Этим утром, столкнувшись со своим отражением в зеркале в ванной, я невольно отпрянула. Сначала следы пальцев Алека на моей руке, а теперь пришла очередь шеи — она «украшена» отметинами от хватки Эндрю. Сначала красные, отпечатки постепенно синеют.

Это ужасно…

Я с неприязнью смотрю на эти следы на своем теле.

Мужчины…

Те, кто позволяют себе всё и относятся к другим как к вещам. С меня хватит, правда. Иногда мне хочется, чтобы они все исчезли. Все до единого.

Как это сделал мой отец.

И нам всем от этого стало бы только лучше… Но это невозможно. Поэтому я стискиваю зубы.

Делко уже разобрался с Эндрю, и я уверена, что он запугал его достаточно сильно, чтобы отбить любое желание пробовать что-то еще.

Я сглатываю, вспоминая всё, что произошло вчера…

Делко.

Эндрю.

Я слышала, как он несколько раз кричал, пока я приходила в себя после его нападения. Его крики доносились до раздевалок; они пугали и приносили облегчение одновременно. Но теперь, когда я по-настоящему открыла глаза и увидела, кто такой Делко — сталкер и убийца, — часть меня не может не задаваться вопросом: жив ли еще Эндрю, или его постигла та же участь, что Нейта и бог знает кого еще.

Дрожащий вздох вырывается у меня при этой мысли, но, к своему удивлению, я чувствую некое удовлетворение от идеи, что Эндрю уготовано место в аду рядом с Нейтом. И я не знаю, делает ли это меня худшим человеком — лицемеркой по отношению к Делко и всему тому, в чем его винят.

Я провожу рукой по шее, словно пытаясь прогнать эти выводы из головы и надеясь, что следы исчезнут как можно скорее.

Мне жизненно необходимо отвлечься, подумать о чем-то другом хотя бы денек, и я спешу отправить сообщение Саре и Келисс.

Поход по магазинам будет идеальным вариантом.

К счастью, они отвечают почти мгновенно: они обе «за», и мы договариваемся встретиться в центре города через несколько часов.

После быстрого душа я трачу время на то, чтобы замазать тональным кремом гематомы на шее, и одеваюсь, перечитывая их сообщения.

Они уже в пути.

Я набрасываю пальто, хватаю сумку и ключи, а затем захлопываю за собой дверь.

Свободные места на парковке в начале дня — редкость, и мне требуется время, чтобы припарковаться. Наконец я замечаю Сару и Келисс, болтающих у входа в торговую аллею, и присоединяюсь к ним.

— Привет!

Они оборачиваются на мой фальшиво-бодрый тон — я пытаюсь сохранить лицо. У Сары расширены глаза, а Келисс тут же бросается мне на шею. От неожиданности я слегка теряю равновесие, когда она врезается в меня.

— Черт, Скай! Ты в порядке? Почему ты нам ничего не сказала?

Я хмурюсь.

Они переглядываются. Сара подходит ближе, оглядывая меня с головы до ног.

— Надеюсь, ты не ранена?

Келисс не дает мне ответить и продолжает:

— Ты ведь была в бассейне вчера?

Сердце пропускает удар.

Дерьмо.

Они знают? Как? Кто-то был там и видел, как Эндрю напал на меня, и даже не вмешался?

Я кусаю губу, пытаясь унять рой вопросов, готовых сорваться с языка.

— Да. Я была в бассейне. Но не волнуйтесь, я в порядке, правда, — заверяю я их.

Они вроде бы немного расслабляются, но я читаю их как открытую книгу: они сгорают от желания засыпать меня вопросами.

— Ты видела, кто это сделал? — спрашивает Келисс.

Она почти могла бы сама догадаться, кто на меня напал: она была рядом каждый раз, когда Эндрю доставал меня у бортиков.

Но если речь не об Эндрю, у меня появляется четкое ощущение, что мы говорим о разных вещах. И не знаю почему, но я чувствую: это действительно касается лучшего друга Нейта… и Делко.

Я уже собираюсь упомянуть о нападении, но Сара перебивает меня:

— Судя по всему, полиция хочет допросить всех, кто был вчера в университетском бассейне.

Как только эти слова слетают с ее губ, я всё понимаю.

Я понимаю, что произошло нечто гораздо более серьезное, чем просто «предупредительное» нападение. И мысль о том, что Эндрю действительно последовал за Нейтом, снова захлестывает мой разум.

У меня вырывается нервный смешок.

Келисс принимает мой вынужденный смех за непонимание и закатывает глаза.

— Ты что, почту не проверяла? Декан созвал всех студентов, которые вчера были в бассейне, на допрос в понедельник в спортзале. Полиция начала расследование.

Дыхание учащается. Я пытаюсь успокоиться, привести мысли в порядок. Я планировала этот чудесный день, чтобы забыть обо всём. И вот оно снова обрушивается на меня, будто я не могу ни уклониться, ни сбежать от этого даже на пару часов.

Я достаю телефон и спешно проверяю почту.

Девочки правы: я действительно получила письмо от декана. Я, мужская сборная по плаванию и еще несколько человек. Я читаю строки, сердце бешено колотится, а в животе оседает тяжелый, пудовый ком. Меня тошнит от того, что я читаю.

Эндрю нашли мертвым в большом бассейне. Со сломанной рукой. И из того, что я вижу, это совсем не похоже на несчастный случай. Полиция твердо намерена допросить всех присутствовавших. По крайней мере, тех, кто расписался в обязательном журнале на входе.

Меня бьет дрожь. Дрожь ужаса… Смерть кажется еще страшнее, реальнее и ближе, когда ты открываешь глаза на то, кто ее принес — когда перестаешь быть слепой. И всё же я не могу игнорировать тревогу, которая не проходит… И она ни в коей мере не касается покойного Эндрю Коллинза.

Делко… Что ты снова натворил?

Это всё моя вина. Я позволила этому случиться, и всё началось еще с Нейта.

Я делаю глубокий вдох.

Успокойся, ты ничего не сделала.

Я сглатываю и поднимаю голову на Сару и Келисс. Они смотрят на меня с сочувствием, видя мои покрасневшие глаза. Я поспешно вытираю их.

— Простите. Я… я не знала этой части истории…

И это правда. Девочки молча переглядываются, хмурясь. Сара кладет руку мне на плечо. Я сдерживаюсь, чтобы не поморщиться, когда ее пальцы задевают синяки.

— А о чем, ты думала, мы говорим?

Я прикусываю губу, отводя взгляд. Готова смотреть куда угодно, лишь бы не им в глаза. Я не знаю, стоит ли говорить им… Признаваться, что Эндрю напал на меня вчера в раздевалке. Боюсь, они решат, что я имею отношение к его трагическому финалу.

В какой-то степени — да. Но вдруг они подумают, что убийца — я? В целях самообороны, так сказать…

Это было бы ужасно. Я на такое не способна. Но Делко…

Делко это сделал.

Меня пробирает сильный озноб, когда я снова вспоминаю крики Эндрю, доносившиеся до раздевалки.

И подумать только, я чувствовала какое-то удовлетворение… Горло сжимается от отвращения к самой себе.

Не знаю, кто из них двоих пытается сейчас унять мою дрожь, но меня зажали, как сардину в банке. Я прижимаюсь к этому утешительному теплу.

Я больше ничего не контролирую.

Меня трясет даже не из-за смерти Эндрю. А из-за того, что я, сама того не зная, присутствовала при казни, и я могла — должна была — что-то сделать.

Я была там.

Я слышала его мучения и наивно полагала, что это просто предупреждение, наказание.

Всё было гораздо хуже.

И что еще страшнее — я не могу перестать беспокоиться о судьбе… убийцы!

В этот миг я ненавижу Делко так же сильно, как люблю, и он пугает меня так же сильно, как притягивает. Я прекрасно понимаю, что эти чувства нельзя игнорировать, и они не исчезнут в ближайшее время, даже после того, как я узнала о его лжи и склонности к убийствам.

И мне ненавистна сама мысль о том, что я боюсь, как бы его не поймали, не отправили в тюрьму или…

Я резко напрягаюсь, охваченная паникой. Вырываюсь из объятий и смотрю Келисс прямо в глаза.

— В Иллинойсе есть смертная казнь?

Она удивленно вскидывает бровь.

— Э-э… Нет. Больше нет.

Мои плечи расслабляются.

Я расслабилась?!

— Боже, Скай. Что с тобой происходит?

И Сара повторяет свой вопрос:

— Так о чем ты думала, мы говорим?

Я пытаюсь выровнять дыхание, чтобы ответить им. Запускаю руку в свои каштановые волосы, сжимаю их у корней и заставляю себя дышать ровно.

— Вчера я… Эндрю… Он…

Я умолкаю и закрываю глаза.

Спокойно.

Я делаю глубокий вдох и выпускаю дрожащий вздох, пока не обретаю способность говорить.

— Вчера Эндрю напал на меня в раздевалке.

У Сары расширяются глаза. Я вижу, как Келисс стискивает зубы и смотрит на меня так, будто готова убить его во второй раз. Келисс видела всё, что Эндрю вытворял со мной у бортика во время тренировок. Все эти толчки, злые взгляды… но ни одна из нас не могла подумать, что всё зайдет так далеко.

Я не знаю, стоит ли упоминать Делко. Возможно, если я промолчу, это будет выглядеть так, будто его там и не было.

— Он напал на меня, а потом… просто ушел. Может, он хотел меня запугать…

Я спешу добавить, словно пытаясь заглушить свою ложь во спасение:

— Но я не имею никакого отношения к тому, что случилось! Я даже защититься не смогла. Я больше его не видела после этого!

Сара бросает на меня сочувственный взгляд, а Келисс пытается меня успокоить.

— Всё нормально. Всё будет хорошо. Может, это был несчастный случай. Или он нарвался на кого-то не того. Мы не можем знать наверняка.

— Тебе просто нужно будет сказать полиции то, что ты сейчас рассказала нам… Ну, ты наверняка будешь подозреваемой номер один, но…

Келисс слегка толкает её локтем в бок, округлив глаза. Сара морщится, держась за ребра.

— Эй!

Я не могу сдержать короткий смешок, но это длится недолго. Дрожь возвращается почти мгновенно.

— Всё. Будет. Хорошо, — заверяет Келисс, выделяя каждое слово, будто пытаясь вбить это мне в голову.

Всё будет хорошо.

Часть меня жаждет этого внутреннего покоя и хочет верить в него изо всех сил. Но я понимаю, что обрету его нескоро, когда мой взгляд рассеянно скользит по городскому пейзажу и я, каким-то образом, улавливаю его присутствие в толпе.

Рядом с этим мотоциклом, который я узнаю из тысячи других, я чувствую, как Делко снова изучает меня сквозь свой черный шлем с тонированным визором.

Сейчас он кажется опаснее, чем когда-либо.

Но когда он делает шаг в мою сторону, я внезапно обрываю нашу девичью прогулку, отказываясь позволить ему подобраться ко мне еще хоть раз.

Тело Эндрю нашли ближе к вечеру.

Я допиваю бутылку пива и встаю с дивана. Телевизор работает фоном, и в вечерних местных новостях только об этом и говорят:

«Безжизненное тело Эндрю Коллинза, молодого студента Чикагского университета, было обнаружено сегодня вечером в олимпийском бассейне его факультета. Ведется расследование, полиция приступит к опросу...»

Я выключаю телевизор и собираюсь ложиться.

Это расследование — пустая трата времени. Они ничего не найдут. Им лучше просто смириться с его смертью. Он заслужил подохнуть.

Я сделал это для неё.

А она предпочла сбежать.

Я убежден: стоит мне рассказать ей всю правду, и этого будет достаточно, чтобы она вернулась. Она всё поймет. Всё мне простит.

Она умная.

Но сначала мне пришлось вернуться в бассейн. Солнце уже садилось, и мне повезло никого не встретить — все были слишком заняты подготовкой к Дню благодарения.

Я быстро понял, что университетский бассейн остается открытым для студентов на время каникул. Никакого контроля, никого на ресепшене — только ночной сторож. Лишь журнал на входе, где нужно оставлять свои данные, если заходишь.

Я проник в служебные помещения, взломав все двери на пути. Найти пост наблюдения не составило труда.

Первым делом я отключил камеры, затем уничтожил все записи за неделю. Копии тоже.

Маленький технический сбой.

Когда я подошел к трупу Коллинза, он всё еще плавал у бортика, смирно дожидаясь своего часа в углу. Я осушил ванночки для ног, стер любые следы грязи или земли, которые могли остаться от моих ботинок, и быстро прошелся «Керхером» по керамическому полу.

Мой шлем и перчатки сделали большую часть работы, сохранив мою ДНК в тайне.

Когда дел больше не осталось, я ушел.

В лучшем случае всё спишут на несчастный случай. Эндрю поскользнулся у края, упал головой вперед, сломал руку и нос при падении и свалился в воду, где и утонул, не в силах плыть из-за шока и дикой боли.

Как идиот.

В худшем случае патологоанатомы поймут, что на Эндрю напали преднамеренно.

Но они ничего не найдут. Без дополнительных улик дело закроют за отсутствием состава.

Им мог бы помочь только свидетель…

Я думаю о Скайлар, проводя ладонью по лицу.

Она ничего не скажет.

Она злится на меня — и наверняка всё еще ненавидит после того досье, что она нашла, — и когда она узнает, что случилось с Эндрю, она догадается, что это моих рук дело. Но она будет молчать, потому что она ничего не видела.

Лежа в темноте, я сверлю взглядом пол потолок своей спальни, гадая, ненавидит ли она меня так сильно, как пытается показать, или же крошечная часть её чувствует удовлетворение от новости о смерти Эндрю и от мысли, что я убиваю ради неё.

Она всегда знала о смерти Нейта. Я никогда этого не скрывал. С чего бы мне начинать сейчас?

Я прекрасно знаю, что смерть Эндрю или кого-то еще никогда не будет проблемой. Котенок наткнулась на досье, которое не должна была видеть, но в нем скрыта правда, которую она всё равно рано или поздно бы узнала. И именно из-за того, что эта правда не сошла с моих уст, между нами всё рушится.

Она должна выслушать то, что я хочу ей сказать. Любой ценой. И я заставлю её широко раскрыть свои гребаные маленькие ушки, если придется. Я дам ей понять, что, несмотря на всё, что она обо мне узнала, она остается моей. Что я не так опасен для неё, как она думает, и что с ней ничего не случится, пока я рядом.

Мне на висцеральном уровне нужно её увидеть.

Я резко вскакиваю и меняю треники на джинсы. Натягиваю толстовку, куртку, хватаю шлем и тут же отправляюсь в путь.

Уже поздно, она наверняка спит и не в состоянии меня слушать, но мне плевать. Мне нужно коснуться её. Почувствовать её. Убедиться, что с ней всё хорошо, несмотря ни на что, и что я сумел защитить её, вытащив из той ситуации.

Когда я приезжаю, ворота на этот раз закрыты, и уже слишком поздно ждать, что кто-то будет выходить и впустит меня. Мне приходится оставить байк за пределами территории общежития и вскрывать дверь. Карта не нужна: один сильный удар плечом, и замок сдается через пару секунд. За моей спиной дверь закрывается как ни в чем не бывало.

Я проделываю то же самое с входной дверью в здание и взлетаю по лестнице на второй этаж, перепрыгивая через три ступеньки.

Я замираю перед дверью её квартиры. Я не догадался проверить её окно. Пытаюсь уловить хоть какой-то звук, но ничего не слышу. Должно быть, спит. Я стараюсь взломать замок как можно тише.

Она была бы не в восторге.

Я улыбаюсь этой мысли и вхожу.

Внутри темно и тихо, и здесь по-прежнему стоит этот запах монои и кокоса, без которого я уже не могу обходиться.

Иногда мне хочется, чтобы им пропиталась моя собственная квартира, чтобы именно этот аромат встречал меня, когда я возвращаюсь с работы. Хочется, чтобы он был повсюду на моих простынях и подушках, когда я встаю утром и ложусь вечером.

Так я бы знал, что она здесь и ждет меня.

Даже мой член узнал бы её из тысячи. Ни один запах никогда не возбуждал меня так быстро и сильно, и я знаю, что дело не только в парфюме. Дело в ней самой, в её запахе, в её коже и в том, что она излучает. Она лишает меня воли, меняет меня и застилает взор густой пеленой — пеленой желания, эйфории и нетерпения обладать ею.

Я бесшумно шагаю по ее гостиной, сердце колотится. Оно гремит в моих ушах, пока я иду по коридору к ее спальне. Мои ботинки тяжело стучат по паркету, и каждый шаг может разбудить её в любой момент. Она бы с ума сошла, если бы обнаружила меня здесь.

И это меня заводит.

Я осторожно толкаю дверь; она там. Ее силуэт обрисован под простынями, которые приподнимаются в ритме ее дыхания — спокойного и глубокого. Я окидываю её взглядом, вспоминая её изгибы — те, что она смеет скрывать от меня этой ночью. Она еще прекраснее, когда спит. Когда она послушная. Когда я знаю, где она: в безопасности.

Я медленно обхожу кровать, чтобы подобраться к ней ближе. Она спит мирно и не чувствует моего приближения.

Я научу её спать вполглаза…

Она начинает шевелиться и стонет, хмурясь. Я замираю, когда её веки слегка вздрагивают; она еще в тумане сна, и ей нужно время, чтобы привыкнуть к темноте, прежде чем осознать моё присутствие: я здесь, как тень в её комнате.

Её глаза расширяются. Она собирается вскочить с кровати, крича от неожиданности — от страха, — но я набрасываюсь на неё, сажусь сверху и зажимаю ей рот ладонью, чтобы заставить замолчать. Сейчас не время тревожить соседей.

Копов — тем более.

Ее крик гаснет в моей ладони. Она бьется под моими ногами, которые удерживают её неподвижно. Она держит глаза закрытыми, словно не желая видеть то, что её ждет.

— Посмотри на меня!

Она замирает, пораженная звуком моего голоса, и открывает глаза. Когда она видит свое отражение в визоре моего шлема, выражение её лица становится яростным. Она резко вырывается из моей хватки, мотнув головой, а затем ударяет рукой по моему шлему, чтобы оттолкнуть меня.

Удивительно, но это срабатывает. Я теряю равновесие, и мой собственный вес тянет меня к полу, прочь с кровати, где я приземляюсь с глухим стуком.

— Проваливай из моего дома, псих чертов.

Она спешит включить настольную лампу, заливая комнату светом, который на мгновение ослепляет меня.

И тут я их вижу…

Ее разъяренный вид безмолвно приказывает мне убираться к черту, быть как можно дальше от неё, но я остаюсь на месте, парализованный яростью. Это исступление, которое я изо всех сил пытаюсь подавить при виде гематом, пятнающих её кожу — они вызывают у меня чувство полного бессилия.

Мне хочется воскресить Коллинза только ради удовольствия убить его снова. Как в адской петле, я бы заставлял его проживать последние мгновения раз за разом, в вечных страданиях и медленной агонии.

Я вскакиваю на ноги и обхватываю её челюсть, чтобы обнажить шею. Она стонет под моей хваткой, и я жду, что она снова вырвется, но, на удивление, она позволяет мне это. Я вглядываюсь в синяки, понимая, что ничто не сотрет этот ужас, кроме времени. Но у меня сейчас нет ни капли терпения, и я причиняю себе только больше боли, изучая их и не имея возможности ничего исправить.

Я смотрю на синяки на её руках, снова видя, как Эндрю вцепился в неё, словно в животное — в непослушную суку, которую ему трудно выдрессировать.

— Какого черта ты здесь делаешь, Делко? — выплевывает она сквозь зубы, полная злобы.

Ее голос вырывает меня из этого осмотра, и мои глаза встречаются с её глазами.

В них больше нет ни тепла, ни гостеприимства по отношению ко мне. Они полны упрека, смеси страха и гнева с каплей… вины.

Наше дыхание прерывистое. Она в обороне и преграждает мне любой доступ к своему телу, сердцу и разуму. Я не могу знать, что она чувствует на самом деле, кроме той ненависти, которую она соглашается мне показать.

— Нам нужно поговорить.

Она наблюдает за мной, не шевелясь, взвешивая все «за» и «против», прежде чем позволить мне продолжить.

— О том, что ты видела, — добавляю я.

— Я не хочу об этом говорить.

Мускул на моей челюсти дергается, когда я стискиваю зубы.

— Скай, пожалуйста…

— Не называй меня так. Уходи. Я не стану повторять, Делко.

Ее холодный и непреклонный тон на мгновение сдавливает мне грудь. Я чувствую её напряжение, даже не касаясь её, будто она уже отвыкла от моего присутствия. Будто я уже потерял её тело прежде, чем окончательно потерять её саму. Мне её не хватает.

Она нужна мне рядом, больше, чем я когда-либо мог себе представить. Я хочу, чтобы она поняла: я всегда буду рядом, чтобы она осознала — она вертит мной, как хочет.

С самого начала.

Я буквально пал к её ногам, когда понял, что она — моя единственная надежда добраться до её отца и совершить месть. Без неё я бы никогда не нашел того, кого выслеживаю почти семь лет этого кошмара. Даже когда она отталкивает меня, я продолжаю целовать каждый клочок земли, по которому ступают её ноги. Я не могу заставить себя оставить её.

Никогда.

Потому что я её гребаный сталкер…

Я пытаюсь объясниться снова, не в силах дать ей ускользнуть, теперь, когда она здесь, на расстоянии вытянутой руки. Я делаю шаг в её сторону, но одного её взгляда достаточно, чтобы остановить меня и пригвоздить к месту.

— Что бы ты ни собирался мне сказать, я не готова слушать. Оставь меня в покое.

Впервые за семь лет я чувствую страх.

Страх окончательно потерять кого-то, кто мне дорог.

Этим утром меня вырвал из сна сигнал радио-будильника. Не знаю, как мне вообще удалось уснуть после незваного визита Делко, но я отключилась почти сразу после того, как выставила его из квартиры.

Однако я не могу унять тугой узел тревоги в желудке при мысли о том, что заставило его прийти ко мне вчера вечером.

Делко твердил, что хочет поговорить о том, что я узнала о нем, но… что, если на самом деле речь шла о расследовании смерти Эндрю?

Что, если он в курсе, что меня вызвали на допрос, и планировал… заставить меня замолчать?

Я знаю, что если бы я пошла на диалог, то нашла бы ответы на все вопросы о его планах и о том, что связывает его с Алеком. Но… убрать Нейта и Эндрю было для него так просто, ему так мало потребовалось, чтобы совершить этот непоправимый шаг. Возможно, тот факт, что я потенциально могу отправить его за решетку, станет для него оправданием, чтобы… убрать и меня тоже.

Я тяжело сглатываю, приподнимаясь на кровати.

Неужели он правда на это способен?

Делко убил Нейта и Эндрю за то, что они причинили мне боль; было бы безумием поступить так же со мной. Но, возможно, его свобода для него дороже моей жизни…

Я не совсем понимаю, как определить или истолковать личность Делко.

Он — одержимый сталкер, способный убить без малейшего раскаяния. Он убивает спонтанно, следуя импульсам. И в то же время всё кажется обдуманным и тщательно исполненным — занесенным в досье.

Для солдата это неудивительно. И я не поражусь, если узнаю, что человеческая жизнь не имела для него особого значения, когда он служил в армии.

Но со мной он так не поступит. Он не посмеет. Не после того, как убивал ради меня.

Внезапно мой телефон звонит, и я вздрагиваю, вырываясь из этих мрачных мыслей. Хватаю трубку, сердце колотится. Номер незнакомый. Я хмурюсь и всё же отвечаю.

— Алло?

— Скайлар?

Я узнаю голос этой женщины, но не могу сразу связать его с именем, а тем более с лицом.

Отвечаю слегка неуверенно:

— Да…

— Это Кристен.

Мои глаза расширяются.

Кристен!

Я слышу её нервный смешок на том конце провода.

— Извини. Я пыталась связаться с тобой вчера с телефона твоего отца, но ты не ответила. Я позволила себе раздобыть твой номер. Надеюсь, я тебя не отвлекаю?

Я спешу её успокоить:

— Нет. Нет! Всё в порядке. У тебя всё хорошо?

Ей требуется несколько секунд, прежде чем ответить.

— Нормально, спасибо, — вздыхает она. — Я бы хотела тебя увидеть.

Я вскидываю бровь.

Серьезно?

У меня просто нет слов.

— Если ты не против, конечно… — добавляет она.

Я выхожу из оцепенения.

— Да. Я свободна сегодня днем, если хочешь.

Я слышу, как она улыбается в трубку.

— Да, это идеально! Ты знаешь адрес.

Я думала, она предложит встретиться за чашкой кофе или бокалом чего-нибудь, но, возможно, она просто не хочет сегодня никуда выходить.

Я соглашаюсь:

— Да. До встречи.

— До скорого.

Она вешает трубку.

Если бы в начале года мне сказали, что я встречу своего отца и буду проводить время со своей… мачехой, которая всего на несколько лет старше меня, я бы ни за что не поверила.

Не знаю, что Кристен от меня нужно. Может, ей правда понравилось мое общество во время ланча? Со своей стороны, я нашла её очаровательной — хоть и немного грустной — и очень теплой по отношению ко мне, несмотря на то, что я — плод первого брака её мужа.

Кажется, у меня были определенные предубеждения насчет мачех…

Мне не терпится узнать, что принесет этот день.

Как и в прошлый раз, я паркуюсь позади серого семейного автомобиля и выхожу, прихватив коробку с пирожными, за которыми заехала по дороге.

Я не боюсь сегодня столкнуться с отцом. Я знаю, что он на работе и что это будет обычный девичий вечер.

Я стучу в дверь.

Слышу, как кто-то приближается прихрамывающей походкой.

Похоже, она так и не поправилась после нашего ланча… Тем не менее, дверь открывает Кристен — такая же накрашенная и сияющая, как и в прошлый раз. Она обнимает меня, приветствуя. Это так внезапно, что я едва не роняю коробку с десертами.

— Привет! — здороваюсь я.

Она отступает, освобождая проход.

— Входи, пожалуйста.

Я улыбаюсь ей и прохожу по коридору, Кристен следует за мной по пятам.

— Я принесла сладости к чаю, — говорю я, заходя на кухню. — Твоих мальчиков нет дома?

В доме тишина. Я поворачиваюсь к ней, поставив коробку на столешницу рядом с раковиной. Кристен нервно потирает пальцы, наблюдая за моими движениями.

— Они ушли к друзьям в парк. Сейчас же каникулы.

Она пододвигает мне стул, приглашая сесть за кухонный стол, а сама направляется к холодильнику.

— Хочешь чего-нибудь выпить? Или, может, перекусить?

Я умираю от голода. Я ничего не ела весь день, а уже пошел второй час. Но я не хочу стеснять её. Подожду до чая.

— Чая будет достаточно. Спасибо!

Именно в этот момент мой желудок решает подать голос и громко урчит.

Супер.

Я кусаю губы, чувствуя себя немного неловко, когда слышу её смешок.

— Я поняла!

Она открывает коробку с пирожными и быстро осматривает содержимое.

— Угощайся! Это очень мило с твоей стороны. Мальчики будут рады, когда вернутся.

Я улыбаюсь, выбирая тарталетку с малиной, пока она возвращается с моим чаем и своим кофе.

Я не совсем понимаю, зачем Кристен меня пригласила. Не представляю, о чем могут говорить студентка и мать семейства, тем более что мы почти не знакомы.

Но мои раздумья прерываются, когда я замечаю, что её лицо становится менее приветливым и более тревожным.

Я хмурюсь.

— Всё в порядке?

Она отвечает не сразу, словно погруженная в свои мысли. Наконец она поднимает на меня взгляд — внезапно потухший и усталый. Её полные печали глаза заставляют меня похолодеть.

Я не знаю, через что прошла эта женщина, но вся её история написана у неё на лице. Мне хочется её утешить.

Я вижу, как она тяжело сглатывает, прежде чем заговорить. Она не притронулась ни к одному пирожному, в то время как я уже успела съесть все ягоды со своего.

— Я не хочу ходить вокруг да около…

Начало многообещающее…

Сердце пускается вскачь от дурного предчувствия. Я догадывалась, что это приглашение не было просто жестом вежливости, и теперь меня пугает то, что она собирается сказать. Тем не менее, я молчу и даю ей продолжить.

— Не думай, что я хочу… лишить тебя отца, Скайлар.

Должно быть, на моем лице читается полное непонимание. Она не смеет смотреть мне в глаза, её покрасневший, внезапно затуманившийся взгляд избегает моего. Я вижу, как её рука ложится на мою, нерешительно, а затем отдергивается, будто моя кожа её обожгла.

— Это трудно… — шепчет она дрожащим голосом.

Неважно, касается ли это меня или моего отца, — что бы там ни было, я готова выслушать. Я, в свою очередь, беру её за руку, чтобы поддержать и подтолкнуть продолжить рассказ.

Я не думала, что эта встреча превратится в «день откровений», но если ей это нужно, я не собираюсь отступать.

И если это связано с моим отцом… Если Алек имеет отношение к её состоянию, я…

— Что происходит, Кристен? Ты можешь мне всё рассказать, — успокаиваю я её.

Она делает глубокий вдох и, наконец, смотрит на меня. Но по-прежнему хранит молчание, затем встает и уходит на второй этаж.

Я откидываюсь на спинку стула в полном замешательстве.

Ни малиновая тарталетка, ни ванильный чай меня больше не прельщают. В ожидании её возвращения желудок сводит от беспокойства.

Когда она снова появляется на кухне с пачкой салфеток для снятия макияжа в руке, моё недоумение только растет.

Она возвращается на свое место рядом со мной и без единого слова начинает стирать макияж.

Чем сильнее салфетка темнеет от тонального крема, тем шире становятся мои глаза от ужаса. Я ошеломлена цветами, которые проступают на коже: кровоподтеки вокруг глаз, на челюсти и на шее.

Мне хочется кричать.

Это Алек сделал с ней?

— Это он? — догадываюсь я. — Это Алек?

Она кивает с выражением глубокого стыда на лице.

Ей не должно быть стыдно. Весь позор должен пасть на него — за то, что он оказался настолько слабым, что поднял руку на женщину.

Какой же он подонок!

Внезапно в моей голове всплывает лицо матери.

Делал ли он подобное и с ней тоже? В этом ли причина их разрыва? У меня нет никаких воспоминаний об этом… Но от одной этой мысли меня начинает тошнить.

Я внезапно жалею, что согласилась возобновить с ним общение. Жалею, что ждала его, когда была ребенком, что восхищалась им на каждой фотографии в семейном альбоме, что мечтала о жизни с ним… Теперь я понимаю гнев моей матери. Этот человек не заслужил ни секунды того времени, что я ему уделила.

— Алек нехороший человек, Скайлар. Я не хочу отталкивать тебя от отца, поверь. Но тебе стоит быть осторожной…

Я стискиваю зубы. Ему уже и так удалось заставить меня сбежать — он прекрасно справился с этим сам.

Я наклоняюсь над столом, чтобы погладить Кристен по предплечью.

— Не беспокойся обо мне. Сейчас нужно позаботиться о тебе. Мы должны пойти в полицию, Кристен.

Внезапно она начинает энергично качать головой.

— Нет. Нет. Нет. Нет…

Ей страшно.

Я могу представить, что именно её пугает: то, что Алек набросится на неё за попытку заявить в полицию, или что правосудие ничего не предпримет, и ситуация станет только хуже… Но ведь должно же быть какое-то решение. В центре всего этого — дети. Было бы слишком жестоко оставлять их всех троих с этим человеком ни на минуту дольше.

Внезапно она разражается рыданиями.

— Я никто без него…

Я невольно отшатываюсь, охваченная ужасом.

Она что, шутит?

— Мне некуда идти. У меня нет работы, нет средств, и я не смогу в одиночку позаботиться о своих мальчиках!

Очевидно, Алек сделал всё, чтобы обладать безграничной властью в этой семье. Он лишил её всего, оставив без ресурсов, полностью зависимой от него.

Я пытаюсь унять её плач.

— Всё будет хорошо. Поверь мне, всё наладится. Мы найдем выход.

— Я рассказала тебе это не для того, чтобы ты мне помогала. Я уже давно перестала бороться. Я просто хотела уберечь тебя от той же участи… Все женщины, которые были или остаются в его окружении, заплатили свою цену.

Она замолкает, пытаясь подавить очередной всхлип, а я чувствую, как моё горло болезненно сжимается.

— Я видела, как он избивал собственную мать и всех тех женщин, с которыми мне изменял, — она смеется безрадостным смехом. — Он даже не скрывал этого. Но они-то могли сбежать без проблем.

Я вижу, как она рассеянно крутит кольцо на безымянном пальце. Именно эта маленькая, пустая вещица, полная смыслов и тяжелых обязательств, удерживает её. В отличие от тех других женщин, о которых она говорит.

Кристен и её сыновьям нужна помощь, и я отказываюсь оставлять их в такой беде.

Я найду выход.

Неважно как, я что-нибудь придумаю…

Несмотря на каникулы в честь Дня благодарения, университет и кампус Чикаго остаются открытыми, чтобы студенты могли продолжать готовиться к семестровым экзаменам. Я воспользовалась этим, чтобы засесть в университетской библиотеке и продвинуться в групповых проектах в одиночку, в надежде забыть о Делко, Алеке и обо всем, с чем мне пришлось столкнуться в последние дни.

И, похоже, это дало ожидаемый эффект, так как я осознала, сколько прошло времени, только когда внезапно погрузилась в полную темноту.

Вздрогнув, я подняла голову от экрана компьютера и попыталась хоть что-то разглядеть в окружающей мгле. Вокруг стояла мертвая тишина: привычный шелест страниц и стук клавиш исчезли, сменившись лишь паническим грохотом сердца в моей груди.

Часть меня не могла не задаться вопросом — не здесь ли он прямо сейчас? Не очередной ли это его трюк с единственной целью — напугать меня до смерти? Но, взглянув на время, я поняла, что заведение просто закрывается на ночь. Я в спешке начала собирать вещи, чтобы убраться отсюда, пока меня окончательно не заперли.

С бешено колотящимся пульсом я скатилась по ступеням на первый этаж, ориентируясь лишь по слабому свету телефона. Я вздохнула с облегчением, когда уличные фонари сквозь стеклянные витрины залили холл призрачным светом, даря подобие безопасности. Я бросилась к двери, но почти сразу же пала духом — она не поддалась под моим весом.

Я округлила глаза.

Черт.

Я попробовала толкнуть её снова, несколько секунд яростно дергая ручку. Бесполезно.

Я заперта.

Меня пробрало до костей от мысли, что придется торчать здесь до утра. Я могла бы позвать на помощь или дождаться ночного обхода охранника.

Я уже собиралась набрать номер экстренной службы, как вдруг за моей спиной тишину разрезал жуткий скрежет — словно металлический стул протащили по полу.

Сердце подпрыгнуло к самому горлу, и я резко обернулась, прижав одну руку к груди, а другой мертвой хваткой вцепившись в телефон, готовая вызвать спасателей. Света экрана не хватало, чтобы видеть дальше пары метров, и моим глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к темноте и заметить аномалию.

И тогда, в конце ряда пустых столов, я увидела его — силуэт, которым столько раз восхищалась. Я бы узнала его из тысячи.

Делко.

Я провела языком по пересохшим от паники губам. Раздражение от того, что он снова оказался так близко, постепенно смешивалось с гневом, вытесняя страх последних минут.

— Открой дверь, — потребовала я, мечтая только об одном: выйти отсюда и оказаться как можно дальше от него.

Не нужно быть гением, чтобы понять — это снова его рук дело. Он запер меня здесь в очередной попытке достучаться до меня.

Коротким кивком он указал на стул, который только что выдвинул.

— Сядь, Скайлар. Нам нужно поговорить.

— Выпусти меня, или я вызову копов.

Раздался сухой щелчок его языка, он покачал головой и еще сильнее потянул стул за спинку.

— Я тебя выпущу, — Делко слегка пнул стул ногой. — Но только после того, как мы обсудим произошедшее. Садись.

Всё мое тело напряглось, чувствуя заднюю.

Одна часть меня хотела бросить ему вызов, лишить его всякой власти надо мной и найти способ сбежать навсегда. Другая — почти смирилась с тем, что нужно выслушать его, чтобы покончить с этим раз и навсегда. Тем не менее, я была не готова возвращаться к воспоминаниям о том досье. Не готова снова столкнуться с его ложью, манипуляциями последних месяцев и правдой, которую я боялась осознать.

— Пожалуйста… — взмолился он. — Всё не так, как ты думаешь.

А что, по его мнению, я думаю?

Что, если он воспользуется моим замешательством, чтобы извратить реальность и снова сыграть со мной в свою игру?

Я закипала.

— Нет, всё именно так, как я думаю, и у меня нет никакого желания слушать убийцу, лжеца и манипулятора…

Оглушительный грохот внезапно разорвал тишину библиотеки, заставив меня замолчать и вздрогнуть от испуга. Стул, который секунду назад стоял рядом с ним, отлетел на несколько метров и перевернулся.

Лишь наше прерывистое дыхание нарушало тяжелое безмолвие. Он закрыл глаза, словно принимая мои обвинения, но я не смела долго на него смотреть, предпочитая на время затаиться в тишине, боясь спровоцировать новый взрыв.

Его гнев не был для меня чем-то новым. Вот только раньше он никогда не был направлен на меня.

Я довела его до предела.

— Ты меня не знаешь.

Его голос был напряженным, полным сдержанности, словно он сам боялся наломать еще больше дров.

Но он ошибался.

Я знала Делко лучше, чем он сам себя. И хотя он часто действовал на эмоциях, у него всегда были на то причины. И, возможно, причины веские, раз он так отчаянно рвется объясниться.

То, что я узнала о его махинациях, ранило меня в самое сердце, и я не знала, смогу ли когда-нибудь простить его за то, что он зашел так далеко ради своих целей, наплевав на мои чувства.

Тем не менее, моя ярость немного утихла. Я сделала глубокий вдох, чтобы унять дрожь в руках.

— Говори. Я слушаю.

Ему требуется несколько секунд, чтобы осознать: я наконец согласна выслушать то, что он хочет рассказать об этом досье. Его кадык дергается, когда он сглатывает, он нервно проводит рукой по своим коротким волосам, прежде чем взять другой стул и пододвинуть его для меня.

Я неуверенно подхожу и сажусь. Странно, но Делко следит за тем, чтобы не касаться меня и не приближаться слишком сильно. Но это не мешает его парфюму коснуться моих ноздрей, заставляя меня мелко вздрогнуть.

Я наблюдаю за тем, как он обходит стол и садится напротив, сцепив пальцы перед собой.

— Семь лет назад я…

Он прерывается, чтобы прочистить горло, а я глубже откидываюсь на спинку сиденья, скрестив руки на груди.

Его глаза не отрываются от моих, он переводит взгляд с одного глаза на другой, словно оценивая степень моего внимания. Я молча призываю его продолжать.

— Семь лет назад моя младшая сестра, Элли, была на вечеринке… сильно пьяная.

Я вздрагиваю при упоминании младшей сестры. Он никогда даже не намекал, что она у него есть. Вообще-то, он никогда ничего не рассказывал мне о своей семье.

— Было поздно, когда она мне позвонила, — продолжает он. — И чтобы не нарваться на копов, я поехал по проселочной дороге. Мой лучший друг, Картер, был со мной.

Делко на мгновение замолкает. Он больше не смотрит мне в глаза, и я вижу, как желваки двигаются на его челюсти, когда он стискивает зубы. Кажется, будто ему стыдно. Он чувствует вину. Элли, должно быть, была еще не в том возрасте, чтобы пить, а я знаю, как строги законы США в отношении алкоголя для несовершеннолетних.

Делко сделал то, что посчитал правильным ради своей семьи, он не должен винить себя за желание защитить её от последствий, на случай, если бы полиция остановила их для проверки.

Он рассказывает методично, сразу переходя к сути, будто боится заново пережить это воспоминание. Я всё еще не совсем понимаю, какое отношение эта история семилетней давности имеет к тому, что я нашла в досье, но молчу. Я вижу, как дорого ему обходится этот рассказ.

— На перекрестке в нас врезалась машина.

О боже.

Я перестаю дышать. Мои брови взлетают вверх, сердце пропускает удар от неожиданности.

— Я не видел, как он летел на нас. Фары были выключены…

Я поджимаю губы, не смея прерывать его. И всё же мне безумно хочется сказать хоть что-то — что угодно, что выразило бы мою поддержку или нечто подобное. Но мне неловко и я чувствую себя не вправе проявлять сострадание сейчас, когда в последние дни я только и делала, что отталкивала его.

Его взгляд снова находит мой. Всё в нем смягчается, когда он понимает, что от моей злости не осталось и следа.

— Удар пришелся в дверь Картера, но Элли сидела за ним, — он сглатывает. — Мы несколько раз перевернулись, прежде чем врезаться в дерево. Я оставался в сознании, кажется… Пытался звать их, но они не отвечали.

Внезапно кажется, будто он снова там; Делко смотрит на меня, не видя, проживая эту сцену в сотый раз. Я невольно подаюсь к нему, наблюдая за его спуском в личный ад и чувствуя себя беспомощной.

— Делко… — шепчу я.

— Я не мог пошевелиться. Приборная панель рухнула мне на ноги. Осколок лобового стекла располосовал лицо. Пахло гарью. Двигатель горел, огонь обжигал мне кожу.

Мой взгляд скользит к шрамам от ожогов на его шее; я легко представляю их на его левой руке под толстовкой — я уже касалась их кончиками пальцев, когда обводила его татуировки.

Его дыхание становится тяжелым, его захлестывают эмоции — смесь ярости и вины. Как и любой на его месте, он воображает, что всего этого можно было избежать.

Делко вырывается из этого кошмара и внезапно приходит в себя. Его взгляд снова на мне.

Яростный. Полный ненависти. Я вздрагиваю и с трудом сглатываю.

— Когда этот ублюдок вышел из своей тачки, — цедит он сквозь зубы. — Я умолял о помощи. Но он не двинулся с места. Он просто посмотрел на то, что натворил, а потом сбежал, бросив меня умирать рядом с их еще теплыми телами.

Я прижимаю пальцы к дрожащим губам, пытаясь сдержать ком горя в горле, а глаза застилает пелена жгучих слез.

Я не ожидала такого.

— Возможно, их еще можно было спасти, понимаешь…?

В этот миг я понимаю ту ярость, которая, кажется, грызет его постоянно, и всю эту жестокость внутри него — результат ненависти, копившейся годами.

Но при чем здесь Алек?

А что, если…

Мои глаза округляются.

Нет.

Я отказываюсь верить в ту связь, которую подсознание только что выстроило между моим отцом и этой историей.

А что, если тем водителем был он?

Это объяснило бы, почему у Делко полное досье на него.

Месть. Жажда правосудия.

— Когда он склонился надо мной, я увидел его армейские жетоны.

Он срывает свои жетоны и кладет их между нами. Мои пальцы несмело тянутся к ним.

— Его имя. Фамилия. Личный номер… Там было всё. Я знал, кого мне нужно искать.

Я верчу один из жетонов в пальцах, читая имя на металле: Делко Кит Ортега. 9 ноября 1995. А(II) положительная. Католик.

— Искать? — шепчу я в недоумении. — Разве полиция этим не занялась? Ты не назвал им его имя?

Я догадываюсь, что мои вопросы кажутся ему глупыми — по тому, как он смотрит на меня, кажется, будто я обесценила все его усилия.

Я поджимаю губы, предпочитая промолчать.

— В сельской местности нет камер. Нет радаров. Нет полиции. Этот подонок сбежал, и мне пришлось ждать, пока нас кто-нибудь найдет и вызовет спасателей. И для меня было немыслимо, чтобы им занялся кто-то другой, кроме меня.

Я делаю глубокий вдох, дыхание дрожит: мне страшно осознавать, что на самом деле означает «вершить правосудие самому».

О господи…

Губы горят от желания задать этот вопрос.

— Какое имя было на его жетонах, Делко?

По одному моему взгляду он понимает, что я прекрасно догадалась, о ком идет речь. Теперь я знаю. Но он словно колеблется, прежде чем произнести это вслух, желая меня уберечь.

Смирившись, он позволяет словам сорваться с языка.

Обвиняющим. Режущим.

— Алек Эрманно Гарсия.

Это звучит гораздо больнее, чем я предполагала.

Я прижимаю ладонь ко рту, чтобы заглушить стон, готовый вырваться наружу.

Мой отец…

Острая боль внезапно пронзает грудь. Словно что-то оборвалось. Меня мутит. Я чувствую себя виноватой за всё то зло, что мой родитель причинил окружающим.

Убийца. Трус. Насильник.

Я снова думаю о Кристен, обреченной жить рядом с ним все эти годы.

Знает ли она о том, что он натворил?

В глубине души я надеюсь, что он никогда не упоминал об этом.

Я должна вытащить её оттуда, увезти от этого человека, пока он не принес еще больше горя.

Я сглатываю слезы, застилающие взор, пытаясь взять себя в руки. Пока он погружен в мысли, его темные глаза изучают меня. Его взгляд смягчается, когда встречается с моим.

— Когда я вышел из госпиталя, я пошел в армию. Я хотел его найти, — продолжает он уже спокойнее. — Алек давно уволился, поэтому я украл единственное, что могло помочь мне выйти на его след.

Досье.

Я понимающе киваю.

Но все эти фото и информация обо мне… Какова моя роль в этой истории?

Прежде чем я успеваю что-то сказать, он отвечает на мои немые вопросы:

— Адрес в его досье был старым. Я поклялся отомстить за Элли и Картера, но без его адреса у меня было чувство, что всё это было зря. А мне нужно было, чтобы это закончилось.

Сердце пропускает удар.

Я боюсь, что понимаю, на что он намекает, говоря о желании «покончить с этим».

Делко всегда стремится сам вершить суд. Нейт и Эндрю не избежали этой участи, и сомнительно, что он сделает исключение, когда дело касается его сестры и лучшего друга…

Мысль о том, что он открыто дает мне понять, что намерен «убрать» моего родителя, пугает меня. Каким бы плохим ни был этот человек.

Но что пугает еще больше — я не чувствую того ужаса, который должна испытывать дочь при мысли о потере отца… На самом деле, я даже вижу в этом способ помочь Кристен и её детям выбраться из этого ада.

— Он оставил семью во Франции.

Его замечание вырывает меня из мрачных мыслей, и сердце пускается вскачь от предчувствия того, что он сейчас скажет.

— Я навел справки. Узнал, что его дочь…

Он прерывается, в упор глядя на меня.

— Я узнал, что ты здесь. И сделал вывод, что ты наверняка приехала навестить его. И что ты можешь помочь мне найти его, приведя меня прямо к нему.

Я не могу в это поверить.

Я сама привела его к Алеку, когда согласилась на встречу.

Черт возьми, я просто не могу в это поверить.

А если бы я этого не сделала, как далеко бы он зашел? Как долго бы это продолжалось?

Его объяснения звучат логично, но ни одна история не может стереть чувство предательства, которое я испытываю.

Я качаю головой, сдерживая нервный смех.

— Делко, я никогда не была здесь ради отца, — признаюсь я.

Я вижу, как он вздрагивает — это выдает движение его плеч. Если он и удивлен моим признанием, то не подает виду. Но я думаю, что не ошибаюсь: он наверняка об этом не знал.

Тем не менее, он молчит, избегая моего взгляда, плотно сжав губы от чувства вины.

Он медленно кивает, когда осознание доходит до него.

Но мне нужны другие ответы. Мне нужно, чтобы он сказал, что в этой маскараде была хоть капля правды.

— И как долго бы длилась твоя комедия, если бы я не согласилась его увидеть? Как далеко бы ты зашел в этих… извращенных отношениях?! — завожусь я. — Я была для тебя просто «полезной вещью»?

Он закрывает глаза, подавленный, и качает головой.

— Это не было извращением… — шепчет он.

Я уже не слушаю его, окончательно собирая воедино части пазла.

— Знаешь, что самое смешное во всем этом? Я согласилась встретиться с ним только для того, чтобы вернуть ТЕБЯ. Я надеялась, что если ты увидишь меня с другим мужчиной, ты захочешь меня найти. У меня хватило наглости подумать, что я достаточно важна для тебя, и видеть меня с другим будет для тебя невыносимо!

— Скай…

Я перебиваю его:

— Но зная, что он мой отец, зачем бы ты вообще возвращался?! Ты получил то, что хотел, верно? Тебя, должно быть, забавляло видеть, как я подношу его тебе на блюдечке…

— Я не играл!

Его голос громом гремит в тишине библиотеки, заставляя меня мгновенно замолчать.

Я вздрагиваю.

Он медленно наклоняется ко мне над столом, словно боясь меня напугать.

— Я не играл, котенок.

Меня передергивает от этого прозвища.

В его устах оно звучит слишком интимно.

— Мне не нужно было вступать с тобой в контакт, чтобы найти его. Я мог просто следить за тобой и ждать, ни разу не подойдя. Таким и был план.

Его пальцы нервно барабанят по столу. Между нами всё перевернулось за такой короткий срок…

— Но чем больше я наблюдал за тобой, тем сильнее… ты становилась моей одержимостью.

Я выпрямляюсь на стуле.

Что?

— Я хотел тебя. Я не лгал, я сказал тебе правду: я всегда тебя хотел.

Его дыхание становится глухим и прерывистым, будто он боится, что я сорвусь с места в любую секунду, и торопится высказать всё, пока я снова не решила закрыться.

— Я больше не хотел довольствоваться ролью наблюдателя. Я хотел быть частью твоей жизни, независимо от всего этого.

Я слышу его слова и понимаю, что он пытается донести. Я понимаю, что мы могли бы продолжать встречаться, и я бы никогда не узнала правду об отце. Никогда.

Он убежден, что это ничего бы не изменило, потому что он был со мной не ради него. Он был со мной ради меня самой. Мой отец стал лишь деталью, проблемой, которую нужно решить.

Делко сглатывает.

— Я пришел к тебе, потому что хотел тебя. Верь мне…

Я верю ему.

Если бы он хотел использовать меня только ради того, чтобы добраться до Алека, он бы рассказал об аварии гораздо раньше, чтобы склонить меня на сторону своего «правосудия». Он бы выпытывал информацию и даже показал бы свой шрам. Но он никогда не заводил речь об отце и даже заботился о том, чтобы я не видела его лица…

Делко не перестает притопывать ногой под столом, вырывая меня из мыслей.

Я так надолго погрузилась в молчание, обдумывая всё это, что заставила его нервничать. Кажется, он напуган мыслью, что я сейчас выломаю двери этой библиотеки и исчезну навсегда.

Но на самом деле я никуда не собираюсь.

— А… твой голос, — продолжаю я. — Ты лгал мне насчет своего голоса?

Тишина на мгновение зависает между нами, прерываемая лишь позвякиванием звеньев его цепочки о поверхность стола, пока я перебираю её в руках.

— Нет. Нет, я не лгал.

Делко несмело тянется рукой к моей, чтобы забрать цепочку, уже не зная, имеет ли он право касаться меня… Но я протягиваю руку сама, возвращая ему жетоны, и тут же отстраняюсь.

Я почти физически чувствую исходящее от него разочарование. Но он не настаивает.

— Я не произнес ни слова со дня аварии: травматический мутизм¹, — поясняет он. — Голос вернулся вскоре после того, как я снова увидел Гарсию. Не знаю почему.

Я киваю.

Если потеря голоса была чисто психологической и связана с травмой без физических повреждений, то встреча с Алеком могла послужить триггером и вернуть способность говорить.

Мои плечи внезапно расслабляются. Я и не замечала, как была напряжена. В какой-то степени я чувствую облегчение, узнав, что эта часть его не была ложью. Не знаю, как бы я отреагировала, если бы эта черта его личности — та, которую я научилась понимать и приручать, — оказалась лишь обманом.

Наверное, я бы никогда не смогла его простить.

— Я вернулся, потому что собирался всё тебе рассказать, — уверяет он. — Я не хотел лишать тебя отца внезапно, без предупреждения. Ты должна была знать… Он нехороший человек.

Мой взгляд цепляется за его взгляд, и я понимаю, что он говорит уже не только об аварии. Он мельком смотрит на синяки, еще заметные на моей руке, и я вздрагиваю.

Он прав…

— Он заслуживает смерти.

Я содрогаюсь от этих слов, потому что знаю, на что он способен.

В голове внезапно всплывает лицо матери, и у меня не остается сомнений: он наверняка причинял боль и ей тоже. Только ради этого мне хочется, чтобы он исчез.

В том, чтобы считать, что чья-то смерть облегчит жизнь стольким людям, нет ничего морального… Но именно это я чувствую в данный момент.

Пальцы Делко сжимают цепочку, привлекая мое внимание.

— Я не позволю ему коснуться тебя еще раз. Я убью его ради тебя. За то, что он с тобой сделал. За все удары, что он нанес. За детство, которое он у тебя отнял, и за отцовскую любовь, которой лишил. И я убью его за то, что он сделал с моей семьей.

От его слов у меня перехватывает дыхание.

Трудно поверить, что такие речи могут по-настоящему согревать мне сердце, но боюсь, так оно и есть.

Однако я не могу позволить ему это сделать. Не сейчас, когда полиция идет по его следу.

— Тебя поймают. Полиция расследует смерть Эндрю, они будут допрашивать всех, кто был там в тот день…

Делко кивает.

— Я знаю.

Разумеется, я не удивлена.

— Я не знаю, что делать… — признаюсь я шепотом.

Не знаю, на что я надеюсь, говоря это, но ему удавалось выходить сухим из воды до сих пор. Так что, возможно…

Не дождавшись ответа, я внимательно изучаю его. Он на мгновение кажется погруженным в свои мысли, а затем поднимает голову.

— Приходи на ужин в честь Дня благодарения к моим родителям.

Мои глаза расширяются от удивления.

Ужин? У родителей Делко? Это…

— Я рассказывал им о тебе, — продолжает он. — Они хотят с тобой познакомиться.

Ничего себе.

Делко, должно быть, чувствует моё колебание. Он настаивает:

— Я пойму, если ты откажешься. Но позволь мне доказать, что ты значишь для меня больше, чем просто способ добраться до Алека.

Этот день настал.

День Благодарения.

Именно сегодня вечером я снова увижу Делко в кругу его семьи, среди его близких — без фильтров, без лжи и без барьеров.

Мне потребовалось немало времени, чтобы дать ему ответ. Я не могла согласиться на встречу так быстро, будто ничего не случилось — будто он не пытается совершить убийство с моей помощью.

Несмотря на его признания и откровения, факты остаются фактами: Делко — убийца, который, кажется, не испытывает ни малейшего раскаяния. Он убежден, что все его жертвы заслужили свою участь. К тому же он манипулировал мной и неделями лгал, скрывая правду. Это невозможно стереть по щелчку пальцев. Не после того эмоционального потрясения, через которое я прошла.

Но день моего допроса стремительно приближается. И, каким бы он ни был, в одном я уверена точно: я не хочу видеть его за решеткой. Не после того, что он доверил мне в библиотеке — о своем прошлом, своей боли и травмах… К тому же привязанность, которую я вопреки всему к нему чувствую, всё еще жива глубоко внутри. Я разрываюсь между неприятием его поступков и теми неизгладимыми чувствами, что до сих пор испытываю к нему.

Не знаю, что это говорит обо мне как о человеке, но Делко не заслуживает новых страданий, ведь всё, к чему он стремится — это душевный покой для себя и своей семьи.

Я вздыхаю, выуживая нужную помаду из хаоса своей косметички. Глубокий красный цвет, уходящий в бордовый — он идеально подойдет к черному платью, которое я выбрала на вечер.

За спиной работает телевизор, настроенный на новостной канал. Он служит лишь фоном, чтобы разогнать тишину в квартире. Но стоит мне внезапно услышать имя Эндрю, как кровь застывает в жилах. Стресс окатывает меня, словно ведро ледяной воды на морозе. Я выхожу в гостиную, чтобы вслушаться в слова диктора.

Тело Эндрю было обнаружено в одном из секторов университетского бассейна, ведется расследование. Его нашли со сломанной рукой и раздробленным носом. Судя по всему, версия о случайном падении была отклонена, и полиция ищет подозреваемых. Следователи не обнаружили никаких следов падения, которые могли бы объяснить переломы: крови Эндрю не нашли нигде по периметру бассейна. Зато её следы обнаружили на одном из шкафчиков в женской раздевалке.

На моем шкафчике.

Сердце начинает биться так быстро, что это причиняет физическую боль. Я злюсь на Делко, но, как ни парадоксально, боюсь я вовсе не за себя. Я боюсь за него.

Он ведь только пытался мне помочь. Именно такие люди, как Эндрю и Нейт, заслуживают того, чтобы их обезвредили.

До самой смерти?

Насчет Нейта — возможно… Насчет Эндрю — я не знаю.

Но только не Делко.

Я в ужасе. Я до смерти боюсь сболтнуть лишнего на допросе, выдать его против своей воли. И это одна из причин, почему я в итоге приняла приглашение на этот ужин.

Делко будет знать, что делать. Он всё это заварил… Он не оставит меня расхлебывать последствия в одиночку.

Всё будет хорошо.

По крайней мере, я на это надеюсь.

В дороге я следую указаниям GPS, везущего меня по адресу, который прислал Делко.

Я решаю остановиться по пути, чтобы сделать кое-какие покупки в последний момент, но я прекрасно понимаю — это лишь предлог, чтобы унять нарастающую тревогу.

Я не знаю, сколько человек будет этим вечером, но принимаю решение купить три бутылки вина. Продавщица тщательно упаковывает их и кладет в довольно шикарный пакет, под стать самому бутику. Я благодарю её и продолжаю путь, чувствуя себя чуть более расслабленной.

В шесть вечера я останавливаюсь перед симпатичным двухэтажным домом на юге района Вудлон. Место выглядит уютным и гораздо более ухоженным, чем то, где живут Алек и Кристен.

Я делаю глубокий вдох и глушу мотор. Внутри горит свет и слышно много шума: люди смеются, дети восторженно кричат.

Волнение продолжает скручивать внутренности.

Там что, вся его семья?

Я собираю всю свою волю в кулак и выхожу из машины, прихватив пакет с вином. Поднявшись на крыльцо, я решительно стучу в дверь. Мои удары, кажется, ничуть не мешают веселью внутри, но я всё же слышу приближающиеся шаги.

Дверь резко распахивается, и на пороге появляется мужчина. Такой же высокий, как Делко.

Я выхожу из оцепенения, чувствуя, как сердце колотится в самых ушах, и улыбаюсь ему.

— Добрый вечер.

Мужчина оглядывает меня с ног до головы. Я стараюсь не выдать своей нервозности и терпеливо жду приглашения войти.

— Вы кто?

Моё лицо вытягивается, улыбка гаснет, уступая место стыду.

Делко не предупредил за мой приход? Ну и мужлан!

Внезапно мужчину буквально выталкивает из прохода какая-то женщина. Я слышу её звонкий смех за дверью.

— Прекрати это! — ворчит она на него.

Она тоже очень высокая. Даже на каблуках я ниже её как минимум на целую голову.

Видимо, это семейное.

Она великолепна. Безупречная укладка, праздничный макияж с золотистыми блестками на веках и скулах. На ней бордовое платье, идеально подчеркивающее фигуру. Она выглядит цветущей; я бы дала ей лет сорок, хотя догадываюсь, что она должна быть гораздо старше.

Она улыбается мне куда искреннее, чем мой отец, когда принимал меня у себя… Я немного успокаиваюсь.

— Ты, должно быть, Скайлар?

Она даже не дает мне ответить и сразу заключает в объятия. Это не просто вежливое приветствие, это настоящие, крепкие объятия. У меня перехватывает дыхание, но это на удивление помогает мне окончательно расслабиться.

У этой женщины есть дар — заставлять тебя чувствовать себя в своей тарелке и вызывать доверие.

— От тебя так приятно пахнет.

Я не могу сдержать улыбку.

— Спасибо…

Она разрывает объятия и отступает на шаг.

— Не слушай этого болвана, Дел предупредил нас, что ты будешь.

Дел…

— Меня зовут Эмбер, я мама Делко, но ты можешь звать меня Эбби!

Я киваю.

— Очень приятно, Эбби.

Она улыбается и буквально заталкивает меня внутрь. Я, та, что еще десять минут назад боялась и сомневалась, стоит ли принимать это приглашение, теперь не могу согнать улыбку с лица.

Я снова оказываюсь лицом к лицу с отцом Делко, который остался за дверью. Он с любопытством и интересом поглядывает на пакет с бутылками в моих руках. Сдерживая смешок, я протягиваю его ему.

— Это для вас.

Он округляет глаза, разглаживая воображаемые складки на рубашке.

— Не уверен, что осилю всё это в одиночку, но… спасибо!

Моя улыбка становится еще шире, я смеюсь над его шуткой. Кажется, я начинаю понимать его характер: тот еще шутник и балагур.

Я не успеваю ничего ответить — он хватает пакет и уносится в сторону кухни.

Я оглядываю гостей, пока Эбби закрывает за нами дверь.

Маленький мальчик играет в приставку посреди гостиной. За ним на диване сидит мужчина, на вид лет тридцати, сосредоточенно уткнувшись в телефон. На кухне я замечаю отца Делко, который изучает каждую бутылку, явно довольный моим выбором. Там же три женщины о чем-то болтают, нарезая овощи и поглядывая в духовку. Две из них, похоже, ровесницы Эбби, а третья — моя сверстница — пытается успокоить плачущую малышку на руках.

Все они очень красивые и нарядные сегодня. Даже мужчины постарались. Это прекрасная маленькая семья; я почти завидую им.

Но Делко нигде не видно…

— Давай я заберу вещи?

Я киваю и передаю Эбби пальто. Сумочку я оставила в машине.

— Я принесла вино. Отдала его…

— Стиву. Это мой муж.

Я наблюдаю за ним. Она смотрит на него одновременно с любовью и напускным раздражением. Я едва не прыскаю. Затем чувствую её ладонь у себя на спине.

— Пойдем, я всех представлю!

Я позволяю ей вести меня на кухню, чувствуя легкое волнение. При нашем приближении три женщины одновременно оборачиваются к нам.

— Скайлар, познакомься, это Линда, моя младшая сестра.

Линда на пару секунд отвлекается от духовки, чтобы поприветствовать меня, и улыбается.

— Сандра, моя старшая сестра.

Та салютует мне, осушая свой бокал.

— Подружка Делко? — кивает она в мою сторону.

Эта дамочка не ходит вокруг да около. Линда толкает её локтем, но та игнорирует сестру, ожидая моего ответа.

Я не совсем понимаю, что сказать. Выбираю самый простой вариант.

— Мы друзья.

Так будет лучше.

Она вскидывает бровь и бросает на меня подозрительный взгляд, наливая себе еще. Она мне не верит, но я не спорю.

— А это Бетти! Жена моего племянника, Зака.

Она указывает на мужчину на диване.

— Это мой сын, — уточняет Линда.

Я киваю. Значит, двоюродный брат Делко.

Но где же он сам?

Я не решаюсь спросить.

— А эта маленькая плакса — Лили.

Бетти наклоняет голову к дочери, пытаясь перекричать её всхлипы.

— Поздороваешься, Лили?

Малышка икает и отстраняется от плеча матери, чтобы несмело взглянуть на меня.

— Привет…

Я улыбаюсь ей. Она шмыгает носом и поворачивается к Бетти.

— А кто это?

Она шепчет, стараясь быть незаметной, но я слышу её так отчетливо, будто она спросила меня напрямую.

Я позволяю себе ответить вместо матери:

— Меня зовут Скайлар. Я подруга Делко.

Внезапно её глаза загораются, но на ресницах снова проступают слезы.

— Делко?

Я киваю.

— А тебя как зовут?

Я прекрасно знаю, как её зовут — я же слышала Бетти. Но я даю ей возможность представиться самой.

— Лили. Мне четыре годика.

Она поднимает четыре пальца, показывая свой возраст на случай, если я вдруг не поняла. Я прыскаю и киваю.

— Очень приятно, Лили. И к чему были все эти слезы?

Лили не отвечает, предпочитая снова спрятаться на плече у матери. Вся четверка женщин забавляется её реакцией.

Я пользуюсь моментом, чтобы вмешаться и наконец задать свой вопрос:

— А где Делко?

Эбби улыбается мне; кажется, она заметила, как мне не терпится его увидеть.

— Он ушел за десертом, скоро будет. Признаюсь, я немного припозднилась с готовкой ужина. У меня совсем не осталось времени на мой знаменитый пирог с пеканом, — говорит она с легким чувством вины.

Я киваю. У меня нет другого выбора, кроме как набраться терпения.

Уже семь вечера, когда мы выходим из кондитерской. Дядя поехал со мной, чтобы помочь выбрать десерты.

Магазин пуст, а я на мели.

— Не понимаю, почему ты так настаивал на этом малиновом пироге, — ворчит он. — Он стоит целое состояние. Да и никто не любит малиновые пироги!

Это правда. Но Котенок обожает малиновые пироги. И сегодня я не позволю себе ни единого промаха. Так что, черт возьми, на столе будет этот малиновый пирог.

Я не отвечаю. Голос ко мне вернулся, но молчание стало скорее привычкой, чем необходимостью. Кажется, я начинаю говорить только тогда, когда это жизненно важно. Именно так я решил сообщить матери, что пригласил на ужин гостя. Котенок заслуживала большего, чем быть представленной моей семье на клочке бумаги.

Возвращение моего голоса стало шоком для родителей. Я опасался их реакции, но больше всего — их вопросов. Мне не хотелось говорить лишнего, когда я и сам толком не понимал, что со мной происходит.

Мать расплакалась от радости, но первым меня обнял отец.

Это меня удивило.

Он не из тех, кто открыто говорит о любви или выставляет чувства напоказ. У него всё всегда через шутки и подколы — это его способ показать, что он нас обожает. И если он вдруг перестанет над нами подтрунивать, значит, дело плохо.

Так что да, я был удивлен.

Последний раз я чувствовал его объятия, когда был совсем мальчишкой. Даже когда я закончил школу, отец ограничился лишь коротким, одобрительным похлопыванием по плечу.

Втайне я наслаждался этим объятием и его вечным запахом табака и одеколона — тем самым запахом, который никогда не менялся и напоминал мне о детстве рядом с ним и моей сестрой.

Горло внезапно перехватило.

Словно он снова мной гордился. Будто я сдал еще один гребаный экзамен.

Он заставил меня поклясться, что я больше не замолчу. Я не сдержал усмешки.

Как будто у меня был выбор…

Но я пообещал.

Удивительно, но родители не стали донимать меня расспросами. Может, боялись давить, чтобы я снова не закрылся, как ракушка… На самом деле, никто не рискнул, и все лишь шутили, что наша гостья, должно быть, приложила к этому руку. Будто ей удалось залезть ко мне в голову и починить сломанные детали, сожженные той аварией. Им нравится верить, что она каким-то образом вытащила меня из многолетнего травматического состояния.

Я не посмел им возразить и признаться, что реальность куда мрачнее: она, конечно, помогла, но вся «заслуга» принадлежит человеку, из-за которого не стало Элли.

Им бы это не понравилось. А я не хотел снова разбивать их сердца, вороша старые раны.

Я выхожу из своих мыслей, когда мы наконец добираемся до машины. Скоро сядем за стол, и я гадаю, приехала ли уже Скайлар…

Каждый год вся моя семья собирается на Рождество и День Благодарения, но это первый раз после гибели Элли, когда за столом будет лишний прибор.

Я выдыхаю, пытаясь унять стресс, который зашкаливает.

Чем ближе мы к родительскому дому, тем тяжелее становится комок в желудке. Этот страх никуда не уходит. Страх, что она снова меня отвергнет и что ничего не поможет нам всё исправить. Но мы будем в кругу семьи… Она не посмеет унизить меня при моих близких.

Правда ведь?

Это не в её духе.

Она слишком добрая, слишком чуткая, чтобы причинить кому-то боль. Я это знаю.

Так почему я так дергаюсь?

В итоге мы доезжаем гораздо быстрее, чем мне хотелось бы. Дядя сворачивает на подъездную дорожку, и я мгновенно узнаю её машину.

— О. У нас новый гость, — ликует он.

Я бросаю на дядю испепеляющий взгляд. Его комментарии сейчас — последнее, что мне нужно.

— Гостья, — исправляется он с ехидным видом.

Черт, как же я его ненавижу.

Он со смешком хлопает меня по плечу, вырывает коробку из рук и оставляет одного киснуть в машине.

Наконец я тоже выхожу и поднимаюсь на крыльцо.

Стоит войти, как я сразу чувствую её аромат — запах монои.

Я делаю глубокий вдох и закрываю глаза. Голова идет кругом, я буквально пьянею от её парфюма. Сердце в груди бьется так сильно, что это отдается в висках.

Может быть, когда я заслужу её прощение, когда она наконец позволит мне коснуться её, вся эта тревога исчезнет…

Я вхожу в дом, колеблясь, и её запах ударяет по мне с новой силой. Теперь я чувствую только её, этот дурманящий аромат повсюду. Я не смею поднять голову. Не смею оглядеться, боясь наткнуться на неё взглядом.

Но замечаю, что Лили так и не перестала плакать с моего ухода. Несмотря на нервы, я не могу сдержать улыбку, видя, как её мать пытается её успокоить, бросая на меня виноватые и одновременно забавные взгляды с дивана. Лили гораздо больше похожа на моего кузена Зака, чем на Бетти. Но клянусь, я скорее расцелую эту маленькую блондинистую голову, чем этого придурка Зака.

Я закрываю за собой дверь, краем глаза отмечая остальных гостей на открытой кухне.

И тут я вижу её.

Рядом с моей матерью.

Я замираю, когда наши глаза встречаются; они словно сцепляются, и я не могу отвести взгляд. Это первый раз за много дней, когда мы в одной комнате и она не испепеляет меня своим яростным видом.

Тем не менее, она старается сохранять бесстрастие.

Мои плечи расслабляются; я вынужден признать, что наш разговор по принуждению в библиотеке принес свои плоды.

Я позволяю себе скользнуть взглядом по её силуэту: от ярко-красных губ к черному платью, которое облегает каждый изгиб её тела, и к разрезу, открывающему вид на её бедро. Её грудь тесно прижата в декольте, словно умоляя меня прикоснуться к ней.

Я провожу языком по непривычно сухим губам и с трудом сглатываю. Снова поднимаю взгляд на её лицо — её щеки вспыхнули румянцем.

Кажется, она горит не меньше меня.

Вся тревога мгновенно улетучивается, сменяясь глухим жаром, который разливается в груди. Резкое жжение внизу живота, которое сжимает мои яйца и заставляет член дернуться в брюках…

Я чувствую себя как… Черт.

Я опускаю взгляд на ширинку, и кровь ударяет мне в голову.

Бросив все правила приличия, я несусь в свою комнату на втором этаже, даже не потрудившись поздороваться. Молю всех богов, чтобы никто этого не заметил.

Твою мать, сейчас совсем не время.

Я нервно взъерошиваю свои короткие волосы, меряя комнату шагами и пытаясь унять это напряжение, поселившееся в паху.

В моей спальне темно и тихо, но в голове сейчас так же шумно и суетливо, как на китайском Новом году. С того момента, как я вошел, грохот в груди не утих, став почти оглушительным. Я едва слышу стук в дверь…

Я резко оборачиваюсь, когда она медленно открывается.

Ожидаю увидеть мать или кого угодно еще.

Но только не её.

Похоже, у неё яиц побольше, чем у меня.

Стук её каблуков по полу нарушает тишину, пока она приближается. Я почти механически представляю, как трахаю её, не снимая этих туфель и этих колготок, обтягивающих её ноги…

— Ты не поздороваешься? — подначивает она меня.

Я вздрагиваю.

Она прекрасна. Она великолепна.

И чертовски опасна.

У неё есть власть принять меня или отвергнуть по щелчку пальцев.

Я должен что-то сказать. Что угодно. Еще раз извиниться. Или упасть на колени и умолять о прощении.

Но перед ней, под тяжестью собственной вины, я чувствую себя так, словно голос у меня снова отобрали.

Снизу доносится шум отодвигаемых стульев, на мгновение отвлекая моё внимание от Делко.

Нам пора спускаться к столу, но тишина между нами затягивается, становясь странно тяжелой.

Я догадываюсь, почему он поднялся и заперся здесь, и не знаю, что на меня нашло, когда я пошла за ним. А может, и знаю. Но какая-то часть меня всё ещё так злится на него, что я отказываюсь себе в этом признаться.

Мой взгляд неумолимо тянет к тому, что скрывается под его ремнем, но я поспешно отвожу глаза.

Что я пытаюсь там найти?

Я нервно облизываю губы.

— Нам… нам пора спускаться. У нас будет весь вечер, чтобы обсудить то, о чем мы договорились.

Делко еще раз окидывает меня взглядом с ног до головы, прежде чем кивнуть.

В молчании мы выходим из его комнаты и идем по коридору к лестнице. Кажется, плач Лили наконец утих.

— Лили наконец успокоилась, — замечаю я.

Я робко пытаюсь завязать легкий разговор в надежде разрядить это напряжение между нами и сделать так, чтобы ужин в кругу его семьи прошел как можно лучше.

— Она впервые услышала мой голос, — объясняет он.

Я издаю подобие смешка.

Ну конечно, она всегда знала его только безмолвным. Должно быть, для неё стало шоком увидеть его наконец говорящим спустя столько лет.

Когда мы спускаемся, на нас никто не обращает особого внимания, и слава богу. Вся семья уже в сборе, остались свободными только два стула, стоящие рядом, справа от Стива, который сидит во главе стола. Эбби — слева от него.

Я уступаю Делко место рядом с отцом и сажусь с другой стороны. Затем Эбби предлагает нам всем взять друг друга за руки. В замешательстве я наблюдаю, как остальные выполняют её просьбу; некоторые уже закрыли глаза. Немного смутившись, я следую их примеру и беру за руку Бетти справа от себя. Почти сразу же я чувствую, как Делко сжимает мои пальцы слева.

Я поворачиваюсь к нему, застигнутая врасплох этим внезапным контактом; тело пронзает дрожь от жара его кожи.

Как давно мы не касались друг друга?

Когда Эбби начинает молитву, я отворачиваюсь от него и присоединяюсь к остальным, закрыв глаза.

Мне немного не по себе. Я никогда не молилась перед едой, я не верующая. Но я расслабляюсь, чувствуя, как большой палец Делко едва уловимо поглаживает мою ладонь. Его прикосновение настолько тонкое, что я гадаю, не воображаю ли я себе эти невидимые круги.

Тем не менее, это помогает. Я почти перестаю слышать слова Эбби. Теперь я слышу и чувствую только его рядом с собой. Молитва превращается в фоновый шум, а всё его существо становится оглушительным, заполняя мои чувства.

Я вспоминаю, что именно заставило меня пойти за ним на второй этаж, и внизу живота возникает ощущение, будто я лечу на американских горках. Приятное томление разливается внутри, согревая грудь.

Наконец Эбби благодарит Господа за трапезу и приглашает нас угощаться.

Я открываю глаза, чувствуя легкий стыд — и перед хозяевами дома, и перед самой собой. У меня такое чувство, будто я предаю ту часть себя, которую глубоко ранили и которой всё еще нужно время, чтобы прийти в себя после случившегося.

Мне также требуется мгновение, чтобы осознать: моя рука всё еще в руке Делко.

Я поднимаю голову, чувствуя на себе чьи-то взгляды, и встречаюсь с умиленным взором Эбби и насмешливой улыбкой Сандры. Я поспешно высвобождаю пальцы и прячу горящую ладонь под стол.

Касаться меня при своей семье — при матери — его, кажется, ничуть не смущает. И если быть до конца честной с собой — если позволить себе прояснить мысли — я бы сказала, что он был бы способен взять меня на глазах у всего мира.

Сделал бы это, не зная стыда.

Он касался меня в ресторане. Он касался меня в кафе. Касался, когда встречал в университете. Общественные места никогда не были для него преградой, так что для него значит просто держать меня за руку перед родными?

Пустяк.

Но ведь не каждого человека касаются вот так, при всей семье…

Я доедаю свой десерт в рекордные сроки и помогаю Эбби убирать со стола. Я знаю, что Делко сам выбирал сладости, и ловлю себя на мысли о том, почему здесь оказался именно этот малиновый тарт…

Он был для меня?

Я вздыхаю, составляя тарелки на столешницу.

Конечно, он был для меня.

— Всё было очень вкусно! Спасибо большое за приглашение.

Эбби поворачивается ко мне, отмахиваясь легким жестом руки.

— Благодари Дела. Это он настоял на том, чтобы познакомить тебя с нами.

Я улыбаюсь ей, чувствуя, как краснеют щеки — мне неловко от того, что приходится так бессовестно лгать ей о наших «прекрасных» отношениях с её сыном.

— Расскажи мне немного о себе. Дел дал понять, что ты учишься на психолога?

Я киваю.

— Да. Это мой последний курс. Как только получу диплом, смогу практиковать. Я бы хотела открыть свой собственный кабинет.

Эбби округляет глаза, явно впечатленная, и я усмехаюсь, не без гордости.

— Здесь, в Штатах?

Я подтверждаю это и вздыхаю.

— В идеале — да. Во Франции психологи не так популярны.

Эбби подмигивает мне.

— Я так и знала, что слышу этот легкий акцент.

Я смеюсь вместе с ней и помогаю расставлять тарелки в посудомоечной машине. Делко выбирает именно этот момент, чтобы принести на кухню оставшуюся посуду. И остается здесь…

— Расскажи мне о Франции! Я уже много лет умоляю Стива отвезти меня туда.

Я слышу, как Делко негромко усмехается за моей спиной, и улыбаюсь Эбби.

— Ну, там очень красивые пейзажи, — начинаю я. — На юге очень солнечно. Там бескрайние поля лаванды, виноградники и оливковые рощи.

Эбби выглядит совершенно восторженной от моих слов. Я обещаю себе прислать ей несколько фотографий.

— Похоже на Италию, — делится она со мной.

— Да, — соглашаюсь я. — Я живу совсем недалеко от границы, в городке у моря, вместе с мамой и собакой.

Она выпрямляется, забирая тарелки, которые я ей протягиваю. Её брови нахмурены.

— А твой отец? — спрашивает она неуверенно.

При упоминании моего родителя я поджимаю губы и рискую бросить взгляд в сторону Делко.

— Они развелись, когда я была маленькой. Я не росла с ним, и мама никогда о нем не говорила, — признаюсь я. — Я знала о нем совсем немного, только то, что он американец…

Я не уверена, стоит ли вываливать свои семейные проблемы на незнакомых людей. Я никогда ни с кем не говорила об отце. И уж тем более мне не хочется делать этого сейчас, когда я знаю, в какой трагедии он замешан.

— Он до сих пор американец, — усмехаюсь я. — И живет здесь.

— Правда?

Я киваю, и на лице Эбби отражается любопытство.

— Ты здесь, чтобы навестить его, я полагаю?

Я качаю говолой. Это никогда не входило в мои планы.

— Не совсем. Я приехала в США на учебу, как и моя мама когда-то. Но он недавно узнал, что я здесь. И захотел встретиться.

— Это же здорово!

Эбби выглядит искренне рада за меня. Но радоваться нечему.

Я прекрасно осознаю, что Делко внимательно слушает наш разговор. И от того, как его мать радуется моему воссоединению с Алеком, у него наверняка волосы на теле встают дыбом.

Она его не знала.

В библиотеке она уверяла меня, что приехала в Штаты вовсе не ради него, но всё оказалось даже хуже, чем я думал…

Она выросла без него. Он никогда не был частью её жизни. И я должен был понять это раньше.

Прошло столько лет, прежде чем они встретились…

Они бы никогда не возобновили контакт, если бы судьба не распорядилась иначе. И я мог бы сколько угодно ждать её, но так никогда и не добрался бы до него.

Черт.

Это он сам вышел на неё.

Неужели всё это было лишь гребаным везением? Неужели я мог так никогда и не найти этого ублюдка? Даже со всеми картами на руках я бы не смог его выследить, если бы этот козел не решил восстановить связь со своей дочерью.

Проклятье.

Она согласилась увидеть его спустя столько лет? Зачем она это сделала, если ничто её не обязывало? Должен ли я расцеловать её за то, что она согласилась на эту встречу?

Черт возьми, я это сделаю.

Я выхожу из кухни к остальным гостям в гостиную, где отец предлагает свои знаменитые кубинские сигары, но моё внимание привлекает новый разговор между матерью и Котенком.

Я замедляю шаг на полпути и опираюсь на спинку дивана, повернувшись к ним спиной, чтобы незаметно подслушать:

— Я счастлива, что он встретил тебя. Он уже давно так не открывался людям…

По голосу матери чувствуется, что она настроена более безмятежно и спокойно в отношении меня, чем обычно. Я не вижу лица Котенка и не знаю, что она чувствует, слыша эти слова, но я прекрасно представляю, как она погружена в мысли, обдумывая сказанное.

Я знаю, что был невыносим в последние годы. Я это осознаю. После того, что случилось, я закрылся, как ракушка. Мои родители сильно страдали из-за этой аварии и всего, что за ней последовало.

И я — больше всех.

— Он снова заговорил благодаря тебе, я в этом убеждена.

Я замираю.

Неужели она решится?

Эти выдумки должны были остаться лишь семейной шуткой. Никто не знает о причастности Гарсии к этому «исцелению». Только этого не хватало, чтобы Скайлар выдала ей всё о моих махинациях, досье, планах…

Мне хочется ворваться на кухню и всё прекратить. Но я сдерживаюсь.

Я обещал Котенку, что она для меня больше, чем пешка в плане поимки Гарсии. Что она важна — и важна до сих пор. И ради этого я должен показать, что полностью ей доверяю, чтобы и она могла доверять мне.

— Правда?

Она звучит удивленно.

Конечно, в библиотеке я рассказал ей совсем другое. И я боюсь, она сейчас поймет, что она не единственная, кому я сознательно лгал — я обманываю и собственную семью…

Я слышу, как мать посмеивается над её изумлением, будто её вклад в моё выздоровление очевиден.

— Конечно!

Наступает короткое молчание. Словно время остановилось в ожидании следующей бомбы.

— Он тебе ничего не говорил?

Я стискиваю зубы, заставляя себя стоять на месте, и молюсь, чтобы Скайлар не проговорилась о моих планах на её отца.

— Он… Он просто сказал мне… Ну…, — она колеблется. — Он рассказал мне об аварии и о близких, которых вы потеряли семь лет назад.

Проходит несколько долгих секунд в тишине, которую нарушает лишь звон посуды на кухне и непрекращающийся гул голосов в гостиной. Дыхание перехватывает, я вздрагиваю. Я в шаге от того, чтобы броситься к Котенку и остановить этот надвигающийся крах.

— Его лучший друг и… моя дочь. Моя маленькая Элли…, — уточняет мать — скорее для себя, чем для неё.

Её голос надламывается на имени сестры, и меня ведет в сторону: я слышу это имя из её уст впервые после аварии. Я только сейчас осознал, что оно перестало звучать в стенах этого дома.

Я качаюсь.

— Только Делко выбрался живым, это правда. Изуродованный, обожженный и… травмированный.

Горло болезненно сжимается.

— Мы думали, что авария повредила голосовые связки, но когда пришел диагноз, мы поняли — у него травматический мутизм, — объясняет она. — Мы долго надеялись, что консультации помогут ему вернуть голос.

Мой голос погас, потому что той ночью он оказался бесполезен. Он кричал, умолял, но никто не пришел. Он предпочел исчезнуть, лишь бы больше не сталкиваться с равнодушием.

Зрение мгновенно затуманивается, и я яростно провожу рукой по лицу, смахивая слезы. Но их тут же высушивает раздраженный и сердитый тон матери:

— Но нельзя помочь тому, кто сам не хочет помощи. Он не пошел ни на один прием к врачу, а предпочел уйти в армию… Упрямый осел, он словно искал повода травмировать себя еще сильнее!

Мать была категорически против моего решения служить. Она уже потеряла одного ребенка и была в истерике от мысли, что может не увидеть своего старшего сына — единственного оставшегося у неё ребенка.

После школы я хотел путешествовать: объездить мир, увидеть Латинскую Америку, Европу, Африку… Я хотел вкусить свободы, женщин, у меня были замашки плейбоя. Но после аварии я бросил эти пустые затеи. Жить без Элли и Картера стало казаться глупой мечтой. Нужно было сделать кое-что поважнее. Картер и Элли только что погибли, и ничто не имело смысла, кроме мести и справедливости. Найти этого преступника и отплатить ему тем же. Он сдохнет в тех же условиях.

Я им это обещал. Поклялся на их могилах.

Перепуганная маленькая Лили со своим умоляющим взглядом возвращает меня к реальности, когда бросается мне в руки.

— Можно мне остаться с тобой?

Я криво усмехаюсь, испытывая облегчение от того, что она больше меня не боится, и подхватываю её, усаживая к себе на плечи.

Ну и липучка.

Она заливается смехом, взирая на мир с высоты. Её мать вздыхает, видя её у меня на плечах.

— Лили, перестань приставать к Делко. Мы уходим.

Малышка сердито елозит и колотит меня пятками по груди.

— Нет! Делко сказал, что хочет, чтобы я осталась с ним.

Я этого не говорил.

Ну и проныра, когда захочет.

Но я не спорю. Лишь бросаю насмешливый взгляд на кузена и его жену. Бетти закатывает глаза и протягивает руки, чтобы забрать дочь, которая тут же заходится в крике.

Заводите детей, говорили они...

Мы с отцом провожаем их до крыльца. Я бросаю взгляд в сторону кухни и встречаюсь глазами с Котенком — в них столько жалости, так внезапно… Я отворачиваюсь, раздраженный этим сочувствием в её взоре.

Родители Зака уходят вместе с ними. Лили так и не прекратила истерику, требуя остаться на ночь. Тетя Сандра ждет Uber.

Все мы знаем, что её вечер только начинается. Несмотря на зрелый возраст, она никогда не переставала развлекаться. Она из тех свободных женщин, которым мало одного мужчины. Она отказывается запирать себя в браке и уж тем более слышать не хочет о детях. Ей уже хорошо за пятьдесят, но выглядит она так же свежо, как в свои двадцать. Она тратит деньги только на себя и на обожаемых племянников. Еще в детстве она была моей любимицей.

Звук каблуков за спиной вырывает меня из раздумий. Я оборачиваюсь.

— Мне тоже уже пора идти, — предупреждает Котенок.

Одного взгляда достаточно, чтобы понять: пришло время серьезно обсудить то, что будет дальше.

Мать, стоящая позади неё, хмурит брови и кладет руки ей на плечи.

— Оставайся ночевать. Мы не отпустим тебя одну в такой час!

Я с трудом сдерживаю понимающую улыбку, видя, как Котенок округляет глаза и краснеет от смущения.

Да, это явно не входило в её планы.

— Делко меня проводит.

Все калории, что я поглотил за вечер, внезапно умоляют меня пойти прилечь. Но я воздерживаюсь от шуток. Не сейчас, пока я не буду уверен, что между нами всё улажено.

— Делко одолжит тебе в чем поспать, — отвечает мать. — Я настаиваю. Мне приятно, что ты у нас в гостях.

Мать уводит Котенка обратно в дом. Та стала пунцовой, как рак. На этот раз я уже не скрываю улыбки; опершись на спинку дивана и скрестив руки на груди, я наблюдаю, как она нервно переминается с ноги на ногу.

— Я не хочу мешать…

Мать отмахивается.

— Нам только в радость.

Она оглядывается, что-то ища.

— А где твой отец?

— Наверху.

Я киваю на потолок, и она на мгновение замирает, словно смакуя звук моего голоса, тающий в воздухе. Прежде чем подняться по лестнице, она обращается к Скайлар:

— Чувствуй себя как дома!

И исчезает на втором этаже.

Котенок бросает на меня неуверенный взгляд.

Чувствуй себя как дома, Котенок…

Я разжимаю руки и отлепляюсь от спинки дивана.

Пора поговорить.

Он пожирает меня взглядом. Буквально.

И мне приходится делать над собой усилие, чтобы притвориться, будто я этого не замечаю. Хуже того — будто это не производит на меня того эффекта, на который он рассчитывает.

— Итак…, — начинаю я, уставившись на носки своих туфель. — Что нам делать с полицией?

Делко бросает быстрый взгляд в сторону второго этажа и на мгновение уходит в свои мысли, созерцая лестницу, прежде чем найти ответ.

— Говори правду.

Я резко вскидываю голову, широко раскрыв глаза. Он это серьезно?!

— Что?

— Рассказывай всё.

— Ты хочешь, чтобы я сдала тебя полиции?!

Насмешливая улыбка кривит уголок его губ. Да что с ним такое?

— Кто убил Эндрю, Скай?

Его вопрос кажется глупым. И это меня злит.

— Ты!

Его улыбка становится шире, обнажая ровные белые зубы. Он вскидывает бровь.

— Ты в этом уверена?

Я хмурюсь. Он что, с ума сошел? Если не он, то кто?

— Что ты имеешь в виду?

Его взгляд становится более настойчивым. Зрачки блестят, как у ребенка в рождественское утро. И мне страшно даже представить, какая еще безумная идея пришла ему в голову.

— Ты ведь не знаешь, кто был под тем шлемом…

Он делает шаг в мою сторону, возвышаясь надо мной всем своим ростом. Осторожно, почти ласково, его пальцы обхватывают мой подбородок, заставляя смотреть ему прямо в глаза. Подушечкой большого пальца он проводит по моим губам — так легко и невесомо, что если бы я не видела этого своими глазами, то подумала бы, что мне это снится.

— Рассказывай правду о том, что ты ВИДЕЛА, — поясняет он. — А не о том, что ты ЗНАЕШЬ.

Я молчу.

То, что он предлагает, настолько же сбивает с толку, насколько это умно. Но не это пригвоздило меня к месту. А то, как он смотрит на меня теперь, когда его родные разошлись и мы остались одни — будто я восьмое чудо света.

Я чувствую это: как пылают щеки, как горит в груди. Тот внутренний конфликт, что не утихает с самой минуты его появления на пороге этим вечером, продолжает бушевать внутри. Битва между этим всё еще неистовым желанием, которое я к нему испытываю, и всей той болью и горечью, что он мне причинил, потому что…

А что, если всё это снова ложь?

Его палец задерживается на моих губах, а затем проникает между ними, касаясь языка. Этот жест окончательно подтачивает остатки моих барьеров и моей воли, и я смыкаю губы вокруг его пальца.

Его глаза не отрываются от моих, и внезапно воздух вокруг нас становится тяжелым и наэлектризованным, как в грозовую летнюю ночь. Густым и влажным. Совсем как мои трусики.

Делко убирает палец, чтобы предложить мне свои губы. Всхлип срывается с моих уст, когда я наконец пробую их на вкус — такие же горячие и властные, как в том последнем горько-сладком воспоминании.

Его ладони скользят вниз по моим изгибам, а затем намертво вцепляются в бедра, вжимая моё тело в своё, заставляя почувствовать его возбуждение.

Поцелуй становится более требовательным. Интенсивным.

Его язык сплетается с моим, и в этом порыве он толкает меня за бедра, заставляя отступить. Я пячусь вслепую, поглощенная его поцелуями, позволяя ему вести меня туда, куда он хочет. Мои ноги упираются в журнальный столик, и я невольно стону ему в губы.

Мои руки осмеливаются коснуться его в ответ: я чувствую твердость его мышц, силу его тела, прежде чем мои ладони задерживаются на его животе, всего в нескольких сантиметрах от его напряженной плоти, скрытой тканью брюк.

Я провожу пальцем вдоль его члена через ткань и вижу, как напрягается его лицо от моего прикосновения.

— Больно? — спрашиваю я.

Делко кивает, и меня охватывает странное удовлетворение от мысли, что я заставляю его страдать — хоть в чем-то — в ответ.

— Вот и хорошо, — шепчу я.

В его глазах вспыхивает вызов, и он внезапно расстегивает ширинку — чистая провокация.

Я бросаю тревожный взгляд в сторону лестницы, но его пальцы снова хватают меня за подбородок, отвлекая от страхов и заставляя сосредоточиться только на нем.

Он уже зарылся лицом в мою шею, вдыхая мой запах. Его губы целуют яремную вену, язык лижет ключицу, и меня прошибает дрожь, будто электрический ток прошел по позвоночнику и скрутил все внутренности.

У меня перехватывает дыхание, когда его рот мигрирует к моей груди. Он на несколько секунд задерживается на ложбинке декольте, целуя разгоряченную кожу, прежде чем отодвинуть ткань и сомкнуть губы вокруг моего затвердевшего соска.

Я непроизвольно выгибаюсь и стону от наслаждения, отдаваясь ему, побуждая брать меня сильнее, глубже, дольше.

Мои пальцы теряются в его волосах и судорожно вцепляются в них.

— Делко…, — задыхаюсь я. — Не здесь…

Он почти рычит от недовольства, обжигая мой сосок горячим дыханием, давая понять, что не намерен двигаться с места.

Кончиком указательного пальца он стягивает бретельки моего платья. Моя набухшая от возбуждения грудь обнажается, и его рот становится еще более жадным, голодным. Он наслаждается этим участком кожи, прикусывая его, чтобы вырвать у меня стон.

Один за другим мои соски становятся мучительно чувствительными.

С влажным звуком он отрывается от меня, оставляя меня тяжело дышащей, с пылающей грудью и сердцем, которое так сильно колотит по ребрам, что в ушах стоит гул. Его большие пальцы ласкают кончики моих грудей, словно пытаясь успокоить их после того, что он только что с ними делал, при этом он ни на секунду не отводит от меня взгляда.

Красивый. Свирепый. Дикий.

Он хочет меня, заявить на меня свои права. И я осознаю… глядя на него, я вижу всё, что потеряла за эти последние дни.

Но я не могу заставить себя просто забыть всё, что он совершил — что он сделал с нами: со мной и со всеми остальными. Всё то, что я сознательно предпочитала не замечать — нападения, убийства, замаскированные под несчастные случаи. Я предпочитала закрывать глаза, лишь бы не признавать, кем он был на самом деле; всё то, что я так любила.

— Не думай, что всё прощено…, — сообщаю я ему. — Я всё еще злюсь на тебя.

Его черты смягчаются и становятся печальными, будто в тот момент, когда слова сорвались с моих губ, внутри него что-то сломалось.

Он отрывается от моей груди и крепко обхватывает меня руками, уткнувшись лицом в мою шею.

— И мне искренне жаль, Котенок, — шепчет он.

Его дыхание посылает дрожь по всему телу, когда это извинение скользит по моей коже.

Я позволяю его языку проникнуть в мой рот, захватывая его, подчиняя себе. Наши языки ласкают друг друга в бесконечном танце, в то время как его напряженное естество мучительно давит на мой живот.

Мы оба тяжело дышим, сгорая от желания. Я хватаюсь за край его джемпера, чтобы снять его. Он бросает одежду на пол и заводит руки мне за спину, нащупывая молнию на моем платье.

Делко пожирает меня глазами, наблюдая, как я раздеваюсь для него, позволяя платью скользнуть по телу и упасть у моих ног.

Почти голая, в одних лишь стрингах и на каблуках, я бросаю быстрый взгляд на его член, выступающий из боксеров. Капля спермы появляется на кончике, и я позволяю себе игриво провести по ней пальцем, а затем кладу его в рот, не сводя с Делко глаз.

Его вкус заполняет рот — терпкий и мускусный.

Его кубики пресса сокращаются при виде этого, заставляя его плоть дернуться; кажется, он готов взорваться в любой момент.

Я стягиваю с него брюки и белье, и вот он стоит передо мной совершенно нагой — весь из мускулов, идеально сложенный, как греческая статуя.

Дразня его, я обхватываю его напряженный член у основания и притягиваю к себе, словно поводок, за который дергают, требуя подчинения. Я бесцеремонно сжимаю его в пальцах.

Меня охватывает чувство удовлетворения, когда его челюсть сжимается от боли, а он пронзает меня взглядом — холодным и похотливым одновременно.

Довольная своей «пыткой», я опускаюсь на ковер в гостиной, широко раздвигая бедра. Сдвинув белье в сторону, я открываю ему вид на свои припухшие, влажные складки. Его горящий взор падает на мою обнаженную киску, и я чувствую резкое сокращение внутри, предвкушая то, что будет дальше.

Теперь, когда нас скрывает диван, страх быть застигнутыми его родителями больше не беспокоит меня.

Делко смотрит на меня. Голодный. Нетерпеливый.

Я не могу удержаться и провожу пальцем по себе, вздрагивая от прикосновения к чувствительному клитору.

Его глаза завороженно следят за моими движениями, и я снова приковываю его внимание к себе, посасывая указательный палец.

— Иди сюда…

Я пробую себя на вкус с дразнящим видом, не боясь пройтись языком по пальцу снова и снова. Я подзуживаю его, распаляю и возбуждаю, пока его глаза совсем не темнеют.

Затем он падает на колени, его рот впивается в меня, и я вскрикиваю, откидывая голову назад. Мои бедра извиваются под его жадными губами, пока язык терзает чувствительную точку.

Он заходит к самому входу в вагину, но не проникает внутрь, выпивая меня до капли. Его язык повсюду, между каждой складкой — нежный и обжигающий. Мои пальцы теряются в его волосах и сжимаются на коротких прядях, пока я извиваюсь под его губами.

То ли притягивая его к себе.

То ли пытаясь оттолкнуть.

Я уже сама не знаю.

Моё тело — это сплошной огонь и конвульсии, и только его руки под моими ногами удерживают меня на месте. Между моих бедер бушует настоящий вулкан, и у меня кружится голова, когда я чувствую приближение разрядки.

Я на краю бездны, почти готова сорваться… Но моё наслаждение внезапно испаряется, когда я слышу приближающиеся шаги.

Она резко поворачивает голову в сторону кухни. Её тело напрягается, мышцы каменеют, и она сжимается, подтянув ноги, словно маленькая мышка.

Я перестаю ласкать её, проследив за её взглядом, и только сейчас замечаю свет в кухне…

Тут же я прижимаю ладонь к её рту, чтобы пресечь любой звук, и удерживаю её неподвижно на ковре.

Я продолжаю работать языком. В полной тишине.

Её глаза расширяются, в них застыла почти мольба. Целый вихрь противоречивых эмоций проносится на её лице: она велит мне немедленно прекратить, но в то же время умоляет не бросать её сейчас.

Мой язык пробует её — медленно, но с неистовой интенсивностью. Её тело натянуто, как тетива лука, вынужденное переживать это наслаждение молча.

В кухне зашумела вода, и я молю Господа, чтобы этот человек — кто бы он ни был — поскорее убрался.

Котенок на грани.

Я чувствую, как её киска дрожит под моими губами, и понимаю, что она вот-вот сорвется. Я убираю язык, мгновенно заменяя его двумя пальцами, входящими глубоко в неё.

Я чувствую, как её дыхание замирает под моей ладонью, которая заставляет её быть тихой и покорной. Я не прекращаю движений, пока её взгляд не затуманивается от пронзительного, ослепляющего оргазма. Она извивается под моими губами, содрогаясь всем телом, и вцепляется в мои волосы, дрожащая, измученная удовольствием, будто пытаясь за что-то удержаться. Она из последних сил хранит молчание, чтобы никого не спугнуть, но внутри неё сейчас бушует настоящий концерт экстаза. Обжигающий и сокрушительный.

Моё лицо так плотно прижато к ней, что я едва не задыхаюсь; я нахожусь в самом эпицентре, чувствуя, как её соки изливаются прямо мне на язык.

Божественно.

Её плоть неистово пульсирует вокруг моих пальцев, которые продолжают свой ритм, уходя всё глубже.

Последняя волна удовольствия накрывает её как раз в тот момент, когда свет гаснет и шаги удаляются к лестнице. Когда наверху хлопает дверь, Котенок разражается беззвучными рыданиями, уткнувшись в мою ладонь, которая всё еще призывает её к тишине.

Я напрягаюсь и замираю, убирая руку, чтобы дать ей вздохнуть. Обеспокоенный, я хмурюсь и приподнимаюсь, позволяя ей опустить ноги.

Ей больно? Я сделал ей больно?

Дыши, Котенок.

Я вынимаю пальцы и уже хочу отстраниться, чтобы осмотреть её, но она хватает меня за руки, притягивая к себе, и я снова оказываюсь между её бедер.

— Нет, останься… Останься…, — шепчет она сквозь слезы.

Она замечает мой встревоженный вид и вытирает лицо.

— Всё хорошо. Это было просто… идеально.

Когда смысл её слов доходит до сознания, мои мышцы расслабляются, и тело обмякает от облегчения.

Я вскидываю бровь и, подавляя улыбку, впиваюсь в её губы. От её помады и туши после всего этого не осталось и следа.

Её руки смыкаются у меня на затылке, притягивая еще ближе. Наши рты встречаются в жадном поцелуе, языки сплетаются — нам всё мало.

Она по-прежнему злится на меня, и я жду, что всё это может прекратиться в любую секунду. Но я не отказываю себе в удовольствии, пока оно длится.

Этого никогда не будет достаточно. Никогда.

Когда она отстраняется, чтобы перевести дух, её взгляд падает на мой подбородок, а затем — на её промокшие бедра.

— Мне жаль…

Мои губы растягиваются в насмешливой улыбке, когда я вижу её смущение при виде моего лица, буквально залитого ею.

Я ложусь рядом и притягиваю её к себе. Моя рука скользит по её спине, я пересчитываю пальцами каждый позвонок до самой поясницы. Она пытается восстановить дыхание, прижавшись к моей груди, а её пальцы обводят контуры моего мокрого пресса.

— Не извиняйся.

Мой член гордо дергается, прижатый к животу.

Это заставляет её тихо рассмеяться, и её пальцы перемещаются с живота на моё достоинство, которое и не думало опадать, терпеливо дожидаясь своей очереди.

Кончик её указательного пальца томно прохаживается по всей длине. Она обводит каждую венку, каждый рельеф, будто впечатывая их в память. Эти ленивые ласки сводят меня с ума.

Желваки на моих челюстях перекатываются, когда я сглатываю.

Черт.

Она поднимает голову, и на её лице расцветает лукавая улыбка — она видит, какой эффект производят её касания.

Не сводя с меня глаз, она обхватывает мой ствол. Он кажется тяжелым в её руке, и она забавляется, взвешивая его, словно игрушку.

Медленно она начинает ласкать меня.

На самом деле, она скорее заново открывает меня для себя, чем просто мастурбирует. Но я не могу не закрыть глаза, отдаваясь ощущениям.

Спустя несколько минут этой очаровательной пытки я понимаю, что неплохо бы привести нас в порядок, прежде чем я окончательно потеряю голову.

Нехотя я перехватываю её запястье, останавливая её, и приподнимаюсь на локте, чтобы поцеловать. Когда я встаю, она садится, застенчиво подтянув колени к груди.

Я вытягиваю несколько салфеток из коробки на столике и опускаюсь перед ней, чтобы промокнуть капли на её бедрах. Я очищаю её от влаги, которая медленно сочится из её покрасневшей и припухшей от возбуждения киски. Затем беру еще салфетки и вытираюсь сам.

— Поднимемся? — предлагает она.

Я криво усмехаюсь и киваю.

Она встает и на цыпочках семенит к нашим вещам, оставшись в одних трусиках. Я сверлю взглядом её круглые ягодицы, которые провокационно покачиваются при каждом шаге.

Я подбираю остальную одежду и следую за ней на второй этаж.

Когда я просыпаюсь, кажется, будто с моих плеч сняли огромный груз.

Я снова обрел себя.

И она всё ещё со мной.

Однако, когда я провожу рукой по постели, простыни оказываются холодными. Я нащупываю лишь пустоту.

Черт.

Она ушла.

Я открываю глаза и щурюсь от солнечных лучей. Оглядываюсь: радио-будильник показывает десять утра. Я вздыхаю и тру лицо, раздраженный тем, что не нашел её в своей кровати. Сбрасываю одеяло, натягиваю боксеры, фантазируя о том, что застану её на кухне за завтраком.

Я скатываюсь по лестнице в гостиную, как ребенок в рождественское утро. После того как вчера вечером я «распаковал» свой подарок…

Но её там нет.

Я подхожу к окну и раздвигаю шторы, чтобы осмотреть крыльцо. Хмурюсь, не увидев её машины на дорожке.

Что на неё нашло?!

Она испугалась?

Может, ей нужно время…

— Она только что уехала.

Я резко поворачиваю голову к кухне. Мама пьет кофе, пытаясь спрятать улыбку в чашке.

— Она сказала, что оставила тебе записку перед уходом. Ты не видел?

Записка?

Я бросаю взгляд наверх, а затем снова перевожу внимание на мать.

Вчера вечером она была слишком болтлива. Стоило мне привести девушку в дом, как она тут же выложила ей всю нашу семейную историю.

Скайлар и так всё знала, в любом случае. Но тем не менее.

Я всё еще злюсь на мать. Обида комом стоит в горле, и я не могу сдержать глухое рычание:

— Ты ей всё рассказала.

Её лицо меняется от моего обвиняющего тона — и улыбка исчезает, — будто я плеснул ей в лицо смертельным ядом. Чашка с кофе с силой бьется о деревянный стол, несколько капель вылетают наружу и разлетаются по поверхности.

— Делко…, — шепчет она, потрясенная моим внезапным гневом.

Она подходит ко мне, кутаясь в тот самый халат, который носит с тех пор, как я был маленьким. Но я слишком раздражен, чтобы позволить ностальгии сбить меня с толку.

— Ты рассказала ей об аварии, — уточняю я. — Ты не должна была этого делать.

Её брови недоуменно ползут вверх.

— О чем ты говоришь? — шепчет она. — Не мели чепухи, вы ведь уже это обсуждали.

Я почти вне себя.

Я допускаю, что она не понимает моего гнева. Скайлар и так всё знала, так какая разница, если мать снова подняла эту тему?

Но во мне говорит страх. Страх снова разрушить свою семью, всколыхнув болезненные воспоминания, если они узнают, КТО на самом деле убил их дочь.

Что они подумают о моих планах на него? О его связи со Скайлар?

Эта тема касалась только нас. Речь идет о моей жизни, о моих отношениях, о моей… женщине.

— Это разговор, который тебя не касается, — выплевываю я сквозь зубы.

Черты её лица ожесточаются, и я понимаю, что она тоже разозлилась.

— Это была МОЯ дочь!

В её карих глазах застыла обида, а в голосе слышится безмерная боль. В следующую секунду мне становится не по себе, и мой гнев угасает, хотя и не исчезает совсем.

— Это моя история точно так же, как и твоя.

Она бросает мне это в лицо, как удар в грудь.

Иногда я забываю, что эта авария коснулась не только меня, что страдала вся моя семья — и она, без сомнения, больше всех. Она была самой сильной из нас.

Моя мать не получила никакой психологической помощи после того, что случилось. Меня даже не было рядом с ней; её приоритетом было моё восстановление и сохранение нашего домашнего очага. Она всегда ставила других выше себя. А я, эгоистично закрывшись в себе, не видел ничего, кроме ярости своих мыслей и снедавшего меня гнева. Я предпочел уйти — сбежать.

— Никогда больше не говори мне такого, Делко.

Я сглатываю и закрываю рот.

Я позволяю ей воспитывать меня, пока горло мучительно сжимается, не давая горю захлестнуть меня с головой.

Прости меня.

Но она же моя мать — она видит мои слезы еще до того, как они появляются, и её взгляд постепенно теплеет.

Она обнимает меня.

Я принимаю её утешительные объятия и роняю голову ей на плечо. Глаза жжет, но её запах — теплый и родной — уже утешает меня.

Слезы катятся по щекам, и я больше не могу сдерживать рыдания в груди. Они вырываются наружу, сотрясая моё тело. Я плачу в объятиях матери впервые за долгие годы. Теперь, когда всё тайное стало явным и скоро закончится, стена из желчи, которая заставляла меня двигаться вперед последние семь лет, рухнула.

Её руки гладят меня по спине, успокаивая и обещая вечную любовь, пока я вцепляюсь в её халат, как ребенок в плюшевого мишку. Плечо, которое когда-то принимало мои младенческие слезы, теперь принимает мои взрослые слезы, и мне стыдно за то, что я так мало ценил её все эти семь лет. Она исполнила свой материнский долг, а я свой — провалил.

— Прости меня, — шепчу я. — Прости.

Когда я отстраняюсь, чтобы поцеловать её в макушку, она вытирает мои щеки большими пальцами и вздрагивает, на несколько секунд задержавшись на моем шраме.

Она снова оказывается сильнее меня: в её покрасневших глазах нет слез. Она улыбается мне так, будто я не говорил ей самых обидных слов, которые только можно сказать матери — что смерть её дочери её не касается… Она просто поплотнее запахивает халат, как ни в чем не бывало, и прощает меня.

— Пойду сварю кофе для твоего отца.

Я смотрю ей вслед, и она, должно быть, чувствует мой взгляд.

— И отнесешь мой ковер в химчистку, пожалуйста, дорогой.

Я замираю, бросая взгляд на ковер в гостиной, и замечаю примятое кольцо ворса, который больше не кажется таким пушистым, как вчера.

Я неловко провожу рукой по волосам, после чего на четвертой скорости взлетаю на второй этаж.

В своей комнате я замечаю клочок бумаги на тумбочке. Хватаю его, немного волнуясь, и разворачиваю:

«Спасибо за приглашение и вечер.

Я поехала домой поговорить с мамой… Не хотела тебя будить.

Котенок»

Я не могу сдержать улыбку, которая растягивает мои губы, когда вижу внизу записки имя, которым я её называю.

Котенок.

Я прекрасно понимаю, что она всё еще злится на меня за то, что я использовал её, за всё, что я совершил и скрывал. Но я всегда знал, что она умна и всё поймет.

Сказать ей, что я раскаиваюсь во всём содеянном только ради её прощения, было бы ложью. Ни одна из этих смертей не преследует меня, когда я вижу своё отражение в зеркале, и не мешает мне спать по ночам. Они заслужили то, что с ними случилось. Все до единого.

Те «игры» с насилием, которыми Нейт и его братство развлекались на своих студенческих вечеринках, наверняка оставили после себя множество жертв и разрушили немало жизней. Попытка посягнуть на Котенка стала последней каплей. И то, что я лишил его жизни — небольшая цена, если это спасет других.

Эндрю был всего лишь соучастником и ни разу не был тем невинным парнем, за которого пытался себя выдавать…

Я складываю записку и осторожно убираю её в ящик прикроватной тумбочки.

Ей нужно время, чтобы переварить всё это.

Я понимаю…

Я сказал ей прямо в глаза о своих намерениях отомстить за смерть Элли и Картера, наказав её отца за то, что он с нами сделал. И она не собирается мне мешать.

Сначала это меня удивило. Даже выбило из колеи.

Кто вообще согласится на казнь собственного отца?

Но потом я вспомнил, что она приехала в Штаты не ради него. Что она его почти не знала.

Мне потребуется время, чтобы уложить эту информацию в голове.

Я ошибался с самого начала…

Сразу становится ясно: новость о том, что какой-то незнакомец скоро умрет, кажется уже не такой пугающей. Ну, разве что немного странной.

Если эта пресловутая Кристен сделала то, о чем я её просил, то у Котенка нет никаких причин мешать мне довести до конца планы относительно её отца.

Котенку нужно поговорить с матерью о семейных тайнах, которые меня не касаются. Но мне жизненно необходимо увидеть её — пусть даже через окно, или подслушать за дверью, если придется.

Я быстро собираюсь и сбегаю по лестнице.

— Не забудь про мой ковер!

Я хлопаю дверью.

Я не сомкнула глаз всю ночь.

Только и делала, что прокручивала всё в голове, то и дело ворочаясь в объятиях Делко. И беспокоила меня вовсе не судьба отца…

Я с ужасом ждала допроса, который должен состояться через несколько дней. Мне страшно сболтнуть что-то не то и подставить нас обоих вопреки собственной воле. Всю ночь я выдумывала возможные вопросы и бесполезно репетировала ответы на них.

В какой-то момент я заставила себя лежать неподвижно, чтобы не разбудить Делко, и в итоге забылась сном всего на пару часов.

Меня разбудил шум кофемашины. Я выбралась из объятий Делко — нехотя, должна признаться, — чтобы найти Эбби на кухне. Поблагодарив её за вечер, я сбежала, как воришка.

Я вздыхаю, захлопывая дверь своей квартиры, скидываю каблуки и первым делом иду в душ.

Серьезный разговор с матерью больше не может ждать. Разговор о ней, о её жизни с Алеком, о том, через что ей пришлось пройти рядом с ним. Я слишком долго тянула с этим после того, как узнала правду.

Я хотела знать, всегда ли он был таким подонком.

Это какое-то болезненное желание — захотеть возненавидеть его ещё сильнее.

Я не услышала об этом человеке ничего хорошего ни от Кристен, ни от Делко, ни из собственных наблюдений. Да и у мамы, кажется, остались не самые лучшие воспоминания…

После быстрого душа я возвращаюсь в гостиную, забираю телефон и сажусь на диван, чувствуя нарастающую тревогу. Во Франции сейчас должно быть около шести вечера. Выдохнув, я нажимаю кнопку вызова.

Два гудка, и она берет трубку.

— Привет, дорогая! Как ты?

Звук её голоса заставляет меня невольно улыбнуться, хотя на душе становится тоскливо…

Я скучаю по ней. Скорее бы наступили рождественские каникулы, чтобы встретиться.

— Привет, мам. Всё хорошо… Я тебя не отвлекаю?

Я слышу, как на другом конце провода она хрустит чем-то похожим на чипсы.

— Да вот, собиралась кино посмотреть…

Она прерывается, чтобы прикрикнуть на Спуки, чтобы тот слез с дивана. Я не могу сдержать смешок.

По нему я тоже скучаю. Он прекрасно знает, что ему нельзя на диван, но всегда находит способ запрыгнуть туда, стоит маме отвернуться.

— Что смотреть собралась? — спрашиваю я из любопытства.

Я почти слышу, как в её голове крутятся шестеренки, пока она соображает.

— Ещё не выбрала. А у тебя как? Учеба? Подруги? Любовные дела… — говорит она лукавым тоном. — Рассказывай, что там у тебя.

Я поджимаю губы, мне немного неловко снова заводить речь о Делко, и я чувствую, как краснеют щеки. И правда, я ведь ещё не говорила ей, что мы помирились.

Пора.

— Ну… он пригласил меня на ужин к своим родителям вчера вечером.

Я уже чувствую, как она там улыбается. Поэтому продолжаю:

— Там была вся его семья…

Она перебивает меня, засыпая вопросами, вся в предвкушении:

— И как родители? Милые?

Я усмехаюсь. Мы как две девчонки-подростки, обсуждающие парней. Кажется, в этот момент мы ими и являемся.

— Да… Его мать очень добрая, а отец забавный. Мы пообщались, узнали друг друга получше…

Я слышу, как она закидывает в рот очередную порцию чипсов, ожидая подробностей и подгоняя меня короткими «угу» и «да-да».

Я делаю глубокий вдох. Я не забыла, ради чего затеяла этот звонок.

— Мам, я звоню не из-за этого, — прерываю я её, чтобы завладеть всем вниманием. — Несколько дней назад кое-что случилось…

Она перестает жевать, мгновенно насторожившись. Я прямо вижу, как она хмурит брови и как напрягается её лицо. Её голос становится жестче, когда она снова приказывает собаке слезть с дивана.

— Ты меня пугаешь. Что происходит?

Она скоро решит, что отправить меня сюда было плохой идеей, если я буду звонить ей только с плохими новостями.

Я кладу телефон на журнальный столик перед собой и включаю громкую связь, устраиваясь поудобнее. Подтягиваю колени к груди и обхватываю их руками. Словно пытаюсь защититься от того, что сейчас услышу.

— Я снова видела Алека, ты же знаешь.

Она недовольно бурчит «да», явно не в восторге от темы, и снова хрустит чипсом.

— Он пригласил меня на обед, и я познакомилась с его… новой женой.

Я замолкаю, ловя малейшую реакцию в трубке. Тишина. Тогда я продолжаю, нервно теребя нитки на банном полотенце:

— Сначала я ничего не заметила… но потом узнала, что он её бьет.

Я слышу её вздох. Дыхание дрожащее — то ли от волнения, то ли от злости. А может, всё вместе. Может, она злится и на меня. На него. На саму себя за то, что оставила меня одну за тысячи километров.

— Мам, я хочу, чтобы ты рассказала мне, что тогда произошло. Настоящую причину развода.

— Он тебя тронул? — перебивает она в панике.

Её тревога в этот миг стоит тысячи слов. Я закрываю глаза, чувствуя, как комок подступает к горлу, когда в сознании всплывает образ раненой матери.

Я не хочу пугать её ещё сильнее. Не хочу признаваться, что следы его пальцев всё ещё на мне, что у меня есть живое доказательство его неконтролируемой агрессии.

Я сглатываю, чтобы унять боль, мешающую говорить.

— Нет, — лгу я. — Он просто вышел из себя, когда узнал, что я рассказала тебе о нем. И всё…

Я хочу пообещать ей, что он не причинил мне вреда, чтобы она ни о чем не беспокоилась.

— Я просто хочу знать правду, раз и навсегда.

Её молчание выдает нерешительность. Я чувствую, как ей претит сама мысль о том, чтобы ворошить эти старые воспоминания.

— Пожалуйста…, — шепчу я. — Он не заслуживает того, чтобы ты старалась приукрасить его образ. Мне не нужен отец, мам. У меня есть ты, и этого достаточно.

Горло перехватывает; мне больно от мысли, что она страдала, а я в то время ничем не могла ей помочь.

— Ты сама говорила — он мне не нужен. Никогда не был нужен.

Мне бы так хотелось, чтобы хоть раз всё было хорошо у всех: чтобы Делко больше не терзало его прошлое, чтобы Кристен с детьми выбрались из этой невыносимой ситуации.

В конце концов, я бы предпочла вообще никогда не знать своего отца… Всё было бы гораздо проще.

Для меня.

Я слышу в трубке обреченный вздох матери. Сглатываю, пытаясь унять давящую боль в горле, и выпрямляюсь, внимательно слушая.

Мороз пробегает по коже, едва она начинает вспоминать первые годы моей жизни:

— Кажется, он не всегда был таким.

Она делает короткую паузу, погружаясь в прошлое.

— Когда я встретила его, он только-только записался в армию. Тогда я училась по программе обмена и уехала на семестр в Штаты. Он не был студентом — просто друг одного знакомого, и мы сразу друг другу понравились!

На последних словах она горько усмехается. В её тоне слышится насмешка, почти презрение. Будто она мечтает, чтобы этого никогда не случалось…

— Весь семестр мы ходили вокруг да около, а потом мне пришлось вернуться во Францию. Мы продолжали переписываться — это длилось почти год. И однажды, вернувшись со службы, он приехал ко мне во Францию. И сделал предложение…

Она замолкает, когда её голос срывается на высокой ноте, и я понимаю, что она сдерживает слезы. Мне тут же становится стыдно, что я заставляю её переживать всё это заново. Её слез достаточно, чтобы я возненавидела его ещё сильнее.

— Мам…

Я собираюсь утешить её, сказать что-то, но она перебивает меня, не давая вставить ни слова.

— Ты родилась в тот же год, и ты стала самым прекрасным, что когда-либо случалось в моей жизни. Никогда в этом не сомневайся. Хорошо?

В её голосе слышны слезы, и всё же она старается успокоить меня.

Комок в горле подступает к глазам, они наполняются слезами, и я киваю — будто она может это увидеть.

— Вскоре после родов ему пришлось уехать на миссию в Афганистан, а когда он вернулся, то был уже другим человеком. Его раздражала любая мелочь, он мгновенно заводился и постоянно орал на меня из-за пустяков… Я не знаю, что там произошло, и не хотела знать. Я говорила себе, что мы должны быть рядом, что у него тяжелая работа. Поэтому я терпела и сносила всё молча, чтобы продолжать заботиться о тебе.

Я ненавижу то, что она мне рассказывает. Она не заслуживала такого отношения — ни одна женщина этого не заслуживает. И всё же я догадываюсь, что худшее впереди, и мне уже больно это слышать.

— А потом, однажды, он ударил меня. Из-за того, что ты ела недостаточно аккуратно, по его мнению.

Я хмурюсь, охваченная ужасом и гневом. Внезапно она издает безрадостный смешок, высмеивая ту нелепую реакцию Алека.

— Ты ведь была совсем крохой!

Какой же он ублюдок.

— Это продолжалось несколько лет. Тебя он тронуть не мог, поэтому я отдувалась за двоих. Пока ты не подросла и не пошла в школу. Вот тогда он начал переходить все границы.

Голос матери становится серьезнее, и я чувствую, как она из последних сил старается держаться.

— Он начал поднимать руку и на тебя тоже. Либо потому, что ты училась не так быстро, как ему хотелось, либо потому, что ты была «недостаточно способной», по его словам.

Я этого не помню…

И в каком-то смысле я этому рада. Благодарна своей памяти за то, что она решила спрятать эти воспоминания так глубоко, что ничто не смогло вытащить их на поверхность даже сейчас.

Я не знаю, что сказать, я просто ошарашена. Что за человек бьет ребенка под предлогом того, что тот «медленно учится»?

Меня тошнит от мысли, что сыновья Кристен, возможно, живут в таком же аду.

Надеюсь, что нет…

— Это было единственное, чего я не могла вынести, — продолжает мама. — Я корила себя за то, что не выставила его раньше, но я не хотела лишать тебя отца. Пока он не трогал тебя, я за тебя не боялась…

На этих словах она разрыдалась, и я едва удерживаюсь, чтобы не заплакать вслед за ней.

— Прости меня, Скай…

Её надломленный голос превращается в шепот, и грудь болезненно сдавливает.

— Тебе не за что извиняться, мам. Это я виновата, что позволила ему вернуться в нашу жизнь. Но я его больше не увижу, обещаю тебе…

Мне бы так хотелось, чтобы она сейчас была рядом, чтобы я могла обнять её и поклясться: всё это окончательно осталось в прошлом. Алек больше никогда не будет частью нашей жизни.

Ничьей жизни.

Обещание, которое я дала матери, кажется, успокаивает её; она берет паузу, чтобы прийти в себя и вытереть слезы.

Не желая больше задерживаться на этой истории, мы робко переводим разговор на более легкие темы.

Я больше не увижу Алека, и этого ей достаточно.

Да пусть он хоть сдохнет — я пальцем не пошевелю. Мне теперь плевать.

Мы обсуждаем её приезд на рождественские каникулы, и я думаю, что пора бы начать покупать подарки, пока я не завалилась делами и магазины не опустели. Она обещает мне грандиозный сюрприз и говорит, что я не буду разочарована. Она не хочет признаваться, что это, но я ей верю.

Я слышу, как она напоследок прикрикивает на Спуки, прежде чем повесить трубку. Я закатываю глаза, думая о своем псе, и нажимаю кнопку отбоя.

13:38.

Я сверлю взглядом светящееся табло в холле спортзала, терпеливо ожидая своей очереди.

На календаре 27 ноября.

Всех членов команды Эндрю по плаванию допросили до меня, как и еще нескольких людей, чьи лица мне не знакомы.

Я одна, сижу на скамье, и мои единственные спутники — стресс и тревога.

Я прохожу последней. Ладони стали влажными, и я то и дело тщетно вытираю их о джинсы. Нога нервно постукивает по паркету, почти в такт бешеному сердцебиению.

Когда дверь открывается, моя нога замирает, словно прирастая к полу.

Человек, которого допрашивали до меня, уходит.

Спокойный.

Невинный.

Я с трудом сглатываю, встречаясь взглядом с полицейским, который с легкой улыбкой приглашает меня войти на баскетбольную площадку, служащую комнатой для допросов. Я встаю и сглатываю второй раз, чтобы меня не вырвало.

— Мисс Саймон, — представляется второй полицейский, к которому я подхожу у судейского стола перед трибунами.

На его значке значится: «Дж. Уильямс».

Жестом он указывает мне на стул, и я сажусь напротив них на ватных ногах.

— Вы знаете, почему вы здесь?

Полицейский, который меня сопровождал, садится рядом с напарником, пока тот начинает допрос, даже не удостоив меня взглядом.

Я делаю глубокий вдох и молча киваю, поджав губы.

— Где вы были в…

— Кажется, я знаю, что случилось с Эндрю…

Я не собираюсь ходить вокруг да около. Лучше сказать то, что должна, прямо сейчас и не тратить ничье время…

Полицейский, который привел меня, вскидывает бровь. Агент Уильямс, который до этого не обращал на меня внимания, внезапно поднимает голову. Его взгляд холодный и суровый. Теперь я вижу, кто из них играет «плохого копа», а кто — «хорошего»…

Они оба жестом просят меня продолжать.

Я в сотый раз вытираю влажные ладони о бедра и облизываю губы.

— В тот день я была в бассейне, потому что привыкла ходить плавать в свободные от учебы часы. Эндрю и его команда были там же на тренировке.

Я делаю небольшую паузу, чтобы привести мысли в порядок и не ляпнуть лишнего. Оба офицера слушают внимательно, буквально ловят каждое моё слово.

— Э… Эндрю уже какое-то время вел себя со мной не слишком… дружелюбно.

Тот, что посимпатичнее, начинает что-то записывать в блокнот, и я нервно прикусываю губу, наблюдая за ним. Замечаю имя на его жетоне: «Н. Харрис».

Его напарник подталкивает меня:

— Что вы имеете в виду?

— Он бросал на меня злобные взгляды, толкал в бассейне… Он вел себя угрожающе и, казалось, постоянно хотел меня напугать.

Полицейский продолжает делать пометки, и я чувствую, как тонкая пелена холодного пота выступает на затылке и ползет по позвоночнику.

Я задаюсь вопросом: не совершаю ли я сейчас глупость?..

— Вы пытались защищаться?

Уильямс задает этот вопрос так, будто на что-то намекает, пытаясь меня спровоцировать.

Я вздыхаю, дыхание дрожит.

— Нет, — отвечаю я. — Понимаете, Эндрю только что потерял лучшего друга, поэтому я не судила его строго за такое поведение. Ему просто нужно было выплеснуть свою боль, задевая других, — объясняю я, пожимая плечами.

Оба полицейских внезапно начинают копаться в своих бумагах в поисках какой-то информации. Затем Харрис поднимает на меня глаза.

— Нейт Купер?

Я киваю, и его напарник тут же подхватывает:

— Вы знали Нейта Купера? Не могли бы вы рассказать нам о его… самоубийстве?

Я захвачена врасплох.

Я совсем не планировала говорить о загадочной смерти Нейта, чей секрет знаю только я.

Или, может быть, нет…

А что, если они подозревают, что смерть Нейта не имеет ничего общего с самоубийством?

На этот раз я начинаю потеть по-настоящему, чувствую, как капля пота скатывается по ложбинке между грудей.

Под столом я сжимаю руки в кулаки на коленях, словно пытаясь за что-то удержаться.

Я не отвечаю сразу. Даю себе время подумать. Даже делаю вид, что эта тема меня расстроила.

— Нейт? Я… Я не знала его очень хорошо, на самом деле… Мы тоже познакомились в бассейне. Он пригласил меня на свою вечеринку в честь Хэллоуина. Там я видела его в последний раз…

Агент Уильямс поджимает губы, изучая файлы и нахмурив брови, а затем снова вонзает в меня свой холодный взгляд.

— Его друзья, пловцы, сказали нам, что видели, как вы провели с ним вечер и, возможно, ночь перед его смертью. Видели ли вы что-нибудь, что могло бы… предвещать его поступок?

Я с трудом сглатываю, голова внезапно идет кругом. Закрываю глаза, стараясь удержаться на стуле.

Как мы перешли к обсуждению смерти Нейта?

Черт.

Мне внезапно хочется рухнуть на пол и выплеснуть всё содержимое желудка.

Говори правду!

Я качаю головой, изображая сожаление. Агент Харрис выглядит почти разочарованным…

— Как студентка последнего курса психологии, у вас нет идей для диагноза? — мягко пытается он вытянуть из меня хоть что-то, ободряюще улыбаясь.

Конечно, у них есть доступ к нашим студенческим делам и, наверняка, к расписанию занятий на случай необходимости.

Я провожу языком по ужасно сухим губам, чтобы хоть немного их увлажнить. Они уже собираются задать следующий вопрос, раз я молчу, но я перебиваю их на полуслове:

— Он был… очень счастлив в тот вечер, — я пробую версию, которая могла бы звучать правдоподобно. — Почти слишком счастлив, чтобы это было нормой. Мы много пили, танцевали… Часто именно такое поведение встречается у человека перед тем, как он решит свести счеты с жизнью. Никто ни о чем не подозревает.

Оба полицейских смотрят на меня с легким сочувствием. Кажется, на несколько секунд они погружаются в свои мысли и раздумья.

— Я не проводила с ним ночь, к сожалению. Я проснулась в постели незнакомца…

Я нервно смеюсь, пытаясь превратить эту правду в шутку, которая могла бы разрядить обстановку.

Уильямс коротким движением руки безмолвно приказывает мне остановиться на этом, не желая, чтобы я вдавалась в подробности своей потенциально бурной ночи.

Я выдыхаю с облегчением.

— Давайте вернемся к Эндрю Коллинзу, пожалуйста.

Я киваю, возвращая себе серьезный вид, и он наклоняется ко мне чуть ближе, превратившись в слух.

— Вы говорили, что он донимал вас.

Я снова подтверждаю:

— Да. Но в тот день… в день его смерти, он повел себя агрессивнее, чем обычно. Он… схватил меня за шею и прижал к шкафчикам в женской раздевалке.

Я вижу, как оба полицейских машинально переводят взгляд на мою шею в поисках каких-либо следов. Им не нужно долго искать: некоторые отметины остались и видны до сих пор, хоть и немного побледнели.

Полицейские переглядываются, словно ведя безмолвный диалог, а затем снова поворачиваются ко мне, приглашая продолжать:

— Почему он это сделал?

Я тереблю пальцы, мне не по себе от того, что приходится снова вытаскивать на свет смерть Нейта.

— Как и вы, он хотел узнать больше о смерти своего лучшего друга. Хотел выяснить, видела ли я что-нибудь или слышала.

Впервые за этот допрос я лгу.

Эндрю вовсе не хотел ничего узнавать. На самом деле, он винил меня в смерти Нейта. Но я им об этом не говорю. Никто всё равно не сможет меня опровергнуть…

Поэтому я продолжаю в том же духе:

— Думаю, он злился на меня за то, что именно я была рядом с Нейтом в его последние минуты. Я не очень хорошо знала Нейта. Он был лучшим другом Эндрю, а не моим…

— Но чтобы из-за этого напасть на вас… — агент Уильямс сомневается, и я понимаю ход его мыслей.

— Человек способен на что угодно, когда его снедают горе и обида, — парирую я.

Внезапно в моей голове всплывает образ Делко. И я знаю, что на этот раз говорю правду. Печаль заставила Делко творить ужасные вещи, которые копились все эти годы. Я почти могу понять реакцию Эндрю.

Оба полицейских снисходительно кивают, и я вздыхаю.

— Кто-нибудь может подтвердить ваши слова? Был ли свидетель?

Сердце пропускает удар, когда я вспоминаю о единственном человеке, который мог бы. Но и речи быть не может о том, чтобы выдать его полиции.

Я чувствую, как дыхание застревает в груди, когда пытаюсь ответить на вопрос.

Делко сказал мне говорить правду. Ничего не скрывать. Сказать только то, что я ВИДЕЛА… А в тот день действительно был кое-кто, кто видел, как Эндрю душил меня у шкафчиков.

Поэтому я поджимаю губы и киваю.

— Да. Я думаю… это тот человек, который сделал это с Эндрю…

Я не смею смотреть им в глаза. Тем не менее, краем глаза наблюдаю за ними. Агент Харрис спешит перевернуть страницу в блокноте, чтобы записать новые сведения, в то время как его напарник скрещивает руки на груди, глубже откидываясь на спинку стула.

— Можете ли вы описать потенциального подозреваемого, пожалуйста?

Говори то, что видела.

Я сглатываю, погружаясь в воспоминания, пытаясь вжиться в роль испуганной студентки, спасенной в последний момент таинственным незнакомцем в шлеме.

— Я не видела его лица, — начинаю я. — На нем был мотоциклетный шлем.

Агент Уильямс выпрямляется, ставя локти на стол. Он потирает руки, будто уверен, что напал на верный след и скоро закроет дело.

— Цвет?

— Черный. Он был весь в черном.

Он кивает, а Харрис продолжает записывать каждую деталь, которую я выдаю.

— Была ли какая-то особенность, позволяющая опознать шлем? Марка? Логотип?

Я делаю вид, что усиленно вспоминаю, хотя убеждена, что ничего подобного не видела. Я не знаю модель шлема Делко.

Качаю головой.

— Нет. Просто черный. С тонированным визором.

Полицейские кивают и просят продолжить описание. Я колеблюсь.

— Гм… Он был высоким. Мужского роста.

Я стараюсь давать расплывчатую информацию. Делаю вид, что помогаю, при этом не говоря ничего конкретного, до смерти боясь случайно дать точное описание Делко.

— Примерный рост?

Я пожимаю плечами, изображая серьезные раздумья.

— Не знаю… Рост среднего мужчины, я бы сказала; метр семьдесят пять…

Я лгу, и мне не следовало бы этого делать. В Делко куда больше, чем метр семьдесят пять. Но называя эти цифры, я знаю, что под описание подойдет любой встречный в Чикаго. И если они как-то обнаружат, что информация была неверной — что ж, это всего лишь предположение. Я имею право на ошибку…

— Я видела, как он возник за спиной Эндрю. Он схватил его и оттащил от меня. Я не очень хорошо помню, что было дальше, я была в шоке. Но я слышала, как они дрались.

Оба полицейских кивают, ловя каждое моё слово.

— Потом они вышли из раздевалки. Я слышала, как Эндрю кричал несколько минут… но я не особо вслушивалась.

Агент Уильямс злобно хмурится, он почти разгневан.

— И вы не попытались прийти ему на помощь?

Я чувствую, как в груди закипает ярость и растекается по всему телу. Сердце бьется чаще под действием адреналина.

Теперь говорит жертва. И она в ярости.

— Вы ожидали, что я брошусь на помощь своему насильнику? — спрашиваю я с негодованием. — Серьезно?

Краем глаза я вижу, как Харрис сдерживает улыбку и едва заметно кивает.

— Я пыталась прийти в себя в раздевалке. Снаружи дрались двое парней, и это больше не было моей проблемой!

Полицейский жестом велит мне успокоиться. Кажется, у меня из ноздрей и ушей сейчас повалит дым. Я чувствую, как горят щеки, и уверена, что они стали пунцовыми от гнева.

Агент Харрис откашливается, ожидая, пока я остыну.

Сделав глубокий вдох, я продолжаю:

— Потом я больше ничего не слышала. Собрала вещи и ушла домой. У бассейна никого не было. Я подумала, что человек в шлеме выставил Эндрю за дверь и тоже ушел.

Я нервно тереблю пальцы под столом, осознавая, что открыто лгу им в глаза, умалчивая о том, что видела человека в шлеме — Делко — сразу после этого.

Но я не лгу, когда утверждаю, что считала Эндрю ушедшим. Я цепляюсь за эту частицу правды, чтобы самой верить в свои слова и убедить их.

Полицейские заканчивают записывать последние сведения, прежде чем снова посмотреть на меня.

— А когда вы узнали о смерти Эндрю Коллинза в бассейне, почему вы не связались с полицией, чтобы всё это объяснить?

Я сглатываю слюну, чтобы увлажнить связки. Во рту пересохло от долгого разговора.

Я опускаю голову, давая себе время обдумать ответ. Решаю сказать простую правду.

— Я боялась.

Агент Уильямс вскидывает бровь, и они оба ждут продолжения.

— Я боялась, что моё имя всплывет в деле об убийстве. Что меня посчитают виновной, потому что в глазах окружающих я была одной из последних, кто видел Эндрю… И я боялась, что человек в шлеме найдет меня и заставит замолчать.

Это рациональный страх. Харрис сочувственно кивает. Его напарник вздыхает и, кажется, принимает мои показания.

— Очень хорошо, мисс Саймон. Вы нам очень помогли.

Агент Харрис встает со стула и указывает мне на выход.

— Я вас провожу?

Это было скорее утверждение, чем предложение, но я соглашаюсь, испытывая облегчение от того, что с этим покончено.

Я иду за полицейским к выходу и слышу, как сзади звонит телефон. Уильямс берет трубку, и я не могу удержаться, чтобы не прислушаться к разговору, пока мы почти не достигли дверей:

— Да, есть новости. Запроси записи с камер видеонаблюдения кампуса. Мы ищем мотоциклиста…

Я закрываю глаза, чувствуя, что совершила глупость. Но Делко уверял меня, что правда его не погубит.

Я должна ему верить.

И ждать.

Я наблюдаю за ней, пока она выходит из университетского спортзала: шаг быстрый, черты лица искажены тревогой, она явно на взводе. Она останавливается у невысокой ограды и начинает лихорадочно рыться в сумке, озираясь по сторонам.

Я хмурюсь, всерьез обеспокоенный.

Мне не нравится видеть её в таком состоянии, а мысль о том, что я тому виной, радует еще меньше.

Она достает телефон, и её пальцы начинают настукивать по экрану с бешеной скоростью.

Секунду спустя мой телефон вибрирует в кармане. Я разблокирую его, чтобы прочитать сообщение:

«Я сделала всё, как ты сказал.

Они собираются просмотреть записи с камер кампуса. Ищут мотоциклиста, так что забудь о байке на какое-то время. Пожалуйста…»

На моих губах играет слабая улыбка — она за меня переживает. Она сделала то, что нужно.

Я не зря удалил записи с камер университетского бассейна. С той стороны они ничего не накопают, но я не могу гарантировать, что не засветился на камерах в остальной части кампуса.

Мне нужно точно знать, что именно полиция собирается просматривать.

Я уже собираюсь ответить, как вдруг она срывается с места и бежит к своей машине.

На ходу она проверяет телефон. Я еще не отправил свое сообщение, но понимаю, что ей кто-то звонит — она подносит трубку к уху. Спустя пару секунд она замирает как вкопанная, а затем буквально несется к автомобилю.

В желудке всё сжимается от дурного предчувствия. Адреналин заставляет сердце биться чаще.

Что там, черт возьми, происходит?

Я завожу мотор, готовый следовать за ней куда угодно.

Она бросает сумку на пассажирское сиденье, садясь за руль. Дверь едва успела захлопнуться, а она уже рвет с места, заставляя шины визжать по асфальту. Я жду, пока она выедет со стоянки, прежде чем пристроиться следом.

Она едва не пролетает знак «Стоп», тормозя в самый последний момент перед тем, как влиться в поток.

Я прибавляю газу, чтобы не отстать.

Она едет быстро — слишком быстро.

Я стискиваю зубы. Мне это не нравится. Не знаю, что её так напугало, но ей стоит сбавить скорость…

Она берет курс на Грэшем.

Какого хрена ей там понадобилось?!

Наконец она замедляется, въезжая в жилой пригород. Дома мелькают один за другим, пока не показывается её дом. Она резко паркуется у обочины и выскакивает из машины.

Я останавливаюсь в нескольких метрах позади и глушу мотор. Нас разделяет пара машин, и я не думаю, что она меня заметила.

Её дыхание прерывистое и частое; я чувствую, как у меня самого болезненно дергается желвак от напряжения. Пульс стучит в висках так громко, что я почти ничего не слышу.

Я слезаю с байка, глядя, как она бежит по дорожке к дому. Но она идет не к парадной двери — она сворачивает и скрывается за домом, в саду.

Я снимаю шлем и нервно провожу рукой по волосам. От мысли, что она там, внутри, с ним — с этим ублюдком, её отцом — у меня волосы на загривке встают дыбом.

Я решаю вмешаться, но замираю, когда вижу, как она появляется снова: на руках у неё маленький мальчик, а сзади бежит другой, постарше — подросток. У обоих за спиной рюкзаки, младший крепко прижимает к себе плюшевого кролика.

Котенка трясет от паники, хотя она и пытается сохранять спокойствие.

Когда она открывает заднюю дверь машины, чтобы усадить детей, я направляюсь к ним.

Она не слышит, как я подхожу.

Когда она выпрямляется, собираясь захлопнуть дверь, я опережаю её и закрываю её сам. Она вздрагивает и подавляет крик ужаса, резко оборачиваясь.

Ей хватает доли секунды, чтобы узнать меня, и страх на её лице исчезает. Облегчение накрывает её с головой, она расслабляется и упирается ладонями в мою грудь. На мгновение она вцепляется в моё худи, но тут же отстраняется, словно мой контакт обжег её…

— Что происходит?

Из дома доносятся крики.

Я поворачиваю голову, глядя на окна. Похоже, там вспыхнула серьезная ссора, и я понимаю: Кристен позвонила Скайлар, чтобы та увезла детей подальше.

Я закипаю, стиснув зубы так, что едва не крошатся коренные.

Этот сукин сын думает, что ему всё дозволено.

Он убивает, калечит и терроризирует. Присвоил себе право распоряжаться жизнями окружающих и ни разу не заплатил по счетам. И сознание того, что это животное до сих пор может присутствовать в жизни моей девочки только потому, что оно всё еще дышит, приводит меня в бешенство.

Руки Котенка вцепляются в мои предплечья, удерживая меня от необдуманных действий и заставляя посмотреть на неё.

— Пожалуйста…

Она умоляет меня не вмешиваться.

Не сейчас.

Я снова смотрю ей в лицо, тоня в её карих глазах.

— Сначала нужно увезти их отсюда.

Легким кивком она указывает на пацанов, которые ждут в машине, не сводя с нас глаз. Когда младший встречается со мной взглядом, он тут же прячет лицо за своим кроликом, напуганный до смерти. Я подавляю кривую усмешку и подталкиваю Скайлар к водительской двери, чтобы она убиралась отсюда поскорее.

— Едем ко мне.

Это не предложение, это приказ.

Наконец она замечает мой мотоцикл, припаркованный чуть дальше, и понимает, что ей нужно просто следовать за мной. Она кивает и запрыгивает на сиденье. Я закрываю за ней дверь, пока она пристегивается, и мы трогаемся с места.

Я открываю дверь своей квартиры и кивком приглашаю их войти. Котенок заходит робко, будто боится помешать. Малыш у неё на руках хнычет и не перестает звать мать. Подросток же входит без лишних церемоний и тут же оккупирует мою гостиную, рухнув на диван.

Я хмурюсь, глядя, как он наспех скидывает обувь и разваливается на подушках с портативной приставкой в руках.

Котенок виновато поджимает губы и улыбается мне, словно беззвучно прося прощения.

Не извиняйся за него.

Я оставляю её успокаивать мелкого, а сам направляюсь к старшему. Только сейчас я замечаю ссадины на его лице. Скула и шея покраснели, а нижняя губа слегка разбита.

Ничего критического, но это ненормально, и это меня бесит.

Я щелкаю пальцами, чтобы привлечь внимание этого умника, присвоившего мой диван.

— В ванную, — командую я, мотнув головой.

Его удивленные глаза впиваются в меня, и взгляд тут же приковывает шрам, пересекающий моё лицо.

Я заставляю себя не вздрагивать.

С тех пор как Котенок вошла в мою жизнь, я завел здоровую привычку принимать этот шрам и больше не париться о нем. Для неё его будто и нет — словно его никогда и не было. И мне безумно нравилось то, каким я отражался в её глазах.

Самое странное, что несмотря на всю ту обиду, которую она на меня держит, я до сих пор не вижу в её взгляде этой «аномалии».

Мальчишка разглядывает меня; я вижу, что он хочет возразить, но ему хватает ума промолчать — он просто идет за мной.

Я достаю аптечку: нахожу в шкафчиках успокаивающий крем и антисептик. Ищу ватные диски, попутно изучая его.

Мне хочется заставить его заговорить.

Чтобы он доверился, рассказал, что там стряслось. Во всех деталях. Но он, кажется, твердо решил не встречаться со мной взглядом.

Я начинаю издалека:

— Тебе сколько?

— Тринадцать.

Я киваю.

Думал, он постарше, но некоторые вещи заставляют взрослеть быстрее… Я наблюдаю, как он мажет кремом покраснения на скулах и шее.

— А брату?

— Пять.

Я снова киваю, смачивая ватку антисептиком.

— Что там произошло?

Он не отвечает. Просто пожимает плечами, даже не глядя на меня.

Он дерзкий и старается говорить как можно меньше. В конце концов, это не моё дело; я для него всего лишь незнакомец со шрамом, крутящийся рядом с его сводной сестрой, которую он сам только что встретил.

Он прав.

Его проблемы меня не касаются.

Обычно я бы и не влез. Но человек, которого я ненавижу всей душой, терроризирует его семью и грозит разрушить её в любой момент — и это не просто какая-то семья. Это семья Котенка. Так что это задевает и меня, в какой-то степени.

Этот ублюдок, несмотря ни на что, часть её жизни, и я намерен вышвырнуть его оттуда как можно скорее.

Так что в интересах пацана начать говорить.

Я прижимаю ватку к открытой ранке — резко, не потрудившись предупредить, что эта штука жгучая. Я чувствую злое удовлетворение, видя, как он стискивает зубы, пытаясь казаться бесчувственным.

Не со мной, парень…

Этот ребенок полон гнева и обиды. Я вижу это по его взгляду — одновременно ненавидящему и испуганному. Кажется, он злится на весь мир. Он проклинает этот свет за то, что терпит каждый день, и, должно быть, он уже давно разучился улыбаться.

От этой мысли сердце сжимается, и еще сильнее — когда я убираю ватку, стирая последние следы крови с угла его губ, и выбрасываю её в мусор.

Он уже собирается уйти, но я придерживаю его за руку.

Он смотрит на меня вызывающе, будто я — его враг. Я скрещиваю руки на груди и выдерживаю его взгляд.

— Я могу сделать так, чтобы он исчез.

Как только эти слова слетают с моих губ, его лицо меняется — он бледнеет.

Я цокаю языком.

Черт…

— Что?

Я нервно почесываю бровь кончиком пальца и наклоняюсь, чтобы быть на одном уровне с ним, упершись руками в колени.

— Я могу засадить его в тюрьму, — лгу я. — Могу убрать его от вас и сделать так, чтобы он и близко к твоей матери не подошел. Расскажи мне, что случилось, и я обещаю — ты его больше не увидишь.

Он обдумывает моё предложение — с интересом, но с явным сомнением.

Он мне не доверяет до конца.

Это понятно.

Тогда я смотрю ему прямо в глаза, безмолвно обещая сдержать слово.

И я сдержу.

Он тяжело сглатывает, и я вижу, как его защита рушится по кирпичику — кажется, он созрел для разговора.

— Ну… он хотел ударить маму. Я влез между ними.

Этого мало.

Мне нужно знать больше, нужно, чтобы он рассказал подробности.

Я осознаю, что просто тешу свое болезненное любопытство. Эта информация мне, по сути, ни к чему не пригодится. Она лишь подольет масла в огонь моей ненависти к его ничтожному отцу. Мне нужно, чтобы он дал мне повод уничтожить его — еще более веский, чем те, что у меня уже есть.

Но меня прерывает стук в дверь. Она распахивается, на пороге стоит Котенок. Пацан пользуется моментом, чтобы ускользнуть, едва не сбив её в спешке.

Я выпрямляюсь и стискиваю зубы.

Она смотрит ему вслед, прежде чем повернуться ко мне.

— Всё в порядке?

Я киваю, и она улыбается — ей явно неловко из-за всей этой ситуации. Она выглядит очень обеспокоенной всем, что сейчас происходит.

Я её понимаю.

И в каком-то смысле чувствую вину.

Я творю херню, а она за это расплачивается. Расплачивается из-за своего отца… Я не этого хотел.

— Ты не против, если я приготовлю им что-нибудь поесть?

Я подхожу к ней, кладу руку ей на затылок и целую в лоб, у самых волос. Секунду вдыхаю её дурманящий запах и чувствую её тепло своими губами, прежде чем отстраниться.

— Чувствуй себя как дома, Котенок.

Я чувствую, как она вздрагивает, после чего она направляется в кухню.

В гостиной я бросаю взгляд на детей на диване. Скайлар разрешила включить детский канал, чтобы занять мелкого на время. Но подростку плевать — его вполне устраивает приставка.

Наши взгляды встречаются. Он первым отводит глаза.

Я иду за Котенком на кухню, достаю две бутылки пива и протягиваю одну ей, но она отказывается, продолжая рыться в моих шкафах.

Я пью свое пиво и смотрю, как она готовит макароны. Наблюдаю за тем, как она странно сосредоточена, погружена в свои мысли…

Интересно, чего она ждет? Когда она даст мне зеленый свет, чтобы я пошел и размазал его рожу раз и навсегда?

Она знает мои планы. Знает, что я только об этом и мечтаю.

Она боится, что меня поймают, но этого не случится.

Так какого хрена мы ждем?!

Когда я подхожу к ней, она выныривает из своих мыслей и поднимает на меня свои шоколадные глаза. Должно быть, она уловила гнев, который сейчас живет во мне. Это безумное нетерпение.

— Ты же знаешь, я могу это прекратить, — тихо говорю я.

Она бросает готовку и резко оборачивается.

— Мы не можем продолжать в том же духе, Делко.

Затем она шепчет:

— Не теперь, когда полиция идет по нашему следу.

Я дергаюсь, слыша, как она включает себя в это дерьмо — мне это совсем не нравится.

Но она права: полиция и так на взводе из-за убийства Эндрю. Я не собираюсь подбрасывать им еще один труп, рискуя вызвать у них лишние подозрения.

Я вздыхаю и делаю глоток пива, пытаясь расслабиться.

Котенок обходит меня, роется в моем холодильнике и достает пакет тертого чеддера.

Значит, макароны с сыром…

Я делаю еще глоток и достаю тарелки из шкафа. Обеденного стола у меня нет, но барная стойка отлично подойдет для нас четверых.

— Мне нужно вернуться на занятия сегодня днем, — сообщает мне Котенок. — Ты не мог бы… присмотреть за ними, пока я не вернусь?

Она кажется смущенной тем, что навязывает мне это, но она так и не поняла: я сделаю для неё что угодно.

Разумеется, я посижу с ними до её возвращения — просто потому, что она об этом попросила.

Я киваю, и её плечи мгновенно расслабляются. Она возвращается к макаронам, замешивая сырный соус.

Мой взгляд скользит по её спине и неизбежно цепляется за округлые ягодицы.

Черт, как же я по ней соскучился.

Её тело движется в ритме с движениями рук, пока она перемешивает блюдо, и я больше не могу оторвать глаз от её аппетитной задницы в этих джинсах, которые облегают её идеально.

Я загипнотизирован, сервировка стола меня больше не интересует.

Я бросаю приборы в углу и бесшумно подхожу к ней сзади. Она слегка вздрагивает, почувствовав мое присутствие за спиной, и я ощущаю, как по её коже бегут мурашки, когда мое дыхание касается её затылка. Её пульс учащается, а рука с ложкой замедляется.

И это заставляет меня улыбнуться.

— Что ты делаешь? — шепчет она.

Я не отвечаю и просто обнимаю её. Мои руки проскальзывают под свитер, лаская теплую кожу живота. Я чувствую, как она напрягается в моих объятиях.

Потому что мы не одни, и потому что… я знаю, что она всё еще злится на меня.

Она совсем забросила макароны, вцепившись в мои предплечья, которые держат её в плену. Она невольно поддается моим ласкам и поцелуям в шею. Я дурею от её парфюма, утыкаясь носом в яремную вену, и наслаждаюсь вкусом её кожи на моих губах.

Со стороны мы могли бы сойти за молодую парочку, которая невинно милуется на кухне, но на самом деле нас обоих накрывает мощная волна желания.

Она вздрагивает, когда моя рука ныряет в её джинсы, пробираясь под белье.

Внезапно она отталкивает меня.

Я отступаю на несколько шагов, забавленный её гневным и нравоучительным взглядом, который прошивает меня насквозь. Она безмолвно отчитывает меня за этот безрассудный поступок, и я поднимаю руки в знак капитуляции.

Я вижу, как она бросает взгляд в гостиную, где пацаны по-прежнему спокойно сидят, ничего не замечая. Я наклоняю голову набок, слегка разведя руки.

Видишь? Не пойман — не вор…

Я подмигиваю ей, поднося палец к губам, и смакую её вкус. Она краснеет, прежде чем закатить глаза, а я тихо усмехаюсь, заканчивая накрывать на стол.

— Ноа, Калеб, идите кушать!

Младший первым влетает в кухню. Я подхватываю его и помогаю усесться на высокий стул перед барной стойкой. Он не сопротивляется, сгорая от нетерпения набить живот.

А вот Калеб заставляет себя ждать. Он не торопится удостоить нас своим присутствием.

Он парень непростой, но у него и жизнь — дерьмо. Глупо ждать от него легкости в общении.

Котенок накладывает нам щедрые порции, а что касается меня — так вообще не пожалела.

Обед проходит в гробовой тишине.

Если не считать Ноа, который вовсю болтает о своей школьной пассии, никто, кажется, не настроен на разговоры. Калеб уткнулся в свой мобильник, Котенок внимательно слушает истории мелкого, а я… я не свожу с неё глаз. Я наблюдаю, как она смакует каждую ложку, отправляя её в свой хорошенький ротик. Смотрю, как она улыбается ребенку, которого едва знает. И как бросает на меня украдкой быстрые взгляды.

— Можно мне одну?

Голос Калеба вырывает меня из созерцания, и я хмурюсь. Он уставился на мою бутылку пива, ожидая ответа.

Мне это не снится?

— Нет, — отрезаю я и делаю глоток.

Мой взгляд встречается со взглядом Котенка. Она нервно теребит ухо, ошарашенная не меньше моего.

— Отец мне разрешает.

Почему я не удивлен, что этот ублюдок позволяет тринадцатилетнему пацану пить пиво? Видимо, надо совсем не любить своих детей, чтобы хотеть сделать их такими же жалкими, как он сам.

Я отодвигаю тарелку и смотрю ему прямо в глаза, крепче сжав наполовину пустую бутылку.

— Я тебе не отец. Это моё пиво. И я не даю алкоголь малолеткам.

Калеб еще несколько секунд выдерживает мой взгляд, пытаясь дерзить, но в итоге опускает глаза в тарелку и продолжает есть.

Котенок поджимает губы от неловкости и пытается возобновить разговор с Ноа, но тот, кажется, решил пока помолчать. Ему всего пять, но он без труда считывает моменты напряжения.

Я вздыхаю и допиваю бутылку залпом, после чего встаю, чтобы убрать свою тарелку и тарелку Скайлар. Она мягко мне улыбается и проверяет время на телефоне.

— Мне пора, — предупреждает она, поднимаясь. — Я зайду вечером.

Я киваю, закидываю посуду в раковину и иду за ней к двери, пока она забирает свои вещи.

— Без глупостей, — говорит она, оборачиваясь на пороге.

— Я тебя провожу.

Я хочу дойти с ней до машины, убедиться, что она доберется без происшествий, и проводить её взглядом. Но она останавливает меня, прижав ладонь к моей груди, как только я собираюсь выйти из квартиры.

— Ты не можешь оставить их одних.

Я стискиваю зубы, смирившись, и мне приходится сделать над собой усилие, чтобы не украсть поцелуй, пока я смотрю, как она уходит к лестничной клетке.

Я открываю глаза, услышав стук в дверь.

Я вырубился прямо на диване под какой-то мультик. Видимо, задремал, пока наблюдал, как Ноа достает из рюкзака раскраски и фломастеры.

Поднимаюсь, чтобы открыть.

Калеб так и не сдвинулся с кухни — торчит в своем телефоне с самого ухода Котенка.

Бросаю взгляд на кухонные часы. Уже перевалило за семь вечера, за окном непроглядная тьма.

Отворяю дверь, и Котенок невольно отшатывается, увидев меня. Я хмурюсь, а она вдруг заливается смехом.

— А я ведь просила: «Без глупостей»! — восклицает она, заходя в квартиру.

Я закрываю дверь и ловлю свое отражение в зеркале над комодом в прихожей.

Блядь.

Свирепо разглядываю пиратскую повязку, нарисованную черным фломастером на моем левом веке. Как раз на том, что повреждено шрамом. Поворачиваюсь к Ноа — тот втягивает голову в плечи под моим взглядом, улыбаясь наполовину смущенно, наполовину виновато, и всё еще сжимая в руках «орудие преступления».

Глядя на него, я понимаю, что злиться долго не смогу, и взгляд мой смягчается.

Тяжело вздохнув, я иду в ванную, чтобы попытаться это смыть.

— Подожди! Я… я помогу.

Котенок догоняет меня не сразу, мешкает, но в итоге встает рядом у раковины. Я нахожу махровую салфетку, смачиваю её горячей водой и начинаю тереть лицо. Но, взглянув в зеркало, вижу, что художество и не думает стираться. Встречаюсь глазами с Котенком — она выглядит почти такой же раздосадованной, как и я.

Она рыскает в сумочке и достает крошечный тюбик средства для снятия макияжа. Капает немного на ватный диск.

— Попробуй вот это.

Я поворачиваюсь к ней и позволяю тереть мою кожу, пытаясь извести этот черный след. Спустя время она выбрасывает ватку и берет мою салфетку, всё еще влажную от горячей воды, чтобы смыть остатки средства.

Закончив, она замирает, разглядывая меня. Её внимание ожидаемо переключается на нижнюю часть лица, на мои губы.

Я знаю, что внутри неё всё еще бушует шторм, и каждый раз, когда она рядом со мной, её разрывает внутренний конфликт.

Я читаю её как открытую книгу.

Одна часть её твердит, что нужно держать дистанцию, но другая, кажется, не готова окончательно поставить на мне крест.

Несмотря на всю её неприязнь, она всё еще здесь. И я тешу себя мыслью, что потерял её не до конца.

И всё же она отворачивается, предпочитая изображать безразличие.

Я нервно провожу ладонью по голове, понимая, что моей фрустрации еще долго не будет конца: она выходит из ванной, даже не оглянувшись.

Сука.

Котенок остается на ночь.

Я, по правде говоря, не оставил ей выбора. Я не мог позволить ей возвращаться в одиночку среди ночи с двумя мелкими на руках. Я притащил в гостиную одеяла и подушки, чтобы устроить пацанов на диване — вторая комната у меня больше похожа на кладовку, чем на место для сна. А Котенку я одолжил свою футболку на ночь.

Я бы не возражал, спи она и вовсе голой, но она настояла.

Она заходит в мою спальню, обернувшись полотенцем после душа.

Я бы предпочел, чтобы она принимала его вместе со мной.

Вся эта сдержанность… Черт! Какая же это херня.

— Я искала сегодня центры помощи для женщин, пострадавших от насилия, — говорит она, забирая свой ноутбук.

Я испытываю облегчение от мысли, что мне не придется нянчиться с этими детьми всю оставшуюся жизнь.

Я не свожу с неё глаз, пока она скидывает полотенце и натягивает мою футболку. Она ей раза в три велика, и мне это дико нравится.

Я откидываю одеяло, приглашая её лечь рядом. Она забирается на кровать с ноутбуком и устраивается поудобнее.

На экране страница Google с кучей ссылок и адресов приютов для женщин и детей, столкнувшихся с домашним насилием. Она кликает на ссылку центра, который, судя по всему, находится не так далеко отсюда. Открывается новая страница с адресом, почтой и номером телефона, который она тут же записывает.

Как только она заканчивает, я не даю ей продолжать поиски. У меня на эту ночь совсем другие планы, и играть в «героев нашего времени» в них не входит.

Я забираю у неё ноутбук и осторожно откладываю его в изножье кровати. Она уже собирается возразить, но я заставляю её замолчать: переворачиваю на спину и прижимаю к матрасу. Она тихонько ахает от неожиданности, когда я устраиваюсь между её бедер, и машинально обхватывает меня ногами.

Я любуюсь её лицом, наслаждаясь нежностью кожи, которую ласкаю кончиками пальцев. Одна моя рука зарывается в её еще влажные волосы, а другая скользит от колена к бедру.

Дурманящая…

— Стоило запереть дверь на ключ…, — шепчу я ей в самые губы.

Её ладони вцепляются в мои предплечья, сжимая бицепсы — будто она борется с желанием оттолкнуть меня и потребностью притянуть еще ближе.

— Делко…

Она пытается воззвать к голосу разума, но я усмехаюсь, видя, как краснеют её щеки и расширяются зрачки.

— Я весь день ждал момента, чтобы повторить это, знаешь ли…, — ворчу я, касаясь её губ.

Она лишь кивает и сглатывает, явно не в силах что-либо сказать.

Конечно, она знает. И я уверен — ей тоже понравилось, когда я трогал её там, на кухне, пока мы были не одни.

Я впиваюсь в её губы, а её руки отчаянно хватаются за мои плечи, наконец-то притягивая меня к себе.

Меня накрывает облегчение от того, что она так отзывчива — я-то ждал очередного отпора… Но когда в коридоре раздаются тихие шаги, она подо мной мгновенно напрягается, как по команде «смирно».

Я вскакиваю на ноги в тот самый миг, когда ручка двери опускается. Котенок быстро переворачивается на живот, натягивая футболку пониже, чтобы прикрыться. В последний момент она хватает ноутбук и открывает его, делая вид, что работает.

Её дыхание сбито, и она пытается это скрыть, пока я как могу маскирую «третью ногу», выросшую у меня между бедер.

В комнату входит Ноа: глаза красные, щеки мокрые от слез. Он шмыгает носом и забирается на кровать к Скайлар. Утыкается ей в спину, и она поворачивается, чтобы обнять его. На её лице — неприкрытая тревога.

— Хочу к маме.

— Хочешь, мы ей позвоним? — предлагает она.

Я пользуюсь моментом, чтобы выйти из спальни и скрыться в ванной. Она сама с этим справится.

Я раздеваюсь и шагаю в душевую кабину, включая ледяную воду. Фыркаю как буйвол, сжимаясь от того, как колючие струи обжигают кожу. Неприятное ощущение отвлекает меня достаточно, чтобы возбуждение наконец спало.

Я справляю нужду, и напряжение внизу живота уходит. Выдыхаю с облегчением.

Я стою под холодной водой еще пару минут, пока в дверь ванной не стучат. Выключаю напор и выхожу, обернув полотенце вокруг талии.

Открываю дверь: на пороге стоит Котенок, выглядящая еще более напуганной, чем раньше, с плачущим Ноа на руках.

Я хмурюсь.

— Ты не мог бы съездить к ним, пожалуйста?

Её голос дрожит, и мне кажется, она сама едва сдерживает слезы, чтобы еще больше не пугать мелкого.

— Она не берет трубку. Сразу срабатывает автоответчик…

Мой взгляд мечется между её милым встревоженным лицом и пацаненком, который тихо плачет, уткнувшись ей в шею.

Я тут же иду в спальню, чтобы одеться.

Перед уходом я забираю листок, на котором Котенок записала данные центра помощи, и сую его в карману.

Район погружен в гробовую тишину, когда я останавливаюсь перед домом Гарсия. Только рев двигателя моего байка поднимает адский шум, так что я спешу его заглушить, припарковавшись у обочины.

Я бросаю взгляд на этот проклятый дом. Все окна темные. Ни звука.

Я выжидаю еще несколько минут, сидя на мотоцикле и ловя малейший подозрительный шум, прежде чем идти внутрь.

Я не снимаю шлем и крадусь по центральной дорожке. Сворачиваю к саду, чтобы зайти с заднего двора, попутно заглядывая в окна — пытаюсь убедиться, что путь чист, но в этой темноте ни черта не разобрать.

Я бесшумно вскрываю замок задней двери и, как и в прошлый раз, оказываюсь на кухне.

В доме тихо. И всё же я различаю слабый храп, доносящийся сверху.

Этот ублюдок, небось, спокойно улегся спать после того, как избил её до полусмерти.

Я стискиваю зубы и прохожу в гостиную.

Внезапно вспыхивает лампа под абажуром, освещая изуродованную женщину. Рядом с ней стоит наполовину пустая бутылка вина. Кажется, сейчас она напугана моим появлением меньше, чем в первый раз.

— Это вы… Я уже всё рассказала Скайлар. Что вам от меня нужно?

Не раздумывая, я достаю из кармана клочок бумаги и протягиваю ей.

— Это контакты центра, который принимает семьи, оказавшиеся в такой же ситуации, как вы.

Она округляет глаза и отстраняется. Начинает качать головой, категорически отказываясь от помощи, которую ей предлагают.

Какая же дура.

Я подхожу к ней вплотную, заставляя её еще глубже вжаться в кресло, в котором она, судя по всему, заливает горе уже не первый час. Хватаю её за руку и силой впихиваю бумажку.

— Мне плевать, если вы не сделаете этого ради себя, но сделайте это ради своих детей. Вы нужны им живой, а не мертвой. И вы наверняка предпочли бы видеть их рядом с собой, а не с их отцом, пока сами будете гнить в могиле.

Мои слова звучат жестко, но это необходимо.

Редкие женщины в её положении находят в себе мужество вырваться. Они внушают себе, что зависят от своего мучителя. Что выхода нет.

Всё это чушь.

Её глаза наполняются слезами, когда она слышит ужасную правду о том, что её ждет.

— Вы в нем не нуждаетесь, Кристен.

Я выпрямляюсь и наблюдаю за ней, пока она несколько секунд переваривает мои слова. Тем временем я набираю номер Котенка и протягиваю ей трубку. Она колеблется мгновение, прежде чем взять телефон и поднести его к уху. Я слышу голос Ноа даже отсюда. Её слезы наконец текут по щекам, пока она сжимает листок в пальцах.

Я отвожу взгляд, давая ей и сыну немного личного пространства.

Она обещает ему, что приедет за ним завтра, самым первым делом.

А я обещаю себе покончить с этим сукиным сыном.

Звонок телефона звучит для меня как невыносимо резкий скрежет.

Я стону, выплывая из сна. Мне дико жарко, и я пытаюсь хоть как-то откинуть одеяло.

Но дело не в нем.

Меня держит тяжелая масса; гора мускулов и удушающего жара. Я пробую оттолкнуть Делко, чтобы дотянуться до телефона, но его руки лишь крепче смыкаются вокруг меня, стоит мне шевельнуться.

Я задыхаюсь, но всё-таки отвечаю.

— Алло? — произношу я сонным голосом.

— Скайлар?

Мои глаза распахиваются, и я окончательно просыпаюсь, узнав голос Кристен. Он слабый, будто ей трудно говорить. Словно она истощена. Мое сердце разрывается от воспоминаний о вчерашнем вечере.

Я выпрямляюсь и сажусь на кровати, попутно разбудив Делко. Он ворчит, переворачиваясь на спину.

— Всё в порядке? — спрашиваю я с предвкушением беды.

— Да, всё хорошо. Спасибо тебе за вчерашнее… За всё.

Я удерживаюсь от вздоха облегчения, но не могу скрыть улыбки. Если я смогла помочь ей в её беде, в какой бы то ни было форме, значит, я исполнила свой долг. Ничего больше. Ей не за что меня благодарить.

— Это нормально, Кристен…

Её дыхание в трубке дрожит, и моя улыбка гаснет. Что, если всё-таки не всё в порядке? Я хмурюсь, чувствуя, как в желудке ворочается тяжелый ком.

— Я не знаю, кто был тот человек, что пришел ко мне вчера вечером, но я так поняла, что вы близки…

Я поджимаю губы и чувствую, как краснею, слыша упоминание о Делко.

Близки. Я уже не уверена, что это слово может по-настоящему описать нас при нынешнем положении дел… И это печалит меня сильнее, чем следовало бы.

— Мне показалось, он хороший человек.

Я слышу улыбку в её голосе и бросаю взгляд на спящего рядом со мной зверя. Когда он спит, его лицо расслаблено, и кажется, будто он помолодел на несколько лет.

Несмотря ни на что, на моих губах играет слабая улыбка, и я не могу оторвать от него глаз.

— Так и есть.

Но у него свои недостатки. Их много… И они очень скверные.

Но мне его безумно не хватает, я не могу этого отрицать. И я принимаю его порывы нежности с большим энтузиазмом, чем хотелось бы. Будто тот факт, что инициатива исходит не от меня, дает мне право наслаждаться этим. Обманывать саму себя.

И это выжигает меня изнутри.

Несмотря на всю привязанность, что я к нему испытываю, я не могу полностью закрыть глаза на его поступки. Я боюсь за него так же сильно, как боюсь его самого. И я не могу заставить себя не думать о рисках, на которые иду, выбирая остаться с ним.

Я бы отдала что угодно, чтобы вернуть то состояние, в котором была до того, как нашла то досье. Ослепленная и просто… влюбленная.

Но раскрыв его махинации, я будто сорвала вуаль. Будто наконец увидела его таким, какой он есть — убийцей, а не тем, кем я его идеализировала — спасителем.

И всё же, как бы безумно это ни звучало, я хочу принять его недостатки. Все, без исключения. Наравне с его достоинствами. Забрать и лучшее, и худшее, потому что… Черт возьми! Я лучше получу его целиком, чем лишусь хотя бы крупицы.

И если я сделала это однажды, значит, смогу снова: понять его в его падении и… простить его.

Голос Кристен внезапно вырывает меня из мыслей, и я отворачиваюсь от всё еще сонного Делко:

— Вы оба правы, так больше продолжаться не может, — она делает глубокий вдох. — Это касается не только меня, но и моих детей.

У меня перехватывает дыхание от облегчения, и я замираю, ловя каждое её слово, терпеливо ожидая продолжения.

— Алек на работе, — объясняет она. — Я хочу уйти, пока его нет дома… Я собрала свои вещи и вещи мальчиков. Самое необходимое. Тебе не трудно будет привезти их?

— Нет. Нет, абсолютно нет, — отвечаю я, не успевает она закончить фразу. — Я высажу вас прямо перед центром.

Она вздыхает, и я слышу в трубке её избавление, освобождение от всякого напряжения. Она готова перевернуть страницу, идти вперед. Оставить позади эту никчемную жизнь, которую ей навязали. И я счастлива видеть, что она сделала правильный выбор, чувствую облегчение от того, что она не осталась на прежних позициях. Она, которая так боялась его бросить, остаться без средств, считая, что полностью от него зависит.

Я обещаю ей быть у её дома через час. Она благодарит меня в последний раз и вешает трубку, ожидая моего приезда и своих малышей.

Я вскакиваю с кровати, чтобы собраться, окончательно нарушая сон Делко.

— Извини.

Он открывает тяжелые веки и смотрит на меня с непониманием, его разум еще в тумане. Я робко улыбаюсь ему с виноватым видом, пока он приподнимается на одном локте, потирая лицо.

— Кристен звонила, — объясняю я. — Она уходит от Алека и согласна на помощь.

Делко ничего не отвечает, но, кажется, внимательно слушает мой рассказ, пока я ищу свои вещи. Поскольку сменной одежды у меня нет, я надеваю то же самое, что и вчера.

— Мне нужно отвезти Ноа и Калеба, — говорю я, снимая футболку, которую он одолжил мне на ночь.

Я стою перед ним совершенно голая, и теперь он проснулся окончательно. Он приподнимается на локтях. Его взгляд задерживается на моей груди, прежде чем спуститься к животу, бедрам и полным ногам. Он откровенно любуется мной несколько секунд, и вряд ли вообще меня слушает.

Я незаметно закатываю глаза, но всё же не спешу скрыться от его взгляда.

— Мы вчера кое-что не закончили, — напоминает он.

Его низкий голос, еще хриплый после сна, вызывает приятное томление внизу живота. Я подавляю улыбку, догадываясь, что он имеет в виду свою попытку затащить меня в постель до того, как нас прервал Ноа.

Я могу понять его разочарование.

— Мы ничего и не начинали…, — призываю я его к порядку.

Я слегка поворачиваюсь к нему, застегивая джинсы. Вскинув бровь, он, кажется, терпеливо ждет, когда я сама брошусь на него, закинув руки за голову.

Я втайне наслаждаюсь видом мышц, которые так идеально скульптурируют его торс и руки. Они перекатываются под золотистой кожей и напрягаются при каждом вдохе.

В конце концов Делко встает с кровати, откидывая одеяло, и мой взгляд машинально цепляется за очертания под его боксерами.

Он подходит ко мне, но я успеваю схватить свитер и натянуть его прежде, чем он коснется меня.

— Я могу освежить твою память, — шепчет он ласково.

Я насмешливо фыркаю и пытаюсь ускользнуть от него, обходя кругом, чтобы добраться до двери.

С той стороны раздаются тихие шаги.

Спасены гонгом.

Дело не в том, что я больше его не хочу. Я всё еще хочу его.

Просто я еще не готова окончательно забыть всё, что произошло. И я предпочитаю не «возобновлять трапезу», пока всё это не будет улажено, как я и говорила в доме родителей Делко.

Он слышит шаги так же, как и я, и всякое веселье исчезает с его красивого лица. Челюсть напрягается, и он бросает угрожающий взгляд в сторону двери, которая вскоре открывается: на пороге стоит Ноа с заспанными глазами и всклокоченными волосами.

Его игрушка даже волочится по полу.

Похоже, планеты выстроились в ряд, чтобы сорвать ненасытные желания Делко. И я начинаю втайне верить в божественное наказание.

Он неохотно выходит из спальни, чтобы запереться в ванной.

Я обращаюсь к маленькому человечку:

— Доброе утро! Хорошо спалось?

Он кивает, потирая глаза.

— Проголодался?

На этот раз его глаза открываются почти полностью, и он снова кивает. Я протягиваю ему руку, за которую он тут же хватается, и мы идем на кухню.

По пути я бросаю взгляд на диван, где всё еще спит Калеб.

Я наклоняюсь к Ноа и шепчу:

— Сходишь разбудить брата, пока я готовлю завтрак? Потом я отвезу вас домой.

Его глаза округляются, и радостная улыбка озаряет лицо при мысли о встрече с матерью. Он бросается к дивану и прыгает на брата, который начинает ворчать под одеялом.

— Вставай, мы едем домой! — вопит Ноа во всё горло.

Тем временем я роюсь в шкафчиках, пытаясь найти что-то для быстрого завтрака. Выуживаю единственную пачку кукурузных хлопьев среди коробок с протеином и, обернувшись, едва не врезаюсь в Делко.

На нем только полотенце, кожа еще влажная после душа.

Я заставляю себя не пялиться на его лоснящиеся мускулы, впиваясь взглядом в его глаза.

— Я знаю, что ты наверняка не планировал принимать детей в ближайшее время, но пара пачек печенья в твоих шкафах тебе бы не помешала! — отчитываю я его в шутку, немного насмешливо.

Он хмурится, доставая три яйца из дверцы холодильника.

— Хотя бы ради меня…, — бормочу я себе под нос.

Краем глаза я вижу, как его лицо расслабляется, расплываясь в ехидной усмешке, и он едва заметно кивает, мол, сообщение принято.

Когда миски с хлопьями готовы, я приглашаю мальчиков к столу.

Ноа прибегает первым, и, как и вчера, именно Делко усаживает его на барный табурет. Калеб всё еще плетется следом, шаркая ногами, но в итоге тоже занимает место перед своей порцией.

— Можешь подогреть? — спрашивает Ноа, протягивая мне миску своими маленькими ручонками и едва не опрокидывая её. Я киваю и забираю обе тарелки, чтобы поставить их в микроволновку.

— Мне не надо, — бурчит Калеб.

Я поджимаю губы, слыша его угрюмый тон, и оставляю его завтрак как есть, согревая только порцию Ноа.

Вздохнув, я сама присаживаюсь на стул и пользуюсь моментом, чтобы отправить сообщение Кристен:

«Дети завтракают. Мы скоро будем».

Так я пытаюсь успокоить её перед нашим приездом, да и саму себя тоже — убеждая, что она всё еще там и ждет нас.

Мне не хочется тратить время на еду. Даже чувствуя аппетитный запах яичницы и бекона со сковороды за спиной.

Телефон вибрирует.

Это сообщение от Кристен: она благодарит меня и с нетерпением ждет встречи. Я блокирую экран, и в этот же миг Делко пододвигает ко мне тарелку, полную яичницы-болтуньи и поджаристого бекона. Именно в этот момент мой желудок решает заявить о голоде, и у меня не остается иного выбора, кроме как принять вилку, которую он протягивает мне с легкой ухмылкой.

Я чувствую, как его большой и указательный пальцы нежно ласкают угол моей челюсти, приглашая поесть, прежде чем он вернется к плите. По всему телу пробегает приятная дрожь.

Если так пойдет и дальше, боюсь, я снова изменю своим принципам.

Впрочем, мне не привыкать…

Я подъезжаю к дому Кристен чуть раньше десяти утра.

В округе стоит тишина. Каникулы в честь Дня благодарения закончились, большинство детей вернулись в школы, и люди потекли по руслу своей банальной жизни после праздников в кругу семьи.

Любое событие — лишь повод выкроить несколько дней передышки, когда ты заперт в мучительной рутине. Но, праздники или нет, некоторым людям не удается сбежать от этой жестокой повседневности… Дни сменяют друг друга и остаются прежними. И неважно, как они называются и какой в них смысл: Хэллоуин, Пасха, Рождество… день остается тем же. Побои от этого не исчезают.

Я вздыхаю, выключая двигатель, и щелчки расстегивающихся сзади ремней вырывают меня из мыслей. Я поворачиваюсь к Ноа и Калебу.

— Оставайтесь в машине. Я сейчас.

Калеб хмурится, но не возражает. Впрочем, пристегиваться обратно он тоже не спешит.

Я выхожу, блокирую двери и иду по дорожке к входу. Дверь открывается еще до того, как я успеваю постучать.

Кристен скорее морщится, чем улыбается при виде меня, но я понимаю, что дело в ударах, которые она получила — наверняка получила — по лицу. Она постаралась скрыть синяки под тонной макияжа, как уже привыкла делать, и я обнимаю её, приветствуя.

— Ты в порядке?

Мой вопрос звучит глупо, но он необходим. Мне нужно знать.

Я отстраняюсь, прекращая объятия, но не выпускаю её рук. Внимательно смотрю на неё. Её глаза внезапно наполняются слезами, но она не теряет своей слабой улыбки. Её пальцы сильнее сжимают мои, и она кивает. Без колебаний.

— Вчера это было в последний раз, — обещает она мне.

Я снова прижимаю её к себе, чувствуя, как на мои глаза тоже наворачиваются слезы. Предпочитаю спрятать лицо у неё на плече, чтобы не плакать над её горем прямо перед ней.

— Прости меня. Если бы ты знала, как мне стыдно, — шепчу я, поглаживая её по спине.

Мне никогда не было так стыдно за то, что Алек Гарсия — мой биологический отец; стыдно чувствовать его кровь в своих жилах, носить его ДНК в каждой клетке своего тела и знать, что я обречена когда-нибудь передать их дальше.

— Нет, в этом нет твоей вины. Спасибо, что ты здесь, Скайлар.

Я снова отстраняюсь, вытирая слезы, и роли будто меняются. Теперь уже она успокаивает меня.

— Алек не вернется до вечера, — уверяет она, оборачиваясь к чемоданам позади неё. — Но я всё равно боюсь, что он нагрянет внезапно.

Я понимаю её беспокойство. Та же самая мысль крутится у меня в голове с самого утра: а что, если он придет раньше, именно сегодня, именно сейчас, будто почуяв неладное?

— Тогда поспешим.

Я помогаю ей погрузить багаж в мой старый пикап — всего два чемодана и большая сумка. Даю ей время расцеловать детей, прежде чем она садится на пассажирское сиденье, а сама занимаю место за рулем.

— Мам, а мы куда? — тревожится Ноа.

— В отпуск, — отвечает его брат.

Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида и встречаюсь с потеплевшим лицом Калеба.

Он уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что происходит в этот момент. И после того, как я целые сутки терпела его скверный характер, я наконец-то удостоилась благодарного взгляда.

Я отвожу глаза, чувствуя, как гора свалилась с плеч, и трогаюсь с места. Курс на центр помощи, до него около тридцати минут по навигатору.

Я притормаживаю, сворачивая на улицу, где находится центр помощи. Когда навигатор сообщает, что мы прибыли на место, я паркуюсь, заехав на край тротуара рядом с деревом. Глушу мотор и вглядываюсь в здание справа от нас.

Мы здесь.

Я направляюсь к стойке регистрации, оставляя Кристен возможность самой высадить детей и забрать вещи. Женщина за прилавком улыбается мне при моем приближении.

— Здравствуйте, я привела подругу с детьми. Я отправляла письмо вчера вечером…

При этих словах улыбка женщины слегка меркнет. Должно быть, она привыкла к такому, но слышать подобные вещи всегда неприятно. Она откашливается, сверяется с компьютером и протягивает мне небольшую стопку бумаг.

— Хорошо. Это анкеты, которые ваша подруга должна заполнить для постановки на учет.

Я забираю их, и в этот момент в центр входит Кристен с мальчиками. Хозяйка стойки регистрации выходит навстречу, чтобы принять их более радушно. Я передаю бланки Кристен — не мне их заполнять; только она может вписать то, в чем нуждается. Она хмурится, и администратор отвечает на её немой вопрос. Я остаюсь рядом, пока она заполняет бумаги, присматривая за Ноа и Калебом.

Нам проводят краткую экскурсию по учреждению, представляя центр как безопасную среду, где помогают людям в экстренных ситуациях — тем, кто остался на улице или стал жертвой домашнего насилия. Здесь им дают кров, еду, помогают стабилизировать состояние и сориентироваться в поиске работы. Кристен также сможет начать судебные процедуры и подать жалобу на Алека, хотя она к этому пока не готова. Но центр гарантирует максимальную защиту своим резидентам до принятия всех необходимых мер: никто посторонний не может войти внутрь без документального подтверждения цели визита. В противном случае сотрудники немедленно вызывают полицию.

Эта новость меня более чем успокаивает. Алек не найдет их так быстро. Но даже если найдет, он не сможет добраться до них здесь, не столкнувшись с законом. И это к лучшему. Кристен обещает встретиться с местным психологом и пройти несколько сеансов. Это всё, о чем я её прошу.

Уже второй час дня, мне пора уходить, чтобы не пропустить дневные лекции в университете. Меня вносят в список посетителей, и я обещаю Кристен вернуться, чтобы убедиться, что всё в порядке. Я обнимаю её напоследок, прежде чем она уходит укладывать Ноа, который никак не перестает плакать. Рядом со мной остается только Калеб.

— Присматривай за ними, помогай маме и… сделай так, чтобы она к нему не вернулась.

Калеб смотрит на меня усталыми глазами, лицо его сурово. Он кивает.

— Никогда, — обещает он.

Я улыбаюсь ему и поворачиваюсь к выходу.

— Спасибо.

Его голос заставляет меня остановиться, и в груди разливается тепло. Я машу ему рукой и оставляю их всех троих с легким сердцем. Кристен сумеет подняться на ноги и позаботиться о сыновьях сама. Ей никто не нужен. Она сильная и смелая женщина. Боец, который сумел вырваться из этой ситуации по собственной воле.

Нельзя помочь человеку против его желания. Все заслуги принадлежат ей, и скоро она сама это осознает.

Теперь я еду в сторону факультета, чувствуя себя немного спокойнее за безопасность Кристен и детей. И всё же мои тревоги далеко не исчезли. Я прекрасно знаю, что Алек будет их искать, и не исключаю, что он догадается о моем участии. Я боюсь того, на что он будет способен, если доберется до меня, но, несмотря на всё наше напряжение, я знаю, что могу рассчитывать на поддержку Делко.

Однако внезапно горький вкус вины и едкий привкус стыда наполняют мой рот, когда собственное лицемерие ударяет меня по лицу — как пощечина.

Как я могу претендовать на защиту Делко, прекрасно осознавая, какие методы он использует, и за которые я же его попрекаю?

Если Алек станет для меня угрозой, Делко без колебаний выведет его из строя своим проверенным способом, и я знаю… я знаю, что ничего не сделаю, чтобы его остановить.

Я прихожу как раз перед самым началом лекции. Замечаю Келисс и Сару на нашем обычном месте и спешу к ним.

— Мы уже почти начали без тебя, — поддразнивает меня Келисс.

Я улыбаюсь ей и замечаю новые фиолетовые пряди, рассыпанные по её густым черным кудрям вместо прежних блондинистых.

Очень красиво.

Я помню фиолетовую помаду, которая была на ней в день нашего знакомства. И в очередной раз ловлю себя на мысли, что этот цвет идеально сочетается с её темной кожей. Определенно, это её цвет.

Сара сдержанно приветствует меня взмахом руки. На ней её вечный черный кайал на слизистой и растушеванная подводка, вытягивающая её карие миндалевидные глаза. Это красиво гармонирует с её темно-синим хиджабом. Я замечаю узоры хной на всех её пальцах, украшенных серебряными кольцами.

Это что-то новенькое.

Я давно не видела девчонок, и мне приятно снова быть с ними. Особенно учитывая всё, что происходит сейчас… Мне не хватало их вчера, но иногда наши лекции и расписания не совпадают.

Келисс заговорщицки наклоняется к моему уху:

— Ты же не забудешь рассказать нам о своем самом первом ужине на День благодарения с семьей твоего… парня? — шепчет она, игриво поводя плечами.

У меня вырывается нервный смех.

Они не знают о кризисе в наших отношениях с Делко. А мысль рассказать им, что мой отец виновен в аварии, унесшей жизни двух дорогих ему людей семь лет назад, как-то не пришла мне в голову первой.

Я вздыхаю, понимая, насколько ничтожно находиться здесь, когда там, снаружи, на кону стоят гораздо более важные вещи.

Ужасные и опасные вещи.

Например, то, что женщина и её дети, возможно, всё еще находились бы под гнетом жестокого манипулятора.

Или то, что тип, ответственный за смерть двух подростков, безнаказанно разгуливает по улицам Чикаго уже семь лет.

Или то, что у другого, возможно, есть план, как оправдаться за убийство двух студентов, оказавшихся серийным насильником и его сообщником — наверняка не менее виновным…

Кто из них хуже всех?

Тот, кто истребляет мразь? Или те, кто разрушает жизни в тишине?

В глубине души я уже знаю ответ. Пришло время взглянуть правде в глаза и перестать лгать самой себе, если я хочу, чтобы всё наладилось.

Я злилась на Делко за то, что он манипулировал мной и лгал ради достижения своих целей. И упреки в его убийствах были лишь еще одним поводом, который я добавляла к грузу своего гнева.

Но на самом деле я это знаю: я никогда не винила его за смерть Нейта. Ни за чью-либо другую. Потому что он никогда не трогал невинных.

И притворство, будто я ослеплена привязанностью, которую испытывала к нему — и испытываю до сих пор, — чтобы оправдать его убийства, было лишь чистой ложью. Ложью, которую я сочиняла сама для себя, чтобы успокоить свою сомнительную мораль.

Я всегда осознавала, кто он такой. И теперь мне просто пора перестать от него бежать.

Я чувствую себя совершенно выжатой, поднимаясь по лестнице к квартире Делко. Этот день был изнурительным. Больше в психологическом плане, чем в физическом, но всё равно изнурительным.

После занятий Келисс и Сара затащили меня в университетскую столовую, где я наконец-то смогла хоть что-то съесть, пропустив обед. Я воспользовалась случаем, чтобы рассказать им об ужине в честь Дня благодарения у близких Делко, разумеется, опуская интимные детали и семейные откровения. Они также расспрашивали, как прошел мой допрос, и атмосфера внезапно стала более серьезной и торжественной.

Я тихо стучу в дверь Делко — мне всё еще не по себе от мысли войти без стука.

Дверь открывается, и я замираю от удивления: он стоит передо мной в мотоциклетном шлеме. Даже руки всё еще в перчатках.

Он отступает, пропуская меня внутрь.

— Ты только что вернулся? Или это какая-то странная постановка в духе извращенных фантазий?

Он кивает, закрыв за собой дверь.

У меня возникло ощущение, будто я вернулась на несколько недель назад. В то время, когда я еще не знала ни его голоса, ни его лица…

В каком-то смысле мне это нравится. Внизу живота сладко потянуло от предвкушения.

Я прохожу в комнату, чтобы оставить вещи на барной стойке, и натыкаюсь взглядом на еще два шлема, лежащих на столешнице.

Они выглядят новенькими.

Один — полностью черный, точь-в-точь такой же, какой он носит обычно. Второй — тоже черный, но с одной деталью: он меньше по размеру, а сверху на нем красуются треугольные заостренные ушки. Мне требуется пара секунд, чтобы понять — это кошачьи ушки.

Я негромко прыскаю.

Не верю своим глазам!

Я уже собираюсь взять один, чтобы рассмотреть получше, но Делко останавливает меня. Он вырастает за моей спиной и перехватывает мои запястья. Он заставляет меня отступить, уводя от стола, и я упираюсь спиной в его грудь.

Я вскидываю голову.

— Но…

Я встречаюсь со своим отражением в его тонированном визоре, и, честное слово, в этот момент он снова кажется моим похитителем.

Дыхание незаметно учащается, вторя бешеному стуку сердца. И я знаю, что на этот раз это вовсе не от страха.

— Не трогай его.

Его голос глухо и мрачно разносится под шлемом.

Он отпускает меня, хватает модель без ушек и закидывает её на шкаф, высоко, вне зоны моей досягаемости. Как будто я ребенок, у которого отобрали игрушку.

Я скрещиваю руки на груди и вскидываю бровь.

Серьезно?!

Он игнорирует мой взгляд и протягивает мне шлем с кошачьими ушками. Я моментально оттаю, принимая подарок.

— Примерь.

Я беру его, не в силах скрыть радости от того, что теперь у меня есть свой собственный, и натягиваю на голову. Он садится как влитой. Внутри мягко и очень удобно.

Делко склоняет голову набок, будто внимательно изучает меня, проверяя, подходит ли размер.

Я так настойчиво отталкивала его последние дни, что теперь невольно задаюсь вопросом…

Он что, собирается взять меня прямо в этом шлеме?

Он снимает перчатки, куртку и свой шлем, кладя его на стол. Его взгляд серьезен и прошивает меня насквозь. Он не выглядит даже капельку забавленным тем, что на мне надета защита с нелепыми кошачьими ушами…

Он подходит вплотную, так что мне приходится задрать голову, чтобы видеть его лицо над собой.

— Идеальна.

Как только я увидел его на полке в мотосалоне, я сразу понял — он создан для неё.

Для моего котенка.

Я тут же представил, как она расхаживает в этой своей новой короне, голая или в одних трусиках, терпеливо ожидая, когда я возьму её так, как она того заслуживает.

Мне почти совестно думать о ней в таком ключе, зная, что между нами еще ничего не решено. Но это происходит само собой, ментальный рефлекс — представлять её с раздвинутыми бедрами или на коленях, покорную мне. Иногда я просто хочу, чтобы она была в моих руках, чувствовать её запах на простынях, её вкус на моем языке, её губы на себе. Иногда я думаю только о нежности её кожи под моими пальцами, о её изгибах в моих ладонях, о её теплом теле рядом с моим.

Но она отталкивает меня, с самого Дня благодарения выстраивая между нами всё большую дистанцию. У меня постоянное ощущение, что мои яйца вот-вот взорвутся.

Однако сегодня вечером я твердо намерен уладить всё раз и навсегда, уничтожить гниль, которая нас подтачивает, и заставить её по-настоящему понять, какое место она занимает в каждом уголке моей головы. Я буду добиваться её прощения до победного.

Я купил этот шлем с кошачьими ушками и еще один — точь-в-точь как тот, что ношу сам. Теперь, когда я вижу её в нем вживую, она кажется мне еще сексуальнее, чем в моих фантазиях.

Я чувствую, как кровь закипает и отливает к члену, который начинает каменеть. Я забавляюсь тем, что задеваю её тазом, чтобы она могла меня почувствовать.

Прежде чем она успевает опустить голову, чтобы рассмотреть свой «подарочек», я снимаю с неё шлем. Она едва успевает поправить волосы, краснея при виде моего стояка, упирающегося в ширинку, как я впиваюсь в её губы.

Я почти физически ощущаю её напряжение, пока её телефон не начинает звонить. Она пользуется этим, чтобы поспешно вырваться и потянуться к сумке.

Я издаю утробный рык разочарования.

Не даю ей этого сделать: хватаю за подбородок и целую еще яростнее.

— Делко…, — бормочет она мне в губы.

Я отстраняюсь, тяжело дыша, и удерживаю её лицо напротив своего.

— Не отвечай.

Её глаза бегают из стороны в сторону, пытаясь найти что-то в моих, будто она раздумывает.

Но тут не над чем раздумывать. Это приказ, черт возьми.

— Не отвечай, — повторяю я.

Я снова припадаю к её влажным губам, чтобы отвадить её от телефона раз и навсегда. Это может быть что-то срочное. Но мне плевать. Будь со мной. Сегодня она моя. Всю ночь. До самого утра.

Телефон звонит еще несколько бесконечных секунд, затихает и тут же начинает снова с удвоенной силой.

Я яростно прерываю наш поцелуй, протягиваю руку и роюсь в её сумке, пока не нащупываю мобильник в тот самый момент, когда он замолкает. Я даже не смотрю, кто так отчаянно пытался ей дозвониться. Мне это неинтересно. Выключаю телефон прежде, чем она успеет перезвонить.

— Кто это был? — спрашивает она.

Я не отвечаю. Подхватываю её за талию и усаживаю на барный стол.

— Перестань.

Мое тело каменеет от её резкого тона. Я всматриваюсь в её глаза — тревожные, обеспокоенные.

— Это могла быть Кристен…

Я вздыхаю и устало роняю лоб ей на бедро, прежде чем снова поднять голову.

— С ней всё хорошо, Котенок, — успокаиваю я её.

Она вздрагивает, и я знаю, что это из-за прозвища.

— А если он нашел их? Её и мальчиков?

Я качаю головой и подношу её пальцы к своим губам в утешительном поцелуе.

— Если только Кристен сама ему не сказала, Гарсия никак не может знать, где они прячутся.

Я вижу, как дергается её горло, когда она сглатывает. Знаю, что она изо всех сил пытается мне поверить. Но ошибки её отца — и мои тоже — слишком глубоко засели в её маленькой головке, чтобы она могла просто игнорировать их и доверять мне. Она чувствует вину за то, в чем не виновата, и я закипаю от осознания этого. Она отводит взгляд, и я хмурюсь, перехватывая её подбородок, чтобы заставить смотреть на меня. Она делает короткий вдох, прежде чем заговорить:

— Что может заставить мужчину хотеть уничтожить всё вокруг?

Мой большой палец рассеянно ласкает край её нижней губы.

— Что ты пытаешься мне сказать, Котенок?

Она кусает губу и опускает глаза, пытаясь избежать моего взгляда.

— Я должна была бы ненавидеть тебя за всё, что ты сделал. За то, что использовал меня, за всю твою ложь и то, что ты скрывал, — шепчет она, и я стискиваю зубы, слушая этот список моих грехов. — Но я не ненавижу тебя. В этом-то и ужас: я не могу тебя ненавидеть.

Она молчит несколько секунд, не поднимая головы, всё еще не решаясь посмотреть на меня в упор.

Я хотел провести эту ночь, обожая её, вернуть то, что было между нами в вечер благодарения — хотя бы на миг притвориться, что всё как прежде. Но ей нужно выговорить всё, что мучило её последние дни. И если это поможет нам всё наладить… что ж, я готов слушать. Я буду слушать её хоть тысячу раз.

— Когда я говорила с мамой после Дня благодарения, она рассказала мне всё об Алеке. О том, каково было жить с ним, как армия изменила его… и что он вернулся из Афганистана совсем другим человеком.

Она поднимает голову и наконец впивается взглядом в мои глаза, а затем переводит его на мой армейский жетон.

— Правда в том, что теперь я понимаю твои мотивы. И я не стану мешать тебе делать то, что ты должен, — мое сердце сжимается. — Ради Кристен, ради моей матери, ради твоей семьи… Я хочу исчезновения Алека не меньше твоего.

Желваки на моей челюсти ходят ходуном, когда я вижу тень страха в глубине её глаз.

— Но я ненавижу то, что вся наша история построена на лжи и манипуляциях…

Мои пальцы сильнее сжимают её подбородок, когда её голос ломается на последнем слове. Она ошибается по всем фронтам, и мне до боли необходимо её разубедить.

— Я использовал тебя ради плохих целей, и я не планировал ничего к тебе чувствовать, признаю. Но то, что я чувствую к тебе сейчас, никогда не было ложью.

Я отпускаю её подбородок и кладу руку ей на затылок, притягивая к себе, пока её глаза медленно наполняются слезами.

Одним взглядом она выплескивает на меня все свои страхи и тревоги. Будто боится закончить как её мать, повторить тот же сценарий. Боится обмануться мужчиной, который может в одночасье измениться до неузнаваемости.

— Поверь мне, когда я говорю: всё, что толкало меня к тебе, было продиктовано желанием и одержимостью, которые я испытывал тогда и испытываю до сих пор…

Она заставляет себя выдержать мой взгляд и кивает.

В конце концов, чем наша история отличается от истории её матери? Изабель Симон уехала учиться в Чикаго и встретила Гарсию в университете, когда он уже служил в армии.

Чем я отличаюсь в её глазах? Может, я даже хуже…

Но от мысли, что я могу причинить ей боль только ради того, чтобы она страдала, мне становится тошно. Сама мысль о том, что она может когда-нибудь бояться меня или не чувствовать себя в безопасности рядом со мной, означает, что я потерпел крах как мужчина.

Я знаю, что мои руки уже причиняли ей вред когда-то. И каждый день я проклинаю себя за то, что когда-то заставил её кровь пролиться.

Без лишних слов я развязываю шнурки на её кедах и снимаю их. Когда носки летят следом, я обхватываю её лодыжку, прижимая колено к её груди, и подношу её обнаженную ступню к своим губам. Она расширяет глаза и густо краснеет, когда я прижимаюсь поцелуем к её ступне.

Я целую её в то самое место, где осколок стекла когда-то вонзился в её кожу и где теперь остался лишь едва заметный шрам.

— Убей меня.

Она вздрагивает, и её взгляд вспыхивает.

— Если я еще раз причиню тебе боль так, как тогда, — продолжаю я. — Убей меня.

Я наблюдаю за её грудью, всё еще спрятанной под свитером: она вздымается и опускается в рваном ритме.

— Я не хочу…

— Ты это сделаешь.

Я провожу языком по её ступне, и она мелко дрожит, поджимая пальчики, но не отводя глаз.

— Или я сделаю это сам.

Я отпускаю её лодыжку и крепко хватаю за бедра, притягивая к себе.

— Я умру, лишь бы доказать тебе, что мои чувства никогда не были притворством.

Её глаза блестят, она ласково сжимает мои бока бедрами. Кажется, вся иррациональная тревога покинула её, и она машинально обхватывает меня руками, когда я поднимаю её на руки.

Я впиваюсь в её губы без тени сдержанности. Я буквально пожираю её, пересекая гостиную по пути к ванной.

— Я не убью тебя. Смерть была бы слишком сладким избавлением для таких, как ты, — шепчет она мне. — Но я точно заставлю тебя страдать в ответ…

Ленивая улыбка кривит уголок моих губ, а её пальцы начинают исследовать мою спину и плечи. Её руки ласкают мою грудь, любовно ощупывая мышцы, будто она — наконец-то — позволила себе это делать.

— И в твоих интересах будет не сопротивляться.

Низкий смех вырывается у меня, когда её язык сплетается с моим, и я наслаждаюсь её вкусом. Она никогда не сравнится со мной в силе, но я с удовольствием позволю ей изматывать меня — в качестве епитимьи.

Её рот и её ласки поджигают мой низ живота. Видеть её такой зависимой, такой же одержимой мной, как я ей — это посылает электрические разряды прямо мне между ног.

Она не перестает целовать меня, пока я несу её обратно в гостиную. Она прижимается ко мне, пьянея от близости и смакуя мой вкус. Она наслаждается моим телом так, словно боится, что я снова исчезну.

Я останавливаюсь перед диваном, давая себе время насладиться её губами, вкусом её языка и жаром её вздохов. И когда она на долю секунды отрывается от моего рта, чтобы глотнуть воздуха, я роняю её на софу.

Короткий вскрик неожиданности срывается с её губ, когда она падает на подушки, вся сияя от улыбки. Я неделями не видел, чтобы её лицо так светилось.

Она не просто красивая. Она великолепная.

Я осознаю, как мне повезло, что она в моих руках после всего, через что мы прошли. И я ни за что на свете не хочу, чтобы это прекращалось, даже если я окончательно потеряю рассудок.

Порыв собственничества захлестывает меня, и я понимаю, что моя одержимость перешла все границы разумного.

— Раздевайся.

Мой приказ хлестко разрезает воздух, и я слышу, как тяжело и нетерпеливо звучит мой собственный голос.

И она спешит подчиниться.

Такая же нетерпеливая, как и я, она отшвыривает джинсы и свитер через всю комнату. И без всяких просьб её бедра мгновенно раскрываются для меня.

Она умоляет меня взглядом, тяжело дыша от жажды. Она задыхалась все эти дни, когда мы были рядом, но так далеко друг от друга, и теперь любой ценой ищет избавления.

Я вижу это по её прерывистому дыханию, по похотливому взгляду, в котором нет больше слез, по её влажному лону, залитому соком, который она мне подставляет.

Она выставляется передо мной, возбужденная. Она хочет меня.

Она течет ради меня и извивается от нетерпения, ожидая моего прикосновения.

Я раздеваюсь в свою очередь, затем обхватываю её колени и развожу ноги еще шире, чтобы склониться над ней и поцеловать обжигающую кожу внутренней стороны бедер. Я впитываю её, покусываю и ласкаю её пах, прежде чем припасть к её плоти, влажной от желания и пота.

Она стонет, чувствуя мой рот в этом месте, и начинает двигаться, ловя мой язык.

Одна моя рука оставляет её колено, чтобы обхватить свой член, и я медленно мастурбирую, пока её пальцы вцепляются в мои короткие волосы, притягивая меня еще ближе. Мои губы упираются в её мокрые складки, и я целую её туда.

Она тихо стонет, выгибаясь навстречу моему лицу.

На мгновение я оставляю свой член в покое, чтобы сосредоточиться на том, что дарю ей. Раздвигаю её складки большими пальцами, наслаждаясь видом её киски. Она подставляет мне свой плод, как десерт, пропитанный сладким кремом.

Я провожу языком по её твердому, чувствительному клитору, и чувствую, как она натягивается подо мной как струна.

Повторяю это. Снова и снова.

Лижу его, прикусываю и посасываю губами.

Её таз неистово двигается у моего лица. Её бедра напряжены до предела — она борется с собой, чтобы оставить их раскрытыми и не зажать мою голову. Она хрипло дышит, ища разрядки, чувствуя, как удовольствие вскипает внизу её живота.

Я оставляю клитор и прохожусь языком глубже, собирая накопленное возбуждение, дразня каждое нервное окончание.

Её тело выгнуто дугой, дыхание сбито от такого обилия стимулов; она на несколько секунд перестает дышать, когда мой средний и безымянный пальцы входят в неё.

Я перестаю целовать её, чтобы видеть, как она теряется в удовольствии, которое я ей причиняю. Она видит меня, но не видит — она во власти желания, её взор затуманен экстазом.

Я начинаю медленные движения «туда-обратно», прежде чем снова начать пожирать её, не сводя глаз с её прекрасного лица, с твердым намерением заставить её кончить мне в рот. Когда я изгибаю пальцы внутри неё, задевая ту самую чувствительную точку, её голова бессильно откидывается на спинку дивана.

— Делко…

Она стонет мое имя, и мой член дергается в ответ, болезненно напряженный, на грани взрыва.

Блядь.

Она зовет меня. Умоляет закончить или войти в неё.

Я ускоряю темп. Она выгибается, и я вхожу пальцами еще глубже. Дрожащая, покрытая потом, она беспорядочно хватает ртом воздух, полностью отдаваясь моей власти.

Я не замедляюсь, чувствуя, как она начинает судорожно сжиматься. Сбившись с дыхания, она вскрикивает обрывками стонов, когда я чувствую, как она изливается мне на язык. Буквально.

Она взрывается с острым горловым звуком, сжимая ноги вокруг моей головы, и я вытаскиваю пальцы прежде, чем спазмы зажмут их внутри. Я продолжаю прижиматься ртом к её промокшей плоти, продлевая её удовольствие, пока она содрогается в моих руках, которыми я удерживаю её на месте.

Когда последние вспышки оргазма стихают, она наконец отпускает меня, её ноги дрожат. Я напоследок припадаю к её клитору, после чего отстраняюсь от её чувствительного лона с хищной улыбкой.

Как же мне её не хватало, черт возьми.

Она всё еще в тумане после сокрушительного пика, когда я устраиваюсь на диване. Но я не жду, пока она придет в себя. Я тяну её на свой стоящий член, тяжелый и налитый кровью.

Капля предсемени уже блестит на головке.

Оседлав меня, она машинально обхватывает мою шею руками, пока я направляю себя, потираясь концом о её влажные складки, чтобы смазать его.

Она снова начинает двигаться в такт моим движениям, тихо постанывая мне в ухо. Её тело вздрагивает каждый раз, когда я задеваю её клитор и возвращаюсь к самому входу, готовый проникнуть в неё.

Одна из её рук соскальзывает с моей шеи, чтобы направить меня и всадить в себя.

Я усмехаюсь, прижимаясь к её груди.

— Трахни меня, Котенок, — рычу я, прежде чем захватить её сосок губами.

Она всхлипывает от этих слов и медленно опускается на мой член, удерживая меня точно по центру своей киски.

Я вхожу в неё. Мой размер растягивает её, раздвигая стенки по мере того, как сантиметр за сантиметром я продвигаюсь глубже.

Я чувствую, как она снова течет, пока я заполняю её. Будто я выжимаю её досуха, и внутри просто нет места ни для одной лишней капли.

Я стону и сосу её грудь сильнее, чувствуя её обжигающую плоть вокруг своего раскаленного члена. Выпускаю сосок изо рта и стискиваю зубы, чтобы не кончить в неё прямо сейчас.

— Блядь, какая же узкая…, — рычу я ей в шею.

Я вцепляюсь в её бедра, откидываю голову на спинку дивана и теряюсь в её похотливом взгляде. Она улыбается мне, и я осознаю… Осознаю, как мне чертовски повезло, что она всё еще в моих руках после всего, что мы пережили.

Я хочу её до безумия. Хочу, чтобы моя одержимость перешла все границы, чтобы я никогда — слышишь, никогда — не дал ей ускользнуть от меня.

Никогда. Никогда, никогда, никогда…

Когда я наконец упираюсь в её шейку, глубоко утонув в ней, её улыбка исчезает.

Она кусает губу, готовая к тому, чтобы её взяли так, как она заслуживает, но замирает, видя мою неподвижность. Я всё еще заперт в её влагалище, и она мягко сжимается вокруг меня, будто давая зеленый свет. Но её ладони неуверенно касаются моих пекторальных мышц.

— Всё хорошо? Ты…

Я заставляю её замолчать резким толчком бедер.

— Трахни меня, — перебиваю я. — Целуй меня, Котенок, и трахай.

Она ахает и впивается в мои губы.

Она двигается вверх-вниз на моем члене, не прерывая поцелуя. Пожирает меня, сплетая свой язык с моим, слизывая собственный вкус с моих губ, пока её движения становятся всё быстрее.

Она начинает буквально скакать на мне, вбивая мои яйца в свои ягодицы.

— Да, вот так…, — подстегиваю я её.

Мои руки скользят по её спине, прежде чем впиться в сочные ягодицы, заставляя её брать меня жестче.

— Еще, — рычу я. — Еще.

Она хрипло дышит над моим лицом, а я уже в паре секунд… в паре толчков от того, чтобы излиться в её нутро.

Я сжимаю челюсти — настолько это хорошо, быть внутри неё.

Низ живота судорожно сводит от желания, и меня накрывает волна собственничества. Я хватаю её за бедра так сильно, что на коже останутся синяки, заставляя её ускориться, и становлюсь грубее.

Я трахаю её быстрее. Сильнее. До боли в члене. Я бьюсь о её шейку при каждом движении и стону вместе с ней каждый раз, когда головка врезается в неё.

Внезапно мой член дергается, готовый выплеснуть всё содержимое моих яиц в самую глубину её живота.

Но я хочу, чтобы сначала кончила она. Чтобы она кончила еще раз.

— Кончи для меня, Котенок.

Я не свожу глаз с её лица, когда приказываю ей сорваться.

Она стонет, голос сорван и охрип от криков. Взгляд затуманен, она потеряна в пучине страсти, она трахает меня для себя, ради своего удовольствия.

Её рука оставляет мою грудь, проскальзывает между нами и начинает ласкать клитор. Её плоть резко сжимается, всасывая меня еще глубже. Проходит всего несколько секунд, прежде чем она снова взрывается вокруг меня в судорогах оргазма.

Её мышцы сдавливают и доят меня, пытаясь выжать до последней капли всю мою сперму.

И я подчиняюсь, весь дрожа.

Я вцепляюсь в неё, обхватывая руками её тело, и мощно разряжаюсь в самую глубину её нутра с утробным рыком, тяжелым и пещерным стоном.

Оргазм уносит меня, как смерть.

Я изливаюсь в неё волнами, уткнувшись лицом в её потную шею. Целую губами её пульсирующую яремную вену, выплескивая последние залпы.

Она полна моего семени. Заполнена до краев. И я уверен — она может принять еще больше. Только то, что я всё еще внутри, удерживает мой сок от того, чтобы вытечь и разлиться по её бедрам. Но я не отстранюсь, пока мой член полностью не опорожнится.

Её пальцы ласкают мой затылок, она улыбается, продолжая сжимать мой член, который начинает медленно размякать. Я позволяю себе выскользнуть из неё, и мой член падает на живот, ставший легким теперь, когда из него ушла вся энергия.

Котенок припадает к моим губам, нежно целуя. Ей мало.

— Еще, — шепчет она мне в губы.

Я первая выхожу из душа, оставляя Делко смывать последние следы нашей близости. Именно в этот момент мой желудок решает заявить о себе во весь голос. Я краснею от смущения, бросая взгляд на Делко и надеясь, что он ничего не слышал.

Он забирает всю мою энергию и заставляет меня изнывать от голода.

Я стремительно направляюсь к кухне, но замедляю шаг, когда в памяти всплывает печальное содержимое его шкафчиков.

Закатываю глаза.

Без особого энтузиазма открываю шкаф, но тут же прикусываю губу, сдерживая улыбку: мой взгляд падает на несколько пачек печенья. Похоже, Делко нашел время забежать в магазин, пока меня не было. Возможно, Ноа и Калеб заслуживают эти сладости больше, чем я… Так я думаю, хватая упаковку малиновых Pop-Tarts. Я ни разу не ела их с тех пор, как приехала сюда, хотя это чистейший продукт американской культуры: напичканный жиром и сахаром, разрекламированный по всему миру через кино и сериалы.

Я разрываю упаковку, и в нос тут же бьет химический, приторно-сладкий запах малины.

От предвкушения по телу пробегает дрожь.

Опершись на столешницу, я откусываю кусочек от одной из двух пластинок. Это печенье, покрытое глазурью и начиненное абсолютно неестественным малиновым джемом — идеальный «сбалансированный» перекус для типичного американского подростка.

Сахар взрывается во рту, почти полностью перекрывая вкус малины.

Я невольно морщусь: не ожидала, что оно окажется таким сухим. Словно черствый хлеб, обваленный в сахарной глазури. Я-то надеялась, что по текстуре Pop-Tart будет похож на французские клубничные вафли — одновременно хрустящие и тающие во рту.

Я поднимаю голову, услышав звук босых, еще влажных ног, шлепающих по плитке.

Входит Делко, обернув полотенце вокруг бедер. Я не могу удержаться и жадно рассматриваю его, пока он приближается.

Я рассеянно жую свое печенье, бесстыдно изучая его взглядом… Его влажная кожа блестит в приглушенном свете кухни, подчеркивая — больше, чем нужно — мышцы, слагающие его мощное тело. Я замечаю насмешливую улыбку на его губах только тогда, когда он выхватывает печенье у меня из рук.

Я хмурюсь, но позволяю ему это сделать.

Он показывает мне мой Pop-Tart так, будто собирается объяснить что-то жизненно важное об этом «адском десерте». Я вскидываю бровь, лениво проглатывая последний кусок, и наблюдаю, как он отправляет печенье в тостер. Его издевательская ухмылка не исчезает; он продолжает пристально смотреть на меня, ожидая, когда тарталетка выпрыгнет из аппарата. Я поджимаю губы и едва удерживаюсь от того, чтобы не закатить глаза.

Ладно, я поняла…

Я вздрагиваю, когда Pop-Tart с шумом вылетает из тостера. Делко достает его и протягивает мне, гордый своей демонстрацией.

Проголодавшись, я не потрудилась прочитать инструкции на обороте коробки. Теперь тарталетка обжигает пальцы; она стала более липкой и мягкой. Тесто тает на языке, хотя и остается суховатым.

Но так определенно вкуснее.

Делко стоит рядом, скрестив руки на груди и прислонившись к столешнице. Он внимательно следит за моей мимикой, терпеливо ожидая вердикта. Я одобрительно киваю и молча благодарю его за это открытие. Слышу, как он тихо усмехается, прежде чем запечатлеть поцелуй у корней моих еще влажных волос.

Я закрываю глаза, наслаждаясь его близостью и теплом, которое от него исходит. Когда я снова открываю их, мой взгляд падает на сумочку, оставленную на барном столе прямо передо мной. Воспоминание о звонке, полученном ранее вечером, и тревога за Кристен возвращаются ко мне.

Я оставляю Делко и свои печенья, чтобы взять телефон.

Стоит мне его разблокировать, как целая серия уведомлений заставляет его вибрировать — на экране высвечивается несколько пропущенных вызовов.

Я ожидала увидеть имя Кристен, но сердце сжимается, когда я вижу контакт Алека. Он пытался дозвониться до меня добрый десяток раз. Слишком много для простого совпадения.

И это неизбежно касается его жены и сыновей.

Тяжелый ком ложится в желудке, когда меня охватывает беспокойство — будто я вдруг испугалась за собственную жизнь. Я бросаю панический взгляд на Делко, ощущая острую потребность спрятаться в его руках и сбежать от вездесущего присутствия моего родителя.

Я блокирую телефон, предварительно удалив все его пропущенные вызовы, и прижимаюсь к Делко. Его руки без колебаний смыкаются вокруг меня. Я уютно устраиваюсь в его объятиях и, привстав на цыпочки, прячу лицо у него на шее.

Мое дыхание прерывистое, я касаюсь губами его кожи. Я знаю, он чувствует, как мое тело напряжено от дурных предчувствий. Я кожей ощущаю его изучающий взгляд. Его рука, массирующая мой затылок, пытается меня успокоить. Я закрываю глаза на несколько секунд, отдаваясь этим утешительным ласкам.

— Все в порядке?

Низ живота скручивает от его густого, глубокого голоса, полного тревоги. Я прерывисто вздыхаю и отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Это был Алек.

Его лицо каменеет.

— Он пытался дозвониться раз десять. Должно быть, ищет Кристен и мальчиков.

Я опускаю голову и с трудом сглатываю.

— Надеюсь, дело только в этом…

Ничего другого быть не может. Если бы что-то случилось, она или Калеб позвонили бы сами. Алек не стал бы утруждаться.

Пальцы Делко ложатся на мой подбородок, заставляя меня поднять лицо. Его взгляд холоден. Он отчитывает меня без слов, одним лишь движением глаз.

— Ты зря изводишь себя…

— Не зря, — перебиваю я его. — Я волнуюсь за Кристен. За Калеба. И за Ноа…

Мой голос срывается на имени младшего. Взгляд Делко немного смягчается, и он ослабляет хватку на моем подбородке. Его глаза мечутся между моими глазами и моими дрожащими губами, словно он колеблется: то ли успокоить первым, то ли поцеловать вторые. В итоге он ловит мой взгляд — уверенный и решительный.

— С ними всё будет хорошо.

Я пытаюсь сдержать слезы. Это именно то, что он твердил весь вечер. Мне почти неловко заставлять его повторяться, будто я ничего не соображаю.

— Позвони им, у них всё в порядке, — повторяет он.

Я киваю. Теперь о них заботятся. Их забрали. Они больше не с Алеком, и он не знает, где они.

Это я твержу себе про себя, как мантру.

Внезапно его челюсть сжимается.

— И удали его номер.

Я зажмуриваюсь и соглашаюсь.

Резкий, пронзительный звонок грубо вырывает меня из сна. Сначала я проклинаю будильник, но одного взгляда на цифровые часы на прикроватной тумбочке достаточно, чтобы понять: еще слишком рано.

Я стону, пытаясь выбраться из тяжелых, но спасительных объятий Делко, и на ощупь ищу телефон под подушками.

Яркость экрана слепит, но мне удается нащупать нужные кнопки. Не раздумывая, я отвечаю на звонок.

— Ты кем себя возомнила, черт возьми? Героиней? Ты всего лишь потерянная девчонка, которая только что разрушила семью ради иллюзии, что сама в ней состоит. Ты мне не дочь, мать твою! Они — моя семья!

Это словно удар под дых; сердце болезненно сжимается.

Теперь я проснулась окончательно. Я сажусь в постели с прижатым к уху телефоном, дыхание сбивается. Я слишком потрясена, чтобы что-то ответить, не в силах вымолвить ни слова.

В голосе моего собеседника в этот момент нет ничего отцовского. Словно я не его дочь — больше не его, или никогда ею не была. Будто я просто очередная дрянь, которая портит ему жизнь. Паразит, не дающий спать по ночам.

— Лучше бы ты оставалась там, где была. Ты пожалеешь, что влезла не в свое дело. Если они не вернутся… ты за это заплатишь.

Его слова звучат жестко и яростно. Такие слова, которые нормальный человек никогда не посмел бы сказать собственному ребенку.

Я парализована. Едва замечаю, как Делко резко выпрямляется за моей спиной.

— Не думай, что ты в безопасности…

Внезапно телефон исчезает от моего уха, и я слышу лишь эхо своего частого дыхания, не успев разобрать продолжение.

Делко рычит:

— Ошибся номером.

Как только он сбрасывает вызов, я разражаюсь рыданиями.

Это происходит так внезапно, что сдержать слезы невозможно. Я плачу, пытаясь заглушить звуки ладонью.

Меня тут же притягивают к крепкой груди, которая ходит ходуном от частого дыхания и мощных ударов разгневанного сердца.

— Не плачь.

Никто еще не смел говорить со мной в таком тоне и говорить такие вещи. И, конечно, из-за того, что эти слова исходят от моего биологического отца — того, кто должен быть мне папой — они ранят и сокрушают сильнее, чем должны. Потому что он не совсем тот незнакомец, которым должен был быть, и которым я его считала…

— Скайлар… Котенок, не плачь, — повторяет он, уткнувшись в мои волосы.

Его голос звучит жестко. Властно. Он вне себя от ярости.

Прижавшись к его груди, я заставляю себя сделать глубокий вдох. Его поглаживания по волосам и защищающие руки придают мне сил. Я сглатываю слезы, чувствуя их соленый вкус в горле. Дыши.

Проходит несколько долгих минут в тишине, которую лишь изредка нарушают мои вздохи и всхлипы.

Я отстраняюсь и встречаюсь с обеспокоенным взглядом Делко.

Осознание ситуации бьет наотмашь, и меня внезапно охватывает стыд. Стыд за отца. Стыд за то, что позволила ему задеть меня.

Мне следовало заблокировать его номер немедленно.

Возможно, мне стоило дать ему отпор, не давать ему добраться до меня. Возможно, я должна была помешать ему наговорить всего этого, прервать на полуслове, бросить трубку и жить дальше. Стыд продолжает захлестывать меня; я отвожу взгляд и откидываю одеяло, чтобы сесть на край матраса. Его рука смыкается на моем запястье, словно запрещая мне покидать постель.

— Я хочу домой, — шепчу я.

Бросаю взгляд на будильник. Три часа ночи.

Словно возвращаешься после затянувшейся студенческой вечеринки…

Я чувствую, как Делко напрягается рядом. Его пальцы скользят к моему локтю. Он не хочет, чтобы я уходила, и, должно быть, считает мой побег нелепым. Но я настаиваю, натягивая пониже на обнаженные бедра футболку, которую он мне одолжил.

— У меня занятия через несколько часов. Мне нечего надеть.

Это не совсем оправдание. Мне действительно нужно забрать вещи. Я живу здесь уже два дня без сменной одежды, и у меня закончилось чистое белье. Простыни под моими голыми бедрами напоминают об этом более чем наглядно.

Но я предпочитаю не говорить ему об этом.

Матрас за моей спиной расправляется — он встал. Чувствую его суету у себя за спиной.

— Спи дальше.

Слышу звон связки ключей.

Удивленная, я оборачиваюсь. Он уже одет. Готов к выходу.

Я хмурюсь. Слезы снова подступают к глазам, но я прогоняю их, прежде чем опозориться во второй раз.

— Куда ты идешь? — осторожно спрашиваю я.

Сердце сжимается от мысли, что я обременяю его своими проблемами.

Сидя на краю кровати, я нервно тереблю край его футболки. Он обходит кровать и подходит ко мне. Его обувь тяжело стучит в гнетущей тишине, он оказывается почти вплотную к моим ногам, наклоняется и целует меня в макушку, положив руку мне на затылок.

Я чувствую, что он всё так же напряжен и зол, хотя и старается это скрыть.

— За вещами, — говорит он, стирая последние следы слез с моего подбородка.

Смирившись, я киваю.

Я хотела уйти, спрятать свой стыд за поведение отца и избавить его от моих семейных драм. Но он, похоже, твердо решил, что я останусь.

Он молча изучает меня. Я поджимаю губы и отвожу взгляд.

— Я знаю, что ты пытаешься сделать, — ворчит он. — Но тебе не за что себя винить. Ни в чем нет твоей вины.

Я опускаю голову под тяжестью его слов. Он сумел разгадать моё состояние. Моё желание сбежать.

Я киваю, убежденная лишь наполовину. Конечно, мы не в ответе за поступки других. И действия Алека — не моя ответственность. Но я не могу перестать думать о том, что, если бы я отказалась с ним встречаться, возможно, сейчас всё было бы проще.

Но стоит ли это спокойствие жизни Кристен и её детей?

Вопрос даже не стоит.

Я бы согласилась встретиться с ним тысячу раз, если это спасло Кристен и мальчиков. Если это позволит Делко, в свою очередь, обрести покой.

На этот раз я киваю более уверенно. Похоже, его это устраивает.

— Спи, — повторяет он. — И заблокируй этот гребаный номер.

Келисс и Сара внимательны и сосредоточены, будто это всё еще первые дни учебы. До конца семестра остался месяц, до рождественских каникул — несколько недель, и учебный год еще далеко не закончен.

Я пристально смотрю на часы над гигантской доской в амфитеатре, завороженная движением стрелок.

Я отвлечена.

Всё кажется гораздо интереснее лекции мистера Миллера, даже самая ничтожная муха, потирающая лапки на краю стола.

Прошла всего неделя с Дня благодарения, а мне кажется, что миновала целая вечность. Всего неделя, как возобновились занятия, а я уже измотана.

Я закрываю глаза, чувствуя, как очередная судорога тянет низ живота, и сосредотачиваюсь на звуке тиканья часов — голос профессора превращается для меня в фоновый шум.

Через несколько секунд боль уходит.

Для менструации еще слишком рано. Я списываю эти боли на тревогу.

Говорят, что живот — это отражение наших эмоций, второй мозг. И когда голове плохо, тело не заставляет себя долго ждать.

Вчерашний звонок стал тем лишним жестом, из-за которого рушится карточный домик: фундамент жизни без отца, столпы независимости, уровни построения личности и крыша, которую ты вот-вот собиралась установить, но которая оказалась слишком тяжелой — как те жестокие слова, напомнившие мне о нехватке и пустоте, оставленной незнакомцем.

И тогда всё рушится.

— Скай?

Голос Келисс вырывает меня из мыслей.

Я сглатываю, открываю глаза и поворачиваюсь к ней. Её брови нахмурены, в глазах вопрос — она выглядит обеспокоенной.

— Всё хорошо? — шепчет она.

Я киваю.

Внезапная тишина в аудитории заставляет нас обернуться к профессору.

Двое полицейских вошли незаметно для меня и сейчас негромко переговариваются с мистером Миллером. Один из них встречается со мной взглядом.

Я узнаю его.

Агент Харрис приветствует меня кивком головы и подает знак своему напарнику, который жестом просит меня спуститься с галерки и последовать за ними наружу.

Я чувствую на своей коже обжигающие любопытные взгляды и вздрагиваю. Пытаюсь игнорировать их, подходя к двум офицерам, ведущим дело об убийстве Эндрю. Я спокойно иду за ними в пустую рабочую аудиторию, временно превращенную в комнату для допросов.

Похоже, им приходится обходиться тем, что есть под рукой.

Они приглашают меня сесть, и я повинуюсь.

Судороги в животе усиливаются, и я морщусь от дискомфорта. Бегло осматриваю стол, на котором лежат записи — в которые я не решаюсь вчитываться — и конверт из крафт-бумаги.

В памяти всплывает мой последний допрос. Они собирались изучить записи с камер видеонаблюдения кампуса.

Они внутри?

Нашли ли они то, что искали?

Был ли Делко на одной из них?

Желудок скручивает от страха, добавляя боли к моим спазмам. Я наблюдаю за полицейскими, которые не спеша и молча усаживаются напротив.

— Итак, мисс Саймон, давайте не будем ходить вокруг да около, — говорит Уильямс, беря в руки конверт. — Вы оказали нам большую помощь.

Мое сердце пропускает удар, и к горлу подкатывает тошнота, когда в воображении всплывает образ Делко в наручниках.

Я сглатываю, пытаясь унять приступ, и молюсь, чтобы его не было ни на одном из кадров.

Но если я здесь, значит, они наверняка его нашли…

Полицейский опустошает конверт и раскладывает содержимое на столе перед моими глазами. Это действительно кадры с камер кампуса. И на каждом из них — мужчина в черном мотоциклетном шлеме с тонированным визором, неподвижно стоящий на территории университета.

Делко.

К счастью, его невозможно узнать ни на одном фото: он не снимает этот вечный шлем.

Мне доводилось пару раз замечать его мотоцикл в кампусе. Но, видя эти снимки, я осознаю масштаб его присутствия. Он был здесь гораздо чаще, чем я думала.

Он всегда был рядом. Везде. Всё время. Слишком часто.

Потому что я была его одержимостью…

Потому что у моей семьи были перед ним счета.

И я не замечала этого ни секунды.

Дрожь пробегает по спине, волоски на теле встают дыбом. Я не знаю, как истолковать этот трепет, глядя на все эти фотографии, разложенные предо мной.

Иногда я забываю, кто он — кем он был до того, как стал тем, кто делит со мной постель.

— Мисс Саймон, можете ли вы подтвердить, что описание подозреваемого, которое вы нам дали, соответствует человеку на этих записях?

Его просьба вырывает меня из раздумий, и мне требуется несколько секунд, чтобы осознать вопрос.

Соответствует ли мужчина на снимках моему описанию Делко?

Скажи правду.

— Да, это… Похоже на то…

— Можете ли вы подтвердить, что человек, который пришел вам на помощь в раздевалках университетского бассейна, — это тот же самый человек, что и на этих кадрах?

Один ли это и тот же человек?

Если бы я не знала личности своего спасителя, была бы я уверена, что это он?

Возможно.

Но он не единственный в Чикаго, кто носит мотоциклетный шлем…

Поэтому я отвечаю уклончиво:

— Я… Наверное. Я не уверена.

Полицейский хмурится, недовольный моим ответом.

— Не уверены?

— Судя по всему, это может быть он. В конце концов… любой мужчина в мотоциклетном шлеме будет похож на этого парня! — оправдываюсь я.

Полицейский кивает и вздыхает, проводя рукой по лицу. Он не может мне возразить и знает это.

Конечно, это мог быть кто угодно.

До сих пор я была единственной, кто предоставлял им важные сведения для продвижения следствия. У меня такое чувство, что они используют меня, чтобы закрыть это дело. Ощущение, будто я единственная, кто может назвать им имя убийцы Эндрю.

Но человек в шлеме просто оттащил Эндрю и увел его подальше от меня.

Больше я ничего не видела. Я не знаю, кто он.

Ведь так?

Оба следователя в конечном итоге отпустили меня вскоре после окончания лекции мистера Миллера. Я немного расслабилась, и мой желудок теперь вовсю требовал еды.

Я поспешила в университетскую столовую, чтобы встретиться с Келисс и Сарой за ланчем. Я заметила свои вещи на стуле, который они приберегли для меня.

Сара первая увидела мое приближение; её взгляд буквально кричал о том, что я должна им всё рассказать. Я вздохнула, усаживаясь на стул, отодвинув свои вещи и поставив поднос с едой.

— Тебя посадят в тюрьму?

Сара спросила это в лоб, и ей удалось вызвать у меня улыбку. Я слегка прыснула. В памяти всплыли её слова, когда я рассказывала девочкам о том, что случилось в бассейне — умолчав о присутствии моего спасителя в маске; тогда меня вполне могли счесть подозреваемой номер один.

Но я покачала головой.

— Нет. У них просто были ко мне другие вопросы.

Я пожала плечами и принялась за картошку фри.

На этом я остановилась, не желая говорить больше из страха невольно выдать Делко. И еще потому, что я не всё рассказала девочкам в первый раз, когда описывала нападение в бассейне.

Они не знают, что там был третий человек, когда Эндрю напал на меня. Они не знают, что Делко вытащил меня оттуда. Они не знают, что это он избавился от Эндрю. И я не собираюсь им говорить.

Никогда.

Если я упомяну мужчину, скрытого под мотоциклетным шлемом, они быстро проведут параллель и сразу поймут, о ком идет речь.

Официально я придерживаюсь нескольких версий одновременно и боюсь запутаться. Поэтому я предпочитаю молчать. Чем меньше я скажу, тем лучше.

Но тишина затянулась. Они ждали продолжения и, похоже, не собирались менять тему. Я даже не смела поднять на них глаза.

В конце концов я тяжело вздохнула и бросила картофелину обратно в тарелку.

Эта ситуация напрочь отбила у меня аппетит.

— Послушайте, я… я не хочу об этом говорить, — выдохнула я, вконец измотанная. — Я хочу, чтобы это прекратилось. Давайте сменим тему.

Я провела ладонью по лицу, пытаясь расслабить мышцы, и с силой выдохнула через нос.

Я видела, как девочки переглянулись с выражением — наполовину обеспокоенным, наполовину виноватым.

Затем Келисс хлопнула ладонью по столу.

— Ладно! Тебе нужно отвлечься. Мы что-нибудь организуем.

Я вскинула бровь. Что?

Я скрестила руки на груди, откидываясь на спинку стула и ожидая подробностей. Краем глаза я заметила, как Сара с вожделением косится на мою картошку, и пододвинула тарелку к ней.

Я сейчас не могла проглотить ни кусочка.

— В кампусе вовсю готовятся к праздникам в конце года. Студенты хотят оторваться, а что может быть лучше похода в клуб!

В клуб?

Я издала нервный смешок.

У меня совсем не было настроения для этого. Мне совершенно не хотелось в клуб… Но, возможно, это именно то, что мне нужно: немного развлечься, проветрить голову, подумать о чем-то другом, кроме Эндрю, моего отца… Делко.

Я поморщилась при этой мысли, почувствовав, как сжалось сердце.

Я не хочу думать ни о чем, кроме него.

Но я медленно кивнула. Келисс начала подпрыгивать на стуле, хлопая в ладоши, и я не смогла сдержать улыбку.

Я взглянула на Сару, которая безжалостно поглощала мою фри.

— Ты пойдешь в этот раз? — спросила я.

Сара никогда не ходит с нами, и мне неприятно видеть, как она устраняется от таких моментов. Она не пришла на вечеринку Нейта — и правильно сделала. Она не ходит с нами в бассейн. Я очень надеялась, что на этот раз она будет с нами. В конце концов, Келисс её подруга даже дольше, чем моя. Но Келисс расхохоталась, услышав мой вопрос, а Сара закатила глаза, качая головой.

Что? Что я такого сказала?

— Это не в её вкусе! — воскликнула Келисс, заходясь смехом.

Она толкнула Сару локтем, на что та ответила притворно строгим взглядом.

— Я предпочитаю библиотеки, парки, кофейни… На самом деле я домоседка, — объяснила Сара, дожевывая последнюю картофелину.

Я кивнула.

Что ж, я не могу её винить. Я бы сама в тысячу раз охотнее провела вечер с хорошей книгой, чем в окружении потных незнакомцев в ночном клубе.

Тем не менее, кое-что меня беспокоило:

— Но… тебя не задевает, что мы с Келисс…

Она прервала меня, прекрасно понимая, к чему я клоню. Я не хотела, чтобы она думала, будто я забираю её подругу себе.

Напротив, она, кажется, отнеслась к этому легко:

— Ты шутишь? Она только рада, что нашла новую жертву для развращения! Не переживай.

Она одарила меня искренней улыбкой.

Я рассмеялась, и Келисс тут же подхватила. Они обе очень разные, но в каком-то смысле идеально дополняют друг друга.

— Обещаю, как-нибудь мы устроим тур по книжным магазинам.

Келисс подмигнула мне, доедая свой обед.

Закончив трапезу, мы вышли из столовой, чтобы направиться к библиотеке у входа в кампус.

Погруженная в свои мысли, я не заметила, как чья-то рука схватила меня за плечо.

Я резко обернулась.

А затем — пощечина.

Удар был такой силы, что моя голова дернулась вправо. Щёку обожгло болью, я на мгновение оглохла. Слышны были только резкие, пронзительные крики удивления моих подруг.

В состоянии шока мой взгляд столкнулся со взглядом моего родителя и в ужасе застыл. Он кричал, требуя сказать, где она. Он клялся, что заставит меня пожалеть о том, что я влезла не в своё дело.

Я стояла парализованная неожиданностью. И страхом.

Прижав руку к щеке, чтобы унять боль, я краем глаза увидела, как Келисс с силой оттолкнула его. Она, не колеблясь, съездила ему в лицо профессиональным хуком справа, и я округлила глаза, почувствовав укол удовлетворения в груди.

Я ощутила руки Сары на своих плечах — она тянула меня назад, подальше от агрессора. Слышала, как она спрашивает, всё ли со мной в порядке, она даже осматривала мою щёку пару секунд, но я не могла отвести взгляд от своего родителя, который стонал от боли, зажимая разбитый нос.

Я вышла из оцепенения, увидев подбегающих полицейских, которые схватили Келисс, будто виновата была она.

Я нахмурилась и высвободилась из рук Сары.

Я была поражена тем, как быстро они появились. Хотя, если вспомнить, что университет окружен копами и патрульными машинами с самого начала расследования, это неудивительно.

— Эй! — крикнула я.

Полицейские подняли головы, и я узнала агента Уильямса. Опять он…

— Отпустите её, она ничего не сделала!

— Она только что напала на этого человека у нас на глазах, — оправдался один из полицейских с раздраженным видом, прежде чем потребовать у неё документы.

Мне казалось, что это бред. Но я обратилась к Уильямсу.

— А он? Вы его не видели? — съязвила я. — Она только защищала меня и оттолкнула его, — объяснила я, игнорируя убийственный взгляд моего родителя с развороченным носом.

Агент Уильямс вздохнул, заложив большие пальцы за ремень, и его челюсть сжалась, когда он уставился на мою пылающую щёку, наверняка красную от пощечины. Затем он повернулся к коллегам:

— Забирайте их.

Он на мгновение замялся.

— Обоих.

Что?!

Я уже собиралась возразить еще раз, еще более яростно, видя, как полиция усаживает Келисс в машину.

В этот момент я ненавидела их всех до единого.

Но Келисс остановила меня:

— Всё нормально, не парься.

Её заставили пригнуть голову, чтобы она села в салон, и захлопнули дверь.

Я яростно выдохнула, взбешенная ситуацией и, прежде всего, своим бессилием. Келисс пообещала прислать нам сообщение, прежде чем машина увезла её и Алека.

Воцарилась тяжелая тишина; у библиотеки остались только я и Сара. Она была в таком же шоке, как и я.

Я почувствовала, как слезы подступают к глазам от злости, горечи и усталости.

— Кто был этот тип? Зачем он это сделал? Вы знакомы?

Я закрыла глаза, пытаясь сдержать слезы.

Я не видела смысла скрывать от неё эту часть истории.

— Это мой отец.

Я не вернулась к Делко после того, что произошло. Мне нужно было побыть одной у себя дома. И, прежде всего, оценить масштаб ущерба.

Пощечина была зверской. Настоящий удар лесоруба.

Я даже боюсь представить, что приходилось терпеть Кристен изо дня в день все эти годы.

Это, должно быть, было невыносимо.

Впрочем, я и так в этом не сомневалась.

Моя щека не просто покраснела, она опухла — до такой степени, что можно почти разглядеть отпечатки пальцев этого подонка.

Мне хочется кричать. Это уже второй раз, когда он оставляет на мне свой след. И я ненавижу то, что его метка красуется на моем теле. Я бы предпочла, чтобы меня били затылком о стекло до потери сознания или чтобы осколок вонзился мне в пятку, лишь бы не носить на себе отпечаток его руки.

Опухла не только щека — нижняя губа тоже лопнула, ударившись о зубы.

Я не пойду сегодня к Делко. Не хочу, чтобы он видел меня в таком состоянии. Это приведет его в бешенство… И я не уверена, что на этот раз смогу удержать его и убедить остаться в стороне.

Я придумаю какое-нибудь оправдание, подожду, пока всё заживет, сделаю вид, что занята.

А пока мне придется жить с этими новыми отметинами еще несколько дней.

И это бесит меня до чертиков.

Я заканчиваю работу позже обычного.

Мы получили новую партию досок для пополнения запасов, а инвентаризация не была обновлена. Я взял на себя расстановку коробок, чтобы поберечь спину Дэва, а Люси подсчитывала приход, чтобы проверить точность заказа. Мы закончили только после закрытия.

Люси кивает мне на прощание, прежде чем уйти. Она не ждет ответа, и я ничего не отвечаю — как обычно. Мне трудно представить, как я буду объяснять ей, почему и как ко мне вернулся голос.

Я и сам не могу этого объяснить.

Нужно было снова увидеть этого ублюдка, чтобы заговорить. Будто мой голос ждал подходящего момента, чтобы прозвучать именно тогда, когда он даже не соизволил прислушаться к нему, когда я молил о помощи.

Я вздыхаю, направляясь к своему мотоциклу, и тру лицо руками.

Я ни черта не смыслю в этом дерьме и знать ничего не хочу.

Как бы то ни было, я не собираюсь кричать об этом на каждом углу. Я продолжу вариться в своем молчании, если это позволит мне подольше оставаться в покое.

На улице непроглядная темень, уже поздно. Улицы практически пусты, их освещает лишь городское сияние фонарей и светофоров, отражающееся на мокром асфальте.

Прежде чем тронуться, я проверяю телефон.

Котеночек не оставила мне ни одного сообщения; она даже не интересуется, где я.

Я успокаиваю себя мыслью, что она, возможно, еще на занятиях. Но я знаю её расписание наизусть: она должна была закончить в полдень. Я хмурюсь, погружаясь в раздумья.

Это ненормально, и это меня бесит.

Я запихиваю телефон в карман и срываюсь с места. До дома долетаю за считанные минуты и спешу к ней, перепрыгивая через три ступеньки.

Я представляю, как она ждет меня на диване перед телевизором. Или возится на кухне. Или в моей постели, в душе — где угодно. Но когда я открываю дверь, меня встречают лишь темнота и тишина. Свет выключен. Ни единой живой души.

Чувство раздражения закипает в груди, когда я понимаю, что после пар она сюда не возвращалась. Я несколько раз стискиваю челюсти и хлопаю дверью. Даже не потрудившись раздеться, я лечу в спальню.

— Котенок?

Я зову её не для того, чтобы проверить, здесь ли она. Я требую её. Жажду её присутствия.

Голос звучит резче, чем мне хотелось бы, — в нем помимо воли прорывается досада. И когда я толкаю дверь, я нахожу лишь пустую и наверняка холодную постель.

Блять.

Я снова вспоминаю звонок её папаши-подонка прошлой ночью, который довел её до состояния, в котором она никогда не должна была оказаться. Я колебался, не прикончить ли его раз и навсегда, когда поехал за вещами к ней домой. Я сделал крюк через район Грешем; я представлял, как убиваю его всеми возможными и невозможными способами.

Каждый раз он возвращался к жизни, и я начинал заново. Без устали.

Воспоминания о бездыханных телах Элли и Картера нахлынули на меня, затопили сознание, подпитывая ненависть и жажду убийства.

Я бы с удовольствием разделал его в хлам. Не так, чтобы от этого встал — на такое способна только Котеночек, — но всё же до сладкого скрежета в животе от удовольствия.

Потом я подумал о тех случаях, когда Котеночек переживала за меня, когда умоляла меня не делать этого, подождать еще немного. Она никогда не пыталась остановить меня насовсем.

Она не может себе этого позволить. Она знает, что рано или поздно я это сделаю, чего бы мне это ни стоило. Он заплатит за свои грехи — и при жизни, и в вечности, когда я отправлю его на два метра под землю.

Она знает, что я никогда не прощу того, что он сделал.

Кто простит убийцу своей семьи?

Кто найдет в себе мужество простить того, кто бросил твоих близких умирать?

Кто простит труса, который отвернулся от своих ошибок, даже не попытавшись их исправить?

Кто посмеет винить меня за то, что я хочу заставить его заплатить?

Она знает, что не может. Иначе она бы попыталась меня отговорить. Но даже узнав о моих планах, понимая последствия и риски, которым я себя подвергаю, она этого не сделала.

И я благодарен ей за это.

Что касается меня — я готов. Готов жить с очередным трупом на совести, как делал это всегда, убежденный, что поступаю справедливо, когда речь идет о защите того, что мне дорого.

И плевать на риск, когда есть гарантия, что угроза больше никогда не вернется.

Я готов на это пойти.

Но я не мог убить его прямо сейчас. Не мог тревожить её еще сильнее, чем она уже была встревожена. Я не смог бы вернуться и лечь в постель рядом с ней, если бы решился на это.

В какой-то степени мне нужно было её одобрение. Мне нужно было, чтобы она была полностью на моей стороне.

Поэтому я ничего не сделал. Я просто поехал к ней и забрал всё, что влезло в мою спортивную сумку.

На трусиках я экономить не стал. Я намерен попробовать её на вкус в каждых из них.

Когда всё это закончится, я увезу её на всё лето на калифорнийские пляжи, о которых мне постоянно напоминает её запах. Теплый и сладкий аромат; запах масла монои, которым мажутся, чтобы притянуть солнце, и кокоса, соком которого утоляют жажду.

Я никогда не устану вдыхать её запах.

Вначале я боялся, что полюблю её, зная, чья она дочь.

Я бы никогда не стал наказывать её за поступки отца — это было бы несправедливо, она этого не заслужила. Но где-то в глубине души что-то всегда шептало мне, что это неправильно. Что нельзя так сильно привязываться к ней, нельзя, чтобы меня так тянуло к той, в ком течет его кровь.

Я думал, что Элли и Картер, будь они здесь, возможно, злились бы на меня.

Но сама мысль о том, чтобы трахать его обожаемую дочурку, соблазняла меня. Мысль о том, что часть него принадлежит только мне, и я могу делать с ней абсолютно всё, что захочу, заставляла мой член твердеть.

Я ошибался по всем фронтам.

В котенке не было ничего от его «любимой дочки», так же как и он, по правде говоря, был для нее никем.

Теперь она держит меня за яйца. Я принадлежу ей целиком. Она может делать со мной всё, что угодно: она позовет — и я примчусь, она попросит — и я сделаю. И даже когда ей ничего не нужно, я готов убивать просто ради того, чтобы она попросила меня остановиться.

Я попал в свою собственную ловушку и, не задумываясь, прыгнул бы в неё снова, и снова, и снова.

Потому что я хочу её всем своим существом до конца своих дней, и потому что я…

Я безумно влюблен.

Думаю, дело в этом.

И её отсутствие прямо сейчас сводит меня с ума.

Сначала я думаю постучать. Но уже поздно, она наверняка спит, а я не хочу её будить. Поэтому я просто вскрываю замок и захожу.

Как и вчера, её парфюм мгновенно наполняет мои легкие и бьет по нервам. Я закрываю глаза, тихо притворив за собой дверь.

Требуется пара секунд, чтобы зрение привыкло к темноте. Не обнаружив её в гостиной, я иду в спальню. На цыпочках прокрадываюсь по коридору и толкаю дверь в её логово.

Очертания её тела отчетливо видны под одеялом, которое мерно поднимается и опускается в такт дыханию. Я и не замечал, насколько был взвинчен, пока не почувствовал, как расслабляются плечи — облегчение от того, что она снова рядом, накрывает меня с головой.

Почему она здесь?

Почему она не в моей постели?

Я подхожу ближе, чтобы посмотреть, как она спит, стараясь не нарушить её покой. Тусклого света с улицы, пробивающегося сквозь жалюзи, достаточно, чтобы я видел, куда наступаю.

Снаружи проезжает машина, и фары на микросекунду заливают светом всю комнату.

Мой взгляд мгновенно падает на её спящее лицо, и я замираю.

На мгновение я списываю это на чертову тень от фар и хмурюсь. Молюсь, чтобы зрение меня подвело. Но проезжает вторая машина, и свет фар обнажает гематомы на её щеке.

Моё тело натягивается как струна, а в груди буквально взрывается ярость.

Мне плевать на её сон. Широкими шагами я пересекаю комнату и врубаю настольную лампу.

Она вздрагивает, когда яркий свет бьет по её изувеченному лицу и прорезает веки. Она еще не проснулась до конца, хлопает ресницами, пытаясь сообразить, что происходит.

А я не могу оторвать глаз от её разбитой губы и красных полос на щеке. Там почти угадывается отпечаток пальцев того, кто её ударил.

Ожог от пощечины.

Кровь во мне закипает мгновенно.

Я дергаюсь, из последних сил сдерживая гнев, чтобы не сорваться на неё — за то, что не позвонила, не дала мне прикончить этого сукиного сына на месте.

Ярость сменяется ужасом — мне не нужно спрашивать, кто посмел поднять на неё руку.

Посмел тронуть то, что принадлежит мне.

Эндрю мертв. Остался только её папаша-ублюдок, который терпеливо ждет своей очереди. И, похоже, он только что выхлопотал себе VIP-место в камере пыток, по системе «всё включено».

Этот выродок не поленился притащиться сюда, чтобы распустить руки, а меня не было рядом, чтобы оторвать их ему прежде, чем он коснется её.

Я наклоняюсь над ней и резко, на нервах, хватаю её за шею, фиксируя, чтобы она не шевелилась. Кончиками пальцев провожу по челюсти; кожа под моими руками горит — она всё еще горячая от удара.

Она резко отстраняется, шипя сквозь зубы от боли.

Теперь она проснулась окончательно. Она впивается взглядом в мои глаза. Её лицо искажается — я не знаю, что именно она там видит, раз так пугается. Но я могу догадаться.

Враждебность, которую она чувствует, — это лишь верхушка той жажды убийства, что сжигает меня изнутри.

Но помимо ненависти меня прошибает острая боль, сердце сжимается. Больно даже представить, что над ней издевались, причиняли боль, били.

Она не заслуживает страданий.

Никогда.

И это выносит мне мозг. Заполняет меня яростью и обидой. Толкает на то, чтобы крушить всё на своем пути.

Чтобы убить его.

Я резко выпрямляюсь, собираясь уйти, но её рука перехватывает моё запястье.

— Подожди… останься.

Я замираю и зажмуриваюсь от звука её надломленного голоса.

Качаю головой.

Она не может просить меня об этом.

Она должна была позвонить мне, вернуться ко мне, рассказать всё. А не прятаться здесь, чтобы «избавить» меня от проблем — или избавить его! — чтобы избежать моего гнева, а потом просить остаться.

Челюсти сводит от этой мысли, я открываю глаза. Она отшатывается, когда натыкается на мой тяжелый взгляд.

— Ты за кого меня принимаешь, блять?

Я грубо вырываю руку и быстрыми шагами выхожу из комнаты.

У меня нет ни терпения, ни милосердия, на которое она всё еще надеется. Я далеко не так хорош, как она хочет верить, и её настойчивые просьбы быть «потерпеливее» с этой гнидой меня бесят.

— Делко! Пожалуйста…

Слышу за спиной её шаги — ей приходится делать три шага там, где мне хватает одного. Когда я дохожу до входной двери и уже тянусь к ручке, она преграждает мне путь.

— Не делай этого.

Я так киплю изнутри, что кажется, из ушей сейчас повалит дым.

В её глазах мольба, хотя голос звучит твердо. Я не понимаю, почему она до сих пор не сорвала с меня цепи и не натравила на этого ублюдка.

Я в бешенстве настолько, что срываюсь на неё. Мои пальцы смыкаются на её горле, прижимая её к двери.

— Почему ты его защищаешь?! — ору я ей в лицо.

Она вздрагивает, но скорее от неожиданности, чем от страха. Она даже не пытается вырваться. Я впервые кричу на неё. Но она меня не боится. Она знает, что я никогда не причиню ей вреда.

— Я не его защищаю! — возмущается она.

Мой вопрос был тупым. Я прекрасно знаю, что защищает она меня. Смутившись, я отпускаю её шею и нервно провожу ладонью по лицу, пытаясь расслабить мышцы.

— Меня сегодня снова допрашивали, — говорит она, касаясь горла.

Я на секунду задерживаю на ней взгляд.

Она снова пытается меня убедить. Опять тянет время, пока копы не переключатся на что-то другое.

Но она ошибается.

Тем не менее, я замолкаю и жду продолжения.

— Они смотрели записи с камер университета и показали мне фото, — объясняет она. — Ты был на каждой из них, Делко!

Я не удивлен.

Собственно, я этого и ждал с того момента, как она сказала, что копы взялись за дело. Но я почти уверен, что у них ничего нет.

— Лицо видно? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Мой байк?

Она хмурится, задумывается на мгновение и снова качает головой.

— Вот и отлично, — заключаю я.

Значит, у них ничего нет. Вообще ничего.

Я киваю, стараясь смягчить выражение лица. Показываю ей, что всё в порядке. Что ей не о чем беспокоиться. Но она, кажется, начинает переживать еще сильнее.

Она возражает:

— Да ни черта не отлично! Они знают, что кто-то убил Эндрю после того, как он напал на меня. И они видели, как отец ударил меня перед универом.

Я приподнимаю бровь, желваки на челюсти ходят ходуном.

Надеюсь, они догадались засадить его в камеру. Ради его же блага. И ради их собственного.

— Если он умрет, они свяжут это со мной, — паникует она. — Они поймут, что кто-то расправляется со всеми, кто причиняет мне боль. Они выследят меня и выйдут на тебя. На единственного байкера, с которым я общаюсь!

Она закатывает глаза и тяжело вздыхает, прижимая руку ко лбу. Дыхание у неё дрожит.

Она взвинчена, даже напугана тем, как оборачиваются события.

В чем-то она права. Но она понятия не имеет, что именно я задумал.

Ей просто нужно мне довериться, и всё встанет на свои места.

Я молчу, разглядывая её. Вижу, что сейчас она не готова слушать ничего, что может сорвать наши планы или подставить нас. Даже если это сняло бы с неё груз.

Наверное.

Я вздыхаю и притягиваю её к себе. Её руки тут же смыкаются на моей талии, она вжимается в меня так, будто хочет в нем раствориться. Я глажу её по затылку, мысленно извиняясь за то, как грубо схватил её за шею. Она вздрагивает.

— Ты нужен мне рядом, а не в тюрьме.

В клубе на удивление полно народу.

Несмотря на кусачий холод в начале декабря, у кого-то хватает сил выбираться и развлекаться. Они напиваются и танцуют под оглушительную музыку — она такая мощная, что звуковые волны буквально бьют меня в грудь, заставляя сердце колотиться в бешеном ритме. Я морщусь, представляя, каково это — стоять прямо у колонок.

Я снова перевожу взгляд на силуэт Котеночка — она затерялась в толпе вместе с Келисс.

Несмотря на то, что произошло несколько дней назад, Котеночек настояла на этой «девичьей вечеринке». Следы от ударов почти сошли, а её подругу копы выпустили на следующий же день после ареста. Поскольку она раньше не привлекалась, отделалась предупреждением. А Гарсия и вовсе получил обычный штраф за то, что поднял руку на Скайлар.

По её мнению — отличный повод повеселиться и развеяться.

Сначала я наотрез отказался её отпускать. Я знал, что Келисс на свободе, но не имел понятия, что они сделали с тем вторым уродом.

Проверять я не поехал; Котеночек очень просила, чтобы последние дни я был только с ней и часами окружал её заботой. Она требовала внимания постоянно. Больше, чем обычно.

Это было почти болезненно.

Она даже не хотела идти на учебу, если это значило на время расстаться со мной. Вела себя так, будто боялась, что я исчезну в любой момент, навсегда.

Я знал, что она эмоциональная, но в последние дни это перешло все границы.

Я не понимал, что на неё нашло, но в итоге списал всё на то, что вся эта история задела её сильнее, чем она готова признать.

Она храбрая. Но на всякий случай я не хотел, чтобы она болталась по городу ночью одна, пока этот кусок дерьма, её отец, находится в том же городе. Я не собирался повторять прошлую ошибку и позволять кому-либо приближаться к ней, а уж тем более — трогать.

Она пыталась уговорить меня отпустить её, и в конце концов я согласился, но с условием, что пойду с ней.

Разумеется, выбора у неё не было.

Но я не то чтобы хожу за ней по пятам. У барной стойки — самое место для таких, как я. Для тех, кто не выносит толпу.

И кто не умеет танцевать.

Я просто пью, присматриваю за её стаканом и наблюдаю за ней и её подружкой, которая не сводит с неё глаз.

Блять, ну что за херня?! Я стискиваю зубы каждый гребаный раз, когда её блуждающий взгляд задерживается на груди Котеночка — которая сейчас как будто стала почти в два раза больше, — а когда её ловят на горячем, она прикидывается, будто ничего не происходит.

Я нервно провожу рукой по волосам и осушаю стакан залпом. С трудом отвожу взгляд и киваю барменше, чтобы повторила.

Внезапно Котеночек оказывается рядом. Её довольная улыбка до ушей заставляет мою злость утихать. Она запыхалась, кожа слегка блестит от пота под ослепительными огнями клуба.

Я чувствую, как она подныривает мне под руку и забирает свой стакан у меня из рук — тот самый, который я охранял, чтобы никто ничего туда не подсыпал. Она мучится от жажды и делает огромный глоток. Но я останавливаю её и забираю стакан прежде, чем она успевает его допить, чтобы алкоголь не ударил ей в голову слишком резко.

Она задирает голову, глядя на меня со смехом и блеском в глазах, проглатывая то, что осталось во рту. Капля спиртного зависла у неё на губе; я наклоняюсь, слизываю её и втягиваю в себя. Бросаю взгляд на Келисс за нашей спиной — та вовсю флиртует с каким-то типом в довольно двусмысленном танце.

Я хмурюсь.

Что с ней не так?

Скайлар пытается отобрать свой стакан, вырывая меня из раздумий. Я позволяю ей это, присаживаясь к своему свежему напитку.

— Можно мне еще один, пожалуйста? — просит она.

Барменша кивает, но я поправляю:

— Воды.

Котеночек награждает меня убийственным взглядом, и я слышу, как барменша прыскает со смеху. Это всего лишь её первый стакан, но выглядит она уже прилично «набравшейся». Доказательство тому — она не может долго злиться, и её хорошее настроение возвращается, как только она смотрит на нижнюю часть моего лица, туда, где шрам пересекает губу.

После той аварии я и подумать не мог, что снова окажусь в таком месте с открытым лицом. Но когда она смотрит на меня, моя дисморфия² исчезает по щелчку пальцев, будто всех этих изъянов нет и в помине. С ней мне хорошо, и я всегда буду ей за это благодарен.

Она обнимает меня за шею, прижимаясь всем телом. Я держу её за талию, не давая отстраниться, несмотря на удушливую жару в помещении. Она пользуется моментом, встает на цыпочки и впивается в мои губы. Целует неумело, а я наслаждаюсь мятным привкусом алкоголя, который всё еще чувствуется на её губах.

Она отстраняется, когда ей подают воду, и жадно пьет.

Я оглядываюсь в поисках Келисс — потому что чувствую ответственность и за неё тоже — и нахожу её «зажатой» между двумя здоровяками. Я дергаюсь, почти уверенный, что мне померещилось то, что я видел пару минут назад.

— Твоя подруга по девочкам или по парням?

Котеночек ставит стакан, чтобы ответить, и я вижу, как она сдерживает улыбку. Похоже, она прекрасно поняла, что я заметил нечто лишнее. Она оставляет воду, облокачивается на барную стойку и подпирает голову рукой, делая вид, что усиленно думает.

— М-м-м, скажем так: ей нравится пробовать всё.

Выражение её лица загадочное, игривое. Почти кокетливое. Если только она не в стельку пьяная, конечно.

Я мрачнею и делаю еще глоток.

— Тогда следи, чтобы она поменьше тебя «пробовала».

Она заливается смехом, запрокинув голову, и мой взгляд падает на её обнаженную шею, которая вибрирует в такт смеху. Я чувствую, как внизу живота всё сжимается от этого нежного звука её голоса. Смех затихает, она наклоняется ко мне и легонько тычет указательным пальцем мне в грудь. Палец погружается чуть глубже, будто она хочет украдкой прочувствовать твердость моей грудной мышцы.

— Ты ревнуешь.

Это не вопрос. И, судя по всему, этот факт её очень радует.

Её мятное дыхание бьет мне в нос, и мне хочется поцеловать её еще сильнее. Заявить на неё права перед всеми — на случай, если её очаровательная подружка еще чего-то не поняла.

— Да.

Это всё, что я могу сказать. Одним глотком я снова допиваю свой стакан под её влюбленным взглядом.

Стоило мне проглотить последнюю каплю, как её палец соскальзывает с моей груди, она хватает меня за ворот черной футболки и притягивает к себе. Мои губы грубо и нетерпеливо врезаются в её. Наши зубы сталкиваются; я рычу — от смеси удовольствия и боли, пораженный её внезапным напором. Она задает бешеный темп, ведя в этом танце.

Она буквально пожирает меня, не сдерживаясь.

Я цепляюсь за неё, а она — за меня, будто боится упасть в любой момент. Она стонет, проталкивая язык мне в рот, и этот вкус снова взрывается у меня на языке.

Сейчас командует она. Она в буквальном смысле трахает мой рот своим, и мне это чертовски нравится. При каждом движении её языка кровь приливает к паху. От каждого её вздоха мой мозг получает дозу окситоцина, делая меня еще более зависимым.

Когда её бедра начинают прижиматься ко мне и двигаться в ритме, я напрягаюсь. Я не забываю, где мы находимся, и ни с кем делиться ею не намерен.

Я беру себя в руки и отрываю свои губы от её, тяжело дыша.

Наш взгляд встречается; её глаза блестят от возбуждения и подернуты дымкой желания. Щеки очаровательно покраснели, а влажные губы припухли от наших поцелуев.

Она снова пытается броситься ко мне, чтобы поцеловать, но я останавливаю её, мягко придерживая за челюсть, чтобы не сделать больно.

— Пожалуйста... — умоляет она, прося позволить ей продолжить.

Мы так близки, что музыка не заглушает звук её голоса. Мы словно в коконе, отрезанные от всего мира, где только мы двое можем слышать, общаться и понимать друг друга.

Я держу свои губы подальше от её губ, наслаждаясь мятным привкусом у себя на языке. Мне нужно еще несколько секунд, чтобы подавить желание наброситься на неё прямо здесь, на глазах у всех, но она, кажется, не понимает, в каком отчаянии я нахожусь — в какое состояние она меня вгнала. Её голова медленно поворачивается в моих пальцах, уютно устраиваясь в ладони, которая как раз под стать её лицу, и она целует мою кожу.

Я чувствую, как меня пробирает дрожь, словно сопливого подростка, у которого только что случилась первая близость с самой красивой девчонкой в школе. Она не перестает дразнить меня: проводит языком по подушечке большого пальца, а затем с лукавым видом засовывает его в рот. Сосет его с таким старанием, словно показывает, что бы она со мной сделала, если бы я позволил. Мой член отзывается мгновенно, сгорая от нетерпения поиграть со своей любимой партнершей.

Её взгляд косится мне за спину, и вдруг она выпускает мой палец. Келисс запрыгивает на барную стойку, запыхавшись, и спешно заказывает выпивку.

Я уже на грани срыва. Стискиваю зубы, чтобы сохранить самообладание и подавить разочарование.

Келисс бросает на нас игривый взгляд, переводя его с меня на Котеночка и обратно. В её голове что-то щелкает, она всё понимает, и её улыбка становится шире.

— Тут воняет сексом, вам не кажется? — спрашивает она, указывая на нас пальцем.

Котеночек смущенно хихикает, а я бесцеремонно хватаю её за руку, чтобы увести отсюда подальше.

— Мы сейчас вернемся! — кричит она подруге, заходясь смехом.

Я не слушаю, что там отвечает её приятельница, и быстро протаскиваю нас сквозь толпу в сторону туалетов.

Я в огне, и мне не терпится оказаться между её губами — какими бы они ни были. Но я натыкаюсь на бесконечную очередь.

Сука, блять.

Я соображаю на лету, быстро оглядываюсь и замечаю нишу в стене неподалеку от туалетов. Там полная темнота, скрытая от посторонних глаз.

Я тяну Котеночка за собой, чтобы не потерять, и мы прорываемся сквозь очередь; я не стесняюсь расталкивать людей локтями. Игнорирую гневные взгляды и слышу, как Котеночек извиняется за меня. Музыка становится тише по мере того, как мы забиваемся вглубь клуба, и я понимаю, что это место глубже, чем мне показалось вначале. Что-то вроде маленького коридора, ведущего к запасному выходу — тупик.

Идеально.

Я заталкиваю её в самый конец, в темноту, и прижимаю к стене, чтобы наконец дорваться до её губ.

Единственным источником света служат несколько синих светодиодов, окутывающих нас приглушенным сиянием. Музыка достаточно близко, чтобы стены дрожали у неё за спиной, но достаточно далеко, чтобы я мог слышать её тяжелое, прерывистое дыхание прямо мне в лицо, когда она отвечает на поцелуй.

Её пальцы отчаянно вцепляются в мои волосы на затылке, притягивая меня к себе еще яростнее, пока мы пожираем друг друга, задыхаясь. Если бы она могла раствориться во мне, она бы это сделала.

Мои руки начинают блуждать по ней, пробираются под платье, ласкают бедра и впиваются в её изгибы так сильно, что она тихо стонет от боли. Моя плоть отзывается на эти звуки, и я чувствую, как она улыбается мне в губы.

Одна моя рука скользит вверх по её спине, я перехватываю пряди у основания шеи и тяну за волосы, заставляя её запрокинуть голову и подставить шею. Её рот выпускает мой со вздохом, открывая доступ к горлу, и я прижимаюсь мокрыми губами к её яремной вене, посасывая кожу.

Я пытаю её своими губами, проходя путь от ключицы до угла челюсти, а затем спускаюсь в декольте.

Мои губы жадно смыкаются на припухлости груди, сдавленной платьем. Язык проскальзывает в ложбинку между грудей, слизывая капли пота, смешанные с ароматом её духов. Её руки обхватывают мою шею, пальцы теряются в моих волосах, побуждая меня ласкать её грудь еще неистовее, брать соски в рот.

Я рычу, уткнувшись в её мягкую плоть, чувствуя, как мне становится невыносимо тесно в джинсах.

Я выпрямляюсь, возвышаясь над ней во весь рост. Едва успеваю перевести дух, как она снова притягивает меня к себе, и пустота во рту мгновенно заполняется её жадным языком. Она переключается на мою щеку и кончиком языка проводит по всей длине шрама — от начала до конца. Я вздрагиваю. Закрываю глаза, наслаждаясь этим новым ощущением, и снова открываю их, когда слышу её сбивчивый шепот прямо в ухо:

— Поговори со мной, — умоляет она, прикусывая мочку моего уха. — Скажи мне всё, что ты хочешь со мной сделать.

Её взгляд встречается с моим — глаза кажутся угольно-черными из-за расширенных зрачков. В голове всплывает ворох похабных, скандально порочных картинок, и я сглатываю лишнюю слюну, скопившуюся во рту.

Её глаза изучают меня, пытаясь прочесть мысли и угадать всё то, что я втайне мечтаю с ней сотворить.

Она приняла худшую часть меня, но я не уверен, что она сможет принять это.

Она прикусывает губу, сдерживая улыбку при виде моей нерешительности. Она-то думает, что способна вынести всё, вытерпеть любые мои девиации. Она ослеплена возбуждением и желанием, которые пожирают её тело.

Я боюсь говорить ей правду о том, что не дает мне покоя с самой нашей первой встречи. О фантазии, которая крутится в моей голове каждую ночь.

Мои пальцы всё еще запутаны в её каштановых волосах, удерживая её неподвижно у стены. Но это не мешает ей выгибаться навстречу, ловя моё тепло. То, как она автоматически реагирует на мое присутствие, гипнотизирует меня. Я сглатываю.

— Ты бы убежала без оглядки, — предупреждаю я, не сводя взгляда с её отзывчивого тела.

Её руки смыкаются на моем затылке. Губы умоляюще касаются моих, пытаясь убедить меня поделиться всем. Ничего не скрывать. И это, сука, пугает.

— Скажи мне... — шепчет она между поцелуями.

Я наслаждаюсь нежностью её губ, теплом её тела в моих руках и тем, как сладко скручивает живот каждый раз, когда она меня целует. Когда она чуть отстраняется, я ловлю момент и выдыхаю ей:

— Позволь мне взять тебя в его постели.

Я жду, что она снова набросится на меня с поцелуями, но она замирает. Её губы едва касаются моих. Она прислоняется к стене, ошеломленная, с широко раскрытыми глазами, но не отпускает меня — её руки всё еще на моей шее.

Возможно, только они и помогают ей стоять на ногах.

Её рот открывается и закрывается, как у рыбы, выброшенной на берег.

Она онемела, не зная, что ответить. Взгляд застыл на моем лице, она переводит глаза с одного моего зрачка на другой, словно ищет признаки дурацкой шутки.

Но я не шучу.

Она прекрасно поняла, что я говорю о её папаше-ублюдке.

Я жду отказа. Жду, что она назовет меня сумасшедшим или скажет, как это мерзко. Что оттолкнет меня. Я уже готов умолять её вернуться и забыть об этой дебильной идее. Но я никак не ждал, что она вдруг разразится нервным, почти истерическим смехом.

Я не могу понять: то ли её это заводит, то ли она в открытую надо мной издевается.

Но её смех приносит мне своего рода облегчение. Я позволяю себе робкую улыбку краем губ, всё еще чувствуя себя неуверенно и пялясь на неё как идиот.

Её реакция застала меня врасплох — это первый раз, когда я потерял всякое самообладание без единого её прикосновения.

— Ты хочешь трахнуть меня в постели моего отца?! — переспрашивает она, чтобы убедиться, что не ослышалась.

Я сглатываю и чувствую, как сжимаются челюсти, когда слышу вслух эту фантазию — это желание отомстить через неё, забрать у него всё, — которое мучило меня месяцами.

Кусачий холод улицы еще не пробрался на подземную парковку клуба, но ничто не сравнится с тем жаром, что остался там, внутри.

Котеночек слегка захмелела; она возбуждена не меньше моего от того, что мы собираемся сделать. Её каблуки неритмично цокают по асфальту, а смех эхом разносится по пустой стоянке.

Она полностью отбросила стыд, и, по её словам, это было необходимо. Она бы ни за что не набралась смелости отдаться мне на глазах у отца, если бы не позволила себе еще один стакан.

Я, хоть и с неохотой, позволил ей это.

Забрав вещи и предупредив Келисс о нашей «прогулке», мы идем к её пикапу.

Котеночек кидает мне ключи, хватает за руку и тянет к машине. Но когда она открывает пассажирскую дверь, моё лицо меняется. Я на мгновение замираю у неё за спиной и останавливаю её. Она поворачивается ко мне с тревогой.

— Ну, ты идешь?

Желудок скручивает спазмом, я чувствую, что меня сейчас вывернет.

Ключи от её тачки жгут мне пальцы, как раскаленный металл. На мгновение я перестаю дышать, осознав: вести машину придется мне, потому что «мадам» не в состоянии.

Блять.

Ярость вскипает во мне от осознания собственной тупости — как я не подумал об этом раньше?

Я делал это один раз. Это было мучительно. Невыносимо. Но я это сделал. И я никогда не думал, что мне придется повторить это снова.

Я сглатываю, пытаясь увлажнить пересохший рот, и сжимаю связку в кулаке так, что кости белеют. Мечтаю, чтобы эти ключи просто исчезли. Металл впивается в грубую кожу, и эта боль на секунду заглушает гнев.

Рука котенка снова нетерпеливо тянет меня к машине. Она, кажется, совсем не понимает, в каком беспомощном состоянии я оказался, какой ужас меня накрыл. Я ныряю взглядом в её глаза и на миг пропадаю там. В них нет ни капли тревоги, лишь чистый азарт и возбуждение. Я подпитываюсь этим несколько долгих секунд, чтобы вновь разжечь в себе страсть.

Она снова дергает меня за руку, подносит мою ладонь к своим губам и целует.

— Чего ты ждешь… mon chat?

Мон ша?

Я хмурюсь, а она смеется над моим непониманием.

— На французском это значит «мой котик»!

Её бесхитростная улыбка немного успокаивает, но этого мало.

Прозвище, которое она мне дала, эхом отдается в голове. От него сладко тянет внизу живота, и я понемногу расслабляюсь.

Я делаю шаг, потом другой, словно загипнотизированный тем искушением, которое она сейчас собой представляет. Позволяю ей вести меня, почти забыв о связке ключей, обжигающей ладонь.

Она обвивает руками мою шею, притягивая мое лицо к своему. Моя свободная рука ложится ей на поясницу. Я чувствую тепло её губ, но не могу ответить на этот лихорадочный поцелуй.

Она отстраняется так резко, будто я её ударил. Её лицо искажается от беспокойства, она хмурится.

— Что-то не так? — шепчет она. — Ты больше не хочешь?

Хочу.

Господи, я хочу этого до безумия.

Я жажду её каждый час, каждый божий день. И плевать, как сильно я страдаю. Плевать, какой ад у меня в голове. Мне жизненно необходимо её тепло, её влага и её запах, чтобы просто не сдохнуть. И именно поэтому мне, черт возьми, придется сесть в эту гребаную машину.

Смирившись, я стискиваю зубы так, что челюсти сводит от напряжения. Выбрасываю всё из головы и делаю глубокий вдох — моя грудь резко упирается в её.

Её парфюм наполняет легкие, и я снова чувствую, как твердею. Теперь всё моё внимание сосредоточено только на женщине перед собой.

Моя женщина. Моя.

И на том, что я хочу с ней сотворить. На том, чего она ждет. На желании, которое горит в глубине её глаз.

Я впиваюсь в её губы, отдавая ей всю ту лихорадку, в которой только что отказал.

— Садись в машину, — рычу я ей прямо в рот.

Я чувствую, как она улыбается, и позволяю ей запрыгнуть на пассажирское сиденье.

Больше я не медлю. Игнорирую черные мысли, которые начинают лезть в голову. Стираю макабрические образы, возникающие перед глазами каждый раз, когда я подхожу слишком близко к рулю, обхожу пикап и сажусь на место водителя.

— Пристегнись.

Она возится на сиденье и вместо того, чтобы послушаться, наклоняется ко мне. Утыкается лицом мне в шею и начинает целовать яремную вену, пока я защелкиваю свой ремень. Её рука ласкает моё бедро, подбираясь к пуговицам джинсов, и я нервно напрягаюсь.

— Может, ты лучше хочешь, чтобы я тебе отсосала? — дразнит она.

Но мне сейчас не до игр. Я сжимаю руль влажными ладонями до белизны в костяшках.

Когда я чувствую её зубы на своей мочке уха, я отстраняюсь и бросаю на неё злой взгляд.

— Пристегни этот гребаный ремень, Скайлар.

Она обиженно надувается и вжимается в кресло, всем видом показывая недовольство. Бормочет что-то вроде: «Не Скайлар. Котеночек…» — и тянет ремень. Я помогаю ей защелкнуть его, думая о том, что будь здесь второй ремень, я бы, не задумываясь, пристегнул её и им.

Я вздыхаю, вставляя ключ в замок зажигания, и продолжаю вычищать из головы все лишние образы. Сосредотачиваюсь на том, что я уже делал это. На том разе, когда я привез её домой в целости и сохранности. Когда я переломил себя и сражался со своими демонами ради неё одной. Я фокусируюсь на этом успехе.

Поворачиваю ключ, и двигатель отзывается рычанием. Сердце сжимается от этого звука, я весь напрягаюсь в кресле.

Когда попытки «очистить голову» перестают помогать, я просто впитываю присутствие Котеночка рядом. Цепляюсь за это. За что угодно.

Включаю заднюю передачу, выезжая с парковки, и жму на газ.

Она вдруг затихает, и её молчание выворачивает мне желудок посильнее, чем выезд через шлагбаум на опасную дорогу.

Мне нужно коснуться её. Нужно, чтобы она говорила, заполняла мой разум своим голосом, чтобы этот запах гари в носу сменился её духами. Мне нужно снова почувствовать её язык на моем шраме — он начинает зудеть, когда я останавливаюсь на красный свет.

Я нахожу её руку на бедре, и все мои мысли мгновенно переключаются на нежность её кожи. Несколько секунд я просто наслаждаюсь исходящим от неё теплом и чувствую, как она постепенно расслабляется под моими пальцами. Знаю, что мой тон был резким, и орать не стоило. Но я просто струсил.

То, что она не хотела пристегиваться, вызвало короткое замыкание в моем мозгу. На мгновение я увидел её на месте Картера. Воспоминания перемешались, подсовывая мне видение, которого я боюсь больше всего на свете.

Я переплетаю свои пальцы с её и подношу её руку к губам, без слов прося прощения. Целую её ладонь, пока не покрываю каждый сантиметр кожи своим ДНК. Целую её каждый раз, когда сердце сжимается при виде приближающихся фар в зеркале заднего вида. С каждым разом всё сильнее, прижимаясь ртом к её костяшкам.

Я чувствую на себе её взгляд, но не отрываю глаз от дороги.

В последний момент на перекрестке я сворачиваю в сторону, уходя с маршрута на Грешем, в район Алека. Мы быстро движемся в сторону моего дома.

Я сказал Котеночку, что собираюсь с ней сделать, но промолчал о том, что у меня на самом деле на уме. Сделать это перед её отцом — одновременно и безумное желание, и лишь предлог.

Она согласилась, и на этот раз ей не удастся помешать мне сделать то, что я должен.

Я заезжаю на свою парковку и глушу мотор. Облегчение наполняет грудь.

Котеночек пытается высвободить руку из моей ладони, чтобы отстегнуть ремень, но я её останавливаю.

— Что мы здесь делаем?

— Оставайся в машине.

Я запечатлеваю последний поцелуй на тыльной стороне её ладони и открываю дверь, пока она, послушная, со вздохом поудобнее устраивается в кресле.

Я вхожу в квартиру, не теряя ни секунды. Сейчас каждое мгновение на счету, если я хочу, чтобы всё прошло по правилам — по моим правилам.

Лечу в спальню и достаю старую сумку.

Обхожу каждую комнату, собирая всё, что мне может понадобиться. Шаги быстрые, уверенные. С сумкой в руках я скидываю туда рулон скотча, веревку, воронку и гибкий ПВХ-шланг.

Я долго думал о том, как именно его уберу. Как он должен подохнуть. Что он должен почувствовать перед концом. Очевидно, он умрет в своей тачке — точно так же, как он обрек на смерть Картера и мою младшую сестру. Он уйдет со знакомым запахом бензина и гарью в легких.

Он умрет пьяным, как Элли.

В мучениях, как мой лучший друг.

И в одиночестве — таким же, каким был я.

Я лишу его возможности позвать на помощь. И сделаю так, чтобы истинная причина его смерти никогда не всплыла...

Я превращу Алека Гарсию в человека, который покончил с собой после потери жены и детей.

Адреналин и эйфория накрывают меня, когда я застегиваю сумку.

Но я знаю, что этого недостаточно.

Я иду к шкафу и раздвигаю висящую одежду, которая закрывает доступ к старому ящику с электронным замком. Там я похоронил свою прежнюю жизнь солдата.

Пистолеты, ножи и кинжалы, фальшивые паспорта и удостоверения личности — всё на месте. Я и не думал, что когда-нибудь снова его открою. Даже ради того, чтобы прикончить этого ублюдка.

Для инсценировки аварии оружие не нужно. Но я помню, что мы оба отслужили не один год.

Солдат остается солдатом — со своей силой и тем, что он защищает. Я должен быть готов отразить любой удар, если дело дойдет до рукопашной.

Сама мысль о том, что у нас с этой мразью есть что-то общее, вызывает у меня тошноту, и я стискиваю зубы от ярости.

Я роюсь в фальшивых паспортах, отпихиваю в сторону пачки денег и достаю свой старый пистолет и боевые ножи.

Втайне я надеюсь, что мне не придется их использовать. Не потому, что хочу избавить его от лишних ран, а потому, что тогда будет трудно выдать это за очередной суицид.

С Эндрю вышла осечка. Я поспешил и подставил Котеночка. В этот раз прокола не будет.

Я затыкаю свой SIG — полуавтомат — за спину, за пояс, и прячу нож в ботинок, как привык делать еще на службе.

Хватаю перчатки и натягиваю их, прежде чем взять свой мотоциклетный шлем и второй, точно такой же, припрятанный над кухонными шкафами. Он лежал там нетронутым с тех пор, как я купил его вместе со шлемом для Котеночка. Мне было важно, чтобы он оставался целым, чтобы Скайлар его не касалась.

С сумкой на плечах, в шлеме и со вторым в руках я выхожу из дома.

Котеночек выпрямляется в кресле, когда я открываю водительскую дверь. Видя весь этот арсенал, она вздрагивает. Наблюдает круглыми глазами, как я бросаю сумку и шлем на заднее сиденье, и странно разглядывает свое отражение в моем визоре.

— Что это за вещи? Что происходит?

Я боюсь отвечать ей прямо. Не хочу пугать её или давать шанс снова уговаривать меня подождать. Дать заднюю.

Но пока я усаживаюсь в кресло, не зная, что сказать, она резко отпрядывает и вжимается в дверь. Как перепуганный котенок. Будто мое присутствие внезапно стало обжигать её. Я хмурюсь.

— Блять, это еще что такое?! — кричит она.

Я напрягаюсь. Мышцы каменеют, будто я уже знаю, о чем она. Я прослеживаю за её взглядом, застывшем на моем полуавтомате за поясом.

Мне не нравится, что я её пугаю.

В первые дни это меня заводило. Сегодня же я не хочу, чтобы на её прекрасном лице из-за меня отражалась боль, тревога или несчастье.

Она поднимает на меня блестящие, полные слез глаза. От недавнего возбуждения не осталось и следа; в эту секунду в них только ужас.

То, как она прижалась к двери, намеренно подальше от меня, выворачивает мне нутро.

Я осторожно поднимаю перед ней руки в перчатках, стараясь успокоить.

Она отстраняется. Она не хочет, чтобы я приближался, а её взгляд мечется между моим лицом — моим шлемом — и пушкой за поясом.

Она словно внезапно осознала, кто я такой на самом деле. На что я способен.

Конечно, она знала. Всегда знала. Но, возможно, когда я действовал только руками, я казался менее устрашающим. Возможно, то, что она не видела меня в деле, позволяло ей держать дистанцию. Словно вуаль, защищающая её от реальности.

Сейчас она смотрит на меня так, будто я — чужой человек. Будто я не её «кот».

Она меня боится.

Я спешно срываю шлем, чтобы не пугать её еще больше. Чтобы она видела мое лицо. Чтобы знала, что это всё еще я.

Снимаю правую перчатку и снова беру её за руку, будто мне жизненно необходим этот контакт.

Чувствую, как она отдаляется от меня — и сердцем, и телом, и мне это ненавистно. Ненавижу то, что сейчас происходит. Ругаю себя за то, что не объяснил всё нормально. Нужно было поговорить с ней, а не огорошивать вот так.

Её пальцы сжимают мои, и в то же время она пытается их вырвать — нерешительная, в смятении, не знающая, что думать.

Я чувствую в ней эту немую борьбу между тем, что можно принять, и тем, что заслуживает осуждения. Всё смешалось. Ей нужно, чтобы её успокоили, но она не дает мне к себе прикоснуться.

Я стискиваю зубы от раздражения.

Это худшее, что она могла сделать — лишить меня себя. И это чертовски больно.

— Ты правда это сделаешь? — спрашивает она.

Её голос — лишь дрожащий шепот. Глаза молят избавить её от страхов. Я подношу её руку к губам, переворачиваю и целую ладонь, не отрывая взгляда от её глаз. Я хочу, чтобы в этот момент она чувствовала только мою нежность. Ничего больше.

Мои губы согревают её кожу на ладони и запястье. Я не прекращаю целовать её долгое время — пока не чувствую, что её внимание переключилось на мои прикосновения, её тело постепенно расслабилось, а дыхание стало ровным и спокойным.

— Ты же знаешь, я должен это сделать.

Колеблясь, она кивает. Она всё прекрасно понимает.

Я снова целую её ладонь.

— Ты знаешь, что не сможешь меня переубедить...

Она переводит взгляд с моих губ в мои глаза, и в нем вдруг появляется решимость. Я вижу, как она сглатывает.

— Нет, это правда...

Мои плечи расслабляются, и я снова прижимаюсь губами к её ладони, призывая нас обоих к спокойствию. Её пальцы начинают двигаться, лаская мою челюсть, пока я не выпускаю её руку.

Она отлично понимает, что исчезновение Алека упростит жизнь многим: мне, ей, Кристен и её детям в первую очередь.

Я уверен, что в этом вопросе мы на одной волне.

Но чего же тогда она так боится?

Вид пистолета выбил её из колеи? Или я сам и то, что я собираюсь совершить?

Внезапно она подается вперед, соскальзывает со своего кресла и бросается мне на шею, прижимаясь всем телом. Мои руки машинально смыкаются у неё на спине, и я выдыхаю с облегчением — она снова рядом.

— Я не хочу этого видеть, — умоляет она сорванным голосом.

Я хмурюсь, понимая, что она боится стать свидетелем смерти.

Но я бы никогда не заставил её смотреть на такое.

Весь путь проходит в тяжелом, почти странном молчании. От эйфории начала вечера не осталось и следа.

Я сосредоточен на дороге. Котеночек ушла в свои мысли. Я пытаюсь хоть как-то успокоиться, касаясь её теплой кожи на бедре, несмотря на холод вокруг. Мой большой палец описывает едва заметные круги на её колене — я пытаюсь удержать её рядом, чувствовать, что она всё еще со мной.

Вскоре мы въезжаем в район Грешем и оказываемся перед лачугой её породителя.

Я глушу мотор, закрываю глаза и на пару секунд откидываюсь на подголовник, чтобы просто выдохнуть. Моя рука всё еще на её бедре, и я чувствую, как она едва заметно вздрагивает.

Тишина в салоне затягивается, снаружи тоже ни звука. Только наше дыхание нарушает этот покой, который давит на плечи.

Потом я кожей чувствую её взгляд.

Открываю глаза и вижу, как она резко отворачивается к окну, будто боится встретиться со мной глазами.

Я сдерживаю улыбку.

Может, ей уже не так нравится идея находиться здесь, и она боится мне об этом сказать.

Я решаю спросить первым:

— Ты всё еще хочешь это сделать?

Котеночек отвечает не сразу. Она обдумывает вопрос, прежде чем пожать плечами, не отрывая взгляда от дома своего папаши. Этот дом выглядит одинаково зловеще и днем, и глубокой ночью. Хотя, возможно, это мои ненависть и обида искажают реальный облик этого проклятого места.

Она поворачивается ко мне, уже не такая встревоженная, как раньше. Видимо, за время пути успела всё переварить и смириться. Если она передумает — я не стану её винить. У неё больше морали и эмпатии, чем у меня.

— Ему будет больно? — спрашивает она.

Я не знаю, что ответить.

Мне хотелось бы сказать: «Да». Что это уничтожит его так же сильно, как уничтожило бы меня — видеть, как мою дочь трахает незнакомец под моей крышей и прямо у меня на глазах. Но этот человек не любит ничего и никого, кроме самого себя. Наверняка его это взбесит, но он переживет — если, конечно, останется жив.

Но он не останется.

Я приподнимаю бровь.

— Это его выбесит.

Котеночек на миг удивляется тому, с какой легкостью я об этом говорю. Но вскоре на её губах появляется слабая насмешливая улыбка. Я вижу, как она пытается сохранить самообладание.

Она снова смотрит на дом, затем медленно качает голвой, будто сама не верит в то, что собирается сделать.

— Ну, тогда пойдем его бесить, — предлагает она, открывая дверь.

Невольный смех вырывается у меня из груди — видеть её такой решительной, покорной моей воле и моим желаниям, просто невероятно.

Я наклоняюсь к ней, захлопываю дверь, не давая выйти прямо сейчас, и впиваюсь в её губы.

Мятный привкус на её языке почти исчез, но его еще достаточно, чтобы я мог им насладиться. Её пальцы обхватывают мою шею, пока мои руки изучают её изгибы, пытаясь вновь разжечь огонь у неё внутри.

От нехватки воздуха она стонет мне в рот.

— Оставайся в машине, — приказываю я, не отрываясь от её губ.

Я бросаю взгляд через её плечо на дом — в гостиной отчетливо видно мерцание телевизора.

По крайней мере, мы точно знаем, что он там.

Она прослеживает за моим взглядом.

— Иди ко мне в дом, когда всё погаснет.

Она еще на несколько секунд задерживается у моих губ и кивает. Я дарю ей последний поцелуй, зная, что она жаждет его до смерти, и выпрямляюсь.

Натягиваю перчатку, и Котеночек протягивает мне мой шлем, который она заботливо держала на коленях всю дорогу. Я надеваю его и выхожу из машины. Не забываю сумку и второй шлем.

Я захожу через заднюю дверь — уже привык так делать, когда прихожу сюда. Мне требуется пара секунд, чтобы глаза привыкли к темноте. Стою неподвижно, стараясь не шуметь. И тут я замечаю, какой бардак царит на кухне.

На мгновение во мне просыпается мачо: ни Кристен, ни любая другая женщина не должны этого видеть. Этот тип — сущий кошмар для домохозяйки. Бутылки и пивные банки занимают почти всю поверхность: от столешницы до пола и раковины. В углу гора мусора, немытая посуда высится горой, а в баке гниют остатки еды.

Я морщусь.

Этот урод не способен позаботиться даже о себе. Без этой женщины он — полное ничтожество, хотя обращается с ней так, будто она здесь пустое место.

С сумкой на плече и шлемом в руке я на цыпочках прохожу через кухню в гостиную, стараясь не задеть ни одну бутылку, чтобы не нарушить тишину. Иду на звук телевизора и свет из соседней комнаты. Сначала кажется, что гостиная пуста, пока я не вижу его: он развалился на диване, уснув перед теликом с банкой пива в руке.

У подножия дивана — целая свалка из бутылок и банок. Я почти уверен, что этот подонок впал в алкогольную кому и сдохнет раньше, чем я успею осуществить свой план.

Этого я не допущу.

Я перемещаюсь по гостиной, не беспокоясь о том, что меня увидят или услышат.

Этот ублюдок облегчает мне работу, даже не подозревая об этом.

Я бросаю сумку и шлем на пол, подхожу к обеденному столу и, шаркая подошвами по паркету, вытягиваю стул, чтобы поставить его посреди комнаты.

Первое, что приходит в голову — ударить его, чтобы привести в чувство, но я не хочу оставлять следов борьбы, которые могли бы сделать его смерть подозрительной. Да и желания ждать у меня нет.

Сначала я забираю у него жестянку и швыряю её к остальным банкам у подножия дивана. Затем мой взгляд падает на его сжатый кулак, из которого торчит клочок бумаги. Я осторожно вытягиваю его и перечитываю.

Это последние слова Кристен перед уходом; он вцепился в них так, будто это может когда-нибудь её вернуть.

Я усмехаюсь, запихивая записку в задний карман джинсов, и носком ботинка несколько раз бью его по щиколотке, чтобы он отреагировал. Но этот идиот только шевелится под ударами и остается инертным. В полной отключке.

Тогда я не трачу больше времени: хватаю его за ворот сальной футболки и стаскиваю с дивана.

В моих руках он пытается встать на ноги.

— Крис… — бормочет он.

По крайней мере, алкоголь его не убил. Еще не убил.

Похоже, он до сих пор не осознал, что его Кристен исчезла навсегда.

Я поспешно бросаю его задницу на стул.

Он не в состоянии даже удержать равновесие: голова падает вперед, и всё тело вот-вот последует за ней. Я отталкиваю его назад и достаю пистолет, прижимая дуло к его лбу — так я фиксирую его у спинки стула, чтобы он не сполз мешком на пол. И держу его на мушке на случай, если он вдруг придет в себя.

Его веки мелко дрожат, и мутный взгляд упирается в меня. Он смотрит, но не видит; он бы уже паниковал, если бы понимал, что происходит.

Я видел достаточно пустых бутылок и банок, чтобы понять: выпивка последних дней превратила его мозг в кашу.

Я наклоняюсь за сумкой и открываю её одной рукой, не убирая ствол от его лба. Достаю скотч, подцепляю край ленты и, зажав рулон бедром, завожу его предплечья за спинку стула. Обматываю запястья.

Я не жалею ленты, делая круг за кругом.

Постепенно я вижу, как он приходит в себя и пытается дергаться. Но скотч держит намертво. Этого хватит, чтобы он оставался неподвижным очень долго — очень — и при этом на коже не останется подозрительных следов от веревок.

Я слегка надавливаю, заставляя его голову запрокинуться, прежде чем убрать пистолет. Его затылок безвольно покоится на спинке стула. Я пользуюсь его полубессознательным состоянием, чтобы окончательно его обездвижить.

Хотя алкоголь уже сделал большую часть работы, этот выродок только что подписал себе приговор, а я лишь помогаю ему совершить «самоубийство».

Считаю это почти излишней щедростью с моей стороны.

Я прячу оружие за спину и достаю веревки. Привязываю его лодыжки к ножкам стула, чтобы пресечь любую попытку побега — если допустить, что он вообще сможет стоять со стулом на спине.

Закончив с узлами, я выпрямляюсь и возвышаюсь над ним во весь рост.

Похоже, до него начинает доходить, что ситуация не из обычных, и он борется с парами спиртного. Взгляд пустой, голова мотается из стороны в сторону, лоб в капельках пота, пальцы за спиной то сжимаются, то разжимаются. Он что-то бессвязно мычит заплетающимся языком.

Удовлетворенная, издевательская усмешка кривит мои губы. Я мог бы часами наблюдать, как он жалко барахтается, дожидаясь, пока он протрезвеет.

Но у меня нет всей ночи. Котеночек, должно быть, замерзает в машине, а мне нужно, чтобы он был в полном сознании для того, что последует дальше.

Я иду на кухню, не глядя на бутылки под ногами. Они опрокидываются и разбиваются с оглушительным звоном. Набираю стакан ледяной воды и, вернувшись в гостиную, выплескиваю ему в лицо. Он вздрагивает от шока, его глаза расширяются от неожиданности.

Наконец-то он меня видит.

Холодная вода заставила его мышцы напрячься, теперь он начеку. Его глаза изучают меня. Он тяжело дышит, как бык — наполовину от холода, наполовину от страха. Губы шевелятся, пытаясь что-то сформулировать.

— Т… Ты кто такой, блять?

Я не утруждаю себя ответом. Эта мразь узнает всё слишком скоро.

Его взгляд опускается на связанные руки и ноги. Он начинает дергаться. Пытается вырваться.

Но ничего не выходит.

Он скулит от страха и озирается по сторонам. Куда угодно, только не на меня. У него паника. Ищет выход. Но выхода нет. Ему не избежать того, что я готовил для него все эти годы.

Никто его не спасет.

Котеночек не заставит меня передумать.

Не сегодня. Не в этот раз.

Чувство удовлетворения, смешанное с ненавистью, копившейся годами, распирает грудь. От возбуждения крутит живот, а адреналин заставляет сердце биться чаще.

Его покрасневшие глаза снова изучают меня, пытаясь угадать, кто скрывается за этой черной тенью перед ним.

Знакомый?

Старый друг?

Сосед?

Коллега?

Раз столько людей желают ему смерти, может, я и не такой уж монстр в итоге?

— Что тебе от меня нужно?

Я передергиваюсь от звука его голоса и морщусь.

С меня хватит. Его вопросы так же тупы, как и он сам.

Я снова иду на кухню в поисках тряпки, полотенца — чего угодно, что заставит его заткнуться навсегда. То, что я не вырвал ему язык, бесит почти так же сильно, как разлука с его дочерью. Я хватаю грязную тряпку у раковины, возвращаюсь и заталкиваю её ему глубоко в глотку.

Он впадает в ярость, сопротивляется, даже пытается сомкнуть челюсти на моих пальцах, но мне хватает одного сильного нажатия на щеки, чтобы зафиксировать его голову и заглушить его этим тряпьем.

Ужас на его лице сменился ненавистью и злобой.

Теперь его глаза мечут молнии. Выражение лица стало угрожающим.

Он продолжает яростно раскачиваться на стуле, едва не опрокидываясь на паркет. Его стоны и крики о помощи тонут в тряпке, забившей рот.

Идеально.

Декорации готовы.

Я бросаю взгляд в окно, надеясь, что не заставил её ждать слишком долго, и хватаю пульт, чтобы выключить телевизор.

Гашу лампу в гостиной под пристальным, паническим взглядом Гарсии.

И… жду.

Погруженный в темноту и тишину, я слышу только частое, сбивчивое дыхание своего смертника.

Затем — глухой хлопок автомобильной двери и звук шпилек, цокающих по асфальту.

Она приближается. Гарсия начинает мычать громче, надеясь, что его услышит тот, кто идет по дорожке к дому.

Но она ему не поможет.

И от этого у меня встает.

Она здесь только ради меня. Чтобы спасти меня.

Гарсия вздрагивает, когда она стучит в дверь. Ножки его стула громко стучат по полу. Его крики — лишь приглушенные, слабые и жалкие стоны.

Когда я слышу, как открывается входная дверь, я отхожу от окна и растворяюсь в темноте, чтобы она не заметила меня сразу.

— Здесь есть кто-нибудь?

Ухмылка кривит мои губы. Внизу живота всё сладко скручивается от одного звука её голоса.

Гарсия что-то мычит ей через кляп, когда она осторожно заходит в дом. Её каблуки призывно цокают по паркету, приближаясь к гостиной.

С каждым её шагом кровь всё сильнее приливает к паху, я чувствую, как пульсирует каждая вена.

— Алек?

Теперь этот ублюдок скулит, как ребенок, которого позвали по имени; он явно облегчен тем, что кто-то пришел вытащить его из этого дерьма.

Когда она появляется в дверном проеме, её взгляд тут же падает на моего пленника — на меня она даже не смотрит. Хотя я не могу оторвать от неё глаз...

Она замирает, на мгновение опешив при виде отца, привязанного к стулу, а затем неуверенно делает шаг вперед. Её грудь вздымается и опускается в такт сбивчивому дыханию. Темнота мешает мне разглядеть выражение её лица, но по тому, как движется её тело, я вижу, в каком она замешательстве.

Она не сводит глаз со своего породителя, который связан, как зверь в капкане. Но она и пальцем не шевелит, чтобы помочь ему. Он продолжает дергаться, глядя на неё с мольбой. Он просит о помощи, но она лишь слегка покачивается на шпильках, застыв перед этим зрелищем.

Я пользуюсь её оцепенением: достаю нож из ботинка и выхожу из тени.

Подкрадываюсь к ней со спины.

Гарсия первым замечает мое движение во мраке и начинает метаться на стуле еще яростнее. Его глаза мечутся между мной и Котеночком, будто он пытается предупредить её об опасности. Но его реакция только пугает её; она отшатывается. Чуть не подворачивает ногу на своих высоченных каблуках, но в последний момент ловит равновесие.

Когда она оказывается достаточно близко, я прижимаюсь к её спине. Моя рука в перчатке зажимает ей рот, а другая приставляет нож к горлу — прижимаю клинок обухом к коже, чтобы не поранить. Она вздрагивает, вскрикивая мне в ладонь, и каменеет, чувствуя холод металла у яремной вены. Задирает голову, пытаясь уйти от ножа, и тем самым полностью открывает мне шею.

Я усмехаюсь, глядя, как она пытается освободиться, дергая меня за запястья. Чувствую, как её сердце бешено колотится под моими руками. Она часто дышит и вздрагивает, когда я веду оружием вниз, вдоль её декольте. Реакция её тела на мои прикосновения мгновенна: она выгибается, вжимаясь ягодицами в мой пах.

Мне плевать на этого придурка, который бесполезно бьется на своем стуле — меня интересует только то, как мои ласки действуют на неё. Металл скользит по атласной ткани платья, касается кончиков её напряженных сосков и спускается к животу. Я чувствую, как он дрожит под лезвием.

От страха или от желания?

Наверняка от всего сразу.

Её дыхание — горячее и частое — обжигает мою ладонь. Руки отчаянно вцепляются в мое запястье, которое заставляет её молчать; она больше не пытается вырваться, она просто держится за меня, чтобы не упасть, пока я дразню ножом её пирсинг в пупке.

Когда я дохожу до подола платья на середине бедра, я подцепляю его кончиком ножа. Веду его вверх, к животу, обнажая кружево её трусиков.

— Отпусти её! Вам не она нужна!

Голос Гарсии застает меня врасплох, я вскидываю бровь, отрываясь от созерцания. Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять: он умудрился выплюнуть тряпку. Я убираю кинжал от Котеночка, чтобы заставить его заткнуться, но, к моему удивлению, она пользуется моментом, отталкивает меня и бросается к выходу.

Я перехватываю её за руку в последний момент, и она вскрикивает.

Я хмурюсь.

Какого хера она творит?

Притягиваю её обратно и прижимаю её дрожащее тело к себе, заставляя смотреть мне в лицо.

Стоя спиной к отцу, она закусывает губу, чтобы не рассмеяться. Подмигивает мне, и до меня доходит — это комедия. Она хочет разыграть роль случайной жертвы перед своим папашей. Той, кто оказалась не в то время и не в том месте, вешая на меня всю вину злодея этой истории. Мой член дергается у неё на животе от этой мысли.

Я ухмыляюсь — под шлемом она этого не видит — и снова осторожно прижимаю обух ножа к её горлу. Она поджимает губы и не сопротивляется, когда я разворачиваю её лицом к отцу.

Я прячу её улыбку под своей ладонью, и она снова входит в образ.

Её тело впечатано в мою грудь, зажато в моих руках; я показываю Гарсии, что никто и ничего его отсюда не вытащит. Его дочь в моей власти, и она не сбежит.

Единственная надежда, на которую он рассчитывал.

Она продолжает мастерски вырываться, несмотря на лезвие у кожи. Теперь мне приходится следить за тем, чтобы не поранить её случайно.

Она дает мне прикурить.

На мгновение я вспоминаю, как она точно так же билась в моих руках на парковке у капеллы Рокфеллера, и беззвучно усмехаюсь. Сегодня она идеально играет жертву, и от этого я только сильнее возбуждаюсь, прижимаясь к ней сзади.

— Успокойся, Скайлар, — уговаривает он её. — Всё будет хорошо.

Яростный взгляд, который он бросает на меня после этих слов, скорее забавляет, чем беспокоит.

О, ты даже не представляешь, как ошибаешься, ублюдок.

Внезапно плечи Котеночка начинают дрожать. Она продолжает вырываться, но всё слабее, пока не затихает совсем.

Она обмякает в моих руках. Только верхняя часть тела продолжает беззвучно вздрагивать. Сначала я пугаюсь, думая, что она задыхается, и хмурюсь, убирая нож от шеи и ослабляя хватку на её рту.

И тут комнату оглашает взрыв хохота. Она качается в моих руках, смеясь во весь голос.

Я смотрю, как она хохочет во всю мощь своих легких, и на моих губах постепенно расплывается довольная улыбка: я понимаю, что она открыто издевается над своим отцом.

Плохая девочка.

Я ликую, видя, как лицо Гарсии меняется. Он каменеет на стуле, будто через него только что пропустили разряд тока. Его рот перекошен от недоумения, а взгляд мечется между нами — он до сих пор не вдупляет, что происходит. Котеночек продолжает искренне хохотать, и я позволяю ей это, списывая этот приступ безумия на алкоголь, бегущий по её венам.

Я крепко прижимаю её к себе, её спину к моей груди — её зад к моему напряженному члену, — не давая ей потерять равновесие на каблуках. Её смех заставляет её всю дрожать в моих объятиях.

— Что это за херня?! Эй... что происходит?

Панический голос отца, кажется, доходит до её сознания, и хихиканье стихает. Она расслабляется, твердо встает на ноги и поворачивается ко мне, обвивая руками мою шею.

Мои руки скользят к её пояснице и опускаются еще ниже. Она вглядывается в свое отражение в моем тонированном визоре, пытаясь поймать мой взгляд сквозь стекло.

Я тоже смотрю на неё.

Я впечатываю черты её лица в свою память, лелею каждый кадр этого вечера, чтобы никогда не забыть эту месть, о которой я так долго грезил.

Это истинное наслаждение.

Даже лучше, чем в самых смелых мечтах. Гарсия не просто сдохнет: он увидит, как я забираю его дочь, будет знать, что она со мной — на всю жизнь, — пока он будет гнить в земле. Он увидит её на моей стороне, увидит, как она поддерживает меня в моем безумии. Он увидит, как я упиваюсь ею, её вкусом, её запахом, нежностью её кожи под моими пальцами и жаром её тела.

Я чувствую, как она вспыхивает под моими ласками. Мои руки проходят там, где могут, и там, где имеют право быть — то есть везде. Она напрягается, прижимаясь ко мне, её тело словно хочет слиться с моим, стать еще ближе. Мои ладони оглаживают изгиб её спины, а затем пальцы впиваются в плоть её ягодиц, которые остались открытыми после того, как я задрал ей платье. Эти ягодицы принадлежат мне.

Я трогаю свою женщину, заявляю на неё права так, будто его здесь нет. Будто он пустое место. Просто ничтожный таракан. Комар, запутавшийся в паутине; он — никто.

— Скайлар, развяжи меня!

Котеночек прикусывает губу, чтобы снова не рассмеяться, слыша, как её породитель барахтается за спиной, пытаясь выбраться из этой дерьмовой ситуации за счет своей «любимой доченьки».

Или, может, ей просто нравится, что мои руки вытворяют с ней?

Её зрачки расширены. Очевидно, что трезвой она бы никогда не согласилась здесь оказаться. Сегодня она кажется безумной. Раскрепощенной. И я не уверен, стоит ли позволять ей так забавляться этой ситуацией.

Меня-то она забавляет.

Но когда Котеночек придет в себя и вспомнит это, она вряд ли примет всё так же легко, как я. Не знаю, не стоит ли мне всё-таки увести её отсюда.

Защитить её от самой себя.

Или от меня.

Все сомнения улетучиваются, когда я вижу, как она проводит кончиком языка по моему шлему, слизывая пустоту там, где должен быть мой рот.

Дыхание перехватывает, я с трудом сдерживаю стон. Я не почувствовал ни тепла, ни влаги её языка через пластик, но я хочу еще.

Мои пальцы сильнее сжимают её ягодицы, требуя продолжения.

Она дразняще улыбается и повторяет: убирает руки с моей шеи, обхватывает мой шлем с двух сторон и притягивает к своим губам. Она вжимается ртом в визор, будто собирается меня поцеловать.

Она тихо стонет. Звук её голоса резонирует внутри шлема и взрывается у меня в голове. Внизу живота всё переворачивается от наслаждения, заставляя меня дернуться в боксерах. Она чувствует, какой я твердый, и сильнее прижимается пупком к бугру, который нас разделяет.

Она мягко улыбается и уже собирается снова «поцеловать» меня, но очередные протесты отца прерывают её.

Гребаный зануда.

— Не трогайте её!

Гарсия, похоже, не видит, что его дочь сама со мной вытворяет. В полумраке гостиной он видит только мои огромные ручищи, которые тискают задницу его дочери. Я пользуюсь моментом, чтобы ущипнуть её посильнее и отвесить легкий шлепок — чтобы он не пропустил ни капли.

Из его горла вырывается крик ярости, который, кажется, начинает раздражать моего Котеночка — она морщится от этого противного звука.

Её руки впиваются в ворот моей футболки.

— Заставь его заткнуться, — шепчет она мне.

Этот приказ — лишь выдох на визор, но для меня он прозвучал как крик в лицо.

Всё, что захочешь, Котеночек.

Я с неохотой отрываюсь от её дурманящего тела и шагаю к её отцу. Он начинает дергаться сильнее, видя, как я приближаюсь.

Одной рукой я хватаю тряпку, упавшую ему на колени, а другой грубо сжимаю его челюсть, заставляя снова открыть рот. Сначала он борется, пытается вырваться, мотая головой из стороны в сторону. Но в итоге я заталкиваю ткань ему глубоко в глотку.

Приглушенный крик злобы поднимается из его нутра, взгляд становится убийственным. Я даю ему пощечину, чтобы остудить его пыл, и слышу, как Котеночек за моей спиной давится смехом. Я протягиваю руку назад, ловлю её и снова притягиваю к себе. Её каблуки спешно цокают по полу, и она врезается спиной в мою грудь. Моя рука смыкается на её шее, а нож возвращается к делу — проскальзывает в её трусики: обух прижат к коже лобка, а лезвие — к кружеву, чтобы не порезать её.

Я бы себе не простил, если бы испортил её идеальные складки.

Она испуганно ахает и дергается, едва не вонзив каблук мне в ботинок.

Не бойся, Котеночек.

Мне хочется прошептать ей, чтобы она мне доверилась. Что в моих руках с ней не случится ничего плохого.

Я быстро снимаю шлем и бросаю его у ног. Прохладный воздух освежает мое вспотевшее лицо.

— Ты как? — шепчу я ей на ухо, так, чтобы слышала только она.

Я провожу губами по её ушной раковине и целую угол челюсти.

Она кивает.

— Ты уверена?

Она снова подтверждает, закрыв глаза.

— Да…

Я целую её в щеку, чтобы она расслабилась, и как только чувствую, что её мышцы обмякли, резким движением разрываю кружево.

Звук лопнувшей резинки щелкает в тишине комнаты, заставляя и её, и отца вздрогнуть. Её трусики падают на пол лохмотьями; теперь её ничто не скрывает.

Обнажена.

Готова к тому, чтобы её трахнули.

Он вдруг начинает метаться на стуле с новой силой, будто в его власти всё это остановить.

Насмешливая улыбка кривит мои губы, и я снова переключаюсь на ту, которую бережно держу в руках — на предмет всех моих фантазий.

Она кажется нервной, сжимает бедра, пытаясь прикрыть эту часть своего тела, и бросает смущенные взгляды на отца.

Я понимаю, что ей не хочется представать перед ним в таком виде, и что взгляд породителя может тяготить её.

Я делаю глубокий вдох, чтобы унять пыл, и заставляю себя отступить.

Я хочу, чтобы ей было комфортно. Не хочу, чтобы она боялась или о чем-то жалела. Хочу, чтобы она наслаждалась каждым мгновением. Чтобы смаковала каждую ласку.

Я отпускаю её, пряча нож в задний карман джинсов. Она пользуется этим, чтобы поправить платье, пока я беру шлем, купленный специально для него. Чтобы повесить на него убийство Эндрю.

Котеночек молодец, что рассказала мне о планах полиции. Где копы будут вести расследование. Как же легко можно помочь правосудию и завести его прямиком в ловушку.

Она — королева. Моя королева.

Моя женщина. Моя сообщница. Мой Котеночек. Моё всё.

Я сделаю этот шлем уликой номер один.

Неоспоримой.

Шлем, который был на нем у бассейна, когда он убил Эндрю.

Мотив — спасение дочери.

И дело закроют раз и навсегда, когда он будет мертв.

Я перехватываю шлем за ремешки и, развернувшись, нахлобучиваю его ему на голову. Он вздрагивает, когда его череп оказывается зажат внутри. Может, так его обезумевший взгляд не будет давить на моего Котеночка, когда я возьму её прямо перед ним.

Я хлопаю по затылку шлема, и его голова безвольно падает вперед. Слышу, как его дыхание учащается и отдается эхом внутри шлема.

Он нервничает.

Тем лучше.

Чем больше он будет потеть, тем надежнее его ДНК покроет внутренности шлема.

Я возвращаюсь к своей женщине и провожу указательным пальцем по её челюсти, после чего кончиками пальцев приподнимаю её прекрасное лицо к себе. Мой большой палец в перчатке гладит её губы, а затем проскальзывает между ними, и я на пару секунд касаюсь кончика её горячего языка с жадным желанием поцеловать её.

Она смотрит на меня с такой же интенсивностью, нетерпением и наслаждением.

Мои пальцы теряются в её волосах на затылке, притягивая её лицо к моему. Мой рот впивается в её губы, и она стонет от столкновения. Я жадно заглатываю её губы, мой язык томно ласкает её.

Мои руки упиваются её телом, пока мой рот осыпает её поцелуями: щеки, подбородок, угол челюсти, и спускается к шее. Я пробую на вкус её бешеный пульс, бьющийся под моим языком, когда вылизываю её вену. Её зрачки расширены, а щеки горят румянцем — её тело буквально плавится в моих руках.

Рядом с нами дыхание Гарсии ускоряется и громом отдается в его шлеме по мере того, как я прикасаюсь к его дочери.

Я разворачиваю её лицом к породителю и снова задираю платье ей на живот, выставляя напоказ её наготу и вжимая её зад в себя. Я ласкаю её изгибы, не скрываясь, без тени стыда.

Она тяжело дышит, она на пределе, и её бедра начинают медленно покачиваться, втираясь в мой напряженный член. Затылок покоится на моем плече, веки полуприкрыты — я вижу, что вся эта ситуация возбуждает её куда сильнее, чем ей хотелось бы признать.

Хищная улыбка кривит мои губы; её полные похоти вздохи звучат для меня как сладкая музыка, как разряд тока — зеленый свет, который я больше не могу игнорировать…

Одна рука соскальзывает с её бедра к моим джинсам, расстегивая пуговицу и ширинку. Ткань расходится под напором налитого кровью органа. Я нетерпеливо перехватываю его, сжимаю пальцами и провожу головкой по её мокрым складкам, прежде чем полностью нырнуть между её бедер.

Удовлетворенный рык вырывается у меня, когда её влажное тепло принимает меня. Она вздрагивает, задыхаясь — её тело натягивается струной, прижимаясь к моей груди, когда она чувствует меня внутри, до самого дна.

Я даю ей всего пару секунд, чтобы её киска привыкла к моему размеру, и начинаю двигаться.

Тело Котеночка содрогается от моих толчков, она поворачивает голову к отцу.

— Смотри, как хорошо он обо мне заботится, не то что ты.

Её голос и дыхание рвутся на части от каждого моего движения, от того, как наши тела с глухим стуком раз за разом бьются друг о друга.

Эта её провокация — как удар под дых. Мой живот сладко скручивает, перехватывает дыхание; член пульсирует внутри неё, пока я впиваюсь пальцами в её бедра, чтобы брать её жестче, глубже — так, чтобы она начала захлебываться вдохами.

Я рычу от удовольствия, слыша её слова и чувствуя, как экстаз сводит каждую мою мышцу.

Я не просил о такой покорности, но мне мало. Я хочу большего:

— Скажи, что ты моя, Котеночек.

Она бросает на меня взгляд через плечо, закусив белыми зубами нижнюю губу. Наши глаза встречаются; её веки тяжелые, взгляд похотливый, порочный. Взгляд развратной маленькой дряни, чьи зрачки расширены от терзающего её удовольствия и лишнего алкоголя. Она заводит руку назад, обхватывает мой затылок и ласкает его кончиками пальцев, пока я ухожу в неё всё глубже.

— Я твоя, — стонет она, когда я вжимаюсь в её шейку матки.

Мои яйца сжимаются от этого признания в верности.

Я перехватываю её запястье у себя на затылке и подношу тыльную сторону её кисти к губам. Покрываю теплую кожу её пальцев серией коротких поцелуев, переворачиваю ладонь и целую её центр, затем запястье, где бешеный пульс, кажется, вот-вот пробьет кожу.

— Скажи это ему, — приказываю я между поцелуями.

Я уверен, что он и так всё прекрасно слышал, я буквально чую его муку. Но я хочу, чтобы она сказала это именно ему. Глядя прямо в глаза.

Она отворачивается от меня к своему отцу. Я знаю, что ей легче отдаваться мне сейчас, когда она не видит позора и тяжести отцовского взгляда на своих порочных действиях.

Его больше не существует. Он просто гребаное пугало, привязанное к стулу, пока я трахаю его дочь посреди гостиной. Её тело вдруг напрягается. Она каменеет. Мышцы сжимаются, и я чувствую — это не приближение оргазма.

Она в ужасе.

Я замедляюсь, хмурясь и всматриваясь в её профиль. Её рука упирается мне в грудь, пытаясь оттолкнуть.

— П... Прекрати. Пожалуйста.

Я замираю на месте, услышав её испуганный голос, и выхожу из неё, переводя взгляд туда, где застыл её взор.

Удовольствие испарилось без следа. Тяжелое молчание стыда вернулось и заполнило всё пространство, пока я смотрел на мерзкий бугор, деформирующий ширинку моего смертника.

Этот выродок возбудился на задницу собственной дочери, блять.

Слышно только омерзительный звук его хриплого, частого дыхания.

Я стискиваю зубы, чувствуя, как желчь подступает к горлу, и быстро одергиваю платье Котеночка, закрывая её от этого инцестного взгляда. Застегиваю ширинку и помогаю ей устоять на подкашивающихся ногах. Она не может отвести глаз от того ужаса, что предстал перед ней.

Недоумение и отвращение искажают её черты, и я кожей чувствую: это воспоминание будет преследовать её каждую гребаную ночь.

— Посмотри на меня.

Я обхватываю её лицо ладонями, заставляя переключить внимание на меня. Её блестящие, полные ужаса глаза утыкаются в мои.

Я почти ненавижу себя за то, что предложил ей это дерьмо и притащил сюда. Откуда я мог знать, что этого сукиного сына возбудит вид того, как кто-то трахает его дочь — его собственного ребенка — под угрозой ножа?

— Иди в машину, Котеночек. Жди меня там. Я сам с ним разберусь, — шепчу я ей в самые губы.

Она лихорадочно кивает, а ублюдок на стуле снова начинает неистово дергаться. Он отлично слышал, что я сказал, и, кажется, наконец понял: его час пробил.

Я целую её в губы перед тем, как отпустить, отдавая ей ту кроху нежности, которую она заслуживает и которую принимает с облегчением.

Я позабочусь о ней, когда мы вернемся домой. Навсегда.

А пока я отдаю ей свой шлем и провожаю взглядом, как она уходит на дрожащих ногах, едва удерживаясь в вертикальном положении и стараясь обойти отца по максимально широкой дуге.

Я слушаю, как её каблуки поспешно цокают по асфальту к машине.

Затем — хлопок двери. И мой убийственный взгляд переходит на пленника.

Только его хриплое дыхание нарушает гнетущую тишину, и чувство удовлетворения растет во мне по мере того, как он потеет и жадно хватает воздух внутри шлема.

Когда я подхожу ближе, его пробивает легкая — почти незаметная — дрожь. Мой взгляд мечется между напряжением в его ширинке и моим собственным отражением в его визоре.

Я чувствую, как губы кривятся в усмешке: для меня он сейчас не более чем животное.

Я протягиваю руку, продеваю пальцы под ремешки и бесцеремонно срываю с него шлем. Из его горла вырывается приглушенный стон боли, и это приносит мне удовольствие. Взгляд, который он бросает на меня, полон одновременно неверия и ярости. Похоже, он сам не знает, что думать о том, что только что увидел, и о том, что происходит с ним сейчас.

Я склоняю голову набок, делая задумчивый вид, и не спеша разглядываю его, смакуя момент, которого так долго ждал. Вытаскиваю тряпку у него изо рта с той же «нежностью», с какой снимал шлем — то есть вообще без неё.

— Что тебе от меня нужно, блять? Кто ты такой, в конце концов?

Я по-прежнему молчу, заставляя его недоумение расти.

Через несколько минут тишины его дыхание наконец выравнивается. Его черные, мутные глаза сверлят меня.

— Нравится она тебе, да? Моя дочь?

Твоя дочь? Я от неё без ума.

Хищная улыбка расплывается на моем лице. Кулаки сжимаются и разжимаются в такт сердцебиению, когда он упоминает её — меня внезапно прошибает волна азарта.

Я качаю головой, едва заметно усмехаясь.

— Она не твоя дочь, — шепчу я наконец.

Мой низкий голос гулко звучит в тишине, заставляя его невольно отпрянуть.

— Она перестала ей быть с того момента, как ты исчез из её жизни. Теперь она моя. Ты еще не понял?

Наша близость была очевидной. Наверняка он её заметил. Надеюсь, он хорошо на неё смотрел. Молюсь, чтобы он до конца осознал: она пальцем не шевельнет ради него. Она здесь со мной и для меня.

— Ты не видел, как она от меня без ума?

Это не совсем вопрос, если честно. Мне достаточно видеть, как гуляет желвак на его челюсти от стиснутых зубов, чтобы убедиться: он всё прекрасно заметил.

На его лице на наносекунду промелькнула тень улыбки. Так быстро, что мне показалось, будто я себе это вообразил.

— Такая же шлюха, как её мать, — хмыкает он.

Моя улыбка мгновенно гаснет. Я дергаюсь.

Я не знал Изабель Симон. Но того, что она произвела на свет моего Котеночка и сделала её той женщиной, в которую я влюблен сегодня, достаточно, чтобы каждый проявлял к ней уважение.

Гарсия замечает, как резко сменилось мое настроение. Видеть мое раздражение ему явно по душе. Но этот кусок дерьма забывает, что он не в том положении, чтобы паясничать. Это делает его в десять раз тупее.

— Что? — его ухмылка становится шире. — Ты и её тоже трахаешь?!

Я скрежещу зубами, чувствуя, как нервно дергается мышца на челюсти.

Довольно.

Стереть эту самодовольную ухмылку с его рожи становится моей главной целью. Я не забыл про свой SIG за поясом.

Кулак чешется. Тяжесть металла за спиной умоляет меня схватить его и покончить со всем этим раз и навсегда.

Резким движением я завожу руку назад и достаю пистолет, указательный палец ложится прямо на курок. Это происходит на автомате. Его взгляд тут же приковывается к серебристому стволу, который я наставляю в паре сантиметров от его лица. Ухмылка наконец исчезает. Он становится мертвенно-бледным. Мышцы лица сводит судорогой. В глазах — чистый ужас, паника… мольба.

Вот мы и пришли.

Я шагаю вперед, пока мои колени не касаются его — дрожащих — коленей. Пока ствол не упирается жестко в переносицу. Его дыхание становится прерывистым, взгляд мечется между мной и моим пальцем на спусковом крючке, вымаливая пощаду и милосердие. Прося о том, чего он сам лишил меня в ту ночь.

Сегодня его очередь. Алек Гарсия пожнет гнилые плоды того, что посеял, и я об этом позабочусь.

Он закрывает глаза и, кажется, начинает молиться Господу о милости.

Но разве он не знает, что Отец дарует милость лишь тем, кто сам умеет прощать и щадить?

Где была его милость, когда Элли и Картер испускали последний вздох, хотя их можно было спасти?

Их должны были спасти.

Моя рука, сжимающая рукоять оружия, начинает подрагивать от ярости. Я уверен, он чувствует, как металл царапает его кожу.

Пора платить по счетам.

— У тебя есть хотя бы капля совести, чтобы вспомнить меня и то, что ты натворил, вместо того чтобы нести эту чушь, Алек? — выплевываю я сквозь зубы.

Он в удивлении распахивает глаза, и в его паническом взгляде читается попытка что-то понять. Он изучает мое лицо, ища хоть какую-то зацепку в своей паршивой памяти. Затем его внимание переключается на мой армейский жетон на шее. Через несколько секунд напряженной работы мысли уголок его рта дергается в нервном тике.

— А… Армия? — пробует он. — Мы были вместе в армии?

Я издевательски фыркаю и раздраженно цокаю языком.

— Не совсем. Но ты меня почти не заметил, понимаешь?

По недоразумению это могло бы сработать. Но ему не повезло: я здесь, чтобы решить проблему посерьезнее, чем армейская перепалка.

Я сильнее вдавливаю ствол ему в лоб, оставляя след на влажной от пота коже. Мой палец ласкает курок, угрожая выпустить пулю в любую секунду. Он зажмуривается почти до боли, не в силах принять реальность и ту трагедию, что вот-вот произойдет.

— Мы никогда не служили вместе, ублюдок, — отрезаю я.

У него вырывается тихий всхлип, он отчаянно качает головой.

В его же интересах вспомнить свои грехи, признать их передо мной и попросить прощения, иначе я за себя не ручаюсь.

Сама мысль о том, что он мог жить все эти годы, ни разу не вспомнив о них, не чувствуя ни грамма раскаяния или вины, будто они — пустое место, будто их смерти не важны… от этого меня тошнит.

— Вспоминай, — рычу я. — Вспоминай, что было семь лет назад на перекрестке за городом, когда ты протаранил машину, Алек. Вспоминай, что ты сделал.

Очередной приступ потрясения. Он уставился на меня. Его взгляд изучает шрам, пересекающий мое лицо.

Память о той кошмарной ночи.

— Вспомни тела, которые ты бросил умирать.

Мои слова сочатся ядом. В моем голосе больше нет ничего, кроме ненависти и презрения. Кажется, мои слова эхом бьют его по мозгам; дыхание сбивается, веки нервно дрожат, он качает головой в неверии.

— Я… я не понимаю.

Я сглатываю и так сильно сжимаю челюсти, что боюсь сломать зубы еще до того, как выйду отсюда.

— Не понимаешь?! — бушую я.

Ярость, овладевшая мной в этот момент, заставляет мой большой палец сдвинуть предохранитель.

При звуке щелчка он вздрагивает, начиная дышать еще чаще.

— П… Подожди. Подожди! — умоляет он дрожащим голосом.

Он зажмуривается так сильно, будто слепота может его спасти.

Дуло всё так же уперто в его лоб. И хотя предохранитель снят, я не двигаюсь. Не стреляю. Хотя одно легкое нажатие могло бы всё закончить.

Я жду.

Он ловит шанс и открывает глаза, хотя так и не решается поднять их на меня. Смотрит в пол, всё его тело сотрясает дрожь. Потный лоб отвратительно блестит, и я готов поклясться, что у него упал в ту же секунду, как ствол коснулся кожи.

— Я… я не помню, чтобы устраивал ту аварию… — признается он.

Мое сердце пропускает удар.

Вкус желчи заполняет рот. Ощущение такое, будто сердце только что рухнуло в желудок.

Мои пальцы незаметно сжимаются на рукоятке. Он это чувствует, даже слишком хорошо.

— Но… — пытается он исправиться. — Иногда… иногда я вижу её в своих кошмарах…

Что?

Это какая-то гребаная шутка.

Нервная улыбка кривит мои губы. Улыбка, которую я не контролирую. Она медленно превращается в гримасу, когда глухой смех сотрясает мою грудь и сдавливает желудок.

Этот смех выбивает его из колеи не меньше, чем меня. Он осмеливается поднять взгляд. И тут же втягивает голову в плечи, будто пытается стать еще меньше. Еще ничтожнее, чем он есть.

— Я… я прошу прощения… — скулит он. — Я слишком много выпил, чтобы помнить хоть что-то из той ночи… Мне жаль, ясно?!

Он продолжает извиняться, но я его больше не слушаю.

Я качаю голвой.

Жаль. Ему жаль.

Для извинений уже слишком поздно. Он должен был принести их еще семь лет назад. Он должен был извиниться в ту самую секунду, когда его колымага протаранила мою машину. Он должен был извиниться, когда Элли и Картер погибли по его вине. Он должен был извиниться задолго до этого…

Но прошло семь лет.

Семь лет, которые ничего не исправили и не замяли дело, как раз наоборот. Последствия его ошибки взрастили во мне нечто пугающее, подпитывали мою ненависть и обиду. И наверняка, если бы всё решилось тогда, когда эта история должна была быть закрыта, я не был бы таким одержимым, как сегодня.

Я не был бы таким злопамятным. Резким. Агрессивным.

Но тогда я бы не встретил её.

Я закрываю глаза, пытаясь успокоить кипящую кровь и это напряжение, сковывающее мышцы.

Это семь лет ярости и насилия, скопившихся внутри меня, единственным выходом для которых может быть только его смерть.

Потому что… блять.

Та гребаная авария — это не просто дурацкий «кошмар». Элли и Картер — не плод его воображения.

Их смерть не сводится к этому: к выдумке.

Я его прикончу.

Челюсть разжимается, я сглатываю, будто пытаясь проглотить собственную ярость. Успокоиться. Сохранить ясность мыслей. Оставаться методичным. Трезвым. Сосредоточенным. Не запороть всё на эмоциях.

Когда я открываю глаза, я полон решимости покончить с этим — по-своему.

Я убираю ствол от его лба, и он мгновенно обмякает, приободренный, решив, видимо, что я передумал его убивать. Я не утруждаю себя тем, чтобы развеять его ложные надежды. Надежда — это, пожалуй, самое страшное, что может чувствовать смертник. Я позволяю ему тонуть в этом мимолетном облегчении и фальшивом покое.

— Я могу всё уладить, — шепчет он, бросая на меня неуверенный взгляд. — Я пойду в полицию и всё расскажу. Всё, что случилось.

Дайте человеку иллюзию того, что он останется в живых, и он начнет обещать что угодно. Обещания, которые удобны вам в моменте, но которые он нарушит, как только вы отвернетесь.

Если я отпущу Гарсию сегодня, он продолжит жить своей жалкой жизнью. Он никогда не пойдет к копам из-за «кошмара»… Люди вроде него готовы на любую ложь, лишь бы спастись.

Нет, я не позволю полиции заниматься этим.

Это мое дело, а дальше — дело Бога, когда Он встретит его в аду с распростертыми объятиями.

Я убираю пистолет за пояс и иду к своей сумке. Чувствую его взгляд, который ловит каждое мое движение: он, должно быть, гадает, чего я жду, чтобы отвязать его.

Я достаю трубку и воронку.

Я кожей чувствую, как его снова пробирает нервная дрожь.

— Что это? Что ты делаешь?

Я не отвечаю. Он поймет достаточно скоро — если еще не понял.

То, что я собираюсь сделать, так же аморально, как и то, что я сделал с Нейтом или Эндрю. Убивать — это всегда неприятно, если ты нормально устроен. Но когда человек перед тобой это заслужил, всё становится намного проще и выносимее.

Этому меня научила армия.

Это я понял на собственной шкуре.

Никто не заслуживает смерти раньше срока. Но я говорю себе: если смерть случилась, значит, время пришло.

На самом деле, никто не уходит «слишком рано».

Люди просто уходят. И всё.

Должен признать, армия меня изменила, даже после аварии, когда я думал, что ничто уже не сможет меня тронуть, кроме потери Элли и Картера.

За эти семь лет меня отправляли на несколько заданий за границу, где убийство человека — людей — впервые изменило меня навсегда. Это не имело ничего общего с войной. И я сомневаюсь, что то, что мы там делали, было законным.

В каком-то смысле это полностью изменило мое отношение к смерти.

Я усвоил одно: когда беззаконие раз за разом остается безнаказанным, оно постепенно становится нормой. Ты подчиняешься приказам, идешь за группой, привыкаешь и приспосабливаешься.

Конечно, в первый раз, когда я увидел, как жизнь уходит из чьих-то глаз по моей вине, меня вывернуло.

Сегодня меня тошнит от вида подонков, которые до сих пор разгуливают на свободе. И если я могу сделать это безнаказанно — тем лучше.

Армия защищает нас.

Убийство перестает быть таковым; оно становится необходимостью.

И когда ты только окончил школу, когда ненависть грызет тебя изнутри, а месть — единственная команда в твоем сломленном сознании, это оставляет след…

Здесь, вдали от миссий, принципы и ценности каждого уже не пустой звук, и я вынужден маскировать свои срывы. И признаться, имитация самоубийства или несчастного случая — моя маленькая слабость с тех пор, как я встретил её.

Эндрю был моей единственной ошибкой, и я ни за что её не повторю. Гарсия ответит за всё. И если бы я мог свалить на него все беды этого гребаного мира, я бы это сделал.

Его исчезновение успокоит сердце моего Котеночка и мое тоже.

Так я говорю себе, вставая у него за спиной, глядя на его затылок и представляя, под каким неестественным углом он мог бы согнуться, если бы я поддался порыву.

Но я ничего не делаю. Сосредотачиваюсь и ловлю кайф от прилива адреналина, который приятно скручивает живот, когда я вставляю носик воронки в один из концов мягкой трубки ПВХ.

Мне следовало бы чувствовать вину за то, что я испытываю такую эйфорию от мысли о страданиях другого человека. Но я убеждаю себя, что он не просто «другой человек», и что его исчезновение многим облегчит жизнь.

По Алеку Гарсии никто не будет скучать.

— Что ты делаешь?! — повторяет он более резко.

Его тело снова начинает метаться на стуле, он пытается разглядеть, что я замышляю за его спиной. Но он слишком хорошо связан. Я проверяю, чтобы воронка сидела в трубке плотно, так, чтобы их было трудно разъединить.

До него доходит: раз он всё еще привязан, несмотря на признание, значит, его объяснений мне мало, и я собираюсь решить проблему по-своему.

Он паникует, снова пытается торговаться, пока я подхожу ближе. Внезапно он поворачивается к окну, и я понимаю, что он задумал.

Я хватаю его за слипшиеся от пота волосы на затылке и резко откидываю его голову назад прежде, чем он успевает крикнуть. Его крик жалко захлебывается в горле, так и не вырвавшись наружу. Он давится воздухом, захлебывается слюной и лишь стонет, рефлекторно открывая рот. Я вставляю конец трубки ему в рот. Она достаточно узкая, чтобы проскользнуть в трахею, и достаточно широкая, чтобы пропускать воздух и позволять ему дышать.

Сначала он борется, мотает головой, мыча и выталкивая инородное тело.

Его зубы резко смыкаются на трубке, останавливая её опасное продвижение, но я сильнее дергаю за волосы, выкручивая шею, и его рот открывается еще шире.

Я проталкиваю трубку дальше — она соскальзывает вглубь и входит в трахею. Его дыхание со свистом проходит через воронку, и я чувствую, как мышцы его горла сдавливают стенки ПВХ.

Я проталкиваю её еще дальше с каким-то нездоровым удовлетворением, пока не убеждаюсь, что достиг желудка.

Когда изо рта торчит только воронка, я отпускаю его.

Он замирает в той позе, которую диктует ему трубка. Двигаться невозможно, но всё его тело сотрясает дрожь. Живот сводит судорогой.

Я обхожу его, любуясь работой.

Его перепуганный, разбитый взгляд следует за мной. В уголках глаз скопились слезы и теперь стекают к вискам.

Самое сложное позади. Я мог бы часами наблюдать, как он задыхается, но у меня другой план.

Он был в стельку пьян, когда я пришел, но от событий вечера наверняка протрезвел в мгновение ока. А при таком количестве пустых бутылок здесь просто обязаны быть запасы спиртного где-то рядом.

Я иду через гостиную к довольно шикарному серванту под телевизором. Открываю ящики, пробегаю глазами по дорогой посуде и натыкаюсь на целый арсенал еще запечатанных бутылок — наверняка припасенных для гостей или особых случаев.

Просматриваю ассортимент и выбираю две бутылки Dalmore.

Возвращаюсь к нему за спину и отвинчиваю пробку, всё еще под его пристальным, обезумевшим взглядом. Он начинает отчаянно скулить, когда понимает мои намерения. Его голос поднимается по трубке, и свистящее дыхание резонирует в воронке.

Он начинает плакать навзрыд, но я остаюсь равнодушен к его горю, как он когда-то был равнодушен к моему.

Он дергается и беззвучно умоляет, но трубка в трахее ограничивает его движения.

Я больше не раздумываю и вливаю первую бутылку в воронку. Заполняю её до краев, пока виски почти не переливается через край. Звук каскада янтарной жидкости, стекающей прямиком в его желудок, смешивается с его приглушенным бульканьем. И я повторяю это снова, пока не опорожняю первую бутылку.

Открываю вторую.

Я не скуплюсь. Выливаю всё до последней капли, пока почти полтора литра Dalmore не наполняют его желудок, уничтожая печень, разрушая нервную систему и постепенно ударяя в мозг.

Последняя струя достигает цели и… тишина.

Обмякший на стуле, Алек Гарсия больше не двигается.

Эффект от такой дозы алкоголя в желудке наступает почти мгновенно.

Его дыхание с трудом поднимается по трубке и вяло отдается снаружи этого пыточного устройства. Покрасневшие, влажные глаза закатились, скрываясь за веками.

Я закрываю глаза и на мгновение наслаждаюсь этой тишиной.

Делаю глубокий вдох, и грудь наполняется свежим воздухом — неожиданным, почти долгожданным.

Покой наконец отпускает мои мышцы, снимая напряжение, о котором я и не подозревал.

Годы болезненных узлов под моей израненной кожей.

На мгновение я задумываюсь: какой идиот сказал, что месть не облегчает боль?

Когда я открываю глаза и смотрю на это бесчувственное тело, я не чувствую ничего, кроме растущего удовлетворения.

Я снова принимаюсь за дело — не хочу оставаться здесь ни секундой дольше. Слишком спешу к женщине, которая послушно ждет меня в машине. Я весь на взводе от мысли о том, как буду выражать ей свою радость, занимаясь с ней любовью до самого рассвета, и даже дольше. Я хватаю основание воронки у его губ и без церемоний дергаю, вырывая трубку из его глотки. При извлечении раздается мерзкий звук, но он никак не реагирует.

Чисто из любопытства я прижимаю два пальца к его яремной вене. Пульс пугающе слабый, но он всё еще жив.

Ненадолго.

Две целые бутылки виски, поглощенные за считанные секунды — это гарантированная смерть в ближайшие минуты.

Я заталкиваю трубку и воронку в сумку, затем развязываю его путы и убираю их туда же.

Тело послушно остается сидеть на стуле. Я беру пустые бутылки из-под Dalmore и провожу обоими горлышками по его полуоткрытым губам.

Вкладываю их ему в пальцы, имитируя естественный хват, и слежу, чтобы там остались его отпечатки, после чего небрежно бросаю их у подножия дивана вместе с остальными.

Я мог бы на этом закончить: бросить его тело на этот драный диван и свалить отсюда, поскорее обнять Котеночка и навсегда оставить эту историю в прошлом. Но я обещал себе, что он сдохнет в машине.

Он должен быть там.

Потому что он этого заслуживает, и именно так всё должно закончиться.

Я начинаю лихорадочно хлопать по его карманам в поисках ключей от машины. Не найдя их, широкими шагами иду в прихожую и обыскиваю комод.

Пусто.

Я скрежещу зубами от фрустрации, нервно постукивая костяшками пальцев по дереву. Мысли мечутся в голове, и я вспоминаю про гараж в задней части дома.

Спешно возвращаюсь на кухню.

Я пересекаю этот помойку, не глядя на пустые бутылки, которые задеваю и которые с грохотом бьются о пол. Выхожу через заднюю дверь и направляюсь к гаражу, который приметил раньше.

Дергаю за ручку и поднимаю ржавые ворота.

Его тачка здесь.

Я окидываю взглядом помещение и замечаю закрытую дверь в другом конце, которая, скорее всего, ведет внутрь дома.

Взгляд падает на связку ключей, висящую на крючке в стене рядом с дверью. Я запираюсь в гараже, забираю ключи, пихаю их в задний карман и поспешно возвращаюсь в дом.

Прохожу через прачечную, чтобы забрать тело Гарсии.

На моих плечах он оказывается не таким тяжелым, как я думал, и я снова иду в гараж.

Одной рукой я лезу в карман за ключами, и мои пальцы натыкаются на бумажку, которую я подобрал раньше.

Прощальная записка Кристен.

Я замираю на пару секунд, лихорадочно соображая.

В моем больном мозгу вырисовывается сценарий досадного — и идеального — несчастного случая.

Я отпираю машину и открываю дверь, чтобы усадить тело на сиденье, оставив одну ногу снаружи; будто он в отчаянии пытался сесть за руль, несмотря на свое состояние. Достаю записку Кристен и вкладываю её ему в руку — ту самую записку, что подтолкнула его к уходу.

Мне нравится оставлять улики, детали выдуманной истории, будто в квесте.

Внезапно в кармане вибрирует телефон.

Хмурюсь, смотрю на экран — сообщение от Котеночка:

«Келисс спрашивает, куда мы пропали».

Дерьмо.

Я совсем про неё забыл.

Перечитываю сообщение несколько раз, прежде чем придумать ответ:

«Заводи мотор. И скажи ей, что тебе нужно было, чтобы я о тебе позаботился, Котеночек».

Хищная улыбка кривит мои губы, когда я нажимаю «отправить». Это ведь не совсем ложь.

Не дожидаясь ответа, я убираю телефон в карман.

Когда я слышу, как заводится её машина, я тоже поворачиваю ключ в замке зажигания его тачки.

С удовлетворением смотрю на дым, выходящий из выхлопной трубы в закрытом гараже, и спешу покинуть это место со своими вещами — и разорванными трусиками Котеночка. Закрываю за собой дверь, оставляя его задыхаться в собственной машине, слишком пьяного, чтобы остаться в сознании и выжить.

Я сделала всё, как он просил.

Мотор работает, и я пользуюсь этим, чтобы включить в машине обогрев на полную. Зима в Чикаго еще в самом разгаре, и она умеет быть суровой. Я, честно говоря, одета совсем не для прогулок на морозе, и мне уже далеко не так жарко, как было в той гостиной… Сейчас я просто продрогла до костей, пока ждала его.

Прошел почти час с тех пор, как он заперся там, занимаясь бог знает чем. Я ни разу не взглянула на дом — боялась увидеть хоть какое-то движение, что угодно, от чего меня могло бы вывернуть наизнанку.

И всё же я догадываюсь, что там происходит. У Делко были на этот вечер свои планы, которыми он предусмотрительно не стал со мной делиться, когда снова появился с оружием и целым арсеналом, о назначении которого я даже думать не хочу. Я-то думала, что потакаю очередной его извращенной фантазии — позволяю ему обладать мной в отцовском доме, оставить там след своей дерзости ради одного лишь удовлетворения от того, что он трахнул девчонку под крышей её отца… но ситуация вышла из-под контроля прежде, чем я успела что-то предпринять. И алкоголь в моей крови явно не помог.

Неприятная дрожь пробегает по позвоночнику, когда в памяти всплывают пугающие кадры этого вечера. Если бы я считала своего отца настоящим отцом, я бы вышла из этого дома с тяжелейшей травмой.

Я бы этого не пережила.

Но он им не является, и сейчас я просто счастлива, что это так.

И всё же, он остается самым омерзительным существом, которое я когда-либо видела.

Какой человек позволит похоти овладеть собой на глазах у собственной дочери?

Я морщусь и трясу головой, пытаясь прогнать эти мысли из своего затуманенного разума; у меня нет ни малейшего желания искать ответ.

Кажется, температура вокруг резко упала, соревнуясь с ледяным стеклом рядом со мной.

Я принимаюсь растирать ладонями свои голые плечи, ловя потоки теплого воздуха из дефлекторов.

Мне просто хочется поскорее вернуться домой, забыть этот странный момент и забиться к нему в объятия.

Мой телефон вибрирует на коленях — я знаю, что это ответ от Келисс. Едва я успеваю открыть сообщение, как боковым зрением замечаю движение снаружи. Поворачиваю голову к окну и вижу Делко.

Внизу живота всё сжимается, а сердце начинает биться как-то странно часто. Я провожаю его взглядом, пока он обходит машину, открывает дверь и садится на водительское место.

Он молча бросает свою сумку на заднее сиденье, пристегивается и кладет руки на руль, бросив короткий взгляд на мою грудь.

— Пристегнись.

Его просьба сначала застает меня врасплох, потому что он ведет себя так, будто ничего серьезного только что не произошло.

Я хлопаю глазами, немного опешив, и спешно пристегиваюсь без лишних слов. Услышав щелчок пряжки, Делко жмет на газ, полный решимости убраться отсюда подальше.

Путь до клуба проходит в полном молчании.

Делко сосредоточен на дороге, его взгляд прикован к пути впереди, а я не могу удержаться и бросаю на него неуверенные взгляды.

Он по-прежнему напряжен, его пальцы намертво вцепились в руль. Он ушел в себя.

Поэтому я сижу неподвижно, уставившись на черный пейзаж, проносящийся за окном.

Мне хочется, чтобы он заговорил, чтобы рассказал, что там случилось, что он чувствует. Он кажется потерянным в своих мыслях, он отталкивает меня и исключает из своих переживаний.

Я украдкой поглядываю на телефон, лежащий на бедрах, не зная, что еще делать, и видя в нем единственную зацепку за реальность.

Когда я уже собираюсь его взять, рука Делко покидает руль и накрывает мою ладонь. Дыхание перехватывает, когда я чувствую его ледяные пальцы. Машинально мои пальцы переплетаются с его.

Я поднимаю на него голову, надеясь разглядеть в его лице хоть какие-то эмоции, но натыкаюсь на каменную стену. Я молча довольствуюсь его рукой, которая теперь покоится на моем бедре, и снова перевожу взгляд на дорогу. Вскоре мы приедем.

Мы возвращаемся на подземную парковку клуба и встаем ровно на то же самое место.

Тем лучше.

Хотя я ожидала, что мы немедленно пойдем внутрь к Хелисс, Делко не двигается. Его взгляд устремлен в пустоту перед собой, а его рука всё еще нежно сжимает мою.

Я смотрю на его идеальный профиль: на четко очерченную челюсть, которая перекатывается от сжатых зубов, на орлиный нос и высокие скулы.

Я почти забываю дышать.

Пользуясь моментом, я задаю вопрос, который жжет мне губы всё это время:

— Всё хорошо? — тихо спрашиваю я.

Он отвечает не сразу.

Продолжает сверлить взглядом темноту парковки.

Тишина между нами затягивается.

В животе завязывается узел тревоги, я сильнее сжимаю его пальцы и делаю глубокий, осторожный вдох.

Я боюсь за него.

Если он сделал то, что должен был… возможно, это подействовало на него сильнее, чем он ожидал.

Что, если эта ночь в итоге будет преследовать его до конца дней, вместо того чтобы принести облегчение?

Несмотря на тепло в салоне, очередной озноб пробирает меня до костей, и я невольно съеживаюсь.

Это заставляет его отреагировать. Он отрывается от своего созерцания, убирает свободную руку с руля и трет лицо.

Поворачивается ко мне.

Мои глаза ищут его взгляд, пока он смотрит на меня, словно не видя. И когда мне наконец удается поймать его взор, я больше не нахожу там той тени злобы, что жила в нем раньше. Я вижу лишь бесконечную печаль, поселившуюся в его душе. Она обнажена, и горечь несправедливости больше не может её скрыть.

Я сразу понимаю: он довел дело до конца. Он сделал то, что должен был.

Ему удалось избавиться от своей желчи, но ничто и никогда не сотрет боль от потери близкого человека — двоих близких людей.

Месть принесла лишь временное облегчение, но ничего не исправила.

— Делко, я…

Мне хочется найти слова, чтобы унять то, над чем месть не имеет власти. Хочется обнять его и тысячу раз извиниться за всё то зло, что причинил ему мой отец. Но у меня нет слов, достаточно сильных, чтобы избавить его от этой боли, которая всё еще грызет его изнутри.

Поэтому я молчу и просто сжимаю его руку, безвольно лежащую на моем бедре.

Он опускает голову, несколько секунд смотрит на наши соединенные руки, а затем медленно переплетает наши пальцы.

Он сам не свой, и я не могу понять, что творится у него в голове.

Я знаю, он не винит себя за то, что только что сделал.

Это немыслимо.

Это всё, чего он всегда желал, о чем мечтал, и он никогда ни о чем не пожалеет. Но когда его плечи начинают дрожать, я расширяю глаза от шока.

Я смотрю, как он плачет — его черты искажены горем, губы искривлены, будто он сдерживает крик.

Дыхание замирает в груди, а сердце болезненно сжимается. Я крепче вцепляюсь в его руку, чувствуя, как горло сдавливает спазм.

— Прости меня, — шепчет он сорванным голосом, поглаживая большим пальцем холодную кожу моего запястья. — Я не должен был тебя туда тащить.

Он качает головой.

— Что? — выдыхаю я в растерянности.

Я не понимаю, почему он извиняется. И я сомневаюсь, что поездка туда — истинная причина его горя.

Это что-то гораздо более глубокое, засевшее в нем намного прочнее.

Его глаза, покрасневшие от слез, снова поднимаются на меня. Он сдерживается, но ненадолго.

Когда одна слезинка уже готова сорваться и покатиться по его щеке, он выпрямляется и отворачивается к окну со стороны водителя. Свободной рукой он вытирает лицо, пытаясь всё скрыть.

Но я не хочу, чтобы он прятался. И не хочу, чтобы он сдерживался при мне. Я приподнимаюсь на сиденье, не выпуская его руки.

— Делко, что происходит?

Он делает глубокий вдох, задерживает воздух в легких на пару секунд, а затем выдыхает дрожащим выдохом.

Когда он снова поворачивается ко мне, слезы больше не скапливаются в уголках глаз. Они просто остаются красными.

Не выдержав, я перебираюсь со своего места к нему на колени. Он позволяет мне это и отодвигает кресло назад, чтобы освободить пространство. Мои руки смыкаются на его шее, я ласкаю его, надеясь утешить.

Хоть немного.

— Поговори со мной, — умоляюще шепчу я ему в шею.

Я выпрямляюсь, чтобы снова видеть его лицо, готовая слушать и слышать. Его руки соскальзывают с моей спины и вцепляются в мои бедра, когда я сижу на нем верхом; он смотрит на свои пальцы, сжимающие мою кожу.

— Он сказал, что был слишком пьян, чтобы помнить, что он натворил.

Он прерывается и сглатывает, будто пытаясь сдержаться и не дать волю новым слезам. Я хмурюсь.

На мгновение я закрываю глаза и поджимаю губы, чувствуя его фрустрацию. Я понимаю, какой это удар — надеяться на раскаяние и столкнуться лишь с безразличием. Видеть, что твой мучитель даже не мучился угрызениями совести.

— Моя сестра и Картер для него даже не существовали, — он пожимает плечами.

Он чувствует себя так, будто он единственный, кто нес на себе последствия той аварии.

Он и его семья.

Ком в моем горле становится еще болезненнее, ведь я чувствую себя виноватой. Просто из-за того, что его ДНК присутствует в каждой клетке моего тела, и его кровь течет в моих венах.

— Я убил его, — признается он.

Его слова отзываются во мне так, будто кто-то с силой ударил в гонг. Они должны были бы выбить почву у меня из-под ног, потрясти до глубины души своей внезапностью и тяжестью, но... ничего не происходит.

Внутри меня воцаряется странный, почти противоестественный покой. Мне хотелось бы почувствовать хоть что-то — что угодно — узнав о смерти отца, которого я пыталась узнать всю свою жизнь.

Но я чувствую лишь облегчение, понимая, что всем страданиям, которые он причинил, пришел конец этой ночью, вместе с его смертью.

Я вздыхаю и накрываю его руки на своих бедрах своими ладонями. Его блестящие глаза снова поднимаются на меня, и я не отвожу взгляд. Я цепляюсь за него, чтобы быть уверенной: он внимательно слушает то, что я собираюсь сказать.

— Не изводи себя из-за этого. То, что он ни разу не задумался о содеянном, делает его еще более чудовищным...

Я на мгновение прерываюсь, сомневаясь в моральности своих слов, но продолжаю:

— Он тем более заслужил то, что с ним случилось, — шепчу я.

Я провожу языком по сухим губам, пытаясь осознать собственные слова. Но я думаю о маме и о Кристен. И я всё еще убеждена, что он заслужил такой финал.

— Не пытайся очеловечить его, думая, что он был способен на раскаяние. Он не мог.

Я опускаю голову.

Образы матери и Кристен стоят перед глазами, и внезапно я понимаю, что говорю уже не только о той автомобильной аварии.

Делко, кажется, тоже это понял. Я чувствую на себе его взгляд. Вижу, как он становится пристальнее, глубже, полнее сочувствия.

— Поверь мне, если бы он и помнил ту ночь, он бы просто продолжал жить своей спокойной никчемной жизнью.

Мой голос становится низким и хриплым.

— Вот кем он был: эгоистом. Он бы сделал вид, что ничего не произошло. Продолжил бы бегать от правосудия и ответственности. Он бы не остановился...

Мне трудно осознать, что я нахожу оправдание убийству человека.

У меня хватает ума понять, что я делаю это, чтобы успокоить собственную совесть. Но дело в том, что я действительно так считаю в каждом слове. Алек заслуживал смерти за всё то зло, что он причинил. Моей матери. Мне. Делко и его семье. И всем, к кому он когда-либо приближался.

Я бы не вынесла его присутствия в своей жизни, зная, какой он человек: жестокий, манипулятор, лжец... извращенец.

Я пытаюсь прогнать тошнотворные образы его возбуждения, которые всплывают при этой мысли, и крепче вцепляюсь в руки Делко.

Тишина затягивается. Я не жду от него ответа, мне лишь нужно, чтобы он понял: этот тип не стоит ни капли его терзаний. Чтобы он порадовался тому, что всё наконец закончилось.

Я даже ловлю себя на мысли, что хочу видеть, как он идет в будущее вместе со мной.

Но эта мысль исчезает так же быстро, как появилась.

Я не из тех, кто строит планы на годы вперед. Я выросла, живя моментом, и это единственное, что имело значение.

Но после того, что мы пережили вдвоем, я не могу представить будущего без него. Не тогда, когда я чувствую к нему всё это. Не тогда, когда наши отношения — какими бы странными они ни были — стоили жизни стольким людям.

И одной жертвы уже было слишком много…

Слабая гримаса кривит уголок моих губ при этой мысли.

Теперь я знаю, что способна принять Делко таким, какой он есть, целиком: от его прошлых поступков до его более чем сомнительной этики. Но я также знаю, что не смогу выносить это до конца дней… Его чувство справедливости нужно пересмотреть. Ради его безопасности, но прежде всего… ради моего душевного спокойствия.

Я не могу вечно дрожать за его судьбу и судьбы других при малейшей стычке.

Всё это должно прекратиться. И исчезнуть вместе с Алеком.

Делко вырывает меня из раздумий, выписывая пальцем маленькие круги на моем бедре, медленно пробираясь под платье, опасно близко к паху.

Я сосредотачиваюсь на ощущении его пальца так близко к моей близости и бросаю на него взгляд.

Его взор прикован к моим бедрам, он словно загипнотизирован тем, что делает.

— Ты сексуальна, когда говоришь о смерти, — шепчет он своим глухим, слегка охрипшим голосом.

Живот скручивает от его слов, и я улыбаюсь, заинтригованная. Слова, не самые приличные, готовы сорваться с моих губ в ответ. Поэтому я шепчу их, словно пытаясь смягчить их эффект:

— А ты сексуален, когда её несешь.

Моя улыбка гаснет, как только эти слова слетают с моих губ, и я прикусываю щеку, словно заставляя себя замолчать. Внутренности снова переворачиваются, но не так, как мне нравится. Вкус желчи наполняет рот, и содержимое желудка грозит вот-вот вырваться наружу.

Нет…

Очередной спазм сотрясает меня.

Нет.

Я резким движением распахиваю дверь и спрыгиваю с его колен, вылетая из машины.

Делко слишком удивлен, чтобы меня удержать.

Я бросаю туфли на асфальт парковки и бегу, босиком, за ближайший столб.

Еще один спазм скручивает живот, и я опустошаю желудок прямо на пол.

Черт возьми!

Я краем уха слышу, как Делко возится в машине, прежде чем подойти ко мне. Когда носки его ботинок оказываются в поле моего зрения, я закрываю глаза от стыда и сглатываю, пытаясь избавиться от вкуса смеси желчи и алкоголя.

Его рука на моей спине успокаивает, он протягивает мне салфетки и старую бутылку воды, которая завалялась где-то в моей машине.

Я быстро вытираю уголки губ и жду несколько секунд, пока тошнота отступит, прежде чем сделать глоток воды, прополоскать рот и сплюнуть.

Не знаю, что именно довело меня до такого состояния: алкоголь, то, что я нахожу сексуальным его способ избавляться от людей, или то, как я стала соучастницей убийства чуть раньше. Но я испытываю облегчение от того, что хотя бы мое тело не согласно со всем, что происходит. Я выпрямляюсь и вздыхаю, чувствуя, как его рука скользит с моей спины на поясницу.

Я поднимаю голову и встречаюсь с его обеспокоенным взглядом. Он собирается что-то сказать, но двери лифта в клубе открываются, и оттуда выходит изрядно подвыпившая Келисс, прерывая его на полуслове.

Она быстро замечает нас, и на её лице расплывается широкая улыбка.

Она вскидывает руки вверх.

— Вы здесь! Ах вы, таильщики секретов…

Она запинается, едва не падая на грязный пол парковки. Кое-как удерживает равновесие и, пошатываясь, бредет к нам.

Честно говоря, я ожидала, что она вернется не одна — как это было на Хэллоуине у Купера, — и видя, как она терлась о каких-то парней, я бы поставила на долгую ночь для одного из них.

— Вы где были? — спрашивает она, наваливаясь на заднюю дверь машины и пытаясь её открыть.

Я бросаю неуверенный взгляд на Делко и отвечаю:

— Здесь. Мы не уходили.

Очередной спазм сжимает желудок, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не вырвать во второй раз. Келисс опускает глаза; её взгляд падает на лужу за столбом. Я морщусь одновременно с ней.

— Ты как? — спрашивает она, пошатываясь.

Это мне стоит за неё беспокоиться. Я не уверена, что она сможет продержаться на ногах дольше пяти секунд.

Делко отвечает за меня:

— Поехали.

Я киваю и сглатываю, подавляя новую волну тошноты, прежде чем сесть в машину.

Дорога назад проходит в тишине. Настолько глубокой, что я решаю — Келисс уснула на заднем сиденье.

Когда мы останавливаемся перед её студенческим общежитием, Делко паркуется у обочины, и я оборачиваюсь, чтобы её разбудить:

— Келисс?

Она бормочет что-то невнятное и снова засыпает. Я смотрю на Делко; он нервным жестом проводит рукой по лицу.

Он устал.

Как и я, он просто хочет, чтобы этот вечер закончился.

Я выхожу из машины, открываю заднюю дверь и осторожно трясу Келисс за плечо. Наконец она просыпается.

— Мы приехали, — шепчу я.

Она кивает и неуклюже выбирается из машины. Едва не падает на тротуар; я подхватываю её в последний момент.

Я поднимаю глаза на Делко, который наблюдает за мной.

— Я провожу её.

Он кивает и отворачивается к лобовому стеклу, словно осматривая окрестности.

Я с трудом тащу Келисс до её комнаты на втором этаже. Сара наверняка уже спит, но я не волнуюсь за Келисс — она разберется. У меня такое чувство, что ей не привыкать.

Я тихо стучу в дверь, пока полусонная Келисс виснет у меня на плече. Сара открывает почти сразу.

— Ты не спишь? — спрашиваю я, пока она отходит, пропуская нас.

Запах ладана ударяет в нос, когда я вхожу в их студию. В углу работает маленький телевизор, на экране застыл кадр из фильма.

Сара вздыхает за моей спиной, закрывая дверь.

— Я никогда не сплю, пока Келисс нет дома.

Я улыбаюсь. Это мило.

Сара указывает на вторую кровать, рядом со своей.

— Бросай её туда.

Я тихо смеюсь, опуская Келисс на матрас. Снимаю с неё туфли и накрываю пледом.

Когда я оборачиваюсь, Сара уже сидит на своей кровати и улыбается мне. Её хиджаб накинут более небрежно, чем обычно — похоже, она надела его в спешке, прежде чем открыть мне дверь.

— Спасибо.

Я киваю.

— Не за что.

— Вы хорошо повеселились? — спрашивает она.

Я бросаю взгляд на её фильм, застывший на паузе, и пожимаю плечами, пока в памяти снова всплывают неприятные кадры этого вечера.

— Я уверена, что вечер за хорошим фильмом был бы куда лучше. Поверь мне, ты ничего не потеряла.

Сара усмехается, встает и обнимает меня.

— О, я в этом и не сомневалась, — подкалывает она.

Я обнимаю её в ответ, наслаждаясь тонким ароматом жасмина, исходящим от неё.

— Я пойду. Он ждет меня…

Мне не нужно уточнять, о ком я говорю. Теперь они всё знают. Или почти всё…

— Хорошо, спокойной ночи.

— Тебе тоже, — улыбаюсь я.

Мне кажется, я вот-вот рухну от усталости, когда наконец переступаю порог своей квартиры. Делко идет следом, буквально по пятам.

После того как мы высадили Келисс, мы не поехали к нему — мой дом был ближе. И хотя мне не по себе от того, что весь его «арсенал» теперь у меня — эта сумка с бог знает чем и его пушка, — я позволила ему остаться.

Для него не могло быть и речи о том, чтобы оставить всё это в моей машине. Но он позаботился о моем спокойствии и спрятал свои инструменты из ночных кошмаров в кладовке.

Тем временем я ушла в ванную, чтобы принять горячий, спасительный душ.

Вода обжигает ступни, когда я встаю на поддон, но это ничто по сравнению с ломотой в теле и болью в ногах после целой ночи на каблуках. Я поджимаю пальцы, словно массируя их, и блаженно вздыхаю. Я провожу под струями воды долгие минуты, ожидая, что Делко присоединится ко мне, и намеренно оттягиваю момент выхода.

Есть что-то в душе или в ванне такое, что приостанавливает время и дарит передышку. Кажется, будто снаружи ничего не происходит и мир замер, ожидая, пока ты закроешь краны, чтобы снова начать вращаться.

Спустя вечность я выныриваю из своих мыслей, вспениваю шампунь на волосах и намыливаю кожу гелем, мягко массируя живот, чтобы прогнать последние остатки тошноты.

Смыв пену, я выключаю воду и выхожу из душа, завернувшись в мягкое махровое полотенце.

Теперь всё стихло. Только последние капли, падающие из лейки душа, нарушают давящую тишину моей маленькой квартиры.

Я замираю и прислушиваюсь.

На мгновение мне становится страшно: а вдруг Делко ушел, пока я была в ванной?

Ком тревоги подступает к горлу. Я бы поняла, если бы он захотел запереться у себя после всего, что случилось — после того, что он только что сделал…

Но он бы предупредил меня. Конечно.

Я осторожно выхожу из ванной и иду в спальню.

Делко сидит на краю моей кровати, молчаливый, выглядящий почти подавленным.

Испытав облегчение от того, что он всё еще здесь, я хмурюсь, чувствуя, как расслабляются плечи.

Мне почти стыдно за мысль о том, что он мог бросить меня, даже не попрощавшись.

Он поднимает голову, услышав мои шаги, и его взгляд буквально прошивает меня. Я откашливаюсь, пытаясь прогнать остатки тревоги из желудка.

Теперь я всерьез беспокоюсь за его состояние.

Всё дело в моем отце и в том, что он не смог вспомнить свой грех?

Я вздыхаю, подходя к нему и плотно прижимая полотенце к груди.

— Всё в порядке? Почему ты не пришел ко мне? — спрашиваю я, вставая прямо между его разведенных коленей.

Делко бросает короткий взгляд в сторону коридора, понимая, что я о душе. Он качает головой, глядя на свои сцепленные руки. Затем разжимает их, обхватывает меня за бедра и притягивает к себе.

— Я думал, тебе нужно побыть одной.

Я хмурюсь, а затем криво улыбаюсь. Я понимаю, что это больше похоже на гримасу, чем на улыбку.

Я усмехаюсь.

— Почему?

— Из-за того, что я сделал, — говорит он, пожимая плечами, будто ответ очевиден.

Взгляд, который он бросает на меня снизу вверх, внезапно становится неуверенным.

Он серьезно думает, что произошедшее с моим папашей задело меня настолько сильно?

Я закатываю глаза.

Делко должен перестать думать, будто я питала хоть каплю симпатии к этому типу. Или хотя бы капельку уважения.

Ничего подобного.

Он всегда считал, что я здесь, в Штатах, ради отца. Но он должен раз и навсегда запомнить: Алек Гарсия был для меня никем, просто чужаком.

— Делко, я его даже не знаю.

Я запинаюсь.

— Не знала, — поправляю я себя. — Он был для меня посторонним, и то, что случилось… То, что он возбудился, если мы об этом говорим, — я вопросительно смотрю на него, и он проводит языком по сухим губам. — Меня это только удивило и вызвало отвращение. Я не ожидала такого, вот и всё. Это сделало его еще более мерзким.

Я поджимаю губы, глядя на свои пальцы на ногах и осознавая то, что собираюсь сказать:

— И… я рада, что он мертв. За то, что он сделал с твоей семьей, за то, как он поступал с Кристен и… моими младшими братьями. И за то, что он сделал с моей матерью и со мной.

Пальцы Делко сжимаются на моих бедрах, затем скользят вниз к икрам, лаская мои ноги сверху донизу.

Я поправляю узел полотенца, кладу руки ему на плечи и перебираю короткие волосы на его затылке.

Между нами внезапно повисает тишина. Он долго смотрит на мой живот, погруженный в свои мрачные мысли.

Наконец он поднимает на меня взгляд; черты лица заострились, в глазах вспыхнул яростный огонек. Кажется, на смену сомнениям пришли решимость и твердость.

— Значит, я сделал то, что должен был, — утверждает он глубоким, низким голосом.

Тень улыбки трогает мои губы, и я наконец опускаюсь к нему на колени. Его левая рука машинально обхватывает мою талию, прижимая к себе, в то время как другая рука на моих бедрах забирается под полотенце, гуляя от бедер до колен.

Как мило с его стороны намекать, что он сделал это и ради меня тоже, хотя мы оба знаем, что именно на самом деле им двигало.

— Ты бы сделал это в любом случае, — подкалываю я его.

Он не отвечает, просто наблюдает за мной.

Сначала мне кажется, что я смогу выдержать его взгляд, но мои глаза быстро переключаются на его лицо.

Его шрам поблескивает в серебристом лунном свете, который пробивается сквозь окно спальни и заполняет комнату. Я рассматриваю его, завороженная этой физической особенностью, которая делает его странно красивым.

В памяти всплывают его школьные фотографии, и, эгоистично, я предпочитаю его нынешнего. Тот Делко с фото — не мой. Я ловлю себя на мысли, что эта авария сделала его идеальным в моих глазах. И, возможно, без этого ужасного события мы бы никогда не встретились.

Я не воспеваю то, что ему пришлось пережить, но… и не проклинаю это.

Внезапно я смущаюсь, щеки обжигает жаром. Я отворачиваюсь, делая вид, что изучаю его татуировки.

Откашливаюсь.

— Ты останешься на ночь? — спрашиваю я, чтобы сменить тему.

Он молчит несколько секунд, прежде чем кивнуть.

Удовлетворенная, я собираюсь встать, чтобы надеть пижаму, но он перехватывает меня за талию прежде, чем я успеваю двинуться, и возвращает на колени.

В ту же секунду его губы накрывают мои, и я издаю тихий стон удивления. С бьющимся сердцем я быстро отдаюсь этому лихорадочному поцелую и почти протестую, когда он внезапно отрывается от моих губ.

— Спасибо, — шепчет он мне в щеку хриплым голосом.

Сердце бешено колотит по ребрам, и я не сразу понимаю, о чем он.

— За что?

— За то, что принимаешь меня таким, какой я есть.

Может, он заметил, что я слишком долго смотрела на рубец, пересекающий его красивое лицо? Или я слишком часто прощала ему его выходки?

Но он прав: мне плевать. Я не знаю, что это говорит обо мне или о моей морали, и не хочу сейчас об этом думать.

Я хочу его таким, какой он есть, со всеми его странностями, но при одном условии:

— Знаешь, чего бы мне хотелось?

Его взгляд нежно скользит по моему лицу, прежде чем он отвечает.

— Чего?

— Чтобы у нас было настоящее свидание. Чтобы ты пригласил меня в кино или удивил пикником. Чтобы мы занялись любовью в отеле после хорошего ресторана…

Мягкая улыбка медленно расплывается на его губах.

Кажется, он только что по-настоящему осознал, что у нас никогда не было подобных моментов вдвоем, и что в нашем начале нет абсолютно ничего обычного или… романтичного.

— Мне стоило начать именно с этого… — шепчет он.

Делко удалось уснуть, в отличие от меня.

Я понимаю это по его медленному, глубокому дыханию. И по тому, как он время от времени тихонько похрапывает.

Я не перестаю бросать раздраженные взгляды на будильник. Часы летят пугающе быстро, и я боюсь, что скоро увижу первые лучи солнца.

Я устало вздыхаю. Пытаюсь найти хоть что-то, за что можно зацепиться, что помогло бы мне уснуть.

Его дыхание.

Его тепло.

Биение его сердца вместо колыбельной.

Но ничего не помогает. Над до мной всё еще парит тень тревоги и эта проклятая тошнота.

И когда я уже почти готова провалиться в сон, звук сирен снаружи вырывает меня из оцепенения.

То ли скорая, то ли копы.

От этого звука сердце подпрыгивает к горлу, и я почти жду, что сейчас постучат в мою дверь, чтобы забрать его.

Я прижимаюсь к Делко еще сильнее, будто пытаясь этому помешать, и его рука машинально смыкается вокруг меня.

Кадры этого вечера снова проносятся в голове, и я зажмуриваюсь от вспышки стыда, когда осознаю, что я вытворяла на глазах у собственного отца.

Уверена, это будет преследовать меня еще долго. Я буду думать об этом каждый раз, когда буду ложиться в постель и закрывать глаза перед сном.

Я была непоправимо ослеплена влечением, ведома желанием.

Больше не принадлежала самой себе.

Я слегка трясу головой, словно пытаясь вытряхнуть эти жуткие воспоминания из памяти.

О чем я только думала…

Я почти благодарна за то, что его больше нет в живых и он не сможет напомнить мне, как я позволила мужчине трогать себя, будучи полураздетой, прямо перед ним.

И вдруг стыд сменяется виной. Это похоже на внутреннюю битву, которая разыгрывается в моей голове и сдавливает грудь. Очередной узел тревоги и беспокойства завязывается в желудке.

Кожа начинает чесаться.

Я нервно растираю предплечья, чтобы избавиться от этого неприятного ощущения. Ногти глубоко впиваются в кожу рук.

Дыхание становится болезненным. Мне хочется закричать, чтобы выплеснуть всё это напряжение, которое меня гнетет.

Ярость.

Пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что ногти оставляют на ладонях следы в форме полумесяцев.

Что я наделала?

Как я могла позволить такому случиться?

Я сглатываю и делаю глубокий вдох.

Но ведь это был не первый раз…

Случившееся с Нейтом и Эндрю бьет наотмашь.

Они это заслужили.

Никто не заслуживает такой смерти, — спорю я сама с собой.

Но они собирались причинить мне боль…

Я поднимаю голову на того, кто этому помешал.

В то время как любой здравомыслящий человек чувствовал бы страх и отвращение, находясь в его объятиях после всего содеянного, я с удивлением обнаруживаю в себе лишь печаль и благодарность. И каплю гнева.

Печаль — оттого, что он способен на такие чудовищные вещи, как лишение жизни. Благодарность — видя, что он ставит мою жизнь и безопасность выше жизней других. И гнев — от мысли, что этого человека могли так сломать и разбить, что подобные поступки стали для него единственным способом преодолевать препятствия.

Но я боюсь представить, что успел бы сделать Нейт и что сотворил бы со мной Эндрю, если бы не Делко.

Единственное, чего я боюсь — что смерть отца не станет последней. Что я обречена оставаться бессильной перед его действиями, соучастницей поневоле, как это было сегодня и во все предыдущие разы.

Даже зная, что я не смогла бы ничего остановить, даже если бы захотела, даже если Алек заслуживал наказания за отнятые им жизни — я не могу избавиться от этого чертова чувства вины. Вины за то, что оставила человека в беде, на пороге смерти, человека, которого можно было спасти. И если я виню себя за то, что бросила того, кто это заслужил, то как Алек не чувствовал того же самого, когда бросил умирать невинных?

Как он посмел сделать это и уйти, как ни в чем не бывало?

Как он смог забыть и прожить последующие годы в полном спокойствии?

Чувство горечи растет в моей голове, прежде чем тяжело разлиться по груди. Челюсти сжимаются, чтобы сдержать слезы ярости, но уже поздно. Они застилают зрение, жгут веки и отчаянно катятся по щекам.

Кажется, ярость Делко стала моей собственной, и я ненавижу Алека еще сильнее за то, что он сделал.

В этот миг я желаю ему сдохнуть во второй раз.

Я смотрю на шрам, пересекающий лицо спящего и расслабленного Делко.

Несколько минут назад я обожала его. Теперь — ненавижу.

Он уродлив, потому что он несправедлив, и Делко его не заслужил.

Новые слезы подступают к глазам, снова пробуждая тошноту.

Я отбрасываю одеяло, сбрасываю его руку с себя и покидаю постель. Скрываюсь в ванной и, заперев дверь на ключ, опустошаю желудок в унитаз.

Меня выворачивает наизнанку, внутренности болезненно скручиваются, хотя выходить уже нечему.

Я сижу над унитазом еще несколько минут, опершись на сиденье, беззвучно плача и ожидая, когда спазмы, терзающие желудок, утихнут.

Внезапно раздается стук в дверь.

Я резко выпрямляюсь, вытираю губы салфетками, смываю всё в унитаз и торопливо стираю слезы со щек.

Делко настаивает. Он снова стучит, а затем пробует открыть дверь, дергая за ручку.

Я делаю глубокий вдох, прежде чем ответить ему голосом, который стараюсь сделать непринужденным:

— Сейчас выйду, — говорю я, вытирая всё еще красные глаза.

Собственный голос кажется мне более надломленным, чем хотелось бы. Я морщусь.

Ручка дергается снова, и я вздрагиваю, оборачиваясь к двери. Сердце в груди начинает биться чаще.

Что это с ним?

Я сглатываю.

— Скайлар, открой дверь.

Я хмурюсь.

Его голос, приглушенный дверью, звучит жестко и нетерпеливо. Я улавливаю в нем тревогу. В конце концов я сдаюсь и отпираю замок, пока он не вырвал дверь с петлями.

Я обхватываю себя руками, когда дверь мгновенно распахивается.

Его взгляд долю секунды ищет мой, и я молюсь о том, чтобы не выглядеть слишком несчастной.

Но когда я снова вижу этот жуткий шрам, так несправедливо перерезавший его лицо, челюсти сжимаются, нижняя губа начинает дрожать, а глаза — снова щипать.

Я разжимаю руки. Успеваю лишь увидеть его силуэт, расплывающийся из-за слез, когда он входит в ванную, а затем прячу лицо в ладонях в тщетной надежде скрыться.

Его сильные, массивные руки смыкаются вокруг меня и притягивают к нему, пока я рыдаю в свои ладони.

Я чувствую, как его подбородок ложится мне на макушку, а руки пытаются утешить, медленно поглаживая спину — от корней волос, которые он ласково массирует, до поясницы.

Делко ничего не говорит. Он просто держит меня, прижатую к твердой и горячей коже его обнаженной груди, ожидая, пока это пройдет.

Я чувствую, как он скрипит зубами над моей головой, слышу, как он сглатывает.

Не знаю, о чем он думает, но это его злит.

Он занимается самобичеванием, и что бы он там себе ни вообразил — он наверняка ошибается.

В конце концов я отнимаю ладони от лица, вытираю слезы на щеках и обнимаю его в ответ.

Прижавшись щекой к его груди, я задерживаю дыхание, стараясь унять рыдания. Делаю глубокий, дрожащий вдох и подстраиваю свое дыхание под его.

Делко слегка отстраняется, чтобы взять коробку с салфетками с полки в ванной и протянуть мне несколько штук. Я беру их и в сотый раз вытираю щеки под его обеспокоенным, изучающим взглядом.

— Скажи это. Это из-за меня и того, что произошло, — делает он вывод своим низким, глубоким голосом, в котором сквозит раздражение.

Я качаю головой, вытирая кончик покрасневшего носа. Он снова ошибается. Это не имеет никакого отношения к его поступку или к тому, что случилось сегодня вечером.

— Нет, — всхлипываю я. — Нет, это…

Я закрываю глаза, чтобы собраться с мыслями, и отстраняюсь от его теплого тела, готовясь всё объяснить. Его руки на моей спине удерживают меня, не давая отодвинуться далеко, бережно храня нашу близость.

— Я злюсь, — признаюсь я, опустив взгляд на татуировки, покрывающие его левую руку; теперь мне кажется, что я наконец-то понимаю их смысл. — Мне жаль, что с тобой это случилось. Мне жаль за то, что сделал Алек, я…

— Замолчи.

Я мгновенно умолкаю и поднимаю глаза.

Я и не заметила, как он весь напрягся.

Слезы подступают снова, но я проглатываю их, часто моргая, пока они не наделали новых бед.

Его руки перемещаются с моей талии к лицу, он берет его в ладони, как чашу, и большими пальцами стирает последние соленые капли с моего подбородка. Его движения на удивление нежные, что резко контрастирует с его яростным, темным взглядом.

Я прикусываю губу, чувствуя стыд, и опускаю глаза, понимая, что расстроила его.

— Не плачь по мне, — приказывает он. — Никогда. Мне не нужна твоя жалость.

Я резко вскидываю голову, пораженная.

— Это не…

Жесткие, суровые черты его лица заставляют меня заткнуться.

Я всё равно киваю, и мой взгляд падает на его армейский жетон, лежащий между грудными мышцами. Я сглатываю.

Это не была жалость…

— Я просто злилась, — объясняю я, глядя на свои босые ноги на холодном кафеле. — Ничего больше.

Его руки всё еще держат мое лицо, и я почти не чувствую, как он притягивает меня ближе, чтобы запечатлеть поцелуй на макушке.

Я вздыхаю, ощущая его губы на своей коже, и закрываю глаза.

Слезы и тошнота измотали меня куда сильнее, чем этот проклятый вечер. Теперь, когда я выговорила свои страхи и то, что меня грызло, мне становится легче.

Ярость.

Да.

Ярость на Алека за то, что он поступил так, как поступил. За то, что он сделал Делко таким, какой он сейчас — сломленным, импульсивным, с сердцем, полным горечи и обиды, человеком, который злится на весь мир за свою судьбу. Ярость от осознания того, что это будет преследовать его до конца жизни, что он больше не сможет нормально жить в обществе: выражать чувства, общаться и, прежде всего, прощать. Сохранять жизнь, не бросаться на других из-за малейшей ошибки.

Нейт и Эндрю стали жертвами его глубокой ярости. Выходом для неё. И хотя они заслуживали того, чтобы их обезвредили, их смерть не должна была случиться. Любой другой просто помог бы мне, не отнимая ничью жизнь.

Теперь я понимаю их лучше, чем кто-либо — тех героинь, что умоляют сохранить жизнь своим обидчикам: ими движет страх.

Страх, что месть поглотит мужчину, которого они любят. Страх потерять его, если он окончательно погрузится в безумие.

— Обещай мне, что это был последний раз, Делко.

Я чувствую, как он вздрагивает от моего умоляющего тона, и поднимаю на него глаза, впиваясь своим взглядом в его.

Я намерена быть непреклонной.

— Обещай мне, что Алек был последним, и что после него ты больше никому не причинишь вреда.

Желвак на его челюсти дергается, когда он стискивает зубы, услышав мою просьбу. Кажется, будто я внезапно потребовала от него достать луну с неба.

Сердце пропускает удар, я хмурюсь.

— Неужели тебе это так необходимо?

— Нет. Но ты не можешь просить меня оставлять в живых тех, кто ранит тебя или касается так, будто ты им принадлежишь, — огрызается он, раздраженный.

Я чувствую, как горят мои щеки и грудь, и поджимаю губы, сдерживая неуместный румянец.

Я обхватываю его запястье, пока его рука всё еще прижата к моей горящей щеке.

— Никто больше не причинит мне вреда, — уверяю я его.

И я в этом уверена. Теперь всё кончено. И эти убийства тоже должны прекратиться.

— Но у тебя нет права распоряжаться чужими жизнями и смертью. Ты не можешь вершить самосуд, это не твоя роль, — отчитываю я его. — Я не смогу жить с мыслью, что ты ничем не лучше их.

Я чувствую, как он напрягается, мышцы под кожей натягиваются, как струны. Мои слова звучат жестко, но это правда — то, что я чувствую.

— И я не смогу жить в вечном страхе, что тебя отнимут у меня и бросят в тюрьму. Зная, что я могу потерять тебя в любую секунду. Я больше не могу это принимать, и так не должно продолжаться… Больше никогда.

Моя угроза звучит завуалированно, но я уверена, что он понял её идеально.

Я была бы готова уйти от него, лишь бы он больше не тронул ни волоска на чьей-либо голове, лишь бы обеспечить ему свободу. Чтобы больше не чувствовать эту постоянную тревогу — ту, что не дает мне спать, — что однажды на него наденут наручники, которые разлучат нас навсегда.

Как сегодня…

Его лицо мрачнеет, и я догадываюсь, что он всё осознал. В конце концов он принимает мое условие и кивает.

Мои плечи опускаются от облегчения, и у меня остается только одно желание — лечь спать.

Меня вырывает из сна звонок телефона. Но это не будильник.

Кто-то звонит мне.

Всё еще в тумане и полудреме, я вяло нащупываю мобильник, проводя усталой рукой под подушкой.

Но кто-то снимает трубку раньше меня.

— Алло?

Я отстраненно прислушиваюсь к разговору. Низкий голос Делко вплетается в сюжеты моих снов.

— Её нет. Я могу передать.

Я тщетно пытаюсь уловить суть, но моё сознание балансирует на грани между грезами и реальностью.

Я так вымотана…

— Я ей передам.

Он кладет трубку. И его тяжелое тело снова опускается рядом со мной.

Этого было достаточно, чтобы я окончательно провалилась в сон.

Когда я открываю глаза во второй раз, у меня такое чувство, будто я проспала вечность и прошли целые дни.

Мышцы затекли, всё тело словно онемело от долгого лежания в постели. Даже в груди появилось какое-то неприятное тянущее ощущение.

Я морщусь.

В спальне темно, хотя я ожидала увидеть лучи света, пробивающиеся сквозь жалюзи.

Я хмурюсь.

Который сейчас час?

Я нахожу телефон на прикроватной тумбочке и протягиваю затекшую руку, чтобы схватить его кончиками пальцев.

Когда я включаю экран, яркость застает меня врасплох и ослепляет на несколько секунд, прежде чем я успеваю разглядеть цифры.

Семнадцать часов.

Не могу поверить.

Я морщусь и вздыхаю.

Я проспала весь день.

Приподнявшись на локтях, я осматриваю комнату и прислушиваюсь.

Где Делко?

В конце концов, я откидываю одеяло, игнорируя ноющие суставы, и выхожу из спальни в ванную. Быстро привожу себя в порядок: плещу в лицо прохладной водой и кое-как приглаживаю растрепанные пряди.

В животе начинает громко урчать. Тошнота прошла, и я умираю от голода. Я ничего не ела со вчерашнего вечера.

Промокнув лицо полотенцем, я выхожу из ванной и иду в гостиную, втайне надеясь увидеть там Делко.

Но в комнате пусто, она погружена в полумрак. Лишь свет от вытяжки на кухне слабо освещает квартиру.

Я разочарованно поджимаю губы — жаль, что его здесь нет. Но, должно быть, у него есть дела.

Я открываю холодильник в поисках чего-нибудь съедобного.

Там почти ничего нет, кроме сока, яиц и остатков овощей, которые лучше поскорее съесть.

Я долго стою перед открытой дверцей, переминаясь с ноги на ногу и пытаясь придумать какой-нибудь «чудо-рецепт». Но тщетно.

Громко вздохнув, я закрываю холодильник и открываю морозилку, вспомнив, что где-то там завалялась баночка мороженого. Взгляд тут же падает на Ben & Jerry's с брауни, и я улыбаюсь.

Тут же выуживаю его, достаю ложку из ящика, опираюсь локтями на кухонную столешницу и отправляю первую порцию в рот.

Брауни мгновенно тает на языке, и только в этот миг я осознаю, насколько была голодна.

В этот самый момент за спиной хлопает входная дверь. Я вздрагиваю и оборачиваюсь с ложкой во рту.

Делко запирает дверь на ключ, держа в одной руке два пластиковых пакета. Сосредоточенный на замке, он замечает меня не сразу.

Запах жареного заполняет комнату и дразнит мой желудок, который урчит с новой силой.

Заперев дверь, он наконец поворачивается и видит меня.

На его обычно суровом лице появляется кривая улыбка, смягчая черты, когда он обнаруживает, что я уже на ногах и окончательно проснулась. Его взгляд скользит по моим голым ногам; он подходит ближе и ставит пакеты на столешницу.

Я вытаскиваю эту чертову ложку изо рта и позволяю ему притянуть меня к себе.

Его губы накрывают мои. Они обжигающе горячие на фоне моего холодного рта, и я стону, вцепляясь в его бицепсы. Приоткрываю рот, впуская его язык.

Почувствовав вкус шоколада, он начинает целовать меня жадно, наслаждаясь сладостью на моем языке.

Его поцелуй становится глубже и нетерпеливее.

Это уже не просто приветствие — теперь он требует большего.

Я тихо смеюсь ему в губы, и он выпрямляется, отрываясь от меня. Мои руки скользят по его предплечьям, я удерживаю его рядом.

— Доброе утро, — подкалываю я.

— Доброе утро.

— Тебя долго не было?

Он бросает взгляд на кухонные часы.

Я с любовью смотрю на его профиль, пока он отстраненно водит пальцами по моей пояснице. Через пару секунд он отрывается от часов и снова переключает всё внимание на меня.

— Час.

Я хмурюсь.

Всего-то?

— А что же ты делал весь день?

Он отвечает не сразу. Он долго рассматривает мое лицо — он часто так делает. И, как всегда, я чувствую, как жар приливает к щекам и обжигает грудь, отчего она кажется тяжелее.

Мне приходится собрать всю волю в кулак, чтобы не отвести взгляд и не позволить себя смутить.

Уголок его губ насмешливо приподнимается, он протягивает руку к моему лицу и заправляет выбившуюся прядь мне за ухо.

— Смотрел, как ты спишь.

Его ответ застает меня врасплох, и мне приходится закусить губу, чтобы сдержать смущенную улыбку.

Я не решаюсь просить его рассказать «настоящую» версию, потому что боюсь, что это она и есть.

В какой-то степени мне нравится быть в центре его внимания. Наверное, это то, что всегда меня в нем привлекало.

Я поворачиваюсь к пакетам, которые он принес, и киваю на них.

— А это что такое?

Судя по восхитительному запаху, это еда.

— Мексиканская кухня. Тебе нужно поесть.

Верная мысль.

Делко отходит, достает свертки и выставляет несколько алюминиевых контейнеров. Я забираюсь на высокий стул за кухонным островком, наблюдая за ним и предвкушая, как наконец набью живот вкуснятиной.

Хватаю одну коробочку и спешу открыть: там начос, залитые расплавленным чеддером, с жареным перцем и мясным фаршем, а рядом — баночка гуакамоле.

У меня слюнки текут.

Я подцепляю одну треугольную чипсину и жадно отправляю в рот под его забавленным взглядом. Наблюдаю, как он открывает остальные контейнеры, прихватывая начос и у него. Он пододвигает мне четыре тако, тоже с мясом, перцем и сыром. Остальные восемь — для него.

Хотя я не сомневаюсь, что он способен в одиночку уничтожить всё, что стоит на столе, я не уверена, что сама осилю столько.

Делко, кажется, улавливает мою неуверенность и пресекает её строгим взглядом.

— Ешь.

Я закатываю глаза, проглатывая очередную чипсу.

Внезапно его пальцы перехватывают мой подбородок, и я замираю.

— Что я тебе говорил по этому поводу?

В памяти всплывает его предупреждение, которое он когда-то написал мне в кафе — насчет моей привычки закатывать глаза.

Времена, когда я еще понятия не имела об идеальных чертах его лица. Когда я не знала, как звучит его голос.

Я чувствую, как внизу живота вспыхивает пламя при воспоминании о том, что последовало за этим… Сглатываю и пытаюсь сдержать виноватую улыбку.

Приходится сделать над собой усилие, чтобы снова не закатить глаза.

— Что ты дашь мне веский повод делать это, если я снова начну…

Его глаза сужаются, он переводит взгляд с моих глаз на мои губы, словно не зная, на чем остановиться.

После нескольких секунд молчаливого предупреждения Делко проводит большим пальцем по краю моей нижней губы, смахивая крошку от начос, и отправляет её себе в рот.

Он придвигает ко мне мои четыре тако, и я принимаю их, поблагодарив одними губами — мне и смешно, и немного не по себе.

Он вытряхивает остатки из пакетов и достает две бутылки Sol. Я морщусь при виде этой мексиканской пивной марки. Тошнота подступает к горлу от одного только вида алкоголя в любом его проявлении. Ни за что на свете я не хочу снова пережить такую же ночь, как вчера, когда меня выворачивало наизнанку.

Из-за этого я и проспала целый день.

Внезапно я вспоминаю о звонке, который получила, когда проснулась в первый раз. Бросаю взгляд на Делко, который лихо откупоривает бутылку о край островка.

— Ты знаешь, кто звонил мне утром? — спрашиваю я, откусывая первый тако.

Божественно.

Я едва удерживаюсь, чтобы не закатить глаза от удовольствия.

— Из участка.

Я невольно напрягаюсь при одном упоминании копов, и все мои страхи вспыхивают с новой силой.

Я жую тако уже без прежнего энтузиазма и с трудом сглатываю кусок.

В лучшем случае у них есть новые вопросы по делу Эндрю. В худшем… Я не хочу знать.

— Это насчет Эндрю?

Делко протягивает мне бутылку, но я отказываюсь мотком головы. Он садится рядом со мной, наши плечи соприкасаются.

Он качает головой.

— По телефону ничего не сказали. Хотят тебя видеть.

Я хмурюсь.

Знакомая тяжелая тревога окончательно прогнала аппетит, поселившись комом в желудке.

Делко снова пододвигает мне тако, видя, что я не хочу больше есть, но я отказываюсь.

Я правда не могу проглотить ни кусочка.

Чувствую, как он напрягается рядом со мной. На секунду мне кажется, что я его разозлила, но его жест на удивление нежен: он запускает руку мне под кудри и массирует затылок.

Он слегка наклоняется, и его губы касаются моего виска.

— Прости, что заставляю тебя через это проходить, — шепчет он мне в кожу.

Не зная, что ответить, я молчу.

Сказать, что в этом нет его вины, было бы ложью, но я всё равно не злюсь на него. В отличие от него, мне ничего не грозит. Моя единственная забота — это то, что станет с ним, если правда о смерти Нейта, Эндрю, а теперь и моего отца выплывет наружу.

Я понимаю, что этот вечный ком тревоги внутри — из-за него.

Он всегда был из-за него.

С тяжелым предчувствием я отправляюсь в полицейский участок в этот понедельник утром.

Я не потрудилась перезвонить им, боясь того, что могу услышать. Предпочла провести выходные с Делко — будто постоянное присутствие рядом с ним могло защитить его от копов и обвинений.

Все выходные шел снег. Он хрустит под моими ботинками, когда я выхожу из машины. Холод больно жалит щеки и кончик носа. Я пытаюсь поплотнее укутаться в шарф и спешу укрыться внутри здания.

Автоматические двери открываются, и в меня ударяет волна тепла. На мгновение накатывает облегчение, но оно быстро проходит. Нервозность стала моей ближайшей подругой, и я боюсь, что после этой встречи с детективами она станет моей единственной спутницей.

В этот момент я бы всё отдала, чтобы переживать из-за приближающихся семестровых экзаменов. Тревога — всегда дрянное чувство, но есть страхи, которые предпочтительнее других.

Я вздыхаю и иду к стойке регистрации, мельком оглядев гигантский вестибюль. Полицейская стучит по клавишам, не отрывая глаз от монитора. Она не замечает моего приближения. Я откашливаюсь, и она удивленно поднимает на меня взгляд.

— Добрый день, чем могу помочь?

Я быстро провожу языком по внезапно пересохшим губам и нервно постукиваю ногтями по лакированной поверхности стойки.

— Здравствуйте. Я Скайлар Саймон, свидетель по делу утонувшего студента…

В её глазах вспыхивает узнавание, и она перебивает меня, вставая и оставляя компьютер.

— Следуйте за мной.

Она обходит стойку, и я киваю, слегка удивленная тем, что она знает, кто я такая. Должно быть, все копы в городе в курсе этого расследования. Я иду за ней по коридору серовато-белого цвета. Свет здесь ослепительный, а стены увешаны плакатами о вреде наркотиков, профилактике нападений и кибербезопасности.

Вскоре мы оказываемся в декорациях типичного детективного сериала: перед нами раскинулся «open space». Повсюду полицейские в форме или в штатском — обсуждают дела или принимают заявления. Мы спускаемся по ступеням в это общее рабочее пространство. Идя за полицейской, я краем уха слушаю гул голосов, а в нос бьет резкий запах кофе.

В конце зала начинается другой коридор с несколькими дверями. Она открывает одну из них и приглашает меня войти.

С одного взгляда я понимаю: это комната для допросов. Металлический стол посередине, два стула друг против друга. Третий небрежно приткнут в углу. Камера наблюдения под потолком, динамики в углах стен. Справа от меня — огромное зеркало во всю стену.

Я вхожу в нерешительности.

Тревога подступает к горлу, когда я осознаю серьезность ситуации.

— Присаживайтесь, мои коллеги скоро будут. Хотите чего-нибудь выпить?

Первым порывом было отказаться, но я чувствую, что мне не помешает немного прийти в себя. Киваю.

— Чай. С сахаром, — уточняю я. — Спасибо.

Она с улыбкой кивает и выходит, закрывая за собой дверь.

Я говорю себе, что её улыбка — добрый знак. Копы не улыбаются преступникам или их сообщникам.

Тишина в комнате оглушительная. Гул из общего зала сюда не доходит. Мне кажется, я слышу, как сердце колотится прямо в мозгу, а кровь несется по венам.

Наконец я выдвигаю стул и сажусь, ожидая чая и детективов. Бросаю мимолетный взгляд на часы над дверью, молясь, чтобы это не затянулось. Чем быстрее всё пройдет, тем меньше я успею сказать. Это очевидно.

Я делаю глубокий вдох и долго выдыхаю. В этот момент дверь открывается, и входят двое до боли знакомых следователей. За ними идет полицейская с дымящейся кружкой, ставит её передо мной и уходит, оставляя напарников занимать свободные места.

Агент Харрис не так улыбчив, как обычно. Серьезность, застывшая в чертах его лица, теперь делает его похожим на коллегу — вечно угрюмого Уильямса.

У меня внезапно пересыхает во рту в предчувствии худшего. Я спешно хватаю кружку и делаю робкий глоток, чтобы хоть как-то восстановить способность говорить. Она мне понадобится. Мои холодные пальцы находят спасение в тепле обжигающей керамики, и я цепляюсь за это ощущение.

— Мисс Саймон, — приветствует меня агент Уильямс кивком головы.

На моем лице появляется натянутая улыбка, но я молчу, не в силах вымолвить ни слова. Он удовлетворяется этим подобием улыбки, ничуть не задетый моим молчанием. Затем подается вперед, сцепив пальцы в замок и отложив блокнот с ручкой, будто обдумывая то, что собирается сказать.

— Вы помните человека, которого мы задержали вместе с вашей подругой во время нашей последней встречи?

Мои губы сжимаются. Я киваю.

— Да. Это мой отец. Но я полагаю, он сам вам это сказал, чтобы оправдать нападение, — язвительно бросаю я.

Полицейские обмениваются быстрым неуверенным взглядом и подтверждают моё предположение кивком.

— Мы привыкаем сообщать подобные вещи, но это никогда не бывает легко, знаете ли.

Я хмурюсь, переводя взгляд с одного на другого. Что это значит?

Харрис лишь отстраненно вертит в руках ручку, соглашаясь со словами напарника и не глядя на меня.

Я делаю второй глоток, который обжигает язык и небо, прежде чем согреть желудок. В голове роится миллион вопросов.

Нашли ли они настоящего убийцу Эндрю?

Вышли ли они на Делко?

Нашли ли они тело моего отца?

Считают ли они меня виновной? Сообщницей?

Детектив, ведущий допрос, глубоко вздыхает:

— Мисс Саймон, ваш отец был найден мертвым в ночь на пятницу, второе декабря.

При этих словах сердце в груди совершает болезненный кувырок.

Я закрываю глаза на несколько долгих секунд, чтобы унять бешеный пульс, а затем делаю еще глоток чая. Обжигающая жидкость больше не приносит утешения. Её вкус смешивается со вкусом желчи, подступающей к горлу.

Нет, я не удивлена. Я знаю об Алеке, и я точно не собираюсь им об этом говорить. Но мне интересно, известили ли Кристен.

Внезапное беспокойство, которое я испытываю, связано не с участью моего родителя или будущим Кристен, а с судьбой Делко. Я должна точно знать, что им известно, чтобы понять, что его ждет.

— Что случилось? — спрашиваю я.

В груди странным образом разрастается нетерпение. Будто нездоровое любопытство узнать детали его конца, сценарий его смерти, то, как именно Делко это сделал.

Я стараюсь скрыть свой сомнительный интерес, делая вид, что изучаю колыхание чая в белой чашке.

Агент Харрис откашливается, прежде чем ответить мне прямо:

— Нас вызвали по адресу вашего отца очень поздно, потому что бригада пожарных обнаружила тело. Дом был заполнен дымом.

Заполнен дымом?

Я отрываю взгляд от чая и поднимаю голову.

— Тело вашего отца находилось в его машине, мотор работал, а гараж был заперт. Дым успел проникнуть в большую часть дома.

Недоумение овладевает моим разумом, и моя реакция не ускользает от взгляда следователей. Я не понимаю, что Делко вообще творил всё то время, что провел в доме с Алеком.

Я рискую задать вопрос:

— О... он задохнулся?

— Ну, нет. Вскрытие показало опасно высокое содержание алкоголя в организме.

При этих словах полицейский открывает папку, которую до этого держал закрытой, и достает документ, кладя его прямо передо мной. Я отодвигаю чашку в сторону, беру бумагу и пробегаю глазами по медицинскому жаргону.

— Чуть более 4,9 грамма на литр крови, — уточняет полицейский.

Мой взгляд цепляется за цифру, и я понимаю: его убил алкоголь. Никто не выживает при такой концентрации.

— Дым не успел наполнить его легкие. Он скончался вскоре после того, как завел двигатель.

Я не могу в это поверить. Делко заставил его пить? Это единственное объяснение. Или же он сам приговорил себя, учитывая все те пустые банки и бутылки, что я видела в доме той ночью. В таком случае Делко его и не убивал вовсе.

Я цепляюсь за эту мысль, чтобы расслабить напряженное тело.

— И еще…, — продолжает полицейский, доставая из папки небольшой пластиковый пакет. — Мы нашли вот это в одной из его рук.

Я смотрю на пакетик, который он бросает передо мной поверх медицинского заключения, и замечаю внутри клочок бумаги. Достаю его, чтобы изучить.

Записка.

Быстро пробегаю глазами. Это послание от Кристен для Алека, в котором она сообщает, что ей нужно уйти от него вместе с детьми.

На микросекунду я представляю, как Делко сам написал это письмо и вложил его в руку Алека, разыгрывая какой-то извращенный сценарий — как то «самоубийство» Нейта, которое он так легко инсценировал. Но он писал мне достаточно часто, чтобы я узнала его почерк. И это не почерк Делко. Это действительно почерк Кристен.

— Мы полагаем, что ваш отец пытался сесть за руль, чтобы найти женщину, написавшую это…, — объясняет полицейский. — Вы её знаете?

Мне требуется несколько секунд, чтобы собрать все детали пазла воедино. Картина той ночи наконец обретает форму в моей голове, и это так… изощренно. Я смотрю на полицейских, ошарашенная, не в силах поверить, с какой легкостью Делко каждый раз умудряется выходить сухим из воды.

Детективы, кажется, принимают мой ошеломленный вид за шок. В конце концов я киваю.

— Да. Это его жена. Он бил её, и я помогла ей уйти, — объясняю я им.

Если он начал беспробудно пить, то именно из-за этого. И если копы думают, что его убил алкоголь… Мои глаза расширяются.

У меня могут быть проблемы.

— Вы считаете, он умер из-за меня? Из-за того, что я помогла его жене и детям сбежать? — вспыхиваю я.

Полицейские напрягаются, а агент Харрис поднимает руку в успокаивающем жесте.

— Нет. В этом нет вашей вины, мисс Саймон. Мы считаем это несчастным случаем.

— Ваш отец сам во всем виноват, мисс, — добавляет Уильямс.

Я и не замечала, что перестала дышать, пока из груди со свистом не вышел весь воздух. Какое облегчение. Только не хватало, чтобы его смерть повесили на меня из-за того, что Делко решил сделать выпивку орудием преступления.

— Но это еще не всё…

И когда я уже думала, что сюрпризы закончились, один из них поворачивается к зеркальному стеклу и делает короткий кивок. Через пару секунд дверь открывается. Входит та самая полицейская, держа в руках что-то черное и громоздкое.

Шлем. Тоже в большом пластиковом пакете.

Здесь всё, кажется, превратилось в улики. Сердце снова пускается вскачь — я не знаю, чего ждать на сей раз.

Полицейская кладет шлем на стол и уходит, закрывая дверь.

Я растерянно перевожу взгляд со шлема на полицейских. Лица их внезапно становятся мрачнее, серьезнее…

— Мы нашли это в доме вашего отца.

Он кивает на шлем.

Я пытаюсь сохранить бесстрастное лицо и не выдавать волнения. Не знаю, что и думать. Неужели Делко совершил ошибку, оставив этот проклятый шлем у моего родителя? Он надел его на голову отца, чтобы мне не пришлось видеть его тяжелый, обвиняющий взгляд, когда я была полураздетой.

В горле встает ком, глаза начинает щипать от осознания: он, возможно, только что оставил прямое доказательство своего присутствия.

— Это тот самый шлем, который был на человеке, спасшем вас от нападения Эндрю Коллинза в день его смерти?

Я не могу ответить. Я не хочу отвечать.

Мотаю головой, пытаясь изгнать из мыслей образы Делко за решеткой. Я не могу сказать правду. Не в этот раз.

— Н… нет, — лгу я.

Агент Уильямс вскидывает бровь, а Харрис слегка хмурится.

— Нет?

— Нет, — повторяю я со слезами на глазах.

Тяжелое молчание повисает между нами на несколько секунд, прежде чем агент Харрис делает вдох.

— Мисс Саймон, записи с камер кампуса показывают, что это именно та модель. Нам просто нужны ваши показания, чтобы закрыть это дело, — мягко объясняет он.

Я снова качаю голвой. Плечи начинают дрожать от подступающих рыданий, которые я не в силах сдержать. Страх, что они доберутся до Делко — или уже добрались, — сдавливает меня со всех сторон, мне нечем дышать.

Полицейский кладет свою руку поверх моих, но я резко отдергиваю их и прячу под стол. Слышу, как он вздыхает.

— Внутри этого шлема была обнаружена ДНК вашего отца, — жестко вмешивается его напарник. — Мы понимаем, что вы хотите защитить его память, но факты неоспоримы. Даже если он поступил как герой по отношению к вам, он всё равно должен быть признан виновным в убийстве Эндрю Коллинза.

Мне требуется несколько секунд, чтобы переварить информацию. Чтобы осознать, что о Делко нет ни единого упоминания, и они искренне верят, что моего отца убил Эндрю.

Я вскидываю голову от удивления, глаза всё еще на мокром месте.

Я понимаю…

Делко сделал так, чтобы свалить всё на Алека, одновременно отомстив за смерть своей младшей сестры и лучшего друга… Он убил двух зайцев одним выстрелом и предусмотрительно не сказал мне ни слова о своем плане.

Только сейчас я осознаю, почему он так торопился и был так уверен в финале. Почему он купил тот второй шлем, когда подарил мне модель с кошачьими ушками.

Он спланировал всё заранее.

И я понимаю, почему он так настаивал, чтобы я говорила правду.

Сделав так, чтобы я ничего не знала и не видела, он избавил меня от необходимости лгать полиции.

Всё напряжение, копившееся последние недели, испаряется в один миг, и я наконец-то чувствую, что могу дышать. Грудь расширяется от глубокого вдоха, и на глаза наворачиваются новые слезы, которых я совсем не ждала. Я внезапно разражаюсь рыданиями. Я плачу от облегчения, спрятав лицо в ладонях, осознавая, что всё наконец-то закончилось.

— Мисс…

Я не даю ему договорить и киваю, выпрямляясь и поспешно вытирая щеки.

— Да, — говорю я. — Да, это тот самый шлем, который я видела.

Из-за слез всё плывет перед глазами; не знаю, кто именно из них протягивает мне платок, но я беру его и стираю соленые дорожки и всё то, что мешает мне видеть.

Я смотрю на них — они мягко улыбаются, с сочувствием глядя на меня. Они явно так же, как и я, рады, что это дело наконец раскрыто.

— Очень хорошо. Думаю, мы закончили, — говорит один из них, поднимаясь со стула.

Напарник следует его примеру, и я тоже встаю, отчего ножки стула со скрипом проезжают по плитке.

— Спасибо за вашу неоценимую помощь, мисс Саймон.

Он протягивает руку, которую я нерешительно сжимаю, а затем киваю и пожимаю руку его коллеге.

Они оба провожают меня до самого выхода, и я едва успеваю добежать до урны у дверей участка, чтобы опустошить желудок. Мысленно я даю себе обещание: избегать любого стресса в ближайшие дни и больше никогда не пить такой сладкий чай.

Уже больше одиннадцати, когда я наконец нахожу Сару и Келисс в кафетерии. В ресторане на удивление многолюдно — обычно здесь куда спокойнее. Я не видела такого столпотворения с самого первого дня учебы.

Экзамены в конце семестра всё ближе, и большинство студентов решили начать подготовку, штурмуя помещения факультета и университетские библиотеки.

Я быстро замечаю девочек за столиком — они догадались занять мне место. С трудом пробираясь сквозь толпу голодных студентов, я дохожу до них и сокрушенно вздыхаю, буквально рухнув на стул.

— Вид у тебя неважный, — замечает Келисс, откусывая кусок размороженной пиццы.

— Ты разве не будешь есть?

Сара удивляется, видя, что я пришла с пустыми руками. Она права: я даже не потрудилась отстоять очередь, чтобы купить хоть какой-то перекус. Но у меня так крутит живот, что я не в силах проглотить ни кусочка. Я думала, что после того, как история с полицией закончится, тошнота пройдет, но, похоже, это было никак не связано.

Я качаю головой и морщусь, снова чувствуя вкус желчи в горле.

— Мне нехорошо, — выдыхаю я.

Келисс хмурится и обеспокоенно наклоняется ко мне:

— Всё прошло плохо?

Я понимаю, что она имеет в виду допрос, который закончился несколько часов назад. Я предупреждала их, что пропущу утренние занятия.

— Они нашли убийцу Эндрю, — сообщаю я им.

У девочек одновременно округляются глаза, кажется, они сейчас просто выскочат из орбит. В тот момент это выглядит даже забавно.

Они молчат, ожидая подробностей. Но я колеблюсь — стоит ли рассказывать всё? Им незачем знать, что я впутала своего отца в эту историю. Это слишком мрачно. Стоит какой-нибудь лишней паре ушей подслушать это, и информация разлетится по всему кампусу — меня тут же заклеймят дочерью убийцы (как будто того, что я сплю с одним из них, недостаточно).

От этой мысли меня пробирает дрожь стыда и дискомфорта. Поэтому я просто невинно пожимаю плечами.

— Я не знаю, кто это. Они просто поблагодарили меня за помощь следствию, — лгу я.

Подруги выглядят разочарованными, но в итоге принимают мой ответ. Возможно, когда-нибудь я расскажу им об этом, опустив некоторые детали, которыми лучше не делиться, но пока я не хочу даже думать об этой истории.

Весь оставшийся час я наблюдаю, как они едят и обсуждают экзамены и стресс от мысли, что можно завалить последний год. Но они справятся, за них я не переживаю.

Что касается меня, слезы наворачиваются на глаза, когда я осознаю, как мало внимания уделяла учебе в последние месяцы. Я бросила мать и родную страну, пообещав себе взять всё лучшее от американского образования, а в итоге сплю со своим сталкером с наклонностями убийцы и скрываю правду от полиции, покрывая его выходки.

Слезы ярости на саму себя и разочарования от возможного провала застилают мне взор. Я на грани взрыва, мне хочется кричать во весь голос, чтобы избавиться от этого напряжения.

И эта гребаная тошнота, которая никак не прекращается!

Я открываю рот, чтобы сделать глубокий вдох, но замираю, чувствуя, как содержимое желудка подступает к горлу.

Я бросаюсь к мусорному баку рядом с нашим столиком, бесцеремонно расталкивая всех на своем пути, и меня выворачивает остатками завтрака.

Слышу, как девочки вскакивают со своих мест и подбегают ко мне, встревожено спрашивая, что случилось. У меня нет сил отвечать: я уверена, что стоит мне произнести хоть слово, и меня вырвет снова.

Келисс берет меня за плечи и тянет к выходу.

— Идем в медпункт.

Я пытаюсь сосредоточиться на вкусе мятного леденца, который дала мне Сара, чтобы унять тошноту, пока жду возвращения медсестры. В руках у неё какой-то документ — я узнаю свою медицинскую карту, которую заполняла при поступлении в университет.

Она улыбается, усаживаясь за стол напротив меня, и открывает папку из крафт-бумаги.

— Итак, расскажите мне, что с вами происходит?

С чего бы мне начать?

Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как мятная прохлада проходит через горло в самые легкие, и мне становится немного легче.

— Вот уже несколько дней меня мучает тошнота. Не знаю почему... — лгу я.

Я умалчиваю о том, что вся эта история со смертью Эндрю Коллинза, гибелью моего отца и необходимостью лгать полиции, чтобы защитить своего парня-убийцу, наверняка сказалась на моем здоровье.

Я наблюдаю, как она внимательно изучает мою карту. Она отмечает отсутствие аллергии на продукты или лекарства, затем задает вопросы о том, что я ела в последнее время. Я отвечаю коротко, она не находит ничего подозрительного, и я начинаю раздражаться.

— Были ли у вас половые контакты в последние недели?

Её вопрос застает меня врасплох, я едва не давлюсь слюной. Раздумывать долго не приходится, и я отвечаю, нервно потирая вспотевшие ладони о джинсы:

— Гм... да.

Она кивает, внезапно закрывает мою папку и встает, чтобы открыть шкаф, где я замечаю коробки с пластырями и рулоны бинтов. Она достает нежно-розовую коробочку и протягивает её мне. Сердце пускается вскачь, когда я узнаю логотип теста на беременность.

— Туалет прямо здесь, — она указывает на дверь в конце кабинета. — Вы знаете, как им пользоваться?

Я с опаской смотрю на коробку и нервно киваю.

Она улыбается, будто подбадривая меня, и я встаю со стула на ватных ногах.

Очередная тяжесть падает мне в желудок, но на этот раз не так, будто меня сейчас вырвет. Это ощущение давящее и болезненное. Другой ком в горле мешает дышать и жадно хватать ртом воздух. Я заставляю себя сделать глубокий вдох, принуждая легкие раскрыться, чтобы вернуть дыхание в норму и унять бешеный пульс.

Дрожащими руками я открываю коробку, несколько раз едва не уронив всё на пол. Наконец я извлекаю тест-полоску, приспускаю штаны и белье и сажусь на унитаз. Мне требуется несколько минут, чтобы выдавить из себя хоть каплю, но в конце концов у меня получается.

Хотя раньше я никогда этого не делала, я начинаю молиться.

Неважно, будет тест положительным или нет, я молюсь, чтобы всё было хорошо.

Я никогда особо не задумывалась о семейной жизни. Не тогда, когда моими единственными заботами были мать и учеба. Не тогда, когда желание связать жизнь с мужчиной было последним в моем списке.

Я не готова...

Я не готова оказаться с ребенком на руках сразу после окончания учебы. Не готова оставить свою жизнь в стороне, чтобы полностью посвятить себя его жизни.

И я не готова растить его одна...

Даже если я люблю Делко и он — тот, кого я желаю больше всего на свете, он всё еще мужчина, которого я знаю всего несколько месяцев. Он всё еще тот, кто терроризовал меня дни и ночи напролет, кто ранил и использовал меня. Он всё еще тот, кто отнимал жизни людей, которые приближались ко мне, так или иначе. И одной смерти уже было слишком много.

Как я смогу доверить ребенка рукам, способным на такое?

От этой мысли меня сотрясает тяжелое рыдание.

И всё же я убеждена, что он никогда не причинит ему вреда. Он на это не способен. Не с таким хрупким существом. Мне достаточно увидеть его с Лили: он самый нежный и добрый человек, которого я знаю. Так почему же мысль о ребенке от него так меня пугает?

Внезапно в памяти всплывает образ моего отца, и я понимаю: меня ужасает мысль, что он может его бросить.

Бросить меня.

Я даже не знаю, могу ли я рассчитывать на то, что он хотя бы захочет этого ребенка. Я не выживу, если он окажется ему не нужен.

Если я окажусь ему не нужна.

Я не такая, как моя мать, я не настолько сильная.

Я вытираю слезы, текущие по щекам, убираю тест и кладу его на край раковины, пока одеваюсь. Выхожу из туалета с тестом в руке, даже не взглянув на него, предпочитая, чтобы результат озвучила медсестра.

Ждать приходится недолго:

— Он положительный.

Новость не удивляет меня так сильно, как следовало бы. Что еще это могло быть? Я поняла это еще в тот момент, когда она протянула мне коробку. Это было очевидно; вид этого теста напугал меня не просто так.

Удивительно, но медсестра не поздравляет меня, как сделал бы любой другой медик. Должно быть, по моему лицу она видит, что это совсем не «радостная весть». Не сейчас.

— Вам стоит сдать кровь в лаборатории. Результаты будут точнее, и вы будете знать наверняка.

Я киваю, сдерживая новые слезы, забираю свои вещи и благодарю её за уделенное время.

В приемной меня ждут Сара и Хелисс. От них мой убитый вид тоже не скрывается. Они встают мне навстречу.

— Я беременна.

Около двух часов дня я возвращаюсь домой. Я даже не потрудилась пойти на занятия — еще одна причина, по которой я с треском провалю этот год. И от этого мне хочется выть.

Я бесцеремонно бросаю вещи на кухонный островок и в ярости ухожу в спальню.

Всё кончено: убийства, расследование смерти Эндрю, допросы в полиции... И всё же мне кажется, что всё идет наперекосяк.

Неделями мой мир вращался только вокруг Делко и этих историй с моим отцом, до такой степени, что я забыла о самой себе. Я знала, что мне плохо, что этот постоянный страх за Кристен и Делко разъедает меня изнутри. Неделями я ставила других выше себя и забросила самое важное: свое здоровье, учебу и бдительность. Ни разу я не обеспокоилась состоянием своего тела, вечно работающего на пределе. Ни разу я не была всерьез вовлечена в учебный процесс и подготовку к лекциям. Ни разу я не подумала о том, чтобы надеть гребаный презерватив.

Я рушусь на кровать с единственным желанием — выплакать все слезы до полного изнеможения.

Уткнувшись лицом в подушку, я кричу во все легкие, пока хватает сил.

Крики, на удивление, приносят облегчение. И я кричу снова. Снова и снова, пока не становится слишком больно.

В голове стучит, в груди жжет, язык знает только вкус соленых слез, а мышцы живота ноют от напряжения, но я выдыхаю.

Я знаю, что не могу держать всё в себе. Не хочу говорить об этом с подругами. Не могу сказать Делко. А Кристен... она сейчас, должно быть, измучена не меньше моего.

В этот момент мне нужна мама.

Я вяло приподнимаюсь на кровати — лицо опухло, тело стало тяжелым, а голова пустой и одновременно свинцовой. Беру ноутбук со стола и запускаю FaceTime, даже не потрудившись проверить время во Франции.

После второго гудка мама берет трубку.

Видя, как она рада моему звонку, я осознаю, как сильно по ней скучаю, и слезы тут же появляются снова, еще более горячие и горькие.

Её лицо меняется, когда она видит меня, становится тревожным.

Я решаю не ходить вокруг да около.

— Мам, я натворила дел.

Она смотрит вопросительно, но отвечает не сразу. Я вижу через камеру, как она перемещается по нашему дому в поисках более спокойной комнаты, и узнаю мягкий диван в моей девичьей спальне, на который она садится.

— Ты меня пугаешь, — признается она. — Что происходит, Скай?

Я не знаю, с чего начать. Столько всего случилось с нашего последнего разговора, мне столько нужно ей рассказать. Я знаю, что снова разрыдаюсь, если произнесу хоть слово. Поэтому я даю себе время отдышаться и позволяю кому в горле немного разойтись.

— Ты помнишь парня, о котором я тебе рассказывала? — начинаю я.

Мама кивает, нервно поднося руку к губам, внимательно слушая то, что я собираюсь сказать. Я вижу по её глазам, что она ждет худшего. В конце концов, моя история отчасти похожа на её: мама встретила Алека, приехав на учебу в США по программе обмена.

Чем Делко может отличаться от Алека в её глазах?

Но я не могу позволить ей так думать, не могу допустить, чтобы она хоть на секунду вообразила, будто Делко поднял на меня руку.

В чем я и уверена, так это в том, что каким бы жестоким он ни был с другими, он никогда не обидит меня так, как Алек обижал маму. Делко никогда не причинит мне боли. Не после всего, что он сделал с теми, кто посмел обидеть меня.

— Всё ведь наладилось, правда? — спрашивает она тихим голосом.

Я киваю с легкой улыбкой, и она улыбается в ответ, понимая, что речь не о насилии.

— Мы переспали, — нервно смеюсь я, вытирая одинокую слезинку на кончике носа.

Смущенная тем, что обсуждаю с ней такие темы, я нервно потираю брови, избегая её забавленного взгляда на экране. Говорить о парнях — это одно, но открыто обсуждать секс — совсем другое.

— И я...

Сообщить о беременности оказывается гораздо труднее, чем я думала. Я прячу лицо в ладонях, чувствуя, как слезы обжигают веки, и испускаю дрожащий вздох. Я боюсь разозлить её, потерять её доверие, предстать перед ней в худшем свете. Что она подумает обо мне потом?

Все те разы, когда она шептала мне, как гордится мной, моей работой и решимостью добиваться успеха. Все эти слова потеряют смысл, когда она поймет, какую незрелость и безответственность я проявила.

Она для меня — всё, так же как и я для неё. Она была самой чудесной матерью и сумела идеально восполнить отсутствие отца все эти годы. Я делала всё, чтобы вернуть ей эту любовь, показать, что она всё сделала правильно, добиваясь успехов сама. Я хотела пойти как можно дальше и дать ей всё: обеспечить комфортную старость, жизнь, которую она заслуживает. Только она и я.

А сегодня я собираюсь всё испортить, потому что эту жизнь мне придется посвятить своему ребенку — если я решу его оставить. Но я в ужасе от одной мысли о том, чтобы отнять жизнь у такого крошечного существа...

Наконец я делаю глубокий вдох, поднимаю голову и позволяю словам самим сорваться с языка:

— Я беременна.

Тишина между нами длится несколько секунд. И я ни разу не решаюсь поднять глаза на экран, чтобы встретиться с её взглядом — возможно, осуждающим, или выражением лица, наверняка разочарованным. Время словно замерло; это ложное спокойствие давит на меня, и я больше не могу сдерживать рыдания от стыда, который меня захлестывает.

— Прости меня. Я была глупой, я не подумала, я...

Я рассыпаюсь в извинениях, будто просьба о прощении у мамы и всей Вселенной может исправить мои ошибки. Плач душит меня, я почти задыхаюсь и не сразу слышу утешительные слова мамы.

— Ты меня слышишь?

Я поднимаю заплаканные глаза на экран и вижу её обеспокоенный взгляд, в котором нет ни капли гнева или разочарования. Рыдания застревают в горле, заставляя слезы отступить.

— Успокойся, дорогая. Всё будет хорошо, — успокаивает она меня.

— Ты не сердишься? — шепчу я неуверенно. — Я знаю его всего несколько месяцев, и...

— Тебе двадцать четыре года, Скай, — перебивает она. — Такое случается, детка. Условия не идеальны, и именно это тебя пугает, но у тебя есть время подумать, что ты хочешь делать, еще не поздно.

Я киваю. Мне так хочется, чтобы она была здесь, чтобы я могла её обнять.

Тишина снова воцаряется между нами, но на этот раз она более мирная. Мама дает мне время прийти в себя и осознать новость.

Она права. Этот ребенок — не конец света; я еще могу решить, как поступить. Но я не могу принять такое важное решение за спиной у Делко. Я должна ему сказать. Это и его ребенок тоже.

— Знаешь, со мной произошло почти то же самое, когда я была беременна тобой. Ты была маленьким сюрпризом, но я полюбила тебя с той самой секунды, как узнала, что ты есть.

Я робко улыбаюсь сквозь последние слезы. Но это не то, что я чувствую, думая о том, что находится у меня внутри. Оно пугает меня и сдавливает грудь, держа в плену моего собственного тела, которое внезапно перестало быть моим. Оно — как обещание тяжелого будущего.

— Это не... Это не то, что я чувствую, мам.

— Ничего страшного. Если ты решишь его оставить — если вы решите его оставить... — поправляется она. — У тебя будет время, чтобы привыкнуть к этой мысли. И у тебя впереди вся жизнь, чтобы начать заново, если ты решишь иначе.

Я киваю, нерешительно проводя рукой по животу. Пока я ничего не чувствую, но его присутствие — это уже тяжелый груз в самой глубине меня.

— А твой друг об этом знает?

Я поднимаю глаза.

— Мой друг? — усмехаюсь я.

Мама закатывает глаза с понимающей, чуть насмешливой улыбкой.

— Отец ребенка, — поправляется она. — Он знает?

— Еще нет. Я... я немного боюсь ему говорить, — признаюсь я ей.

Она понимающе кивает. Мне кажется, я почти чувствую тепло её рук, обнимающих меня, будто она совсем рядом.

— Ничего страшного. Возьми столько времени, сколько тебе нужно. Но он должен знать, Скай. Это важно. Хорошо?

Я соглашаюсь.

Конечно.

Я испускаю дрожащий вздох, но чувствую себя гораздо спокойнее. Благодаря ей.

— Я скучаю по тебе.

— Я тоже скучаю по тебе, дорогая, — вздыхает она, поворачивая голову в сторону той части комнаты, которую мне не видно на экране. — Даже Спуки грустит.

Словно подгадав момент, мой пес заливается лаем, выражая свое недовольство. Мы с мамой смеемся.

— Я тоже по тебе скучаю, Спуки! — заверяю я его.

Он появляется в кадре рядом с мамой, высунув язык, и лает снова. Я так рада его видеть. И мне тоже не терпится снова прижать его к себе.

Вся моя семья сейчас на этом экране.

Я думаю о бабушке с дедушкой, о мамином брате и двоюродных братьях, которых вижу не так уж часто.

Нас мало, но это всё, что у меня есть.

Увеличить нашу семью — это был бы прекрасный проект. И пусть сейчас я чувствую, что совершенно не готова к такому повороту, возможно, ближайшие месяцы помогут мне созреть.

— Мам, есть кое-что еще, о чем я должна тебе сказать.

Ради неё в том числе я не стала мешать Делко сделать то, что он должен был сделать.

Она отвлекается от собаки и переключает всё внимание на меня, превратившись в слух. В отличие от новости о беременности, эти слова даются мне легко:

— Алека нашли мертвым у него дома в прошлую пятницу.

На её лице не отражается ни единой эмоции.

С тем же успехом я могла бы сказать ей, что ночью выпал снег. Хотя нет, тогда бы она хотя бы улыбнулась — на юге Франции снег выпадает так редко.

— Что случилось? — наконец спрашивает она.

— У него в крови было почти пять граммов алкоголя. Это его и убило.

Она вскидывает бровь, впечатленная, а затем нервно смеется.

Кажется, она едва сдерживает насмешку.

— Я всегда знала, что выпивка его в итоге прикончит.

Я поджимаю губы, чтобы не улыбнуться в ответ. Сейчас это не совсем уместно.

На экране я вижу, как она выходит из моей комнаты на террасу нашего дома и закуривает сигарету.

— Как ты сама? — спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

Что касается отца — я в порядке. Меня беспокоит всё остальное.

— Хорошо, — признаюсь я. — Я его совсем не знала.

Мама кивает. Она понимает, что это вежливый способ сказать «мне плевать».

Но когда она спрашивает, как дела у Кристен, я не нахожу, что ответить. Я даже не знаю, в курсе ли Кристен того, что случилось с Алеком. Хотя, думаю, копы должны были ей сообщить, как и мне. Я совсем не подумала узнать, как она. Нужно было сделать это сразу после участка.

Я обещаю маме позвонить ей и детям. Кристен понадобится поддержка. Несмотря на всё, через что она прошла, она любила Алека. Никто не вправе винить её, если она будет его оплакивать.

Я еще раз благодарю маму; она в последний раз подбадривает меня, прежде чем мы прощаемся и я завершаю звонок.

Я вскакиваю, вырываясь из полудремы, когда чувствую, как диван тяжело проседает под чьим-то весом. Мозолистая рука ложится мне на бедро, словно придерживая, чтобы я не дернулась от неожиданности, а мои веки начинают часто подергиваться, ослепленные ярким светом телевизора.

Когда я открываю глаза, то не сразу узнаю темный силуэт, устроившийся в моих ногах, но быстро понимаю — это он. Я узнаю его присутствие из тысячи других.

— Прости. Я не хотел тебя будить, — говорит он, мягко массируя кожу на моем бедре.

Его низкий, глубокий голос обдает жаром низ живота, и сердце в груди пускается вскачь. Это происходит почти машинально.

Я устало провожу рукой по лицу, протирая сонные глаза.

— Я не спала, — лгу я.

Мне кажется, я почти слышу его смешок в ответ на мою ложь.

Теперь, окончательно проснувшись, я вглядываюсь в его притягательные черты, освещенные белым светом экрана. Из-за этого освещения шрам кажется темнее и отчетливее, словно глубокая пропасть, пересекающая его щеку, но это делает его еще красивее.

На секунду я представляю этот момент так, будто это наш последний день вместе, прежде чем я потеряю его навсегда.

Я не готова сказать ему про ребенка прямо сейчас. Не раньше, чем запишусь в лабораторию и получу письменное подтверждение.

— Как всё прошло?

Его вопрос вырывает меня из раздумий. Я понимаю, что он спрашивает о сегодняшнем допросе. Последнем.

— Мне сказали, что Алека нашли мертвым в его машине. Почти пять граммов алкоголя в крови…

Делко осторожно приподнимает мои ноги и кладет их себе на колени, устраиваясь на диване поудобнее.

— Они считают, что это несчастный случай, — подытоживаю я.

Он кивает, но молчит, хотя я сгораю от желания спросить, что же произошло на самом деле.

Я приподнимаюсь на локтях, принимая полусидячее положение.

— Расскажи, как ты это сделал? Они убеждены, что он виновен в смерти Эндрю из-за шлема, который ты оставил. Я думала, ты совершил ошибку и они выйдут на тебя, но ты ведь всё спланировал заранее, верно?

Он откидывает голову на спинку дивана и закрывает глаза. Его большие пальцы начинают выводить круги на моих икрах, при этом он даже не смотрит на меня. Проходит несколько долгих секунд, прежде чем он соизволит ответить:

— Забудь об этой истории, Котенок. Всё кончено.

Я уже собираюсь возразить, но одного его сурового взгляда достаточно, чтобы я замолчала. Он без слов приказывает мне не настаивать.

— Я не хочу вкладывать тебе в голову образы, которые будут всплывать каждый раз, когда ты посмотришь на меня, — объясняет он с беспокойством. — Не думай больше ни о нем, ни о том, что могло случиться той ночью.

Я не знаю, что хуже: оставаться в неведении, рисуя в воображении самые жуткие сценарии, или рискнуть узнать правду и мучиться от этих видений до конца своих дней, навсегда изменив свое отношение к нему.

Хотя я прекрасно осознаю, что ему ничего не стоит отнять жизнь, его военное прошлое и тот факт, что я никогда не присутствовала при этих... казнях, делали эту информацию более-менее приемлемой.

Я киваю.

Возможно, так действительно будет лучше для нас обоих.

Это словно гора, свалившаяся с моих плеч. Какое-то чувство вины, которое я испытывала, ответственность, которую несла помимо своей воли.

Теперь, когда полиция больше не ищет убийцу Эндрю, когда мой отец навсегда вычеркнут из моей жизни, а мама сумела успокоить меня насчет этой внезапной беременности, я будто наконец могу дышать и сосредоточиться на себе, и только на себе.

Тем не менее, я не могу перестать беспокоиться о Кристен. Я пыталась связаться с ней много раз за последние часы, но ответа нет.

Сначала я подумала, что она сменила номер телефона, но она наверняка предупредила бы меня. Еще я боялась, что она, возможно, злится на меня за то, что я разрушила её семью, разлучила детей с отцом, а её — с мужем. Я даже хотела поехать в центр помощи, чтобы узнать, как она, рискуя показаться навязчивой. Я отказывалась верить, что всё могло пойти прахом после всего, что она вынесла — после всех её усилий и жертв.

Кристен и её дети заслуживают лучшего.

Потом я смирилась: она знает об Алеке, и ей нужно время.

Я оставила попытки достучаться до неё, втайне надеясь, что она сама даст о себе знать в ближайшее время. Мяч теперь на её стороне.

Но осознание того, что ты носишь в себе эмбрион этого неопределенного будущего, по-прежнему пугает. Тем не менее, у меня больше нет того ужасного, тяжелого и болезненного комка в животе, который преследовал меня месяцами. Потому что я знаю: на этот раз мама рядом, и мне больше нечего от неё скрывать.

Именно с этими мыслями я направляюсь в лабораторию в центре города, чтобы забрать результаты анализов.

Сара и Келисс хотели пойти со мной, но я отказалась — мне нужно прожить этот момент в одиночку. И без того тяжело, что Делко нет рядом, и я виню себя за то, что не делюсь этим с ним.

Я до сих пор ему не сказала. Предпочтя дождаться результатов, я хранила молчание и выдавала свою ужасную тошноту за проявление стресса перед экзаменами, отвечая на вопросы обеспокоенного Делко.

Но теперь я узнаю всё наверняка.

Я паркуюсь на стоянке лаборатории и иду прямиком к стойке регистрации.

— Мисс Саймон?

Я едва успела сообщить о своем приходе, как в зале ожидания появилась женщина.

Врач, которая брала у меня кровь, стоит у стойки, приветливо улыбаясь в своем безупречно белом халате. Она здоровается со мной, пожимая руку.

— Мы получили ваши результаты. Идите за мной.

Я следую за ней в её кабинет. Сажусь в тишине, ожидая вердикта.

— Что ж… вы совершенно точно беременны, поздравляю.

Я не двигаюсь, но внутри у меня всё содрогается. Я поджимаю губы, не в силах вымолвить ни слова, пока меня целиком поглощает неуверенность.

— Уровень ХГЧ составляет около 1 500 международных единиц на литр. Это гормон, вырабатываемый плацентой, — объясняет она, видя мой отсутствующий вид. — Если хотите, мы можем записать вас к акушеру-гинекологу на первое УЗИ.

Я бы всё отдала, чтобы мама была сейчас здесь. В конце концов, она акушерка по профессии.

Я киваю.

— На какое число можно записаться? — наконец спрашиваю я.

Я смотрю, как врач сверяется с календарем на мониторе, и надеюсь, что мама уже приедет к тому времени.

— Не раньше, чем через две недели. До четвертой недели еще ничего не будет видно, — объясняет она.

Я вздыхаю с облегчением. К тому времени мама наверняка будет в Штатах, и мне спокойнее от мысли, что я смогу разделить этот момент с ней. Мы назначаем дату за несколько дней до Рождества. Пойдет четвертая неделя моей беременности, и, по словам врача, плодное яйцо уже должно быть заметно.

Я забираю результаты, бережно прячу их в сумку и выхожу из кабинета.

Когда я покидаю лабораторию, телефон в сумке начинает звонить. Я дохожу до машины, достаю его и бегло смотрю на экран. Сердце подпрыгивает в груди, когда я вижу имя Кристен. Забираюсь в машину и беру трубку.

— Кристен?

Она отвечает не сразу. Я слышу всхлипы в трубке и легкое прерывистое дыхание.

— Ты… ты в порядке?

Я морщусь, как только слова срываются с губ. Глупый вопрос. Конечно, она не в порядке.

— Прости, что не отвечала на твои звонки, Скайлар, — наконец произносит она. — Ты, должно быть, знаешь про Алека?

Её вопрос — формальность. Она понимает, что мои бесконечные звонки за последние часы были попыткой узнать, как она после смерти мужа.

— Да. Полиция мне звонила.

Я вздыхаю, думая о том, что это из-за меня она в таком состоянии. Хранить молчание в такой ситуации тяжело. Чувствуешь себя самозванкой, лгуньей. Но я предпочитаю видеть её плачущей, чем избитой. От слез не умирают…

— Прими мои соболезнования, — наконец говорю я.

Она тихо благодарит меня, но мне трудно принять её благодарность. Смерть Алека не трогает меня. Было бы иронично, если бы это было иначе. В конце концов, я не помешала тому, что с ним случилось, и для сожалений уже поздно.

Если бы они вообще были…

— Через несколько дней будет кремация. Ты приглашена, разумеется. Я сообщу тебе дату, но я… я пойму, если ты не придешь.

— Я приду, — поспешно подтверждаю я. — Я буду там, Кристен.

Она благодарит меня со слезами в голосе и быстро вешает трубку.

Мне одновременно жаль её и досадно. Алек не заслуживает того, чтобы она так убивалась из-за него.

Осталось всего несколько недель подготовки до рождественских каникул и, наконец, экзаменационной семестровой недели.

Ходить на последние лекции этого семестра и усердно заниматься стало намного проще. Я даже могу сказать, что скучала по этому.

Дни я провожу в университетской библиотеке вместе с Сарой и Хелисс, просматривая конспекты, а вечера посвящаю составлению карточек для подготовки. Это похоже на возвращение к моей нормальной студенческой жизни — до такой степени, что иногда я почти забываю о Делко.

Но он понимает.

Он понимает, что сейчас учеба для меня важнее всего. И хотя мы видимся не так часто из-за его работы и моей зубрежки, он удивительно сильно мне помогает, когда я использую его два выходных в неделю, чтобы заниматься у него дома.

Он кормит меня, когда я забываю поесть, ослепленная своими карточками; заставляет всё бросить, когда я сама не замечаю, что слишком вымоталась, чтобы продолжать; и просто дарит мне компанию своим присутствием — молчаливым, конечно, но всё же присутствием.

Он будто невидимая тень вокруг меня, следит за тем, чтобы создать тишину и идеальные условия для работы.

Он даже не прикасался ко мне несколько дней. По крайней мере, не надолго — кроме невинных ласк. И я подозреваю, что иногда он мастурбирует за моей спиной, в душе или посреди ночи...

Эта мысль заставляет меня улыбнуться, но, возможно, я просто фантазирую.

Я меряю шагами гостиную, пытаясь запомнить записи на карточках, которые отчаянно копятся в моей руке. Каждая из них — тема, которую я стараюсь усвоить уже несколько дней. Сосредоточившись на заметках, я не слышу, как открывается входная дверь, и вздрагиваю от неожиданности, когда она хлопает за моей спиной.

В прихожей стоит Делко, рука на ручке двери.

Я решилась дать ему дубликат ключей, но это вовсе не значит, что он стал предупреждать меня о своих визитах.

Непроизвольная улыбка появляется на моих губах, когда он идет ко мне. Я уже собираюсь спросить, что он здесь делает — в это время ему полагается быть в своей столярной мастерской. О существовании этой мастерской я узнала всего пару дней назад во время одного из разговоров в постели.

Но я не успеваю вымолвить ни слова: его губы накрывают мои. Его тело врезается в моё, и я понимаю причину его прихода, когда чувствую, как его возбуждение упирается мне в живот через джинсы.

Неужели он правда бросил работу ради этого?

Я отстраняюсь от его губ, чтобы опустить взгляд на выпуклость у него между ног, и пытаюсь мягко его оттолкнуть. Но его пальцы обхватывают мой подбородок и силой поднимают голову, позволяя ему снова впиться в мои губы и притянуть меня еще ближе. Я стону, когда его язык пытается коснуться моего.

— Я соскучился, — ворчит он мне в губы.

От этих слов сердце подпрыгивает в груди, а внизу живота разливается тепло. Я собираюсь пошутить, что мы и так видимся каждую неделю, но он прав. Мы видимся, но толком не бываем вместе. И я тоже по нему скучала.

— Мне нужно заниматься, — напоминаю я ему.

Он бросает взгляд на карточки, которые я всё еще крепко сжимаю в руке, забирает их и небрежно кидает на кофейный столик рядом.

Его рот снова пытается поймать мой, но я мешаю ему, приложив пальцы к его губам. Одним взглядом я молча отчитываю его.

Мышцы его челюсти напрягаются — я чувствую, как он от разочарования стискивает зубы, прижимаясь к моим пальцам. Решившись, он наклоняется, чтобы поднять карточки, но отдает их не сразу. Он изучает их, не говоря ни слова, а затем его взгляд встречается с моим.

— Три вопроса, — предлагает он. — Одна ошибка — и я оставляю тебя заниматься. Ответишь на всё — я остаюсь на ночь.

Он рычит своё предложение глубоким, требовательным голосом. Робкая улыбка растягивает мои губы. Разумеется, я хочу этого не меньше него. Поэтому я соглашаюсь кивком и терпеливо жду первого вопроса.

Он не торопясь читает первую попавшуюся карточку. Я понятия не имею, какую тему он просматривает. Затем он выпрямляется.

— Три типа неврозов.

Легкотня. Я отчетливо вижу этот список в своей голове. Всего их пять, и он был слишком добр, попросив всего три. Ответ сам слетает с языка:

— Фобический невроз, травматический невроз и обсессивный невроз.

— Снимай свитер.

Я вскидываю бровь. Должно быть, это моя награда за правильный ответ. Буду выглядеть «очень мило», если завалю последний вопрос, оставшись в одних трусах.

Я подчиняюсь и без лишних слов снимаю кофту, позволяя ей упасть на пол. Кончики моих набухших сосков гордо указывают в его сторону. Его взгляд на мою грудь вызывает у меня восхитительную дрожь, и я чувствую, как белье становится влажным. Замечаю, как спазм пробегает по его телу.

Он переводит взгляд на вторую карточку, а затем снова на меня.

— Какие стадии развития ребенка выделил... — он мельком сверяется с карточкой, позабыв окончание вопроса после того, как бесстыдно пялился на мою грудь. —...Фрейд.

Я морщусь от этого вопроса. Это не самая моя любимая тема, хоть она и интересная. То, как Фрейд назвал эти «стадии развития», весьма спорно и довольно противно. Тем не менее, они знамениты именно из-за своей противоречивости. Было бы позором для будущего психолога не знать их назубок.

— Эта тема немного тошнотворная, предупреждаю, — замечаю я. — Первая стадия — оральная. Ребенок познает мир через рот до восемнадцати месяцев. Всё пробует на вкус, — шучу я.

Мой ответ вызывает у него легкую улыбку, пока он следит за моим объяснением по карточке.

— Вторая — анальная стадия, — я морщусь, а он вскидывает бровь, бросая на меня недоверчивый взгляд.

Да, я знаю. Фрейд тот еще чудак.

— Ребенок учится чистоплотности до трех лет и постепенно перестает ходить в подгузник, — поясняю я.

Он кивает, сверяясь с ответом.

— Третья — фаллическая стадия... Или Эдипов комплекс.

На этот раз он даже не морщится. Кажется, он начинает понимать ход мыслей этого психоаналитика с его сомнительными интерпретациями.

Я продолжаю:

— Ребенок осознает свой пол и различия между девочками и мальчиками до пяти лет.

Всерьез погрузившись в объяснение, я почти забываю о своей обнаженной груди и нарастающем возбуждении. Даже Делко кажется искренне заинтересованным в психологии ребенка. Это заставляет меня тихо улыбнуться, пока я продолжаю:

— На этой стадии появляется форма детской мастурбации... Гм, и именно в этот период детства развивается своего рода Эдипов комплекс.

Насмешливая улыбка кривит губы Делко, пока он всё еще пробегает глазами по моей карточке, проверяя ответы. Подозреваю, он прекрасно понимает, о чем речь. Я не обращаю на это внимания и продолжаю свою «зубрежку». Я осознаю, что получаю от этого гораздо больше удовольствия, когда учеба превращается в игру, а он так внимательно меня слушает.

Я не отступаю.

— Ребенок хочет быть единственным, кого любят родители, и боится, что его перестанут любить, когда видит чувства, которые они испытывают друг к другу, — объясняю я. — Он начинает конкурировать с родителем того же пола, стремясь остаться единственным объектом любви для родителя противоположного пола. Он преодолевает этот комплекс, лишь когда осознает, что любовь родителей друг к другу не заменяет и не уменьшает их любовь к нему.

Мои руки, не в силах сдержаться, крепко сжимают мой живот, оказавшийся зажатым между нашими телами. Я резко отдергиваю их, словно само прикосновение причинило мне физическую боль, и механически слежу за реакцией Делко. После того как я коснулась его эрекции, он бросает на меня испепеляющий взгляд. Но в итоге он кивает в знак согласия, ничего не подозревая. Он переворачивает мою карточку, ожидая продолжения.

— И последняя, генитальная стадия, наступает в подростковом возрасте. Секс перестает быть просто источником любопытства, он становится источником удовольствия, — мурлычу я, обвивая его шею руками, чтобы еще глубже раствориться в нем, словно одной близости нам мало.

Взгляд, который он бросает на меня в этот момент, безошибочен. Я дала отличный ответ, и он обещает награду.

— Сними джинсы.

Его команда обдает мой живот жаром, и я чувствую, как становлюсь еще влажнее. Я подчиняюсь: расстегиваю джинсы и нетерпеливо сбрасываю их вниз. Заодно снимаю и носки, оставляя всё на полу. На мне остаются только трусики; я буквально сгораю от нетерпения избавиться и от них, пока его глаза пристально и голодно изучают меня. В глубине души я знаю: я бы никогда не отпустила его, независимо от того, учусь я или нет. Он с трудом отрывается от созерцания моего почти обнаженного тела и возвращается к моим записям, нетерпеливо пролистывая их.

Внезапно он останавливается. Его взгляд теперь трудно истолковать, в нем сквозит опасность — молчаливое предупреждение.

— Это интересный вопрос… — бормочет он, и его голос становится заметно глубже.

Я сглатываю, с трудом переводя дыхание.

— Дай мне определение… одержимости.

Это слово в его устах звучит до абсурда эротично. Мой клитор пульсирует, а живот скручивает спазмом желания. Мне приходится сжать бедра, чтобы унять бешеное сердцебиение, которое, кажется, переместилось в эту чувствительную зону. Я сосредотачиваюсь, пытаясь подобрать слова и выстроить предложения. Я знаю ответ. Я месяцами изучала эту тему, и мне нравилось, что образ этого мужчины присутствовал в моей голове с каждым написанным словом.

— Это… это чрезмерная, навязчивая мысль, от которой человек не может избавиться, — начинаю я. — Когда помыслы вращаются вокруг любимого человека, одержимость становится фазой процесса влюбленности. За объектом следят, за ним наблюдают, поведение становится безудержным, чрезмерным… в жизнь любимого человека вторгаются. Без ограничений.

Я еще далеко не закончила. Я могла бы говорить об этом бесконечно, восхищаясь его безумием и наслаждаясь тем, что являюсь его единственным центром мира.

— Это опасно. Это смертельно. И некоторые заплатили за это высокую цену…

Да, я могла бы рассуждать об этом всю ночь, но этот собственнический взгляд, который он внезапно бросает на меня, лишает меня дара речи и парализует. В следующую секунду он рывком вскидывает меня себе на плечо, и я издаю короткий вскрик от неожиданности. Я отчаянно цепляюсь за его шею, пока он выходит из гостиной.

Одной рукой он крепко держит меня за бедра, не давая соскользнуть. Другой — нежно массирует мои ягодицы, даже оттягивая край трусиков в сторону, полностью обнажая кожу.

— От тебя пахнет желанием за милю, — рычит он.

Я хихикаю, чувствуя, как внутри всё затапливает влагой, пока он несет меня по коридору к моей спальне.

Да, я могла бы говорить об этом вечно, но этот его взгляд лишает слов. Я чувствую, как он нежно целует мою обнаженную плоть, с удовольствием прижимая ладонь к моему телу. Его кончики пальцев подбираются всё ближе и ближе к самому сокровенному входу. Это странно… Впервые волна чистого удовольствия захлестывает меня от стимуляции в этом месте. Это одновременно пугает и возбуждает меня до предела.

Делко открывает дверь моей спальни и позволяет мне упасть на кровать. Я мягко пружиню на матрасе, и он, не теряя ни секунды, снимает последнюю преграду, отделяющую мою интимную зону от его опасно пылающего взгляда. Стоило ему стянуть с меня трусики, как я, жаждущая большего, бросаюсь к его ширинке. Я расстегиваю его джинсы и спускаю их вместе с бельем. Вскоре за ними летит и его футболка.

Мои глаза горят желанием, когда я ощупываю его сильное тело. Мои ладони с любовью ласкают холмики и впадины его твердого живота, прежде чем опуститься ниже, между бедер. Одной рукой я обхватываю его тяжелый, толстый член. Пальцы с трудом смыкаются на нем, но этого достаточно, чтобы почувствовать мощный, быстрый пульс, бьющийся в его венах. Я прижимаю его к его же животу, медленно проводя языком по всей длине: от тяжелых яичек до налитой фиолетовой головки.

Делко замер, неподвижный, как скала; его челюсти сжаты от предельного напряжения эрегированного тела. Только его член бешено вздрагивает при каждом моем прикосновении к чувствительной уздечке. Его рука вплетается в мои каштановые волосы на затылке и на мгновение мягко отстраняет меня. Я покорно подчиняюсь. Другой рукой он обхватывает свой член, поднося головку к уровню моих глаз. Тонкая струйка предэякулята показывается из уретры, замирая в воздухе.

— Посмотри на это.

И я смотрю. Не могу оторвать глаз.

Делко слегка сжимает головку пальцами, и еще больше влаги выступает перед моим жаждущим взором. Я закусываю губу от этого эротичного зрелища; мне кажется, что я сама теку в унисон с ним. Ощущение такое, будто всё внутри переполняется.

— Посмотри, как он тебя хочет, котенок, — шепчет он.

Я улыбаюсь, прерывисто дыша.

— Я тоже его хочу.

Он отпускает свой блестящий, набухший член, чтобы поймать каплю предсеменной жидкости кончиками пальцев, не давая ей упасть на пол. Он осторожно снимает её с уретры, и я инстинктивно открываю рот. Его липкие пальцы погружаются мне в рот, оставляя выделения на моем жаждущем языке. Я сосу его пальцы, пока не перестаю чувствовать едкий, мускусный вкус его сока.

Он вынимает руку и снова подставляет мне себя, проводя головкой по моим полным губам и мягко надавливая на затылок, умоляя принять его. Что я и делаю без колебаний. Я забираю его в рот целиком и стону, чувствуя, как он заполняет меня до предела, почти заставляя задыхаться. Я так скучала по этому ощущению... Его рука теперь не держит, а нежно гладит мои волосы, пока я начинаю медленный, размеренный минет. Я обхватываю основание его члена, мастурбируя ту часть, которую не могу проглотить.

От этих повторяющихся движений скапливается много слюны; я позволяю ей стекать по стволу, щедро распределяя её пальцами. Он быстро становится скользким, сосать его становится легче, и комнату наполняют непристойные, провокационные звуки. Делко наклоняется надо мной, проводя своей огромной ладонью по моей спине, добираясь до моей тоскующей вагины. В этот момент он толкается глубже, заполняя мое горло так сильно, что у меня перехватывает дыхание. Мышцы моего лона автоматически сокращаются от прикосновения его пальцев, скользящих по влажным губам.

Я слегка вздрагиваю, когда он шлепает меня по ягодице, и его член выскальзывает из моего рта. Свободной рукой он быстро перехватывает его, поддразнивая, заставляя меня снова потянуться к нему. Его пальцы возобновляют томные ласки: от пульсирующего клитора до самого ануса. Из меня вырывается стон, тут же приглушенный его членом, и ладонь снова увесисто опускается на мою ягодицу.

— Ты вся мокрая, — выдыхает он. — Я хочу взять тебя прямо сейчас…

Его внушительный член закрывает мне рот, не давая ответить, но я сама широко раздвигаю бедра под его хищным взглядом. Моя киска бешено пульсирует, жаждая растяжения и наполнения до самых глубин. Мое сердце замирает каждый раз, когда его пальцы медлят у входа. И когда они, наконец, проникают внутрь, я стону прямо в него, чувствуя восхитительное жжение от этого вторжения. Пальцы на моих ногах поджимаются, живот напрягается. Я закрываю глаза и сосу его еще сильнее, свободной рукой лаская его яички, покрытые моей слюной.

Я наслаждаюсь каждым его движением, чувствуя, как удовольствие концентрируется в пылающий комок глубоко внутри меня.

Напряженная и восхитительно скованная, я словно ослепла и оглохла от наслаждения, которое разрывает меня на части. Больше ничего не имеет значения, кроме избавления, которое, я чувствую, уже совсем близко.

И вот, когда я начинаю стонать громче, а мои бедра дрожат, чувствуя, что удовольствие вот-вот взорвется, Делко внезапно вырывает пальцы из моего горячего и влажного лона, лишая меня той ослепительной вспышки, что уже готова была пронзить всё тело.

Оргазм испаряется, и его член выскальзывает из моего рта, позволяя мне перевести дух. Я слегка откашливаюсь, не забыв бросить на него яростный взгляд.

Его пальцы всё еще касаются моего пола, когда он отвечает мне насмешливой улыбкой, а затем перемещается к тому самому запретному входу, очерчивая его контур так, что я вздрагиваю от предвкушения и страха.

— Я возьму тебя в задницу, Котенок.

Я ожидала, что эти слова оттолкнут меня. Но, как ни странно, этого не происходит. Его слова пугают меня так же сильно, как и возбуждают. Особенно когда в голове всплывает образ его огромного члена внутри меня. Мой взгляд невольно приковывается к тому, что находится между его бедер, и сердце пускается вскачь.

— Мне безумно нравится твой член… но он никогда туда не поместится.

— Всё здесь принадлежит мне, — шепчет он, снова погружая пальцы в мою киску, словно иллюстрируя свои слова. — Значит, поместится.

Не отрывая взгляда от его глаз, я медленно киваю. Он может делать со мной всё, что угодно, и он это знает.

Почувствовав мою покорность, Делко наконец вводит средний палец в мой анус. Я напрягаюсь и стону от дискомфорта, вызванного этим новым и пугающим ощущением.

— Расслабься, — приказывает он, прежде чем выйти и войти снова, уже чуть глубже.

Его дыхание на моей спине заставляет меня дрожать, и я заставляю себя расслабиться, чтобы полностью прочувствовать то, что он со мной делает. Его палец скользит удивительно легко, смазанный моим же возбуждением. Он входит и выходит в размеренном темпе, постепенно увеличивая чувствительность моего отверстия. Я стону в ритм его толчкам, чувствуя, как зарождается совершенно новое удовольствие.

Но я хочу большего.

— Трахни меня туда… — умоляю я, тяжело дыша.

Он удовлетворенно рычит на мою просьбу, явно не ожидая, что я буду так открыта идее отдать ему ту часть себя, которую еще никогда не исследовала. Но мне нужно подготовиться, если я хочу принять его без особого труда, и он это понимает.

Его палец выскальзывает из меня, когда он выпрямляется во весь рост.

— На живот.

Его приказ хлестко звучит в воздухе, и я нетерпеливо подчиняюсь. Он хватает одну из моих подушек и подкладывает её под меня, чтобы приподнять таз. Пока я лежу с отставленной попкой, его рука проходит по изгибу моей спины, прежде чем сжаться на одной из ягодиц. Я глубоко вдыхаю, чувствуя его взгляд на этом месте, ставшем чувствительнее, чем обычно.

Наконец он отпускает меня и отходит к прикроватной тумбочке, доставая оттуда фаллоимитатор — бледную копию самого себя, — которым мне еще не доводилось пользоваться.

Я инстинктивно выгибаюсь в ожидании того, что сейчас произойдет, и ерзаю от нетерпения, когда Делко возвращается к моей спине. Он снова нежно ласкает мои полные ягодицы, прежде чем раздвинуть их, и я ощущаю твердость силиконовой головки у своей плоти.

Я вздрагиваю, когда он плюет мне между ягодиц и вводит фаллоимитатор в мою влажную киску, чтобы смазать его. Его большой палец описывает маленькие круги у моего сжатого отверстия, а затем проникает внутрь. Дыхание учащается — удовольствие снова начинает копиться внизу живота. Я больше не могу терпеть.

— Возьми меня, — повторяю я голосом, приглушенным одеялом.

После еще нескольких движений Делко убирает палец и вынимает искусственный член из моей киски, приставляя его к анусу.

— Готова?

Я слышу улыбку в его голосе. Я дважды умоляла его взять меня, а он всё равно находит способ убедиться, что я действительно этого хочу. Я торопливо киваю, задыхаясь от нетерпения.

Затем искусственная головка упирается в мою узкую дырочку и начинает медленно давить. Дыхание перехватывает, когда он продвигается внутрь, болезненно растягивая стенки. Уткнувшись головой в матрас, я пытаюсь ловить ртом воздух, вцепившись пальцами в простыни. Я вся сжалась вокруг этого предмета, который, кажется, бесконечно растягивает меня, вызывая жгучую боль, разливающуюся по телу. Я боюсь представить, что будет, когда настанет очередь самого Делко.

Я чувствую, как он нависает над со мной, осыпая поцелуями мою спину, а затем замирает, давая мне привыкнуть к вторжению. Постепенно я расслабляюсь, восстанавливаю дыхание и начинаю сама двигаться на нем, пытаясь вернуть утраченное наслаждение.

Делко возобновляет медленные движения, проникая всё глубже, растягивая моё кольцо и не переставая целовать меня. Я стону от неловкости, боли и удовольствия одновременно, позволяя любопытству вести меня за собой.

— Ты отлично справляешься, — шепчет он мне в шею, и я лишь вздыхаю в ответ. — Продолжай в том же духе, Котенок.

Постепенно вторжение становится более мягким и легким. Я снова могу сосредоточиться на новом приливе удовольствия, от которого моя киска сводит судорогой от желания. Мой клитор буквально горит от ревности из-за того, что его забросили ради этого запретного входа, и я чувствую — я готова.

Я хочу большего.

Я хочу его живой член — горячий, тяжелый и властный.

Я хочу его тело внутри своего. Его кожу против моей.

Удовольствие нарастает и сгущается внизу живота по мере того, как я рисую это в своем воображении; я начинаю тяжело дышать. Этот фаллоимитатор приучает мой анус к подобному обращению и готовит его к вторжению Делко — куда более внушительному, — но именно его я хочу чувствовать в самой глубине.

— Пожалуйста, иди ко мне, — умоляю я. — Войди в меня.

Делко слышит мою мольбу. Он целует меня в последний раз, прежде чем извлечь искусственный член из моего тела. Дрожь наслаждения пробегает по позвоночнику, когда я чувствую себя пустой и такой открытой для него. Я нетерпеливо подставляю ему свою попку. Его взгляд прикован к месту, которое он жаждет — вожделеющий, лихорадочный взгляд.

Всё это время я пользуюсь тем, что его член зажат между моих бедер, и ласково трусь об него, как кошка в течке. Моя промокшая плоть покрывает его естественной смазкой, готовя к тому, чтобы он овладел мной. Когда он наклоняется над со мной, чтобы добраться до моего уха, его головка задевает вход в анус. Живот скручивает спазмом.

— Кричи, если будет больно.

Я поспешно киваю, чтобы больше не оттягивать этот момент. Но я не буду кричать. Даже если боль накроет меня, я приму его в свое нутро любой ценой. Мне это нужно…

Наконец он осторожно надавливает, и его головка входит в меня — сначала без особого сопротивления. Я закрываю глаза, на несколько секунд наслаждаясь его присутствием, а затем начинаю двигаться навстречу, побуждая его пройти дальше. Его не нужно просить дважды: его член проникает еще на несколько сантиметров — достаточно, чтобы встретить первое серьезное препятствие. Мои мышцы инстинктивно напрягаются, пытаясь ограничить боль, но я заставляю их расслабиться, чтобы принять его диаметр, куда более внушительный, чем у его бледной силиконовой копии.

Делко расценивает мое молчание как одобрение и продолжает прокладывать путь силой. Мои кулаки впиваются в простыни, я задыхаюсь от жжения и растяжения. Но мне это чертовски нравится — чувствовать его в себе. Кажется, что он вот-вот разорвет меня, но я зажмуриваюсь, покорно принимая всё, что он мне дает.

Я слышу его стоны, пока мой узкий, впервые потревоженный канал обхватывает его член. Но он не останавливается, подгоняемый моими вздохами, пока мое тело внезапно не всасывает его целиком. Его таз с силой бьется о мои ягодицы, и из меня вырывается крик — скорее от изумления, чем от боли, — когда я чувствую его полностью похороненным в своем животе.

Мое тело сжимается от неожиданности, пытаясь отторгнуть это чужеродное тело, которое заполняет меня куда сильнее, чем игрушка. Делко замирает у меня за спиной, а я хочу чувствовать, как он движется, меняя меня изнутри, чтобы я идеально ему соответствовала. Я слегка сжимаюсь, побуждая его к действию, и слышу его рык, когда мои стенки сдавливают его. Его член вздрагивает в ответ, но он остается неподвижным, словно давая мне привыкнуть к своему внезапному присутствию. Мой вскрик, должно быть, встревожил его сильнее, чем следовало.

— Трахни меня, Делко… — молю я, задыхаясь.

Его дыхание учащается, и когда он снова наклоняется, чтобы его губы коснулись моего уха, я почти теряю сознание, чувствуя, как он проваливается еще глубже.

— Люблю, когда ты говоришь мне, чего хочешь, Котенок, — шепчет он низким, глубоким голосом, охрипшим от желания. — И я обожаю давать тебе то, что ты хочешь.

С этими словами он выходит наполовину — даря мне первые ощущения этого запретного акта — прежде чем вернуться и резким, грубым толчком бедер снова раздвинуть мою плоть. Я хотела бы кричать от восторга, но голос застревает в горле.

Затем он повторяет это снова.

Он начинает ритмичные, мощные движения в моем пылающем отверстии. Боль никогда не приносила мне столько блага, сколько в этот момент, пока его толчки сотрясают мое тело и бесцеремонно врываются в меня. Каждый из них посылает волну благолепия и неги, вырывая из меня стоны, которые я больше не в силах контролировать.

Мои груди прижаты к матрасу, моя попка в его полном распоряжении. Делко трахает мое тело так, будто оно целиком принадлежит ему, и наслаждение аккумулируется в животе, в той самой стратегической точке между моих бедер.

— Делко, Делко, Делко… — я стону его имя, так мне хорошо.

И мои призывы заставляют его ускориться. Его толчки становятся всё более яростными. Он буквально разрушает меня изнутри, и я готова поклясться, что он смещает всё в моем теле. Его хрипы и рычание сливаются с моими стонами. Удовольствие растет между моих бедер, покрывая кожу тонкой пленкой пота, невыносимо пытая мои эрогенные зоны.

Я понимаю, что развязка близка, и жду лишь точки невозврата. Мое дыхание становится прерывистым. Мои стоны больше не поспевают за ритмом его сокрушительных толчков.

И тут наслаждение взрывается в моем животе — я кончаю первой. Мое тело вытягивается в струну, бедра начинают дрожать, когда волна жара и блаженства накрывает меня целиком. Оргазм захватывает меня со всех сторон, пробегает по ногам, обжигает тело, заставляя голову кружиться. Все мои мышцы сокращаются, пока я выкрикиваю свой экстаз в ритме спазмов, которые душат его член, требуя его семени.

Его плоть вздрагивает внутри меня, когда его яички сокращаются, стимулируемые моим собственным оргазмом, чтобы излиться в мой анус. Он кончает вслед за мной, опустошаясь несколькими горячими, густыми струями, тяжело дыша, как зверь, после каждой из них.

Мне кажется, что я проспала всего несколько минут, когда в дверь настойчиво постучали. Но когда я бросаю измученный взгляд на радио-будильник, он показывает всего семь часов утра.

Я хмурюсь, осознавая, что наступило следующее утро. Прошло несколько часов, а я ни разу не проснулась. Я чувствую, как краснею, понимая: то, что сделал со мной Делко вчера днем, определенно приложило к этому руку.

Я приподнимаюсь и чувствую, как он шевелится у меня за спиной, крепче сжимая свои тяжелые руки вокруг моего тела, не давая мне окончательно уйти.

— Ты кого-то ждешь? — бормочет он хриплым, прокуренным сном голосом.

Я качаю головой, всё еще пребывая в тумане.

— Нет, никого. Еще слишком рано…

Когда стучат второй раз, уже более настойчиво, Делко напрягается и мгновенно вскакивает с постели, совершенно проснувшись. Я открываю глаза, видя его спешку. Наблюдаю, как он быстро натягивает боксеры, а затем джинсы, чтобы прикрыть наготу, прежде чем открыть дверь спальни и лично проверить, что происходит.

— Не двигайся, — приказывает он мне, закрывая за собой дверь.

Я киваю и сглатываю, внимательно прислушиваясь к тому, что происходит по ту сторону. Ума не приложу, кому понадобилось стучать ко мне в такой час. Сосед? Полиция? От последней мысли сердце уходит в пятки. Я думала, что с этим наконец покончено…

Я слышу, как Делко открывает входную дверь, а затем доносятся голоса. Обрывки начала разговора долетают до меня, но я не могу разобрать смысл.

— Скайлар?

Меня зовут из гостиной. Мое сердце подпрыгивает в груди от этого голоса — женского, знакомого… Голоса, который я не слышала целую вечность, разве что по телефону или видеосвязи.

Я отбрасываю простыни и соскакиваю с кровати. Слезы подступают к горлу и застилают глаза, пока я в спешке натягиваю трусики и футболку, чтобы выбежать к ней.

Я стремительно выхожу из спальни и вижу свою маму в гостиной, окруженную сумками. Делко стоит рядом с ней с голым торсом, ни капли не смущаясь. Но не она бросается ко мне в объятия первой. Тяжелая лохматая туша берется из ниоткуда и прыгает на меня, едва не сбивая с ног.

Спуки!

Я не могу сдержать смех, позволяя слезам катиться по щекам. Я даже не пытаюсь их вытирать — Спуки делает это за меня парой неловких и поспешных движений языка. Мне приходится откидывать голову, больно вытягивая шею, чтобы его язык случайно не оказался у меня во рту.

Я энергично чешу его за ушами, пытаясь выпрямиться, чтобы обнять маму. Мой пес следует за мной по пятам. Я впитываю запах мамы, чувствую утешительное тепло ее тела и ее ласковые руки, обнимающие меня. Кажется, я еще никогда не прижимала ее к себе так крепко, как сегодня, и только сейчас осознаю, как сильно мне ее не хватало. Несколько месяцев без возможности увидеть, почувствовать или коснуться ее — такого не было никогда, пока я не решила закончить учебу здесь, в Штатах.

Мои слезы продолжают литься, заливая ее свитер на плече. Но мне не грустно — вопреки слезам, мое лицо озаряет широкая улыбка. Я отстраняюсь, чтобы получше разглядеть ее. Она стала еще красивее с того дня, как мы расстались. Ее глаза блестят так же, как и мои, но она сдерживает слезы лучше. Она мягко вытирает мои щеки большими пальцами и молча утешает меня своей улыбкой.

— Я думала, ты приедешь только на следующей неделе, на рождественские каникулы, — напоминаю я ей. Я не ожидала увидеть ее так скоро.

— Я решила, что сейчас я тебе нужнее здесь, — объясняет она, и в ее голосе слышится подтекст. Я прекрасно понимаю, что она говорит о моей внезапной беременности. Честно говоря, она приехала как нельзя вовремя.

Я киваю, бросая неуверенный взгляд на Делко. Он смотрит на меня — мрачный и сосредоточенный. И тут я осознаю, что он не понимает ни единого слова из того, что мы говорим. Мама прослеживает за моим взглядом и снова поворачивается ко мне.

— Это он?

Я снова киваю, не скрывая улыбки. Я даже чувствую, как горят мои щеки, когда наконец представляю его ей.

— Очень красивый парень.

Я знаю.

Я издаю смешок и отвожу взгляд от ее понимающего вида, внезапно не зная, куда себя деть. Затем мои глаза снова встречаются с глазами Делко.

Кажется, он внезапно замкнулся в себе, прекрасно понимая, что речь идет о нем. Он будто в миллионах световых лет от этого момента, потерянный в своих самых мрачных и преследующих мыслях. Мое хорошее настроение медленно угасает, и я закусываю губу от чувства вины, предполагая, что ему неприятно быть темой нашего разговора, не понимая при этом ни слова. Мысль о том, что он может подумать, будто мы открыто смеемся над ним прямо у него под носом на нашем языке, пронзает меня. Это разбивает мне сердце и болезненно сдавливает грудь.

Всё совсем не так, и я не хочу, чтобы он даже допускал подобное. Я знаю, что шрам, пересекающий его лицо, стал бременем всей его жизни после того, что случилось с ним и его семьей. И я ни в коем случае — никогда — не хочу давать ему повода почувствовать, что это всегда будет преградой или препятствием в отношениях.

Я сама его раскрыла — силой. Я сорвала с него маску, столкнула его лицом к лицу с демонами, а значит, на мне лежит ответственность за его комплексы. Я должна сделать так, чтобы его шрам не был проблемой. Он идеален. И меня убивает, что он может в этом сомневаться, просто из недоверия ко мне и словам, которых он не понимает.

Я делаю глубокий вдох, чтобы подавить панику, и отхожу от мамы. Приближаюсь к Делко и доверчиво прижимаюсь к его руке; он смотрит на меня, но не реагирует.

— Делко, — тихо зову я его. — Познакомься, это моя мама, Изабель.

Но Делко даже не смотрит на нее. Он продолжает пристально смотреть на меня, застыв, словно всё еще не избавился от своих мучений. И я виню себя еще больше…

— Она считает, что ты само совершенство… — шепчу я ему, стараясь успокоить.

В этот момент я сама не знаю, мама это так считает или я нахожу его великолепным. Но мое признание что-то пробуждает в нем. Он наконец реагирует; его кадык дергается, когда он сглатывает. На лице не появляется улыбка, но его глаза говорят за него.

Наконец он поднимает голову на маму и протягивает руку для рукопожатия.

— Ты можешь называть меня Иза, — мама тепло улыбается ему.

— Делко.

Когда их руки смыкаются, всё внезапно становится реальным. Словно наши отношения выходят на новый уровень, и он больше не мой тщательно охраняемый секрет. Теперь он — полноценная часть моей жизни; он стал достаточно важен, чтобы быть представленным маме.

Он больше не тот незнакомец: не тот пугающий и навязчивый сталкер, каким был для меня в самом начале. Нет, в этот момент он — всё, чего я желаю больше всего на свете. Раньше у меня была только мама. Теперь у меня есть и он.

И этого мне достаточно.

Быстро познакомившись с моей мамой — и моим псом — Делко был вынужден поспешно уйти, так как этим утром ему нужно было на работу. Я почти забыла, что его здесь быть не должно, но он, очевидно, был не готов ждать выходных, чтобы насладиться моим обществом…

Сегодня я не пошла к Саре и Келисс в университетскую библиотеку на наши занятия. Мне казалось неправильным бросать маму, раз уж она сделала мне такой сюрприз и приехала поддержать лично. И, какие бы оправдания я ни искала, мне просто-напросто не хотелось от нее уходить.

Тем не менее, телефон, вибрирующий в руке, напомнил мне об обязательствах. Одного взгляда на экран блокировки хватило, чтобы увидеть сообщение от Кристен. Это был адрес, который я не узнала.

Затем в голове словно лампочка зажглась, и я поняла, что это адрес крематория. Я хлопнула себя ладонью по лбу. Совершенно забыла о кремации своего родителя и даже словом не обмолвилась об этом матери. Я повернулась к ней, слегка встревоженная, а она уставилась на меня, как олень на свет фар мчащегося поезда.

Сначала я подумала предложить ей пойти со мной, но засомневалась: примет ли Кристен бывшую жену своего покойного мужа на его похоронах? С другой стороны, я плохо представляла, как пойду туда без женщины, которая знала его гораздо лучше меня… Кристен поймет.

— Ты не хотела бы пойти со мной сегодня на похороны Алека?

Ее глаза округлились от удивления, а затем сузились от непонимания. Она машинально скрестила руки на груди, явно недовольная.

— Скай…

Я знаю этот тон — она собирается прочитать мне нотацию. Я поспешила вмешаться, пока она не начала меня упрекать, и подняла руки в примирительном жесте.

— Я знаю! — перебила я её. — Мне следовало сказать тебе раньше. Но Кристен предупредила меня совсем недавно, а твой приезд не планировался так скоро…

Ее суровые черты лица смягчились, плечи расслабились. Она вздохнула, заправляя прядь волос за ухо. Поставив руки на бедра, мама обвела взглядом мою квартиру, погруженная в свои мысли и обдумывая мое неожиданное предложение.

Я бы вполне поняла ее отказ. Спустя столько лет она могла быть не готова отдавать последнюю дань уважения своему жестокому бывшему мужу или просто чувствовала бы себя не в своей тарелке.

Но мне нужно, чтобы она пошла со мной и была рядом в этот момент. У нее гораздо больше прав присутствовать там, чем у меня; она лучше поймет, через что пришлось пройти Кристен за все эти годы, и сможет найти правильные слова, чтобы утешить ее. Я же буду неспособна на это, зная, что на самом деле случилось с ее мужем, и сознавая, что я, пусть и против воли, приложила к этому руку.

После долгих раздумий мама наконец снова вздохнула и согласилась.

Пока мы искали подходящие наряды, время пролетело, и в крематорий мы приехали с небольшим опозданием. Парковка была пуста, если не считать двух припаркованных машин. Поскольку вход с животными запрещен, Спуки пришлось оставить в автомобиле, где он вовсю наслаждался работающим обогревом. Маленький везунчик.

Табличка в вестибюле подтвердила, что мы не ошиблись адресом: портрет Алека, под которым значилось его полное имя, дата и время кремации, а рядом — стрелка, указывающая на зал, где проходила церемония. Я бросила неуверенный взгляд на маму; ее лицо внезапно стало непроницаемым. Она была в таком же «восторге», как и я, снова видя это лицо, виновное в стольких годах наших несчастий.

Мы вошли в практически пустой зал. Лишь бесконечные ряды черных пустых складных стульев стояли перед небольшой сценой с трибуной и встроенным микрофоном. Рядом с трибуной возвышался второй портрет моего родителя — точно такой же, как первый.

Окинув взглядом комнату, я заметила силуэт Кристен, сидящей в первом ряду. Я спокойно направилась к ней, мама следовала за мной по пятам. Когда мы подошли ближе, Кристен резко подняла голову. Ее глаза были опухшими и покрасневшими. У меня перехватило горло, грудь сдавило, и внезапное чувство вины накрыло меня с головой.

Она поднялась со стула. Я обняла её.

— Ты пришла, — констатировала она, отстранившись.

Ее губы не могли улыбаться, но блестящие глаза сделали это за нее. Казалось, она испытала облегчение, увидев меня здесь. Затем ее взгляд зацепился за маму, стоявшую позади. Кристен выглядела удивленной, увидев незнакомую женщину на кремации своего покойного мужа. Я понимала, что это может вызвать недоумение, поэтому обернулась, чтобы представить маму.

— Кристен, познакомься с моей мамой. Изабель. Надеюсь, ты не против, что она присоединилась к нам?

Мама сделала шаг вперед с виноватой улыбкой на лице. Ей было неловко, когда она протягивала руку Кристен. Та пожала ее без колебаний и даже удостоила маму робкой улыбки.

— Вы знали Алека.

Вопрос Кристен не был вопросом в полном смысле слова. Она казалась даже немного оробевшей перед бывшей женой своего покойного мужа. Но парадоксально, она выглядела почти счастливой от этой встречи. Будто испытала облегчение, увидев ту, кому удалось вырваться из-под его гнета.

Мама наконец кивнула и едва слышно подтвердила:

— Да. Когда-то мы были женаты…

Я была уверена, что им двоим есть о чем поговорить. Почувствовав себя лишней, я решила ускользнуть. Они пережили ситуации, которые я не в силах ни понять, ни объяснить. И я знала, что Кристен пойдет на пользу разговор с моей матерью.

Я направилась к мальчикам. Они предпочли остаться в стороне и сидели в углу небольшой сцены, почти спрятавшись за черным занавесом. Ноа был сосредоточен на своих машинках, полностью безразличный к окружающему миру. Что касается Калеба, ничто не могло оторвать его от портативной консоли. Даже смерть отца… Но его покрасневшие глаза говорили сами за себя: его уход задел его сильнее, чем он хотел показать.

Я робко подошла к ним на цыпочках и опустилась на колени рядом. Когда Ноа заметил мое присутствие, он с радостным криком бросил свои машинки и кинулся мне на шею. Его руки так крепко сжали мою шею, что почти задушили меня; я задалась вопросом, откуда в таком маленьком существе столько силы. Я инстинктивно прижала к себе его хрупкое тельце. Количество детей, которых я обнимала в своей жизни, можно пересчитать по пальцам одной руки. Я не особо ценю их компанию и до сегодняшнего дня не горела желанием заводить своих. Но для младших братьев я вполне могу сделать исключение…

Когда Ноа отстранился, он снова побежал к своей коллекции миниатюрных моделей, чтобы представить мне их одну за другой. Он знал их назубок. Для такого возраста это впечатляло. Но я слушала его в пол-уха, бросая обеспокоенные взгляды на Калеба. Он едва удостоил меня вниманием, а его глаза всё не переставали блестеть от слез.

Я позволила Ноа вернуться к машинкам и присела на ступеньку сцены рядом с Калебом. Он слегка отпрянул, увидев, что я приближаюсь, — словно не хотел, чтобы я его трогала. Я вздохнула, чувствуя, как груз вины становится всё тяжелее.

— Хочешь об этом поговорить? — мягко предложила я.

Калеб решительно мотнул головой, категорически отказываясь затрагивать эту тему. Я не стала настаивать, боясь спугнуть его или разозлить. Я позволила тишине между нами затянуться, лишь изредка ее прерывали звуки его консоли и голос Ноа, имитирующий рев мотора.

Мой взгляд блуждал по пустому залу, и я улавливала обрывки разговора Кристен и моей мамы: боль, сожаление… много поддержки и ободряющих слов. Я смотрела на пустые стулья и гадала, были ли они сегодня вообще кем-то заняты.

Я повернулась к Калебу:

— Все уже ушли?

Калеб ответил не сразу, сосредоточенный на кнопках консоли и происходящем на экране. В конце концов он пожал плечами:

— Никого и не было.

О…

Я не посмела спросить, не соизволили ли близкие прийти или приглашать было просто некого. Поэтому я промолчала.

— Я рад, что его больше нет.

Это признание заставило мое сердце бешено забиться. Я едва могла поверить в то, что услышала; я даже усомнилась, правильно ли поняла его слова.

— Калеб, ты не должен так говорить…

— Это правда, — перебил он меня.

Он наконец отложил консоль, чтобы встретиться со мной своим покрасневшим взглядом. Прежняя злость, казалось, немного рассеялась. Я больше не видела в нем того ярого желания бунтовать и противостоять всему миру, которое раньше рвалось из него наружу. Тем не менее, она не исчезла бесследно; ничто не может стереть то, через что он прошел и что формировало его всю жизнь. Он — результат многих лет семейной нестабильности, и он наверняка еще долго будет тащить за собой этот груз прошлого. И если ему нужно будет выговориться, я буду рядом… Но сейчас он казался по-настоящему облегченным из-за исчезновения отца.

Видя мое молчание, Калеб вернулся к игре, его глаза были почти сухими.

— Ты ведь тоже не грустишь.

Эта провокация заставила меня криво усмехнуться, и я издала насмешливый выдох.

— Я не знала его так хорошо, как ты.

Калеб замолчал. Но я и не ждала от него ответа.

Я перевела взгляд на маму и Кристен — кажется, они перестали плакать. Улыбки, которыми они обменивались, и их негромкий смех постепенно заставили мои мышцы расслабиться, а тяжесть в груди — утихнуть. Я была уверена, что сегодня Кристен обрела новую подругу после стольких лет, проведенных в неволе, без капли свободы и самостоятельности, запертая в жизни матери и домохозяйки.

Внезапно в моей маленькой сумочке завибрировал мобильный телефон. Я достала его и посмотрела на экран.

Имя Делко заставило мое сердце подпрыгнуть в груди, а температуру тела — мгновенно подняться. Это происходит уже почти машинально.

Я поспешила открыть его сообщение:

«Проведи Рождество у меня дома».

РОЖДЕСТВО

Я заканчиваю вытирать руки полотенцем, когда Делко снова появляется на пороге ванной с моей сумочкой в кулаке. Я прикусываю губу, вспоминая, что лежит внутри, и забираю её в последний момент, словно пытаясь поскорее убрать подальше от него.

— Спасибо!

Я быстро целую его в уголок губ — там, где их пересекает шрам, — прежде чем снова повернуться к зеркалу. Но этого мимолетного поцелуя ему явно недостаточно: его рука крепко обхватывает мою затылок и снова притягивает к себе. Его рот грубо впивается в мой, губы нещадно сминаются, зубы сталкиваются. Я стону одновременно от неожиданности и боли, вцепившись в воротник его рубашки.

Делко целует — нет, пожирает — меня как одержимый, настойчиво толкая бедрами, заставляя пятиться. Мои каблуки беспорядочно стучат по кафелю, я едва не теряю равновесие. Только его рука, прижатая к моей пояснице, удерживает меня от падения.

Когда я упираюсь ягодицами в край раковины, Делко отрывается от моих губ и прижимается своим лбом к моему. Мы тяжело дышим, и наше горячее дыхание смешивается.

Его рука не выпускает мой затылок, удерживая в интимной близости. Другая рука лениво скользит по моему животу, вычерчивая кончиком большого пальца медленные круги вокруг пирсинга. Я закрываю глаза и издаю вздох удовлетворения.

Проходит несколько долгих секунд, прежде чем кто-то из нас шевелится; мы словно выпали из времени. Наконец он отстраняется, и на смену его лбу приходят теплые губы.

— Скоро будем садиться за стол, — бормочет он мне в волосы.

Его голос звучит непривычно низко и глубоко, почти хрипло. Он откашливается, и я открываю глаза, поднимая на него голову. Наш взгляд встречается; его глаза слегка покраснели.

Я выпрямляюсь, встревоженная. Открываю рот, собираясь спросить, всё ли в порядке и не случилось ли чего внизу, но он пресекает мою попытку, перехватив подбородок и в последний раз коснувшись моих губ. Этот быстрый поцелуй заставляет меня мгновенно замолчать. Он уходит к выходу, оставляя меня припудриться. Я заправляю непослушную прядь за ухо, глядя, как он скрывается в коридоре, направляясь к лестнице, и поворачиваюсь к зеркалу, чтобы встретиться со своим отражением.

Мой рот выглядит как настоящее место преступления.

Я вздыхаю и копаюсь в сумочке, чтобы достать помаду и салфетку для снятия макияжа. Мой взгляд падает на имя Делко, которое я написала на конверте. На конверте, который я собираюсь отдать ему сегодня вечером — там я признаюсь ему в беременности и вкладываю результаты обследования.

Невольно мои глаза опускаются на отражение моего живота в зеркале. Ничего еще не заметно, но я не могу удержаться и провожу по нему неуверенной рукой, уже представляя его круглым и полным жизни…

Стол накрыт, все уже на местах, и ужин вот-вот начнется. Я спускаюсь по последним ступеням, пока Эбби несет блюдо, обернутое полотенцами — наверняка обжигающее и только что из духовки. Справа от Делко осталось одно свободное место.

Заметив меня, он отодвигает стул, не вставая с места, и приглашает сесть. Позабавленная этой ленивой галантностью, я закатываю глаза. Но тяжелый взгляд, который он бросает следом, заставляет меня осознать свою глупость. Он терпеть не может, когда его воспринимают несерьезно, и обожает показывать мне, насколько серьезным он может быть…

Но он не посмеет. Не сейчас. Не при всех… Или всё-таки?

Я виновато улыбаюсь и одними губами шепчу «извини», прекрасно понимая, что этим он не удовлетворится. Его рука по-прежнему небрежно лежит на спинке моего стула, пока я усаживаюсь. Его глаза изучают меня, скользят по телу с интересом, задерживаясь на груди, затем на пупке. Он рассеянно облизывает губы.

Я вешаю сумочку на спинку стула и сажусь, а он тянет стул за ножки, придвигая меня к себе с легким скрипом по полу. Мое бедро упирается в его бедро, и я чувствую, как его рука снова ложится на мою спинку, а пальцы начинают играть с кончиками моего хвоста.

Я поднимаю на него глаза. Он сосредоточен на блюде, которое Эбби собирается подавать, и меня накрывает дежавю. Точно так же он без приглашения подсел к нам с Сарой и Келисс во время обеда — когда я еще не знала ни его лица, ни голоса. Когда он пугал меня, а я еще не осознавала, что мне это чертовски нравится. Когда я понятия не имела, что готовит нам будущее.

Делко чувствует мое пристальное внимание и поворачивает голову. Его темные глаза ныряют в мои, изучая несколько секунд, прежде чем переместиться на мои губы. Взгляд темнеет. Медленно я проваливаюсь в наш общий кокон. Шум разговоров и звон посуды исчезают, всё вокруг теряет значение.

Его бедро еще плотнее прижимается к моему. Челюсть напрягается, а кадык дергается, когда он сглатывает. Я чувствую, как он оставляет кончики моих волос, поднимается к затылку и обхватывает его. Тепло его ладони разливается по шее, контрастируя с температурой в комнате — та кажется внезапно похолодавшей. Дрожь пробегает по позвоночнику, и на руках выступают мурашки.

Его пальцы начинают массировать область за ушами и основание черепа. Большой палец рассеянно ласкает скулу и край челюсти. Лицо его непроницаемо, он не улыбается, но в глазах блестит едва уловимый оттенок похоти. Он ненасытен. Постоянно в лихорадке. И от его жадности мои щеки неумолимо начинают пылать.

— Скайлар, тебе положить?

Голос Эбби заставляет сердце подпрыгнуть к самым ребрам, вырывая меня из нашего кокона. Окружающие звуки снова врываются в уши, и я отрываю взгляд от пылающих глаз Делко, чтобы повернуться к ней. Кажется, ее забавляет то, что она застала меня за пожиранием ее сына глазами. Она собирается положить мне индейку с орехами и грибами и гарнир из сладкого картофеля. Я улыбаюсь ей, немного смущенно, и протягиваю тарелку.

Вокруг наполняются тарелки и бокалы. Я наблюдаю, как алкоголь опасно движется по кругу стола. Прежде чем очередь доходит до меня и я успеваю придумать предлог для отказа, Делко тянется за бутылкой воды и наполняет мой бокал, а затем и свой. Мои плечи опускаются от облегчения. Я даже не осознавала, насколько была напряжена, видя приближающееся вино и шампанское.

Делко не перестает массировать мне шею, посылая электрические разряды в низ живота. Может, он думает, что от вида алкоголя мне всё еще становится плохо? С той самой ночи я больше не пила — даже не зная, что у меня внутри, — и он об этом в курсе. Теперь-то я понимаю, что алкоголь не имел никакого отношения к моей тошноте и подобию похмелья.

Я вежливо жду, пока Эбби положит еду себе, прежде чем начать. Индейка пахнет божественно, и я изучаю свою тарелку, беря приборы. Я всё еще чувствую на себе груз внимания Делко. Он наблюдает за мной, прежде чем оставить мой затылок и мою трепещущую кожу, чтобы тоже начать есть.

Он выпрямляется, поудобнее устраиваясь на месте. Его мощная фигура практически скрывает за собой весь стул. Мышцы перекатываются под рубашкой, когда он режет жаркое и отправляет в рот огромный кусок мяса. Ужин проходит в праздничной атмосфере. Ближе к концу я рассеянно прислушиваюсь к разным разговорам вокруг.

Мама на удивление хорошо ладит с родителями Делко. В те редкие моменты, когда подает голос его отец, ему всегда удается вызвать у меня смешок или улыбку. Я узнаю в нем Делко: такой же молчаливый и сдержанный, но его присутствие невозможно не заметить. Он говорит только тогда, когда считает это необходимым или уместным, а вызывать улыбки для него — словно потребность или негласное правило. В его взгляде всегда мелькает эта крохотная гордость, когда шутка достигает цели. Эбби к этому привыкла — ей достаточно легкого шлепка по его плечу, чтобы он снова стал серьезным.

На нее Делко похож больше всего. У него ее глаза, и в чертах лица она угадывается безошибочно. Зато я понятия не имею, в кого пошел тот монстр, что скрывается у него между ног…

Его рука на моей ноге внезапно вырывает меня из мыслей, и всё тело напрягается от прикосновения. Сердце барабанит в груди, мне вдруг становится не по себе — я-то знаю, на что он способен. Семья, друзья, частная обстановка или публичное место — его ничто не остановит.

Я рефлекторно скрещиваю ноги, зажимая его ладонь между бедрами, чтобы пресечь опасное продвижение. Пока он в ловушке, я чувствую его взгляд на себе и делаю вид, что игнорирую его, глядя в сторону наших родителей. Я не разбираю ни слова из их разговора, весь мой интерес сосредоточен на его руке между моих ног. Его большой палец просто рисует узоры на моей дрожащей коже, возможно, в надежде привлечь мое внимание.

— Сын, принеси-ка мне сигары, — внезапно вмешивается его отец.

Спасена гонгом. Я разжимаю ноги, позволяя ему уйти, и подавляю полунасмешливую, полупобедную улыбку. Его пальцы слегка сжимают мое бедро перед тем, как отстраниться, и я наконец-то могу вздохнуть.

Я провожаю Делко взглядом, когда он встает со стула, — не без того самого взгляда в мою сторону, от которого я краснею на месте. Он достает из буфета в гостиной роскошную деревянную шкатулку; помню, как мельком видела ее в вечер Дня благодарения.

Делко открывает ее, берет одну сигару и протягивает коробку отцу. Тот поспешно показывает содержимое моей маме. Поскольку они оба любят табак, я понимаю, в какое русло свернул разговор, за которым я делала вид, что слежу.

Делко снова садится на свое место, вооружившись гильотиной для сигар. Я наблюдаю, как он отсекает кончик «скрутки» и разогревает ее с помощью старой серебряной зажигалки с гравировкой. Он вращает сигару между пальцами, чтобы тепло пламени распределялось равномерно.

Я бросаю быстрый взгляд на маму — она с неподдельным интересом слушает то, что рассказывает ей Стив, — а затем снова перевожу внимание на Делко. Он сосредоточен. Тщателен. Он знает, что делает, и это до неприличия сексуально.

Я снова скрещиваю ноги и выпрямляюсь на стуле, положив локти по обе стороны от пустой талки. Подперев подбородок ладонями, я с любопытством смотрю на него.

Наконец он берет сигару в рот и мягко затягивается, ни разу не поднося пламя вплотную к кончику. Я абсолютно ничего не смыслю в сигарах, но, должно быть, такова процедура, если хочешь насладиться вкусом правильно. Когда изо рта выходит дым, Делко вынимает сигару, чтобы осмотреть разогретый кончик. Он слегка дует на него, и каждый раз табак разгорается всё ярче.

Готово.

Довольный результатом, он еще раз берет ее в рот, затягивается, держит дым несколько секунд и выдыхает влево, чтобы облако не поплыло над столом. Затем он протягивает сигару отцу, а тот передает ее моей маме.

— Не вдыхай дым, пробуй его на вкус, — предупреждает он её.

На моих губах играет забавная улыбка, пока я наблюдаю, как мама пробует свою первую сигару. Как самая настоящая дилетантка, она вдруг начинает кашлять. Стив и Делко хохочут, по-доброму подшучивая над ней. Я тоже не могу сдержать смешок.

Я узнаю, что в отличие от сигарет, сигарный дым не вдыхают в легкие. Им смакуют, как хорошим вином, чтобы распознать все оттенки аромата. Стив — большой ценитель сигар и достает свою маленькую коллекцию только в исключительных случаях. Таких, как этот.

Уже почти полночь, когда мы с мамой решаем уходить. Нам не хотелось задерживаться дольше и мешать им открывать подарки в кругу семьи. Наши — и подарки для Спуки — ждут нас дома.

Нам хотя бы посчастливилось увидеть Стива, переодетого Санта-Клаусом, который развлекал детей и подкладывал подарки под елку в ожидании полуночи, пока те отвернулись. И я втайне представила, как проживаю этот момент снова, но уже с нашим ребенком на руках… Новый напарник по играм для Тома или подружка для Лили, кто знает.

Мое окончательное решение будет зависеть от Делко. Если он не захочет этого ребенка, у меня не хватит сил растить его в одиночку. Но если он готов воспитывать его вместе со мной, поддерживать нас обоих, тогда, возможно, я подумаю о более светлом будущем для этого малыша. Я никогда не думала, что всё это случится со мной так рано.

Но всё, чего я желаю в эту минуту — чтобы у этого ребенка не было такого детства, как у меня.

Я ни за что на свете не допущу, чтобы он рос без отца. Хотя мне было достаточно мамы — достаточно и сейчас, и будет всегда — что бы ни говорили, один родитель не может заменить всех. Она была идеальной, конечно. Она моя мать, мой доверенный человек и лучшая подруга, но она никогда не была той мужской фигурой, в которой я так отчаянно нуждалась. Эта нехватка ощущалась добрую часть моей жизни, и я постоянно искала ее во всех парнях, с которыми встречалась, не осознавая этого тогда. Когда этот мужской образ мне не подходил, когда он не был достаточно надежным, властным, отцовским… я шла искать его у другого.

Все дети разные. Может быть, ему бы это и не понадобилось, может, он смог бы довольствоваться только матерью, единственной женской фигурой, или отцом-одиночкой, но я не стану рисковать и обрекать на страдания ребенка, который ни о чем не просил.

Горло болезненно сдавливает при этой мысли, и я сглатываю горечь, надевая свой черный тренч с помощью Делко прямо на пороге. Он отпускает меня только тогда, когда убеждается, что идеально запахнул полы моего пальто. Я наблюдаю за ним, заинтригованная.

— Ты уверена, что не хочешь остаться на ночь?

Я прикусываю губу, бросая взгляд на маму, которая ждет меня в машине за рулем. Я бы очень хотела остаться. Я мечтаю провести остаток ночи, следующие дни и всю свою жизнь рядом с ним. Но я не представляю, как могу бросить маму в Рождество, когда она приехала специально, чтобы отпраздновать его со мной.

— Спуки ждет меня, чтобы открывать свои подарки, — полушутя говорю я.

Делко улыбается, застегивая пояс моего пальто, и издает смешок носом. На улице так холодно, что густой пар вырывается изо рта и поднимается к потолку крыльца. Затем он кладет ладони на мое лицо, берет его в чашу и притягивает мой лоб к своим губам. Он оставляет теплый поцелуй на моей макушке и отстраняется.

— Будьте осторожны на дороге, и напиши мне, когда доберетесь.

Я соглашаюсь кивком головы, который можно принять за дрожь.

— Обещаю, — говорю я, тянусь губами к его губам.

Его рот с жадностью впивается в мой. Его руки оставляют мое лицо, чтобы ухватиться за пояс тренча и притянуть меня еще ближе. Мое тело врезается в его, и я вцепляюсь в воротник его рубашки. Я растворяюсь в нем до тех пор, пока между нами не остается свободного пространства, ни единого атома. Его поцелуй обжигает меня изнутри, контрастируя с укусами холода снаружи. Это упоительно, и я хмелею каждый раз, когда его язык касается моего.

Я забываю о собственной матери, которая, должно быть, не пропускает ни секунды этого зрелища. Сзади раздается автомобильный гудок, и я слегка вздрагиваю, отрываясь от его утешительных губ. Бросаю укоризненный взгляд в сторону машины. Фары направлены прямо на нас и слепят меня, не давая разглядеть салон.

Когда я снова поворачиваюсь к Делко, на его губах играет ироничная улыбка. Сейчас. Я должна сделать это сейчас…

Я делаю глубокий вдох, открываю сумочку и достаю маленький конверт, предназначенный ему. Протягиваю его, чувствуя комок в животе и сердце, готовое взорваться.

— Это тебе, — шепчу я.

Его игривое настроение исчезает. Он смотрит на меня пристально, берет конверт и машинально пытается приподнять клапан кончиком указательного пальца. Но я останавливаю его, сердце колотится.

— Не сейчас, — тревожно говорю я, перехватывая его руку. — Не открывай его, пока не убедишься, что ты один… Пожалуйста.

Делко всматривается в меня без единого слова. Его взгляд не поддается расшифровке. Одновременно нежный и мрачный. Слишком интенсивный, чтобы я могла что-то в нем прочесть. Впервые за долгое время он выбивает меня из колеи. Он, который всегда был для меня открытой книгой. Он, порой безмолвный, которого я понимала через другой язык…

Я отпускаю его руку и собираюсь уходить окончательно. Он пользуется моментом, чтобы обхватить мой подбородок пальцами и оставить последний поцелуй на моих губах, прежде чем позволить мне сесть к маме в машину.

Прислонившись к дверному косяку, скрестив руки и всё еще держа мой конверт, Делко провожает нас взглядом.

И я наконец-то могу дышать.

— Ты отдала ему?

Я киваю, глядя, как пейзаж проносится за окном; в животе всё скрутило, а сердце готово выскочить через рот. Я сглатываю, пытаясь унять тошноту, но болезненно сжатое горло не помогает.

— Знаешь, дорогая, я всё же считаю, что было бы правильнее сказать ему это в лицо… Мы всё ещё можем развернуться.

Я выпрямляюсь в кресле и качаю головой, со слезами на глазах, не в силах вымолвить ни слова — боюсь, что если открою рот, меня просто вывернет. Чувствую, как взгляд мамы мечется между дорогой и мной, прежде чем она вздыхает.

— Ну и молодежь нынче пошла, — бормочет она.

Ей удается вызвать у меня улыбку, но лишь на мгновение. Думаю, в её время люди умели быть взрослее в моем возрасте. Но я до смерти напугана мыслью о том, чтобы сказать ему это вслух. Я не вынесу, если увижу, как его лицо исказится или выразит недовольство, когда он узнает о беременности.

— Я предпочитаю заранее привыкать к его отсутствию, чем рисковать услышать, что его больше не будет рядом… — шепчу я сорванным голосом.

Мама не отвечает. Она молчит долгие секунды, а затем, воспользовавшись красным светом светофора, останавливает машину и решительно поворачивается ко мне для серьезного разговора с глазу на глаз.

— Скайлар, мужчины не всегда уходят, — объясняет она мне.

Я опускаю голову и уставляюсь на свои руки на коленях, чтобы скрыть слезы, которые снова подступают.

— Алек ушел.

— Алек не уходил. Я сама выставила его за дверь. И Алек — это еще не все мужчины, — отчитывает она меня. — Далеко не все.

К счастью. Я делаю глубокий вдох, пытаясь прогнать это невыносимое давление в горле, которое душит меня и не дает дышать. Я раздражительна, потому что мне страшно.

— Алека никогда не было рядом, и поэтому он не должен быть для тебя примером, Скайлар.

Я качаю головой. Я с ней не согласна. Он как раз и есть всё, что я знаю, именно потому, что я его не знаю. Его отсутствие — мой единственный ориентир. Я росла с этим слишком долго, чтобы забыть в одночасье. Многие мои близкие друзья видели, как их родители расставались совсем рано. Многие из них познали болезненное отсутствие отца или матери. Это случается слишком часто, чтобы я могла просто отмахнуться от такой возможности.

Но меня беспокоит не только это…

Потеряв терпение, мама берет меня за руку, пытаясь привлечь мое внимание и заставить прислушаться к голосу разума.

— Делко безумно в тебя влюблен, дорогая, это же очевидно. Как ты можешь этого не видеть и думать, что он бросит тебя при малейшей трудности?

Над нашими сцепленными руками красный свет светофора сменяется зеленым. Но никто не двигается; мама не собирается ехать прямо сейчас.

Мы с Делко прошли через многие трудности — и еще какие! И он не отступил ни перед одной из них. Кроме одной… Он в итоге вернулся, но стоит ли мне ожидать, что он всегда будет готов к действию и открыт к диалогу? Неужели ему не нужно иногда, как и всем, побыть одному? Мы пережили вещи куда более рискованные и опасные, чем рождение ребенка.

Я моргаю, сглатывая слезы и вытирая глаза. Мама сильнее сжимает мою руку, и я поднимаю на нее взгляд.

— Глядя на то, какой он человек, я не думаю, что он трус или слишком незрел для того, чтобы заботиться о семье. Я ошибаюсь? — подначивает она меня с заговорщицким видом.

Я поджимаю губы, чтобы не улыбнуться, потому что в этом она абсолютно права. На её лице зеленый свет сменяется оранжевым, а затем снова красным. Это правда. В глубине души я знаю, что Делко не сбежит. Он может быть встревожен, не уверен в себе, как любой мужчина. Но он меня не бросит. Он найдет время обсудить это и найдет решение вместе со мной. Как делает это всегда. Как он сделал это, чтобы защитить нас от полиции. Но я цепляюсь за худшее, потому что легче ожидать разочарования, чем надеяться.

— Дело не только в этом… — признаюсь я ей. — Мне страшно иметь ребенка. Я не чувствую себя готовой нести такую ответственность. Тем более, если его не будет рядом, чтобы разделить её со мной.

Черты её лица смягчаются. Большой палец ласкает мои пальцы, она полна понимания.

— Неважно, чего он хочет или что он скажет, окончательное решение за тобой, дорогая. Если ты не хочешь…

— Но если он захочет этого ребенка, я не думаю, что смогу лишить его этого, — перебиваю я её.

Я не смогу лишить его этого, потому что он и так уже слишком много потерял. И я не решаюсь сказать ей это. Я не решаюсь признаться ей в том, что Алек сделал с ним и его семьей; что он несет ответственность за смерть двух подростков и что сегодня он заплатил за это свою цену.

Машина сзади резко сигналит, заставляя нас прервать разговор. Мама вздыхает, отпускает мою руку, берется за руль и трогается с места.

В тишине мы наконец подъезжаем к моему дому. Удивительно, но в здании всё тихо и спокойно. Все студенты, должно быть, разъехались по домам, чтобы провести праздники с близкими. Когда я толкаю дверь своей квартиры, Спуки тут же прыгает на нас, виляя хвостом, счастливый, что мы вернулись. Ему удается вызвать у меня улыбку, которая тут же исчезает, как только я чувствую руки матери на своих плечах; я машинально утыкаюсь ей в плечо, дрожа от страха и неопределенности.

— Всё станет лучше, когда вы найдете время поговорить об этом, Скай.

Я киваю, давая слезам волю. Спуки не перестает тереться о наши ноги в надежде, что и ему перепадет порция ласк. В конце концов, он ложится у наших ног, дожидаясь своей очереди.

Я остаюсь в объятиях мамы еще несколько секунд, прежде чем отстраниться и вытереть слезы.

— Пойдем ложиться? Откроем твои подарки завтра утром, — поддразнивает она меня, потирая мои плечи.

Я улыбаюсь ей и киваю.

— Я сначала приму душ.

Она кивает и уходит в мою спальню. Я знаю, что не сомкну глаз всю ночь, пока честно не поговорю с Делко об этой беременности. Поэтому я опускаюсь на диван, достаю телефон из сумки и отправляю ему сообщение:

«Я дома.»

Я добавляю к сообщению эмодзи сердечка и жду.

Прошел почти час, а я так и не получила ответа. Почти час я торчу на диване, подавляя волны тревоги, которые то и дело накрывают меня с головой.

Мама ушла в спальню и, скорее всего, уже давно спит, уверенная, что у меня всё в порядке. Но это не так. Каждый звук мотора, каждый отблеск фар, проезжающих мимо окна и освещающих гостиную, заставляет мое сердце подпрыгивать — мне кажется, что это он.

Я лживо убеждала себя, что Делко не захочет этого ребенка, просто чтобы подготовиться к разочарованию, хотя в глубине души я верила ему; я знала, что он не сбежит. Это не в его характере. Но теперь я сомневаюсь. Я то и дело проверяю экран телефона и выглядываю на парковку резиденции в надежде, что он вот-вот появится. С каждой минутой моя тревога растет.

Я жалею. Мне стоило самой увидеть, как он открывает этот чертов конверт, и проследить за его реакцией. Тогда разговор был бы неизбежен.

От кома в животе меня мутит. Я встаю с дивана и среди ночи начинаю мерить шагами расстояние между кухонным островком и журнальным столиком, пытаясь унять тошноту. Что он делает? Чего он ждет? Я пытаюсь выровнять дыхание, концентрируясь на каждом вдохе, чтобы успокоить болезненные спазмы в груди.

Разговор с мамой в машине убедил меня, что он приедет. Но то, что я чувствую сейчас, хуже всего. Хуже, чем если бы я действительно ожидала, что он не явится. Он мне нужен здесь и сейчас, и этот засранец доведет меня до выкидыша, если продолжит так меня изводить. Вся эта история с ребенком закончится, так и не начавшись.

Я замедляю шаг, узнав характерный рык мотоциклетного двигателя на улице. Спешу через гостиную к окну. Мотор глохнет. Я слегка отодвигаю жалюзи, чтобы посмотреть вниз. Делаю глубокий вдох и чувствую, как грудь наполняется облегчением: я различаю его мощный силуэт на мотоцикле. Он гасит фары, глядя в сторону окна моей спальни. В темноте квартиры он даже не может меня видеть.

Сердце колотится, я отхожу от окна и замираю посреди гостиной, ожидая его появления. Я нервно тереблю пальцы, прислушиваясь к малейшему звуку на лестничной площадке. Слышу, как открывается лифт, и свет в коридоре пробивается под входную дверь, реагируя на его движение. Затем раздаются шаги — тяжелые шаги, приближающиеся к моей квартире.

Его тень падает на порог. Он замер. Молчит. Не стучит. Даже не пытается вставить свой дубликат ключа в замок или взломать его. Мое сердце барабанит так сильно, что становится больно. Какого черта он творит?

Я делаю шаг вперед, чтобы самой открыть ему дверь, но шаги внезапно и стремительно удаляются.

Мое сердце сжимается от боли, и я замираю в прихожей.

Это словно сотни игл, пронзающих грудь; я с трудом пытаюсь перевести дыхание.

Я всхлипываю, чувствуя, как слезы окончательно подступают и обжигают глаза.

Прижимаю ладонь к губам, прежде чем разрыдаться в голос.

Мне следовало бы открыть эту чертову дверь, побежать за ним, настоять и потребовать объяснений.

Вместо этого я тащусь к дивану на ватных ногах и в бессилии рушусь на него.

Я задыхаюсь, уткнувшись лицом в ладони, залитые слезами.

Соль слез смешивается с горечью желчи, и я не знаю, как унять эту проклятую тошноту.

На этот раз она никак не связана с беременностью.

Скорбь выворачивает желудок, сдавливает грудь и душит изнутри. Я мучаюсь, ощущая, что забыла, как дышать.

— Если бы я знал, что это доведет тебя до такого состояния, я бы отдал тебе подарок пораньше.

Я резко вскидываю голову, сглатывая слюну.

Я даже не слышала, как он вошел…

С опухшими глазами и мокрым лицом, я шмыгаю носом, глядя на Делко посреди моей гостиной в полном оцепенении. Несмотря на его шутку, веселое выражение сходит с его лица, и он наблюдает за мной, теперь уже с чертами, заострившимися от тревоги.

Я неловко вытираю щеки и вытираю мокрые ладони о колени, прежде чем медленно подняться с дивана. Он тут же делает шаг навстречу. Оставляет пакет — который я только сейчас замечаю — на журнальном столике, подходит и берет меня в свои объятия.

Я издаю дрожащий вздох облегчения, оказавшись в его руках, и подавляю очередной подступающий всхлип.

— Почему ты ушел? Я видела, как ты ждал у двери… Почему ты ушел? — шепчу я ему в грудь, всё еще плача. Делко слегка отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза. Он берет мой подбородок большим и указательным пальцами и, нахмурившись, изучает мое лицо.

— Твои пакеты остались в багажнике…

Я бросаю быстрый взгляд на пакет на столике.

— Мне было так страшно, — говорю я.

Он молчит, ожидая, пока я продолжу. Пока я заговорю с ним. Расскажу, что привело меня в такое состояние. Его черные глаза не отрываются от моих, и я словно оживаю, просто видя в них свое отражение.

— Я боялась, что ты бросишь меня… с ребенком, — уточняю я.

Его черты ожесточаются, а желваки на челюсти внезапно напрягаются. Его пальцы не отпускают мое лицо, заставляя смотреть ему прямо в глаза.

Всегда.

— Ты думаешь, что наш ребенок заставит меня любить тебя меньше?

Его глубокий, низкий голос громом разносится в тишине, заставляя мое сердце подпрыгнуть к горлу.

Эти слова…

Я чувствую пульсацию в висках, между ног, до кончиков пальцев; я слышу её в ушах и почти уверена, что он тоже это слышит.

Я пытаюсь заговорить, но голос пропадает в горле. Мои губы открываются и закрываются, как у рыбы, выброшенной на берег, — я не нахожу слов.

Эти слова опьяняют, и я хочу еще:

— Любить меня? — выдыхаю я.

Медленно его взгляд смягчается, но он не отступает.

— Ты сомневалась в этом? — рычит он. — Я бы никогда тебя не отпустил. Тем более с моим ребенком на руках. И даже если бы ты захотела уйти от меня, у тебя бы не получилось.

Я сглатываю.

По крайней мере, теперь всё ясно.

Страх постепенно покидает мое тело и разум. Словно я ждала его благословения, чтобы наконец принять тот факт, что я сама стану матерью. Очевидно, что без него я бы на всё это не решилась. Но теперь я готова ко всему, способна на всё, зная, что он рядом. Он наконец отпускает меня, чтобы взять пакет со столика, по-прежнему удерживая меня вплотную к себе.

Его лицо всё еще серьезно, но в глазах я замечаю искорку веселья, когда он протягивает мне сумку.

— Что это? — удается спросить мне.

— Открывай.

Я заглядываю внутрь и, несмотря на полумрак, вижу три свертка. Квадратная коробочка из темного бархата, другая, побольше, в красно-зеленой упаковочной бумаге, и последний прямоугольный сверток.

Я растягиваю губы в улыбке, сдерживая очередное желание заплакать. Слова, которые он сказал мне мгновение назад, крутятся в голове, не желая уходить. Я заставляю себя отвлечься и сосредоточиться на подарках.

Сначала я беру бархатную коробочку, сердце колотится, и приподнимаю крышку. На атласной подушечке лежит золотая цепочка с гравировкой.

«Chaton» (Котенок) — выведено курсивом.

Я прикусываю губу, сдерживая восторг, и чувствую, как густо краснею под его внимательным взглядом.

— Она великолепна, — шепчу я. — Спасибо.

Я бережно достаю её из футляра и протягиваю Делко, приглашая его надеть её на меня. Поворачиваюсь спиной и приподнимаю волосы, чтобы он застегнул цепочку на шее.

Металл холодит мою горячую кожу. Имя, которым он меня называет, висит у меня на груди как знак принадлежности, как татуировка, как несмываемый след. Оно кричит миру о том, кто я и кому принадлежу.

Я отпускаю волосы, чувствуя, как его губы касаются моей кожи в поцелуе на плече, после того как он закрыл застежку.

— Открывай второй, — хрипло рычит он, и этот звук приятно скручивает низ живота.

Я улыбаюсь, глядя, как он проходит мимо меня и усаживается на диван, небрежно закинув лодыжку на колено. Он не сводит с меня глаз, пока я достаю из сумки прямоугольный пакет.

Я безжалостно срываю обертку и изучаю книгу в руках. Лицо вспыхивает, когда я узнаю название: «Охотясь на Аделин».

Это мрачный эротический роман, который, как я помню, я мельком листала в книжном магазине на 57-й улице.

Неужели он видел меня за этим занятием в тот день?

Я поджимаю губы и бросаю на него смущенный взгляд, шепча слова благодарности. Он отвечает мне полуулыбкой, а в его глазах блестит лукавство. Затем кивком головы приглашает открыть последний подарок.

Это коробка длиной около двадцати сантиметров, довольно тяжелая в моих руках.

Я хмурюсь, видя его сосредоточенный, почти хищный вид. У меня нет ни малейшего представления о том, что может быть внутри.

Я срываю упаковочную бумагу, под которой оказывается картонная коробка. Открываю её с края, и содержимое выпадает мне в руку.

Мне требуется время, чтобы осознать, что это, и окончательно вытащить это из коробки. Я сглатываю, сжимая пальцы вокруг этой винилово-силиконовой массы, и едва не давлюсь слюной.

Мои губы приоткрываются, вырывается короткий вдох, и я в оцепенении поднимаю глаза на Делко.

В его взгляде больше нет веселья. Он наслаждается эффектом, который произвел на меня, вольготно расположившись в углу дивана и небрежно постукивая пальцами по колену.

Я пялюсь на этот предмет, который моя ладонь едва может обхватить. Я узнаю из тысячи эти вены, пронизывающие этот «жезл», форму выступающей головки и каждую складку на полных яичках.

— Это твой… Как ты это сделал? — шепчу я.

— Сделал слепок.

Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться и не разбудить маму.

— Спасибо, — тихо говорю я. — Тебя было не так-то просто найти, знаешь ли.

Он улыбается и протягивает мне руку, приглашая подойти и притянуть меня к себе. Я опускаюсь к нему на колени и влюблено растворяюсь в его губах.

— Тебя тоже.

И я знаю, что в каком-то смысле мы действительно нашли друг друга.