – резиденции архиепископа Лабастиды, где в их честь устроили торжественный банкет. На нем подавали знаменитый соус моле поблано и пульке[24]. Колониальный город, сильно пострадавший от ожесточенных боев с французскими войсками, все же сохранял былую красоту – купола, высокие колокольни, фонтаны, выложенные талаверской плиткой, и фасады домов, окрашенные в яркие цвета. Знатнейшие семьи Пуэблы вышли приветствовать монархов, а на улицах толпы народа восторженно скандировали: «Да здравствует император!», «Да здравствует императрица!». Процессия остановилась перед великолепным собором, одной из главных колониальных достопримечательностей страны, где был исполнен молебен.

В этот день Шарлотте исполнилось 24 года. Тронутая проявленным к ней вниманием, она передала префекту города большое благодарственное письмо с такими строками: «Тот прием, те забота, внимание и симпатия, которыми меня окружили в Пуэбле, дают мне понять, что я действительно нахожусь в своей новой стране, среди своего народа. Я давно ощущала связь с мексиканцами, но теперь она стала еще прочнее, наполненная искренней признательностью и сердечностью». Императрица лично пожертвовала средства на восстановление больниц, которые после войны находились в полуразрушенном состоянии.

Позднее она написала императрице Евгении: «Кровь, пролитая в Пуэбле, не будет напрасной, ибо она даст жизнь нации и воздвигнет на противоположном берегу Атлантики империю, которую символизицует другая птица[25]. Союз этих двух империй может стать одним из великих событий истории».

Императорская чета продолжила свое триумфальное шествие. На выезде из Пуэблы они остановились перед Великой пирамидой Чолуле, некогда бывшей главным святилищем ацтеков. Там их ждала толпа из 50 000 индейцев, напоминавших цветные гирлянды. Монархи воссели на высоком троне. У подножия величественной пирамиды бога Кетцалькоатля был устроен большой праздник. Шарлотта была глубоко впечатлена приемом и молилась в церкви Девы Целительницы, воздвигнутой на вершине древнего святилища, где когда-то приносились человеческие жертвы.

Перед тем как прибыть в столицу, императрица пожелала посетить святилище Девы Гваделупской – священное место для всех мексиканцев, где произошло явление Пресвятой Девы. Шарлотта так описала торжественную встречу, оказанную им с Максимилианом: «Перед нами – более двухсот открытых экипажей с мексиканскими дамами в роскошных нарядах, а позади – удивительное шествие из пятисот всадников в черном, в белых перчатках, и тысячи индейцев, размахивающих зелеными ветвями». Их встретил архиепископ Мехико, и императорская чета под парчовым балдахином, сопровождаемая бурными аплодисментами и возгласами народа, вошла в базилику. Шарлотта, взглянув на почитаемый образ Мадонны, сдержанно, но отчетливо, так, чтобы ее услышали стоящие рядом, сказала мужу на чистом испанском: «Какой прекрасный образ! Он глубоко тронул мое сердце».

После церемонии супруги вышли на просторную площадь, где толпа пыталась прорваться к ним, чтобы коснуться их или обнять. Однако благодаря кордону охраны удалось избежать давки. На последнем отрезке долгого пути к ним присоединился генерал Томас Мехия – доблестный индейский офицер, глубоко религиозный и крайне скромный. Он командовал императорской кавалерией и впоследствии стал одним из самых верных соратников императора.

В воскресенье, 12 июня 1864 года, императорская чета торжественно въехала в столицу с эскортом императорской гвардии. В то время город Мехико насчитывал около 200 000 жителей и располагался на месте древнего Теночтитлана – столицы Ацтекской империи. В их честь город был пышно декорирован: дома украсили гирляндами, флагами, цветами и коврами. С балконов дамы, облаченные в черные платья и закутанные в испанские мантильи, осыпали их цветами, бумажными лентами с приветственными стихами и дождем из настоящего золотого порошка. В своей роскошной карете, запряженной шестеркой скакунов, они проехали по улицам, длинным мощеным проспектам и под триумфальными арками, воздвигнутыми в их честь. Одна из арок, украшенная цветами, была посвящена Шарлотте, и над ней красовалась надпись:

Мексика, о Шарлотта, тебе приноситлавры, розы и пальмы в благоволении.Как радуга, что в буре блеском сверкнет,в Мексике Шарлотты явление!

Граф де Бомбель и генерал Ашиль Базен скакали верхом рядом с императорской каретой, за ними следовали представители городских властей и члены правительства. Генерал, облаченный в парадный мундир, был главнокомандующим французскими войсками, и от него во многом зависела судьба императорской четы. Кортеж прибыл на Сокало – сердце столицы, и в кафедральном соборе по этому случаю был отслужен торжественный благодарственный молебен – тедеум. Весь город вышел приветствовать новых правителей, встречая их с ликованием.

Император и императрица под руку пересекли пешком огромную площадь и вошли в старый Национальный дворец, отныне переименованный в Императорский дворец, объявленный их официальной резиденцией. В одном из залов Максимилиан произнес краткую речь, полную добрых намерений. Вечером состоялся праздничный фейерверк, и весь город был залит огнями.

Наконец-то императорская чета смогла удалиться на отдых. Прошел всего лишь год с тех пор, как французская армия заняла Мехико, и теперь император поселился в «старом дворце вице-королей, который, начиная с Монтесумы и до Хуареса, всегда был центром власти в этой стране», как записал Максимилиан. Теперь власть принадлежала им, и они заняли древние покои. Чтобы не тревожить Шарлотту, Максимилиан скрыл от нее письмо Бенито Хуареса, полученное им при высадке в Веракрусе. Оно было написано от руки и заканчивалось следующими словами: «Человеку, сударь, может быть позволено покушаться на чужие права, захватывать чужое имущество, посягать на жизнь тех, кто защищает свою свободу, творить из добродетели преступление, а из порока – добродетель; но есть нечто недоступное даже самой жестокой злонамеренности, – это суровый приговор истории. История нас рассудит. Искренне ваш покорный слуга».

Это был решительный ответ человека, который по закону оставался президентом Мексиканской Республики и которому Максимилиан в своей самоуверенности и наивности предложил пост министра юстиции. Хуарес категорически отказался войти в состав Второй Мексиканской империи и сохранял за собой президентство, находясь на севере страны в течение всей французской оккупации.

Помпезно названный Императорским дворцом, когда-то бывший роскошной резиденцией первых вице-королей, этот гигантский особняк на 11 сотен комнат, расположенный на площади Оружия, оказался совершенно непригодным для размещения монархов. После полувека гражданских войн он пребывал в плачевном состоянии – заброшенный, почти полностью лишенный мебели. Генерал Альмонте распорядился временно обустроить несколько комнат, пока Максимилиан не выберет для себя постоянную официальную резиденцию.

Первая ночь в Императорском дворце стала настоящим кошмаром: клопы не давали императору сомкнуть глаз, и он в конце концов уснул, лежа на бильярдном столе. Шарлотта была совершенно измотана и заснула в кресле.

В последующие три дня в столице сменяли друг друга официальные торжества: балы, смотры войск, званые ужины, концерты и банкеты. В Императорском театре дали оперу, и во время антракта весь зал встал, чтобы исполнить гимн в честь новых монархов. С провозглашением монархии были восстановлены дворянские титулы для старинных мексиканских родов, и все дамы начали доставать из сундуков свои парадные платья и фамильные драгоценности.

Первым делом нужно было вернуть блеск запыленному дворцу, чтобы Шарлотта могла начать приемы. Максимилиан, преданный своей страсти к архитектуре и внутреннему убранству, сразу взялся за дело и в короткие сроки преобразил интерьеры. «Император лично распорядился соединить все залы, выходившие на главный фасад, в один огромный зал, который назвал Залом послов. Он предназначался для приема иностранных дипломатов и высокопоставленных лиц, а также для придворных балов и торжеств. В те времена стены зала были обиты привезенной из Европы тканью карминового цвета, с вышитым по полю гербом империи и девизом „Справедливость и Равенство“. Из Венеции были доставлены великолепные хрустальные люстры и зеркала; из других уголков Европы – бронзовые канделябры для парадных лестниц, а также прекрасные мраморные вазы с императорскими монограммами и изящные статуи», – писал Хосе Луис Бласио, личный секретарь и один из самых близких императору людей. Этот молодой мексиканец, 23 лет от роду, много лет спустя, выйдя на пенсию, опубликовал свои мемуары под названием «Максимилиан вблизи» о годах, проведенных на службе у второго императора Мексики.

Как и на королевской вилле Монца под Миланом, император лично разработал дизайн формы для своих придворных и Палатинской гвардии, командование которой поручил своему другу графу де Бомбелю. Стройные солдаты выглядели, по словам одного из придворных дипломатов, «словно сошли со сцены оперетты: они носили красные суконные камзолы с серебряным шитьем и пуговицами, обтягивающие штаны, белые замшевые перчатки, черные лакированные сапоги и шлемы из полированного серебра с изображением имперского орла».

Хотя реставрационные работы во дворце предстояло вести еще несколько месяцев, уже через несколько недель Шарлотта смогла открыть ряд залов для приема высших военных чинов и представителей дипломатического корпуса и мексиканской аристократии. Немедленно был установлен придворный церемониал и строгий протокол, не в последнюю очередь чтобы предотвратить чрезмерные проявления теплых чувств в адрес императрицы. Так, жена одного известного консерватора попыталась поцеловать ее в щеку, от чего Шарлотта с негодованием отстранилась – подобный жест был немыслим в Европе. Лишь позже ей объяснили, что «в Мексике это в обычае». Было также запрещено обращаться к Ее Императорскому Величеству с ласкательными и уменьшительными именами. Так, жена мэра столицы называла ее Карлотита. Императрице также не нравилось, что дамы курили в театрах и в опере, и особенно ее поразило, когда одна из них осмелилась предложить ей сигару.

Иностранные дамы, сопровождавшие императрицу на борту фрегата «Новара», среди которых была упомянутая графиня Паула Колониц, спустя шесть месяцев вернулись в Европу. Их места заняли мексиканские дамы. Шарлотта лично отобрала 30 придворных дам из семей знати и консервативных политиков, помогавших ей с супругом взойти на трон. Так, донья Долорес Кесада де Альмонте, супруга генерала Альмонте, получила титул первой дамы дворца, а мать дипломата Хосе Мануэля Идальго и дочери Хосе Марии Гутьерреса де Эстрады были включены в придворную свиту императрицы.

В Мехико царило огромное возбуждение: все ожидали знакомства с Максимилианом и Шарлоттой. Каждое появление императорской четы вызывало настоящий переполох и восторженный шепот восхищения. Когда лакеи в камзолах, расшитых золотом, распахивали створчатые двери и громко объявляли: «Сеньоры, Их Величества», все взгляды мгновенно обращались к ним.

Кушанья на пирах, устраиваемых во дворце, подавались на севрском фарфоре с серебряными приборами и богемским стеклом. Меню включало от 15 до 20 сортов вин, а сами трапезы длились не менее трех часов. Все приглашенные оставались стоять до тех пор, пока Шарлотта и ее супруг, сопровождаемые великим камергером, не занимали свои места по разные концы длинного стола.

Они казались безупречными – оба очаровательные, элегантные и благородные. Максимилиану был 31 год – светловолосый, высокий и стройный; несмотря на появившуюся залысину, в парадном мундире с орденами он производил внушительное впечатление. Шарлотта в свои 24 года, с темными глазами, каштановыми волосами и кожей, загоревшей во время путешествия под палящим солнцем, казалась скорее мексиканкой, чем иностранкой. Ее манеры и утонченность были безупречны. Во время визита в Париж в 1864 году Шарлотта побывала в ателье знаменитого модельера Чарльза Фредерика Уорта, любимого кутюрье императрицы Евгении де Монтихо, и заказала у него «несколько платьев для теплого климата, а также императорские наряды из шелка и бархата, украшенные жемчугом и парчой». Эти наряды она увезла с собой в Мексику, где они произвели настоящий фурор. Герцогини, маркизы и испанские грандессы поспешили скопировать ее элегантные объемные туалеты высокой моды и оригинальные венки из живых цветов. Так, одно из своих великолепных платьев – из розового шелка, с воланами из брюссельского кружева – императрица дополняла бриллиантовой тиарой и двухрядным ожерельем из крупных жемчужин.

Во время одной из прогулок по окрестностям столицы Максимилиан открыл для себя замок Чапультепек, построенный на крутом холме. На вершине холма, где в древности ацтекский император Монтесума построил свою летнюю резиденцию, в колониальный период вице-король Бернардо де Гальвес приказал возвести замок, служивший ему местом отдыха. После ухода испанцев поместье пришло в запустение: его использовали сначала как военное училище, а затем как президентскую резиденцию генерала Мигеля Мирамона. Император был очарован этим местом. С высоты открывался завораживающий вид на долину Мехико, а вдали на горизонте возвышались покрытые снегом вершины вулканов Попокатепетль и Истаксиуатль. Не колеблясь ни секунды, он решил восстановить замок и записал в своем дневнике: «Если тот, что смотрит на море, носит имя Мирамаре, то этот я назову замком Миравайе».

В письме своему брату эрцгерцогу Карлу Людвигу Максимилиан, ведомый своим неизменным воображением, окрестил Чапультепек «мексиканским Шенбрунном… построенным на базальтовой скале, окруженным гигантскими деревьями Монтесумы, откуда открывается пейзаж такой красоты, какой я не видел нигде, разве что, может быть, в Сорренто». На самом деле этот заброшенный старый замок имел мало общего с великолепием венского дворца, где родился Максимилиан, но император тут же решил, что именно здесь будет располагаться его официальная резиденция. На следующий день он показал Чапультепек Шарлотте. Императрица была так же восхищена, как и он сам, и влюбилась в густой лес, окружавший дворец, где порхали тысячи бабочек и колибри и величественно возвышались гигантские вековые деревья, подобных которым европейцы никогда не видели.

25 июня, всего через две недели после прибытия в Мехико, императорская чета уже переехала в новую резиденцию. Максимилиан поручил своему молодому придворному архитектору из Вены заняться реставрацией и благоустройством как Императорского дворца, так и старой крепости Чапультепек. Император также решил выкупить прилегающие земли, чтобы соединить замок с центром столицы широкой и величественной аллеей, обсаженной эвкалиптами и ухоженными лужайками. Максимилиан назвал ее аллеей Императрицы, однако завершить работы удалось лишь много лет спустя, уже после падения его правления. Тогда она получила новое название – аллея Реформы.

В первую ночь в Чапультепеке императорская чета не могла уснуть из-за множества комаров. В последующие дни в замке начали трудиться сотни художников, каменщиков, плотников и маляров, чтобы восстановить его и превратить в резиденцию, достойную императора. Монарх не жалел средств на внутреннее убранство и обустройство садов. Как всегда, именно Максимилиан лично занимался каждой деталью, а Шарлотта, гордясь результатами, писала своей бабушке: «Чапультепек с каждым днем преображается под счастливой рукой Макса».

Как и в Мирамаре, началась бурная деятельность, и скромное здание времен вице-королей превратилось в величественный замок в стиле французского ампира. К зданию добавили колоннаду, крытую террасу, арки и смотровые площадки. Все комнаты были обиты и выкрашены, а из Европы доставили мебель, картины, хрустальные люстры, гобелены, ковры, бронзовые скульптуры, венецианских мраморных львов, фарфоровые вазы из Севра, два рояля – подарок Наполеона III – и бесчисленное множество декоративных предметов.

Императоры заняли отдельные покои, как это было принято в королевских семьях. Однако прислугу удивило, что их комнаты находились в разных частях замка и что «Максимилиан ни разу не навещал свою жену по ночам». В первые дни их загруженность была настолько велика, что они почти не пересекались. Он вставал в четыре утра, и его секретарь Хосе Луис Бласио приносил ему в спальню папку со срочными делами. В семь утра император выезжал на двухчасовую прогулку на своей любимой лошади, которую он с юмором назвал «антиишак», как вспоминал Бласио. Проехавшись легкой рысью и галопом, Максимилиан любил освежиться в лесном озере, которое однажды обнаружил в чаще.

После быстрого завтрака, просматривая газеты, в девять утра супруги садились в карету и отправлялись в Императорский дворец, где Максимилиан запирался в своем кабинете и с головой уходил в государственные дела. Почти всегда он обедал во дворце. Один из его помощников записал: «Каждый день за обедом с ним собираются десять или двенадцать человек, представляющие разные партии и взгляды. Некоторые из них не в восторге, потому что император кажется им совсем республиканцем и либералом».

Шарлотта вставала позже и завтракала у себя в покоях, любуясь из окна великолепным видом. «Страна очень красивая, окрестности Мехико – очаровательны. Здесь никогда не бывает ни жары, ни холода; это климат прекрасных осенних дней. Чапультепек возвышается над одним из самых красивых пейзажей мира: с высоты виден город, озера, горная цепь, а повсюду – зеленые дорожки между пшеничными и кукурузными полями», – писала она графине д́Юльст. Ей также нравилось несколько часов в день ездить верхом среди тысячелетних кипарисов в лесу Чапультепека. Затем она отправлялась в Императорский дворец, где занималась «вопросами благотворительности, милосердия и образования». Она посещала больницы, приюты и школы. В свободное время собственноручно шила рубашки и одежду для больных и нуждающихся.

В четыре часа дня она встречалась с мужем в гостиных замка, и они вместе ужинали. Это было время уединения, когда они могли спокойно беседовать. Ложились спать они рано. В письме императрице Евгении Шарлотта писала: «Мы в восторге от Чапультепека, где уже живем; панорама, возможно, одна из самых красивых в мире; думаю, она превосходит Неаполь. Воздух здесь прекрасный, он нам очень полезен… Если бы Ваше Величество увидели эту страну, уверена, она бы вам понравилась, но не думаю, что вы можете представить себе, в каком она состоянии».

Они оказались в новом раю, окруженном двором, который, как они надеялись, со временем достигнет элегантности и блеска европейских дворов. В прекрасной стране, полной возможностей и становившейся для них, как писала Шарлотта своему отцу, «с каждым днем все роднее», юная императрица мечтала, что Чапультепек будет ее гнездом любви, где восстановится их брак. Но стоило им обустроиться, как Максимилиан сообщил, что собирается в поездку. Они провели в Мексике всего два месяца, и она снова оставалась одна.

10 августа 1864 года Шарлотта писала своей бабушке: «Макс сегодня отправился в путешествие по внутренним регионам, и я надеюсь, что оно не будет слишком долгим, но наверняка принесет хорошие плоды. Военные операции развиваются успешно. Общественное мнение продвигается семимильными шагами. Макса, которого с первого дня ценили и уважали, теперь обожают. Представители республиканской партии говорят, что, хотя они пока и не монархисты, но уже „максимилианисты“».

В те первые месяцы, судя по поступающим известиям, Наполеон III тоже пребывал в восторге и в Париже с уверенностью заявлял: «В Мексике новый трон укрепляется, страна приходит к миру, ее огромные ресурсы развиваются благодаря отваге наших солдат, здравому смыслу мексиканского народа, уму и энергии государя».

Однако реальность была совсем другой: Максимилиан до сих пор не назначил полный состав своего правительства, и его неспособность быть политиком становилась все очевиднее. Чтобы примирить мексиканцев, он выбрал кабинет, в котором большинство составляли умеренные либералы, что вызвало негодование среди его главных сторонников – консерваторов. Между членами правительства не было согласия: зависть и взаимные обиды мешали реализации даже самых простых инициатив.

Один из выдающихся представителей консервативной партии, который сыграл ключевую роль в провозглашении Максимилиана, писал о составе императорского кабинета следующее: «Это была многоязычная контора, нечто вроде Вавилонской башни, в которой собрались немцы, австрийцы, бельгийцы, французы, венгры… люди, в большинстве своем без каких-либо заслуг, алчные, не связанные с этой страной: они не испытывали привязанности к Максимилиану, которого рассматривали лишь как инструмент для достижения собственных целей; они не знали языка, не понимали мексиканских обычаев и совершенно не интересовались судьбой этой страны».

Главой кабинета государь назначил Феликса Элуана – бельгийского инженера, присланного королем Леопольдом I, который был известен как противник Церкви и Франции. Его близкий друг венгр Шерцен Лехнер, находившийся в постоянной конфронтации со всеми, был неожиданно повышен до государственного советника. По непонятным причинам Максимилиан отправил за границу двух самых авторитетных мексиканских генералов из консерваторов: в ноябре Мигель Мирамон, бывший президент Мексики и предшественник Хуареса, покинул страну для прохождения артиллерийского курса в Берлине, а в декабре Леонардо Маркес отправился во главе миссии в Константинополь. Шарлотта с беспокойством наблюдала за этими назначениями, но оставалась в стороне.

В такой обстановке император объявил о новой поездке: он хотел лично ознакомиться с новыми территориями своей обширной империи и добиться поддержки народа своим присутствием. Кроме того, он стремился продемонстрировать Европе, что по Мексике можно путешествовать безопасно и таким образом привлечь будущих инвесторов. На деле же его маршрут ограничивался лишь теми регионами, где французская армия могла бы обеспечить его защиту не только от людей Хуареса, но и от многочисленных бандитов, промышлявших на дорогах.

Шарлотта была бы счастлива сопровождать его, но супруг объяснил ей все трудности и неудобства путешествия, а также необходимость ее присутствия в столице. Он поручил ей возглавить Государственный совет на время своего отсутствия. Это стало еще одним разочарованием для императрицы, и, когда Максимилиан покинул столицу в сопровождении кавалерийского отряда, она слегла. Несколько дней ей пришлось провести в постели из-за «мучительных колик и диареи» и подавленного состояния.

В последующие дни Шарлотта вновь обрела здоровье и бодрость духа. Следуя указаниям императора, она приняла власть и исполняла государственные обязанности. Она одевалась в строгое серое платье без украшений и драгоценностей – их она надевала лишь на праздники и официальные мероприятия, – и ее суровое присутствие внушало уважение. Шарлотта отнеслась к своему делу с серьезностью, и все были поражены ее твердым характером, дисциплинированностью и «мужскими качествами», полагая, что она всего лишь молодая бельгийская принцесса, выросшая в тепличных условиях. Они не знали, что Шарлотта была воспитана так же, как и ее братья, для управления государством, и имела отличную подготовку.

В середине XIX века в такой стране, как Мексика, где женщины были оттеснены на второй план, тот факт, что императрица взяла в свои руки управление империей, стал настоящим скандалом. Постепенно она брала на себя все больше обязанностей, произносила речи, открывала школы, проводила встречи с дипломатами и высокопоставленными военными. Она стала единственной женщиной, которая когда-либо управляла Мексикой. Спустя несколько десятилетий американский журнал Scribner’s Magazine писал: «Максимилиан, возможно, был худшим правителем, которого можно было выбрать для Мексики – человек без практического ума. Он был не только не способен самостоятельно оценивать ситуацию трезво, но и не умел окружать себя умными советниками. Стране был нужен воинственный, прагматичный, проницательный и жесткий правитель. Максимилиан же оставался традиционным императором. Шарлотта была настоящим мозгом этой пары, несмотря на то что ей было всего 24 года».

Императрица вставала в пять утра, читала молитвы и некоторое время проводила в размышлениях. После легкого завтрака уже к шести она была готова приступить к делам и в этот час приказывала звать министров, чтобы потребовать отчета. У Шарлотты было меньше терпения, чем у ее супруга, и она управляла «с высокомерием, энергией и умом».

«Во время отсутствия императора она проявляла достаточно авторитарный стиль – не обсуждала вопросы, а добивалась их одобрения», – жаловался один из министров. Шарлотта всегда приходила на заседания хорошо подготовленной, и все удивлялись ее глубоким знаниям законов, которые она страстно отстаивала. Один из ее ближайших сотрудников вспоминал: «Дела шли быстро, когда она правила в качестве регентши, и она редко покидала Совет министров, не добившись утверждения задуманного».

Пока супруг находился в отъезде, Шарлотта заполняла свое одиночество ежедневной перепиской с родственниками, особенно с любимой бабушкой в Англии. В одном из писем она писала: «Я только что вернулась из поездки в Тласкалу, где провела весь день: позавтракала на природе в чудесном месте, а также посетила школы и две фабрики – бумажную и хлопковую. Завтра по желанию Макса я буду председательствовать на заседании Совета министров. По воскресеньям я также провожу от его имени публичные приемы и стараюсь удовлетворить просьбы, насколько это возможно. Однако я с нетерпением жду возвращения Макса, ведь видеть его для меня гораздо приятнее, чем править».

Шарлотта трудилась неустанно, но, несмотря на видимые результаты, ее идеи были слишком прогрессивными для тогдашней Мексики. Беря в свои руки бразды правления и проявляя твердость, блеск ума и решительность, она нажила себе множество врагов. «Я либерал, – как-то сказал Максимилиан, – но это ничто по сравнению с императрицей – она просто красная». Министры не выносили ее и не желали подчиняться женщине, которая, по их мнению, «должна заниматься благотворительностью, навещать больных и открывать школы и сады». Тем не менее некоторые высокопоставленные сановники поняли, что она куда более способна к управлению, чем сам монарх. Даже генерал Базен отметил ее качества правительницы и не сомневался в том, что, «если бы ей доверили власть, она управляла бы этой империей лучше своего супруга». Еще один ее приближенный признал: «Если бы в Мексике когда-нибудь был президент, обладающий хотя бы половиной решимости, энергии и честности императрицы, страна давно бы процветала».

Но критиковали Шарлотту не только министры. Даже дамы из высшего света, живущие за стенами своих роскошных особняков, считали, что императрица, движимая жаждой власти, просто стремится к славе. Жертва слухов, которые вскоре дошли и до европейских дворов, Шарлотта оправдывалась в длинном письме к своей бабушке. Среди прочего она писала, что никогда не хотела затмить Максимилиана: «Я лишь стараюсь помочь Максу, чем могу; сейчас я просто исполняю обязанности главы кабинета в экстренном порядке, но единственное, что я делаю, – это облегчаю ему работу. И делаю я это – хорошо ли, плохо ли – не для похвалы и не хвастаюсь этим. Все это, бабушка, я рассказываю тебе, чтобы ты могла сама судить о справедливости критики, что доходит до тебя. Меня представляют какой-то мужеподобной особой, а я все такая же, какой ты меня знала. Моя единственная амбиция – делать добро, не ради славы, а ради самого добра».

Консепсьон Ломбардо, супруга генерала Мигеля Мирамона, оставила весьма нелестный портрет императрицы в своих мемуарах, написанных в старости: «К сожалению, этой государыне не хватало любезности и мягкости, которые так украшают великих мира сего. Ее чрезмерная гордость делала ее личность невыносимой для тех, кому не повезло быть ее фрейлинами… Фрейлины боялись выходить с ней на прогулки, ведь она задавала им массу вопросов, на которые они не знали ответа. Она спрашивала: „При каком вице-короле было построено Горное училище?“ – „Не знаю“, – пугливо отвечала фрейлина. „Сколько лет кафедральному собору?“ – „Не помню, Ваше Величество“. И так продолжалась прогулка, императрица хотела знать даже названия камней в нашей столице. Такие ответы очень не нравились императрице, и она нередко говорила, что мексиканки – невежественные женщины». Оскорбленные ее образованностью и воспитанием, которые ставили их в неловкое положение, многие дамы распространяли подобные истории, чтобы показать, будто «она считает себя выше всех женщин вокруг».

Но были и другие упреки, которые причиняли ей гораздо больше страданий. Прошло уже почти восемь лет после свадьбы, а она все еще не забеременела, и этот факт вызывал такую настороженность при дворе, что не прекращались слухи о ее здоровье и возможном бесплодии. Хотя на людях она никогда не проявляла своих чувств, придворные дамы нередко заставали ее грустной, со слезами на глазах, погруженной в свои мысли. Всего за месяц до этого она получила новость, что ее старший брат Леопольд, герцог Брабантский, стал отцом в третий раз, и на этот раз у него родилась девочка, одной из крестных которой значилась Шарлотта. «Однако мне бы хотелось, чтобы это был еще один мальчик; мы, женщины, когда рождаемся, обычно оказываемся всего лишь закуской перед основным блюдом». Часто ей приходили письма с известием о рождении новых членов семьи как в Бельгии, так и в Австрии. Она благодарила за внимание и за присланные фотографии детей, но в глубине души чувствовала острую боль и неудовлетворенность.

Именно в эти дни она получила записку от Максимилиана, который все еще совершал поездку по стране, и это сообщение глубоко ее огорчило: «Забыл тебе написать, что в Керетаро мне подарили маленького индейца; его прислали в дар из Сьерра-Горда; никто не знает, кто его родители. Во всяком случае, они были слишком бедны, чтобы его крестить. Я его приютил и распорядился устроить крещение; ему дали имя Фернандо Максимилиано Карлос Хосе. Я велел найти хорошую кормилицу и пока оставил его в Керетаро; позже пришлю его в Мехико».

Младенец, только что появившийся на свет, прожил всего два дня, но пресса уже сообщила о событии раньше, чем Шарлотта узнала об этом. Для большинства все стало предельно ясно: «Максимилиан знал, что его жена не может иметь детей, и, вместо того чтобы оставить ее, решил передать ей индейского ребенка, чтобы тот составлял ей компанию». Шарлотта сохранила свое обычное достоинство и молчала. Каждый раз, когда он уезжал в поездку, она писала ему любовные письма, примерно такие: «Мой обожаемый ангел, невыразимая тоска по тебе сжигает меня. Это долгое и утомительное путешествие, так далеко от тебя, моя жизнь, – великая жертва, которую я приношу ради страны. Прижимаю тебя к сердцу». Романтика исчезала, как только он возвращался к ней.

Максимилиан объехал города региона Эль-Бахио, где его принимали с большим энтузиазмом. Он побывал в Сан-Хуан-дель-Рио, Керетаро, Селайе, Ирапуато, Гуанахуато, Сан-Мигель-де-Альенде и Долорес-Идальго. Именно там 16 сентября 1864 года он имел честь стать первым императором Мексики, который провозгласил Крик независимости[26]. Он был уже влюблен в красоту и этническое разнообразие страны. Во время поездок ему нравилось общаться с народом, пробовать традиционные блюда, пить пульке в трактирах, посещать корриды и одеваться в мексиканский костюм чарро. Он с гордостью носил большую фетровую шляпу, черный жакет и брюки с серебряными пуговицами. «Он больше мексиканец, чем сами мексиканцы», – заметил один из современников. Его противники насмехались над ним и прозвали его «австрийский пульке».

Императорская чета очень ценила мексиканские ткани. Во время верховых прогулок они надевали традиционные накидки сарапе из тонкой шерсти, и Шарлотта, восхищенная их качеством и дизайном, заказала в Сальтильо два сарапе в подарок императрице Евгении де Монтихо и своей невестке Сисси.

После двух с половиной месяцев разлуки, 2 октября 1864 года, императрица отправилась навстречу Максимилиану в сопровождении Базена, который за время ее отсутствия был возведен в ранг маршала Франции. Шарлотта с нетерпением ждала свидания с мужем. Супруги встретились в Толуке и на публике выглядели очень радостными и взволнованными. Максимилиан представил Шарлотте командира французского Генерального штаба Жозефа Луазеля – сдержанного и верного офицера, который завоевал доверие императора во время его путешествия по новой стране.

На следующий день, катаясь верхом в окрестностях города, молодые правители вдруг увидели группу мужчин, приближавшихся к ним. Это могли быть партизаны, коих было немало в этом регионе, но они также могли оказаться республиканцами. Французские солдаты тут же бросились в погоню, однако не смогли их настичь. Для Максимилиана это стало признаком той нестабильности, которая по-прежнему царила в империи, где похищения, грабежи и разбои были повседневным явлением. Несмотря на то что маршал Базен пытался его успокоить, уверяя, что французские войска, занимавшие все больше территорий, уже контролируют центральную и южную части страны, до настоящей стабильности, которую требовала Франция, еще было далеко.

Когда супруги прибыли в столицу, их ждала новость, повергшая обоих в уныние. Наполеон III потребовал возвращения 10 000 французских солдат на родину. Сообщение об отъезде значительной части оккупационных войск стало настоящим ударом. Согласно Мирамарскому договору, французские солдатам надлежало постепенно покидать Мексику лишь после того, как Максимилиан сформирует собственную армию. Но до сих пор император, который ненавидел кровь и насилие, уделял внимание другим вопросам.

Несколько дней спустя Шарлотта испытала большую радость: ее отец король Леопольд I решил поддержать «мексиканское приключение» своей дочери, отправив к ней 1200 бельгийских легионеров. Это были не боевые солдаты, а добровольцы, и им предстояло стать личной гвардией императрицы, отвечавшей исключительно за ее безопасность.

Во главе Почетной гвардии Ее Величества стоял барон Альфред ван дер Смиссен. Это был бельгийский офицер 41 года, опытный военный, мужественный, с приметными усами «а-ля император», имевший репутацию жесткого и несгибаемого человека. В проникновенном письме, которое той ночью Шарлотта написала своему дорогому отцу, поблагодарив его за молодых людей, посланных для ее защиты, она не посвятила ни единой строки ван дер Смиссену. Позднее между ним и ею возникнет тесная связь, которая повлечет за собой серьезные последствия.

В августе 1864 года в Мексику прибыл особый посланник папы – монсеньор Мелья, известный как человек «упрямый и непримиримого характера». В переданном нунцием[27] письме Пий IX требовал отмены изданных Хуаресом законов Реформы, установивших в Мексике разделение Церкви и государства. Ключевыми пунктами были немедленное возвращение конфискованного у Церкви имущества и признание католицизма единственной религией на всей территории страны. Прочитав эти требования, Максимилиан пришел в ярость и отказался встречаться с нунцием. Никакие усилия не могли образумить монсеньора, чье надменное поведение довело Шарлотту до крайней степени раздражения: она призналась, что у нее возникло желание выбросить клирика в окно. Столкнувшись с непреклонностью прелата, императрица решилась на личную беседу с ним, чтобы попытаться убедить его. Но Мелья не только остался при своем мнении, но и заявил, что «империю построило духовенство». Шарлотта восприняла это замечание как оскорбление и парировала вызывающе: «Минуточку, империю построил не клир, а император – в день, когда он прибыл сюда». Нунций вышел из зала, хлопнув дверью, и уехал обратно в Европу, не попрощавшись с Их Величествами.

В феврале 1865 года Максимилиан издал декрет, подтверждающий законы Хуареса, включая национализацию церковного имущества, свободу вероисповедания и гражданский брак. Для многих стало ясно, что Империя идет по стопам Республики. Этими мерами император фактически объявил открытую войну Святому престолу, и наиболее преданные католики среди консерваторов пришли в возмущение и отвернулись от него. Мексиканское духовенство, поначалу поддержавшее Максимилиана, начало называть его «ухудшателем», обыграв созвучие слов emperador (исп., император) и el empeorador (исп., ухудшение). В Париже императрица Евгения, глубоко преданная папе, осудила меры Максимилиана и обвинила прежде всего Шарлотту в неудаче встречи с апостольским нунцием. «Конфликт с Римом вызывает у меня тревогу, и, пока он не будет урегулирован, мое сердце будет полно печали», – писала она императрице. Шарлотта ответила: «Я говорила с нунцием два часа. Могу заверить Ваше Величество, что ничто не могло дать мне более точного представления о преисподней, чем эта беседа, потому что ад – это не что иное, как тупик». Переписка между двумя императрицами вскоре приобрела более резкий тон и наполнилась взаимными упреками.

С возвращением Максимилиана в начале 1865 года в Мехико расцвела светская жизнь: праздники и банкеты снова наполнили столицу. Работы в Чапультепеке были завершены, залы дворца украшены мебелью, привезенной из Европы, а сады с газонами, пальмами и экзотическими цветами стали настоящим оазисом прохлады. В те дни Шарлотта учредила «императорские понедельники», подражая Евгении де Монтихо, и принимала представителей мексиканского высшего общества, которые хранили свои пригласительные карточки как престижную реликвию. В эти дни звучала музыка, государыня демонстрировала свои изысканные наряды от модельера Уорта, а на вершине холма Чапулин, откуда открывался великолепный вид на закат над долиной Мехико, подавались закуски. Супруги также устраивали литературные вечера и даже основали Академию наук и литературы. В поместье Лос-Рейес Максимилиан познакомился с испанским поэтом Хосе Соррильей, жившим в те годы в Мексике.

Тот прочел одно из своих стихотворений перед императорской четой, и Максимилиан, который тоже писал стихи, был им очарован. После этой встречи Соррилья с триумфом был принят при императорском дворе и вскоре стал другом и доверенным лицом монарха. Император назначил его придворным чтецом и директором Императорского театра. На следующий год в одном из залов дворца была поставлена его пьеса «Дон Хуан Тенорио», и автор был поражен, увидев, что императрица Шарлотта выучила все произведение наизусть. Соррилья стал завсегдатаем Чапультепека и часто обедал за императорским столом. «Император мне сразу показался симпатичным, а императрица – не настолько, но я с самого ее прибытия понял, что империя никогда не пустит корни в этой стране, потому что ни Максимилиан не сможет ее понять, ни Мексика – Максимилиана», – писал поэт.

В последующие месяцы Шарлотта стала терять оптимизм и начала видеть реальность, тогда как ее супруг продолжал жить «в мире фантазий». 9 апреля 1865 года закончилась Гражданская война в США, и победа Севера, выступавшего против монархии в Мексике, всерьез поставила под угрозу существование Второй империи. Через несколько дней после убийства Линкольна его преемник, президент Джонсон, признал Республику в Мексике и Бенито Хуареса как ее легитимного лидера. Эти известия обеспокоили императрицу, которая спустя год после прибытия в Мексику, охваченная пессимизмом и разочарованием, призналась: «Никто нами не доволен. Консерваторы, которые раньше нас поддерживали, теперь считают Максимилиана слишком либеральным, тогда как либералы называют его тираном. Французы ежедневно устраивают нам неприятности, считая, что император не учитывает интересов Франции. Представитель Ватикана тоже недоволен нами и угрожает разрывом со Святым престолом, если мы немедленно не удовлетворим притязания мексиканского духовенства. Многие из тех, кто в Мирамаре внушал нам мечты об этой стране, не только не поехали с нами, но предпочли сытую и спокойную жизнь в Европе и теперь требуют земли и щедрые компенсации. Нам обещали, что по прибытии мы обретем мир, но реальность оказалась совсем иной».

Отношения с маршалом Ашилем Базеном также переживали не лучшие времена. Мексиканский император жаловался на неэффективность его войск и медленное продвижение умиротворения страны, в то время как Шарлотта писала императрице Евгении, что все почести, оказанные маршалу, погрузили его в глубокую спячку.

Вскоре императорская чета обнаружила, что настоящая причина пассивности главнокомандующего французскими войсками заключалась в том, что он был безнадежно влюблен. Базен, вдовец 54 лет, на одном из балов познакомился с сеньоритой Пепитой Пеньей и с тех пор не мог думать ни о чем другом. Роман стал главной темой для разговоров при дворе, ведь прекрасной Пепите было всего 17 лет, но военный был полон решимости на ней жениться. Когда он объявил о помолвке, Шарлотта записала в своем дневнике: «Он похож на вялого слепня, который пожирает взглядом эту малолетнюю невесту. Почему подобные мужчины кажутся такими демоническими, когда влюблены?»

Максимилиан и Шарлотта, чтобы сгладить напряженность в отношениях с маршалом, согласились быть шаферами на свадьбе, которая прошла с большим размахом в Зале послов Императорского дворца на Сокало. Они также предоставили молодоженам на все время их пребывания в Мексике дворец Буэнависта – одно из самых красивых неоклассических зданий города. Но все эти почести не помешали Базену продолжать отправлять во Францию доклады о «неспособности императора» и плести интриги за его спиной. Тем не менее Пепита Пенья испытывала огромное восхищение Шарлоттой и стала для нее большой поддержкой в самые трудные моменты, когда та чувствовала себя очень одиноко.

В апреле 1865 года Максимилиан, чтобы отпраздновать первую годовщину империи, снова отправился в поездку по стране и оставил Шарлотту во главе правительства. Она уже доказала свою работоспособность и при расставании написала ему: «Не беспокойся… Я сказала Базену, что он может рассчитывать на меня, если обстоятельства потребуют его присутствия на фронте. Дайте мне несколько хороших солдат и одного-двух способных офицеров – и я смогу справиться с любой ситуацией». Шарлотта считала себя способной возглавить армию, если понадобится.

Императрица с радостью и чувством ответственности посвятила себя обязанностям регента. Однако на этот раз Максимилиан перед отъездом оставил ей длинные письменные инструкции, ограничивавшие ее полномочия. То ли под давлением министров, не желавших вновь подчиняться приказам женщины, то ли из ревности к положительным отзывам о его жене, отправленным маршалом Базеном во Францию, он свел ее деятельность к участию в торжественных открытиях и благотворительных мероприятиях. С этого момента документы кабинета министров представлялись Шарлотте, но подпись оставалась за императором. Супруга могла от его имени председательствовать на заседаниях Совета министров и проводить публичные аудиенции, но последнее слово оставалось за ним. Максимилиан в своих размышлениях высказался по поводу женского пола и не собирался позволить ей затмить себя: «У женщин, как правило, больше такта, воображения и изящества, чем у мужчин, но ни логики, ни разума; спорить с ними – пустая трата времени».

Такое публичное унижение, казалось, нисколько не тронуло Шарлотту. Напротив, в отсутствие императора она всегда старалась использовать возможность, чтобы реализовать социальные проекты. Она издала среди прочего законы, обеспечивавшие бесплатное и обязательное начальное образование, а также основала школы и академии.

Теперь ее приоритетом было обсуждение вопроса, давно беспокоившего императорскую чету. В Мексике они были потрясены бесчеловечным обращением и эксплуатацией, которым подвергалось большинство населения. В то время в стране проживало около восьми миллионов человек, из них пять миллионов были индейцами. В течение нескольких месяцев Максимилиан работал над проектом реформ, направленных на улучшение их положения, и, решив довести дело до конца, Шарлотта представила министрам закон, в котором для индейцев признавалось «их человеческое достоинство». Благодаря своей напористости и авторитету она добилась поддержки министров, и закон был принят. Ключевыми достижениями стали ограничение продолжительности рабочего дня, отмена телесных наказаний и детского труда. Покидая заседание Совета, ликующая Шарлотта написала мужу в торжественном тоне: «Все мои проекты были приняты. Проект, касающийся индейцев, при его оглашении сначала вызвал потрясение, но затем был принят с большим энтузиазмом». Однако опубликование декрета вызвало глубокое недовольство среди владельцев поместий, и они прекратили поддержку императорской власти.

Завершив поездку, Максимилиан предложил супруге встретиться с ним в Пуэбле, считая, что «это произведет очень хорошее впечатление», – и отпраздновать там день рождения Шарлотты. Путешествие затянулось дольше, чем ожидалось, потому что император, отличавшийся хрупким здоровьем, переболел дизентерией – «местью Монтесумы», как ее там называли. 6 июня 1865 года императорская чета встретилась в этом прекрасном колониальном городе, который всегда принимал их с большим гостеприимством. Император прибыл накануне в сопровождении секретаря Бласио, описавшего в своих мемуарах странное поведение Его Величества: «После обеда Максимилиан посетил покои, приготовленные для его августейшей супруги, и остался очень доволен, увидев великолепную супружескую постель с балдахином из тончайших кружев и шелковых лент, которую подготовили для августейшей четы. Но как только наш хозяин удалился, Его Величество приказал придворным дамам найти комнату, расположенную подальше от императорской спальни, и там установить его знаменитую складную походную кровать».

Не только Бласио, но и люди из ближайшего окружения императорской четы не могли понять тайну, окутывавшую их личную жизнь. Всем было очевидно, что между супругами происходит что-то странное. Бласио отметил: «Ни в Пуэбле, ни в Мехико, ни в Императорском дворце в Чапультепеке Их Величества не спали вместе, и это не могло ускользнуть от прислуги, потому что фрейлины императрицы спали рядом с ней, а слуги императора – в соседней комнате, где отдыхал Его Величество».

Из всех слухов больше всего вреда императрице нанесли подозрения, что она бесплодна. Максимилиану было 33 года, а ей – 25; внешне они казались хорошей парой, полной взаимопонимания, но после восьми лет брака у них по-прежнему не было детей. Необходимость завести наследника престола становилась все более острой. Когда они прибыли в Мексику, одной из главных задач было основание династии, и они письменно обязались, что «император Мексики назначит наследника в течение трех лет, если за это время у него не появится потомство».

Шарлотте предстояло пережить еще один удар, когда в начале сентября 1865 года ее супруг, не посоветовавшись с ней, объявил о своем решении усыновить Агустина де Итурбиде – двухлетнего мальчика, внука первого, трагически погибшего императора Мексики. Его мать, американка Элис Грин, сначала отказалась расставаться с сыном, но члены семьи Итурбиде оказали на нее давление, и она согласилась отдать мальчика. Чтобы малыш не был одинок, ему подобрали компаньона – пятнадцатилетнего двоюродного брата Сальвадора, и оба были отданы под опеку их тети Хосефы, переехавшей с ними в замок Чапультепек.

Бабушка Шарлотты узнала из газет об усыновлении и потребовала у внучки объяснений. Та ответила ей в письме: «Нескольким членам семьи императора Итурбиде был присвоен титул принцев. Это всего лишь акт справедливости со стороны правящего императора, который берет под свое покровительство потомков свергнутого императора, не имевшего королевской крови. У нас в замке в ожидании, пока для них подготовят жилье, находятся принцесса Хосефа де Итурбиде, получившая образование в Соединенных Штатах, и маленький Агустин, двух лет, румяный и свежий, хотя пока не слишком хорошо воспитанный».

Членам семьи Итурбиде не только были дарованы титул королевских высочеств и щедрая финансовая компенсация, но также надежда на то, что их сын станет преемником Максимилиана на мексиканском престоле. Однако Шарлотта никогда не рассказывала его родственникам, что ни один из детей Итурбиде не был официально усыновлен. На деле семья получила 500 000 долларов за передачу мальчика, а в обмен Шарлотта была вынуждена согласиться на то, чтобы его тетя Хосефа взяла на себя воспитание Агустина и заботу о нем. Императрица никогда не любила этого ребенка и не занималась им, его никогда не считали «достойным наследником мексиканской короны».

Мальчик называл ее «мамой Шарлоттой» – именно под этим именем позднее ее будут высмеивать в популярных песнях. Принц Агустин де Итурбиде был возвращен своей матери после падения империи.

В начале ноября 1865 года Максимилиан готовился к новой поездке в отдаленную провинцию Юкатан. На этот раз он планировал взять с собой Шарлотту. Но в то время года дороги были почти непроходимыми, и, чтобы добраться до провинции, нужно было сначала доехать до Веракруса, а оттуда плыть кораблем в Мериду.

Советники предупредили его, что поездка может быть воспринята подданными как бегство из столицы в критический момент. Под давлением Наполеона, требовавшего от него большей решительности для преодоления ситуации застоя, Максимилиан издал указ такого содержания: каждый мятежник, застигнутый с оружием в руках, подлежал немедленному расстрелу без суда и следствия. Император, по натуре склонный к миролюбию, принял это решение под влиянием тех, кто упрекал его в излишней мягкости и называл его, как выразился один французский генерал, «жалким призраком монарха». Результатом стал кровавый хаос: по всей стране происходили произвольные аресты и поспешные казни повстанцев.

В это время Шарлотта впервые отправилась в путешествие по внутренним районам страны одна, и пребывание на полуострове Юкатан стало самым счастливым периодом ее жизни, несмотря на некоторые неблагоприятные последствия для здоровья. На рассвете 4 ноября 1865 года императрица в сопровождении свиты из пяти экипажей двинулись в сторону Веракруса, расположенного в шести днях езды от столицы. С ней были два министра, посол, капеллан, врач, две фрейлины и бельгийский инженер Феликс Элуан.

На следующий день после ее отъезда Максимилиан чувствовал себя потерянным, как всегда во время разлук, и писал: «Чем дальше ты от меня, тем сильнее я по тебе скучаю и тем больше впадаю в меланхолию. Я блуждаю, как потерянная душа, по пустым залам, а для пущей депрессии стоит леденящая погода». Вскоре после отъезда Шарлотты он заболел, и врач прописал ему «железо и хинин, чтобы бороться с меланхолией».

Путешествие на Юкатан во второй половине XIX века было опасным приключением. Этот огромный регион, покрытый густыми джунглями, населенными ягуарами, ядовитыми змеями и великолепными руинами древних майя, был словно самостоятельной планетой. Климат здесь был удушающе жарким и крайне нездоровым: лихорадка и болезни свирепствовали повсюду.

Лишь немногие европейцы осмеливались путешествовать по этим землям, населенным преимущественно индейцами. Шарлотта с мужеством перенесла тропические бури, утопающие в грязи дороги, атаки насекомых и опасности на пути, где нападения и грабежи были обычным делом. В Веракрусе ее ожидал величественный австрийский корвет «Дандоло», но она предпочла отплыть на местном судне и в своем дорожном дневнике призналась, что это было «самое ужасное морское путешествие из всех, которые она когда-либо совершала». На следующий день она прибыла в Мериду – столицу Юкатана, белоснежный колониальный город, полный очарования. Максимилиану она написала: «Здесь все кажется таким прекрасным, таким мирным и спокойным по сравнению с Мехико, что начинаешь снова верить в человечество. Люди здесь производят впечатление добрых, кротких и искренних».

Шарлотта вновь обрела радость после напряженных месяцев. У нее были подробные инструкции от Максимилиана и сведения о движении за независимость штата Юкатан. Она привезла с собой законопроекты, призванные добиться полной лояльности к империи; рассматривалась также возможность учредить здесь вице-королевство. В последующие недели деятельность императрицы была чрезвычайно насыщенной: она присутствовала на балах, банкетах, открывала школы и больницы, посещала мессы и проводила публичные аудиенции. Темп был настолько бешеным, что усталость вскоре дала о себе знать – ей пришлось на несколько дней остаться в постели из-за боли в горле.

Оправившись, несмотря на изнуряющую жару и влажность, Шарлотта продолжила, охваченная восхищением, посещать руины храмов и дворцов майя, скрытые в густой растительности. Это путешествие стало одним из самых ярких переживаний в жизни Шарлотты, которое она никогда не забудет. Но именно там она впервые испытала нервные срывы и приступы мании преследования. Уже тогда она начала говорить своим придворным дамам, что боится быть отравленной, и проводила ночи без сна в молитве.

После двух месяцев разлуки Максимилиан отправился встречать супругу на подступы к столице и пригласил ее провести несколько дней в Куэрнаваке, чтобы восстановиться после путешествия. Этот город, известный своим вечно весенним климатом, покорил его, и он отправлялся туда, как только в Чапультепеке становилось холодно. Это очаровательное место, расположенное в долине, окруженной лесами и горами, напоминало ему Швейцарию. Сначала они остановились в муниципальном дворце, но когда император открыл для себя чудесный сад Борда, он влюбился в это место и решил арендовать дом. Главное здание стало его загородной резиденцией, где он проводил по две недели каждый месяц, наслаждаясь мягким климатом и более спокойной, свободной атмосферой, чем при дворе.

В то время как империя находилась на грани полного краха, Максимилиан занимался реставрацией усадьбы под названием Борда, расчищал ее огромный сад и тропинки. Обосновавшись там, он описывал этот идиллический уголок своей подруге, баронессе Бинцер: «В этой счастливой долине, всего в нескольких часах от столицы, мы живем среди пышного сада в скромной и спокойной усадьбе. На террасе висят гамаки, и, пока разноцветные птицы радуют нас своим пением, мы погружаемся в самые сладкие сны».

Позднее он приказал построить на ранчо в Акапантсинго виллу для отдыха, назвал ее Олиндо и подарил Шарлотте, хотя она так и не смогла ею воспользоваться. Об этом Шарлотта писала императрице Евгении: «Вот уже 15 дней я нахожусь в Куэрнаваке – очаровательном месте, сочетающем в себе прелесть тропиков с благодатным теплом, которого нам так давно не хватало в нашей резиденции на плоскогорье. Император, приехавший присоединиться ко мне, очень любит Куэрнаваку, потому что здесь он может работать в более спокойной обстановке. Для него это как Пломбьер или Биарриц. В деревушке Акапантсинго планируется построить небольшое „шале“, которое получит название Олиндо, – оно будет окружено густыми зарослями лавров, апельсиновых и банановых деревьев, щедро и грациозно рассеянных природой».

В Куэрнаваке императрица отдохнула несколько дней, и ее настроение начало улучшаться, когда с месячным опозданием пришло печальное известие. 6 января 1866 года ей сообщили о смерти ее отца, короля Леопольда I, в Лакене. Он скончался в возрасте 74 лет на руках своей официальной любовницы Аркадии Кларе, которая ухаживала за ним до его последнего вздоха.

Супруги сразу же выехали в Чапультепек, и при мексиканском дворе был объявлен трехмесячный траур. Сломленная горем, Шарлотта поблагодарила за проявленные к ней знаки сочувствия подданных, которые украсили окна черными лентами. От всех европейских дворов пришли письма с выражениями соболезнования. Генерал ван дер Смиссен неожиданно явился в замок, чтобы выразить соболезнования императрице. Его присутствие стало для нее большой поддержкой в эти трудные дни. Этот военный, почти вдвое старше ее, с мужественной внешностью и вспыльчивым характером, был близким другом короля Леопольда и поделился с Шарлоттой воспоминаниями и историями о нем. В те дни их часто видели вместе, прогуливающимися по садам. Однажды они даже совершили ночную прогулку на каноэ по озеру Чалько.

Слухи об этой тесной связи дошли до императора, который в то время находился в отъезде, и он немедленно принял меры, чтобы разлучить их. Барон ван дер Смиссен и его бельгийские легионеры были отправлены в регион Сан-Луис-Потоси. Шарлотта вновь осталась одна и впала в глубокую меланхолию. Отец был для нее большой моральной опорой и советником в вопросах политики. Восшествие на бельгийский трон ее старшего брата Леопольда II Бельгийского, герцога Брабантского, вызвало борьбу за наследство, что еще больше отдалило их друг от друга.

18 марта 1866 года принцесса написала графине д́Юльст благодарственное письмо в ответ на соболезнования о смерти отца. Бывшая наставница жила во Франции, и Шарлотта воспользовалась возможностью, чтобы опровергнуть слухи, ходившие в Европе о провале империи в Мексике. Как обычно, Шарлотта проявляла оптимизм, несмотря на трудности, через которые ей приходилось проходить: «Дорогая и добрая графиня, тысячу раз благодарю вас за ваше теплое письмо и сочувствие моему горю… Государыня Мексики никогда не переставала быть вашей девочкой, и каждое ваше слово я принимаю всем сердцем. Однако та миссия, которую вы судите столь строго и считаете невозможной, на самом деле не столь уж невыполнима; что произойдет – знает лишь небо, но никогда это не случится по нашей вине или из-за нашей ошибки… Поставьте себя на мое место и спросите себя, была ли жизнь в Мирамаре лучше, чем в Мексике? Нет, сто раз нет. Я, со своей стороны, несмотря на трудности, возможности до 70 лет смотреть на море с утеса, предпочитаю активное положение и различные обязанности. Вот что я оставила и что имею здесь – и теперь опустим занавес, и не удивляйтесь, что я люблю Мексику».

Через три месяца после утраты отца Шарлотте пришлось пережить смерть своей дорогой бабушки по матери – королевы Марии Амелии, скончавшейся в возрасте 84 лет в изгнании, в замке Клермонт в Англии. Шарлотта чувствовала себя одинокой и уязвимой, как никогда прежде, ей было не с кем разделить свое горе, а ее супруг все более отстранялся.

Ситуация усугубилась, когда она узнала, что муж ей изменяет. Этот удар оказался решающим – уже ничто не могло оставаться как прежде. До нее дошло, что император так часто ездит в Куэрнаваку потому, что у него там было несколько любовных связей, но в последнее время он особенно увлекся одной девушкой – семнадцатилетней индианкой, дочерью садовника с виллы Олиндо. Ее звали Консепсьон Седано, но люди называли ее «красивая индианка». В одном письме Максимилиан упомянул о ней так: «Молодая индианка, невинная, которая проявляет ко мне наивную привязанность, столь сладкую для меня. Как одиноко бывает в жизни!»

Однажды поползли слухи, что прекрасная Консепсьон забеременела, и люди тут же указали на Максимилиана. 25 января 1866 года, когда император проводил время в Куэрнаваке, развлекаясь охотой на великолепных бабочек и долгими прогулками верхом по долине, наслаждаясь веселыми вечерами в своей усадьбе Борда, где вино и шампанское лились рекой, он получил оглушительное письмо от Наполеона III, вырвавшее его из сладкой дремы. Император Франции сообщал, что ввиду неустойчивой ситуации, в которой находилась мексиканская империя – с опустевшей казной, контролируя менее десятой части страны и не имея национальной армии, – он принял решение немедленно вывести все французские войска из Мексики. Наполеон скрыл, что на него оказывали сильное давление Соединенные Штаты, что и вынудило его принять столь радикальное решение, означавшее, по сути, конец Мексиканской империи.

Шарлотта узнала об этом в самый эмоционально нестабильный момент своей жизни. Письма императрицы, написанные в начале 1866 года, раскрывают ее внутреннее состояние: «Я чувствую меланхолию и уныние, как будто в жизни не осталось ничего, что могло бы утешить или обнадежить меня». Ее беспокоило и здоровье супруга. За два года его внешний вид заметно ухудшился. Он сильно похудел из-за хронической дизентерии и малярии, вызывавшей у него приступы лихорадки. Он когда-то был щеголем и любил ухаживать за собой, а теперь совсем запустил свою внешность. Он почти не брился и практически облысел, поэтому иногда носил парик. Много пил, курил сигары, а острая еда, типичная для страны, повредила его и без того слабый желудок. Зубы у него были в ужасном состоянии, и он постоянно страдал от зубной боли. Шарлотта едва ли узнавала в нем того красивого и гордого австрийского эрцгерцога с голубыми глазами и светлой бородой, в парадном мундире, который когда-то украл ее сердце, когда она была молодой принцессой, полной романтических мечтаний.

Но Шарлотта, несмотря на все невзгоды, не собиралась сдаваться. Совершенно неожиданно она объявила Максимилиану, что отправляется во Францию, чтобы лично потребовать от Наполеона исполнения его обещания и продления присутствия французских войск в Мексике. Уставший и больной император принял ее предложение.

Внезапное решение императрицы отправиться в Европу в разгар сезона дождей, когда дороги до Веракруса были практически непроходимыми и крайне опасными, для многих имело лишь одно объяснение: Шарлотта была беременна и уезжала, чтобы скрыть это. На улицах пели популярную песенку с таким припевом:

7 июля 1866 года «Имперская газета», чтобы положить конец слухам, опубликовала следующее сообщение: «Ее Величество завтра отправляется в Европу. Она едет, чтобы заняться вопросами, касающимися интересов Мексики, и уладить некоторые международные дела. Эта миссия, принятая нашей государыней с подлинным патриотизмом, – высшее проявление самоотверженности, на которое решился император ради своей новой родины, особенно учитывая, что императрица на побережье Веракруса подвергнет себя опасности заболеть желтой лихорадкой, столь смертоносной в сезон дождей. Мы сообщаем эту новость, чтобы общественность знала подлинную цель поездки Ее Величества».

Отправление Шарлотты было назначено на четыре часа утра 8 июля 1866 года. В тот день во дворе замка собрался ее скромный кортеж, состоящий из 12 человек. Среди них был граф Шарль де Бомбель, которому Максимилиан поручил заботу о супруге. С ней ехали также два министра, несколько членов ее двора, великий камергер, казначей с супругой, ее личный врач, фрейлина маркиза Мануэла дель Баррио и камеристка из Вены Матильда Доблингер.

До самого последнего момента императрица старалась не поддаваться охватившим ее чувствам, но, прощаясь со своими придворными дамами и самыми преданными слугами, едва смогла сдержать слезы. Несмотря на то что Максимилиан все еще был болен и слаб, он решил проводить ее до окраины города. Когда пришел час расставания, он обнял супругу и, глубоко подавленный, сел в карету, которая увезла его обратно в столицу.

В одиночестве, в кабинете замка Чапультепек император написал ей такие проникновенные слова: «Что именно я чувствую в эти дни и как страдает мое израненное сердце, не могу выразить, мой ангел и моя звезда. У меня уже нет вкуса к жизни, и только долг удерживает меня на ногах… Ради Бога, не ешь фрукты, не выходи на солнце и не высаживайся ни в Гаване, ни в Сент-Томасе. Если ты почувствуешь себя плохо – я умру от тревоги. Прижимаю тебя к своему израненному и страдающему сердцу. Твой навеки верный Макс». Понимая, что его личная переписка станет достоянием общественности, Максимилиан старался предстать в образе любящего и нежного супруга. На самом же деле их история любви – если она вообще когда-либо существовала – закончилась задолго до прибытия в Мексику. «Он уже не был „навсегда верным“, ведь Консепсьон Седано ожидала от него ребенка, и Шарлотта тоже – она была почти на третьем месяце беременности от барона ван дер Смиссена, и именно поэтому так торопилась с отъездом в Европу, где ей предстояло скрыться на ближайшие шесть месяцев», – писала Марта Самора, биограф императорской четы.

Поездка в Веракрус в разгар сезона дождей была настоящим безрассудством, поведение Шарлотты стало странным и нестабильным, что стало заметнее по прибытии в Европу. В районе города Кордова грозы стали особенно сильными, жара и влажность – удушающими. Дороги были настолько залиты грязью, что повозка с сундуками перевернулась, а карета императрицы потерпела аварию – сломалось одно из колес. В сильном волнении она приказала привести ей лошадь, чтобы продолжить путь верхом до Пасо-дель-Мачо, где собиралась сесть на поезд. К счастью, вскоре прибыла запасная карета, и, сопровождаемая французскими военными, Шарлотта продолжила путь до Веракруса.

Спустя два года этот город, печально известный огромным числом жертв во время эпидемий, вновь встретил ее с той же холодностью и равнодушием. Ходили слухи, что императрица уезжала навсегда и вскоре за ней последует ее супруг. В заливе Веракруса ее ожидал французский пароход «Императрица Евгения», названный в честь той самой государыни, которую Шарлотта теперь считала своей главной надеждой на сохранение трона. «Через несколько месяцев я вернусь», – пообещала она всем перед отъездом из Чапультепека. Поднявшись на борт, она не захотела оставаться на палубе и смотреть, как исчезает берег ее любимой Мексики, где остались разбитые мечты.

Во время морского путешествия, продолжавшегося три недели и три дня, она не переставала жаловаться на головную боль от «доводившего ее до безумия» шума машин, доносившегося до ее каюты. Она почти не показывалась на палубе, а когда все же выходила, то стояла молча, с отсутствующим взглядом и серьезным выражением лица. Камеристка Матильда Доблингер тревожилась за ее нестабильное состояние и писала, что «она разрывала зубами платки».

Утром 8 августа 1866 года корабль прибыл в порт Сен-Назер, где ее встретил только представитель Мексиканской империи в Париже – генерал Альмонте с супругой. Огорченная отсутствием приема, достойного ее ранга, Шарлотта села на поезд до Парижа и со станции отправила телеграмму Наполеону: «Сегодня я прибыла в Сен-Назер с миссией, возложенной на меня императором, для обсуждения с Вашим Величеством различных вопросов, касающихся Мексики. Прошу передать Ее Величеству императрице мои дружеские чувства, и поверьте, что для меня будет радостью вновь увидеть Ваше Величество».

Ответ французского императора не заставил себя ждать: «Телеграмма Вашего Величества попала ко мне в руки. Я вернулся из Виши больным, вынужден соблюдать постельный режим и поэтому не могу встретиться с вами. Но полагаю, что Ваше Величество прежде всего отправится в Бельгию, так что у меня будет время поправиться».

Шарлотта остолбенела. Для нее, внучки короля Франции, было унизительно выпрашивать милость у того, кого она считала узурпатором трона своих предков. Отговорка, к которой прибег Наполеон, была правдой – он действительно серьезно болел и поправлялся. Императрица Евгения всеми силами старалась отсрочить встречу, которая могла бы еще больше навредить его хрупкому здоровью.

Все складывалось как нельзя хуже, казалось, Шарлотта прибыла в Европу в самый неподходящий момент. Генерал Альмонте сообщил ей, что всего несколькими днями ранее Австрия, подвергшаяся нападению со стороны Пруссии, потерпела сокрушительное поражение при Садове, и император Франц Иосиф, побежденный и униженный, был вынужден просить о мире.

Императрица не спешила ехать в Бельгию. Ее брат Филипп, граф Фландрский, в письме семье сообщал: «Боюсь, что не знаю точных планов Шарлотты. Ее поведение кажется мне весьма непоследовательным, продиктованным чувствительностью, граничащей с нелепостью. Думаю, она приедет сюда позже, но не знаю когда, и сомневаюсь, что она вернется в Мексику. Гораздо вероятнее, что ее муж вскоре снова окажется в Европе».

Шарлотта также не проявляла никакого желания появляться при венском дворе, где, как она знала, ее не встретят с теплом и радостью. Император Франц Иосиф, узнав о ее прибытии во Францию, воскликнул: «Надеюсь, она не поедет в Австрию – этого нам только не хватало».

Никогда не сдававшаяся без борьбы, Шарлотта решила продолжить свою миссию и отправилась в Париж. По прибытии в город ее встретил Гутьеррес де Эстрада, один из инициаторов Второй Мексиканской империи. Пожилой и больной дипломат сопроводил ее в гранд-отель на бульваре Капуцинок. Чтобы смягчить унижение Шарлотты, не получившей приглашения остановиться в Тюильри, он снял для нее весь этаж здания.

На следующий день в отель явился генерал де Жанли, адъютант Наполеона III, чтобы извиниться перед государыней за допущенные протокольные ошибки и сообщить, что императрица Евгения готова приехать к ней с визитом и просит сообщить, когда это будет удобно. «В то время, когда пожелает», – коротко ответила Шарлотта. После ухода генерала она закрылась в своем люксе и не позволила никому себя беспокоить. Так закончился ее первый день в Париже – городе, где она мечтала быть встреченной со всеми почестями, как достойная наследница Орлеанского дома. Оставшись одна, подавленная и грустная, она села писать письмо Максимилиану, в котором, как обычно, скрыла свои трудности и предстала перед ним в самом оптимистичном свете.

Евгения де Монтихо на следующий день прибыла в гранд-отель в сопровождении двух придворных дам и встретилась с Шарлоттой в одном из салонов. Обе женщины обнялись и сердечно поцеловались. Евгения сразу заметила перемену, произошедшую с бельгийской принцессой, и ее возбужденное состояние. Шарлотта все еще носила глубокий траур по отцу и, несмотря на свои 26 лет, выглядела гораздо старше. Она была изможденной и усталой.

Шарлотта сразу же начала рассказывать о трудностях, с которыми они столкнулись в Мексике, но Евгения засыпала ее поверхностными вопросами о балах в Чапультепеке и о том, как одевались дамы мексиканского высшего общества. Визит был назначен на следующий день. Удивленная невежеством императрицы в вопросах, касающихся Мексики, Шарлотта позже написала Максимилиану: «Я больше знаю о Китае, чем эта женщина о Мексике».

В конце концов, поняв, что ее аргументы не находят отклика, Шарлотта стала настаивать на том, чтобы Наполеон как можно скорее принял ее. Евгения сослалась на плохое здоровье своего супруга, но Шарлотта ответила угрожающе: «Если император откажется меня принять, я ворвусь к нему».

Императорская карета забрала Шарлотту и доставила во дворец Сен-Клу. Когда они проезжали по огромному парку этого дворца, ее снова охватила ностальгия – в детстве она проводила здесь счастливые летние дни со своими дедушкой и бабушкой, когда те еще были королем и королевой Франции. Императрица почти не спала той ночью и провела ее за перечитыванием инструкций Максимилиана, заучивая цифры и статистику. Она понимала, что от этой встречи зависела судьба Мексиканской империи, будущее Максимилиана и ее собственное.

Наполеон принял ее в своем рабочем кабинете, окруженный книгами, картами и стопками папок. Она едва узнала императора – настолько он осунулся и постарел. Кроме него, присутствовала только Евгения. Встреча длилась полтора часа, поскольку Наполеон страдал от сильной колики. В письме к Максимилиану Шарлотта рассказала о его физическом и моральном истощении и о том, что его супруга больше не способна заниматься государственными делами: «Он стал старым, и оба они теперь как дети – часто плачут; не знаю, к чему это приведет».

Шарлотта начала с требования сохранить французские войска в Мексике на весь срок шесть лет, как было согласовано в Мирамарском договоре, а также о продлении финансовой помощи, чтобы спасти империю. Она обвинила маршала Базена: растратив огромные суммы, он не сумел ни достичь стабильности в стране, ни создать национальную армию. Пока она говорила, становилось ясно, что император отрешен и подавлен. Было так жарко, что по просьбе Евгении в кабинет вошел лакей с кувшином апельсинового напитка. Эта помеха показалась Шарлотте непереносимой, но она согласилась выпить стакан охлажденного напитка, предложенного ей хозяйкой.

Шарлотта продолжила высказывать свои жалобы и напомнила о тех обещаниях, которые Наполеон дал ей и Максимилиану перед их отъездом в Мексику. Вдруг император не выдержал и, не скрывая слез, признался, что не может совладать с политической ситуацией во Франции. Стремясь как можно скорее завершить эту бурную встречу, он пообещал, что проконсультируется со своими министрами, прежде чем даст окончательный ответ.

На обратном пути в карете Шарлотта не сдержалась и горько зарыдала в объятиях своей придворной дамы, сеньоры Мануэлы дель Баррио. Она никогда не забудет пережитые в тот день унижение, боль и отчаяние; ее психика была сильно травмирована.

«Я сделала все возможное для человеческих сил», – написала она Максимилиану, когда на следующий день ей сообщили, что Совет министров единогласно проголосовал за прекращение французской интервенции в Мексике. Шарлотта отказалась принять это решение и заявила президенту Совета: «Я получаю ответы только от самого императора, которому и задала свои вопросы».

В сложившейся ситуации Наполеон был вынужден сам поехать в гранд-отель, чтобы лично сообщить ей, что все окончено и что он не может идти против общественного мнения и воли парламента. Встреча снова была короткой и напряженной. Наполеон молча выслушал, как она умоляла его созвать Законодательное собрание, чтобы оно одобрило заем на 90 миллионов франков для Мексики. Изнуренный, желая избавиться от нее, император завершил разговор, заявив, что не стоит строить иллюзий. Тогда Шарлотта, вне себя от ярости, выкрикнула: «Ваше Величество тоже не должно строить их!» Он встал, холодно поклонился и молча вышел из комнаты. Больше они никогда не увидятся.

После этой встречи Максимилиан получил телеграмму от Шарлотты, написанную по-испански: «Todo es inútil» – «Все напрасно». Он еще не имел ни малейшего представления о глубоком кризисе, который переживала его супруга, и о масштабах надвигающейся трагедии. Императрица возненавидела Наполеона III, и ее поведение становилось все более агрессивным. В присутствии одной из своих придворных дам она закричала, говоря о нем: «Шарлатан! Лицемер!» Сеньора дель Баррио вспоминала, что слышала через дверь, как Шарлотта воскликнула: «Как я могла забыть, кто я и кто он? Я должна была помнить, что кровь Бурбонов течет в моих жилах, и не бесчестить свой род и себя, унижаясь перед Бонапартом». Она вспоминала про апельсиновый напиток, предложенный ей в Сен-Клу, и уверяла, что «они хотели ее отравить».

В течение следующих двух ночей Шарлотта ходила по комнате, бормоча, что Наполеон – это Сатана. В письмах к Максимилиану она убеждала его «как можно скорее избавиться от дьявола». Врач, сопровождавший ее, подмешивал успокоительные в ее напитки, чтобы облегчить возбуждение и заставить ее уснуть.

Через две недели после прибытия в Сен-Назер, 23 августа, императрица покинула Париж на императорском поезде, выделенном для нее по распоряжению Наполеона, хотя Шарлотта об этом никогда не узнает. Ее новой целью был Рим – она надеялась на встречу с папой. После провала в Париже у нее оставалась надежда договориться с Ватиканом о конкордате, «который принес бы мир духовенству и консерваторам в Мексике».

В ожидании подтверждения аудиенции у Святого Отца Шарлотта, пребывавшая в состоянии тревоги и нервного истощения, решила несколько дней отдохнуть в замке Мирамаре. Она прибыла на маленький причал на борту парохода «Нептун», и в ее честь был дан салют. Впервые за долгое время Шарлотта почувствовала облегчение: после стольких унижений она снова была императрицей, и с ней обращались с тем уважением, которого она заслуживала. Она наконец чувствовала себя дома, и Мирамаре, окруженный садами – с высокими пальмами, плакучими ивами, кедрами, соснами и увитыми розами беседками – казался ей еще прекраснее.

В последующие дни Шарлотта выглядела более спокойной, у нее восстановился аппетит, и она с удовольствием прогуливалась по богато украшенным залам первого этажа, отделочные работы в которых уже были завершены. В этой аристократической обстановке к ней вновь вернулась надежда, и она написала своему супругу, советуя ему сохранять стойкость, напоминая, что отречение от французской короны погубило ее собственного деда Луи-Филиппа, а он – Максимилиан – еще молод и полон отваги. «Ты должен сказать всем, что ты – император. Все должны склоняться перед тобой. Я найду деньги там, где они есть… А ты выстоишь перед всеми, поддерживаемый своим народом… Это будет самая прекрасная империя в мире».

Эти светлые дни в Мирамаре были омрачены лишь одним событием – письмом, которое произвело на нее тяжелое впечатление. Несколько дней назад она отправила своей бывшей наставнице графине д́Юльст знак отличия ордена Святого Карла. Дама не только отказалась принять эту награду, но и ответила своей бывшей воспитаннице письмом, полным упреков: «Я говорила тебе, предупреждала, что ты не должна принимать мексиканскую корону. Ты приняла ее – и теперь расплачиваешься за это. Не испытывай больше Провидение, выйди из этого гибельного предприятия с честью и без излишней опасности. Пропитайся собственной горестью и вспомни истину, старую как сам мир, „Горе побежденным!“ – особенно тем, кто сам добровольно выбрал поражение. И все это без всякого оправдания, без чести и исполненного долга». Эти слова глубоко ранили Шарлотту, для которой графиня была как мать, основным моральным оплотом.

К счастью, рядом с ней находилась Матильда Доблингер – придворная дама, которую она привезла с собой из Мексики и к которой испытывала полное доверие. Ей нравилась эта крепкая, надежная и молчаливая австрийка, сопровождавшая ее в самые трудные моменты. В Мирамаре также прибыл молодой личный секретарь Максимилиана – Хосе Луис Бласио, которого император решил направить в Европу, чтобы помочь своей супруге. Проведенные в Мирамаре дни немного успокоили Шарлотту, но по мере приближения поездки в Рим она снова начала вести себя странно и с недоверием относиться к некоторым членам своего окружения. Она была убеждена, что Наполеон III подкупил ее слуг и сопровождающих, чтобы они ее убили. Среди подозреваемых оказался и Шарль де Бомбель, которому она не позволила поехать с ней в Ватикан. В течение всего пути она не прекращала расспрашивать Бласио и предупреждала его, что «шпионы императора Франции могли получить доступ к конфиденциальным документам, которые он привез с собой из Мексики».

25 сентября 1866 года Шарлотта прибыла на вокзал в Риме, где ее встречали кардиналы, иностранные министры и представители высшего света Италии. Императрицу и ее маленький кортеж с большой пышностью проводили до отеля «Альберго ди Рома» на Корсо, где они заняли весь первый этаж. На следующий день ее навестил кардинал Антонелли, государственный секретарь Его Святейшества. В одном из салонов он, будучи весьма неприветлив, напомнил ей, что Максимилиан не вернул церковное имущество и не отменил свободу вероисповедания в Мексике. Затем он ограничился тем, что согласовал с ней подробности аудиенции у Святого отца и вежливо попросил ее не говорить с ним о политике.

Утром карета, запряженная четверкой лошадей и сопровождаемая ливрейными лакеями, отвезла императрицу в Ватикан. Согласно протоколу, она была одета в черное, в мантилье, а из украшений на ней были только жемчужные серьги. В тронном зале ее ждал Пий IX, который тепло ее поприветствовал и благословил ее мексиканскую свиту. Затем они остались наедине, и Шарлотта передала ему проект конкордата, который она и Максимилиан подготовили с целью достижения стабильности в стране. Встреча длилась чуть больше часа, и папа Пий IX уклонялся от прямых ответов, в то время как Шарлотта казалась все более обеспокоенной. На прощание она призналась ему с испуганным видом: «Святой отец, меня пытаются отравить».

Два дня спустя папа нанес ей ответный визит, прибыв в отель с большой свитой. Это была краткая протокольная встреча в одном из частных салонов, и Пий IX не сказал ни слова о конкордате, переданном ему на рассмотрение. Так он фактически завершил аудиенцию с императрицей Мексики.

В тот же вечер Шарлотта устроила ужин в отеле для всех своих сопровождающих. Императорское меню насчитывало почти два десятка блюд, но она ела только апельсины и орехи, не притронувшись ни к воде, ни к вину.

В восемь часов утра 30 сентября Шарлотта позвала сеньору дель Баррио в свою комнату, где уже ожидала ее, полностью одетая. Она приказала кучеру отвезти их к фонтану Треви, и, едва добравшись, выбежала из кареты и зачерпнула руками воду со словами: «Здесь по крайней мере вода не отравлена».

Затем она велела отвезти ее в Ватикан и появилась там без предупреждения, когда папа завтракал. Не говоря ни слова, она бросилась к его чашке с шоколадом, окунула в нее пальцы и облизала их, воскликнув: «Я очень голодна, но боюсь есть, потому что все хотят меня отравить». Папа, пораженный поведением гостьи, попытался ее успокоить и предложил позавтракать вместе, но Шарлотта отказалась: «Нет, я хочу пить только из чаши Вашего Святейшества. Если узнают, что это для меня, они подсыплют туда яд, – и снова окунула пальцы в шоколад. В этот момент она заметила на письменном столе серебряный бокал и схватила его: – Отдайте его мне, Святейший отец, чтобы я могла пить из него, не опасаясь быть отравленной».

Пий IX не знал, как отреагировать на столь необычное поведение императрицы, и позволил ей выговориться. Тогда Шарлотта рассказала, что существует заговор против нее и что весь ее штат состоит из людей, подкупленных Наполеоном, которому она якобы мешает. «Защитите меня, Святейший отец, только здесь я в безопасности». Потрясенный ее тяжелым душевным состоянием, папа предложил ей посетить библиотеку Ватикана. Шарлотта согласилась, ей показали редкие и ценные книги, и она провела некоторое время, листая их, в присутствии сеньоры дель Баррио и нескольких сановников.

Тем временем Пий IX воспользовался случаем, чтобы покинуть зал через боковую дверь, не простившись с императрицей. После обеда с кардиналом Антонелли и сеньорой дель Баррио, на котором Шарлотта снова ничего не съела, пришло время возвращаться в отель, – но она отказалась покинуть Ватикан и заявила, что хочет остаться там, так как это единственное место, где она чувствует себя в безопасности. Кардиналы объяснили ей, что ни одна женщина не может ночевать в доме Его Святейшества, но Шарлотта закричала, что никто не заставит ее уйти. Папа, узнав об инциденте, распорядился подготовить две кровати в библиотеке – для императрицы и ее придворной дамы. Той ночью Шарлотта наконец смогла уснуть под пристальным наблюдением сеньоры дель Баррио, которая не сомкнула глаз.

Проснувшись, она сначала казалась спокойнее, но вскоре велела позвать кардинала Антонелли и попросила у него бумагу и перо, чтобы составить завещание, так как чувствовала, что умирает. Завещание, датированное 1 октября 1866 года и написанное в Риме, содержало распоряжение передать все ее состояние Максимилиану, а также несколько драгоценностей – ее братьям и маркизе дель Баррио. Она также написала прощальное письмо императору: «Мое возлюбленное сокровище, прощай. Господь зовет меня. Благодарю тебя за все счастье, которое ты мне дарил всегда. Да благословит тебя Бог и дарует тебе вечный мир. Твоя верная Шарлотта».

Чтобы убедить Шарлотту покинуть Ватикан, одна настоятельница предложила ей посетить сиротский приют, находившийся под управлением ее конгрегации. Шарлотта согласилась. Когда ее повели на монастрскую кухню, где готовили еду для девочек, она опустила руку в одну из кипящих кастрюль, чтобы достать кусок мяса, и потеряла сознание от боли. Шарлотту на руках перенесли в карету и отвезли в гостиницу, где она осталась под присмотром своих придворных дам. В течение следующих пяти дней по приказу врача она находилась в уединении, в своей комнате. Она соглашалась видеть только сеньору дель Баррио и свою преданную Матильду Доблингер. С тех пор Шарлотта пила исключительно из серебряного бокала, подаренного ей папой, и ела только апельсины и орехи – единственную пищу, которая казалась ей безопасной, потому что она могла очистить ее собственноручно.

Видя ухудшение состояния своей госпожи, Матильда приобрела живых кур и спрятала в комнате угольную плиту и корзину с яйцами. Императрица, всецело доверяя своей придворной даме, соглашалась есть только в том случае, если та забивала птицу у нее на глазах. В те дни уединения Шарлотта велела позвать секретаря Бласио, чтобы продиктовать ему письмо, в котором обвинила всех прибывших с ней из Мексики в стремлении отравить ее и распорядилась всех их уволить.

В своих мемуарах Бласио так описал эту встречу с императрицей: «Императрица ходила по комнате из угла в угол и внешне казалась спокойной. Время от времени я поднимал взгляд, чтобы посмотреть на ее лицо. Боже мой, насколько сильно всего за несколько дней изменили ее столь сильные потрясения и страдания! Лицо было натянутое и истощенное, скулы выступали и пылали красным; зрачки были расширены, а взгляд ее не мог остановиться ни на чем. Я осмотрел комнату больной. В глубине стояла роскошная кровать… но было видно, что в ней никто не спал уже несколько ночей… Кроме того – шкаф, туалетный столик с серебряными предметами, несколько стульев и стол, на котором был установлен маленький духовой шкаф, чтобы Матильда могла готовить еду для столь почтенной больной. К ножкам этого стола были привязаны живые куры. На шкафу – корзина и кувшин с водой, которую императрица велела набрать из общественного фонтана».

Скандальный инцидент, устроенный Шарлоттой в Ватикане, всколыхнул все европейские дворы, и новости были настолько тревожными, что 7 октября в Рим прибыл граф Фландрский – самый любимый брат Шарлотты. Филипп сначала считал все происходящее преувеличением, пока не пришел в отель и не вошел в комнату своей сестры. В ту ночь он сам убедился, что ее захватила мания преследования, и немедленно отправил телеграммы в банки Парижа, Вены и Лондона, где хранилась большая часть состояния императрицы, с указанием не выполнять никаких распоряжений, поступающих от нее.

Император Франц Иосиф направил в Рим профессора Риделя, директора Венской психиатрической клиники, и доктора Йилека, личного врача Максимилиана, чтобы они оценили психическое состояние его золовки и взяли ее под наблюдение. Филипп сумел убедить сестру вернуться в Мирамаре, пообещав, что сам ее сопроводит и останется с ней на некоторое время. 9 октября императрица Шарлотта и граф Фландрский, взявшись под руку, покинули отель и пешком направились к вокзалу, чтобы продолжить путь в Триест. Когда императрица, явно взволнованная, снова вышла на маленький причал Мирамаре, она еще не подозревала, что это место станет ее тюрьмой.

По прибытии ее разместили в Кастеллетто – на вилле, построенной Максимилианом в период, когда он лично наблюдал за строительством большого замка. Ее удаленное расположение, скромные размеры и окна с решетками упрощали охрану и не позволяли больной сбежать. Императрица оказалась под постоянным наблюдением графа Бомбеля и под контролем врачей. Придворной даме Мануэле дель Баррио не разрешили видеться с ней, и вскоре она вместе с мужем вернулась в Мексику. Единственными, кто остался при ней, были Матильда Доблингер и ее новая помощница Амалия Штегер.

В первые дни Шарлотту сопровождал ее брат Филипп. Они вместе обедали, а по вечерам гуляли по саду, всегда под наблюдением издалека. Однако вскоре императрица начала проявлять недоверие и обращаться с ним грубо, даже оскорблять его. Граф де Бомбель убедил Филиппа, что его присутствие лишь усугубляет тревожное состояние сестры, и посоветовал ему вернуться в Вену. Так он и поступил, оставив Шарлотту одну, в полной изоляции от внешнего мира. Несколько месяцев спустя Филипп, граф Фландрский, женился на Марии Луизе Гогенцоллерн и категорически отказался возвращаться в Мирамаре. Ни один из представителей семьи Габсбургов не приехал ее навестить.

Когда Шарлотта уже находилась в заточении в Мирамаре, император Максимилиан получил в Чапультепеке две телеграммы. Первая, от Гутьерреса де Эстрады, гласила: «Ее Величество императрица Шарлотта 4 октября в Риме перенесла тяжелый приступ возбуждения мозга. Августейшая принцесса перевезена в Мирамаре». Вторая, более обнадеживающая, поступила от его близкого друга Шарля де Бомбеля: «Профессор Ридель еще не теряет надежды на выздоровление». Максимилиан спросил у своего личного врача Самуэля Баша, кто такой доктор Ридель из Вены. Тот ответил: «Ваше Величество, это директор психиатрической лечебницы». Услышав это, император онемел от ужаса – вдруг до него дошло все: страшная трагедия, которую он не хотел признавать. Его жена, еще молодая и полная жизни, потеряла рассудок и уже никогда не сможет стать прежней.

Максимилиан был потрясен состоянием Шарлотты. Кроме того, он получил письмо от Наполеона с известием, что тот не сможет предоставить «ни одного человека и ни единого сентаво больше». Максимилиан принял решение покинуть страну. Он чувствовал себя побежденным, и ситуация стала совершенно невыносимой: казна империи была пуста, войска Бенито Хуареса неустанно наступали, возвращая занятые города, и республика с каждым днем все больше приближалась к восстановлению своей власти. С объявлением о скором выводе французских войск все было окончательно потеряно.

Максимилиан думал только о том, как бы воссоединиться с Шарлоттой в ее замке Мирамаре. На рассвете 13 февраля 1867 года он покинул столицу вместе со своими людьми и направился в Керетаро. Он приказал упаковать все свое имущество из замка Чапультепек и отправить его в ящиках в Веракрус, где его должен был ждать австрийский корвет «Дандоло», чтобы отвезти в Европу.

Его ничуть не волновало, что он оставляет своего предполагаемого сына, рожденного от молодой Консепсьон Седано. Мальчик появился на свет 9 августа и был крещен под именем Хулио Седано. Существование этого ребенка не было тайной. В одном письме французского офицера своей семье говорилось: «Главная забота Его Величества – это поездки в Куэрнаваку, чтобы видеть молодую мексиканку, от которой у него недавно родился ребенок, что доставляет ему необычайную радость; он чрезвычайно горд тем, что доказал свою способность к отцовству, в которой так часто сомневались».

В Кастеллетто императрица каждый день спрашивала о муже, но от нее постоянно скрывали правду. Даже когда в Европу пришло трагическое известие о том, что Максимилиан был взят в плен республиканской армией Хуареса 15 мая 1867 года в Керетаро, Шарлотте ничего не сказали. Однажды она, как будто пытаясь оправдать его пленение, сказала: «Я сама себя заточила, потому что Макс так хотел, и я должна ждать его здесь».

Тем временем информация о тяжелом психическом состоянии Шарлотты быстро распространилась по Мексике, и начали ходить бесчисленные слухи о причинах ее «безумия». Говорили, что она принимала отвары, приготовленные одной из служанок – мулатка-индианка, внушившая ей, будто эти настои помогут ей забеременеть. На самом деле эта служанка была союзницей Хуареса и пыталась отравить Шарлотту настоями на основе тейуинти – галлюциногенного гриба, который в высоких концентрациях мог вызывать сумасшествие. Другие утверждали, что в Юкатане она выпила «любовное зелье» на основе толоаче, чтобы привлечь к себе Максимилиана, и что именно это лекарственное растение повредило ей мозг… Все это были домыслы, слухи, легенды, распространявшиеся стремительно, как ветер.

Для венских врачей, которые ее обследовали, было ясно, что ее психическое расстройство произошло из-за тяжелых испытаний, пережитых ею в Мексике, а также из-за провала ее миссий в Париже и Риме. Но были и другие факторы, усугубившие ее состояние. За какие-то десять месяцев Шарлотта потеряла отца и бабушку, пережила измены супруга, который завел несколько любовниц среди знатных дам двора, и узнала, что в Куэрнаваке юная красавица индианка ждет от него ребенка. К тому же Шарлотта сама могла быть беременна. В Европе она столкнулась с полным одиночеством и отсутствием поддержки, в то время как империя рушилась на ее глазах. Эти тяжелейшие удары могли повредить психику молодой императрицы и затянуть ее в мир мрака и безысходности.

Однако граф Фландрский выдвигал другую теорию относительно внезапного душевного расстройства Шарлотты. В письме своему брату, королю Бельгии, он признавался: «Я считаю, что общеизвестное и признанное бессилие ее мужа сыграло решающую роль. Если бы у нее были дети, ее разум был бы занят чем-то, помимо политики, и кровь текла бы в другом направлении. Говорят, что Максимилиан никогда даже не прикасался к ней».

Позже и сама Шарлотта писала: «Брак, который я заключила, не изменил меня; я никогда не отказывала императору Максимилиану в детях, но мой брак был лишь видимостью. Император заставил меня поверить в его подлинность, однако на самом деле наш брак не был таковым, – не по моей вине, так как я всегда ему повиновалась, а потому, что это было невозможно, иначе я бы не оказалась в таком состоянии».

Шарлотта оставалась в изоляции в Мирамаре десять месяцев – до 29 июля 1867 года. Все, что происходило в Кастеллетто в этот период, окутано тайной. По одной из версий, император Франц Иосиф Австрийский приказал запереть Шарлотту под предлогом ее безумия, чтобы она могла втайне родить ребенка. Ее предполагаемый сын, плод связи с генералом Ван дер Смиссеном, командующим бельгийскими войсками в Мексике, якобы родился 21 января 1867 года в Мирамаре. Его назвали Максим Вейган и сразу после рождения отняли у матери, передав женщине, которая вырастила его и заботилась о нем до его совершеннолетия.

Появление этого ребенка представляло серьезную угрозу для будущего династии Габсбургов. Максим вырос как сын неизвестных родителей, но получил образование во Франции, при этом его обучение оплачивалось бельгийским королевским домом. Он достиг звания генерала и сделал блестящую карьеру в армии Франции.

Шарль де Бомбель все сильнее сжимал кольцо вокруг Шарлотты и в конце концов запретил ей посещения и всякую связь с внешним миром. К этой загадочной изоляции прибавилась внезапная смерть ее камеристки Матильды Доблингер, скончавшейся при странных обстоятельствах от «боли в животе», и самоубийство ее горничной Амалии Штегер, которую нашли повешенной в ее комнате. С их смертью исчезли два единственных свидетеля того, что происходило в это время в Кастеллетто.

Летом 1867 года королева Мария Генриетта, супруга Леопольда II, решила прийти на помощь несчастной императрице. Та самая золовка Шарлотты, которую она в прошлом называла «безвкусной», спасла ей жизнь и заботилась о ней до конца как о собственной дочери.

Королева Мария Генриетта с большим трудом смогла перевезти Шарлотту в Бельгию, в замок Лакен. В письме своему супругу она писала: «Не могу не опасаться, что вокруг бедной императрицы происходили весьма неприятные события, и что тот ужас, который она испытывает перед графом де Бомбелем, является следствием его соучастия». Она также сообщила, что, увидев ее в Мирамаре, Шарлотта бросилась к ней в объятия со словами: «Мне так страшно! Скажи, они не придут, чтобы связать мне руки и ноги? Поклянись, что со мной ничего не случится, что меня не привяжут к постели».

После того как Шарлотта оказалась под опекой своей бельгийской семьи, граф де Бомбель вернулся ко двору в Вену. В награду за преданность император Франц Иосиф назначил его великим камергером у своего сына, наследного принца Рудольфа.

Все, кто видел Шарлотту после ее долгого заточения в Мирамаре, были потрясены ее ужасным состоянием. После визита в Лакен король Леопольд II заявил: «Моя сестра прибыла в ужасном состоянии; от нее остались лишь кожа да кости. Лечение и изоляция в Мирамаре нанесли ей огромный вред. Моя бедная сестра жила там в постоянной тревоге, брошенная всеми своими». Министр Жюль Дево описал ее так: «Бледный призрак, исхудавшая, без свежести, красоты и выражения, словно бедное создание, которое жестоко избивали». Сама Мария Генриетта говорила: «Из какой варварской и безбожной среды пришлось вырвать бедную Шарлотту! Не думаю, что в истории есть еще пример столь покинутой юной женщины, как эта несчастная императрица».

После спасения Шарлотты ее семья начала собирать свидетельства людей, близких к императрице, чтобы понять, что же произошло в Мексике, раз она прибыла в Европу столь травмированной. Тогда всплыли признания, что «ее отношения с императором не были отношениями между женщиной и ее мужем» или что «он относился к ней равнодушно и часто ранил ее своей холодностью и отсутствием внимания».

Романтическая история любви, которую эта пара старалась представить публике и в письмах, постепенно рушилась. Огюст Гоффине, глава королевского дома императрицы Шарлотты, провел собственное расследование и в сообщении бельгийской семье заявил: «Похоже, императрица не была счастлива в браке. Император никогда не хотел оставаться с ней наедине. Госпожа Кухачевич [жена казначея] сомневается, что между ними вообще когда-либо были отношения. Когда муж заходил к ней в покои, у императрицы начиналась некая форма удушья. Я слышал, что у императора были сомнительные привычки». Впервые было высказано предположение, что Максимилиан мог быть гомосексуалистом. Такой слух уже ходил во время их пребывания в Мексике.

Первые месяцы, проведенные Шарлоттой в замке Лакен, полном счастливых воспоминаний детства, способствовали ее выздоровлению. Окруженная заботой семьи и новых фрейлин, она сохраняла ясность ума, и ее нервные приступы пошли на спад. Она позволяла себя одевать и причесывать, играла с племянниками и вновь проявляла прежнюю исключительную память. Мексика оставалась запретной темой – о политике при ней не говорили, а всякий раз, когда она спрашивала о Максимилиане, ей отвечали уклончиво.

Королева Мария Генриетта в письме к графине д́Юльст писала: «Наша дорогая дочь – ведь теперь я считаю ее своей дочерью – чувствует себя так хорошо, как это вообще возможно, слава Богу. Ночи проходят спокойно, у нее хороший аппетит, и мы дважды в день выходим на прогулки. Прогресс настолько очевиден с самого нашего прибытия, что я питаю большие надежды, и, если все пойдет так и дальше, думаю, выздоровление не заставит себя ждать».

На фоне этого неожиданного улучшения было решено наконец сообщить Шарлотте роковую новость, которую больше нельзя было откладывать. Врачи запретили говорить вдове, что 19 июня 1867 года Максимилиан был расстрелян вместе с преданными генералами Мирамоном и Мехией на холме Колоколов в Керетаро по приказу Бенито Хуареса. Они опасались, что «потрясение, вызванное сообщением о страшной гибели Максимилиана, может спровоцировать у нее желание бежать в Мексику, чтобы занять его место».

Через пять месяцев в Вену доставили забальзамированное тело императора, и он был погребен в склепе Габсбургов в капуцинской церкви. Скрывать правду дальше было невозможно, и было решено поручить архиепископу Дешану, ее бывшему духовнику, сообщить Шарлотте о смерти мужа. Услышав страшную весть, Шарлотта разразилась слезами и бросилась в объятия своей золовки со словами: «Ах, если бы я могла примириться с небом и исповедаться!»

На следующий день она исповедалась и, вновь облачившись в траур, попросила рассказать ей все подробности последних дней ее супруга. Несмотря на опасения близких, что у нее может случиться новый приступ, Шарлотта с достоинством приняла на себя роль вдовы. Она занялась ответами на соболезнования, приходившие со всего света на разных языках, и распорядилась напечатать поминальные карточки с изображением императора Максимилиана, обнимающего мексиканский флаг на тонущем корабле. Позже, в письме графине д́Юльст, она сравнила смерть своего супруга с мученичеством Иисуса на Голгофе. Она устала от жизни и желала только одного: «Скорее воссоединиться с моим дорогим Максом».

Но Шарлотта пережила Максимилиана почти на 60 лет – затворницей, живущей в воспоминаниях и параноидальных страхах, пока за ее спиной семьи Саксен-Кобургов и Габсбургов вели борьбу за ее состояние. Брак Шарлотты с Максимилианом был признан не исполненным и аннулирован. Королевская семья Бельгии вернула себе приданое, за которое эрцгерцог Максимилиан так жадно сражался, а Австрийский дом вычеркнул Шарлотту из своей истории и рода. Даже после смерти ей было отказано в праве быть похороненной в склепе Габсбургов в Вене, как прочим женам эрцгерцогов.

Ее огромное состояние перешло к брату, королю Бельгии Леопольду II – тому, кого она больше всех презирала, – ставшему ее законным опекуном. Спустя годы выяснилось, что король вложил большую часть имущества и драгоценностей императрицы в свою частную африканскую колонию в Конго, которую он бесчеловечно эксплуатировал.

В 28 лет для Шарлотты началось печальное скитание по разным замкам Бельгии, где она провела долгие годы в заточении, дойдя до отчаяния. Из Лакена ее перевели в Тервюрен – замок на холме, куда мать привозила Шарлотту в детстве, когда она тяжело болела коклюшем. Там у нее вновь случился нервный срыв, вернулись приступы и бред. Фрейлины с изумлением обнаружили, что она украсила свою комнату подвенечным платьем, длинной кружевной фатой и букетом засохших цветов. Она велела изготовить манекен в натуральную величину с чертами Максимилиана, и по ночам слышали, как она разговаривала с ним.

Вернувшись в Лакен в феврале 1869 года, императрица с навязчивой одержимостью предалась написанию писем. Днями и ночами, не переставая, Шарлотта лихорадочно писала сотни писем, адресованных Наполеону III, Максимилиану, французскому лейтенанту Жозефу Лойзелю, Леопольду II и множеству французских генералов. Эти страницы, полные маниакального бреда, мании величия и садомазохистских фантазий, были посвящены ее воспоминаниям о Мексике – «самым счастливым в жизни», как она писала.

Почти каждый день она сочиняла от одного до двадцати душераздирающих писем, которые никогда не были отправлены, но которые дают представление о ее воображаемом мире, уже недоступном пониманию, поскольку ее психика была глубоко нарушена. В одном из писем, адресованном генералу Дуэ, она признавалась: «Я была беременна девять месяцев искуплением Дьявола, девять месяцев Церковью, а теперь я беременна Армией; примите у меня роды в октябре».

В других письмах она выражала желание отказаться от своей женской сущности, поскольку именно пол, как она считала, помешал ей по-настоящему управлять своей империей. «Я хочу быть мужчиной. Если бы я им была, Керетаро не пал бы», – писала она. А доктору Делае она приказывала: «Придите ко мне в комнату сегодня вечером между половиной восьмого и восемью часами и выпорите императрицу Мексики, разорвите ее, я больше не хочу быть ею».

Первого мая 1869 года Шарлотта вновь вернулась в замок Тервюрен, где ее бредовое состояние усугубилось. После четырех месяцев лихорадочной писательской активности она словно освободилась и еще глубже ушла в себя. За редким исключением она больше никогда не писала. После этих нервных кризисов врачи собрали родственников, чтобы сообщить окончательный диагноз: императрица страдала от преждевременного слабоумия (сегодня известного как шизофрения), и они не верили в возможность ее выздоровления.

Тем не менее всех поражали ее крепкое здоровье и помолодевший вид – она держала себя в форме и хорошо питалась. Здесь, в Тервюрене, она прожила почти десять лет со своим маленьким двором, состоявшим из сорока человек, окруженная утонченной роскошью. При ее дворе соблюдался протокол, достойный ее титула, к чему она относилась с большим вниманием. Несмотря на болезнь, Шарлотта сохраняла горделивую осанку и не забывала, что она – коронованная особа. «У меня был супруг – император и король, – говорила она своим фрейлинам. – Великий брак, а потом – безумие, безумие, вызванное обстоятельствами».

Третьего марта 1879 года в Тервюрене случился сильный пожар, и Шарлотту перевели в замок Бушу, где она жила до самой смерти. В этой средневековой крепости, превращенной в сказочный замок у пруда, Шарлотта медленно погружалась в самую темную ночь. Хотя иногда у нее бывали спокойные периоды, приступы ярости случались все чаще: она разбивала посуду, рвала платья, вырывала себе пряди волос. Когда она затихала, то играла на фортепиано, вышивала и разговаривала сама с собой о Мексике и Максимилиане – своих главных навязчивых идеях. В ее комнате висел портрет императора, на который она по-прежнему смотрела с восторгом в холодные зимние ночи.

Постепенно она все больше отдалялась от реальности, не зная, что все участники ее трагедии уже умерли. Когда ее навещала семья, в редкие минуты ясности она извинялась за вспышки раздражения и приступы и говорила: «Не обращайте внимания, если мы говорим глупости; мы ведь старые, мы глупые, мы сумасшедшие… Сумасшедшая все еще жива, мадам, вы находитесь в доме безумной». Принцесса Шарлотта Бельгийская, императрица Мексики, скончалась 19 января 1927 года в семь часов утра от воспаления легких. Ей было 86 лет, и последние шесть десятилетий своей одинокой жизни она провела в компании теней своего бурного прошлого. Придворная дама, находившаяся у ее постели, записала таинственные слова, которые императрица прошептала перед тем, как испустить последний вздох: «Все это закончилось, и выхода не будет». Мексика по-прежнему оставалась в ее мыслях.

После ее смерти двери замка Бушу впервые открылись для публики, чтобы народ мог проститься с императрицей. Ее лицо было спокойным, на голове у нее был кружевной чепец, а в руках она держала четки. На похоронах ей были оказаны воинские почести, а гроб, покрытый флагами Бельгии и Мексики, в сопровождении шестерки черных лошадей под густым снегопадом был доставлен в усыпальницу бельгийской королевской семьи в Лакене, ее родном городе.

Там она обрела покой рядом со своим любимым отцом Леопольдом I и матерью, которая так рано ее покинула. Когда-то Шарлотта уже простилась с Максимилианом, которого в своих бредовых видениях называла «владыкой Земли и повелителем Вселенной». Узнав о его казни, обезумев от боли и бессилия, она написала: «Во всем виновата я, мой дорогой возлюбленный. Но теперь я счастлива. Ты победил! Ты – часть победы Бога над злом… Твои глаза смотрят на меня, где бы я ни была, и я слышу твой голос повсюду».

Королевский дворец на Пьяцца-дель-Дуомо в Милане

Ее Величество Мария Шарлотта, императрица Мексики. 1867

Замок Мирамаре в окрестностях Триеста, построенный архитектором Карлом Юнкером в 1856–1860 по заказу эрцгерцога Максимилиана и Шарлотты Бельгийской

Цезарь дель Аква

Мексиканская делегация провозглашает Фердинанда Максимилиана Австрийского императором Мексики. 1867

Исторический музей замка Мирамаре

Максимилиан I, император Мексики

Отпечаток со стеклянного негатива, сделанного во время плавания в Мексику Андрью Баргессом. Около 1864

Сантьяго Ребулл

Портрет императрицы Шарлотты. 1867

Национальный институт изобразительных искусств и литературы, Мехико

Чапультепекский дворец. 1880

Гибель Максимилиана, императора Мексики

Типография Imagerie d’Épinal

Фотоателье Disdéri

Шарлотта, императрица Мексики

Архивы Королевского дворца в Брюсселе

Будущая императрица Цыси появилась на свет зимой 1835 года. Ее назвали Орхидеей. Это была красивая и здоровая девочка с очень светлой кожей и темными миндалевидными глазами. Но, поскольку она была девочкой, ее имя не считалось важным, и в официальных записях ее зарегистрировали как «женщина из семьи Нала». Двадцать лет спустя эта безвестная девочка управляла миллионами людей и обладала безграничной властью.

Когда она прибыла в Запретный город[28] и была избрана в императорские наложницы, ее стали называть госпожой Ехэнара – сочетание названия ее племени Ехо и рода Нала. Она родилась в Пекине в обеспеченной дворянской семье, происходившей из рода князя Янкуну, главы одного из самых древних кланов Маньчжурии – области к северо-востоку от Великой Китайской стены. Оттуда же происходила и династия Цин, уже более двухсот лет правившая Китаем, с тех пор как в 1644 году, воспользовавшись восстанием крестьян, маньчжурские войска захватили Пекин и свергли трехсолетнюю династию Мин.

Отец Ехэнары, Хуэйчжэн, возглавлял отдел в Министерстве по делам чиновников и получал щедрое жалованье, что позволяло семье жить безбедно в хорошем районе столицы. Дом их семьи находился в стороне от городского шума, в типичном хутуне – узком и спокойном переулке с невысокими кирпичными домами с серыми черепичными крышами. С внутреннего двора можно было увидеть высокие красные стены Запретного города.

Маньчжуры принадлежали к культуре, отличной от культуры ханьцев – крупнейшего этнического большинства Китая. Они не практиковали бинтование ног, и потому Ехэнара и ее сестры избежали этой жестокой и болезненной традиции, которой подвергали девочек ради так называемых «лотосовых ножек». Ехэнара была тихой, покорной и послушной. С раннего детства родители привили ей уважение к власти, она научилась заботиться о младших братьях и сестрах и выполнять домашние обязанности. Несмотря на то что семья не испытывала нужды, позже она вспоминала свое детство: «С юности моя жизнь была очень тяжелой. Я не была счастлива, живя с родителями, потому что не была любимицей. Моим сестрам доставалось все, что они хотели, а на меня совсем не обращали внимания». Как старшей дочери ей поручали самую тяжелую работу, и она чувствовала себя униженной и отвергнутой в собственном доме.

Тем не менее Ехэнара получила традиционное образование, соответствующее ее сословию: научилась читать, рисовать, играть в шахматы, сочинять стихи, вышивать и шить одежду. Девочка унаследовала ум и энергию своей матери – образованной женщины из знатного маньчжурского клана Нёхуру. Она была очень умной и любознательной ученицей и к 16 годам уже умела читать и писать по-китайски довольно свободно – выдающееся достижение, учитывая, что этот язык состоит из иероглифов, каждый из которых требует запоминания и изучения до десяти лет. Ехэнара также изучала историю Китая – одной из самых древних цивилизаций в мире, огромной империи. Ехэнара обожала слушать рассказы отца о подвигах маньчжурских воинов – гордого кочевого народа, чьи представители прославились как искусные всадники и лучники, а также мастера соколиной охоты. Их можно было узнать по выбритым головам и длинным косам. После многих лет войн они подчинили себе весь Китай и основали новую династию – Великую Цин, что означает «Великое очищение» или «Великая чистота». Эта династия правила до начала XX века.

Ехэнара узнала, что принадлежит к маньчжурскому клану Нала, одному из самых уважаемых и могущественных, а ее родословная связана с династией правителей Цин. В их доме сохранялись древние традиции народа, но сама Ехэнара так и не научилась говорить или писать на маньчжурском языке. Хотя маньчжуры составляли правящую элиту, они были в меньшинстве, и, несмотря на то что маньчжурский считался официальным языком двора, подавляющее большинство населения говорило по-китайски.

Однажды размеренная жизнь Ехэнары неожиданно изменилась. Она только что отпраздновала свой одиннадцатый день рождения, когда ее дед по отцовской линии был заключен в тюрьму за неуплату крупного долга. Некоторое время назад на старика наложили штраф в размере 43 000 таэлей серебра – непомерная сумма для него и его сына Хуэйчжэна. Это наказание император Даогуа назначил всем служащим, которые в прошлом работали в управлении императорской казны. Император обнаружил, что за последние 40 лет из императорской казны исчезло девять миллионов таэлей. Штраф коснулся всех служащих без исключения, независимо от их вины. Прадед Ехэнары когда-то занимал соответствующий пост, и, поскольку он уже умер, обязанность выплаты легла на ее деда. Даогуан прибег к столь суровой мере, потому что страна переживала финансовый кризис, в чем он винил европейцев – «заморских дьяволов».

Ехэнара тогда еще не знала об экономическом упадке, охватившем Китай из-за конфликтов с зарубежными державами. Император Даогуан запретил продажу и потребление опиума, поскольку число зависимых от него людей стремительно росло, но для британцев это был крайне прибыльный бизнес, и они продолжали тайно ввозить наркотик через небольшой порт Кантон. В 1839 году, когда Ехэнара делала свои первые шаги, китайский чиновник в этом городе конфисковал и уничтожил более 20 000 ящиков британского опиума – огромную дорогостоящую партию наркотика. Этот инцидент спровоцировал Первую опиумную войну, завершившуюся в 1842 году унизительным поражением Китая. Император был вынужден уступить Великобритании остров Гонконг и выплатить компенсацию, превышавшую 20 миллионов долларов. В отчаянной попытке пополнить казну император возлагал надежды на штрафы, наложенные на своих чиновников.

В столь тяжелой ситуации Ехэнаре пришлось много работать, чтобы помочь собрать сумму, необходимую для освобождения деда. Будучи старшей из пятерых детей, она понимала, насколько важна ее помощь для выхода семьи из кризиса. Она работала швеей, а также советовала отцу, какие ценные вещи можно заложить и у кого можно занять деньги. Ее зрелость и чувство ответственности в столь юном возрасте поражали всех.

Спустя некоторое время семье удалось собрать более половины необходимой суммы – этого оказалось достаточно, чтобы дед Ехэнары вышел на свободу. Хуэйчжэн впервые по-настоящему гордился своей дочерью и воскликнул: «Эта дочь моя – будто бы сын!» Ехэнара не забыла этих слов.

В 1849 году Ехэнаре исполнилось 14 лет, и вся семья переехала в город Хух-Хото. Император, довольный тем, что ее отец сумел собрать значительную часть денег для выплаты штрафа, вознаградил его, назначив губернатором обширного региона Внутренней Монголии. Для девушки это путешествие стало захватывающим приключением. Впервые в жизни она покинула Пекин, и бескрайние монгольские степи с бесконечными лугами, усыпанными юртами кочевников, произвели на нее неизгладимое впечатление. Именно после этой поездки у будущей императрицы Цыси зародилась любовь к просторам природы, к искусству сада и к жизни на открытом воздухе, хотя ее высокая должность впоследствии вынудит ее почти всю жизнь провести за высокими стенами Запретного города.

В феврале 1850 года, всего через несколько месяцев после переезда в Монголию, семья получила известие о смерти старого императора Даогуана. Его преемником стал старший сын Сяньфэн – восемнадцатилетний юноша, вдовец, слабый и болезненный. Он родился недоношенным и страдал от хромоты после падения с лошади во время охоты, из-за чего получил прозвище «хромой дракон». В Императорском Китае главной обязанностью императора было рождение наследника мужского пола, чтобы обеспечить династическое преемство. Первая жена Сяньфэна умерла вскоре после свадьбы «от странной и мучительной болезни», и у них не было детей.

Из Пекина дошли слухи, что в ближайшие годы будет организован отбор наложниц для нового императора. Ехэнара соответствовала всем требованиям: она была положенного возраста – 14 лет, и по правилам династии Цин император мог брать в жены только девушек-подростков маньчжурского или монгольского происхождения.

Для ее родителей было большой честью, что имя их дочери оказалось в списке возможных кандидаток в императорский гарем. Мнения самой Ехэнары никто не спрашивал – даже обручение с дальним кузеном, красивым кадетом по имени Жун Лу, который впоследствии станет одним из ее самых близких друзей, не имело значения. Две семьи уже строили планы на свадьбу, но смерть старого императора изменила ее судьбу. Власть Сына Неба над своими подданными была абсолютной, и ни одна семья не могла отказаться отдать свою дочь во дворец. Пока что девушка могла наслаждаться свободой и обществом своих братьев и сестер. После смерти отца Сяньфэн должен был соблюдать официальный траур в течение двух лет, и дата отбора наложниц была назначена на лето 1852 года.

После трех лет, проведенных в Монголии, Ехэнара вернулась в Пекин, поскольку приближался день ее представления императору, и было много дел, которые требовалось уладить. Она была всего лишь одной из пятидесяти девушек, отобранных для гарема, и ей предстояло привлечь внимание Сяньфэна. Внешность имела большое значение, и мать сшила ей простое шелковое платье, однотонное и почти без вышивки. Маньчжурские наряды обычно украшались множеством узоров с цветами и животными, но императорский протокол требовал, чтобы одежда девушек была скромной, не затмевая их естественную красоту. Ехэнара накрасилась, как актрисы пекинской оперы: побелила лицо свинцовым порошком, придав ему вид маски, а также придала щекам и губам форму и цвет спелой вишни – таков был обычай во времена династии Цин. От кандидатки в наложницы ожидали не столько красоты или образованности, сколько общего приятного вида и прежде всего хорошего характера. Ценились такие качества, как целомудрие, скромность, рассудительность, послушание и чистоплотность.

Ехэнара была самой красивой и кокетливой из всех сестер, ей нравилось наряжаться, и, хотя она была невысокого роста, в традиционных маньчжурских туфлях на платформе 14 сантиметров казалась выше и стройнее. Такая обувь заставляла держаться прямо и делать короткие шаги. «Ее рост был около полутора метров, она была поразительно красива, стройна, с хорошими пропорциями, изящными руками, изогнутыми бровями, черными блестящими глазами, крупным носом, полными, четко очерченными губами и твердым подбородком, а ее улыбка вызывала восторг и у мужчин, и у женщин даже тогда, когда ей перевалило за 60. Ее черные как смоль волосы были зачесаны назад от высокого лба, обнажая фарфоровую кожу», – писал ее биограф Стерлинг Сигрейв. Уже в зрелом возрасте императрица сохраняла отличную кожу и выглядела намного моложе своих лет. Однажды она призналась: «Многие во дворце завидовали мне, потому что в то время меня считали очень красивой девушкой, и я не оставалась незамеченной».

Накануне отъезда Ехэнара, которой исполнилось 16 лет, почти не спала. Ее терзали противоречивые чувства. С одной стороны, это был шанс сбежать из дома, где она никогда не чувствовала себя любимой. С другой – она не могла скрыть тревоги перед неизвестным будущим.

14 июня 1852 года в полдень в дом Ехэнары прибыла придворная дама, чтобы сопроводить ее с матерью в Запретный город. Все трое сели в повозку, запряженную мулами – традиционное китайское транспортное средство, представлявшее собой нечто вроде деревянного, оплетенного ротангом сундука с двумя большими колесами. В повозке они сидели на тонких подушках, скрестив ноги, скрытые от посторонних взглядов за шелковыми занавесями. Эти экипажи казались европейцам неудобными, но были весьма практичны для передвижения по пыльным немощеным улицам с выбоинами, которые в сезон дождей превращались в настоящие грязевые реки.

Повозка медленно продвигалась к западной части Запретного города, туда, где обычно останавливались длинные караваны мулов и верблюдов с колокольчиками, доставлявшие уголь в столицу империи. В то время в город ежедневно входило более 5000 верблюдов. Узкие переулки были переполнены крестьянами и торговцами, предлагавшими свой товар прямо на тротуарах. Легкий аромат сандала смешивался с резкими запахами китайских пряностей, уличной еды и зловонием мусора и нечистот в канавах. В тот жаркий летний день Ехэнара, скрытая за занавесками, слушала шум уличной торговли и крики разносчиков. Повсюду были лавки, где продавали цветы, экзотические фрукты, овощи и зелень или шелк, нефрит и тончайший фарфор. Девушка и представить не могла, что больше никогда не ступит в эти места, которые вскоре станут для нее всего лишь ностальгическим воспоминанием о детстве.

Наконец повозка остановилась у задних ворот Императорского города, где уже собрались десятки экипажей с другими претендентками. Ехэнаре пришлось расстаться с матерью, которая вышла из повозки, так как не имела права войти в священную зону. Хотя у Ехэнары не было теплых отношений с матерью, прощание было тяжелым – ведь если император выберет ее в свой гарем, вернуться домой она уже не сможет никогда, разве что в исключительном случае.

В установленном порядке, одна за другой, длинная процессия повозок въехала в огромный дворцовый комплекс, где располагались храмы, склады, мастерские и резиденции знатных особ и князей, служивших императору. Затем процессия остановилась перед величественными северными воротами Запретного города, известными как Врата Божественного Доблестного Деяния. Это были единственные ворота императорского дворца, через которые могли входить женщины. Вся парадная часть комплекса, где проводились официальные церемонии, была отведена строго для мужчин.

Император Сяньфэн управлял своей обширной империей с помощью чиновников и мощной армии. Несколько месяцев в году он жил здесь, полностью изолированный от внешнего мира. Его называли Сыном Неба или Небесным Принцем, и народ почитал его как полубога. Он олицетворял на земле верховного правителя, единственного и всемогущего, обладающего божественной властью.

Хотя все претендентки горели нетерпением увидеть Его Императорское Величество, Ехэнара и другие девушки провели ночь, съежившись внутри своих повозок, в ожидании аудиенции у монарха. На следующий день в сопровождении большой группы евнухов они прошли через Врата Божественного Доблестного Деяния, которые вели к гарему – месту, где могли находиться только женщины и император. Помимо него, единственными мужчинами, кому позволялось проживать в этой части дворца, были евнухи – кастрированные слуги государя. Во времена династии Мин их число доходило до 20 000, и они обладали огромным влиянием на государственные дела. Однако с приходом к власти династии Цин их количество было сокращено до 2000, и за ними был установлен строгий контроль. Основной их задачей было обслуживание императора, чтобы его жизнь была максимально приятной и комфортной. Кроме того, евнухи отвечали за безопасность и порядок в императорском гареме. Они также выполняли множество других обязанностей: готовили еду, стирали одежду, ловили крыс, наказывали служанок за плохую работу, ухаживали за собаками, присматривали за садами, предотвращали пожары и заботились о наложницах. Зарплата у главных евнухов была очень низкой, и они с радостью принимали взятки и дополнительное жалованье, которое им давали знатные господа и придворные дамы в обмен на «молчание и скромность».

Ехэнара много слышала о Запретном городе, возведенном во времена династии Мин, но то немногое, что она смогла увидеть в тот день, превзошло ее самые смелые представления. Перед ее изумленным взором раскинулся самый большой дворцовый комплекс в мире – гигантское прямоугольное пространство площадью 72 гектара, включавшее 80 кварталов, 98 зданий и почти 10 000 помещений. Храмы и дворцы были построены из дерева, с сияющими желтыми крышами и изысканным декором. Еще одним чудом были парки и сады с прозрачными озерами, островками, прудами с рыбами, водопадами и множеством птиц. Ее отец рассказывал, что во времена Мин это место называли «шкатулкой в шкатулке, спрятанной внутри еще одной шкатулки». Запретный город был окружен Императорским городом, а тот, в свою очередь, – Внутренним городом. Настоящая неприступная крепость с толстыми багровыми стенами и глубоким рвом, наполненным водой. Существовало только четыре входа – по одной с каждой стороны комплекса, и по углам возвышались высокие сторожевые башни.

Все претендентки на место наложницы императора Китая должны были пройти серию испытаний, определявших, достойны ли они такой чести. Ритуал отбора сохранялся без изменений в течение многих веков. Девушек провели в комнату, где их уже ждали придворные дамы. Тех, у кого были растрепанные волосы, темные или неровные зубы, грубый мужеподобный голос, сразу же исключали из конкурса – таких считали носительницами дурной судьбы.

Сначала всех девушек тщательно осматривали придворные лекари, чтобы убедиться, что у них нет физических недостатков и что они девственницы. Те, кто проходил это унизительное испытание, направлялись в роскошный приемный зал, заполненный придворными в шелковых одеждах, украшенных нефритом и жемчугом. Там им сообщали, что им не нужно совершать традиционный поклон перед Сыном Неба – опускаться на колени и трижды касаться лбом пола.

Ехэнара успешно прошла первое испытание и присоединилась к своим спутницам в центре большого зала, находясь под пристальным наблюдением «тысячи глаз». Хотя император Сяньфэн присутствовал на церемонии, отбором наложниц занималась вдовствующая императрица – мать покойного императора Даогуана. По совету начальника евнухов Ань Дэхая эта влиятельная дама решала, какие девушки подходят для того, чтобы стать супругами Небесного Принца.

Каждую претендентку приглашали на чай с вдовствующей императрицей, чтобы оценить изящество, с которым она исполнит этот древний ритуал. С девушкой также вели краткую беседу, чтобы проверить ее красноречие и знание основ императорского этикета. После окончания испытаний, длившихся долгие часы, были отобраны 28 девушек. Затем вдовствующая императрица определила ранг каждой из них в иерархии гарема. К своему удивлению, Ехэнара оказалась в числе избранных; однако она испытала сильное разочарование, когда один из придворных сообщил, что ей присвоен третий ранг – один из самых низких. Тем не менее Ехэнара понимала, что быть наложницей императора – это большая честь и желанная должность. Многие девушки мечтали жить в Запретном городе, а не быть обычной женой. Традиционное презрение к женщинам, восходящее к учению Конфуция, означало, что они жили в изоляции и с ними обращались как с рабынями. С этого момента наложница по имени госпожа Ехэнара становилась частью императорской семьи, и ей предстояла привилегированная жизнь в роскоши – хотя это и не было сказкой.

Когда она впервые оказалась лицом к лицу с Сыном Неба, ее охватило разочарование. Ей пришлось смотреть на него украдкой, с предельной осторожностью: в его присутствии нужно было держать взгляд опущенным и нельзя было заговорить, если он первым не обратится с речью. Молодой человек, облаченный в великолепную мантию из желтого шелка с вышитым драконом – символ, который могли носить только императоры династии Цин, – выглядел величественно и достойно. Однако на деле он был худощавым и болезненным юношей, страдавшим водянкой. Ему скоро должен был исполниться 21 год, но выглядел он старше, а хромота была заметна с первого взгляда. Ехэнаре он показался самым одиноким существом на земле – вечно окруженным императорской стражей и евнухами.

Ее новым домом стал императорский гарем – уединенное и уютное пространство, занимавшее самое отдаленное крыло дворца в пределах Запретного города. Узкие извилистые проходы вели к внутренним дворикам, окруженным стенами, где росли деревья, цвели клумбы и располагались живописные каменные сады.

В гареме царила строгая иерархия, которая почти не изменилась за века. На вершине находилась императрица-регентша – первая жена императора, самая уважаемая и почитаемая фигура, ведь ее считали «матерью мира». За ней следовали императорские супруги, а затем – наложницы, количество которых зависело от желания правителя. В прошлом в Запретном городе одновременно могли жить до 20 000 наложниц, за которыми зорко следили евнухи, чтобы ни одна из них не забеременела от кого-то, кроме самого императора. Существовало поверье, что чем больше у монарха сексуальных партнерш, тем дольше он проживет.

Просторные и светлые комнаты наложниц были затянуты шелковыми тканями и заполнены мебелью из сандалового дерева, предметами из нефрита и фарфором цвета селадона. Несмотря на то что Ехэнара жила в окружении такого великолепия и утонченности, она чувствовала себя пленницей. Каждую ночь ворота Запретного города запирались, и даже сам император не мог покинуть его территорию без веской причины. Стражи-евнухи подавали сигнал под названием «вечерний клич», после чего начинался древний ритуал: одни за другими массивными засовами закрывались пять тяжелых ворот дворца, и над этим великолепным дворцовым комплексом воцарялась мертвая тишина.

В первые недели Ехэнара занималась тем, что внимательно наблюдала за окружающей обстановкой и привыкала к новой жизни. Гарем представлял собой гнездо интриг и предательств, и между девушками царило ожесточенное соперничество – каждая мечтала быть выбранной императором хотя бы на одну ночь. Те наложницы, которым удавалось родить ему сына, становились официальными супругами и пользовались большими почестями и привилегиями.

Спокойствие и порядок в гареме императора Сяньфэна поддерживались благодаря умению императрицы-консорта сохранять гармонию. Этот титул носила молодая женщина по имени Цыань, что означает «целомудрие». Она была на год младше Ехэнары и прибыла во дворец одновременно с ней в качестве наложницы, но всего за четыре месяца смогла подняться до статуса «официальной» жены государя благодаря своим достоинствам. Императрица Цыань не отличалась красотой, к тому же страдала слабым здоровьем, за что получила прозвище Хрупкий Феникс. Однако эта крошечная и добросердечная девушка пользовалась большой симпатией благодаря своему доброму нраву и умению поддерживать мир там, где вместе жили десятки женщин. Ей так и не удалось родить наследника, но, несмотря на юный возраст, она безупречно исполняла обязанности распорядительницы императорского гарема. С самого начала Ехэнара старалась завоевать ее расположение, ведь это был единственный путь к продвижению в иерархии дворца. Со временем судьбы этих двух женщин переплетутся самым неожиданным образом.

Прошло три года с тех пор как Ехэнара стала наложницей Сына Неба, но за все это время император не проявил к ней ни малейшего интереса. Ни разу ее имя не было вписано на бамбуковых дощечках, которые каждую ночь старший евнух подавал монарху, чтобы тот выбрал себе спутницу. Тем не менее в гареме ходило множество слухов о сексуальных предпочтениях государя, которого считали распутным и бисексуальным. Помимо двух десятков наложниц, находившихся в его распоряжении, Сяньфэн тайно велел приводить во дворец женщин извне, в основном знаменитых китайских куртизанок с перетянутыми ступнями. Император был фетишистом и особенно любил крошечные «лотосовые ножки». Так как в Запретном городе действовал строгий контроль, он прятал этих девушек в Старом Летнем дворце на окраине Пекина, где мог предаваться своим фантазиям без помех.

Пока Ехэнара с досадой наблюдала, как Сяньфэн дарует свои милости наложницам, куда менее привлекательным, чем она, она старалась не терять время зря и хоть как-то скрасить свои скучные и полные разочарований дни заточения. Она часами читала поэзию и труды древних мудрецов, рисовала птиц и цветы на рисовой бумаге, оттачивала мастерство каллиграфии. Но больше всего она старалась укрепить дружбу с евнухами, обслуживавшими ее, – ведь именно они были приближенными к императору людьми и могли способствовать ее встрече с Небесным Принцем.

Вскоре ей удалось завоевать симпатию и преданность главного из них – Ань Дэхая, который стал ее самым верным слугой на протяжении 14 лет. Ехэнара была настолько отчаянна, а выбор наложниц столь велик, что она прямо попросила Ань Дэхая упомянуть ее имя перед императором. Она щедро отблагодарила его, и он не отказался от дара. Теперь она с нетерпением ждала, когда фортуна повернется к ней.

Через несколько дней Ехэнару, ничем не примечательную наложницу третьего ранга, призвали на императорское ложе. Она была уверена, что за нее замолвил слово Ань Дэхай, и всегда была ему за это благодарна. С самого утра четыре придворные дамы заботливо готовили ее, чтобы она смогла очаровать Сяньфэна. В тот вечер евнух пришел за ней в ее покои и, убедившись, что у нее нет ни оружия, ни яда, понес ее на спине – обнаженную, завернутую в тонкое шелковое покрывало красного цвета, вышитое драконами и фениксами. Этот ритуал сохранялся со времен династии Мин, когда у наложниц были перевязаны ступни и они могли идти сами, только когда с них снимали бинты перед тем, как войти в спальню императора.

Оказавшись в опочивальне, украшенной зеркалами на стенах и потолке, евнух осторожно опустил ее у подножия большого ложа, где Сын Неба уже ждал. О том, что произошло в ту первую ночь, ничего не известно, но, по-видимому, государь был пленен Ехэнарой и настолько удовлетворен, что повысил ее до наложницы первого ранга. Он больше не мог обходиться без нее и звал ее каждую ночь. Во время этих ночных встреч, помимо плотских утех, между ними возникло настоящее взаимопонимание. Она прекрасно рисовала, а у Сяньфэна с юности была творческая жилка, что видно по его рисункам с пейзажами, лошадьми и фигурами. Оба обожали музыку: как и Ехэнара, Сын Неба страстно любил оперу и сам сочинял мелодии. Ему нравилось беседовать с Ехэнарой, он восхищался ее умом и образованностью. Ее голос, «бархатный и чувственный», завораживал, и, поскольку она нечасто улыбалась, ее редкая улыбка напоминала «солнечный луч во тьме».

Без сомнения, она отличалась от всех остальных наложниц, с которыми он делил ложе. Проявленное императором внимание к ней вскоре вызвало зависть у других девушек. Позже Ехэнара вспоминала: «Когда я попала ко двору, покойный император сразу проникся ко мне симпатией и почти не обращал внимания на других дам».

Удача улыбалась Ехэнаре: придворные врачи подтвердили, что она беременна. Молодая женщина не скрывала своей радости – ее положение при дворе могло значительно возвыситься, если бы она родила сына. У императора Сяньфэна была только дочь – принцесса Жунъань Гу Лунь, рожденная наложницей Ли-фэй, которой он когда-то сильно увлекся. К 23 годам Сын Неба все еще не имел наследника мужского пола, и это считалось дурным предзнаменованием.

Для Ехэнары это были месяцы огромного напряжения. Если бы случился выкидыш или она родила девочку, монарх был бы разочарован, и ее ждал бы позорный откат на низшую ступень в иерархии гарема. Согласно придворным обычаям, ей разрешили пригласить мать, которая осталась с ней до самих родов. На все время беременности ей было запрещено вступать в близость с императором. В этот период она узнала, что Сяньфэн вновь призвал в свои покои красавицу Ли-фэй. Для Ехэнары это стало тяжелым ударом, и многие ночи она проводила без сна, рыдая от обиды.

27 апреля 1856 года она родила мальчика – «крупного, крепкого и румяного», которому суждено было стать восьмым императором маньчжурской династии. При рождении он получил имя Цзайчунь. Роды прошли без осложнений, и по традиции плацента и пуповина были захоронены в саду, согласно указаниям придворного астролога.

Ань Дэхай немедленно сообщил императору, что наложница Ехэнара произвела на свет наследного принца и что «пульс у матери и ребенка ровный», то есть оба пребывают в добром здравии. Весть быстро разлетелась по всему двору и вызвала волну ликования. Император Сяньфэн был так доволен, что немедленно повысил молодую мать до звания второй супруги, уступавшей по положению лишь императрице Цыань.

В 21 год Ехэнара исполнила свою мечту, и впервые при дворе на нее обратили внимание. Согласно древней китайской традиции, новорожденного принца Цзайчуня сразу же передали на руки кормилице, а евнухи высокого ранга начали заботиться о нем и днем и ночью. После его рождения во дворце одна за другой следовали церемонии, пышные празднества и ритуалы, младенца осыпали драгоценными подарками – изделиями из золота, фарфора, нефрита и драгоценных камней, тонкими хлопковыми и муслиновыми тканями для его постельного белья и одежды.

Ехэнаре почти не довелось насладиться обществом своего ребенка, потому что вскоре императрица Цыань взяла заботу о нем на себя и стала считаться официальной матерью мальчика. Однако Ехэнара не затаила обиды, наоборот – была ей благодарна, ведь она искренне уважала императрицу и знала, что та даст ее сыну все самое лучшее.

Несмотря на то что император был доволен своей супругой за рождение наследника, он не допускал ее к вопросам политики. Однажды, когда Ехэнара попыталась дать ему совет по государственным делам, он пришел в ярость. Она поняла, что «лучше держать рот на замке, когда речь идет о делах государства». Для Сяньфэна рождение сына стало неожиданным даром небес, но тогда же ему пришлось столкнуться с серьезными проблемами, и он начал отдаляться от Ехэнары. Ему была приятнее компания наложницы Ли-фэй – более веселой и беззаботной. Ехэнара вновь испытала чувство отверженности, знакомое ей с детства, и с горечью призналась: «Мне повезло родить сына. Но потом мне ужасно не повезло – я потеряла благосклонность императора».

В тот самый год, когда Сяньфэн обрел уверенность в династическом будущем, страну охватила гроза тайпинского восстания, серьезно пошатнувшая стабильность империи. Его отец, император Даогуан, подорвал здоровье, пытаясь подавить этих неуправляемых мятежников, и теперь это восстание превратилось в кошмар для нового монарха.

Все началось шесть лет назад с небольшого восстания на юге Китая, но вскоре оно переросло в гражданскую войну, которая подтвердила неспособность императора контролировать страну. Ужасный голод, охвативший регион, и народное недовольство маньчжурским правлением вызвали восстание тысяч отчаявшихся крестьян. Его лидером был Хун Сюцюань – крестьянин народности хакка, проживавший в Северном Кантоне, в Юго-Восточном Китае.

Этот молодой человек пытался вырваться из нищеты, готовясь к государственным экзаменам, дававшим возможность занять должность чиновника. Однако крайняя сложность этих экзаменов вкупе с повальной коррупцией в администрации Цин не позволили ему пройти отбор. В Гуанчжоу он познакомился с христианскими миссионерами из Европы и смог прочитать фрагменты Библии, переведенные на китайский язык. На следующий год он вновь попытался сдать экзамен, но однажды ночью, истощенному и больному, ему было видение, и он проснулся, уверенный, что он – брат Иисуса Христа. После очередной неудачи на экзамене он решил посвятить жизнь обращению Китая в новую веру. Возглавив армию повстанцев, он захватил Нанкин, древнюю столицу империи, и провозгласил создание Небесного Царства Великого Мира.

Когда до Сяньфэна дошли эти вести, он не смог сдержать слез перед своими сановниками. К тому времени у этой секты было уже более двух миллионов последователей и тысячи вооруженных бойцов. При пекинском дворе поговаривали, что если мятежники и одержат победу, их вождь и пророк Хун Сюцюань может занять Трон Дракона.

В январе 1857 года, получив особое разрешение императора, Ехэнара смогла на несколько часов вернуться в дом своей матери, расположенный неподалеку от Запретного города. Прошло девять месяцев с тех пор, как она родила принца Цзайчуня, и она была взволнована возможностью увидеть своих сестер. Ее отец уже скончался, но благодаря положению императорской наложницы она смогла помочь своей семье, которая теперь жила в достатке. Благодаря ее влиянию сестра Ваньчжэнь вышла замуж за принца Чуня, а две другие сестры вступили в брак с маньчжурскими князьями. Весть о ее визите быстро разнеслась, и друзья, соседи и родственники вышли ее встречать. Ехэнара прибыла в элегантном паланкине из лакированного дерева в сопровождении небольшой свиты евнухов, и мать ожидала ее у входа в сад.

В главной комнате дома банкет продолжался весь день. Ехэнара покорила всех своей простотой и сердечностью, проявляя искренний интерес к семейным делам и особенно – к образованию младших сестер. Когда настал час прощания, Ехэнара с грустью осознала, что ей снова предстоит расстаться с родными, и от всего сердца пожелала повторить визит. Одарив всех членов семьи подарками, она села в желтый паланкин и отправилась обратно во дворец, стараясь сдержать слезы.

Сяньфэн был слабым и неопытным правителем и чувствовал себя неспособным справиться с хаосом и народными восстаниями. Однако наибольшую угрозу представляло вторжение иностранных держав. Подписанный Нанкинский договор, положивший конец Первой опиумной войне, не удовлетворил ни одну из сторон. Для Сяньфэна, который ненавидел западных чужеземцев, условия, навязанные британцами, казались унизительными. Воспользовавшись слабостью китайского правительства, Великобритания потребовала открыть еще больше портов и легализовать торговлю опиумом.

В октябре 1856 года инцидент с кораблем «Эрроу» стал поводом для начала Второй опиумной войны. В Запретном городе император с тревогой принял известие, что британцы, теперь уже при поддержке французов, вновь начали бомбардировку Гуанчжоу. Вскоре после этого объединенный флот союзников направился на север и захватил укрепления Таку, расположенные примерно в 170 километрах от Пекина.

За два года до этого скончалась императрица-вдова Даогуана, и положение Ехэнары при дворе укрепилось. Как мать наследника престола, она стала равной по статусу с императрицей Цыань, которую, в отличие от Ехэнары, совсем не интересовали ни власть, ни государственные дела. Ехэнара же, будучи более умной и честолюбивой, имела собственное мнение, хотя ее и не слушали. В эти трудные времена она считала, что Сяньфэн должен немедленно объявить войну «варварским» захватчикам. Подобно всей маньчжурской элите, она была убеждена в превосходстве Китая над западными державами.

Император продолжал отвергать требования иностранных посланников – французского барона Гро и британского лорда Элгина, – несмотря на то что вражеские войска уже находились в непосредственной близости от столицы. Хотя Ехэнара выступала за войну, министры и ближайшее окружение императора смотрели на ситуацию более трезво и понимали, что с таким оружием и подготовкой, которые были у европейской армии, Китай обречен на поражение.

В июне 1858 года, чтобы избежать больших потерь, Сяньфэн капитулировал и направил одного из своих советников для заключения Тяньцзиньского договора. Оскорбленный в своих чувствах, император был вынужден согласиться на открытие дополнительных портов для внешней торговли, снять запрет на передвижение христианских миссий по стране и разрешить иностранным дипломатам проживать в Пекине. Однако Сын Неба презирал этот договор, навязанный ему ненавистными врагами.

Когда на следующий год британцы и французы прибыли к побережью Китая для ратификации договора, их встретил огонь маньчжурских войск, засевших в оборонительных крепостях. На этот раз китайцам удалось одержать победу, и Сяньфэн вздохнул с облегчением, уверенный, что «заморские варвары» дважды подумают, прежде чем снова выступить против его армии.

Летом 1860 года Сяньфэну исполнилось 29 лет, и он решил отпраздновать день рождения в Старом Летнем дворце – одной из своих любимых резиденций, месте своего рождения. Расположенный в 18 километрах на северо-запад от Пекина, этот удивительный комплекс из искусственных озер, храмов, пагод и пышных садов был основан в XII веке. Площадью в пять раз больше, чем Запретный город, он включал в себя величественные императорские здания в европейском, китайском, тибетском и монгольском стилях, демонстрировавшие высшее достижение китайской архитектуры. На его обширных территориях воспроизводились живописные уголки Китая, такие как рисовые поля долины Янцзы и бамбуковые леса, а среди его обитателей можно было встретить экзотических рыб, фазанов, оленей и хищных птиц. Художественные произведения, антиквариат и драгоценности в деревянных храмах и изысканных позолоченных дворцах имели несомненную культурную и материальную ценность. Этот идиллический императорский дворец также служил местом заседаний правительства от шести до десяти месяцев в году.

Для Ехэнары дни, проведенные в Старом Летнем дворце, были спокойными и однообразными, несмотря на войны. Это место было ее домом в течение последних трех лет. Обилие каналов, кристально чистые реки и просторные водоемы были бальзамом для души. Вдали от строгостей Запретного города и удушающей жары Пекина она наслаждалась тишиной и прохладным ветерком, наблюдая, как растет ее сын Цайчунь, которому уже исполнилось четыре года.

Император решил отпраздновать свой день рождения пышным представлением пекинской оперы, продолжавшимся четыре дня. На берегу большого озера была возведена огромная сцена в три этажа под открытым небом, и туда прибыли лучшие артисты страны. Ехэнара, как и все члены императорской семьи, наблюдала за представлениями из беседки в саду, но в атмосфере витала тревога. Прошло восемь лет с тех пор, как юная претендентка на роль наложницы вошла в Запретный город, и с той поры она обзавелась целой сетью евнухов-шпионов, которые сообщали ей обо всех внутренних делах дворца. Ехэнара знала, что Сяньфэн, подавленный обстоятельствами и страдающий от слабого здоровья, ставит под угрозу само существование династии Цин.

Несмотря на слухи и беспокойство, при дворе празднования по случаю дня рождения императора продолжались в соответствии с утвержденной программой. Но 21 сентября 1860 года начальник евнухов Ань Дэхай вошел в покои Ехэнары и передал ей повеление Сына Неба, заставившее ее оцепенеть: вся императорская семья и двор должны были немедленно покинуть дворец. Эта новость молниеносно разнеслась по павильонам Летнего дворца, вызвав бурную активность. Придворные дамы и евнухи в спешке начали упаковывать вещи императрицы, супруг, наложниц и семей высокопоставленных сановников. Панику среди императорской семьи вызвало известие, что союзники уничтожили укрепления Таку и готовятся взять столицу. Именно тогда Ехэнара впервые в полной мере осознала всю серьезность происходящего.

В июле союзные войска – на этот раз более 20 000 британских и французских солдат – вновь прибыли к побережью Китая с твердым намерением заставить императора ратифицировать Тяньцзиньский договор. Во главе дипломатической миссии стояли лорд Элгин, посол Великобритании, и барон Гро, посол Франции. 21 сентября западные войска одержали победу над маньчжурской армией, защищавшей укрепленный город Тунчжоу, расположенный в 25 километрах от Пекина.

После долгих колебаний император принял решение бежать в императорскую охотничью резиденцию в горах Жэхэ. Пристрастие к опиуму, с которым он сам столь яростно боролся, подорвало его силы – он чувствовал себя истощенным и обессиленным. Ехэнара никогда не забудет страх быть захваченной «заморскими дьяволами», о которых она слышала ужасные истории, хотя ни одного европейца еще не видела.

На рассвете 22 сентября огромные ворота дворцового комплекса распахнулись настежь, чтобы выпустить длинную и молчаливую процессию из сотен мулов и носилок. За ними следовала процессия из 3000 евнухов в шелковых и атласных мундирах, несших флаги и штандарты. Скрытые за шелковыми занавесями карет, ехали император Сяньфэн и его двое детей – принц Цзайчунь и принцесса Жунъань, императрица Цыань и императорская супруга Ехэнара, а также наложницы и ближайшие советники, охраняемые императорской конной гвардией. Они покидали Летний дворец в такой спешке, что оставили все свое имущество и даже любимых пекинесов императорских наложниц. Евнухи получили приказ уничтожить собак, бросив их в колодцы, чтобы «варвары не съели их». Указ императора об отъезде был официально объявлен «инспекционной поездкой на север». Перед отбытием император поручил своему младшему брату князю Гуну остаться в Пекине и взять на себя ответственность за оборону столицы.

Впереди их ждал долгий и утомительный путь, занявший десять дней, по дорогам, покрытым осенней грязью после проливных дождей. Нескончаемая процессия пересекла Великую Китайскую стену и медленно направилась на север. Пункт назначения находился более чем в 200 километрах от Пекина, на краю монгольских степей. Горная резиденция в Жэхэ не была деревенским убежищем, а представляла собой еще один огромный дворцовый комплекс, выбранный императорами в качестве летней резиденции. Построенная в стиле, напоминающем Запретный город, окруженная стеной длиной десять километров, она была больше, чем Старый Летний дворец, но более скромной, поскольку монархи использовали ее в основном как охотничий павильон. Здесь находился самый большой императорский сад в мире – настоящий рай, с огромным озером, холмами, небольшими лесами и равнинами, среди которых возвышались пагоды и храмы. Самым внушительным зданием была уменьшенная копия дворца Потала в Лхасе.

Ехэнара раньше никогда не бывала в этой горной резиденции в Чэндэ, которая теперь должна была стать ее домом в вынужденном изгнании, и она чувствовала большую тревогу за свое будущее. Однако ее успокоило, что в числе сопровождающих Сына Неба оказались многочисленные знаменосцы из ее клана Ёхо-Нала. Она знала, что в случае опасности может рассчитывать на их верность, а также на верность главы охраны – высокого и крепкого офицера, которого она сразу узнала. Это был Джун Лу, ее двоюродный брат и друг детства, с которым ее обручили родители до того, как отправили в Запретный город.

2 октября процессия прибыла в Жэхэ, и император Сяньфэн заперся в своих покоях под круглосуточной охраной. Доступ к Сыну Неба имели только советники из его ближайшего окружения – так называемая «банда восьми», среди которых был Су Шунь, один из самых коррумпированных министров, обладавший огромным состоянием. Этот человек, славившийся своей жестокостью и беспринципностью, стал самым влиятельным советником императора. Он был заклятым врагом Ехэнары, поскольку сумел добиться ее удаления от правителя. Су Шунь не позволял Ехэнаре навещать императора, несмотря на то что ее всерьез тревожило его состояние здоровья и апатия, в которую он погрузился. Истощенный, с изможденным лицом и исхудавший, монарх из последних сил продолжал заниматься государственными делами и поддерживал связь с принцем Гуном, которому передал все полномочия. Но Сын Неба оказался не готов к известию, которое принес ему брат: 18 октября Старый Летний дворец, самое священное и любимое для него место, был сожжен дотла союзными войсками. «Жемчужина империи» была превращена в пепел. Это известие ухудшило и без того тяжелое состояние монарха. Ехэнара испытала удар, когда императрица Цыань сообщила ей о трагедии. Этот дворец, созданный с изысканным вкусом, полный красоты и гармонии, где ее сын Цзайчун сделал свои первые шаги, был разрушен иностранцами, которых она так ненавидела. Этот акт вандализма стал ответом французов и англичан на то, что 39 европейских посланников, прибывших в Пекин для переговоров о мире, были захвачены по приказу императора Сяньфэна перед его бегством. Когда союзные войска ворвались в Летний дворец, пленников освободили, но выяснилось, что 20 из них умерли от жестоких пыток, устроенных китайской армией. Узнав об этом, лорд Элгин решил проучить гордого монарха и приказал уничтожить «Китайский Версаль», как называли дворец на Западе. В отместку он распорядился сжечь огромный комплекс.

Накануне главнокомандующий французской армией отдал приказ никому не входить во дворцы, но солдаты, ослепленные видом несметных сокровищ, не подчинились приказу, взломали одни ворота и проникли внутрь. Роскошь Летнего дворца поразила воображение вторгшихся войск. В течение нескольких часов солдаты грабили сотни дворцов, павильонов, храмов, пагод, библиотек и галерей, унося с собой величайшие сокровища: изысканные фарфоровые вазы, резные изделия из нефрита, древние гравюры, музыкальные шкатулки, бронзу, миниатюры из слоновой кости, драгоценные камни, золотые статуи… Все, что не могли унести, они разбивали или уничтожали ударами штыков. Граф де Эриссон, ставший свидетелем этого варварского грабежа, писал: «Одни солдаты совали головы в красные лакированные сундуки императрицы, другие зарывались в ворохи драгоценных тканей и вышитых шелков, иные набивали карманы, рубашки и фуражки рубинами, сапфирами и жемчужинами размером с грецкий орех…»

После грабежа британские саперы взорвали весь комплекс зданий, а затем подожгли его. Пожар продолжался несколько дней, и часть Пекина была окутана черным дымом и пеплом. Разрушение дворца и его чудесных садов, сгоревших дотла, оставило в душе Ехэнары незаживающую рану. Когда она взошла на трон, восстановление этого священного места стало ее навязчивой идеей.

Стратегия лорда Элгина сработала: после разрушения Летнего дворца принц Гун быстро принял все требования британцев и французов. В отличие от своего брата, принц Гун не испытывал ненависти к западным державам, обладал добрым нравом и был известен своим стремлением к компромиссу. Сяньфэн дал ему полномочия подписывать договоры и высоко оценил дипломатические успехи, достигнутые им в его отсутствие. 24 октября, когда руины Летнего дворца еще дымились, принц Гун подписал Пекинскую конвенцию с союзниками, которые в результате остались довольны и покинули страну. На какое-то время в Китае воцарился мир.

После отъезда французов и англичан планировалось, что император с двором вернется в Пекин. Однако, несмотря на суровую зиму в горах и отсутствие условий во дворцах для проживания в холодное время года, Сяньфэн отменил свое возвращение. Ослабленный болезнью, Сын Неба, как говорили при дворе, не хотел увидеть ужасное разрушение Летнего дворца и не желал возвращаться в Пекин, где теперь проживали иностранные представители. В течение нескольких недель он посвящал время своим любимым увлечениям – опере и музыке, ежедневно исполняемыми для него двумястами артистами, специально привезенными из столицы. Министр Су Шунь и его сообщники, принцы Чэн и И, фактически держали в заточении монарха, погруженного в опиумные и винные грезы. Эти трое полностью контролировали больного императора и жаждали лишь одного – власти.

Чтобы не допустить приближения императорской наложницы к Сыну Неба, министр Су Шунь сообщил монарху, будто молодая женщина флиртует с командиром армейского подразделения Юн Лу, ее бывшим женихом. Это была ложь, но Сяньфэн поверил и в гневе приказал лишить ее всякого контакта с наследным принцем Цзайчунем. Ребенка передали под опеку жены Су Шуня, которую срочно вызвали в Горную резиденцию в Жэхэ. Ехэнара не получила приглашения на церемонию празднования дня рождения императора, на которой его поздравлял весь двор.

Однако в эти мрачные дни она была не одинока. Ее поддерживал кузен Юн Лу и люди из клана Нала; на ее стороне были высшие евнухи, которых она продолжала одаривать вежливым обхождением, подарками и щедрыми вознаграждениями в обмен на верность. Через своего любимого евнуха Ань Дэхая она тайно передавала Юн Лу информацию о происходящем в окружении императора. Она также отправила срочное послание великому князю Гуну в Пекин, описав критическую ситуацию, в которой оказался его брат, полностью подверженный манипуляциям. С первых минут князь Гун заверил ее в своей полной преданности и готовности помочь.

С наступлением лета состояние здоровья Сяньфэна резко ухудшилось – он начал кашлять кровью. После аудиенции, устроенной ко дню своего тридцатилетия, император больше не появлялся на публике. 20 августа, прослушав весь день музыку, Сын Неба потерял сознание. Уже поздно ночью, когда он ненадолго пришел в себя, он велел позвать самых доверенных соратников – восьмерых князей и министров, которые немедленно явились в императорскую опочивальню. За закрытыми дверями он объявил им свою последнюю волю: его пятилетний сын Цзайчунь станет наследником престола, а они должны образовать Совет регентов и управлять империей до совершеннолетия мальчика. Все избранные регенты принадлежали к группировке Су Шуня.

Император должен был собственноручно подписать завещание красными чернилами, но, будучи уже не в состоянии держать кисть, поручил написать его одному из своих советников. Ехэнара обвинила «банду восьми» в том, что они исказили волю Сяньфэна в свою пользу, исключив из числа регентов его братьев, в том числе князя Чуня, женатого на младшей сестре Ехэнары.

На следующий день Сяньфэн скончался. Весть о смерти монарха быстро разнеслась по двору, и была оглашена его последняя воля. Императрица Цыань немедленно была возведена в ранг вдовствующей императрицы, но Ехэнара, несмотря на то что она была матерью будущего императора и официальной наложницей, не получила никакого титула. А без титула вдовствующей императрицы она не имела никакой политической власти. Ее будущее виделось как жалкое существование в заточении в одной из отдаленных частей гарема.

К счастью, отношения между двумя женщинами были добрыми и теплыми, и они нашли выход. В прошлом, во времена императора Канси, уже бывали случаи, когда во дворце одновременно жили две вдовствующие императрицы. Принцы и высшие сановники потребовали от Совета регентов присвоить Ехэнаре соответствующий титул и предоставить обеим императрицам опеку над маленьким императором Цзайчунем.

Су Шунь согласился лишь на одно: присвоить Ехэнаре титул вдовствующей императрицы. С этого момента она стала известна под новым почетным именем – Цыси, что означало «добрая и радостная».

Теперь, когда обе женщины занимали высокие посты, они решили объединить усилия и подготовить государственный переворот против регентов, назначенных покойным императором, чтобы взять управление Китаем в свои руки. Они не собирались мириться с тем, что империя оказалась в руках группы алчных, коррумпированных и отсталых вельмож, которые ставили под угрозу будущее династии. Более того, до них дошел слух, что эти предатели собирались уничтожить всех европейцев, находившихся в Пекине, и приговорить к смертной казни пятерых братьев императора. Цыси также презирала «заморских дьяволов», но со временем поняла, что Китаю для процветания необходимо открыться внешнему миру. План регентов заключался в том, чтобы закрыть страну от Запада и продолжать политику изоляции, которую проводил Сяньфэн, – и этого они не могли допустить.

Однако Совет регентов столкнулся с неожиданным препятствием. С незапамятных времен для того чтобы указ Сына Неба считался законным, было недостаточно одной подписи. Эдикт должен был быть скреплен императорской печатью – символом власти китайских императоров. Резная печать Сяньфэна из сандалового дерева гласила: «Законно переданная власть». К ужасу регентов, печать таинственно исчезла. Чего они не знали – так это того, что пропавшая печать находилась в руках недавно возведенной в звание императрицы Цыси. Она получила ее благодаря помощи Ли Ляньина. Этот евнух, бывший массажистом Сына Неба и ухаживавший за ним в последние дни жизни, сумел найти тайник с императорской печатью в покоях правителя и тайно передал ее своей госпоже.

В те тревожные дни Цыси также опасалась за свою жизнь и за жизнь императрицы Цыань. Ее верный сторонник Жун Лу предупредил ее, что Су Шунь планирует устроить засаду на полпути в столицу и убить обеих вдовствующих императриц. Военачальник предложил усилить охрану Цыси преданными знаменосцами клана Ёхо-Нала и изменить заранее объявленный маршрут. Цыси необходимо было выиграть время, и похоронные обряды императора дали ей передышку для подготовки.

Согласно традиции, регенты были обязаны сопровождать траурную процессию с телом покойного императора от Жэхэ до Пекина – путь длиной 230 километров, который обещал быть долгим. Погребальное шествие добиралось до Запретного города десять дней. Жены и наложницы покойного Сяньфэна не обязаны были присоединяться к процессии; напротив, они должны были выехать раньше, чтобы подготовить прием во дворце и совершить необходимые обряды по прибытии.

Время играло на руку Цыси, ведь в столице ее ждали могущественные союзники, в том числе князь Гун, который находился в Запретном городе с вооруженными людьми, готовыми вступить в бой в случае необходимости. Тем не менее план был крайне рискованным – если бы его раскрыли, Цыси грозило бы самое страшное и кровавое наказание в императорском Китае – смерть от тысячи порезов.

Через два месяца после смерти Сяньфэна вдовствующие императрицы покинули Горную резиденцию. Чтобы не вызывать подозрений, они вежливо попрощались с Великим мандарином и его приближенными. Цыси ехала в паланкине с черными занавесками, который несли шесть евнухов. В другом паланкине находилась императрица Цыань вместе с малолетним императором Цзайчунем. Несмотря на проливной дождь, они двигались как можно быстрее, чтобы оторваться от траурной процессии, и шли по маршруту, предложенному Жун Лу. За шесть дней они добрались до ворот Пекина.

Во дворце состоялся тайный совет, в котором участвовали все братья покойного императора, министры и высокопоставленные сановники, верные Цыси. После долгого совета было решено издать два указа – о смещении регентов с власти и о немедленном аресте заговорщиков. 8 ноября был обнародован еще один указ с официальными обвинениями против «банды восьми», который лично продиктовала Цыси: «В день смерти императора Сяньфэна эти изменники заявили, что были назначены членами Регентского совета, но, по сути, Его Величество незадолго до своей кончины повелел, чтобы регентами были назначены мы, вдовствующие императрицы, не предоставив им никакой власти. Они самовольно присвоили себе этот титул и ослушались личных и ясных распоряжений вдовствующих императриц… Что касается Су Шуня, то он дерзко осмелился занять императорский трон и дошел до того, что пользовался фарфором и мебелью, принадлежавшими императору. Кроме того, он пытался посеять раздор между вдовствующими императрицами, добиваясь аудиенции с каждой из них по отдельности».

Когда траурная процессия с членами Регентского совета во главе прибыла в Запретный город, ее встретили юный император, две вдовствующие императрицы, братья покойного Сяньфэна и многочисленные высокопоставленные сановники, чтобы отдать дань уважения усопшему. После формальных приветствий регенты были немедленно отстранены от своих должностей и арестованы. Цыси издала новый указ, лишивший трех главных заговорщиков всех титулов и чинов.

Цыси распорядилась конфисковать все имущество Су Шуня в Пекине и Жэхэ, а также огромное состояние, нажитое им за годы коррупции и взяточничества. Его состояние, составлявшее миллионы лянов серебра, сделало вдовствующую императрицу Цыси самой богатой женщиной Китая.

Суд признал членов «банды восьми» виновными в государственной измене, после того как обе вдовствующие императрицы обвинили их в фальсификации завещания покойного императора. Это преступление каралось самой суровой мерой наказания – казнью посредством «медленной смерти» через расчленение. Однако Цыси в последний момент проявила снисхождение и заменила наказание двум принцам: вместо мучительной казни им вручили шелковый шнур – традиционное «приглашение» к самоубийству через повешение. Что касается Су Шуня, то по милости «великодушной матери императора» его приговорили к менее болезненной форме казни – обезглавливанию. Остальные участники заговора были высланы за пределы страны, и против них не последовало репрессий.

Проявив милосердие по отношению к остальным регентам, Цыси завоевала в Пекине репутацию великодушной правительницы, и народ стал называть ее «доброй матерью».

Этот дворцовый заговор, известный как переворот года Синъю, увенчался полным успехом и принес Цыси широкую популярность. При поддержке двух братьев покойного императора она свергла ненавистных народу аристократов и политиков, причем всего лишь с тремя жертвами. Иностранные дипломаты в Пекине были поражены смелостью, решительностью и проницательностью молодой вдовствующей императрицы, которую все считали основным вдохновителем операции. Британский посланник Фредерик Брюс писал: «Это, безусловно, поразительно – люди, которые долгое время обладали всей полнотой власти, имели в распоряжении казну и множество сторонников, пали без единого выстрела, без крика о защите». Некоторые военачальники китайской армии и видные государственные деятели, такие как генерал Цзэн Гофань, оставили в дневниках впечатления о событиях: «Я поражен мудростью и решимостью вдовствующей императрицы, которую не смогли бы проявить даже великие монархи прошлого. Я восхищен и изумлен».

Через два месяца после смерти своего супруга вдовствующая императрица Цыси уже стала одной из самых могущественных правительниц своего времени, сравнимой с королевой Викторией Английской. Ей исполнялось 25 лет, и ее подданными были более 400 миллионов человек. Из-за молодости и отсутствия политического опыта ей пришлось столкнуться с серьезными проблемами, которые столь сильно угнетали императора Сяньфэна. После Второй опиумной войны императорская казна вновь оказалась почти пуста, голод свирепствовал в сельских районах, а восстания внутри страны несли разрушения и смерть. Цыси унаследовала средневековую империю, к которой недоверчиво относились западные державы из-за ее хрупкой экономики и нестабильности. Перед ней стояла грандиозная задача – вывести Китай из изоляции и модернизировать страну, не подчиняясь при этом Западу.

Те, кто полагал, что между двумя вдовствующими императрицами могла возникнуть ревность или соперничество, ошибались. Цыси и Цыань никогда не считали друг друга соперницами. Императрица Цыань в частном порядке называла Цыси «младшей сестрой» – настолько теплые чувства она к ней испытывала. Цыань, по натуре кроткая и спокойная, по-прежнему не интересовалась политикой и властью. Она никогда не представляла угрозы для Цыси, и эти две женщины составили сплоченный, доверительный тандем – редкий случай в мировой истории.

Обеим правительницам были дарованы почетные титулы, и у каждой был собственный деревянный дворец, построенный на белых мраморных террасах с резными символами императорской власти – драконом и фениксом. Цыси называли Императрицей Запада, а Цыань – Императрицей Востока – в соответствии с частью Запретного города, где находилась резиденция каждой из них. Павильон Цыси имел высокие розовые стены с небольшими окнами, а прилегающие дворики были засажены фруктовыми деревьями, кустарниками и цветами. Особенно она любила хризантемы. В каждом уголке стояли птичьи клетки, и пение птиц доставляло императрице огромное удовольствие. Внутри ее павильона стоял деревянный трон, сидя на котором молодая вдовствующая императрица принимала придворных дам или юного императора, когда он навещал ее. Основным цветом, преобладавшим в зале и в спальне, был императорский желтый, а обстановка отличалась скорее сдержанностью. Вскоре Цыси предстояло привыкнуть к новой жизни, обусловленной ее положением и отсутствием личного пространства. Как вдовствующая императрица, она всегда была окружена евнухами и придворными дамами, никогда не оставлявшими ее в одиночестве.

Официально с 11 ноября 1861 года вдовствующие императрицы взяли на себя управление огромной империей от имени малолетнего императора. На практике в первые месяцы их регентство было сильно ограничено из-за полного незнания политики и государственных дел. Им предстояло полагаться на принца Гуна, главных советников и министров. В этот период обеим императрицам назначили наставников, чтобы те помогали им разбираться в сложных официальных документах, которые ежедневно проходили через их руки. Их также обучали придворному этикету и протоколу. Позже им предстояло не только диктовать императорские эдикты, но и писать их собственноручно.

Однако в силу того, что они были женщинами, на них налагались и другие ограничения. Императрицы должны были править из-за занавеси, скрытые от мужских взглядов, независимо от того, присутствовал ли молодой император. Это был переходный этап, который должен был продлиться до совершеннолетия Цзайчуня, и это условие было зафиксировано в новом эдикте следующего содержания: «Принятие регентства было чрезвычайно противно нашим желаниям, однако мы выполнили настоятельную просьбу наших принцев и министров… Как только император завершит свое обучение, мы прекратим вмешательство в государственные дела, и управление снова будет осуществляться согласно установленному традицией династии порядку. Все должны знать, что мы приняли на себя руководство государственными делами против своей воли. Мы рассчитываем на искреннее сотрудничество сановников государства в этой трудной задаче, которую мы взяли на себя».

Накануне дня рождения Цыси состоялась церемония восшествия на трон ее сына Цзайчуня. Во время торжественной церемонии, проходившей в морозное зимнее утро в зале Верховной гармонии, пятилетний мальчик получил тронное имя императора Тунчжи, что означало «порядок и процветание». Монарха, облаченного в роскошную шелковую мантию с вышитыми драконами, евнухи усадили на позолоченный трон в центре погруженного в полумрак зала. Снаружи на огромной площади собрались чиновники и военные Его Императорского Величества. Все преклонили колени и пали ниц перед новым Сыном Неба.

Цыси, рисковавшая жизнью, чтобы обеспечить престолонаследие своему сыну и спасти империю от коррумпированных сановников, не могла присутствовать на коронации. Вдовствующей императрице, как и всем женщинам императорского двора, было строго запрещено находиться в передней части Запретного города, где проходили официальные церемонии и важные приемы. Эта часть дворцового комплекса предназначалась исключительно императору.

Изменения, внесенные новым регентским правлением, не заставили себя ждать и вызвали одобрение со стороны европейцев, проживавших в Пекине. Один из дипломатов, находившихся в столице, заметил: «Безграничные способности, несгибаемая храбрость и личное влияние вдовствующей императрицы Цыси несомненно спасли династию от кризиса, который после бегства и смерти ее супруга, императора Сяньфэна, если бы не она, привел бы к падению маньчжурского правления».

После ухода британцев и французов Цыси сочла необходимым ради стабильности империи наладить хорошие отношения с Западом и сосредоточила все усилия на достижении этой цели. Вдовствующие императрицы окружили себя умными, рассудительными мужчинами, сторонниками модернизации Китая. Принц Гун был назначен главным советником и главой Великого совета – органа, отвечавшего за военные дела, в который входили шесть сановников, известных своим умением вести диалог и преданностью. Кроме того, после подписания Пекинской конвенции Гун основал первое Министерство иностранных дел и отвечал за дипломатические отношения. Цыси пожаловала ему высшие почести и освободила от обязанности становиться на колени и бить поклоны перед ней. Императрица высоко ценила мнение своего старшего советника, которого считала своим наставником. В знак благодарности она стала приемной матерью его дочери, присвоив ей титул «императорской принцессы» с правом жить с ней в пределах императорского гарема.

С самого начала обе вдовствующие императрицы понимали, с какой трудностью им предстоит столкнуться из-за того, что они живут в обществе, столь сильно подчиненном гендерному разделению. Цыси осознавала: если не случится нечто исключительное, путь женщины к власти в империи останется закрытым, несмотря на симпатии народа. В прошлом только одна женщина правила Китаем в качестве полноправной императрицы – У Цзэтянь, но с тех пор прошло уже более тысячи лет, и об этом почти никто не помнил. В своем первом указе Цыси сразу же подчеркнула необычность сложившейся ситуации и оправдала ее следующими словами: «Истинно так, что осуществление регентства вдовствующей императрицей не имеет прецедента в истории нашей династии и империи; однако интересы государства должны превалировать над всем, и, безусловно, разумнее принимать решения, продиктованные обстоятельствами, чем цепляться за педантичное соблюдение традиций».

В отличие от У Цзэтянь, Цыси не имела официальной власти, и все указы, которые она велела публиковать, выходили от имени ее сына.

Спокойная и монотонная жизнь, которую Цыси и Цыань вели в императорском гареме, сменилась бурной деятельностью. Обе женщины вставали очень рано – в пять утра, и уже через два часа процессия евнухов ждала их у дверей, чтобы нести в паланкине в Большой зал аудиенций. Дамы были облачены в великолепные расшитые одеяния из желтого атласа и носили большие маньчжурские головные уборы, украшенные цветами, жемчугом и драгоценными камнями. Как вдовствующая императрица, Цыси не имела права красить лицо, даже губы, но и без макияжа она отличалась естественной красотой и изысканной гармонией. «Она находилась в расцвете своей физической красоты: темные миндалевидные глаза, длинные прямые волосы с синеватым отливом, маленький нос, неотразимая улыбка. Она осознавала свою силу, и ни один, даже самый сильный мужчина не мог устоять перед ее чарами», – писал один из придворных чиновников.

Хотя Цыси всегда была серьезной и застенчивой, теперь она повеселела и часто смеялась. Она была прекрасной собеседницей, и ее умение вставлять цитаты из китайской классики вызывало восхищение у чиновников Запретного города. «Люди обожали ее слушать, гордились ею и были очарованы ее улыбкой. Когда она говорила, в ее глазах вспыхивало внутреннее пламя, а слова лились свободно. Умнейшие государственные деятели попадали под ее влияние. Казалось, от нее исходила магнетическая сила, гипнотизировавшая окружающих и превращавшая каждого, кто был рядом, в ее послушный инструмент», – записал один иностранный посланник.

Аудиенции Цыси и Цыань проходили в строгом соответствии с церемониалом. Если маленький император был в хорошем настроении, его усаживали на золотой трон в передней части Большого зала. Две вдовствующие императрицы, скрытые за шелковой портьерой, занимали места позади него, каждая на своем троне. Когда церемония затягивалась и Тунчжи начинал зевать от скуки, он усаживался на колени императрицы Цыань, которая умело развлекала его.

Евнухи зачитывали имена советников и министров, которых принимали по одному и в порядке старшинства. После положенных поклонов мужчины излагали свои прошения и ждали ответа двух дам. Некоторые сановники вспоминали, что, даже не видя Цыси, чувствовали ее внушительное присутствие, будто она умела читать мысли. Она часто задавала вопросы громким и властным тоном, в то время как Цыань просто слушала. Обычно Цыси заканчивала разговор словами: «Мы предоставляем это вам», – намекая, что министры сами должны принять наилучшее решение. Такая манера поведения должна была создать видимость того, что императрицы обладают правом принимать решения, хотя в действительности это было не так.

По завершении утомительных официальных дел обе дамы возвращались в собственные покои и отдыхали.

После обеда императрицы встречались вновь, уже в менее формальном облачении, и посвящали несколько часов чтению документов и докладов, которые им присылал принц Гун для утверждения и на которых требовалось поставить императорскую печать. Хотя политические решения по-прежнему принимались принцем Гуном и самыми опытными советниками, Цыси все чаще выражала собственное мнение, внимательно выслушивая их советы, но уже не колебалась с высказываниями. В это время самой важной темой, вызывавшей наибольшую тревогу при дворе, оставалось Тайпинское восстание, которое армия Поднебесной не могла подавить уже более десяти лет.

Новость, что западные державы предложили Китаю помощь в борьбе с мятежниками, донес до Цыси принц Гун. Эти повстанцы уже контролировали самые плодородные земли вдоль реки Янцзы. Фанатичные последователи Хун Сюцюаня сеяли хаос и разрушения всюду, куда ступала их нога: они грабили города и деревни, сжигали селения и жестоко убивали мирных жителей. Они уже опустошили территорию, сравнимую по размеру с Западной и Центральной Европой, и неумолимо двигались на север, угрожая власти маньчжуров. Несмотря на то что некоторые члены правительства с недоверием относились к благим намерениям иностранцев, в конце концов Цыси прислушалась к совету секретаря британской миссии Томаса Уэйда, который предложил использовать местные войска для борьбы с мятежниками, а иностранных офицеров – для обучения китайских и маньчжурских солдат.

В первые годы регентства Цыси держалась в тени, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, внимательно наблюдая за делами управления и постепенно овладевая всеми их тонкостями. Она также укрепляла свою опору среди главных сановников страны. Принц Гун, обладавший огромной властью, авторитетом и богатым опытом, выступал в роли наставника и защитника. Цыси помнила, что именно благодаря его поддержке ей удалось осуществить дворцовый переворот, и по-прежнему дорожила его советами.

Когда в одно июльское утро 1864 года принц объявил ей через желтую портьеру, что Тайпинское восстание окончательно подавлено, Цыси с облегчением вздохнула. Нанкин, древняя столица южного Китая, которая 11 лет назад оказалась в руках повстанцев, пал последним. Эта гражданская война, самая кровопролитная в мировой истории, унесла жизни более 20 миллионов человек и нанесла колоссальный ущерб казне Поднебесной.

После победы престиж Цыси значительно возрос. Мир, восстановленный в Китае, стал символом успешного начала ее правления. Считалось добрым предзнаменованием, что императрица поручила командование войсками смелым и способным военачальникам, таким как ее уважаемый генерал Цзэн Гофань. После разгрома тайпинов фигура принца Гуна также обрела большую популярность, и он стал вести себя все более дерзко и самоуверенно. Вскоре отношения между Цыси и ее наставником стали прохладнее. Императрицу раздражала фамильярность, которую он позволял себе по отношению к ней, а также его снисходительный тон, вызванный тем, что он был старше ее на три года. Они часто вступали в споры, поскольку по характеру были очень похожи, и с жаром отстаивали свои убеждения.

Окончательный разрыв между ними произошел через девять месяцев после падения Нанкина. Во время одной из обычных аудиенций у малолетнего императора и вдовствующих императриц принц Гун встал до окончания собрания. Это было серьезным нарушением придворного этикета, ведь протокол строго запрещал кому-либо вставать перед Его Величеством, чтобы избежать даже намека на возможное покушение на монарха. Когда евнухи сообщили Цыси о случившемся, она приказала стражникам дворца арестовать принца. В ответ на столь серьезное происшествие 2 апреля 1865 года был издан императорский эдикт, которым принц Гун лишался всех своих должностей, включая пост советника молодого императора. Императрица была в ярости и пребывала в дурном расположении духа.

Однако Цыси не знала, что принц пользовался широкой поддержкой среди придворной знати и членов императорской семьи. Вдовы-регентши получили множество прошений о прощении Гуна за допущенные ошибки. Даже ее родной брат принц Чунь выразил возмущение и умолял императрицу пересмотреть свое решение. В конце концов спустя месяц Цыси была вынуждена уступить и восстановила Гуна на прежних постах. Однако с этого времени он больше не носил звание главного советника и, как и все остальные, был обязан низко кланяться перед ней.

Приняв это решение, Цыси хотела послать четкий сигнал знати и ясно дать понять, кто правит в Поднебесной. После реабилитации принц Гун был вынужден просить прощения у Цыси и Цыань на частной аудиенции. Вскоре был опубликован второй эдикт, снова написанный Цыси в язвительном и строгом тоне с намерением публично унизить его: «Он покорно пал ниц и горько рыдал, выражая свое бесконечное раскаяние… принц, казалось, был преисполнен раскаяния за свое недостойное поведение, которое он признал добровольно… Со своей стороны, мы не руководствовались предвзятостью в этом деле и действовали лишь с величайшей беспристрастностью; немыслимо было бы даже допустить мысль о суровом обращении с таким преданным и способным советником. Поэтому мы возвращаем его в состав Великого совета, но с целью ограничения его полномочий не возвращаем ему звание государственного советника. Принц Гун, постарайтесь не забывать своего позора и стремитесь изменить свое поведение! Проявляйте при дворе больше уважения и меньше заносчивости!» Принц Гун не простил ей этого и терпеливо ждал случая отомстить.

Цыси с рвением правила империей вот уже четыре года и ощущала усталость от возложенных на нее обязанностей. Едва ли у нее оставалось время на себя, поскольку дни проходили в утренних аудиенциях и бесконечных встречах с чиновниками. Теперь же, когда в Китае установился мир и экономика вновь стала расти, она могла позволить себе немного отдыха. После разрушения Летнего дворца, который долгое время был ее тихим прибежищем, она довольствовалась вечерними прогулками по садам Запретного города, играла со своими любимыми пекинесами, ухаживала за цветами или писала акварели у озера.

Ее сыну Тунчжи уже исполнилось девять лет, и, хотя Цыси старалась проводить с ним больше времени, их отношения оставались отстраненными. Мальчик предпочитал общество императрицы Цыань, которая была его официальной матерью, проявляла больше ласки и была менее строга.

Будучи вдовствующей императрицей, Цыси не имела права любить какого-либо мужчину и должна была до конца жизни соблюдать «вдовье целомудрие». При дворе знали, что она испытывала особую слабость к своему любимому евнуху Ань Дэхаю, и тот проводил с ней множество часов. Когда Цыси впервые встретила его, она была всего лишь молодой и неопытной наложницей 19 лет, страдающей от того, что император ни разу не вызвал ее в свои покои. Сначала она старалась завоевать дружбу евнуха из корыстных соображений, но со временем привязалась к нему по-настоящему.

Ань Дэхай, прозванный Маленьким Анем, был на восемь лет младше Цыси, родом из Ваньпина – области неподалеку от Пекина. Родители, доведенные до отчаяния нищетой, решили кастрировать его в детстве, надеясь, что это обеспечит ему лучшее будущее при дворе в Запретном городе. Однако, попав в императорский дворец, евнухи подвергались осмеянию и жестокому обращению за утрату мужского естества. Императоры и представители знати считали их презренными и отвратительными. Часто евнухов сурово наказывали и унижали прилюдно. Для них Запретный город был настоящей тюрьмой, из которой невозможно было выйти.

Тем не менее Цыси всегда была внимательна и щедра к своему преданному слуге. Красивый, веселый и образованный, Ань Дэхай благодаря расположению императрицы имел собственную свиту, носил самые роскошные шелковые одежды и на публике вел себя капризно и заносчиво. К своим 34 годам Цыси влюбилась в него и уже не могла обходиться без его общества и услуг. Ань Дэхай знал ее вкусы и всегда стремился ее порадовать. Театральные представления, веселые костюмированные балы или чтение поэзии, которые он устраивал в императорском гареме, доставляли его госпоже истинное удовольствие.

В чайных домах и трактирах Пекина ходили слухи о странной связи Цыси с ее любимцем. Сплетники утверждали, что Ань Дэхай вовсе не был настоящим евнухом и что Цыси родила от него сына. С давних времен поговаривали, что иногда какому-нибудь мужчине, сохранившему свою мужественность, удавалось с помощью взяток проникнуть в гарем Запретного города и стать любовником императриц. По слухам, Ань Дэхай действительно был кастрирован, но только частично – ему удалили лишь яички, поэтому он мог вступать в интимные отношения. Также ходили разговоры об оргиях, которые великий евнух устраивал для своей госпожи, и о том, как он щеголял по дворцу в халате с вышитым драконом – одежде, предназначенной исключительно для императоров. Эти истории давали представление о масштабе скандала, который вышел далеко за пределы дворцовых стен.

Летом 1869 года император Тунчжи уже достиг 13 лет, и Цыси начала подготовку к первому отбору наложниц для свадьбы своего сына. По традиции была организована поездка в город Сучжоу – столицу шелка, чтобы закупить роскошные ткани, из которых императорские портные сошьют наряды для церемонии. Цыси решила отправить с кортежем Ань Дэхая, поручив ему проконтролировать закупки, а заодно подарить своему любимому слуге несколько дней свободы за пределами дворцовых стен. Она и сама с радостью поехала бы с ним, поскольку тоже чувствовала себя узницей в золотой клетке. Задняя часть Запретного города, где она жила, казалась ей «унылым местом с высокими стенами и замкнутыми переулками». Она скучала по прогулкам по улицам Пекина под жарким солнцем, по праздничной атмосфере многолюдных рынков и по смеху своих сестер.

В августе Ань Дэхай, преисполненный восторга, выехал с процессией в Сучжоу и на протяжении всей поездки привлекал внимание своим заносчивым поведением. Глава евнухов отправился в путь с собственным эскортом, облаченный в роскошные одежды, на великолепной лодке в форме дракона, в сопровождении музыкантов. Именно так, с царским размахом, он плыл по водам Великого канала – древнего чуда инженерной мысли, соединяющего север и юг Китая на протяжении 1800 километров. С палубы Ань Дэхай приветствовал крестьян, толпившихся на берегах и с изумлением наблюдавших за процессией. Многим из них еще ни разу не доводилось видеть придворного евнуха, и слухи о его прибытии быстро распространились по деревням.

Но веселье длилось недолго. Как только процессия вошла в провинцию Шаньдун, губернатор, возмущенный подобным зрелищем, приказал арестовать Ань Дэхая и его спутников. Когда весть о происшествии дошла до двора, разразился большой скандал, и знатные вельможи пришли в ярость. Цыси нарушила маньчжурский регламент, согласно которому евнухам строго запрещалось покидать столицу. Считалось, что эти слуги должны оставаться в пределах Запретного города, чтобы защищать дворец в случае нападения. Нарушение запрета было тяжелым проступком, караемым смертной казнью.

Среди тех, кто настаивал на казни фаворита императрицы, был принц Чунь, а также его брат – принц Гун, который наконец получил возможность отомстить Цыси за унижение, причиненное в прошлом. Напрасно ее добрая подруга императрица Цыань умоляла знать изменить смертный приговор на суровое, но менее жестокое наказание «в знак признания всех лет верной службы, которую он оказывал вдовствующей императрице». На следующий день был издан указ о немедленной казни Ань Дэхая и еще пятерых евнухов, сопровождавших его. Любимец Цыси был публично обезглавлен, а губернатор провинции Шаньдун приказал выставить его тело на эшафоте на несколько дней, чтобы каждый мог на него посмотреть.

До самого последнего момента Цыси пыталась спасти жизнь своему дорогому другу, но ее усилия оказались тщетны. Этими казнями принцы и придворная знать хотели дать ей понять, что, несмотря на то что она регентша и наделена властью, ее сила не безгранична.

Казнь Ань Дэхая стала для Цыси тяжелым ударом. Впервые она сломалась и заперлась в своих покоях. Глубоко подавленная, она провела более месяца в постели, не занимаясь государственными делами и не принимая своих советников. Если раньше она казалась «железной леди», способной на государственный переворот и рисковавшей жизнью ради власти, то теперь она была больной женщиной, страдавшей от бессонницы и сильнейших мигреней с тошнотой и рвотой. Придворные врачи поставили ей диагноз – нервное истощение и рекомендовали полный покой.

Цыси приказала, чтобы музыканты развлекали ее и помогали скрасить ее печальные дни. Возвращение к музыке стало для нее лучшим лекарством, и к концу года она уже чувствовала себя гораздо лучше. Она не смогла забыть Ань Дэхая и всегда чувствовала вину за то, что именно она отправила его на верную смерть. В возрасте 33 лет Цыси приняла решение больше никогда не заводить любовных связей.

Хотя из-за ненависти к принцу Гуну ей бы очень хотелось его сместить, она этого не сделала – он был очень популярен и по-прежнему необходим ей для завершения начатого процесса модернизации страны. Всего за восемь лет Цыси удалось подавить восстания, сформировать стабильное правительство и укрепить экономику. Благодаря расширению внешней торговли Китаю понадобилась эффективная система таможенного контроля, и принц Гун порекомендовал ей назначить на эту должность Роберта Харта – молодого ирландца, который уже десять лет работал в стране. Харт возглавил морскую таможенную службу Китая, провел ее модернизацию и искоренил коррупцию. К удовлетворению Цыси, миллионы таэлей, собранные с таможенных пошлин на торговлю с Западом, позволили выплатить все долги перед Великобританией и Францией.

Харту было 28 лет, он был набожным христианином, честным, предприимчивым человеком и настоящим поклонником Китая, который вскоре завоевал симпатию Цыси. Будучи единственным иностранцем с Запада, поддерживавшим тесные связи с принцем Гуном и высокопоставленными чиновниками двора, он стал самым влиятельным и осведомленным иностранцем в Китае. Желая прогресса для страны, молодой человек составил меморандум, в котором утверждал, что без развития горнодобывающей промышленности, телеграфа, телефона и особенно железных дорог империя никогда не сможет продвинуться вперед. В наставническом и высокомерном тоне он даже позволил себе добавить, что, возможно, европейские державы должны «начать войну, чтобы заставить Китай соответствовать европейскому уровню».

Цыси не обиделась на это замечание, потому что знала, что этот молодой человек предан ей и еще долго будет служить ей – как и произошло в дальнейшем, что было совершенно исключительным явлением в Китае XIX века. Однако она не была готова порвать с тысячелетними традициями своей страны. Западные державы стремились к грандиозным инженерным проектам, не принимая во внимание уважение, которое китайцы испытывали к священным могилам предков. Предложения Харта по модернизации встретили решительное сопротивление со стороны графа Ли Хунчжана, одного из самых влиятельных советников императрицы: «Они разрушают наши пейзажи, вторгаются в наши поля и деревни, портят наш фэншуй и разрушают образ жизни нашего народа», – заявил министр.

Цыси была того же мнения, и пока ни она, ни ее высокопоставленные советники не были готовы нанести такой урон империи, а тем более потревожить духи умерших. Строительство железной дороги, многим казавшейся «дьявольским изобретением», откладывалось, но были достигнуты другие успехи. Одним из приоритетов Цыси стало создание мощной армии и оснащение ее современным оружием. Были наняты иностранные офицеры для подготовки местных войск, инженеры – для обучения производству оружия. Началось строительство современного военно-морского флота, а также развитие угольной и металлургической промышленности, открылись первые металлургические заводы. В 1867 году был назначен первый посол Китая в Соединенных Штатах, что значительно улучшило отношения между двумя державами. Благодаря усилиям Цыси и ее круга советников за несколько лет средневековая империя превратилась в великую державу.

Казнь Ань Дэхая ожесточила сердце Цыси, показав, что даже ее самые преданные советники могут обернуться злейшими врагами. Кроме того, в то время как она стремилась к модернизации страны, ей становилось все очевиднее, что среди ее ближайшего окружения появился опасный соперник. Ее шурин принц Чунь был одним из ключевых союзников в подготовке переворота против регентов, но с тех пор их отношения охладели. Пока Цыси открывала Китай Западу, принц Чунь взывал к мести за все зло, причиненное «варварами-иностранцами», включая поджог Старого Летнего дворца. В начале 1869 года Чунь представил Цыси меморандум, где резко критиковал правительство и требовал изгнания всех иностранцев, блокирования импорта и закрытия границ Китая.

Императрицу, как и придворную знать, удивил агрессивный тон его предложений и глубина ненависти, которую он продолжал испытывать к иностранцам. Если бы его идеи стали достоянием общественности, это могло бы привести к новой войне с Западом, но Китай не имел ни малейшего желания воевать. Цыси ясно дала понять, что ни она, ни члены Великого совета не разделяют его злобу и что Китай вступил в новую эпоху, а месть не будет способствовать прогрессу империи. Принц Чунь нехотя принял ответ знати, но вовсе не собирался сидеть сложа руки. Императрица это понимала и приказала внимательно следить за всеми его действиями.

После Тайпинского восстания в 1864 году отношения китайцев с «иностранными дьяволами» улучшились. Хотя они не стали по-настоящему дружескими, обе стороны терпели друг друга, и число западных торговцев, работающих в стране, с каждым годом росло. Цыси знала, что наибольшее напряжение вызывало присутствие христианских миссий, которые за последние десять лет укрепились во многих провинциях. Однако дело было не в религиозной неприязни – напротив, китайцы считали, что христианство «побуждает людей быть добрыми». Народ возмущало не само учение, а власть и авторитет, которые со временем стали получать миссионеры, строя все больше церквей, больниц и приютов.

В некоторых городах начали распространяться листовки, порочащие репутацию миссий. В них утверждалось, что миссионеры похищают и пожирают детей, используя их глаза и сердца для медицины. В июне 1870 года из-за этих клеветнических слухов в городе Тяньцзинь вспыхнул жестокий мятеж. Принц Гун доложил Цыси, что распространился слух, будто монахини-католички французского ордена сестер милосердия похищают детей, чтобы вырезать у них органы. Императрица никогда не верила этим небылицам, считая их абсурдными, но известия о вспыхнувшем в Тяньцзине насилии и хаосе были тревожными. Тысячи людей вышли на улицы и начали забрасывать кирпичами христиан, поджигать приюты, церкви и школы. Когда французский консул Анри Фонтенье прибыл с охраной, разъяренная толпа напала на него и убила. Всего за три часа беспорядков и жестоких нападений погибли более 20 иностранцев и около 40 китайцев-католиков. Несколько монахинь были жестоко убиты и публично изувечены. Цыси отреагировала незамедлительно, чтобы не допустить новой резни и конфликта с Францией, который мог привести к разрыву дипломатических отношений с европейскими державами. Она осудила убийства, пообещала арестовать и наказать зачинщиков мятежа, а также усилила охрану в резиденциях иностранцев.

Через несколько дней после тяньцзиньского восстания до императрицы дошла информация, вызвавшая у нее гнев и негодование. В ходе расследования выяснилось, что инициатором мятежа стал командир Чэнь Гожуй, протеже принца Чуня. Именно он распространял злонамеренные слухи о католических монахинях и снабжал оружием толпу, которую сам же и собрал на улицах. Цыси поняла, что за этой бойней стоит сам принц Чунь и что он намеревался разжечь ненависть к иностранцам по всей стране.

По совету генерала Ли Хунчжана императрица проявила твердость: она приговорила зачинщиков беспорядков к смертной казни и выплатила Франции крупную компенсацию. Однако привлечь к ответственности влиятельного генерала Чэня, пользовавшегося поддержкой знати, ей не удалось. Также Цыси не решилась на открытое противостояние с самим принцем Чунем, который к тому же возглавлял преторианскую гвардию. До совершеннолетия ее сына оставалось всего два года, и она не хотела подвергать династию риску.

На фоне этого тяжелого кризиса умерла мать Цыси. Во время ее продолжительной болезни императрица вызвала лучших врачей империи, чтобы те лечили ее дома, но спасти мать не удалось. Цыси потеряла отца вскоре после того, как ее выбрали императорской наложницей, а отношения с матерью, изначально прохладные, с годами укрепились – мать стала для нее большой опорой.

Из-за нестабильной обстановки на улицах Пекина в те дни Цыси не смогла проститься со своей матерью и присутствовать на похоронах. Она распорядилась установить в своих покоях дворцовый алтарь, где ежедневно сжигала благовония и молилась за упокой ее души. Также она повелела, чтобы гроб был помещен в даосском храме на окраине города, и в течение ста дней буддийский монах сопровождал покойную своими песнопениями и молитвами в ее путешествии в мир мертвых.

Из-за депрессии Цыси, вызванной казнью Аня Дэхая и трауром по матери, процесс выбора невест для императора Тунчжи затянулся на три года. Сын стал еще одним поводом для беспокойства императрицы. Как и большинство китайских императоров, юный наследник не знал, что такое нормальное детство, и вырос в изоляции от реального мира. Более тридцати евнухов, находившихся у него в услужении, были одновременно его слугами и единственными товарищами по играм. Они его мыли, одевали, кормили, выводили на прогулку и укладывали спать каждую ночь. Тунчжи полностью находился под влиянием евнухов, не покидавших его ни на минуту.

Когда ему исполнилось девять лет, евнухи стали приобщать его ко всякого рода удовольствиям и порокам, и когда встревоженный принц Гун попытался отстранить этих слуг, мальчик напомнил ему, что тот не имеет никакой власти и что Сыну Неба никто не смеет приказывать. К 1870 году, в возрасте 14 лет, Тунчжи стал избалованным, капризным и заносчивым подростком. Хотя продолжалось строгое обучение, включавшее каллиграфию, занятия китайским и маньчжурским языками, поэзию, стрельбу из лука и верховую езду, он совершенно не интересовался учебой. Главный наставник, великий ученый Вэн Тунхэ, сожалел о его невнимательности и незаинтересованности в чтении конфуцианских текстов, которые он был обязан заучивать вслух до изнеможения. Книги и классическая литература юного императора не привлекали – его страстью были театр и опера.

Тунчжи был зависим от плотских утех, а его распущенное поведение шокировало придворных. Цыси была в курсе позорных выходок своего сына, но ничего не предпринимала, чтобы их остановить. Она знала, что, как и его отец Сяньфэн, он по ночам тайно покидал Запретный город под видом простолюдина и посещал пекинские бордели, где предавался утехам как с женщинами, так и с мужчинами. Но больше всего ее беспокоило то, что ее сын, который вот-вот должен был вступить на трон, был совершенно не готов к такой ответственности.

Императрицы-вдовы надеялись, что женитьба поможет юному Тунчжи отказаться от разгульного образа жизни. В начале 1872 года, за несколько месяцев до его шестнадцатилетия, они уже выбрали ему супругу, прислушавшись к советам своих приближенных. Алуйтэ была красивой и застенчивой монгольской принцессой с экзотической внешностью, и императору она сразу пришлась по душе. Императрице Цыань она показалась идеальной невестой благодаря своему кроткому нраву и хорошим манерам. Цыси, напротив, больше склонялась к другой кандидатке – принцессе Фэнсюй, дочери провинциального губернатора, менее привлекательной, но более образованной, чем Алуйтэ. Однако в конце концов она уступила настойчивым просьбам своего сына, и дата свадьбы была назначена на 16 октября 1872 года – день, который императорский астроном счел благоприятным.

Накануне свадьбы процессия отправилась за невестой. Свадебный паланкин был украшен золотыми подвесками и четырьмя фигурами фениксов по углам. Алуйтэ появилась в три часа ночи, облаченная в красный шелк (в Китае этот цвет символизирует надежду), ее лицо было скрыто под вуалью. Сидя в паланкине, который несли 16 человек, она направилась в сторону дворца в сопровождении нескольких принцев, евнухов, церемониймейстеров и представителей императорской гвардии. Во время ее шествия по Пекину улицы центра города оставались безлюдными и погруженными в тишину: по приказу властей жители были обязаны оставаться в своих домах, чтобы не видеть свадебную процессию.

Хотя церемония бракосочетания была пышной и Алуйтэ получила щедрые подарки для себя и своей семьи, первая брачная ночь оказалась разочаровывающей. После того как они выпили и съели особые пирожные, символизирующие плодородие и многочисленное потомство, они легли в огромную кровать, но вместо супружеской близости Тунчжи попросил свою жену прочитать ему стихи. Алуйтэ не могла понять, почему император выбрал ее среди всех кандидаток и при этом не звал к себе в постель. То же самое произошло и с принцессой Фэнсюй, назначенной второй супругой. Даже наложницам не удалось добиться расположения юного императора, и по двору стали распространяться слухи о странном поведении наследника.

Через четыре месяца после свадьбы Тунчжи официально вступил на престол как десятый император династии Цин. С этого момента он единолично принимал все решения и управлял страной как абсолютный монарх. Согласно традиции, вдовствующие императрицы сложили с себя полномочия и удалились в гарем. Шелковая желтая портьера, скрывавшая их от посторонних взглядов во время аудиенций, была снята. Новый Сын Неба пообещал своему великому наставнику Вэн Тунхэ, что не подведет предков, и в первые месяцы проявлял усердие и ответственность – читал доклады, вовремя являлся на утренние приемы.

Однако со временем он стал все чаще пропускать официальные мероприятия, передавать полномочия членам Великого совета и вновь предаваться ночным развлечениям. Осенью 1873 года единственным проектом, который по-настоящему вдохновлял императора, стала реконструкция Старого Летнего дворца, разрушенного пожаром после иностранного вторжения. Его мечтой было превратить этот дворцовый комплекс в личное убежище, где он мог бы свободно предаваться своим любовным похождениям. В Запретном городе он никогда не оставался один, был вынужден соблюдать изнурительный придворный протокол и постоянно находился под наблюдением. Когда Цыси узнала о планах своего сына, она пришла в восторг и предложила ему всю возможную поддержку.

Теперь, когда вдовствующие императрицы Цыань и Цыси отошли от государственных дел, обе мечтали проводить время в старом дворце, с которым у них были связаны теплые воспоминания. Цыси полностью посвятила себя этому проекту и начала лично принимать архитекторов, садовников и художников, которым поручили вернуть комплексу его былое великолепие.

Однако планы Тунчжи встретили сопротивление со стороны значительной части членов Великого совета и Министерства финансов из-за его высокой стоимости, поскольку многие считали этот проект «прихотью императора». Сильнее всего возражали его дяди – принц Чунь и принц Гун. Оба осмелились раскритиковать пренебрежение императором своими обязанностями и его ночные вылазки в пекинские бордели. Разъяренный вмешательством в личную жизнь, император снял их с должностей и лишил титулов. В ответ на это придворные написали письмо Цыси, умоляя ее поговорить с сыном и вразумить его.

Вдовствующие императрицы встретились с Тунчжи наедине в его кабинете. Цыси, глубоко расстроенная, упрекнула сына за его поведение по отношению к принцам и посоветовала ему ради собственного блага прислушаться к мнению большинства. После долгой и напряженной беседы император согласился отменить свои приказы и вернуть обоим принцам их должности. Пока что с реконструкцией Летнего дворца приходилось подождать.

Спокойная жизнь Цыси в гареме вновь была нарушена печальной вестью. В декабре 1874 года, почти через два года после восшествия на Трон Дракона, император серьезно заболел. Придворные врачи поставили диагноз «оспа», хотя симптомы во многом совпадали с признаками сифилиса. Вдовствующие императрицы не отходили от его ложа, пока юноша боролся за жизнь. Цыси была безутешна и умоляла министров, чтобы, если ее сын попросит играть музыку в его покоях для утешения, они не возражали, учитывая тяжесть его состояния.

Ночью 12 января 1875 года император Тунчжи скончался, не дожив до 19 лет. Его краткое правление завершилось неожиданно, наследника не осталось. Перед смертью он попросил двух вдовствующих императриц управлять империей и выбрать нового монарха. Поскольку молодой император нажил себе множество врагов, поползли слухи, будто «ему в спальню подложили носовой платок, зараженный вирусом оспы». Это не было доказано, и его смерть, как и смерть других членов императорской семьи в прошлом, осталась окутанной тайной.

Естественным наследником по династической линии был принц Гун, однако Цыси затаила на него столь сильную обиду, что отказалась признать его наследником и позаботилась о том, чтобы его потомки были исключены из линии престолонаследия. Императрица также отстранила принцессу Алюйтэ, жену покойного императора, которая не получила положенного ей почетного титула вдовствующей императрицы и проводила дни в затворничестве в своих покоях.

На экстренном совете, состоявшемся под вечер в Зале золотых колонн во дворце Просвещения разума, Цыси открыла заседание следующими словами: «Мы обе приняли собственное решение и полностью его разделяем. Сейчас мы объявим вам наш окончательный выбор, который не подлежит обсуждению и изменению. Слушайте и повинуйтесь». Тунчжи не оставил завещания, и решение осталось за ними. Новым государем стал сын принца Чуня – трехлетний мальчик, которому дали имя Гуансюй, что означает «славное преемство». Принц Чунь был женат на Ваньчжэнь, сестре Цыси, и это был их единственный выживший сын, поскольку старший ребенок скончался, и отец любил его всей душой. Цыси торжественно объявила членам императорских кланов и высшим сановникам, что вдовствующие императрицы собираются усыновить мальчика и сами воспитают его.

Когда принц Чунь узнал о решении, у него случился нервный срыв, но императрица Цыси осталась невозмутимой. Для нее избрание племянника стало способом наказать его за поддержку казни ее фаворита Ань Дэхая и за подстрекательство к кровавому восстанию в Тяньцзине. Кроме того, этот шаг укреплял ее собственный клан Нала, откуда происходил новый император. Принц Чунь как биологический отец нового государя вынужден был уйти со всех государственных постов, чтобы не вмешиваться в дела управления. Назначение Гуансюя шокировало высших сановников и дворянства Поднебесной. По их мнению, Цыси нарушила все традиции и создала опасный прецедент. Императрица проигнорировала возражения и жестко подавила внутреннюю критику.

Но трагедии и интриги в Запретном городе не закончились со смертью императора Тунчжи. Едва прошло два месяца, как было объявлено, что его супруга Алюйтэ «умерла от горя». На самом деле юная женщина покончила с собой, отказавшись от пищи, и на момент смерти была беременна. Некоторые обвиняли Цыси в том, что она приказала ее убить, чтобы не допустить рождения наследника, который мог бы отстранить ее от власти. При дворе знали, что отношения между ними были напряженными, а сама Цыси обращалась с Алюйтэ сурово. Однако семья принцессы происходила из знатного рода, строго следующего конфуцианским ценностям, где самоубийство воспринималось как высшая форма чести и верности. До окончания этого злополучного 1875 года умерла и принцесса Жунъань, единственная сестра Тунчжи. Как и император, она скончалась от оспы.

Цыси, которой исполнилось 39 лет, вновь вернулась к управлению страной и снова заняла место за желтой портьерой. И, несмотря на возвращение в политическую жизнь после вынужденного уединения в гареме, она изменилась. Ее взгляд потускнел, и она чувствовала себя очень подавленной. Позже, вспоминая неожиданную смерть своего единственного сына, она сказала: «С того самого момента я стала другой женщиной; что касается меня, все счастье закончилось, когда он умер».

После завершения официального траура жизнь в Запретном городе вернулась в привычное русло под регентством двух императриц. Ли Ляньин, евнух, укравший императорскую печать покойного Сяньфэна, занял пустующее место рядом с Цыси и стал ее новым фаворитом. Он получил должность главного евнуха после казни Ань Дэхая. «Хотя у императрицы-вдовы было много государственных дел, ее жизнь казалась очень печальной. Когда она не работала, то писала картины, слушала музыку или смотрела оперу, но часто выглядела тревожной. Единственный человек, способный облегчить ее беспокойство, был евнух Ли Ляньин. Он знал, как заботиться о ней, и стал ее незаменимым спутником. Все мы видели, насколько близкие у них были отношения», – вспоминал один из евнухов гарема.

Американская художница Кэтрин Карл, приглашенная ко двору в 1903 году, чтобы написать официальный портрет императрицы Цыси, познакомилась с Ли Ляньином и описала его так: «Он высокий и стройный. У него римский нос, крепкая челюсть и очень проницательные, умные глаза, сверкающие в глубоко посаженных глазницах. Его лицо покрыто морщинами, кожа сухая, как пергамент. Манеры изысканные и обворожительные, он говорит на превосходном китайском, с прекрасным произношением, тщательно подбирает слова, и голос его глубокий и приятный». Ли очень быстро завоевал императорское расположение и пользовался исключительной свободой, недоступной другим слугам: ему разрешалось сидеть в присутствии Ее Величества и вести с ней дискуссии. Эта близость к императрице принесла Ли Ляньину множество врагов, которые обвиняли его в жадности и коррупции. Но Цыси, не обращая внимания на сплетни, видела в нем только достоинства: он был веселым, умел вести интересную беседу, был щедрым хозяином и великолепным актером. Ли Ляньин стал ее лучшим другом и главным доверенным лицом, однако он никогда не вмешивался в государственные дела. Хотя завистливые чиновники обвиняли его в попытках повлиять на политику, Цыси никогда бы этого не допустила. В течение полувека он служил ей с абсолютной преданностью и самоотверженностью. Именно он впервые назвал ее Старой Буддой, ласковым прозвищем, которое ей очень понравилось.

Цыси, как никогда ранее, была полна решимости продолжить курс модернизации страны, но из-за проблем со здоровьем впервые была вынуждена передать обязанности императрице Цыань. Однажды, прогуливаясь по саду, она потеряла сознание и почувствовала себя настолько плохо, что с трудом могла стоять на ногах. Придворные врачи диагностировали у нее тяжелое заболевание печени и настояли на постельном режиме, вопреки ее воле. В течение следующих восьми лет ей не раз приходилось временно покидать дела двора и время от времени соблюдать постельный режим. По дворцу поползли слухи о возможном отравлении императрицы, однако Цыси доверяла Ли Ляньину – своему официальному дегустатору – и не сомневалась в его верности. Тем не менее она начала собственное расследование, чтобы выяснить, кто из ее ближайшего окружения желал ее убить.

Состояние императрицы было столь серьезным, что за ее жизнь начали опасаться. В течение долгих недель болезни обязанности правительницы исполняла Цыань. Через несколько месяцев Цыси вернулась к исполнению своих обязанностей, несмотря на продолжающиеся слухи о том, кто мог стоять за предполагаемым отравлением. Среди ее давних противников числился принц Чунь, но вскоре она его исключила из списка подозреваемых, так как тот давно, впав в немилость, проявил раскаяние, оставив прежнюю высокомерную манеру поведения.

Осознав перемену в поведении принца Чуня и боль, которую причинила ему, отняв единственного сына, Цыси стала относиться к нему с большей добротой. В знак признательности она назначила его наставником юного императора, что дало ему возможность часто видеть ребенка. Со временем он стал одним из самых доверенных людей императрицы в последние годы ее жизни.

Хотя Цыси все еще чувствовала слабость, она снова начала посещать утренние аудиенции и вскоре была в курсе всех неотложных государственных дел. В том 1875 году ее правление проходило под девизом «Сделать Китай сильным», и именно это стало ее главным приоритетом. Ближайшим соратником императрицы оставался принц Гун, который продолжал возглавлять Министерство иностранных дел и стоял во главе Великого совета. Несмотря на напряженные отношения в прошлом, Цыси не могла отказаться от помощи своего старого наставника, так как он пользовался большим уважением у европейских дипломатов, называвших его «ключевой фигурой китайского прогресса».

Другим человеком, которому доверяла Цыси и кого считала одним из самых умных советников, был Ли Хунчжан – амбициозный государственный деятель с широким видением будущего. Именно Ли Хунчжан, используя свое влияние, убедил Цыси установить телеграфную связь по всей стране. Как обычно, чтобы склонить ее к своей точке зрения, он одарил императрицу великолепными подарками, в том числе несколькими золотыми часами с бриллиантами, с удовольствием принятые Цыси, любительницей роскоши. Он также вдохновил ее на развитие угольной промышленности, что за короткое время позволило провести электричество в Китай. Однако, когда принц Гун упомянул об интересе британцев к строительству первых железных дорог, императрица отнеслась к идее с большой осторожностью – не только из-за желания сохранить покой предков, погребенных в земле, но и из-за высокой стоимости таких проектов. Для нее существовали более неотложные задачи: более половины китайских провинций страдали от наводнений, нашествий саранчи и засухи.

Цыси ежедневно получала доклады о количестве умерших от голода и эпидемий, особенно от тифа. Она утвердила крупную сумму на закупку продовольствия, чтобы смягчить тяжелый гуманитарный кризис. Занятая напряженными совещаниями и аудиенциями с членами Великого совета, императрица почти не находила времени для своего приемного сына – юного императора, который только начинал свое обучение.

Для его воспитания Цыси наняла бывшего наставника покойного Тунчжи – старого ученого Вэн Тунхэ. Хотя он обращался с учеником крайне сурово и подвергал его жестоким наказаниям, императрица ни разу не вмешалась в процесс обучения. Мальчику Гуансюю было всего три года, когда его среди ночи вырвали из родного дома и объятий кормилицы, чтобы увезти в Запретный город, где он должен был провести всю оставшуюся жизнь. Когда он прибыл ко двору, то был очень слабым и пугливым – его психика была подорвана жестоким обращением со стороны родной матери, сестры Цыси. Эта женщина жестоко обращалась со всеми своими детьми, и двое из них умерли от истощения. Позже стало известно, что Цыси выбрала именно этого племянника в качестве нового Сына Неба, чтобы спасти его от насилия матери. Хотя она была потрясена тем, как ее сестра обращалась с детьми, сама никогда не проявляла к Гуансюю особой нежности. С самого начала Цыси велела ему обращаться к ней «дорогой папочка», а Цыань, как старшая по рангу императрица-вдова, стала его официальной матерью, с которой у него установилась более теплая и близкая связь.

Гуансюй получал строгое конфуцианское воспитание под руководством наставника Вэн Тунхэ, основанное на почтении к старшим и недоверии ко всему западному. Считая, что в свое время проявили излишнюю снисходительность к покойному Тунчжи, императрицы велели новому учителю прибегать к более строгим методам, чтобы добиться от мальчика покорности и уважения к ним. Евнухов также строго инструктировали, чтобы они не слишком баловали маленького императора и наказывали его во время частых вспышек гнева. Один из главных евнухов вспоминал, что ребенка запирали в крошечной комнате без окон, где хранился его ночной горшок. Там он плакал и кричал в течение долгих часов, пока не успокаивался, и только тогда ему позволяли выйти. Когда он отказывался заниматься, по указанию наставника его пугали наказанием от бога Грома. Евнухи, прячась в соседнем помещении, издавали сильный грохот, имитируя удары грома. Эти «воспитательные методы» лишь сделали Сына Неба пугливым ребенком, склонным к приступам паники и чрезвычайно неуверенным в себе. Его изоляция от внешнего мира и сильное влияние Вэна, которого он всегда воспринимал как отцовскую фигуру, навсегда сформировали его личность.

Несмотря на то что со временем Вэн стал доволен успехами своего ученика, проявлявшего больше интереса к учебе, чем к удовольствиям и праздной жизни, Цыси все же тревожилась за его будущее. Он был болезненным, нервным ребенком, склонным к заиканию. Она боялась, что ошиблась в выборе и что ее племянник может оказаться неспособным управлять империей.

Однако у императрицы были и более серьезные поводы для беспокойства. Западные державы, воспользовавшись улучшением отношений с Китаем, стремились завладеть новыми территориями или разделить страну на «сферы влияния». Цыси сожалела, что жадность иностранцев не знала границ, и была не готова уступать перед этой «колониальной эпидемией». Одной из главных угроз была соседняя Япония, по словам императрицы, «представлявшая постоянную опасность для империи». Годом ранее, в мае 1874 года, японская армия попыталась захватить остров Тайвань. Для Цыси и ее советников это послужило сигналом, что Китаю срочно необходимо создать флот, сопоставимый с флотами европейских держав.

Для модернизации обороны страны императрица не пожалела средств и выделяла ежегодно по четыре миллиона таэлей серебра – весьма значительную сумму. Но ее советников тревожил еще один, куда более серьезный вопрос – провинция Синьцзян. Речь шла об огромной территории на северо-западе Китая, по размерам сравнимой с Францией, Великобританией, Италией и Германией, вместе взятыми, на которую претендовали многие державы. В 1871 году Россия вторглась в важную область Или в Синьцзяне, населенную преимущественно мусульманами. На протяжении многих лет мусульмане ханьского происхождения сопротивлялись китайскому правительству и угрожали созданием независимого исламского государства. Россия оправдывала вторжение тем, что стремилась оказать помощь Китаю в подавлении мятежа, и обещала вскоре уйти. Однако спустя семь лет российские войска все еще контролировали Или и отказывались покидать регион.

После возвращения к власти Цыси была решительно настроена вернуть Пекину контроль над Синьцзяном. Но ее министр Ли Хунчжан, главнокомандующий в этом регионе, советовал отказаться от «затяжной войны, которую империя не в состоянии себе позволить». Россия отказывалась выводить войска и угрожала занять еще больше территории. Для императрицы возвращение Синьцзяна было делом чести. Она поставила во главе армии генерала Цзо Цзунтана, и тот в начале 1878 года жестоко расправился с мусульманами и вернул большую часть Синьцзяна под контроль Китая. Императрице было известно о массовых убийствах и кровавых методах генерала Цзо, шокировавших европейцев, но она безоговорочно поддерживала его действия.

После победы Цыси направила китайского дипломата в Россию для переговоров о возвращении Или. Спустя несколько месяцев принц Гун доложил императрице неприятную новость: ее посланник в Санкт-Петербурге подписал мирный договор, согласно которому Китай уступал России значительную часть Синьцзяна в обмен на возвращение Или. Цыси пришла в ярость, сочтя этот договор унизительным, и отказалась его ратифицировать. Это было равносильно объявлению войны, к чему страна не была готова. Тем не менее императрица решила создать иллюзию, что Китай «готов к войне и так же силен, как и его противник».

Во время этого тяжелого кризиса Цыси заслужила прозвище «Дама-Дракон», но накопившееся напряжение вновь сказалось на ее здоровье. Когда она узнала, что Россия перебросила 90 000 солдат в спорный район, у нее случился нервный срыв. Она не могла спать, страдала от сильных головных болей и кашляла кровью. Один из придворных врачей поставил диагноз «чрезмерное беспокойство и тревожность» и посоветовал ей несколько дней отдохнуть и попытаться не думать о проблемах. Однако выполнить такой совет было крайне трудно, ведь угроза войны все еще оставалась. Но на этот раз кровь не пролилась, и стратегия Цыси сработала. Она направила в Санкт-Петербург нового, более опытного дипломата с подробными инструкциями, и Китайской империи удалось вернуть территории, уступленные в предыдущем договоре, в том числе и регион Или. В обмен Китай выплатил России значительную компенсацию за то, что та сдерживала мусульманских повстанцев у своих границ. При императорском дворе отпраздновали победу над русским врагом, а иностранные державы похвалили решительность китайской императрицы, которая преподнесла миру «урок международной дипломатии».

Отдохнув несколько дней, Цыси вновь вернулась к своим обязанностям вместе с императрицей Цыань. Каждое утро она вставала между пятью и шестью часами и первым делом, перед завтраком, выкуривала две трубки табака. Так как сама она уже не могла держать трубку, специальная служанка стояла рядом и по приказу императрицы плавно подносила мундштук к уголку ее губ. Эта девушка прошла многомесячную подготовку, чтобы выполнить этот жест без малейшего дрожания руки.

Затем она с удовольствием потягивала любимый напиток маньчжуров – чай с большим количеством молока. После того как императрица перенесла тяжелую болезнь печени, один из самых уважаемых врачей страны рекомендовал ей ежедневно пить женское молоко, чтобы укрепить естественные защитные силы организма. Цыси поселила в пределах Внутреннего города нескольких кормилиц с детьми, которые сменяли друг друга.

Несмотря на проблемы со здоровьем, вдовствующая императрица оставалась бодрой и ходила с «прямой осанкой, легкой и быстрой походкой». В Большом зале аудиенций ее уже ждала Цыань, и они вместе занимали места за портьерой. Они делили бремя управления страной из-за кулис уже более двух десятилетий, и их союз всегда отличался полной взаимной преданностью. Лишь однажды Цыань проявила недовольство тем, что Цыси была близка с главным евнухом Ли Ляньином. Она упрекнула императрицу за щедрые подарки и слишком теплое отношение к нему.

В последние месяцы Цыси заметила, что Цыань говорила медленно и с трудом. Порой ее взгляд становился грустным и рассеянным, она уже не смеялась, как прежде. До этого она отличалась отменным здоровьем, но утром 8 апреля 1881 года ей стало тяжело дышать, и через несколько часов она скончалась. Врачи оказались бессильны, ее поразил инсульт. Ей было 43 года. Для Цыси это стало тяжелой утратой.

Новость также потрясла девятилетнего императора Гуансюя, очень привязанного к Цыань. Смерть Цыань стала для него сильным ударом, его детство стало еще более мрачным и одиноким. Во время похорон он не переставал плакать у гроба. Цыси, как предписывал траур, покрыла голову белым шелковым платком и продлила официальный траур до ста дней. В этот период при дворе были запрещены свадьбы, праздники и музыка.

Как это часто бывало после смерти членов императорской семьи, вскоре начали распространяться слухи. Говорили, что Цыси отравила регентшу, чтобы сосредоточить всю власть в своих руках. Слух этот был абсурдным, ведь потеря любви и безусловной поддержки Цыань стала для Цыси настоящим ударом. Ее больше не сопровождала подруга юности, которая знала ее лучше всех и перед которой она могла позволить себе быть просто человеком.

Теперь, в 45 лет, Цыси единолично управляла обширной империей. Ее отношения с приемным сыном, которого она почти не видела, становились все более напряженными и холодными. Летом 1886 года, когда Гуансюю исполнилось 15, его наставники сочли, что он успешно завершил обучение и способен управлять Поднебесной. Цыси сомневалась, что ее приемный сын сможет справиться с вызовами, стоявшими перед империей, но решила подождать и посмотреть, как будут развиваться события.

Она обратилась к придворному астрологу с просьбой выбрать наилучший день для восшествия нового императора на Трон Дракона. Как она и ожидала, объявление о ее отречении вызвало сильное волнение при дворе, и среди ее советников началась паника. Застенчивый юноша с обликом монаха, ревностно следовавший конфуцианским канонам, не казался способным занять столь высокое положение. Принц Чунь и Ли Хунчжан умоляли Цыси остаться у власти еще хотя бы на два года, надеясь, что Гуансюй окрепнет и созреет для своей священной миссии.

Принц Чунь даже заставил сына встать на колени перед теткой и умолять ее не оставлять государственные дела. Цыси, по-прежнему дорожившая властью, была в восторге от происходящего. Окружающие ее чиновники не скупились на похвалы, считая, что «она добилась для страны начала новой славной эпохи, не имевшей аналогов за всю ее долгую историю». Единственным, кто открыто не разделял этого мнения, был наставник Вэн Тунхэ, считавший своего воспитанника очень серьезным и чрезвычайно ответственным и утверждавший: «Интересы династии должны быть превыше всего».

После долгих уговоров Цыси наконец объявила, что будет служить Китаю и своему народу еще несколько лет. Но сильнее всего разочаровался Гуансюй – его не только отстранили от власти, но и заставили участвовать в фарсе. В императорском эдикте, составленном самой вдовствующей императрицей, молодой монарх заявлял, что, услышав указ о передаче ему власти, он «задрожал, будто оказался посреди океана, не зная, где земля. Но Ее Императорское Величество продолжит наставлять его в государственных делах еще несколько лет…»

Гуансюй был настолько возмущен и подавлен, что серьезно заболел: его голос ослабел до такой степени, что его почти невозможно было разобрать. Он прекратил занятия, отказывался от пищи и несколько дней не хотел ни с кем видеться. Только слова Вэна Тунхэ помогли ему прийти в себя, и он вернулся к учебе и обязанностям. Хотя при встречах с Цыси – своим «дорогим отцом» – он вел себя почтительно, в глубине души он испытывал сильную обиду.

Благодаря своей уловке Цыси сумела удержать власть еще на два года. Когда летом 1887 года Гуансюю исполнилось 16, ему пришлось заняться важным вопросом – своей свадьбой. Согласно традиции, по всей стране начался выбор невест, занявший целый год. Для Цыси это должно было стать последним официальным актом перед передачей власти новому Сыну Неба, и, как полагалось, она имела право участвовать в выборе супруги. Она решила воспользоваться этим случаем в своих интересах и выбрала невесту, которая была ей выгодна, – свою племянницу Лунъюй, скромную, застенчивую девушку, отличавшуюся рассудительностью и чувством долга.

Гуансюю она не нравилась – он характеризовал ее как «некрасивую, глупую и старше его на три года». Но Цыси была непреклонна, проигнорировав желания и чувства племянника. Будущая императрица-консорт была дочерью ее родного брата князя Гуйсяна, и Цыси знала ее с детства. Родственная связь ее нисколько не смущала. Браки между родственниками были обычной практикой и в данном случае служили укреплению власти клана Нала при дворе. В качестве императорских наложниц были выбраны две сестры из Гуанчжоу: двенадцатилетняя Жемчужина и четырнадцатилетняя Нефрит.

Гуансюй не стал возражать и смиренно согласился жениться на женщине, к которой не испытывал ни малейшего влечения. Лунъюй, обладавшая сильным характером, пыталась противиться браку, но семья заставила ее подчиниться. Свадьба состоялась утром 26 февраля 1889 года, церемония была великолепной и пышной. Однако запланированный на следующий день большой свадебный пир пришлось отменить, поскольку император Гуансюй в последний момент сослался на недомогание. По словам его наставника, в то утро, проснувшись, он «пожаловался на головокружение, и его вырвало водой». На самом деле это была лишь отговорка, с помощью которой он хотел отомстить своей тете Цыси и продемонстрировать свое возмущение, поскольку брак был устроен без учета его мнения. Для вдовствующей императрицы это стало публичным унижением, поскольку все знатные гости и высокопоставленные чиновники, приглашенные на торжество, были вынуждены покинуть Запретный город и вернуться по домам.

Находясь на пике власти, Цыси объявила о своем уходе и завершила свое второе регентство. В марте 1889 года она устроила великолепный прощальный банкет в знак благодарности иностранным дипломатам за их вклад в укрепление дружбы между Западом и Китаем. Всем приглашенным были вручены жезлы доброй воли из нефрита, а также отрезы шелка и парчи, лично отобранные императрицей. Торжество состоялось в Зале Верховной Гармонии – самом большом и роскошном зале Запретного города, богато украшенном по такому поводу. Многочисленные гости не скупились на похвалы в адрес Ее Императорского Величества. Для Цыси это был один из самых незабываемых моментов правления, который она навсегда сохранила в своем сердце. В тот исторический день посол США в Китае Чарльз Денби в импровизированной речи отметил выдающиеся заслуги вдовствующей императрицы: «Она заслужила всеобщее признание иностранцев и почтение собственного народа. Ее считают одной из величайших личностей в истории. Под ее управлением на протяжении четверти века Китай сделал поразительные шаги к прогрессу. Никто не сможет отрицать, что эти преобразования стали возможны прежде всего благодаря воле и власти регентши, которая пользуется блестящей репутацией на Западе». Иностранцы высоко оценили ее усилия по преодолению изоляции и приверженность модернизации. Во время банкета были подняты изящные бокалы из богемского хрусталя в честь великого наследия вдовствующей императрицы Цыси и ее заслуженного отдыха после долгих лет политической деятельности.

Достижения Цыси были поистине выдающимися. Вдохновленная патриотической гордостью, она доказала, что Китай – не слабая и покорная страна. Доходы с таможен удвоились и позволили прокормить население после наводнений и других природных катастроф. Страна располагала мощным военно-морским флотом и хорошо обученной армией. Телеграф и горнодобывающая промышленность были успешно внедрены. Несмотря на прежние сомнения, в августе 1889 года Цыси официально объявила об открытии железной дороги в Китае: линия соединила Пекин с Уханем и доходила до Гуанчжоу. Многие чиновники и придворные продолжили оказывать ей знаки уважения и просить ее совета.

Сначала, как ей и подобало, она удалилась в северную часть Запретного города – в павильон для вдовствующих императриц. Однако вскоре ей разрешили переехать в Морской дворец, расположенный в Западном саду. Эта резиденция не вызывала у нее симпатии, так как находилась в самом центре Пекина, рядом с Запретным городом, и не имела обширных зеленых пространств. Именно тогда у нее вновь возникла мысль восстановить Старый Летний дворец и превратить его в место уединения. Цыси понимала, что этот проект вызовет много споров из-за его высокой стоимости, и решила сосредоточиться на восстановлении храмов и пагод вокруг Холма долголетия, возвышающегося над комплексом, также разрушенных иностранными войсками. В этом идиллическом месте, где раскинулось огромное озеро Куньмин с тремя островами, символизирующими мифические горы, по приказу Цыси были построены новые, более современные и комфортабельные здания. Новый Летний дворец получил наименование Ихэюань – Сад здоровья и гармонии.

Впервые за время своего правления императрица представила этот проект в форме личной просьбы. Она мечтала провести последние годы в оазисе покоя, среди воды и зелени. Она считала, что заслужила этот подарок, поскольку посвятила себя империи целиком и полностью, не щадила здоровья, исполняя свой долг. Придворной знати она напомнила, что, в отличие от предыдущих императоров, она отказалась от официальных поездок и дорогостоящих выездов в далекий охотничий дворец Жэхэ. Однажды она призналась, что, будучи преданной буддисткой, мечтала посетить священную гору Утай, но решила остаться, потому что «знала о нуждах своего народа».

Проявив привычную хитрость, Цыси издала императорский указ, из которого следовало, будто инициатива восстановления исходила от самого императора Гуансюя: «Желание восстановить Ихэюань продиктовано благородной заботой о моем благополучии, и потому я не могу отказаться от такого великодушия. Более того, средства на строительство будут взяты из дополнительных фондов, накопленных благодаря строгой экономии, проводившейся в прошлом. Средства, находящиеся в ведении Совета налоговых доходов, затронуты не будут, и никакого ущерба государственной казне нанесено не будет». В конце концов проект восстановления и расширения дворцового комплекса Ихэюань был одобрен без серьезного сопротивления. Чтобы покрыть расходы, Цыси, обладавшая огромным личным состоянием, выделила три миллиона таэлей, к которым прибавились пожертвования от некоторых чиновников. Но и этого оказалось недостаточно, и императрица нашла способ получить средства из государственной казны косвенным путем. Поскольку она обязалась не использовать деньги Министерства финансов, то обратилась за помощью к своему преданному слуге принцу Чуну, в то время возглавлявшему морской флот. Военно-морское ведомство располагало крупным ежегодным бюджетом, и Цыси предложила ему возможность переориентировать часть средств. Из морского бюджета было изъято три миллиона таэлей. Эта сумма не повлияла на модернизацию флота, но оставила пятно на репутации императрицы как правительницы.

Полная энтузиазма, Цыси с самого начала активно участвовала в строительстве: она лично контролировала работы, выбирала отделочные материалы и принимала участие в проектировании волшебных садов. На завершение строительства нового Летнего дворца ушло десять лет, но Цыси смогла переселиться в одну из роскошных резиденций в Саду здоровья и гармонии. Из своего спокойного убежища императрица продолжала получать сведения о происходящем при дворе. Ее преданный Ли Ляньин с прежней заботой ухаживал за ней и держал в курсе слухов, которые циркулировали в Запретном городе. С тревогой она узнала, что отношения между императором Гуансюем и его супругой Луньюй были не просто холодными: он вообще старался избегать ее. Молодой император предпочитал общество одной из своих наложниц – Жемчужины, жизнерадостной девушки, которая появлялась в покоях императора «одетая по-мужски: без макияжа, с зачесанными в длинный хвост волосами, в мужской шляпе, в жилете для верховой езды и в черных атласных сапожках на плоской подошве».

В юности у императора Гуансюя наблюдались непроизвольные семяизвержения. В отличие от большинства предыдущих императоров, он проявлял слабый интерес к сексуальной стороне жизни. Позже французский врач, обследовавший его, поставил диагноз: «болезнь почек не позволяет ему вступать в половые отношения и делает его неспособным к деторождению». В народе шептались о «небесной кастрации» и молились о том, чтобы Сын Неба вновь обрел мужскую силу.

Далекая от государственной политики, Цыси придерживалась распорядка дня. Она по-прежнему вставала рано, и лишь после того, как ее придворные дамы распахивали окна в покоях, начиналась жизнь во дворце. Один из евнухов вспоминал: «Когда Ее Величество просыпается, это разлетается, как электрическая искра, по всем залам и павильонам, и весь двор тут же приходит в движение». Как императрица она не могла делать ничего самостоятельно – ее окружали «тысячи рук», которые тщательно заботились о ней: мыли, одевали, причесывали и ухаживали с величайшим вниманием. Ее утренний туалет длился почти два часа, и больше всего ей нравился момент, когда личный парикмахер укладывал ей волосы, рассказывая веселые сплетни.

В молодости все восхищались ее длинными, прямыми, черными как смоль волосами, спускавшимися до талии. Но после 40 лет Цыси начала их терять, и теперь носила на макушке накладку, чтобы скрыть залысину. Прически маньчжурских дам отличались особой сложностью, и, помимо шпилек, волосы украшались драгоценными камнями и живыми цветами. С правой стороны к головному убору крепилась подвеска из восьми нитей жемчуга, доходившая до плеча.

Чтобы сохранить молодость, Цыси ежедневно принимала настой из толченого жемчуга, который, по ее убеждению, способствовал долголетию. Американская художница Кэтрин Карл отмечала ее утонченность и безупречный вкус: «Она всегда безукоризненно одета. Сама разрабатывает дизайн своих нарядов и украшений. У нее исключительный вкус в выборе цветов, и я ни разу не видела ее в одежде оттенка, который бы ей не шел – кроме, пожалуй, императорского желтого». Желтый цвет не особенно шел Цыси, но она была обязана носить его на всех официальных церемониях. Поэтому она дополняла наряд драгоценностями и вышивкой в таком количестве, что исходный цвет почти исчезал из виду.

К выбору украшений Цыси подходила с особым тщанием, и большинство из них создавались придворными ювелирами по ее собственным эскизам и указаниям. Бриллианты ей не нравились, но она питала слабость к жемчугу и носила перлы особенно крупного размера и ценности. Однажды она призналась одной из своих придворных дам: «Наверное, тебе странно видеть, как такая старая женщина, как я, с таким усердием заботится о своей внешности и старается хорошо выглядеть. Что поделаешь! Мне нравится наряжаться и смотреть на красиво одетых девушек – это заставляет меня желать снова стать молодой».

Цыси обожала парфюмы. Хотя у нее имелись флаконы с французскими духами, она предпочитала изготавливать ароматы сама, смешивая эфирные масла различных цветов и добиваясь тончайших сочетаний.

Завершив утренний туалет, Цыси покидала свои покои, и стоявшие у дверей евнухи падали ниц, восклицая: «Да сопутствует тебе вся радость, Старая Будда!» У Цыси был изысканный вкус в еде, и в императорских кухнях трудились более сотни поваров, часть которых специализировались всего на одном блюде. Императрица заказывала обед в том месте, где находилась в данный момент. У нее не было постоянной столовой, и, как только она отдавала распоряжение, придворные дамы и евнухи стремглав бросались подавать еду. С невероятной быстротой 150 блюд выстраивались в длинные ряды на переносных столиках, хотя Цыси, как правило, пробовала не более шести-семи из них.

Согласно своему высокому положению, Цыси имела право на два изысканных приема пищи в день, но порции при этом были очень малы – не больше кофейной чашки. Евнухи из ее свиты приносили тяжелые подносы с деликатесами, поданными в лакированных коробках с изображением дракона и обернутых в желтый шелк. По придворному протоколу их открывали непосредственно перед ней. Любимыми блюдами Цыси были суп из плавников акулы, тушеные лягушки с яйцом, утиная печень в соевом соусе и свинина с вишневым соусом. Она любила посещать огромные дворцовые огороды и лично отбирать сезонные фрукты и овощи. Когда она жила в Летнем дворце, иногда ей хотелось приготовить что-нибудь самой в одном из дворов своей резиденции, и она научила своих фрейлин, например, варить яйца с листьями черного чая и пряностями.

После полуденного отдыха Цыси развлекалась игрой в кости или го с евнухами и придворными дамами. Но большую часть свободного времени она посвящала двум главным увлечениям: пекинесам и работе в саду. Во дворце был выделен отряд евнухов, занимавшихся исключительно заботой о дворцовых питомцах. У собак Ее Императорского Величества был собственный павильон с мраморными полами и шелковыми подушками. Любимцем императрицы был длинношерстный пекинес по имени Ша-цза, что означает «глупыш», потому что ему никак не удавалось выучить ни один из трюков, которым она пыталась его обучить.

Почти каждый вечер, особенно в полнолуние, она совершала перед сном долгую прогулку по тенистым садам при свете фонарей. Теперь у нее появилось больше времени для чтения. Особенно ее увлекали дневники Биньчуня – маньчжурского чиновника, ставшего «первым человеком, посланным Китаем на Запад». Принц Гун велел переписать эти записи специально для вдовствующей императрицы, зная, что они пробудят ее любопытство. Весной 1886 года Биньчунь отправился в долгое путешествие по Европе, где посетил десяток стран, осматривал города, дворцы, музеи, оперы, зоопарки и госпитали. Ему также удалось встретиться с некоторыми монархами, в том числе с королевой Викторией, которую Цыси считала могущественной соперницей. Вдовствующая императрица, всегда ненавидевшая дискриминацию женщин во власти в Китае, была глубоко впечатлена, прочитав, что в Европе женщины могут становиться монархами по праву рождения. В качестве примера Биньчунь приводил королеву Викторию. «Она взошла на трон в 18 лет, и вся страна восхищается ее мудростью», – записал он в одной из своих заметок. Цыси, всегда правившая от имени своего сына, скрываясь за портьерой, поразилась, с каким уважением на Западе относятся к женщинам. Она сама не раз предлагала знати разрешить ей принимать иностранных дипломатов для вручения верительных грамот в Пекине, но всегда встречала сопротивление.

Цыси жила в уединении и позже призналась французскому послу: «После того как я оставила трон, я больше не имела отношения к государственным делам». Тем не менее она продолжала внимательно следить за действиями императора. Гуансюй по-прежнему был раздражен ею, и хотя Цыси думала, что он вскоре обратится к ней за советом, этого не случилось. Он редко навещал ее, и если и приходил, то только для того, чтобы пожелать здоровья и долгих лет жизни. Юноша все еще находился под влиянием своего старого наставника Вэна, которого он назначил главой Министерства финансов. Хотя, перед тем как передать власть своему племяннику, Цыси заставила его пообещать, что тот «не изменит курса, проложенного ею», вскоре она с неудовольствием узнала, что он приостановил несколько ее начинаний, в том числе железнодорожную линию север – юг. Гуансюй не был намерен продолжать реформы Цыси и позволил им кануть в Лету. Аудиенции, которые он устраивал, были короткими, поскольку он проявлял мало интереса к делам, к тому же испытывал смущение из-за своего заикания. По всей империи снова утвердилась старая медлительная бюрократическая машина, с которой она так яростно боролась.

Когда на Цыси накатывала тоска и она «скучала по старым временам», единственным, что возвращало ей радость, было наблюдение за ходом работ в новом Летнем дворце. С каждым днем она чувствовала себя все более комфортно в этом месте, восхищавшем каждого, кому выпадала честь его посетить.

На берегу огромного озера Куньмин, над которым возвышался Холм долголетия, виднелись ослепительные строения, и прежде всего пагода Душистого Будды – храм из пяти этажей, где находилась бронзовая статуя Будды весом более пяти тонн. Цыси часто навещала эту пагоду, чтобы помолиться и сжечь благовония. На северной стороне озера тянулся Великий коридор – крытая галерея длиной 750 метров, украшенная тысячами изысканных картин с изображениями сцен из истории Китая и классической литературы. Императрица приказала построить этот проход, чтобы свободно перемещаться по дворцу, не заботясь о погоде.

На противоположном берегу, рядом с островом Наньху, возвышался Мост семнадцати арок из белого мрамора и украшенный пятьюстами львами в разных позах. На закате ей нравилось плавать на лодке у этого моста, среди лотосов. Ее сопровождали несколько наложниц, а также свита евнухов и придворных дам. Иногда позади плыл плот с музыкантами, игравшими на бамбуковых флейтах, и тогда Цыси «делала строгий знак молчать и начинала вполголоса напевать припев песенки из детства, будто впадая в транс».

Дворцовый комплекс Ихэюань был настоящим шедевром китайского садово-паркового искусства. Посетивший его министр Вэн Тунхэ с изумлением сказал, что «никогда не видел таких великолепных построек и такой роскошной отделки в обстановке, казавшейся нереальной», и восхитился вдовствующей императрицей, взявшей на себя роль покровительницы искусств.

Цыси приказала построить в Саду здоровья и гармонии, рядом с большим озером, самый большой театр в Китае, отличавшийся к тому же идеальной акустикой. С юных лет Цыси обожала музыку и в зрелом возрасте произвела революцию в Пекинской опере, введя новый репертуар и позволив женщинам исполнять главные роли. Сама Цыси даже поставила спектакль «Женщины-воины семьи Ян» – одну из самых часто исполняемых и популярных опер, по словам ее биографа Юн Чан. Ей также нравилось переодеваться и участвовать в представлениях, которые на ходу придумывал ее любимый евнух Ли Ляньин – талантливый актер, умевший развеселить императрицу, когда она была печальна или обеспокоена.

Среди всех построек нового Летнего дворца особую гордость императрицы Цыси вызывал Мраморный корабль – павильон в форме лодки, покоящийся на водах озера Куньмин. Он был построен во времена правления императора Цяньлуна и изначально представлял собой деревянное двухэтажное сооружение, установленное на каменных блоках. После того как его сожгли во время Второй опиумной войны, Цыси распорядилась восстановить его и в росписи сымитировать мрамор. Этот необычный павильон служил чайным салоном для вдовствующей императрицы и поражал посетителей своей оригинальной архитектурой. Однако его постройка подверглась критике за чрезвычайно высокую стоимость, ведь строительство финансировал министр Ли Хунчжан в знак благодарности Цыси. Мраморный корабль стал наглядным воплощением изречения одного из министров династии Тан: «Воды, что несут корабль, могут его и перевернуть». Для императрицы дворец был аллегорией того, что, подобно этому кораблю, династия Цин должна сохранять крепость, чтобы народ не опрокинул ее. За годы своего правления, несмотря на все трудности и препятствия, она старалась уверенно держать руль в своих руках. Но ее племяннику Гуансюю явно не хватало необходимых качеств, и он был близок к тому, чтобы утопить судно.

У же несколько месяцев ходили слухи, что война с соседней Японией неизбежна. Цыси, поглощенная приготовлениями к празднованию своего шестидесятилетия, которое она хотела отметить с величайшей пышностью, с тревогой следила за новостями, поступающими из Запретного города. Накануне 16 июля 1894 года император Гуансюй пришел к ней, чтобы подтвердить худшие опасения. Они встретились в резиденции Сына Неба – на вилле Нефритовой балюстрады на берегу озера в Летнем дворце. Молодой император, которого она давно не видела, выглядел изможденным, нервным и явно усталым. Он правил уже пять лет, но из-за своей неопытности и незнания реальной жизни не понимал, как справиться с этим кризисом.

Цыси поддержала его решение вступить в войну с Японией, но посоветовала ни в коем случае не проявлять слабости перед врагом и сохранить целостность империи. После этой краткой встречи император больше не обращался к государыне за советами и даже запретил ей вмешиваться в управление военными делами.

Одним из достижений правления, которым Цыси особенно гордилась, было создание современного военно-морского флота – самого мощного и оснащенного в Азии. Однако, несмотря на совет Цыси продолжать инвестировать в оборону страны, Гуансюй прекратил закупку военных кораблей, и модернизация флота была приостановлена. Тем временем Япония превратилась в ведущую военную державу, и ее армия была значительно лучше подготовлена и оснащена, чем китайская.

Тем летом Японская империя стремилась установить контроль над Кореей, находившейся в вассальной зависимости от Китая, и в августе официально объявила Китаю войну. Цыси, с растущим беспокойством наблюдавшая за чередой поражений, которые терпела китайская армия, решила покинуть свое уединение и перебралась в Морской дворец, чтобы быть ближе к центру власти, Запретному городу. Там она впервые за многие годы созвала заседание Великого совета, чтобы оценить серьезность происходящего. Хотя она официально не обладала властью и не могла руководить военными действиями, ее присутствие было встречено с одобрением – особенно после того, как она объявила, что пожертвует три миллиона таэлей на содержание армии.

В ноябре японцы захватили стратегическую крепость Порт-Артур на полуострове Ляодун, ворота в Маньчжурию. Цыси восприняла эту новость как катастрофу. Она отменила все приготовления к своему дню рождения. По этому поводу она опубликовала следующий указ: «Счастливое празднование моего шестидесятилетия, которое должно состояться в десятую луну текущего года, должно было стать радостным событием, и вся нация собиралась выразить мне свою преданность и уважение… Кто бы мог подумать, что японцы осмелятся объявить нам войну, вторгнутся в Корею, являющуюся нашим данником, и уничтожат наш флот?.. Поэтому, хотя мой день рождения приближается, как может мое сердце радоваться и принимать поздравления от подданных, которые могли бы быть искренними только в том случае, если бы мы одержали славную победу? Посему повелеваю, чтобы торжественные церемонии были проведены во дворце в Пекине, а все приготовления, начатые в Летнем дворце, были отменены. Такова воля императрицы».

Император Гуансюй не был стратегом, его окружали плохие советники, и по мере развития конфликта он становился все более нерешительным. С самого начала войны его приемная мать была полностью отстранена от управления, но теперь Цыси требовалась полная информация, чтобы попытаться взять под контроль тяжелую ситуацию.

Императрица узнала, что Жемчужина, любимая наложница императора Гуансюя, пользуясь своим положением, занялась продажей должностей при императорском дворе. Это было очень серьезное преступление, которое в эпоху династии Цин каралось смертной казнью. Цыси решила использовать эту информацию, чтобы вынудить императора предоставить ей полный доступ к военным докладам. Чтобы получить признание от Жемчужины, она решилась прибегнуть к насилию: восемнадцатилетняя девушка получила такой сильный удар по голове, что потеряла сознание. Придворный врач нашел ее «без сознания, с крепко сжатыми челюстями, в ознобе и с дрожью по всему телу». Чтобы не обнародовать грязные дела Жемчужины и не втянуть себя в скандал, Гуансюй издал указ, повелевавший отныне показывать вдовствующей императрице все адресованные ему доклады.

К сожалению Цыси, эта мера была предпринята слишком поздно. С начала войны прошло уже несколько месяцев, и Китай потерпел сокрушительное поражение. 8 апреля японцы передали императору первые условия мирного соглашения, и на этот раз он решил узнать мнение императрицы. Симоносекский договор, предложенный противником, привел Цыси в ярость: он был самым несправедливым из всех, что ей приходилось видеть за годы правления. Япония, помимо колоссальной контрибуции в 200 миллионов таэлей, требовала уступки Тайваня, Пескадорских островов и полуострова Ляодун на юге Маньчжурии. Императрица настоятельно предупредила Гуансюя, что принятие такого соглашения приведет Китай к экономической катастрофе и покажет его слабость перед лицом западных держав. Прощаясь с ним со слезами на глазах, она приказала: «Ни за что не отдавай ни пяди нашей земли! Вызови переговорщика и продолжай борьбу!»

Гуансюй узнал, что премьер-министр Японии Ито Хиробуми направил к Пекину 100 000 солдат, чтобы оказать давление и добиться ратификации соглашения. Император, доведенный до предела, объявил, что подпишет договор, не изменив ни единого пункта. Цыси до последнего пыталась убедить племянника и членов Государственного совета отклонить эти требования и продолжить сопротивление, но ее усилия оказались напрасны. Хотя некоторые европейские державы поспешили на помощь Пекину – Германия, Франция и Россия добились того, чтобы Япония вернула Китаю Ляодунский полуостров, – договор, который Гуансюй подписал «с дрожью и со слезами», стал сокрушительным ударом для империи. Он нанес непоправимый урон престижу маньчжурской династии и подорвал великое наследие, которое императрица создавала на протяжении долгих и благополучных лет правления.

В последующие дни Цыси чувствовала себя настолько плохо, что часто теряла сознание. Хотя на публике она старалась скрывать свою печаль, в уединении не могла сдерживать слезы. Один из ее евнухов вспоминал: «Слезы Цыси, пролитые в одиночестве, выдавали безмерную скорбь, наполнявшую ее сердце… Если бы меня попросили назвать лишь одну черту императрицы, я бы сказал, что она была самым измученным человеком на земле». В конце июня 1895 года вдовствующая императрица вернулась в свое уединенное прибежище – Летний дворец. Поражение в войне с Японией стало тяжелым ударом по ее гордости, от которого она так и не смогла оправиться. Она понимала, что иностранные державы воспользуются слабостью империи, чтобы выдвинуть новые требования и продолжить «истощать страну».

В последующие три года ее самые страшные предчувствия сбылись. Ненасытность Запада не знала границ: города, территории, бухты и порты, обладающие огромным стратегическим значением, один за другим переходили под контроль иностранных войск. Германия, Россия, Франция и Великобритания не колеблясь принялись делить «самые лакомые куски китайской дыньки».

К середине 1898 года Китай не только утратил гегемонию в Азии, но и превратился в страну, разделенную на сферы влияния западных держав. Цыси чувствовала глубокую подавленность и была сильно потрясена всеми пережитыми унижениями. В те мрачные дни она думала, что, если срочно не принять решительных мер, «это станет концом империи и династии Цин». Вместо того чтобы мстить или обвинять Гуансюя, Цыси попыталась наладить с ним отношения и проявила доброжелательность и понимание. Она проводила с племянником больше времени, с удовольствием показывала ему свои любимые уголки нового Летнего дворца, а когда он заболел, навещала его каждый день, искренне заботясь о его здоровье. В знак доброй воли она вернула титул императорских наложниц Жемчужине и ее сестре Нефрит.

Вскоре Гуансюю должно было исполниться 27 лет. Он понял, что сможет спасти Китай и вернуть ему величие и уважение, только начав масштабные государственные реформы. Он по-прежнему оставался закомплексованным и болезненным молодым человеком, но, восстановив расположение и доверие Цыси, почувствовал в себе силы принять этот вызов.

11 июня 1898 года наставник Вэн, следуя указаниям Цыси и императора, составил «Объявление о главной политике государства» – исторический эдикт, в котором провозглашалась решимость ускорить модернизацию страны, чтобы выстоять перед лицом иностранных угроз. Это был последний акт Вэна при дворе: через несколько дней ученик уволил его, обвинив, что тот вмешивался в его решения и давал пагубные советы во время войны с Японией. Наставник был для Гуансюя как отец, но он продолжал цепляться за прошлое и не вписывался в новую реформаторскую эпоху. Для Цыси это стало облегчением, ведь ее тревожила чрезмерная зависимость императора от своего наставника. Без его влияния Гуансюй почувствовал себя свободнее в принятии решений и впервые начал тесно сотрудничать со своей тетей.

Император несколько раз в неделю преодолевал в своем паланкине трехчасовой путь, разделявший Запретный город и Летний дворец, чтобы обсудить с Цыси указы, которые он собирался утвердить. Эти реформы вошли в историю как «Реформа ста дней». За первые два месяца Небесный Принц издал 27 эдиктов, охватывавших создание школ и университетов по всей стране по западной модели, развитие современного сельского хозяйства, расширение экспорта китайских товаров и строительство железных дорог.

Цыси была убеждена, что, если удастся воплотить в жизнь эту амбициозную национальную реформу, Китай вновь станет великой мировой державой. Однако на пути ее замыслов встал хитроумный чиновник низкого ранга по имени Кан Ювэй, получивший прозвище «Дикий Лис». Этот самопровозглашенный ученый из Кантона был ярым сторонником вестернизации Китая. Благодаря связям с ближайшим окружением императора ему удалось передать некоторые предложения по преобразованию империи. Гуансюй немедленно направил их своей тетке, которая была приятно удивлена новизной идей этого выдающегося реформатора – во многом они совпадали с ее собственными взглядами.

Цыси одобрила решение императора Гуансюя принять Кана в своей резиденции в Летнем дворце 16 июня. Сначала она не придавала значения доходившим до нее слухам о сомнительной репутации этого человека, которого знатные вельможи называли «коррумпированным, дерзким и высокомерным». Но вскоре она поняла, какое пагубное влияние он оказывает на ее племянника. Гуансюй считал его «политическим гением» и под его нажимом объявил об увольнении тысяч чиновников и бывших министров. Цыси встревожилась, а когда узнала, что некоторые из освободившихся постов должны занять друзья Кана, ее тревога усилилась.

Настоящие намерения Дикого Лиса стали очевидны 14 сентября, когда был издан очередной императорский эдикт. В нем Гуансюй объявлял о создании Консультативного совета, наделенного исполнительной властью. Его председателем должен был стать сам Кан Ювэй. Вдовствующая императрица сразу поняла, в чем дело, и категорически отказалась утвердить такой указ. Ничто не могло поколебать ее решение, и Гуансюй собственноручно написал Кан Ювэю следующее письмо: «Учитывая нынешнюю ситуацию, я убедился, что только реформы могут спасти Китай, а сами реформы возможны лишь после увольнения консервативных и невежественных министров и назначения ученых, обладающих умом и отвагой. Однако Ее Милостивое Величество Вдовствующая Императрица не одобрила этого. Я многократно пытался ее убедить, но лишь усилил ее гнев. Вам следует немедленно обсудить, каким образом можно меня спасти. С глубокой тревогой и горячей надеждой».

Император не был в состоянии вступать в открытый конфликт с Ее Величеством и в конце концов внял голосу разума, отказавшись от своего замысла. Цыси выиграла первую схватку с Диким Лисом, но понимала, что тот не сдастся.

После этих напряженных недель императрица попыталась вернуться к привычному ритму жизни и отвлечься с помощью одного из своих любимых занятий – живописи. Она возобновила занятия со своей наставницей Мяо, молодой вдовой из народа хань, которая позже говорила о Цыси: «Она владела кистью с силой и точностью». Особенно искусна она была в каллиграфии: императрица могла написать крупные иероглифы на длинном свитке папируса одним движением кисти – поразительное мастерство для такой миниатюрной и уже немолодой женщины.

Цыси также вновь начала совершать свои любимые прогулки по садам и пить чай в небольшой бамбуковой беседке, откуда открывался лучший вид на закат над озером. Ее чаи считались лучшими во всей империи. Она пила их из изысканной нефритовой чаши, добавляя в напиток засушенные лепестки жасмина, розы и жимолости. Но Цыси уже несколько дней чувствовала тревогу, и даже целебные настои из лекарственных трав, рекомендованные придворными врачами, не помогали ей уснуть.

Ночью 18 сентября она получила письмо от одного из императорских цензоров: тот предупреждал, что Гуансюй собирается принять Ито Хиробуми, бывшего премьер-министра Японии, и под влиянием Кан Ювэя хочет пригласить его в качестве советника для руководства модернизацией Китая. В письме цензор умолял вдовствующую императрицу сместить Гуансюя и снова взять управление империей в свои руки.

На следующее утро главный евнух Ли Ляньин доставил ей еще одно срочное письмо, которое должно было резко изменить ход событий. Его написал генерал Юань Шикай – талантливый военачальник: заподозрив Кан Ювэя в нечистых намерениях, он сумел войти к нему в доверие и раскрыть заговор по устранению главнокомандующего армией – одного из самых преданных сторонников Цыси. Генерал Юань получил распоряжение сразу после убийства военачальника захватить Летний дворец, чтобы арестовать вдовствующую императрицу. Цыси была потрясена. Хотя роль Гуансюя в заговоре была не вполне ясна, не вызывало сомнений, что ее племянник знал о существовании этого плана. Сам Кан Ювэй уже давно мечтал убить Цыси, потому что она оставалась последним препятствием между ним и властью, которой он так жаждал.

Предательство приемного сына было тяжелым ударом, но Цыси уже не раз переживала дворцовые интриги и заговоры и решила действовать быстро и осторожно. Утром 19 сентября она без предупреждения покинула Летний дворец и направилась в Запретный город. Там ее встретил Гуансюй, взволнованный и удивленный неожиданным визитом. Цыси сохранила хладнокровие, чтобы не вызывать подозрений. На следующий день после встречи Ито Хиробуми с императором она отдала приказ арестовать Гуансюя.

Императора перевели в усадьбу, расположенную на островке посреди озера у Морского дворца. Чтобы усилить охрану, на все окна установили решетки, а вокруг резиденции возвели кирпичную стену. В этом доме Гуансюй находился в заключении до тех пор, пока Цыси не решила перевезти его в Летний дворец. Наложницу Жемчужину, также замешанную в заговоре, заключили в павильон, находившийся напротив.

Император собственноручно написал красными чернилами указ, в котором объявлял вдовствующую императрицу своей покровительницей. С этого момента власть вновь оказалась в руках Цыси. Ее приемный сын превратился в марионетку, а Реформа ста дней была полностью отменена. Так, в возрасте 62 лет и в самый неожиданный для себя момент Цыси в третий раз приняла регентство над империей. Но теперь она больше не пряталась за желтой портьерой – она правила открыто, восседая на Троне Дракона.

Цыси была в ярости и полна решимости, чтобы виновные понесли суровое наказание по всей строгости закона. Цыси знала, что евнухи императора были его доверенными лицами, и вскоре начались суровые допросы слуг. Имена заговорщиков быстро установили. В конце сентября 1898 года без всякого суда были обезглавлены первые заключенные, и среди них – несколько невиновных. Эти казни потрясли народ и вызвали негодование даже среди ближайших соратников Цыси. Впервые за долгое правление почтенная Старая Будда проявила такую жестокость к своим политическим противникам. Она не захотела устраивать открытый суд, что означало бы признание ее разногласий с императором и выявило бы слабость власти. Цыси опасалась, что страну может затянуть хаос и что западные державы, воспользовавшись политическим вакуумом, вмешаются в дела империи. Она никогда не говорила ни о заговоре против нее с целью убийства, ни о предательстве Сына Неба. Зато это сделал Кан Ювэй – вдохновитель переворота, которому удалось бежать и найти убежище в Японии. В последующие годы, в то время как императрица хранила молчание, легендарный Дикий Лис занялся очернением Цыси: он утверждал, будто она организовала заговор с целью убить императора Гуансюя и остановить Реформу ста дней, сочтя ее слишком радикальной. Цыси уже поняла, что Кан Ювэй – лжец и мастер плагиата: выдвинутые им идеи, сначала заинтересовавшие ее, на самом деле были украдены у других ученых. Из своего изгнания этот самозванец, снискавший народную симпатию, порочил репутацию вдовствующей императрицы в Китае и за его пределами. Он называл ее жестокой, распущенной, деспотичной и маниакально властной, придумывая бесчисленные истории о ней. Именно такой – порочной и жестокой – оставалась Цыси в памяти потомков на протяжении более века.

К концу этого ужасного 1898 года Цыси испытывала сильную ненависть к своему приемному сыну. Гуансюй оставался под стражей в своей усадьбе, где проводил дни за чтением китайской классики, упражнениями в каллиграфии, игрой на музыкальных инструментах и сборкой часов – одним из его любимых занятий. В Запретном городе император все еще появлялся с тетей на утренних аудиенциях. В Большом зале они восседали рядом на тронах. Гуансюй почти ничего не говорил. По словам одного из иностранных посланников, он сидел с «улыбкой, как у сфинкса, и выражением подавленности, граничащим с полной пассивностью». При дворе к нему больше не обращались как с Сыну Неба: ни евнухи, ни высшие сановники не становились перед ним на колени. Но за пределами дворца он все еще пользовался симпатией иностранных дипломатов, которые продолжали его поддерживать. Для них он был инициатором реформ, а она – деспотичной правительницей, заточившей его и желающей разрушить все его преобразования.

Чтобы изменить сложившееся мнение о себе и продемонстрировать свою дружбу с Западом, Цыси начала собственную кампанию по связям с общественностью. 13 декабря 1898 года, вопреки мнению своих советников, она пригласила жен дипломатов на чаепитие в Морской дворец, примыкающий к Запретному городу. Этот день вошел в историю: впервые иностранные женщины ступили во двор императорского Китая. Ровно в десять часов морозного утра эскорт выехал к каждой дипломатической миссии, чтобы сопроводить дам и их переводчиков в британскую резиденцию, где их уже ожидала леди Макдональд, обладавшая самым высоким рангом. Каждую гостью доставили в паланкинах четыре носильщика. Цыси ждала их в одном из залов, окруженная своими придворными дамами, облаченными в роскошные яркие наряды, специально подобранные к этому случаю. Императрица восседала на возвышении перед длинным столом, украшенным фруктами и цветами. Всех поразило присутствие императора Гуансюя – «молодого человека с болезненным видом и печальными глазами, лицо которого не выражало характера; он почти не поднимал взгляда во время приема», – как заметила одна из приглашенных.

Императрица радушно встретила гостей и с большим интересом наблюдала за ними. Вопреки жесткому придворному этикету она лично поприветствовала каждую, пожимая им руки и надевая им на указательный палец тяжелое золотое кольцо с крупной жемчужиной. Сара Конгер, супруга посла США, оставила подробное описание этой встречи: «Вот она, на своем желтом троне, – Ее Императорское Величество, и мы собрались вокруг нее. Она была умная, оживленная, а ее лицо излучало доброжелательность. В нем не было ни малейшего признака жестокости. Она приветствовала нас простыми словами и с большой сердечностью. Ее Величество встала и выразила нам свои добрые пожелания». Цыси протягивала руку каждой даме и с воодушевлением произносила: «Одна семья, мы все одна семья».

Познакомившись с Цыси, дамы были очарованы ею как личностью и отзывались о ней исключительно с восхищением. Хотя большинство ожидали встретить холодную и деспотичную правительницу, перед ними предстала вежливая и приветливая хозяйка. Но дипломаты продолжали упрекать ее за то, что она держит императора в тени и фактически лишает его свободы. Кроме того, они считали, что императрица делала подарки западным дамам «с целью повлиять на них и добиться похвалы». В Китае поднесение подарков было обычной практикой, но, чтобы избежать недоразумений, Цыси с тех пор просила своих гостий не рассказывать мужьям о ее дарах.

Весной 1899 года казалось, что в Китае наступает период спокойствия, однако новая вспышка насилия вновь поставила под угрозу стабильность империи. Уже несколько недель Цыси знала о существовании группы, называвшей себя Ихэцюань – Общество справедливости и согласия. Ее участники, известные как «боксеры», происходили из крестьянской среды, практиковали боевые искусства, напоминавшие западный бокс, и испытывали глубокую ненависть к христианам и иностранцам. Они обвиняли их во всех бедах, постигших страну, и стремились изгнать их из Китая. В том же году боксеры разрушили дома христианских семей, сожгли церкви и убили несколько десятков китайцев, принявших христианство, а также европейских миссионеров. Хотя Цыси испытывала обиду на европейские посольства, которые после переворота 1898 года поддержали императора Гуансюя, она все же отдала приказ арестовать и сурово наказать виновных в насилии, а также обеспечить защиту христиан. Но, будучи опытным стратегом, императрица не стала запрещать деятельность боксеров, которые приобрели огромную популярность в стране, и не захотела объявлять их преступниками, как того требовали иностранные послы в Пекине. Цыси понимала, что, выступив против них, она будет названа марионеткой западных держав, и тогда повстанцы обрушат свой гнев на представителей династии Цин.

12 апреля 1900 года императрица, испытывая тревогу, присутствовала на утренней аудиенции в Запретном городе, посвященной первоочередному в империи вопросу. Принц Дуань, член императорской семьи и ярый консерватор, презиравший Запад, сообщил ей, что великие державы недовольны тем, как правительство справляется с восстанием ихэтуаней, и требуют их полного уничтожения. Общество справедливости и согласия насчитывало сотни тысяч сторонников, носивших красные повязки на голове и кушаки, и пользовалось широкой популярностью в глубинке. Группа храбрых женщин даже организовала собственное подразделение – «Красные фонари». Цыси не желала устраивать кровавую бойню и настраивать народ против себя. Однако Великобритания продолжала оказывать давление и дала китайскому правительству два месяца на уничтожение восставших. Была сформирована объединенная интервенционная армия – Союз восьми держав, в который вошли Япония, Россия, Великобритания, Франция, США, Германия, Италия и Австро-Венгрия, – с целью подавить восстание ихэтуаней.

Цыси не забыла о сокрушительном поражении в войне с Японией, а теперь иностранные державы вновь угрожали применением силы. Она знала, что ее флот уничтожен, а армия слаба. Но уступать она не собиралась. Тогда она решила использовать ихэтуаней как солдат для борьбы с захватчиками. Ненависть этих повстанцев к иностранцам была столь велика, что они сражались бы как храбрые и неустрашимые воины. Для Цыси принятие этого решения стало одним из самых тяжелых моментов в истории ее правления. Объявив о союзе с ихэтуанями, в глубине души она сомневалась, что эти крестьяне без военной подготовки, без огнестрельного оружия, ведомые лишь яростью, действительно смогут защитить империю.

Однако после того как объединенные силы восьми держав захватили форты Дагу, Цыси поняла: ихэтуани – ее последний шанс. Несмотря на то что большинство ее советников и приближенных выступали против войны и выбранной ею стратегии, пути назад уже не было. На совещании с членами правительства она громко и решительно заявила: «У нас есть выбор: поднести страну на блюде и отдать ее захватчикам – или сражаться до конца. Я не смогу посмотреть в глаза нашим предкам, если мы не будем защищаться. Я предпочитаю сражаться до конца. И если конец настанет, вы будете моими свидетелями и скажете, что я сделала все, что могла».

До самой смерти императрица Цыси сожалела о том, что объявила войну великим державам. Вскоре она поняла, что ихэтуани оказались неуправляемыми фанатиками. По пути к Пекину они разрушали железные дороги, поезда и телеграфные линии, продолжая грабить и сжигать города и деревни на своем пути. Вооруженные лишь мечами, копьями и ножами, они вскоре захватили столицу и осадили квартал посольств, где находились представители одиннадцати иностранных государств и укрылись 2000 китайцев-христиан. Сара Конгер, ставшая свидетельницей нападений, писала: «Звук клаксонов, крики и выстрелы – самые страшные звуки, что мне доводилось слышать». Хотя Цыси отправляла провизию в дипломатический квартал и издала несколько указов с требованием, чтобы ихэтуани разошлись по своим деревням, было уже слишком поздно. Осада длилась 55 дней, и 14 августа союзные войска вошли в Пекин. За время осады погибло 68 иностранцев, но наибольшие потери – тысячи убитых – понесли именно ихэтуани. Госпожа Конгер признала, что пушки китайской армии, нацеленные на дипломатические миссии, так и не выстрелили: Цыси велела причинить минимальный возможный ущерб. Сама императрица впоследствии сказала: «Если бы я действительно хотела уничтожить квартал посольств, его сегодня просто не существовало бы».

Атмосфера в Запретном городе была мрачной. Многие опасались, что иностранные войска захватят священный комплекс и разрушат его, как это уже случилось ранее со Старым Летним дворцом. Сначала вдовствующая императрица Цыси заявила, что предпочтет покончить с собой, нежели оставить Императорский город в руках захватчиков. Однако, учитывая серьезность происходящего, ее приоритетом стало спасение членов императорской семьи. В противном случае династия маньчжуров Цин могла исчезнуть. Так она приняла унизительное решение о бегстве.

Утром 15 августа 1900 года, когда союзные войска находились у ворот города, вдовствующая императрица покинула дворец в повозке, запряженной мулами. Она была одета в простую синюю хлопковую тунику, волосы были собраны в пучок. Поскольку не хватало повозок и животных, большинство придворных не смогли сопровождать ее. Цыси взяла с собой императора Гуансюя и главных членов императорской семьи, включая наложницу Нефрит. Однако, когда ее сестра Жемчужина, находившаяся под арестом в течение двух лет, встала на колени и умоляла не оставлять ее, императрица приказала евнухам бросить ее в колодец, где та утонула с криками о помощи. Так императрица продемонстрировала, что по-прежнему обладает высшей властью, и наказала опальную любимую наложницу императора. Официальная версия гласила, что Жемчужина предпочла самоубийство бегству из дворца, и за ее храбрость Цыси посмертно даровала ей титул.

Как только они отправились в путь, начался дождь, и длинная процессия, сопровождаемая тремя тысячами солдат, медленно продвигалась по грязным глинистым тропам. Позже Цыси поделилась с Дэрлин, одной из своих придворных дам, некоторыми воспоминаниями о своем трудном бегстве из Пекина: «Поездка в паланкине была очень неудобной, с раннего утра, до восхода солнца, и до наступления ночи. Император и императорская наложница проделали весь путь в повозке, запряженной мулом. В один день дождь лил так сильно, что некоторые носильщики паланкинов сбежали. Несколько мулов внезапно пали замертво. Стояла сильная жара, и дождь, лившийся на нас сверху, промочил нас до нитки. Не могу передать, насколько я была измождена, к тому же я так сильно тревожилась, что серьезно заболела почти на три месяца. Сколько бы мне ни было отпущено, я этого никогда не забуду».

Пока они двигались вглубь страны вдоль Великой Китайской стены, императрица с содроганием наблюдала разрушенные деревни, опустошенные восставшими ихэтуанями. В свои 64 года она все еще держалась бодро, но ей было сложно выносить тряску повозки, холод, дождь и нехватку пищи в первые дни пути. По мере того как погода улучшалась, Цыси пришла в себя и вновь стала прежней Старой Буддой. Она отдала приказ провинциальным властям, чтобы ее процессию сопровождали войска и чтобы в дороге всегда хватало еды, денег и хорошего жилья. Впереди было более тысячи километров и два с половиной месяца изнурительного пути до древнего города Сиань на западе Китая.

После первых тягот условия путешествия улучшились, Ее Императорское Величество в каждой провинции получала бесчисленные подарки, еду и большие суммы денег. Эта верность народа и поддержка местных правителей не остались незамеченными западными державами. Было очевидно, что она все еще остается уважаемой и почитаемой фигурой. Все восхищались, что, несмотря на трудности долгого пути, она ни разу не выказала усталости или тревоги. Частично ее спокойствие объяснялось известиями, поступавшими из столицы. Запретный город не был разрушен, и его несметные сокровища не были разграблены, а Ее Императорскому Величеству сообщили, что все дворцы остались нетронутыми и захватчики выставили охрану у главных ворот, чтобы не допустить грабежей.

26 октября 1900 года Цыси и ее свита обосновались в Сиане, императрица устроила там свою резиденцию. В изгнании и вдали от жесткого придворного этикета она казалась более непринужденной и доступной. На аудиенциях она вновь блистала риторикой и внушительностью. «Императрица-вдова говорила с большим красноречием, легко цитировала классические предания, и при этом прочно стояла на земле, прекрасно знала свой народ и его обычаи. Она умела читать мысли по нескольким словам, и потому знать ее боялась. Рядом с такой умной и сильной вдовствующей императрицей и таким странным и слабым императором было понятно, кто на самом деле держит власть в своих руках», – записал один из наместников.

В конце 1900 года Цыси получила проект так называемого «Боксерского протокола» – документа, предложенного союзниками для прекращения войны. Прочитав его, она испытала огромное облегчение: страх, что ее лишат трона или заставят отречься в пользу Гуансюя, оказался напрасным. Цыси освобождалась от личной ответственности за беспорядки, но в обмен союзники требовали выплатить огромную контрибуцию – более 400 миллионов таэлей. Условия показались ей приемлемыми, и ей было гарантировано безопасное возвращение в Запретный город с полным сохранением власти.

На рассвете 6 октября 1901 года императорский кортеж был готов к возвращению в столицу. За 15 месяцев изгнания у нее было достаточно времени для размышлений, и перед отъездом она продиктовала своему секретарю манифест, названный «Указом о раскаянии». В нем она признала свою ответственность за восстание ихэтуаней и за жестокости, которым подверглось невинное население: «Это была моя вина. Я подвела наших предков и наш народ». Сказанное ею выражало глубокое и искреннее раскаяние. Она пообещала измениться и начать новый этап правления, «черпая уроки из примера Запада». Признание Цыси, столь необычное для императрицы, произвело сильное впечатление на европейские правительства. Ее признали выдающимся лидером – «наравне с Екатериной Российской и Елизаветой Английской» – и решили оказать ей поддержку.

Последний отрезок пути в Пекин императрица со свитой проделали на поезде, в роскошном вагоне. Это было ее первое путешествие на «дьявольском механизме» – и проявление доброй воли по отношению к западным захватчикам, восстановившим железнодорожные пути и линии, разрушенные ихэтуанями. Впрочем, транспорт показался императрице очень удобным и приятным.

7 января 1902 года Цыси прибыла в столицу после годичного отсутствия. Со своим великолепным кортежем она вошла через южные ворота Запретного города. На этот раз, в нарушение традиции, тысячам китайцев и иностранцев было позволено наблюдать за королевской процессией. «Сначала появились маньчжурские знаменосцы на лихих конях, за ними следовала группа китайских чиновников в парадных одеждах и, наконец, императорские паланкины, продвигавшиеся между двумя рядами стоящих на коленях солдат. Когда процессия достигла стен, паланкины остановились, и из них вышли император и императрица-вдова. Спустившись, Цыси подняла взгляд и увидела нас – ряд иностранцев, сидящих на вершине стены. Прежде чем продолжить путь, она остановилась, сложила руки у подбородка и несколько раз поклонилась в нашу сторону. Мы были глубоко тронуты ее жестом, и раздались спонтанные аплодисменты», – написал итальянский моряк Рудольфо Боргезе.

В последующие месяцы Цыси неустанно трудилась над тем, чтобы укрепить связи с иностранцами.

Сначала она вместе с императором приняла дипломатический корпус. Старая Будда заняла свое место – Трон Дракона – и приковала к себе все взгляды. Несколько дней спустя в одном из залов Запретного города она устроила прием для дам из дипломатических кругов, и среди приглашенных вновь была Сара Конгер. Жена американского посла за три года до этого была в числе ее гостей на приеме, и Цыси не забыла ее комплиментов. После осады дипломатических кварталов императрица была особенно внимательна к Саре и в частной беседе сказала ей: «Я сожалею и раскаиваюсь в случившемся. Это была серьезная ошибка, и с этого момента Китай станет другом иностранцев. Такое больше никогда не повторится, и я надеюсь, что мы станем друзьями в будущем».

Цыси не жалела усилий, чтобы завоевать доверие иностранных дам и установить с ними более тесные и регулярные отношения. Она организовала для них экскурсии в Летний дворец и по территории Запретного города, разрешила даже войти в свои личные покои и одаривала их щедрыми подарками – драгоценностями, шелками, резными изделиями из нефрита, фарфором и своими любимыми пекинесами.

Сара Конгер и Цыси стали очень близкими подругами, и американка была «возмущена ужасными и несправедливыми карикатурами на Цыси в иностранной прессе». Тогда ей пришла в голову мысль: попросить свою соотечественницу, художницу Кэтрин Карл, написать портрет императрицы, чтобы показать миру ее настоящий облик – харизматичной и влиятельной женщины, которая десятилетиями управляла империей из-за портьеры и приложила немало усилий для модернизации своей страны.

На тот момент Цыси было почти 70 лет, и, хотя идея ей не слишком понравилась, она согласилась, чтобы не обидеть подругу своим отказом. Художница прибыла в Пекин в 1904 году. Первоначально императрица согласилась позировать только один раз, но художница ей понравилась, и в итоге та провела при дворе девять месяцев. Во время своего пребывания в Пекине Кэтрин Карл жила и работала в Запретном городе: там ей выделили мастерскую и отдельные покои, чтобы она могла отдыхать во время работы над портретом. Художница стала первой западной женщиной, получившей такую привилегию, и единственной, кому довелось узнать Цыси в приватной обстановке.

Чтобы позировать для своего первого официального портрета, Цыси нарядилась с особым великолепием. Она выбрала мантию императорского желтого цвета с крупными цветами, вышитыми жемчужными нитями. Ее головной убор был украшен драгоценными камнями и сложными композициями из живых цветов. На руках у нее сияли золотые кольца, жемчуг и рубины, а ногти безымянных пальцев и мизинцев покрывали длинные золотые накладки.

Кэтрин Карл была очарована ее магнетизмом и внутренней силой. «У нее была очень хорошо сложенная фигура и элегантная осанка. Особенно привлекали взгляд ее красивые руки – очень маленькие и нежные, как подобает женщине знатного происхождения. Ее черные как смоль волосы были уложены так, чтобы открыть широкий лоб, изящно изогнутые тонкие брови и блестящие, проницательные черные глаза. У нее был длинный нос того типа, который китайцы называют „благородным“, и довольно большой, но красивый рот с алыми губами. Когда она улыбалась, видны были белые зубы. Она прекрасно сохранилась, и, хотя ей почти исполнилось 70, выглядела гораздо моложе. Будучи вдовой, она не пользовалась косметикой, и ее лицо сияло естественным здоровьем – великолепный цвет кожи и очевидная забота о себе. У нее был превосходный вкус в выборе одежды и украшений, подчеркивавших ее молодость. Ее личность была необычайно притягательной», – свидетельствовала художница в книге, где описала свою жизнь при императорском дворе.

Когда Цыси еще находилась в Сиане, готовясь к возвращению в Пекин, она издала указ, ознаменовавший начало новой эры в Китае: «Императрица-вдова приказывает своему народу – только усваивая все лучшее у иностранных государств, мы сможем исправить то, что является недостатком в Китае». На этот раз она была действительно готова сдержать свое обещание, и в последующие семь лет провела ряд реформ, ставших настоящей революцией и ознаменовавших модернизацию Китая. Было разрешено заключение браков между ханьцами и маньчжурами, запрещено бинтование ног, которому подвергались девочки хань, и отменены средневековые формы наказания, такие как «смерть от тысячи порезов». Открывались школы и университеты по западному образцу. Цыси поощряла образование женщин и девочек и упразднила разделение полов. Китайским женщинам теперь было позволено гулять по общественным местам, ходить в театр, кино и наслаждаться свободой, ранее для них немыслимой. Среди прочих нововведений был создан государственный банк и национальная валюта – юань, что ознаменовало отказ от старых и малоудобных серебряных таэлей. Начали активно появляться новые газеты и журналы; благодаря свободе прессы республиканские идеи, которые поддерживали многие молодые люди, быстро распространились по всей стране.

Хотя у Цыси было мало времени на развлечения, в 1905 году она впервые позволила себя сфотографировать. Молодому фотографу Сюньлину было разрешено запечатлеть Ее Императорское Величество в Запретном городе и – исключительный случай – даже стоять в ее присутствии. Императрице-вдове было 70 лет, а после перенесенного паралича лицевого нерва с правой стороны черты лица стали более вялыми, словно выражавшими печаль. Чтобы ее порадовать, все фотографии ретушировались: с них убирали морщины и мешки под глазами. Когда ей показали снимки, она пришла в восторг, увидев себя настолько помолодевшей. Она с удовольствием начала позировать в различном антураже и даже поручила установить специальные декорации. Она даже наряжалась в Гуаньинь – Богиню Милосердия и просила своих любимых евнухов переодеться в персонажей, связанных с этой божественной фигурой. Некоторые из этих раскрашенных и увеличенных фотографий она вставляла в рамы и дарила главам государств по случаю своего дня рождения. Все были поражены тем, что императрица Китая «выглядела на 40 лет, а не на 70».

На самом деле Цыси была пожилой женщиной, страдавшей от возрастных недугов, однако не утратила ни трудоспособности, ни энергии, ни любознательности. Как и прежде, она вставала рано, председательствовала на заседаниях Великого совета. Вечера императрица проводила в обществе мужчин из своего ближайшего круга, обсуждая проекты и издавая бесконечное множество императорских указов.

Грандиозные перемены происходили в стремительном темпе, и в 1906 году императрица объявила о своем намерении учредить конституционную монархию взамен существующей абсолютной. Цыси призывала своих подданных стать «гражданами страны с правом голоса». Спустя восемь лет с тех пор, как двор вернулся в январе 1902 года, американский миссионер, долгое время проживавший в Китае, заявил: «За этот период в Китае было проведено больше важных реформ, чем в любой другой стране за полвека – за исключением Японии».

Пока Цыси вела бурную деятельность, императору Гуансюю исполнилось 37 лет, и, помимо болезней, он страдал от глубокой депрессии. После возвращения из изгнания у него стало больше свободы передвижения, но посещать его в загородной резиденции было запрещено всем, кроме доверенных лиц. Поскольку он дважды пытался бежать, за ним установили строгий надзор. В 1908 году его здоровье ухудшилось из-за проблем с почками, и его состояние стало столь критическим, что к нему вызвали лучших врачей страны.

Тем же летом вдовствующая императрица, которая до сих пор проявляла поразительную физическую выносливость, начала сдавать. Цыси страдала от изнуряющих приступов диареи, но, несмотря на это, продолжала присутствовать на утренних аудиенциях, хотя и приходила с опозданием на несколько часов. В те мрачные дни она отправила принца Цина к Восточным Мавзолеям, расположенным за пределами Пекина, где были погребены все монархи династии Цин, чтобы тот проверил состояние ее усыпальницы. Цыси желала упокоиться в Царской палате рядом со своим супругом императором Сяньфэном и сыном Тунчжи.

Когда стало очевидно, что ее здоровье ухудшается с каждым днем, Цыси встревожилась и начала приводить в порядок дела империи. Гуансюй продолжал соблюдать постельный режим, и, хотя он цеплялся за жизнь, его дни были сочтены. Императрица хорошо знала слабости своего приемного сына и ту ненависть, которую он теперь питал к ней. Если бы он пережил ее, то мог бы положить конец ее реформам и, быть может, без сопротивления отдал бы империю Японии – стране, которую он все еще восхищенно почитал.

Цыси не теряла времени и уже назначила наследника – трехлетнего мальчика по имени Пу И, внука принца Чуня, который вошел в историю как «последний император». Он должен был стать новым Сыном Неба, а до достижения совершеннолетия регентом становился его отец – Цзайфэн.

Несмотря на сильное ухудшение здоровья, Цыси продолжала трудиться до последнего дня своей жизни. Ее главной заботой в тот момент было добиться принятия избирательного права для женщин – одного из немногих нерешенных ею вопросов. Доктор Гэри, врач британской миссии, присутствовал на последней аудиенции императрицы и увидел, насколько она была слаба. Он записал: «Нам сказали, что Ее Величество съела больше обычного, а также слишком спелые фрукты. У нее были признаки дизентерии, и она не поправлялась от назначенного лечения, теряя силы с каждым днем. Хотя появление тяжелой кишечной болезни у императрицы могло показаться подозрительным, и за рубежом распространилось мнение, что она могла быть отравлена, в этом нет ни капли правды. Мой диагноз – острая дизентерия, усугубленная крайней усталостью на фоне старческой слабости».

Однажды ночью Цыси позвала Ли Ляньина и велела отнести императору одно из его любимых блюд, в которое подсыпала дозу мышьяка. 14 ноября 1908 года во второй половине дня было объявлено о смерти монарха. Поскольку он скончался в одиночестве, никто не услышал его последних слов и не узнал о его воле.

На следующий день после убийства Гуансюя императрица-вдова проснулась с сильными болями в животе и высокой температурой. Она сказала придворной даме, что чувствует себя спокойно и осознает, что ее час настал. Все еще в ясном уме, она продиктовала прощальное послание следующего содержания: «Вспоминая события последних пятидесяти лет, я осознаю, как неумолимо на нас обрушивались бедствия внутри страны и внешняя агрессия. Новый император – всего лишь ребенок, и именно сейчас широкое образование имеет для него первостепенное значение. Его Величество должен посвятить себя изучению интересов государства и сдерживать скорбь. Я горячо молю, чтобы он с усердием продолжал учебу и впредь смог приумножить славу, доставшуюся нам от великих предков. Траур будет длиться всего 27 дней. Да будет услышано и исполнено!»

В бессилии и зная, что конец близок, она лежала неподвижно, а Ли Ляньин, еле сдерживая слезы, бережно повернул ее голову на юг – так, как велит традиция при кончине императора. Ее последними словами стали: «Все, чего я желаю, – это мира под небесами», – и она испустила дух.

Затем фрейлины облачили ее в традиционную одежду умерших – «мантию долголетия» – и украсили множеством драгоценностей и камней. «На ней были церемониальные одежды из золотых нитей, поверх – облачение, вышитое нитями жемчуга, еще одна нить обвивала тело девять раз, а на руках у нее было восемнадцать жемчужных изображений Будды. Ее тело покрывал священный погребальный покров Толо, на голове – жемчужная диадема и украшения из нефрита в форме лотоса», – писал один из принцев императорского дома.

Старой Будде, той, кого народ называл Великой Матерью Китая, оставалось совсем немного до 73 лет. После погребения, достойного ее высокого звания, империя, которую Цыси считала спасенной, вступила в эпоху тьмы, войн и смут. Ее мечтам не суждено было сбыться, но наложница Ехэнара уже отправилась в путь к вечности.

Хуберт Вос

Императрица Цыси. 1905

Гарвардский художественный музей

Тронный зал во Дворце Небесной чистоты, Запретный город

Павильон «Мраморная ладья» в Летнем дворце, Пекин

Императрица Цыси

Живописный свиток

Частная коллекция

Императрица Цыси

Иероглифическая надпись с пожеланием удачи, долголетия и процветания

Дворцовый музей в Запретном городе, Пекин