Сирень, дождь, нотки горького шоколада. Войдя в небольшой магазинчик, Стелла ноздрями втянула воздух, наслаждаясь ароматом и окутавшим ее мягким золотистым светом. Звякнул колокольчик, и этот старомодный звук вызвал у нее странное ощущение, как будто прямо с парижского тротуара она шагнула в какое-то вневременье.

За маленьким дубовым столиком сидела прелюбопытная женщина – старая, но с прекрасно ухоженными руками, которые контрастировали с простенькой стрижкой и унылым платьем. Улыбка на ее лице казалась одновременно неохотной и торжествующей. «Кошка, – подумала Стелла. – Канарейка».

При виде Стеллы лицо женщины прояснилось, и она вскочила со своего места.

– Я вас заждалась. – Голос у нее был низкий и скрипучий, он скрежетал так, словно заржавел от редкого использования. – Почему так долго?

Тон был таким укоризненным, как будто Стелла неприлично опоздала на важную встречу.

Стелла была ошеломлена. Очевидно, старушка ее с кем-то спутала. А может, она сумасшедшая. Стелла попятилась и потянулась к ручке двери. Но тут женщина воскликнула: «Стойте!» таким властным тоном, что Стелла повиновалась. Некоторое время они стояли, глядя друг на друга.

Сегодня был первый день Стеллы в Париже. Она бродила по утренним улицам как в тумане, сонная от смены часовых поясов, и жалела, что приехала. Предстоящие дни отпуска раскинулись перед ней пустынным неизведанным ландшафтом. Что ей делать тут одной, чем занять себя в незнакомом городе? Дома в Нью-Йорке она готовилась к путешествию, водя пальцем по карте Парижа, стараясь изучить его получше. Но теперь, на настоящих парижских улицах, ей делалось не по себе. Выйдя из колоритной гостиницы в Латинском квартале, она попыталась стряхнуть с себя беспокойство и влиться в поток туристов, пересекавших Сену.

Стелла миновала Нотр-Дам (непременно нужно как-нибудь в него зайти) и, проходя по мостам, проговаривала вслух название каждого. Но, несмотря на домашнюю подготовку, она чувствовала себя здесь существом с другой планеты. Языка не понимала. Никого не знала. И что она здесь делает?

Направляясь к площади Вогезов, Стелла гадала, действительно ли это место окажется таким красивым, как сулили путеводители. «Вот и Павильон королевы», – шепнула она себе, начиная обходить старинную площадь. «Кажется, камни здесь дышат древностью», – думала она, любуясь небольшим ухоженным парком и аккуратным фонтаном. Нырнув в аркады, она заметила лавочку с надписью «Robes des Rêves»[1], выписанной золотой вязью на стекле старинной витрины, и остановилась полюбоваться витиеватыми буквами. В витрине было выставлено единственное платье – ткань поразительно красивого оттенка фиолетового лежала мягкими волнами. Бархат? Ткань казалась такой мягкой, что Стеллу потянуло к ней прикоснуться. Она открыла дверь.

И вот теперь хозяйка взирала на нее со свойственным парижанам высокомерием. От ее резкости Стелла почувствовала себя так неловко, что отвернулась и стала осматриваться. Полки и вешалки вдоль стен были заняты винтажной одеждой, превращавшей тесную лавку в настоящую машину времени. Вся история города была словно записана здесь в шифоне, льне, шелке и кружевах. Взгляд девушки упал на строгую военную форму, стоявшую по стойке смирно, потом перескочил на брючный костюм от Pucci таких ярких цветов, что легко было представить, как костюмчик спрыгивает с вешалки и вылетает за дверь. Старушка наблюдала за ней, не говоря ни слова. Маленькая белая собачка рядом с ней тоже была настороже. Молчание затягивалось, от этого становилось неуютно.

«Я что-то натворила?» – подумала Стелла, как всегда убежденная, что сделала что-то не так. Поколебавшись несколько мгновений, она все же направилась к фиолетовому платью в витрине, миновав пеньюар с кружевной отделкой в эдвардианском стиле, расшитое стеклярусом платье и шелковую шаль теплого розового цвета. Она потянулась, чтобы коснуться платья.

– Стойте! – снова закричала женщина.

Стелла отпрянула и заложила руки за спину.

– Простите! – извинилась она.

С такого близкого расстояния она рассмотрела, что старинное платье было совсем ветхим.

– Мы ждали. – Эти слова прозвучали еще более укоризненно, почти зло.

– Простите? – На сей раз это был вопрос.

– Мы вас ждали, – повторила женщина громче и медленнее, как будто громкость могла компенсировать скудность словарного запаса.

Потом, смерив Стеллу презрительным взглядом – как будто считала ее непроходимой тупицей, – она нетерпеливо махнула рукой и скрылась в задней комнате. Собачонка осталась сидеть, дрожа всем телом, навострив уши. Она не сводила со Стеллы глаз, и под ее пристальным взглядом та стояла, боясь пошевелиться. Спустя целую вечность женщина вернулась, держа на вытянутых руках длинную плоскую коробку.

– Идем же! – Француженка властно взмахнула рукой.

Видя, что Стелла не двигается, она положила коробку на пол, схватила девушку за руку и потащила в отгороженный занавеской угол. Собачонка потрусила следом, носом двигая коробку в их сторону.

Ошеломленная, Стелла не сопротивлялась – что, если у парижских лавочников принято так себя вести?

– Ваше платье, – женщина затащила Стеллу в импровизированную примерочную и довольно грубо развернула к себе лицом, – из пятидесятых.

В помутневшем зеркале Стелла мельком увидела свое отражение. Худая мальчишеская фигура в аккуратно отглаженных джинсах, холодные серые глаза, прямые темно-русые волосы до плеч. Белая рубашка, твидовый пиджак. Старуха стащила со Стеллы джинсы, и девушка поспешно прикрыла руками оголившийся живот. С детства никто не позволял себе так бесцеремонно касаться ее, и она чувствовала, как от смущения вспыхнули щеки. Женщина неодобрительно покачала головой.

– Думаешь, я ни разу не видела голую женщину? Я, которая одевала великих моделей перед выходом на подиум?

Что-то бормоча себе под нос, женщина нагнулась, открыла коробку и принялась разворачивать слои тончайшей мягкой бумаги. Этот звук напоминал о Рождестве. Наконец она извлекла нежное облачко ткани и начала аккуратно, с точностью хирурга расстегивать мелкие пуговки на спинке платья.

– Я как раз работала у Диора в тот год, когда сшили это платье. – Удивленная и заинтригованная, Стелла подалась к ней, чтобы лучше разбирать слова. – Это был первый год, когда к нам пришел месье Сен-Лоран – всего двадцать один год ему был, но мы сразу поняли, что у него талант. Это был его первый фасон для дома Диор, и, когда я помогала великой vedette[2] Виктуар Дутрело надеть это платье, месье Сен-Лоран бегал вокруг, все поправлял ткань и был очень взволнован.

Женщина замолчала, глядя вдаль. Стелла ждала.

– Но когда Виктуар вышла на подиум, зал ахнул. Мы все это слышали. Месье Сен-Лоран улыбнулся – о, его улыбки, это была большая редкость. И мы сразу поняли, что это платье… – она замолчала, подбирая слово, – волшебное. Так что представьте мою радость, когда, спустя столько лет, именно это платье поступило в мой магазин. Ici, chez moi![3] – Она покачала головой, до сих пор не веря своему счастью, и сухие губы изобразили нечто, явно означавшее улыбку. – Я не видела его почти тридцать лет, но, когда открыла коробку, это было как встреча старых друзей.

Напевая что-то себе под нос, она набросила платье Стелле на голову, перекрыв свет. В темноте Стелла почувствовала аромат абрикосов и ванили, которым пропиталась ткань. У нее слегка закружилась голова, заставив вспомнить о Дороти в поле маков.

А женщина все говорила, говорила:

– Но я понимала, что это платье не для всех. И поэтому я упаковала его. И я ждала… – Посмотрев вниз, она обратилась к собачке: – Я очень терпеливая, правда, Заза? – Собака пожирала ее горящими черными глазками, насторожив уши в молчаливом согласии. – Я знала, что подходящая персона появится. И, когда вошли вы, мадемуазель, мое сердце дало сбой. Я поняла, mais tout de suite[4], что это платье нашло свою судьбу.

Отличный маркетинговый ход, подумала Стелла. Интересно, она всем такое рассказывает? И кто-то на это клюет? Ей стало интересно, какую удивительную историю выдумает эта женщина в следующий раз.

– Вы же знаете, что и месье Диор, и месье Сен-Лоран иногда давали своим платьям имена. Pas toujours[5], только любимым, особенным. Среди них были Артемиза, Земира, Лоретта. Но это платье было иным. После того как зал ахнул, в ателье влетел месье Диор, осмотрел платье, пощупал ткань и ходил, ходил вокруг модели. «Имя этого платья – Виктуар», – сказал он наконец, а сама Виктуар торжествующе улыбнулась нам. Это была редчайшая честь.

Мадам продолжала, не сводя со Стеллы глаз:

– Но месье Диор покачал головой и потрепал Виктуар по руке. «Но это только сейчас. Pardon ma chère[6], но это платье переменчиво, как духи. Хамелеон. Оно будет выглядеть по-разному на каждой женщине. И потому оно всегда будет носить имя той, кто носит его».

– И платье называется Виктуар?

Старушка отрицательно помотала головой.

– Как вас зовут?

– Стелла.

– Как чудесно! Теперь это платье Стелла. – Она оборвала разговор.

Ее хрупкие пальцы легко, как бабочки, запорхали по спине Стеллы, застегивая пуговки. Но стоило Стелле попытаться развернуться к зеркалу, как пальцы изменились и сомкнулись, как железные прутья, удерживая девушку на месте.

– Еще рано!

Стелла была не против. По мере того как крохотные пуговки ныряли в петли, платье обнимало ее; материя мягко касалась кожи, теплая и уютная, как колыбельная. И Стелла целиком отдалась ощущениям.

– Теперь можете смотреть.

Вздрогнув, Стелла открыла глаза. Она не понимала, где оказалась.

Перед ней в зеркале была незнакомка. Куда подевалась щуплая, похожая на мальчишку Стелла? Ее место заняло какое-то неземное создание. Казалось, стоит ей открыть рот, как из него польется дивная ария – например Casta Diva. Преобразив все ее черты, платье превратило Стеллу в чувственную, привлекательную женщину. Ее лицо, всегда бледное и серьезное, сейчас казалось трогательным и зовущим. Она никогда не тратила время на макияж, но сейчас на губы так и просилась алая помада. Заурядные серые глаза стали дымчатыми, глубокими и таинственными, даже волосы мышиного оттенка внезапно обрели блеск. Стелла не могла отвести взгляд от этой женщины, совсем не похожей на нее.

– Et voilà! – торжествующе воскликнула маленькая хозяйка лавки. – Я же говорила, что это платье – ваше! Согласитесь, куда лучше быть такой красавицей, чем обычной серой мышкой, которая вошла в мой магазин?

– Сколько? – только и смогла выговорить Стелла. Всю жизнь она была гусеницей, а сейчас вдруг страстно захотела стать бабочкой.

– Пятьдесят тысяч франков, – резко бросила хозяйка. Она щелкнула пальцами прямо под носом у Стеллы. – В сущности, даром за это произведение искусства, за момент истории. – Она распахнула руки, как бы демонстрируя свое великодушие. – Но я готова на небольшую уступку. Если вы платите в долларах, я посчитаю по хорошему курсу. Банки предлагают семь с половиной франков, а я даю восемь.

Посматривая на женщину в зеркале, Стелла считала в уме. Шесть тысяч долларов? За платье? Деньги у нее были – деньги Селии, всё, что мать оставила ей, до единого пенни, – но истратить их на платье? Это совсем на нее не похоже. Она снова взглянула на красавицу в зеркале, отчаянно желая превратиться в нее. Но это было неправильно. Она, Стелла, не легкомысленная вертихвостка из тех, кто тратит деньги на тряпки. В последний раз бросив взгляд на свое отражение, она отвернулась от зеркала, стряхнув чары.

– Этому платью место в музее, – с трудом проговорила она.

– Никаким платьям не место в музее! – Старуха протянула руку и погладила ткань платья, как будто утешая обиженное существо. – Платья созданы, чтобы их носили. А это платье создано, чтобы его носили вы. – Отступив на шаг, она осмотрела девушку с головы до ног. – Этому платью суждено быть Стеллой.

И тогда Стелла услышала другой голос. Страстный, настойчивый. Даже неистовый. «Хоть раз в жизни, – шептала ей прямо в ухо мать, – сделай так, чтобы я тобой гордилась». Стелла стянула платье, желая, чтобы голос смолк. «Оправдай свое имя. Будь Стеллой». Призрак Селии продолжал бормотать, пока Стелла наблюдала, как платье, струясь, оседает на пол.

В год, когда Стелле исполнилось семь, ее матери повезло в любви, она сорвала джекпот. Селия была в расцвете – высокая, с великолепной фигурой, царственной осанкой и глубоким взглядом черных миндалевидных глаз. Властное лицо смягчали неожиданно пухлые губы с непременной ярко-красной помадой. Мужчины находили ее неотразимой, и она частенько приводила домой очередного «друга».

Но этот был не таким, как все. Каждый раз, появляясь у них в квартире, Мортимер приносил подарок для Стеллы, как будто приударял и за ней, а не только за ее мамой. По причине ей самой непонятной это страшно смущало девочку.

– Он очень богат, – хвасталась Селия друзьям, – но Мортимер не просто богатый бизнесмен… – Здесь она делала театральную паузу. – Настоящий Мортимер, тот, кого я полюбила, – он в душе художник.

И она рассказывала о его чудесной коллекции – «У него есть Ренуар!» – и о художественной студии в его пентхаусе, где он писал по выходным.

Сказочно богатый и безукоризненно элегантный, Мортимер Моррис был членом правления крупнейших культурных учреждений в городе, он водил Селию на премьеры опер и балетов, на гала-концерты в музеях. Он покупал ей украшения, возил в Гштаад[7] кататься на лыжах и на Сен-Барт[8] плавать на яхте.

– А еще он хочет учить тебя рисовать, – сказала мать Стелле в самом начале их романа. – Повезло же тебе, малышка, ты будешь проводить воскресенья в его студии.

Стелла насторожилась, но не сумела придумать веской причины, чтобы отказаться. В то первое воскресенье, когда Селия высадила ее у дома 930 по Пятой авеню, она заметила, что лифтер смотрит на нее как-то необычно. Очень странно, но у нее даже появилось чувство, что ему жалко ее. Когда они поднялись на восемнадцатый этаж, ей показалось, что лифтер медлит, не желая открывать дверь лифта, и она вышла робея, боясь того, что сейчас увидит.

Но там оказалось красиво! Ослепительно светило солнце, и Стелла подбежала к окну, любуясь видом на Центральный парк. Она рассмотрела Консерваторский пруд, лодочную станцию и памятник Гансу Христиану Андерсену, свой самый любимый. Мортимер подвел ее к длинному столу, на котором чего только не было – и печенье, и пирожные, и лимонад.

– Если ты еще чего-то хочешь, малышка, – он небрежно потрепал ее по щеке, – только скажи.

Взяв ее за руку, он подвел девочку к большому шкафу.

– Это для тебя. – Он указал на разные кисти. Стелла заколебалась, уж очень красивыми они были, страшно тронуть. – Ну же, смелее, – подбодрил Мортимер, вкладывая одну кисть ей в руку, – они твои.

Стела погладила пальцем светлое дерево и потрогала острый кончик кисти, который оказался таким мягким, что она, не раздумывая, провела им по щеке.

– Самые лучшие, какие можно купить, – сообщил великодушный хозяин. – Это настоящий колонок из Сибири.

Он показал, как подготовить холст, протянул ей палитру и указал на нетронутые тюбики с красками. Посмотрел с прищуром на вид из окна.

– А теперь просто рисуй то, что видишь.

Там было столько зеленого! Она выдавила на палитру изумрудную зелень и полюбовалась на яркую кляксу. Потом заколебалась, не решаясь окунуть чистую кисть в блестящий комок краски.

– Не стесняйся! – воскликнул Мортимер и, ткнув свою большую кисть в большую кляксу кармина, мазнул по холсту. Стелла подумала о крови. Но он указал на сидящую внизу женщину в красном свитере. – Это она. – Он выдавил на палитру каплю синей краски, провел по ней кистью, а потом шлепнул на холст. – А это вода.

Стелла молча смотрела на него. Ей вовсе не хотелось пачкать краской такой прекрасный чистый холст. То, что делал Мортимер, выглядело грубо, безвкусно. Уродливо. Она поглядела вниз на нянек, катящих перед собой коляски, на маленького мальчика, запускающего воздушного змея, на крошечные лодки на озере… Снова провела пальцами по мягкому меху кистей, не желая пачкать их густой, липкой краской.

Поджав губы, Мортимер повесил свой аристократический нос.

– Не очень-то ты похожа на свою мать, а? – спросил он.

– Нет, – прошептала Стелла. – Я на нее совсем не похожа.

Они были настолько разными, что ни у кого, а особенно у самой Селии, не укладывалось в голове, что они мать и дочь. Общительная Селия обожала знакомиться с новыми людьми – Стелла робела. Селия жаждала приключений – Стелла во всем предпочитала осторожность. И, конечно, Селия была красива; когда она шла по улице, люди оглядывались на нее, часто ее принимали за Марию Каллас. Стеллу никто никогда не замечал.

– Кстати о твоей матери… Что она скажет, если ты придешь домой вся в краске? Я думаю, тебе лучше снять платьице.

Стелла не хотела раздеваться.

– Помочь тебе, малышка?

Уставившись на свои новые лакированные туфельки, Стелла медленно покачала головой.

– Ну же, Стелла, – сказал он, – будь немного смелее.

Он сел, притянул ее к себе и стал расстегивать платье. Она медленно считала про себя, желая, чтобы пуговиц было побольше, но вот платье упало, растеклось лужицей у ее ног.

– Наверное, остальное тоже лучше снять, как ты думаешь?

Он стянул с нее штанишки, и она осталась только в модных кожаных туфельках и кружевных белых носках. Сердце билось часто-часто.

– Вот теперь ты настоящий художник! – Он протянул ей кисть. – Давай, набросай краски на холст.

Голой Стелле было стыдно и страшно. Ей хотелось домой. И в туалет. Она не осмеливалась поднять глаза на Мортимера, поэтому взяла кисть, неохотно окунула в зеленую краску и вполсилы провела по холсту.

– Не так! Настоящий художник должен быть решительным и показать холсту, кто тут главный. А ну, давай я покажу тебе, как это делается.

Мортимер подошел к ней сзади, от него пахло скипидаром и дорогим одеколоном. Он взял ее руку, ту, что с кисточкой, в свою и провел по холсту, как будто это была рука безвольной куклы. Потом замахнулся ее рукой, так что краска полетела на холст. Она шлепнулась, громко чавкнув. Стелла вздрогнула, и Мортимер стал ее успокаивать. Он погладил ее по спине, потом по животу, везде. Потом он оттолкнул ее и велел идти в ванную, вымыться и одеться. Она послушалась, не проронив ни слова. В ванной с тяжелыми мраморными раковинами и блестящими зеркалами она пустила воду, отвернув краны до упора, и долго терла руки в обжигающе горячей воде. А закончив, наклонилась над унитазом, и ее вырвало. И еще раз вырвало. И еще, до тех пор, пока внутри ничего не осталось, кроме крохотного, но твердого комка отвращения к себе.

– Спасибо, милый, – прильнула Селия к Мортимеру, когда он привез Стеллу домой. Потом она посмотрела вниз, на дочь: – Ну как, тебе понравилось, милая?

Стелла почувствовала запах маминых духов с гарденией, и они напомнили о скипидаре. Она испугалась, что ее опять стошнит.

– Она настоящая маленькая художница, правда, малышка? – обратился к Стелле Мортимер. Его гладкое лицо было ласковым, но глаза потемнели и казались угрожающими.

Стелла сглотнула.

Селия испустила вздох.

– Что нужно сказать? – подтолкнула она девочку.

– Спасибо, Мортимер, – послушно выдавила та.

– Приходи еще, малышка. Я буду тебя ждать. – Он повернул свое большое лицо к Селии. – Приводи ее снова в следующий уик-энд. Сделаем из нее художницу.

– Договорились. – Селия улыбалась, улыбалась. – Няня уже здесь, а мы опаздываем на ужин, у нас же заказан столик. – И она опять повернулась к Стелле. – Завтра утром расскажешь, как прошел урок рисования.

Но следующим утром – и в другие утра – она ни о чем не спрашивала. Стелла была благодарна: если об этом не говорить, то можно притвориться, что ничего не было. К середине каждой недели ей даже удавалось убедить себя, что все это просто ее воображение. Потому что в глубине души она знала: если весь этот ужас по-настоящему, то во всем виновата только она.

Позже, когда все закончилось, но ее попытки заблокировать память ни к чему не привели, Стелла вспоминала одно и то же: волчий взгляд Мортимера, когда он смотрел на нее сверху вниз, неделю за неделей, и его слова: «Приходи еще, малышка. Я буду тебя ждать». И привкус рвоты во рту.

Сколько времени это тянулось? Год? Два? Пока однажды воскресным утром, когда они направлялись на Пятую авеню, 530, Селия небрежно, как бы невзначай, не спросила:

– Мортимер когда-нибудь делал с тобой что-то необычное?

Стелла кивнула.

– Хочешь, чтобы уроки рисования закончились?

Стелла снова кивнула, молясь про себя, чтобы мать ни о чем ее больше не спрашивала.

А она и не стала. Стелла больше никогда не видела Мортимера, хотя подозревала, что Селия продолжала встречаться с ним, потому что иногда чувствовала исходящий от одежды матери тошнотворный запах скипидара и одеколона. Она предполагала, что Селия не сумела устоять перед соблазном денег и престижа Мортимера, но, если Стеллу это и беспокоило, она не позволяла себе задумываться об этом.

Что до Селии, то она не задала ни одного вопроса.

Ни тогда. Ни потом.

В пятнадцать лет Констанца Винсенте внимательно поглядела на себя в зеркало и, рассмотрев длинные ресницы вокруг темных, с искорками глаз, большой подвижный рот и блестящие черные волосы, убедилась, что прекрасна. Взяв сумочку, она вышла из тесной родительской квартиры, оставив позади бруклинский акцент, шумных братьев и сестер и собственное имя. Шел 1930 год, и новоиспеченная Селия Сен-Венсан сумела устроиться продавщицей в отдел косметики элитного универмага «Бергдорф Гудман» на Пятой авеню. Там она скрупулезно изучала богатых покупательниц, с такой точностью копируя то, как они говорили, одевались и причесывались, что ее принимали за девушку из высшего общества, очередную жертву депрессии, пытающуюся свести концы с концами.

Она стала настолько искусным персональным консультантом, что самые богатые клиентки требовали, чтобы именно она уделила им внимание. Никто другой, утверждали они, так с этим не справится. Они входили в примерочную, сбрасывали одежду и открывали сердца. Как-то дождливым вечером супруга мэра, поплакав на плече у Селии, вытерла глаза и сказала: «Наверное, никто в городе не знает больше тебя обо всем, что тут на самом деле происходит».

– Хм-м, – уклончиво промурлыкала Селия. Эти слова навели ее на мысль.

Она взяла себе еще одно имя – Шарлотта Никербокер, – чтобы вести колонку в «Нью-Йорк геральд трибьюн». «Слыхали?» быстро стала предметом пересудов. Хотя в деньгах Селия теперь не нуждалась, она продолжала работать в «Бергдорфе», ведь ее клиентки, не подозревая, что у их обожаемой Селии появился псевдоним, продолжали болтать о своих заботах и горестях. Скажи им кто-нибудь, что именно она автор скандальной колонки, дамы не поверили бы. Селия, настоящий хамелеон, показывала людям именно то, что они хотели увидеть. Даже ее ближайшие подруги не подозревали, что на их восторги она отвечает ироничным презрением. В разговорах со Стеллой она называла их «приспешницами».

Мужчины тоже обожали Селию, но, хотя ее аппетиты были безграничны, Стелле казалось, что никому из любовников не удалось затронуть сердце матери. А в ответ на вопросы дочери об отце Селия всегда отвечала одно и то же: это был красивый мужчина, которого она встретила в баре. «Мы пили пиво “Стелла Артуа”, так что, можно считать, я назвала тебя в честь него. Ну, и еще, конечно, я надеялась, что ты станешь звездой». И она одаривала Стеллу одним из тех пренебрежительных взглядов, которые практически ежедневно напоминали девочке, какое она разочарование для матери.

Селия, разумеется, имела представление о том, как должна вести себя мать, но эта роль ее определенно не привлекала. В конце концов, материнство стало одной из немногих неудач в ее жизни – и уж точно не она была виновата в том, что дочь оказалась такой никудышной. Она дала Стелле дом, кормила ее и одевала. И что получила в награду? Неблагодарную девчонку, не приложившую ни малейших усилий, чтобы соответствовать ее стандартам.

Предоставленная в основном самой себе, Стелла жестко упорядочила свою жизнь. «Такое чувство, что рядом со мной живет монашка! – жаловалась Селия своим приспешницам. – Только колоколов не хватает». Она без устали насмехалась над календарем, который Стелла повесила у себя в комнате. В нем карандашом были тщательно, по часам, записаны дела и занятия на каждый день. Стелла ничего не оставляла на волю случая, так она чувствовала себя в большей безопасности. Если она не была в школе, то либо делала уроки, либо читала или посещала музеи.

Когда утренним встречам с Мортимером пришел конец, Селия предложила ей походить на занятия по искусствоведению в Метрополитен-музее. Стелла пошла без всякой охоты: к искусству она теперь относилась с опаской и понимала, что для Селии это просто способ сбыть дочь с рук на несколько часов по выходным.

Начались занятия скверно. В первое воскресенье она присоединилась к группе детей, которые, сжимая в руках красные резиновые коврики, тащились по просторным музейным залам за сотрудником музея – его называли куратором. Как только куратор останавливался, все расстилали крошащиеся коврики на холодном полу и сидели, пока он рассказывал, что именно они должны видеть в этом важном произведении искусства.

Он вел их мимо мраморных статуй, у которых не хватало разных частей тела. По залам, где средневековые латы издали грозили им боевыми топорами. Мимо египетских гробниц и наверх по массивной лестнице, в залы, полные золотых мадонн и бесконечных распятий. Наконец, он резко остановился перед портретом мальчика в ярко-красном костюмчике, с птицей на веревочке.

– Это, – объявил куратор, – очень известная картина Франсиско де Гойи, написанная в 1787 году. Дети, посмотрите внимательно. Что вы видите?

Стелла подняла руку.

– Да?

– Эти кошки хотят съесть птичку, которую он держит, – сказала она. – А мальчик не обращает внимания. Вот-вот беда случится.

– Нет-нет-нет. – Мужчина нахмурился. – Это ты невнимательна. Смотри еще.

Оказалось, что животные были ни при чем, куратор запланировал лекцию о том, что детство в прошлые века было совсем другим. Его раздосадовало, что она не удосужилась отметить роскошный красный костюм мальчика, его кружевной воротник, шелковые туфли и длинные волосы.

Экскурсия продолжалась, но Стелла раз за разом не могла рассмотреть то, что ей полагалось видеть. Она больше не поднимала руку, и в какой-то момент тихо отошла от группы и отправилась ходить по музею сама. Так же она поступила в следующее воскресенье, и в следующее. Селия ничего не знала. «Они там прекрасно знают свое дело, – напевала она приспешницам, – а обходится намного дешевле, чем приходящая няня».

В четвертое воскресенье Стелла уныло бродила по залам с высокими потолками. На картины она почти не смотрела – просто убивала время. А потом увидела девочку, примерно свою ровесницу, державшую за руку отца.

– Самое лучшее я приберег напоследок, – говорил он. Стелла взглянула на картину: мостик над прудом с кувшинками. – Правда, там красиво? Так спокойно.

Когда они отошли, Стелла осталась и всматривалась в картину до тех пор, пока не вообразила, что сама оказалась на холсте. Там правда было спокойно. Она полуприкрыла глаза, ощущая мягкую землю под ногами и легкий ветерок, вызывавший рябь на воде. До этого момента она не представляла, что живопись может вызывать такие чувства, но теперь с жадностью бросилась за новыми ощущениями.

Позже она так же мечтала у десятков разных картин, гуляя по незнакомым ландшафтам и знакомясь с давно умершими людьми, которые начинали казаться ей старыми друзьями. Еще долго – те детские уроки искусствоведения давно закончились – Стелла продолжала регулярно ходить в музей. В ее настенном календаре «Метрополитен-музей» был вписан карандашом чуть ли не ежедневно. Он стал ее убежищем, местом, где она могла быть одна среди толпы.

Там было намного лучше, чем сидеть одной в большой квартире на Мэдисон-авеню, где ее единственной компанией был темноволосый красивый человек на висевшем в гостиной портрете. Селия рассказывала, что купила картину в Париже, потому что ее привлек вид этого мужчины. Стелле казалось, что он похож на пирата, идущего по уличному базару с таким видом, будто ему принадлежит весь мир. Погружаясь в мечты у этой картины, Стелла чувствовала, как пахнут лимоны на одном прилавке, пробовала клубнику у другого, а потом подолгу разговаривала с тем человеком – конечно, не тогда, когда рядом была Селия. Но такое случалось нечасто: занятая карьерой, Селия мало времени проводила дома. Оказавшись в квартире, она или зарывалась в бумаги, работая над колонкой, или колдовала на кухне над одним из своих знаменитых небольших приемов. Готовить Селия научилась во Франции, и все рвались получить приглашение на ее шикарные суаре.

Стелла их ненавидела.

Когда она достаточно подросла, чтобы удержать поднос, Селия приставила ее к делу.

– Не забывай грассировать, – поучала она, протягивая дочери очередное блюдо, – обносить начинаешь слева, а забирать пустые – справа.

Гости умилялись, любуясь очаровательной девочкой, но, когда она выросла, ее перестали замечать, а к тому времени, как Стелла стала подростком, ее не отличали от нанятой прислуги.

– Это самый запущенный ребенок, какого я только видела, – прошептала как-то вечером одна из приспешниц подруге.

Стелла, которая чувствовала себя невидимкой, была потрясена и унижена. Она так не хотела, чтобы ее жалели, что на миг даже позволила себе почувствовать вспышку гнева. А потом, как всегда, закопала злость поглубже. Так было проще.

– Мне будет не хватать тебя на суаре, – сказала Селия, когда Стелла уезжала в колледж. И, вспомнив, что нужно проявить больше материнской заботы, поспешно добавила: – И вообще, тут без тебя будет пусто и одиноко.

– Спасибо.

На мгновение Стелла разрешила себе поверить, что Селия и правда станет скучать без нее. Может, думала она, теперь, когда она выросла, у них получится сблизиться.

Но спустя четыре года, когда Стелла, вернувшись из Вассарского колледжа, сообщила, что ее взяли на работу в маленькое издательство, Селия без обиняков спросила: «Где ты собираешься жить?»

Стелла смущенно спросила, нельзя ли занять одну из пустующих гостевых комнат (их в огромной арендованной квартире было несколько) – на время, пока будет искать жилье. Селия согласилась с явной неохотой.

– Ты нашла квартиру? – спрашивала она каждый день.

Когда Стелла наконец ответила утвердительно, Селия предложила помочь с переездом. Подняла один чемодан на пятый этаж, до маленькой студии, провела пальцем по пыльному подоконнику и поспешила уйти. После этого мать и дочь виделись редко. Когда встречаться приходилось – в праздники и дни рождения, – Селия почти не скрывала раздражения. Обе чувствовали облегчение, когда положенные несколько часов истекали и можно было разойтись в разные стороны.

Стелла была довольна, на свой тихий манер. Она любила работу в «Вэнгард Пресс», маленьком издательстве, которое возглавляла миниатюрная женщина по имени Эвелин Шрифт[9], чуть ли не каждый день повторявшая, что Стелла лучший выпускающий редактор из всех, с кем она работала. Непривычная к похвалам и комплиментам, Стелла отогревалась душой.

Мисс Шрифт («никаких миссис, попрошу запомнить!») была легендой книжного мира. Она прославилась тем, что брала в работу рукописи начинающих авторов после того, как их отклоняли более престижные издательства. Их маленькая компания напечатала первую книгу Доктора Сьюза и первого Маршалла Маклюэна, приобрела ставшую бестселлером рукопись под названием «Тетушка Мейм» после того, как тридцать крупных издательств ответили автору отказом.

– Но, – со вздохом говорила мисс Шрифт Стелле в первый день ее работы, – со временем все они перебегают к крупным издателям, у которых больше авансы и лучше реклама. Не могу их за это осуждать. – И она пальцем погладила обложку «Страны чудес» Джойс Кэрол Оутс. – Вот Джойс поразительно верная. Я всегда знала, что ей придется уйти, но, прежде чем это случилось, мы опубликовали двадцать одну ее книгу.

Стелле хотелось подружиться с мисс Шрифт, но у нее никогда не было друзей и она не знала, как к этому подступиться. Один раз она, смущаясь, предложила вместе пообедать, и мисс Шрифт улыбнулась и ответила, что это было бы чудесно. Но потом это как-то забылось, а Стелла была слишком застенчива, чтобы напомнить.

До и после работы Стелла придерживалась распорядка, привычного с детства. Ставила будильник на шесть утра, готовила кофе, тост и варила яйцо, упаковывала сэндвич, чтобы взять с собой, и шла пешком пятнадцать кварталов до офиса. Ей особенно нравились ранние утренние часы, когда на работе никто не отвлекал и она могла полностью отдаться делу. Как-то раз она неделями напролет сидела над картами и рисунками аббатства Сент-Мари Мадлен в Везле, пока не удостоверилась, что в романе «Убийство в соборе» каждая деталь соответствует действительности.

В шесть часов Стелла надевала пальто и шла домой, где ее ждала простая еда – куриная грудка, рис, салат и иногда порция мороженого. Изысканные блюда Селии так отвратили ее от кулинарии, что ей и в голову не приходило, что еда может быть источником наслаждения. Наслаждения вообще не входили в ее программу. Изредка Стелла ходила в театр или на балет, но чаще оставалась дома и читала.

По выходным она отправлялась туда, где чувствовала себя наиболее комфортно: в Метрополитен-музей. Со временем она полюбила и Музей современного искусства, и другие музеи города. Особенно ее восхищала частная «Коллекция Фрика». Ее жизнь была не слишком яркой, но Стелле было спокойно, она чувствовала себя защищенной и испытывала за это благодарность.

К тому времени, когда раздался этот телефонный звонок, Стелла не виделась с матерью уже шесть месяцев. Звонила одна из приспешниц.

– Мы переходили дорогу, а такси проехало на красный свет. – Женщина замолчала, Стелле было слышно, как она сморкается. – Травмы были ужасными, но Селия, она такая сильная! – Всхлип и шорох извлекаемого из коробки бумажного платка.

Некоторое время женщина плакала.

– Я знаю, она не хотела похорон, но ее любили очень многие… Вы должны поставить ей памятник. Даже не знаю, как я теперь без нее… – Она еще несколько раз сказала про памятник, дожидаясь ответа Стеллы.

Осознав, что женщина просто так не положит трубку, та наконец подала голос:

– Я так не думаю.

– Но необходимо же какое-то завершение, – взвыла женщина, – мир без Селии стал слишком тоскливым.

– Не для меня.

Стелла до сих пор не уверена, что сказала это вслух.

На следующий день она посетила адвоката Селии.

– Ваша матушка отдала исчерпывающие распоряжения, касающиеся ее последней воли. Вот это она оставила вам. – Он с озадаченным видом, словно не одобрял этого, протянул Стелле запечатанный конверт, надписанный твердым размашистым почерком Селии Сен-Венсан.

Увидев почерк, Стелла испытала странное чувство – ей показалось, что все это розыгрыш и Селия вовсе не умерла. К своему удивлению, она при этом ощутила облегчение. В тот миг она поняла, что продолжает надеяться: в один прекрасный день они с Селией начнут симпатизировать друг другу, может, даже сблизятся. Впереди у них столько незавершенного! Потом она вспомнила, что в конверте последнее обращение ее матери, и только тогда окончательно поняла, что уже слишком поздно.

– Мне неизвестно, что там, – адвокат показал на толстый конверт кремового цвета, – но мне оставлены абсолютно четкие инструкции. Никаких похорон, тело будет передано в исследовательский институт. Все имущество остается вам. – Он вздохнул. – Увы, должен признать, там не так уж много. Картина стоимостью в несколько долларов, но она настояла, чтобы ее передали на хранение. – Стелла вспомнила портрет красивого парижанина; она не думала о нем годами. – О художнике я никогда не слышал, но она была уверена, что когда-нибудь это полотно станет ценным. – Адвокат раздраженно подергал запонку с монограммой, этим жестом показывая свое отношение к капризу Селии. – Ни акций, ни облигаций, ни ренты. Недвижимости также нет. Она жила на широкую ногу. На банковском счете ничтожная сумма – восемь тысяч долларов. Что касается этих денег… – Он помолчал, продемонстрировав Стелле тонкогубую улыбку. – Они должны быть переданы вам в довольно странном виде. Я уполномочен приобрести билет на самолет до Парижа, а оставшуюся сумму перевести в дорожные чеки. Странная прихоть. – Еще одна невеселая улыбка. – Вероятно, вы понимаете ее значение.

Стелла понимала.

– Последнее слово осталось за ней.

– Не знаю, что вы имеете в виду. – Юрист провел рукой по безукоризненно причесанным волнистым черным волосам, и Стелла заметила, что он хорош собой. Пожалуй, слишком молод для Селии, но это ее никогда не останавливало. Вероятно, они были любовниками.

– Это ее последняя попытка превратить меня в такую дочь, какой она хотела меня видеть.

– О, я убежден, что в этом вы ошибаетесь. Она очень гордилась вашими достижениями. Все время о них говорила.

– Да-да, разумеется.

Можно было только восхищаться изобретательностью Селии. Смириться с мыслью, что дочь не стала ни гениальной, ни красивой, она не могла, и потому просто выдумала другую. В конце концов, она поступала так и в отношении себя. Однако для себя ей хватило двух новых личностей, что же до дочери, то она сочинила с десяток разных Стелл. Какую версию, с интересом подумала Стелла, Селия предложила ему? За прошедшие годы мать превращала ее то в юриста по защите прав человека, то в художника по тканям, то в профессора китайской литературы в Гарварде.

– Она предупредила, что вы не любите говорить о своих картинах. Но я знаю, что вы очень близки с Энди Уорхолом и что он чрезвычайно впечатлен вашим талантом. Она упомянула, – мягко улыбнулся адвокат, показывая дорогие зубы, – что вы очень сдержанны.

– Ее это всегда огорчало.

– Вашей матушке сдержанность точно не была свойственна!

Наверняка любовники, подумала Стелла, слушая, как он расхваливает Селию. Как будто сама Селия сидела рядом, а он переводил взгляд с одной женщины на другую, сравнивая ее скромную манеру держаться с поразительным напором Селии. Ей даже показалось, что она становится меньше ростом. Разорвав полученный конверт, Стелла прочла последние слова Селии. На листе была всего одна строчка: «Поезжай в Париж».

Адвокат поднялся и протянул руку.

– Дайте мне знать, когда захотите, чтобы я купил билет.

Стелла не собиралась выполнять каприз матери. Да и не считала, что должна. Но прошло полгода, и она почувствовала, что безопасная и предсказуемая жизнь, так старательно ею устроенная, начинает казаться пустой. Изо дня в день она делала одно и то же, но сейчас, после ухода Селии, это воспринималось иначе. Она думала, что, избегая мать, сможет вычеркнуть ее из жизни, но теперь понимала, что, во всем поступая наперекор Селии, просто обманывала себя. Без матери ничто не имело смысла. Все ее вопросы остались без ответа.

Что, если у нее где-то есть тети или дяди? Бабушки и дедушки? Знают ли они о ее существовании? А что насчет отца? Кем он был? Селия отказывалась о нем говорить, но Стелла должна была проявить настойчивость. Она имела право знать, кто она такая и каково ее происхождение. А теперь было слишком поздно.

И оставался еще Мортимер. Кто-то рассказал Селии, чем он занимается с маленькими девочками? Почему она продолжала встречаться с ним после всего, что он сотворил? Как это похоже на Селию, думала Стелла, просто игнорировать реальность, если она не соответствует твоим целям. Разве мать не поступала так всегда?

Впрочем, Стелла знала, что, будь Селия жива, она никогда не заговорила бы с ней о Мортимере. Одно это имя мгновенно возвращало страх и стыд. Уж лучше закопать его поглубже и там оставить. Думать о многочисленных тайнах Селии не хотелось, поэтому Стелла с головой ушла в работу, все больше времени проводя в офисе, тщательно перепроверяя каждую рукопись, которой занималась. Она проводила недели над книгой об ученом Алане Тьюринге и проекте «Энигма», а затем перешла к следующему заданию – «Концерну порока», книге о торговле людьми в начале двадцатого века. Материал был жуткий и захватывающий, и однажды Стелла засиделась над книгой допоздна, нырнув в нее, как в кроличью нору. Погрузившись в детали транспортировки, иммиграционных законов и прав женщин, она очнулась, только подняв голову и обнаружив, что в комнату вошла начальница и смотрит на нее, натягивая перчатки.

– Что вы здесь делаете? – спросила Эвелин Шрифт. – Скоро полночь.

– Я могу задать вам тот же вопрос, – парировала Стелла.

– Вообще-то не можете, – колко заметила Эвелин. – Это, как ни крути, моя компания. – Эти слова она смягчила обычным одобрительным взглядом и продолжила: – Вам нужно время погоревать. Вы бежите от боли, надеетесь, что работа поможет. Я хочу, чтобы вы взяли отпуск.

– Со мной все в порядке, – возразила Стелла. – Честно.

– Поезжайте куда-нибудь, – настаивала мисс Шрифт. – Возьмите отпуск. Вы его заслужили. А работа подождет вашего возвращения.

– Но… – начала Стелла.

– Это не совет, а распоряжение. У вас упорядоченный ум, и вы лучший редактор, которого я когда-либо встречала. Без вас будет трудно обойтись, но за десять лет, что вы здесь работаете, вы ни разу не брали отпуск, и вам необходимо уехать из Нью-Йорка. Ведь мать, кажется, оставила вам какие-то деньги? Так поезжайте куда-нибудь, сделайте себе приятное. Я не хочу видеть вас как минимум шесть недель.

Стелла впала в панику. Она ненавидела перемены, боялась путешествий и точно не хотела никуда ехать. Но оставаться в Нью-Йорке без дела было бы еще хуже. Меньше всего ей хотелось неделями сидеть без работы, копаясь в собственной голове.

– Моя мать хотела, чтобы на эти деньги я поехала в Париж.

– Идеально! – Мисс Шрифт просияла. – Именно так вам и следует поступить! Поезжайте в Париж. Я дам вам адрес своего любимого отеля. Он необычный и совсем не дорогой, вам понравится.

Утром Стелла позвонила услужливому адвокату.

– Вы удачно выбрали время, – одобрительно заметил он. – Курс франка сейчас упал, так что за свои доллары вы получите неплохую сумму. Желаю прекрасно провести время!

Отель мисс Шрифт находился в Пятом округе, был построен в семнадцатом веке и обещал номера с видом на Нотр-Дам. Стелла затащила чемоданчик наверх по пыльной лестнице и оказалась в маленькой комнатушке с кроватью, которая казалась ровесницей здания, и не менее древним шкафом. Опасно далеко высунувшись из окна, Стелла и впрямь разглядела кусочек великого собора.

После той странной встречи в магазине платьев в первый ее день в Париже Стелла поняла, что надо немедленно заняться своим расписанием. Она составила жесткий график на каждый день, не дающий возможности для отступлений. Первым делом она внесла в план основные достопримечательности – Эйфелеву башню, Триумфальную арку, Люксембургский сад. Провела целый день в Версале, восторгаясь великолепными садами и роскошными интерьерами дворца с золотом и множеством зеркал. Под вечер она очень устала и чувствовала себя так, будто заглянула в каждую из 2300 комнат. Однажды она купила билет на прогулку по Сене, но, хотя виды были очень милы, ее окружали шумные группы туристов, среди которых она острее ощутила свое одиночество. Куда приятнее оказалось бродить по набережным реки, останавливаясь у прилавков со старинными книгами. В другой раз Стелла прилежно совершила паломничество на кладбище Пер-Лашез, разыскала могилы Колетт[10], Мольера и странное египетское надгробье Оскара Уайльда. Она прошагала много миль, посещая знаменитые церкви и музеи, и возвращалась в отель усталая, со стертыми ногами. Другие, она знала, были очарованы этим городом, но она чувствовала себя в нем чужой, и только.

Американцы, с которыми она сталкивалась, в основном ходили шумной гурьбой и открыто возмущались, если официанты и продавцы в магазинах не понимали по-английски. Стелле становилось неловко, когда они сорили деньгами в испытывавшем не лучшие времена городе. Париж был беден: по ночам мосты Сены превращались в ночлежки для бездомных, а очереди за едой в Армию спасения растягивались на кварталы. Она и раньше не ходила в дорогие рестораны и уж точно не собиралась подражать этим неприятным американцам и делать это сейчас. Нет, она, следуя рекомендациям Артура Фроммера из путеводителя «Европа за 20 долларов в день», питалась жареной курятиной или жесткими стейками с вкуснейшим картофелем фри. К таким обедам со скидкой обязательно полагался салат с уксусом и небольшой графин кислого красного вина.

Ей очень хотелось домой; она скучала по своей уютной квартирке и крохотному кабинету в «Вэнгард Пресс». Тосковала по привычному распорядку дня. Но где-то в глубине души теплилась смутная надежда, что если она сумеет понять, зачем Селия отправила ее сюда, то сможет, наконец, примириться с памятью о матери. Она считала деньги и тратила так мало, что наследства Селии должно было хватить надолго. Возможно, следовало бы тратить больше, но, думая о деликатесах и роскошных отелях, Стелла не чувствовала ничего, кроме отвращения. Это был мир Селии, и она не хотела становиться его частью.

Она постигала тайны мира метро, покупая книжечки билетов второго класса. Селия, конечно, ездила бы первым классом (такая простая возможность почувствовать свое превосходство), и Стелла наслаждалась своим крошечным бунтом. Она научилась нестись по выложенным плиткой туннелям, когда раздавался странный, тошнотворный звук сигнализации, и протискиваться через закрывающиеся барьеры. Она носила в карманах мелочь для уличных музыкантов, которые здесь были на каждом шагу, и пачки бумажных салфеток для туалетов азиатского типа, которые терпеть не могла. Сидеть в них на корточках было противно.

По утрам она покупала «Интернешнл геральд трибьюн» и подолгу засиживалась за café crème в «Ле Депар», шумном бистро на площади Сен-Мишель. Не считая официанта, который приветствовал ее неизменным «Bonjour, Mademoiselle», и угрюмого администратора отеля, она ни с кем не разговаривала. Она начала скучать по звуку родного языка. И ждала, что что-то произойдет. Должна же быть причина, по которой Селия отправила ее сюда. Но какая?

Стелла провела в Париже почти месяц, когда по ее расписанию очередь дошла до посещения дома-музея Виктора Гюго на площади Вогезов. Она помнила о странном магазинчике одежды и, проходя мимо, заметила в витрине очередной экстравагантный наряд. Платье из золотой ткани с косой драпировкой отражало солнечный свет, падавший через окно. С каждым проплывавшим по небу облаком платье, казалось, исчезало. Стелла стояла, завороженная, наблюдая, как оно то появляется, то исчезает. Очередной музейный экспонат, подумала она, вспомнив абсурдную цену за черное платье, которое хозяйка навязывала ей. Затем она вспомнила, какие чувства вызвало у нее то платье, и, повинуясь внезапному порыву, вошла в лавку. Ей захотелось снова испытать это чувство.

– А я знала, что вы вернетесь. – Голос скрежетал еще сильнее, чем в прошлый раз, как будто все эти недели женщина просидела молча. И не переодеваясь: на ней было то же бесформенное платье, тот же накрахмаленный белый фартук, завязанный на месте, где когда-то была талия. Наклонившись, она погладила свою пушистую белую собачку. – Мы с тобой знали, верно, Заза? Знали, что она вернется. Даже не стали убирать ее платье.

Хозяйка потянулась к висящему позади нее платью и нежно, как любимого питомца, погладила пышную и легкую, как пена, черную ткань. Подняв голову, она взглянула на Стеллу с укоризной:

– Это платье так долго вас ждало. Когда вы ушли… – Она театрально прикрыла глаза, словно от боли. А потом чисто французским жестом передернула плечами. – Но я знала, что вы не устоите.

Стелла успела забыть, насколько эксцентрична эта старушка.

– Suivez-moi. Следуйте за мной. – Эти слова она прокряхтела с большим усилием; видимо, встать ей было непросто.

Поманив Стеллу узловатым пальцем, она направилась к отгороженному занавеской уголку в задней части лавки. Собачонка, вскочив, побежала за ней. Стелла оглянулась на дверь. Не совершает ли она ошибку? И все же она пошла за француженкой.

Царственным жестом та отдернула тяжелую занавеску и вошла в примерочную. Снова поманила Стеллу.

– Entrez, entrez très chère[11]. – Она подняла платье.

«Почему у тебя такие большие зубы?», – вдруг мелькнуло у Стеллы в голове. Что за нелепость?!

Задернув занавеску, Стелла медленно сняла одежду, и женщина приступила к утомительной работе по расстегиванию крошечных пуговиц. Счастливо напевая, она протянула черную пену, жестом приказав Стелле склонить голову. Стелла заметила на вороте платья этикетку ручной работы. Черной нитью по белому шелку было вышито «Кристиан Диор». И чуть выше: «Северина». Стелла произнесла это слово вслух.

Женщина замерла, затаив дыхание.

– Совсем забыла. – Судя по тону, она сердилась на себя.

– Кто такая Северина? – спросила Стелла.

– Я же говорила! Месье Диор заявил, что платью будет присваиваться имя женщины, которая его носит, а не обычный номер, каким обозначают другие платья. Сначала оно называлось Виктуар, а потом, когда было куплено, получило имя владелицы.

– Значит, это платье принадлежало Северине? Кто она?

– Откуда мне знать? – Женщина одернула ее, заставляя стоять смирно. – Я была швеей в ателье. С клиентами мы редко встречались. Туда месье Диор переводил только самых хорошеньких, ну а я была среди тех, кого держали наверху. Я никогда не была красоткой.

Она развернула Стеллу спиной к зеркалу и встала позади, ловкие пальцы сновали над пуговицами, постепенно поднимаясь все выше. И снова у Стеллы возникло чувство, что платье обнимает ее, и снова она отдалась этому ощущению. Оно согревало, утешало. Наконец, женщина застегнула последнюю пуговку и повернула Стеллу.

Стелла успела забыть об эффекте платья. Она замерла, не веря своим глазам. Хозяйка магазина, подойдя, взяла Стеллу за подбородок и чуть приподняла ее голову – теперь женщина в зеркале выглядела не только чувственной, но и надменной.

– В этом платье, – женщина махнула в сторону зеркала, – вы – королева.

– Но это же только платье.

Старуха шумно ахнула, скорее испуганно, чем обиженно.

– Не говорите так! Подождите, и увидите. – Она глядела на отражение Стеллы, что-то бормоча себе под нос. Потом резко кивнула, как будто победила в споре. – Да! – Она вертела Стеллу снова и снова, заставляя смотреть на себя в разных ракурсах. Стелла смеялась, у нее кружилась голова. – Я сделаю вам скидку, мадемуазель. Купите платье, наденьте его сегодня и сделайте в точности так, как я вам скажу. Завтра, если у вас будет хоть одно слово жалобы, я верну все до последнего франка.

Позже, пытаясь понять, почему решилась на такой безумный, импульсивный шаг, Стелла обвинила во всем женщину в зеркале. Стелла только смотрела, пораженная, а ее отражение вынуло дорожные чеки и стало их подписывать. Когда все было кончено, от пачки осталось всего двадцать долларов. Она подмигнула Стелле в зеркале, полная решимости использовать свой шанс. Завтра настоящая Стелла вернет платье, получит назад деньги и снова станет собой. Но пока…

– Вы пойдете в платье. – Это не было вопросом. Старушка уже складывала одежду Стеллы в кучку на полу.

– Почему бы и нет? – Стелла чувствовала себя бесшабашной, ветреной, готовой выполнить все, что велит эта женщина.

– Но туфли! – Маленькая лавочница скривилась, как от боли. – Impossible! – Даже белый песик заскулил, словно от ужаса.

Женщина подбадривающе потрепала собачку по голове, обшаривая глазами комнату, пока ее взгляд не упал на пару простых черных кожаных балеток. Она показала, и собачка потрусила туда, взяла в зубы одну туфельку и притащила хозяйке. Нагнувшись, та взяла балетку в руки.

– Мой подарок.

Балетка пришлась точно по ноге. Еще один жест – и собачка отправилась за второй.

– Comme Cendrillon, – прошептала женщина, пока Стелла надевала туфельку. Как Золушка.

В этот момент зазвонил телефон – странный французский сигнал, который всегда напоминал Стелле очень злого кота.

– Allô? – Голос владелицы лавки прозвучал сдержанно и отстраненно. – Ah, c’est vous, – начала она почти обвиняюще, но потом затараторила по-французски так быстро, что Стелла перестала понимать. В какой-то момент ей показалось, что она разобрала слово «Северина», но уверенности не было. Потом ей показалось, что речь идет о других платьях от Сен-Лорана, но она могла и ошибаться. – Au revoir[12], – отрывисто и холодно прозвучала последняя реплика, и женщина со стуком бросила трубку на рычаг.

– Так вот! – вернулась она к Стелле. – Я скажу вам, что делать, и вы выполните все в точности, – День прекрасный. Вы пройдете через Тюильри к Сене и вдоль Сены до Pont des Arts, моста Искусств. Перейдите мост и ступайте к бульвару Сен-Жермен к Les Deux Magots[13]. Закажите бокал шабли, очень холодного, и дюжину устриц. Маленький салат. Немного fraises de bois с crème chantilly[14]. Потом вы пойдете… – Она замолчала и долго всматривалась в Стеллу. – Вы были в музее du Jeu de Paume?[15]

Стелла покачала головой. Эту галерею она оставила напоследок.

– Тогда вы должны пойти туда.

– Почему?

– Узнаете, когда будете там.

Стелла сочла инструкции довольно странными, но она всегда с одобрением относилась к четким планам.

Женщина еще не закончила.

– Потом вы вернетесь в свой отель, примете долгую, роскошную ванну и выпьете бокал шампанского.

Вспомнив свой ветхий маленький отель, Стелла засомневалась, что найдет там шампанское. Но вслух сказала другое:

– Но кто же мне поможет с пуговицами?

По выражению лица женщины Стелла поняла, что ляпнула что-то очень глупое.

– А вы как думаете? Вы вызовете горничную и попросите ее помочь. А когда выйдете из ванны, она снова придет и поможет вам надеть платье.

Может, старушка решила, что Стелла остановилась в отеле «Ритц»? Она представила, как рассмеется дама на стойке регистрации, если Стелла позовет ее в номер и попросит помочь с пуговками.

– После ванны, – продолжала женщина на английском с сильным акцентом, – вы вызовете такси, пусть отвезет вас в Caviar Kaspia. Это любимый ресторан месье Сен-Лорана, и он был бы рад узнать, что его первое творение побывало там. И, как знать, может, вы даже встретите его там. Потом возвращайтесь в отель, как следует выспитесь, а завтра придете за своим… – она презрительно взглянула вниз, на снятую Стеллой одежду, – костюмом. И расскажете мне, как прошел день.

Стелла не стала говорить женщине, что на устриц и вино в Les Deux Magots ушли бы ее последние деньги. Ужин в шикарном ресторане? Исключено. Она лишь спросила:

– И вы возьмете платье и вернете мне деньги?

– Если пожелаете. – Хозяйка впервые раз искренне улыбнулась Стелле. – Но уверяю вас, мадемуазель, этого не будет.

Прежде Стелла ужаснулась бы от мысли, что станет фланировать по улицам Парижа в черном полупрозрачном платье. Но сейчас она не узнавала себя в беззаботной юной женщине, плавно идущей, почти парящей в весеннем воздухе под восхищенными взглядами прохожих.

«Что со мной случилось?» – думала она. Впервые в жизни она поняла, что, должно быть, чувствовала Селия, когда, пританцовывая, покинула Бруклин, оставив там Констанцу. Свободу! С каждым шагом от ткани поднимался запах абрикосов и ванили. Какой она была, та Северина, носившая черный шифон и благоухавшая, как пирожное?

У дверей Les Deux Magots она немного постояла в нерешительности. Уличные столики под навесами были заняты оживленно беседующими парами, и Стелла вдруг почувствовала себя ужасно одинокой. Мимо прошел красивый молодой человек, обернулся, окинул ее одобрительным взглядом, на которые так щедры французы, и, распахнув дверь, взмахом руки пригласил Стеллу войти. Не позволяя себе слишком долго думать, она вошла в ресторан.

К ней тут же устремился мэтр. Он был так предупредителен, что Стелла сразу поняла, почему старая парижанка отправила ее именно сюда: она хотела, чтобы Стелла почувствовала, как мир воспринимает ее в этом платье. Заняв место на красном кожаном кресле (юбка окутала его облачком), она осознала, что Селии всегда было знакомо это ощущение. А с этим пониманием пришла и капелька сочувствия к матери, которая росла в бедности, мечтая о роскоши и внимании.

Когда официант предложил ей меню, Стелла отмахнулась и, посмеиваясь над собой, послушно заказала устриц и шабли. Она оглядела огромный старый зал с высоким потолком, оценила большие окна, гостеприимно позволявшие солнцу наполнить пространство мягким светом. Потом заметила свое отражение в зеркале, подняла голову выше и вздохнула.

Здесь было тепло, и первый глоток шабли оказался поразительно, шокирующе холодным. Стелле пришла в голову мысль о тающем снеге, несущемся вниз по склону горы, и она сделала еще глоток, а потом еще один. Она катала во рту охлажденное вино, пока оно не согревалось настолько, чтобы можно было глотать. Она не разбиралась в спиртном – но это не имело ничего общего с грубыми красными винами, которые полагались к ее обедам. Неудивительно, что людям нравится пить вино! Казалось, все тело становится мягче, как будто кто-то перерезал струны, натянутые внутри и сдерживавшие ее.

Подали устриц на толстой подложке из льда. Стелла никогда не ела устриц и смотрела на блюдо в замешательстве. Переливающаяся молочно-белая сердцевина каждой была окружена черной гофрированной раковиной. Стелле пришли на ум орхидеи. На льду лежали треугольники лимона, она взяла один и выжала, вдыхая острый аромат. Потом взяла устрицу, запрокинула голову и проглотила. Устрица оказалась холодной и скользкой, с таким ярким соленым привкусом, как будто Стелла нырнула в океан. Она прикрыла глаза, наслаждаясь ощущением, пытаясь продлить его.

– Вы так вдохновенно едите!

Вздрогнув, Стелла открыла глаза. Чувствуя, как к щекам приливает тепло, она подняла руку, словно могла прогнать румянец. На нее с нескрываемым любопытством смотрели синие, как васильки, глаза.

Он был стар, человек за соседним столиком, но поразительно хорош собой. Как Модильяни, подумала Стелла, глядя на серебряные волосы и светлую кожу. Его длинный, довольно высокомерный нос мог бы придавать лицу надменность, если бы в уголках широкого рта не таилась добрая улыбка.

– Пикассо так же ел устриц. – Голос был низкий, произношение как у англичанина, с легчайшим намеком на французский акцент. – С удовольствием. Жадно.

Стелла никогда не заговаривала с незнакомцами, но этот человек годился ей в дедушки. Вряд ли он мог представлять опасность. На долю секунды над столом мелькнула тень Мортимера; тот был старым и совершенно не безопасным. Усилием воли Стелла отогнала тень. Ту Стеллу, перепуганную, зажатую, не умевшую сказать нет, она оставила в магазине, со своей старой одеждой. Проведя рукой по ткани платья, она вызвала новую волну запаха абрикосов и ванили, заимствуя у него смелость. Она уже собиралась ответить, что необычный вкус так поразил ее просто в силу своей новизны. Но та устрица была… восхитительной. Стелла прикрыла глаза, взяла еще одну и проглотила ее. Устрица скользнула в горло, и все тело отозвалось на этот вкус. Стелла ловила его меняющиеся оттенки. Разве может еда подарить человеку столько удовольствия? Видимо, дело в платье. Открыв глаза, она спросила:

– Вы правда были знакомы с Пикассо?

Ее сосед кивнул.

– Я встретил его в начале первой войны. Мне было всего четырнадцать. В то утро за завтраком отец сообщил, что немцы стоят у городских ворот, и мне вдруг расхотелось идти на уроки. Я доехал на велосипеде до школы, а потом, не раздумывая, покатил дальше. О свобода! Я крутил педали до самого Монпарнаса, а там увидел входившего в кафе Жана Кокто.

– Откуда вы знали, кто этот человек? – вырвалось у Стеллы.

– Все в Париже знали Кокто! Он участвовал в войне, был водителем санитарного автомобиля, а узнав, что у водителей нет формы, моментально создал эскизы. Все газеты писали об этой форме, с плащом и ярко-красной фуражкой. Он был таким лихим! Увидев, что он входит в кафе, я бросил велосипед и пошел за ним. Кокто подсел к другу – невысокому крепышу, – и они заказали устриц. Покончив с первой порцией, они помахали руками, и тут же появилось следующее блюдо. Я был в восторге. Я сел за столик за ними, заказал café crème и стал подслушивать, надеясь, что меня не заметят.

– О чем же они говорили?

– Об искусстве. И о жизни. С ними был еще один человек. Он посмотрел на крепыша и сказал: «Когда я в первый раз увидел твоих „Авиньонских девиц“, мне показалось, что кто-то, глотнув керосина, плюется огнем».

– Так это и был Пикассо?

Стелла подумала, довольно нервно, что за все время в Париже это самый долгий ее разговор. Но какой может быть вред от разговоров? К тому же слышать родную речь приятно, а ей в последнее время было очень одиноко.

– Да. И он ответил: «Современный мир лишен смысла. Так почему в моих картинах должен быть смысл?» – Мужчина устремил взгляд куда-то в глубину зала, как будто видел там, за дальним столом художников. – Никогда прежде я не слышал, чтобы люди так разговаривали, их беседа захватила меня, я забыл, что хотел сидеть тихо, и громко захохотал.

Стелла взялась за следующую устрицу. Сосед следил за ее рукой, смотрел, как она откидывает голову. Когда и этот моллюск проскользнул в горло, Стелла вздрогнула от удовольствия. Устрицы, подумала она, где же вы были всю мою жизнь?

– Они меня заметили, поманили к своему столику, – продолжал он, – дали бокал вина, угостили устрицами. Я почувствовал, что стал мужчиной.

Стелла отпила вина.

– А в школу вы продолжали ходить?

Он рассмеялся.

– Редко. Та война разбудила во мне жажду свободы. Отец ушел на фронт, а матери и без того хватало забот, чтобы еще обо мне тревожиться. Слуги разбежались, и ей пришлось учиться самой готовить и убираться. Все свое время она тратила, пытаясь добыть пропитание, чтобы мы не умерли от голода. На меня никто не обращал внимания, и вы представить себе не можете, как здорово это было – до войны кто-нибудь постоянно указывал мне, что я должен делать, как разговаривать, куда идти и как думать.

Незаметно для себя Стелла увлеклась разговором и даже подвинулась к соседу ближе, пытаясь понять, почему рассказ кажется ей таким захватывающим. Дело в платье, подумала она сначала. Потом ее осенило: он описывал переживания, противоположные ее собственным. Может, дети всегда тянутся к тому, чего не имеют? Свободы, о которой он мечтал, у нее всегда было с избытком, но Стелла тяготилась ею. Сталкиваясь с полным безразличием Селии, она сама изобретала правила, разрабатывала жесткий распорядок дня – все ради того, чтобы чувствовать себя в безопасности.

– Полагаю, – говорил между тем ее собеседник, – что, не будь я подростком, впервые вкусившим свободы, война показалась бы мне ужасным временем. Было очень холодно, а у нас не было угля. Мы натягивали на себя всю одежду и так ходили, пытаясь согреться… – Он оборвал себя и всплеснул руками. – Но зачем я вам этим надоедаю? Зачем красивой молодой женщине слушать про холодную зиму 1916 года? Позвольте мне, в качестве извинения за свою скучную болтовню, угостить вас бокалом вина! – Он замахал поднятой рукой (Стелле вспомнился Пикассо и устрицы), и рядом материализовался официант с запотевшим от холода бокалом шабли.

– Мне совсем не было скучно.

Не так ли, пришло ей в голову, живут другие люди? А им, интересно, эта неожиданная встреча показалась бы такой же волнующей, как ей? Весь этот день был необыкновенным, и Стелла поймала себя на том, что нетерпеливо ждет, что случится дальше. Незнакомое ощущение.

Мужчина покачал головой.

– Теперь ваша очередь. Откуда вы?

Внезапно ей пришло в голову, что его беглый английский слишком хорош для француза, да и акцент определенно британский.

– Как вышло, что вы так хорошо говорите по-английски? – резко спросила она.

Он засмеялся.

– Матушка была англичанкой. Она настаивала, чтобы дома мы говорили по-английски. А летние каникулы мы проводили в имении деда и бабушки, в Эссексе.

Склонный к логическим построениям ум Стеллы дорисовал картину. Он из богатой семьи – все эти сбежавшие слуги, мать, не умевшая ни готовить, ни убираться, имение в английской сельской местности. Она представила себе солидный дом на одном из богатых бульваров, обставленный тяжеловесной мебелью. Стулья на львиных ножках. Лампы Тиффани. Тяжелые шторы на высоких окнах. Стены увешаны семейными портретами…

– Так что же? – прервал он ее размышления. – Откуда вы?

– Из Нью-Йорка.

– Чем занимаетесь?

– Я редактор в маленьком книжном издательстве.

– И что же привело вас в Париж?

– Я и сама до конца не понимаю.

– О, это мне очень нравится.

Он издевается? Стелла всмотрелась в его лицо, убедилась, что он не смеется, и снова доверилась платью.

– Это затея моей матери. Она умерла несколько месяцев назад и оставила мне немного денег и распоряжение, чтобы я отправилась в Париж и все их потратила. Не возвращайся, сказала она, пока все не истратишь. Я не знаю, почему она это сделала. И пытаюсь это понять.

– Как романтично! – Очередным властным взмахом руки мужчина снова подозвал официанта.

– Не нужно больше вина! – запротестовала Стелла. – Я опьянею.

– Чепуха! Это превосходное шабли, оно почти не пьянит. – Подлетел официант; пока он наливал Стелле вина, ее сосед продолжил: – В весенний день в Les Deux Magots было бы ошибкой позволить нашим бокалам опустеть. Особенно когда на вас такое красивое платье. Могу ли я поинтересоваться, где вы его приобрели?

– Правда, оно чудесное? – Стелла приподняла легкую, как пена, юбку до уровня стола. – В первый же мой день в Париже я наткнулась на очень странный магазин, и хозяйка буквально заставила меня его примерить.

– И вы его купили!

Стелла покачала головой.

– На это ушли бы все мои деньги! Но сегодня я вернулась туда, чтобы еще раз его надеть. Носить его так приятно, а та женщина пообещала, что завтра я смогу его вернуть. Это самое большое безумство в моей жизни. Я сама не понимаю, что на меня нашло.

– Возможно, вы сделали это, чтобы порадовать свою матушку? – предположил он небрежно, как будто они были старыми друзьями.

– Причина точно не в этом, – отрезала Стелла. – Могу вас заверить.

Однако она с удивлением поняла, что отчасти он прав. В глубине души она все еще надеялась на одобрение Селии. Как бы ее обрадовала эта покупка!

– Понимаю… – По его тону можно было заключить, что он только что узнал что-то важное.

Стелле стало неуютно, она не хотела, чтобы Селия испортила этот день.

– Это невероятное платье, – добавил он. – Сен-Лоран для дома Диор, не так ли? Он был бы очарован, увидев вас здесь, в Les Deux Magots, пьющей шабли, в одном из самых первых его творений.

– Вы и его знаете?

У Стеллы мелькнула мысль, многое ли из того, что рассказал этот странный старик, правда. Хотя, возможно, такое поведение нормально для парижан из самых верхов.

Он отвернулся, выглядя слегка смущенным.

– Очень мало. Я не видел его с тех пор, как скончалась моя жена. Он очень любил ее… – Вот он снова, этот дразнящий проблеск тайны. – Она стала одной из его первых клиенток. Когда он впервые приехал в Париж, то был болезненно застенчив. И все же возглавил Диор, хотя ему было всего-навсего двадцать четыре года. От смущения он не мог смотреть никому в глаза. Но моя жена умела найти подход… Она успокаивающе действовала на людей, и Сен-Лоран открылся ей. Даже сказал, что она его муза. – Помедлив, он с ироничной улыбкой добавил: – Подозреваю, что он говорил то же самое всем своим лучшим клиенткам.

Стелла мысленно добавила роскоши в воображаемые интерьеры его дома; дочь Селии, она не могла не знать, что лучшие клиенты Сен-Лорана – очень богатые люди.

– Не могу представить, каково это – носить платье, которое создавали специально для тебя. Но это платье – оно правда словно создано для меня. Видимо, я того же размера, что и девушка, для которой его шили.

Старик улыбнулся.

– И это, конечно, стало второй причиной, по которой вы купили это платье.

– Что именно?

– То, что, как вы сказали, вам в нем хорошо?

– Это так. Но я не из тех, кто тратит много денег на одежду. – Поняв, что это могло прозвучать резко, она исправилась: – Я не француженка, как ваша супруга, и не привыкла к такой расточительности; от этого мне не по себе.

– Я и забыл, какими пуританами бывают американцы! – Кажется, теперь уже он понял, что это прозвучало чуть высокомерно, и быстро добавил: – Надеюсь, вы планируете пойти сегодня вечером в новом платье в какой-нибудь замечательный ресторан.

– Еда никогда не имела для меня большого значения. – Стелла вспомнила ненавистные суаре Селии.

Ее сосед, казалось, искренне испугался.

– Дорогая моя, – заговорил он мягко, – вы можете признаваться в этом в Нью-Йорке. Можете сказать такое даже в Лондоне. Но никогда не произносите подобного в Париже! К тому же я не могу поверить, что женщину, которая ест устриц так, как вы, не интересует еда.

– А что особенного в том, как я ем устриц?

– Вы едите их так, как будто это самое важное; в этот процесс включено все ваше тело. Каждый раз вы как будто прыгаете в океан.

Дело только в устрицах? Стелла сделала глоток вина, заново ощутив прохладу текущего с ледника горного ручья. Она подумала о всевозможных экзотических продуктах, которые изгнала из своей жизни, и вдруг захотела поскорее узнать вкус икры и омара.

Определенно, все дело в платье.

Словно прочитав ее мысли, мужчина заговорил:

– Если не водить платье в места, достойные его, оно так и не сделает вас счастливой. – Он замолчал, как будто в голову внезапно пришла идея. – Не откажитесь сегодня вечером составить мне компанию за ужином.

– Но я даже не знаю вашего имени!

– Я Жюль Делатур. – Он протянул ей руку. – И я клянусь, что у меня нет дурных намерений.

Она не сказала да. И не сказала нет. А просто пожала протянутую руку.

– Стелла Сен-Венсан. А сейчас мне пора, я иду в музей Же-де-Пом.

Она встала.

Он тоже поднялся.

– Когда-то я в нем работал.

Конечно, а как же иначе, подумала Стелла. Разумеется, и там он работал. День продолжался, и все это было очень странно.

Жюль бросил на столик несколько купюр. Стелла начала было протестовать, но передумала. Возможно, тогда у нее хватит денег на то заведение, с икрой. А он явно может себе это позволить.

Выходя из кафе, она обратила внимание на его одежду – хорошо сшитую, но старую и довольно поношенную. Темно-зеленые вельветовые слаксы лоснились, а нежно-голубая сорочка когда-то явно была ярче, но выцвела. У кашемирового джемпера, бледно-желтого, как зимнее солнце, были заплаты на локтях. Она услышала голос Селии: «Какой-то странный мужчина! Его жена носила Сен-Лоран, а он ходит в отрепьях?»

– Вы работали в музее? – обратилась Стелла к спутнику. В голове вспыхнуло воспоминание о первом походе в Метрополитен-музей, и она с плохо скрытой неприязнью уточнила: – Куратором?

– Чем вам насолили кураторы?

Стелла покраснела, вопрос прозвучал резче, чем она хотела.

– Им не нравится, когда у человека есть собственные мысли. А я не люблю, когда мне говорят, что я должна увидеть.

– И я вас не виню! – Старик ласково улыбнулся. – Я не куратор, но провел большую часть жизни, работая с художниками, и, по моему опыту, хороший куратор как раз наоборот помогает нам разбудить воображение. Во время войны мне довелось работать с замечательным куратором. Роза и вам понравилась бы: она была умной, доброй – и самой храброй из всех, кого я встречал.

– Расскажите о ней.

– С удовольствием. Но сначала вы должны объяснить, почему так стремитесь посетить Же-де-Пом.

Стелла смутилась.

– Та женщина, что продала мне платье, – она почти шептала, – сказала пойти в Les Deux Magots и заказать шабли с устрицами. А потом она велела мне идти в музей. Я спросила зачем, а она ответила, что я сама пойму, когда окажусь там.

– И вы ее не ослушались! Что еще в вашей программе?

– А вот этого я вам не скажу.

Стелла осознала, что в ее ответе отчетливо прозвучали кокетливые нотки. Она совсем не походила на себя обычную. Виновато платье, снова подумала она, или, может быть, вино. Да и вообще, он же совсем старый. Если в Первую мировую он был подростком, значит, ему за восемьдесят.

Они прошлись по Тюильри, миновав неряшливых молодых американцев, которые сидели на траве, побросав рядом рюкзаки, ели хлеб с сыром и листали «Путеводитель по одинокой планете» в поисках гостиниц и ресторанов подешевле.

– Так много мест, где я никогда не бывал, – задумчиво сказал старик, и Стелле представилось, что он думает о какой-то дали, вроде Индии или Непала, и о том, насколько иначе сейчас понимают свободу по сравнению с его юностью.

Подходя к музею, он взял ее за руку, как ребенка. Ладонь оказалась прохладной и с тонкой кожей.

– Поскольку вы не знаете, куда идете, начнем с моего любимого полотна.

Стелла невольно вспомнила того отца – много лет назад в Метрополитене, – который привел дочь знакомиться с «Кувшинками» Моне.

Какую же картину покажет ей этот человек? Стелла почти бежала за Жюлем, который быстро шагал из зала в зал, а когда он остановился, пришла в ужас, увидев обнаженную женщину, лежащую на шелковом ложе. С колотящимся сердцем она поспешно вырвала у него руку.

Словно поняв ее чувства, он мгновенно отошел на почтительное расстояние.

– Ее зовут Олимпия. Расскажите, что вы видите.

Стелла больше не хотела быть той испуганной семилетней девочкой. И потому посмотрела на холст так, как будто стояла одна в Метрополитене, попытавшись проникнуть внутрь картины и увидеть больше чем обнаженное женское тело.

Она лежала на шелковых подушках на смятой постели. Кожа цвета слоновой кости, одна рука прикрывает пах; у нее в ногах выгнул спину черный котенок. Сзади стояла чернокожая женщина с букетом цветов. Стелла ощутила запах орхидей, почувствовала вес тяжелого золотого браслета на руке женщины и тепло жемчуга в ее ушах. Но, взглянув на лицо обнаженной, она поняла, что все эти чувственные детали – цветы, ткань, украшения – не были сутью картины. Женщина смотрела на нее холодным, высокомерным взглядом. Стелла, в свою очередь, вглядывалась в нее, пытаясь понять, что та хочет сказать.

– Линия рта прямая – не улыбается и не хмурится. Она нас оценивает. Насмехается над нами. – Стелла говорила, не раздумывая, не подбирая слова. – Он словно говорит: «Смотрите на мое тело, сколько хотите. Вы же знаете, что хотите этого. Можете взять и украшения. Все ваше – за определенную плату». Она точно знает, кто она такая, и знает, что именно выставила на продажу. Но важнее то, что не продается. Потому что этот дерзкий взгляд предупреждает: «Все эти вещи могут стать вашими. И мое тело тоже. Но моих мыслей вам не заполучить. Потому что они принадлежат мне». – Стелла сама удивилась тому, насколько ясно понимала послание этой решительной женщины.

– Именно поэтому, – подхватил ее спутник, – я люблю эту картину. Это современная женщина, и она меня восхищает. Но в свое время она стала для общества настоящим потрясением. Люди приходили в ужас. Мужчины набрасывались на картину, пытаясь побить ее тростями. Дамы заявляли, что это непотребство. Отзывы в прессе были злыми и жестокими: одна газета назвала Олимпию гориллой. Салону пришлось нанять вооруженную охрану для защиты картины.

– И все потому, что она голая?

– О нет, обнаженное тело не шокировало. Но проститутка, не имеющая стыда, проститутка, которая осмеливается считать себя женщиной с достоинством… Вот это был шок. Не забывайте, шел 1865 год, и у француженок еще не было никаких прав. – Он вздохнул, глядя на полотно. – Как изменились времена! Картину собираются перевезти в Гран-Пале, где она станет центральным экспонатом выставки, посвященной столетию со дня смерти художника. Честно говоря, меня бы больше заинтересовала выставка, посвященная натурщице.

– Натурщице?

Стелла продолжала изучать женщину, а старик рассказывал, что Викторина-Луиза Меран была любимой моделью всех известных живописцев того времени. Получившая прозвище La Crevette – креветка – за маленький рост и рыжие волосы, она позировала для Дега, Стивенса, Тулуз-Лотрека. Она была разносторонне одарена, давала уроки музыки и пела в кафе.

– Но ее настоящей мечтой, – закончил он, – было писать картины.

– Так почему же она не стала?

– Она была женщиной! Женщин не принимали в Академию изящных искусств, следовательно, ей пришлось бы брать частные уроки. Женщины-художники того времени – те, которые у всех на слуху, – Берта Мориссо, Мэри Кассат – все были из богатых семей. Ни одной из них не пришло бы в голову позировать обнаженной, и, уверен, они с презрением отнеслись бы к Викторине за то, что та разделась.

– Наверное, она была очень одинока. – Стелла по-новому увидела эту женщину, бросившую вызов всему свету. – Интересно, – медленно проговорила она, – кем она была на самом деле? Мане изобразил то, что видел? Или просто выдумал этот стальной взгляд?

– А вы как думаете?

– Я недостаточно знаю обоих, чтобы решить.

– Вы всегда так осмотрительны?

– Редакторы не гадают. Мы ценим факты. – Стелла провела рукой по юбке, высвобождая слабый аромат абрикосов и ванили. – Они были любовниками? – повернулась она к старику.

– Никто не знает. Известно лишь, что они поссорились.

– Почему?

– Об этом история умалчивает. Рискну предположить, что он ей завидовал. Ведь Викторина преодолела все трудности и стала художником.

– Я рада за нее.

– Видимо, она была талантлива, так как одну из ее картин отобрали для салона 1876 года, а картину Мане отвергли. Вообразите, какой удар по его самолюбию!

– А какие у нее были картины? Здесь они есть? Мы можем посмотреть на них?

– Нет. Ни одна картина Викторины не сохранилась.

– Ни одна?

Для Стеллы, которая не понаслышке знала, каково это, когда тебя игнорируют и тобой пренебрегают, эта новость стала личной трагедией. Викторина преодолела невообразимые препятствия, чтобы прийти к цели. А потом, только из-за того, что она родилась женщиной, триумф отняли у нее. Реальная Викторина была стерта со страниц истории, и не осталось ничего, кроме картин, написанных мужчинами.

– Это ужасно! – Она всем сердцем сочувствовала маленькой женщине.

Жюль кивнул.

– Работая здесь, я пообещал себе, что постараюсь найти утраченные полотна Викторины. – Он вздохнул. – Но как-то так вышло, то одно, то другое… словом, я этого так и не сделал.

– Вы и сейчас еще могли бы!

– Это не так просто. – Он посмотрел на нее с высоты своего роста. – Вы, кажется, говорили, что работаете редактором? Разве это не то же самое, что литературный детектив? Почему бы вам не заняться поисками?

– Я могла бы, – сказала Стелла, – будь у меня побольше времени в Париже. К тому же почти все мои деньги ушли на это платье.

Ее кольнуло сожаление: впервые с тех пор, как самолет совершил посадку в Орли, она была счастлива находиться в Париже. Поиски Викторины могли бы стать великолепным проектом, придать смысл оставшимся дням отпуска. Ну почему она не встретила этого человека раньше?!

– Тогда тем более вы должны позволить мне пригласить вас на ужин.

– Та дама в магазине сказала, чтобы я поужинала в Caviar Kaspia. – Стелла удивилась собственной дерзости. Это снова платье!

– Понимаю, почему она это предложила, – мгновенно отозвался Жюль. – Но у меня есть идея получше.

Жюль Делатур сказал, что заедет за ней в восемь. Без десяти Стелла уже стояла у входа в гостиницу, беспокойно поглядывая на улицу. Но прошло десять минут, потом пятнадцать, а улица была пуста. Он явно передумал. Не понимая, чувствует она облегчение или разочарование, Стелла вошла в гостиницу, чтобы узнать адрес ресторана, который порекомендовала старушка из магазина. Должно же в их меню найтись что-нибудь ей по карману.

– Caviar Kaspia? – Женщина за стойкой хмыкнула. – Это на Пляс де ла Мадлен. Вот, я записала вам адрес. – Внимательно оглядев Стеллу, она добавила: – Там не очень cheap[16].

Она произнесла это презрительно, как будто английское слово было каким-то грязным животным.

Зажав в кулаке листок, Стелла снова вышла – чтобы увидеть, как антикварного вида серебристое авто, элегантное, словно ювелирное украшение, с трудом лавирует по узкой улочке, а прохожие провожают его взглядом. Хорошо, подумала девушка, что на крохотной Сен-Жюльен-де-Повр не паркуются машины: старые автомобили намного шире современных моделей, а этот чуть не задевает старинные стены по обеим сторонам улицы. Подъехав, машина бесшумно остановилась. Дверца приоткрылась. Стелла уже готовилась заулыбаться, но увидела не элегантного старого джентльмена, а какого-то плотного мужчину. Ну что ж, все-таки придется пойти в Caviar Kaspia в одиночестве. Скрывая досаду, она собралась прочитать адрес.

– Мадемуазель? – Мужчина старомодным жестом прикоснулся к кепи и распахнул перед ней дверцу.

Заглянув в коричневый кожаный салон, Стелла заметила знакомые седые волосы.

– Bonsoir[17].

Стелла забралась на сиденье рядом с Жюлем Делатуром и, опустившись на мягкую кожу, хихикнула. Просто не смогла удержаться. О, Селия была бы в восторге от этого авто.

– Я не ожидала такого экипажа, – оправдываясь, пробормотала Стелла.

– Это Париж, – сказал Жюль торжественно, будто вручая ей подарок. – И, возможно, сегодня вечером вы поймете, как много потеряли.

Стелла нервно сглотнула. Ужин, судя по всему, будет в одном из таких мест. Она с тоской вспомнила вечера, когда Селия, вернувшись с ужина, восторженно описывала особые щипчики для спаржи и ложечки для огурцов. Она наверняка опозорится.

– «L’Ami Louis»[18] – очень простое бистро. – Жюль виноватым жестом показал на свою одежду, и Стелла немного успокоилась. Он не переоделся к ужину, а использовать серебряные вилочки для земляники, надев свитер с заплатанными локтями, точно никто не станет.

Ее спутника, кажется, не смущало, что они едут молча, и Стелла погрузилась в тишину, глядя в окно. Машина пересекла Сену, миновала Нотр-Дам, проплыла по широкому бульвару, а затем свернула к череде узких темных улочек. Наконец они так плавно затормозили, что Стелла не сразу осознала, что машина уже не едет.

Она выдохнула с облегчением: перед ними был скромный деревянный фасад бистро, окна с короткими занавесками в бело-красную клетку – такие же, как в сотнях подобных парижских заведений. Шофер открыл дверцу и помог ей выбраться из машины, после чего тихо шепнул Жюлю:

– Je vous attends, monsieur?[19]

Жюль покачал головой, давая понять, что шофер также может пойти поесть где-нибудь.

Издав странный горловой звук, тот взглянул на Стеллу с таким нескрываемым интересом, что она поняла: только что между французами произошел какой-то обмен зашифрованными сообщениями. Оба произвели на нее впечатление. Водителя она видела впервые, и ей показалось, что этот невысокий плотный мужчина с живым лицом и жесткими, как щетина, черными волосами лучше чувствовал бы себя за плугом или, например, на боксерском ринге, чем за рулем элегантной машины. Дождавшись, пока водитель усядется в машину и отъедет от обочины, Жюль взял ее за руку.

– Мы с Полем вместе полжизни или даже больше. Жена от меня ушла, сын вырос, а Поль по-прежнему здесь. И это очень меня радует.

Интересно, подумала Стелла, сколько еще слуг помогают ему радоваться. Машина, одежда, поместье в Сассексе… Не в силах представить, как устроена его жизнь, она слегка тряхнула головой. Старик вопросительно посмотрел на нее, но не успела она пуститься в объяснения, как дверь распахнулась и из ресторанчика вышла пара, а вместе с ними вылетело ароматное облако. Стелла вдохнула, вспомнив устриц, и попыталась распознать плывущие из открытой двери запахи. Жареная курица, чеснок, глубокие ноты выдержанной говядины и пронзительный, как писк, уксус. Тающее сливочное масло.

Жюль придержал для нее дверь, и они прошли в небольшую темную комнату, где ароматы стали еще интенсивнее. Стелла снова принюхалась, пытаясь определить источник насыщенного, первобытного и до боли знакомого запаха.

– Это же горят дрова!

Жюля это, казалось, позабавило.

– Антуан до сих пор готовит по старинке, верит в живой огонь. Это одна из многих причин, по которым я приезжаю сюда.

– А остальные? – Всматриваясь в чадную темноту зальчика, Стелла с трудом различала лица людей.

Топот, раздавшийся сзади, заставил ее обернуться, и она увидела бородача с обветренным лицом, направляющегося к ним с радушно раскинутыми руками. На нем была классическая белая одежда шеф-повара, но яркий платок на шее придавал ему залихватский вид пирата.

– Жюль! Enfin mon vieux. Je croyais que tu nous avais oubliés[20]. – Его французский был слишком быстрым, чтобы Стелла поняла смысл фразы, но она видела, что это приветствие дорогого гостя не формальность: шеф явно был искренне рад появлению старого джентльмена. Он перевел взгляд на Стеллу и рассматривал ее слишком долго, а затем в комичном восхищении приложил руку к сердцу. – А кто это прелестное создание?

Он наклонился, чтобы поцеловать ей руку, а выпрямившись, впился в девушку глазами. Стелла нервно попятилась, вид у повара был такой, словно он хочет ее проглотить. Жюль, защищая, положил ей руку на плечо.

– Новый друг. Стелла, позвольте представить вам шефа Антуана.

– Une Américaine? – почтительно произнес шеф. – Все женщины прекрасны, – он молодцевато подкрутил свои эффектные усы, – но американки… – Он одарил Стеллу очередным плотоядным взглядом, и она отступила еще на шаг. – Я хотел бы показать ей свою кухню.

– Кто бы в этом сомневался. – Жюль закрыл Стеллу, встав перед ней. – Но я слишком хорошо тебя знаю…

Шеф изобразил пародию на страшное огорчение.

– К тому же мы приехали по важному делу. Эта юная дама в Париже уже месяц и до сих пор не попробовала настоящей еды.

Шеф-повар недоверчиво присвистнул.

– Вы меня ранили. – Он радостно потер руки. – Au travail![21] Как в старые добрые времена, а? – Он покосился на Стеллу. – Помню, как я впервые увидел это…

– Для начала фуа-гра, – быстро, почти грубо оборвал повара Жюль.

– Foie gras, – согласился тот, явно не задетый резкостью Жюля. Скользнув взглядом по Стелле, он добавил: – Хотя бы для платья.

Он подмигнул, еще раз покрутил усы и повернулся к кухне, что-то бормоча. Стелла уловила лишь некоторые слова – что-то о крошечных птичках, первой спарже и о необходимости срочно заказать говядину Шароле, пока какой-то идиот не продал ее менее достойному покупателю.

Появился метрдотель.

– Фуа-гра для платья? Что он хотел этим сказать? – спросила Стелла, пока их вели к столику.

– Вы заметили платок? – Жюль указал рукой на то место, где только что стоял шеф. – Ему подарила его Роми Шнайдер. Прошел уже год с тех пор, как она умерла, а он все носит его, каждый день. – Он заметил ее озадаченное лицо. – Вы не знаете Роми Шнайдер, актрису? Вы не видели ее фильмы?

– Я не хожу в кино, – призналась Стелла и попыталась понять, что отразилось на его лице.

– И телевизор, как я понимаю, тоже не смотрите?

– У меня его нет. Мне кажется, это пустая трата времени.

– Она не ест. Она не тратит времени. Она избегает обычных удовольствий. – Француз печально покачал головой. – Вы хоть иногда позволяете себе какие-то развлечения?

– Какое отношение умершая актриса имеет к моему платью? – У Стеллы возникло странное чувство, что это платье что-то значило для шефа и старик специально перебил его, когда он собирался об этом рассказать.

Сложив на груди руки, Жюль невесело улыбнулся.

– Женщин Антуан любит почти так же сильно, как еду. Но ему нравится, чтобы женщина выглядела… как женщина, – он снова улыбнулся, на этот раз слегка смущенно, – это Франция. А он старомоден. Сейчас, видите ли, время простой одежды. – Он кивнул на женщину за соседним столиком, в потертых синих джинсах, твидовом пиджаке и сапогах (Стелла подумала, что оставила в магазине практически такой же набор). – По-моему, это прекрасно, что современные женщины носят то, что хотят, но раньше, приходя пообедать в «Дружке Луи», люди одевались нарядно, и Антуан скучает по тем временам.

Она чувствовала, что Жюль чего-то недоговаривает, и молча указала на его вельветовые брюки и выцветший свитер.

В ответ он рассмеялся.

– О, я не в счет. Я ведь не женщина, и мы очень давние друзья.

– Сколько лет?

Он задумался.

– Я хожу сюда всю жизнь. Мой отец обнаружил это бистро, когда Антуан впервые открыл его двери. Это было сразу после войны – в 1923-м, может быть? Вкус курятины произвел на папу такое впечатление, что он упросил нашего повара проследить за Антуаном и выяснить, где тот берет кур. Coucou de Rennes – редкая старая порода, уже тогда она исчезала.

– И повар выследил?

Жюль покачал головой.

– Наш повар так оскорбился, что пригрозил уволиться. Мама была в ярости, она никак не могла забыть военные годы, когда у нас не было слуг.

Обернувшись, он поднял руку.

К ним подбежал официант с серебряным ведерком.

– Мы охладили для вас Krug урожая шестьдесят шестого года. – Поставив ведро на столик, официант, как фокусник, извлекающий кролика, достал матовую бутылку и налил вина.

Жюль, сделав осторожный глоток, удовлетворенно кивнул.

Стелла взяла бокал, вдохнула чуть дрожжевой аромат. Отпила чуть-чуть и помедлила, ощущая, как на языке расцветает вкус.

– Персики!

Вкус оказался полной неожиданностью.

В глазах Жюля заплясали огоньки, и ей показалось – редкое для нее ощущение, – что ему и правда приятно ее общество. Не слишком ли? Вздрогнув, она попыталась думать о чем-нибудь другом. Внезапно в окне позади Жюля появилось очень юное лицо, перепачканное грязью, но весело смеющееся. Лицо немного повисело в окне, а затем исчезло. Появилось другое. Потом третье. Трое мальчишек подпрыгивали, пытаясь заглянуть внутрь. Жюль обернулся, увидел мальчиков и засмеялся.

– Сорванцы! – радостно сказал он, и Стеллу немного отпустило – он, должно быть, хороший отец, подумала она.

Краем глаза она заметила, что метрдотель идет к двери с полной тарелкой тонко нарезанной золотистой жареной картошки. После этого головы больше не появлялись, и Стелла представила, как мальчишки, ликуя и обжигая пальцы, таскают с блюда горячие ломтики.

Поймав ее взгляд, метрдотель картинно воздел руки.

– Сегодня они дети, завтра – клиенты, n’est ce pas?[22] – Он, казалось, был смущен тем, что его поймали на этом маленьком проявлении щедрости. – Прошу вас, не говорите шефу.

– Конечно, не скажем. – Жюль приложил правую руку к сердцу. Но стоило метродотелю отойти, как он наклонился к Стелле. – Это как раз Антуан не может устоять перед детьми, – шепнул он, – и любому мальчишке в Париже это известно.

– Ему нравились ваши дети?

Стелла не могла поверить, что задала такой вопрос. Она всегда была сдержанной, замкнутой, а от того, как Селия пронырливо выуживала сведения самого интимного свойства у людей, которых едва знала, ее передергивало.

– Люди обожают говорить о себе, – всегда утверждала Селия.

– Но это не твое дело, – отвечала она.

– Ошибаешься, как раз мое. – Селия была уверена в себе.

Что ж, именно так она зарабатывала на жизнь.

Жюль проигнорировал ее вопрос – к ним неторопливо приближался официант, осторожно балансируя с четырьмя белыми фаянсовыми тарелками в руках. На одной высилась горка поджаренного хлеба, на другой – прямоугольный кусок масла. На двух других красовались толстые розовые ломти, окантованные жирком персикового цвета. Поставив тарелки на стол, официант обратился к Жюлю.

– Сотерн? – нервно прошептал он и украдкой огляделся по сторонам, как будто речь шла о чем-то запрещенном.

Жюль кивнул.

– Вы знаете, шеф не одобряет.

– Шеф неправ.

Стелла чувствовала, что они обсуждают эту тему далеко не в первый раз. Она посмотрела, как Жюль отрезает уголок фуа-гра и кладет в рот, и повторила его действия. Мягкий, нежный паштет наполнил рот. Как шоколадный крем, подумала она. Но с каждой секундой вкус становился богаче… круглее… громче. Это было похоже на музыку: ноты звучали в голове еще долго после того, как мелодия стихла.

Ее спутник, не скрываясь, разглядывал ее.

– Вы чудесно едите – самозабвенно, с такой самоотдачей. Я даже позволил бы себе сказать, с ликованием.

Ликование? Слово было ей абсолютно чуждо, особенно в связи с едой. Стелла смутилась, отпила вина и стала прислушиваться к тому, как меняется вкус. На ум снова пришли музыкальные образы. Сладкое вино было похоже на трель флейты, и неожиданно фуа-гра, поначалу больше похожее на сдобу, чем на мясо, показалось более грубым и каким-то основательным.

– Антуан предпочитает к фуа-гра красное вино. Уверяет, что сотерн выбирают одни снобы. Вероятно, он прав, но что делать, сладкое вино мне здесь нравится больше.

– Это настоящий подарок, – вырвалось у Стеллы прежде, чем она успела подумать.

Жюль улыбнулся, из уголков его глаз разбежались морщинки.

– Как жаль, что вы потратили впустую все свои парижские обеды! Кажется, вы искренне цените еду. Что вы едите дома?

– Еда меня никогда не интересовала. Честно говоря, я никогда не обращала на нее внимания. – При мысли о званых ужинах Селии ей захотелось резко отодвинуть тарелку. – В детстве все твердили, что моя мать настоящий кулинар, но я терпеть не могла ее готовку. – Вообще-то все было очень просто: она отвергала все, что нравилось Селии. – Вот я и решила, что у меня отсутствует вкус к изысканным блюдам.

– Вы никогда не задумывались о том, что это они могли ошибаться?

Эта мысль настолько поразила Стеллу, что она не сдержалась и на ее лице отразилось изумление. Старик наблюдал за ней.

– Расскажите, – медленно произнес он, – о любом блюде, которое помните.

– Телятина «Князь Орлов». Она очень им гордилась.

– Ну вот, что и требовалось доказать! Абсурдная, нелепая выдумка. Три соуса! Тот факт, что вам это не понравилось, доказывает, что у вас врожденный вкус.

Стелла недоверчиво уставилась на него. Возможно ли такое? Она не любила свою мать и не доверяла ей, но никогда не ставила под сомнение ее вкус. В конце концов, стиль был козырем, который Селия разыгрывала всю жизнь. Взволнованная, Стелла положила в рот основательный кусок фуа-гра. Жирный, богатый вкус одновременно успокаивал и возбуждал, и она попыталась найти имя всем этим ароматам – она вспомнила, как Жюль сравнил редакторов с детективами от литературы. А разве тут не то же самое, только в другой области? Еще один кусочек заставил ее подумать, что быть детективом в мире вкусов чрезвычайно приятно.

Подошел официант с еще одной бутылкой вина.

– Шеф настаивает, – извиняющимся тоном сообщил он и протянул бутылку Жюлю, который молча сидел, ожидая объяснений.

– Ortolans[23], – прошептал официант.

– Овсянки? – Жюль заулыбался. – О, к ним совершенно необходимо это мерсо!

Вино пахло молодыми листочками и весенней травой, но, когда Стелла сделала глоток, оно показалось ей старше, холоднее. Спелые дыни на берегу моря. Она держала вино во рту, и вкус менялся; к тому же, согреваясь, вино становилось более гладким, маслянистым. Она сделала второй глоток. Вино ей понравилось.

Официант вернулся с двумя тарелками, на каждой лежало по крохотной птичке.

– Это что, колибри?

Официант поднял указательный палец и театрально погрозил им.

– Нет. – Он протянул Стелле большую салфетку. – Положите ее себе на голову.

– Не поняла, простите?

– Овсянок, – пояснил Жюль, – едят, непременно покрыв голову. Когда я был ребенком, отец сказал, что так мы прячемся от Бога, потому что нам стыдно перед ним. Но настоящая причина куда прозаичнее. Когда едят овсянок, в рот кладут всю птицу целиком. Это не самое красивое зрелище, а под салфеткой никто вас не увидит. Что еще важнее, салфетка удерживает ароматы, позволяя ярче пережить все вкусовые ощущения. – Жюль набросил на голову большой белый квадрат ткани. – Ножками вперед, – приглушенно прозвучала инструкция, – клюв остается снаружи.

– И что потом?

– Жуйте.

– А как же кости?

– Не обращайте на них внимания! Вы съедаете все: кости, сердце, печень, мозг. В этом удовольствие от овсянки. И не переживайте, эта птичка умерла счастливой. Она утонула в арманьяке.

Сначала Стелла почувствовала смятение, почти страх. Но потом подумала, что происходящее, вероятно, похоже на общение с любящим родителем, который хочет расширить твой кругозор. Хотя бы для того, чтобы представить, каково это, она положила салфетку на голову и засунула крошечное существо в рот. Ну а потом все мысли вылетели из головы, вытесненные ощущением тушки – горячей, обжигающей. Она попыталась открыть рот, чтобы высунуть и охладить язык, но не тут-то было: губы были уже растянуты до предела, шире некуда. Ее зубы сомкнулись, и на язык хлынула струя сока. Стелла чуть не вскочила, таким сильным, таким глубоким оказался вкус. Она стала жевать, слыша хруст костей. Глоток. Привкус изменился, обнаружила она. Теперь это было похоже на лесной орех, сладкий с горьковатым оттенком. Она сделала еще глоток. Инжир, арманьяк – новый вкус пронзил все тело. Еще осколок косточки, теперь она ощутила вкус темного мяса, дичи – возможно, бедро.

Все ее чувства сейчас сосредоточились во рту, зубы снова и снова что-то ломали, хрустели косточки, брызгал сок. Она почувствовала хруст черепа и новый вкус – очевидно, мозг. Горячо, грубо, первозданно. Это было захватывающе.

Когда птичка закончилась, Стелла поняла, что ей немного грустно и хочется еще. Сняв с головы салфетку, она обнаружила, что Жюль смотрит на нее озабоченно.

– Есть овсянок – это, конечно… – он пошевелил пальцами, подыскивая слово, – варварство.

– Я бы выбрала другое слово – поразительно. – Стелла устала восхищаться, но была воодушевлена. Отпив вина, она в деталях описала все, что чувствовала, когда ела птичку.

Жюль смотрел на нее с нескрываемым восторгом. Он кивнул на бокал:

– Расскажите о вине. Что сейчас чувствуете?

Она сделала глоток.

– Зелень. Весна. Сад… – Стелла не подыскивала слова, они сами вспыхивали в голове. – Вода, сверкающая в солнечном свете.

Лицо Жюля озарила лучистая улыбка.

– Дорогая моя, у вас настоящий талант, вы одаренный едок. Не могу поверить, что никто никогда этого не замечал.

Кто мог бы это заметить? Селия? Но сейчас Стелле было не до воспоминаний: у нее голова шла кругом от сделанного открытия – оказывается, еда может быть не менее интересной, чем слова и искусство. Она нетерпеливо ждала очередного блюда, новых вкусов.

– Что у нас дальше? – спросила она.

– Я надеялся на жареную курицу, но после овсянок это неправильно. Будь я азартным игроком, я поставил бы на улиток.

– Я никогда не пробовала улиток. – Стелла постаралась, чтобы голос звучал бодро, но на самом деле была разочарована: такое прозаическое блюдо после волшебной, потрясающей птички.

– На кухне Антуана скромные существа превращаются в нечто величественное, эпичное. Кто-то – не припомню кто – назвал улиток Антуана самой благородной едой Франции.

Он прочитал ее мысли?

– Но дело не только в мастерстве повара. Когда моему сыну Жану-Мари было восемь (самый подходящий возраст для предпринимательства), он решил заняться улиточным бизнесом. Однажды в выходные он сходил в лес около нашего загородного дома и набрал несколько сотен моллюсков. Садовник соорудил прочный деревянный ящик, чтобы он смог отнести их Антуану.

– И шеф их купил?

– Антуан всегда покупает улиток только у своего фермера.

– Не бывает фермеров, разводящих улиток!

Какая же все-таки странная страна эта Франция.

– В этом вы ошибаетесь. Разведение улиток – древняя и уважаемая профессия.

Стелле не верилось.

– О да. Улиток выращивают специально, и они требуют внимательного отношения. В дикой природе они могут есть что попало, из-за этого становятся горькими, а то и ядовитыми. Лучшие фермеры, выращивающие улиток, держат их на особой диете, которую хранят в строгом секрете.

– И чем же таким они их кормят? – Стелла все еще не была уверена, что ему стоит верить.

– Я не фермер, выращивающий улиток. Но! Антуан предложил Жану-Мари принести его улиток на кухню. Очевидно, он уже не впервые сталкивался с молодым предпринимателем, потому что расхвалил товар и сказал, что готов их купить, если Жан-Мари выполнит его условия: сначала две недели кормить их виноградными листьями, яблоками, орехами и овсом. После этого он должен был вычистить их и удалить раковины. Когда Антуан показал, как это делается, Жан-Мари опрометью прибежал из кухни и сообщил нам, что скорее согласится есть улиток, чем продавать их.

Возможно, подумала она, Селия ошибалась насчет людей. Не нужно забрасывать их вопросами. Если не торопиться, они сами все расскажут.

– Сколько лет Жану-Мари сейчас?

– Больше, чем вы думаете. Ему под сорок. После того как тот проект провалился, он забыл про бизнес. Я надеялся, что он, подобно мне, полюбит изобразительное искусство, но его интересы лежат в другой области.

– Чем же он занимается?

– Преподает литературу. В основном поэзию, она всегда его завораживала. Это ему передалось от матери – они вдвоем могли декламировать стихи часами напролет.

– Он по-прежнему проводит лето в вашем поместье?

– Я никогда не говорил, что это поместье.

Машина, шофер, садовник. Конечно, это могло быть только поместье.

– Где это не-поместье?

– В Бургундии. В местечке под названием Везле.

Стелла обрадовалась совпадению.

– В прошлом году я редактировала роман – детектив, действие которого происходит в аббатстве Везле. Я целыми днями рассматривала фотографии и изучала карты, чтобы убедиться, что все детали верны. Это мой любимый тип работы. – У нее раскраснелись щеки. Она понимала, что слишком возбуждена и ведет себя экзальтированно – как те, кто утомляет окружающих подробностями своей болезни, – но, странное дело, не могла остановиться. – Кажется, я смогла бы назвать каждую статую в местном соборе.

– Тогда вы просто обязаны туда отправиться и увидеть его своими глазами! Это недалеко, меньше трех часов езды. Мне нужно съездить туда в ближайшее время: скончался мой друг. Он завещал свои картины городу – меня попросили с этим помочь. Можно поехать хоть завтра! Там есть замечательный ресторан…

– «Надежда»? – перебила взволнованная Стелла. – Он тоже есть в книге! Убийца отвозил туда своих жертв, прежде чем расправиться с ними. В романе даже шеф появляется.

– В самом деле? В таком случае мы должны подарить экземпляр шефу Мено. Он будет в восторге!

Есть ли хоть кто-нибудь, кого Жюль не знал бы?

– Книга не переведена. Не такая уж она великая.

– Мено отлично говорит по-английски. – Жюль отмахнулся от такой мелочи. – Да это настоящее приключение! Не заехать ли нам завтра утром в «Шекспир и компания», чтобы поискать вашу книгу? Если в Париже есть хоть один экземпляр, он найдется именно у Джорджа Уитмена.

Заметив ее непонимающее лицо, он объяснил, что владелец книжного магазина питает тайную страсть к детективам.

– Если мы найдем книгу, Поль отвезет нас в Везле.

Селия, подумала Стелла, была бы рада узнать, что ее дочь ездит в элегантном автомобиле с водителем. Эта мысль заставила ее насторожиться.

– Мы можем даже остаться там на ночь.

В голове зазвучал тревожный сигнал. Этого хватило, чтобы разумная Стелла вернулась и уставилась на бокал в своей руке. Потом подняла взгляд – она сидела за столиком с незнакомцем. Жюль вдруг напомнил ей о Мортимере. Она почувствовала дурноту.

Сейчас, резко протрезвев, она поняла, что не имеет никакой возможности проверить, правда ли хоть что-нибудь из того, что он наговорил ей. Все эти истории о Пикассо и Кокто, о жене, вдохновлявшей Сен-Лорана, о сыне – любителе поэзии. Как она могла быть такой наивной! Машина, правда, вполне реальная, но это ничего не значит, ее можно было взять напрокат и даже украсть. Да и с этим «шофером» определенно что-то не так. А имя – откуда ей знать, что старик назвал ей настоящее имя?

– Monsieur Jules? – вернулся официант. – Vos escargots![24]

И он широким жестом поставил на стол тарелки. На них, благоухая чесноком и травами, шкварчали гигантские улитки. Еще несколько минут назад Стелла наслаждалась бы ароматом, но сейчас от восторгов не осталось и следа. Наоборот, желудок сжался, а запах вызвал тошноту.

Официант наполнил бокалы. Когда он отошел, девушка проследила за ним взглядом, по-новому осмыслив своеобразие этого маленького бистро. Ей вспомнилась пустынная улица – где они? И эта нелепая сцена с кормлением мальчишек. Какая же она дура: идеальная жертва. Сама доложила ему, едва успев познакомиться, что у нее нет ни друзей, ни родителей, ни гроша в кармане. То есть практически предложила попользоваться ею.

– Конечно, – говорил между тем француз, – если вам не захочется обедать в «Надежде», наш повар сам все приготовит. В это время года у нас в саду чудесно.

Да уж, не сомневаюсь, желчно думала она, глядя на улиток. Что они вообще за твари? Насекомые? Рептилии? Вытащив одну из панциря, Стелла с отвращением посмотрела на серый комок. Почему они такие громадные? Она положила улитку в рот. Та показалась огромной, упругой и неприятно резиновой; Стелла с трудом преодолела желание выплюнуть мерзкое существо. Эта гадость встала колом у нее в горле, и она не смогла ее проглотить. Как можно незаметнее она поднесла ко рту салфетку.

– Кажется, улитки слишком сытные, – сказала она, надежно закатывая эту пакость в льняную ткань. На тарелке оставалось еще пять.

– Вижу, escargots не пришлись вам по вкусу. – Хотя она понимала, что на самом деле ему все равно, старик довольно искусно симулировал разочарование. Он поднял бокал. – Согласитесь, по крайней мере, что вино превосходное.

Стелла поднесла к губам бокал и притворилась, что пьет. Теперь она будет умнее.

– В Везле у нас неплохой винный подвал, – он покрутил бокал. – Мой отец закупил так много отличного вина тысяча девятисотого года – а его называли урожаем века, – что мне его никогда не выпить. А время вина уходит. Что касается двадцать восьмого и двадцать девятого годов – тоже превосходные урожаи, – то их придется заканчивать уже Жану-Мари. Я был бы очень рад поделиться с вами парой-тройкой бутылок.

Представив себе зловещий, сырой подвал, Стелла в отчаянии извлекла из раковины еще одну жуткую тварь. Как она могла довериться ему? Ведь всю свою жизнь она посвятила тому, чтобы никто не смог застигнуть ее врасплох, как Мортимер. Так что же она здесь делает? И почему согласилась ехать? Густой запах чеснока становился все более насыщенным, удушливым. С большим трудом ей удалось проглотить улитку.

– Вы рано встаете? – снова заговорил француз.

Давно следовало извиниться и уйти, но ей почему-то не удавалось подобрать слова.

– Мы с вами могли бы встретиться пораньше, выпить кофе, потом поискать вашу книгу. Если повезет и мы выедем, скажем, в половине одиннадцатого, то уже к обеду будем в Везле.

Стелла молча кивнула. Пусть так – безопаснее, если он будет считать, что их поездка и впрямь состоится. Пытаясь проглотить следующую улитку, она ощутила привычную ненависть к себе. Она ведь понятия не имеет, где находится. От тревоги ее лицо покраснело и покрылось испариной.

– С вами все в порядке? – Он поманил порхающего по залу официанта. – Анри, пожалуйста, избавь нас от этих улиток. Кажется, они с мадемуазель не нашли общий язык.

Какое облегчение, что противных тварей унесли!

Зато подали еще одну бутылку вина, его пробовали, обсуждали. Стелла пыталась сохранять хладнокровие. О чем он там болтает? Теперь в их сторону плыл огромный окорок, распространяя во все стороны мощный аромат, предшествовавший ему, как трубный глас. Стелла попыталась не обращать на него внимания, но настойчивый запах не желал быть незаметным. Вот только в теперешнем состоянии она не сможет проглотить ни кусочка.

– Ничего похожего на эту говядину вы пробовать не могли. Это шароле, в Соединенных Штатах нет такой породы. – Официант резал покрытое хрустящей корочкой мясо, и Стелла смотрела, как на блюдо падают сочащиеся кровью ломти. Это было ужасно. При мысли, что ей придется это есть, она почувствовала слабость. Ее замутило.

– Простите. – Стелла поднялась, ей было необходимо выйти. – Мне что-то нехорошо.

Старик встал, изображая беспокойство.

– Вы бледны, как привидение. Возможно, аллергическая реакция? Мне очень жаль. Я отвезу вас обратно в отель. Сомневаюсь, что Поль успел вернуться… – Он поднял руку, снова усаживая ее на стул. – Такси, – бросил он подбежавшему официанту.

– Сию минуту, месье.

Пробормотав что-то сочувственное, официант убрал со стола остатки ужина. Из кухни с встревоженной гримасой выскочил шеф.

– Пообещайте, – он склонился над Стеллой, – что вы вернетесь. Вы еще не пробовали мой картофель. И шоколадный мусс.

У Стеллы свело желудок. Она закрыла глаза, мечтая об одном – снова оказаться в своем маленьком гостиничном номере, в безопасности и одиночестве.

– Такси прибыло, – объявил наконец официант.

Старик поднялся и, обогнув стол, помог ей встать. От его прикосновения Стелла вздрогнула.

– Нет-нет, – сказала она, – не нужно меня провожать. Оставайтесь и закончите ужин.

– Об этом не может быть и речи. – Он вывел ее на улицу. – Я не могу бросить вас в таком состоянии.

Наклонившись к окну такси, он быстро сказал по-французски что-то, чего Стелла не поняла.

Нельзя садиться в это такси. Просто скажи нет! – убеждала она себя, одновременно отчаянно пытаясь придумать отговорку. Но в голове не было ни одной мысли, и она, ненавидя себя, покорно забралась в машину. Скользнув по сиденью, Стелла с несчастным видом прижалась к окну. Винить во всем произошедшем было некого, кроме себя.

Пока они ехали, она с тревогой вглядывалась в темные улицы. Местность казалась незнакомой. Сюда они ехали другим путем. Куда он ее везет? Сердце колотилось, она закрыла глаза, проклиная себя. Никто не заставлял ее садиться в такси. Почему она не отказалась? Жалкая трусиха!

Такси замедлило ход. Где они? Машина остановилась. Жюль вышел, и только когда он распахнул перед ней дверцу, Стелла, наконец, медленно открыла глаза.

Они были перед ее отелем.

От облегчения и смущения она задрожала. Какой дурой она себя выставила! Чего только не напридумывала.

– Если я сказал или сделал что-то, чем невольно встревожил вас, мне искренне жаль. – Жюль помог ей выйти из такси. – Я наслаждался вашей компанией, и сожалею, что это чувство не взаимно.

Не находя слов, Стелла прикусила ноготь. Этот человек – совсем не Мортимер. Он добрый. Щедрый. А она все испортила, позволив прошлому взять над собой верх.

– Извините, – выдавила она наконец, – сама не знаю, что на меня нашло.

Жюль только грустно улыбнулся.

– Не надо ничего объяснять. Надеюсь, ваше прекрасное платье доставит вам больше удовольствия в следующий раз. – На мгновение он заколебался. – Позволите дать вам небольшой совет?

Она кивнула.

– У вас уникальный талант.

– У меня?

– Я редко встречал человека, обладающего таким живым воображением и способностью ценить еду и искусство так, как вы. Было бы страшной ошибкой пренебречь этим даром. Он может принести вам много радости, если только вы ему позволите.

Жюль взял ее за руку и удивил, нежно поцеловав кончики пальцев. Потом он сел в такси, а Стелла смотрела вслед уезжающей машине.

Стелла проснулась от того, что у нее крутило живот. В комнате явственно ощущался запах скипидара. Во сне ей явился Мортимер, призывая: «Приходи, малышка, я жду тебя». Спотыкаясь, она добрела до крохотного туалета, ополоснула лицо холодной водой и взглянула на себя в неровное зеркало. Волосы свалялись, кожа желтая, как пергамент, глаза пустые.

Ее тошнило. Она нагнулась над унитазом, и тут в памяти всплыл образ маленькой храброй Олимпии. Стелла выпрямилась, схватила платье и направилась к выходу. Она удивлялась самой себе, но это казалось ей совершенно правильным.

Собачонка тявкнула, когда Стелла входила в лавку, а владелица посмотрела на нее с удивлением. При виде протянутого ей платья она изумленно вытаращила глаза.

– Вы не сделали, как я велела. – Это было обвинение.

– Сделала, – ответила Стелла. – Я пошла в Les Deux Magots, ела устриц и пила шабли.

– А потом?

– Пошла в Же-де-Пом. И вы были правы, я нашла то, что искала.

– Так в чем же дело? – Женщина казалась озадаченной. – Почему вы принесли платье обратно?

– Я отдала вам все свои деньги, а теперь они мне нужны. После Же-де-Пом я поняла, что должна провести в Париже больше времени.

Женщина прижала к себе платье, баюкая, как любимое дитя, затем бережно повесила его на плечики.

– Ваше платье будет ждать вас. – Подойдя к прилавку, она открыла ящичек и вынула дорожные чеки. Стелла ожидала гнева, разочарования, обвинений, но, как ни странно, женщина казалась довольной. – Au revoir, – попрощалась она, – мы еще встретимся.

Какая она все-таки необычная, подумала Стелла.

Стоял чудесный весенний день, воздух буквально искрился свежестью. Ноги сами вели Стеллу, и вскоре она обнаружила, что пришла в Тюильри. За ночь тюльпаны успели распуститься, и розовая акация покрылась цветами. Вскоре она добралась до Же-де-Пом и взбежала по лестнице.

Добравшись до нужной картины, Стелла остановилась, вглядываясь в загадочное лицо, убежденная, что, если выждет подольше, Олимпия подаст ей знак. На этот раз она видела перед собой не прелестную куртизанку, а саму натурщицу, женщину, некогда ходившую по земле. Заинтересовала ее и женщина с цветами – негритянка. Кем была она? Держится с таким достоинством, в красивом платье, подчеркивающем неловкое положение Викторины. Она-то, по крайней мере, осталась в одежде.

Взгляд Стеллы скользнул к руке, прикрывающей пах. Мужчины хотели, чтобы Викторина испытывала стыд, а когда она отказалась, украли ее будущее. Почему это должно сойти им с рук? Для Стеллы это был личный вопрос. Теперь у нее появилась миссия: найти утраченные картины Викторины и добиться, чтобы эту женщину запомнили за ее заслуги. Еще совсем не поздно, для них обеих.

Стелла долго стояла, не сводя глаз с Олимпии. «Поговори со мной», – просила она. Но Викторина-Луиза Меран молча взирала на нее с холодным, вызывающим высокомерием. На твоем месте, словно говорила она, я бы знала, что делать.

Все утро галерея была пуста, и никто не мешал двум женщинам молча смотреть друг на друга. Ближе к обеду появились двое американцев, громогласно обсуждавших, где перекусить. На Олимпию они едва взглянули, но, когда повернулись к выходу, мужчина бросил:

– Давай на обратном пути зайдем в сувенирный магазин. У них есть книга об этой картине, хочу ее купить. Мне рассказывали, там полно пикантных деталей.

Уж не этой ли подсказки столько ждала Стелла?

Следом за американцами она спустилась в сувенирный магазин. Книга оказалась возмутительно дорогой. Стелла взвешивала ее на руке, пытаясь решить, покупать или нет, когда к ней подошла элегантная молодая продавщица.

– Я понимаю, – она улыбнулась, словно извиняясь, – это очень большая сумма за такую небольшую книжку. – И, осмотревшись украдкой, понизила голос: – Почему бы вам не зайти в «Шекспир и компания»? Спросите, нет ли у них подержанного экземпляра. У Джорджа Уитмена множество книг по искусству.

Кажется, об этом эксцентричном книгопродавце вчера упоминал Жюль?

– Сходите, поищите, – повторила женщина. – Если там не окажется, всегда можете вернуться.

– Спасибо. – Стелла поставила книгу на полку. Неожиданное дружелюбие продавщицы вдохновило ее. – А вы не подскажете, – смущенно попросила она, – какое-нибудь место по дороге, где я могла бы пообедать?

– Попробуйте «У Робера и Луизы». Это в Маре, то есть не совсем по пути. Но не так уж далеко. Когда я заходила туда в последний раз, за соседним столиком была сама Жанна Моро!

– Там, наверное, дорого…

– Ой нет, все очень скромно. У них даже плиты нет. Робер мясник, а готовит прямо на очаге.

Заинтригованная – ресторан без плиты? – Стелла направилась в квартал Маре. Проходя через просторный двор Лувра, она любовалась величественными каменными зданиями, преодолевая искушение изменить свои планы и скрыться внутри. Нет, решила она: сюда можно прийти завтра или в любой другой день. Теперь торопиться некуда. Она остается в Париже. Свернув с широкого бульвара налево, Стелла бродила по узким улочкам Маре, пока не оказалась на многолюдной площади перед Центром Помпиду.

Она долго смотрела на агрессивное современное здание, рядом с которым изящные старые дома казались карликами, и на ум невольно пришла лавка винтажного платья. Стелла подумала, что историю этого города можно прочитать по его стенам. В отличие от ее родного Нью-Йорка, Париж, казалось, умел и наслаждаться настоящим, и ценить прошлое. Она постояла немного, наблюдая, как развлекает толпу жонглер в костюме средневекового шута, а потом завернула за угол и отправилась на поиски улицы Вьей-дю-Тампль.

Снаружи «У Робера и Луизы» очень напоминало вчерашнее бистро: деревянный фасад, большое окно, красно-белые клетчатые занавески. Убежденная, что заведение, которое посещают кинозвезды, должно быть дорогим, Стелла изучила вывешенное снаружи меню. Продавщица не соврала: ни одно блюдо не стоило больше нескольких франков. Войдя, она увидела симпатичную комнату деревенского вида. Она нерешительно стояла в дверях, пока не подошел очень высокий мужчина с открытым лицом и не спросил, не назначена ли у нее встреча и не ждет ли она кого-то.

– Нет, – пожала плечами Стелла.

– Alors, entrez, entrez[25]. – Он подвел ее к столику у окна и вручил бумажное меню, а через минуту вернулся с бокалом красного вина.

– Я этого не заказывала, – встревожилась Стелла.

– Маленький подарок, – весело сказал он, – чтобы поприветствовать вас и чтобы разыгрался аппетит к plat du jour[26]. Сегодня у нас бараньи отбивные по-нормандски. Это ягненок… – Жестом он показал, что ягненок превосходен. – А к ним, может быть, немного картофеля и зеленого салата? С чего желаете начать?

– Это слишком много! – усомнилась Стелла.

– Но, мадемуазель, вы же в Париже.

Ей вспомнился Жюль.

– Принесите мне то, что считаете лучшим. – Это будет, подумала она, что-то вроде экзамена. Платья больше нет, но неужели вместе с ним ушел и ее дар?

Она подержала во рту вино, пытаясь определить оттенки вкуса. Вишня. Солодка. Терн. Стелла представила лес поздней осенью – влажные листья на земле, игру ярких красок. И отпила еще глоток.

Тот же мужчина поставил перед ней блюдо, и она посмотрела на него в недоумении. Что это? Она никогда не видела ничего подобного. Блестящая красно-черная колбаска шипела и плевалась жиром, будто пытаясь вырваться из сверкающе гладкой оболочки. Стелла вдохнула: аромат был экзотичным, загадочным, почти опьяняющим.

– Попробуйте, – настаивал мужчина.

Колбаска оказалась мягкой и пышной, как пух, очень сочной и пропитанной специями. Стелла распознала остроту черного перца и сладость лука. Петрушка, определяла она, мускатный орех и… неужели шоколад? Один за другим она улавливала ароматы, хотя те так и норовили ускользнуть.

– Ну что, понравилось? – вернулся мужчина.

Стелла продемонстрировала ему пустую тарелку.

– Просто замечательно. А что это было за мясо?

– Не то чтобы мясо. – Он заглянул ей в глаза и продолжил: – Это кровяная колбаса.

У Стеллы скрутило желудок. Она с усилием подавила отвращение. Но… это было так вкусно. И не она ли вчера вечером съела птицу целиком – кости, мозг и все остальное?

– Спасибо, что не сказали до того, как я ее съела. Не уверена, что мне хватило бы смелости. – Стелла подняла на него глаза. – А это было бы обидно.

Мужчина широко и одобрительно улыбнулся и подлил ей вина.

Не нужно столько пить, подумала она, – и подняла бокал. Это тоже было испытанием, и она его прошла.

Прибыли три крошечные бараньи отбивные, восхитительно шипящие на белой тарелке.

– Этих ягнят растили у моря, – поведал ей новый друг, – на pré salé[27]. Ни у одной овцы в мире нет такого вкуса.

Стелла отрезала кусочек, погрызла хрустящую полоску жира с краю, представляя себе дикую, продуваемую всеми ветрами пустошь, приливы и отливы. Да, на вкус эта баранина отличалась от обычной: нежная мякоть была одновременно сладковатой и соленой. Стелла ела медленно, осознанно, испытывая благодарность за каждый кусок.

Когда тарелка опустела, вернулся мужчина с бутылкой и налил ей вина, настояв на том, чтобы она съела немного бри.

– Я получаю его от фермера, который делает сыры по старинке, из непастеризованного молока. Вы должны это попробовать.

Ее первым побуждением было отказаться, но, вспомнив, как Жюль говорил о радости, Стелла взяла бокал и опустошила его залпом.

– Chez nous[28] всегда рады красивой женщине, ценящей вкусную еду. – Мужчина нацарапал счет на промасленном клочке бумаги.

Как и обещала девушка из музея, цена была на удивление умеренной. Стелла с удовольствием представляла, как станет завсегдатаем, ужиная здесь каждый вечер. Почему бы нет? Она вспомнила все свои жалкие ужины в скучных безымянных кафе. Жаль, что столько времени было потрачено впустую.

Это все из-за Селии, размышляла она по пути в книжный магазин. Стелла была немного навеселе, и мысли бесконтрольно носились в голове. «Я так старалась не быть похожей на нее… но от этого я же и проиграла».

Перейдя мост Сен-Луи-Филипп, она вышла на остров Сен-Луи и постояла, наблюдая, как по реке лениво плывет bateau mouche[29]. Потом пошла дальше, к Иль-де-ла-Сите. Минуя Мемориал мучеников депортации, Стелла почувствовала озноб. Двести тысяч человек были отправлены отсюда в концентрационные лагеря и не вернулись. Какие еще доказательства нужны, чтобы понять, что безопасность – иллюзия? Расправив плечи, она перешла еще один мост и направилась к книжному магазину.

Стелла много раз проходила мимо «Шекспира и компании», но ни разу не испытала желания зайти в него. Книжные магазины ее нервировали. Каждый том напоминал нетерпеливого зверя на передержке, они требовали внимания, надеясь обрести дом. «Возьми меня, нет, меня», – взывали они, пока хор не становился таким громким, что Стелле приходилось спасаться бегством.

Почему-то она была уверена, что именно в этом магазине испытает особый стресс. Ее гостиница находилась прямо за углом, и она видела, как из магазина выходили туристы. Молодые женщины, беззаботные красотки с волосами по пояс и сигаретами во рту, выходили, жмурясь, как кошки, которых угостили сливками. Еще сильнее ее нервировали мужчины: эти граждане мира выходили с таким видом, будто улицы принадлежали им. Очевидно, все эти люди шли сюда, потому что магазин был знаменит. Шли, чтобы встретиться с другими людьми. Шли, потому что здесь были другие англоговорящие люди. Но они шли не за книгами.

У входа Стелла заколебалась, протянув руку, но не касаясь двери. Потом глубоко вздохнула, закрыла глаза и, приоткрыв дверь, вошла.

Открыв глаза, она просто обомлела. Все было совершенно не так, как она себе представляла.

Тома и томики были повсюду: на полках, большими кучами на полу, неровными зигзагообразными стопками на ступенях ветхой лестницы. Пространство магазина полностью принадлежало книгам.

Постояв, Стелла сделала глубокий вдох. Здесь пахло иначе, не типографским запахом краски, бумаги и чистящей жидкости, как в обычных книжных. Она вдохнула еще раз: здесь люди, листая книги, ели бутерброды и луковый суп, пили вино и пиво, влюблялись – среди книг.

Пройдя вглубь, Стелла заметила маленькую блондинку, которая бродила по рядам неверной походкой и грязными руками брала том за томом. Никто не возражал, никто ее не останавливал. Этим книгам не суждено было с комфортом лежать на столах или стоять на полках в алфавитном порядке. Этим книгам предстояло стать частью чьей-то жизни.

Стелла вздохнула.

– Им, должно быть, очень грустно уходить, – шепнула она.

– Что вы сказали? – Слова прозвучали резко.

Вскинув голову, Стелла увидела, что за ней хмуро наблюдает аристократичного вида мужчина с седеющими волосами и острой бородкой. От его рубашки отчетливо пахло затхлостью и нестираной одеждой.

Она попятилась. Человек двинулся к ней, почти угрожающе.

– Я о книгах, – смутившись, все так же тихо прошептала она. – На месте книги я не хотела бы отсюда уходить.

Его мрачный взгляд стал глубже. Крючковатым носом и острыми чертами лица он напомнил Стелле гигантскую хищную птицу, и она нервно отступила еще на шаг.

– Извините. Я говорю глупости.

– Ничего подобного! – Он выглядел еще более раздраженным. – Но как бы я зарабатывал на жизнь, если бы все мои покупатели чувствовали то же, что и вы? Никто никогда не купил бы книгу.

– Может, взимать плату за вход?

Он взглянул Стелле в глаза; взгляд под густыми бровями оказался теплым, дружелюбным. У него был самодовольный вид орнитолога, который только что увидел, как на ближайшее дерево опустилась вымершая птица.

– Вы бы стали платить за вход?

Стелла торжественно огляделась. Снова посмотрела на мужчину.

– С радостью.

В его глазах зажглась искра.

– Приглашаю вас на бокал вина. Я хочу с вами поговорить.

Высокая красивая рыжеволосая девушка подняла взгляд от стенда, на котором расставляла книги.

– Если Джордж предлагает тебе бокал вина, – она перекинула через плечо длинную прядь, – разумнее всего отказаться.

Так это и есть знаменитый Джордж Уитмен!

Он впился в девушку взглядом, но та, похоже, его не боялась.

– Джордж подаст тебе вино в банке из-под сардин. Мария Каллас выплеснула вино ему в лицо.

– Неправда! – возмутился он.

– Ну, пить, по крайней мере, отказалась.

– Я не хочу вина, спасибо, – вклинилась в перепалку Стелла. Увидев, что мужчина нахмурился, она поспешно добавила: – Я вовсе не против пить его из консервной банки. Просто за обедом я уже выпила довольно много…

– И спьяну забрели в мой магазин?

– Я не пьяная, – возразила она. – И у меня есть дело.

Глядя на нее с высоты своего огромного роста, он нетерпеливо подался вперед.

– Что же за дело?..

– Вы знаете картину Мане «Олимпия»?

– Разумеется.

– Я видела книгу о ней в Же-де-Пом. А продавщица в магазине предположила, что у вас найдется подержанный экземпляр.

– Наверняка есть. Где-то. – Он махнул рукой на переполненные полки. – Посмотрим, смогу ли я его найти.

Он скрылся в дверном проеме. Пойдя следом, Стелла подняла глаза и прочитала надпись над дверью: «Привечайте незнакомцев – возможно, это замаскированные ангелы». Она шептала эти слова про себя, пока брела за Джорджем через лабиринт комнат, до отказа заполненных книгами, вверх по шаткой лестнице, мимо сломанных складных кресел, мимо стола со старинной пишущей машинкой и дивана, на котором спал молодой человек, растрепанный и очень бледный, а две кошки обнюхивали его босые ноги.

При звуке ее шагов молодой человек сел и откинул с лица иссиня-черные волосы.

– Извините, у вас случайно – ну вдруг – не найдется чашечки кофе? – крикнул он ей вслед.

Стелла мотнула головой и поспешила дальше, чувствуя себя Белым Кроликом. «Опаздываю, – думала она, – ох опаздываю».

Джордж свернул в очередную комнатушку. И вдруг, издав торжествующий вопль, бросился к томику в середине высокой стопки. Его совершенно не беспокоило, что, когда он выхватил книгу из стопки, ее верхняя часть обрушилась на пол.

– Вот она! – Смахнув с книги пыль, он протянул ее Стелле. – А вас, стало быть, интересует Мане?

– Меня нисколько не интересует Мане. Я пытаюсь узнать что-нибудь о натурщице.

Уитмен внимательно вгляделся в нее и указал на шаткое кресло. Потом, придвинув к себе такой же сомнительный образчик мебели, уселся.

– Кто вы? – Похоже, сам он не считал необходимым представиться. – И откуда?

Стелла ответила.

– Итак, Стелла из Нью-Йорка, почему вас интересует модель Мане?

Склонив голову набок, он внимательно выслушал рассказ об утраченных картинах Викторины.

– Должны же они быть где-то, – подытожила Стелла. – Вы не находите?

Уитмен торжественно кивнул.

– Если она выставлялась в Салоне, картины имели ценность. Никто бы их не выбросил. Скорее всего, они хранятся у ее потомков, в семье.

Книготорговец откинулся на спинку кресла, очевидно обдумывая это, а затем протянул ей книгу.

– Сомневаюсь, что в этой скучной книжонке вы найдете ответы, но как знать. Может, вам и удастся почерпнуть в ней что-нибудь полезное. Надо же нам с чего-то начинать.

– Нам?

– Я люблю интересные загадки.

В комнату вошла рыжеволосая красавица, за ней трусил бледный юнец, просивший чашечку кофе.

– Гинзберг пришел, он внизу, – сообщила рыжая, – спрашивает вас. Новое перекати-поле? – Она ткнула пальцем в Стеллу.

– Пока нет, – ответил Уитмен, уже направляясь к двери. – Но я чувствую потенциал.

– Что такое перекати-поле? – не поняла Стелла.

– Вот он, например, – рыжая указала на бледного юношу. – Дэниел хочет стать писателем.

– Я не хочу стать писателем, – жестко оборвал ее Дэниел, явно оскорбленный. – Я и есть писатель. – А ты? Переезжаешь?

– Переезжаю? Куда?

– Сюда. – Он обвел рукой комнатку. – Перекати-поле живут здесь.

– В магазине? – Стелла в замешательстве уставилась на него.

– Ну да. – Он весело кивнул. – Нас тут бывает много. На данный момент четверо.

– Где же вы спите?

– О, – ответил он уклончиво, – везде, где есть место. Я сейчас занимаю диван в Синей комнате. Там вполне удобно. Но самое лучшее место урвал Дэвид Ракофф. Он спит в нише в Детской. Довольно уединенно. Я все еще надеюсь, что он уйдет.

– И она тоже здесь живет? – Стелла кивнула на рыжую.

– О нет, Рейчел не перекати-поле. – Показалось, подумала Стелла, или в его голосе мелькнула обида? – Она теперь настоящий сотрудник, на зарплате. Даже не знаю, как она уговорила Джорджа нанять ее.

– Это было не так уж сложно. – Цвет глаз Рейчел менялся в зависимости от освещения: то карие, то зеленые, то снова карие. – Я просто убедила его, что для управления этим сумасшедшим домом нужен хоть один ответственный человек.

– Не обольщайся, – буркнул Дэниел. Определенно с обидой. – Тридцать один год этот сумасшедший дом прекрасно обходился без твоей помощи. – Он повернулся к Стелле: – Здесь жили тысячи людей.

Она покрутила головой, пытаясь это представить.

– Тысячи?

– Тысячи, – твердо сказал он.

– И надолго здесь задерживаются?

– Насколько захотят. Или пока Джордж не выгонит.

– А ты? – спросила Стелла. – Ты здесь давно?

– Почти месяц.

– Снимаешь? Платишь за аренду?

– Да нет, – он неопределенно махнул рукой, – просто помогаю там-сям, когда нужно.

Рейчел потянула его за рукав.

– Вот сейчас ты как раз нужен. В прошлые выходные Джордж нашел на блошином рынке кучу первых изданий, и коробки только что прибыли.

– Но я еще не читал книгу, – простонал парень, но Рейчел выволокла его за дверь.

Стелла последовала за ними в поисках места, где можно было бы почитать. Она проходила комнату за комнатой; в каждой сидели люди, уткнувшиеся в книги. Кто из них, думала она, здесь живет? Наконец в углу комнаты с фортепьяно она нашла свободное кресло, из дыр в обивке которого торчала вата. Как знать, размышляла Стелла, садясь в изодранное кресло, не было ли оно прошлой ночью чьей-то кроватью. А потом она открыла книгу.

Этот академический труд содержал научные воззрения на все подряд: от мотивов Мане до истории женщин во Франции. Имелось длинное отступление о реакции Золя на картину и еще более длинное эссе о роли расточительных куртизанок во Франции девятнадцатого века. Но натурщица была упомянута лишь дважды – причем ее имя было написано с ошибкой. Стелла искренне порадовалась, что не потратила деньги зря.

Вернув книгу в Синюю комнату, она спустилась вниз. Джордж Уитмен стоял рядом с высоким крупным бородачом, и оба энергично жестикулировали. Табличка на столе рядом с ними гласила: «Оставь, что можешь. Бери, что нужно».

– Вот вы где! – Джордж Уитмен воскликнул это так, как будто ждал ее. – Познакомьтесь с Алленом Гинзбергом. – Протянув руку для пожатия, Стелла почувствовала трепет. Я знакомлюсь с самим Алленом Гинзбергом! – Через несколько дней он будет у нас читать. Вы должны прийти на его выступление. А сейчас расскажите, что удалось найти.

– Ничего полезного, вы были правы. Там больше написано о котенке на картине, чем о женщине, которая для нее позировала.

Он сочувственно хмыкнул.

– Не удивлен. Но у меня возникла идея. Я знаю, кто может вам помочь. Идеальная кандидатура, то, что нужно. Я ему позвоню. Зайдите завтра, и я расскажу, что у него выяснил.

Он снова повернулся к поэту, а Стелла пошла к выходу. Она была почти у двери, когда Уитмен окликнул ее:

– Подождите!

Подойдя, он легонько постучал пальцем по ее подбородку.

– Если вам понадобится жилье, помните, что дверь в «Шекспир и компания» всегда открыта. Мы все бездомные странники, но уж перекати-поле я узнаю всегда, с первого взгляда.

На следующее утро, когда Стелла отдавала ключ мрачной даме за стойкой регистрации, та окинула ее своим фирменным французским взглядом, на сей раз особенно неприязненным.

– Завтра вы нас покидаете. – Голос звучал ровно, без эмоций, она просто констатировала факт.

– Вообще-то, – Стелла покусывала ноготь, – я подумывала остаться у вас подольше…

Она тут же возненавидела себя за жалкую просительную интонацию в конце фразы, превратившую ее в вопрос.

– Но тогда вы должны были поставить нас в известность раньше. – Теперь дама говорила резко и раздраженно. – Я не могу сохранить за вами номер: в него въезжает новый гость. – Она открыла журнал и стала водить пальцем по странице. – Можем предложить вам номер побольше, но он, конечно, будет стоить дороже. И вы должны сообщить о своем решении сегодня вечером. Обязательно.

– Хорошо.

По дороге в «Ле Депар», где обычно пила кофе, Стелла отчитывала себя за покорность. Она была уверена, что Викторина не была такой мямлей. Когда в бистро ей кивнул знакомый официант, подбородком указав на ее обычный столик, это порадовало Стеллу – так хорошо, когда все привычно.

У стойки, упершись в нее животами, курили и попивали красное вино двое рабочих в синих блузах. Заказав кофе с круассанами, Стелла размышляла, как быть с отелем. Может, это даже неплохо: переехать в другой номер – начало нового этапа. А почему бы не переехать в другой отель? Мысль неожиданно взбодрила ее. Начать все сначала, вычеркнуть из памяти те унылые парижские недели, словно их и не было, и отправиться на охоту за потерянными картинами Викторины. Она припомнила десятки недорогих гостиниц, мимо которых ходила каждый день, и пыталась решить, которая подходит ей больше. Сначала надо зайти в книжный и узнать, связался ли Джордж Уитмен со своим другом, потом потратить пару часов на поиски нового жилья. Ну а ужинать она сегодня будет «У Робера и Луизы». Довольная тем, что у нее есть план, Стелла заказала вторую чашку кофе с молоком.

Тысячи писателей, поэтов и художников, временно делавших «Шекспира и компанию» своим пристанищем, приходили сюда поодиночке и парами, иногда с детьми, а потом оставляли благоговейные благодарственные отзывы, в которых подробно описывали, как магазин изменил их жизнь. Эти записки были повсюду: на каждом шагу можно было наткнуться на стихотворение или эссе, посвященное владельцу магазина. Бродя по захламленным комнатам в поисках Джорджа, Стелла останавливалась и читала их.

Стелла знала о «Шекспире и компании» все. Нельзя работать в книжном издательстве и не знать, что Сильвия Бич, первая владелица магазина, открыла его в 1919 году, а в 1922-м опубликовала прославленный роман Джеймса Джойса «Улисс». Все американские писатели-эмигранты – Хемингуэй, Фицджеральд, Миллер, Болдуин – были завсегдатаями этого места. Но то, что здесь еще и живут – ночуют! – стало для Стеллы неожиданностью.

Как это возможно? Стелла поднялась наверх, осматриваясь. Где они моются? Как и что едят? Джордж назвал ее перекати-полем, но он ошибался; она не могла жить на виду у незнакомцев. Одна мысль об этом приводила ее в ужас. И все-таки… Он явно что-то в ней разглядел. Она вспомнила, как Жюль говорил о ее скрытом таланте.

– Смотрю, ты знакомишься с нашей письменной историей.

От неожиданности Стелла подскочила. Она не услышала приближения Рейчел.

– Это так необычно, – ответила она. – Я не представляю, как здесь вообще можно жить.

– Понимаю, о чем ты. – Рейчел провела рукой по волосам. – Я бы так не смогла. Постоянно на виду, абсолютно негде укрыться. – Она вздохнула. – Но кое-кто, кажется, видит в этом истинное освобождение.

– Мысль о перекати-поле пришла в голову Сильвии Бич?

– О нет, это все Джордж. Этот дом никогда и не принадлежал Сильвии Бич. Когда сюда пришли нацисты, они арестовали ее и сожгли все книги в магазине. Продержали ее шесть месяцев в лагере, а когда, наконец, освободили, она вернулась к опустевшим полкам и больше не открывала магазин.

– А при чем здесь Джордж?

Рейчел со вздохом скрестила руки на груди. Стелла догадалась, что эту историю она рассказывала много раз.

– Он был в числе солдат, освобождавших Париж, и влюбился в этот город. Потом в армии непонятно зачем стали выдавать солдатам ордера на книги. Сама понимаешь, большинству молодых ребят, высадившихся в Европе, книги были ни к чему, и Джордж начал их скупать. Скоро его номер в гостинице был забит книжками так, что негде было спать. Тогда Джордж арендовал магазинчик, назвал его «Мистраль». И там стали тусоваться все парижские художники и писатели; Сильвия Бич была его любимой посетительницей. Именно она уговорила Джорджа взять название ее старого магазина. Мне всегда казалось, что она была немного влюблена в него…

Рейчел так резко оборвала свой рассказ, что Стелла обернулась узнать, в чем дело.

Оказалось, что в комнату ворвался герой рассказа Рейчел.

– Вы-то мне и нужны! – Довольный Джордж улыбнулся Стелле. – А у вас отличное чувство времени. Я забыл позвонить другу, с которым хотел вас познакомить, но мне повезло – он явился сюда сам. Кисмет! Разве не поразительно, как все порой складывается? Идемте! Я хочу вас познакомить.

Он шумно затопал вниз по лестнице и ткнул пальцем в мужчину, стоявшего к ним спиной.

– Ох, только не это, – выдохнула Стелла, когда он обернулся.

Серебряные волосы. Старая одежда. Вытянутое лицо, как на картинах Модильяни. Стелла вспомнила, как закончился тот вечер, и почувствовала, что краснеет от смущения.

– Как вы сюда попали? – спросила она.

– А вы как думаете? Я же говорил, что собираюсь в Везле. Мне кажется, я нашел идеальное место для коллекции покойного друга, и теперь хочу отвезти туда членов городского совета. Вот, решил посмотреть, найдется ли у Джорджа экземпляр «Убийства в соборе» для шеф-повара Мено. Не помню, говорил ли я вам, что у Джорджа тайная страсть к детективам? Однажды ночью он был навеселе и признался, что прячет их под подушкой.

– И зачем я только проболтался! – громогласно рыкнул Уитмен. – А уж эта книжонка… полная чушь.

– Значит, у тебя она есть! – Старик торжествовал. – Так я и знал!

– Да ее читать невозможно. Терпимо только там, где автор описывает собор. Так подробно и так здорово, как будто писал другой человек.

Стелла невольно почувствовала себя польщенной. Это был ее текст.

– Попробую найти для тебя экземпляр, – продолжал Джордж, – но у нас есть дела поважнее. Стелла пытается найти кое-какие потерянные картины, и я хочу, чтобы ты ей помог.

– Вот как? – Жюль саркастически приподнял бровь. – И что же, интересно, это за картины?

– Подробности она сама тебе расскажет, – нетерпеливо заявил Уитмен. – Но она не знает, как к этому подступиться, с чего начать. Я уверен, что ты сможешь что-нибудь посоветовать – в конце концов, ты же арт-консультант и всех на свете знаешь. Разве во время войны ты не работал в Же-де-Пом? А известно ли вам, – он повернулся к Стелле, – что Жюль был героем Сопротивления?

– Прекрати! А то она еще поверит.

– Не скромничай, я сам слышал все эти истории. – Он снова обратился к Стелле: – Да будет вам известно, что перед вами чрезвычайно редкий экземпляр. Француз старой закалки. Выходец из знатной семьи, из тех, кто до сих пор обращается к близким на «вы». У него есть дома, лошади…

– Нет у меня лошадей, – перебил Жюль.

– …и фамильный герб. Вы его машину видели?

Жюль поморщился, явно чувствуя себя неловко.

– Прекрати! – сказал он решительно. – У меня нет на это времени. Меня ждут в Везле.

– Возьми Стеллу с собой, – властно потребовал Уитмен. – Угости ее хорошим обедом. Смотри, какая худышка! А я за это подарю тебе книгу. Если, конечно, сумею ее отыскать.

Жюль вопросительно посмотрел на Стеллу. Она замерла, мучительно смущаясь и не зная, что сказать. Судя по благодарственным посланиям на стенах, которые она только что читала, Джорджу Уитмену, наверное, можно доверять?

– Уверяю, с Жюлем вы будете в полной безопасности. Как я уже сказал, он классический джентльмен старой закалки. – Джордж Уитмен, казалось, прочитал ее мысли. – И, пока вы будете в Везле, пусть покажет вам собор – лучшего гида и представить невозможно. Конечно, вы должны поехать! Теперь позвольте мне поискать книгу.

Стелла так и стояла, умирая от нерешительности и смущения, когда вошла Рейчел.

– Мой любимый клиент! – Она обняла Жюля. – Ну что, вы прочли новое издание Лорки, которое я вам посоветовала?

– Да, прочел, – сказал Жюль. – Мне понравилось. Но что гораздо важнее, мой сын назвал его первым действительно стоящим изданием, а он эксперт. Что касается меня, я бы предпочел почитать вашу работу.

– В следующий раз, – пообещала она.

– А пока, может, у вас получится убедить эту юную даму составить мне компанию в Везле? Я обедаю в «L’Espérance».

– В «Надежде»? – с такой неприкрытой завистью взвизгнула Рейчел, что сама смутилась и даже прикрыла рот рукой. – Почему вы меня не позвали?

– В следующий раз я приглашу вас, – начал он, но тут вернулся Джордж с книгой, – но только если пообещаете показать мне что-то из своих сочинений.

Рейчел приободрилась.

– Договорились, – улыбнулась она.

– Верна ли моя догадка, – спросил Жюль, пока Поль за рулем элегантной старой машины выезжал из города по périphérique[30], – что картины, которые вы ищете, принадлежат Викторине?

– Вы не против?

– Нисколько. Но, должен признаться, я удивлен. Когда мы виделись в последний раз, вы, кажется, были полны решимости покинуть Париж. Отчего же вы передумали?

– Отчасти из-за вас, – призналась Стелла. – Мне стало стыдно за то, как я повела себя в тот вечер. Как ужасная трусиха! И я вдруг поняла, что именно так вела себя все время в Париже. Я просто потратила это время впустую, потому что позволила страхам взять надо мной верх. И тогда я почувствовала, что должна попробовать еще раз. – Она помолчала. – Было еще кое-что, но об этом я не хочу говорить.

– Тогда не надо. Но я думал, что у вас кончаются деньги.

– Так и было. Но я вернула платье и получила деньги обратно.

– О, как жаль, это очень плохо. – Казалось, он искренне огорчился.

– Выбор был простой – платье или Париж, и я выбрала Париж. Только на этот раз все будет по-другому. Возможно, вам будет приятно узнать, что я ходила в ресторан и старалась есть внимательно. И мне понравилось!

– Охота за картинами Викторины тоже должна приносить удовольствие. Но почему вы решили этим заняться?

– Мне показалось, что так будет правильно. – Стелле было неловко, но она чувствовала себя в долгу перед Жюлем. – Женщина в магазине сказала, что я сразу пойму, зачем пришла в Же-де-Пом, когда окажусь там. Так и вышло! Когда я стояла там в этом платье, Викторина как будто увидела меня сквозь время, она смотрела прямо на меня. Я почти слышала ее голос. Ее вычеркнули из истории, и это очень несправедливо. Я почувствовала, что она меня подталкивает, подбивает на то, чтобы как-то это исправить.

За ее решением стояло нечто большее, и Стелла это знала. Каким-то образом оно было связано с Селией – с тем, как та перечеркнула настоящую Стеллу, чтобы создать дочь, которая больше нравилась ей. Но обсуждать это с Жюлем она сейчас не была готова.

– Проблема в том, – призналась она, – что я не знаю, с чего начать.

– На самом деле все очень просто. Если вы хотите найти картины Викторины, начните искать ее саму. Когда она родилась? Где? Что делала, куда ездила, сколько прожила? Когда вы узнаете подробности ее жизни, станет понятно, где искать ее картины. Это поможет разработать план действий.

– И все же, с чего начать?

На мгновение он задумался.

– С Национальной библиотеки. Книги по искусству хранятся в Отделе эстампов на улице Ришелье – недалеко от книжного магазина. Не ждите, что там будет что-то о самой Викторине – в конце концов, она была всего лишь женщиной во времена, когда с женщинами никто не считался. Но, если вы начнете знакомиться с биографиями художников, которым она позировала, то непременно найдете упоминания. Она ведь работала со многими: не только с Мане, но и с Дега, Альфредом Стивенсом, Норбертом Генеттом и Тулуз-Лотреком.

– Она позировала Лотреку?

– О да. Я где-то читал, что он называл ее «моя Олимпия».

– Готова поспорить, что ей это нравилось, – заметила Стелла.

Всю дорогу в Везле Жюль развлекал ее рассказами о художниках, с которыми был знаком. Общаться с ним было легко, и Стелла почувствовала, как напряжение отступает. К тому моменту, когда они свернули с большого шоссе, она уже чувствовала себя абсолютно комфортно. Жюль посмотрел на часы.

– Днем у меня встреча с городским советом, но до обеда еще есть время, чтобы зайти в собор. – Он показал на холм, на вершине которого стояла церковь, большая и довольно приземистая.

– Я представляла его более изящным, – сказала Стелла, когда Поль остановился перед собором. Разочарованная, она вышла из машины.

– Подождите. – Взяв девушку за руку, Жюль прижал ее ладонь к фасаду. Камни были теплыми. – А теперь вообразите, что вы крестьянка двенадцатого века. Всю жизнь вы прожили здесь, не отъезжали от этой деревни дальше чем на милю. Вы не умеете читать, кино еще нет, ни поэзия, ни изобразительное искусство вам недоступны. Зато есть собор, и каждый день, выйдя из своей жалкой лачуги, вы поднимаете глаза и видите громадное здание на холме. И в воскресенье, ваш единственный день отдыха, вы поднимаетесь наверх, чтобы оно встретило вас вот этим. – Жюль указал на резной портал.

Закрыв глаза, Стелла повернулась к солнцу и стояла так, пока под веками не запульсировали оранжевые и красные вспышки. Тогда она открыла глаза – небо было ярко-голубым – и опустила взгляд, пытаясь увидеть скульптуры глазами крестьянки двенадцатого века. Она увидела мужчину с гротескными слоновьими ушами, существо с мордой вместо лица и еще одно, покрытое перьями.

– Это же комикс! – Она поняла это с потрясающей ясностью. – Фантастические изображения неизвестных существ из невообразимо далеких стран.

– Точно! – Жюль был доволен. – Это неверные – они ведь жуткие чудища, и их необходимо победить, чтобы сделать мир безопасным для христиан.

– Пропаганда, запечатленная в камне.

Наверное, подумала Стелла, он так же водил сюда сына. Наверняка он был замечательным отцом, открывавшим для Жана-Мари мир. И она снова посмотрела, представляя, каково это – не знать ничего, кроме родной деревушки.

– Сомневаться в существовании этих созданий, – он показывал на пигмея, который забирался на лошадь, приставив к ней лестницу, – было не просто неправильно, это было кощунством.

Жюль указал на гигантскую фигуру Христа, раскинувшего руки среди безумной мешанины невероятных существ.

– Именно отсюда начинались Второй и Третий крестовые походы. Посмотрите на Христа и скажите, что вы видите.

Стелла собралась, ей хотелось порадовать Жюля.

– Он добрый… – Она посмотрела на благословляющие руки. – Приветливый.

– Эти крестьяне были воспитаны на другом Христе – суровом, с кровью, сочащейся из-под тернового венца. Каким шоком, должно быть, стала для них встреча с доброжелательным, милующим богом.

– Но что он обещает им?

– Как что? Спасение. Идите в крестовый поход, и все ваши грехи будут прощены. – Жюль взял ее за руку, как маленькую. – Идемте.

Внутри она вдруг увидела и поняла. На миг стены исчезли в лучах света, от которых воздух мерцал, пронизанный неземным сиянием.

– Как красиво, – выдохнула Стелла.

– Вот оно, обещание. Награда за верность и твердость. Царство Небесное.

И вновь Стеллу охватило желание не разочаровать, не подвести Жюля. Она вся отдалась свету.

– Они, наверное, мерзли зимой, а летом страдали от зноя, – прошептала она. – Вечный голод. Работа до седьмого пота. И насекомые изводят – блохи, вши, комары. Как их, наверное, было легко соблазнить! Так много боли, так мало радости.

Жюль посмотрел на нее. Стелла вдруг осознала, что, если не считать физических неудобств, все, что она говорила, относилось и к ней самой – и он тоже это почувствовал. Так много боли, так мало радости. Старик дружески похлопал ее по руке.

– Мы еще вернемся. Но сейчас пора на обед – нехорошо опаздывать, у нас забронирован столик.

По извилистой дороге, окаймленной цветущими яблонями, они дошли до деревни Сен-Пер, расположенной немного ниже собора. Теперь он возвышался над ними, строгий, видимый отовсюду.

– Я кажусь себе, – заметила Стелла, – Дороти, идущей по дороге из желтого кирпича.

– Кто же тогда я – Страшила, Железный Дровосек или Трусливый Лев?

Она задумалась.

– У вас явно нет недостатка в уме или сердце. Так что, полагаю, вы Лев.

Жюль тихо зарычал.

– Я всегда считал, что храбрость переоценивают. От этого в мире происходит немало бед.

Вспомнив, что Уитмен назвал его героем Сопротивления, Стелла хотела расспросить об этом. Но тут же припомнила другое: как Жюль отказался это обсуждать, – и промолчала. Она не Селия. Не будет лезть не в свое дело.

– Как по-французски Трусливый Лев? – спросила она вместо этого.

– Lion Lâche.

– Lion Lâche, – повторила она. – По-французски звучит намного красивее.

– Так почти всегда бывает.

Дальше они шли молча, пока не показался ресторан. Стелла ахнула при виде элегантной каменной постройки, окруженной парком. Это невысокое здание с рядами зашторенных окон напоминало какого-то царственного зверя, дремлющего на солнце.

– Какое роскошное! Мне туда нельзя. Я недостаточно нарядно одета. – Она кивнула на свои джинсы.

– Чепуха. – Француз снова взял ее за руку и повел через сад в пристроенную к ресторану оранжерею.

Сначала Стелла брела неохотно, чувствуя себя здесь чужой. Но сквозь стекло лился солнечный свет, и, пока метрдотель вел их к столу, она успела расслабиться и начала получать удовольствие от безмятежности окружающей обстановки. Это был самый романтический ресторан, какой она только видела.

К ним стремительно шел человек в белом поварском кителе – высокий, с очень крупными чертами сиявшего от радости лица.

– Месье Делатур! – Голос Марка Мено оказался низким и звучным. – Je suis ravi de vous voir! Françoise! – воскликнул он. – Viens vite![31]

Появилась худенькая, элегантно одетая блондинка. Стелла подумала, что оробела бы при виде такой красавицы, если бы не большие серьги-кольца и не радушная улыбка, дополнявшие ее изумительный наряд. Франсуаза пожала руку Стелле и повернулась к Жюлю. Вдвоем они оживленно заспорили с шефом – судя по всему, обсуждали меню.

Блюда начали прибывать сразу, не успели они сесть. Сначала был холодный, слегка горьковатый аперитив и тарелка с маленькими, простенького вида жареными квадратиками. Шеф протягивал им тарелку по очереди: «C’est très chaud – очень горячо – осторожно!» Жюль положил ломтик в рот, и Стелла увидела на его лице чистое наслаждение.

Стелла последовала его примеру. Когда она сжала квадратик зубами, вырвавшаяся из него жидкость словно взорвалась во рту, рикошетом отдавшись по всему телу. Сначала ощущения были такими ослепительными, что она различала лишь маслянистую сочность, но чуть позже – медленно, как будто застенчиво, – проступили тонкие пикантные нотки. С их появлением общее впечатление изменилось, вкус теперь казался слегка сладковатым. Стелла отслеживала ароматы, а они танцевали, дразнили, менялись. Она прикрыла глаза, вспоминая ortolan. И тут пришло осознание.

– Растопленное фуа-гра! – Она потянулась за вторым кусочком.

Шеф оказался настоящим мастером текстуры. Его устрицы дрожали, зависая в застывшей, как желе, морской воде, как будто Мено повелел волнам остановиться. Омара он превратил в прозрачный бульон, до того наваристый и крепкий, что казалось, это существо растворилось в жидкости без остатка. Когда же он полил горячий суп холодным кремом из икры, температура изменилась так, что Стелла подумала про прыжок в воду. Она представила, как море набегает на песок.

– Он – хозяин океана!

Жюль бросил на нее острый взгляд, и Стелла сразу почувствовала себя глупо. Щеки залил жаркий румянец. Но он просто сказал:

– Теперь вы понимаете, почему Мено называют поэтом кухни. Моей жене очень нравился этот суп, – продолжил он. – Надо же, а я и забыл. Она никогда не упускала возможности заказать его.

Он произнес это озадаченно, как будто обнаружил нечто важное, о чем имел неосторожность забыть. Стелла подняла глаза, ожидая увидеть грусть, но он сиял, этот человек, заново открывший для себя забытое удовольствие.

– Мы часто брали сюда Жана-Мари, когда он был еще маленьким. Бывало, он уходил за Марком на кухню и вскоре появлялся с каким-нибудь варевом, которое только что изобрел.

– Помнишь, какой он приготовил суп из каштанов, когда ему было… сколько… десять? – Вернулся шеф, и Стелла поняла, что он собирается обслуживать их сам. – Он был таким изобретательным, все повара радовались, когда он приходил к нам на кухню. Надеюсь, он и сейчас готовит?

– Не знаю. – Жюль сник, его голос прозвучал грустно.

– А как приятно мне всегда было готовить для мадам Делатур, – быстро сменил тему шеф. – Нам всем ее не хватает. Следующее блюдо я приготовил в ее честь. – Вытянув руку, в которой держал керамическую форму – террин, – он поднял крышку; в воздухе заклубился ароматный пар.

Стелла заглянула в террин: на тусклой подложке из чечевицы и лука лежала целая доля фуа-гра, бледная и тяжелая. Пасмурное зимнее блюдо. Недоумевая, она выглянула в окно; снаружи все расцветало.

– Adieu à l’hiver, – шепнул шеф. – Прощай, зима.

– Но… снова фуа-гра? – удивился Жюль. – Я никогда не видел, чтобы ты повторялся.

– Не повторюсь и сегодня. – Повар с размаху вонзил вилку в печень, вынул ее и отложил в сторону. – Adieu le foie gras. – А потом разложил по тарелкам чечевицу. – Всегда хотел так сделать. Уверен, вы оцените…

– Ватель, – пробормотал Жюль.

Мужчины обменялись заговорщицкими взглядами. Стелла посмотрела на них, ожидая объяснений.

– Ватель, – Жюль соединил пальцы и откинулся на спинку стула, – был одним из создателей французской гастрономии. Самым известным его подвигом стал прием в честь Людовика Четырнадцатого на две тысячи человек. Могу добавить, что для него все закончилось не очень хорошо, но сейчас речь не об этом. Больше всего мне нравится история, как он попросил у хозяина пятьдесят голов скота для приготовления консоме.

– Пятьдесят голов? Для супа?

– Его хозяин тоже удивился и задал такой же вопрос. – Жюль поднял мизинец правой руки. – «Месье, – ответил Ватель, – я превращу пятьдесят голов крупного рогатого скота во флакон эликсира не больше этого пальца». Мне кажется, это примерно то же самое, что месье Мено сделал с фуа-гра.

Мено склонил голову, явно довольный тем, что его прекрасно поняли.

Прибыл омар в обертке из сала, превратившей дар моря в нечто насколько мягкое, что его можно было есть ложкой. Затем подали крошечную ножку ягненка, нарезанную нежными розовыми ломтиками и не похожую ни на одно мясо, которое Стелла когда-либо пробовала.

Обед продолжался. Время исчезло.

– Останется ли хоть что-нибудь, чего он нам не подаст? – шепотом спросила Стелла. Выглянув в окно, она обнаружила, что день незаметно подошел к концу.

– Он пытается произвести на вас впечатление, – ответил Жюль.

– На меня?

– Ну, не на меня же!

Стелла взглянула в его лицо, излучавшее какую-то тихую радость – в «Дружке Луи» такой радости она не замечала. Вспомнив тот ужин, она поняла, что в его поведении сквозило какое-то напряжение, он словно чувствовал, что кто-то за ним следит и осуждает его. «Интересно, кто?» – подумала она. Но здесь, в «Надежде», незримо присутствовала только его жена, и мысль о ней, казалось, делала его счастливым.

Официант поставил перед каждым из них небольшое пирожное с карамелизированными грушами и шариком лакричного мороженого. За ним последовали бананы, украшенные маракуйей и чуть сдобренные черным перцем – неожиданные пируэты вкуса.

Обед оказался столь же обильным и щедрым, как сам шеф-повар, и к тому времени, когда он подал выдержанный арманьяк со спелым рокфором, у Стеллы голова шла кругом. Хотя зал уже был заполнен, новые блюда продолжали прибывать к их столику. Появились птифуры, за ними шоколадные конфеты. Корзина фруктов. Жюль и шеф подняли друг за друга тост ароматным фруктовым бренди. Стелла изо всех сил старалась держать слипающиеся глаза открытыми. Но это было выше ее сил. Она положила голову на руки, закрыла глаза и позволила себе задремать, слыша сквозь сон их разговор, который умиротворяюще журчал, как вода в ручье.

– Было одно удовольствие для нее готовить, – услышала она слова шефа. – Редко встретишь американца, который по-настоящему ценит еду. Где ты ее отыскал?

– В «Дë Маго». Помнишь, Марк, как ела моя жена – как будто вкус каждого кусочка эхом отдавался по всему ее телу? Так вот эта юная особа напомнила мне ее. У нее такой же несомненный талант к еде. Только она об этом даже не подозревает.

Шеф ненадолго замолчал. А потом Стелле показалось, что она услышала нечто любопытное. Хотя, может, ей это приснилось.

– Так ты собираешься познакомить ее с собой?

– Что-то вроде того. Только я очень сомневаюсь, что она позволит.

– Ты должен снова привести ее ко мне. Пожалуйста. Люди очень редко едят так вдумчиво и с таким пониманием.

Жюль склонил голову.

– Я постараюсь.

Стелла проснулась в такой глубокой темноте, что, открыв глаза, ничего не увидела. Конец вечера она помнила смутно. Они долго сидели в ресторане. Потом подъехала машина. А потом – неужели такое возможно? – кто-то отнес ее в постель. Где она? Ничего не понимая, Стелла вытянула руки и похлопала вокруг, пытаясь исследовать на ощупь окружающее пространство.

Затуманенный мозг отказывался помогать. Неожиданно всплыло воспоминание: изысканный аромат маракуйи, словно играющий на языке. Следом еще одно: бананы. Лакричное мороженое. Постепенно вернулись вкусы, а с ними и события вчерашнего дня. Старик с лицом Модильяни. Золотой свет в соборе. Обед, который длился до ужина. Должно быть, она уснула еще там, за столом. Что было потом? Стелла напрягла память.

Она села, пытаясь понять, где находится, – голова до сих пор кружилась. Кровать была огромной, простыни слегка шершавые – лен? – и отделаны кружевом. Она коснулась одеяла, легкого и невероятно мягкого. Подкатившись к краю матраса, поняла, что кровать закрыта занавесками. Поколебавшись пару секунд, Стелла отдернула одну из них.

Сквозь старинные окна струился лунный свет, освещая большую комнату, оклеенную обоями со старомодным цветочным рисунком. В одном углу высился деревянный шкаф, в другом стоял резной стул с прямой спинкой. Воздух был неподвижным. Было совершенно тихо.

Гостиница? Стелла поискала телефон, но его не было. Тут ей пришло в голову, что это, вероятно, тот самый замок, о котором упоминал Жюль, и на миг она даже обрадовалась, что алкоголь еще не выветрился. Будь она трезвой, пришла бы сейчас в ужас, а так чувствовала скорее любопытство.

Стелла сползла с огромной кровати, подошла к двери и, нащупав ручку, выглянула в неосвещенный коридор. Вышла из комнаты, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте. Семеня крошечными шажочками и вытянув перед собой руки, девушка осторожно продвигалась вперед, пока не уперлась в стену. Повернувшись к ней спиной, она начала медленно скользить в темноте. Надо же было понять, где она находится.

Но коридор был просто бесконечным! Так же, ощупью, Стелла добралась до развилки и остановилась, не зная, куда повернуть. Решила свернуть направо. А на следующем повороте пошла налево. Казалось, что проходят часы, а она все бродит по длинным коридорам, ничего не находя, никого не встречая. Ступая по холодному деревянному полу, босые ноги окоченели. Стелла решила вернуться в свою комнату, и тут поняла, что не представляет, как ее найти. Совершенно растерявшись, она носилась взад-вперед по незнакомым коридорам, продуваемым сквозняками, обхватив себя руками, чтобы согреться. Наконец она набрела на лестницу и, вздохнув с облегчением, спустилась по ней.

Увы, первый этаж был таким же пустынным. Миновав десятки огромных, заставленных мебелью комнат, она почувствовала, что действие алкоголя проходит и в душу прокрадывается страх.

Какое же это было облегчение, когда деревянный паркет сменился холодными плитками: Стелла нашла кухню. В тусклом свете маленькой дежурной лампочки она разглядела старую, большую и приземистую плиту в углу. Она пошла на свет, как вдруг что-то прикоснулось к ее ноге. У Стеллы отчаянно заколотилосьь сердце. Она подпрыгнула, испуганно пискнув.

Уф, это был всего лишь кот. Глядя на девушку горящими глазами, он принялся тереться о ее ноги. Облегченно вздохнув, Стелла нагнулась, чтобы погладить его.

– Ты, наверное, голодный? – спросила она, радуясь обществу живого существа. – Покажи, где холодильник, а я тебе дам молока.

Высоко задрав хвост, кот исполнил ее просьбу. Стелла открыла дверцу холодильника и как раз вынимала бутылку, когда раздался громкий мужской голос:

– Qui est là?[32]

Вздрогнув от неожиданности, Стелла выпустила бутылку, и та с грохотом разбилась о плитку.

Вспыхнул ослепительный свет, и кухня заиграла яркими красками. В наступившей тишине Стелла услышала гул холодильника, тихий свист газовой плиты, тиканье часов и кота, мирно лакающего пролитое молоко. Повернувшись на ставших ватными ногах, она увидела незнакомца, подозрительно разглядывавшего ее.

– Que faites-vous ici?[33]

– Что? – Стелла вдруг забыла все французские слова.

– Что вы здесь делаете? – повторил он по-английски с заметным акцентом.

– Жюль… – пробормотала она, заикаясь.

Голубые глаза изучали ее подозрительно и высокомерно.

– Откуда вы знаете моего отца?

Так это, должно быть, Жан-Мари. Он был похож на Жюля. Даже сейчас: сонная, полупьяная и растерянная, она заметила, как поразительно красив молодой человек, словно сошедший с полотна Модильяни. Босой, голый по пояс, в расстегнутых джинсах, он выглядел так, будто вскочил с кровати и натянул то, что первым попалось под руку.

Она смотрела на него, не зная, что сказать. У ее ног кот спокойно лакал молоко, а они оба стояли молча и совершенно неподвижно. «Как в фильме, который поставили на паузу», – подумала Стелла, боясь, что начнет истерически смеяться и не сможет остановиться.

Так бы они, наверное, и стояли, глядя друг на друга и не двигаясь. Но дверь скрипнула, и, словно по команде «Мотор!», оба повернулись на звук. Даже кот оторвался от молока, глядя, кто войдет.

– Вижу, вы уже познакомились. – Лампа осветила вытянутое лицо. Вошел Жюль. – Стелла, позвольте представить вам моего сына Жана-Мари. Жан-Мари, это Стелла, мой новый друг. Она приехала посмотреть собор.

Глаза молодого человека сузились. Руки он не подал.

– Все ясно. – Это было брошено презрительно и явно с каким-то намеком. Затем он затараторил по-французски.

Оба говорили стремительно и сердито, и Стелла ничего не успевала понять, но ей казалось, что Жюль пытается в чем-то обвинить сына, тем самым еще больше раздражая Жана-Мари. Она улавливала отдельные слова – «pauvre vieillard, risible, pathétique»[34], и увидела, как отец краснеет. Наконец Жюль выпрямился и очень холодно произнес: «Ça suffit. J’en ai marre. Taisez-vous»[35].

Стелла была поражена тем, что молодой человек и правда замолчал, не высказав того, что собирался. Удивило ее и то, как официально отец и сын обращались друг к другу. Они использовали формальное «vous» (вы) вместо «tu», ты, как будто были чужими.

– Я не закончил, – все же заявил молодой человек и уселся с каменным лицом, вызывающе скрестив руки на груди.

– Assez, – сказал отец. – Достаточно. – И затем устало добавил, словно мирясь с неизбежностью: – Поговорим завтра. Иди спать, Жан-Мари.

Сын неохотно встал и с нарочито громким вздохом вышел, хлопнув дверью.

Жюль смотрел на толстое деревянное полено, и на лице его была скорее тоска, чем злость. Стелла подумала, что ему, наверное, хочется, чтобы сын вернулся.

Наконец он вздохнул и посмотрел на Стеллу.

– Он вас напугал?

– Чуть-чуть, – призналась она.

– Примите мои извинения. Вас сморило за столом. Возвращаться в Париж было уже поздно, а свободных номеров в «Надежде» не оказалось. – Он развел руками. – Вот мы и привезли вас сюда.

– А как я попала наверх?

– Вас отнес Поль. Простите. Должно быть, страшно было проснуться в незнакомом месте, не понимая, где находишься. Мне следовало догадаться и оставить ночник включенным.

– У вас такой большой дом! Я заблудилась.

Жюль печально хмыкнул.

– Он нелепо огромный, одно из тех старых чудовищ, к которым каждое поколение чувствует себя обязанным что-то добавить. Моя жена говорила, что, чтобы в нем ориентироваться, нужно было в нем родиться. Она уверяла, что постоянно открывает для себя комнаты, которых раньше не видела.

– Я не смогла найти обратную дорогу. И так обрадовалась, когда нашла кухню. Тут и прибежал ваш сын. Он, наверное, подумал, что здесь орудуют грабители.

– Ничего подобного! – Жюль извлек из глубин холодильника новую бутылку молока. Снял с полки кастрюлю, налил в нее молоко и зажег горелку. – Кто-то из слуг позвонил ему и сообщил, что я прибыл с молодой женщиной, так что Жан-Мари примчался из Парижа, чтобы спасти меня от меня самого. – Он тяжело вздохнул. – Полагаю, я должен быть польщен.

Они молча следили за тем, как по краям кастрюли появляются маленькие пузырьки. Потом Жюль налил молоко в кружку, добавил каплю ванили и протянул ей.

– Я не поняла.

Возбуждение прошло, оставив чувство разбитости во всем теле и странную, спокойную опустошенность. Сидя в темной теплой кухне, Стелла потягивала жирное, вкусное молоко.

– Вам и не нужно. – Жюль взял у нее из рук пустую чашку. – Идемте. Я провожу вас в вашу комнату. Молоко должно помочь вам заснуть.

Стелла проснулась, не понимая, где находится. Но, открыв глаза, увидела занавески вокруг кровати, и на нее тут же нахлынули воспоминания о прошедшей ночи.

Она добралась до ванной. Из зеркала на нее взглянуло бледное и какое-то смазанное лицо – по нему как будто прошлись ластиком. Мылась она долго, в надежде, что это поможет собраться с мыслями и попытаться распланировать день. Но Стелла не знала, что ее ждет, и это наполняло душу привычным страхом.

Она сидела на кровати и покусывала ногти. Вот что бывает, когда срываешься с места и отправляешься неведомо куда с незнакомцами. Надо бы вернуться в Париж, но она даже не знает, как найти входную дверь. Да чтобы она еще хоть раз! Пытаясь успокоиться, Стелла представила свой гостиничный номер и мысленно повесила на стену календарь. Каждое утро к десяти она будет приходить в Национальную библиотеку. Найдет ближайшее кафе, где можно перекусить днем. К пяти будет возвращаться в гостиницу, чтобы отдохнуть перед ужином. Ну а ужинать она будет в ресторане «У Робера и Луизы». Вот и готов прекрасный и понятный план. Теперь дело за малым, ей нужно только вернуться в Париж.

Стелла оделась, и тут до нее дошло, что блузка выстирана, а джинсы тщательно отглажены. Она заправила постель, снова и снова разглаживая простыни, пока не добилась идеальной ровности – чтобы от ее пребывания не осталось и следа. Потом подошла к двери.

И выглянула в коридор. Там кто-то был! Приоткрыв дверь чуть шире, Стелла снова боязливо выглянула – и снова увидела молодую женщину в белом фартуке, которая стояла, вытянувшись в струнку. Светлые волосы, заплетенные в две косы и уложенные по бокам лица, придавали ей мирный вид, будто она сошла со старой голландской картины. Давно она тут стоит? И сколько сейчас времени?

– Идемте, пожалуйста. – И женщина пошла по коридору.

Стелла послушно устремилась следом, и каблуки их туфель зацокали по деревянному полу. Они шли долго, один коридор сменялся другим. Наконец они добрались до лестницы, намного более величественной и парадной, чем та, по которой Стелла спускалась ночью. Внизу они еще долго шли через захламленные комнаты, тесно уставленные мебелью. Парча, набивной ситец, турецкие ковры – перед Стеллой развернулся целый калейдоскоп фактур и красок. Ее проводница спешила, двигаясь с такой скоростью, что Стелла успевала лишь мельком взглянуть на темные старые портреты и плохо различимые пейзажи на стенах.

Остановившись перед большой деревянной дверью, женщина толкнула ее и жестом пригласила Стеллу войти. Стелла сделала два шага, подняла взгляд и резко остановилась.

Столовая, казалось, принадлежала какому-то другому дому. Строгая, как в монастыре, она была вся – чистые линии и твердые поверхности. Белые, совершенно голые стены, а посередине – стол, вырубленный из цельной доски громадного дерева. Одна стена была снизу доверху стеклянной. Огромная желтая ветвь форзиции в углу, казалось, собрала на себя весь свет в комнате и отбрасывала его на парящие изгибы белого мрамора стоящей перед ней скульптуры. Стелла подошла и не задумываясь провела рукой по гладкому камню.

– Я тоже никогда не могу удержаться, чтобы этого не сделать.

Очарованная комнатой и скульптурой, Стелла не заметила его и только теперь увидела, что старик сидит в дальнем конце стола.

Жюль продолжил:

– Вскоре после войны – пожалуй, это было году в 1923-м – я зашел в студию Бранкузи, и там было это. Мне казалось, что я никогда не видел ничего более прекрасного.

– Я понимаю, что вы хотите сказать. В Музее Гуггенхайма, куда я ходила в детстве, есть Бранкузи. Мне всегда хотелось унести его домой.

– «Печать»?

– Да! Мне по душе простота Бранкузи. Он словно умел слушать мрамор и знал, каким тот хочет стать. Его скульптуры кажутся настолько естественными, словно они созданы не руками человека.

Улыбка Жюля согрела Стеллу: ее слова ему понравились.

– Эта называется «Птица в полете». Он делал ее снова и снова, как будто никак не мог достичь того, к чему стремился. Сам Бранкузи предпочитал версии, отлитые из бронзы: ему нравилось, как при определенном освещении металл почти исчезает.

– Как собор.

– Точно! Но мне всегда нравился этот мраморный вариант. Стоило мне его увидеть, как я понял, что должен его приобрести. Продал машину и купил скульптуру маме на день рождения. – Это было сказано небрежно, как о самом обычном деле, будто любой человек может вот так запросто купить великое произведение искусства, столкнувшись с ним.

– Мама, наверное, была в восторге!

Жюль состроил гримасу, словно ему в рот попало что-то горькое, и махнул в сторону комнат, через которые только что проходила Стелла.

– Вы же видели этот дом! Мать не желала признавать, что время идет. И отправила этот шедевр в одну из маленьких гостиных, куда никто никогда не заходил.

– Ох, бедная птица! – Стелла погладила скульптуру, как бы беря ее под защиту.

– Но она пришла в восторг, когда американская галерея привезла на выставку версию в бронзе, а таможенники – это известная история – обложили ее налогом, как кухонную утварь. «Даже они понимают, что это не искусство! – торжествовала она. – Прошу, убери это из моего дома».

– И вы убрали?

– Конечно! Тогда я жил в маленькой квартире, и мы с птицей были там очень счастливы. Потом ее увидела моя будущая жена… Когда я сделал ей предложение, она сказала, что выйдет замуж за птицу, а меня, так и быть, возьмет в придачу.

Стелла рассмеялась.

– У нее был хороший вкус и чувство юмора.

– Да, – просто ответил он. – Таких, как она, больше нет. Она… – Жюль хотел что-то добавить, но прервал себя. – Кофе? – спросил он.

Она кивнула. Ей было интересно узнать о его жене, но совсем не хотелось бестактно вмешиваться. Жюль явно тосковал по ней, и, несмотря на вчерашние счастливые воспоминания, Стелла догадывалась, что иногда эта тема может причинять боль. Она попросила Жюля подробнее рассказать о цели поездки в Везле.

– Мой друг Кристиан Зервос и его супруга были замечательными коллекционерами и завещали все свое собрание этому городу. Везле планирует открыть музей современного искусства, и они обратились ко мне за советом и помощью. Я вспомнил, что у писателя Ромена Роллана был красивый дом рядом с собором, и подумал, что это идеальное место для галереи. Я приехал показать его членам городского совета. Но… – он выглядел сконфуженным, – боюсь, Марк слишком радушно нас принял. Мне придется вернуться на следующей неделе.

Он перелил дымящуюся жидкость из серебряного кофейника в синюю фарфоровую кружку, поднял кувшин с горячим молоком и вопросительно взглянул на нее. Стелла снова кивнула.

– Так вы арт-консультант?

– По чистой случайности. Меня воспитали в убеждении, что джентльмены не работают и даже разговоры о деньгах вульгарны. Мой отец и его друзья относились к своим финансовым вложениям как к хобби. – Он иронично улыбнулся. – Что не мешало им радоваться, когда они приносили прибыль. Когда отец увидел, что купленные мной произведения искусства становятся все более ценными, он стал просить, чтобы я познакомил его со своими друзьями. Художникам всегда нужны деньги, так что я был рад помочь. Вскоре мой отец приобрел репутацию знатока. Удивительно, но он и сам в это поверил.

– А он им не был? – Кофе оказался крепким, горячим и слегка сладким. Стелла вдохнула ароматный пар.

– Разумеется, нет. Искусство не доставляло ему удовольствия. Для него это была очередная инвестиция, ничем не отличающаяся от акций, драгоценностей или недвижимости.

– А для вас?

– Я покупаю то, что мне нравится. Я поддерживаю художников, в которых верю. Деньги никогда не имели для меня первостепенного значения.

Легко сказать, подумала Стелла, оглядываясь.

– Чтобы создать эту прекрасную комнату для вашей птицы, потребовались немалые деньги.

– Эту комнату обустроила моя жена. – Стелла возразила, что это не имеет значения, и он поднял руки, показывая, что капитулирует. – Но я понимаю, о чем вы.

Он кивнул на окружающие их красивые вещи: яйцо на изящной фарфоровой подставке, серебряную ложечку, хрустальный кувшин, наполненный апельсиновым соком. Даже одежда, которая была на нем сегодня, – лимонно-желтая рубашка и неяркий красновато-коричневый свитер, – отличалась какой-то непринужденной красотой.

– Ирония судьбы в том, как все обернулось в конечном итоге: все, что мой отец считал серьезными инвестициями, и выеденного яйца не стоило, а самое ценное имущество, которым владеет наша семья, оказалось результатом наших с ним страстных увлечений: моего искусством, а его – вином.

Внезапно дверь распахнулась, и в комнату ворвался сын Жюля. Жан-Мари был бы очень красив, подумала Стелла, если бы удосужился улыбнуться, но теперь его сердитое лицо казалось помятым, как после бессонной ночи. Остановившись, он долго и пристально смотрел на отца, а Стелла размышляла о том, каким поразительным красавцем, наверное, был Жюль в расцвете сил.

– Она тебе годится во внучки!

Жюль вздохнул и стал возиться с кофейником; он выглядел страшно смущенным.

– В правнучки вообще-то, – ответил он и, покосившись на Стеллу, перешел на французский: – À mon âge, vous savez, il faut profiter de toutes les chances de bonheur qui se présentent à vous. On n’en trouve pas souvent[36].

Его сын начал возмущаться, плеваться, пока не побагровел так, что не мог говорить.

Это было ужасно, Стелла не могла поднять на него глаза, но затем Жюль бросил на нее озорной взгляд. Он дразнит сына?

– Тебе хотелось бы, чтобы я был унылым старцем? – Жюль перешел на английский. – Но мне-то это зачем?

Да, он дразнил сына!

На миг Жан-Мари потерял дар речи и компенсировал это, громко топнув.

– Ты выставляешь себя в нелепом свете! Смотреть больно. – Взглянув на Стеллу, он снова перешел на французский: – Vous me donnerez un frère qui pourrait être mon fils[37].

Жюль посмотрел на сына и сказал по-французски что-то, чего Стелла не поняла. Но подтекст разговора был совершенно ясен: Жан-Мари, похоже, решил, что Жюль ищет себе молодую жену. Неужели он настолько не знает собственного отца? Даже Стелла, несмотря на их очень недолгое знакомство, понимала, что Жюль до сих пор любит покойную жену.

Жюль наблюдал за сыном с неописуемым выражением лица: на нем в равной степени читались и боль, и веселье. Наконец он перебил сына:

– Хватит! Не очень лестную картину ты нарисовал, но, по крайней мере, ты честен.

– Mais non, papa[38]. – Стелла видела, что Жан-Мари пытается смягчить сказанное. – Конечно, я тоже хочу, чтобы ты наслаждался оставшимся тебе временем. – Но в итоге он не сумел совладать с собой и выпалил: – Но я обеспокоен. И дело тут не только в женщине. По-моему, ты теряешь чутье. Эти чудовищные картины и скульптуры, которые ты покупаешь! – Он помахал рукой, отметая возражения. – Умоляю, избавь меня от лекции. Я знаю, в свое время у тебя хорошо получалось. Пикассо, Брак и Бранкузи были отличными вложениями.

– Не говоря уже о…

– Но это было давно! – продолжал возмущаться Жан-Мари. – Ты уже стар, а современные художники – ну, это же совсем другое дело. Ты портишь свою репутацию, покупая картины американцев, о которых ты такого высокого мнения. Я почти уверен, что ни Джаспера Джонса, ни Энди Уорхола вскоре не вспомнят.

– Иногда, – пробормотал Жюль, – ты очень напоминаешь своего дедушку.

Жан-Мари снова топнул.

– А теперь ты являешься с девицей, о которой мы ничего не знаем! Как ты думаешь, что сказала бы maman?

– А по-твоему, что бы она сказала?

– Она бы назвала тебя старым дураком.

– Но ты же знаешь, твоя мать относилась к дуракам с величайшим уважением.

Этого Жан-Мари вынести не мог. Резко развернувшись на каблуках, он вылетел из комнаты. Стелла проследила за ним взглядом, это получилось само собой. Стройный молодой человек с лицом Модильяни был невероятно хорош собой.

Жюль подлил Стелле кофе.

– Примите мои извинения. Он слишком беспокоится. Все время ждет подвоха. – У Жюля искривилось лицо, и внезапно стало видно, что он очень стар. – В детстве он был чудесным мальчиком, с восхитительным чувством юмора и невероятно любознательным. Но смерть матери стала для него сильным ударом – они были очень близки, – к тому же все случилось в очень неудачное время! Жан-Мари как раз встретил ужасную женщину, которая сейчас стала его невестой. Тогда она воспользовалась моментом, и теперь я его едва узнаю. У меня такое чувство, будто Эжени украла моего сына. Я уверен, что настоящий Жан-Мари не исчез, но я не могу до него достучаться.

– Мне жаль, – только и смогла выдавить Стелла.

– Я должен верить, что Жан-Мари образумится. Остается только надеяться, что, когда это случится, будет не слишком поздно. – Жюль со вздохом взглянул на часы. – Мы можем продолжить этот разговор позже, но сейчас мне пора в собор. Служба начинается в восемь.

– Вы ходите в церковь каждое утро?

Он не производил впечатление набожного человека.

– Я не пропускаю службы, когда приезжаю сюда, – торжественно сказал Жюль.

Влившись в череду верующих, они прошли через массивные двери в собор. Из окон падал мерцающий свет, воздух вибрировал от возвышенной музыки. Монахини и монахи в белых одеяниях торжественной процессией с пением шли по храму. Звук растекался по пространству собора, как вода, мелодичные голоса лились между колонн, к круглым окнам-розеткам и вверх, к небу.

– Боже мой, – шептала Стелла, отдаваясь радостным звукам. – Боже мой.

Музыка смолкла, монахи и монахини, уже молча, торжественно двинулись по проходу и вышли за дверь.

– Я как на небесах побывала, – призналась Стелла. – В воздухе витало что-то такое, что мне не хотелось возвращаться.

Жюль взял ее под руку.

– Есть еще кое-что, что я хочу вам показать. – Они медленно шли по длинному нефу, вслед за скрывшимся хором, а музыка все еще вибрировала в теле.

Жюль показал на камни под ногами.

– Ровно в полдень в день летнего солнцестояния свет проникает через окна фонаря и отбрасывает по всему нефу идеальные круги.

– В самом деле? – Теперь Стелла разглядывала пол. – Это случайно получилось?

Он помотал головой:

– Разумеется, нет.

– То есть вы хотите сказать, что в двенадцатом веке могли настолько точно рассчитать движение Солнца, что создали здание, которое, по сути, является гигантскими солнечными часами?

– Поразительно, правда?

– Но вы уверены? Я ни в одной книге об этом соборе ничего подобного не читала.

– Приезжайте сюда в день летнего солнцестояния, и увидите все своими глазами.

– Но почему об этом не сказано в книгах? – Стелла припоминала свои исследования.

– Хороший вопрос. Я не знаю на него ответа. Но подозреваю, что это как-то связано с нашими представлениями о Средневековье. Признать, что тогда могли вычислить орбиту Солнца? Это же бросить вызов всему, что, как нам кажется, мы знаем.

– Именно. Вчера вы сами рассказывали, что они были неграмотными болванами, не имеющими никакого представления о мире.

– И то и другое правда. Было правдой. – Жюль обвел рукой собор. – Здесь можно столько узнать! Нужно только время, чтобы смотреть. Но идемте, мы же не позавтракали. А у меня от музыки всегда разыгрывается аппетит.

Все так же держа Стеллу под руку, Жюль вывел ее на улицу. У дверей она обернулась, чтобы бросить на собор последний взгляд. «Я вернусь», – шепнула она.

Он вел ее по гулкому городу, мимо каменных домов с черепичными крышами и контрфорсами, соединявшими узкие улочки. Стелле очень хотелось расспросить Жюля о сцене, которую устроил в столовой его сын, но она никак не могла придумать, как поделикатнее задать вопрос. Так ничего и не придумав, она решила зайти с другой стороны.

– Скажите, а вашему отцу нравилась «Надежда»? – спросила она.

Жюль бросил на нее острый взгляд.

– Почему вы спрашиваете?

– Вспоминала вчерашний вечер. Вы казались счастливее, чем в «Дружке Луи».

– Вы очень проницательны. Мой отец действительно не был поклонником «L’Espérance».

– Почему же?

– В основном из-за снобизма. Мать Марка Мено держала скромную бакалейную лавку в Сен-Пер, а он научился готовить, когда ухаживал за своей женой. Он думал, что, если превратит лавку в ресторан, его возлюбленная согласится выйти за него замуж, – потому и назвал свое заведение «Надеждой».

– Как трогательно!

– Мой отец так не считал. Он полагал, что люди должны знать свое место. Даже после того, как «Надежда» получила звезду Мишлен, он отказывался поддерживать этот ресторан. Его взбесило бы, узнай он, что у Марка теперь три звезды…

– Вы думаете, сейчас ваш отец сходил бы туда?

Жюль улыбнулся.

– О, несомненно. Три звезды в Везле! И все же я так и слышу, как он заявляет, – Жюль понизил голос: – «Il faut respecter le foie gras![39] Это же глупость – использовать фуа-гра для ароматизации чечевицы!»

– А вашей жене нравилась «Надежда»?

– О, очень. Ведь она ценила красоту и воображение. И была напрочь лишена снобизма.

– Утром вы сказали что-то о том, что она ценила дураков…

Жюль посмотрел на нее с уважением, словно ждал, как она подведет разговор к Жану-Мари, и был удивлен тем, насколько ловко она справилась с этой задачей. Над ними негромко защебетала какая-то птица. Они проходили мимо бистро, столики которого были выставлены на тротуар, и Жюль перешел на другую сторону узкой улочки, как будто не хотел быть услышанным.

– Я говорил вам, что Жан-Мари и его мать были очень близки. Оглядываясь назад, я думаю, что мы были не похожи на другие семьи. Он появился у нас довольно поздно, и мы были благодарны за это судьбе. Нам обоим было так хорошо с Жаном-Мари, что мы не нанимали нянек, а просто таскали его везде с собой.

– Как ему повезло, – задумчиво произнесла Стелла, понимая, что в ее голосе слышится зависть.

– Не уверен. Возможно, это было эгоизмом с нашей стороны. Когда моя жена заболела – рак, очень агрессивный, он быстро ее унес, – я погрузился в горе, а когда вышел из этого состояния, Жан-Мари превратился в незнакомого мне человека.

– Как такое возможно?

– Я сам тому виной. И его невеста. Эжени холодная, красивая и довольно ловкий манипулятор. Подозреваю, что Жан-Мари нужен ей только из-за денег. Уверен, будь его мать жива, эти отношения не просуществовали бы долго. Но… в трудную минуту именно Эжени оказалась рядом. – Он грустно пожал плечами. – А меня рядом не было.

– Это очень грустно. – Стелла не смогла придумать, что еще сказать.

Петляя по узким улочкам города, они миновали пекарню, лавки рыбного торговца и мясника, и только тогда Жюль снова заговорил:

– Нам с женой страшно не нравилась эта женщина. Между собой мы называли ее Императрицей, но не беспокоились: мы были уверены, что, несмотря на яркую внешность и красоту, Жан-Мари быстро ее раскусит. Но теперь, увы, он полностью в ее власти. И с каждым днем все больше превращается в надутого ханжу.

Стелла не понаслышке знала, каково это – оказаться во власти манипулятора; она всем сердцем сочувствовала Жану-Мари. Вспомнив разговор в столовой, она собралась с духом и сказала:

– Сегодня утром мне показалось, что вы его поддразниваете…

Жюлю хватило такта принять сокрушенный вид.

– Ничего не могу с собой поделать. Когда он начинает выдвигать абсурдные теории о том, что я собираюсь найти молодую жену и завести новую семью… ощущение нелепости происходящего берет верх. Тот, былой Жан-Мари посмеялся бы вместе со мной, но новый всегда попадается на крючок. Не сомневаюсь, это Императрица забила ему голову подобной чепухой. Она же отправила его сюда, защищать меня от юной американской красотки, охотницы за сокровищами.

– От меня?

Стелла от души расхохоталась, и он присоединился к ней. Все еще продолжая смеяться, Жюль толкнул толстую деревянную дверь какого-то здания на углу. Он провел ее в темную комнату, обставленную по-деревенски.

– Pas maintenant[40], – пророкотал грубый женский голос из другой комнаты, – мы закрыты.

– Даже для меня, Матильда? Никто не готовит омлет так, как ты.

– Monsieur Jules, c’est vous? Toutes mes excuses. Pour vous, nous sommes toujours ouverts. Для вас-то мы всегда открыты! – К ним, торопливо вытирая руки о синий хлопчатобумажный фартук, выскочила миниатюрная женщина с открытым веселым лицом и коротко стриженными седыми волосами. – О, вы не один. À la bonne heure![41]

Проведя гостей через пустой ресторан, она распахнула дверь и указала на увитую виноградной лозой беседку, расположенную на краю деревенского вида дворика. Они сели за маленький столик, накрытый скатертью с узором в виде синих птичек. В беседку пробивался солнечный свет, а ниже простирались виноградники, окружившие несколько побеленных домов с красными черепичными крышами.

Принесли корзинки с круассанами и целым багетом, еще теплым, из духовки. Холодные куски золотистого масла, горшочки с густым фруктовым джемом. Матильда поставила перед каждым по большой кружке кофе с молоком и принялась заставлять стол маленькими тарелками. Маленькие шарики острого козьего сыра. Дикая клубника. Густой сливочный йогурт. Мед в сотах.

– Servez-vous![42] – крикнула хозяйка из кухни, где готовила омлет.

Стелла мазала холодное масло и смотрела, как оно тает на горячем хлебе. Потом добавила абрикосового джема, а когда он капнул ей на рубашку, просто стерла и облизала палец.

– Я готова проглотить все, что есть на столе.

– Так и надо, ни в чем себе не отказывайте.

– Та музыка… – Нелегко было подобрать нужные слова. – Она наполнила меня благоговением. Такая простая. Но она заставила меня потянуться к миру. – Стелла покраснела. – Я понимаю, что болтаю чушь. Но у меня вдруг возникло чувство, что мир наполнен музыкой, которую я никогда не слышала. Даже интересно, что еще я пропустила?

Когда Стелла вернулась в гостиницу, дама за стойкой регистрации мрачно посмотрела на нее.

– Где вы были? – требовательно спросила она. – Мне пришлось самой упаковывать ваши вещи! Вы оплатили только прошлую ночь, и, – она взглянула на наручные часы, – время выезда давно прошло.

– Я сказала, что хочу пожить у вас немного дольше.

Женщина шумно задышала, как загнанная лошадь. Она была в ярости.

– А я сказала, что если вы пожелаете продлить ваше пребывание здесь, то должны заранее меня об этом известить. Услышала ли я от вас хоть слово? Не услышала. Это Париж, сейчас апрель, и свободных номеров у нас нет. Nous sommes complet[43]. – Она постучала по звонку на стойке, и появился носильщик, печальный старик. – Анри, принесите багаж мадемуазель.

Старик посмотрел на Стеллу сконфуженно, словно считал себя виноватым в грубости коллеги.

– Погодите! – зашептала Стелла, идя за ним следом. – Нельзя ли мне оставить вещи здесь, пока я не найду другой отель? – И она протянула ему несколько франков.

Он сунул деньги в карман.

– Попробуйте отель «Генрих IV» на улице Сен-Жак. Номера там маленькие, но чистые.

Но девушка на регистрации помотала головой.

– Pas de chambres[44], – сообщила она. – Возможно, на Сен-Северен?

В каждой гостинице Стелле предлагали следующую, но свободных номеров нигде не было.

– Извините, – сказали ей в «Отель дю Нотр-Дам», – в апреле весь мир хочет в Париж.

К десятому отелю Стелла выбилась из сил, но свободного номера так и не нашла. Подавленная, она направилась в «Шекспир и компанию» в надежде увидеть хоть одно приветливое лицо. Вместо этого она обнаружила взъерошенного Джорджа Уитмена, который, взглянув на нее, с явным облегчением выпалил:

– Как раз вовремя!

– Простите?

– Я должен съездить получить кое-какие книги, а кто-то должен присмотреть за магазином. – Он широким жестом обвел полки, как будто книгам нужен был собеседник. – Рейчел ушла бог знает куда, а остальные, похоже, спят.

– В три часа дня?

Джордж уставился на нее, как будто она сморозила глупость.

– В данный момент у нас, кажется, слишком много перекати-поле – сов. Здорово, что ты пришла, – с этими словами Джордж Уитмен обмотал шарфом шею и выскочил за дверь. Через пару секунд он вернулся. – Ах да. Тут где-то должна быть моя дочь Люси. Скоро ей нужно будет чего-нибудь поесть. На плите в кастрюле суп, и багет, я уверен, еще вполне съедобный. – Он шагнул к двери, остановился, развернулся. – Еще одно. Сегодня вечером придет Аллен Гинзберг, читать. Наверняка соберется толпа народу. Напеки каких-нибудь коврижек, когда улучишь минутку. И – ничего не продавай без штемпеля, – с этими словами он распахнул дверь, вскочил на старенький мопед, стоявший у входа, и скрылся – только дым тянулся хвостом за астматично хрипящей машиной.

Стелла опустилась на стул и уронила голову на руки. Она рассчитывала совсем не на это, просто хотела общения. Она все еще пыталась сообразить, что делать, когда появилась белокурая девочка. Стелле показалось, что она мельком видела ее раньше.

– Я голодная! – жалобно сообщила девочка Стелле. – Где Рейчел?

– Понятия не имею, – пожала плечами Стелла.

– Было бы мило, если бы вы нашли мне чего-нибудь поесть – пожалуйста! – с заискивающей улыбкой сказала девочка – очевидно, та самая Люси.

Стелла не очень ладила с детьми, не знала, о чем с ними разговаривать. Но Люси отличалась от детей, которых она встречала раньше. Явно привычная к незнакомцам, она вела себя как милая маленькая хозяюшка: провела для Стеллы экскурсию по магазину и только потом отвела ее на кухню. При виде супа Люси нахмурилась и попросила взамен яичницу-болтунью.

– Твой папа попросил меня испечь коврижку. – Стелла разбила яйцо в треснутую миску. – Но я не знаю как. А ты? – Она опустила взгляд на девочку. – Тебе сколько лет?

– Семь. Так что я, конечно, не умею печь. Но могу показать, где у нас поваренные книги.

К тому времени, когда появилась Рейчел, они сидели на полу в Комнате Писателя, а перед ними были разложены открытые книги рецептов. Откинув с бледного лица густые рыжие пряди, Рейчел немного смущенно указала на Люси.

– Надеюсь, ты ее покормила. Ее мать укатила на семинар к какому-то художнику, а я вроде как должна за ней приглядывать. – Она тряхнула головой, бормоча: – Не для того я приехала в Париж, чтобы нянчиться с младенцами.

– Я не младенец, и нянька мне не нужна! – Люси положила ладошку на руку Стеллы. – У меня теперь новая подруга.

– Так это же прекрасно. – И Рейчел поспешила удалиться.

– Рейчел не любит детей, – доверительно сказала Люси. – Но теперь у меня есть ты.

Стелла удивилась волне тепла, неожиданно прокатившейся по всему телу.

– И что нам теперь делать?

Через несколько часов Джордж Уитмен нашел их сидящими на сломанном диване в переполненной Детской. Они изучили все поваренные книги в магазине и нашли простой рецепт в потрепанном томике «Поваренной книги Серебряного дворца». Стелла сначала не поверила, что из нескольких простых ингредиентов – одного яйца, кипящей воды, пары специй – может получиться кекс, но, когда по кухне поползли аппетитные запахи имбиря и корицы, пришла к выводу, что готовка может быть интересным развлечением. Они вынули темную, ароматную коврижку из духовки, и Стелла отрезала ломтик для Люси.

– Ты хорошо готовишь! – Девочка торжественно протянула ей свой кусок, и Стелла откусила немножко. Это и правда было вкусно, она даже почувствовала гордость.

К возвращению Джорджа коврижка остывала на кухне, Люси и Стелла сидели в Детской, а пес Баскервиль свернулся у их ног. Тройку окружали высоченные стопки детских книг.

– Вот вы где! – воскликнул Джордж, как будто они терялись. – Что-то интересное происходило, пока меня не было?

– Вам лучше спросить у Рейчел. Мы отсиживались тут.

– Мне она нравится. – Люси жестом собственницы положила руку Стелле на колено.

– Хорошо. – Уитмен указал на нишу над их головами, задернутую красными бархатными шторками. – Ты можешь спать там. Дэвид Ракофф только что съехал, вот и занимай его место.

– Нет-нет-нет! – Стелла испугалась, как бы Джордж не решил, что она приняла его предложение. – Я не перекати-поле.

– Конечно, ты оно самое и есть! Просто еще этого не понимаешь. – Он бросил на нее свирепый взгляд. – Я всегда узнаю перекати-поле с первого взгляда.

– Эту ночь я переночевала бы здесь, – смущенно признала Стелла. – Я осталась без гостиницы. – Она подняла голову, гадая, как забраться в нишу. Будь у нее с собой чемодан, как бы она его туда затащила?

– Живи сколько хочешь, – великодушно сказал Уитмен, – но у нас есть правила.

– Правила?

– Когда нам нужно, ты помогаешь. Читаешь по одной книге в день. И никто отсюда не уходит, пока не напишет автобиографию.

– Автобиографию?

– Все перекати-поле так делают.

Стелла вспомнила свой распорядок дня в Нью-Йорке.

– Но в моей жизни нет ничего интересного.

– Так говорят только интересные люди.

– Но это же правда!

Хозяин магазина посмотрел на нее с иронией, и ей тут же захотелось его переубедить.

Она нашла идеальные слова.

– Я не писатель. Всего лишь редактор.

Джордж хмыкнул.

– Знаете, что говорил о писателях Томас Манн?

– Писатель – это человек, которому писать труднее, чем другим, – процитировала она.

Густые брови Уитмена взлетели вверх: он не ожидал, что Стелла это знает.

– Я уверен, что вы отличный редактор. Я прав? – Он впился в нее цепким взглядом. – Отвечайте честно.

– Редактор – это просто скучный человек, которому нравится наводить порядок в хаосе, созданном другими людьми.

– А это кто сказал?

– Я сама только что придумала. И это точно описывает меня.

Джордж просиял.

– Я же понял, как только тебя увидел, что ты окажешься полезной. Я подумываю снова запустить свой журнал, и, если это случится, нам будет позарез нужен редактор. Тебя сама судьба послала. Ты именно то, что нам нужно!

Стелла даже как-то обмякла – за всю жизнь никто не говорил ей ничего подобного. Она планировала проводить слишком много времени в Bibliothèque nationale, чтобы стать перекати-полем, – но помогать время от времени? От этого вреда не будет. Было приятно почувствовать себя нужной.

– Я уехала в Париж на другой день после окончания Рэдклиффа. – Вечером, пока они расставляли стулья для чтения, Рейчел рассказывала Стелле историю своей жизни. – И намерена стать женской версией Эрнеста Хемингуэя.

– В смысле хочешь жить как он или писать как он?

– И то и другое, – ответила Рейчел. – И мне показалось, что для начала неплохо поработать здесь.

– Как ты уговорила Джорджа тебя нанять?

– Легко. Сказала, что Сэм Беккет – мой крестный.

– Это правда?

Рейчел ничего не ответила.

– А ты как сюда попала?

– Пришла искать книгу по искусству. Но, что бы Джордж ни думал, я не перекати-поле. Я, скорее всего, и спать-то здесь не смогу. Просто меня сегодня выгнали из гостиницы. Завтра найду новую.

– Я хотела бы, чтобы ты передумала, – откровенно сказала Рейчел. – Терпеть не могу нянчиться с детьми. Да и Люси, кажется, тебя признала.

– Мне она тоже нравится, но у меня нет времени за ней присматривать. Я работаю над проектом про женщину, которая позировала для картины «Олимпия».

– Ты можешь делать и то и другое; много времени она не отнимает, – буквально умоляла Рейчел. – К тому же если Джордж хочет, чтобы ты осталась, отказать ему будет трудно. Он превращается в упрямого старого мула, когда вбивает себе что-то в голову.

– Это не для меня. – Стелла держалась твердо.

– Посмотрим. – Рейчел со стуком поставила последний стул, и тут вошел Аллен Гинзберг.

Во время своего первого визита в магазин Стелла была в таком восторге от встречи с поэтом, что совсем не обратила внимания на его внешность. Теперь она увидела плотного коренастого мужчину в круглых очках и с курчавыми седыми волосами. Он больше походил на чьего-то дядюшку, чем на мятежного поэта. Даже одежда на нем была самая заурядная. Он одарил публику удивительно милой улыбкой и, зажав сигарету в желтых от табака пальцах, начал читать.

У него был глубокий, низкий, звучный голос, и Стелла испытала то же чувство, что в соборе, – словно подарок получила. Гинзберг перехватил ее взгляд, и Стелле показалось, что он заглянул ей прямо в душу. Глаза у него были невероятно добрыми.

– «Я видел, как лучшие умы моего поколения», – читал он, и Стелла замерла – она находилась в одном пространстве с известнейшим поэтом своего времени. Ей пришло в голову, что он наверняка часто выступал в Нью-Йорке, и не бойся она новых впечатлений, могла бы услышать его раньше. Много раз.

Позже (Гинзберг уже закончил выступление, и перекати-поле сидели у его ног, попивая дешевое вино из грязных банок из-под варенья) Джордж ткнул пальцем в Стеллу.

– Почему, – спросил он, – ты в Париже?

Это прозвучало как обвинение.

Она облизнула пальцы – коврижка, которую они с Люси испекли, была немного липкой – и пожалела, что не заготовила какую-нибудь ложь.

– У меня мать умерла и оставила небольшое наследство. По ее завещанию я должна была на эти деньги приехать в Париж.

У Джорджа зашевелились уши. Стелла уже замечала, что это происходило, когда он был чем-то по-настоящему захвачен.

– Какая интересная идея! Чем она занималась, твоя покойная мать?

Она рассказывала ему о жизни Селии, а Джордж пристально смотрел ей в лицо, как будто впервые видел.

– Ты уже называла свою фамилию?

– Стелла Сен-Венсан.

– Так твоей матерью была Селия? О, бедное дитя!

«Чему я удивляюсь? – подумала Стелла. – Конечно, они были знакомы». Селия бывала в Париже, здесь она научилась готовить, купила картину, которая завораживала маленькую Стеллу. А раз в «Шекспир и компанию» наведывались важные персоны, то, конечно, и она бывала здесь.

Джордж повернулся к Гинзбергу:

– А ты ее знал?

Поэт помотал головой.

– Считай, что тебе повезло! Она пожирала все на своем пути. – Джордж положил руку Стелле на плечо. – Надеюсь, отец у тебя был более симпатичным.

Он использовал это слово во французском смысле: отзывчивый, приветливый, хороший человек.

– Может, и был. – Стелла помолчала, покусала ноготь, а потом призналась: – Но у меня не было шанса это проверить. Я его ни разу не видела.

Джордж нахмурился:

– Что это за мужчина, который не хочет знать собственную дочь?

– Понятия не имею.

– Это как? – Он подался вперед, шевеля ушами.

– Я о нем ничего не знаю. Селия даже не называла его имени. И не думаю, что он знает о моем существовании.

– Кошмар какой! – Он взглянул на Люси, которая спала, свернувшись калачиком на куче подушек, так что из-под одеяла выглядывали только светлые кудряшки. – Каждый ребенок должен иметь отца. Тебе нужно попытаться его разыскать!

– От этой идеи я давно отказалась. – Ничего не отвечая, Джордж продолжал задумчиво на нее смотреть. – И вообще, – добавила Стелла, надеясь положить конец этому неприятному разглядыванию, – сейчас мне не до того, у меня совсем другая миссия.

Ей казалось, что она стоит голая, в лучах прожектора, у всех на виду. Ее – вдруг осознала Стелла – раздражала необходимость откровенничать, но в то же время обнадеживало и грело неравнодушие Джорджа. Стелла встала; пришло время забираться в кровать.

Проснувшись на следующее утро, Стелла, которая неожиданно уютно устроилась в своем маленьком алькове, слушала звуки оживающего книжного магазина. Протянув руку, она взяла антологию стихов, полистала и прочла несколько строк, наслаждаясь звучанием слов. Наконец, она спустилась по лесенке – сегодня в ее планах было зайти в Национальную библиотеку, чтобы всерьез взяться за исследование, – и направилась в торговый зал, где обнаружила Джорджа, нетерпеливо барабанившего пальцами по столу.

– Доброе утро, соня. – Джордж, от которого пахло подгоревшим тостом и сигаретами, протянул ей чашку теплого кофе. – Пей скорее. Тебя дожидаются кое-какие задания.

– Но у меня дела, – возразила Стелла. У нее было свое расписание.

– Ерунда, – отмахнулся он. – Сделаешь их позже. А сейчас мне нужно, чтобы ты сбегала вот по этому адресу, – он протянул ей клочок бумаги, – и купила шафрана в «Chez Le Marocain», «У марокканца».

– Почему именно я? – Все же он невозможный тип!

– Это должна быть именно ты. Я только что получил pneumatique[45] от Джимми Болдуина. Он приедет сегодня вечером и привезет белую спаржу из Ланде. Он требует к ней айоли с шафраном. Джимми очень разборчив в еде. У нас недавно закончился шафран, так что тебе придется навестить Тайеба. Сделай так, чтобы он дал тебе самый лучший, какой у него есть. Абы кому он его нипочем не отдаст, но в тебе я уверен.

Джеймс Болдуин? Собирается сюда? Это было интересно.

– Но, – засомневалась Стелла, – я не смогу отличить хороший шафран от плохого.

– Тайеб в этом разбирается. Просто он очень неохотно расстается с хорошими вещами. Мне вот ни разу не повезло, и Рейчел тоже не прошла испытания. А ты сможешь, я на тебя рассчитываю. – И, видя, что Стелла продолжает стоять, нетерпеливо поторопил ее. – Иди же, чего ты ждешь! – Он сунул ей в руку несколько купюр. – Только не проболтайся про айоли. Он вряд ли такое одобрит.

Одновременно рассерженная, польщенная и заинтригованная, Стелла обдумывала варианты. Она, конечно, может отказаться, но разве она не приняла решение быть свободнее и не держаться за график? Разве она не пыталась побороть свои страхи? А Викторина, неужели она отказалась бы от такого приключения? Стелла выпрямила спину, взяла деньги и шагнула за дверь.

Таинственное «Chez Le Marocain» оказалось крохотной лавкой в 18-м округе. Стелла вошла в маленький торговый зал с высоченными потолками. Полки, уставленные головокружительным множеством банок, поднимались до самого верха; в воздухе витали экзотические ароматы. К ней подошел бородатый человек в длинной джеллабе и феске. Она начала было описывать, чего хочет, но он остановил ее, выставив руку ладонью наружу.

– Сначала чай, – заявил он по-английски с сильным акцентом.

Некоторое время он возился у плиты в углу; вскоре к восхитительным ароматам, парящим в воздухе, добавился запах мяты. Пока он священнодействовал, Стелла зачарованно смотрела на веревки со связками трав и цветов, сохнувших над ее головой. Крошечный розовый бутон, отломившись от стебля, лениво слетел вниз, прямо ей на волосы.

Мужчина вернулся, неся два крошечных стаканчика на маленьком медном подносе, опустился на толстую кучу ковров, скрестил ноги и жестом указал ей на место напротив. Чай был горячим и почти тягучим от сладости. В голове ни с того ни с сего всплыло стихотворение Джона Эшбери «Инструкция по применению», прочитанное утром: «Мы слышали музыку, пробовали напитки и смотрели на цветные дома».

Хозяин лавки поставил пустой стакан на поднос и протянул ей руку.

– Теперь, – сказал он, – мы обсудим шафран. Какое блюдо ты собираешься готовить?

Стелла вспомнила, что Джордж велел помалкивать про айоли; мужчина смотрел на нее выжидающе.

– Я точно не знаю, – выдавила наконец она.

Хозяин лавки нахмурился.

– Если ты не знаешь, как же я могу сказать, какой шафран тебе понадобится?

– А есть разница?

Араб отшатнулся с оскорбленным видом, и Стелла, спохватившись, начала извиняться. Он снова оборвал ее, показав ладонь, поднялся одним плавным движением и подошел к высокой библиотечной лестнице, по которой можно было добраться до верхних полок.

Поднявшись на самый верх, он достал три маленькие баночки, спрятал их где-то в джеллабе и медленно спустился вниз, осторожно ставя ноги на ступеньки.

Он открыл первую банку – при этом воздух наполнился медовым благоуханием сена – и извлек одну крошечную ниточку цвета бархатцев. Насыщенно-красная по всей длине, на одном конце она утолщалась, буквально вибрируя цветом.

– Из Кашмира.

Положив ниточку на лист бумаги, он открыл вторую банку. На этот раз аромат был немного слаще и чуть менее интенсивным.

– Из Ирана.

Ниточка, которую он выудил из банки, была меньше, цвет бледнее; он выложил и ее на бумагу и открыл последнюю банку.

– Из Испании. – Он извлек ниточку, которая была еще тоньше и бледнее, и положил ее рядом с остальными. – Что ты выберешь?

Стелла кивнула на кашмирский шафран, такой яркий и насыщенный, что, он, казалось, светился. Она не могла ему противиться.

– Ты уверена?

Она кивнула.

Мужчина заулыбался, взгляд карих глаз стал теплее.

– Это самая дорогая специя в мире. Родом она из Долины Цветов; там у всех красные руки из-за того, что они отделяют пестики от цветков шафрана. В каждом цветке три пестика, так что на один фунт уходит семьдесят тысяч цветков.

Стелла протянула деньги Джорджа.

– Этого хватит?

Тайеб даже не шевельнулся, чтобы взять купюры.

– Обещай, что не станешь класть его в паэлью!

– Никакой паэльи! – клятвенно пообещала она.

– И никакого ризотто! – продолжал он.

– Обещаю.

Когда он с торжественным видом заглянул Стелле в глаза, словно желая убедиться, что она говорит правду, у нее возникло искушение спросить, какие блюда, по его мнению, достойны лучшего шафрана. Однако Стелла решила не рисковать и просто ответила на его взгляд, надеясь, что он ей поверит. Наконец он неохотно отвел глаза и протянул руку за деньгами. Взяв небольшие весы, он тщательно взвесил покупку и завернул пряность в газету. Затем подержал в руке, пристально глядя на Стеллу, как будто взвешивал и ее, пытаясь удостовериться, что она в самом деле достойна этой драгоценности.

– Здесь десять тысяч цветов. – Он с гримасой боли на лице передал сверток. – Не потрать их зря.

Когда Стелла вернулась в книжный магазин со своей добычей, Джордж и Рейчел радостно бросились ей навстречу.

– Ну-ка, – пробормотал он, – посмотрим, прошла ли ты проверку. – Надорвав газету, Джордж вперил взгляд в тонкие, светящиеся ниточки. – Я так и знал! – Джордж торжествовал. – Тайеб дал тебе кашмирский шафран!

Рейчел всмотрелась в ярко-красный шафран, и на ее лица проступила обида.

– Как ты это сделала? – спросила она. – Я его так умоляла, а он только головой мотал.

Польщенная Стелла покраснела от удовольствия.

– Ничего особенного я не делала, – скромно сказала она. – Только пообещала не класть его в паэлью и ризотто.

– Паэлья! – Джордж так и уцепился за это слово. – Это же отличная идея! Почему я сам не догадался? У нас должно хватить денег.

– Но я же пообещала, – запротестовала Стелла.

– Вздор!

Рейчел протянула руку.

– Лучше дай шафран мне. А то Джордж сунет его в книгу и тут же забудет, в какую именно.

Стелла протянула ей сверток и взяла свою сумку.

– Ну, я пошла. У меня дела.

– Но ты не можешь уйти сейчас. – Джордж указал на дверь.

В проеме стоял невысокий чернокожий мужчина с целой охапкой белых побегов спаржи в руках. Глядя на его уродливо-прекрасное лицо с выразительными чуть прикрытыми глазами, Стелла почувствовала, как по спине бегут мурашки. Перед ней был Джеймс Болдуин. На всех фотографиях, которые она видела, широкий улыбающийся рот и сверкающие глаза придавали ему озорной вид, но в жизни лицо у него постоянно менялось, становясь то флегматично-благородным, то острым и проницательным. Взглянув на них, он улыбнулся, и какой же радостной была эта щербатая усмешка. Стелла не могла отвести от него глаз, и внезапно ей пришло в голову, что, проработав десять лет в издательстве, она ни разу не встретилась ни с одним автором, произведения которых редактировала. А за два дня в книжном магазине познакомилась с двумя величайшими из ныне живущих писателей.

– Вы добыли шафран? – спросил Болдуин. – Нам еще и хлеб понадобится.

– Об этом ты не предупреждал. – Подойдя к кассе, Джордж выгреб оттуда пригоршню франков и протянул их Стелле, кивнув в сторону двери.

– Я не могу идти за хлебом. – Она раздраженно дернула головой. – Мне действительно нужно в библиотеку.

– Библиотека до завтра никуда не денется. А сегодня, прямо сейчас у тебя есть шанс побыть рядом с одним из самых интересных умов современности.

Стелла поколебалась… и взяла деньги. Разве она не пообещала себе идти навстречу приключениям?

– «Poilâne», – крикнул Болдуин, – хлеб должен быть из «Poilâne»!

Стелла вопросительно взглянула на Уитмена.

– Пуалан?

– Возьми Люси, – предложил он. – Она покажет.

– Ты сможешь? – Она посмотрела на девочку с сомнением. Ей же всего семь.

– Лионель – мой любимый пекарь. Он печет лучшее печенье. – Стелла представила себе уютный магазин и этого Лионеля, веселого толстяка в белом фартуке. – А по дороге, – девочка взяла Стеллу за руку и потащила к выходу, – ты можешь рассказать мне сказку.

Стелла посмотрела на небо, ища вдохновения. Над головой был балкон, завешенный выстиранными вещами. Ну конечно! Она показала балкон Люси.

– Давным-давно там жила бедная, но красивая женщина по имени Викторина.

– Когда? – требовательно уточнила девочка.

– Давно. Больше ста лет назад.

– Это очень давно. – Люси принялась рассматривать висящую над головой яркую одежду.

– Эта женщина хотела научиться рисовать, но ее не приняли в Академию художеств.

– Потому что она была очень бедной?

– Потому что она была женщиной.

– Но это несправедливо!

– Тогда всем управляли мужчины, и они не хотели делить власть с женщинами. Французским женщинам даже не разрешалось голосовать до 1944 года.

– Значит, она так и не стала художницей?

– Послушай историю. – Стелла улыбнулась. – Викторина подумала-подумала – и придумала план. Я ведь уже говорила, она была очень красивой, и поэтому решила работать натурщицей: позировать и одновременно смотреть, как пишут художники-мужчины. Это вроде как тайком пробраться в школу, даже еще и получать за это деньги.

– У меня мама художница, – перебила Люси. – Иногда. Она говорит, что натурщицам приходится очень долго стоять на месте. Я бы так не хотела.

– Я тоже, – призналась Стелла. – Но Викторина умела стоять на месте. А еще она могла превращаться в любого человека, которым художники хотели ее видеть. Один художник, по имени Эдуард, часто ее приглашал. Он давал ей множество разных костюмов. Один раз он изобразил ее цыганкой, а другой – прекрасной дамой. Он превратил ее в мальчика и даже в тореадора.

– А собой ей нельзя было оставаться?

– А вот это очень хороший вопрос. – Стелла так увлеклась, описывая Олимпию, что не заметила, как они добрались до пекарни. А там ее поразил аромат.

Глубокий, богатый, природный. Сделав вдох, она огляделась. Это место не было похоже ни на одну пекарню из тех, что ей доводилось видеть. Магазин был элегантным, не хуже ювелирного, а щеголеватый мужчина за прилавком походил скорее на литератора, чем на хлебопека. Бледное красивое лицо обрамляла копна черных волос, а вместо фартука на нем был костюм и галстук. Он не улыбался, а серьезно и оценивающе рассматривал ее, как бы определяя, достойна ли она его хлеба. Неужели в Париже все лавочники такие строгие?

Но стоило ему заметить девочку, как его лицо просветлело.

– Люси! – Он достал из коробки печенье, обошел стойку и, присев на корточки, предложил печенье малышке.

Все это время оба тараторили что-то по-французски. Насколько удалось понять Стелле, разговор перетекал от белой спаржи к Сальвадору Дали и состоянию здоровья Джорджа.

Наконец булочник встал и обратился к Стелле:

– Она говорит, что хлеб предназначается для известного писателя?

Когда она рассказала о Джеймсе Болдуине и его спарже, он взял с полки большой круглый хлеб, а ее монеты отодвинул в сторону.

– Вы читали, что он писал о хлебе? Я знаю это наизусть. «Для Америки настанет великий день, когда мы снова начнем есть хлеб вместо богохульной и безвкусной мыльной резины, которой мы его заменили». Богохульной! Какое меткое слово. Не попросите ли вы мистера Болдуина подписать для меня томик «В следующий раз – пожар»? Я был бы очень счастлив.

– Конечно, – пробормотала Стелла. – Я позже вам занесу.

– Когда будете приходить мимо, – любезно ответил тот. – А взамен я дам вам еще хлеба. Вы, перекати-поле, – вечно голодная братия.

Стелла была потрясена тем, что он назвал ее перекати-полем. Никогда прежде она не принадлежала ни к какой группе, и на миг ей стало интересно, каково это.

– Историю! – потребовала Люси, стоило им выйти на улицу. – У Викторины получилось рисовать собственные картины?

– Получилось! – Заметив, что они идут по незнакомой улице, Стелла остановилась. – Ты уверена, что ведешь правильно? Мы здесь не проходили.

Люси кивнула.

– Я веду тебя другой дорогой. Хочу показать тебе львов.

– Львов?

– Увидишь. Рассказывай про Викторину.

Стелла продолжила рассказ:

– Оказалось, что Викторина очень талантлива. Она отправила одну из своих картин на важную художественную выставку, и картину приняли! Это было большой честью. Но вот что самое приятное: у нее картину приняли, а у Эдуарда нет!

– Он разозлился?

– А ты как думаешь?

– Я думаю, он так разозлился, что больше никогда не звал ее позировать!

– Люси! Именно так все и было.

– Я угадала! А вот мои львы. – Они подошли к церкви, такой громадной, что она затмевала Нотр-Дам, и Люси показала на огромный фонтан. – У тебя есть монетка, чтобы я могла бросить? Я всегда стараюсь загадывать желания.

– А что ты загадываешь?

– Не скажу, а то не сбудется. – Щурясь, Люси бросила монетку в сторону рычащего льва, а потом с довольным видом взяла Стеллу за руку. – И как? Она стала знаменитой?

– Я не знаю, что с ней было дальше.

– Это же твоя история, – заявила Люси с уверенностью ребенка, выросшего среди писателей. – Ты можешь придумать для нее какой угодно конец.

Стелла это обдумала.

– Вообще-то, да, – согласилась она. – Но Викторина была реальным человеком, и мне хотелось бы знать, что с ней произошло на самом деле.

– А ты не знаешь?

– Никто не знает.

Они проходили мимо палатки, где продавали блинчики, и запах тающего сахара был до того соблазнительным, что они ненадолго остановились, чтобы понаблюдать, как повариха распределяет тесто, пока оно не станет настолько тонким, что сквозь него начинает просвечивать сковорода. Девушка ловко перевернула его, посыпала сахаром и скатала в трубочку. Стелла дала ей несколько франков и получила горячий блинчик в бумажной упаковке. Передавая друг другу сладкую выпечку, они с Люси пересекли бульвар Сен-Жермен, и с горящими губами направились домой.

– А как же ее картины? – не унималась Люси. – Я хочу их посмотреть.

– Невозможно. Они все потеряны. – Стелла взялась за дверную ручку. – И я хочу их отыскать. Вот почему я в Париже.

– Можно я буду тебе помогать?

– Посмотрим… – начала отвечать Стелла, но тут Джордж распахнул дверь и втащил их внутрь.

– Должен сказать, вы не торопились! – Он выглядел рассерженным. – Найдите Болдуина. Он исчез.

Писателя они нашли в Музыкальной комнате. Он устроился там с книжкой стихов Джона Эшбери и кошкой, уютно свернувшейся у него под боком.

– Два черных кота в поисках уединения. Ждем, пока Джордж перестанет бушевать.

– А что случилось?

– Какой-то ирландец начал читать кошмарные стихи. Джордж затопал и заявил, что совершил ужасную ошибку и ни за что не должен был приглашать его на роль перекати-поля. Эти двое стояли и кричали друг на друга, пока все остальные не побежали прятаться.

– Он велел мне найти вас.

– Я не хочу, чтобы меня находили. – Болдуин открыл книгу и демонстративно продолжил чтение.

Вернувшись вниз, Стелла обнаружила, что Джордж мрачно смотрит на человека очень высокого роста, с белой как бумага кожей и черными как вороново крыло волосами. Глаза у него были поразительного изумрудно-зеленого цвета.

– И что это за новое перекати-поле? – Его голос оказался низким и вкрадчивым.

– Я не перекати-поле, – настаивала на своем Стелла. Неужели нельзя стать завсегдатаем книжного магазина без того, чтобы в нем поселиться? Да, это невероятное место, но у нее не было желания провести здесь еще хоть одну ночь.

– Лучше оставь ее в покое, – пророкотал Джордж, – для твоего же блага.

– Но д’рагой мой, ты же знаешь, я никогда ничего не делаю для собственного блага. – Его ирландский выговор был очень резким. Он протянул руку. – Патрик О’Хара. Для друзей Пэт.

– Бродяга, пройдоха и никудышный поэт. – Уитмен все еще ворчал. – Еще и попрошайка. Мотается туда-сюда, но всегда тут как тут, если учует что-нибудь вкусное.

– Мои инстинкты, – брюнет подмигнул Стелле, – никогда меня не подводят.

Красивый, подумала она, даже слишком.

– Тогда займись чем-нибудь полезным, – продолжал грохотать Джордж. – Спаржу приготовить сумеешь?

– Разве я не был лучшим поваром в Белфасте?

– Тогда берись за дело. – Он ткнул пальцем в Стеллу. – И ее возьми. Она поможет.

– Стелла не может, – сказала верная Люси, – ей нужно в библиотеку.

– Может завтра пойти. – Голос Джорджа стал почти нормальным. – Ты тоже иди с Патриком. Учиться готовить никогда не рано.

На кухне царил беспорядок. Столешница была заставлена грязными тарелками, а раковину заполнили бокалы из-под вина.

– Где Дэниел? – Патрик с отвращением огляделся. – Люси, найди его. Все это нужно привести в порядок.

Девочка послушно отправилась на поиски.

Вскоре пришел Дэниел, по пятам за ним следовала Рейчел. Пока Дэниел с недовольным видом мыл посуду, Рейчел флиртовала с Патриком, став на удивление кокетливой. Поэт, казалось, не реагировал на заигрывания, чем разозлил Рейчел, и та в конце концов сбежала. Патрик проводил ее взглядом, затем пододвинул к столу табуретку, поставил на нее Люси и протянул Стелле фартук.

– Мы с Люси будем мыть. А вы чистить: найдите нож для чистки овощей.

– Разве спаржу нужно чистить?

– Белая спаржа снаружи горькая. – Он протянул ей росток, подойдя почти вплотную, так что она могла почувствовать тепло его кожи под рубашкой. – Попробуйте. – Откусив чуть-чуть, Стелла почувствовала, как щиплет губы. – Они как женщины: чтобы раскрыть спрятанную внутри сладкую нежность, их нужно уговаривать.

– Я искренне надеюсь, что в ваших стихах образы лучше, – не удержалась от колкости Стелла.

Рассмеявшись, Патрик взял росток и осторожно счистил тонкий прозрачный слой, который слетел на стол, словно экзотическая бабочка. Он протянул Стелле нож. Первая попытка оказалась неудачной: она сняла такой толстый слой, что он шлепнулся рядом с «бабочкой», как толстый слизняк.

– Может, я лучше буду мыть, а вы чистить? – предложила она.

– Нет, д’рагая, вы все усвоите. Продолжайте, попробуйте еще раз.

К тому моменту, как Джордж просунул голову в дверь, Дэниел читал в углу, а они втроем усердно трудились: Люси тщательно мыла росток за ростком и отдавала их Патрику, а тот отрезал нижнюю часть и передавал ростки Стелле.

– Нет-нет-нет! – Джордж указал на мусорное ведро с очистками от спаржи. – Что же это делается? Я приютил транжир и расточителей! – Согнувшись, он бережно извлек выброшенные кусочки. – И ты еще называешь себя поваром? Подобные расточители недостойны такого титула. Из этого получится прекрасный суп.

– И для меня будет большой честью его отведать. – Прячась за спиной Уитмена, Патрик подмигнул.

– На твоем месте, – Уитмен бросил на него зловещий взгляд, – я бы не ждал приглашения.

Когда спаржа была приготовлена на пару, на кухню явился Болдуин, чтобы готовить айоли. Он тщательно вымачивал ниточки шафрана в лимонном соке, а затем взбивал их с яичным желтком и оливковым маслом. Он работал неторопливо и уверенно, а Стелла с Люси (которая чуть ли не окунула в миску нос) наблюдали, как масло с яйцами превращаются в единое целое и как проявляется цвет.

Выложив на блюдо побеги спаржи, они направились в Музыкальную комнату. Люси несла айоли так бережно, словно это было жидкое золото. Они поставили еду рядом с книгами Болдуина, которые Рейчел разложила на центральном столе.

– Шикарно! – Стелла заметила, что, когда Болдуин доволен, его голос становился бархатным. Он взял росток пальцами, макнул его в золотистый соус и отправил в рот. – Это единственно правильный способ есть спаржу. – Он протянул один побег Стелле. – Что скажете?

Она откусила кусочек, закрыла глаза и сосредоточилась, позволяя ароматам пройти через тело, а затем и разум. В памяти всплыла строчка из Пруста. Не открывая глаз, Стелла произнесла:

– «Белые корешки – еще слегка выпачканные землей грядки, в которой они росли, – путем неземных каких-то радужных переливов…

– «В этих радужных переливах, в этих голубых вечерних тенях… – на лету подхватил Болдуин и повернулся к Уитмену. – Кто это перекати-поле, цитирующее «По направлению к Свану», когда ест спаржу?

Джордж задумчиво посмотрел на Болдуина:

– Ты ведь был здесь в начале пятидесятых, верно?

– Приехал в Париж в сорок восьмом.

– Возможно, ты встречал ее мать. Селия Сен-Венсан, помнишь?

Болдуин, склонив голову набок, окинул Стеллу долгим оценивающим взглядом.

– Сен-Венсан? Та женщина, что без ума влюбилась в красавчика шефа?

«Шеф-повар? – подумала Стелла. – Селия была влюблена в повара?» Она вспомнила, с каким самодовольством мать упоминала, что научилась готовить в Париже, и вдруг все эти званые обеды предстали перед ней в новом свете. Возможно, Селия не просто пускала пыль в глаза.

– Что еще за красавец шеф? – недоумевал Уитмен. – Не помню никакого красавчика повара.

– Ты должен его помнить! Эта женщина только и говорила, что нашла идеального мужчину. Она знала по-французски всего несколько слов, а он вообще не говорил по-английски. Так она заявляла: «Мы общаемся на языке любви. Что еще нужно?»

Джордж скривился.

– И тебя удивляет, что я этого не помню?

– Но ты же не мог забыть вечер, когда она притащила его в Бельвиль к Ричарду Олни?

– Кто такой Ричард Олни? – поинтересовалась Стелла.

– Один американец, который приехал в Париж писать картины, а в итоге стал писать книги по кулинарии, – сказал Джордж. – Он устраивал множество званых обедов, но не помню, чтобы я встречал на них Селию.

– Может, тебя в тот вечер не было. – Болдуин был явно раздражен тем, что его перебили. – Селия явилась со своим шефом – тогда она впервые позволила нам встретиться с ним, – и мы оценили. Этот парень выглядел настолько экзотично, что казалось, вот-вот возьмет в руки гитару, запрокинет голову и начнет петь фламенко.

Стелла вдруг вспомнила о портрете, который Селия привезла из Парижа.

– У него была кошачья походка – сексуальная, грациозная, – продолжал Болдуин. – Так вот – он оглядывает комнату, подходит к плите, берет нож и начинает резать лук. Ты же знаешь, Ричард никогда никого не подпускал к своей плите. Но в тот раз он не сказал ни слова, просто подошел и расчистил место. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так орудовал ножом. У этого человека руки танцевали. Кто-то взял валторну и начал импровизировать, подыгрывать ему, а мы все просто замерли и смотрели.

– Наверное, меня там не было. Я бы такое запомнил.

– Они так готовили, эти двое, как будто любовью занимались. А еда! Ричард Олни никогда не готовил плохо, но то было… – Болдуин смолк на мгновение, почти полностью закрыв глаза. – В тот вечер, с шефом Селии, он буквально летал.

Джеймс открыл глаза, но теперь он видел что-то, чего не видел никто из них. Он вызвал в воображении тот вечер и, казалось, наблюдал, как в дальнем конце магазина разворачиваются те давние события.

– Я помню pissaladière. Мы стояли и смотрели, как они готовят, и ели этот мягкий, маслянистый хлеб. В то время я был так беден, что жил на хлебе и сыре, и аромат оливок и анчоусов пробирал меня насквозь.

Он помолчал, а заговорив снова, понизил голос и как будто вылавливал слова из воздуха:

– Вино текло рекой, а сельдерей был таким хрустящим. Ричард откопал какого-то старика фермера, который продал ему большой круг шикарного спелого бри, и этот сыр капал с краешков хлеба. Ричард и шеф-цыган всё спорили…

Стелла хотела было спросить, о чем они спорили, но побоялась прерывать этот поток слов.

– Ричард стоял за то, чтобы все было просто – ты же знаешь, какой он, – но у этого шефа были свои идеи. Помню, он настрогал ломтями рыбу и смешал ее с луком, помидорами и кусочками сельдерея. «Лаймы! – воскликнул он вдруг. – Мне нужны лаймы!» Тогда никто из нас еще слыхом не слыхивал про севиче, и мы были поражены. Потом Ричард приготовил куриный гратен с сырным заварным кремом, а шеф-цыган сделал самый шикарный салат, какой я видел в жизни. Он побросал в него все – куски лимона, куски сыра, а затем достал фиалки из вазы и накидал туда лепестков. Как же это было красиво! Ричард поставил на стол тарелки, и мы все сели.

Болдуин снова замолчал, все так же глядя вдаль, все еще созерцая то невидимое действо.

– Ричард взял вилку и бросил ее на пол, и то же самое сделал цыган, а потом они начали кормить друг друга с рук. Тот парень, с валторной, играл просто мастерски, и комната была словно наэлектризована.

Он остановился. Никто не заговорил, и Болдуин позволил тишине расцвести. Когда он продолжил рассказ, его голос утратил мечтательную ностальгическую интонацию:

– А потом, неожиданно, Селия вскочила, и ее стул громко ударился о стол. Все обернулись посмотреть, что она будет делать. Время почти остановилось. И тогда она сунула руку в форму с гратеном, схватила большой кусок этой липкой запеканки и запустила им в своего мужчину.

– Она в него это бросила? – Стелла никогда не видела, чтобы ее мать теряла самоконтроль.

– В комнате словно разразилась буря. Цыган вскочил, сыр и яйца капали с его волос и лица, а Селия дала себе волю. Она бушевала и кричала, долго, громко, гневно. Парень с валторной попытался заиграть, но ее голос оказался громче. Уж не знаю, что вывело ее из себя – возможно, то, что прекрасный шеф не обращал на нее внимания, но она была в ярости и выбежала на улицу.

– Что было потом?

– Ричард подошел к окну и распахнул его. В комнату ворвался сильный порыв ветра с дождем. «Промокнет», – заметил он, потом закрыл окно, вернулся к столу и наполнил всем бокалы. После чего, не произнося ни слова, они с шефом вернулись к плите и стали готовить абрикосовый пирог. Мы провели там еще несколько часов. Эшби прочитал свое последнее стихотворение, Мэри Пейнтер открыла бутылку виски, и после этого я мало что помню. Я ушел уже под утро – а шеф еще был там.

– Не припомнишь его имя? – спросил Джордж.

Болдуин помотал головой.

– Давно забыл. Мы все думали, что он станет знаменитым, но больше я ничего о нем не слышал.

– Ну, так дело не пойдет. – Голос Джорджа звучал раздраженно. – Возможно, этот тип – отец Стеллы.

– Что?! – Ей такое в голову не приходило (мало ли любовников было у Селии), и подобное предположение не на шутку встревожило девушку. – Если это и так, – добавила она, – я бы предпочла не знать.

– Тебе не любопытно? – То, что она прочла в глазах Джорджа, могло быть только разочарованием, и ничем более. – Как не стыдно. Ты должна хотя бы узнать, поддерживает ли Ричард с ним связь.

– Оставь ее, Джордж, – вмешался Болдуин. – Это не твое дело.

– Если у мужчины есть ребенок, он имеет право об этом узнать!

Болдуин обратил взгляд своих теплых глаз на Стеллу.

– Ричард Олни живет в какой-то дыре в Провансе, и у него нет телефона. Получается, вам пришлось бы проехать триста миль, чтобы спросить у человека, с которым вы незнакомы, помнит ли он кого-то, с кем встретился сорок лет назад. Понимаю, почему у вас нет желания этим заниматься.

– Ты настолько скучна? Вообще нет тяги к приключениям? Что с тобой не так? – разъярился Джордж. – Я разочарован. Этот человек может оказаться твоим отцом. И ты позволишь небольшому расстоянию отпугнуть себя?

– Перестань, Джордж, – вступилась Рейчел.

Сейчас она выглядела счастливее, чем во время готовки; красивый ирландский поэт приобнял ее за плечо. С его зелеными глазами и ее рыжими волосами они составляли потрясающую пару. Она повернулась к Стелле.

– Поможешь мне стулья убрать? Поздновато уже.

Потрясенная Стелла осознала, что Джордж так сильно загрузил ее заданиями, что она даже не вспомнила о поисках гостиницы. Что с ней происходит? Теперь ей придется провести еще одну ночь в книжном магазине. Но этот раз, решила Стелла, будет последним.

В детстве Стелла мечтала, что однажды отец приедет верхом на коне, поднимется к окну по лестнице и украдет ее у Селии. Это было очень давно, но сейчас мечта вернулась и прошлась по ее сну в белом поварском колпаке. Она проснулась недовольная собой: поздновато уже верить в сказки. Кем бы ни оказался ее отец, ясно, что он одновременно разочарует ее и сам будет разочарован. Лучше и спокойнее не знать.

Оглядывая заставленную книгами кабинку, в которой провела ночь, Стелла твердо решила, что сегодня все будет по-другому: она не позволит Джорджу отвлекать себя поручениями. Она найдет номер в гостинице и приступит к поискам Викторины. Спустившись из своего «гнезда», она пошла в тесную ванную, почистила зубы и провела пальцами по волосам в безуспешной попытке их расчесать. Умывшись, Стелла вышла в магазин в поисках кофе.

В Музыкальной комнате она обнаружила Дэниела.

– Вот, специально для тебя приготовил. – Он протянул ей кружку теплого кофе с молоком. – Подумал, что ты можешь захотеть кофе. Вчера вечером тебе туговато пришлось, Джордж понятия не имеет о границах.

Стелла взяла кружку с благодарностью.

– Ты что-нибудь знаешь о Ричарде Олни? – спросила она.

– Никогда о нем не слышал, – пожал плечами Дэниел. – Спроси Рейчел. Она, похоже, знает все на свете.

Рейчел наводила порядок на полках с поэзией.

– Он пишет книги по кулинарии, – сообщила она Стелле. – Приехал в Париж в пятидесятых, чтобы стать художником, а закончил как Джулия Чайлд. Хотя, – поспешно добавила она, – он и живописью явно занимается. – Подойдя к секции кулинарных книг, Рейчел выудила томик под названием «Простая французская еда». – Он пурист. Это все в основном о качестве продуктов.

Взяв книгу, Стелла полистала ее и вернула на полку. Не все сразу. Сначала нужно разгадать другой секрет. Вот найду работы Викторины, пообещала она себе, тогда и решу, хочу ли взглянуть на таинственного повара, который может оказаться моим отцом. У нее есть план, и она будет его придерживаться.

– Кстати, это тебе. – Порывшись в кармане, Рейчел вынула конверт.

– Мне? – Стелла была озадачена.

– Его принес шофер Жюля – Поль, кажется? Он заглянул в твою гостиницу, а когда ему сказали, что ты выехала, решил занести это сюда.

В конверте оказались два листа бумаги. На одном была нацарапана записка от Жюля. «В Отдел эстампов Национальной библиотеки допускают только научных сотрудников. Чтобы пройти, вам потребуется рекомендательное письмо. Это должно помочь». Она развернула второй лист – деловое письмо на плотном бланке, где ее представляли как иностранную студентку, выполняющую для Жюля исследование. Убрав конверт, она расспросила Дэниела, как добраться до библиотеки.

– А теперь иди, – подтолкнул он ее к двери, – пока тебя не поймал Джордж и не надавал новых срочных заданий.

Выйдя из магазина, Стелла пошла вдоль реки, миновала Новый мост и пересекла мощеный двор Лувра. Ночью прошел дождь, и воздух был чистым и прозрачным, а небо покрывали редкие облака. Неторопливо идя по улице Ришелье и чудесному саду Пале-Рояль, она думала, насколько это приятнее ее ежедневной пробежки по замусоренным улицам Нью-Йорка. Она послушала, как плещется вода в красивом фонтане на площади Луве, а увидев, наконец, пункт назначения, ахнула от неожиданности. Отдел эстампов располагался в историческом здании – построенное в семнадцатом веке, оно было больше похоже на дворец, чем на библиотеку.

Войдя, она подошла к охраннику и, заикаясь от неуверенности, на ломаном французском объяснила цель своего прихода. Он молча показал на конторку в другом конце холла.

– Vos papiers[46]. – Сидящий за столом мужчина в очках протянул руку.

Стелла передала письмо и затаила дыхание, когда библиотекарь начал его читать.

– Ах. – Он испустил долгий, почти благоговейный вздох. – Vous travaillez avec M. Delatour. Très bien[47]. – Вручив ей пропуск, он указал на вход в Зал Лабруста.

Слегка ошеломленная – все получилось так легко, – Стелла подошла к двери и замерла, глядя по сторонам. Она никогда не видела такой красоты. Огромное, просторное помещение с высоким куполообразным потолком и заставленными книгами стенами. По всему залу в несколько рядов стояли длинные столы со старомодными лампами, вокруг царила удивительная, какая-то музыкальная тишина. Стелла подумала, что не отказалась бы переехать из магазина сюда.

Она подошла к справочному столу и была направлена к высокой, худощавой женщине с короткими седыми волосами, которые торчали так, будто их покромсали садовыми ножницами.

«Мадемуазель Дюзень» было написано на пристегнутой к ее рубашке бирке. Слушая сбивчивый рассказ Стеллы (отрепетированный с Дэниелом), она недовольно хмурилась, не скрывая неприязни к американцам. С ледяным презрением она указала Стелле на то, что поданная ею заявка заполнена не по форме. Пришлось заполнять заявку еще три раза, и только тогда она соизволила выдать Стелле старинную биографию Тулуз-Лотрека.

Однако дело того стоило. У Стеллы вырвался вздох облегчения, когда она нашла упоминание о Викторине. По уверениям биографа, Лотрек всегда представлял ее как «моя Олимпия».

Она листала пожелтевшие страницы в надежде выудить крупицы информации о картинах самой Викторины. К своему большому огорчению, Стелла нашла лишь рассказ о том, как в 1898 году Лотрек, увязавшись за подругой, поднялся на чердак ветхого дома в парижском квартале с дурной репутацией. Там они обнаружили Викторину, мертвецки пьяную, валявшуюся на голом матрасе. Она была описана как одряхлевшая и совершенно разбитая потаскушка, впустую растратившая жизнь.

Может, она что-то неверно поняла? Стелла уткнулась в французско-английский словарь, тщательно перепроверила каждое слово. Да, потаскуха, шлюха или проститутка – перевод правильный. Тогда она произвела подсчет. «Олимпию» выставляли в 1865 году, и Викторина, позировавшая для картины, явно была почти подростком. Значит, в 1898 году ей было…

– Ну нет! – рассерженная настолько, что забыла, где находится, она выкрикнула это вслух и, захлопнув книгу, со стуком опустила ее на стол.

По комнате словно волна пробежала: все подняли головы. Стелла этого почти не заметила. Викторине не было и пятидесяти, когда Лотрек рассказывал о ней такое, – невозможно, чтобы к тому времени она превратилась в древнюю каргу. Неужели он все это просто выдумал?

– S’il vous plaît! – выскочив из-за стола, прошипела мадемуазель Дюзень, прижимая палец к губам. – Un peu de tenue![48] В библиотеке соблюдают тишину.

Сконфуженная Стелла схватила свой свитер и поспешно удалилась. Пропуск у нее теперь есть, и завтра она полистает Альфреда Стивенса. Может, бельгийский художник проявит к модели больше сочувствия. А пока нужно незамедлительно найти гостиницу.

Она снова вышла к реке и, неспешно прогуливаясь, побрела по правому берегу, любуясь нежной зеленью листвы. Перейдя реку у моста Менял, она прошла через причудливые стеклянные павильоны Цветочного рынка, вдыхая ароматный, насыщенный кислородом воздух. Как и очень многое в Париже, рынок существовал здесь, на этом самом месте, на протяжении чуть ли не двух столетий. Есть ли в мире еще город с цветочным рынком в самом центре? Стелла не заметила, как задумалась о своей жизни в Нью-Йорке. У такого очаровательного романтического рынка, как этот, рассуждала она, там нет шансов.

Наконец она пересекла мост и оказалась на самой узкой улице Парижа, улице Кота-Рыболова, а по ней направилась в самое сердце Латинского квартала. С железной решимостью она продвигалась сначала вперед по одной стороне улицы, потом назад по другой, методично обходя маленькие гостиницы в поисках номера.

Мест не было.

В отеле «Нотр-Дам» (ее восьмая попытка) администратор внимательно изучила журнал бронирования.

– У меня есть отличный номер, его освободят через неделю. Это подойдет?

Стелла вздохнула. Она вымоталась.

– Да, я беру. – Неделя сейчас казалась не таким уж долгим сроком. Не умрет же она, если проведет в книжном магазине еще несколько ночей. Но ей отчаянно нужна ванна.

– Сходи в хаммам, – предложила вечером Рейчел, когда Стелла пожаловалась, что ей очень не хватает горячей воды. – Там очень живописно. Все перекати-поле ходят в турецкие бани.

Стелла даже вздрогнула.

– Раздеваться при незнакомых людях? Не могу. Просто не могу.

Рейчел пожала плечами.

– Смотри сама. Но тогда тебе, наверное, лучше подстричь волосы, чтобы мыть голову под краном в раковине. Да и вообще, – она присмотрелась к лицу Стеллы, – тебе пошла бы короткая стрижка.

– Я пробуду здесь не так долго, – возразила Стелла.

– Не стригись. – Патрик оторвался от книг, которые расставлял по полкам. – Мне нравятся длинные волосы у женщин. А вот в хаммам сходи обязательно, рекомендую. Восхитительное место. Там я написал некоторые из своих лучших стихов.

– Даже не сомневаюсь, – хмыкнула Рейчел.

– Общественные бани, – поежилась Стелла, – это не для меня.

– Ой, да брось. – Патрик одарил ее обаятельной улыбкой. – Это Париж. Отведи душу.

– Оставь девушку в покое. – Джордж появился неожиданно, как он умел. – Никогда не понимал эту американскую одержимость мытьем и чистотой. – Он улыбнулся Стелле. – Накопала что-нибудь интересное о своей художнице? Как, говоришь, ее звали?

– Викторина-Луиза Мëран. – И Стелла рассказала о своем открытии. – Биограф Тулуз-Лотрека пишет, что она превратилась в раздавленную жизнью старую пьяницу, но я в это не верю. Думаю, Лотрек увидел то, что хотел увидеть. Завтра поищу воспоминания других художников, которым она позировала. Потом просмотрю архив Мане – интересно, что он говорил. Надеюсь, меня пустят в библиотеку.

– А что стряслось?

– Я не понравилась одной сотруднице.

– Это государственное учреждение, они не имеют права тебя не пускать. – Джордж смотрел на нее с любопытством. – Что же такого особенного в этой Викторине, чем она тебя так зацепила?

– Она старалась изо всех сил. Хотела стать художницей и преодолела невероятные трудности, чтобы добиться своего. А потом у нее это отобрали – только потому, что она была бедной, да еще и женщиной. Втоптали в грязь ее достижения, переписали историю ее жизни. В конечном итоге от нее ничего не осталось, кроме изображений, сделанных мужчинами. Это крайняя степень унижения. Я хочу вернуть ей ее историю. – И, вспомнив все способы, которыми Селия перекраивала на свой лад историю дочери, Стелла подняла глаза на Джорджа. – Звучит очень нелепо, да?

– Только не для меня. Одна потерянная душа ищет другую. Это ведь про всех нас, разве нет?

Первые несколько дней в роли перекати-поля Стелла просыпалась в ужасе: отсутствие четкого плана по-прежнему вызывало у нее тревогу. Мысль, что это временно, помогала. Это ненадолго. «Ерунда, – убеждала себя она, – я, конечно, смогу провести неделю в хаосе магазина и не сойти с ума».

К ее удивлению, с каждым днем становилось легче. Стелла обнаружила, что здесь чувствует себя в безопасности; то, что другие люди рядом, ободряло. Если она не уходила с утра в библиотеку, то валялась на диванчике в своей уютной, заставленной книгами нише, лениво пролистывая один томик за другим. Она читала стихи, биографии, художественную прозу. Это могло тянуться часами, а потом она вставала и сворачивала спальник, мысленно благодаря мистера Ракофф за то, что оставил его. Бывало, какой-нибудь покупатель отдергивал занавеску и, увидев Стеллу, сконфуженно ретировался. Через несколько дней это ее уже не смущало. Скорее позволяло испытать пьянящее чувство приобщенности. Несмотря на все свои сомнения, Стелла ощущала, что медленно, но верно превращается в перекати-поле, и к концу недели настолько привыкла к жизни в магазине, что решила отказаться от номера в гостинице «Нотр-Дам». Каждое утро она проводила инвентаризацию своих пожитков: одна зубная щетка, одна щетка для волос, две пары джинсов, две белые блузки, один синий свитер, твидовый пиджак, два бюстгальтера, пять пар трусов, пять пар носков и пара кедов. И подолгу разглядывала свою единственную ценность – билет на самолет до Нью-Йорка, – раздумывая, когда же соберется им воспользоваться.

Сегодня Стелла рано выбралась из своего гнезда, чувствуя потребность в чашке кофе. Она приплелась в комнату «Грустная устрица», где рядом с номером «Пари ревью» обнаружила брошенную кружку кофе с молоком. Засомневалась было – кружка полупустая, с размазанным следом помады, да и кофе почти остыл, – но потом с удовольствием допила, смакуя теплую молочную сладость. Затем отправилась в библиотеку.

Поначалу грозная библиотекарша упорно делала вид, что не понимает французского Стеллы, как та ни старалась. На четвертый день мадемуазель Дюзень все-таки снизошла до того, чтобы поинтересоваться, зачем Стелла роется в документах давно умерших импрессионистов.

– Меня интересуют не они. – Стелла гордилась тем, что способна передать эту мысль по-французски. – Я ищу информацию о натурщице, которая им позировала. Вы знаете «Олимпию» Мане?

– Bien sûr, – холодно ответила библиотекарь, явно оскорбленная. – Разумеется.

– Но знаете ли вы, – настойчиво продолжала Стелла, – что модель и сама была живописцем?

Женщина явно заинтересовалась.

– C’est vrai? – Она подалась вперед. – В самом деле?

– Да. – И Стелла поделилась своим последним открытием: – Вчера я узнала, что в 1903 году она была принята в La Société des artistes français[49].

– И где же можно увидеть ее картины?

Стелла покачала головой:

– Нигде. Все они потеряны. Мы с месье Делатуром надеемся их отыскать, но сначала нам нужно больше узнать об этой женщине. Кем она была? Насколько я могу судить, в этих книгах все – вранье.

Французское слово звучало намного лучше. Mensonge. Библиотекарь повторила его.

– Ложь?

– Все, что я прочитала, написано мужчинами; и они утверждают, что она ничего не добилась в жизни. В 1898 году Лотрек рассказывал, что она нищая и безнадежно спилась, но это полный абсурд, ведь спустя пять лет она стала членом Общества французских художников. Я думаю, что он – как и все прочие мужчины – не мог смириться с мыслью, что женщина из низших слоев общества сделает успешную карьеру и станет равной им.

Библиотекарь фыркнула.

– Typique![50] Известно, когда и где она родилась?

– Предположительно в середине 1840-х годов, скорее всего, в Париже.

Женщина посмотрела на нее насмешливо.

– Вы должны приложить больше усилий! Во Франции записи о рождении граждан ведутся с 1792 года, но, чтобы найти нужную запись, требуется гораздо больше информации. Можно подавать запросы, но это будет долго. Если вы действительно считаете, что она родилась в Париже, советую начать с поиска записей о крещении в приходских церквях. Вы хотя бы знаете, в каком округе она жила?

Стелла сокрушенно покачала головой.

– А чем занимался ее отец? – настаивала мадемуазель Дюзень.

– По всей вероятности, он был ремесленником.

– Ну вот, уже что-то! В те времена ремесленники жили в третьем округе. Я дам вам список церквей того прихода. Для начала вам следует их обойти.

Стелла пошла обратно долгим путем, через квартал Маре. Обходя Рыночную площадь, она пожалела о том, что старый рынок, который Золя назвал «чревом Парижа», превратился в новый, с иголочки торговый центр. Она утешилась, заглянув в окно «Au Pied de Cochon», старинного пивного ресторана, который славился своими свиными ножками. Какие они на вкус? В следующий раз, когда она пойдет к «Роберу и Луизе», нужно будет расспросить. Может, они даже приготовят ей такие же.

Позже, когда она рассказала Джорджу, что намерена искать документы о рождении Викторины, он предложил:

– Возьми с собой Люси. Пусть скажет, что вы пытаетесь найти ее прабабушку. Вот увидишь: против нее никто не сможет устоять. Но это терпит до завтра, а сейчас мне нужно, чтобы ты снова испекла коврижку. Все о ней спрашивают. Один тип сказал, что это лучшее, что он пробовал в жизни.

– Серьезно? – Стелла разрумянилась от гордости. До этого она никогда ни для кого не готовила, но неожиданно ей понравилось возиться на кухне Джорджа. Приятно было сжимать в руке кухонный нож и принюхиваться к наполнявшим воздух ароматам. – Сегодня вечером кто-то придет читать?

– Джон Эшбери. А этот парень знает толк в еде.

Стелла вспомнила, как в лавке специй Тайеба ей пришли в голову слова этого поэта.

– Он так тонко чувствует, – заметила она, – и пишет, как художник красками, который во всем чувствует цвет. Надо приготовить для него что-нибудь пикантное и интересное. – В памяти возникло благоухание шафрана, и она представила, как добавляет в тесто имбирь, возможно, немного карри… – Я попробую испечь совершенно новую коврижку, – заявила Стелла, вспомнив, как аккуратно и самозабвенно готовил Болдуин, наслаждаясь свиданием с кухней. Она с нетерпением ждала вечера.

– А, отлично. – Как водится, Патрик чудесным образом возник рядом, стоило заговорить о еде. – Хорошо бы горячая коврижка уже ждала, когда я вернусь из хаммама. – Он ослепительно улыбнулся Рейчел. – Не хочешь присоединиться?

Довольная Рейчел порозовела. Потом повернулась к Люси.

– Не хочешь помочь Стелле печь? – с надеждой спросила она.

Они отошли от базового рецепта простой имбирной коврижки, добавляя новые ингредиенты, и тщательно обсуждали каждый из них, прежде чем подмешать в тесто.

После долгих раздумий они добавили яблоки и апельсиновую цедру, но решили отказаться от шафрана – он слишком нежен, имбирь его перебьет. Однако Стелла не могла выбросить шафран из головы, и в конце концов они приготовили глазурь из сахара с шафраном и ванилью, чтобы полить ею пирог, достав его из духовки. А ведь готовить, думала Стелла, даже веселее и интереснее, чем есть.

– Эшбери это понравится! – воскликнул Дэниел. Он был так взбудоражен предстоящей встречей с поэтом, что начал цитировать его стихи, пока расставлял стулья. – Ты знала, – спросил он Стеллу, – что он единственный из поэтов получил Пулитцеровскую премию, Национальную книжную премию и Премию книжного критика в одном и том же году?

– Да, я знаю, – ответила Стелла.

– Конечно, еще бы ты не знала! Он сродни тебе – тоже интересуется искусством. Читала «Автопортрет в выпуклом зеркале»?

– Да, – отозвалась она. – На самом деле, один раз я смотрела на Олимпию, пытаясь найти какие-то подсказки, и вдруг вспомнила строки из этого стихотворения:

– …что на портрет невозможно долго смотреть»[51], – закончил строчку Дэниел.

Помещение быстро заполнилось людьми: Эшбери был популярен, к тому же в пятидесятые он жил в Париже. Когда он вошел размашистым шагом – точно в назначенное время, – многие приветствовали его, вскакивая с мест. Стелла стояла и смотрела: перед ней был худощавый красивый мужчина с точеным лицом, непослушными волосами и большими, аккуратно подстриженными усами. Повернувшись, он оглядел собравшихся взглядом настолько проницательным, что было понятно: от него не ускользает ни одна деталь. А кроме того, подумала Стелла, он прекрасно осознает, насколько привлекателен.

Стоило Эшбери заговорить, как в комнате наступила полная тишина. Настолько он был хорош. Слушая, Стелла думала: хоть он и пишет о живописи, его слова подобны музыке; каждое из них преображает слово, идущее следом, а иногда даже предыдущее. Она кожей чувствовала, как перекликаются и меняются слова.

Закончив, Эшбери присел рядом со Стеллой, в то время как Патрик, вскочив на ноги, начал декламировать свои стихи.

– Очередной ирландец, – прошептал Эшбери, – воображающий себя пророком. – Стоило Патрику сделать паузу, как он начал громко хлопать. – Почему бы нам не послушать еще кого-нибудь? – Он уставился на Дэниела. – Я бы послушал, над чем вы работаете.

– Это недостойно вас, – смущенно возразил Дэниел.

– Ну пожалуйста, – настаивал Эшбери, – мне интересно. Прочтите нам что-нибудь.

Уговаривать пришлось долго, но, наконец, Дэниел очень неохотно отошел в угол, где лежал его рюкзак, и вернулся с блокнотом. Когда он начал, у него дрогнул голос, но Дэниел продолжал читать и вскоре, казалось, забыл о присутствующих.

– Это начало биографии, которую мы все должны написать по настоянию мистера Уитмена. Я назвал ее «Возвращение домой». – Слова были простыми, без прикрас, но настолько искренними, настоящими, что все с раскрытыми ртами слушали рассказ об одиноком парнишке, испуганном и бездомном, прибившемся к этому магазину. Дэниел читал о детстве, наполненном страхом, голодом и нищетой.

– Но здесь, среди книг, – закончил он, – я нашел все, и больше не буду испытывать нужду.

Когда он смолк, долго стояла тишина. Затем Джон Эшбери встал и начал аплодировать. Когда захлопали все, Дэниел залился краской.

– Это еще не окончено, – пробормотал он, опустив глаза.

– И не будет окончено, – сказал Эшбери, – пока ваше время здесь не подойдет к концу. Но когда это случится, я очень надеюсь, что вы пришлете мне экземпляр. Вы поэт.

– Мне было так стыдно, когда голос сорвался, – признался Дэниел Стелле, когда все разошлись, а они складывали стулья и убирали бокалы. – Не знал куда деваться.

– Это пустяки, – возразила она. – То, что ты написал… это прекрасно. Я никогда не умела выразить очень похожие вещи, а ты… как будто мои мысли прочитал.

«Это правда», – думала Стелла, вытряхивая пепельницы. Могла ли она представить, что ей придется по душе такая жизнь? Ведь все это совершенно не в ее характере. Ей вспомнились сетования Селии, постоянно сравнивавшей дочь с монахиней. Стелла считала, что мать права, и только теперь увидела, что та понятия не имела, как обстоит дело. Жизнь перекати-поля, пусть и поневоле, помогла Стелле понять, что значит потерять себя, чтобы стать частью общности.

– Сначала, – рассказывала она Дэниелу, – мне было страшно, но теперь эта жизнь буквально опьяняет. Я отдаюсь этому ощущению, забывая о страхах. Но опасаюсь: что станет со мной, когда эйфория пройдет?

– У меня не прошла, – ответил он. – По крайней мере, пока. Дома, в своей семье я всегда чувствовал себя чужаком, будто не родным. И только попав сюда, я словно нашел ту самую семью, которая должна была быть у меня.

– Что ты имеешь в виду? – Стелла имела о семье очень смутное представление.

– Джордж в некотором смысле идеален: странный, требовательный, непредсказуемый, но бесконечно щедрый и такой оптимист. Патрик эгоцентричный, но зато забавный, а Рейчел все схватывает на лету, так что рядом с ней ничего не страшно. Есть уверенность, что под ее присмотром ничего ужасного не случится. А потом появилась ты и… – Он запнулся.

– Ну? – подбодрила Стелла.

– Ты как будто оказалась недостающим звеном.

Стелла почувствовала, как глаза наполняются слезами.

– Правда?

– О да. Люси это сразу увидела. По-моему, ты старше меня, но я воспринимаю тебя как младшую сестренку, которую всегда хотел. Я чувствую себя защитником, желаю тебе добра. Хочу, чтобы ты нашла картины Викторины. И… – Он снова замолчал, поколебался, но затем продолжил: – Может, тебе стоит поговорить с Ричардом Олни о мужике, с которым у твоей матери был роман? Я знаю, что ты не можешь решиться, но когда-нибудь, возможно, пожалеешь, что не воспользовалась таким шансом.

Он поднял на нее глаза, увеличенные стеклами очков.

– Ничего, что я тебе это говорю?

– Неделю назад я бы возмутилась. Но сейчас… – Стелла помедлила мгновение, а потом сама себя удивила, поцеловав его в щеку. – Я это обдумаю.

Ложилась Стелла почти счастливой, а проснулась с ощущением покоя: у нее появился план. Сегодня они с Люси собирались отправиться на поиски записи о крещении Викторины.

– Куда пойдем сначала? – спросила девочка, когда они пересекли Новый мост.

– В церковь Сен-Дени-дю-Сен-Сакреман.

– Почему туда?

– Я посмотрела кое-какие документы: там написано, что прихожанами этой церкви точно были ремесленники. И еще, она прямо в центре Маре, удобно оттуда начать.

Построенная в классическом стиле, Сен-Дени-дю-Сен-Сакреман больше походила на греческий храм, чем на католическую церковь. Фасад украшали огромные колонны, и внутри повторялась та же тема: греческие колонны выстроились по всему нефу.

Люси, впорхнув внутрь, замерла и внимательно оглядывалась по сторонам, пока не приметила высокого мужчину в черном, с белым воротничком священника. Она вежливо подождала, пока он закончил разговор с прихожанином и подошел к ним. Тогда Люси потянула его за рукав, и он посмотрел вниз с высоты своего огромного роста.

– Oui ma fille?[52] – пропел он.

Люси не успела открыть рот, как он резко ее оборвал.

– Я принимаю прихожан только по вторникам с пяти до семи, – наставительно сказал он.

К удивлению Стеллы, Люси пустила большущую слезу. Пока та катилась по щеке, девочка дрожащим голоском объясняла, что ей необходимо разыскать свою прабабушку безотлагательно, прямо сейчас. Она тараторила так быстро, что Стелла не поняла, что она там напридумывала, зато видела, что священник тает на глазах.

– Oh, mais quel petit ange… Bon, allez, viens![53]

Священник простер руку вперед и повел их в кабинет, где хранились приходские записи. Взяв огромную конторскую книгу, он открыл ее, и они склонились над фолиантом, вглядываясь в записи 1840-х годов. Чтобы разобрать каждое имя, потребовалось много времени, и священник, казалось, искренне расстроился, когда Викторина так и не нашлась.

– Вам, – обратился он к Стелле по-английски с сильным акцентом, – стоит попытать удачи в Сен-Николя-де-Шан. Я, правда, не знаю, когда там у священника приемные часы для прихожан, так что… – Он явно намекал, что тамошний священник так легко не поддастся чарам Люси.

– Не переживай, – сказала Люси, когда они шли к следующей церкви, – я упрошу священника поговорить со мной.

Взяв Стеллу за руку, она уверенно повела ее через обнесенный стеной сад, окружавший огромный дом, розовый, как свадебный торт. Вдоль дорожек в саду зеленели похожие на леденцы кустики-пирамидки. Стелла уже привыкла к тому, как невероятно красив город, и потому ее ничуть не удивило, когда Люси, посмотрев на окна, сказала с тоской:

– Похоже на сказку. Как ты думаешь, здесь живет принцесса?

– Может быть, – отозвалась Стелла (она не хотела лгать, но сдерживать воображение ребенка тоже не хотела).

Неустрашимая Люси подошла к полицейскому и повторила свой вопрос. Тот, хохотнув, что-то ответил на стремительном французском. Стелла подумала, что ей трудно даже представить, каково это – быть такой отважной и предприимчивой, чувствовать себя настолько свободной.

– Он сказал, – перевела Люси, – что этот дворец называется «Отель Субиз» и давным-давно здесь правда жила принцесса. Но теперь он принадлежит государству. – Девочка с завистью смотрела на нарядное здание. – Я бы хотела здесь жить, а ты?

– Спорим, – сказала Стелла, – что зимой тут очень холодно.

– Ну и пусть. – Люси пожала плечами.

Добравшись до Сен-Николя, они увидели церковь, ничуть не похожую на первую. В огромном готическом здании было темно и прохладно даже в этот солнечный день. Люди, пришедшие на мессу, обхватывали себя руками за плечи, пытаясь согреться.

– Давай подождем, – прошептала Люси, – и поговорим со священником, когда служба закончится.

И снова Стелла наблюдала, как малышка пускает слезу и, включив на полную мощность свое обаяние, попадает в комнату, где хранятся конторские книги. И снова услужливый священник внимательно изучал старинные записи. И снова, казалось, огорчился, когда выяснилось, что в его церкви Викторину не крестили.

Усталые и подавленные, они вернулись в книжный магазин.

– На это уйдут недели, – пожаловалась Стелла Джорджу. – В Париже больше двухсот церквей!

– И хорошо! – заметила Люси. – Это весело!

– А роспись Делакруа в Сен-Дени вы уже посмотрели? – спросил Джордж. – Это очень красиво. Пьета.

Стелла помотала головой.

– Ее мы пропустили.

– Гм… – Взгляд Уитмена скользил по полкам. – Прежде чем отправляться на поиски завтра, тебе нужно проделать небольшую подготовительную работу. Я уверен, что у нас найдутся книг о церквях Парижа. Куда ты завтра собиралась пойти?

– Думала наведаться в Сен-Поль-Сен-Луи.

– Там тоже есть Делакруа.

День за днем они методично обходили церкви третьего округа. Стелла боялась, что Люси надоест эта игра, но азартная девчонка не знала усталости.

– Это похоже на охоту за сокровищами, – сказала она через неделю, когда они все еще ничего не нашли. – И я начинаю верить, что Викторина была моей прабабушкой.

– Даже я начинаю в это верить, – расхохоталась Стелла.

Она не сомневалась, что других отсутствие результатов лишило бы уверенности, но только не ее. Жюль был прав, думала она, сравнив литературных редакторов с детективами. Вот и сейчас у нее возникало чувство, что она редактирует, но не на бумаге, а в трех измерениях. По сравнению с этим ее прежняя работа казалась довольно скучной. Да и непонятно, есть ли у нее еще эта работа. В апреле мисс Шифт велела ей взять шесть недель отпуска, но теперь уже июль. «Как это непохоже на меня, – размышляла Стелла, ощутив мимолетный прилив гордости, – такое беспечное отношение к времени!» Что думает о ней мисс Шифт? Пожалуй, надо черкнуть ей пару слов.

– Рядом с той церковью есть почта, – сказала она Люси на следующий день, когда они направлялись к Сент-Элизабет-де-Онгри. – Я зайду туда и отправлю телеграмму начальнице.

Стелла не рассчитывала наткнуться на записи о Викторине именно в этой церкви, но Сент-Элизабет славилась своим органом, а сегодня был бесплатный концерт. Девушка с нежностью вспомнила о чудесной музыке в соборе Везле.

– Я почитала о святой Елизавете, – сообщила Стелла, когда они с Люси вышли с почты. – Тебе она понравилась бы. Она была принцессой. Когда ее муж, король, ушел в крестовый поход, она правила вместо него.

– И за это стала святой?

Стелла рассмеялась.

– Это было бы здорово, но, кажется, церковь прославляет женщин не за ум. Святая Елизавета славилась своим благочестием; она раздала бедным все, что у нее было.

– А, – протянула Люси, явно разочарованная.

В этой церкви было светлее, чем в тех, которые они успели посетить раньше; свет лился сквозь купол апсиды. А акустика была настолько потрясающей, что Люси прошептала:

– Мне кажется, что музыка у меня внутри.

– Я тебя понимаю! – сказала Стелла, подумав, что на Везле тут совсем не похоже. Здешняя музыка казалась очень личной, интимной; каждая нота словно предназначалась только для нее.

Когда закончился концерт, Люси нашла священника, настолько услужливого, что девочке даже плакать не пришлось, – он и без того сразу согласился пустить их в архив.

– Ты сказала, середина 1840-х годов?

– Oui, – кивнула Люси.

Священник начал водить пальцем по страницам огромной конторской книги и внезапно остановился.

– Et voilà![54] Твоя прабабушка родилась в воскресенье, 18 февраля 1844 года. На следующий день ее крестили здесь, в этой церкви. Ее мать, Луиза-Тереза Лемеср-Меран, была модисткой, а отец Жан-Луи-Этьен – ciseleur[55].

– А что это? – не поняла Люси.

– Каменщик. Человек, который работает долотом.

У Стеллы перехватило дыхание.

– Там указан ее адрес?

– Они жили на улице Фоли-Мерикур, 39. – Священник улыбнулся Люси. – Значит, ты настоящая маленькая парижанка. Хочешь найти дом, где жила твоя прабабушка?

Люси закивала.

– Но сначала, – заговорила Стелла, как только они вышли на улицу, – я должна рассказать об этом мадемуазель Дюзень. Это ведь была ее идея посетить приходские церкви. – Тут ее осенило. – Я отведу тебя домой. В эту библиотеку не пускают детей.

– Я не ребенок, – возмутилась Люси. – Я умею обращаться с книгами.

– Расскажи об этом мадемуазель Дюзень, – усмехнулась Стелла.

– И расскажу, – весело заявила девочка. – Вот посмотришь. Все будет хорошо.

Стелла была в приподнятом настроении и не хотела спорить. Подумать только, они нашли Викторину! Их и в самом деле никто не остановил, когда они вошли в библиотеку, и никто из ученых, находившихся в зале, не встревожился при появлении ребенка. Но мадемуазель – о, это совсем другое дело. К ее столу они подходили с трепетом. Люси приподнялась на цыпочки и примерным «библиотечным» голосом прошептала что-то, чего Стелла не поняла. Суровое лицо женщины смягчилось, и она вывела их в холл, где начала быстро переговариваться с Люси. Стелла уловила название «Сент-Элизабет», различила имена родителей Викторины, а затем «улицу де ла Фоли-Мерикур». По-французски энергично размахивая руками, собеседницы повторяли какое-то слово, очень похожее на «попкорн».

– Идемте! – Мадемуазель подвела их к двери, достала ключ и впустила в небольшую комнату. Оставив Стеллу и девочку там, она отправилась искать документы.

– Что ты ей сказала? – спросила Стелла.

– То, что мы узнали. Она говорит, что эта улица находится в Попенкуре – это одиннадцатый округ, прямо на границе с третьим. Она сказала, что там все сильно изменилось, но раньше это была самая бедная часть Парижа.

Мадемуазель Дюзень вернулась с несколькими большими книгами.

– Неплохо бы вам почитать Золя, чтобы получить верное представление об этом quartier[56], – сказала она, положив книги. А затем описала промышленный район, где прачки, кожевенники и рабочие-металлисты ютились в деревянных лачугах между огромными фабриками. По улице текли сточные воды, повсюду валялся мусор, а ветхие домишки были сплошь развалюхами. – Рабочие, у которых детей было слишком много, а денег мало, ночевали на улице, пропивая все свое жалованье, – с пренебрежением истинного буржуа фыркнула мадемуазель. – Впрочем, давайте посмотрим, сможем ли мы что-то найти.

Она открыла картографический альбом и начала его изучать.

– Вуаля! – Она приложила к странице палец. – Номер 39. Дом в шесть этажей, разделенный на множество крохотных квартирок с одной или двумя комнатами. – Она всматривалась в книгу, изучая детали. – В доме имелось заведение под названием «Пивная принца Эжена…». – Морща нос, она повернулась к Стелле. – Это только начало. Надеюсь, скоро я сумею предоставить дополнительную информацию. Недавно Библиотека Моргана в Нью-Йорке приобрела единственную сохранившуюся записную книжку Мане. Она охватывает годы, когда он писал «Олимпию». Я отправила запрос, не упомянута ли в записях ваша модель. Девушки из очень бедных семей шли работать в четырнадцать или в пятнадцать лет, поэтому, возможно, она уже не жила со своей семьей. Возможно, Мане записал в книжку ее адрес. Или сделал небольшую пометку об их встрече, а может, записал даже какие-то ее слова.

– Вы очень любезны. – Стелла и впрямь была тронута. – Спасибо.

Женщина улыбнулась.

– Несправедливо, что история принадлежит мужчинам. Ваше исследование меня интересует. Сейчас я пытаюсь выяснить, сколько раз Викторина выставлялась в Салоне – возможно, не раз. Я сообщу вам результат. Но сейчас вы первым делом должны найти ее свидетельство о смерти.

При мысли, что им снова придется таскаться по приходам Маре, у Стеллы упало сердце.

– Тоже церкви?

Мадемуазель Дюзень покачала головой:

– Нет, это будет намного проще, поскольку теперь у вас есть все необходимые сведения. Я предлагаю обратиться в Парижский архив. Он был создан во время революции, и там хранятся миллионы документов.

– Где это?

– Недалеко отсюда. В «Отеле Субиз».

– Чудесный дворец, где жила принцесса! – Люси запрыгала от радости. – Теперь мы сможем войти внутрь.

Мадемуазель Дюзень проигнорировала ее восторг.

– В свидетельстве о смерти будет указано, где Викторина жила в конце жизни. Если здесь, в Париже, и вы получите ее адрес, то сможете пойти туда, постучать в дверь. Не исключено, что вы найдете ее потомков. Это маловероятно, но не совсем невозможно. Или вы найдете кого-нибудь, кто ее помнит.

– На такое, – сказала Стелла, – я даже надеяться не могу.

На другой день с утра они отправились в «Отель Субиз», где обнаружили того же самого полицейского. Увидев их, он, казалось, не удивился.

– Ну что, пришли посмотреть Салон принцессы? – обратился он к Люси.

– Не совсем. – Девочка задумчиво вздохнула. – Но хотелось бы.

– Самое красивое место во всей Франции, – торжественно сказал полицейский.

Люси и Стелла переглянулись.

– Пожалуйста. – Девочка состроила умоляющую рожицу.

– Пойдемте со мной.

Полицейский провел их в овальную комнату, где резвились херувимы, сияли зеркала и сверкала позолота на дереве. Невероятные интерьеры в стиле рококо освещали десятки хрустальных люстр.

Только во Франции, думала Стелла, национальные архивы могут поместить в сказочный дворец.

В самом архиве они обнаружили вполне прозаичного чиновника, от которого веяло спокойствием и деловитостью. Стелле показалось, что он чувствует необходимость уравновесить избыток рококо вокруг.

– Vous cherchez le certificat de décès de Victorine Meurant?[57] – уточнил он. – Это ваша родственница?

– Она моя прабабушка, – пропищала Люси.

– Понятно. И в каком году она умерла?

– Именно это мы и пытаемся выяснить.

– У нас здесь записи только с 1916 года.

У Стеллы вытянулось лицо.

– Я не уверена, что она прожила так долго. И все же это возможно: она родилась в 1844 году. Вы можете как-нибудь проверить?

Архивист кивнул, нацарапал на листке бумаги имя Викторины, предварительно уточнив, как оно правильно пишется, записал дату ее рождения и скрылся за дверью.

– Et voilà. – Он вернулся довольно быстро. – Я нашел свидетельство. У тебя прекрасные гены. – Он одарил Люси дружеской улыбкой. – Твоя бабушка скончалась 17 марта 1927 года.

– Это сколько же ей было? – заинтересовалась Люси.

Стелла быстро подсчитала в уме.

– Восемьдесят три года. – От восторга у нее заколотилось сердце.

«Получи, Мане! – мысленно воскликнула она. – Ты умер от сифилиса в пятьдесят один, а она пережила тебя на тридцать с лишним лет».

Стелла посмотрела на служащего:

– Вряд ли вы сможете сказать, где она умерла?

– В деревушке под названием Коломб.

Стелла расстроилась.

– Получается, не в Париже?

Клерк почувствовал ее разочарование.

– Это совсем близко. Пригород.

– А точный адрес у вас есть?

Служащий смерил ее долгим неодобрительным взглядом, как будто она потеряла предка из-за беспечности.

– Эту информацию, мадам, я не могу вам сообщить, – сухо ответил он. – Для этого вам придется обратиться в мэрию деревни Коломб.

– Как туда добраться?

Мужчина только пожал плечами, очень красноречиво дав понять, что указание маршрута к ратуше за пределами города не входит в его должностные обязанности.

– Мой папа узнает, – уверенно заявила Люси.

На обратном пути Стелла заметила, что Люси замедляет шаг у каждой блинной, осматривает витрину каждой сырной лавки и принюхивается, когда они проходят мимо пекарни. Ребенок явно проголодался. Когда они поравнялись с длинной очередью, тянувшейся по улице Розье, девочка остановилась и уставилась на скромный магазин, за дверью которого скрывалась очередь.

– «L’As du Fallafel», – прочитала она непонятные слова. – Ты не знаешь, что это значит?

Стелла помотала головой.

– Давай зайдем и узнаем. – В конце концов, им было что отметить.

В магазине продавались теплые круглые мешочки из тонкого хлеба, наполненные удивительным сочетанием текстур и вкусов: горячие оладьи из нута, прохладный хрустящий салат, нежные жареные баклажаны, терпкий соус, покалывающий язык, и немного жидкого огня. Ароматы ошеломили Стеллу, напомнив американские горки, на которых то взлетаешь вверх, то падаешь вниз.

– Похоже на рожок с мороженым, только с горячим и острым, – вынесла вердикт Люси. По щеке у нее тек соус.

В книжный магазин обе вернулись, перемазанные соусом и пахнущие специями.

– Вижу, ты обнаружила мою любимую забегаловку, – заметил, принюхавшись, Дэниел.

– Мы празднуем, – сказала Стелла.

– Сегодня большой день, – добавила Люси. – Мы нашли свидетельство о смерти Викторины! И знаешь что? Она дожила до глубокой старости!

– Вот и верь всем этим мужчинам, которые утверждали, что она спилась и рано умерла. Она жила в Париже?

– В пригороде. Коломб. Уже завтра мы сможем увидеть, где она провела последние годы.

– А потом что?

– Если мы сможем узнать адрес, то постучимся в дверь. Она умерла сравнительно недавно, и не исключено, что ее родные все еще живут там. У них могли сохраниться ее картины. Стоит попытать счастья.

Дэниел хлопнул себя ладонью по лбу.

– Совсем забыл. Тебе утром пришла телеграмма. Я положил ее в кассу. – Когда Стелла пошла за телеграммой, он направился следом. – Надеюсь, ничего ужасного.

«Оставайтесь там, сколько потребуется, – гласило послание мисс Шрифт. – Привет Джорджу Уитмену».

Утром в электричке, изучая карту, Стелла и Люси обнаружили, что к северу от Парижа Сена вела себя весьма легкомысленно, извиваясь и петляя в разные стороны. Одна из таких петель окружала городок Коломб, отрезая его от столицы. В начале века, подумала Стелла, этот городок, наверное, казался отдаленной деревней.

Выйдя на станции, Стелла отметила, что Коломб и сейчас сохранил колорит и своеобразие. Они сели в старый автобус, который неторопливо ползал по городу, и вышли у мэрии. Спустя всего несколько минут приветливый сотрудник сообщил им нужный адрес и даже нарисовал схему.

– Это совсем близко, – приговаривал он, – десять минут пешком.

Они прогулялись по чистым улицам с тщательно ухоженными домами и вскоре оказались у аккуратного белого коттеджа за забором из штакетника и нарядным цветочным садиком. На табличке на воротах синими буквами было написано: «Бонне». У Стеллы перехватило дыхание, ей вдруг стало страшно: очень уж стремительно все происходило.

– Мне опять сказать, что Викторина была моей прабабушкой? – спросила Люси.

– Нет, что ты! Если это ее родственники, они сразу поймут, что мы их обманываем. Я считаю, пора сказать правду. Или что-то близкое к ней. Просто скажи, что я иностранная студентка и пишу работу о Викторине и мы думаем, она могла здесь жить. Может, они что-то о ней знают?

Они прошли по подъездной дорожке и постучали в дверь. Внутри раздалось тявканье, а когда дверь открылась, наружу вылетел маленький черно-белый вихрь и стал возбужденно кружить вокруг гостей. Следом за собакой показалась пухлая седовласая женщина; ее круглое лицо было слегка припорошено мукой.

– Oui?

– Мадам Бонне? – вежливо спросила Люси.

Женщина кивнула, и Люси затараторила по-французски. Стелла наблюдала, как лицо женщины становится все более оживленным – наконец, она открыла дверь пошире и пригласила их внутрь.

В опрятном доме восхитительно пахло маслом и сдобой. В залитой солнцем гостиной на одном маленьком столике стояла ваза с цветами, а на другом – ваза с фруктами. Настоящий дом сказочной бабушки, подумала Стелла. Она почувствовала, что тревога отступает.

Пока Люси говорила, мадам Бонне кивала. У Стеллы, пытавшейся уловить суть разговора, создалось впечатление, что женщина знает о Викторине. Однако через несколько минут она исчезла на кухне и вернулась с пакетиком. Она вручила его Люси, а затем, к сильному разочарованию Стеллы, повела их к выходу.

– О чем вы говорили? – Стелле показалось, что ее изгнали из рая. Она с грустью обернулась на закрытую дверь.

– Мадам Бонне сказала, что ее родители переехали сюда в 1930 году.

У Стеллы все оборвалось внутри.

– То есть Викторину они не знали. Она к тому времени уже умерла. – Девушка чувствовала себя опустошенной, побежденной. А ведь они подобрались так близко… Стелла тоскливо вздохнула. Что теперь делать?

– Но она сказала, что ее мама еще жива и она спросит, слышала ли та что-нибудь о Викторине.

Ну, хоть какая-то надежда. Пусть и маленькая.

– Проблема в том… – Люси засунула руку в пакет, вытащила печенье и протянула Стелле. Оно было еще теплым. Девочка продолжила: – Что ее maman очень старенькая и живет в деревне. Но мадам Бонне собирается к ней в гости в следующие выходные и спросит, помнит она что-нибудь. Нам она сказала прийти через две недели.

Стелла вздохнула, чувствуя, что вновь теряет надежду.

– Можно, конечно. Но ждать долго, а пока, думаю, нам нужен новый план. Давай навестим мадемуазель Дюзень и выясним, нет ли у нее новостей от коллег из Нью-Йорка.

По дороге в Париж они почти не разговаривали, усталые и разочарованные. Но в Отделе эстампов библиотекарь встретила их так тепло, что настроение сразу улучшилось. Из живописного зала она повела их в небольшую комнатку для переговоров.

– Мне пришел ответ из библиотеки Моргана. – Мадемуазель открыла папку, достала ксерокопию какого-то документа и ткнула в строку. – Мане действительно упомянул Викторину в своей маленькой carnet[58]. Хотя, – добавила она с легким раздражением, – он неправильно написал ее имя. – Женщина фыркнула. – Типично! Зато записал ее адрес, и это нам кое-что дает. В то время, когда он писал «Олимпию», его натурщица жила на улице Мэтр-Альбер, 17.

Стелла заметила и оценила, что мадемуазель Дюзень говорит очень медленно, чтобы ей легче было понять.

– Я знаю эту улицу! – воскликнула Люси. – Она рядом с папиным книжным магазином.

– Сейчас это хороший район. – Библиотекарь улыбнулась девочке. – Но когда там жила Викторина… – Она запнулась. – Достаточно сказать, что до 1844 года эта улица называлась rue Perdue, Затерянной улочкой. Эти места описал Гюисманс… – Она протянула Стелле ксерокопии нескольких страниц и указала на Люси. – Disons que ce n’est pas un endroit pour les enfants[59]. Возможно, вы сможете найти кого-то, кто вам это переведет.

– Там было еще хуже, чем в квартале, где она родилась? – спросила Стелла.

– Вы даже не представляете. Намного хуже. Гнусное, ужасное место. Еще я нашла, – она порылась в бумагах, – описание Викторины, сделанное в то время, когда «Олимпия» Мане была подарена государству – то есть в конце века.

Она уставилась на страницу.

– Это тоже не для ребенка, – вздохнув, мадемуазель повернулась к Люси и снова заговорила.

– Она говорит, – перевела Люси, – что картины Викторины были на той большой художественной выставке…

– Салоне?

Люси кивнула:

– Шесть раз. И в первый раз, в 1876 году, там была картина, на которой она нарисовала сама себя.

– Автопортрет?

– И вот его, – мадемуазель Дюзень перешла на английский, чтобы подчеркнуть важность своих слов, – именно его вы должны найти! Подумайте, как много это откроет!

До этого момента Стелле даже в голову не приходило, что Викторина могла написать себя. Теперь дело принимало иной оборот. Раньше она надеялась найти картину – любую картину – просто для того, чтобы исправить и уточнить архивные записи и восстановить достоинство Викторины. Но автопортрет – совсем другое дело. Он расскажет, какой видела себя эта женщина – та, которую множество мужчин изображали очень по-разному.

В 1876 году Викторина была зрелой женщиной. Стелла попыталась представить, как она могла изобразить себя. Сидящей? Или стоя? В интерьере или на природе? Во что она была одета? Была ли похожа на юную Олимпию? Занимаясь поисками Викторины, она рисовала в воображении сильную женщину, победительницу, преодолевшую все трудности. Но что, если Стелла ошибается? Что, если на портрете Викторина изможденная, затравленная, испуганная? Впервые Стелле пришло в голову, что ей может не понравиться то, что она найдет.

Утро было долгим. Люси совсем вымоталась. Она потянула Стеллу за руку.

– Я есть хочу. Давай сходим за мороженым? В Бертильон – это чуть-чуть в стороне.

Дождавшись, пока Люси уснет, Стелла попросила Дэниела перевести принесенные из библиотеки страницы. Они сели в Музыкальной комнате, и Дэниел, начав читать Гюисманса, тихо присвистнул.

– Неудивительно, что библиотекарь не хотела, чтобы Люси это услышала. По его описанию, Сен-Северин – мерзкий район! Правда, он говорит, что все улицы в округе плохие, но самая отвратительная – Мэтр-Альбер. Там, как он пишет, жили «самые бедные из бедняков».

– Почитай мне, – поторопила Стелла.

– Бедная Викторина! Ей было всего семнадцать.

Он взял другую отксерокопированную страницу, с газетной статьей, опубликованной в 1890 году, когда картина была представлена публике.

«Не подлежит сомнению, что кампанию по сбору денег на ее приобретение возглавил Клод Моне», – прочитал Дэниел. – Отвратительная манера изложения, витиевато и довольно глупо. Но суть в том, что моделью для Олимпии была проститутка, жившая в «ужаснейших трущобах». В конце автор заявляет, что она «сбилась с пути истинного и обречена на нищету и больницу».

«Что, если я ошибаюсь? – Стелла задумалась. – Что, если реальность была именно такой?» Но тут она вспомнила вранье Лотрека и взяла себя в руки.

– Скорее всего, он вообще ничего о ней не знал.

– Конечно, он ошибался! Судя по тому, что ты узнала, Викторина стремилась стать художницей, даже выставлялась в Салоне. Мне кажется, это совсем не похоже на нищету и позор.

– Может, этот тип был из моралистов, считающих, что любая женщина, если она сняла с себя одежду, шлюха. А ты представь, что она должна была почувствовать, прочитав такое в газете! Ужасно унизительно. Но…

– Что? – спросил Дэниел.

– Квартал, кажется, и правда был ужасным. – Стелла даже вздрогнула, она надеялась на лучшее и не ожидала, что Викторине так доставалось. – Почему она там жила? Возможно, действительно была проституткой.

– А может, поселилась в самом дешевом месте Парижа, чтобы накопить на краски.

Дэниел был из тех, для кого стакан наполовину полон, – и Стелле это в нем нравилось.

– Ты прав. Я должна найти этот автопортрет! Для Мане она была куртизанкой, цыганкой, тореадором… Портрет – единственный способ узнать, какой она сама себя видела.

Хоть Стелла и не владела кистью и красками, все же она задумалась на миг, какой хотела бы изобразить себя.

Раньше Стелла просыпалась по утрам с надеждой и каким-то планом. Сейчас у нее не было ни того ни другого. Она многое узнала о Викторине, но понятия не имела, что делать дальше. Конечно, есть шанс, что какую-то информацию добудет мадам Бонне, но шанс этот невелик, а пока – Стелла это прекрасно осознавала – нужно было искать другие возможности. Вероятно, думала она, стоит побродить по окрестностям Попенкура в поисках вдохновения.

Лежа в своей маленькой нише и обдумывая следующий шаг, она услышала знакомый голос. А отодвинув занавеску, увидела Жюля, стоящего посреди Детской комнаты.

– Вставайте, – он протянул ей кружку с обжигающим кофе, – я принес еще и круассаны.

Стелла пригладила волосы, зашнуровала кроссовки и спрыгнула из своего убежища.

«В том, чтобы спать в одежде, – думала она, шагая за Жюлем в Голубую комнату, – определенно есть свои преимущества».

Стелла устроилась в одном из обшарпанных кресел, и Жюль протянул ей круассан, который громко хрустнул, когда она откусила кусочек.

– У меня только что состоялся весьма поучительный разговор с мадемуазель Люси.

– Она сказала, – Стелла отхлебнула кофе с молоком, – что мы разыскали дом, в котором жила Викторина до смерти?

– О да, сказала.

– Но теперь, кажется, все зашло в тупик.

– Люси, мне показалось, настроена оптимистично…

– Позвольте вам напомнить, – бросила Стелла, – что Люси семь лет.

– Еще она говорит, – заторопился Жюль, – что через две недели могут появиться новости. Это долгое ожидание. Я еду на юг к одному художнику и подумал: раз уж ваш проект зашел в тупик, вы могли бы отправиться со мной. Я был бы рад, если бы вы составили мне компанию.

– Вряд ли получится… – начала Стелла, но тут в комнату ворвался Джордж. Он подслушивал?

– Ни один адекватный человек не откажется от шанса удрать летом из города, из этого пекла. Поезжай. Это пойдет тебе на пользу.

– Поль ждет снаружи, – продолжал уговаривать Жюль. – Я планирую сегодня доехать до Роана. Это примерно полпути. Я забронировал номера в моем любимом отеле.

Сердце Стеллы вдруг радостно подскочило. Настоящая кровать! С простынями и подушками. Неужели и отдельный туалет? И ванна? Она уже с трудом вспоминала, каково это – жить в такой роскоши.

– А завтра без спешки отправимся в Соллис-Тукас. По пути мы можем заглянуть на пару рынков, чтобы купить продукты для художника. Он еще и превосходно готовит.

Она представила себе манящую картину французского деревенского рынка, столов, заваленных подсолнухами и ароматной едой.

– Ты берешь вино? – спросил Джордж.

– Конечно. Я бы не осмелился показаться ему на глаза без нескольких лучших бутылок моего отца.

– А что ты выбрал?

– «Круг» урожая 1928 года и «Романе-Конти Ришбур» того же года.

Джордж был явно впечатлен.

– Пожалуй, мне стоило бы поехать с вами.

– У меня много «Круга» двадцать восьмого года. Отец считал его величайшим шампанским, какое когда-либо производилось, так что, как только партию выпустили – перед самой войной, – он запас несколько десятков ящиков.

– Я вроде читала, что немцы присвоили все вино во Франции, это так? – спросила Стелла. – Как же ему удалось сохранить свои запасы?

– У моего отца было множество недостатков, но в отсутствии предусмотрительности его упрекнуть нельзя. К середине тридцатых он был настолько уверен, что война неизбежна, что построил этакий склеп, чтобы прятать свое вино. К моменту прихода немцев этот мавзолей выглядел так, словно стоял там со времен римлян. «Кте тфое фино?» – кричали немцы. А отец кротко смотрел на них и объяснял, что времена были тяжелые и ему пришлось все продать. Чтобы их отвлечь, он разбросал на виду мамины драгоценности; стоило немцам обнаружить бриллианты, как вино было забыто.

– Он пожертвовал драгоценностями?

– Всем было известно, что Геринг падок на камни… Это были ужасные украшения, старомодные и грубые. А вот вина… – Жюль чуть заметно улыбнулся. – «Круг» и «Ришбур» – это недурно. Но самое большое впечатление произведут не они, а третья бутылка.

– Ну-ка, ну-ка, говори, – заторопил его Джордж.

Жюль гордо поднял голову.

– «Романе-Конти» 1945 года.

– О, тогда я и правда еду с вами, – выдохнул Джордж.

– А что особенного в этом вине? – Стелла чувствовала, что что-то упускает.

– Это большая редкость, – ответил Жюль. – Начало весны 1945 года было очень жарким, но потом начались град и заморозки, урожай почти целиком погиб. С этого виноградника получили всего шестьсот бутылок. И дело не только в погоде. Урожайность упала потому, что лозы были очень старыми. После сбора урожая их все вырвали. Посадили новые, конечно, но вино нового урожая разлили по бутылкам лишь через семь лет. Возможно, где-то еще хранятся бутылки урожая 1945-го, – продолжил он, – но даже если моя – единственная уцелевшая, не лежать же ей вечно! И нет никого на земле, кого это вино порадовало бы больше.

– А вас? – спросила Стелла.

– Я порадуюсь его радости. – Он взглянул на Джорджа. – Ты серьезно планируешь присоединиться к нам?

Уитмен фыркнул.

– Еще чего! Буду я тащиться через пол-Франции ради глотка вина!

Стелла успела забыть, насколько удобна старая машина Жюля. К тому же после Джорджа с его взрывным характером Жюль оказался восхитительным, совсем не проблемным спутником.

– Расскажите, – попросила она, когда Париж остался позади, – какой была Франция во времена, когда производились эти вина.

Жюль начал говорить, и Стелла почувствовала, что ей не терпится услышать его рассказ. В последнее время она сама рассказывала Люси бесконечные истории, и для разнообразия было приятно послушать. Она откинулась на сиденье, закрыв глаза, и Жюль начал:

– 1928 год – кажется, это было так давно. Тогда я совершенно не обращал внимания на то, что происходит в мире. Война осталась в прошлом, я влюбился в женщину, которая потом стала моей женой, и будущее представлялось радужным. Помню, отец без конца твердил, что близится новая война, но я считал его старым дураком. Как же он злопыхал по поводу пакта Келлога – Бриана.

– Я могла о нем слышать?

– Сомневаюсь, что этому учат в американских школах. – Его тон был саркастическим. – Это было совершенное донкихотство. Шестьдесят две страны договорились не использовать войну как способ решения международных проблем. Можете себе представить? «Помяни мое слово, – сказал отец, когда соглашение было подписано, – через десять лет мы все окажемся в состоянии войны». Он считал, что американский госсекретарь Келлог выдумал этот план, чтобы США не несли ответственности за происходящее в Европе. А я думал, что отец говорит нелепости. Мы только что воевали, а теперь решили положить конец всем войнам! Мы зарабатывали деньги, тратили их и отлично проводили время. Мы просто представить себе не могли, что не за горами крах 1929 года.

– Вы работали?

Он скривился.

– Я никогда не считал то, чем занимаюсь, работой. Я знакомился с художниками, а потом прикладывал усилия, чтобы убедить отца и его друзей купить их работы. Примерно то же, что я делаю сейчас. Но, когда ты молод, все видится по-другому. Это было так легко – художники стекались в Париж, их можно было встретить в кафе. Однажды я сидел в кафе «Флор» и завязал разговор с Рене Магриттом. Его выставка в Брюсселе тогда провалилась, и он отчаянно нуждался в деньгах. Я зашел в его студию, и его картины меня тронули. Я пытался уговорить отца купить картину с изображением трубки…

– Ceci n’est pas une pipe[60], – пробормотала Стелла.

– Рене назвал ее «Вероломство образов». Отца картина не заинтересовала, он терпеть не мог сюрреализм.

– Я люблю Магритта. – Стелла повернулась, чтобы посмотреть в окно. – Мне было, наверное, лет десять, когда я увидела ту картину – с телом, граммофоном на столе и двумя мужчинами, стоящими за дверью с поднятыми дубинками…

– «Убийца под угрозой»! Я пытался уговорить отца купить и ее.

– Когда я наткнулась на нее в Музее современного искусства, то просто застыла. Магритт как будто вскрыл меня, увидел мои потаенные мысли. Это помогло мне почувствовать себя менее одинокой.

– Что же, по-вашему, он увидел? Я имею в виду, когда заглянул в вас.

– Тогда жизнь меня пугала. А моя мать была абсолютно бесстрашной, и я считала, что все вокруг такие же, как она, а мне одной всюду мерещится скрытая угроза.

– Как же одиноко вам, наверное, было!

Смущенная жалостью в его голосе, Стелла сменила тему.

– Я хотела спросить: что это за художник, к которому вы едете? И зачем ехать к нему? Разве обычно художники не приходят к вам сами?

– Ричард Олни не похож на других художников. Он отшельник, живущий в крошечной деревне на юге Франции, у него даже нет телефона…

– Это Джордж придумал! – Стелла вдруг все поняла. – Он вас подговорил!

Она разозлилась на Джорджа, на Жюля и на себя за такую глупую доверчивость.

– Зачем ему это делать? – в вопросе Жюля звучало искреннее удивление. Кажется, он был озадачен.

– Потому что… – начала она срывающимся голосом, – Джеймс Болдуин рассказал Джорджу, что тридцать три года назад Ричард Олни был знаком с моей матерью, он встречал ее в Париже. Что еще важнее, он был знаком с ее возлюбленным. Джордж думает, что этот человек может быть моим отцом и что этот тип, Олни, может знать, как его найти. Поэтому он позвонил вам и предложил устроить эту небольшую поездку.

Жюль выглядел шокированным, затем раздраженным. А потом расхохотался.

– Изворотливый старый дурень, он же обманул нас обоих. Когда я упомянул, что собираюсь навестить Ричарда и попробовать заполучить пару его картин для выставки, он тут же предложил взять вас с собой. Но ни слова не сказал о вашей матери. И уж тем более о вашем отце. Он удивительно назойлив, но надо отдать ему должное.

– Не собираюсь, – сердито буркнула Стелла.

Жюль похлопал ее по руке.

– Он делает это только потому, что заботится о вас.

«Он читает мои мысли», – неохотно признала Стелла. Она и сама решила так же, вспомнив рассуждения Джорджа о детях, которым необходимы отцы. Ему легко говорить! Он так смотрел на Люси. Не всем детям так повезло, немногие отцы похожи на него.

Жюль продолжал:

– Но у вас есть выбор, вы же понимаете. Вам не обязательно заходить к Ричарду. Если не хотите, можете просто побыть в отеле. А если решите пойти со мной, необязательно упоминать вашу матушку.

– Но Джордж загнал меня в угол! – Стелла стояла на своем.

– Да, – согласился Жюль. – Вынудил вас действовать. Но вы его поймете, когда у вас появятся дети. Жан-Мари принес в нашу жизнь огромную радость. После смерти его матери отношения у нас не ладятся, но я очень надеюсь, что мы найдем способ все исправить. Он мое сердце, моя душа. Я уверен, что Джордж чувствует то же самое к Люси. Тем не менее выбор за вами.

Все время до конца поездки они промолчали. Стелла была в смятении – она уже давно смирилась с тем, что ничего не знает о своем отце. Разве это не к лучшему? Вспомнив описанного Болдуином шефа, она подумала, что предпочла бы призрак такому сложному и противоречивому персонажу. Зачем искать неприятности на свою голову?

Погруженная в свои мысли, Стелла не сразу заметила, что автомобиль остановился. Выглянув в окно, увидела величественный старинный каменный особняк посреди ухоженного парка. К ним, приветственно раскинув руки, бежал человек в длинном полосатом фартуке.

– Месье, сколько же лет мы не виделись! Какая радость!

Не потребовалось ни регистрации, ни оплаты. Гостей просто проводили наверх и показали их комнаты, а носильщики уже тащили следом вещи Жюля и рюкзак Стеллы.

– Это, – Жюль указал на большой чемодан, – отнесите в комнату мадемуазель.

– Но… – начала она.

– Всего лишь несколько старых платьев моей жены. Я подумал, что они могут вам понравиться.

– Но их создавали для нее! – Стелле вспомнился Сен-Лоран, ходивший вокруг своих клиенток. – Почему вы думаете, что они мне подойдут?

– Подойдут. – Жюль взглянул на нее, словно ожидая, что она догадается. Она понимала, что упускает что-то, но, поглощенная мыслями об отце, не стала настаивать на более подробном ответе. Что ж, одной загадкой больше.

Коридорный достал ключ, открыл дверь и провел ее в просторную комнату, наполненную мерцающим светом. За витражными окнами тихо шелестели листья. Стелла растянулась на огромной кровати, впитывая тишину и одиночество. Затем она поднялась и по толстому ковру бесшумно направилась в ванную комнату. Ванна стояла перед длинным окном – Стелла различила вдали трех оленей на опушке леса. Она повернула краны до упора, высыпала целый пакет соли для ванн и слушала, как мелодично плещется вода, заполняя емкость. Воздух наполнился ароматом лаванды. Она сняла одежду и забралась в ванну, наслаждаясь прикосновением воды к телу. Легла на спину, радуясь теплу и тишине; смакуя осознание того, что совершенно одна. Наконец Стелла встала и еще некоторое время смотрела, как капли воды скатываются с кожи.

Закутавшись в толстый белый халат, она вошла в гардеробную и там чуть не споткнулась о чемодан Жюля. Он был кожаный, старый и явно дорогой. Подтащив его к кровати, Стелла с любопытством открыла замок. В воздухе сразу разлился аромат абрикосов и ванили. С испуганным криком Стелла повалилась на кровать. Ее замутило. Какой же идиоткой она была! Как можно было не догадаться?

Они познакомились странно, она с самого начала должна была это отметить. Уж слишком все было гладко… Не платил ли он владелице магазина «Платья мечты», чтобы та сообщала ему, когда покупали платья его жены? Чтобы отправляла их в «Де Маго»? И в Же-де-Пом? Неудивительно, думала она, что Жан-Мари примчался в Везле. Вспомнив ночную сцену на кухне, она съежилась и почувствовала такое сильное головокружение, что ей пришлось уткнуться головой в колени, чтобы не упасть в обморок.

Но как платье попало в магазин? Неужели он сам продал его странной маленькой лавочнице? Она вдруг вспомнила телефонный звонок и разговор, состоявшийся, когда она платила за платье. Стелла вскочила, но тут же села снова.

Без паники. Она произнесла эти слова вслух и заставила себя сделать несколько глубоких вдохов. Вспомнила, как ее охватил ужас в «Дружке Луи», когда по глупости она сделала неверные выводы. Жюль – друг Джорджа, он и ее друг. И никогда, ни разу ее не обидел.

А если это действительно совпадение… Кто смог бы заявить совершенно незнакомому человеку: «А знаете, на вас платье моей покойной жены»? И если это действительно было случайностью, трудно представить, каким это стало для него потрясением.

Или она просто оправдывает его, обманывая себя?

Все еще тяжело дыша, Стелла начала рассматривать содержимое чемодана. Одежда была красиво упакована и проложена слоями тончайшей белоснежной папиросной бумаги, которая хрустела от прикосновений. Стелла достала простой серый костюм с рисунком в елочку – юбка прямая и короткая, покрой пиджака напоминает мужской. Какая деликатность, подумала она. Предлагая ей эту роскошную версию ее привычной одежды, Жюль давал понять, что знает ее вкус, понимает ее. Стелла провела рукой по ткани, оценив ее пленительную мягкость, не в силах устоять перед желанием тут же примерить костюм. Будь у Жюля и Северины дочь, подумала она, эта одежда перешла бы к ней.

Разумеется, костюм идеально подошел по размеру: красная шелковая подкладка касалась кожи во всех нужных местах. В этом строгом наряде Стелла выглядела элегантно, уверенно. Глядя в зеркало, она видела не свое робкое отражение, а женщину, которая чувствует себя вправе занять достойное место в мире.

– Моей жене очень нравился этот костюм, – заметил Жюль, когда чуть позже они встретились в вестибюле. Он показал на твид. – У меня было предчувствие, что и вам он придется по душе. – Он улыбнулся чуть смущенно. – Вы на меня сердитесь? Могу понять. Мне следовало сразу все рассказать, но я был слишком потрясен. А потом было слишком поздно.

– Так вы это не подстроили?

Жюль уставился на нее.

– Подстроил?

Стелла стала пунцовой. Она не могла посмотреть ему в глаза.

– Мне пришло в голову – простите, – что, возможно, вы продали одежду Северины в тот магазин и просили их звонить, когда что-то будет куплено.

– Неужели вы могли в такое поверить? – Жюль был изумлен.

– Вы должны согласиться, – сказала Стелла, когда они сели в машину, – что все было очень уж гладко, просто неправдоподобно. Сначала женщина в магазине велела мне пойти в «Де Маго». А там были вы. Потом она твердила, чтобы я посетила музей, где вы когда-то работали. Это чересчур, чтобы быть простым совпадением.

Жюль шумно выдохнул через нос.

– Что ж, – кивнул он наконец, – полагаю, мне придется это признать. Но поверьте, у меня чуть не остановилось сердце, когда я увидел, как вы сидите в любимом платье Северины и едите так же, как ела она, – с полной отдачей, прислушиваясь к своим ощущениям. На миг я почти поверил, что она вернулась.

– Вы должны были мне сказать! – воскликнула Стелла.

– Вероятно, вы правы. Но мне казалось, что это будет слишком дерзко. И… – он замялся, – не очень правдоподобно. Как будто я ищу способ к вам… подкатить.

Стелла кивнула. Он был прав.

– Я хотел рассказать обо всем за ужином, но вы не дали мне такой возможности.

Стелла вспомнила странный ужин в «Дружке Луи». Как бы она отреагировала, если бы Жюль заявил, что на ней платье его жены? Скорее всего, запаниковала бы даже сильнее, чем сейчас.

– А потом… – продолжал он, – когда мы снова столкнулись в книжном магазине, мне было неловко. К тому же вы вернули платье, так что в откровениях не было необходимости.

– Тогда зачем вы рассказали мне сейчас?

– Теперь, когда мы стали друзьями, такое нельзя держать в секрете. Рано или поздно вы узнали бы, что Северина – моя жена, и ситуация стала бы еще более неловкой.

– Теперь, когда мы стали друзьями… —

Стеллу согрели эти слова. До приезда в Париж у нее не было ни одного настоящего друга. А теперь появились Жюль, Джордж, Люси и Дэниел. Пожалуй, даже Рейчел. Она задала последний вопрос.

– Чего я не могу понять, – сказала она, – так это причины, по которой вы продаете одежду Северины. Не может быть, что ради денег.

– Я и не думаю продавать ее одежду! Зачем мне это делать?

– Тогда как ее платье попало в магазин?

– Это очень долгая история. – Жюль выглянул в окно: они остановились перед каким-то рестораном. – И весьма удручающая. Но если вы настаиваете, обещаю рассказать эту печальную сагу. Только не сейчас – не хочу испортить ужин, который, полагаю, будет великолепен.

Когда они вышли из машины, она прочитала вслух вывеску на ресторане – «Дом Труагро».

К ним уже торопился мужчина в белом, почти светящемся, тщательно отутюженном кителе. Несмотря на одежду, он не походил на повара: слишком худой, седая борода слишком длинная, лицо слишком искрится озорным весельем. У него был слегка вздернутый нос, а губы, казалось, изо всех сил старались не расплыться в улыбке.

– Как я рад вас видеть, mon vieux![61] – И он от души хлопнул Жюля по спине. – Сколько лет, сколько зим! А это?..

– Стелла Сен-Венсан, познакомьтесь с Жаном Труагро. Он и его брат пытаются изменить традиции французской кухни.

Шеф взял Жюля под руку и потащил куда-то мимо входной двери. Жюль отстранялся, пытаясь сопротивляться.

– Нет! Только не на кухне! Не сегодня!

– Ну уж нет, вы ужинаете именно на кухне! – Шеф был непреклонен. – Не думаете же вы, что после такой долгой разлуки я лишу себя вашего общества? Après tout[62], вы уже не молоды, как знать, увидимся ли мы снова? Так что я буду наслаждаться вашей компанией.

– Но… – начал было Жюль.

– Никаких «но»! Je vous ai fait faire un menu très simple. Я приготовил вам совсем простой ужин. Vous allez voir. Вот увидите. – С этими словами неугомонный шеф увлек их за собой на кухню. За его спиной Жюль, взглянув на Стеллу, безнадежно развел руками.

Кухня оказалась неожиданно уютной для шикарного ресторана; в углу был накрыт столик: три тарелки и огромное серебряное ведро.

– Шестьдесят шестой, разумеется. – Шеф вынул изо льда бутылку шампанского. – Чтобы поднять тост за ваше возвращение. – Он наполнил бокалы-флейты, раздал гостям и оставил один себе.

Стелла и Жюль посмотрели друг на друга и поспешно отвели взгляды, когда их бокалы на мгновение соприкоснулись. На лице шефа мелькнуло удивление. Тем не менее он провозгласил:

– Soyez les bienvenues dans notre maison![63] – после чего осушил свой бокал.

Подошел официант и поставил на стол большое блюдо. Стелла с интересом посмотрела на маленький розовый кружок, расположенный точно по центру. Вокруг кружка растеклась ярко-розовая лужица.

– Что это?

– Спросите своего спутника. – Улыбка шеф-повара стала совсем уж озорной. – Он знает.

– Вы уже пробовали фуа-гра. В «Дружке Луи».

– Но это совсем не похоже на то, что подавали там! – Ей вспомнились толстые плитки с жирком абрикосового цвета.

Шеф-повар надулся. Он явно был обижен.

– Нельзя же сравнивать нас со старомодной кухней, на которой до сих пор готовят так же, как сто лет назад!

– Братья Труагро, – поспешил пояснить Жюль, – открыли новый способ приготовления фуа-гра. Это называется sous vide[64].

– Под пустым? – дословно перевела Стелла.

– Не совсем. Vide в данном случае означает вакуум. Фуа-гра помещают в вакуумную упаковку, а затем долго готовят при чрезвычайно низкой температуре.

– Для чего?

– Да вы попробуйте! – настаивал шеф. – И получите ответ.

Фуа-гра оказалось прохладным и гладким, с почти воздушной текстурой. А потом оно внезапно исчезло: просто испарилось у нее изо рта. Этот опыт показался ей настолько фантастическим, что она взяла еще одну ложку, осторожно добавив немного жидкости из ярко-розовой лужицы. Что это, кстати? Немного сладкое с едва заметной горчинкой.

– Что за соус? – спросила она, указав на него вилкой.

– Вы мне скажите, – самодовольная усмешка шефа говорила сама за себя: он не сомневался, что Стелла не догадается.

Она приняла вызов, сосредоточилась. Аромат был ей знаком. Не то чтобы она ела это каждый день, но узнать можно. Густой и довольно вязкий, вкус где-то на границе – не то фрукт, не то овощ. Она попробовала еще немного, пытаясь уловить аромат, который ускользал, дразнил, увиливал. Цвет был почти как у свеклы, но вкус совсем другой. Наконец, ее осенило.

– Ревень!

– Неплохо, – с неохотой признал Труагро.

– Можете ли вы поверить, – обратился Жюль к шеф-повару, – что эта девушка за первый месяц в Париже ни разу не попробовала приличной еды?

– Quel dommage, – отозвался он скорее грустно, чем изумленно. – Очень жаль. La vie est trop courte…[65]

Жюль внимательно посмотрел на Стеллу.

– А знаете, он прав. Жизнь слишком коротка. – Он протянул руку к бутылке, налил всем троим шампанского и сразу выпил.

Стелла последовала его примеру и повернулась к шеф-повару.

– Вы используете метод су-вид и для других продуктов?

– Мы только начинаем его осваивать. Поэтому экспериментируем. Но уже обнаружили, что, когда готовишь мясо при очень низкой температуре, весь сок остается внутри. Это весьма примечательно. Жаль, что отца нет в живых; он был бы в восторге.

– Он тоже был поваром?

– Нет. В ресторане моих родителей у плиты была мама. А отец отвечал за великие идеи. Он презирал тяжелые соусы и пафосную сервировку и настаивал, чтобы мать использовала местные продукты, а блюда подавала очень просто. Примерно так.

Тарелка, которую он поставил перед Стеллой, напоминала абстрактную картину: ярко-зеленая, она была словно прорезана коралловыми полосами.

– Пробуйте! – потребовал он.

Это явно была рыба, но такая сладкая, что Стелла ее не узнавала.

– Лосось? – рискнула предположить она, ориентируясь на цвет. – А может, и нет. На вкус не похоже на лосося.

Труагро был доволен.

– А все потому, что его выловили сегодня утром в Алье, нашей местной речке. А еще потому, что мы сохраняем цвет, нарезая рыбу очень тонкими ломтиками, а обжариваем ее всего несколько секунд.

– Значит, он почти сырой? – Стеллу это немного смутило.

– В Японии рыбу вообще едят сырой.

Она откусила еще один кусок – травяной соус слегка горчил.

– Вкус и аромат такие зеленые, что мне кажется, я ем цвет.

– Щавель.

Он сделал знак официанту, и тот убрал тарелки. Шеф сразу поставил перед каждым по небольшой птичке, окруженной нарезанными фруктами.

– Sarcelle aux abricots, – объявил он.

– Sarcelle? – Стелла не знала этого слова.

– Это небольшая утка, – сказал Жюль. – Не могу вспомнить слово на английском.

– Чирок, – пришел на помощь Труагро.

Стелла прикрыла глаза и мысленно попыталась описать свои ощущения.

– Вкус невероятный…

Стелла представила, что погружается в стоящее перед ней блюдо, как если бы это была картина. Она вообразила себя птицей, представила залитое солнцем золотое поле, ощутила проносящийся мимо ветерок, услышала хлопанье собственных крыльев. Радостно описав в воздухе большую дугу, она краем глаза заметила деревце, покрытое желтыми румяными плодами, и почувствовала их аромат.

– Я хотел, – шеф наблюдал за ней, – дать вам почувствовать самую суть этой птицы. Чтобы вы узнали, что ела эта уточка, пока летала.

– Это восхитительно. – Стелла разрумянилась.

Жюль смотрел на нее так же, как в тот день в Везле, когда они лакомились омлетом. Он будто видел мир ее глазами. Будто наслаждался ее переживаниями.

– Попробуйте это.

Труагро поставил перед ней тарелку с унылого вида салатом, и она удивленно взглянула на него. Шеф подбородком указал на вилку. Это и правда был салат, но непохожий ни на один из тех, что Стелла пробовала раньше.

– Это просто звездный час салата, – улыбнулась она, отметив минеральный привкус, а чуть позже – необыкновенно насыщенный вкус.

– Этот салат вырастил один наш фермер и предложил нам его потушить. Мы его послушали – и открыли совершенно новый продукт. – Шеф печально смотрел на плотное месиво из листьев. – Но я не могу сделать их красивыми. Как вы думаете, мы можем в таком виде подать это гостям?

– Вы только что это сделали! – Стелла положила в рот еще немного салата. – Тот, кто не сможет оценить этот вкус, просто не заслуживает, чтобы его здесь кормили.

Следующим появился кружок эпуасса – мягкий сыр буквально истекал соком, расточая упоительный аромат. Как и все остальные блюда, он лежал точно посередине очень большой тарелки.

Стелла на мгновение задумалась, а потом выпалила:

– Это же сцена!

– Что? – озадаченно переспросил Жюль.

– Я про тарелки, – пояснила девушка. – Они огромные, и это заставляет отнестись к еде со всей серьезностью. Понимаете, это… – Она щелкнула пальцами, пытаясь подыскать правильные слова. И, наконец, нашла их: – Это не кусок сыра. Это почти театральное представление.

Она подняла бокал, надеясь, что к утру не забудет все это.

Проснувшись, Стелла долго нежилась в тишине, от которой успела отвыкнуть в утреннем шуме и суете книжного магазина. Она зарылась в постель, наслаждаясь мягкими, как облачка, подушками и тонким ароматом лаванды, который источали отглаженные простыни. В окна лилось солнце, а она лежала, смакуя ощущение покоя. Решившись стать перекати-полем, она почти забыла, какую радость дарит уединение.

Но в этой благостной тишине Стелла вдруг вспомнила, зачем она здесь, и утро сразу утратило безмятежность. Зачем Джордж отправил ее сюда? Понятно, что он хотел как лучше… Но правда ли она хочет разыскать отца? Что хорошего из этого может выйти?

«Хотя… – Стелле не удавалось заглушить тихий внутренний голос. – Может, он тебе понравится. Может, ты ему понравишься. Может, ты наконец узнаешь, кто ты. Что, если это твой единственный шанс, а ты просто трусиха и боишься им воспользоваться?»

Окончательно сбитая с толку, Стелла пошла в ванную, встала под душ и крутила краны, пока на тело не обрушился настоящий водопад. Ей понравился этот напор, и она снова крутила ручки, пока не пошла такая горячая вода, что у нее перехватило дыхание, а затем переключила на холодную, ледяную, от которой чуть не остановилось сердце. Горячая/холодная, горячая/холодная, горячая/холодная. Вода лилась, стирая и уничтожая все. После торопливых обтираний губкой в туалете книжного магазина ощущения были невероятными. Стелла вышла, чувствуя себя не просто чистой – очищенной.

Пока она принимала ванну, кто-то бесшумно принес в номер завтрак. На столике у окна стоял серебряный поднос, а на нем ваза с фруктами, корзинка с круассанами, масло и джем. Горячий кофе и подогретое молоко в молочнике источали душистый пар. Наполнив кружку кофе с молоком, она села лицом к саду, наслаждаясь одиночеством и стараясь ни о чем не думать.

После завтрака Стелла подошла к шкафу и долго разглядывала прекрасный костюм Северины. Вчера ей было в нем очень комфортно, но теперь она представила, как вылезает из машины, приехав на встречу с художником-отшельником, и засомневалась. Не осудит ли ее этот человек, отгородившийся от мира, если она явится в такой дорогой одежде?

Но почему это ее волнует? Стелла вспомнила удовольствие, написанное на лице Жюля, когда он увидел ее в костюме жены, и мысль о его великодушии согрела ее. Тряхнув головой, она бросила джинсы в чемодан Северины, щелкнула замком и стала натягивать юбку.

– Вы так и не рассказали мне, – заговорила Стелла, пока Поль заводил машину, – как платье Северины оказалось на площади Вогезов.

Жюль вздохнул.

– Я ни за что не рассказал бы этого при Жане. К тому же, – он виновато понурился, – я надеялся, что вы об этом забудете.

Стелла бросила на него негодующий взгляд.

Он снова вздохнул.

– Но понимал, что вспомните. – Жюль привычно сложил пальцы домиком и некоторое время сидел, собираясь с мыслями.

Она ждала.

– Я уже говорил вам, – начал Жюль, – что Сен-Лоран считал Северину своей музой, так что можете представить, какая великолепная коллекция одежды у нее собралась. После ее смерти я хотел пожертвовать всю одежду музею. Мой секретарь…

Стелла вскинула голову. Она впервые слышала о секретаре – впрочем, Жюль всегда очень скромничал, когда дело касалось его работы.

– …считала, что Музей Виктории и Альберта идеально подошел бы, но мне казалось, что одежда должна остаться во Франции. В конце концов, мода – часть нашего культурного наследия. Я отдал все Музею моды и текстиля в Лувре, но заботиться о старой одежде, очень ценной, оказалось на удивление сложно и дорого. Сейчас мы в процессе создания фонда для сохранения коллекции, а пока одежда Северины висит в ее шкафу.

Он отвернулся и стал смотреть в окно – машина свернула на автостраду, ведущую на восток.

– С год назад я шел по площади Вогезов и вдруг увидел знакомое платье в витрине магазина. Я говорил себе, что это не может быть платье Северины, но решил зайти, просто чтобы убедиться. Маленькая мадам Готье – вы ее видели – принесла платье. Как только я взял его в руки, я сразу понял, что это платье Северины.

– Абрикосы и ваниль… – пробормотала Стелла.

– Да, на нем остался ее аромат. Я был так потрясен, что мадам Готье испугалась и сбегала за водой. А когда вернулась, сказала мне: «Вижу, вы знакомы с Севериной». Меня поразило, как она это сказала – словно платье было живым, и мы обсуждали встречу со старой подругой. А затем на ее лице появилось виноватое выражение.

– Виноватое?

– Она чувствовала, что с женщиной, продавшей платье, дело неладно, но была так рада его получить, что закрыла глаза на собственные опасения. Чуть позже, когда женщина явилась снова, с другим платьем от раннего Сен-Лорана, мадам Готье поинтересовалась, как она его приобрела. Та выпрямилась и высокомерно заявила, что это не ее дело.

– Это было еще одно платье Северины?

– Мадам Готье предупредила посетительницу, что не может принять платье, не узнав его происхождение, и тогда женщина наконец сказала, что одежда принадлежала ее покойной матери. – Жюль развел руками: – Услышав это, я, разумеется, все понял.

– А я не понимаю.

– Эжени. Невеста Жана-Мари.

– Вы уверены?

– Я описал Императрицу, и мадам Готье закивала. Она показала мне еще три платья, и я узнал все.

– Жан-Мари знает?

– Не думаете же вы, что я стал бы у него спрашивать?! – Жюль был искренне шокирован. – Жан-Мари буквально ослеплен страстью к этой женщине и, скорее всего, просто мне не поверит, а если поверит, то это разобьет ему сердце. – Он сокрушенно опустил голову. – Я все время спрашиваю себя, почему она так поступила, и ни один из ответов не годится. Нуждалась в деньгах? Определенно нет. Просто назло? Думать так невыносимо.

– Так вы позволите ей украсть всю одежду Северины?

– Нет, конечно. – Он посмотрел в окно. – Все это крайне неприятно. Вульгарно.

Как грустно, подумала Стелла, что эта женщина встала между Жюлем и его сыном. Уж не потому ли Жюль так добр к ней с первого дня их знакомства? Он тоскует по ребенку, который оценил бы его и наслаждался бы его обществом?

Неожиданно для самой себя Стелла спросила:

– Как вы думаете, спросить мне Ричарда Олни о поваре Селии?

– Не хочу указывать вам, как поступать, – ответил Жюль.

– Не увиливайте. Совет мне не помешал бы.

– Если вы настаиваете, – заговорил Жюль с явной неохотой. – Думаю, если вы не воспользуетесь этим шансом, то потом будете жалеть. У меня были не самые простые отношения с отцом, но, по крайней мере, я знаю, кем он был. И это знание помогает мне лучше понимать себя.

– А вдруг он ужасный тип? Я не уверена, что хочу знать, кто мой отец.

– Судя по тому немногому, что вы поведали о своей матери, ваш отец вряд ли может оказаться хуже.

– Это верно, – признала Стелла. Машина замедлила ход. – Мы уже приехали? Я думала, поездка будет долгой.

– Мы еще только в Лионе. Никогда не могу удержаться от искушения остановиться на здешнем рынке.

Сидящий за рулем Поль одобрительно хмыкнул.

– Эти лионцы толковее, чем вы, парижане.

Он редко высказывал свое мнение, и Стелле стало любопытно.

– Почему вы так считаете?

Он приложил большой палец к кончику носа.

– Лионцам хватило ума не сносить свой рынок. А Париж… – он пренебрежительно фыркнул, – уже не тот с тех пор, как мы потеряли Ле Аль.

Стелла поморщилась, вспомнив помпезный торговый центр, возведенный на месте знаменитого рынка.

– Возможно, вы не поймете, – попытался объяснить Жюль. – Мальчишкой я бегал в Ле Аль с нашим поваром и смотрел на свиней, на их ухмыляющиеся рыла. А потом, глядя на безликий маленький кусочек мяса на своей тарелке, понимал, что когда-то он был живым существом. Рынок заставляет людей помнить, откуда берется еда. Когда снесли Ле Аль, часть Парижа исчезла вместе с ним.

– А на лионском рынке продают туши животных?

– Свиней или коров не обещаю. Но наверняка будет птица. И, возможно, – он чуть улыбнулся, – несколько улиток.

Но первым, что бросилось им в глаза, был сыр. Горы сыра.

– Сен-Марселлен. – Жюль остановился, чтобы полюбоваться шаткой грудой глиняных горшочков, от которых шел пьянящий аромат, напомнивший Стелле грибной. – Вот настоящая лионская еда. Они едят этот сыр, как мы, остальные, пьем воду. – Он взял горшочек и протянул Стелле.

Маленький круглый диск сыра внутри оказался бледным и мягким, как сдутый бейсбольный мяч. Поставив горшок на место, Жюль взял другой; в нем сыр сверху был покрыт темной плесенью.

– Это простой сыр, – объяснил он Стелле, – но с возрастом он радикально меняется. Мы купим такой для Ричарда. – Он вернул горшок на прилавок. – Но не здесь.

Они проходили под свисающими колбасами, от которых исходил острый, пряный запах, шли мимо ящиков, забитых курами – с синими лапами, изящными светлыми перьями и царственными красными гребнями. Свернувшись на подложке из петрушки, птицы, казалось, спали. Стелла остановилась посмотреть, но Жюль продолжал идти, направляясь к маленькой седой женщине, которая, положив руки на широкие бедра, наблюдала за его приближением.

– Mais non! Jules? Ce n’est pas possible! – Она обошла прилавок, чтобы обнять его. – Qu’est-ce que vous faîtes à Lyon?[66]

– Соскучился по Сен-Марселлену. – Он расцеловал пожилую женщину в обе щеки. – Моя юная подруга еще не имела удовольствия его отведать, и, конечно, она должна начать с самого лучшего. – Он повернулся к Стелле. – Сен-Марселлен – приятный сырок… – Француженка ощетинилась, но Жюль тут же добавил: – Если, конечно, он не от мамаши Ришар.

– Je ne vous le fais pas dire[67], – это было сказано без ложной скромности.

– Раньше Сен-Марселлен был сухим, твердым – и безликим сыром. Но Рене заглянула ему в душу и поняла, что втайне он мечтает быть мягким.

– Oui. – Мамаша Ришар брала то один сыр, то другой, всматривалась в каждый, будто и впрямь видела их насквозь. – Этот! – бросила она наконец и довольно кивнула.

– C’est pour Monsieur Olney[68].

Она отшвырнула сыр.

– Dans ce cas, pas celui-là[69]. Он любит, чтобы Сен-Марселлен был молодым, в росе, а ты всегда предпочитал более выдержанный. Но… – и старушка так многозначительно посмотрела на Стеллу, что та покраснела, – может быть, ты изменился?

– Я слишком стар, чтобы меняться.

– Bon. – Она выбрала маленький терракотовый горшочек, после чего протянула руку за большим кругом и стала заворачивать его в бумагу. – Возьмешь еще этот Сен-Фелисьен. И скажи месье Олни, чтобы раскупорил свое бургундское. Чем старше, тем лучше.

– Кстати о мистере Олни. – Жюль обвел рукой рынок. – Есть тут еще что-нибудь, что могло бы доставить ему удовольствие? Что-то, чего он не найдет в Провансе?

– О, Provence… – Она произнесла это так, будто съела что-то невкусное. – Они катятся в пропасть. В последний раз, когда я видела месье Олни, он жаловался, что закрылась boucherie chevaline около его дома.

– Что такое boucherie chevaline? – шепотом спросила Стелла.

– Мясная лавка, торгующая кониной.

Люди едят лошадей? От этой мысли Стеллу передернуло.

– Frites[70] и пробовать не стоит, если жарить их не в конском жире, – продолжала мамаша Ришар. Она указала на соседний ряд: – У Мориса еще есть запас.

Какая отвратительная идея.

– Серьезно? – Стелла старалась не отставать, когда энергичная маленькая женщина припустила к мяснику.

– Ну конечно! – хором ответили старики.

– В нашем детстве, – начали оба и, рассмеявшись, замолчали, – boucheries chevalines были по всей Франции, – продолжила Рене.

– Но, знаете, ферм теперь не так много, как раньше, а значит, и лошадей меньше, – добавил Жюль. – Благодарю тебя, Рене. Ты придумала идеальный подарок.

Они ехали на юг, и воздух становился теплее, а цвета ярче. Жюль опустил окна, и салон машины наполнили ароматы лаванды и шалфея. Стелла откинулась на сиденье, удобно, как в коконе, устроившись в своем твидовом костюме. Ей казалось, что ее кости стали мягкими. Мимо проносились поля размытых зеленых и желтых тонов.

Дорога становилась все уже, все круче уходила вверх, и вскоре они поднимались по головокружительной тропе, предназначенной, казалось, скорее для коров, чем для автомобилей.

– Это и дорогой-то не назовешь, – заметил Жюль, – Ричард построил ее своими руками, таскал мешки с цементом на спине.

Зелень за окном теперь перемежалась полосами фиолетового и синего, а воздух приобрел лакричный привкус дикого фенхеля. Наконец машина со скрежетом остановилась перед странным маленьким коттеджем.

– Когда он нашел это место, здесь была старая халупа, крестьянский дом, мало пригодный для жилья. Но он понемногу привел его в порядок, – сказал Жюль.

Пока не очень, подумала Стелла. Это был скорее намек на дом, чем место, где действительно кто-то живет. Она попыталась представить, каково это – находиться здесь, в деревне, без машины, без телефона. Это было похоже на путешествие во времени. Водопровод у него хотя бы есть?

Выйдя из автомобиля, она увидела у двери коттеджа мужчину. Маленького роста, без рубашки, Ричард Олни выглядел так, словно был частью этого места, просто еще одним растением, каким-то ветром занесенным сюда и пустившим корни. В одной руке он держал бутылку, а в другой – четыре винных бокала на длинных ножках, продетых сквозь пальцы.

– Поль! – первым он поприветствовал шофера.

Что-то быстро пробормотав на французском, он протянул ему один из бокалов. Поль попытался отказаться. Не обращая внимания на протест, Олни всунул бокал ему в руку и налил вина.

А Стелла почему-то подумала о Белоснежке. Этот низкорослый человек с глубокими морщинами и слегка ироничным лицом оказался совсем не таким, как она ожидала. Она опустила взгляд и огорчилась: элегантный костюм в конце концов оказался неверным выбором.

Олни молча протянул Стелле и Жюлю бокалы, плеснул в них вина цвета увядающих роз. Затем поднял свой бокал, неожиданно торжественно.

– Рад тебя видеть, Жюль. Познакомишь?

Когда Жюль представил Стеллу, Олни вздрогнул.

Он внимательно изучил ее лицо.

– Сен-Венсан. Она имеет какое-то отношение к Селии?

– Так вы ее помните? – Стелла этого не ожидала, и голос сорвался, напомнив тихий писк.

Он посмотрел на нее с веселым удивлением.

– Разве ее забудешь! Не думаю, что таких много. Кем она вам приходится?

– Она моя мать.

– О. Сочувствую.

– Так вы слышали, что она умерла?

Это его огорчило.

– Не слышал. Это случилось недавно? Мои соболезнования.

– Не стоит.

Взгляд, который Олни бросил на Стеллу, был пронзительным – и странно утешительным. Он мягко коснулся ее бокала своим.

– Ты должна мне все о ней рассказать. Но не сейчас. Пойдем. – Он провел их внутрь, в темную деревенскую кухню с низким потолком.

В огромном очаге потрескивал огонь; над ним блестели медные горшки на железных крюках.

Это был самый удивительный дом, какой ей доводилось видеть. Он был подогнан точно по фигуре Ричарда, «сидел» на нем как влитой, будто костюм от хорошего портного. Стелла наблюдала, как хозяин, подойдя к очагу, подбросил в него несколько поленьев, как они сначала вспыхнули, а потом загорелись ровным пламенем. Ричард вновь наполнил бокалы, а Жюль начал выкладывать свертки на длинный деревянный стол.

– Graisse de cheval![71] – воскликнул Ричард с неподдельным восторгом. Подняв стоявшую у очага кривобокую корзину, он извлек из нее несколько облепленных землей картофелин и, выложив их на стол, вручил Стелле нож. – Я даже не помню, когда в последний раз ел настоящие frites. Почисть, будь добра. Мы их сразу и пожарим.

Картофелины были неказистые и увесистые, как камни.

– Что еще вы привезли? – Хозяин обнюхал большой сырный круг. – Это что такое? Что-то не пойму.

– Сен-Фелисьен от Рене Ришар. Она сказала, чтобы мы ели его со старым бургундским.

– Куда же без него? – Ричард жестом обвел помещение, где все горизонтальные поверхности были заставлены пустыми бутылками, а на столбе из бревна лепестками топорщились старые винные этикетки.

Двери – Стелла не сразу это поняла – были сколочены из винных ящиков. Сейчас она различала не только запахи горящего дерева и жареного лука, но и острый, с уксусной нотой аромат вина. Заметив, как она водит носом, Ричард показал на бочонок в углу.

– Чтобы получить хороший уксус, нужно отличное вино.

– Не думаю, однако, что вот это, – Жюль поставил на стол привезенные бутылки, – отправится в твою уксусную бочку.

Щурясь, Олни изучил этикетки.

– Ты уверен, что хочешь поделиться этим со мной?

– Сам подумай! Кто оценит это по достоинству, если не ты?

– И все же… – Он уставился на Жюля. – Учти, тот портрет Джимми, на который ты заришься, я все равно не отдам. Даже за вино сорок пятого года!

Он ткнул пальцем в сторону стены. Подняв взгляд, Стелла увидела среди беспорядочно развешанных картин три портрета, изображавших одного человека. И узнала уродливо-прекрасное лицо Джеймса Болдуина. На одном портрете он спал, на втором пил кофе, на третьем сидел в кресле, глядя вперед огромными глазами, в которых читалось неизмеримо больше, чем во взглядах обычных людей. В стиле письма было что-то неуловимо знакомое, и вдруг Стеллу как током ударило – показалось, что портреты написаны той же рукой, что и картина в квартире матери на Мэдисон-авеню. Та самая, с которой Стелла мысленно разговаривала в детстве. Не Олни ли ее писал? Она должна спросить.

– Честно говоря, – сказал Жюль, – я теперь мало на что зарюсь. В последнее время мне больше нравится раздавать, чем приобретать. Дело в возрасте, наверное. Когда я решил попросить у тебя несколько картин для выставки, то первым делом подумал о том, как приятно будет разделить с тобой эти вина. – И он отпил немного розового.

Стелла взяла свой бокал и полюбовалась тем, как играет вино. Она вдохнула его резкий пряный запах, отметив, насколько он не похож на ароматы мягких, легких розовых вин – их обычно подавали на вечеринках в издательстве, куда мисс Шрифт затаскивала ее.

– Не знала, что розовое может быть таким… – она попыталась подобрать подходящее слово, – решительным.

Олни кивнул.

– Никто в мире не делает такое розовое, как мой сосед Люсьен Пейро. Он отлично чувствует мурведр[72]. – Олни с удовольствием отхлебнул еще. – Знаешь, если бы я еще занимался живописью, то написал бы тебя здесь – как ты чистишь картошку в этом потрясающем костюмчике.

Стелла улыбнулась: значит, костюм все же не был ошибкой.

– Но увы, – Олни вздохнул, – я теперь редко берусь за кисть.

– И очень жаль. – Голос Жюля прозвучал грустно.

– Ты единственный, кто так считает. Ты же знаешь, мои картины никогда не продавались, а последние пять лет я вообще посвятил своей энциклопедии.

– Слышал-слышал, уж поверь, – усмехнулся Жюль. – Ты представить себе не можешь, как моих соотечественников бесит, что ты – un Américain – стал ведущим экспертом в области французской кулинарии. Меня это ничуть не раздражает. Но больно видеть, как ты зарываешь в землю свой талант. Ведь ты прирожденный живописец! Я хочу попросить у тебя портреты Болдуина для небольшой выставки, которую собирает мой друг для своей новой галереи. Поверь, ты там будешь в хорошей компании.

– Там видно будет. – Художник ушел от прямого ответа.

Стелле была непонятна причина – то ли он не хотел выпускать из рук картины, то ли проблема в том, что галерея новая.

В горшке над огнем булькал кипящий жир. Картошку окунали в него, тут же вытаскивали и снова бросали в жир. Ломтики становились хрустящими и золотистыми. Ричард присыпал их солью и складывал на тарелку, рядом с горкой маленьких маринованных рыбешек. Они ели все это руками. Картофель был обжигающе горячим, чуть ли не расплавленным внутри, а контраст с холодными, маслянистыми анчоусами дарил почти эротическое наслаждение.

– Существует больше двадцати сортов анчоусов, – Ричард облизал жирные пальцы, – а вчера на рынке я увидел новый. Рыбки были пухленькими, налитыми, и я заинтересовался. Попросил торговку взвесить немного, а она скривилась: Oh non, Monsieur, ce n’est pas pour vous. Ce sont des étrangers. – Заметив, что Стелла не поняла, он перевел: – О нет, это не для вас. Они же иностранцы.

– Вы прожили здесь больше двадцати лет и все равно считаетесь иностранцем?

Когда Олни захохотал, она обратила внимание, что у него немного заостренные зубы.

– Ты не так поняла. Не я иностранец, а анчоусы. Торговка решила, что эти рыбки меня недостойны, потому что приплыли неведомо откуда. Любые продукты, если они проделали путь больше десяти километров, считаются d’origine étrangère[73] – а следовательно, недостаточно хороши для местных жителей. Поэтому мне так нравится здесь жить.

– Лошадиный жир был d’origine étrangère, – заметила Стелла.

– Верно. Но путешествуют лошади, а жир-то лежит на месте.

Вина Жюля были откупорены, разлиты по графинам, ими повосхищались. Стелла с Жюлем с интересом наблюдали, как Олни сделал первый глоток Романе-Конти 1945 года и как округлились его глаза, пока он держал вино во рту. Потом он сделал второй глоток, блаженно жмурясь. Будь он котом, подумала Стелла, сейчас точно замурлыкал бы.

Она тоже пригубила вино. И поняла. Она словно пила жидкие рубины.

Но они это не обсуждали. Позднее, когда она спросила почему, Жюль пожал плечами.

– А что тут обсуждать? Это вино говорило само за себя. Мы пили время, историю, пробовали на вкус прошлое. Об этом невозможно говорить, нужно быть идиотом, чтобы даже пытаться.

Зато они готовили.

Вспоминая рассказ Болдуина о Бельвилле, Стелла ожидала пыла и напряженности, но все было иначе: непринужденно, уютно. Олни был явно рад их компании, он давал Стелле маленькие поручения, пока Жюль расхаживал по кухне, разглядывая картины.

– Приготовь это. – Олни протянул ей пучок спаржи.

– Что делать с очистками?

Он указал на миску.

– Может, сделаю завтра супчик. – Он положил на стол пару крапчатых яиц. – Тебе голландский соус приходилось готовить?

Стелле не приходилось. Ричард протянул ей ступку и пестик, показал, как медленно, по каплям добавлять растопленное сливочное масло в желтки и, понаблюдав за ее работой, удовлетворенно кивнул.

– У тебя хорошее чувство ритма, и терпения хватает, – одобрительно сказал он. – Две вещи из четырех, необходимых, чтобы стать поваром.

– А еще две какие?

– Качественные продукты. И фантазия.

Стелла вспомнила, как готовила ее мать, и подумала, что их с Олни подходы кардинально различались. Селия врывалась на кухню как воин-завоеватель, она стремилась покорить продукты, подчинить их себе. Для нее пища была оружием, и ее интересовал лишь результат. Олни, напротив, священнодействовал вдумчиво и неторопливо, наслаждаясь процессом. И Патрика, и Болдуина готовка радовала, но для Олни она была чем-то гораздо бо́льшим. Он не просто любил готовить, а полностью отдавался этому делу. Должно быть, подумала Стелла, он и картины писал так же, и ей стало понятно: он просто сменил кисть на кухонный нож.

Сейчас он протягивал такой нож ей.

– Пойди на улицу и срежь ветку розмарина. Большую.

– А зачем?

– Для ягненка. – Олни указал на медленно вращающийся над огнем вертел.

– Какая хорошая идея. – Она сбегала за травой, и вскоре хвойный аромат розмарина смешался с ароматом жареной баранины. Тут Стелла поняла, что очень проголодалась.

Она ожидала, что разговоры за ужином будут посвящены прежним временам, но ошиблась. Ричард скучал по Парижу и жаждал узнать, что нового в музеях и галереях.

– Все только и говорят об этом проекте с вокзалом Орсе, – говорил Жюль. В городе велись работы по преобразованию старого железнодорожного вокзала в музей. – Место прекрасное, – продолжал он, – а когда все закончится, туда перевезут картины из Же-де-Пом. Там им будет намного лучше.

– Кстати, – встрепенулась Стелла, – вы давно обещали рассказать, как работали в Же-де-Пом во время войны.

– Это было так давно… – Жюль, казалось, смутился.

– Ты был в Же-де-Пом во время войны! – Ричард посмотрел на Жюля с еще большим уважением. – Тогда ты наверняка был знаком с Розой Вайан. Удивительная женщина! – Он повернулся к Стелле. – Ты о ней слышала? Нет? Она спасала французское искусство от нацистов. Это целая история.

– Расскажите, – попросила Стелла, горя желанием узнать об этом эпизоде жизни Жюля.

Он упоминал, что работал с замечательным куратором по имени Роза, но всякий раз, когда речь заходила о войне, становился странно сдержанным. Стелла вспомнила, как сильно он смутился, когда Джордж назвал его героем.

– Спроси Жюля. Он наверняка хорошо ее знал.

Жюль вздохнул и пожал плечами, затем сдался.

– Она была дочерью кузнеца из французской деревни. – Стелла живо представила себе миниатюрную женщину в очках. – В те времена женщины с образованием были редкостью, а образованных женщин из рабочего класса не было вовсе, но Роза сумела получить стипендию в École normale[74] и продолжала получать все более впечатляющие дипломы и степени. К тридцати двум годам она получила дипломы по истории искусств и в Школе Лувра, и в Парижском университете. Но, несмотря на это, – вздохнул Жюль, – ни один музей не хотел брать на работу женщину, так что в итоге она работала учительницей в старших классах. Однако расставаться с миром искусства не хотела и потому стала волонтером в Же-де-Пом.

Войдя во Францию, рассказывал он, нацисты начали целенаправленно разграблять ее сокровища. Же-де-Пом они сделали чем-то вроде своей базы и за годы войны переправили в музей более двадцати тысяч украденных произведений искусства. Забрать добычу должен был сам Геринг, приехавший в Париж. Но немцы до того помешались на секретности, что уволили всех, кто работал в музее.

– Вот только, – продолжал Жюль, – вскоре они поняли, что у них проблема: нужен был хоть кто-то, знавший музей. И тут подвернулась маленькая серая мышка Роза – пустое место, простушка, волонтер. Вот так ее и поставили во главе. В этом есть, – улыбнулся он, – определенная ирония судьбы. Наконец-то Роза получила должность, достойную ее таланта и образования.

В то время знание немецкого было необходимым условием, без которого не присваивали ученую степень по истории искусств. Но нацистская элита ни во что не ставила французов, а тем более женщин. Им даже в голову не приходило, что Роза может понимать, о чем они говорят. Она была для них невидимкой – нацисты свободно обсуждали при ней, куда отправится то или иное произведение искусства. Четыре года Роза вела секретные записи о каждой картине и скульптуре.

– Это было чрезвычайно опасно, – завершил Жюль.

– Но, – Стелла была озадачена, – если немцы уволили всех, кроме Розы, как же там оказались вы?

– Я там не работал, – признался он.

– Понятно. – Стелла не смогла скрыть разочарование. – Значит, то, что вы говорили о себе и Розе, неправда?

– Все правда.

– Не понимаю!

Ричард следил за разговором, как за игрой в настольный теннис, переводя взгляд с одного собеседника на другого.

– То, что делала Роза, было очень опасно. Сопротивление беспокоилось за нее, и они тайно связались со мной, чтобы посоветоваться. Вместе мы придумали, как мне проникнуть в музей, – пояснил Жюль.

– А как?

– Кто-то должен был там убираться. Обычно нацисты использовали для черной работы заключенных, но в данном деликатном случае не хотели рисковать. Но сами чистить сортиры точно не собирались! Я околачивался неподалеку, притворяясь полупьяным простофилей, пока полковника не осенило, что я – идеальное решение их проблемы.

Ричард уставился на него:

– Ты – чистил – сортиры?

Жюль бросил на него испепеляющий взгляд.

– Да, это не высадка десанта в День Д, но свою лепту я внес.

– Вы наверняка были огромной поддержкой и утешением для Розы, – горячо сказала Стелла. – Теперь я понимаю, почему она интересовалась Олимпией. Они родственные души.

Стелла спрашивала себя: а ей самой хватило бы смелости сделать то, что совершила Роза?

Ричард хотел было что-то сказать, но передумал. Указал пальцем на большую деревянную салатницу.

– Передай мне.

Он наполнил ее салатом, руколой, цикорием и кресс-салатом, залил зелень прованской заправкой и перемешивал, пока воздух не наполнился острым бодрящим ароматом. После мяса с жирком горчинка и кислый привкус как нельзя более кстати.

Ричард передал тарелки по кругу и прочистил горло.

– Что ж, – начал он, – могу ли я теперь спросить о твоей матери? За кого она в итоге вышла замуж?

– Ни за кого.

– А кто же тогда твой отец?

– Понятия не имею. Она даже не назвала мне его имени.

Он бросил на нее пронзительный взгляд.

– Сколько тебе лет?

Услышав ответ, Олни сказал:

– Тогда, вероятно, ты хочешь узнать о вечере, когда я впервые встретил Селию.

Быстро же он соображает!

Ричард, не торопясь, отхлебнул вина, а Стелла гадала, насколько его рассказ о том вечере будет расходиться с рассказом Болдуина.

– Когда я только приехал в Париж, на Монпарнасе был небольшой ресторанчик под названием «У Тито». Никто не обращал внимания на эту забегаловку – пока не появился Джанго. Казалось бы, никому не могли понравиться его дикие, немыслимые блюда, но этот парень мог смешать анчоусы с шоколадом – и вы попросили бы добавки. Я бегал туда, как только удавалось наскрести хоть немного денег. Это не укладывалось в голове, но меня тянуло туда как магнитом.

Интересно, подумала она. Об этом Болдуин не упомянул, он и словом не обмолвился, что шеф уже был известен в Париже. И тот вечер описывал так, словно приготовление еды было фоном для соблазнения, а не главным событием.

– Я, конечно, был не одинок, все его обожали. Дело было не только в готовке – он вообще был великолепен. Джанго выходил из крошечной кухни и расхаживал по зальчику, наслаждаясь вниманием. У него были любимчики, но я определенно не входил в их число. Как бы часто я ни приходил, он меня упорно не замечал. И вот как-то вечером в Бельвилле… Моя квартира была забита разными людьми, знакомыми и незнакомыми. Я стоял у плиты, поднял голову и увидел его. У меня аж мурашки побежали по рукам и спине. Как он тут оказался? Потом я увидел, что он не один: у него на руке повисла Великая Селия, вцепилась в него, как будто он был ее собственностью.

Но это неважно. Главное, он меня увидел – он наконец-то заметил меня! – и подошел. Взял нож и стал резать лук, то и дело натыкаясь на меня. Мне до сих пор иногда снится та ночь. Никогда не испытывал ничего подобного – играла тихая музыка, вечер шел своим чередом, а мы готовили в четыре руки, все больше входя во вкус. Помню, он взял рыбу – отличный кусок трески – и накромсал ее на ломтики – совсем тоненькие, как бумага. Тогда еще никто не ел сырую рыбу, но каким-то образом я понял, что он задумал, порезал лайм и стал мелко рубить зелень. И вот так всю ночь: мы на кухне буквально танцевали, двигались в унисон, выставляли тарелки с едой и не обращали внимания на остальных.

Я погрузился в какой-то транс и потерял способность думать. Мы оба жили настоящим. И тут Селия начала скандалить. Это было нечто: она топала, швыряла тарелки на пол и обзывала Джанго такими словами, которых я от женщин никогда не слышал. А он просто расхохотался, откинув голову. Это ее так разозлило, что она стала орать еще громче. Ну а потом развернулась и вылетела на улицу, под дождь. И все.

– Вы больше никогда его не видели? – Странно, но Стелла почувствовала облегчение. Ее отец – если, конечно, этот Джанго действительно был ее отцом – исчез в тумане времени. Теперь она имела полное право забыть о нем.

– Молния не бьет дважды в одно место, да я и не хотел – боялся, что будет больно. Но запомнить ту ночь мне хотелось, поэтому в следующие несколько недель я писал его портрет.

Неужели тот самый? Сердце билось с такой силой, что это почти причиняло боль.

– Портрет и сейчас у вас? – спросила Стелла.

Он покачал головой.

– Понятия не имею, что с ним.

– Вы написали Джанго на кухне, у плиты?

– Хотел, но у меня не получилось. На кухне он был ураганом, и я не смог уловить эту энергию. Тогда я вспомнил про рынок, Марше д’Алигр, и это показалось мне правильным решением. Там были его джунгли, и он через них пробирался.

– Кажется, вашу картину купила Селия, – сказала Стелла. – Она висела на стене нашей гостиной. И я с ней разговаривала.

Ричард улыбнулся.

– Это меня радует. Этот портрет помог мне избавиться от навязчивых мыслей о Джанго. Кстати, я слышал, что они помирились. Точно не знаю, но он любил надрыв и страсти, а Селия была по этой части мастерицей. В чем-то они были похожи: он молодой и легкомысленный, а она никогда не казалась человеком, на которого можно положиться.

– Она никогда не казалась вам… – повторила Стелла. – Вы хотите сказать, что потом еще виделись с ней?

Олни пожал плечами.

– Время от времени она приезжала в Париж. У нас были общие друзья. Но Селия так и не простила мне ту ночь. А если бы и простила, мы не стали бы друзьями, не могли. Я ведь не такой, как она.

Стелла снова не поняла.

– Что вы имеете в виду?

Глядя вдаль, он подбирал нужные слова.

– Она же не просто так завела любовника, который не говорил на ее языке. На то была причина. Она была альфа-самкой. Предпочитала слабых женщин, а мужчин – тихих или богатых. А лучше и то и другое.

Стелла подумала о приспешницах. И вспомнила Мортимера.

– Но по времени все сходится. Он мог быть твоим отцом. В конце концов, картину-то она купила. Хоть что-то она тебе о нем рассказывала?

– Она всегда говорила только одно – что встретила моего отца в баре.

– «У Тито» – бар, не больше. Так что это возможно.

Чувство облегчения испарилось, сменившись внезапным желанием узнать больше.

– А вы можете еще что-то рассказать о Джанго? Как его фамилия?

– Если я когда-то ее и знал, то сейчас точно не вспомню.

– Должны же вы хоть что-то знать! – Стеллу охватило отчаяние.

– Ходили слухи – давно, несколько лет назад, – что Джанго работает у того молодого шефа в казино в Энгиен-ле-Бен. Это похоже на правду. Блюда молодого Пассара напомнили мне то, что готовил Джанго. Они вполне могли сработаться.

– Ален Пассар? – впервые подал голос Жюль. – Я слышал о нем. Говорят, у него интересное заведение.

– Так и есть. – Олни дернул носом, словно вспомнив давние ароматы. – Я был как-то раз в ресторане Пассара; первым делом нам подали ломтики сырого гребешка с икрой сверху. Это напомнило мне шок, который я испытал много лет назад, когда Джанго кормил нас сырой рыбой. А потом был изумительный Saint-Pierre[75]. Пассар снял с него кожу, обернул рыбину сотнями лавровых листьев, а потом снова покрыл кожей и готовил на пару, пока она не впитала все ароматы приправы. Этот человек любит травы и как только их не использует! Способы у него самые невероятные. Это тоже напомнило мне о Джанго. Еще там была зобная железа, жирненькая такая, ее готовили на шомполе с розмарином до тех пор, пока мясо не превратилось в облако с нежным ароматом. А салат состоял из крохотных травок – и все разные. Просто и чудесно.

Стелла мысленно пробовала все, что он описывал.

– А десерт? – спросил Жюль. – Тоже что-то интересное?

У Олни заблестели глаза.

– Это был помидор!

– Помидор?

– Да. Фаршированный à la vanille[76].

– Где находится Энгиен-ле-Бен? – поинтересовалась Стелла.

– Недалеко от Парижа. В Аржантейе.

– На твоем месте я бы… – Олни неловко похлопал Стеллу по руке, этот жест явно смутил его самого. – Джанго был бродягой, скитальцем. Его могло занести куда угодно, в любой уголок мира. И это, в конце концов, всего лишь слух.

И снова оно, это чувство облегчения. Она прекрасно обходится без отца. И не нужно ей с ним знакомиться. Но следом зазвучал другой голосок, утверждавший, что она трусиха, выбирающая легкий путь. А Викторина сдалась бы? Или Роза? То, что они сделали, требовало гораздо большей смелости.

– Но, – услышала Стелла собственный голос, – он, возможно, мой отец. Разве не стоит хотя бы попытаться?

Олни посмотрел на нее очень серьезно.

– Джанго был любовником твоей матери, но, разумеется, не единственным. И даже если он твой отец… – Некоторое время Олни молчал, и никто не решался нарушить тишину. Наконец, он продолжил: – Я скажу тебе так. Джанго был талантлив. И красив. Он был самым умопомрачительным парнем из всех, кого я встречал. Но он не из тех, кто подолгу задерживается на одном месте. Выследить такого может быть сложнее, чем ты думаешь. Не хочу, чтобы ты обольщалась.

Стелла обернулась к Жюлю – что он скажет. Но он лишь еле заметно покачал головой. Решать предстояло ей самой.

Олни снова похлопал ее по руке. Потом вдруг вскочил и скрылся в подвале. Вернулся, держа в руках пыльную бутылку коньяка, плеснул в стаканы янтарной жидкости и поднял свой.

– К чертям прошлое. – Выпив залпом, Ричард бросил стакан через левое плечо. Тот упал на пол и разбился с утешительным звоном.

Стелла проснулась, вспоминая очередное пьяное прощание и долгую поездку по ночным улицам. Все ее вечера с Жюлем оканчивались именно так. Оглядевшись, она узнала старомодные обои – ее привезли в замок Везле.

Сев в кровати, она поглядела в окно. Солнце стояло довольно высоко. Что сейчас – утро или уже день? Стелла добралась до ванной комнаты, отметив, что чемодан Северины распакован. Костюм, который она надевала, уже висел на мягких плечиках, вычищенный и выглаженный. Отглажены были и ее джинсы, лежащие на стуле. Сколько же она проспала? Стелла наполнила раковину и опустила лицо в ледяную воду.

Дом больше не казался пугающим, и она легко нашла дорогу через тесные комнаты, набитые антиквариатом. Столовая была еще прекраснее, чем ей помнилось, а птица Бранкузи приветствовала ее, как старый друг.

За столом сидел Жюль и чистил апельсин, на седых волосах играло солнце. Он молча налил кофе и молока в небольшую синюю чашку и протянул ей.

– Энгиен-ле-Бен? – спросил он. – Съездим?

Уткнувшись в чашку, Стелла вспомнила все, рассказанное Ричардом.

– Не знаю. Что вы посоветуете?

Жюль протянул ей дольку апельсина, и она положила ее в рот, наслаждаясь сладкой и сочной свежестью.

– На вашем месте я бы, пожалуй, поостерегся открывать этот ящик Пандоры.

Стелла кивнула.

– Я думаю так же.

– Кстати о ящиках Пандоры… – Он помялся. – У вас нет желания взглянуть… Вдруг вам понравится что-то в шкафу Северины?

– Мне не нужно больше одежды! – Это позвучало резче, чем Стелла хотела.

– Конечно-конечно. Просто мне нужно проверить, не пропало ли еще что-нибудь, и, честно говоря, – брошенный на нее взгляд был почти умоляющим, – идти туда в одиночку мне не хотелось бы.

Такую малость, подумала Стелла, она просто обязана для него сделать.

Она шла за Жюлем по длинным коридорам, вверх по лестницам, через анфилады, пока не закружилась голова. Наконец, он открыл какую-то дверь и провел Стеллу в просторную комнату без окон, обшитую панелями светлого дерева. Он нажал кнопку, и скрытые лампы мягко осветили помещение. Две стены были заставлены ящиками и зеркалами, а третья увешана фотографиями и рисунками. Жюль нажал еще одну кнопку, и стена бесшумно отодвинулась.

Там были, наверное, сотни платьев, но в этом водовороте ярких красок Стеллу привлекло лишь одно. Она провела рукой по нежному шелку цвета шампанского. Жюль смотрел, как она гладит ткань.

– Это платье было на Северине в вечер нашего знакомства с Эжени. Она обошла с десяток винтажных магазинов, пока нашла его.

– Почему именно это? – Платье было почти невесомым.

– Мадам Вионне – любимый кутюрье Жана-Мари. Северина приобрела его, чтобы сделать сыну приятное.

– Жан-Мари разбирается в моде?

– О да. Я уже упоминал, что они были очень близки с Севериной, и с самого раннего детства он был с ней на всех показах.

– Очевидно, он унаследовал вкус матери. Платье великолепно.

Жюль ласково погладил легкую ткань.

– В нарядах от Вионне ему нравилась простота. Он очень горевал из-за того, что не имел возможности с ней познакомиться: ведь она закрыла свой салон в самом начале войны. Жан-Мари рассказывал, что она называла себя «врагом моды» и не желала идти ни у кого на поводу. Сына приводило в восторг то, каким заботливым работодателем была Мадлен Вионне: в распоряжении ее сотрудников были терапевт и дантист, она предоставляла им отпуска по уходу за детьми и даже детский сад. Но больше всего Жана-Мари восхищали ее слова: когда женщина улыбается, ее платье должно улыбаться вместе с ней. Я всегда считал, что это довольно поэтично.

Стелла еще раз коснулась платья – бережно, как если бы оно было надето на жене Жюля.

– Жан-Мари сопровождал Северину, когда она искала это платье. Они славно проводили время! – Он помрачнел. – Я счастлив, что у них была эта возможность, потому что сразу после она заболела. А потом, очень быстро, умерла.

Жюль протянул Стелле платье.

– Возьмите, – потребовал он. – Прошу вас. Северина была бы рада.

– Но что я буду с ним делать?

Ответом была загадочная улыбка.

– Всякое бывает. Жизнь так щедра на сюрпризы. А вы будете во всеоружии! – Он махнул в сторону остальной одежды. – Может, вам еще что-то придется по душе. Северине вы понравились бы, и я уверен, ей доставило бы удовольствие знать, что вы носите ее вещи.

Чувство такое, подумала Стелла, словно он приглашает ее в их семью. Отказаться было невозможно. Пока он перебирал платья, она взяла простой черный жакет. Взглянув на него, Жюль нырнул вглубь гардеробной и появился с шелковой блузкой нежного розового цвета, который напомнил Стелле внутренность морской раковины.

– Северина всегда надевала ее с этим жакетом. Говорила, что ткань напоминает перламутр и согревает кожу.

Стелла дотронулась до светлой блестящей ткани, которая под ее пальцами пошла рябью.

– Что-то еще пропало? – спросила она. – Императрица совершила новый набег?

– Да. – Он улыбнулся с легкой грустью. – Причем, руководствуясь инстинктом, выбрала единственное платье, которое Северина считала ошибкой. Это платье от Сен-Лорана, его периода болеро – юбка из тафты оттенка фуксии и черный верх с корсетом на шнуровке. Мне оно напоминало наряд танцовщицы канкана из «Фоли-Бержер»; Северина была с этим согласна. Говорила, что это совсем не ее, но Сен-Лоран настоял. Она согласилась, только чтобы сделать ему приятное, и так ни разу и не надела это платье.

Я бы тоже такое не надела, подумала Стелла, бросив прощальный взгляд на чудесную одежду. На мгновение она представила, каково это – быть маленькой девочкой и играть в этом шкафу, зная, что когда-нибудь, когда ты вырастешь, все это станет твоим.

– Признаюсь, мне даже немного жаль Императрицу, – призналась она Жюлю на обратном пути в Париж. – Все это ужасно грустно, прямо отчаяние берет.

– Вы бы не чувствовали жалости, если бы знали ее. Чем больше я размышляю об этом, тем больше убеждаюсь, что она делает все это мне назло. Так она посылает мне сообщение – хочет, чтобы я знал, что она замышляет. Это подло! Она хочет рассорить нас с Жаном-Мари, вычеркнуть меня из его жизни, и считает, что нашла удачный способ. – Внезапная улыбка скользнула по его лицу. – Только что пришло в голову: надо сделать что-то столь же возмутительное, чтобы разозлить ее.

– Кажется, вы бесите ее уже тем, что живете.

– Да. Но представьте, как она выйдет из себя, если я отягчу это преступление.

– А каким образом?

Улыбка Жюля превратилась в озорную усмешку.

– Я же могу снова жениться.

– Что?! – Потрясенная Стелла уставилась на него. – Вы шутите!

– Шучу? Да это лучшая идея, которая пришла мне в голову за все эти годы! – Жюль был до смешного доволен собой. – Вы же слышали, что говорил Жан-Мари в то утро, когда вы встретились. Сам он не додумался бы до такой нелепости, но Эжени явно боится, что я женюсь на молодой женщине, которая родит мне детей. Французские законы требуют, чтобы родители оставляли детям наследство в равных долях, так что, появись у меня ребенок, наследство Жана-Мари значительно уменьшилось бы. Я почти уверен, что только поэтому она тянет со свадьбой: хочет быть уверенной, что Жан-Мари унаследует все до копейки.

– Но вы же никогда от него не отречетесь!

– Не смог бы, даже если бы хотел, – французские законы это запрещают. Но Эжени судит по себе. Я не верю, что она способна любить; поэтому она и не может понять, как сильно я люблю сына. Ей невдомек, что я готов почти на все, лишь бы он был счастлив.

Стелла на мгновение потеряла дар речи. Жюль явно говорил серьезно. Неужели он действительно женится, лишь бы позлить Императрицу?

Увидев, как вытянулось ее лицо, он рассмеялся.

– Не волнуйтесь, дорогая, я определенно не имел в виду вас. Вы мне слишком симпатичны, чтобы предлагать такое! Вы заслуживаете гораздо большего. – Он задержал на ней взгляд, словно задумал что-то, но потом покачал головой, решив не делиться своими мыслями. Затем он достал из портфеля диктофон. – Вы не будете против, если я немного поработаю? Утром я уезжаю в Лондон, и нужно многое сделать до отъезда.

– Londres, monsieur Jules?[77] – В голосе Поля звучала легкая паника. – Вы мне ничего не говорили.

– Я только что это решил, – ответил Жюль. – У меня возникла одна идея.

Он начал надиктовывать инструкции. Стелла слушала, завороженная тем, как он описывал произведения, которые собирался приобрести для коллекций разных клиентов. Она вспомнила, что при первой встрече приняла его за одинокого старика. Как же она ошибалась! Неудивительно, что Императрица волнуется – он все еще полон жизни.

Под звуки его голоса Стелла задремала и спала до тех пор, пока Жюль не выключил диктофон. Выглянув в окно, она увидела, что они уже на окраине Парижа.

– Как спалось? – спросил он.

– Хорошо. Без снов.

– Могу я задать вопрос? Вам нравится быть перекати-полем?

– Да, – вырвалось у нее, но тут же вспомнились чистые простыни, горячая вода и тишина последних двух дней. – Мне нравится ощущение сопричастности, и у меня никогда раньше не было настоящих друзей. Но… – Стелла замолчала. Она хочет получить все сразу!

– Но? – настаивал Жюль.

– Беспорядок. Мне не хватает уединения, личного пространства. И я почти забыла, как приятно чувствовать себя чистой.

Он расхохотался.

– У меня есть предложение. – Увидев ее лицо, он быстро добавил: – Извините, я выбрал неудачное слово. У меня есть маленькая квартира на улице Кристин. Я купил ее много лет назад, чтобы хранить картины, но буду рад предложить ее вам.

Стелла нахмурилась, просто не могла сдержаться. У него есть тайная квартира?

Неверно истолковав ее реакцию, Жюль сказал:

– Не воображайте ничего такого: она маленькая и совсем простенькая. Две комнатушки, плита. Даже телефона нет. Но у вас будет уединение. Ванная. И – это в десяти минутах от книжного магазина. Вы могли бы быть перекати-полем с собственной постелью. И, – добавил он с ноткой лукавства, – со шкафом, чтобы развесить новую одежду.

Стелла колебалась. Конечно, она уже знала, что может ему доверять. Надеялась, что может. Но переезд в его квартиру… Конечно, со стороны Жюля это было лишь очередным проявлением щедрости и великодушия… но она все же занервничала. Разве люди покупают квартиры для того, чтобы хранить картины?

– Давайте я вам ее покажу, – предложил он. – А потом вы примете решение.

Жюль сказал правду. Поднявшись на пять пролетов по крутой лестнице, они оказались в очень маленькой квартирке. Из обстановки – только узкая кровать, несколько стульев, шаткий стол. Но стены были завешаны картинами, по комнатам танцевал свет, а на подоконнике, приветственно щебеча, сидела птичка. Стелла была очарована.

Поль проводил ее вниз, к консьержке, суровой коренастой женщине, встретившей ее подозрительно.

– Une autre? – грозно вопросила мадам Греко. – Эта, по крайней мере, хоть говорит по-французски?

– Très peu, – ответил Поль, и женщина неодобрительно хмыкнула.

Стелла слышала, что она сказала. Une autre. Еще одна. Жюль, несомненно, обожал жену, но ведь он был мужчиной, богатым и утонченным. Что она знает об их жизни? Кто были эти autres, другие, сколько их было? Когда Жюль протянул ключ, Стелла заколебалась.

– Сколько времени вас не будет?

– Точно не знаю. Неделю, может, две.

Она вздохнула с облегчением. Можно пожить здесь до его приезда.

– Ты вернулась! – Люси обняла Стеллу за талию, как только та вошла в «Шекспир и компания». – Тебя та-а-ак долго не было! Наверняка уже пора ехать к мадам Бонне.

Стелла рассмеялась.

– Меня не было всего два дня, а мадам Бонне сказала, что ждет нас через две недели.

Взъерошив Люси волосы, она вдохнула знакомый запах магазина. Вернуться сюда было приятно.

– Мне тоже показалось, что прошло больше времени. – Джордж оторвал взгляд от книг, рассыпанных на полу у его ног, и посмотрел так мрачно, как будто причиной беспорядка была именно Стелла. – Я уже с ног сбился, ищу ту книгу Сарояна и никак не найду.

– Она была в Синей комнате, когда я уходила.

– Так чего ты ждешь? Иди принеси ее!

Вернувшись с книгой, Стелла попыталась мысленно описать обуревавшие ее чувства, проанализировать каждую эмоцию, как если бы имела дело со вкусами. Она до сих пор была раздражена тем, как Джордж хитростью отправил ее к Ричарду, но это недовольство притупляли другие чувства. Предвкушение, определила она, смешанное с досадой, щепоткой вины и огромной долей уверенности. Она спрашивала себя, нормальные ли это чувства и их ли испытывает большинство людей, возвращаясь домой.

– Ну? – Нетерпеливо подскочив к ней, Джордж выхватил книгу у нее из рук. – Как прошла поездка?

– Я ужинала у Труагро. Побывала на рынке в Лионе. Проехала на машине через Прованс и готовила с Ричардом Олни. И, конечно, я провела время с Жюлем, что всегда приятно и поучительно. – Стелла искренне веселилась, видя его нетерпение.

– Не увиливай от ответа! – рявкнул он. – Кого это все волнует? Что Ричард рассказал о шефе Селии?

– Его зовут Джанго.

Джордж довольно хохотнул.

– Кто бы сомневался, что Селия найдет себе Джанго!

– И после той ночи в Бельвиле Ричард больше его не видел.

– Но наверняка что-то слышал?

– Ричард сказал только, что в Энгиен-ле-Бен работает молодой шеф по имени Ален Пассар и ходят слухи, будто этот Джанго работает с ним. Сказал, что, если Джанго жив и если он во Франции, это может быть правдой.

– Ты уже была там?

– Я не уверена, что хочу. – Стелла бросила эти слова, как перчатку, и ждала его реакции.

Уитмен ее не разочаровал.

– Поверить не могу! – вскричал он.

– Есть лишь небольшая вероятность, что Джанго там. А даже если это так (что очень сомнительно) и даже если он мой отец (что еще сомнительнее), что, если он не захочет со мной общаться? Я до сих пор прекрасно обходилась без отца, зачем искать неприятности на свою голову?

– Ты меня разочаровываешь. – Он смотрел на нее хмурясь. – Я не думал, что ты окажешься такой трусихой. – Джордж отыскал глазами Люси, и Стелла поняла, почему это для него так важно. Уитмен беспокоился о ее отце – кем бы тот ни был. Впервые она осознала, что Селия обокрала их двоих.

– А что думает Жюль? – Джордж не отрывал взгляда от Люси.

– Вы же знаете Жюля. Он думает, что решение должна принимать я.

Уитмен хмыкнул.

– И он все равно уехал в Лондон.

Уитмен пожал плечами.

– Он вернется.

Стелла вернулась к жизни в магазине так естественно, как будто никуда не уезжала. Возможно, Уитмен замечал, что она там больше не ночует, но никогда об этом не упоминал, продолжая относиться к ней как к члену племени перекати-поле, чье время безраздельно принадлежит ему. Дэниел, занявший альков на время ее отъезда, был счастлив, что ему не придется освобождать место.

– Ты же не против? – спросил он. – Патрик сунул туда нос, и я испугался, что он захватит нишу. Я-то собирался освободить место, как только ты вернешься. От него, – он злобно покосился на ирландского поэта, поглощенного разговором с Рейчел, – ты бы точно такого не дождалась.

Рейчел была настолько очарована Патриком, что мечтательно плавала по магазину, как в тумане.

– Слава богу, ты вернулась, – только и сказала она. – Сдам, наконец, тебе ребенка с рук на руки.

Люси, конечно, знала, что Стелла больше не ночует в магазине, но с удивительным для семилетнего ребенка тактом ни с кем не делилась этой информацией.

– А ты сводишь меня в свою квартиру? – только и спросила она.

– Да, – сказала Стелла. – Хочу познакомить тебя с кошкой.

В ночь ее приезда в окно забралась гладкая серая кошка и мгновенно заявила права и на Стеллу, и на квартиру. Опасаясь привязываться к ней – она ведь никогда даже не думала о домашнем животном, – Стелла отказалась давать кошке имя. Животное, казалось, не возражало. Каждое утро, когда луч солнца доползал до центра кровати, кошка с наслаждением потягивалась в лужице света и мурлыкала так громко, что, казалось, стены вибрировали. Стелла обнаружила, что готова часы напролет лежать, свернувшись калачиком, с кошкой под боком. Считая дни до поездки к мадам Бонне, она продолжала вести жизнь перекати-поля: спала, когда придется, глотала книги и ела, если хотела есть. В книжном магазине обслуживала покупателей, рекомендовала книги, бегала по поручениям, копировала и редактировала статьи для журнала, который Джордж – периодически об этом забывая – собирался издавать. Ей также приходилось следить за тем, чтобы Люси была вовремя и нормально накормлена.

Стелла почти забыла о жизни, которую вела когда-то, и теперь спокойно принимала каждый день таким, как он складывался, без четкого плана. Она завела дружбу с жившим по соседству мясником и так часто появлялась в пекарне «Пуалан», что все тамошние vendeuses[78] знали ее по имени. Даже чопорная консьержка многоквартирного дома мадам Греко через неделю смягчилась и стала чирикать Bonjour каждый раз, когда Стелла проходила мимо ее двери. Вспоминая Нью-Йорк – мрачную унылую квартиру, где она не появлялась уже пять месяцев, обшарпанную бакалею на углу, пропахший инсектицидом супермаркет, – она поняла, что не скучает и уже не воспринимает все это как свой дом.

Прожив в квартире Жюля десять дней, она проснулась тихим, жарким утром – в такие дни воздух бывает настолько тяжелым, что буквально давит на кожу. Внизу в коридоре мадам Греко выпускала струю сигаретного дыма, которая неподвижно висела в воздухе. «Il fait affreusement chaud aujourd’hui». Ну и жара сегодня.

Выйдя из темного переулка в удушающую жару, Стелла охнула. Солнце палило нещадно. Воздух казался до того густым, что было трудно дышать. Подходя к рю-де-Гранд-Огюстен, она наблюдала, как ее отражение в витрине на углу становится все больше. Витрина принадлежала салону красоты. Стелла почувствовала, как волосы прилипли к шее, мокрые от пота. Она вспомнила, как Рейчел предлагала постричься покороче, и, не давая себе времени передумать, свернула в салон.

– Je voudrais couper[79], – осторожно сказала она по-французски.

И почикала в воздухе пальцами.

Парикмахерша, мускулистая, с блестящими черными волосами и большим красным ртом, со скучающим видом, чисто по-парижски, пожала плечами. Протянув руку с короткими пальцами, она взяла Стеллу за подбородок, повернула ее голову в одну сторону, потом в другую. И быстро кивнула.

– Очень коротко. – Это было решение, а не вопрос. – Как у Джин Сиберг[80].

Она протянула Стелле пластиковую накидку, усадила ее перед раковиной и стала поливать ей голову чуть теплой водой. Потом, взяв ножницы, начала стричь короткими решительными движениями. Волосы слетали на пол, и, когда у ног Стеллы образовалась небольшая копна, она запаниковала. От ужаса даже закрыла глаза. Что она натворила? Затылок казался голым и беззащитным.

Еще вода. Какая-то жидкость с легким ароматом зеленого инжира. Горячий воздух. Испуганная, огорченная до слез, Стелла так и сидела с крепко зажмуренными глазами. Наконец, экзекуция закончилась.

– Ouvrez vos yeux, Madame[81], – весело произнесла парикмахерша. – Courage! – Она сунула Стелле в руку зеркало. – Magnifique, – заявила она голосом, не терпящим возражений.

С короткими, как у мальчика, волосами глаза Стеллы казались еще больше, а подбородок заострился. Куда девалась ее заурядная, незапоминающаяся физиономия – встретишь и не узнаешь в толпе? Лицо стало другим – открытое, очаровательное и необычное. В голове мелькнула дикая идея, что, если поставить зеркало на столик, можно вернуть себя прежнюю. Но было слишком поздно; она провела рукой по макушке, испытывая головокружительное чувство легкости.

По дороге Стелле казалось, что на нее все смотрят. Чувствуя себя ужасно уязвимой, она спешила в книжный магазин. Нерешительно толкнув дверь, она наткнулась на Джорджа, стоявшего у самого входа.

– Что ты с собой сделала? – подняв глаза, рявкнул он, так что взгляды всех, кто был в магазине, обратились к Стелле. Она почувствовала себя как в кошмарном сне: голая на публике. – Ты превратила себя в мальчика!

Дэниел присвистнул.

– Ух ты! – У него засияли глаза. – Ты превратилась в другого человека.

– А что я говорила? – Рейчел была довольна собой. Она взглянула на Уитмена, который, как всем было известно, укорачивал себе волосы, поджигая их спичками. – Хоть у кого-то здесь хватило здравого смысла обратиться к профессионалу.

– Мой метод, – возразил Уитмен, – чрезвычайно эффективен. Не говоря уже о том, что он бесплатный.

Люси, дергая себя за густые светлые кудряшки, подскочила к Джоржду и умоляюще уставилась на него.

– Можно мне тоже подстричься? – заныла она. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

– Не сегодня, – отрезал ее отец.

– Ты всегда говоришь «нельзя», – надулась девочка.

– Я не сказал «нельзя». Мы обсудим это, когда твоя мать вернется из Англии. Она уже скоро возвращается. – И, не давая ей возразить, Уитмен сменил тему: – Не пора ли вам навестить ту женщину в Коломбе?

– Нет, рано, – сказала Стелла, – нужно подождать еще два дня.

Наконец эти два долгих дня прошли. С утра Люси поджидала Стеллу у магазина.

– Я прямо спать не могла, – она беспокойно переступала с ноги на ногу, – сегодня мы найдем картины Викторины. Я это точно знаю.

По пути к метро Стелла попыталась умерить пыл девочки.

– Все это было очень давно, и ее мама – глухая старушка – вряд ли вспомнит что-то о людях, которые жили в доме до нее. – Стелла понимала, что убеждает не только Люси, но и себя. Если сейчас все зайдет в тупик, они окажутся в той же точке, с которой начинали. И что тогда?

Но серьезно, велика ли вероятность того, что пожилая женщина вспомнит что-то о прежних жильцах? Прошло больше пятидесяти лет! К тому времени,\ как они добрались до Коломба, Стелла убедила себя, что они впустую тратят время.

Но Люси, полная оптимизма, нетерпеливо постучала в дверь мадам Бонне. И снова к ним вылетела маленькая собачка, а следом вышла ее взволнованная хозяйка.

– Извините за мой английский. – Мадам Бонне пригласила их на кухню, усадила за маленький белый столик и налила свежего лимонада из запотевшего стеклянного кувшина. – Я, – у нее и в самом деле был очень сильный акцент, – попробую рассказать вам, что помнит maman.

Так она что-то помнит! У Стеллы екнуло сердце.

– Вы можете говорить по-французски, – предложила Люси, – я переведу.

Мадам Бонне вздохнула с облегчением.

– Maman была еще совсем ребенком, когда они приехали сюда, в Коломб, но она помнит слухи, которые ходили тогда.

Она неопределенно помахала рукой в воздухе.

– А картины… – сказала Стелла. – Спроси, видела ли ее мать картины.

Мадам Бонне покачала головой.

– Мне жаль.

Ее родители купили дом после того, как умерла компаньонка Викторины. Поскольку у нее не было ни детей, ни родственников, соседи просто приходили и забирали, кто что хотел.

– Что запомнилось maman, – продолжала мадам Бонне, – так это огромный костер, на котором сжигали все, что осталось. Она помнит, как кто-то бросил в огонь скрипку, а ей было ужасно жаль, она хотела выхватить ее, пока не поздно, и забрать себе. И еще она помнит, что костер вспыхнул и пламя поднялось очень высоко, когда в него бросили картины.

– О нет! – Стелла побледнела. – Они сожгли картины?

Мадам Бонне равнодушно пожала плечами.

– Да кому они нужны.

Увидев, насколько Стелла потрясена, она коснулась ее руки, определенно желая помочь.

– Знаете, maman напомнила мне про старого месье Пуату. – Она кивнула в сторону здания, стоявшего через три дома. – Ему, наверное, сто лет в обед, и всю жизнь он прожил здесь. Может, он что-то помнит. Почему бы вам его не расспросить?

Удрученные, они медленно плелись по улице. День, который казался таким многообещающим, померк. Как можно было сжечь картины Викторины?

– Может, все-таки спросим? – умоляюще прошептала Люси.

– Давай спросим, – сказала Стелла. – Раз уж мы здесь.

Месье Пуату шел к двери долго. Они слышали его медленные шаги, потом дверь протестующе заскрипела, и показался маленький хрупкий человек с редкими седыми волосиками на почти лысой голове.

– Oui? – В высоком писклявом голосе сквозило недоверие. Он не пригласил их войти.

Люси самым умильным голоском спросила, не помнит ли он женщин, которые когда-то жили в доме мадам Бонне. Нет, покачал головой старик, никого он не помнит. У Стеллы упало сердце. Но тут у него вырвался странный звук, и он засмеялся, так широко открыв рот, что стало видно – он почти беззубый.

– Mais je me souviens du grand feu…

Люси перевела:

– Он помнит большой костер.

Подняв дрожащую руку, старик показал на дом по другую сторону жилища мадам Бонне. Люси переводила его слова.

– Моя подруга Мадлен, которая жила вон там, все повторяла, что хочет взять себе картину. А я ее подначивал – пойди да возьми, и представляете, она это сделала! Такая храбрая была девчонка. Выхватила ее из костра как раз в тот момент, когда полотно собиралось загореться.

– Спроси, вдруг она до сих пор там живет! – Стелла была так взволнована, что выкрикнула эти слова.

Мужчина покачал сверкающей лысой головой.

– Умерла она. Давно умерла. – И он принялся рассказывать долгую и унылую эпопею.

Насколько Стелле удалось понять, история касалась дома. Он много лет пустовал, но теперь там поселился какой-то молодой американец, у которого явно было больше денег, чем здравого смысла.

– Рабочие! – восклицал старик. – И опять рабочие. Это продолжается днем и ночью! Облака пыли, а шум такой, что собственных мыслей не слышишь. Меня он не послушает. Но вы, – он ткнул пальцем в Стеллу, – американка. Уж договоритесь как-нибудь с соотечественником!

– Он просит, – перевела Люси, – сказать тому парню, чтобы был повнимательнее к соседям.

– А нам, – сказала Стелла, когда они направились к дому молодого американца, – нужно спросить, не нашел ли он картины. Раз Мадлен вытащила одну из огня, она вполне может оказаться в доме.

Люси радостно подпрыгнула.

– Конечно! – воскликнула она. – Я уверена, что мы прямо сейчас найдем картину Викторины!

Когда они снова поравнялись с домом Бонне, девочка указала на окно. Занавески колыхались.

– Смотри. Она за нами подглядывает.

Стелла чувствовала на себе взгляд мадам Бонне. Старушка явно следила за тем, как они шли к двери американца.

Им открыл молодой человек, темноволосый, в клетчатых брюках и рубашке поло. За его спиной в доме было темно, и он щурился от яркого солнца.

– Простите, что мы вас побеспокоили, – Стелла радовалась, что на этот раз ей не придется полагаться на перевод Люси, – но сосед посоветовал обратиться к вам…

Парень вздохнул.

– Старик Пуату? Что ему еще понадобилось? Вечно он жалуется, старый брюзга. – Он протянул Стелле руку. – Том Уайт. Заходите. Расскажете, что за ужасное преступление я совершил на этот раз.

Он провел их внутрь, и Стелла растерянно огляделась. Пол был покрыт опилками, а со стен свисали лохмотья старых обоев. С деревянной каминной полки почти содрали краску. Мебели не было, посередине комнаты лежала циркулярная пила. Стелла обошла гостиную, заглянула в другие комнаты, но все они были примерно в одинаковом состоянии. Дом был голым, совершенно голым. Если здесь когда-то и были картины, то сейчас их тут явно не было.

– Дом уже был пустым, когда вы его купили? – спросила Стелла.

– Какое там… – Том всплеснул руками. – Тут все было завалено хламом. Жуткое барахло и старье, прямо гробница какая-то. И в воздухе стоял кошмарный старушечий запах, понимаете, о чем я? Мне аж плохо стало, так что первым делом я позвонил в «Гудвилл» – или как он тут у них называется – и попросил все забрать.

– Все? – Стелла была придавлена горем. Все кончено. Рухнула последняя надежда.

– Да. Но вы так и не сказали, зачем старикан вас прислал.

Стелла едва слышала его. Она чувствовала себя опустошенной. Что теперь? Они нашли Викторину, но уперлись в тупик. Как быть дальше? Сдаться? Может, это знак, что ей пора возвращаться домой? А есть ли вообще у нее дом?

– Я спросил, – Том Уайт посмотрел на нее странно, как будто подозревал, что у посетительницы не все дома, – чего от меня хотел старик?

– Просит, чтобы вы поменьше шумели.

Том рассмеялся.

– Тогда ему повезло. Две недели назад я поднялся на чердак, и что же я там обнаружил? Еще одну гору хлама! Ребята из благотворительной организации туда даже не заглянули. Я хотел снова их вызвать, но сегодня из Калифорнии приезжает моя девушка, а она обожает всякое старье. Пока она будет здесь, мы покопаемся в этой рухляди. Так что можете передать старику Пуату, что несколько дней у меня будет очень тихо.

– А какого рода хлам? – в душе Стеллы забрезжила слабая надежда.

– Ну, сами знаете. Сундуки, набитые бельем. Старые поломанные игрушки. Немного столового серебра. Но это лотерея, на самом деле. В первый день, когда я туда забрался, я нашел несколько картин, а вчера откопал невероятное зеркало.

У Стеллы забилось сердце.

– Картины? Вы нашли картины? Какие?

– Да в общем тоже всякое старье. Пейзажи. Виды Парижа. Пара портретов. Старушка, похоже, была коллекционером, но особым вкусом, по-моему, не отличалась. Я отнес все это добро на блошиный рынок в Порт-де-Ванв.

Пытаясь сдержать волнение, Стелла спросила с равнодушным видом:

– И кому вы их продали?

Том Уайт пожал плечами.

– Я просто прогулялся по рынку и наткнулся на прилавок, где были выставлены старые картины. Продавец сказал, что ни одна из моих не имеет ценности, но, возможно, у него получится пристроить хоть что-то.

Он смущенно улыбнулся.

– Слушайте, не хочу показаться грубым, но вот-вот приедет моя девушка, и я хочу успеть немного прибраться. Можете передать этому старому зануде, что некоторое время он будет наслаждаться тишиной и покоем.

– Значит, теперь вы с Люси будете бродить по Порт-де-Ванв, – ворчливо заключил Джордж, когда они вернулись в книжный. – Рынок работает только по выходным, так что идти нужно завтра. Могу я дать совет?

Стелла была удивлена. Это было так не похоже на него – спрашивать, а не просто выдавать рекомендации. Она кивнула.

– Картины могли уже уйти, время играет против тебя. Позвони Жюлю. В Париже никто лучше него не знает рынок произведений искусства. Он может подсказать дилеров, которые специализируются на старой живописи. И если твои картины проданы, он сможет разузнать, где они.

– Но мы ведь даже не знаем, Викторина ли их автор. Их кто угодно мог написать!

– Почему ты так упираешься и не хочешь обратиться к Жюлю? – Уитмен уставился на нее, подняв кустистые брови.

– Я даже не уверена, что он в Париже. – Она и сама слышала напряжение в своем голосе. – Мы не виделись почти две недели, и он собирался в Лондон.

– Просто позвони ему, – упрямо повторил Уитмен. – Ты у него в долгу! В конце концов, это была его идея, так что нужно как минимум рассказать, что ты нарыла. – Он бросил на нее проницательный взгляд. – А почему ты так упираешься?

Стелла знала почему: ей совершенно не хотелось покидать улицу Кристин, но она твердо решила съехать оттуда, как только вернется хозяин. У нее не выходили из головы слова мадам Греко. «Еще одна» – о чем это? И все же Уитмен прав: она должна сообщить Жюлю то, что они выяснили. Стелла подошла к телефону и с облегчением услышала высокий, довольно резкий голос, явно не принадлежавший Жюлю. Может, это секретарь?

– Месье Делатур отсутствует, но я непременно передам ему ваше сообщение.

Мужской голос звучал отстраненно, вежливо, официально.

– Пожалуйста, скажите ему, что я, возможно, нашла картину Викторины Мёран.

– Я сообщу ему.

– Он в Париже?

– К сожалению, я не могу вам этого сказать.

Когда Стелла пересказала разговор Уитмену, тот возмущенно фыркнул.

– Но если он в Париже, то явится сегодня же к вечеру. Сегодня пятница, так что завтра он захочет первым делом отправиться на рынок.

Как оказалось, Уитмен недооценил друга: тому потребовалось всего сорок три минуты, чтобы добраться до магазина. Стелла в Детской комнате читала с Люси и так увлеклась, что не сразу заметила присутствие Жюля. Взглянув на его удлиненное лицо, шелковистые серебряные волосы и выразительный рот, она снова поразилась, как сильно он похож на рисунки Модильяни. Она успела забыть, какой он красивый.

– Мне нравится ваша стрижка, – были первые его слова. Потом он протянул обеим по персику. – Из моего сада. Теперь расскажите о ваших приключениях.

– Я помогала! – заявила Люси. – Я хочу сама рассказать.

Она была хорошей рассказчицей, а сварливого месье Пуату изобразила очень похоже и смешно.

– И вы пошли в дом женщины, которая вытащила картину из костра?

Люси кивнула.

– И дяденька, который там живет, сказал, что нашел несколько картин на чердаке. Только они ему не понравились, и он отнес их на блошиный рынок в Порт-де-Ванв.

– Порт-де-Ванв? Ты уверена?

Стелла и Люси переглянулись.

– Ну да. – Люси пожала плечами.

Стелла кивнула.

– Он так сказал.

– Что ж… мне жаль вас огорчать, но тогда они вряд ли принадлежат кисти Викторины.

– Я и не надеялась, что это ее картины. – Стелла попыталась скрыть разочарование.

– Возможно, конечно, – возразил Жюль, явно пытаясь не лишать ее надежды, – этот молодой человек – полный профан, который ничего не смыслит в искусстве… Когда люди предполагают, что у картин есть хоть какая-то ценность, они едут не в Ванв – это просто барахолка для хлама. Хорошие картины, которые хоть чего-то стоят, везут на большой рынок в Клиньянкур. Это крупнейший антикварный рынок в мире.

– Нет, он точно назвал Ванв, я уверена, – твердо сказала Стелла.

– Тогда я сказал бы, что наши шансы найти картины – кто бы их ни написал – довольно высоки. Мало кто из серьезных арт-дилеров имеет дело с Ванвом. Тем не менее чем раньше мы там окажемся, тем лучше. Мы с Полем заберем вас завтра в шесть.

– Я тоже поеду, – сказала Люси.

– Ну, конечно, ты едешь с нами, – серьезно ответил Жюль.

Они отправились в путь, когда утреннее небо было еще жемчужно-розовым, и в нем бледным пятном висела луна. Жюль указал на нее.

– Парижских старьевщиков – были такие прежде, копались в старье, искали вещи на продажу, – так вот, их называли pêcheurs de lune.

– Лунные рыболовы! – восхитилась Люси. – Мы – лунные рыболовы.

Это звучало так романтично, что Стеллу слегка разочаровал вид Ванва, оказавшегося не чем иным, как местом распродажи подержанного барахла. Рынок растянулся на несколько кварталов. Жюль уверенно повел их мимо столов, заваленных надколотым фарфором, обогнул мужчину, игравшего регтайм на шатком пианино. Бросив в его чашку несколько франков, Жюль направился к киоску, где продавались старые гравюры.

Продавец был явно польщен, увидев его, но, когда Жюль объяснил, что ищет, покачал головой.

– Сегодня никаких картин. Извините. Попытайте удачи там… – И он указал на другую сторону улицы, где его коллега расставлял на столе статуэтки. – На той неделе он купил несколько картин маслом. Может, у него что-то и найдется.

Стелла подалась вперед, пытаясь следить за разговором, а тем временем Люси, заметив стол с игрушками, побежала их рассматривать. Когда Стелла оглянулась, девочки не было. Где она? Стелла пробиралась сквозь толпу, громко выкрикивая ее имя. Тревожно озираясь, она споткнулась перед киоском со старинными швейными машинками и упала, ободрав ладони и коленки. Отряхнувшись, побежала дальше. Минуя прилавок с музыкальными инструментами, она задела его, так что скрипка без струн чуть не упала – Стелле чудом удалось подхватить ее у самой земли.

Люси нигде не было видно. Стелла в отчаянии металась по рынку, расталкивая прогуливающихся покупателей, и во весь голос звала ее. Пианист продолжал бренчать свой регтайм; дребезжащий звук пианино превратился в саундтрек к кошмару. Стелла чувствовала, как сердце выскакивает из груди, и в отчаянии всматривалась в толпу, пытаясь разглядеть кудрявую светлую головку. А что, если Люси выбежит на проезжую часть? Девочка, казалось, растаяла в воздухе.

Чувствуя, что ей все труднее справляться с паникой, Стелла заставила себя остановиться и сделать несколько глубоких вдохов. Люди не исчезают бесследно. Люси должна быть где-то рядом, она наверняка здесь. Стелла согнулась и уперлась расцарапанными руками в кровоточащие колени, пытаясь подавить страх. Когда она наконец подняла голову, то увидела Люси, сидящую на корточках на тротуаре, буквально в нескольких метрах от нее. Облегчение было таким внезапным и ошеломляющим, что Стелла чуть не потеряла сознание.

– Ты что, не слышала? – У нее задрожал голос. – Я тебя искала. Я так переволновалась.

Люси не отвечала. Она смотрела прямо перед собой, на картину, прислоненную к ломберному столу. Девочка ткнула в ее сторону пальцем, потом коснулась полотна.

– Это она. – И Люси отодвинулась, чтобы дать Стелле посмотреть.

Неужели? Стелла не могла заставить себя посмотреть в ту сторону, куда указывала Люси; от этого так многое зависело! Вместо этого она уставилась на женщину, толкавшую перед собой коляску с ребенком. Мальчик расплакался, и мать дала ему соску.

– Regardе, – мать указала на картину, – la belle dame[82].

Ребенок перестал плакать, женщина двинулась дальше.

– Это Викторина, – настойчиво повторила Люси, – правда же?

Стелла провожала глазами женщину с коляской, пока ее не поглотила толпа, и только потом решилась взглянуть на картину.

Это была не она.

– Она совсем не похожа на Олимпию, – сказала Стелла.

Она подходила все ближе, пока не приблизилась вплотную к элегантной даме в желтом шелковом платье. Эта женщина была зрелой и очень уверенной в себе, с кремово-белыми плечами, длинной шеей, высокомерно-презрительным лицом. Могла ли такая знать трудные времена? Нет, это определенно не Викторина. Потрясение было сильным.

– У нее рыжие волосы, – не сдавалась Люси.

– Да, рыжие. Но это богатая женщина. Разве по ее виду можно заключить, что она жила в самых бедных кварталах Парижа?

Стелла вспомнила, как Гюисманс описал улицу Мэтр-Альбер и простыни сифилитичек.

– Но ее лицо! – настаивала Люси. – Лицо ведь то же самое.

Стелла всмотрелась в картину, сосредоточившись на холодном, оценивающем взгляде модели. И вдруг увидела сходство. Неужели это возможно?

Теперь обе смотрели на картину, ища Олимпию, то есть Викторину. Люди спешили мимо, занятые своими делами. Над ними летали обрывки разговоров. Глядя на морщинки на лице и шее женщины, Стелла подсчитала: автопортрет Викторины был принят на Салоне в 1876 году, так что ей было уже сильно за тридцать. Когда Мане писал «Олимпию», Викторина была еще подростком. За двадцать лет человек может сильно измениться. Стелла сосредоточилась на глазах. И решила, что они могут принадлежать Викторине.

– Смотри! – Люси указала на верхний левый угол холста.

– Что? – спросила Стелла.

– Смотри же! – не отставала Люси.

Стелла прищурилась. Там была подпись, очень бледная, едва различимая. «В. Мёран».

У Стеллы перехватило дыхание. Невероятно, невозможно поверить, что они смогли найти картину так быстро.

– Ça vous plaît? Вам нравится? – Заметив их интерес, подошел владелец киоска. Он окинул их быстрым взглядом, оценивая покупательную способность. Потом наклонился к Люси.

К киоску начали подходить люди, чтобы, стоя на почтительном расстоянии, понаблюдать за сценой.

– Она так похожа на фотографии моей прабабушки. – Люси одарила продавца подкупающей улыбкой.

– Ну, тогда, – воскликнул он, явно играя на публику, – вам обязательно нужно ее взять. Я предложу хорошую цену.

К тому моменту, как их нашел Жюль, сделка уже была заключена.

– Правда ведь, она точь-в-точь как прабабушка? – И Люси подмигнула Жюлю.

– Точно, как моя дорогая мамочка! – серьезно ответил он. А затем, повернувшись к владельцу, спросил, не было ли в этой партии других картин.

Почувствовав, что назревает удачная сделка, мужчина повел Жюля и Люси. А Стелла, не желая ни на миг расставаться с Викториной, уселась на тротуар рядом с картиной.

Она не могла оторвать глаз от лица Викторины. Позируя для Олимпии, Викторина – обнаженная девочка-подросток – смотрела вызывающе, бросая вызов тем, кто ее осуждал. Но эта Викторина была взрослой женщиной, которая давно переросла те проблемы и переживания. Теперь для нее имело значение только ее мнение. Она придумала себя, создала себя и знала себе цену.

Стелла поймала себя на том, что улыбается. Ах, если бы мужчины, которые нападали на «Олимпию», увидели и поняли этот портрет, они бы сразу сожгли его. «Смотрите на меня, – говорила миру Викторина, – я – личность».

Вернулись Жюль и Люси, грустно качая головами.

– Там ничего, – сообщил Жюль. – Викторина была талантливой художницей, а остальные картины – мусор. Но вы нашли то, что по-настоящему важно, так что не будем жаловаться.

Он всмотрелся в лицо Стеллы.

– Как вы себя чувствуете?

– Я счастлива, – призналась Стелла. – Я ужасно боялась, что ее автопортрет станет для меня разочарованием. А это – я даже надеяться не могла на такое. Викторина одержала победу! Она достигла своей цели, состоялась как художник и как человек. Я хочу это отпраздновать.

Жюль непостижимым образом сразу понял ее.

– Вы хотите отправиться в Энгиен-ле-Бен.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Теперь я готова. Готова ко всему.

Вернувшись на улицу Кристин, Стелла с Жюлем понесли картину наверх. Открывая дверь, Стелла похолодела, вспомнив, в какой спешке собиралась утром. В квартире был страшный беспорядок, но Жюль даже не посмотрел по сторонам. Только мягко заметил:

– Кажется, это место пришлось вам по душе.

Явиллась кошка и обнюхала его ноги с явным одобрением, после чего вскочила на незастеленную кровать. Стелла пыталась представить, что думает Жюль о стопках книг, посуде в раковине, куске сыра на подоконнике. Но он лишь сказал:

– Вы единственный человек, для кого эта квартира стала домом.

– Мне здесь нравится. И, признаюсь честно, – она чуть сконфуженно улыбнулась, – мне даже подумать страшно о том, что придется отсюда съехать.

Он в недоумении уставился на нее.

– Зачем вам отсюда съезжать?

– Ну как же, а les autres[83]?

– Les autres?

– В день, когда вы привезли меня сюда, мадам Греко сказала Полю «une autre?» И я, естественно, предположила… – Стелла залилась краской.

Жюль был поражен. Он молча смотрел на нее, а потом у него затряслись плечи.

– О, дорогая моя. Я польщен. Но вы просто мало знаете о сердечных делах во Франции. Во-первых, я слишком стар. А во-вторых, это вряд ли подходящее место. – Он обвел глазами помещение, и Стелла вдруг увидела жилье его глазами: обшарпанный убогий уголок, подобие склада. – Я предлагаю вам эти тесные комнатушки, в которых нет решительно ничего привлекательного…

– Ничего привлекательного?! – от возмущения у Стеллы зазвенел голос.

– Я не хотел вас обидеть! Но тот тип женщин, о которых вы подумали, – les autres, как вы выразились, – не соблазнился бы чем-то настолько скромным.

– Но если речь не о ваших любовницах, тогда кто же эти «другие», о которых упоминала мадам Греко?

Жюль выглядел смущенным.

– Наверное, можно сказать, что они мои перекати-поле. Несколько раз я сдавал эту квартиру молодым художникам. Но здесь уже давно никто не появлялся, так что, пожалуйста, живите сколько хотите.

Стелла почувствовала облегчение. Но тут же снова забеспокоилась.

– Вряд ли Жан-Мари это одобрил бы. Или Императрица. Кстати говоря, как она?

– Становится все более агрессивной.

– Агрессивной?

– В последний приезд она прибрала к рукам четыре костюма от Шанель, и оставила в шкафу пустое место. Определенно для того, чтобы я это заметил.

– И что вы намерены предпринять?

– Расскажу по дороге в Энгиен-ле-Бен. Если только вы не передумали ехать.

– Нет, – Стелла посмотрела на картину Викторины, которая стояла на шатком столике, – но лучше нам отправиться сегодня вечером, пока я не растеряла остатки мужества. Когда я думаю о сражениях, которые ей пришлось вести, чтобы стать такой, как она хотела, мне становится стыдно за собственные страхи. Возможно, это мой единственный шанс встретиться с отцом, и я не хочу провести остаток жизни, сожалея о том, что струсила и не воспользовалась им. А еще – она неуверенно улыбнулась, – теперь, когда это дело сделано, мне пора возвращаться в Нью-Йорк. Деньги кончаются, да и отпуск не может длиться вечно… Наверное, сегодня я надену платье от Вионне! Оно заставит меня улыбаться и придаст смелости.

– Оно будет чудесно смотреться с вашей шикарной новой прической. Мадам Вионне была бы в восторге. – Жюль одобрительно кивнул. – И Северина тоже. Как бы я хотел, чтобы она вас увидела.

– Вы уже думали, – спросил Жюль, когда Пол вез их в Энгиен-ле-Бен, – как поступите с картиной? – Его лицо было абсолютно серьезным. – Если подтвердится, что это подлинник Мёран, и окажется, что это ее единственная сохранившаяся картина, она будет стоить довольно дорого.

Стелле не приходило в голову, что это полотно может иметь ценность. И что оно принадлежит ей. Она искала его ради Викторины, не задумываясь о том, что будет дальше.

– Картина действительно принадлежит мне? – спросила она.

– Вы заплатили за нее, не так ли? Если мы сумеем подтвердить подлинность полотна, то никаких проблем с его происхождением возникнуть не должно: последним местом, где находилась картина, был дом, где, как известно, жила художница. Так что она явно не была украдена. Вы собираетесь оставить ее себе?

– Нет, конечно, – удивилась Стелла. – Какой в этом смысл? Викторина должна стать известной, она заслуживает славы.

– О, дорогая, если это действительно Мёран – а тем более если это автопортрет, который был выставлен в Салоне 1876 года, – я не сомневаюсь, что картина вызовет большой интерес. – Помолчав немного, Жюль добавил: – Вы станете богатой. Тогда, возможно, мне придется брать с вас арендную плату. Если, конечно, вы собираетесь остаться в Париже.

А она собирается? Стелле никогда не приходило в голову, что можно остаться здесь насовсем, но сейчас она осознала, что при мысли об отъезде ей становится неуютно. Париж был первым местом, где она почувствовала себя как дома.

– Конечно, нет необходимости решать что-то прямо сейчас, – продолжил Жюль. – На то, чтобы подтвердить подлинность работы, нужно время. А пока нам стоит обсудить планы на сегодняшний вечер. Как вы узнаете, здесь ли Джанго?

– Об этом я не подумала, – призналась Стелла; она ожидала, что Жюль проявит инициативу. – Наверное, просто спрошу. Но что потом? Если он здесь и если я смогу с ним встретиться, велики ли шансы, что он вспомнит давний роман с американской туристкой? Наверное, нам лучше просто поужинать и забыть про Джанго.

– Как скажете. – Жюль не стал спорить.

Входя в ресторан, Стелла нервничала. Чтобы набраться храбрости, она провела рукой по платью и постаралась сосредоточиться на своих ощущениях. В ресторане витал запах красного винного уксуса с нотками лимона и легким намеком на ваниль. Чувствовалось благоухание роз, а над всем этим – едва ощутимый аромат сигарного дыма. Метрдотель вел их через обеденный зал, а навстречу плыл целый букет разнообразных духо́в: от одного столика поднимался колкий аромат гвоздики, рядом с другим благоухала приторная гардения.

Стелла огляделась: приглушенный свет, накрахмаленные скатерти и хрусталь – очевидно, здесь заботились о гостях. Она смотрела на официантов, которые разливали напитки, согнувшись почти вдвое, и прислушивалась к мелодичному шепоту разговоров.

Наконец они сели, и Стелла слушала, как Жюль обсуждает заказ с метрдотелем. Когда дело дошло до выбора вина, лицо метра просветлело, а наливая из первой бутылки, он склонился даже ниже, чем другие официанты в зале, отдавая дань уважения и качеству, и цене напитка.

– Ле-Кортон-Шарлемань. – Со следующей бутылкой он согнулся еще ниже. – Ля Таш, – благоговейно прошептал он и пожевал губами, будто пробуя звуки на вкус.

Стелла выпила больше, чем намеревалась. К тому времени, как появился шеф, чтобы подать салат, она чувствовала приятное опьянение. Взглянув в квадратное, серьезное лицо Алена Пассара под высоким белым колпаком, она сказала:

– Я удивлена, что именно салат заставил вас выйти из кухни.

– Овощам и зелени уделяют незаслуженно мало внимания, – шеф торжественно поклонился, – но я надеюсь это изменить.

Он поставил перед ней тарелку. Кружевные листочки купыря вились вокруг петрушки и побегов эстрагона и шалфея. Шеф повернул тарелку, чтобы продемонстрировать салат со всех сторон, и Стелле вспомнились модели на подиуме. Сверху, как драгоценные камни, были раскиданы синие, как море в тропиках, лепестки огуречника. Стелла снова посмотрела на повара.

– Этим невозможно не восхищаться. Это же так красиво!

Суровое лицо смягчилось, он даже улыбнулся. Возможно, именно поэтому слова вырвались у нее раньше, чем она успела подумать:

– Не работает ли у вас человек по имени Джанго?

Улыбка исчезла.

– Oui, mademoiselle. И он очень высокого мнения о себе. Вы знакомы?

Сердце Стеллы забилось чаще.

– Возможно, он был другом моей матери, – выдавила она. – Вы не знаете, он готовил на Монмартре?

– Кто же там не готовил? – Шеф пожал плечами. – Но почему бы вам не спросить у него самого? Я скажу, чтобы он подал десерт.

Позже, как Стелла ни старалась, она так и не смогла вспомнить, что ела в тот вечер. Жюлю все нравилось, но она почти не чувствовала вкуса еды. Все ее мысли были об одном: о человеке, который вынесет им десерт. Как же узнать, является ли этот Джанго тем самым мужчиной, на которого Селия когда-то опрокинула блюдо горячего гратена?

Когда этот человек вошел в зал, к нему повернулись все головы, и вовсе не из-за изящно оформленной вазы с фруктами, которую он нес. Он был высок и, несмотря на седеющие волосы, до сих пор красив: смуглая оливковая кожа и высокомерное лицо с решительными, резкими чертами. Но внимание привлекало то, как он двигался, – с грацией опасного хищника он крадучись шел по обеденному залу, словно в поисках добычи.

Сомнений не осталось. Это был он: тот самый человек с картины Селии.

Поставив фрукты на стол, он скрестил руки на груди с надменной, почти глумливой усмешкой. Было ясно: он недоволен тем, что его вызвали. Колпак сидел немного набекрень, что еще добавляло Джанго дерзости.

– Вы хотели меня видеть?

Жюль указал на Стеллу.

– Мадемуазель полагает, что вы были знакомы с ее матерью.

Повар едва заметно кивнул, придав лицу скучающее выражение, как будто говорившее: «Ну вот, опять». Он повернулся к Стелле, всем своим видом выражая безразличие.

– Селия Сен-Венсан.

Шеф явно был потрясен.

– Ты ее дочь?

По-английски он говорил с сильным акцентом, но этими тремя словами сумел выразить очень многое. Подтвердил, что знал Селию. Дал понять, что их связь была для него памятной. Выразил удивление от того, что Стелла – родственница его бывшей возлюбленной. Затем он прищурился, заметив что-то – что? – в лице девушки. И, наконец, в его глазах мелькнуло понимание того, что это за встреча. Он перевел взгляд на Жюля.

– Elle a quel âge, cette fille? – спросил он хриплым шепотом. – Сколько ей лет?

Сердце Стеллы забилось так сильно, что казалось, оно не умещается в груди. Неужели это возможно? Она думала, что готова, но сейчас… это слишком. Сначала она не верила, что найдет картины Викторины, и имела безрассудство согласиться на этот ужин, а теперь… Ей хотелось встать и выбежать из зала.

Словно во сне она услышала, как Жюль отвечает:

– Elle a trente-trois ans[84]. – А затем, бросив взгляд на шефа, спрашивает: – Voudriez-vous asseoir? Не хотите ли присесть?

– Тридцать три, – пробормотал повар. Стелле показалось, что время замедлилось. Джанго почти упал на стул. Взяв себя в руки, он сел ровнее и повернулся к Стелле: – Et ton père?[85]

– У меня нет отца. – Ее голос был злым, агрессивным, она словно бросала ему вызов: пусть возразит, если решится.

Но он сказал только:

– У всех есть отец.

– А у меня нет! – упрямо заявила Стелла. – Селия стерла его. До конца жизни она так и не назвала мне его имя.

– Значит, ее больше нет…

– Она умерла почти год назад.

– Жаль. – Казалось, он искренне огорчен. – Я всегда ждал, надеялся встретить ее снова. Mais le temps a passé…[86] – Он тяжело вздохнул. – Теперь уже слишком поздно.

Он опустил взгляд на свои руки – они немного дрожали, – а потом, не осознавая, что делает, взял персик из вазы и стал чистить его точными движениями. Все трое наблюдали, как кожица закручивается на столе идеальной параболой.

Жюль подал официанту знак принести бокал, показав глазами на Джанго, и они молча наблюдали, как наливают вино. Джанго сделал большой глоток, поставил бокал и начал нарезать персик на идеальные полумесяцы. Затем посмотрел на Жюля.

– Comment dit-on „zodiaque“ en anglais?[87] – спросил он.

– Я не верю в астрологию. – Ответ Стеллы был резким и холодным. – Но если вы хотите знать, когда я родилась, это было третьего декабря 1950 года. То есть я Стрелец.

Джанго сосчитал на пальцах. А затем, к ее ужасу, громко разрыдался.

В зале стало совсем тихо, все обедающие повернулись, чтобы посмотреть на этого яркого человека, по лицу которого текли слезы. Стелле хотелось провалиться сквозь пол. Сердце продолжало громко колотиться, и она спрашивала себя, как ей пришло в голову решиться на такое.

– Elle ne m’a rien dit[88], – воскликнул Джанго. – Я не знал о твоем существовании.

Он пожирал Стеллу глазами, а она чувствовала себя ужасно неуютно. Она не хотела отца. Уж точно не такого. В детстве она разговаривала с мужчиной на картине, представляя, как приятно было бы с ним познакомиться. Но никогда не задумывалась о том, кем он мог оказаться, не предполагала, что он будет сложным, эмоциональным человеком со своими потребностями и особенностями.

Жюлю, казалось, тоже было не по себе, он держался непривычно тихо. Стелле пришло в голову, что ему тоже трудно принять мысль, что этот человек может быть ее отцом. Молчание затянулось.

Нарушила его Стелла. Она больше не могла этого выносить.

– Как ваша фамилия? – спросила она.

– Ренар. Тебе нравится?

Она засмеялась, следом засмеялся Жюль, а когда к ним присоединился и Джанго, в ресторане наконец возобновился привычный гул, посетители вернулись к еде.

Жюль начал засыпать Джанго вопросами. Откуда он? Где работал? Как стал шефом?

Рассказывая историю своей жизни, Джанго не отрывал глаз от Стеллы, а его руки тянулись к ней. Она поймала себя на том, что отодвигается от стола, чтобы не дать ему до себя дотронуться. Только теперь она поняла, что готовилась к скептицизму, гневу, отрицанию, отталкиванию. Но не рассматривала другой вариант. Стелла была совершенно не готова иметь дело с отцом, которого переполняла нежность.

– Что я натворила? – причитала она в машине на обратном пути. – Это ужасная ошибка!

– Не так уж это и ужасно, – успокаивал ее Жюль. – Вы не обязаны впускать этого человека в свою жизнь. За последние несколько дней столько всего случилось. Почему бы вам не взять небольшую паузу? Выкиньте его из головы. Сосредоточьтесь на картине Викторины. Сейчас главное – подтвердить ее подлинность и узнать, сколько она стоит.

– Надеюсь, вы поможете?

Он похлопал ее по руке.

– Конечно. А пока постарайтесь не думать о Джанго. Представляю, какое это потрясение, – вдруг, откуда ни возьмись, отец.

А затем добавил тихо, почти про себя:

– Только представьте, что сейчас должен чувствовать он!

Стелла провела беспокойную ночь. Встреча с человеком, который мог оказаться ее отцом, стала для нее потрясением, но переосмыслить фигуру Селии было еще сложнее. Впервые она подумала, что Селия отправила ее в Париж не из чистого эгоизма, а раз так, это был первый добрый поступок ее матери. Вряд ли, конечно, Селия отправила ее сюда на встречу с отцом, но, возможно, она хотела помочь дочери найти себя? Или это было своеобразным способом попросить прощения? Такое допущение пугало и было неприятным. Всю ночь Стелла ворочалась и проснулась, только услышав стук в дверь.

Она моргнула, села, прислушалась. Стучали снова и снова, властно, настойчиво. Она завернулась в простыню и пошла открывать, жмуря мутные со сна глаза.

За дверью стоял Джанго. Откуда у него адрес – она не могла припомнить, чтобы давала его.

– Я взял выходной. – Бесцеремонно протиснувшись мимо нее, он вошел в квартиру. – Надень что-нибудь. Je mourrais pour un café[90].

– Нет, – начала она раздраженно. Она еще не готова. Ей нужно время!

– Ха! – пренебрежительно воскликнул Джанго. – Я всего-навсего прошу составить мне компанию за кофе. C’est un petit rien[91].

Поднял одежду, которую она вечером бросила на пол, сунул ее Стелле в руки и подтолкнул к ванной. Одеваясь, она слышала, как он бродит по комнате, щелкая пальцами, открывает шкафы и кладовки, всюду сует свой нос. Как будто он хозяин этой квартиры! Стелле захотелось иметь собаку, которая облаяла бы его. Кошке с незваными гостями было не справиться.

– Dépêche-toi! – крикнул Джанго. – Поторапливайся. Мне нужен кофе. – Он буквально вытолкал ее из квартиры, по лестнице вниз и на улицу, не дав даже причесаться.

Идя по улице, она заметила, как на него оборачиваются люди.

От него исходило столько энергии, что Стелла почувствовала изменение атмосферы, как только они вошли в бистро на площади Сен-Мишель. Официант проворно подал две чашки café au lait[92], а сама patronne[93], пышнотелая женщина с тяжелым макияжем, принесла тарелку с багетами с маслом, поставила ее на стол и провела накрашенными ногтями по его затылку.

– Mon Django, – проворковала она. – Где ты был?

– Ici et là[94].

Это было сказано с небрежностью, свидетельствовавшей о том, что Джанго привык к восхищению. Ожидал его. Она вспомнила, как шла по жизни Селия, и почувствовала разницу. Этот человек обладал теплотой, которой не было у ее матери.

Женщина постояла рядом, явно ожидая, что ее пригласят или, по крайней мере, представят. Когда Джанго не сделал ни того ни другого, она отошла, поникнув всем телом – олицетворение уныния. Джанго сделал большой глоток кофе и взглянул на Стеллу.

– В хорошем районе ты живешь. Très cher. В очень дорогом. Как тебе удалось?

Это что, обвинение?

– Это квартира Жюля.

– Но он же старик! – Лицо Джанго потемнело. – У тебя с ним сделка?

– Нет! – Стелла ощетинилась. – И вообще, мне кажется, это не ваше дело.

– Mais je suis ton père! Я же твой отец!

– С тех пор как ты стал моим отцом, не прошло и двенадцати часов, – отрезала она.

– Но теперь я твой отец навсегда. – Он попытался взять ее за руку. Стелла уклонилась, положила руки на колени. Вздохнув, Джанго закурил сигарету «Голуаз», глубоко затянулся. – C’est toi qui m’as cherché. Ты меня искала, и нашла. Теперь ты должна смириться с последствиями.

Последствиями? Кем, черт возьми, он себя возомнил?

Джанго бросил на нее понимающий взгляд.

– Селия мне очень нравилась, но я не могу представить ее в роли матери. Elle était égoïste. Она была эгоисткой. Думала в основном о себе. Когда я был моложе, не так уж от нее отличался. Но вчера вечером, когда я понял, что ты моя дочь… – Он развел руками. – Я осознал, что моя жизнь была пуста.

«Избавьте меня от этого», – подумала Стелла. Это было слишком знакомо – как будто она вернулась в квартиру на Мэдисон-авеню. Джанго был похож на Селию: так же беззастенчиво эгоцентричен. «Как удачно, – думала девушка, – только жизнь показалась пустой, как в ней сразу появилась дочь!» Он хочет, чтобы она наполнила его жизнь, придала ей смысл. Нет уж, благодарю покорно.

– Я был как – как, говоришь, ты себя называешь? – перекати-поле? Virevoltant. Перекатывался с места на место, так и не пустив корней. Прекрасная жизнь, пока ты молод, но в итоге… – он тихо вздохнул, – on se sent seul. Ощущаешь одиночество.

Стелла посмотрела в его красивое, уверенное лицо, и ее охватил гнев. Большая часть которого – поняла она – была направлена на нее саму. Чего она ожидала? Она вспомнила рассказ Ричарда о вечеринке, на которую ворвался Джанго и без единого слова покорил его. Как она могла обманывать себя, представляя, что среди мужчин, которых любила Селия, мог оказаться хоть один, с которым ей хотелось бы познакомиться?

– Мне не нужна вторая Селия, – твердо объявила она. – Сегодня я вам интересна. Но… – Она намеренно не закончила фразу.

– Но я не Селия! – вскричал он. – Tu verras! Вот увидишь!

– Спасибо, не надо, – сказала она. – Это ни к чему. – Стелла всмотрелась в его резкое, волевое лицо. – Да и вообще, мы не знаем, правда ли я ваша дочь. Я имею в виду – присмотритесь. Я не вижу никакого сходства.

– Его нет. Но ты очень похожа на мою мать.

– Серьезно?

– Я покажу тебе. J’ai une photo[95].

Он снова потянулся к ее руке. Стелла снова ее отдернула. Вспомнились слова Ричарда: он не похож на человека, который подолгу задерживается на одном месте.

Но в последующие несколько дней Джанго проявил раздражающую настойчивость. Он не принял ее отказа. Являлся каждое утро, ждал около дома на улице Кристин, а когда Стелла направилась в книжный магазин, пошел за ней по пятам. Он был несносен!

Ошарашенная Стелла наблюдала, как Джанго обрушил свои чары на Джорджа, едва переступил порог. Он провел в «Шекспире и компании» целый день, но держался на расстоянии, наблюдая, мысленно делая какие-то пометки. На следующий день он явился с коробкой любимого печенья Люси и бутылкой вина.

– C’est vraiment triste. – Он откупорил бутылку и плеснул вина в бокал Джорджа. – Очень жаль, что я не нашел ваш магазин раньше. Я бы хотел стать virevoltant.

Джордж сделал глоток и протянул бокал за добавкой.

– Никогда не поздно, – бросил он.

– Bon, – ответил Джанго. – Я буду для вас готовить!

– На кухне бардак, – нахмурился Джордж. – И в шкафах шаром покати.

– Rien?[96] – Джанго небрежным жестом отмахнулся от возражений. – Это неважно. Всегда есть хоть что-нибудь.

– Люси, – сдался Джордж, – покажи ему кухню.

Люси взяла Джанго за руку и повела наверх, а Стелла отправилась за ними, неохотно признавая, что он действительно старается. В конце концов, он и правда не Селия.

На пороге Джанго остановился, спокойно осмотрел гору грязных тарелок с засохшей едой. Потом поднял Люси, поставил ее на стол и обвязал талию девочки кухонным полотенцем.

– Ce n’est pas si dégoûtant que ça, – весело сказал он. – On aura fini de nettoyer en un rien de temps.

– Что он говорит? – шепотом спросила Стелла у Люси.

– Что это не так уж отвратительно и мы можем быстренько это убрать.

Джанго превратил уборку в игру. Люси, хихикая, бросала ему тарелки, которые он ловил то за спиной, то над головой, то между ног. Стоя в дверях, Стелла впервые позволила себе представить, насколько изменилась бы ее жизнь, если бы он жил с ними на Мэдисон-авеню. Пусть даже он появлялся бы лишь время от времени, все равно было бы намного лучше.

Укротив беспорядок на кухне, Джанго хлопнул в ладоши.

– Au travail. – Он открыл все шкафы, чтобы осмотреть пеструю коллекцию наполовину заполненных банок. – Теперь за работу.

Открыв крошечный холодильник, извлек увядший кочан салата и четыре вялые морковки. Понюхал бутылку молока, поморщился, изобразил для Люси гримасу грустного клоуна.

– Le lait a tourné[97]. – Он выложил на стол пару полужидких помидоров, а затем восторженно воскликнул: – Les citrons!

Схватил лимоны и, к восторгу Люси, прошелся по кухне, жонглируя ими с удивительной ловкостью.

– Тебе надо выступать в цирке, – холодно заметила Стелла.

– Так я и выступал! – Он позволил лимонам упасть на стол, одному за другим. – Regarde! Смотри! – Джанго схватил с подоконника яйца и подбросил их в воздух. Люси завороженно наблюдала, как он жонглирует ими, расхаживая по кухне. В следующий момент он вытащил откуда-то два старых багета, бросил один Люси и, крикнув: – En garde![98] – принялся безумно фехтовать, гоняясь за ней вокруг стола.

Стелла начинала понимать, что чувствовал Ричард той ночью в Бельвилле. Кухня явно была для Джанго естественной средой обитания: его лицо смягчилось, движения стали еще более уверенными, а голос, всегда командный, звучал еще тверже.

– Aide-moi, помоги, – попросил Джанго, когда дуэль подошла к концу. Он протянул Стелле растрепанную луковицу. – Порежь как можно тоньше.

Она покачала головой, не желая даже заходить на кухню.

– Я буду помогать, – вызвалась Люси.

Он протянул ей поникший пучок петрушки.

– Что мы готовим? – спросила она.

– Je ne sais pas, – ответил Джанго. – Не знаю.

Стелле стало любопытно, действительно ли это так. В воздухе уже витали соблазнительные ароматы. Вспоминая, как тщательно ее знакомые повара выбирали ингредиенты – улиток в «Дружке Луи», шафран Тайеба, спаржу Болдуина, – Стелла подумала, что Джанго больше похож на фокусника, создающего блюда буквально из ничего. Когда Джордж заглянул на кухню, Люси уже посыпала хрустящими гренками густой овощной суп, а Джанго замешивал тесто для лимонного пирога. Покупатели толпились внизу – те, кто собирался зайти всего на минутку, оставались, ведь в магазине так вкусно пахло.

Не желая признаваться, что доволен, Джордж попробовал пудинг и проворчал:

– Ты все яйца перевел. А я хотел имбирную коврижку для сегодняшнего чтения.

– Имбирную коврижку! – Джанго скривился. – Nous sommes en France[99]. Я приготовлю что-нибудь более подходящее.

Стелла спрашивала себя, как он с этим справится: на кухне не осталось ничего, кроме окаменевшего бисквитного кекса, горсти высушенной кураги и скисшего молока.

– Свари кофе.

Джанго стал ломать черствый кекс на куски. Потом на глазах у Стеллы превратил кислое молоко в творог, разварил курагу в джем и пропитал кекс сваренным ею кофе. Размашистым движением он выхватил из кармана плитку шоколада.

– J’ai toujours du chocolat sur moi. – Он растопил шоколад, смешав его с остатками кофе. – У меня всегда при себе шоколад. Никогда не знаешь, вдруг понадобится.

Стелла невольно увлеклась.

Люси стояла рядом и смотрела, как он укладывает слои кекса, пропитанного кофе, смазывая их джемом, творогом и шоколадом. Как только он закончил, девочка выхватила у него ложки.

– Ты приготовишь мне на день рождения такой же? – спросила она.

– Нет.

– Пожалуйста, – протянула она умоляюще.

– На твой день рождения я приготовлю что-нибудь получше.

Теперь Джанго приходил в книжный магазин ежедневно; он никогда не являлся с пустыми руками. Влетал с тяжелыми сумкамииз шпагата, подхватывал Люси и исчезал на кухне. Вскоре магазин наполнялся восхитительными ароматами. Стелла пыталась держаться в стороне, но не могла. На кухню она не заходила, но ей нравилось стоять в дверях, наблюдая, как Джанго готовит.

Он напоминал джазового музыканта, который получает кайф от импровизации, и создавал вкусы, которые обычные люди и представить себе не могли. Придумывал бесконечное множество удивительных сочетаний: прозрачные маленькие кубики со вкусом только что собранных помидоров, еще теплых от солнца, или сырные шарики, которые таяли во рту, оставляя чудесное послевкусие. Как-то раз он растопил шоколад, смешал с чили и обмазал этим соусом кусочки апельсинового льда – люди смаковали и просили добавки.

Стелла не встречала таких, как Джанго. Она видела, что на кухне, во время готовки все качества, которые были бы недостатками для родителя или партнера, превращаются в достоинства. Совершенно не боясь неудач, он был готов пробовать что угодно. Это и было источником его вдохновения и изобретательности. Он был уверен в себе, находился в гармонии с собой, а если что-то не получалось, просто двигался дальше.

Но в отношении Стеллы все было иначе – шли недели, а он оставался в ее жизни, не думая исчезать.

– Надо отдать ему должное, – заметил Жюль, – этот человек столь же упорен, сколь и талантлив.

Он теперь тоже заглядывал в магазин чуть ли не каждый день, просто чтобы посмотреть, какое еще странное и чудесное блюдо сочинит Джанго.

– Он действительно старается, – говорил он почти восхищенно, и Стелла невольно задумывалась, не сравнивает ли Жюль Джанго с собой в роли отца Жана-Мари – и не приходит ли к выводу, что ему до него далеко.

Тем временем эксперты Жюля единодушно подтвердили, что найденный портрет – тот самый, который Викторина Мёран выставила в Салоне 1876 года, и тесный мир искусства пришел в волнение.

– Вы уже решили, что станете делать, продав картину? – спросил у Стеллы Жюль.

Мысль о возвращении в Нью-Йорк казалась Стелле все более тоскливой и удручающей. Она вспоминала свою жизнь там: маленькая неприглядная квартира, однообразная работа, унылая еда и долгие часы в одиночестве. Шесть месяцев в Париже разбудили все ее чувства; теперь ей нужно было гораздо больше.

А кроме того, был еще Джанго. Стелла не сомневалась, что, вернись она в Нью-Йорк, он понесется за ней следом. Это было невыносимо. Джанго не имел понятия о границах, а стойкое сопротивление Стеллы, казалось, его только раззадоривало. К раздражению девушки, он втерся в доверие к мадам Греко, которая приглашала его покурить «Голуаз», а потом впускала в квартиру, когда Стеллы не было дома. Вернувшись, она обнаруживала новые предметы обстановки: антикварную лампу, которую он нашел на блошином рынке, мягкое кресло (его тут же заняла кошка), пару изящных подсвечников. Однажды он прикрепил над плитой мятую черно-белую фотографию: маленький мальчик на коленях у матери. Фотография была разорвана и склеена, но было нетрудно понять, что мальчик – это сам Джанго. Стелла всматривалась в лицо женщины, ища сходство. Было трудно отрицать, что мать Джанго – ее бабушка – действительно похожа на нее. Было странно думать, что она обрела не только отца, но и целую семью.

– А где твой отец? – однажды спросила она у Джанго.

– Погиб незадолго до того, как была сделана эта фотография. Accident de voiture. Автомобильная авария. Maman вышла замуж за его брата; в те дни c’était ce qui se faisait. Тогда так делали. О своих было принято заботиться.

– И дядя стал тебе отцом?

Он помотал головой:

– Non. Он был неплохим человеком, но нам не о чем было говорить. Я ушел из дома, как только смог.

Он тоже в детстве был одинок, подумала Стелла, понимая, что постепенно проникается к отцу симпатией.

– Ты сбежал с цирком?

– Я ведь уже говорил. Мне тогда было тринадцать. Я бродил с ними несколько лет. А потом мы приехали в Биарриц, и я решил остаться. Устроился чистить картошку в ресторане.

– Почему в Биаррице?

Он пожал плечами.

– Cherchez la femme. Ищите женщину… Когда наш роман закончился, я отправился на побережье в Нормандию, et après, Paris. Потом в Париж.

Следующим ходом Джанго стал захват крошечной кухни Стеллы. Он заполнил ее кастрюлями, сковородками и столовыми приборами. В квартире появились растения: мята, кервель, петрушка.

– И вот еще что, – заявил он однажды, – безымянная кошка… c’est trop triste. Слишком грустно. Я дал кошке имя: elle s’appelle Brel.

– Брель?

– Жак – мой любимый певец.

– Начинаю понимать, почему Селия тебя скрывала.

– Elle n’aimait pas Jacques Brel? Или ей не нравились животные?

– Она терпеть не могла животных, называла их грязными тварями. Но я не это имела в виду. Больше всего на свете Селия хотела, чтобы ею восхищались. Ей требовалось обожание. Жизнь она считала соревнованием, и просто не вынесла бы, если бы ее ребенок больше любил своего отца. Понимая, насколько ты неотразим, она просто добилась, чтобы ты исчез.

Лицо Джанго засияло. Он стиснул Стеллу в объятиях.

– Tu m’aimes!

От него пахло шалфеем и лимонами, топленым маслом и его собственным ароматом, жарким и пряным. Стелла высвободилась из его рук.

– Ничего подобного. Я не говорила, что люблю тебя.

Гнетущую летнюю жару сменила прозрачная осень, а Джанго и не думал исчезать. Теперь он не прокрадывался в квартиру в отсутствие Стеллы, а являлся каждое утро, приносил свежие фрукты, выпечку и горячий кофе и оставался, чтобы позавтракать с дочерью. Сначала этот маленький ритуал злил и раздражал ее, но потом понравился. Жюль тоже стал заглядывать к ним. Стелле эти совместные завтраки казались очень уютными – а еще они давали ей чувство защищенности, словно в настоящей семье, о которой она мечтала в детстве. Она всегда ценила режим, но впервые позволила кому-то другому составлять ее распорядок дня.

– Интерес к вашей картине растет, – заявил Жюль однажды утром в середине октября, – пора сделать следующий шаг. Как вы смотрите на то, чтобы устроить небольшую вечеринку, выставить портрет и пригласить самых перспективных покупателей взглянуть на него?

– Здесь? – Стелла обвела рукой крошечную комнатку.

– Я подумал, – мягко сказал он, – что мы могли бы сделать это у меня дома.

– Un dîner! – вскочил Джанго. – Parfait![100] Я, разумеется, буду готовить.

Жюль явно был доволен и не казался удивленным.

– В таком случае, – ответил он, – ты, наверное, должен взглянуть на мою кухню. Хочешь, съездим сейчас? Поль внизу.

Джанго схватил Стеллу за руку.

– Ты тоже едешь.

Похоже, они сговорились заранее.

По дороге они почти не разговаривали; все трое смотрели в окно, наблюдая, как дома становятся больше, а сады зеленее. Наконец бесшумно распахнулись кованые ворота с затейливым узором, Поль свернул на подъездную дорожку, и они въехали в заросший сад с такой пышной растительностью, что было трудно поверить, что они все еще в Париже. Сквозь густую листву вдалеке был едва различим дом, мерцающий, как гигантский светлячок. Жюль посмотрел в удивленное лицо Стеллы.

– Вы что же, решили, что я обитаю в том мавзолее своих родителей?

– Почему бы мне так не решить? – возмутилась она. – Ведь Везле…

– О, Везле… – Жюль отмахнулся. – Я там не живу.

– А живете здесь? С каких пор?

– Почти всю жизнь. После того как мы обручились, я повез Северину знакомиться с родителями, и надо было видеть, какой несчастной она выглядела у этого жуткого дома. Дворецкий еще не успел открыть дверь, как она сказала: «Я просто умру, если мне придется жить здесь». Поэтому мне, конечно, пришлось подыскать другой дом.

– Причем совершенно заурядный, – иронично хмыкнул Джанго.

Длинный и низкий, дом был полностью сделан из стекла и дерева, так что казался почти прозрачным. Его сдержанная элегантность была скорее японской, чем французской. Он словно парил над землей, как какое-то хрупкое грациозное существо, готовое в любой момент взмыть в небо.

– Северина вошла в ворота, – рассказывал Жюль, – встала на том самом месте, где ты сейчас стоишь, и сказала: «Он такой чудесно дикий. Давай назовем его Le Sauvage», “Дикарь”. Потом мы вошли внутрь и не выходили несколько дней.

Джанго удивленно улыбнулся.

– Вы переехали до того, как поженились? – поинтересовалась Стелла. – А ваши родители знали?

– Нет, конечно! Они были бы в шоке. Впрочем, когда я показал им дом, они тоже были шокированы. Пришли в ужас.

– Et ton fils? – спросил Джанго. – Как твой сын относился к «Ле Соваж»?

Стелла пожалела, что не догадалась задать этот вопрос.

– Жан-Мари любил его так же сильно, как и мы. В детстве он целыми днями бегал по саду, воображая, что находится в Африке или дебрях Амазонки; нам было трудно заманить его на ужин. Он всегда приводил сюда друзей. До того как сын открыл для себя литературу, он хотел стать архитектором, чтобы строить «такие же счастливые дома». Так он говорил. Но потом… – Жюль на мгновение замолчал, прерывисто вздохнул. – После смерти Северины приходить сюда стало для него слишком трудно. Это ведь ее дом, для меня она по-прежнему здесь, и мне это дает огромное утешение. Но Жан-Мари ощущает только ее отсутствие. Это печально, но, конечно, я его понимаю.

Во время прогулок по Парижу Стелла не видела ничего, что хотя бы отдаленно напоминало «Ле Соваж».

Дом буквально сливался с ландшафтом, он, казалось, едва касался земли, почти исчезал. Внутри был тот же эффект; когда они вошли, стены словно растаяли. Удивительный архитектурный трюк, создававший иллюзию, что они не входят в здание, а лишь осваивают новое пространство. Очарованная, Стелла застыла на пороге, пытаясь представить, каково это – жить здесь.

– C’est vachement beau, – пробормотал Джанго, скользя по светлому деревянному полу. – Чертовски красиво.

– А когда, – продолжал Жюль, – Жан-Мари привел сюда Императрицу…

– Дом ей совсем не понравился!

– О, все было гораздо хуже. Этот дом – вызов и угроза всему, что она ценит. В свой первый приезд она вошла и сказала: «Mon dieu, боже мой, как же здесь пусто».

И правда, мебели было немного, но каждая вещь была просто изумительной. Стелла побродила по просторным, залитым светом комнатам, касаясь ладонями стульев ручной работы и думая, насколько все это отличается от замка, загроможденного вековой рухлядью. Жюль считает «Ле Соваж» домом Северины, подумала она, но он также прекрасно отражает его личность.

– Императрица твердо верит в собственность и старину, – произнес Жюль. – В ее мире любая безвкусица с годами обретает достоинство.

– Но, кажется, ваш возраст не заставил ее больше вас уважать, – заметила Стелла.

– Меня она сбросила со счетов. В ее представлении, единственный достойный поступок, который я мог бы совершить, – это поскорее умереть. А уж когда я умру… – Он обвел взглядом комнату, и Стелла ясно представила, почти увидела, как в комнату врывается массивное ядро-таран, как оно наносит удар, круша изящную мебель.

– Ну нет, – убежденно сказала она. – Этого Жан-Мари никогда бы не допустил! Вы же знаете, что не допустил бы!

– Спасибо, моя дорогая. – Жюль улыбнулся ей. – Конечно, он бы этого не допустил.

– Où est la cuisine? – спросил Джанго. – Где кухня?

Жюль показал, и Джанго направился в указанном направлении. У двери он остановился, на мгновение лишившись дара речи. Одна стена была полностью из стекла, другая покрыта гигантскими литографиями банок супа Кэмпбелл[101], поражающих яркостью красок. Длинная мраморная стойка делила пространство пополам, в центре стояли горшки с тянущимися к свету травами. Джанго благоговейно прошелся по кухне, любуясь полками, плитой фирмы «Ля Корню», двумя большими каменными раковинами. Увидев огромную дровяную печь, он нежно погладил ее, словно перед ним было животное, пришедшее из сада в поисках угощения.

– Я приготовлю вам потрясающую еду! – объявил он. И тут же на его лице появилось необычное выражение. – При одном условии.

– Деньги не имеют значения, – быстро сказал Жюль.

– О, – пренебрежительно отозвался Джанго, – деньги, et puis quoi encore![102] Мне плевать на деньги. Я приготовлю ужин, только если Стелла мне поможет. Она до сих пор отказывается работать со мной на кухне, а мне обязательно нужно готовить вместе, без этого я не могу узнать человека по-настоящему.

Стеллу преследовали ночные кошмары.

Один раз во сне Джанго отправил ее на рынок за парой овсянок. Она бегала по всему Парижу, заглядывала во все уголки, но птичек не было, ни одной. Отчаявшись, она села на поезд до Лиона и бродила там по рынку, пока не наткнулась на прилавок, где лежали, свернувшись клубком, неощипанные куры с голубыми ногами.

«Pas d’ortolans»[103], – сказал мясник и жестом показал, что у него есть кое-что для нее. Осмотревшись, он украдкой вытащил из-под прилавка сверток с мелкими дикими утками.

«Чирки!» – рявкнул Джанго, когда она вернулась, и выбросил птиц в мусорное ведро. – «Je t’ai demandé des ortolans»[104].

В следующем сне Джанго потребовались улитки. Стелла отправилась в деревню, где фермер откармливал свое «стадо» отборными трюфелями, ягодами и орехами. Мужчина поместил улиток в прочный деревянный ящик, Стелла села на поезд и отправилась домой. Но пока она смотрела в окно, тысячи улиток выбрались из ящика и ползали под ногами у ошеломленных пассажиров, которые с криками убегали в ночь.

«Ты никчемная, бесполезная! – вопил Джанго, швыряя кастрюли, сковородки и скалки ей в голову, когда она вернулась с пустыми руками. – Ты мне не дочь!»

Сны, в которых она готовила сама, были еще хуже. Она отрубала себе пальцы, проливала на ноги кипяток, забывала пироги в духовке. Каждое утро, перед самым пробуждением Стелла снова и снова видела себя маленькой девочкой, стоящей перед горой грязной посуды на кухне матери. Входя, Селия всегда произносила одну и ту же фразу: «У тебя нет отца, глупая девчонка. С чего ты взяла, что у тебя есть отец?»

– Это же просто ужин, – сказал Дэниел, когда она рассказала ему о снах. – Чего ты боишься?

Она задумалась.

– Джанго все время повторяет, что не узнает человека по-настоящему, пока не приготовит что-нибудь вместе с ним. Боюсь, я его разочарую.

– О, Стелла… – Друг обнял ее. – Он говорил мне: ты лучшее, что было у него в жизни.

– Серьезно?

Дэниел кивнул.

– А я… – Он замялся, отвел глаза, а потом смущенно признался: – Мой кошмар в том, что ты уедешь из Парижа и я никогда больше не увижу свою младшую сестренку.

– Правда?

– Правда.

Наступил день большого ужина. Утром по дороге в «Ле Соваж» Стелла повторяла про себя слова Дэниела, как мантру. Джанго уже был там, он взял ее за руку, усадил и поставил на стол дымящуюся кружку кофе с молоком.

– Это я для тебя испек.

И он протянул ей тарелку: ароматный яблочный пирог был еще теплым.

– Когда ты успел?

Он пожал плечами.

– Я хотел, чтобы твой день начался хорошо. – Джанго сел, закурил сигарету и выпустил струйку дыма. – Знаешь, что такое лук-порей?

Она не знала.

– Неважно. Ты поймешь, что нужно делать.

Стелла в этом сомневалась, но, когда Джанго вручил ей фартук и пучок порея, поняла, что он, похоже, прав. В Париже она постоянно наблюдала, как готовят разные люди, и сейчас просто отбросила все мысли, взяла нож и принялась чистить лук легкими, непринужденными движениями – руки двигались сами. Она наполнила каменную раковину водой, бросила туда лук и немного поболтала рукой, с удовольствием ощущая, как в воде порей избавляется от песка.

Джанго вручил ей петрушку, и она встала с ним рядом, входя в его ритм, пока они не начали двигаться синхронно. В воздухе – резкий запах лимонов. Благоухание куриного бульона. Пчелиный воск с примесью сливочного масла. Шоколад, сливающийся с апельсином. Ее настроение поднималось вместе с ароматами, кружащими по кухне.

Они почти не переговаривались – им это не было нужно. Они понимали друг друга без слов, став командой быстрее и проще, чем Стелла могла себе представить. Они втирали масло в цыплят, разделывали рыбу, вскрывали устриц. Джанго поставил на стойку большую упаковку крапчатых яиц, а рядом – керамическую миску. Потом растопырил пальцы, и Стелла била яйца, десятки яиц, прямо о его руки, наблюдая, как желтки отделяются от белков. Зря только мучила себя, подумала она: сейчас Стелла была очень счастлива.

Джанго показал ей, как делать слойки, снова и снова перемешивая тесто. Повторяя его движения, Стелла почувствовала, как масло становится единым целым с мукой.

– Très bien, – кивнул Джанго. – Je suis tellement en colère quand je pense à toutes nos années perdues…

– Что-что? Я поняла только про потерянные годы.

– Что я очень злюсь, когда думаю, сколько лет мы потеряли. Никогда в жизни, pas une fois de toute ma vie, я не готовил с кем-то так же, как с тобой. Только представь: если бы я научил тебя готовить, когда ты была еще маленькой, мы могли бы вместе открыть ресторан. – Он поставил тесто в холодильник, сел за стол, налил им по бокалу вина и закурил сигарету. – Ma fille, tu as du talent, – продолжал он. – У тебя настоящий талант, дочка. Не пренебрегай этим даром.

Стелла пристально смотрела на него. Так вот каково это – иметь отца! За последние месяцы она привыкла воспринимать Жюля как отца, но тут было другое. Между ними была иная связь, более крепкая, чем просто симпатия, даже чем любовь. Ей никогда не казалось, что, узнавая Селию, она сможет узнать себя, а вот с Джанго эта мысль приходила ей в голову с самого начала. Повинуясь порыву, она положила ладонь на его руку и спросила:

– Может, еще не слишком поздно? Ты ведь еще сможешь меня научить?

С минуту Джанго внимательно изучал ее, а потом по его лицу расплылась широкая улыбка.

– Non, ce n’est pas trop tard. – Он шлепнул себя рукой по голове. – Совсем не поздно. И мы могли бы открыть ресторан.

– Что?

– Совсем маленький. Peut-être vingt couverts. Только мы, toi et moi[105]. И я научу тебя всему, что знаю.

Годы спустя, когда у Стеллы брали интервью и спросили, каково было готовить с отцом в первый раз, она ответила так:

– Я почувствовала, что наконец оказалась на своем месте. Приезд в Париж изменил мою жизнь. Сначала я нашла Викторину, потом отца, а в конце концов – призвание. И благодаря всему этому я, наконец, влюбилась.

Но тогда, в тот момент она спросила:

– Но где мы возьмем деньги?

– Ты нравишься Жюлю. – Джанго выпустил струю дыма. – Он очень богат. Он наверняка одолжит тебе денег. К тому же, – усмехнулся он, – все эти эксперты, которых мы кормим сегодня вечером – похоже, они думают, что у тебя есть ценная картина.

Портрет был продан музею Бостона за баснословную сумму. Стелла хотела вложить деньги в ресторан, но Жюль даже слышать об этом не хотел.

– Мало ли что… – Эта фраза имела бесчисленные варианты продолжения. – Ваш ресторан я профинансирую сам.

Не желая брать у него деньги, Стелла запротестовала. А что, если их ждет неудача? Но в конце концов она сдалась. Она предположила, что Жюля беспокоит ее растущая привязанность к Джанго. Возможно, боясь потерять ее, он пытается обеспечить себе место в ее жизни.

Однако Жюль удивил ее, погрузившись в ресторанный проект со страстью, которую обычно приберегал для искусства. Они с Полем дни напролет колесили по Парижу в поисках идеального места. Наткнувшись на небольшое помещение на узкой улочке Монмартра, он торжествовал.

– Вы должны сейчас же приехать и посмотреть! – настаивал он.

Жюль вел их по мощеным тротуарам и извилистым улицам, над которыми, будто благосклонная луна, возвышался огромный купол Сакре-Кер. Наконец он свернул на улицу Лепик и указал на небольшой магазинчик, окна которого были так заляпаны грязью, что заглянуть внутрь было невозможно.

– Сейчас там почти не на что смотреть, – сказал он, отворяя дверь, – но есть перспективы.

Войдя, Стелла, не удержавшись, застонала: в помещении пахло плесенью и мышиным пометом, а пол был завален мусором. Унылыми лохмотьями висели обрывки обоев, которые словно утратили желание цепляться за сырые стены. Вдоль всего зала тянулась грязная стойка, так что места оставалось не больше чем для трех крошечных столиков. В зловонном воздухе висела тяжелая пыль.

– C’est parfait! Просто прекрасно!

На глазах ошеломленной Стеллы Джанго в экстазе закружился по залу. Он провел рукавом по стойке: блеснуло что-то белое. Джанго потер энергичнее, снимая толстый слой грязи.

– Я вернулся домой! – радостно заявил он, полируя мрамор рукавом.

– Домой?

Это даже близко не было похоже на дом, в котором хотела бы жить Стелла.

– Домой!

Джанго развел руками, словно хотел обнять этот обшарпанный зальчик.

– Совсем рядом, всего в квартале отсюда был «У Тито». – Когда Стелла вытаращилась на него с недоумением, он добавил: – Мой первый парижский ресторанчик! Где я встретил Селию! Он был такой же, très petit, совсем маленький.

Глядя на серьезное лицо дочери, Джанго рассмеялся.

– У тебя была такая тихая, безопасная жизнь, ma chérie… Ты не знала этой радости – взять в руки что-нибудь изношенное, пережившее тяжелые времена и превратить во что-то прекрасное. – Стелла подумала о Викторине. – Чего тебе не хватает, ma fille, так это умения видеть перспективу. Просто попытайся взглянуть на это, на это… – Он долго подыскивал слово и наконец махнул рукой: – Ce taudis, эту развалину, и увидеть не то, что есть сейчас, а то, каким это может стать.

Вот это, думала Стелла, одна из самых привлекательных черт Джанго: он был открыт для возможностей. Там, где она сказала бы «нет» – ведь так намного безопаснее, – он говорил «да», не боясь рискнуть. Неужели она уже слишком стара, чтобы учиться у него?

Неделями они работали, отдирая от пола листы старого линолеума. Это было похоже на археологические раскопки; с каждым слоем они открывали еще один кусочек прошлого. Наконец они добрались до самого низа: под всеми напластованиями обнаружились широкие, исцарапанные дубовые доски. Они шлифовали дерево, пока не пропитались пылью, и Стелла каждую ночь засыпала, чувствуя в руках вибрацию шлифовальной машины. Это была неприятная работа, но, когда все было готово, пол приобрел маслянистую мягкость, такую соблазнительную, что Стелла, заходя внутрь, снимала обувь – ей нравилось это ощущение, гладкое дерево ласкало босые ноги.

Потом они принялись за обои, отрывая рваные полоски от стен. Странно, но эта работа приносила Стелле удовлетворение. Они выравнивали стены, нанося штукатурку слой за слоем, пока чистый запах не победил затхлость. Начинал проявляться новый облик зала: белый, воздушный, открытый.

Каждый день заходил Дэниел с Люси на буксире и помогал красить и полировать. Для девочки зал оказался идеальной игровой площадкой, а уж когда Джанго подарил ей крошечную кисточку, она танцевала от радости. С наступлением темноты все вместе возвращались в книжный магазин, где Джанго оккупировал кухню, чтобы учить Стеллу готовить свои любимые блюда. День за днем она работала все увереннее.

Однажды он показывал ей, как готовить биск, густой суп из раков.

– Тут все дело в панцирях, – повторял он, объясняя, что нужно непременно измельчить их в порошок, чтобы загустить суп. Потом они отварили мясо и добавили его в самом конце. Стелла попробовала суп, и у нее появилась идея.

– Что, если добавить немного томата? В самом начале, когда мы тушим овощи.

Джанго обдумал ее предложение.

– Может, ты и права. Завтра попробуем.

На следующий день они сделали, как предложила Стелла, и, попробовав суп, Джанго испустил восторженный крик.

– Разве я не говорил, что у нее талант? – спросил он, протягивая Люси ложку.

– Да, так вкуснее, – важно подтвердила девочка.

С самого начала совместная готовка давалась им легко, они двигались в одном ритме и идеальной гармонии, как танцоры. Но именно после ракового супа Джанго начал относиться к Стелле не как к ученице, а как к партнеру, постоянно спрашивая ее мнение. Как можно улучшить это блюдо? Не нужно ли добавить кислоты? Подольше подержать в духовке? А что, если оставить вот это сырым? Готовя, Джанго задействовал все органы чувств: нос сообщал ему, что блюдо готово, а уши подсказывали, когда соус доходил до нужной кондиции. Он совал пальцы в раскаленные кастрюли: только так, по его словам, можно было узнать, прогрелось ли мясо до нужной температуры. Наблюдая за его работой, Стелла понимала, что и у нее обостряются все ощущения. То же самое происходило на рынках. Глядя, как он ищет фрукты, взвешивает на руке дыни и отбирает картофелины по одной, она всегда вспоминала картину в доме Селии. Ей пришло в голову, что на этот раз она не воображала, что попала в картину, а воплотила мечту в реальность. Эта мысль доставила Стелле огромное удовольствие.

Она хвостиком бродила за Джанго, пока тот придирчиво изучал грибы, терпеливо обходя некачественные, пока не набредал на продавца с отличными mousserons и sanguins[106]. Чтобы найти действительно хорошие грибы, утверждал Джанго, требуется огромное терпение.

В том, что касалось мяса, Джанго был еще более требовательным. Он отказывался даже смотреть на ощипанных птиц и, выбирая, придирчиво распушал перья на каждой тушке. Сгибался над прилавком, чтобы обнюхать каждый кусок мяса, и поглаживал каждую рыбину. Это, говорил он, единственный способ оценить качество.

Продавцы относились к Джанго с величайшим уважением и, кажется, считали честью возможность продать товар именно ему. Когда он впервые представил Стеллу на рынке, выкрикивая: «Моя дочь!» – все смотрели на них несколько недоверчиво. Но затем улыбались, как будто были рады за него, рады, что он, оказывается, не одинок. Прислушавшись к себе, Стелла с удивлением осознала, что испытывает гордость.

– Как вы назовете ресторан? – спросил у Джанго его любимый сыровар.

– Вот будет все готово, – ответил тот он с обычным самоуверенным видом, – тогда и посмотрим. Ресторан сам скажет, как его назвать.

Столь же уклончив он был в отношении меню.

– Когда придет время, – говорил он загадочно, – мы поймем, что подавать.

Он уже решил, что каждый день будет предлагать что-то новое. Они со Стеллой станут каждое утро ходить на рынок и только после этого составлять меню.

– А вдруг людям не понравится то, что мы подадим в день их прихода? – засомневалась Стелла.

Он пожал плечами.

– Tant pis[107]. Не понравится, пусть проваливают.

Они надеялись открыться до Рождества, но праздники прошли, а в зале на улице Лепик все еще шли работы. И вот утром в конце января, войдя и увидев гладкие стены, сверкающие окна и блестящий прилавок, они поняли: помещение готово. Не хватало только мебели.

Теперь они бродили по блошиным рынкам, откапывая барные табуреты ручной работы, красивые старые столики, гнутые стулья. Случайно наткнувшись на целую партию маленьких ламп Тиффани, купили все. Джанго завел дружбу с симпатичной владелицей лавки, специализирующейся на антиквариате, и та с гордостью показала им цинковую раковину, принадлежавшую одному из первых парижских bouillons – старинных дешевых рестораций. Через неделю она принесла им древнюю мясорубку.

– Мясорубка, конечно, милая, – запротестовала Стелла, пока Джанго отсчитывал франки, – но нам-то она зачем?

– Да ты только посмотри на нее! – сказал он.

Стелла вынуждена была признать, что мясорубка обладает тяжеловесной красотой ранних промышленных объектов. Когда они притащили ее на улицу Лепик, Жюль пришел в восторг. «Марсель Дюшан, – сказал он, – все бы отдал за такую».

Цинковую раковину установили позади мраморного прилавка, а вдоль него выстроили табуреты ручной работы. Поставили три столика и стулья, включили лампы, в свете которых маленький зал засиял, как драгоценность. К радости Стеллы, страшное, обшарпанное помещение превратилось в ресторанчик с довольно дерзким характером: непринужденное, элегантное и страстное. Оглядев зал, Стелла повернулась к отцу:

– Ты был прав. Это место открыло свое название.

– Вот как?

Она обвела комнату жестом.

– Если это не «У Джанго», то я даже не знаю, что это.

В ответ он широко улыбнулся.

А потом началась волокита. Соседи рассказывали удручающие истории о трудностях с инспекторами, и Стелла с ужасом ждала каждого визита пожарной инспекции, полиции и муниципального совета. Она изучала правила, убежденная, что им никогда не договориться с Direction Départementale de la Cohésion Sociale et de la Protection des Populations[108]. Ее тревоги оказались напрасными: Джанго был в своей стихии, точно знал, что сказать и кого очаровать.

Стелла вспоминала ленивые дни в «Шекспире и компании» и мучительно медленные поиски Викторины; теперь время словно ускорилось. Может, спрашивала она себя, это потому, что здесь, в Париже, в этом ресторане, она наконец обрела свое предназначение? Ее подхватил вихрь событий – и вдруг оказалось, что уже февраль и они растапливали печь.

– Ты вроде говорила, что приехала в Париж в апреле?

Они составляли первый список покупок.

– А какого числа?

– Я не помню точную дату, – сказала она. – Но могу посмотреть в паспорте.

– Идеально! – воскликнул Джанго, когда она назвала дату. – Значит, у нас еще больше месяца. Откроемся двадцать второго числа.

И вот до открытия осталось всего три недели. День начался, как всегда, с похода на рынок. Весна стояла холодная, и они потирали руки, пытаясь согреться. Они всегда приходили рано, еще затемно, когда торговцы только раскладывали товар. Сегодня изо рта у Джанго вырывались облачка пара всякий раз, когда он спрашивал:

– Quoi de bon aujourd’hui?[109]

Он медленно двигался между прилавками, немного морща высокомерно задранный нос, и выискивал скрытые сокровища: последние в сезоне сморчки, прикопанные под горой картофеля, крошечные артишоки фиалкового цвета, отложенные для шеф-повара с тремя звездами, дикого селезня с блестящей сине-зеленой головкой, прячущегося среди домашней птицы. Сегодня он заметил кучу пронзительно-зеленых побегов и радостно сгреб их с криком:

– L’ail des ours!

– Медвежий чеснок? – переспросила Стелла. – Никогда о таком не слышала.

Джанго улыбнулся.

– Дикий лук. Первый в новом сезоне. Ils sont si bons[110].

– Что мы с ним приготовим?

Она наблюдала, как отец перебирает в уме блюда и тут же их отвергает. Когда его взгляд упал на мясника у лотка напротив, Джанго просиял.

– Lapins! Конечно. Мы начиним филе кролика диким луком и подадим его с рагу из сморчков.

Просто удивительна, подумала она, эта его способность изобретать блюда. Стелла наблюдала, как он приближается к горе живых лангустинов, и гадала, что он будет с ними делать. Когда они вернулись в ресторан, Джанго поднял одного и наблюдал, как крошечное существо машет в воздухе клешнями, тщетно пытаясь ущипнуть его за палец.

– Pauvre bête[111], еще вчера он плавал в океане. А сегодня станет нашим блюдом. Что ты из него приготовишь?

– Я? – пискнула Стелла, польщенная его доверием. Затем изучила брыкающегося рачка. – Маленькие равиоли? А начинка – мусс из лангустина. Сверху трюфельная стружка. И бульон из панцирей.

Она мысленно пробовала это на вкус.

– Превосходно! – Он хлопнул ее по спине. – Пасту сделай с теми утиными яйцами, которые мы купили.

Стелла сделала из муки гнездо, разбила в ямку оранжевые желтки, чувствуя, как процесс готовки захватывает ее. Перемешала яйца и муку, и тут вошел Жюль. Стелла сразу поняла: что-то не так. Он еле двигался и выглядел изможденным. Встревоженная, она спросила:

– Что стряслось?

Жюль сел так тяжело, как будто каждое движение причиняло ему боль, и вздохнул.

– Я не хотел вам говорить, по крайней мере пока не откроется ресторан, но, похоже, дело не терпит отлагательства.

– Что случилось? – снова спросила она.

Как же она не заметила, насколько он одряхлел! Даже волосы, некогда серебристые, приобрели желтоватый оттенок. Стелла готова была себя убить.

– Проблемы с сердцем. У меня тахикардия. Врач уверяет, – говорил Жюль с характерным для него спокойствием, – что у меня впереди долгая и благополучная жизнь. И сам я, конечно, собираюсь дожить хотя бы до того, как вы получите первую звезду Мишлен. Но врач считает, что мне – осторожности ради – не следует больше жить одному. Потому я и пришел: спросить, не согласишься ли ты рассмотреть вариант переезда с улицы Кристин в «Ле Соваж»? Там пустуют три спальни.

Стелла не раздумывала ни минуты. Как все изменилось, подумала она, вспомнив свои переживания летом, когда Жюль предложил ей свою квартиру. Сейчас все воспринималось иначе: он впустил ее в свою жизнь, попросил о помощи, обращался с ней как с родственницей. Затем она подумала о его здоровье.

– Точно ли, – с сомнением спросила она, – все так, как вы говорите? А не серьезнее…

Он покачал головой.

– Слово чести.

– В таком случае можно мне взять с собой Брель?

Кошка сразу забыла, что когда-то была городской жительницей, прокрадывалась в сад, прыгала на растения, захватывала лучшие места на солнце и терроризировала любое существо, которому хватало глупости перейти ей дорогу. Здесь она была в своей стихии. Наблюдая за Брель, Стелла вспоминала рассказы Жюля о маленьком Жане-Мари: он так любил сад, что трудно было заманить его в дом. «Как грустно, – подумала она, – что он больше не может наслаждаться этим чудесным диким местом». Впрочем, было легко понять, почему «Ле Соваж» вызывал у Жана-Мари такие болезненные ощущения – в каждой линии этого дома был запечатлен дух его матери. Она вспомнила слова Жюля, что Жан-Мари называл это место «счастливым домом». Доведется ли ему когда-нибудь снова испытать здесь радость? У Стеллы разрывалось сердце от сочувствия к нему.

– Кажется, это самый совершенный дом из всех, что я видела, – сказала она Джанго, проведя там первую ночь. Они покончили с закупками и вернулись в ресторан, торопливо перебирая в голове рецепты, помешивая бульоны и раскатывая тесто. – Правда, теперь я боюсь, что не смогу почувствовать себя счастливой где-то еще. А навсегда поселиться в «Ле Соваж» я тоже не могу.

– Твоя проблема, – Джанго вытащил луковый пирог из духовки, – в том, что ты вечно ищешь повод быть несчастной. – Он протянул дочери теплое, пикантное тесто, и она с наслаждением вдохнула пряный аромат. – Не успеет тебе улыбнуться удача, как ты начинаешь беспокоиться о том, чем все закончится. Почему бы не насладиться моментом?

Стелла уже готова была согласиться с отцом, как вдруг дверь резко распахнулась. На пороге стояла женщина, упершись рукой в бедро и сверля их взглядом. Заметив за ее спиной Жана-Мари, Стелла сразу поняла, что перед ней Императрица. Платиновые волосы, стянутые в тугой пучок, овальное лицо, кожа такая бледная, что под ней виднелись тонкие сосуды. Ледяные голубые глаза сверкали такой яростью, что она, казалось, отражалась в мерцающих на ее шее бриллиантах. Воздев руку, она обвиняющим жестом указала на Стеллу.

– Вы, – ее голос дрожал от злобы, – используете больного старика. Сначала обманом заставили его вложить деньги в этот ваш, – она с отвращением оглядела зал и продолжила, словно плюнула ядом, – ресторан. Теперь поселились в его доме. Что дальше? Здесь, во Франции, есть законы против такого мошенничества. Вы не оставили мне выбора: мои адвокаты уже готовят документы, чтобы объявить бедного жалкого старика недееспособным и поместить в приют, ради его же блага.

– В приют? – Эта женщина еще ужаснее, чем рассказывал Жюль.

– Если вовремя не принять меры, вы обдерете его как липку. – Стоявший позади нее Жан-Мари вздрогнул от удивления, а его глаза округлились, в то время как Императрица добавила с драматичным вздохом: – Ах, эта история стара как мир.

– Honi soit qui mal y pense[112], – пробормотал Джанго. Он с холодным презрением повернулся к Жану-Мари: – Тебе не стыдно? Твой отец, может, и болен, и, безусловно, он стар, но это самый здравомыслящий и компетентный человек в Париже. Comme tu le sais très bien[113]. Было бы у тебя сердце, ты бы ухаживал за ним сам, а не взваливал эти заботы на мою дочь.

– Mais, mais, mais[114]. – Жан-Мари залился краской; он переминался с ноги на ногу, как перепуганная цапля.

Заметив это, Стелла догадалась: он понятия не имел, что задумала его невеста. Вид у него был самый несчастный. Если бы Императрица сейчас взглянула на него, а не на Джанго, она ужаснулась бы: Жан-Мари смотрел на нее так, словно впервые увидел.

– Tais-toi![115] – взвизгнула она.

Джанго и ухом не повел.

– На твоем месте, – теперь он смотрел на Жана-Мари доверительно, почти сочувственно, – я зашел бы в маленький магазин одежды на площади Вогезов.

Императрица побледнела.

– Как ты смеешь! – завопила она. – Ты, ты, ты… – Она заикалась, подбирая слова. – Вор, отребье из сточных канав! Ты участник этой схемы. Но не сомневайся, мои адвокаты и тебя выведут на чистую воду!

– Довольно! – К Жану-Мари наконец вернулся голос. Схватив невесту за руку, он развернулся и – явно приведя ее этим в смятение – потащил Императрицу за дверь, как строптивую собачонку на поводке.

– Как жаль, что меня там не было! – повторил Жюль уже в третий раз. Они со Стеллой сидели у камина в «Ле Соваж», держа бокалы со старинным амонтильядо. – Расскажите мне еще раз. – Он покрутил бокал, и ореховый аромат вина разнесся в воздухе. – Разумеется, Жан-Мари не знал об этой ее идее!

– Мне показалось, что он… – Стелла искала подходящее слово. – Сокрушен, – осенило ее.

Жюль явно был доволен.

– Я не предполагал, что она зайдет так далеко, но считаю, что это просто замечательно.

– А я так не считаю! – отрезала Стелла. – И не вижу в этом ничего смешного. Неужели она действительно могла объявить вас недееспособным?

– Нет-нет-нет, – он помахал рукой, отгоняя эту мысль, – я стар и нездоров, однако моя репутация безупречна. И у меня все еще есть друзья в высших эшелонах власти.

– А как насчет меня? Стоит мне ждать от нее неприятностей?

Его улыбка померкла.

– Действительно, во Франции есть законы, запрещающие обманывать и использовать дряхлых стариков. Но поскольку я не подпадаю под эту категорию… – Жюль поставил бокал и потрепал ее по руке. – Дорогая, это пустые угрозы. То, что я делаю, – мое личное дело. Вам ничто не угрожает.

Стелла не была так твердо в этом уверена. Та женщина была слишком злой, слишком решительной.

– Не понимаю, почему у вас такой довольный вид. Все это так, так…

– Вульгарно? – пришел ей на помощь Жюль. – Вот это меня и радует. Мы с сыном можем не сходиться во взглядах, но этот ее план – корыстный, жестокий и совершенно беспринципный, – не мог не потрясти Жана-Мари. Наконец-то он увидел эту женщину во всей красе, такой, какая она на самом деле. Я подозреваю, что у него и раньше возникали сомнения. В конце концов, он до сих пор на ней не женился. И все же… – Он взглянул на Стеллу с блаженной улыбкой. – Думаю, мне следует позвонить адвокатам. Нужно быть во всеоружии.

Стелла вспомнила, как Жюль рассказывал Джорджу, что в военные годы всем приходилось держать ухо востро. «В те дни, – говорил он, – чем больше ты знал, тем выше были твои шансы остаться в живых». Не такой уж он оптимист, каким кажется.

На следующее утро – Стелла как раз уходила – прибыла толпа адвокатов. По дороге в ресторан она гадала, что задумал Жюль, но, когда добралась до улицы Лепик, ей стало не до того: инспектор из префектуры всюду совал свой нос, задавая неуместные вопросы. Это выматывало. Замороченная бесконечной бюрократической волокитой, Стелла забыла о гостях Жюля, а к ее возвращению они уже разошлись.

Но Жюль ждал ее с озорной усмешкой на лице.

– Все в порядке, – заверил он Стеллу. – Теперь, уладив юридические формальности, я чувствую себя намного увереннее. Вам абсолютно не о чем беспокоиться. О да, и Жан-Мари едет сюда подписывать какие-то бумаги.

– Боже мой, – вздохнула Стелла, готовясь к неприятностям.

Но она не узнала в вошедшем в дом молодом человеке того сурового мужчину, с которым сталкивалась раньше. Он выглядел выше, держался прямее и даже чуть улыбался. Предположение Стеллы подтвердилось: без напускной чопорности Жан-Мари стал еще красивее.

Он расцеловал Жюля в обе щеки и отметил, что тот слишком похудел и осунулся. Затем сказал с грустным видом:

– Я успел забыть, до чего красив дом maman.

– Я так и думал, – ответил Жюль, протянув руку за бутылкой вина.

– Сегодня утром я был на площади Вогезов, – выпалил Жан-Мари.

– Вот как? – Жюль, казалось, был поглощен тем, что откупоривал бутылку и наполнял бокалы. – Кортон-Шарлемань 1978.

Жан-Мари втянул носом аромат и одобрительно кивнул.

– Ты знал, что одежда maman до сих пор сохранила ее запах? Я был потрясен… Она как будто стояла рядом со мной. Потом я спросил у propriétaire, где она взяла ее платья…

– Эжени, – произнес Жюль.

Жан-Мари с тяжелым вздохом обхватил голову руками.

– Я понятия не имел. Прости меня, папа.

– Давненько ты меня так не называл, – заметил Жюль.

Чувствуя себя лишней, Стелла выскользнула из комнаты. Через два часа, после ухода Жана-Мари она заметила, что на щеках Жюля заиграл легкий румянец.

Жан-Мари теперь забегал в «Ле Соваж» каждый день и оставался все дольше, очевидно, пытаясь загладить вину перед отцом. Стелла слушала, как они обсуждают искусство, литературу, еду, политику… они словно возобновили прерванный разговор. Жюль выглядел все более счастливым и здоровым, даже волосы снова заблестели. Что касается Жана-Мари, Стелла иногда замечала, как он гладит стул или лампу, словно здороваясь со старыми друзьями, а всякий раз, как он выходил в сад, видела на его лице мечтательную улыбку. Не прошло и недели, как Жан-Мари расстался с Эжени и вернулся в «Ле Соваж».

Той же ночью Стелла вышла на кухню за перекусом и увидела Жана-Мари, который жевал кусок сыра, глядя на залитый лунным светом сад.

– Проголодалась? – спросил он, а когда Стелла кивнула, отрезал кусок сыра бри и протянул ей.

– Это так странно, – задумчиво произнес Жан-Мари. – Когда мама умерла, мне было так скверно, и я уже думал, что боль никогда не утихнет. Этот дом напоминал о ней, и я не мог здесь находиться – она была везде, слишком тяжело. Но со временем стало легче. – Он любовно погладил кухонный стол. – Хотел бы я познакомить вас с мамой. Она была такая, как этот дом: красивая, оригинальная, спокойная… Не похожая ни на кого.

Он отрезал еще кусок сыра.

– Жюль тоже чувствует присутствие твоей матери, – сказала Стелла, – но его это, кажется, даже утешает. Он надеется, что однажды ты сможешь обрести здесь покой, – он постоянно говорит об этом.

– Он говорил, что твоя мать тоже скончалась. Ты смирилась с этой потерей, обрела покой?

Стелла рассмеялась.

– Селия была совсем не такой, как Северина, и мы никогда не были близки. Она при жизни не давала мне покоя… – Тут Стелла замолчала и задумалась. – Зато она отправила меня в Париж, – добавила она, – и как-то так вышло, что именно здесь я поняла, какой была мать на самом деле. Она себя изобрела, придумала с нуля, когда была еще подростком, а потом ради этого нового «я» бросила всё и всех, кого знала. Я всегда считала, что не нравлюсь ей, но теперь поняла, что, если ей кто-то и не нравился, так это она сама.

– Это грустно, – заметил Жан-Мари.

Она откусила кусочек сыра и задумчиво прожевала.

– Самое грустное, что они с моим отцом могли бы быть счастливы, если бы дали друг другу шанс.

– Папа говорит, что твой отец замечательный человек.

– Правда? – Эти слова доставили ей огромное удовольствие.

Следующей ночью они снова встретились, и потом тоже. Мало-помалу у них возник тайный ритуал: около полуночи пробираться на темную кухню, пить вино и разговаривать.

– Наверное, – сказала Стелла во время третьей встречи, – теперь, когда ты здесь, мне нет смысла оставаться. Как только откроется ресторан, я съеду.

– Не надо, – ответил Жан-Мари. – По двум очень веским причинам.

– Каким?

– Во-первых, папа очень расстроится, если ты уйдешь.

Стелла смотрела на него, ожидая продолжения.

– И мне тоже этого очень не хочется. – Он коснулся ее щеки, мягко, почти неуверенно, как будто хотел сказать что-то еще, но сдерживался.

В этот момент на кухню зашел Жюль. Стелла с Жаном-Мари отскочили друг от друга. Но он только тихо рассмеялся.

– Вы думали, я ничего не замечаю? Я очень рад, что в «Ле Соваж» вернулась жизнь. А твоя мама была бы просто счастлива.

– Видишь, – сказал Джанго на следующее утро, когда они чистили и нарезали продукты в ресторане, – в конце концов оказалось, что беспокоиться не о чем.

Кухонный стол был завален зеленью, луком и морковью. Воздух наполнился ароматом бульона, кипевшего на плите. Отец многозначительно посмотрел на Стеллу.

– Покидать «Ле Соваж» тебе не придется.

– Там видно будет. – Стелла вспомнила, как Жан-Мари погладил ее по щеке на кухне. – А пока нужно решить, что мы будем подавать на открытие.

Джанго удивленно посмотрел на нее.

– Ты покраснела! Et tu changes de sujet[116].

– Что мы приготовим? – Стелла стояла на своем.

– У нас полно времени – больше недели, чтобы решить.

– Мне будет спокойнее, если мы выработаем план, – повторила Стелла.

– А я не люблю планы, – возразил он. – Но, если это сделает тебя счастливой, давай планировать.

Это была серьезная уступка.

– Но только на этот раз, – предупредил Джанго. – После открытия мы станем непринужденными и стихийными. Allez, давай начнем со списка гостей. Кто придет?

– Жан-Мари, – сказала Стелла.

Ее отец поднял глаза к потолку.

– А я-то думал, кого она назовет первым?

Стелла снова покраснела.

– Ты, кажется, говорила, что он обожает улиток?

– Да.

– Так давай придумаем новое блюдо из улиток. Никакого чеснока. Никакой петрушки. Что-нибудь совершенно оригинальное, completement original.

– Хм… – Стелла задумалась о сочетании вкусов. – Лесные орехи. Лук-шалот. Немного сливок. Может, шампанское.

– Noisettes et escargots?[117] – Джанго мысленно пробовал, что получилось. – Мне нравится. Может, добавим немного вадувана[118]? Ричарда это тоже порадует. Après ça, мы должны что-то сделать с этими чудесными лангустинами с рынка – у них такой короткий сезон. Чтобы развлечь Люси, мы подадим их в панцирях.

– На гриле? – уточнила Стелла.

– Отварных, – ответил он. – С японским соусом, который я изобрел. Соевый соус. Масло. Немного имбиря и капелька лайма.

– Джордж не станет это есть! – засомневалась Стелла.

– Au contraire, Джордж ест все. Он не в счет. Et puis encore après[119], что-нибудь très simple, очень простое. Une grillade, мясо на шпажках. И magret – утиное филе?

– Жюль привезет бургундское.

– Тогда сделаем прозрачный трюфельный соус. И еще маленький салат из горьких трав.

– А десерт? – задумалась Стелла. – Для фруктов еще слишком рано. Груши и яблоки старого урожая, а ягоды еще не созрели. Шоколад?

Он отрицательно покачал головой:

– Дешевый трюк.

– Лимон! Дэниел любит лимоны.

Джанго торжественно кивнул.

– Кислые. Очень кислые.

Он вдруг развернулся и принялся обрывать цветки с фиалок в маленьких горшочках.

– Что ты делаешь?

– Я их засахарю. Они придают лимонному пирогу определенное… je ne sais quoi[120]. Думаю, мадемуазель Дюзень это оценит.

В день открытия Стелла еле встала с постели, ей нездоровилось. Во что она ввязалась? Она же не умеет готовить. Тихо одевшись, она поспешила на рынок: ей не хотелось попадаться на глаза Жюлю и Жану-Мари в таком взвинченном состоянии. Но и рынок не принес успокоения. Сегодня, глядя на Джанго, она видела чужого человека. Она таскалась за ним от прилавка к прилавку, готовая взорваться, чувствуя себя не на месте.

Это чересчур, она слишком размечталась и определенно потерпит неудачу. Она вдруг затосковала по Нью-Йорку, по безопасной размеренной жизни, которую оставила в прошлом. Стелла была настолько подавлена, что не замечала, как ее подзывает поставщик грибов Джанго, пока тот не коснулся ее рукава.

– Viens[121], – сказал он заговорщическим тоном, – я приберег кое-что особенное, специально для тебя.

Озираясь, он вытащил из-под прилавка кучу огромных, кремового цвета грибов и положил в ее подставленные ладони, как будто это были драгоценности.

– Весенние белые грибы – это нечто особенное, – зашептал он. – А эти единственные на весь Париж! – Он подмигнул Стелле. – Они принесут тебе удачу. А завтра ты непременно расскажешь мне, как их приготовила.

Это было только начало: чуть ли не каждый продавец отложил для них что-то, приготовил какой-то сюрприз. Все желали им успеха, и к Стелле постепенно возвращалась уверенность.

Когда они несли это богатство в ресторан, она уже твердо знала, что хочет порадовать самых дорогих ей людей, сделать их очень счастливыми.

– Готова? – Джанго протягивал ей утку.

– Oui chef![122]

Как только Стелла начала разделывать птицу, ее тело расслабилось. Она раскатала тесто и натерла лимонную цедру, радуясь, что существует мышечная память.

В середине дня прибыл Поль с несколькими ящиками вина от Жюля. Джанго открыл их и достал бутылки.

– Он прислал Krug урожая 66-го, целый ящик! – Джанго даже присвистнул. – Richebourg 62-го. Il est complètement fou![123] Только посмотрите на это!

Он поднял две бутылки довоенного Шато Икем.

К тому времени воздух уже был полон соблазнительных запахов. Жареная утка, карамелизованный лук, выдержанные вина. Масло, мука, мясные бульоны. И царящий надо всем этим тонкий, пронзительный аромат лимона. Стелла и Джанго зажгли свечи, сложили салфетки и расставили вдоль мраморной стойки тарелки, стаканы и столовые приборы. Джанго закурил «Голуаз», и глубокий, дурманящий запах табака присоединился к другим ароматам.

– «У Джанго», – произнес он с удовлетворением.

Каждому гостю он вручал горячую слойку с улитками и бокал шампанского. Люди заполняли зал, знакомились друг с другом. Стелла услышала, как мадам Бонне рассказывала мадемуазель Дюзень о приятном молодом человеке, недавно переехавшем в соседний дом.

– Вот только, – призналась мадам Бонне, – не знаю, стоит ли рассказывать ему, что за картина хранилась у него на чердаке…

– Не надо, – отрезала мадемуазель Дюзень с характерной для нее решительностью. – Какой в этом смысл? Это только сделает его несчастным.

У Дэниела и Жана-Мари обнаружилась общая страсть к поэзии Лорки, а Жюль развлекал Джорджа и Ричарда историями о войне. Слушая их радостные голоса, Стелла вспомнила чопорные званые ужины Селии, украдкой взглянула на Джанго и почувствовала себя невероятно счастливой.

Ее отец был в своей стихии. Он импровизировал у стойки, творя маленькие лакомства персонально для каждого гостя. Для Ричарда Олни Джанго нарезал сырой черный трюфель, намазал его маслом и посыпал солью.

По мнению Стеллы, он был своего рода волшебником, исполняющим желания каждого посетителя. Для Джорджа у него был заварной крем из пармезана с икрой, поданный в полой яичной скорлупе. Для Жюля – белые грибы, особым образом обжаренные в масле и хересе. Он вырезал розы из редиски для мадемуазель Дюзень и превратил маленькую маслянистую булочку в кролика для мадам Бонне.

– А что для меня? – воскликнула Люси, ревниво глядя на булочку в виде кролика.

– А тебе, ma petite, придется подождать десерта.

Для Люси он слепил из карамельной массы кошку Стеллы, Брель. Однако к тому времени Люси уже крепко спала, положив голову на руки.

– Я предполагал, что такое может случиться, – признался Джанго, – поэтому и сделал ей то, что останется надолго.

На мгновение Стелле стало до боли жаль маленькую девочку, которой она была когда-то, девочку, у которой не было отца.

Когда гости стали прощаться и все высыпали на улицу, Ричард немного задержался. Наконец и он накинул пальто.

– Ты станешь любимцем Парижа, – обратился он к Джанго. – Более несносным, чем прежде. Если такое вообще возможно.

– Мы станем, – весело сказал Джанго. – Завтра начнется настоящая история.

– Кстати, о завтрашнем вечере… – Жан-Мари посмотрел на Стеллу. – Я принес тебе подарок.

Он сбегал к машине и вернулся с длинной плоской коробкой.

– На счастье.

Еще не подняв крышку, она знала, что почувствует запах абрикосов и ванили.

– Ты уверен? – спросила она.

– Это было любимое платье мамы. Она была бы рада узнать, что оно останется в семье. Но ты должна взглянуть на этикетку.

Черной нитью по белому шелку было затейливой вязью вышито – Christian Dior.

Выше, над именем кутюрье, там, где обычно ставится номер, – еще одно имя.

Stella.