Hiromi Kawakami

Nishino Yukihiko no Koi to Boken

© 2006, Hiromi Kawakami

All rights reserved

© Гурова А., перевод, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Минами тогда было семь.

Она была застенчивым ребенком и постоянно складывала оригами своими тонкими пальчиками. Чего она только не мастерила! Музыкальные инструменты, цветы, попугаев, посуду… Все свои бесчисленные бумажные поделки дочка аккуратно складывала в коробочку, помеченную листком цветной бумаги.

Когда у меня появилась Минами, я и сама была еще совсем юной – ей исполнилось семь, а мне не было и тридцати, так что порой, признаюсь, дочка казалась мне помехой. Но после каждого такого приступа неприязни сердце болезненно кололо, и я обнимала Минами особенно крепко. Возможно, это чувство отторжения появлялось из-за того, что детская податливость малышки накладывалась на мою собственную молодость.

Когда я обнимала Минами, она всегда стояла неподвижно и молчала. Впрочем, в ранние годы она в целом была чрезвычайно молчалива.

Тогда я была влюблена.

Что это была за любовь?.. Влюбилась я в мужчину по фамилии Нисино, который был заметно старше меня.

Впервые оказавшись в его объятьях, я была так же безмолвна, как Минами. Тогда я даже не думала, что между нами возникнут какие-то чувства, – я просто молча наслаждалась его теплом. С каждой нашей встречей я все больше привязывалась к Нисино, но сам он, кажется, никак не менялся.

Что же такое «любовь»? Каждый может влюбиться в кого-то, но никто не обязан полюбить в ответ. Да, я полюбила Нисино, но это вовсе не означает, что он непременно ответит на мои чувства. Разумеется, я прекрасно это понимала, но мне все равно было больно осознавать, что любимый мужчина едва ли будет любить меня так же сильно, как я его. Однако эта боль лишь усиливала мои чувства к нему.

Как-то раз Нисино позвонил мне, когда муж был дома. Супруг протянул мне трубку, лишь едва слышно прошептав, что звонят из страховой компании.

Все время телефонного разговора я отвечала тихо и кратко: «Да», «Хорошо», «Нет», «Поняла» и прочее. Нисино на том конце провода усиленно притворялся страховым агентом, тем не менее порой нарочно вставляя фразочки вроде «Хочу обнять тебя прямо сейчас», а я слушала его и с сомнением думала, что, возможно, на самом деле не так уж и люблю этого мужчину.

Муж в это время сидел рядом со мной и тихо просматривал документы. Возможно, супруг все уже знал, а возможно, не знал ничего. За все три года, что прошли с момента первой встречи с Нисино, муж так ничего и не спросил, хотя мои отношения на стороне успели пройти уже несколько стадий: я влюбилась, любовник начал от меня постепенно отдаляться, а в итоге мы перестали даже созваниваться.

Глядя на затылок супруга, я раз за разом повторяла свои короткие ответы: «Да», «Хорошо», «Понимаю». Через несколько минут разговора Нисино внезапно повесил трубку. Вызов всегда завершал именно он. Возможно, Нисино мне и не нравился, но я была в него влюблена.

Иногда я ходила на свидания с любовником вместе с Минами. Нисино сам попросил взять дочку с собой.

– Дочка – это здорово, – частенько говорил он.

Сам Нисино женат не был, хотя тогда ему было уже, пожалуй, за сорок. Мужчина был лет на семь старше моего мужа, но от него не исходило того холодного спокойствия, каким мог похвастаться мой супруг. Нисино, как мне показалось, всегда был одним из тех, кто так никогда и не адаптируется к социальной жизни, но, несмотря на это, работником он оказался способным – на его визитке, к моему удивлению, значилась весьма высокая должность.

Нисино всегда приносил маленькие подарки для Минами.

– Давай, открой, – говорил мужчина, и дочка молча раскрывала сверток, развязывая красную ленточку своими тонкими пальчиками.

Изящная подставка под кисти, украшенная ракушкой. Пресс для бумаги в виде собачки. Посыпанная маком булочка. Небольшая музыкальная шкатулка, легко помещающаяся в ладонь. Минами рассматривала эти его подарки без особых эмоций, но обязательно благодарила Нисино легким поклоном.

– Большое спасибо, – тихо говорила она, коротко кланяясь.

Минами никогда не расспрашивала меня о Нисино. Я просто вела ее за руку, и дочка молча шагала рядом, как тень. Боялась ли я, что малышка однажды расскажет мужу о моем романе на стороне? Или все-таки где-то в глубине души надеялась, что Минами с обычной детской легкостью как-нибудь случайно разболтает отцу мой секрет?

Когда я приходила на свидание вместе с дочерью, мы с Нисино не уединялись. Вместо этого мы шли в ресторан с террасой, и раньше, чем Минами вообще успевала открыть рот, мужчина заказывал ей клубничное парфе, а нам – по чашке горячего кофе. Если же для клубники был не сезон, парфе у Минами было банановым.

– Шоколадное парфе брать не будем, – решил Нисино, странно растягивая название десерта, и дочка неопределенно кивнула.

Кивнула и я и, посмотрев на Минами, обнаружила, что она тоже смотрит на меня. Малышка смотрела пристально, и белки ее круглых глаз ярко белели, подчеркивая радужку. Я чуть приподняла брови, и Минами, едва заметно улыбнувшись, сделала то же самое.

Парфе дочка никогда не доедала, но Нисино все равно каждый раз заказывал его – то клубничное, то банановое.

– Так, а Минами возьмем парфе, – говорил он несколько более высоким, чем обычно, голосом, глядя на смотревшую в пол девочку.

После ресторана мы втроем обязательно несколько раз проходили туда и обратно по парковой дорожке. Потом сразу же отправлялись на станцию и расставались у турникетов. Билеты – один взрослый и один детский – покупал Нисино, а потом передавал их каждой из нас, вкладывая бумажку в ладонь.

Когда я, уже пройдя турникет, оборачивалась, мужчина всегда стоял и махал нам рукой. Минами никогда не оглядывалась, сразу направляясь прямо к лестнице, – но Нисино обязательно махал и ей. Он махал и мне, и дочке, и даже, кажется, самому пространству, разделявшему нас.

– Мам, а странный он был, этот Нисино, не думаешь? – сказала Минами как-то весной, в тот год, когда ей исполнилось пятнадцать лет.

Последнее свидание с Нисино было зимой. Той зимой мы и расстались. Минами было десять. Я не стала объяснять дочери, что встреч с этим мужчиной больше не будет, но она, кажется, и сама все поняла – про Нисино Минами больше ни разу не упоминала.

Кстати, а ведь Минами научилась громко смеяться именно благодаря нескольким встречам с Нисино. Правда, заметив, что я смотрю, дочь смеяться переставала, будто вдруг чего-то смущалась, а потом она обязательно несколько раз тихонько чихала.

Той весной, когда Минами исполнилось пятнадцать, о Нисино я уже почти не вспоминала, но после ее внезапного вопроса в моей душе что-то шевельнулось. Впервые за долгое время внутри возникла такая пустота, словно в животе вдруг появилась дыра, через которую высосало весь воздух.

– Мам, а вы с Нисино любили друг друга, да? – спросила Минами, пристально глядя прямо мне в глаза.

Если подумать, то я и сама не знаю. Впрочем, я не могла определиться даже тогда, когда мы встречались. Сейчас же я вообще не понимала, правда ли любила его, были ли между нами какие-то чувства, – я, кажется, начала сомневаться даже в том, что Нисино вообще существовал.

– Знаешь, когда Нисино называл меня по имени, у меня было такое же ощущение, как от пятна масляной краски, которое никак не отмоешь, – пробормотала дочь своим певучим голосом.

Примерно за год до этого Минами начала заметно вытягиваться – ее руки и ноги становились все длиннее, тело наполнялось новыми клетками. Обновление происходило так быстро, что мне даже казалось, будто весь ее организм за несколько дней успевал полностью поменяться.

– После каждой встречи меня никак не покидало ощущение его присутствия… Я прямо не знала, что делать!

– Ощущение присутствия?

– Такое, знаешь, приторное, но горьковатое… Ностальгическое, что ли…

– Минами, – сказала я, подражая манере речи Нисино, – как ты смотришь на то, чтобы сходить поесть парфе? Давно его не брали.

Дочь рассмеялась.

– Интересно, как он там?..

– Да что с ним сделается-то!

– А пресс в виде собачки мне понравился…

Даже после того, как мы с Нисино расстались, Минами бережно хранила его подарок – серебряное пресс-папье в виде собаки – и постоянно им пользовалась. Она даже дала безделушке имя, как настоящему питомцу, и временами полировала вещицу специальным порошком.

– И булочка с маком была вкусная…

Нисино действительно умел выбирать подарки. Однажды он сделал подарок и мне – это был маленький серебряный колокольчик. Если его потрясти, он нежно звенел.

– Носи его постоянно, – с улыбкой сказал тогда Нисино. – Тогда я в любой момент смогу узнать, где ты.

– Ну узнаешь – а дальше что? Сбежишь, что ли? Как мышь, которая пыталась нацепить колокольчик на кошку, – помнится, спросила я.

– Зачем же? Так я смогу тебя поймать – и ты уже никуда от меня не сбежишь, Нацуми. Я буду точно знать, где ты, и ни за что не отпущу.

От его слов я слегка покраснела.

На следующую нашу встречу я пришла с тем самым колокольчиком. Я повесила его на цепочку и надела на руку, как браслет, а потому и в постели он все время позвякивал. Нисино снова сказал, что не даст мне уйти.

Интересно, куда этот колокольчик делся?.. Воспоминания об объятьях Нисино вызвали легкое чувство ностальгии, но даже так я не смогла воскресить в памяти любовь к нему.

– Знаешь, а Нисино говорил, что хотел бы сходить с тобой на свидание, когда ты вырастешь, – сказала я, на что Минами выкрикнула:

– Ну что за бред!

– Такой уж он человек, что ж поделать…

– Не удивлюсь, если он тот еще мерзавец!

– Да просто избалованный.

– Вот идиот-то…

Минами едва ли могла это заметить, но ее голос звучал ласково, даже приторно.

– Слушай, Минами, а тебе какой-нибудь маль-чик нравится?

– Нет, – рефлекторно ответила дочь и встала.

С выражением какого-то отторжения на лице она большими шагами поднялась по лестнице, пропуская ступеньки, и хлопнула дверью комнаты.

Интересно, каким Минами тогда видела Нисино?.. От дочери, быстро шагавшей по лестнице, исходил приторный подростковый запах. Мне вдруг впервые за долгое время захотелось услышать голос Нисино. Я вновь почувствовала неприязнь к Минами, которая и напомнила мне о прежнем любовнике. Правда, это чувство заметно отличалось от той неприязни, что я чувствовала, когда дочке было семь.

Минами исполнилось двадцать пять.

Насколько я знаю, она успела несколько раз побывать в отношениях, но дочь никогда ничего мне не рассказывала. Минами влюблялась и расставалась так же молча, как когда-то в детстве складывала оригами.

С Нисино я рассталась уже пятнадцать лет назад. Только теперь я научилась спокойно вспоминать о нем.

В последнее время в моей памяти стали особенно часто всплывать его голос, фигура и слова. Я вспоминала его так часто, словно он все еще был со мной. Пожалуй, даже слишком часто. Я стала даже напоминать себе, что мужчины, может быть, уже и в живых-то нет.

К слову, сам он то и дело выдавал что-нибудь вроде: «Когда я умру…» – но говорил это с обычной, слегка приторной интонацией.

А теперь Минами примерно столько же, сколько было мне самой, когда мы с Нисино начали встречаться. До сих пор временами удивляюсь, какой взрослой стала моя дочка.

Нисино временами говорил, что на самом деле хотел бы жениться.

– Ну и что же тебе мешает осуществить твое желание? – отвечала я, на что он спрашивал:

– А ты за меня выйдешь, Нацуми?

Я знала, что он шутит, а потому всегда отрицательно качала головой.

– Ну как так-то! – с притворной досадой весело говорил Нисино, отчего в моей груди что-то сжималось.

Впрочем, вокруг него всегда вилось множество женщин, так что он вполне мог позволить себе подобные жестокие шутки.

– Знаешь, Нацуми, – сказал он как-то, – когда я буду умирать, я приду к тебе.

– Что?

– Просто хочу, чтобы именно ты смотрела на меня в мои последние минуты.

– Да ты это, наверное, всем говоришь, – отмахнулась я, но мужчина с неожиданной серьезностью ответил:

– Ничего подобного.

– Мам, – позвала меня Минами, – в саду кто-то есть!

Сегодня еще только пятница, но Минами взяла оплачиваемый отпуск и с самого утра была дома. Вообще, она довольно часто без особой причины пропускала работу.

– Что такое? – спросила я, но дочь лишь молча улыбнулась.

«Нисино», – подсказала мне интуиция.

По всей кухне разнесся сладковатый аромат тушеной тыквы, которую я как раз начала готовить. Громко жужжал старый холодильник.

Все так же стоя перед раковиной, я попросила:

– Минами, сходи посмотри, пожалуйста.

Я услышала, как со стуком открылась дверь в сад. Через некоторое время по камням дорожки застучали деревянные сандалии. Потом шаги остановились. Трава зашуршала под порывом ветра. После этого, кажется, пропали вообще все звуки.

– Мам, подойди сюда, – позвала из сада Минами.

Одновременно с этим снова зажужжал холодильник.

– Не пойду, – медленно ответила я в кухонное окно.

Я посмотрела в сад через оконную решетку.

В зарослях сорняков сидел какой-то человек, телосложением похожий на Нисино. Казалось, силуэт был прозрачным – сквозь него было видно пейзаж позади. Мужчина сидел, идеально сливаясь с окружающими травами. Минами присела на корточки и заглянула в лицо визитера.

Неожиданный гость сидел идеально ровно. А вот Нисино обычно был несколько более беспокойным – он вечно теребил волосы и часто моргал, словно никак не мог привыкнуть к окружающему воздуху.

– Водички принести? – участливо спросила Минами, и силуэт едва заметно кивнул.

Несмотря на то что Минами и похожий на Нисино силуэт находились довольно далеко от кухни, я почему-то четко видела каждое их движение.

Я открыла кран и налила воды в тонкий стеклянный стакан, а потом быстро, но осторожно, чтобы не пролить, зашагала к двери, ведущей в сад.

Минами неподвижно стояла на камнях садовой дорожки, ожидая меня.

– Ну и что это? – тихо спросила дочь.

– Ты же и так знаешь, – так же тихо ответила я.

– Нисино?..

– Наверняка он.

– Он что… умер?

– Наверное…

Мы украдкой переглянулись. Звякнул колокольчик. Нисино чуть шевельнулся.

– Может, сама и отнесешь? – спросила Минами, принимая у меня стакан с водой.

– Давай лучше ты.

– Но…

– Пожалуйста.

Дочь поджала губы и зашагала в сторону Нисино какой-то грубоватой походкой, по пути немного расплескав воду. Передав стакан мужчине, Минами присела рядом с ним на корточки. Нисино взял стакан обеими руками и аккуратно выпил его содержимое.

– Добавки попросил, – сказала дочь, передавая мне пустой стакан. Взгляд ее казался несколько колючим. – Почему бы тебе самой не подойти?

В траве, лавируя между стеблями щетинника и гречишника, летала маленькая стрекоза. Нисино сидел и смотрел в мою сторону. Его губы шевельнулись, но слов я не расслышала. Я сходила на кухню и снова наполнила стакан водой.

– Мам, а чего он пришел-то? – спросила Минами, но я только молча покачала головой.

Осушив и второй стакан, мужчина улегся прямо на землю. Минами принесла из кладовки старый шезлонг, поставила рядом с Нисино, сняла сандалии и присела. Временами они перебрасывались парочкой слов.

– Я спросила, зачем он пришел, но он так и не ответил, – сказала со вздохом Минами, повернувшись ко мне.

– Так он же говорил, что придет, – ответила я, присаживаясь на веранде.

Нисино лежал с закрытыми глазами, что-то напевая себе под нос. Я вдруг отчетливо ощутила, как ко мне возвращаются прежние чувства – я, кажется, снова скучала по этому человеку. Он заметно постарел – в волосах появилась седина, кожа вокруг глаз и рта покрылась морщинами. На вид ему было уже намного больше пятидесяти.

– Нисино, – впервые обратилась я к мужчине.

Он даже не перестал напевать. Песню я узнала. Узнала ее и Минами – я услышала, как она тихонько подпевает. Я, по-прежнему сидя на веранде, присоединилась к ним.

– А тебе идет эта старенькая песня, – снова обратилась я к Нисино нарочито веселым голосом. Мужчина вскочил на ноги и засмеялся.

– Ну вот я и пришел, Нацуми, – четко сказал Нисино, поманив меня рукой.

– Ну вот ты и пришел, – ответила я, оставив его жест без внимания.

– Как и обещал. Мы ведь с тобой договорились.

Это точно его манера речи – больше никто не говорил с такой особенной, чуть приторной лаской.

Минами сидела на шезлонге, обняв колени. Лицо ее выражало удивление.

– Ну что, – издалека спросила я, – удалось обзавестись дочкой?

– Я так и не женился.

Вокруг летало много бабочек и стрекоз. Некоторые из них садились на плечи и руки Минами. Колокольчик над верандой позвякивал от слабого ветерка.

– Минами, а ты выросла настоящей красавицей, – сказал, прищурив глаза, Нисино. – А на свидание мы с тобой так и не сходили, хоть и договаривались.

– Что-то я такого не припомню.

Минами поджала губы.

– А я-то хотел устроить тебе настоящее взрослое свидание, а не просто парфе угостить, – посетовал мужчина, как всегда, чуть растягивая слово «парфе».

– Только вот я никогда парфе не любила, – озорным тоном произнесла дочь.

– Да знаю я. – Нисино протянул руку и погладил руку Минами, разом распугав всех сидевших на ней бабочек и стрекоз.

Я негромко окликнула мужчину по имени, и он тут же выпрямился, а потом протянул руку уже ко мне.

– Нацуми, иди сюда, – сказал Нисино, глядя на меня щенячьими глазами.

– Больше не надо. Мне больше не надо идти к тебе, – тихо ответила я.

– Иди ко мне, пожалуйста. Мне так одиноко…

– Мне тоже…

– Минами, а ты совсем на маму не похожа. Ты, конечно, тоже красивая, но твоя мама еще краше, – заметил Нисино уже совсем другим тоном.

Вот всегда он так…

Минами хихикнула и монотонно забормотала:

– Глаза папины, нос мамин, а рот как у бабушки…

– Мам, не стой там, иди сюда, – позвала Минами, и гортензии зашумели на ветру, вторя ей. – А то господин Нисино скоро уйдет.

Я как была, босиком, спустилась в сад. К ступням прилипли мелкие камушки, а высокая трава щекотала икры.

– Как там твой муж поживает? Здоров? – спросил Нисино, сидя уже прямо.

– Как обычно, в полном порядке.

– Вот и хорошо, что в порядке, – сказал мужчина, и Минами вдруг чихнула.

– У вас других тем нету, что ли, – усмехнулась дочь, чихнув три раза подряд.

– Спасибо, что пришел, – поблагодарила я, садясь рядом с Нисино и прижимаясь щекой к его щеке.

– Ну как я мог не прийти, если обещал?

– А ты, оказывается, умеешь держать слово! Неожиданно.

– Вообще-то, в душе я всегда был воспитанным человеком!

– А ты не меняешься, – сказала я и поцеловала его в щеку.

Мне показалось, что Нисино вот-вот заплачет, но он не заплакал.

– Вот бы ты меня прямо в этом саду и похоронила, – произнес вдруг мужчина совершенно серьезным тоном.

– Не получится, – со смешком сказала ему Минами.

– И правда, не получится.

«Ну хватит, – сказала я про себя. – Главное, что ты пришел…»

– Ну хотя бы надгробие сделай, – попросил Нисино тем же тоном, каким когда-то заказывал парфе.

– Надгробие? – удивленно переспросила Минами.

– Ну хотя бы простенькое, как рыбкам делают.

Я посмотрела на него. Лицо мужчины сейчас напоминало лицо нашкодившего ребенка, которого отругала мама. Это выражение я нередко замечала у него и раньше.

– Хорошо, – согласилась я и обняла Нисино.

Мужчина остался в саду до заката.

Я вернулась на кухню и продолжила готовить. Минами так и сидела рядом с Нисино. Когда я убирала следы от масла после жарки, из сада послышался крик дочери.

«Ушел», – подумала я.

Через какое-то время Минами вернулась ко мне на кухню и, смотря в пол, сказала:

– Он ушел.

«Ага, ушел», – ответила я про себя, разыскивая в ящике стола гвоздодер. Потом я достала большую деревянную коробку с лапшой, освободила ее от содержимого и принялась вытаскивать забитые по углам гвозди. Разобрав коробку, я положила на стол самую маленькую прямоугольную ее часть. Я принесла набор для каллиграфии, которым Минами пользовалась в средней школе, развела немного туши прямо на рабочей поверхности, взяла толстую кисть и написала на выбранной дощечке: «Могила Нисино».

Затем я вышла в сад и установила импровизированное надгробие рядом с могилками кошки и золотой рыбки.

Присев на колени и соединив ладони, словно в молитве, я мысленно сказала: «Я правда его любила».

Минами присела рядом.

Какое-то время мы так и сидели, сложив ладони и закрыв глаза. Потом мы одновременно подняли головы.

– Давай как-нибудь сходим поесть парфе, – предложила я, поднимаясь на ноги.

Минами молча кивнула.

В саду не осталось ни стрекоз, ни бабочек. Откуда-то издалека доносился звон колокольчика.

Я закопала в землю восемнадцать свечек.

Я раскапывала влажную почву маленькой лопаткой, местами покрытой ржавчиной.

Пустырь весь зарос сорняками, летом достигающими человеческого роста. Углубившись в эти джунгли шагов на тридцать, я дошла до деревьев. Там были магнолии и камфоры – по крайней мере, их я точно узнала. Была там и кучка незнакомых деревьев нескольких разных видов, осенью ронявших мелкие желуди.

Вблизи этих деревьев сорняки несколько редели, и именно это место я выбрала, чтобы вырыть небольшую ямку. Если точно, я начала копать где-то у корней одной из камфор. Когда глубина ямки достигла десяти сантиметров, я положила туда восемнадцать маленьких свечек и начала забрасывать их только что выкопанной землей. Как только свечи скрылись из виду, я тщательно разровняла почву над ними лопаткой, а потом встала и хорошенько притоптала землю ногами.

Я продолжала топтаться на месте, пока не убедилась, что разглядеть мой клад уже невозможно. Потом я отошла на несколько шагов и посмотрела на результат своих действий. Земля выглядела лишь немного потревоженной.

Я удовлетворенно хмыкнула и подхватила оставленную в траве школьную сумку, достала полиэтиленовый пакет, замотала в него лопатку и сунула в отделение к учебникам. Продираясь сквозь высокие сорняки, я вышла с пустыря и направилась прямиком домой, слушая стрекот осенних насекомых.

Вчера мне исполнилось восемнадцать. Те самые свечки украшали мой праздничный торт, и мне удалось задуть их с одной попытки. Как только я задула свечки, папа зааплодировал. Потом мы разрезали торт и молча принялись есть его. Ни говоря ни слова, мы с аппетитом поглощали сделанные из сливочного крема розочки.

– Вкуснятина, – сказала я, и папа кивнул, чуть приподняв уголки рта.

На самом же деле торт был невкусный.

Это был восьмой день рождения, который мы с папой отмечали вдвоем. Мама ушла из дома за неделю до моего десятилетия, так что свой десятый день рождения я впервые встретила без нее. Папа купил праздничный торт, но в нем, кажется, чего-то не хватало – в тех тортах, что обычно покупала мама, бисквит был мягче, а сверху они были покрыты шоколадной глазурью со сливками. Правда, свечек почему-то всегда было ровно три, а не столько же, сколько исполняется лет. Мама всегда заранее заказывала торт в большом кондитерском магазине, до которого надо было ехать на поезде.

Папа ни разу даже не попытался объяснить мне, почему мама вдруг оставила семью. Более того, он вообще больше о ней не говорил. Однако как-то раз тетя по отцовской линии проболталась, поэтому я знала, что мама не просто ушла, а сбежала с каким-то другим мужчиной.

Разумеется, я не собиралась признаваться папе, что знаю правду о мамином уходе. Ни для меня, ни для него мамы больше не существовало. С того самого дня и навсегда.

Тот пустырь я знаю давно. На деревьях, что там растут, собирается много жуков-оленей, так что летом в младших классах мальчишки вставали с утра пораньше и отправлялись собирать этих насекомых, а я увязывалась с ними, и порой мне даже удавалось поймать парочку небольших жуков. В то время в округе было полно пустырей – тот, где я закопала свечки, был лишь одним из многих.

В последние несколько лет, правда, пустырей стало намного меньше – пустые участки земли постепенно застраиваются новыми домами. Резко уменьшилось и количество жуков-оленей и жуков-носорогов, раньше водившихся здесь в изобилии. В итоге более или менее обширная пустошь сохранилась только здесь.

Еще в средней школе я стала частенько сюда захаживать по дороге домой, но за все время я здесь почти никого не видела. Может, современные дети больше не хотят играть на пустырях? В общем, в этом безлюдном месте теперь остались разве что кузнечики.

Первым, что я закопала на этом пустыре, была моя умершая золотая рыбка, Тара.

Она жила в аквариуме в прихожей. До нее в этом аквариуме были две другие золотые рыбки, которых я выловила на фестивале.

Пучеглазую рыбку-телескоп и красную золотую рыбку я поймала в одной из фестивальных палаток. Я несла их в полиэтиленовом пакете, так что по дороге домой упросила маму зайти в специальный магазин и купить круглый аквариум для моих новых питомцев. Он был светло-голубой, с волнистыми краями.

Рыбок я назвала Эйскэ и Бимару (Эйскэ – рыбка-телескоп, а Бимару – красная золотая рыбка) и прилежно каждый день давала им корм. Имена мы придумали вместе с мамой.

Однако новые питомцы прожили совсем недолго. Может, я их перекормила?.. Или они с самого начала были слабыми? Все-таки жили в общем резервуаре в фестивальной палатке… Всего через три дня кверху брюхом всплыл Эйскэ, а на четвертый день та же участь постигла и Бимару.

В эти два дня я много плакала по ночам, так что утром пятого дня глаза у меня напоминали рыбку-телескоп.

– Сиори, ты как будто сама в золотую рыбку превращаешься, – сказал тогда папа.

– Пап! Ну что ты как придурок! – закричала я.

Мама одернула меня:

– Ты как с отцом разговариваешь!

Когда я в тот день вернулась из школы, в аквариуме в прихожей уже плавала другая золотая рыбка, и она была намного больше двух предыдущих.

– А что это за рыбка в аквариуме? – спросила я у мамы, прямо-таки влетев на кухню.

– Это я купила в аквариумном магазине, – спокойно ответила мама.

Папа же сказал что-то вроде:

– Это твои рыбки соскучились и вернулись с неба в одном теле.

– Она же долго проживет? – спросила я, на что мама, подумав, осторожно ответила:

– Не знаю, но я попросила продавца выбрать самую здоровую – чтобы прожила подольше. Хотя, конечно, тут не угадаешь…

– Надеюсь, она будет жить как можно дольше, – сказала я, и мама кивнула.

Имя рыбке дала мама: своим окрасом Тара напоминала тарако[1], в честь которого ее и назвали.

Тара умерла на следующий год после ухода мамы. Рыбка прожила у нас чуть больше двух лет. Хоронить ее в саду почему-то не хотелось, а потому я отнесла питомицу на пустырь и устроила ей могилку недалеко от входа, выкопав ямку той же лопаткой, которой потом закопала свечки.

Осень подходила к концу, а потому сорняки на пустыре заметно поредели. Работая лопаткой, я несколько раз пробормотала: «Спи спокойно, Тара». Мне было противно произносить имя рыбки – оно напоминало о матери. Но сама Тара, конечно же, ни в чем не виновата.

Два с чем-то года. Я даже не знаю, долго ли это для золотых рыбок.

После смерти Тары я закопала на пустыре еще несколько вещей.

Одиннадцать свечек. Игрушечное колечко. Самшитовый гребень, который хранился в ящике маминого туалетного столика. Двенадцать свечек. Обезболивающее в таблетках. Тринадцать свечек. Статуэтка в виде лягушки. Кружка со сколами. Четырнадцать свечек. Пятнадцать. Шестнадцать. Семнадцать. И ещё восемнадцать.

Что-то из этих вещей было связано с мамой, что-то – нет. Я отлично помню, что и где закопала.

Через неделю после того, как я зарыла свечки, мне пришло письмо.

Когда я после уроков открыла свой ящик в раздевалке, там лежал белый конверт. Белый, официальный, как у взрослых, он совсем не походил на те похрустывающие цветные конвертики, какими пользовались мы с девочками.

На конверте тонким черным маркером было написано: «Сиори Ямагата». На оборотной стороне значилось имя Тоору Танабэ.

Это имя, как и почерк написавшего, я видела впервые. Правда, почерков я знаю не так уж и много: обычно я вижу разве что почерк учителей, пишущих что-то на доске, да одноклассниц Токо и Тиэ, с которыми иногда обмениваюсь тетрадками, чтобы не отстать от программы, если кто-то из нас пропускает занятия.

Мое имя было написано крупными, жирными иероглифами, явно выведенными с нажимом.

Я спрятала письмо в сумку и отправилась на пустырь.

Несмотря на то что лето уже кончилось, сорняков здесь меньше не становилось – пышные заросли травы покрывали все вокруг. Я присела на свой любимый камень рядом с магнолией и достала письмо.

Обращение в начале письма и подпись отправителя в конце были написаны синей ручкой, тогда как весь остальной текст писался черными чернилами. Подумав, что имена автор приписал уже после написания всего текста, я трижды перечитала письмо.

Я совсем не из тех, за кем парни ходят толпами. Я не меняю бойфрендов каждые две недели, как Тиэ, но и того, кто постоянно встречал бы меня из школы, как Китабаяси, который каждый день ждет Токо после уроков, у меня тоже нет. Конечно, и у меня были мальчики, с которыми я ходила в кино или в парк развлечений, но ни с кем из них у меня не завязывалось сколько-нибудь близких отношений – обычно все ограничивалось парой-тройкой таких свиданий.

Я и сама думаю, что, пожалуй, я слишком грубая. Я и впрямь не понимаю, чем всех так привлекают отношения с парнями. Тиэ, постоянно гуляющую с разными мальчиками, я еще понять могу. Но вот Токо, держащуюся за своего Китабаяси, я абсолютно не понимаю.

– Вот появится у тебя любимый мальчик – тогда поймешь, – говорила мне по этому поводу сама Токо.

– Думаешь? – сомневалась я.

Что-то мне по-прежнему кажется, что мне никогда не стать такой, как она. На мой взгляд, идеальная жизнь для Токо – это встретить того самого мальчика, влюбиться, выйти замуж, завести с ним детей, дождаться внуков и тихо умереть в окружении близких. Меня же ждет совсем другой путь: даже если в моей жизни и появится любимый мужчина, с которым я когда-нибудь построю семью, то, как мне представляется, появится он каким-нибудь странным, неожиданным образом. Впрочем, может быть, и не появится вовсе.

Токо только рассмеялась надо мной за такие мысли:

– Слушай, мы еще в старшей школе учимся, а ты уже такое говоришь!

– Мы вообще-то тоже совсем не такие простушки, как ты себе думаешь, – как-то даже рассерженно сказала тогда Тиэ.

Я аккуратно сложила письмо от Танабэ и убрала его в белый конверт. Письмо это мне очень понравилось. Если он и впрямь позовет меня в кино, я непременно соглашусь. Вот только стоит подумать о том, что ждет меня после этого свидания, – и кажется, не ожидается ничего, кроме лишних хлопот.

Мы сходим раза два в кино, чаю вместе попьем, может, даже поиграем в автоматы. Может быть, даже устроим медленную романтическую прогулку где-нибудь на живописном берегу реки. Но на этом все и кончится.

Что Танабэ, что тот самый «мой» мужчина, которого я еще даже не встретила, – любой парень для меня пока значит даже меньше, чем трава на этом пустыре. Я вздохнула и поднялась с камня.

Нисино я повстречала на этом самом пустыре в понедельник, на следующий день после того, как мы с Танабэ все-таки сходили в кино.

Нисино – мой одноклассник, мы учились вместе с первого года средней школы. Он ничем особо не выделялся – обычный парень среднего роста с такими же средними оценками. Кажется, он занимался не то теннисом, не то бейсболом – точно не помню.

Однажды мы с Нисино даже обнимались, правда, совсем не потому, что любим друг друга или что-то в этом духе. Просто во время подготовки к школьному фестивалю на меня чуть не упала стремянка, а Нисино встал между мной и падающей лестницей – так мы и обнялись. Одноклассники, конечно, похихикали, но на том дело и кончилось. Хотя дыхание парня было теплым и его объятья, пусть и продлившиеся всего миг, не были мне неприятны.

Итак, Нисино сидел на моем любимом камне рядом с магнолией вместе с какой-то девушкой. Да, именно девушкой, а не девочкой. Это была незнакомая девушка с короткими волосами.

Я вскрикнула от неожиданности. Нет, не из-за того, что они сидели на моем излюбленном месте, и даже не из-за того, что Нисино пришел с какой-то девушкой. Дело было в том, что эта самая девушка показалась мне уж слишком похожей на мою мать.

Услышав мой вскрик, они медленно повернули головы в мою сторону. Это их движение было удивительно синхронным, словно у марионеток, управляемых одним кукловодом.

Когда она повернулась ко мне, я увидела, что лицом она на маму совершенно не похожа.

– О, да это же Ямагата, – произнес Нисино без особого удивления в голосе.

– Твоя подружка? – спросила девушка, улыбнувшись мне и тут же повернувшись обратно к парню.

– Одноклассница, – резко поправил Нисино.

Он, конечно, не соврал, но слышать это мне почему-то было неприятно. Мог бы и как-нибудь по-другому сказать! Заявился на мой пустырь без разрешения, а я, значит, просто одноклассница!..

– А что ты тут делаешь? – как можно более холодно поинтересовалась я.

– Ничего, – ответил Нисино, поднимаясь.

Вслед за ним встала и его спутница. Двигались они все с той же потрясающей марионеточной синхронностью.

– Мне пора, – тихо сказала девушка, слегка коснувшись пальцами плеча моего одноклассника.

Касание было таким легким, что непонятно даже, было ли оно вообще. Но мне показалось, что ее движение оставило в ясном небе белый след. Этот след прошел по плечу Нисино и исчез, накрепко врезавшись в память.

– Увидимся, – попрощалась незнакомка и, изящно повернувшись, вышла с пустыря.

Мы с Нисино остались неподвижно стоять у камня, провожая девушку глазами.

– Ты где-то поблизости живешь? – поинтересовалась я.

Одноклассник стоял, ни на шаг не сдвинувшись с места, а потому я тоже не двигалась. Так мы и простояли, не двигаясь и не говоря ни слова, несколько минут (хотя, возможно, на самом деле прошли секунды).

– Нет, – наконец коротко ответил Нисино.

Голос его звучал очень взросло, настолько, что совсем не походил на голос Танабэ или любого другого знакомого мне парня. Я наверняка слышала голос Нисино в классе, но никак не могла вспомнить, как же он звучал. И все-таки я точно знала, что таким он не был.

– Часто сюда приходишь?

Но Нисино ничего не ответил. Думаю, он не проигнорировал мой вопрос – скорее всего, парень меня просто не услышал.

Я большими шагами подошла к магнолии и нагло плюхнулась на привычный камень – тот самый, на котором сидели Нисино и та женщина. Одноклассник лишь рассеянно следил за мной глазами.

– А ты что, где-то тут поблизости живешь? – через некоторое время спросил Нисино.

Его голос снова изменился и теперь ничем не напоминал тот, каким он говорил считанные минуты назад. Это был голос обычного ученика средней школы – уже не детский, еще не взрослый, какой-то промежуточный, не до конца поменявшийся голос.

– Да, совсем рядом, – ответила я, и Нисино сел прямо на заросшую сорняками землю, приминая щетинник.

Сидел он примерно там, где я когда-то закопала мамин гребень.

Я вздрогнула. Где-то там, под землей, на которую уселся мой одноклассник, в непроглядном мраке гниет самшитовый гребень. Нет, я не испугалась, не обрадовалась, даже не была против. Не было и грусти. Это была просто короткая дрожь, вызванная сразу целым ворохом разных чувств.

В небе летали стрекозы. Пока я смотрела на них, стрекоз становилось все больше. Посмотрела еще немного – и их количество, наоборот, уменьшилось. А потом снова как-то незаметно увеличилось.

– Ладно, я домой, – вдруг сказал Нисино, поднимаясь на ноги. На его школьных брюках осталось несколько семян травы.

– Пока, – попрощалась я, по-прежнему сидя на камне.

– Пока, – отозвался одноклассник и ушел с пустыря, даже не отряхнув семена с брюк.

На следующий день мы встретились в классе, но ни разу даже не переглянулись. Само собой, мы не разговаривали. Впрочем, мы и до встречи на пустыре почти не общались.

Я вдруг вспомнила, что Токо до встречи с Китабаяси нравился Нисино. Она постоянно о нем говорила. Правда, самого Нисино Токо нисколько не интересовала. Тиэ и вовсе смеялась над подругой – мол, и что ты в нем нашла вообще? Но в ее насмешке, как мне показалось, сквозила какая-то горечь, так что я порой думала, что и Тиэ на самом деле неравнодушна к Нисино, хотя никогда об этих своих догадках не говорила.

Потом Токо начала встречаться с Китабаяси и перестала упоминать Нисино при каждом удобном случае.

В тот день я постоянно краем глаза наблюдала за каждым движением одноклассника. Как оказалось, он почти и не разговаривает. Даже когда несколько парней, включая самого Нисино, собрались в кучку и что-то обсуждали, он только кивал и реагировал на реплики товарищей какими-нибудь междометиями, но сам ни разу не заговорил. Нет, совсем-то парень не отмалчивался и даже смеялся вместе со всеми, но в общем разговоре почти не участвовал.

Несмотря на свою молчаливость, Нисино почему-то не казался хмурым и недружелюбным. Мне показалось, что один его кивок для собеседника стоит десятка слов.

Вообще, он создает вокруг себя какую-то странную атмосферу. Такой нет больше ни у кого в классе. И мне казалось, что нет никакого способа ее преодолеть – пытаясь прорваться, ты только увязнешь еще сильнее, и никакие усилия не помогут добраться до самого Нисино. Тем не менее сама эта атмосфера не отталкивает – она мягкая, теплая и очень приятная. Настолько, что однажды начинает казаться, что эта атмосфера и есть сам Нисино.

Танабэ в третий раз позвал меня на «просмотр кинофильма» – так официально он называет походы в кино. Интересное выражение, мне даже нравится.

Когда мы встретились в первый раз, после кино мы зашли в кафе, а потом заглянули в книжный, где Тоору показал свой любимый ежемесячный журнал по радиотехнике, после чего мы разошлись по домам. Во второй раз после кино мы отправились пить кофе, а потом Танабэ повел меня в магазин товаров для железнодорожного моделизма, где показал модель, которую очень хотел бы собрать. Вроде как ему нравятся модели HO[2], однако я даже не понимаю, что это.

И вот, теперь мы собирались, по выражению самого Танабэ, на «просмотр кинофильма».

– Обычным девочкам, наверное, скучно с парнями вроде меня, – сказал он во время второй нашей встречи.

Мне было совсем не скучно, а потому я даже переспросила:

– Правда?

– Похоже на то, – ответил Танабэ, пожав плечами, отчего его рюкзак немного дернулся.

Он всегда ходит с большим коричневым рюкзаком за спиной, и этот рюкзак оказался на удивление тяжелым (Тоору разок позволил его подержать).

Танабэ не создает такой атмосферы, которая всегда окружает Нисино. Воздух вокруг Тоору кажется прохладным, как утро в горной местности.

– А радиотехника дорогая, да? – спросила я, когда мы встретились во второй раз.

– А то, – ответил Танабэ.

– И как только родители тебе такое покупают…

– От брата досталась, – с улыбкой пояснил парень.

Старший брат Танабэ учится в аспирантуре, изучает архитектуру.

– А ты чем хочешь заниматься в будущем? – спросил Тоору, и я на какое-то время задумалась, но никакой картинки будущего в голове не возникло.

Я не знала, кем хочу стать и чем заниматься.

Я молчала, а Танабэ, посмотрев на меня, почесал макушку.

– Наверное, из-за таких вот вопросов меня и считают занудой, – сказал он и бросил на меня взгляд с высоты своего роста (а был он на целую голову выше меня).

– Ничего подобного, – ответила я. – Мне просто ничего в голову не пришло.

Танабэ прищурился.

– Ты такая добрая, – сказал он и тут же покраснел.

Тоору неправильно меня понял. Я действительно не смогла ничего придумать. Не было буквально ничего, чем мне хотелось бы заниматься, зато того, чего делать не хотелось, – сколько угодно. Мне никогда не хотелось издеваться над животными, завидовать чужому счастью, носить короткую стрижку, подчиняться несправедливым приказам, носить платья блеклых расцветок… И много чего еще.

После третьего «просмотра кинофильма» мы попили чаю в кафе, но потом пошли не в книжный и не в магазин товаров для моделирования – вместо этого мы отправились в парк. По парку Тоору шел, насвистывая. Я же шла быстрым шагом, изо всех сил стараясь не отставать: ноги у парня длиннее моих, да еще и ходит он гораздо быстрее.

Когда мы дошли до фонтана, Танабэ перестал свистеть. Рядом с фонтаном располага-лась небольшая рощица, и парень, шагая впереди меня, направился прямиком туда. Я перешла на легкий бег, чтобы догнать его.

Как только деревья хоть немного скрыли нас от посторонних глаз, Танабэ остановился. Причем остановился он так резко, что я, вынужденная буквально бежать за ним, чуть не врезалась в его спину. Танабэ резко повернулся ко мне и посмотрел мне прямо в глаза. Я заметила несколько капель пота на его подбородке.

– Можно я тебя поцелую? – спросил Тоору.

– А? – удивленно ответила я.

Не то чтобы действие Танабэ было для меня неожиданным – даже как раз наоборот, я пред-полагала такое развитие событий, вот только я совершенно не знала, что с этим делать. Не знала, хочу ли я с ним целоваться. Пока я растерянно молчала, Тоору наклонился ко мне, взял пальцами за подбородок и приподнял мое лицо.

– Нет, – рефлекторно ответила я, и Танабэ тут же убрал пальцы.

– Прости, – тихо сказал он.

– Это ты меня прости, – ответила я и поспешно приблизила свое лицо к его.

Закрыв глаза, я ждала поцелуя.

Но Танабэ так меня и не поцеловал. Чуть приоткрыв веки, я увидела, что он разглядывает фонтан.

– Прости, – снова извинилась я, открывая глаза.

– Не извиняйся, – ответил парень и легонько похлопал меня по плечу.

– Может, я поторопился? – сказал вдруг Тоору, когда мы вышли из рощицы, и сразу смущенно засмеялся.

– Ничего подобного! – серьезно ответила я, но не удержалась и тоже рассмеялась.

– Ладно, может, и правда поторопился немного, – признала я, все еще посмеиваясь.

Погуляв по парковым дорожкам, мы вместе пошли домой.

– Можно взять тебя за руку? – спросил Тоору.

Я кивнула.

Танабэ немного замедлил шаг, и теперь я могла идти своим обычным шагом, не ускоряясь.

Тоору проводил меня до самого дома.

– Пока, – попрощалась я.

– До встречи, – ответил, улыбаясь, Танабэ.

Стоя у входа, я провожала взглядом удаляющуюся фигуру парня и спрашивала себя, люблю ли я его. Я решила, что люблю. Не знала только, понравится ли мне когда-нибудь с ним целоваться.

Мне даже захотелось поплакать: я вспомнила вопрос Тоору о будущем и теперь мысленно продолжала цепочку того, что никогда не хотела бы делать.

Я не хотела взрослеть. Больше всего на свете я боялась, что, повзрослев, незаметно для себя стану точно такой же, как моя мать.

Я пришла на пустырь впервые за довольно долгое время – я не была здесь с того самого дня, когда увидела Нисино с какой-то девушкой. Мне не хотелось себе в этом признаваться, но в глубине души я понимала, что мне просто было неприятно видеть одноклассника в компании другой девушки.

На пустырь я пошла на следующий день после третьего похода в кино с Танабэ.

Сорняков стало немного меньше – все-таки была уже почти середина осени. Листья кленов еще не покраснели, но на земле уже валялось множество желудей. Стрекозы больше не летали, лишь в траве едва слышно стрекотали какие-то другие насекомые.

Пройдя мимо своего привычного камня рядом с магнолией, я зашла еще чуть дальше вглубь и уселась на пенек у дерева, земля под которым была усыпана желудями. У корней этого пня закопана статуэтка в виде лягушки. Эта статуэтка появилась у мамы еще до свадьбы. Как-то раз она призналась, что эту лягушку ей подарил парень, с которым она когда-то давно встречалась. Статуэтка эта была сделана из оникса и легко помещалась на ладони.

Через некоторое время после того, как мама ушла из семьи, папа решил избавиться от всего, что ей принадлежало, но мамины вещи то и дело попадались в самых неожиданных местах. Ониксовая лягушка скрывалась на полке с фотоальбомом. Найдя статуэтку, я взяла ее в руку. Оникс приятно холодил кожу. Держа находку в руке, я отправилась на пустырь и аккуратно закопала статуэтку.

Сидя на пеньке, я ждала. Мне почему-то казалось, что Нисино обязательно придет. Уверена, он и после нашей случайной встречи много раз приходил на пустырь вместе с той девушкой. Я прекрасно понимала, что уж им-то совершенно не важно, приду я или нет. Я точно знала это с того самого момента, когда увидела их вместе.

Некоторое время спустя Нисино и правда пришел. Конечно же, та девушка была с ним. Они тихонько разместились на камне у магнолии. Я же, затаив дыхание, наблюдала.

Они о чем-то разговаривали, глядя друг другу в глаза. Их беседа не казалась мне особенно содержательной, но они в каких-то особых словах и не нуждались – кажется, для беседы этим двоим достаточно и просто дыхания.

В траве звенели насекомые. Я же затаилась, словно став одной из многочисленных травинок, что медленно качались на ветру, прислушиваясь к наполняющим пустырь звукам.

Девушка сделала неуловимое движение, прикоснувшись к руке Нисино. Ее движение, как и в прошлый раз, словно оставило в воздухе белоснежный след. Его было хорошо видно на фоне окружающей травы. Спутница Нисино все с тем же изяществом приблизила руку парня к своей груди. Нисино, ведомый ее рукой, послушно начал по порядку расстегивать пуговицы на блузке спутницы. Показалось белое нижнее белье. Груди у нее были большие и круглые, и такой пышный бюст как-то плохо сочетался с выражением одиночества на лице.

Мне показалось, что она что-то сказала Нисино, но, возможно, мне просто послышалось. Парень расстегнул ее лифчик, и в тот же миг ее бюст как будто заполнил окружающую пустоту.

– Больно, – вдруг сказала девушка.

На этот раз мне совершенно точно не показалось.

Спутница Нисино слегка надавила на свой сосок, и из него выплеснулась белая жидкость. Парень молча смотрел на нее. Девушка раз за разом надавливала на сосок, и из него, как струи из душа, выплескивались белые линии.

– Больно… Сожми их, – попросила девушка.

Нисино медленно наклонился и взял губами ее сосок. Потом он начал выдавливать белую жидкость. Его профиль показался мне очень красивым. Лицо парня выглядело гораздо более детским, чем обычно.

«Так вот как младенцы сосут молоко», – подумала я.

Глаза ее были закрыты. Лицо не выражало абсолютно ничего.

Закончив потягивать один сосок, Нисино переключился на второй. Закончив и со вторым соском, Нисино поднял голову и спросил:

– Ты как, в порядке?

Девушка кивнула, снова надела бюстгальтер и застегнула пуговицы на блузке.

– Спасибо, – поблагодарила она Нисино, а потом вдруг встала и ушла прочь с пустыря.

Парень за ней не пошел. Он так и сидел на камне у магнолии. Я тоже не покидала свой пенек. День подошел к концу, на пустырь опустила вечерняя тьма. Я внезапно обнаружила, что мои щеки намокли от слез.

Я вздрогнула. Но это была уже совсем другая дрожь, совсем не та, которую я ощутила, впервые увидев Нисино сидящим прямо над местом, где я когда-то закопала самшитовый гребень.

Он был прекрасен. Нисино, сосредоточенно сжимающий грудь незнакомой мне девушки, был невероятно красив. Нет, даже не так. Прекрасна была вся эта сцена – и Нисино, и незнакомка, и даже окружавший их воздух. Кажется, я незаметно для самой себя разрыдалась в голос. Это было намного громче стрекота насекомых в траве – я плакала так же громко, как тогда, когда умерли мои первые рыбки.

Нисино оказался рядом со мной.

– Катаяма, – позвал он голосом обычного подростка. – Катаяма, ну что ты разнылась-то?

Я попыталась успокоиться, но слезы никак не переставали течь.

Одноклассник стоял, не двигаясь и ничего не говоря, пока я наконец не перестала плакать.

– Это моя подруга, – пояснил Нисино.

По словам парня, его старшая сестра (она старше Нисино на двенадцать лет) недавно потеряла ребенка – малышу было всего полгода.

Это был ее первый ребенок. Сразу после похорон сестра Нисино слегла из-за нервного расстройства. Она больше не могла оставаться дома одна: если рядом не было хоть кого-нибудь, женщину охватывало такое сильное беспокойство, что оно, казалось, могло ее убить. Однако каким бы тяжелым ни было ее состояние, молоко не пропадало и выступало из сосков всякий раз, когда сестра Нисино думала о потерянном ребенке. От той же проблемы страдала и подруга парня.

На улице женщине становилось немного легче – вид травы, деревьев и даже голой земли возвращал ей утраченное спокойствие.

– Знаешь, когда она успокаивается, то каждый раз шепчет, что хочет умереть прямо сейчас, – поделился Нисино.

Я удивленно подняла голову. Лицо одноклассника оставалось абсолютно спокойным.

– Но… – начала было я, на что парень лишь покачал головой.

– Сестра говорит, что все еще не так уж и плохо, раз может говорить, пусть и такие вещи. Когда совсем плохо, она не разговаривает вовсе. Разные чувства собираются в плотный ком и причиняют ничуть не меньшую боль, чем застой молока в молочных железах. Когда-нибудь слова польются из ее рта, как молоко из сосков, и тогда ей станет хоть немного легче.

– Смотрю, ты очень любишь свою сестру, – тихо сказала я. – Даже подруге с той же бедой помогаешь.

– Жалко мне ее, – ответил Нисино.

Глаза его как будто смотрели куда-то вдаль.

Я хотела было спросить, что там с ее мужем, но как-то не решилась. Между Нисино и его сестрой было что-то особенное – они немного отличались от влюбленной пары, но и от обычной родственной привязанности их чувства очевидно отличались.

– А ты с Танабэ встречаешься, да? – внезапно спросил Нисино.

– А… Ага, – ответила я.

Правда, я не была уверена, насколько мы «встречаемся», но все-таки кивнула.

– Понятно, – отреагировал Нисино. – Жалко. Ты мне так-то нравишься…

– Что?

Я удивленно воззрилась на парня, а он в тот же миг взял мой подбородок пальцами, в тысячи раз нежнее Танабэ приподнял мою голову и поцеловал.

Губы Нисино приоткрылись и в мой рот проникла его слюна. Я ощутила сладкий привкус. Не знаю, был ли это привкус молока или его собственный вкус. Я невольно завела руки за спину парня и крепко его обняла.

Целовались мы долго. Нисино думал не обо мне, да и я думала совсем не о нем, но мы продолжали целоваться.

Целуясь с одноклассником среди сорняков, я вспоминала все те вещи, что закопала на этом пустыре.

Этот поцелуй был прекрасен. Пожалуй, он был лучше всего, что мне доводилось познать до сих пор. А еще это был самый одинокий момент в моей жизни. Прежде я никогда не ощущала такого сильного одиночества.

Пока мы целовались, я подумала, что, наверное, больше никогда не стану ничего здесь закапывать. Теперь я смогу прямо сказать папе, что мне больше не нужен торт на день рождения. Когда-нибудь я даже смогу встретиться с мамой. Теперь я больше не боялась взросления.

Поцелуи Нисино были странными – они одновременно помогали мне принять все, что произошло за эти восемнадцать лет, и все отвергали. А мы все целовались и целовались.

– Спасибо тебе, Нисино, – сказала я, когда мы наконец остановились.

– Не за что, – ответил Нисино, а потом добавил: – Слушай, а бросай своего Танабэ – давай встречаться!

– Что?

Я удивленно воззрилась на лицо одноклассника, а он стоял с самым смущенным видом, пиная ботинками уже начавшую засыхать осеннюю траву.

– Но ты ведь не так уж и любишь меня, – заметила я.

– Да с чего ты взяла?

– Ну…

Я взглянула на Нисино. Он немного отвернулся.

– Такие, как ты, все равно не уживаются с кем-то вроде Танабэ, – пробурчал он.

– Думаешь? Хочешь сказать, мне нужен кто-то вроде тебя? – спросила я в ответ. – Ну и самомнение…

Нисино досадливо фыркнул.

Он снова сел рядом со мной. Какое-то время мы держались за руки, и это было совсем не так, как с Танабэ: рука Тоору казалась мне чем-то вроде чуждого существа, пришедшего откуда-то издалека, – она была большой и теплой, но все равно вызывала некоторый страх, а вот рука Нисино даже не казалась мне чужой – пока мы держались за руки, я толком не могла понять, где его рука, а где моя.

– Я останусь с Танабэ, – заявила я.

– Понятно, – со скучающим видом ответил Нисино.

– Тоору не такой, как я. Вот поэтому я и останусь с ним, – разъяснила свою мысль я.

– Ладно, ладно, понял я, – рассмеялся одноклассник.

Засмеялась и я.

Мы одновременно встали. На нашей школьной форме – и на брюках Нисино, и на моей юбке – остались семена травы.

Осень пролетела быстро, я и сама не заметила, как пришла зима. Воздух стал обжигающе холодным.

Мы с Танабэ сходили уже на десятый «просмотр кинофильма». После девятого похода в кинотеатр мы зашли в кафе выпить кофе, а потом, по уже сложившейся традиции, пошли в парк, где впервые поцеловались. После прошлой неудачи Тоору стал вести себя очень осторожно, так что я даже начала беспокоиться, что мы так никогда и не поцелуемся. А для меня это было ужасно – после поцелуя с Нисино на пустыре я только сильнее полюбила Танабэ. Во всех смыслах.

С Нисино я по-прежнему не разговаривала даже в классе. На пустырь я тоже ходить перестала, а потому у нас почти не осталось возможностей для общения.

Как-то раз мы возвращались домой вместе, и я поинтересовалась у одноклассника, как поживает его сестра.

– Ей уже лучше, – ответил парень в той же манере, в какой общался с одноклассниками в школе, – совсем коротко и по делу.

Время шло. И вот этой зимой я наконец решилась сделать короткую стрижку. Мама тоже всегда ходила с короткими волосами. К тому же я унаследовала от нее и структуру волос – мои тоже были мягкими и плотно прилегали к голове.

Думаю в ближайшее время рассказать Танабэ о матери. Заодно можно поведать ему и о рыбке Таре, и о кремовом торте на день рождения. Интересно, как Тоору отреагирует на мой рассказ?..

В самом начале зимы пустырь выровняли и выставили на продажу. В тусклых лучах зимнего солнца я порой думала о Нисино. После окончания старшей школы мы разойдемся и уже, наверное, никогда не встретимся, но я была уверена, что и после выпуска из школы еще не раз вспомню о нем.

Мелкие семена сорняков, прицепившиеся на брюки Нисино. Самые разные вещи, которые я закопала на пустыре. Камень рядом с магнолией. Плотная мокрая земля, с трудом поддающаяся лопатке. И конечно же, странный поцелуй со сладковатым привкусом молока. Уверена, я всегда буду отчетливо помнить все то, что произошло в мои восемнадцать лет – в этом странном промежутке между детством и взрослой жизнью.

Юкихико был жесток.

Думаю, никто бы не поверил, расскажи я о жестокости Юкихико, – он был буквально последним человеком, которому подходило это описание.

Густые волосы. Угловатый, но не чрезмерно острый подбородок. Яркие черные глаза. Всегда приподнятые уголки губ.

Юкихико никогда не повышал голос.

– Манами, – мягко звал он меня по имени.

Он всегда улыбался. Каждый раз, когда наши взгляды пересекались, Юкихико выглядел так, будто сейчас рассмеется. Его мягкий подбородок порос короткой щетиной, и мне нравится его касаться.

Юкихико, как ни посмотри, был просто идеален.

Это касалось и работы. Заслуживающий доверия подчиненный, общительный коллега, тот самый человек, которого все новички хотят пригасить в бар, – Юкихико совмещал в себе все эти характеристики. Прямо-таки раздражающе идеален.

Но он был жесток.

Я позволила Юкихико поцеловать меня. Нет, не потому, что мы были в темном конференц-зале. Даже не потому, что сразу после жаркого поцелуя он повалил меня на стол и начал медленно расстегивать пуговицы на блузке. Не потому даже, что он совершенно спокойно ласкал мою обнаженную кожу, хотя в комнату в любой момент мог кто-нибудь зайти, и не потому, что он даже не собирался останавливаться, как бы я ни просила.

Я ни разу не выказывала заинтересованности в Юкихико. Я была заместителем начальника отдела, в котором мы оба работали. Заместитель начальника Манами Эномото и ее непосредственный подчиненный Юкихико Нисино. К тому же я старше Нисино на целых три года, да и в эту компанию пришла аж на пять лет раньше него. Мы никогда не встречались наедине, я даже ни разу не намекала на какие-либо чувства. Несколько раз мы вдвоем выезжали к клиентам, но мы просто ехали куда-то на поезде, по необходимости пересаживаясь на автобус, проводили несколько встреч, снова садились на поезд (по необходимости пересаживаясь на автобус) и возвращались в офис, где сдавали отчеты и необходимые расписки, – и все, на этом наше взаимодействие заканчивалось.

Но я сразу полюбила его. Стоило мне ощутить его присутствие за спиной – и в голове сразу всплывала мысль, что я явно смешиваю работу и личную жизнь. Вообще-то я планировала строить успешную карьеру, так что не собиралась заводить романтические отношения с кем-то из нашей компании. И тем не менее я умудрилась влюбиться в Юкихико, как только его перевели в мой отдел.

Нет, даже не так. Я не просто «влюбилась» – это блеклое слово и близко не описывало того, что я чувствовала. Это было безумное, пылающее чувство – пожалуй, эти непривычные для меня эпитеты подойдут гораздо больше. Я безумно, со всей страстью полюбила Юкихико. Полюбила в тот же миг, когда впервые его увидела.

И Юкихико об этом знал. Знал и даже не притворялся, что не в курсе, хотя и прекрасно понимал, что я предпочла бы думать, что он ничего не замечает.

Нисино знал, что я тайно в него влюблена, как знал и то, что я изо всех сил стараюсь как-то избавиться от этих чувств, но даже не подумал проявить сострадание. Он решил не давать мне и шанса разобраться со своей влюбленностью самостоятельно.

Поцелуй в темном конференц-зале произошел в мае, через год и один месяц после нашей первой встречи. Все это время я любила Юкихико, изо всех сил стараясь подавить свои чувства. Сам же Нисино все это время смотрел на меня равнодушно. Что же до меня, то чем больше я подавляла свою любовь, тем сильнее она становилась.

В тот майский день Юкихико легко заполучил меня. Так же легко, как коллекционер, расправив крылышки новой бабочки, фиксирует ее на доске, аккуратно превращая уже пойманное и мертвое насекомое в очередной экспонат. Вот и я уже была захвачена Юкихико, хотя на тот момент мы даже ни разу не прикасались друг к другу, даже ни разу не смотрели друг другу в глаза.

До встречи с этим мужчиной я бы, пожалуй, только посмеялась, расскажи мне кто-нибудь такую историю. Разве можно полюбить практически незнакомца? Все-таки я уже не подросток, чтобы уходить в любовь с головой. Взрослые ведь любят иначе, взрослые сближаются постепенно, учатся чувствовать присутствие друг друга, принюхиваются, разговаривают и в целом всеми средствами друг друга изучают. Разве нет? Примерно это я бы и сказала – и точно рассмеялась бы в голос.

Но теперь я больше не стану смеяться. Эта моя любовь получилась такой нелепой… Такой, что заставляет чувствовать себя раненым зверьком, – парализующей, не дающей и пошевелиться. Юкихико же воспользовался этим моим состоянием и запросто заполучил меня – взял голыми руками, без оружия, без клыков и когтей. Как же я тогда дрожала! Эта дрожь шла изнутри, выплескивалась, как гейзер. Пойманная Юкихико, я сотрясалась от переполнившей меня радости.

Когда Нисино впервые прикоснулся ко мне – тихо, но уверенно, – он был по-настоящему жесток. Ни сдержанное дыхание, ни нежные жесты, ни мягкий голос уже не могли скрыть эту его жестокость. Он вел себя как схвативший добычу хищник. Как огромный зверь, который грациозно, без единого лишнего движения ловит небольшого зверька. И чем изящнее прыжок, чем меньше лишних телодвижений, тем страшнее хищник.

– Манами, – по имени позвал меня Юкихико во мраке пустого конференц-зала с наглухо зашторенными окнами.

Я ничего не ответила. Меня буквально ошеломил тот факт, что Нисино, всегда обращавшийся ко мне лишь по фамилии или должности, откуда-то знал мое имя. Хотя, пожалуй, меня шокировало то, что у меня, оказывается, есть имя – это я вспомнила только сейчас. Шокированная, я закрыла глаза и представила себе ясное небо, которое, должно быть, прямо сейчас сияло за зашторенными окнами. Юкихико прижал меня к офисному столу. Я тихо сказала, что не хочу этого. Сказала далеко не один раз. Но Нисино со всем своим хищным изяществом заставил меня замолчать. Теперь я полностью принадлежала ему.

Мое тело, мой разум, моя душа – все это принадлежит только мне. Но сама я всецело принадлежала Юкихико. С того самого дня. С того майского дня через год и один месяц после нашей первой встречи. Я помнила, что человек – не вещь, чтобы принадлежать другому человеку, но я хотела принадлежать ему. Я сама так решила.

Когда мы вместе вышли из конференц-зала, в коридоре, естественно, никого не было. Юкихико все спланировал…

Мои щеки горели легким румянцем. Юкихико же, одетый в белоснежную, без единого пятнышка рубашку с аккуратно повязанным галстуком, сохранял полное спокойствие. Мы разошлись в разные стороны: я – налево, Юкихико – направо. Мужчина остановился, нажав кнопку вызова лифта. Я открыла двери запасного выхода и зашагала вниз по лестнице. Добравшись до нижнего этажа, я прижалась горящей щекой к железной двери. Толстый металл холодил кожу. Я заплакала. А потом провела рукой по волосам, убеждаясь, что прическа в полном порядке, аккуратно вытерла носовым платком докатившиеся до подбородка слезинки и несколько раз моргнула. А потом открыла железную дверь и двинулась дальше, впиваясь высокими каблуками в бежевый ковер.

На этом этаже Юкихико не оказалось. Пройдя мимо уткнувшегося в документы начальника отдела, я тихонько вздохнула. Меня удивило собственное дыхание и то, что я все еще могу прямо стоять на ногах. Майское небо сияло синевой, а я словно стала каким-то загадочным существом. Вернувшись к столу, я взяла мятную конфету и тихонько принялась за работу.

Как-то раз я встретилась с бывшей возлюбленной Юкихико.

– Каноко, – обратился к ней Нисино.

Меня это рассердило: с чего это он при мне обращается по имени к другой девушке! Да еще и к бывшей! Да еще так мягко…

– Добрый вечер, приятно познакомиться, – тем не менее вежливо поздоровалась я.

За несколько дней до этой встречи Юкихико сказал, что Каноко предложила сходить пообедать втроем.

– А Каноко – это кто? – спросила тогда я.

– Подруга, – ответил он, трогая мои ягодицы, а потом расслабленным тоном добавил: – Обожаю женские ягодицы. Они такие приятные на ощупь…

– Твои тоже ничего, – не осталась в долгу я. – Потрогай сам – уверена, тебе понравится.

Юкихико хихикнул. Я тоже засмеялась, но, даже смеясь, я думала об этой подруге, Каноко.

– И что вы в нем нашли вообще? – спросила меня та самая Каноко.

Она мне категорически не нравилась. Я рассердилась еще больше, но мое лицо по-прежнему расплывалось в улыбке.

Юкихико сохранял полнейшую невозмутимость. Ужин получился вполне достойным, с умеренным количеством алкоголя и нейтральными разговорами.

Близилась ночь. Каноко даже не пыталась скрыть свое отношение ко мне – у нее буквально на лице было написано, что она ожидала увидеть кого-то поинтереснее. Я же решила вести себя по-взрослому (все-таки я старше их обоих аж на три года и должна быть мудрее), а потому с улыбкой пила, аккуратно зачерпывая серебристой ложкой грушевый щербет.

Когда Каноко наконец ушла, я тут же повернулась к Юкихико спиной и торопливо зашагала прочь.

– Что такое, Манами? – спросил, поспешно догоняя меня, Юкихико.

Я ничего не ответила, только прибавила шагу. Шла я нарочито тяжелой походкой, как топающий по леднику мамонт.

– Ты что, сердишься?

Я молча топала дальше.

– Что я такого сделал?

Я снова не ответила и даже не замедлила шаг.

В конце концов Юкихико обогнал меня и заключил в объятья. Я стала вырываться, так что мужчина быстро отстранился.

– Зачем тебе понадобилось знакомить меня с твоей бывшей?! – сердито выкрикнула я.

Юкихико приоткрыл рот.

– Так ты догадалась?

– Естественно!

– Но… как?

– А как тут можно было не понять?..

– Настолько очевидно?

– Чурбан ты бесчувственный!

– Чурбан, значит?..

– Ни капли деликатности!

– Ни капли, ага…

– Великовозрастный ребенок!

– Великовозрастный ребенок, значит…

Юкихико повторял каждую мою реплику с самым восторженным выражением на лице. Силы постепенно оставили меня. Я опустилась на корточки и тихо заплакала. Дав мне немного поплакать, Юкихико ловко просунул свои руки под моими и поднял меня на ноги. А потом он приподнял мой подбородок и начал меня целовать. Раз, второй, третий – Нисино буквально осыпал меня легкими поцелуями. Я же продолжала тихо плакать, прислонившись к нему.

– Прости, – наконец сказал Юкихико.

Я кивнула, не переставая плакать.

– Прости, – повторил он.

Я вцепилась в Юкихико. «Ну прямо идеальная женщина», – подумалось мне. Вот только мне эти идеальные женщины никогда не нравились. Мне не хотелось становиться одной из них. Едва ли я еще хоть раз первой позвоню ему. Так я решила, все еще оставаясь идеальной женщиной. Раз уж я стала такой правильной, то придется наложить на себя некоторые ограничения – иначе я с этой ролью просто не справлюсь. Решение было принято.

В конце концов Юкихико полюбил меня.

Даже когда мы начали встречаться, даже когда я стала порой оставаться у Нисино на ночь (к себе я его не приглашала по той же самой причине, по которой решила не звонить первой), он меня особо не любил. Это я и сама понимала. Юкихико всегда был слегка рассеянным – настолько слегка, что эту его рассеянность можно было заметить, только если смотреть очень внимательно.

Это были часы с фигурками.

Я даже не помню, где это было. Возможно, мы собирались в кино. Была весна, и я сняла пиджак и теперь держала его в руках. Из окна поезда, на котором я ехала на место нашего свидания, были видны желтые и лиловые цветы, усыпавшие придорожную насыпь. До кинотеатра мы шли рядом. Асфальт словно подрагивал.

Ровно в полдень все вокруг вдруг остановились и воззрились на небо. Стоявшая рядом с нами парочка тоже застыла, глядя туда же, куда и все. Мы с Юкихико остановились. В небе висело одинокое облако.

– Так в небе же ничего нет, – заметила я.

Нисино указал пальцем куда-то в район крыши торгового центра, располагавшегося прямо перед нами:

– Вон, смотри.

Там, куда указывал палец Юкихико, обнаружились часы с особым механизмом, благодаря которому несколько кукол начали ходить взад-вперед. Раздалась какая-то вроде и веселая, но в то же время немного печальная мелодия. Зазвучал колокол. Прохожие замирали на месте и поднимали головы, наблюдая за фигурками.

– Вот бы превратиться вон в ту фигурку лягушки…

Даже когда часы перестали бить, и прохожие снова заспешили по делам, мы с Юкихико по-прежнему неподвижно стояли, держась за руки. Фигурка лягушки появилась где-то рядом с цифрой четыре. Она вышла, постояла какой-то миг и повернулась, словно кувырнувшись через себя, а потом сразу же убралась на место.

– Там же полно фигурок – даже принц с принцессой есть! Почему лягушка-то? – спросил Юкихико.

– Ну вот так вот я себя ощущаю.

Мужчина только хмыкнул и замолк. Потом мы пошли в кино (это был фильм со счастливым концом, в котором были и слезы, и экшен, – Юкихико как раз нравятся такие произведения), а после попили чаю, погуляли, вечером поели карри (Юкихико говорил, что может есть это блюдо всегда и сколько угодно) и выпили пива. Все это время Нисино, казалось, непрерывно о чем-то думал.

– Кажется, я задал неправильный вопрос, – внезапно сказал Юкихико, когда мы как раз доели карри и заказали еще пива, острую курочку и салат.

– Я хотел спросить, почему тебе вообще хочется стать механической куклой. А уж какой конкретно – без разницы.

– Что?

Я замолкла. Если честно, я уже успела забыть, с чего это вдруг мне захотелось стать механической лягушкой, но Юкихико был так серьезен, что я усиленно пыталась все-таки вспомнить.

– Ну, знаешь, – поспешно начала объяснять я, – механические куклы же все время неподвижно стоят в темном месте, так?

– Ну да, – кивнул Юкихико.

– И выходят всего раз в час…

– Ага.

– А когда выходят, то только весело танцуют и поют, так?

– Так.

– Ну а потом возвращаются обратно в темноту.

– Ага.

– И это повторяется почти бесконечно, пока кукла не сломается.

– Ага, – ответил Юкихико, немного скривившись, а потом взял в руку острую куриную ножку и откусил немного.

– Ну и все.

– Угу, – промычал Юкихико, возвращаясь к курице.

Какое-то время он молча грыз курицу, а потом выловил из салата почти все яйца. Яйца он просто обожает и может есть их в любом виде – хоть вареными, хоть всмятку, хоть омлет, хоть глазунью.

Допив остатки пива, он покраснел и снова скривился:

– Ну и дела…

Вот сейчас он действительно полюбил меня. Я сразу поняла это, и поняла очень отчетливо.

– Ты о чем? – не поняла я, но Юкихико ничего не ответил, просто не смог.

До сих пор он никого всерьез не любил, а потому испугался. Да, он оказался неожиданно пугливым.

И это при всем его хищническом изяществе! При всей своей звериной жестокости Юкихико всегда боится.

Что же так пугает его?

Возможно, все, что хоть как-то связано со словом «вечность». Того, что ощущается особым запахом в теплом дыхании человека. Или того сильного, чуть влажного аромата, что исходит от земли, текущей воды и даже самого неба.

Юкихико так пугают подобные вещи, что он боится и девушек, тоже связанных с ними, а потому он до сих пор ни в кого не влюблялся. Не думаю, что он специально старался не любить, – скорее, у него просто не было такого чувства, как любовь. И быть не могло.

Не могло до этого самого момента – потому что теперь он полюбил меня.

– Пойдем домой, – тихо предложил Юки-хико и встал из-за стола, оставив на тарелке два куска жареной курицы и недоеденный салат.

Расплатившись на кассе, Юкихико проводил меня до ближайшей станции и ушел. Ушел в ночь, в город, туда, где его ждал только неприветливый, жесткий воздух. Но именно в такой атмосфере Юкихико мог обрести спокойствие.

Интересно, сколько времени Юкихико действительно был ко мне неравнодушен?

– Без тебя мне никак, – говорил Нисино, и радости в его голосе не было – он был совершенно искренне растерян.

– Я всегда буду с тобой, – отвечала я.

– Это невозможно.

– Ну, это если придраться…

– А что придираться? Ты не стареешь, что ли?

– Так не бывает, мы все стареем.

– Думаешь, ты не можешь похудеть или пополнеть?

– В ближайшие десять лет точно пополнею.

– И будешь принимать меня любым? Всегда?

– Слушай, ну я же не Пресвятая Дева Мария…

– А ты готова в любой момент заниматься со мной любовью?

– Зависит от обстоятельств.

– То есть не готова.

– Ну, знаешь, обстоятельства разные бывают…

– Я, наверное, вообще тебе когда-нибудь надоем.

– Кто знает, кто знает…

– А ты мне надоешь?

– Ой, да ну тебя! – говорила я и швыряла в него подушкой, или толкала его, ну, или шла заваривать чай.

Если честно, Юкихико стал жутко надоедливым. Вернее, становился таким время от времени, когда был действительно ко мне неравнодушен.

– Интересно, люблю ли я тебя? – спрашивал у меня Юкихико.

– Сам и подумай.

– Самому думать… страшно.

Юкихико всегда казался мне каким-то напряженным – и это при том, что все его действия, все его слова обычно были такими легкими, такими безупречными, такими идеальными… И несмотря на всю идеальность, где-то в нем оставалась неловкая напряженность.

– Я с рождения неправильный какой-то, – вздыхал Нисино.

– Прямо с рождения?

– Ага, прямо с рождения. Может, у меня какой-нибудь орган искусственный – может, часть мозга, может, часть почки или печени.

– Правда, что ли? – спросила я, и он уверенно кивнул.

– В детстве меня все любили – и мама, и папа, и сестра тоже. Пожалуй, даже слишком. Может, они так заботились обо мне из жалости – потому что я ненастоящий, потому что создан искусственно, – сказал Юкихико совершенно серьезно.

– Ну и ничего страшного, – произнесла я, ласково проводя рукой по его лбу, но мужчина отрицательно покачал головой:

– Не сказал бы.

– Да ладно тебе! Я тебя люблю каким угодно, даже искусственным.

– Не ладно…

– Почему?

– Потому что если я подделка, то однажды обязательно разлюблю тебя.

– И как это связано?

– Подделка и настоящий человек не могут быть вместе.

– Не говори так, – помнится, ответила я и продолжила: – Даже если ты вдруг когда-нибудь меня разлюбишь, я-то все равно буду любить тебя – этого достаточно.

На лице Юкихико отразилось отчаяние.

– Ну и что ж я за мужчина такой, раз вынудил тебя сказать это!

Нисино обнял меня.

Я подумала, что он и впрямь ужасный человек. Впрочем, я и сама не лучше.

Мы обнялись, но наши объятья не были крепкими – совсем даже наоборот. Мы были почти как текущая вода. Но только почти.

Мы были полны беспокойства. Нас переполнял восторг. Нас охватывало отчаяние. Мы были слишком легкомысленны. Мы почти любили друг друга, но только почти – мы так и стояли на месте, совсем немного не дойдя до истинной любви.

И вот наконец Юкихико устал от меня. Я ему надоела.

Мне тяжело использовать это слово, но более точного описания просто не найти – я действительно ему надоела.

– Я люблю пончики с бобовой пастой, – сказал Юкихико, и в этот момент я все поняла.

– А вот я не очень, – ответила я.

Была уже ночь. Юкихико листал журнал, прислонившись к спинке кровати. Я сидела прямо на ковре и смотрела кино. Это был грустный черно-белый фильм. Юкихико такие не смотрит – про этот он мог бы сказать, что тут сильно не хватает экшена.

Юкихико незаметно для меня снова стал слегка рассеянным, как раньше. Я ему надоела.

– А как насчет дынных булочек?

– Ну, это уж как-то совсем печально, – ответила я, высмаркиваясь, и на глазах выступили слезы.

Я буквально впала в панику, вдруг осознав, что Юкихико больше не любит меня. Но я еще могла успеть. Еще не время лить слезы, еще можно успеть… Успеть? Что успеть?..

– Манами, – позвал меня Юкихико.

Голос его был спокоен.

Мне совершенно не хотелось услышать продолжение его фразы. «Манами, давай расстанемся». «Манами, в это воскресенье никак не получится». «Манами, ты мне больше не интересна». Ничего хорошего в голову не приходило, а потому мне захотелось попросту зажать уши. Но вместо этого я с улыбкой повернулась к Юкихико.

– Что такое?

– Ну уж булка с карри-то тебя не расстроит?

– Пожалуй, – согласилась я с улыбкой.

Ведь это же булочка с его любимым карри. Любимая еда моего любимого Юкихико. Моего любимого, который больше не любит меня…

Сам Юкихико пока еще не понял, что я ему надоела, но я и не собиралась помогать ему это понять. Может быть, я вообще ошибаюсь (надежда, правда, слабая).

– Чего это ты плачешь? – спросил Юкихико.

Оказывается, я незаметно для себя расплакалась по-настоящему. Какая неосторожность…

– Фильм очень грустный.

– И зачем тогда тебе понадобилось его смотреть… – протянул он, возвращаясь к чтению.

Я снова высморкалась. Больше слез не было. Оглянувшись на Юкихико, я обнаружила, что он когда-то успел провалиться в сон. На его груди лежал раскрытый журнал.

– Юкихико, проснись. Тебе еще надо выпить витамины и экстракт листьев гинкго, – сказала я и попыталась его растолкать.

Мужчина только промычал что-то неразборчивое. Я коснулась его руки – гораздо более мускулистой, чем могло бы показаться на первый взгляд.

«Бедолага», – думала я, трогая его руку.

Жалости к себе я почему-то не чувствовала – почему-то мне было жаль только его, хотя я была уверена, что однажды Юкихико меня бросит. Это ведь он от меня уйдет, а не я от него… А мне все равно было жаль его. Жаль того, кем он станет, когда бросит меня и уйдет. Почему-то он казался мне ужасно несчастным.

Сколько бы я его ни трясла, Юкихико никак не просыпался, а потому я в одиночку приняла свои поливитамины (в отличие от Юкихико, всегда принимающего разные витамины отдельно друг от друга, я не вижу смысла пить витамины по отдельности – как по мне, они и вместе прекрасно действуют) и экстракт гинкго. Потом я выключила свет и скользнула в постель к Юкихико. Поцеловав мужчину в лоб, я тоже закрыла глаза.

– Интересно, почему люди меняются? – задался вопросом Юкихико.

За окном шумел дождь. Просто идеальная погода!

«Ну что, вот и все, да?» – обреченно подумала я, вздохнув.

Но обреченность вдруг сменилась какой-то странной волей к борьбе. Хотя, пожалуй, это скорее было чувство удовлетворенности – теперь все становилось на свои места.

– Так уж мы устроены, – ответила я, на что Юкихико протяжно хмыкнул.

– Ну это уж слишком благоразумный ответ.

– А чего еще ты ожидал от своей благоразумной тридцатитрехлетней незамужней начальницы?

Это что же получается? С момента нашей первой встречи, оказывается, прошло уже почти три года. Этот факт немало меня удивил. Честно говоря, я даже не знала, много это или мало – три года.

Юкихико смотрел в окно, наблюдая за дождем. Он падал крупными каплями, как это часто бывает в начале весны.

– Люблю тебя, Манами, – произнес он.

– Но хочешь расстаться, да?

Юкихико пристально посмотрел на меня. Его скулы казались напряженными. Похоже, моя реплика застала его врасплох.

– Хочешь ведь? – с нажимом спросила я.

– Манами…

Юкихико был удивлен.

Правда, я, видя такую его реакцию, удивилась еще сильнее.

– А почему ты такой ошарашенный?

– Как почему? Я только что сказал, что люблю тебя, а ты…

– Но я же явно тебя больше не интересую.

– Ничего подобного!

– Да уж, конечно…

Юкихико побледнел. Он явно недооценил меня. Всегда недооценивал. А вот я всегда воспринимала его всерьез. Но как же любить друг друга, если ни один не будет готов немного уступить?.. Ведь любовь рождается только тогда, когда оба готовы прощать друг друга, оба немного утрачивают бдительность рядом друг с другом и порой немного смотрят друг на друга свысока. Мне же ни разу не удалось расслабиться рядом с Юкихико. В отличие от него самого.

– Манами, – позвал Юкихико. В его голосе слышалась боль. – Почему ты говоришь такие вещи, Манами?..

Но он явно уже все понял. Юкихико уже понял, что я заметила его незаинтересованность во мне. Пути назад больше нет. Теперь я точно не успею. Я сама привела Юкихико в точку невозврата, туда, где не осталось даже призрачной надежды.

Дождь усилился. Нет, правда, более подходящей погоды и не придумаешь…

Я вышла из квартиры Юкихико. Одна. Аккуратно закрыла за собой входную дверь. Мужчина вышел в прихожую вслед за мной. Сейчас он напоминал мне преданного пса – от прежней звериной жестокости не осталось и следа. Юкихико выглядел так, будто это я его бросила.

– Прощай, – сказала я, но Нисино не ответил.

– Почему? – вместо ответа спросил он, но я промолчала и вышла на улицу, прямо под дождь.

Даже под льющими с неба струями воды я чувствовала странное удовлетворение.

Дождь лил косо, так что струи то и дело попадали под зонт. Я же шла широким шагом, думая, что больше не боюсь потерять Юкихико.

Что же было после нашего расставания?

Первое время Юкихико звонил каждый день. Сама я ему, конечно же, не звонила – я до самого конца соблюдала данное себе обещание.

– Манами, а как ты поняла, что я тебя больше не люблю? – постоянно спрашивал он, на что я неизменно отвечала:

– Так ты же никогда меня не любил.

– Но ты ведь тоже, – замечал Юкихико.

– Возможно, – соглашалась я.

Но это была неправда. Юкихико не дал мне такой возможности.

Он упорно не желал быть любимым, а я просто оказалась слишком догадливой. Плохое получилось сочетание.

Какое-то время я прилагала максимум усилий к тому, чтобы мы никогда не оставались наедине.

Через несколько месяцев Юкихико перебрался на другой этаж – он быстро занял должность помощника главы отдела (эта должность чуть выше моей).

– Давай отметим, – предложила я.

Мне показалось, что уже вполне можно – страсть уже должна была остыть.

Стоп. Какая такая страсть?..

– И почему я не умею любить женщин? – спросил Юкихико, положив локти на барную стойку.

Мы сидели на высоких стульях за стойкой небольшого бара.

– Хороший вопрос, – тихо ответила я, потягивая джин-тоник.

– Может, я какой-то неправильный?..

– Радует, что теперь ты хотя бы способен это предположить.

– Вот язва-то!

Юкихико выпустил облако табачного дыма. После нашего расставания он начал курить.

– А вкусные тут суши.

– Дороговаты, правда.

– Я заплачу.

Юкихико потушил сигарету. За то время, что мы не виделись, он, кажется, успел немного повзрослеть. В этот миг я поняла, что все еще люблю его, и меня тут же накрыло волной сожаления – ну почему, почему я сама его бросила!.. Впрочем, я прекрасно знала, что дело не во мне, – просто всему в этом мире рано или поздно приходит конец.

– Может, ко мне? – предложил Юкихико, и я, не колеблясь, согласно кивнула.

Не потому, что была рада его приглашению, – пожалуй, даже наоборот. Я даже не обрадовалась.

«Теперь-то уже можно? – спросила я себя мысленно. – Тебе же больше не взбредет в голову принадлежать ему?»

«Можно», – ответила в голове еще одна я.

Я уже достаточно погрустила. Я испытала достаточно сожаления.

Юкихико взял меня за руку со своей обычной грацией.

– Ты приятно пахнешь, – сказал он, утыкаясь лицом в мою грудь.

В его квартире почти ничего не изменилось. Юкихико привычно раздел меня (ему никогда не нравилось, когда я пыталась снять одежду самостоятельно), и мы после всех необходимых прелюдий занялись сексом. Мне вполне себе понравилось. Юкихико, по-моему, тоже.

Когда я уже хотела надеть белье, Юкихико поймал меня за руку.

– Переночуй у меня.

– Мне завтра рано вставать.

– Слушай, а выходи за меня?

– Да иди ты! – ответила я, застегивая бюстгальтер.

Я уже прокручивала в голове завтрашнюю работу. Вдруг раздался какой-то странный звук. Как будто включили плохо настроенное радио.

Это был стон Юкихико.

– Да что же со мной не так-то?.. – простонал он.

Я еще никогда не видела его таким. На его лице было совершенно не знакомое мне выражение, не похожее ни на то хищное изящество, с которым он смотрел на меня при первой встрече, ни на то беспокойство, какое я часто видела, пока Юкихико был ко мне неравнодушен.

– Что значит «не так»? – переспросила я, застегивая пуговицы на блузке.

– Я же хотел всегда любить тебя, Манами…

Закончив с пуговицами, я взялась за чулки.

– Я собирался остаться с тобой на всю жизнь…

– Ну, знаешь ли…

Я тихонько застегнула молнию на юбке.

– И почему я не могу любить, как все?..

Я хотела было сказать, что он просто так устроен, но промолчала. Мне стало жаль его. Это было то же чувство, что я испытала когда-то, глядя на его сонное лицо. Бедняга. Но он сам виноват.

– Когда-нибудь обязательно появится кто-нибудь, кого ты сможешь полюбить, – мягко сказала я, надевая куртку.

«Впрочем, ты же не хочешь никого любить», – подумала в то же время я.

– Манами, – тихо позвал Юкихико.

– Что? – отозвалась я.

Я посмотрела на свои наручные часы, даже не пытаясь сделать это незаметно.

– Спокойной ночи, Манами, – потупившись, сказал Юкихико.

– Спокойной ночи, Юкихико, – ответила я, повернувшись к нему.

Закрыв за собой дверь, я вышла на улицу. В нос ударил влажный запах июньского воздуха.

– Бедный Юкихико, – пробормотала я.

Мне захотелось вслед за Юкихико пожалеть и себя, но я промолчала – у меня уже не было причин жалеть себя, а потому вместо этого я пожелала мужчине счастья.

Я никогда раньше так не делала, а потому не знала, как именно надо молиться за чье-нибудь счастье, так что просто повторила за героями сказки, которую читала в детстве.

Сначала я засунула левую руку в правый карман и произнесла:

– Пусть Юкихико будет счастлив!

Потом сунула правую руку в левый карман и снова пожелала ему счастья, тщательно следуя подсмотренному в книжке ритуалу.

– Спокойной ночи, бедный мой Юкихико, – после окончания ритуала прошептала я, глядя в сторону его квартиры.

Ночной воздух нежно окутывал меня.

– Спокойной ночи, Манами, – послышался мне ответ Юкихико, но я и сама прекрасно знала, что это мне только послышалось.

Я медленно зашагала прочь.

Юката[3] – это, конечно, хорошо, но уж очень легко этот наряд приходит в беспорядок во время ходьбы. Вот и у меня аккуратно подогнанные друг к другу края кимоно начали разъезжаться. Вот всегда у меня так… Юкихико говорит, что я просто дурочка. Как бы я ни просила его перестать так говорить, он меня не слушал.

Пока я возилась со сползающей юкатой, Юкихико встал сзади меня, протянул руки и начал медленно развязывать пояс.

– Стой смирно. Соедини края спереди, – сказал Юкихико.

Я стянула края кимоно и теперь стояла с самым рассеянным видом. Юкихико взял в руки развязанный пояс и аккуратно его расправил.

– У тебя пояс перекрутился.

– Да? – переспросила я.

– Сама завязывала, что ли?

– Сама, но я же нормально завязывала вроде…

– Вот именно, что вроде. Неумеха! – заявил он, снова обхватывая меня руками и заново завязывая пояс.

С легким приятным скрипом он затянул узел.

– Вот спасибо-то, господин приказчик, – сказала я, и Юкихико скривился.

На самом деле я, конечно, не могла его видеть, так как он стоял за спиной, но я была готова поспорить, что сейчас на его лице было именно такое выражение.

– Никакой я не приказчик!

– А ты, смотрю, вообще все умеешь, – заметила я.

Юкихико вышел из-за моей спины и теперь стоял передо мной. Как я и думала, лицо его было искривлено. И даже с таким выражением его лицо выглядело каким-то детским. Детское лицо, наивная чистота и аккуратность, с которой он завязал мой пояс, – вот то, что делает Юкихко самим собой.

Юкихико нравится многим девушкам. Ему не дозвонишься даже вечером – он вообще не берет трубку, если не подождать хотя бы до одиннадцатого гудка. Где-то на середине двенадцатого сигнала можно наконец услышать его тихое «Алло». По вечерам Юкихико постоянно отвечает на звонки от разных девушек.

– Ой, тут еще кто-то звонит, – говорит он собеседнице. – Спасибо, что позвонила.

На эти последние фразы как раз уходит достаточно времени, чтобы переключиться на мой звонок на двенадцатом гудке. Переключившись, он автоматически говорит свое «Алло» – должно быть, Юкихико начинает с этого слова любой разговор, и любая девушка в начале слышит один и тот же монотонный голос. Он подходит для любой ситуации – таким голосом можно разговаривать, когда поссорился с девушкой, и когда только начал за ней ухаживать, и когда уже решил с ней расстаться. Очень удобный голос.

Как только Юкихико понимает, что звоню я, голос его становится немного ниже.

– А, Каноко, это ты, – говорит он и вздыхает. А потом переключается на свой обычный мягкий тон и спрашивает: – Ну и что у тебя сегодня случилось?

– Ничего, – отвечаю я. – Я просто так звоню. А у тебя как день прошел?

– Нормально, – говорит мне он.

Порой я слышу гудки входящего звонка, но во время разговора со мной Юкихико другим не отвечает. Каким бы бессмысленным и ленивым ни был наш разговор, на других он никогда не отвлекается.

– А Манами не разозлится? – лишь раз спросила я. Манами – это возлюбленная Юкихико. Красивая женщина на три года старше его. – Она же точно видит, что ты с кем-то болтаешь, – автоответчик не поставил, трубку не берешь…

Юкихико только рассмеялся:

– А Манами я сам звоню.

– И она прямо никогда сама не звонит?

– Никогда.

Я протяжно хмыкнула и сменила тему. Я всегда сама звоню Юкихико. Он мне почти не звонил. Даже когда мы встречались, я звонила первой. А Юкихико только ждал моего звонка.

Мы расстались пять лет назад, когда я как раз выпустилась из университета. Решение о расставании приняла я.

– Я полюбила другого, – сказала тогда я.

Юкихико какое-то время стоял, опустив голову, потом посмотрел на меня и ответил:

– Тут уж ничего не поделаешь…

Я думала, что он хотя бы попытается удержать меня, а потому даже как-то расстроилась. Хотя сама же и предложила расстаться.

Даже сейчас, если мы с Юкихико где-то появляемся вместе, то многие интересуются, а не пара ли мы. Если этот вопрос задает кто-нибудь из моих знакомых, я всегда с недовольным видом резко отвечаю, что это не так. Пожалуй, даже слишком резко.

– Хотелось бы мне, чтобы так оно и было, – с расслабленной улыбкой отвечает на этот же вопрос Юкихико.

Когда пояс кимоно был поправлен, я просто уставилась на спину Юкихико, запиравшего двери своего номера. Его юката смотрелась даже как-то щеголевато, хотя оба наших кимоно принадлежали гостинице, где мы остановились. Если моя юката начинала спадать через несколько шагов и казалась вытянутой и старой, то одеяние Юкихико всегда сидело идеально, как новое.

Я стояла в коридоре с самым рассеянным видом, и мужчина, повернувшись ко мне, поторопил:

– Эй, пойдем уже!

– А? – застигнутая врасплох, удивленно переспросила я, подняв голову, и увидела на лице Юкихико странное выражение – он как будто хмурился и одновременно улыбался.

– А ты не меняешься – ну никакого прогресса, – сказал Юкихико и взял меня за руку.

– Ничего подобного! – ответила я, на что он только издевательски захихикал, но уже сейчас его голос звучал мягко.

– Пойдем скорее, – сказал Юкихико, отпуская мою руку.

К слову, за руки мы не держались уже довольно давно. Если точнее, этого не было ни разу с момента нашего расставания пять лет назад, а потому я все это время думала, что любое его прикосновение заставит мое сердце трепетать, но я ничего такого не почувствовала.

В этой гостинице мы остановились всего на одну ночь. Вообще-то изначально я собиралась приехать сюда со своим возлюбленным, но прямо перед поездкой выяснилось, что он не сможет составить мне компанию. Я хотела было вместо него взять кого-нибудь из подруг, но и они никак не могли поехать – одни замужем, другие собирались на свидание, а кому-то надо было готовиться к экзаменам. В общем, кончилось все тем, что я шутки ради решила обратиться к Юкихико.

И он просто взял и согласился.

– А как же Манами? – спросила я.

– А что Манами? Она занята, работает даже в выходные, – ответил он.

Манами – начальница Юкихико. Красавица, старше его на три года, его же начальница и по совместительству возлюбленная. Юкихико зовет ее «выдающейся».

Во время звонка я усиленно пыталась разобрать, присутствуют ли в голосе собеседника расстроенные нотки, – мне хотелось понять, жалеет ли Юкихико о том, что не может провести эти выходные с возлюбленной, – но, сколько бы ни прижимала трубку к уху, так ничего и не поняла. Его голос для меня звучал так же монотонно, как и всегда.

Ужин был вкусным. Вообще, я очень люблю сакэ, а потому мне нравятся и блюда, хорошо с ним сочетающиеся. Вся еда в этой гостинице была подобрана так, чтобы подходить к сакэ. На столе стояла большая тарелка с сашими из морского судака и тунца. Были там и моллюски, и приправленная уксусом рыба, и приличная пачка сушеных листьев нори[4].

– А тунец-то явно был взрослый, – заметила я, поедая сашими, на что Юкихиро незаинтересованно кивнул.

– Лучшая еда в гостиницах – самая стандартная, – ответил он невпопад.

– Вообще-то это не совсем стандартно, тут есть разница!

– М-м-м? – неразборчиво отреагировал Юкихико, протягивая палочки к омлету.

Юкихико почти не пьет. О разных сладостях вроде мороженого, шоколада или булочек с бобовой пастой он еще может что-то сказать, а вот говорить с ним, скажем, о приятном вкусе первой кружки пива совершенно бессмысленно. Зато мой возлюбленный – большой любитель выпить.

Кстати, и эту гостиницу я выбрала именно из-за вкусной еды. Интересно, а какие места Юкихико выбирает для поездок с Манами?..

Манами может и выпить за компанию, и с удовольствием съесть десерт, но во всем соблюдает меру. Как-то мы вместе ужинали (тогда Манами и Юкихико уже встречались). И как меня угораздило?.. Я вроде бы не настолько глупа, чтобы заявиться на свидание своего бывшего, но вот как-то так и получилось.

Манами на протяжении всего свидания вела себя идеально – была весела и безупречно вежлива. Она ни разу не попыталась взять Юкихико за руку под столом или шепотом предложить ему пойти уже домой. Встреча прошла в самой дружелюбной обстановке – мы благополучно дошли до третьего заведения за вечер. Даже когда Юкихико, которому хватило и безалкогольного имбирного эля, удивленно спросил, как это во мне помещается столько воды, а я ответила, что уж алкоголя-то могу вообще выпить сколько угодно, и посмотрела на Манами, ища согласия, она лишь неопределенно кивнула, не принимая ничью сторону. Это было легкое и совершенно нейтральное движение головы, не принимающее и не отвергающее ни одно из мнений. Я смотрела в большие и влажные, как у травоядных животных, глаза Манами и почему-то стала чувствовать к ней жалость.

– И что вы в нем нашли вообще? – спросила я.

Тогда я и впрямь вела себя ужасно. Не знаю, с Манами ли, с Юкихико ли или и вовсе со всем обществом сразу, но я вела себя ужасно высокомерно. Кто я вообще такая, чтобы решать, кто несчастен, а кто нет!

– Сама не знаю, – ответила на мой вопрос Манами, чуть склонив голову.

– Да хватит цепляться, – одернул меня Юкихико, но я проигнорировала его реплику.

– Вы же запросто могли найти себе мужчину получше, – продолжила я.

Перед тем как ответить, Манами на какое-то время задумалась с самым серьезным лицом, а потом наконец сказала:

– Не так важно, хороший он или плохой.

– Что? – удивилась я.

– Думаю, я полюбила бы Юкихико, каким бы он ни был, – улыбнулась Манами.

У нее была очень красивая улыбка. Я почувствовала себя раздавленной – ну как, как ей удается быть такой идеальной?.. Всегда уместное поведение, всегда правильно подобранные слова – и при этом никакого высокомерия!

Тогда я попыталась хотя бы возненавидеть ее. И не смогла. Манами оказалась слишком нейтральной, чтобы ее ненавидеть. К тому же гордость не позволяла мне ненавидеть возлюбленную Юкихико. Гордость. Какая такая гордость-то вообще?..

Подкрепившись, мы с Юкихико отправились на побережье. Я накинула хаори[5] поверх юкаты. В этом городе, расположенном на берегу Тихого океана, было немного теплее, чем в Токио, и все же ночной ветер, ласково гладивший щеки, был весьма прохладным. Далеко в океане виднелись огни рыболовецких судов.

– Кальмаров ловят, что ли?..

– Может быть, – расслабленным тоном ответил Юкихико.

После расставания со мной он, кажется, стал пользоваться еще большей популярностью у женщин.

– Да ты у нас сердцеед, – посмеивалась я, на что он отрицательно качал головой.

– Ничего подобного. Просто, понимаешь, многим девушкам очень одиноко…

Тоже мне аргумент! Иногда хочется крикнуть Юкихико что-нибудь вроде «ты что, новую секту основал?», но я просто неспособна на него наорать – в конце концов, я и сама то и дело ему звоню. У меня есть возлюбленный, с работой тоже справляюсь неплохо, да и на отсутствие друзей пожаловаться не могу, но по ночам мне почему-то хочется набрать номер Юкихико.

– Некоторые кальмары светятся в темноте, помнишь? – произнес Юкихико.

– Ты имеешь в виду кальмара-светлячка?

– Да, именно, светлячок.

– Не просто светлячок, а кальмар-светлячок.

– В общем, как-то раз меня заставили съесть его живьем.

Воздушный поток шел от Юкихико ко мне, так что до меня донесся аромат мыла.

– Звучит аппетитно.

– Да? Мне пришлось съесть кальмара, который вот только что плавал прямо передо мной!

– Вкусный был, наверное, свеженький…

– Ну это да, вкус был отличный, – согласился мужчина, но тут же добавил: – Но такие вещи явно не для меня.

– Такие – это какие? – поинтересовалась я.

– Такие, – ответил он тем же словом.

– Мне кажется или ты какой-то сентиментальный? – спросила я.

– Возможно, – ответил Юкихико тихим, мягким голосом.

До меня снова донесся аромат мыла.

Мне вдруг захотелось прикоснуться к нему. К его изящным пальцам и теплым ладоням. Стоя на темном ночном побережье, я осторожно протянула руку к Юкихико. В тот самый миг, когда я уже почти коснулась его руки, мужчина вновь заговорил:

– А ты, как обычно, с легкостью говоришь довольно жестокие вещи.

Начинался прилив. Мы с Юкихико сидели на бревне, наблюдая за волнами.

Бревно было теплым – я чувствовала его тепло через тонкую ткань юкаты. Дерево нагрелось в лучах дневного солнца и еще не остыло.

У моих ног, обутых в гостиничные сандалии, прополз маленький краб.

По идущей вдоль побережья дороге порой проезжали большие грузовики. Фонари у дороги доставали и до пляжа. Там, где мы сидели, было не совсем темно, но до самой воды слабые лучи уже не доходили. Из темноты доносился шум то накатывающих, то снова отступающих волн.

В смутном свете далеких фонарей я смотрела на повернутое в профиль лицо Юкихико. Острые контуры скул. Кожа стала похуже, чем в двадцать лет. Щетина тоже стала гуще. В голове у меня крутились недавние слова Юкихико. Неужели я и впрямь жестокая? Или была такой?..

Я толком не могла вспомнить то время, когда мы еще встречались. Тогда я почти ни о чем не думала. Юкихико любил меня, хотел обнимать и радовать, а я лишь принимала его любовь как должное – мне и в голову ни разу не пришло, какое это на самом деле чудо.

Я тоже любила его. Любила так же, как люблю папу и маму, своего кота Куро, новорожденного ребенка соседки или запах выстиранного белья, сохнущего на солнце в ясный день, как любила в дождливые дни прогуливать школу. Я даже не могу вспомнить, как умудрилась полюбить другого мужчину.

Как-то раз Юкихико сказал мне, что я похожа на птицу в небе. Было это месяца через три после нашего расставания. Даже расставшись, мы сумели сохранить теплые дружеские отношения.

– Что ты имеешь в виду? – помнится, не поняла я.

Юкихико, хихикнув, пояснил:

– Птицы всегда следуют за ветром: при ветре с юга летят на север, а как только он сменится северным – тут же возвращаются на юг. Они запросто забывают все, что было раньше, и с радостным чириканьем летят в дальние дали.

– Никакая я не птица, – недовольно сказала я, но постепенно мне и самой стало казаться, что в своем бездумном счастье я и впрямь похожа на маленькую глупую птичку.

– Ой да ладно! Ты была такой, когда мы встречались, и сейчас ничуть не изменилась, – ответил Юкихико, глядя на мою челку.

Мне жутко не нравится мой лоб, а потому я скрывала его под челкой. Помнится, когда мы встречались, Юкихико постоянно пытался ее убрать – только для того, чтобы, увидев мой лоб, назвать его странным и радостно рассмеяться. Я пыталась от него убежать, чтобы он отстал от моей челки, но нередко бывало так, что он ловил меня, наваливался сверху и эта возня в итоге заканчивалась сексом.

В тот день, через три месяца после нашего расставания, пальцы Юкихико почти дотянулись до моей челки. Разумеется, с того самого момента, когда наши отношения прекратились, он ни разу ко мне не прикасался. Я тут же неосознанно потянулась к нему. Пальцы мужчины так же автоматически приблизились к моему лбу.

– Ой, – воскликнула я, и Юкихико тоже ойкнул, сразу убирая руку.

Мы на миг замолкли, а потом одновременно рассмеялись. Смех Юкихико был мягким и приятным, я же смеялась несколько напряженно.

– Между прочим, у птиц тоже есть свои трудности, – заметила я, смеясь, и мужчина согласно кивнул.

– Не переставай радостно чирикать, птичка Каноко, – кивая, сказал он.

Говорил он совершенно безмятежно, и это его спокойствие меня даже как-то разозлило. Это я его бросила! Это я должна чувствовать себя свободной, а не он! Но вместо этого я постоянно скована, а Юкихико сохраняет непоколебимое спокойствие.

К слову, с тем самым парнем, ради которого я бросила Юкихико, я тоже вскоре рассталась. Насколько я помню, отношения с ним не продлились и полугода. Однако к прежнему партнеру я, разумеется, возвращаться не стала. Впрочем, даже так наши с Юкихико отношения оставались весьма близкими, хотя теперь и исключительно дружескими. Иногда мы даже ходим вместе выпить чаю, а по телефону так вообще общаемся почти постоянно – в общем, даже после расставания нам удалось сохранить очень хорошие отношения. Даже после расставания мы остались хорошими друзьями. И это меня устраивало. По крайней мере, я так думала…

– Юкихико, а почему ты согласился поехать сюда со мной? – спросила я.

Начинался прилив. Весь океан как будто вздулся, заполняя ночь, и воздух теперь казался каким-то более густым и плотным.

– Хороший вопрос, – протянул Юкихико.

Я положила голову на его плечо. Руки мужчины были опущены, он даже не подумал приобнять меня, а потому я сама завела руку ему за спину и притянула к себе.

– Жарко вообще-то, – сказал Юкихико.

– Ну и что, – ответила я.

– Каноко, а ты сейчас счастлива? – вдруг спросил мужчина.

Любит же он все эти сектантские фразочки про счастье и одиночество…

– Слушай, а давай переспим, как в гостиницу вернемся? – предложила я, проигнорировав вопрос Юкихико.

– Не хочу, – ответил он, по-прежнему расслабленно опустив руки.

– Ну а зачем ты тогда вообще поехал?

– Каноко, а ты случайно не демон похоти, а?

– Да пошел ты, Юкихико!

Глаза уже привыкли к слабому свету, так что теперь я могла хоть немного различить волны в море. Поверхность воды оставалась довольно ровной, и такие же ровные волны наползали на берег.

Юкихико обнял меня за плечи. Сначала осторожно, а потом сжимая объятья все сильнее. Я даже вспомнила, каким он был и как ласкал меня, когда мы еще были вместе. Вспомнила очень отчетливо. Погружаясь в воспоминания, я вдруг осознала, что на самом-то деле никогда и не забывала этого.

– Юкихико, – тихо сказала я.

Сколько уж лет я не звала его таким голосом!..

– Каноко, – так же тихо произнес мужчина в ответ.

Мы долго сидели, крепко обняв друг друга. Вода почти дошла до наших ног.

Юкихико слегка коснулся губами моей щеки. Я так же легонько коснулась губами его шеи.

– Уже очень поздно.

– Очень.

– Я люблю тебя, Юкихико.

– Я тебя тоже люблю, Каноко.

– Да нет же!

– Нельзя, – легко сказал Юкихико, все так же крепко обнимая меня за плечи.

– Что?

– Нельзя. Все уже кончено.

– Что? – глупо переспросила я.

– Так ведь закончилось же, разве нет? – с теплом в голосе ответил он.

– Что, правда закончилось? – все так же тупо спросила я.

– Закончилось, – подтвердил Юкихико.

Голова, кажется, совершенно опустела.

Я подумала, что он прав. Мы с Юкихико больше не вместе, каждый из нас теперь шел своим путем, и даже если мы отдалились не слишком сильно, сблизиться обратно уже не могли.

В данный же конкретный момент мы просто сидели рядом – и не более того.

Просто прошло время, и мы просто оказались в разных местах. Только и всего.

Я беспомощно подумала, что время – совершенно дурацкая штука. И мы с Юкихико тоже дураки. Впрочем, то же можно сказать и о людях в целом. Размышляя об этом, я только крепче обхватила рукой талию Юкихико.

– Мы ведь любим друг друга, так почему же ничего не можем сделать?.. – задала я абсолютно бессмысленный вопрос.

– Потому что я совершенно бессилен, – тихо ответил мужчина.

– Бессилен?

– А ведь я довольно сильно любил тебя, – чуть помолчав, сказал Юкихико.

Продолжался прилив, и накатившая волна намочила наши ноги. Мне стало интересно, когда сюда принесло то бревно, на котором мы сейчас сидели. Быть может, оно давно лежит неподвижно, не поддаваясь даже штормовым волнам.

Вот и мы с Юкихико неподвижно сидели на ночном пляже, словно были здесь всегда. Сердцебиение мужчины, как мне показалось, передалось каждой клетке его тела и теперь чувствовалось везде.

Интересно, а тот маленький краб уже вернулся в свою норку?

– Что-то холодно стало, – заметила я.

– Посидим еще немного? – предложил Юкихико.

– Нет, я, пожалуй, пойду в гостиницу, – медленно сказала я.

В голове все еще было пусто.

– Уверена?

– Ага. Приду – и сразу спать, как положено.

Юкихико рассмеялся и погладил меня по голове. Я мысленно позвала его по имени.

– Давай все-таки еще немного посидим, – сказал мужчина.

– Давай, – согласно кивнула я, а потом заметила совершенно пустым голосом: – Огоньки у кораблей красивые.

– Красивые, – согласился Юкихико.

– Вот бы прилив затопил все вокруг!

Вот бы море затопило все вокруг и поглотило нас – тогда мы тоже смогли бы стать маленькими крабиками и спокойно жить, не зная друг друга, выходя из норок во время отлива и возвращаясь в свои жилища с началом прилива.

Я чувствовала пульс Юкихико всем своим телом.

– Юкихико, – позвала я, собрав в своем голосе всю нежность, на какую только была сейчас способна.

– Да?

– Юкихико, – снова позвала я, на этот раз стараясь говорить как можно тише и не вкладывая никаких эмоций.

– Да?

Наше присутствие медленно и незаметно заполняло пляж, двигаясь к темному ночному морю.

– Юкихико, – еще раз позвала я, но теперь совершенно беззвучно.

Юкихико. Как жаль, что назад уже не вернуться. Юкихико. Время уходит, а мне так одиноко. Какими же дураками мы были, Юкихико…

Волны накатывали на берег, то тихо, то с громким шумом. Продолжался прилив, и мое сердце в ночной темноте продолжало трепетать, все никак не успокаиваясь.

Это было летом.

Тогда я подумала, что хочу заняться с ним сексом.

Вот так всегда. Глядя на какого-нибудь мальчика (так я называю всех представителей мужского пола, которые меня привлекают, независимо от их возраста), поначалу я никогда не думаю, что он мне нравится или что-то в этом роде. Первым делом мне в голову приходят гораздо более практические мысли: «Хочу, чтобы его руки обвили мою шею», «Хочу разделить с ним свежую булочку», «Хочу положить пальцы ему в рот»… В случае же с Нисино я сразу прямо подумала, что хочу заняться с ним любовью.

А потому я так ему и сказала:

– Слушай, а давай займемся этим?

– Где? – уточнил он.

Надо же, даже не переспросил, что именно я имею в виду. Неплохо…

– А ты один живешь? – спросила я.

– Я начал жить один, когда поступил в университет. И так уже больше десяти лет, – ответил Нисино.

Перед тем как пойти к нему домой, я заглянула в универсам и купила зубную щетку и трусы. Расплатившись, я подошла к читавшему журнал Нисино. Он улыбнулся.

– Решила переночевать у меня? – спросил он.

– Если ты против, могу и не оставаться.

– Хмм, – протянул Нисино. – Но если ты сразу пойдешь домой, то зачем было покупать трусы и щетку? Пустая трата денег получается.

– Ничего страшного, домой заберу, – ответила я. – У меня щетка за неделю заканчивается – я довольно интенсивно чищу зубы.

– А разве щетка может закончиться? – со смехом сказал он, зашагав в сторону дома. – Или у тебя и трусы заканчиваются, а, Сунага?

Нисино взял меня за руку.

– Зови меня просто Рэйко, – попросила я, крепко сживая его ладонь в своей.

– Рэйко… Рэй?.. – пробормотал себе под нос Нисино, словно проверяя, как звучит каждый из вариантов. – Можно называть тебя Рэй? Мне кажется, тебе очень идет такое имя, – добавил он, погладив меня по макушке.

Я ношу короткую стрижку, а так как волосы у меня в целом жесткие, то, как бы я ни приглаживала пряди, на затылке всегда остается небольшой хохолок.

– А мне очень нравится твой затылок, Рэй, – сказал Нисино и ускорил шаг.

От всей его фигуры исходило ощущение предвкушения и радостного ожидания. Я была безумно этому рада. «Скорее бы заняться с ним сексом», – думала я, почти переходя на бег. По шее – и у меня, и у него – стекали струйки пота.

– А, – коротко сказал Нисино.

На нем был надет аккуратный деловой костюм, и мужчина в нем выглядел очень привлекательно. Меня даже восхищало осознание того, что Нисино, оказывается, тоже ходит на работу, как нормальные взрослые люди. Все в том же восхищении я, по сравнению с ним почти раздетая, крепко обняла мужчину.

Это было на следующее утро после свидания. Мы стояли в прихожей.

– Выронил где-то, что ли… – сказал Нисино, аккуратно отстраняясь.

– Что выронил? – спросила я.

– Ключ.

– Какой ключ?

Нисино не ответил: он, согнувшись, шарил руками по полу прихожей.

– Ключ от дома бывшей, – после недолгих поисков наконец произнес он.

– Бывшей? – переспросила я.

– Бывшей. Если совсем точно, то мы как раз почти расстались.

– Почти расстались, ага. Звучит так себе, – пробурчала я, на что Нисино несколько раз мелко кивнул, продолжая свои поиски.

– После расставания ключ надо будет вернуть, как положено.

Это его «как положено» вызвало в моем воображении картинки взрослой жизни Нисино.

– Давай я поищу? – предложила я. – Уж ключ-то и я найти могу. Обычный серебристый, да?

– Спасибо, – принял мое предложение Нисино, поспешно закрывая дверь и выбегая в коридор.

Как только он вышел, я уселась на порог и погрузилась в воспоминания о прошедшей ночи. Мне даже понравилось. Не прямо уж восторг, но это было очень неплохо.

– А все-таки он довольно старательный, хотя с виду и не скажешь, – пробормотала я.

Да. Я определенно почувствовала симпатию к Нисино. Мне совершенно точно нравился этот с виду такой безразличный, но на деле усердный молодой человек.

Ключ я нашла. Он и впрямь был серебристым и красиво блестел, как новый. Наверное, им особо не пользовались. Я попыталась представить себе девушку, которая могла бы идеально подойти Нисино.

Какие у нее волосы? А выражение лица? А рост? Как она разговаривает? Как двигается? Какой у нее характер? Я все больше погружалась в размышления.

Есть у меня такая привычка. Интерес к Нисино тут ни при чем, она появилась раньше. Возможно, виновата моя работа – на жизнь я зарабатываю тем, что пишу книги, правда, не понятно, детские или взрослые. Не сказала бы, что они пользуются спросом, но на удовлетворение моих потребностей дохода от них вполне хватает.

Закончив создавать в голове образ идеально подходящей Нисино девушки, я положила ключ на обеденный стол и снова нырнула в кровать. Я взяла с полки «Нарушенный завет»[6] и быстро пролистала страницы. Вообще, у него в шкафу оказался довольно странный набор книг – помимо «Нарушенного завета» на глаза мне попались «Мир глазами Гарпа»[7] и несколько книг по бизнесу.

«Вот и пойми его», – думала я, продолжая бесцельно листать роман.

Постепенно меня начало клонить в сон. Так я и задремала, держа в одной руке томик «Нарушенного завета», в постели Нисино, еще сохранявшей запахи прошедшей ночи.

Нисино вернулся с работы уже после одиннадцати вечера. Увидев меня, сидящую за обеденным столом с раскрытым ноутбуком, мужчина удивился, но через миг вернул лицу привычное спокойное выражение. Мог бы и прямо спросить, чего это я не ушла, ну или, наоборот, обрадоваться, что я еще здесь… Но нет, Нисино решил себе не изменять и сохранять безразличный вид.

– С возвращением, – поприветствовала его я.

– Угу, – ответил Нисино.

– Ну и что ты мне угукаешь? – возмутилась я вслух.

– А что я, по-твоему, должен был сказать? – с каким-то даже отчаянием в голосе спросил мужчина.

– Ну, знаешь, обычно в таких ситуациях хотя бы возмущаются… Мы всего-то разок переспали, а я у тебя в квартире сижу, ничего?..

– Угу.

– Да что угу-то?!

– Угу…

Нисино выглядел все таким же подавленным. Должно быть, он сильно устал. Неудивительно – если бы мне пришлось каждый день выходить из дома еще до восьми утра и возвращаться с работы только после одиннадцати вечера, я бы больше двух-трех дней не протянула.

– Если мешаю – скажи прямо, – попросила я, выключая и закрывая ноутбук.

Легкий ветерок едва заметно надувал шторы на окнах. К ночи стало немного прохладнее, но прохлада почти не ощущалась – летом в Токио воздух даже ночью остается влажным и тяжелым.

– Может, кондиционер включить? – предложила я.

– Угу, – все тем же тусклым голосом ответил Нисино.

Я закрыла окно, аккуратно задвинула шторы, взяла пульт от кондиционера и нажала кнопку включения. Кондиционер резко зашумел.

Все так же рассеянно глядя в пустоту, мужчина одной рукой развязал галстук, снял рубашку, аккуратно повесил брюки на вешалку и направился в ванную. Сейчас он напоминал механическую куклу.

– Давай примем ванну вместе? – сказала я, на что мужчина отреагировал едва заметным кивком.

– Тебе неохота купаться вдвоем? – спросила я, заметив, что Нисино выглядит все таким же рассеянным.

– Да не то чтобы неохота…

– А что тогда?

– Просто ты, Рэй, как зверушка какая-то.

«Зверушка, значит…» – подумала я. Мне, правда, казалось, что из нас двоих именно Нисино больше похож на животное – разумный человек все-таки обычно способен более четко выражать свою волю.

Нисино включил водонагреватель. Перед тем как наполнить ванну, он решил аккуратно протереть ее губкой.

– Рэй, может, первой мыться пойдешь? – предложил оставшийся в трусах и майке Нисино, прислонившись к дивану.

– Давай вместе! Я могу и спинку тебе потереть, и из душа полить, и ноги помассировать, – сказала я, на что он лишь застенчиво улыбнулся.

– У меня ванна маленькая, одной тебе точно будет удобнее, – ответил он.

– Одной неинтересно, – заявила я. – Я и так целый день одна сидела, а теперь мы наконец-то можем побыть вдвоем… Ну давай вместе искупаемся!

– Понимаешь, мне надо побыть одному, – робко сказал Нисино.

– А что ж ты раньше не сказал?

– Что?..

– Прямо говори, что думаешь, – жить сразу легче станет.

– Как ты, что ли?

– Ага, – ответила я, открывая дверь ванной комнаты.

Конечно, нельзя высказывать прямо все, что думаешь, но почему же людям так сложно выразить словами хотя бы одну тысячную часть своих мыслей?.. Ведь на самом деле никому ничего не будет и за десять, и за двадцать тысячных!..

Согнувшись, я погрузилась в горячую воду. Быстро согревшись, я наконец помыла голову и тело, еще раз ненадолго залезла в ванну, а потом поспешно вышла из ванной комнаты.

– А ты быстро, – удивленно округлил глаза Нисино. – Я думал, все девушки любят подолгу купаться.

– Я не очень-то люблю принимать ванну.

– Понятно, – неопределенным тоном пробормотал он, а потом таким же неопределенным тоном спросил: – Кстати, напомни, а сколько тебе лет? Около тридцати, как мне?

– Вообще-то, я старше.

Нисино протяжно хмыкнул. Подробнее расспрашивать он не стал, хотя вполне мог бы и спросить. Может, ему просто все равно? Или он думает, что абсолютно все женщины озабочены своим возрастом?

– Можно выпить пива? – спросила я.

– Можно, – ответил Нисино.

– Может, вместе выпьем?

– Угу, – согласился мужчина.

Его голос звучал тверже, чем при всех предыдущих ответах. Впервые с момента его возвращения в голосе Нисино слышалось четкое волеизъявление.

– Иди скорее в ванную. Я подожду, – сказала я, сняв с головы полотенце и размахивая им, как флагом.

Нисино отправился в ванную, на ходу снимая майку и трусы. Я услышала, как он потянулся, расслабленно выдохнув, а потом закрыл дверь.

Ванну он принимал долго. Я достала из холодильника банки с пивом, но они стали нагреваться, так что пришлось убрать их обратно. Кажется, я даже успела немного вздремнуть на диване. Я проснулась, почувствовав, как Нисино снимает с меня второе полотенце, обмотанное вокруг туловища. Потом он навис надо мной. С его тела и волос падали капли воды. Я резко распахнула глаза и сказала:

– С легким паром.

Нисино захихикал.

Мы занялись сексом. Акт получился коротким, но вполне себе приятным. Не восторг, конечно, но мне понравилось.

После мы, как и договаривались, вместе выпили пива. Поверхность банок была запотевшей – они успели снова хорошенько остыть. Свою банку я опустошила одним махом. Нисино пристально смотрел, как я поглощаю пиво, а потом спросил:

– Рэй, ты и сегодня останешься на ночь?

– Ну не знаю… Сроки пока не горят, так что могу и остаться, – ответила я.

Мужчина кивнул, а потом положил руку на мою голову – как раз туда, где торчал хохолок, – и взъерошил мне волосы.

В квартире Нисино я оставалась пять дней. Скоро должна была прийти корректура по книге, а потому в пятницу, проводив хозяина квартиры на работу, я собрала свои вещи (трижды постиранное белье, уже изрядно потрепанную зубную щетку и ноутбук, с которым я никогда не расстаюсь), подмела полы и вышла, заперев дверь на замок. Бросив ключ в почтовый ящик, закрепленный прямо на двери, я отправилась к себе домой.

Как только я впервые за несколько дней села в поезд, все, что произошло в жилище Нисино, стало казаться делами давно минувших времен. А ведь до сих пор воспоминания были такими отчетливыми! Я отлично запомнила его тело, его взгляд, его слова, но стоило отдалиться – и память затуманилась, словно прошло уже много лет.

Стрекотали цикады. Вокруг дома, где живет Нисино, их почти нет. Если открыть окно, в комнату сразу хлынет горячий воздух, изрыгаемый кондиционерами на соседних домах, так что я в какой-то момент перестала открывать окна. Вообще-то я терпеть не могу искусственное охлаждение, но у Нисино мне приходилось держать кондиционер включенным.

Вернувшись в свою квартиру, я первым делом распахнула окна и довольно долго наслаждалась пением цикад. Кроме послания от корректора по факсу пришло еще два документа. Это были запрос на написание рецензии на детскую книгу и бланк анкеты от страховой компании.

• «Беспокоитесь ли вы о том, как будете жить в старости?»

• «Что вы представляете себе при слове “будущее”?»

Примерно из таких вопросов состояла эта анкета.

– Будущее, ага, – пробормотала я, скатывая бланк анкеты в шарик и отправляя его в мусорку.

Я внимательно прочитала замечания корректора, исправила недочеты и отправила новую версию обратно в издательство. Потом я просмотрела материалы для рукописи, которую должна сдать до следующих выходных, и пообедала. После довольно позднего обеда мне захотелось спать. Я растянулась на большой циновке, которую всегда вытаскиваю из кладовки летом, и тут же уснула.

Когда я проснулась, солнце уже давно зашло. Я чувствовала невероятный прилив сил. Может, позвонить кому-нибудь и немного поразвлечься? Стоило мне об этом подумать, как тут же зазвонил телефон.

– Рэй, ты?

Я даже не сразу поняла, кто звонит.

– Ага, – односложно ответила я.

– Рад, что ты ответила.

– Да куда я денусь? Я ж у себя дома, – сказала я.

Голос на том конце рассмеялся, и я узнала в нем Нисино.

– Как дела? – спросила я.

– Пришел с работы – а тебя нет. Я даже испугался.

– У меня, знаешь ли, тоже работа есть, – сказала я.

Нисино снова рассмеялся:

– Куда катится мир – даже зверушкам работать приходится.

– Ну и жара! Тут, кстати, тоже жарко. Может, сходим куда-нибудь выпить пивка? – предложила я.

Учитывая, что я была у Нисино буквально до сегодняшнего утра, мне хотелось позвать кого-нибудь другого, но раз он сам позвонил, то я просто обязана его пригласить.

– Давай, – согласился мужчина.

Я из вежливости пригласила, он, тоже из вежливости, принял мое приглашение. Ответил любезностью на любезность, получается.

Я подумала, что Нисино со всеми девушками разговаривает так же вежливо, и мне стало смешно. Вот он какой, всегда спокойный и безмятежный, а на деле старательный и трудолюбивый Нисино…

– Слушай, а что ты представляешь себе при слове «будущее»? – поинтересовалась я.

– Чего это ты вдруг?

– Ну так что ты представляешь?

Нисино протяжно хмыкнул. Должно быть, подумал, что я сейчас выведу его на разговор о чем-нибудь вроде брака или создания семьи.

– Я вот, например, представляю себе крепостную стену, – сказала я, так как мужчина только мычал что-то себе под нос и отвечать как будто не собирался.

– Крепостную стену? – переспросил Нисино.

– Потому что это королевство.

– Королевство?

– Да. Королевство вечного лета, окруженное высокими стенами, где всегда стрекочут цикады, которым тихо правит очень пожилой король.

– Это и есть твоя картинка будущего? – спросил Нисино. Его голос в телефонной трубке звучал растерянно.

– Да.

– Но как это все связано с тобой? Король этот, цикады…

– Было бы здорово жить в такой стране, разве нет? – сказала я, а Нисино только вздохнул:

– Не знаю. Ну а где в твоей картинке замужество, дети, пенсия и прочие такие вещи?

– Нигде. В этой картинке, как ни крути, им места нет, – ответила я ровно то, что думала, а потом продолжила: – Ну что, пойдем пивка попьем?

Нисино согласился. В его голосе чувствовалось какое-то облегчение.

«И все-таки он мне даже немного нравится, – подумала я, одеваясь. – Но только немного».

Решив на следующей неделе встретиться с кем-нибудь другим, я просунула ноги в сандалии.

– Я вернул ключи бывшей, – сказал Нисино вдруг, как бы между делом.

Но я точно знала, что эта реплика не была такой уж случайной – мужчина явно очень хотел мне об этом сообщить. Если честно, я была немного раздражена, ведь если Нисино и впрямь меня любит, то что же мешает ему сказать об этом прямо?.. То, что он вернул ключи бывшей, для меня ровно ничего не значит.

– Как на работе? Сильно занят? – спросила я самым дежурным тоном: интерес к Нисино моментально исчез.

– Прилично, – расслабленно ответил мужчина.

Я решила выпить еще кружечку пива и пойти домой.

– Ой, – вдруг сказала я. – Кажется, я забыла про дедлайн по заказу!

На самом деле заказов у меня не так много, чтобы забывать про сроки сдачи. Но Нисино об этом знать не мог.

– Эх, ты! – Нисино смотрел на меня с расслабленной улыбкой. Потом он спросил: – Слушай, а как выглядит твоя квартира?

– Да ничего особенного. Две комнаты – одна с татами[8] и одна с деревянным полом, в обеих книжные шкафы во всю стену, еще есть маленький телевизор, средних размеров холодильник и факс.

– Что-то такое я и ожидал, – улыбнулся мужчина.

Мне нравится его улыбка. Да и сам он тоже идеален – такой чистый, может, чуть мрачный, но очень приятный собеседник. Я даже начала жалеть о том, что занялась сексом с таким правильным мужчиной.

– Ладно, мне пора, – произнесла я, осушив бокал, и поднялась с места.

Нисино на миг растерялся, но сразу же вернул своему лицу обычное спокойное выражение. А лучше бы постоял с рассеянным видом чуть подольше – так он заинтересовал бы меня гораздо сильнее. Размышляя об этом, я помахала спутнику рукой, а потом сунула в руку Нисино пятитысячную купюру и быстрым шагом направилась к выходу.

До самой станции я шла, глубоко дыша, и через несколько шагов совершенно забыла про Нисино.

– Хотя, может, я тебе и не слишком нравлюсь, Рэй, – продолжил Нисино.

Это был наш первый разговор за три недели. У меня в кои-то веки было действительно много заказов, да еще и надо было съездить по делам в Кансай[9]. Нисино позвонил мне в воскресенье вечером, как раз когда я вернулась из этой поездки. В тот момент я, наскоро разобрав сумку, готовилась к небольшому одинокому застолью: я разорилась на недешевые суши из скумбрии и мне не терпелось поскорее их отведать.

Когда Нисино позвонил мне, чтобы попросить о встрече, у меня как раз подогрелось саке.

– Ладно, давай где-нибудь на следующей неделе, – легко согласилась я, лишь бы поскорее приступить к своему скромному пиршеству.

– Слушай, а сегодня ты свободна? – не отставал мужчина.

– Что за срочность? – быстро спросила я.

– Да просто соскучился. Давно не виделись все-таки, – ответил он. – Хочу увидеть тебя, поговорить. – Как раз после этого Нисино и добавил: – Хотя, может, я тебе и не слишком нравлюсь, Рэй.

«Ого, – подумала я. – Что-то я не припомню за ним такой прямолинейности…»

Сейчас Нисино был не таким, как обычно, и я так же внезапно, как недавно утратила интерес к нему, вновь начала этот интерес чувствовать.

– Понимаешь, Рэй… Сегодня мне как-то не хочется быть одному, – сказал Нисино.

– Так у тебя же полно подружек! Да и наверняка встречаешься с кем-нибудь. В конце концов, ты отлично знаешь, как обращаться с девушками… во всех смыслах, – сказала я, на что мужчина что-то глухо простонал и спросил:

– Почему ты так говоришь?..

– Ну так это же правда.

– Может, меня и впрямь можно в каком-то смысле назвать дамским угодником, конечно… Но тебе-то откуда знать? Я, кажется, о своей сексуальной жизни особо не распространялся.

– А тебе и не нужно. Мы же общаемся, да и переспали несколько раз – тут уж волей-неволей все поймешь, – рассмеялась я.

Нисино на том конце провода тоже рассмеялся. Я еще не разу не слышала, чтобы его голос был таким веселым и бодрым.

«А он и правда неплох. Даже, пожалуй, довольно хорош», – подумала я.

И тут же произнесла:

– Слушай, я тут в Киото суши из скумбрии купила. Целых пять тысяч стоили! Может, вместе и съедим? – А потом добавила: – Но если хочешь поесть суши, то приходи прямо сейчас – а то без тебя все съем.

Нисино снова весело рассмеялся:

– Трусы и зубную щетку взять можно? Ну, если ты, конечно, позволишь остаться на ночь.

– А если не позволю? – спросила я.

– Тогда просто подарю тебе щетку.

– А трусы?

– Грустно отнесу обратно.

– Ладно уж! Можешь и костюм на завтра прихватить, – сказала я.

В ожидании прихода Нисино я вытащила из шкафа запасные футон[10], одеяло, простыню и наволочку и наладила постель в комнате с татами. Мужчины ко мне не заходили довольно давно. При желании я легко могу заняться сексом с понравившимся парнем, но не могу сказать, что ищу близости постоянно. В прошлый раз мужчина ночевал в моей квартире больше трех лет назад.

– Нисино, – вслух позвала я.

Да, я определенно с нетерпением ждала его прихода. Затем снова произнесла его фамилию. Хотелось бы мне полюбить его… Я и сама не заметила, как начала надеяться, что смогу по-настоящему в него влюбиться.

Мне нравится любить кого-нибудь, но это не так-то просто – я слишком хорошо знаю свои желания. Потому что постоянно честно спрашиваю себя, чего на самом деле хочу.

– Вот бы мне захотелось заполучить Нисино полностью, – пробормотала я.

Я достала из холодильника три ломтя баклажана. Слегка наколов каждый кусок вилкой, я положила их на решетку для жарки. Потом включила газ – огонь поначалу был рыжеватым, но постепенно обрел привычный синий цвет.

Какое-то время я молча любовалась прозрачным газовым пламенем.

Был конец лета.

Был конец лета, когда я полюбила Нисино.

Теперь мне и впрямь хотелось, чтобы он полностью принадлежал мне.

В тот день мы занялись любовью еще до того, как съесть запеченные баклажаны. В этот раз соитие было полно нежности, и я уже перестала задумываться о том, насколько хорошо у Нисино получается. То есть мне больше не приходилось думать, хорошо это было или просто довольно неплохо.

Больше не было мыслей вроде «вот бы полюбить его», я больше не думала, стоит оно того или нет. Теперь мне было достаточно просто любить.

Поэтому с того самого дня в конце лета секс с Нисино стал просто формой близости с любимым человеком. Не «идеальным сексом с кем-нибудь» и не «довольно неплохим сексом».

– Я хочу заполучить тебя, полностью, – сказала в тот летний день я, и Нисино кивнул.

Впрочем, смысла моих слов он, думаю, не понял ни в тот день, ни после. Он просто из тех мальчишек, которые никогда не влюбляются по-настоящему, и, думаю, это никогда не изменится.

Если бы я высказала эту свою мысль вслух, Нисино наверняка спросил бы:

«С чего ты взяла, что я именно такой?»

А я бы, наверное, ответила:

«Это легко понять, если хоть немного пообщаться с тобой или тем более переспать».

Я предполагала, что хотеть кого-то вроде Нисино полностью – задача не из простых. Даже после того, как мне захотелось заполучить Нисино полностью, он легко занимался сексом с другими девушками. Были среди них и совсем молодые, и женщины постарше. Некоторые из них даже любили его. Какие-то прекрасно понимали, что это не более чем развлечение. Я достаточно внимательно наблюдала за ним, чтобы считывать эту часть его жизни.

Но даже так я сильно любила Нисино.

Просто любила – и все, не слишком надеясь на ответные чувства. Впрочем, даже я не способна любить совсем без надежды на взаимность.

– А лето совсем скоро закончится, – заметила я, когда с того момента, как я полюбила Нисино, прошел ровно год.

– И правда, – согласился он, лежа рядом со мной и гладя меня по макушке.

– Люблю конец лета, – пробормотала я.

– А я вот не очень, – ровным голосом ответил Нисино.

– Что? – переспросила я.

Что-то не так. Не помню, сказала ли я это вслух. С того самого момента, когда я полюбила Нисино, меня всегда сопровождало ощущение, что тут что-то не так. Оно было едва заметным, но очень твердым и плотным, словно собранным в комок.

– В конце лета умерла моя сестра, – тихо ответил тогда Нисино.

– Понятно, – шепотом сказала я.

Об этом я слышала впервые. Нисино в целом почти ничего о себе не рассказывал.

Я осторожно погладила мужчину по макушке.

– Пока я отдыхал на море, сестра пошла на поле по соседству и приняла яд. Если бы я был дома, я бы заметил, что что-то не так. А я на море отдыхал! Ее просто слишком поздно нашли… И сестра умерла, – поведал Нисино своим обычным, абсолютно ровным голосом.

Я продолжала сосредоточенно гладить мужчину по голове. Он больше ничего не говорил. Молчала и я.

Впервые за все это время я ощутила укол сомнения. Я подумала, что, возможно, больше не смогу любить Нисино.

И это несмотря на то, что я ничуть не сомневалась в своих чувствах, даже зная, что он запросто спит с другими девушками и порой врет мне.

От всего тела Нисино сейчас исходило нечто вроде холодного ветра. Тонкая струйка пронизывающего холода, должно быть, потекла от мужчины еще до рассказа о смерти сестры. Она все это время была здесь, просто я старалась на нее не смотреть, даже не замечать.

«Какую же бездну, оказывается, таил в себе этот человек», – в отчаянии подумала я.

– Нисино, – позвала я.

– Что такое, Рэй?

– Я люблю тебя. Любила…

– Что? – Нисино удивленно распахнул глаза. – А почему в прошедшем времени?

– Потому что я больше не могу любить тебя, – честно ответила я.

Соврать я не могла.

– Почему?..

Нисино поднялся. Я с грустью посмотрела на его мускулистое тело.

– Прости.

– Это из-за моей неверности? – спросил он.

– Возможно, – ответила я, но я прекрасно знала, что дело не в этом.

– Прости… Я больше никогда не буду спать с другими женщинами. Обещаю, больше никогда! – закричал Нисино.

Я вздрогнула – не ожидала, что чувства Нисино ко мне настолько сильны. Я думала, что лишь немного нравлюсь ему, что он просто не может сильно любить меня.

– Любила, – повторила я, чувствуя все то же отчаяние.

– Неужели ты и правда больше не любишь меня, Рэй? Совсем-совсем? – Нисино заплакал. – Я даже не думал, что настолько люблю тебя, – произнес он сквозь слезы. – Я люблю тебя, Рэй!

– Прости, – резко сказала я.

«А есть ли вообще в мире женщина, сильная и добрая настолько, чтобы любить Нисино?» – подумалось мне.

Нет, наверное, такой нигде не найти…

Я и сама чуть не расплакалась – таким несчастным сейчас казался Нисино. Но я сдержалась. В то же время меня бросало в дрожь при одном только воспоминании о том, какой холод исходил от него совсем недавно.

Мне захотелось как можно скорее сбежать от Нисино – именно это желание скрывалось где-то в глубине моих чувств. Я не знала, что именно меня так смущает, но я уже слишком отчетливо ощущала, что что-то здесь не так. Это холодное, пугающее чувство не исчезало, как бы я ни старалась заглушить его.

Я просто хотела сбежать. Точно так же как прежде хотела просто любить его.

– Прощай, – в конце концов вежливо попрощался Нисино своим обычным ровным и мягким голосом.

«Интересно, он так и останется один?» – подумала я, прямо глядя в его глаза.

– Позови меня когда-нибудь в свое королевство уходящего лета, – сказал мужчина с улыбкой.

– Конечно. Когда-нибудь… Когда-нибудь, когда я стану старше, мудрее и сильнее, – ответила я, опустив голову.

– Прощай, – снова произнес Нисино.

– Прощай, – сказала и я.

Мы вышли из квартиры и пошли на станцию. В этот последний для нас двоих день Нисино пришел забрать свои вещи. Моих вещей в его жилище почти не было – одна использованная зубная щетка и еще три запасных. Запасные щетки я оставила ему, а старую попросила выкинуть.

– Знаешь, мне почему-то кажется, что я умру в конце лета, – сказал Нисино, подняв голову.

– Надеюсь, я успею пригласить тебя в мое королевство.

– Постараюсь прожить подольше – буду ждать, пока ты станешь мудрее.

– Интересно, а стану ли вообще?..

– Едва ли – ты же все-таки как зверушка.

Нисино улыбался. Это была загадочная улыбка человека, точно знавшего, что никто в этом мире никогда не полюбит его по-настоящему. Его улыбка напоминала мне то самое чистое и прозрачное пламя газовой конфорки.

Мне казалось, что из глаз вот-вот хлынут слезы. Казалось, что я вот-вот скажу это – «хочу снова полюбить тебя». Но я промолчала.

– Пока, – сказала я и остановилась.

– Пока, – ответил Нисино, быстрым шагом проходя через турникет.

Он даже не обернулся.

Когда мужчина скрылся из виду, я посмотрела себе под ноги и обнаружила там лежащую кверху брюшком цикаду. Я легонько коснулась ее носком ботинка, и насекомое едва заметно пошевелилось.

А потом цикада начала стрекотать. Голос ее становился все громче, и я снова слегка ткнула насекомое носком ботинка. На сей раз цикада взлетела, поднимаясь все выше и выше в небо. Едва уловимый стрекот ее крыльев еще долго звенел у меня в ушах.

У Субару мягкие волосы, и я просто обожаю их гладить. Правда, самой Субару это жутко не нравится. Она прямо говорит, что ненавидит, когда ее гладят по волосам, ненавидит настолько, что, по ее собственному утверждению, не будет рада, даже если это будет делать самый любимый на свете человек. Вообще Субару легко делает такие категоричные утверждения.

Вот только я прекрасно помню, как она тихо урчала, как довольная кошка, когда Нисино гладил ее волосы. Субару сидела на полу, вытягивая спину, как это частенько делают кошачьи. Нисино провел рукой по ее спине, опускаясь все ниже, погладил ее по ягодицам, а потом встал, напоследок подарив ей легкий поцелуй.

– Нисино-о-о, – позвала Субару нараспев.

Она всегда неестественно тянет последний слог его фамилии не то ласково, не то с какой-то угрозой.

– Уже уходишь? – спросила Субару.

– Ага, – ответил Нисино, а потом, повернувшись к холодильнику, за которым я и пряталась, произнес: – Хватит подслушивать, выходи лучше.

Холодильник в нашей с Субару комнате почему-то стоит не у стены – он гордо расположился в самом центре помещения. Туда его перетащила Субару – тогда она заявила, что ей хочется, чтобы до холодильника можно было легко дотянуться откуда угодно.

Нисино вскоре ушел. Субару развалилась прямо на полу, подняв облачко пыли. Пылинки заблестели в солнечных лучах, проникавших в комнату через окно. За пределами полоски света, правда, ничего уже видно не было. Субару, все так же лежа на полу, протянула руку к свету и сжала ладонь, словно пытаясь схватить пылинку.

– Не ловится, – все так же лежа пожаловалась Субару.

– Это вроде называется эффект Тиндаля, – поведала я тихо.

– Эффект… чего-чего?..

– Это из-за него пыль в воздухе светится.

– А ты откуда знаешь? – спросила Субару, лежа на боку и опираясь на локоть.

– Это Нисино рассказал, – еще тише ответила я.

Субару ногой открыла холодильник, какое-то время придерживала открытую дверцу узким носком, но потом снова ее закрыла. Холодильник глухо загудел.

– Вот и славно, – сказала она громко и словно совершенно без интонации – все слова звучали одинаково, как идеально подобранные камушки.

– Нисино, кстати, довольно много знает, – произнесла я, на что Субару выдала еще одно идеально ровное «Вот и славно».

Я поднялась на ноги. Субару кувыркнулась через голову – ее гибкое миниатюрное тело позволяло проворачивать такие трюки даже в довольно тесном пространстве. Вид у нее при этом был недовольный. Наверняка злится, что Нисино не поцеловал ее как следует. А еще ее точно сердит тот факт, что про того самого Тиндаля рассказали мне, а не ей.

С Нисино я познакомилась совсем недавно. Его притащила к нам Субару. Они встретились в каком-то заведении, поболтали часа два – и вот Субару уже привела нового знакомого в наше жилище.

– Она сказала, что очень хочет спать, – совершенно спокойным тоном пояснил тогда Нисино, и Субару, подтверждая его слова, безвольно распласталась на полу и тут же уснула.

– Никогда еще не видел, чтобы девушка так сонно говорила, что хочет спать, – со смехом сказал парень.

– А Субару вообще человек максимально прямой, – хмуро ответила я.

Меня раздражала и Субару, зачем-то притащившая домой незнакомого мужика, и сам Нисино, который нагло зашел в чужое жилище, хотя даже не казался особенно жаждущим соития. Не нравятся мне такие непонятные ситуации.

Субару всегда говорит, что есть только два варианта – белый и черный, а когда я возражаю, что есть еще красный и зеленый или там желтый и фиолетовый, она всегда громко смеется в ответ. Голос у нее очень ясный, и при одной только мысли о том, что этим своим ясным голосом она беспечно сказала малознакомому мужику, что хочет спать, я злилась еще сильнее.

– Может, выпьешь чего-нибудь? – предложил Нисино, глядя на спящую прямо на полу Субару.

– Нет, – резко ответила я и тут же несколько раздраженно продолжила: – Да и вообще – это так-то наша квартира, а не твоя.

Нисино прищурился.

– А тебя, солнышко, вроде Тама зовут?

– А ты всех девушек солнышками называешь? – с вызовом спросила я, сверля незваного гостя взглядом.

Нисино даже не рассердился – он сунул руку в свой не слишком толстый портфель и вытащил банку улуна.

– Не всех, – ответил мужчина, открывая напиток. – Только тех, кому подходит это прозвище. Как, например, тебе.

Из наклоненной банки пролилось несколько капель чая, а мне захотелось отвесить Нисино пощечину.

– Уже завтрашний день начинается. Так что давай, уматывай домой.

Я показала пальцем на дверь.

Субару наверняка пристыдила бы меня – мол, неприлично показывать пальцем. Она вообще порой ведет себя до странности консервативно…

– «Уже завтрашний день начинается», значит… Интересное выражение, – сказал Нисино, прихлебывая улун из банки и параллельно обуваясь. Затем он открыл дверь той рукой, в которой держал портфель, и вышел, продолжая пить чай уже на ходу. Потом до меня донесся стук его подошв по ступенькам.

В дверном проеме показался кусочек начавшего светлеть неба. Снизу поднялся холодный воздух.

– Вот завтрашний день и начался, – пробормотала я.

На самом деле день меняется в полночь, но мне всегда казалось, что ночь до рассвета принадлежит дню вчерашнему. Впрочем, и это длится лишь до утренней зари – вместе с рассветом приходит совершенно новый день.

Я поспешно закрыла дверь и достала из холодильника яблочный сок. Наклонив высокую пластиковую тару, я налила себе полстакана и сделала несколько медленных глотков.

«А Субару наверняка любит этого Нисино», – подумалось мне.

Загудел холодильник. Субару слабо шевельнулась во сне. Я укрыла ее одеялом, легонько погладив по щеке – сейчас она не могла ничего возразить.

С тех пор Нисино стал частенько захаживать к нам. Просто так, даже без предупреждения.

– А что, как-нибудь предупредить нельзя было? По телефону позвонить, например, – возмутилась я, на что Субару с обычной категоричностью ответила:

– С предупреждением неинтересно.

Сам Нисино только улыбнулся.

Так как он всегда заявляется без предупреждения, довольно часто бывает, что в квартире он застает только меня – Субару вообще очень любит шататься где-то вне дома.

– Почему ты все время сворачиваешься калачиком? – спросил как-то Нисино.

Когда Субару нет дома, я обычно провожу время, свернувшись на небольшом покрывале прямо на полу. Субару говорит, что я просто устаю от необходимости разбираться в запутанном внешнем мире.

– Мне так спокойнее, – ответила я.

– А вот Субару, наоборот, вечно стремится выпрямиться.

– Я ж говорила – она в целом человек очень прямой.

– А что, девушки с прямым характером всегда любят вытягиваться?

– Брюзга свернется и брюзжит, прямой же – прямо и лежит.

– Интересный ты, однако, человек, – с каким-то даже восхищением в голосе сказал Нисино. – Кстати, а лет-то тебе сколько?

– Мы с Субару ровесницы, так что мне тоже двадцать один.

– Ого, – удивился мужчина.

– В год нашего рождения Оонуки[11] нашел сто миллионов иен, а когда мне было четыре, по всей стране гремела слава о «монстре с двадцатью одним лицом»[12], – пояснила я, и Нисино пристально воззрился на мое лицо.

– Что, неужто я выгляжу сильно старше?

– Да нет. Я бы сказал, что ты выглядишь сразу и на десять, и на двадцать, и на семьдесят.

– Ну и бред, – сказала я, швыряя в Нисино подушкой.

Нисино поймал подушку обеими руками и зарылся в нее лицом.

– Какой приятный запах, – произнес он. – Твой, наверное?

– Кстати, мы с Субару, когда только познакомились, как раз разговорились о том, что бы мы делали, если бы нашли сто миллионов, – поведала я, стараясь не смотреть на теребящего подушку Нисино.

– И что бы ты сделала? – спросил Нисино.

– Я бы зарыла их в землю, а потом иногда выкапывала и улыбалась.

– И тебе хватило бы сил терпеть? Ничего себе!

– Хватило бы.

– А Субару? Что бы она делала?

– Она сказала, что завела бы собаку и купила ей будку и ошейник.

– А разве для этого нужно целых сто миллионов?

– По ее словам, ошейник был бы просто шикарный – с бриллиантами, изумрудами и рубинами.

– Да его тут же украдут!

– Само собой. Это она тоже предусмотрела.

– И что же она собралась делать в случае кражи?

– Браниться. Долго, очень долго и очень сильно.

Глаза Нисино расширились от удивления. А потом он коротко рассмеялся.

– Ругань на сто миллионов, значит? Неплохо-неплохо.

– А потом собирается жить с оставшимся у нее песиком.

Нисино хмыкнул и прищурил глаза.

– Между прочим, я уже даже решила, где именно закопаю деньги, а Субару определилась с магазином, где можно купить тот самый ошейник.

– Осталось только найти сто миллионов, – хихикнул Нисино.

Я тут же пожалела о том, что разболтала ему наши с Субару дурацкие мечты. Плотно сжав губы, я снова свернулась на своей подстилке.

– Если бы у меня было сто миллионов… Если бы у меня было сто миллионов, – пробормотал мужчина, – я, возможно, смог бы сделать счастливыми всех знакомых женщин!..

Некоторое время спустя Нисино ушел. Я же, обращаясь к уже покинувшему квартиру визитеру, сердито сказала:

– Вообще-то женщинам не нужно, чтобы их делал счастливыми кто-то другой, – настоящее счастье женщина может обрести только сама!

Я взяла ту самую подушку, которой швырнула в Нисино, и понюхала ее. Пахла она точно так же, как любая другая подушка. Я снова свернулась калачиком на полу, но это меня почему-то не успокоило. Я свернулась еще плотнее, так, что колени почти доставали до носа. Меня начало клонить в сон, и постепенно я немного выпрямилась, расправив ноги и руки. Так я и заснула.

Когда Нисино пришел в следующий раз, я спросила:

– Кстати, а тебе самому сколько лет?

Субару смотрела стоявший в углу комнаты телевизор. Она любит смотреть ТВ – настолько, что наш телевизор работает весь день. Для Субару, у которой нет даже мобильного, именно телевизор оставался единственным предметом роскоши.

– Тридцать один. В год моего рождения кучка угонщиков угнала самолет в Пхеньян[13], а когда мне было четыре, Сэкигути[14] гнул ложки на ТВ.

– Ты что, настолько древний? – переспросила я. – Какой еще угон самолета?..

– А я ведь, помнится, и сам старательно пытался гнуть ложки, – проигнорировав мой вопрос, с ностальгией в голосе пробормотал Нисино.

– Субару иногда гнет, – сказала я.

Мужчина удивленно вытаращил глаза. Брови у него при этом немного опустились, так что лицо его выглядело глуповато.

– Когда злится, она запросто гнет ложки. И кружки бьет. И стулья пинает, – продолжила я.

– И правда, очень прямолинейно, – захихикал мужчина.

Не знаю, слышала ли наш разговор сама Субару – она все так же сидела спиной к нам, уставившись в экран.

– А Субару ты солнышком не называешь? – спросила я, на что Нисино согласно кивнул:

– Ей это прозвище не идет.

Меня этот ответ почему-то возмутил. В том, чтобы женщину называли солнышком, я ничего приятного не вижу, но меня рассердило, что, по мнению Нисино, Субару такое прозвище не идет – потому что ей идет практически все. Просто Нисино ничего не понимает. Я вернулась на свое покрывало и свернулась калачиком. До прижатого к полу уха смутно доносился прогноз погоды. Субару особенно любит смотреть погоду. Как только начинают передавать прогноз, она всегда делает звук громче.

Нисино пристально смотрел на увлеченно смотрящую прогноз погоды Субару.

«Когда выпадет снег, надо будем нам с Субару слепить снеговика», – подумала я и еще сильнее прижалась ухом к расстеленному на полу покрывалу.

– Слушай, а на что вы вообще живете? – спросил Нисино.

– Да так, – ответила Субару.

– Это не ответ, – засмеялся мужчина.

– Подрабатываем, – вместо Субару сказала я. – Субару в «Симе», а я так, зарабатываю, чем придется.

В «Симе» Субару работает четыре дня в неделю. «Сима» – это бар в испанском стиле, которым в одиночку управляет мужчина средних лет по фамилии Сима. Я как-то спросила, что же в этом заведении такого испанского, на что Субару ответила:

– Говорят, там во все блюда чеснок добавляют.

Какое-то время Субару даже встречалась с этим Симой. Один раз он даже приходил в наше жилище.

– Надо же, какая крохотная комнатка. И вы тут живете вдвоем? – удивился он, окидывая нашу квартиру оценивающим взглядом.

Когда Сима ушел, я спросила:

– Слушай, Субару, а что ты в нем нашла?

– Мне нравятся его ноги, – ответила соседка по комнате. – Мне нравятся мужчины с мускулистыми ногами и руками.

Вскоре Субару с Симой расстались, и сразу после расставания она начала работать в его заведении.

– А разве обычно бывает не наоборот? – удивилась тогда я. – Раз расстались, то и в баре помогать больше незачем…

Субару пристально посмотрела на меня и изрекла:

– Не надо смешивать работу и личную жизнь, Тама.

Позже она призналась:

– Я хочу подкопить деньжат, но пока не очень-то получается.

– На что копить собираешься? – поинтересовался Нисино.

– Чтобы поселиться рядом с Цутэнкаку[15], – ответила Субару, прихлебывая чай.

Чай приготовил Нисино. Субару всегда пьет чай, добавляя в чашку горячее молоко.

– А зачем тебе эта башня? – спросил Нисино, тоже попивая чай.

– Раньше она была чем-то вроде соединения Эйфелевой башни и Триумфальной арки, – пояснила Субару. Она очень любит рассказывать эту историю. – Как будто Эйфелеву башню поставили на Триумфальную арку.

– Ничего себе, – восхитился Нисино.

– О да, это было нечто, – кивнула Субару. – Но она сгорела при пожаре. Нынешнюю башню построили уже после войны.

– А почему ты хочешь жить именно рядом с Цутэнкаку? – поинтересовался мужчина.

– Так это же круто! – ответила Субару.

– Токийская башня ничуть не хуже, – тихо заметила я, но соседка покачала головой:

– В Токио мне будет одиноко.

– Думаешь? – с сомнением в голосе произнес Нисино.

«Тебе не будет одиноко, – сказала и я, но только мысленно. – Если мы будем жить вместе, ты нигде не будешь чувствовать себя одиноко».

Все так же мысленно я спросила:

«Нисино, а вы с Субару встречаетесь?».

Раньше я всегда могла понять, с кем сейчас Субару, но ее отношения с Нисино уж слишком мне непонятны.

– Вас не поймешь, – пробормотала я уже вслух.

– Ты любишь четко делить все на черное и белое, а разницы между ними никакой, – отреагировал Нисино.

– Ну, на Цутэнкаку я пойду в белом – в белом пальто и белоснежных ботинках, – как-то певуче сказала Субару.

– А ты раньше на Цутэнкаку не поднималась? – спросил мужчина.

– Ни разу, – ответила Субару. – Я ее даже не видела ни разу.

– Надеюсь, ты поскорее накопишь нужную сумму, – сказал Нисино.

Я думала, что дальше он скажет, что сам отвезет Субару к башне, но мужчина ничего не сказал. Он просто смотрел на мою соседку, а она – на него. И только я смотрела в окно.

Я почувствовала легкую боль в груди. Наверное, я все-таки немного завидовала, хотя и сама не знала, чему именно. Казалось, вот-вот повалит снег. Чай совсем остыл.

Это был самый холодный день за всю зиму.

– Я хочу тебя, – сказал Нисино.

Он был немного навеселе, хотя обычно почти не пил.

– Слушай, а вы с Субару что, встречаетесь? – вдруг спросил он.

В тот день Субару, как это часто бывало, куда-то испарилась.

– Что за идиотские вопросы, – довольно резко ответила я.

– Прости, – извинился Нисино, а потом тихо продолжил: – Мне вдруг захотелось заняться с тобой любовью.

Мне впервые сказали об этом так прямо, так что я не знала, что с этим делать. Мальчики так прямо не говорят – обычно они используют какие-то более завуалированные выражения. Мне даже стало немного смешно.

Несколько раз мы с парнем лежали вместе нагишом, даже целовались и трогали друг друга. Может, если бы я знала, как это обычно происходит у девушек, мы смогли бы стать полноценной парой, но у нас ничего не получилось. На самом деле, меня немного пугала перспектива романтических отношений с девушкой. Интересно, что по этому поводу думала сама Субару…

– Заняться любовью, значит, – засмеялась я.

Нисино заключил меня в объятья и погладил по голове. Это было очень приятно. И почему Субару так ненавидит, когда ее гладят?..

– У тебя такие шелковистые волосы, – сказал мужчина. – А у Субару волосы скорее пушистые.

Меня окатило запахом алкоголя.

Так мы и переспали – прямо на полу. У Нисино, как оказалось, очень твердые руки. Твердые и очень сильные.

Когда мы закончили, мне вдруг стало грустно.

– Слушай, а почему ты решил переспать со мной? – спросила я.

– Потому что я явно тебе нравлюсь, – ответил Нисино.

Его голос тоже звучал грустно.

«А он, похоже, чувствует ту же печаль, что и я», – подумалось мне.

– Интересно, что приносит Субару больше всего счастья, – пробормотал Нисино.

– По-моему, она вообще всегда счастлива, – тихо ответила я.

Правда, я прекрасно знала, что это не так. Если она сейчас войдет в комнату, это сделает ее несчастной. Ужасно несчастной.

– А вы с Субару любите друг друга? – наконец решилась спросить я.

– Я думаю, да, – ответил Нисино. – А вот что думает она сама – не знаю.

Я хмыкнула. Нисино поднял голову. Из прихожей послышался звук открываемой двери. Я лежала неподвижно, прижимаясь ухом к своей подстилке. Я услышала, как у кого-то перехватило дыхание от изумления.

Нисино встал. Субару, по-видимому, попятилась назад – я услышала глухой удар тела о дверь.

– Субару, – позвал мужчина.

Субару не ответила.

– Ты все не так поняла, – сказал он.

– Что не так поняла? – хрипло спросила соседка.

– Ты все не так поняла, – повторил Нисино.

Я услышала, как закрылась дверь, а вслед за этим послышался топот ног вниз по лестнице. Я так и лежала с закрытыми глазами, прижавшись ухом к полу.

Нисино несколько минут стоял, как вкопанный. Так как стоял он совсем рядом со мной, я видела, как его ноги от лодыжек до колен покрылись пупырышками гусиной кожи.

«Так что ж она не так поняла, а, Нисино?» – мысленно спросила я.

Я коснулась ноги мужчины. Нисино медленно сел.

– Тама, – шепотом позвал он.

– А? – отозвалась я.

– Тама, – снова обратился ко мне Нисино.

– А? – повторила и я.

Мы обнялись. На фоне заворчал холодильник.

К слову, именно из-за этого холодильника мы с Субару и начали жить вместе.

– У меня тут появился большой старый холодильник, – сказала тогда моя еще будущая соседка. – Только мне его ставить некуда.

Тогда Субару жила в еще более тесной квартирке – настолько тесной, что там толком не было места для готовки.

– У меня как раз холодильник сломался, – ответила я, и мы вдвоем начали искать себе новое жилище.

Мы вместе посмотрели несколько вариантов, и все они Субару понравились, так что роль брюзги, жалующейся на отсутствие солнечного света или места для хранения, досталась мне.

Переезд много времени не занял – нам нужно было перевезти на новое место лишь тот самый холодильник да минимальный набор личных вещей. Обе мы жили довольно бедно, так что и вещей у нас было совсем немного.

– Давай в честь переезда гречневой лапши поедим? – предложила Субару, и мы отправились в соседнюю лапшичную.

Я заказала лапшу с сыром и яйцом, Субару взяла лапшу с грибами.

Субару даже имя холодильнику дала – она называла старенький бытовой прибор Дзодзо.

– Интересно, а если пнуть Дзодзо, небо накажет? – говорила моя соседка, тем не менее то и дело открывая дверцу старенького холодильника ногой и даже засовывая носок внутрь прибора.

Я много раз ругала ее за это, но Субару так и не избавилась от своей глупой привычки.

– Дзодзо ужасно шумный, – жаловалась она, подражая бурчанию холодильника.

Кстати говоря, Субару наделила именем и телевизор. Этому прибору досталось имя Саёко.

– Саёко у нас трудяга, – говорила она, увлеченно смотря в экран. – Целыми днями работает, светится…

Во время песчаных бурь Субару прилипала к экрану еще сильнее.

– За этой бурей наверняка и прячется Цутэнкаку, – говорила она, сидя перед экраном Саёко.

Я же никак не могла называть холодильник и телевизор по именам. Мне это казалось глупым. Субару таких трудностей не испытывала – она и сама была какой-то бестолковой со своими мягкими волосами и любовью к бесцельным прогулкам.

После того случая Субару позвонила мне, и я отправилась на станцию, усевшись там на указанную ею скамейку.

– Возьми кофе в автомате и жди меня на самой дальней скамейке, – указала она по телефону.

Как и было условлено, я взяла кофе и осталась ждать. Через несколько минут показалась и Субару – она подбежала ко мне, промчавшись по платформе. Мне было интересно, каким будет ее лицо в момент нашей встречи, но оно даже не изменилось. Выхватив баночку с кофе из моей руки, Субару потянула за металлический язычок, открывая напиток, и принялась пить.

– А почему чисто черный-то? – тут же пожаловалась она. – Горький же!

– Ну, я как-то не думала, что ты будешь его пить, – возразила я, на что Субару нахмурилась.

– То есть ты даже не попытаешься загладить вину, а, Тама?

– Прости, – тихо сказала я.

– Да на что мне твои извинения, – отмахнулась Субару.

Потом мы уселись вместе на лавочку и принялись болтать о том о сем.

– В «Симу» еще ходишь?

– Ага. Нисино по тебе скучает – звонил к нам в «Симу».

– Холодильник в полном порядке.

– Это хорошо. Береги старичка Дзодзо.

– Хорошо.

– Ключ потом закину в почтовый ящик.

– Хорошо.

– Нисино по телефону предложил выйти за него замуж.

– Чего?..

– Вот и о чем только эти взрослые думают! – Субару рассмеялась и добавила: – Ну какое еще замужество!

Субару легко поднялась со скамейки.

– Знаешь, Нисино мог бы хоть трусы надеть – так ведь и стоял голышом с самым дурацким видом. Хотя так он выглядел даже мило, – пробормотала соседка. – Нисино-о-о, – протянула напоследок Субару и быстро зашагала прочь по платформе.

Я долго смотрела ей вслед. Это была наша последняя встреча.

– Она сказала, что поедет к Цутэнкаку, – поведал Сима. – Попросила дать денег в долг – и уехала. Больше я ее не видел.

В «Симу» я пошла вдвоем с Нисино. Вообще-то идти мне не хотелось, о чем я прямо ему и сказала, но Нисино так настойчиво упрашивал, что пришлось все-таки согласиться. Сам Сима, хозяин заведения, говорил с нами расслабленно, параллельно обжаривая за стойкой чеснок.

– И о чем только эти девчонки думают!..

– Сколько Субару взяла? Я все верну, – быстро сказал Нисино.

– А вы-то тут при чем? – удивленно спросил Сима, посыпая слегка обжаренную рыбу чесноком и укропом.

– Потому что это моя вина, – напряженным тоном ответил Нисино.

– Субару ничего такого не говорила, – сказал Сима, ставя перед нами блюдо, в меню именуемое «ставридой по-испански».

Я заметила лежавшие на полке в дальней части стойки перчатки Субару.

– Она скоро вернется. Посмотрит на свою башню, как хотела, и явится обратно, – уверенно сказал хозяин бара, начиная мыть посуду.

Мужчина даже напевал что-то себе под нос.

Мы с Нисино съели ставриду по-испански, улиток по-испански и грибное соте, а потом, по рекомендации хозяина заведения, выпили по бокалу испанского красного вина, на этикетке которого был нарисован бык.

– А Субару всегда нравилось грибное соте, – тихо сказала я.

Нисино кивнул.

– И почему я не угостил ее огромной порцией тушеных грибов…

Мы вышли из бара. На улице шел мелкий снег.

– Знаешь, в Цутэнкаку есть статуя Пеликена[16] – говорят, если погладить его по ноге, любое желание сбудется, – поведал мне Нисино, по-прежнему смотря вперед.

– Пеликена? Это тот человечек с заостренной головой? – уточнила я.

– Он самый. Думаю, Субару понравится, – медленно ответил мужчина.

Мне вдруг захотелось снова погладить бывшую соседку по волосам. Нисино по-прежнему смотрел прямо вперед. Потом мне пришло в голову, что и с Нисино мы больше, пожалуй, не встретимся. Потом я попыталась вообразить себе облик Цутэнкаку. Я там тоже никогда не была. Воображение нарисовало шумную, ярко освещенную башню и улыбающуюся Субару на самой ее вершине.

Чуть вытянувшись, я поцеловала Нисино в щеку. Снег тонким слоем покрывал капоты стоящих машин. Сожалея о том, что мы с Субару так и не слепили вместе снеговика, я осторожно провела пальцами по лежащему на капоте снежку.

Я – «возлюбленная», а он – «хороший друг». Так мы с Нисино говорили друг другу, посмеиваясь.

Да. Для Нау я – возлюбленная, а Нисино – хороший друг.

Нау – трехцветная кошечка. Тонкая, изящная, спокойная кошечка. Впервые она забрела ко мне на балкон как-то летом.

В тот день я слушала радио, обмахиваясь веером. Из приемника тихо лилась песня, популярная лет двадцать назад, когда мне и самой было двадцать. Я помахивала веером, подпевая.

Мне показалось, что за москитной сеткой кто-то есть. Я подошла посмотреть, кто там, и обнаружила кошку. Какое-то время четвероногая гостья бродила кругами по балкону, но в итоге запрыгнула на стиральную машинку. Усевшись на бытовом приборе, она пристально смотрела на меня, пока я, в свою очередь, не отводила глаз от нее.

Я отложила веер и попробовала подозвать кошку, изобразив мяуканье. Ноль внимания. Я мяукнула снова, и на сей раз она тоже коротко мяукнула. Вместо «мяу» мне послышалось что-то вроде «нау».

Я открыла сетчатую балконную дверь. Четвероногая посетительница не сдвинулась с места, продолжая пристально смотреть на меня.

– Проголодалась? – участливо спросила я.

– Нау, – мяукнула в ответ кошка.

Я вернулась в комнату, выложила на тарелку косточки от персиков и поставила тарелочку на пол на балконе. Кошка грациозно спрыгнула со стиральной машинки, подошла к тарелке и облизала косточки. На них оставалось еще немного мякоти. Какое-то время кошка продолжала облизывать косточки. Мне очень нравилось смотреть, как ее маленький язычок мелькает, слизывая с косточек остатки мякоти. Поначалу персиковые косточки казались маленькими, но теперь, в сравнении с небольшой кошачьей головкой, они выглядели до странности огромными.

Через несколько минут кошка запрыгнула обратно на машинку, а оттуда перебралась на перила, откуда одним прыжком спрыгнула на землю. Когда лапы кошки коснулись земли, до меня донесся звук легкого шлепка.

Я снова мяукнула, окликая ее, на что кошка обернулась, ответила своим «Нау» и ушла.

К оставленным на балконе персиковым косточкам начали сбегаться муравьи. Я взяла салфетку, аккуратно завернула в нее косточки, забрала получившийся сверток в комнату и выбросила в мусорное ведро.

– Что ж, тогда тебя будут звать Нау, – тихо сказала я, обращаясь к уже ушедшей кошке.

По радио скороговоркой передавали новости на английском языке. Из парка, на который и выходили окна моего жилища, доносился громкий стрекот цикад.

– Нау, – сказала я уже чуть громче. Мне понравилось, как прозвучало это имя, и я произнесла его еще раз, а потом отправилась в ванную комнату принять душ.

Как раз тогда, когда Нау стала ко мне захаживать, мы с Нисино впервые поговорили.

Нисино жил в соседней квартире. Оба мы поселились в этом доме сразу после завершения строительства, так что, как оказалось, были соседями уже более пяти лет. Но общаться мы начали только тогда, когда ко мне стала приходить Нау, – до тех пор мы пересекались разве что в общем коридоре, и наше общение ограничивалось приветственными кивками.

Нисино окликнул меня, когда я вышла на балкон, чтобы оставить там тарелочку с рыбой для Нау.

Кошке я решила выделить коричневую мисочку с толстыми стенками. Эту мисочку я купила когда-то давно в маленьком антикварном магазине по пути на станцию, полки которого плотно заставлены разными горшочками, чарочками и чашками. Край мисочки украшают две-три плывущие рыбки – не то караси, не то карпы. Несмотря на антикварность, эта мисочка досталась мне не слишком дорого – наверное, дело в том, что у нее есть небольшой скол. После покупки я хорошенько отмыла ее (в магазине было немного пыльно) и выложила на нее жареную рыбку.

– Замечательная тарелочка, – сказал Нисино, глядя на меня снизу вверх: мой балкон расположен не слишком высоко над землей.

– Что? – отреагировала я.

Должно быть, на моем лице было написано подозрение.

– Для кошки выставляете? – спросил мужчина, явно не заметив выражения моего лица.

– Да, – ответила я.

Вообще-то мне хотелось сказать, что это не для какой-то там кошки, а для Нау, но нежелание вот так запросто выдавать ее имя оказалось сильнее.

Нисино так и стоял, наблюдая за мной. Я поставила тарелочку на пол балкона. Лицо смотревшего снизу соседа чем-то напоминало мордочку Нау. Выражение у него было одновременно и какое-то издевательское, и мягкое. Чувствовалось в нем какое-то странное ребячество – с ним, на вид давно перешагнувшим тридцатилетний рубеж, хотелось разговаривать запросто, как со школьником.

Вскоре явилась и Нау, оповестив о своем приходе обычным странным мяуканьем. Потом она принялась увлеченно уплетать вареную рыбу. Засмотревшись на Нау, я совершенно забыла про Нисино. Доев рыбу, кошка изящно вспрыгнула на перила балкона и легко соскочила на землю.

Нисино мяукнул. Кошка тут же подошла к нему. Мужчина погладил Нау, и она довольно заурчала, прикрыв глаза от удовольствия.

– Какая дружелюбная кошечка, – заметил Нисино, продолжая ладить Нау.

– И правда, – сказала я нарочито спокойным тоном, хотя в душе меня возмутило, что Нау так легко мурлычет какому-то случайному прохожему.

– Может, и мне тебя покормить? – задумчиво произнес Нисино с таким же дружелюбием, какое только что отметил у Нау.

Я ничего не ответила, только слабо улыбнулась. Потом я забрала мисочку и вернулась к себе в комнату. Нисино смотрел так, словно хотел что-то мне сказать, но я нарочито резко закрыла балконную дверь.

– Ты меня тогда напугала, – признался мне позже Нисино, хотя на самом деле это он меня напугал.

Тогда я даже представить себе не могла, что через каких-то два месяца стану кем-то вроде возлюбленной Нисино.

Нисино проник в мою комнату так же легко, как Нау когда-то пробралась на балкон.

Конечно, он не издавал странного мяуканья, но пробрался в мою душу с истинно кошачьей грацией. Я сама не заметила, как открыла дверь и впустила его, встретив уже не косточками от персиков, а арахисом и семечками хурмы. Вскоре я стала ради него выставлять свою любимую посуду.

– А кошка каждый день приходит? – поинтересовался Нисино.

– Она не кошка, ее зовут Нау, – ответила я, на что мужчина только улыбнулся.

– А я звал ее Герцогиней, – признался он. – Впрочем, Нау ей больше идет.

После этого Нисино одарил меня легким поцелуем, а потом достал из-под стола мисочку Нау.

– Замечательное изделие, – сказал Нисино, крутя миску в руках и рассматривая со всех сторон.

– И стоила недорого.

– Жаль отдавать такую прелесть кошке…

– Ну, это ведь для моей любимой Нау.

– Любимой? – Нисино улыбнулся. – А я тогда для тебя кто, Эрико?

– Хороший друг?

Мужчина снова улыбнулся и еще раз поцеловал меня, но уже сильнее, чем в прошлый раз.

– А сейчас? Все еще хороший друг? – спросил он своим мягким голосом.

– Разумеется, – ответила я с улыбкой.

– То есть Нау для тебя важнее, да? – с недовольным видом произнес Нисино, но глаза его смеялись.

– Нау для меня на первом месте, и я для нее тоже.

– То есть я просто хороший друг не только для тебя, но и для Нау?

Нисино испустил демонстративно тяжкий вздох, а потом закрыл лицо руками, притворяясь, что плачет навзрыд.

– Да ладно, не расстраивайся ты так, – ободряюще сказала я, и Нисино, выглянув в щель между закрывавшими лицо пальцами, в следующий же миг разразился громким смехом.

Я тоже засмеялась.

– Какая ты все-таки холодная, Эрико, – фальцетом произнес Нисино и обнял меня.

Затем он мягко положил меня на ковер и осыпал самыми нежными в мире поцелуями. Моя вытянутая над головой рука то и дело задевала миску Нау, заставляя ее побрякивать.

Нисино начинал мне нравиться. Казалось, еще немного – и я действительно полюблю его. Но нет, я его не полюблю. Никогда. Так я решила.

В моей жизни уже был один неудачный брак. Я думала, что мы с мужем сильно любим друг друга. Но у нас ничего не вышло. Ни он, ни я в этом не виноваты. Просто я поняла, что мы больше не можем быть вместе. Просто внезапно в один прекрасный день я осознала это – и все.

Не то чтобы я стала бояться отношений. Может, просто сделалась более наблюдательной и вдумчивой, чем раньше. А если как следует присмотреться и хорошенько подумать, то начинаешь сомневаться, а стоит ли вступать в эти отношения.

– Почему я не могу быть твоим возлюбленным? – то и дело спрашивал меня Нисино, чем напоминал капризного ребенка.

Вот только этому ребенку тридцать пять, и он младше меня всего на пять лет.

– Потому что я не могу отвечать за тебя, – говорила я, ласково проводя рукой по его щеке.

– Какая ты высокомерная! – возмутился он.

– Высокомерная?

– Высокомерно думать, что ты можешь нести ответственность за другого взрослого человека. Кем ты себя возомнила!

– Понятно, – кивнула я.

Ясно-ясно.

Мое кивание только еще больше разозлило Нисино.

– А ты лучше не кивай, а стань моей поскорее! – все так же возмущенно заявил он, но глаза его смеялись.

Думаю, эта его настойчивость была вызвана моим спокойным к нему отношением. Стоит этой прохладе исчезнуть, и он наверняка сбежит.

Я точно такая же. В этом мы с ним одинаковы. К такому выводу я пришла по результатам всех своих тщательных наблюдений и размышлений.

– Нау мне кажется как-то понадежнее, – сказала я, заставив Нисино расстроенно опустить голову.

– Хочешь сказать, что больше доверяешь приблудной кошке, чем мне?

– Ну, получается, что так.

– Ты считаешь меня настолько легкомысленным?..

На самом деле, Нисино казался мне настоящим воплощением ветрености. После десяти вечера его мобильный то и дело звонил. Названивали ему, конечно, одни девушки. И со всеми он разговаривал своим мягким, дружелюбным голосом.

– Мог бы и выключать телефон хотя бы ради приличия, – заметила я.

– Сначала полюби меня, – ответил он.

– Какой-то ты неправильный, Нисино, – сказала я, на что Нисино с самым серьезным видом кивнул.

– Я это знаю лучше всех, – произнес он тогда со всей серьезностью, без обычного насмешливого выражения на лице.

– Тогда самое время ступить на путь истинный, – сказала я.

Нисино посмотрел на меня и вздохнул.

– Я боюсь сделать шаг к правильной жизни, – ответил мужчина.

На лице его было то же выражение, что и на мордочке Нау.

– Почему?

– А вдруг я и правда начну жить как надо?

– А ты не хочешь?

– Не не хочу – боюсь, – скороговоркой произнес Нисино и уткнулся лицом в мою грудь.

Он много раз говорил, что ему нравятся женские груди. Какое-то время Нисино не двигался. Зазвонил телефон, но он не взял трубку.

– А это ничего, что ты не ответил? – спросила я.

– Ничего. Все равно отвечать не хочу, – ответил он. – А ведь я и правда люблю тебя, Эрико. А ты все издеваешься, – сказал Нисино, не поднимая лица от моей груди.

Я рассеянно смотрела на мисочку Нау. Нисино начинал нравиться мне, но я все-таки не могла полюбить его. Само слово «любить» теперь казалось мне каким-то странным. Оно ощущалось, как что-то из антикварного магазинчика, где я купила миску для Нау. Как будто вокруг было тихо и пыльно и все заставлено предметами, напоминающими о прошлой жизни. Это слово было таким же давно знакомым и навевающим печаль.

Нисино тихо закрыл глаза, все так же уткнувшись мне в грудь.

Нисино покинул меня чуть раньше, чем Нау.

– Меня перевели в другое место, – пояснил он.

– Понятно, – спокойным голосом ответила я.

– Эрико, а выходи за меня замуж? – предложил Нисино, наклонившись так, чтобы не встречаться со мной взглядом.

Я хихикнула, но ничего не ответила.

Нисино коротко взглянул на меня, но тут же отвел глаза. В мисочке Нау осталось несколько кусочков жареной сардины. Стараясь не смотреть мне в глаза, Нисино пристально уставился на остатки рыбы.

– Хочешь рыбки? – спросила я.

– Хочу, – тихо ответил Нисино. – Хочу превратиться в Нау и каждый день получать из твоих рук сардину и скумбрию, – добавил он шутливым тоном.

Я начала было смеяться, но в следующий же миг перестала. Я заметила, что самому Нисино совершенно не смешно.

– Неужели ты серьезно? – спросила я, и Нисино опустил глаза.

– Я сам не знаю, – ответил он. – Я все это время старался сделать так, чтобы таких ситуаций не возникало…

Меня немного рассмешило это его выражение. На сей раз засмеялся и Нисино. Я поспешно отстранилась от него. Нет, сейчас нельзя к нему приближаться. Инстинкты предостерегали меня от этого. Если я сейчас приближусь к Нисино, то точно его полюблю. И возможно, он тоже по-настоящему меня полюбит.

Я аккуратно отнесла миску Нау в раковину. Высыпав остатки рыбы в закрепленную в углу треугольную корзинку, я принялась мыть кошачью плошку. Я ощущала на себе взгляд Нисино. Он до боли осязаемо упирался мне в плечо.

«Я люблю только Нау. Только Нау», – твердила я про себя, ополаскивая мисочку под струей воды.

– Эрико, – позвал меня Нисино.

– Что такое? – отозвалась я, не оборачиваясь.

– Эрико, – снова позвал мужчина.

Я не обернулась. Мисочка Нау уже блестела, но я по-прежнему держала ее под струей воды.

– Я буду звонить, – пообещал Нисино. – Каждый вечер.

– Хорошо, – ответила я, по-прежнему стоя спиной к нему.

И он ушел. Даже после его ухода я продолжала намывать кошачью миску. Она стала гладкой и блестящей. Сухая, шершавая поверхность старой керамики теперь блестела ярко и влажно.

Мне удалось отсидеться. Удалось переждать. Я умудрилась не полюбить его. Я его не любила, а потому и не ранила. И он меня не ранил.

Я медленно приняла ванну, накрасила ногти и сделала маску для лица. Я много раз спрашивала себя, насколько сильно волнение в моей душе, но, как оказалось, это и волнением не назовешь – просто легкая рябь.

Я забралась в кровать, закрыла глаза и попыталась уснуть, но сон никак не шел. Я думала о Нау. Мне захотелось устроить ей небольшой пир, и я решила завтра купить ей сашими из тунца.

Стоило мне об этом подумать, как меня накрыла огромная волна. Я ощутила тоску по Нисино. Сжав зубы, я пыталась внушить себе, что не люблю его, что это вовсе не любовь, а лишь небольшая привязанность.

Вскоре я все-таки задремала. Ах да, сегодня телефон Нисино не звонил. Не было ни одного из обычных звонков от разных девушек.

Уже засыпая, я осознала, что он, должно быть, просто выключил телефон. И сразу после этого осознания я погрузилась в глубокий сон, побоявшись, что Нисино уже успел по-настоящему меня полюбить.

А когда же исчезла Нау?

Помнится, в последний раз я видела ее в канун Нового года. Тогда она с аппетитом поглощала остатки скумбрии.

– Нау, – позвала я, и кошка, как обычно, ответила своим странным мяуканьем.

Но на следующий день она не пришла. Я тогда посмеялась – мол, Нау просто решила пропустить денек в честь праздника, однако кошка не пришла ни через неделю, ни даже через месяц.

После ухода Нисино прошло уже три месяца, он звонил все реже, и вот теперь исчезла и Нау.

– Ну что, теперь я осталась и без любимой, и без хорошего друга, – порой бормотала я себе под нос, выходя зимой на балкон.

Я скучала по Нау.

– Скучаю по тебе, Нау, – говорила я вслух, но Нисино не упоминала ни разу.

Ее мисочку я хорошенько отмыла и поставила на нижнюю полку посудного шкафа. Ко мне на балкон приходили другие кошки, но их я уже не кормила. Иногда я ясно вспоминала легкомысленное и вместе с тем нежное выражение лица Нисино.

Чего так боялся Нисино? И почему я сама так боялась полюбить его? Тогда я, кажется, прекрасно все понимала, но сейчас никаких четких ответов не осталось. Я толком не могла вспомнить даже грациозные движения Нау.

Интересно, а Нисино и сейчас где-то далеко упорно старается никого всерьез не любить?.. Все так же разговаривает с девушками приятным голосом и порой пытается за кем-нибудь ухаживать?

«Надо было и впрямь каждый день кормить его разной рыбой. И счастливо прожить с ним всю оставшуюся жизнь», – порой думаю я, но эти мысли задерживаются в голове лишь на краткий миг.

А вот по Нау я действительно скучаю. Без нее здесь слишком одиноко.

– Нау, – порой зову ее я, а потом тихо добавляю: – Нисино…

Но на балконе никого нет – только тусклые лучи зимнего солнца.

С Нисино я познакомилась на встрече кружка экологичной кухни. Заседания этого кружка проводятся два раза в месяц в доме Ямамото. Мероприятие представляет из себя кулинарные курсы, нацеленные на снижение потребления энергоресурсов при готовке.

Я начала посещать эти встречи после того, как увидела их слоган: «Готовь легко и без лишних затрат – сэкономь тридцать тысяч в месяц!»

– По-моему, отличное предложение, – бормотала я, работая в саду: в тот день я все утро занималась прополкой.

Большинству домохозяек понравилась бы идея обрести новые навыки, но лично меня привлекла именно возможность серьезно сэкономить.

«Экономия», «хорошее соотношение цены и качества», «выгодная покупка» – эти слова всегда притягивали меня. Я любила их всегда – и в период «экономического чуда»[17], и в эпоху «мыльного пузыря»[18], и в последовавший за этим кризис. Нет, я не из тех, кто совсем избегает трат, – я приобрела в ипотеку на тридцать лет двухэтажный дом с гаражом, устроила двух своих дочерей в университет и организовала им приличные свадебные церемонии. Более того, я даже организовала перенос части останков покойных предков с кладбища, где похоронены многие поколения членов нашей семьи, но до которого можно добраться только на самолете, в большой поминальный парк в часе езды от дома. В последнее время муж полюбил навещать могилы предков (хотя до совершеннолетия дочерей он увлекался активным отдыхом), и ради того, чтобы в любой момент можно было легко съездить на кладбище, он по трейд-ин сменил свой старенький белый Nissan Sunny, на котором проездил двадцать три года, на красный Nissan Micra. Честно говоря, я не хотела ездить на красной машине, но супруг не отступал. Мы с мужем прожили вместе больше трех десятков лет, однако я не могла даже предположить, что он захочет купить красный автомобиль. Как, однако, непредсказуема жизнь! И это касается даже цветовых предпочтений собственного мужа – не говоря уже о моих взаимоотношениях с Нисино.

Пока я стояла, прислонившись к воротам, и с удовлетворением осматривала результаты своей работы, меня окликнула Кобаяси, проживавшая в трех домах от меня.

Завидев меня, работающую в саду, она всегда говорит:

«Добрый день, Сасаки! Да вы прямо пчелка-труженица!»

Наверняка она за день проводит несколько таких обходов, окликая каждого, кто попадется на глаза. И само собой, мое жилище тоже является частью ее маршрута.

– Добрый день, Сасаки! Да вы прямо пчелка-труженица, – произнесла она свою обычную фразу.

Если бы она поймала меня выходящей за ворота, то наверняка спросила бы:

«Куда это вы направляетесь?»

А если бы я, наоборот, возвращалась домой, то вопрос звучал бы чуть иначе:

«Откуда это вы?»

Не окликать она, конечно, не могла. Эти обращения явно были для нее чем-то вроде обязательного ритуала.

Вот и в этот раз я отозвалась в той же манере:

– Что уж поделать, садик у меня хилый – нужно хотя бы сорняки убрать.

Кобаяси семь с половиной минут непрерывно болтала обо всем на свете – о том, что не состоящие в браке молодые люди не соблюдают правила выноса мусора, о снижении рождаемости, о глобальном потеплении… В последнее время я стала даже фиксировать, сколько минут Кобаяси может вот так говорить сама с собой. Рекорд пока что составлял тринадцать минут двадцать пять секунд, а минимальное время – сорок секунд. И то в тот раз ее разглагольствования прервал внезапный ливень. Видимо, ни одному человеку и впрямь не одолеть силу природы.

В последнее время Кобаяси полюбила рассуждать о молодых людях, не вступающих в брак даже после тридцати, супругах, не желающих заводить детей, и экологии. Свободных молодых людей и бездетные семейные пары она критикует, а экологию превозносит, но те, кого забота об окружающей среде интересует мало, само собой, тут же становятся мишенью для критики. Судя по всему, Кобаяси придерживается философии дуализма. Возможно, в молодости почитывала кого-нибудь вроде Декарта.

– Мусор привлекает столько ворон – прямо не знаешь, что и делать, – посетовала я, когда Кобаяси замолчала, проговорив весь свой семиминутный монолог.

За двадцать пять лет, прожитых здесь, я отлично усвоила, что Кобаяси ужасно сердится, если собеседник не способен заполнить паузу в диалоге. На вопросы, какими бы они ни были, обязательно нужно хоть что-то отвечать. Хотя, конечно, отношения между людьми никакому математическому расчету не поддаются.

В тот день Кобаяси принесла мне информацию о кружке экологичной кухни. Меня обрадовало, что она обошлась без упоминания права молодежи не вступать в брак и не заводить детей. Кобаяси рассказала мне, что в кружке Ямамото образовалось свободное место, и я тут же попросила Кобаяси принять мою заявку на вступление – она как раз занималась вопросами членства в этом объединении.

Нисино сильно выделяется в кружке, большую часть которого составляют дамы чудесного возраста. Так я называю женщин своего поколения. На мой взгляд, это определение больше подходит зрелым и искушенным в жизни дамам, чем юным девушкам, красивым, но пока не слишком знакомым со всеми сложностями взрослого мира, а потому, разумеется, на особые чудеса не способным.

Во-первых, Нисино весьма привлекателен. Во-вторых, подкупает его невинная чистота. В-третьих, он добрый и воспитанный. К тому же Нисино работает в серьезной и надежной фирме.

Все наши дамы чудесного возраста встрепенулись. Разумеется, не стала исключением и я. Как бы так выразиться… Пожалуй, можно сказать, что Нисино был для нас физическим воплощением выгодного приобретения.

– А чем занимается ваша компания? – поинтересовалась Кобаяси, когда первый этап изучения новичка был завершен.

Изучение это состояло в том, что участницы кружка между практическими занятиями буквально засыпали мужчину разнообразными вопросами.

– Что же это ты, вот так средь бела дня сбежал с работы?

Но даже на этот откровенно бестактный вопрос он ответил с безукоризненной вежливостью. Нисино рассказал, что отдел компании, где он сейчас трудится, занимается кастрюлями европейского производства, что в настоящее время, в эпоху моды на экологичность, нужна такая посуда, которая помогает избежать чрезмерного потребления продуктов и необходимости их выбрасывать, и что именно поэтому его и отправили собирать информацию непосредственно на месте событий – прямо там, где готовят экологичную еду.

Поначалу Кобаяси слушала объяснения Нисино с подозрением, но, как только речь зашла про экологичность и избегание лишних затрат, выражение ее лица быстро смягчилось и с каждым словом становилось все более благожелательным. Нисино потом признался, что нарочно говорил таким лекторским тоном – для него такой стиль пояснений, как оказалось, был одним из рабочих инструментов.

Как только Кобаяси проникается новым знакомым, начинается ее обычный ритуал долгой болтовни, но Нисино запросто справился и с этой напастью. Я считаю, что люди без внутреннего стержня не способны вести домашнее хозяйство, и, судя по поведению Нисино, работа в компании учит той же нехитрой мудрости.

Сам Нисино бесхребетностью не страдал. Он не только быстро освоился в нашем кружке, но и уже к третьему своему визиту заручился поддержкой всех наших дам чудесного возраста. Стоило ему зайти в комнату, как к нему слетались участницы кружка. Те же, кто не подбегал, дарили мужчине втрое больше улыбок. А улыбка зрелой дамы чудесного возраста и чисто физически, и метафорически гораздо больше.

Мне сложившаяся ситуация сразу показалась довольно опасной. Все это напоминало одинокого тюленя-самца, за которым следует целая стая самок, так что выглядело сие положение дел не слишком приятно. Но постепенно я все поняла: все наши самки тюленя слетаются к единственному в коллективе самцу по собственной воле. Не могу сказать, что они покорились этому самцу, – слишком уж радостно самки за ним таскаются. Возможно, самого самца такая популярность приводит в настоящее отчаяние, однако оторвать от него распалившихся самок не удастся уже никому – даже самому самцу.

Мой интерес все усиливался. В женских журналах часто пишут, что влюбленная женщина поистине прекрасна, и сейчас я наблюдала это воочию: наши дамы чудесного возраста, увлеченные Нисино, действительно были прекрасны. Даже Кобаяси перестала критиковать до сих пор не вступивших в брак тридцатилетних. Все потому, что самому Нисино уже тридцать семь. И он холост, живет совершенно один в городской квартире и работает в крупной компании. Завидный жених Юкихико Нисино.

– О, Саюри Сасаки, – первым делом произнес Нисино, когда фильм закончился и в зале зажегся свет.

Мужчина сидел в соседнем кресле.

Все еще погруженная в ощущение счастья, окутавшее меня после того, как фильм закончился, я рассеянно посмотрела на Нисино.

Меня удивило, что он знает мое имя. Однако я предпочла скрыть свою радость и вместо этого вдруг поинтересовалась, забыв про всякие манеры, приличествующие чудесному возрасту:

– Нисино, что это ты тут делаешь? А как же работа?

Да уж, не мне обвинять Кобаяси в бестактности…

Нисино на какое-то время задумался, а потом коротко ответил:

– Прогулял.

Со мной он никогда не говорил тем лекторским тоном, какой использовал на встречах кружка экологичной кухни.

– Просто вы, Саюри, не похожи на прочих тетушек из кружка, – пояснил он позже, когда мы зашли выпить кофе.

Считается, что фраза «ты не такая, как другие», способна покорить любую женщину. Ну, по крайней мере, так пишут в соответствующих книжках. Я же всегда думала, что ни за что на это не поведусь. Однако, если учесть, что мне никогда еще такого не говорили, я не могла быть уверена, что подобные слова никак на меня не повлияют.

И вот сейчас я осознала, что и я – всего лишь еще один обычный слабый человек, ибо в тот самый миг, когда Нисино произнес эту избитую фразу, я была готова простить ему абсолютно все. Хотя прощать мне ему было, в общем-то, нечего.

Я простила ему все – его прошлое, его настоящее и даже будущее.

Попивая чай, мы с Нисино обсуждали только что посмотренный фильм. Потом мы перешли на обсуждение кружка экологичной кухни, а в конце немного поговорили о любимых писателях. Среди любимых авторов Нисино оказался один мой любимый писатель и один нелюбимый, но к концу нашего чаепития я поймала себя на мысли, что даже этот нелюбимый писатель уже не вызывает у меня таких негативных чувств. Нисино несколько раз назвал меня по имени.

– А ты ко всем женщинам по имени обращаешься? – поинтересовалась я.

– Пожалуй, пятьдесят на пятьдесят, – ответил Нисино.

Меня эти его слова сильно задели. Нет, я не ожидала, что окажусь единственной, но надеялась, что буду хотя бы одной из немногих. Это ощущение, признаться, удивило меня.

Этот день в целом был полон удивления. Меня удивило, что в мире вообще существуют мужчины, способные так легко проникать в женские сердца. Удивило меня и то, что я подсознательно старалась играть роль соблазнительной женщины постарше. А еще я удивилась тому, что привязанность и ревность возникают, даже если чувства к человеку незначительны.

Вот только были ли мои чувства к Нисино так уж незначительны? Этого я не могу сказать даже сейчас, а уж тогда и тем более не понимала.

Мы с Нисино сами не заметили, как начали регулярно созваниваться.

Если подумать, то почти все наше с ним общение происходило по телефону. Мы общались в первой половине дня, когда я заканчивала со стиркой и уборкой и дом начинал казаться белоснежным. Или вечером, когда я готовилась к ужину, а туман в голове усиливался. Посреди ночи, когда я вставала в туалет, а потом, не в силах снова заснуть, садилась на диван в гостиной и смотрела в пустоту. Нисино всегда точно подгадывал момент для звонка, словно подсматривал в дырку в стене. Именно эта способность Нисино, эти его всегда своевременные звонки, и делали его в моих глазах единственным и неповторимым.

Должно быть, у него отлично развита интуиция: Нисино никогда не звонил, если рядом был муж или когда дочери приходили в гости с внуками. Думаю, дело было в моих собственных желаниях: уверена, если бы я хотела тайком поговорить с Нисино в присутствии мужа, он бы именно в такое время и звонил.

Этот мужчина умел распознавать и исполнять даже те желания женщин, о которых до последнего не подозревают даже они сами, – в этом был весь Нисино. Эта его способность проявлялась в самых незначительных вроде мелочах: он звонил тогда, когда это больше всего нужно, и так часто, как женщина того хочет, утешал ее теми словами, которые она хотела бы услышать, ласкал и сердил ее именно так, как ей того хотелось… И именно потому, что все это – сущие мелочи, ни одному другому мужчине не удается уловить их. А вот для Нисино не было ничего проще. И это ужасно. Причем как для мужчин, так и для женщин.

Люди так устроены – где-то в глубине души совершенство всегда вызывает ненависть.

Нисино довольно часто рассказывал о девушках, с которыми встречается в данный момент. Куда ходили на свидание, что ели, как она его добивалась (а девушки всегда сами ухлестывают за Нисино, порой сами того не замечая, слетаются к нему, как насекомые на свет), каким был секс, как возлюбленная его ругала, и как эти отношения в итоге исчерпали себя.

Судя по всему, отношения у Нисино не длятся больше полугода, а самый короткий роман продлился всего недели две. И причина такой скоротечности вовсе не в том, что новая пассия быстро надоедает Нисино, – в конечном счете девушки всегда сами его бросают.

Любая партнерша начинает постепенно давить на Нисино. И говорят они примерно одно и то же: «Люби меня сильнее», «Вечно ты как будто не здесь», «Ты бессердечный»… Я думаю, их выводит из себя идеальность Нисино. Они ненавидят это неуловимое, ускользающее совершенство.

– А ты когда-нибудь любил настолько, чтобы забыть о спокойном рассуждении? – спросила я как-то у Нисино.

– А ты? Ты сама когда-нибудь любила до такой степени? – в ответ спросил он.

Говорил он тихо. По спине пробежали мурашки. Меня почти никогда не бросает в дрожь посреди разговора, хотя перед звонком это случается довольно часто. Кажется, я уже упоминала, что у Нисино отлично развита интуиция? Так вот у меня тогда тоже интуиция работала неплохо.

– Любила, – ответила я, чуть подумав.

Кого же я тогда вспомнила? В памяти маячил смутный образ, никак не желавший проясняться.

«Кто бы это мог быть?» – не поняла я.

Образ по-прежнему висел перед мысленным взором, хотя и не оформлялся ни во что конкретное. Не уверена, что это не было лицо Нисино. Может, он, а может, нет – точнее никто не скажет. Включая, разумеется, и меня.

В какой-то момент звонки от Нисино прекратились.

В период общения с Нисино я по-прежнему не отказывалась от своего стремления к разумной экономии. Домохозяйки вообще прекрасно умеют разделять разные аспекты своей жизни, так что я по-прежнему участвовала в ежедневном ритуале Кобаяси, тщательно выпалывала сорняки и ни разу не пропустила встречи кружка экологичной кухни. Я готовила и выставляла на стол разные блюда из дайкона и тушеных капустных листьев, рецептами которых даже поделилась с дочерями по факсу. Не знаю, правда, готовили ли они по этим рецептам.

«Что-то давно Нисино не звонил», – подумала я, заметив отсутствие звонков только через неделю.

На самом деле я сразу все поняла, просто не хотела признавать правду. На встречах нашего кружка он тоже не появлялся, хотя раньше тоже никогда их не пропускал (и кто бы знал, какую радость мне доставляло его присутствие!), так что его внезапное исчезновение расстроило всех участниц.

На следующей же встрече мы узнали, что Нисино покинул наш кружок. Я узнала о его уходе вместе со всеми. С того самого момента, как я заметила отсутствие звонков от Нисино, он так ни разу и не позвонил.

О чем Нисино рассказывал во время нашего последнего разговора? Наверняка он говорил о каких-нибудь мелочах – о собаке, которая когда-то у него была, о духах, которыми пользуется его нынешняя возлюбленная, о звуках ночного моря… Потому что так было всегда. Он никогда не рассказывал о действительно важных вещах. Впрочем, действительно важных вещей в нашем мире не так уж и много. Может быть, их вообще нет.

Я страдала по Нисино три месяца. Само собой, это никак не отразилось на моих повседневных делах: я по-прежнему посещала все встречи нашего кружка, аккуратно убирала сорняки во дворе и участвовала в ежедневных ритуалах Кобаяси. Продолжая вести свою скромную жизнь, я все время вспоминала низкий, мягкий голос Нисино.

Как-то раз, когда третий месяц моих страданий уже подходил к концу, я рассеянно остановилась у зоомагазина, расположенного примерно в центре нашего торгового квартала. Нет, я не размышляла о том, какую именно собаку когда-то держал Нисино. Я просто рассеянно наблюдала за собаками в магазине. Дамы чудесного возраста склонны воспринимать мир вокруг гораздо более абстрактно, чем принято считать.

Все так же ни о чем не думая, я зашла в зоомагазин. Там были аквариумы с разными рыбками. Я вспомнила, как моя старшая дочь купила здесь красноухую черепаху. Черепашка, получившая имя Дори, прожила довольно долго.

Рядом с аквариумом с рыбками гуппи стоял аквариум с водорослями. Это была эгагропила. В сосуде были зеленые шары самых разных размеров – от крошечных до довольно больших. Я протянула руку и коснулась поверхности воды. Шары водорослей – и маленькие, и крупные – были совершенно безмолвны. Младшая дочь как-то даже писала про них в сочинении: «Эгагропила растет на дне озера. Неужели им там не одиноко?»

«Неужели им там не одиноко?» – несколько раз мысленно повторила я, глядя на шарики водорослей в аквариуме.

Эти водоросли почему-то напоминали мне Нисино. Мне даже захотелось купить аквариум с ними и поставить в гостиной на память о Нисино, но я вовремя остановилась. Дамы чудесного возраста гораздо более практичны, чем принято считать.

Продолжая любоваться водорослями, я вспоминала голос Нисино. Вспоминала его своенравный характер. Вспоминала о том, какой он милый. Я размышляла обо всем, что связано с Нисино. Напоследок я вспомнила тот самый миг, когда решила простить Нисино абсолютно все. В общем я предавалась воспоминаниям и размышлениям, пока наконец не успокоилась.

Когда мои размышления подошли к концу, я осознала, что закончились и мои страдания. Теперь Нисино превратился в приятное воспоминание. Во всяком случае, мне так показалось. Правда, я прекрасно понимала, что только показалось.

Раз так, то я не позволю ему остаться просто воспоминанием. Да, я передумала.

Если через десять лет я буду еще жива, то я куплю себе эти водоросли. Помещу их в маленький стеклянный аквариум и поставлю в каком-нибудь солнечном месте.

В торговом квартале начали зажигаться фонари. День клонился к закату. А проживу ли я эти десять лет? И буду ли еще помнить голос Нисино?

– Пока, Нисино, – тихо сказала я, помахав рукой аквариуму с водорослями.

Когда я вышла из зоомагазина, торговый квартал был ярко освещен фонарями. Я растворилась в шуме вечерних улиц.

Нисино то и дело вздыхает.

– Через тридцать миллионов лет все это сблизится с туманностью Андромеды, – сказал он и вздохнул.

– Все это – это что? – спросила я, на что Нисино, испустив еще более глубокий вздох, ответил:

– Земля, Солнце, Плутон и даже несколько чуть более далеких звезд и планет.

– Ну сблизимся мы с этой туманностью – и что? Тебя это чем-то не устраивает?

– Будет слишком светло. Ночной темноты больше не будет.

Я посмотрела на Нисино. Его брови были сдвинуты, а лицо хранило самое серьезное выражение.

– А я не вижу ничего плохого в светлых ночах, – тихо сказала я, но Нисино отрицательно покачал головой.

– Я даже не представляю мир без ночной темноты, – произнес он и потянул меня за волосы.

Нисино, похоже, считает это действие проявлением любви. Правда, мне это ни малейшего удовольствия не доставляет.

– Понимаешь, в галактике Андромеды слишком много звезд, – пояснил Нисино. – Так что ночи там нет, только вечный день. Все залито светом, никакой тени.

Он снова вздохнул.

– Получается, там даже пасмурно не бывает? – спросила я.

– Думаю, пасмурные дни там все-таки есть.

– А дождь?

– И дожди, наверное, бывают.

– Это хорошо, – сказала я.

Я люблю дождливую погоду. А еще больше люблю, когда пасмурно. Но Нисино я встретила в знойный ясный день.

Лето подходило к концу. Я подрабатывала на пляже в летнем кафе, которым управляли мои родственники. Работала я там по субботам и воскресеньям, каждую неделю от открытия в июле до закрытия в середине сентября.

В тот год я успешно поступила в университет, в который хотела, но он мне быстро надоел, и вскоре я почти перестала его посещать, так что подрабатывала я отчасти от скуки, однако главная причина была в том, что я просто слишком люблю это место. К слову, подрабатывать в кафе я начала, еще учась в средней школе.

Нисино зашел к нам с какой-то женщиной. Его спутнице, длинноволосой стройной красавице, на вид было немного за тридцать. Самому Нисино было за пятьдесят, так что женщина была заметно моложе него, но и сам он на свои годы не выглядел, а потому разница в возрасте в этой паре не слишком бросалась в глаза.

На Эносиме даже самые шикарные мужчины и женщины, переодеваясь в пляжные одежды, быстро превращаются в таких же местных жителей, которым идут брелоки из ракушек, что продаются в здешних сувенирных лавках, и запеченные моллюски. Такое уж это место – Эносима.

Но спутница Нисино была другой. На ее тонкой лодыжке красовался золотистый ножной браслет, а ногти на ногах были выкрашены в глубокий цвет морской волны. Она не походила на жителей и гостей острова – все в ней как будто принадлежало совсем иному месту, весьма далекому от Эносимы с ее шумной пляжной атмосферой. Эта женщина могла бы жить, например, на далеком безымянном южном острове, на побережье которого не встретишь ни единой живой души. Где-то, где темный лес подступает к самой кромке белого песчаного пляжа.

Уже позже я спросила Нисино о его спутнице, и он ответил так:

– Она, знаешь, всегда словно парит в воздухе. Словно ни с кем и ни с чем не связана.

– А почему вы расстались? Она ведь такая красивая…

– Я просто влюбился в тебя, – со смешком ответил Нисино.

– А ты всегда сразу разрываешь отношения с девушкой, если влюбился в другую? – громко спросила я.

Нисино округлил глаза и уставился на меня. «Вроде молодая, а такая старомодная», – говорил его взгляд.

Немного подумав, мужчина ответил на мой вопрос:

– Нет, сразу я никого не бросаю.

– То есть изменяешь, да?

– Хотелось бы, но девушки такого не прощают.

– Ну и что в итоге?

– Все кончается тем, что меня бросают. Обе сразу.

После того как девушка каким-то образом узнает об измене, недели две проходит в неопределенности. Где-то через месяц одна из девушек решительно уходит от неверного партнера. Оставшаяся наслаждается своей победой, в среднем месяца три, но на четвертый месяц, когда ликование стихает и возвращается трезвое мышление, она начинает ругать Нисино за измену. На пятый месяц к напоминаниям о романе на стороне присоединяются обвинения в невыносимом характере и полной неспособности хранить верность. А на шестой месяц девушка наконец уходит, заявляя, что все еще любит его, но доверять больше не может, а потому эти отношения не приносят ей ничего, кроме боли.

– В общем, принятие окончательного решения занимает примерно полгода, – засмеялся Нисино. – Практически закон природы. И почему только девушки всегда реагируют одинаково?.. Причем любые – худые и полные, мягкосердечные и более жесткие, красивые и с более необычной внешностью, любительницы рыбы и те, что едят одни только стейки… Абсолютно все.

Нисино озадаченно наклонил голову.

Честно говоря, мне хотелось сделать то же самое: я никак не могла понять, почему взрослый мужчина за пятьдесят только и думает, что о девушках, как подросток.

– Ты серьезно думаешь, что все девушки одинаковые? – спросила я.

– А что, нет? – расслабленно отреагировал он. – По крайней мере, все знакомые мне девушки в конце вели себя одинаково.

На какой-то миг я подумала, что ему просто попадались какие-то скучные партнерши, но мне все-таки не хотелось ругать девушек, которых я даже никогда не видела. На самом же деле действительно неинтересных девушек не так уж и много. Ну, как минимум они встречаются куда реже не достойных внимания парней. Я могла бы сказать это вслух, но не стала – я была уверена, что Нисино будет надо мной смеяться или вообще скажет, что я сторонница матриархата.

– Ты злишься? – спросил мужчина.

Видимо, его насторожило мое молчание.

– Мне кажется, ты не такая, как они, – продолжил он.

«Какое банальное выражение, – подумалось мне. – Может, Нисино – брачный аферист, а?»

– Ты не такая, как другие девушки, с которыми я встречался до сих пор, – с улыбкой сказал Нисино и поцеловал меня.

Я оставалась неподвижной и даже не закрывала глаза.

Наверняка я кажусь Нисино не такой, как другие девушки, только потому, что не испытываю к нему никаких особых чувств. Я в целом еще ни разу ни одного парня не любила. Мне, конечно, нравится выпивать с парнями, ходить с ними в кино и общаться, но еще ни разу не было такого, чтобы я как-то особенно привязывалась к кому-то из них и тем более чтобы не могла его забыть. Мне уже восемнадцать, а я ни разу не влюблялась.

С Нисино мы познакомились в том самом прибрежном кафе. Через неделю после того, как он приехал на остров с коротко стриженой красавицей, мужчина снова пришел в наше заведение. Теперь он был один.

– А нет ли где поблизости хорошего бара? – обратился тогда ко мне Нисино.

Я тогда подумала, что этому мужчине здесь как будто не место.

– Здесь недалеко, в противоположную от станции сторону, – ответила я.

– А во сколько кончается твоя смена? – спросил он.

Я промолчала. Незачем раскрывать эту информацию незнакомцу. Я уже развернулась было, намереваясь уйти вглубь помещения, когда Нисино мягким голосом произнес из-за моего плеча:

– Прошу прощения. Прошу прощения за мою бестактность.

«Сразу видно мудрого взрослого человека», – подумала тогда я, и Нисино кивнул, когда я позже рассказала ему об этой мысли.

– С возрастом начинаешь понимать, что вежливость и благоразумие – совсем не пустые слова. А еще понимаешь, что никакая вежливость не спасет от разрушения отношений. В общем, сложные мы, люди, существа, – сказал тогда он со вздохом.

Правда, я сильно сомневаюсь, что сам Нисино ведет себя вежливо и благоразумно с другими людьми, особенно – с девушками. Сама я, пожалуй, не видела от него ни особой воспитанности, ни каких-то разумных действий.

– А у тебя, смотрю, парень появился, – заметила Кикуми, когда мы с Нисино общались уже некоторое время.

– Да нет, – отмахнулась я, но Кикуми пристально посмотрела на мою шею.

– Да ладно? А почему же ты тогда дома не появляешься? А что за мужчина тогда тебе звонит? И ведь даже имени не называет, только и говорит, что «Это я»! Почему от тебя иногда пахнет одеколоном, если ты им обычно не пользуешься? – засыпала меня вопросами подруга.

– Ты как будто парня за измену ругаешь, – заметила я.

Кикуми прищурилась.

– Ну так как он? – спросила она, заглядывая мне в глаза.

– Да так…

– Какой он хоть? А у него машина есть? Или мотоцикл?

– Думаю, нет.

– Ну, он хоть добрый?

– Вполне.

– А свидания? Куда ходите?

– К нему обычно.

– И где же он живет?

– В Тайто[19].

Кикуми хмыкнула.

– Ого. А он, смотрю, крепко стоит на ногах, – сказала она, прихлебывая чай.

Мы с Кикуми познакомились, когда поступали в университет. Она сидела на соседнем месте: поступили мы на одну и ту же кафедру, да и наши фамилии, Касахара и Касэ, в списке стояли рядом.

Кикуми тоже на пары толком не ходит. Сама она живет с родителями, а потому частенько наведывается ко мне в гости.

– Останусь дома – родители покоя не дадут, так что пусть себе думают, что я в универ хожу. Да и про то, что я у тебя сижу, они не знают, – сказала она, снова прихлебывая чай.

А еще Кикуми не интересуют парни. Об этом она рассказала, когда пришла ко мне в гости во второй раз.

– Правда, я и сама осознала это только с полгода назад, и сейчас я ни с кем не встречаюсь, – сказала она, а потом продолжила: – Я просто подумала, а вдруг и тебе тоже парни не слишком нужны.

– Не думаю, – подумав, сказала я. – Я ни разу не влюблялась ни в парней, ни в девушек, так что сама не знаю, какая у меня ориентация, но, думаю, я все-таки гетеросексуальна. Хотя и особых оснований для этого нет.

Кикуми рассмеялась.

– Какая ты, Ай, педантичная… Небось и учишься хорошо?

– А то! К тому же мне нравится учиться. У меня даже как-то раз были пятерки по всем предметам!

– Ничего себе! – тихо воскликнула Кикуми. – То есть ты еще и спортивная, и к музыке талант есть… Ну ты даешь!

На одни пятерки я закончила первый семестр в седьмом классе. По музыке не было никакого практического тестирования, а на физкультуре весь семестр был настольный теннис. Музыкального слуха у меня нет и в помине, да и спортивными способностями похвастаться не могу, но в настольный теннис я играю очень прилично. У тех родственников, что держат кафешку на Эносиме, есть гостиница, а в ней – старый стол для пинг-понга, так что я с начальной школы постоянно играла со старшими двоюродными братьями. Разумеется, мне больше ни разу не удавалось закончить семестр на одни пятерки.

– В любом случае будь внимательна к своему парню, – сказала Кикуми с совершенно серьезным видом. – Ты только притворяешься внимательной, а сама вечно думаешь не о том.

– Хорошо, постараюсь быть повнимательнее, – пообещала я, думая о том, насколько же представления Кикуми о моем возлюбленном расходятся с реальностью.

Когда я рассказала Нисино об этом нашем разговоре, он обрадовался. Даже сильнее, чем я предполагала.

– Знаешь, со мной в последнее время что-то не так, но вот что именно… – сказал он.

Мы лежали в его постели. Нисино сказал, что мы подходим друг другу в телесном плане.

– Я занимался любовью со множеством разных женщин, но ты лучшая, Ай, – заявил мужчина. – И не надо думать, что я это всем говорю. Понимаешь, после этой фразы любая девушка начинает задумываться о моих предыдущих партнершах… Не могу же я всем подряд говорить такие страшные слова!

По его тону нельзя было понять, хвастается он или скромничает.

Я хмыкнула. Сама я не знала, как охарактеризовать секс с ним. Не то чтобы я никогда ни с кем не спала, но образцов для оценки все-таки недостаточно.

– Ай, ты любишь меня? – спросил Нисино, касаясь губами моего горла.

– Люблю, – мгновенно ответила я.

Если бы я хоть немного задумалась, я едва ли смогла бы дать такой четкий ответ, а Нисино научил меня, что во время секса нельзя говорить расплывчато.

– Понимаешь, – пояснил он как-то, – в моем возрасте очень важен настрой. Потеряешь настрой – и все, конец, все усилия пойдут прахом. И второго шанса не будет.

Я сначала не поняла, о чем это он. А что поделать, если я знаю только парней примерно своего возраста… Поэтому о том, что речь шла о сексуальном возбуждении, я догадалась далеко не сразу. И это открытие меня здорово ошарашило – до сих пор я думала, что парни всегда возбуждены и могут заниматься сексом когда угодно, даже когда сами этого не хотят.

– А ты довольно честный, – восхищенно заметила я.

– Честность, знаешь ли, не менее важна, чем вежливость и благоразумие, – сказал Нисино, придерживаясь своей обычной точки зрения.

Честно говоря, я не знаю, что Нисино во мне нашел. Не представляю, зачем ему, взрослому мужчине, толком не сформировавшаяся девчонка? Может, ему как раз такие и нравятся?..

Как-то раз я предалась этим размышлениям вслух, и Нисино, немного подумав, покачал головой.

– Ты более зрелая, чем любая взрослая женщина, и при этом – ты чище любой невинной девицы, – сказал он.

– И как тебе только в голову такое пришло! – ошарашенно отреагировала я.

Нисино заключил меня в объятья. Какое-то время он просто лежал, крепко обнимая меня.

Мне всегда кажется, что он придумал себе какую-то другую версию меня. Приятную для него, но не имеющую ничего общего со мной настоящей.

Наверное, он возразил бы – мол, я не настолько большой мечтатель. Поэтому он, несмотря на возраст, до сих пор не женился, да и особенно ярких историй любви у него не было. Но мне все равно кажется, что Нисино любит помечтать. Хотя я и не знаю, о чем именно.

Мы с Нисино провели в постели всю вторую половину дня. Ради встреч со мной он сбегает с работы.

– Не могу ждать до ночи, – частенько говорит мне он. – Мне так хочется увидеть тебя, ощутить щекой твое дыхание, услышать твой голос… – шепчет Нисино мне на ухо. – Может, со мной что-то не так? – продолжает он.

– Ай, ты любишь меня? – снова задал он свой недавний вопрос.

– Люблю, – немедленно дала я все тот же ответ.

Нисино сдвинул брови. После нескольких ритмичных движений наше соитие завершилось – мой зрелый партнер умело эякулировал мне на живот. Я много раз просила использовать презерватив, но Нисино к моим просьбам не прислушался. Вместо этого он обещал не заниматься со мной любовью в дни овуляции и свое обещание выполнил – в эти дни он ко мне даже не приставал.

– И о чем он только думает! – возмутилась Кикуми, когда я немного рассказала ей о наших с Нисино нынешних отношениях и его привязанности ко мне. – Уволят ведь за столько прогулов!

– Ну, уволить-то его некому – у него своя маленькая фирма, – ответила я.

Кикуми удивленно распахнула глаза:

– Да кто он вообще такой?..

Подруга забросала меня вопросами, выпытывая подробности о Нисино, и в итоге мне пришлось пообещать, что я их познакомлю. Выполнять это обещание мне очень не хотелось: пока о наших с Нисино отношениях никто не знал, я могла считать их чем-то иллюзорным, неуловимым, как летнее марево. И мне нравилась такая мимолетная связь. Но если мы вдвоем встретимся с кем-то третьим, то наши отношения получат внешнее подтверждение – и тогда мимолетная связь превратится в нечто вроде пришпиленного канцелярской кнопкой документа, обязывающего однажды расплатиться по счетам.

В день обещанной встречи Кикуми надела туфли на очень высоком каблуке. В этих туфлях она была даже выше Нисино. Украшений на ней тоже было вдвое больше обычного, да и накрасилась она очень сильно, так что весь ее вид напоминал мне скорее образ для какого-нибудь фестиваля.

Кикуми пристально посмотрела на Нисино. Он в ответ посмотрел ей прямо в глаза. Я рассеянно примостилась сбоку, почему-то вспоминая эрекцию Нисино.

Мы пошли в кафе, которое порекомендовала Кикуми. Она сразу же заказала себе кофе, а потому мы тоже последовали ее примеру. Кофе был очень вкусным. В кафе через оконные стекла проникало много солнечного света. На нашем столике стоял хрустальный стакан с двумя белыми тюльпанами.

Поначалу мы хранили безмолвие. Кикуми заказала еще кофе. Вслед за ней добавки попросили и мы с Нисино. Мужчина смеялся. Лицо его оставалось серьезным, но откуда-то из-под кожи, казалось, прорывалось хихикание. Мне же хотелось плакать – вся эта ситуация казалась слишком глупой. Мы с Кикуми не прожили еще и половины жизни Нисино. Мало того, я даже не слишком его люблю… Наверное.

– Есть не хотите? – наконец спросил Нисино, нарушая затянувшееся молчание.

Пока мы молча сидели, никак друг с другом не взаимодействуя, солнце начало клониться к закату.

– Хочу, – быстро сказала я, хотя особого голода не ощущала.

– Есть я не хочу, а вот выпить не отказалась бы, – медленно произнесла Кикуми.

Ее красивые губы влажно блестели жемчужно-розовым.

– Скажите, а чем вас так привлекла Ай? – спросила Кикуми, словно продолжая давно идущий разговор.

– Мне бы самому кто объяснил, – тихо ответил Нисино так же естественно. – Кажется, я еще ни разу в жизни не совершал таких эксцентричных поступков.

Для эксцентричного человека мужчина был слишком рассудителен. Кикуми пристально смотрела на него. Нисино ответил ей точно таким же взглядом. Сейчас они напоминали мне сильно влюбленную пару.

Я допила остатки кофе. Напитка в стакане было совсем немного, но я пила медленно, растягивая каждый глоток. Со стороны стойки доносилось какое-то гудение. Должно быть, это работала кофемолка. В этот момент мне совершенно искренне захотелось полюбить Нисино. Мне хотелось любить его так же, как он меня. Но все-таки я его не любила. На фоне продолжала жужжать электрическая кофемолка.

– Слушай, а давай умрем вместе? – сказал Нисино.

Когда он впервые произнес эти слова? Помнится, тогда я как раз думала, что скоро снова нужно ехать на Эносиму, – получается, с момента нашей первой встречи прошло около года. На пары я почти не ходила, но оценки у меня не упали – я постаралась набрать таких предметов, на оценки по которым больше влияют рефераты и экзамены, чем посещаемость. Я получила много пятерок – учиться я все-таки всегда любила. Мне исполнилось двадцать. Я по-прежнему почти не ходила в университет, а с Нисино встречалась три раза в неделю.

– Если я буду столько прогуливать, мой бизнес точно рухнет.

Так наши встречи сократились до двух дней в неделю – в воскресенье и одна ночевка в какой-нибудь из будних дней.

– Главе компании, знаешь ли, и в субботу не отдохнуть, – скучающим тоном говорил Нисино. – Знал бы, что так будет, – вообще не стал бы свое дело открывать! Нашел бы себе какую-нибудь работу полегче и проводил побольше времени с тобой, – продолжил он почти серьезным тоном.

– С июля начинаю работать на Эносиме, так что по воскресеньям мы больше видеться не сможем, – предупредила я.

– Только не это! – закричал Нисино, переменившись в лице, но буквально в следующую секунду на его лице появилось замешательство – кажется, собственный крик смутил его. – Кажется, со мной что-то не так, – произнес он довольно часто слетающую с его губ фразу. – Я ведь никогда раньше не влюблялся по-настоящему, – продолжил он тихо, а потом с легкой улыбкой добавил: – Хотя я и не знаю, как это – по-настоящему.

Я обожаю его улыбку – тогда маска правильности спадает, и Нисино начинает казаться каким-то беззащитным.

– Нет уж, умирать вместе с тобой я не собираюсь, – ответила я на его странное предложение.

– Но я не хочу оставлять тебя одну…

– Со своими проблемами я как-нибудь сама разберусь. Да и вообще, что еще за выражение такое – «не хочу оставлять»…

– Не хочу, чтобы ты занималась сексом с кем-то другим.

– Для этого мне не надо ждать твоей смерти – при желании я могу переспать с другим когда угодно, – рефлекторно ответила я и тут же зажала рот рукой, осознав, какие жестокие вещи говорю.

Я вообще ужасно не люблю, когда с людьми поступают плохо, а потому и сама так не делаю, и другим не позволяю.

Лицо Нисино снова приняло растерянное выражение.

– И правда, что же я такое несу… Ну как девчонка, честное слово, – вздохнул он.

– Слушай, а давай займемся любовью прямо сейчас? – вдруг предложил мужчина и, не дожидаясь моего ответа, сразу перешел к делу, так что за этой фразой последовал грубый секс.

Мне понравилось. А еще я подумала, что, возможно, люблю я не столько самого Нисино, сколько секс с ним. Но ведь и секс с ним тоже связан с самим Нисино, а значит… Нет, не думать. Я поспешно оборвала эти мысли. Настрой сбивать нельзя.

Нисино закончил наше соитие так же грубо и стремительно, как начал. Лежа в кровати, мы потрогали животы друг друга. У Нисино он был мягкий, а у меня – твердый.

– Слушай, а давай умрем вместе? – снова предложил он.

Он сказал это так легко, что я прислушалась, проверяя, не мелькают ли в его голосе нотки безумия. Нисино все с той же легкостью повторил свое странное предложение еще несколько раз.

Нисино и Кикуми приехали ко мне на Эносиму в конце августа. В тот день я с самого утра крутилась как белка в колесе.

«Как белка в колесе». Какое странное выражение…

– Ну ведь правда же – как белка в колесе, – раза три пробормотала я себе под нос.

Я высказала свои мысли и Нисино с Кикуми. Они только рассмеялись, попивая саке.

Нисино и Кикуми поставили на пляже большой зонт. Мужчина все время валялся на песке, а вот Кикуми иногда ходила окунуться в море. Я же, крутясь как белка в колесе, не могла даже улучить минутку, чтобы присоединиться к их отдыху.

К вечеру волнение на море усилилось, поток посетителей наконец начал иссякать, и только сейчас я впервые за день смогла расслабленно опуститься на стул, любуясь морем. Несмотря на то что приближался сезон медуз, народу в кафе было довольно много.

Большинство туристов в море не заходили, предпочитая рассеянно сидеть под большим пляжным зонтом.

– Им просто жалко, – сказал той ночью Нисино. – Жалко расставаться с летом.

Переведя взгляд с моря на песчаный пляж, я обнаружила Нисино и Кикуми лежащими вместе под зонтом. У Кикуми очень длинные ноги. Кстати, она, кажется, недавно влюбилась. По словам Кикуми, этот человек работает в офисе и старше неё на три года.

– Я просто без ума от любви, – призналась подруга, сидя у меня в комнате и попивая ячменный чай. А потом она продолжила: – Все-таки здорово это – любить кого-нибудь! Я поначалу думала, что вы с Нисино смотритесь как-то странно, но теперь, кажется, начала вас понимать. – Последнее предложение Кикуми произнесла как будто скороговоркой. – Когда любишь, возраст, характер и странные привычки возлюбленного вообще перестают волновать…

Губы Кикуми блестели нежно-розовым.

Нисино и Кикуми выглядели как очень привязанные друг к другу отец и дочь.

– Что-то я совсем расслабился, – сказал той ночью Нисино. – Совсем расслабился, да… Кикуми – такая хорошая девочка… Кажется, тебя окружает совсем другой, очень приятный мир, – проникновенно произнес он. – Ну а если учесть, что свой мир мы создаем сами, получается, что и ты такая же хорошая.

Мужчина нежно потянул мои волосы.

– Да если бы, – довольно грубо ответила я.

«А он какой-то тяжелый», – подумалось мне.

Кажется, я начала уставать от Нисино. Впрочем, очень может быть, что всему виной занятость на подработке в кафе.

Вскоре я закрыла глаза и провалилась в полудрему. Я чувствовала, что лежащий рядом Нисино не спит, а наблюдает за мной, опершись на локоть. Я повернулась на другой бок, но мужчина по-прежнему пристально смотрел на мое лицо, теперь повернутое в профиль.

– Ты, наверное, сумасшедший, – сказала я вслух и тут же почувствовала полную уверенность в правильности своего вывода.

Разумеется, в каждом из нас есть толика безумия – гораздо больше пугают те, у кого такой чудинки нет. Но Нисино совершенно точно ненормален.

– Так я тебя давно предупреждал, – рассмеялся мужчина.

Я демонстративно посмотрела в сторону запертой двери. Нисино начал закрывать меня в квартире на замок в конце осени – сказал, что не хочет, чтобы я сбежала.

– Ты можешь сбежать в любой момент – ключ вот в этом шкафу, в верхнем ящике, ты до него вполне достанешь, – пояснил он.

– Зачем ты это делаешь? – спросила я.

Нисино опустил глаза.

– Возможно, чтобы ты меня разлюбила, – коротко сказал он, немного помолчав.

Вот поэтому я проводила в его квартире большую часть времени – читала книжки, занималась, слушала радио, болтала по телефону с Кикуми. Я могла освободиться из своего «плена» в любой момент, но у меня почему-то не возникало такого желания. Возможно, мне казалось, что мое освобождение сразу же подтвердит безумие Нисино. Пока мы оба участвуем в этом действе, все происходящее может оставаться просто нашим общим секретом. Если же один из нас выйдет из игры – получится обычное проявление безумия.

– Ну безумие – и пусть, – сказала по телефону Кикуми. – Любовь всегда до какой-то степени наполнена безумием.

Подруга думала, что мы просто начали жить вместе.

– Вот бы и мне когда-нибудь так же с кем-то жить, – мечтательно пробормотала она.

Нисино стал очень нежным. В последнее время мы даже сексом почти не занимались.

– Мы что, как в романе «Коллекционер»? – как-то раз спросила я.

– Да нет, я вообще коллекционированием не увлекаюсь, – просто ответил Нисино.

А потом он снял с меня одежду и медленно провел рукой по моей груди, спине, по ногам. На мне не было нижнего белья – в квартире Нисино всегда поддерживается идеальная температура воздуха.

– Я, пожалуй, пойду домой.

Не знаю, сколько уже раз я порывалась это сказать. Но так ни разу и не сказала. Мне казалось, что уйти я могу в любой момент.

– Люблю тебя, – тихо сказал Нисино. – Оказывается, любить так просто… И почему я до сих пор ни разу по-настоящему не любил?..

А потом он крепко обнял меня, совершенно обнаженную.

Я же Нисино не любила. Он мне, возможно, даже и не нравился. Я порой представляла себе, что будет, когда он умрет, но в моих глазах не было ни слезинки. Я просто думала, что это однажды все равно произойдет, – и все.

Нисино обнимал меня все крепче. Он плакал.

«Чего это он?» – рассеянно подумала я.

Завтра. Завтра я наконец уйду отсюда. Правда, я даже не знала, в который уже раз я принимала это решение. Зато точно знала, что никуда я завтра на самом деле не пойду. Я просто неподвижно лежала в квартире Нисино, как впавший в зимнюю спячку жучок.

Но всему однажды приходит конец.

– Виноград, – сказал Нисино.

Я лежала с температурой. Заразилась от Нисино – он простудился и несколько дней кашлял, но был вполне бодр и каждый день исправно ходил на работу. А я вот слегла.

– Я сделаю тебе виноградный сок, – сказал мужчина и вышел, заперев дверь на ключ.

– Говорят, что при простуде хороши консервированные персики или яблочное пюре, – радостно рассказывал он, – но у нас на родине другой обычай – у нас давали виноград.

Слово «обычай» меня почему-то рассмешило. Я засмеялась, но тут же закашлялась. Сильно болело горло.

– Надо почистить виноград, вытащить косточки и пропустить ягоды через соковыжималку. Правда, раньше соковыжималок не было, так что приходилось выжимать вручную, через марлю. Конечно, вряд ли виноградный сок помогает от кашля… Но при температуре помогает отлично! Хотя насчет кашля сомневаюсь, – тараторил он, закрывая дверь.

Лежа в полусне, я представляла себе виноград. Воображение рисовало крупные темно-фиолетовые ягоды. Там, где я выросла, в саду был виноград – летом к нему слетались жуки-бронзовки. Ягоды были еще незрелые, зеленоватые, но жуки все равно безжалостно пожирали их. До конца лета доживали лишь несколько гроздей. Виноград у нас рос мелкий, кислый и с кучей косточек.

Я вдруг подумала, что, быть может, на самом деле я все-таки люблю Нисино, но в следующий же миг я решила, что, должно быть, во всем виновата простуда. Я лежала в полудреме, как вдруг зазвонил телефон.

На звонки я не отвечала, так что вскоре включился автоответчик и звонящий услышал стандартное сообщение, произнесенное механическим женским голосом: «Сейчас меня нет дома». Мне нравился голос его автоответчика. Пока я слушала автоответчик, поверх женского голоса послышался голос Нисино.

– Ай, – повторил он несколько раз.

Я, пошатываясь, поднялась и подошла к телефону.

– Ай, это ты? – спросил Нисино.

– Я.

– Прости, я знаю, что у тебя температура, но…

– Что такое?

– Я в аварию попал.

– Что?!

– Возможно, я не выживу.

Голос его звучал так же радостно, как тогда, когда он недавно вышел из дома. Я подумала, что он пошутил.

– Ай, а ты так меня и не полюбила, да?

Его голос на том конце провода звучал все так же весело.

– Ничего подобного! – мгновенно, не думая, ответила я.

Привычка…

– Да ладно тебе. Я и сам все прекрасно понимаю – в этом мы с тобой похожи.

Я что-то неразборчиво простонала, а потом сказала:

– Между прочим, я все еще жду свой виноград.

Я хотела было положить трубку, но Нисино остановил меня.

– Подожди, – сказал он. – Знаешь, я и правда хотел, чтобы мы умерли вместе, но что уж поделаешь, если не получится… Наверное, моя жизнь и впрямь была совершенно бессмысленной.

Я услышала короткий сигнал – собеседник положил трубку. Откуда-то доносился вой сирены скорой помощи. Так и не поняв, что происходит, я свалилась обратно на кровать.

Я почувствовала, как резко поднялась температура. Блуждая где-то между сном и явью, я была уверена, что Нисино умер. Почему-то я в этом нисколько не сомневалась.

– А я так хотела поесть винограда, – пробормотала я, погружаясь в неглубокий, но липкий, привязчивый сон.

Моей последней мыслью было: «Хорошо, что я сегодня свободна».

Похороны были очень пышные. Пришло много его клиентов, и мне пришлось довольно долго ждать своей очереди, чтобы тоже зажечь благовония. Среди пришедших то и дело мелькали какие-то странные женщины, совсем не похожие на его клиенток.

Была и та женщина, с которой Нисино когда-то приезжал на Эносиму. На ее красивой тонкой лодыжке, как и тогда, красовался золотистый ножной браслет.

– Ай, верно? – окликнула меня женщина с острова, когда я после церемонии рассеянно стояла за храмом, вздыхая. Морщин на ее лице стало немного больше, но от этого она не потеряла прежней красоты.

– Вот его и не стало, – легко сказала женщина.

– Вы знали обо мне? – спросила я, на что она кивнула.

– Он иногда рассказывал про тебя.

– И часто вы виделись?

– Примерно раз в месяц.

«Типичный Нисино», – подумала я, улыбнувшись. Меня держал взаперти, а сам встречался с бывшей!

– Ты не подумай, мы просто обедали вместе, – с улыбкой сказала женщина с острова, а потом продолжила, заглянув мне в глаза: – А ты так до самого конца его и не полюбила, так?

Ничто не обязывало меня отвечать на довольно бестактный вопрос незнакомки, но мне эта женщина почему-то нравилась. Уж не знаю почему.

– Наверное, – медленно ответила я.

– И поделом, – пробормотала женщина. Я промолчала. Незнакомка продолжила: – Но вообще-то это ты зря.

– Что? – не поняла я. – О чем это вы?

– Любить Нисино тяжело и бессмысленно, но временами довольно весело, так что оно того стоило, – сказала женщина и громко рассмеялась.

Смех у нее оказался чистый и звонкий. Вот только мне смеяться не хотелось. Я стояла и без тени улыбки думала о винограде.

Интересно, какой именно виноград собирался купить Нисино. Фиолетовый? Зеленый? Или какой-нибудь мелкий? Мне хотелось, чтобы он с ложечки напоил меня холодным виноградным соком.

Я мысленно позвала его. Еще раз и еще. А потом, все так же только мысленно, обратилась к нему:

«Я так и не смогла полюбить тебя. Прости».

Под ухом раздался вздох Нисино, но, конечно, он мне только послышался.

– Говорят, через тридцать миллионов лет здесь не будет ночи, – сказала я вслух.

Женщина с Эносимы вздрогнула от неожиданности.

– Что, правда? – произнесла она, затем повернулась ко мне спиной и зашагала прочь.

– Правда, – ответила я, обращаясь к ее удаляющейся спине.

Все верно. Через тридцать миллионов лет здесь не будет ночной тьмы. И что же мне тогда делать? Что же делать?..

Мне захотелось рассказать о Нисино.

Он был странным мальчиком. Такие, как он, мне не встречались ни до, ни после знакомства с ним. Я думала, что таких полно, но ошибалась. Нисино как-то говорил мне, что скучает, а вот теперь уже я скучаю по нему. Где он сейчас, чем занят? Жив ли он вообще? Может, его уже и нет, но его образ накрепко запечатлелся в моей памяти.

Юкихико Нисино. Восемнадцать лет (на момент описываемых событий). Достижений и нареканий не имеет. Особых навыков не имеет. Здоров. На момент описываемых событий увлекался осмотром бетонных труб.

– Ты случайно не Нодзоми Мисоно? – с такими словами впервые обратился ко мне Нисино.

Услышав доносящийся откуда-то сверху голос, я приоткрыла глаза. Третью пару отменили, поэтому я дремала на газоне в университетском дворе. Для себя я выбрала местечко в тени жасминовых кустов. Сейчас на них как раз распустилось множество бледно-желтых цветочков, и, казалось, достаточно лишь посидеть рядом, чтобы их приятный аромат попал и на твою одежду.

– Она самая. А ты кто? – ответила я, приподнявшись.

– Меня зовут Юкихико Нисино. Я первокурсник с экономического факультета.

– Понятно, – сказала я, пристально глядя на парня.

Его отливающие каштановым волосы были аккуратно подстрижены и нигде не торчали. Он был одет в джинсы и белую футболку, поверх которой носил хлопчатобумажную рубашку.

Я не могла припомнить, чтобы видела его раньше. Я знала лишь двоих парней с его факультета, но оба они учились на третьем курсе.

– Я не какой-нибудь подозрительный тип, – заверил Нисино, широко раскрыв глаза.

– Тебе не кажется, что сама эта фраза звучит максимально подозрительно? – со смехом спросила я, на что парень тоже улыбнулся.

– Мы в одной старшей школе учились.

– Понятно, – кивнула я.

В старших классах я была председателем школьного совета. Тогда девочки редко занимали этот пост, так что даже сейчас, через три года после выпуска, в родном городе меня окликают ученики нашей школы – как знакомые, так и те, кого я никогда не видела.

– Ну и?

В родном городе я была кем-то вроде локальной знаменитости, но здесь, в столичном университете, я стала лишь одной из множества студентов. Да и свою школьную должность я получила, решив поучаствовать в выборах из чистого любопытства. Но в итоге я получила неслыханно большое количество голосов: в то время и в той местности пол еще имел значение. Вот так я и стала школьной знаменитостью.

Только в университете я наконец освободилась от этого дискомфорта. Именно ради этого я тщательно выбирала не слишком престижный и известный в наших краях вуз. И мне повезло – до сих пор я не встречала никого из своих школьных знакомых.

– Простите за такой бестактный вопрос, но… А это правда, что вы готовы переспать с кем угодно? – спросил Нисино, снова широко распахнув глаза.

Тогда я еще не знала, что у Нисино есть привычка широко раскрывать глаза, когда он спрашивает совершенно серьезно.

– Вопрос и правда бестактный. А еще – тебя мама не учила, что глазеть невежливо? – возмутилась я и со всей силы ударила его по ноге твердым корешком сборника задач по термодинамике.

Нисино вскрикнул от боли и опустился на корточки. Жасминовые кусты вздрогнули, и несколько цветков упали на землю. Я медленно встала, отряхнула одежду от прицепившихся травинок и ушла, не удостоив парня даже взглядом.

Следующая наша встреча произошла примерно через месяц.

Нисино вместе с какой-то девушкой шел в сторону корпуса филологического факультета.

«Надеюсь, она не из нашего универа», – подумала я.

Она была милая. Нет, конечно, у нас тоже хватает своих милашек. Только вот их привлекательность такая же средняя, как и весь наш университет.

Спутница же Нисино была совсем не средней. Ее изысканная красота намного превосходила всех наших студенток. Ее красота была слишком яркой, слишком заметной.

Наверняка она уже очень давно пользуется своей красотой: несмотря на милую внешность, ни малейшей нерешительности в ней не чувствовалось.

– Привет, – приветственно поднял руку Нисино.

– Привет, – ответила я.

Разумеется, связываться с таким беспардонным парнем мне не хотелось, но мне стало интересно, как это он смог заставить такую изысканную красавицу пойти за ним в кампус другого университета.

– Добрый день, – наклонила голову спутница Нисино.

Сам парень был так спокоен, словно он уже несколько лет женат на этой красавице.

– Твоя девушка? – спросила я.

– Ага, – совершенно спокойно ответил он и продолжил: – Каноко, солнышко, познакомьтесь.

– Не надо называть меня солнышком, – сказала она Нисино с какой-то жалостью в красивом голосе, а потом вежливо улыбнулась мне.

Я подумала, что это полный провал. Мне надо было проигнорировать его и поскорее уйти оттуда.

– Мисоно, – представилась я и тут же развернулась, намереваясь уйти. – До свидания.

Нисино оставался таким же спокойным.

– А, – вдруг сказала Каноко.

Я, не оборачиваясь, взглянула на нее краем глаза.

Каноко выглядела растерянной. К собственному удивлению, я поймала себя на мысли, что она явно заметила, как мне не хочется находиться рядом с ними. Еще больше меня удивило то, что Каноко, похоже, чувствовала себя виноватой.

Поняв, что теперь я не могу просто взять и уйти, я замерла на месте в какой-то непонятной, половинчатой позе.

– Рада была познакомиться, – прервала свое нерешительное молчание Каноко.

– Ага, – ответила я, по-прежнему стоя наполовину спиной к ней.

Мой голос, кажется, помог ей немного расслабиться.

Я порой размышляю о том, как парни воспринимают основанные на психологическом паритете отношения между девушками, незаметные, но во многом похожие на дипломатические отношения меду разными странами. Большинство парней наверняка их вообще не замечают, а то и вовсе не представляют себе, что нечто подобное может существовать.

Нисино, как я и ожидала, тоже просто стоял рядом, сияя невинной улыбкой.

Только теперь я окончательно повернулась к ним спиной.

– Идем, – услышала я голос Нисино.

Каноко ничего не ответила, но я услышала их шаги – они шагали в унисон, и даже по походке было видно, как они близки.

Я быстро зашагала к корпусу факультета естественных наук, расположенному на самом краю академгородка.

С тех пор мы с Нисино не пересекались. И если бы возможности встретиться так и не представилось, то я бы вскоре перестала о нем думать.

Так бы оно и было, если бы не трубы. Из-за бетонной трубы нам пришлось встретиться снова.

Это была очень загруженная неделя. Понедельник я провела с Минагавой. Во вторник днем я была с Судзуки, вечером – с Канэко, а когда я вернулась домой после полуночи, ко мне заглянул Мунаката. В четверг и пятницу у меня допоздна была практика, так что эти дни я была одна, но в пятницу и субботу я сама ночевала у Накадзимы. Разумеется, я переспала с каждым из них.

Не знаю уж, выходит ли за рамки секс с пятью разными парнями за неделю, или так делают многие. Но на вопрос Нисино о том, правда ли я готова переспать с кем угодно, я могла ответить только «нет».

Нет, я не сплю с каждым встречным. Я еще ни разу не занималась любовью с парнем, который мне неинтересен. Сексом я всегда занимаюсь из чистого любопытства – примерно так же, как когда-то в старших классах я решила поучаствовать в выборах председателя школьного совета.

В общем, на той неделе я приятно провела время с каждым из этих пятерых парней. Для меня секс – это, прежде всего, момент близости. Так парни привыкают ко мне и понемногу привязываются. После этого они немного меньше скованы нормами поведения и становятся проще. И если все идет гладко, постепенно парни влюбляются.

Воскресенье я провела в одиночестве. Этот день я выделила себе для спокойного отдыха. Я постирала вещи, сделала уборку, приготовила еду и устроилась у телевизора: в воскресенье я обычно рассеянно смотрю спортивные трансляции – бейсбол, марафоны или сумо, если оно в этом сезоне есть. Мое любопытство никуда не исчезает, но и постоянное нахождение с людьми выматывает.

Вечером я выхожу в ближайший парк. Он у нас довольно обширный и делится на две зоны: одна оборудована детскими площадками и всем необходимым для детей, а вторая намеренно оставлена немного неухоженной, чтобы сохранить естественный вид.

Я обязательно иду в дикую часть парка. Стоя посреди щекочущей ноги травы, я смотрю на детские качели и горки. В это время парк обычно безлюден. Качели, скрипя, покачиваются на ветру. Под ногами шуршит трава.

Приходя в эту часть парка, я иногда прячусь в большой бетонной трубе. В густых зарослях травы как раз торчат, открытые ветру и дождю, несколько таких труб с диаметром отверстия больше метра. Увидев их в первый раз, я подумала, что внутри, должно быть, будет намного спокойнее, – и тут же нырнула в одну из них. Как я уже говорила, я весьма любознательна.

Вот и в то воскресенье я по привычке забралась в трубу. Я раскрыла взятый с собой фотоальбом и рассматривала черно-белые фото, прислонившись к стенке трубы. Я залезла глубже обычного, так что здесь было довольно темно. Альбом был раскрыт на странице с несколькими десятками кошек на побережье. Благодаря четкому контрасту черного и белого эти фото можно было спокойно рассматривать даже при слабом свете.

Похоже, я сама не заметила, как заснула.

– О, да это же Мисоно! – сказал кто-то, заставив меня подскочить от удивления, и я ударилась головой о свод трубы.

– Ай, – вскрикнула я.

– Ой, прошу прощения, – извинился голос и тут же добавил: – Ну вот, теперь мы в расчете.

Потирая ушибленную голову, я посмотрела в сторону выхода из трубы. Парень – по-видимому, обладатель этого самого голоса – наклонился, явно собираясь забраться ко мне. Из-за солнца я не могла разглядеть его лица, но уже догадывалась, кто бы это мог быть.

Обладателем этого голоса мог быть только он – Нисино.

– А в этой трубе классно, – заметил парень, оказавшись рядом со мной.

Солнце уже почти село. Мои глаза привыкли к темноте, так что я довольно четко видела силуэт Нисино, а вот для него в плохо освещенной трубе, должно быть, царила кромешная тьма. Нащупав во мраке стену трубы, парень облокотился о нее.

– Я тоже люблю такие трубы, – поделился Нисино, – так что по воскресеньям я обычно их и обхожу.

– А тебе они всегда нравились? – удивленно спросила я. – Странный ты, однако.

Мы сидели, прижавшись друг к другу, так что я отлично чувствовала тепло его тела. Даже вдвоем в трубе было очень спокойно. Точно так же спокойно, как одной. Как будто рядом со мной не сидел совершенно посторонний человек. Это чувство немного походило на то, какое возникает у меня во время секса.

– Простите за тот раз, – сказал Нисино, вглядываясь в мое лицо.

Похоже, он уже привык к окружающей темноте. Его пальцы касались моей челки.

– Какой тот раз?

– Ну, когда я задал тот странный вопрос.

– Ладно сам вопрос – я вот не поняла, с чего ты вообще решил, что имеешь право что-то говорить о моей сексуальной жизни, если мы даже толком не знакомы, – отреагировала я.

– Да мне Минагава рассказал.

– Понятно, – сказала я.

С Минагавой я, помнится, провела прошлый понедельник. Или это был вторник?.. Точнее я вспомнить не могла. Минагава был одним из двоих знакомых парней с экономического факультета. Я всегда подозревала его в некотором неблагоразумии, а теперь, похоже, мои подозрения подтвердились.

– А все-таки, зачем было спрашивать так прямо? – поинтересовалась я после недолгого молчания.

– Мне было слишком любопытно, – ответил Нисино.

Глаза его были широко раскрыты – точно так же, как тогда, когда он впервые обратился ко мне с вопросом.

– И что же ты так хотел узнать?

– Как полюбить кого-нибудь.

– Чего? – переспросила я.

Нашел время и место для таких важных вопросов!.. Нет, правда, о чем вообще думает этот парень?..

Я даже начала икать от удивления. Я сильно икнула несколько раз подряд, а потом икала уже тише и с небольшими паузами.

– Никак не успокаивается, – заметил Нисино, подавляя смешок.

– Ага, все никак не перестану икать, – ответила я в перерыве между приступами икоты.

– Помочь? – предложил он и тут же приподнял мой подбородок, приближаясь своими губами к моим, а потом засунул язык мне в рот.

Какое-то время Нисино целовал меня, по-всякому двигая языком.

– Что-то не помогло, – сказала я, когда парень наконец отпустил меня.

Нисино надул щеки:

– Ничего-то у меня не выходит – даже икоту остановить не могу…

Парень выглядел очень расстроенным. Мне сначала показалось, что он просто шутит, но очень может быть, что Нисино абсолютно серьезен.

– Ну ты… – рассмеялась я, хлопая его по надутым щекам.

Я вдруг поняла, что этот парень вызывает у меня жгучее любопытство.

– Может, пойдем ко мне? – быстро предложила я.

– Давайте, – ответил Нисино.

Мы ползком выбрались из трубы. На улице уже совсем стемнело. Икать я все-таки перестала.

Но в тот день мы с Нисино сексом не занимались.

Я угостила парня ужином, состоявшим из тушеной картошки, сделанной днем, и яичницы с ветчиной, а также супа мисо[20] с тофу[21].

Видимо, в день, отведенный для отдыха, я подсознательно избегала и секса.

Вместо этого я слушала рассказ Нисино о себе.

– Я понимаю, что при первой встрече такое не рассказывают, да и сам я, если честно, обычно стараюсь ничего не говорить, – начал он.

– Ну, встреча-то у нас не первая, – поправила я, и Нисино согласно кивнул.

Глаза его снова были широко раскрыты.

– Это верно. Но мне кажется, что я для вас все равно почти незнакомец. Просто…

Он задумчиво склонил голову.

«Ну и чудак», – подумала я.

Нисино казался мне привлекательным, но каким-то неправильным.

– Просто… Мне вы не кажетесь незнакомкой. Мы как будто давно знакомы и очень близки, – тихо продолжил Нисино.

– Чего? – переспросила я.

В трубе у меня было точно такое же чувство – я снова поймала себя на мысли, что Нисино уж очень неожиданно уходит в какой-то свой собственный мир.

– Прошу прощения, – самым искренним тоном извинился парень. – Просто с Нодзоми Мисоно я давно знаком. Я не имею в виду личное знакомство. В общем, я понимаю ваше замешательство. Но все-таки…

И после этого «все-таки» он поведал историю, сводящуюся в целом к следующему.

У Нисино была сестра, которая старше него на двенадцать лет. Она вышла замуж, когда ее младший брат еще учился в начальной школе. Через несколько лет у нее родилась девочка. Через полгода малышка внезапно скончалась от врожденного порока сердца. После этой трагедии и без того не слишком стабильный брак распался. Сестра Нисино после потери ребенка сильно сдала и в итоге вернулась в родительский дом. А три года назад, когда сам Нисино учился в первом классе старшей школы, она покончила с собой.

Из-за чувства вины и сожаления о том, что он многого не сделал для сестры, ему даже начало казаться, что он, вероятно, любил ее не как сестру, а как женщину.

А я, Нодзоми Мисоно, внешне очень на нее похожа.

– Понятно, – осторожно сказала я, когда Нисино закончил свое повествование.

Я даже не думала, что за его идеальной кожей без единого пятнышка и за здоровым мускулистым телом скрывалась такая история.

И историю эту он рассказывал, с невероятным аппетитом поглощая яичницу с ветчиной, состоящую сразу из четырех яиц (он сам попросил, чтобы я поджарила ему четыре яйца). Парень казался таким беззаботным, что мне захотелось спросить, а не выдумал ли он все это.

– Кошмар какой, – еще более осторожно сказала я.

Я вообще никогда не умела давать советы, и по поводу чувств к родной сестре, разумеется, ничего умного сказать не могла.

Нисино выглядел таким рассеянным, что я спросила:

– Может, займемся любовью?

Возможно, это его безучастное состояние немного напугало меня.

– Нет. Не могу. По крайней мере – пока. Я еще не знаю, хотел ли я сделать это с родной сестрой, – серьезно ответил Нисино.

Я хотела было напомнить ему, что я не его сестра, но промолчала.

Нисино взял яблоко из корзинки на столе и теперь рассеянно крутил фрукт в руках.

– Давай почищу? – предложила я.

– Пожалуйста, – попросил он и тут же продолжил: – Если можно, сделайте из него зайчика. Ну, знаете, чтобы шкурка торчала, как заячьи уши.

– Хорошо. Правда, не уверена, что у меня получится, – сказала я и начала чистить яблоко.

Нисино с радостным видом наблюдал за движениями моих рук.

– Сестра раньше часто делала яблочных зайчиков, – произнес парень, улыбаясь.

– Что? – удивилась я.

Нисино снова широко раскрыл глаза.

– Нет-нет, я прекрасно все понимаю. Ничего подозрительного и в мыслях не было!

– Да говорила же, – после небольшой паузы нарочито весело сказала я, – сама эта формулировка звучит максимально подозрительно!

Когда напряжение последних минут на миг спало, я чуть было не выронила нож. Перехватив нож поудобнее, так чтобы Нисино не заметил моей оплошности, я сделала двух яблочных зайчиков и положила их на стол перед парнем. Две оставшиеся четвертинки я очистила полностью и съела сама. Какое-то время комната была наполнена хрустом поедаемых яблок.

– Но почему? – спросил Нисино.

На следующий день мы с ним все-таки переспали, хоть он и говорил, что пока не может этого сделать.

Я никак не могла придумать, как бы выгнать явно загостившегося Нисино, но в итоге отказалась от этой мысли и позволила ему остаться. И это несмотря на то, что ночевать я позволяла лишь женатому Мунакате – просто потому, что едва ли у семейного человека это войдет в привычку.

Половое влечение у Нисино оказалось ничуть не хуже аппетита.

Мунаката говорил, что все парни около двадцати лет от роду постоянно хотят секса, но тут уж все зависит от конкретного человека. Кто-то не уступал Нисино, а кто-то почти не чувствовал возбуждения. Но Нисино отличался от других. Его сексуальность была какой-то более зрелой, что ли. Была в нем какая-то настойчивость, которой я больше ни у кого не видела.

Конечно, настойчивость не всегда означает хороший секс, но заниматься любовью с Нисино мне понравилось. Я рассеянно подумала, что этого парня ждет большое будущее.

«Какое это такое большое будущее?» – спросила я сама себя и захихикала.

– Чего смешного? – спросил Нисино.

– Да так, – ответила я.

Парень выглядел недовольным. В этом он от обычных парней не отличался.

– А все-таки, почему вы спите с таким количеством разных парней? – медленно спросил Нисино, натянув одеяло до подбородка, совершенно обессиленный и готовый в любой момент уснуть.

– А сам-то ты чего? Как же Каноко? – в ответ вопросила я.

– Ой, – как-то испуганно сказал Нисино, – это что же получается – я ей изменил?..

– Глупости, – ответила я, нахмурив брови.

Ситуация была довольно смешной, но мне смеяться не хотелось. Все потому, что парень явно искренне испугался. На какое-то время он совершенно забыл о существовании Каноко.

– Мы с тобой не настолько близки, чтобы это считалось изменой, – резко сказала я. Я все-таки беспокоилась о Каноко. Никакой неприязни к ней у меня не было: если кто в этой ситуации и заслуживал ненависти, так это сам Нисино.

– Но мне не хотелось бы ограничиваться одним разом, – заметил парень.

– Тут уж как повезет, – ровным тоном ответила я.

Я вспомнила, как Нисино спросил, как полюбить кого-нибудь.

«У тебя и так это отлично получается», – язвительно подумала я.

Мне подумалось, что ему все дается слишком легко. В тот момент этот чересчур идеальный парень меня здорово раздражал. Меня бесило все – даже то, что мне понравился секс с ним. Я хотела было сказать, чтобы он уходил, но так ничего и не сказала – просто потому, что знала: неприязнь к Нисино означала неприязнь и к себе самой.

Нисино – человек холодный. Но с теплой подкладкой. И это даже хуже, чем если бы он был просто холодным. Я это знаю, потому что у меня похожая ситуация: даже если мне кажется, что я люблю каждого, с кем хоть раз переспала, на самом деле мне, наверное, не нравится вообще никто из них.

– Твоя сестра расстроится, – сказала я.

Нисино переменился в лице.

– Какая вы жестокая, – пробормотал он.

– Так и есть, – с улыбочкой ответила я.

Нисино оделся и вышел. Еще долго я не получала от него ни единой весточки.

Список моих сексуальных партнеров понемногу обновлялся.

Сначала из него выпал Минагава (я сама отдалилась, устав от его неблагоразумия), Канэко выпустился из университета и уехал, Мунаката был слишком занят на работе, так что их место заняли Хакодзаки, Тайсё и Нодзуэ. Когда к ним добавились Нэкота и Минаката, в списке моих любимых мальчиков оказалось рекордное количество имен, но к четвертому курсу все немного успокоилось.

Одним моим партнерам я призналась, что одновременно встречаюсь с несколькими парнями, другие же, даже если что-то и подозревали, оставались в неведении. Решение о том, кому признаваться, а кому – нет, я принимала исходя из характера каждого парня.

Среди тех, кому я посчитала нужным все рассказать, никто не высказывал особого протеста по поводу того, что я встречаюсь с кем-то еще. Не знаю, означало ли это, что они просто были не слишком привязаны ко мне, или было признаком их свободолюбия, но одно я могу сказать точно – в людях я разбиралась достаточно неплохо. Была, правда, одна ошибка – Минагава, которого я в итоге сама же и бросила.

В общем, я жила обычной жизнью, практически позабыв про Нисино. Поэтому я здорово удивилась, вновь встретив его где-то через год после того, как мы сидели в трубе и на следующий день переспали.

Повстречались мы в туалете бара, расположенного недалеко от университета. Туалет там был один, так что пользовались им все, независимо от пола.

– Нодзоми, я чувствую какую-то пустоту, – только увидев меня, сказал он таким тоном, будто расстались мы только вчера.

Он, как обычно, легко уходил в собственный мир.

– Что, правда? – холодно отозвалась я.

Нисино был пьян – от него пахло перегаром.

– А я так легко пьянею, – пробормотал он и в следующий же миг полез ко мне целоваться. – А давай просто сбежим? – предложил он.

С его губ свисала капля прозрачной слюны.

– Ну уж нет, – отрезала я.

– Тогда стань моей девушкой.

– Что за странные варианты… Тебе не кажется, что это одно и то же?

– Думаешь? – не понял Нисино, снова широко раскрыв глаза.

Он ненадолго задумался.

Я повернулась к нему спиной, намереваясь вернуться в зал. И в этот миг, к моему удивлению, Нисино расплакался в голос.

Рыдал он громко и горько. Студенты так не плачут. Так плачут разве что дети лет пяти.

– Мне так грустно, Нодзоми, – говорил он сквозь рыдания.

– Перестань, – пробормотала я, но Нисино, конечно, меня не услышал, продолжая безутешно плакать.

– Ну почему, почему этот мир такой бескрайний? – спросил парень.

– Хороший вопрос, – ответила я, но мой голос снова заглушили его рыдания.

– Это же просто невыносимо…

– Точно, – послушно кивнула я.

Больше я ничего сделать не могла.

– Нодзоми, ну ты же будущий ученый! Так объясни, почему мир такой…

– Ученым я не буду. Просто не смогу им стать.

– Тогда мир станет еще более бесконечным….

– Ага, – односложно ответила я. – Мир и правда бесконечен. Но тут уж ничего не поделаешь – Вселенная постоянно расширяется, с самого Большого взрыва, – серьезным тоном пояснила я, надеясь хоть как-то успокоить Нисино.

– И что, Вселенная до сих пор расширяется? – спросил он, удивленно распахнув глаза.

– Ну, говорят, что да.

– А что тогда снаружи этой расширяющейся Вселенной?

– Снаружи?

– Ну да. Там, куда Вселенная еще не добралась.

Я не знала, что ему сказать, – я просто никогда не думала об этом. Что там, в пустоте за пределами известного мира? Ничего? А точно ли там пусто? Да и вообще, а что конкретно представляет из себя пустота?

– Там, наверное, ничего нет, – наконец ответила я.

«Там ничего нет. Снаружи нет абсолютно ничего», – мысленно твердила я, стоя напротив Нисино.

Чтобы как-то взаимодействовать с упрямым пятилеткой, нужно и самому быть таким же упрямым – иначе ничего не выйдет.

– Понятно… Значит, Вселенная расширяется, потому что за ее пределами ничего нет, – некоторое время спустя тихо сказал Нисино.

Его голос наконец вернулся к обычному состоянию. Он больше не плакал.

– Прости, Нодзоми, – помолчав, извинился парень. – Я давно не плакал. Возможно, ни разу после смерти сестры.

После этих его слов мои глаза на миг наполнились слезами. Плач Нисино оказался заразным.

– Паршиво, – сказала я, повернулась к парню спиной и вышла из туалета.

Вернувшись на место, я обнаружила, что парни распевали непристойные песенки. Вздохнув, я налила себе саке из глиняной бутылочки и принялась, то и дело тяжко вздыхая, мелкими глотками пить остывший напиток.

После той встречи в баре я виделась с Нисино лишь однажды, в день перед выпускным.

Благодаря близости моего жилья к месту работы мне даже не пришлось искать новую квартиру, так что я спокойно себе жила, искоса поглядывая на суетящихся однокурсников.

В дверь кто-то постучал.

«А домофон на что», – мысленно проворчала я и чуть приоткрыла дверь, не снимая цепочки.

– Привет, – поздоровался Нисино, глядя в открывшуюся щель.

– Привет, – ответила я и сняла цепочку.

Нисино спокойно вошел в комнату. Парни, первый раз входя в жилище девушки, ведут себя совершенно по-разному, но при повторном визите к девушке, с которой у них уже был секс, вариантов поведения становится еще больше.

Нисино же зашел ко мне так, как надо, – и не совсем уж как к себе домой, и не чересчур осторожно. Я снова поймала себя на мысли, что этого парня ждет большое будущее.

– А это тебе, – сказал он и вытащил из кармана какой-то длинный серебристый предмет.

– Градусник?..

На ладони парня лежал старомодный ртутный градусник в футляре с голубой крышкой.

– Ага. Им сестра пользовалась.

У меня перехватило дыхание от изумления.

– Нет, я не могу его взять, – рефлекторно отказалась я.

– Противно, наверное? – засмеялся Нисино.

– Точно. Противно, – бесцеремонно сказала я.

– Но после смерти сестры им все время пользовался я, – непонятно зачем сообщил парень.

– Так же еще противнее, – заметила я, заставив Нисино задумчиво почесать голову.

– Значит, мое тепло ситуацию не спасает… Жаль.

– Ну вот, опять он в свой мир ушел…

Мои слова вызвали у него взрыв хохота. Теперь я совсем перестала его понимать. Слишком уж странное время для визита он выбрал и слишком уж странную вещь принес.

После этого мы вместе поужинали оставшимся с обеда карри и распрощались.

Такова полная история моего общения с Нисино.

Я до сих пор ловлю себя на мысли, что он был странным парнем. Мы не были так уж близки, но он оставил ощущение близости. Он казался очень чувствительным, но во многих отношениях был весьма толстокожим.

Помнится, после той встречи в трубе, когда мы уже пришли ко мне и ложились спать, Нисино сказал:

– Лучше бы у сестры был сын, а не дочь.

– Почему? – спросила я.

– Тогда я мог бы думать, что это мое перерождение, – помолчав, ответил он.

– Так не бывает. Ты же уже родился и даже вырос, а живой не может переродиться, – заметила я.

Нисино поджал губы.

– Ну, по крайней мере, мне было бы проще ассоциировать себя с ним.

На следующее утро, когда я стояла и чистила зубы, он подошел сзади и сказал:

– Знаешь, я передумал.

– Насчет чего? – спросила я, не выпуская изо рта щетку.

– Мертвые не возвращаются, так что я больше не буду зацикливаться на прошлом. Вместо этого я рожу дочку вместо сестры.

– Ну, уж это-то совсем невозможно, – охладила его я.

Нисино опустил голову.

– В общем, меня это не устраивает, – сказал он, опуская голову еще ниже.

Возможно, именно ради этого момента я когда-то и решила с ним переспать.

Я не знаю, что с ним было дальше. Градусник я все-таки взяла, поддавшись на настойчивые уговоры Нисино. Иногда я без малейшей на то причины измеряю им температуру. Обычно, конечно, он показывает нормальное значение.

Когда я, измерив температуру, встряхиваю градусник, он рассекает воздух с легким шумом. Этот звук всегда заставляет меня думать о Нисино.

Встретился ли он со своей сестрой и ее дочкой?

Получилось ли у него как-нибудь узнать, что находится за пределами расширяющейся Вселенной?

Смог ли он за всю свою жизнь кого-нибудь полюбить?

Получилось ли у него найти свое место в этом бескрайнем мире?..

Тарако – разновидность соленой икры в японской кухне, обычно изготавливается из икры минтая и окрашивается в красный цвет.

HO – (от англ. Half Zero или нем. Halb Null – «половина нуля»; читается «эйч-оу» или «аш-ноль», разг. «ха-ноль») – типоразмер моделей железной дороги в масштабе 1:87.

Юката – традиционная японская одежда, представляющая собой летнее повседневное хлопчатобумажное, льняное или пеньковое кимоно без подкладки.

Нори – японское название различных съедобных видов красных водорослей из рода Порфира.

Хаори – японский жакет прямого покроя без пуговиц, надеваемый поверх кимоно или с традиционными брюками хакама.

«Нарушенный завет» – роман Тосона Симадзаки (1872–1943).

«Мир глазами Гарпа» – роман Джона Ирвинга (род. 1942 г.).

Татами – маты, которыми в Японии застилают полы домов (традиционного типа). Плетутся из тростника игуса (ситника) и набиваются рисовой соломой, хотя в последнее время для набивки используется и синтетическая вата.

Кансай – регион западной Японии на острове Хонсю с центром в префектуре Киото.

Футон – традиционная японская постельная принадлежность в виде толстого хлопчатобумажного матраса, расстилаемого на ночь для сна и убираемого утром в шкаф.

Хисао Оонуки (1938–2000) – водитель грузовика, который в 1980 году нашел в районе Гиндза в Токио сверток с наличными на сумму сто миллионов иен и отнес находку в полицию.

Монстр с двадцатью одним лицом – псевдоним, использовавшийся неустановленным человеком либо группой лиц, ответственной за рассылку писем с шантажом главам двух крупных японских компаний в 1984 году. Это обозначение отсылает к персонажу Рампо Эдогавы, вору по прозвищу Двадцатиликий.

Речь идет об угоне пассажирского самолета Boeing 727-89 авиакомпании Japan Air Lines группой из 9 угонщиков, произошедший 31 марта 1970 года.

Дзюн Сэкигути (род. 1962) – самозванный обладатель сверхспособностей, известный тем, что якобы сгибал различные предметы силой мысли.

Цутэнкаку – дословно «Башня до неба», достопримечательность японского города Осака. Расположена в районе Синсэкай, Нанива-ку. Ее общая высота составляет 103 м, главная смотровая площадка находится на высоте 91 м.

Пелике́н – эскимосский и чукотский талисман, представляющий вырезанную из моржового клыка фигурку широко улыбающегося существа, традиционно изображающегося с большими ушами, круглым животиком и длинными, прижатыми к бокам ручками.

Японское экономическое чудо – исторический феномен рекордного роста японской экономики, начавшийся с середины 1950-х и продолжавшийся до нефтяного кризиса 1973 года.

Японский финансовый пузырь, или экономика «мыльного пузыря», – экономический пузырь в Японии с 1986 по 1991 год, характеризовавшийся многократным ростом цен на рынке недвижимости и фондовом рынке.

Тайто – один из 23 специальных районов Токио, в котором расположены квартал Акихабара и парк Уэно.

Паста мисо – продукт традиционной японской кухни, густая паста, изготавливаемая путем брожения соевых бобов, риса, пшеницы или смеси из них с помощью специального вида плесневых грибов.

Тофу (соевый творог) – пищевой продукт из соевых бобов. Традиционный компонент восточноазиатской и юго-восточной азиатской кухни.