— Двадцать один, пап. И это были не самые простые шесть лет.

— Прости, дочь.

— Я знаю, что ты не виноват, — Нагма всё так же морщит нос и поджимает губки. — Но я почему-то ужасно обижена. Обещал не бросать — и вот.

— Я…

— Молчи. Мне надо выговориться. Или выплакаться. Я ещё не решила. Пап, я сначала каждый день туда бегала! Думала — ну вот, вот, сейчас… Потом не до того стало, конечно, тут такое творилось, ты себе не представляешь! Но я так ждала!

Нагма, совсем взрослая девушка, осторожно, неловко, сама себе удивляясь, меня обняла. Плечу стало больно, но я не подал вида, аккуратно прижав её здоровой рукой.

— Как только смог, колбаса.

— Ну какая я теперь «колбаса», — фыркнула она. — Я, не поверишь, чуть замуж тут не вышла!

— Замуж?

— А, ерунда, глупости, забудь. Плохая была идея с самого начала. Просто от одиночества. Знаешь, я ведь уже стала думать, что ты не вернёшься.

— Я вернулся.

— Я вижу. Но в тебя выстрелили, и ты исчез. И когда не появился через год, я подумала: «А вдруг его убили? Ведь не мог же он меня бросить!»

— Я не…

— Молчи-молчи. Я, блин, как Катька, борюсь с желанием спросить, «любишь ли ты меня ещё». Хотя знаю, что для тебя прошло всего ничего…

— Я не знаю, сколько прошло. Я терял сознание несколько раз.

— Неважно. Ты здесь. Я тебя люблю, хотя злилась эти шесть лет — ты не представляешь как. Мне дико, жутко, ужасно тебя не хватало. Пап.

— Я здесь. Я люблю тебя. Ты выросла очень красивой, ты знаешь?

— Да, мне мильён раз говорили. Я же самый заманчивый приз для любого жениха в Меровии! Мне такие серенады поют, аж ухи сворачиваются. «Ах, графиня, ваша несравненная краса…» — а также связи с императорским домом, угу. Достали, сил нет. Им не я нужна, а моя мачеха.

— Мачеха?

— А, чёрт, ты же не в курсе. Прости, пап, мы тут тебя женили. Без этого было никак.

Императрице Катрин двадцать шесть. Здесь это зрелый возраст. Пора полного расцвета для женщины из аристократии. Крестьянка к этому возрасту родила десятерых, сожгла лицо солнцем, сгорбила спину тяжёлым трудом, изуродовала руки ледяной водой и мыльным щёлоком. Императрица всего лишь перестала выглядеть юной.

— У меня не было выбора, — сказала она твёрдо, но глядя чуть в сторону, мимо меня. — Я не могла унаследовать трон не замужем. У меня не было жениха и времени на поиск. Все были уверены, что трон достанется Джерису, а меня убьют. Граф Морикарский оставался единственным вариантом. О том, что мы сговорены отцом, просто не объявляли о помолвке официально, и так годами болтали при дворе. Наша свадьба прошла закрыто и без торжеств — тогда ещё длился траур по отцу. А что граф потом сразу уехал — не то в колонии, не то на границу, — так он и раньше пропадал годами.

— Не понял, — спросил я озадаченно, — так я что, Император Меровии?

— Нет, — покачала сложной причёской Катрин, — ты мой консорт.

— Катрин императрица, — пояснила Нагма. — Но её муж не обязательно император. Просто граф Морикарский.

— Мне была нужна полнота власти, — спокойно сказала Катрин, — я осталась совсем одна.

— Но почему ты не вернулась в Берконес с командой Мейсера? — спросил я первым делом у Нагмы. — Почему осталась здесь?

— А меня, знаешь ли, никто и не приглашал! — ответила она сердито. — В тебя стреляют, ты окровавленный падаешь, за тобой закрывается дверь… Кстати, это были уже не заговорщики, ты знаешь? В тебя выстрелил гвардеец охраны. Просто не разобрался. Нам уже ничего не угрожало, нападавших перебили. Я сразу открыла дверь, но тебя там уже не было.

— Да, Теконис говорил, что это так не работает.

— Я побежала к Теконису, чтобы этот чёртов колдун тебя вернул, но их не было. Никого. С тех пор я их не видела.

— Что-то не вяжется, — покачал я головой. — Ладно Мейсер и прочие, но Слон бы тебя ни за что не бросил. У него полно недостатков, но за своих он стоит железно.

— Я не знаю, пап. Но они исчезли. Их не было ни во дворце, ни в нашем замке. С ними пропали все управляющие и специалисты-вахтовики, остались только местные и иммигранты. Ах, да, ещё этот, король Нарнии! — засмеялась Нагма. — Но тогда мы о нём не думали.

— Порток остался здесь?

— Представь себе. Он нам здорово потом помог, но в тот момент я была в полной панике.

— Представляю себе.

— Не, не представляешь. Не знаю, какую глупость я бы учинила, я даже пыталась кросс-локус сама открыть! Хорошо, что не смогла, а то так потерялась бы где-нибудь в Мультиверсуме. А потом за мной примчалась Катя и сказала: «Не бросай меня, моя фрейлина, я без тебя не смогу», — и я, конечно, осталась. Кроме того, первое время я всё время ждала, что ты вернёшься.

— А потом?

— А потом перестала.

«Император Меровии Джерис» объявил, что после заслуженной смерти узурпатора Перидора в результате «заговора истинных патриотов», который он, разумеется, «не поддерживает, но понимает», настал долгожданный момент для его возвращения в Меровию.

И грянула война.

Теперь, шесть лет спустя, уже сложно восстановить все подробности. Во всяком случае, из путанных рассказов Нагмы, которой тогда едва исполнилось шестнадцать, и она пребывала в состоянии постоянной деятельной паники, взяв на себя обязанности секретарши, конфидентки, подруги и жилетки-для-поплакать Императрицы. Следила за тем, чтобы Катрин не сошла с ума и не надорвалась под тяжестью свалившегося на неё наследства.

Первый самый тяжёлый удар Меровия выдержала только благодаря проведённой генералом Корцем военной реформе и заботливо заготовленным им сюрпризам. Скажем, к колючей проволоке и окопам багратийцы были готовы, а вот к минным полям — нет. Заложенный запас прочности и неплохая подготовка «михайловских кадетских училищ» позволили удержать ситуацию, несмотря на войну на два фронта. Багратия и Киндур напали одновременно. Киндурцы на востоке увязли почти сразу, но они всегда считались менее серьёзными противниками. Багратии же, невзирая на потери, удалось в нескольких местах продавить фронт, создав опасность окружения приграничных гарнизонов и нарушив их снабжение.

Багратийцам это далось нелегко, но они решили поставить на карту всё и решить меровийскую проблему раз и навсегда. Основной наступательный корпус возглавлял принц Джерис, изображая собой переносной легализатор вторжения.

В какой-то момент стало казаться, что западный фронт вот-вот рухнет, Катрин уже собиралась ехать туда, чтобы «воодушевлять армию», и лишь умница Нагма удержала её от этого. И в этот момент с Юга приехал Его Величество Король Нарнии Порток Первый.

Багратия и Киндур отозвали колониальные войска на северный фронт, Нарнии перестало угрожать немедленное вторжение, и Порток примчался выяснять, какого черта тут у нас вообще творится. Катрин была изначально настроена к королю негативно, предполагая, что он захочет под шумок отжать у нас Юг, но Нагма убедила её сотрудничать. И не прогадала.

Порток, уже не раз проявивший себя человеком решительным, дерзким и продуманным, немедля заключил с Меровией военный союз. Будучи моим личным вассалом, он оставался правителем суверенной (хотя и не вполне признанной) державы, но будучи человеком хотя и своеобразным, но отнюдь не глупым, отлично понимал, что, если Меровия падёт, Нарния тоже обречена. Волевым решением отжав мой бронепоезд, Порток возглавил союзную армию, получим тем самым полномочия верховного командования. В стратегических талантах он до Корца не дотягивал, но тактиком оказался отличным. Главным его преимуществом было полное пренебрежение принципами «благородной войны». Он, наверное, не понял бы, о чём речь, даже если кто-нибудь взял бы на себя труд объяснять. Вырезать вражеских офицеров на ночном биваке? Отравить колодец, перебить обоз, взорвать мост, а потом, переодевшись во вражескую форму, устроить рейд по ближним тылам? А что, вы до сих пор этого не сделали? А почему? Ну и идиоты! У вас куча эмигрантов из мира, уничтоженного отравляющей боевой химией, и вы до сих пор не выяснили, как эту химию изготовить?

Ах, последствия… Последствия будут потом, а сейчас победит тот, у кого есть чертёж противогаза! И кстати, почему пулемёты только на бронепоезде? Ах, патроны… Ну так постройте ещё завод! Нет в плане? В жопу планы! У нас война!

Война длилась три года, но интенсивные боевые действия шли только в первую кампанию. Потери в людях, ресурсах и экономике были крайне тяжёлыми, как для Меровии, так и для Багратии. А хитрый и не особенно рвущийся воевать Киндур только связывал наши силы на востоке, не делая серьёзных попыток прорвать фронт. Возможно, киндурцам на самом деле не сильно-то и хотелось ликвидировать Меровию, получив взамен общую границу с проявляющей такие геополитические аппетиты Багратией. Во всяком случае, я бы на их месте точно задумался: «А кто следующий?»

Фактически, перелом произошёл уже первой зимой. Оттянувшиеся по осенней распутице на «зимние квартиры» войска Багратии понятия не имели, что для Портка такого понятия не существует. Принципом «зимой никто не воюет» он пренебрёг так же, как и всеми остальными принципами. Пока армии разделила осенняя распутица, швейные фабрики графа Морикарского спешно изготавливали зимнее обмундирование, тёплые портянки и белые маскхалаты. А оружейный завод графства не с первого раза, но смог воспроизвести конструкцию пулемёта, взятого с бронепоезда. Пулемёт довольно паршивый, но Фреда у Меровии больше не было. Впрочем, даже не очень хороший пулемёт лучше, чем никакого пулемёта, и, как только реки замёрзли и на землю лёг снег, Багратию ждал большой сюрприз.

Санные тачанки Портка — поставленные на лыжи и защищённые противопулевыми щитками пулемётные повозки — обрушились на зимние расположения багратийских частей как снег на голову. Они влетали на рысях в военные городки, где даже ружья были в готовности только у часовых, паля во все стороны и разбрасывая зажигательные гранаты по баракам, проносились, не встретив никакого сопротивления, а затем, притаившись в ближайшем лесочке, ждали высланную по свежим следам погоню, встречая её кинжальным пулемётным огнём. До того, как их тактику раскусили и додумались устанавливать охраняемые дорожные заграждения, они успели изрядно порезвиться.

Потом настал следующий этап — столь любимый Портком «диверсионный террор». В конце концов, этим можно заниматься не только в джунглях, верно? Одетые в зимнее маскировочное обмундирование лыжники (тоже новая для этого мира концепция) атаковали ночами военные городки, вырезая часовых, закидывая гранаты в окна казарм и расстреливая мечущихся по улице раздетых и невооружённых солдат. «Подлая и недопустимая манера ведения войны», которой был возмущён «весь цивилизованный мир», окончательно «поставила вне человеческих законов» графа Морикарского. Но она работала: за зиму Багратия лишилась не столько армии (фактические потери были не очень велики), сколько боевого духа.

Почему «графа Морикарского»? А кто, по общему мнению, командовал этим безобразием? Кто изобретал чудовищные способы истребления, когда целые гарнизоны находили утром мёртвыми без единой раны? Лишь скрюченные жуткими судорогами трупы с засохшей пеной изо рта? Конвенции о запрете химоружия в этом мире не было. Удачный ветер, несколько баллонов, доставленных на санях в ближний лес — и жуткая, пугающая своей непонятностью смерть. Тут всякому воевать расхочется.

Граф Морикарский (ну, или кто-то в очках и маске) иногда появлялся при штабе, молчаливо осеняя своим общеизвестным военным гением проводимые операции, так что сомнений в том, кто во всём виноват, ни у кого не возникало. Лишь Императрица Катрин, которая, как все знают, добра и милосердна, не давала ему пить кровь младенцев, пожирать сырых детей и носиться ночами на кожистых крыльях, зловеще хохоча. И я даже не очень преувеличиваю. Репутация у виртуального меня и раньше была сомнительной, а к концу первой зимы стала окончательно инфернальной.

На второй год наступательный порыв Багратии сдулся, но война ещё была далека от завершения. Позиционная фаза отличалась низкой интенсивностью боевых действий, но большим напряжением экономик участников. Багратия спешно перевооружалась и пыталась изобрести свои пулемёты, что ей, разумеется, в конце концов удалось. Не такая уж это сложная штука. С противопехотными минами ещё проще — достаточно выкопать одну нашу и суметь её разобрать, не взорвав, чтобы понять принцип. С военными новациями всегда так — монополия на них держится недолго. Поэтому следующей зимой военные городки багратийцев превратились в крепости, и лесным партизанам удавалась разве что охота за обозами. Зато внезапно огрёб Киндур, который участвовал в войне постольку-поскольку и на этом основании почему-то считал себя в безопасности. Порток так не думал.

Этот мир нашими стараниями перерос «сезонность боевых действий». Теперь война приходит в любое время года. Подготовленное за год зимнее снаряжение и сезонная пауза на западной границе позволили меровийской армии устроить «ледовый марш на Киндур». Моментально перебросив одетую в белые тулупы пехоту и крашеную в белый цвет артиллерию по льду замерших рек, Порток за несколько дней оказался в глубоком тылу, где устроил такой феерический погром, включая захваты беззащитных городов, разрушение оружейных фабрик, уничтожение мостов, грабёж продовольственных складов и подрыв арсеналов, что Киндур подписал сепаратное перемирие и фактически вышел из войны. Багратия была в ярости, но прекращение боевых действий на востоке позволило перекинуть войска на запад, поэтому попытка очередного весеннего наступления, хотя и отличилась редкостным упорством и кровопролитностью боёв, в конце концов увязла в нашей обороне и превратилась в позиционную окопную тягомотину. Со всеми её экономическими последствиями — то есть вылетающими в никуда тоннами снарядов при нулевых подвижках фронта.

К моменту моего нетриумфального возвращения международная ситуация практически вернулась к той, которую я оставил, исчезнув. То есть объявленная, но не ведущаяся война с Багратией и некоторая полувоенная непонятка с Киндуром — после окончания срока перемирия оно не было продлено, но и война не возобновилась.

Ситуация на востоке устраивает обе стороны — Киндур не хочет воевать, но не готов в этом публично признаваться, а Меровии это развязывает руки на западе. Более того, фактически Киндур с нами даже торгует — правда, морем и через посредников, получая товары через действующий теперь порт Кэр-Паравэль, строящуюся столицу Нарнии. Порток отбыл туда, как только стало понятно, что его военные компетенции исчерпаны. Стремительные рейды по тылам, в которых он непревзойдённый мастер, стали невозможны — за годы окопного противостояния прифронтовые районы на десятки километров вглубь превратились в сплошную баттл-зону, набитую войсками, опорниками, блок-постами и заминированную в три слоя везде где можно и нельзя. Да, противник тоже учится, а наш запас технологических сюрпризов иссяк.

К сожалению, к моменту моего возвращения инерция буст-рывка, заложенного командой Мейсера, закончилась, и мы больше не имеем решающего преимущества перед соседями, которые всё ещё остаются мощными морскими державами. Да, Меровия получила Пригирот (богатую ресурсами южную провинцию) и Нарнию (союзное государство, располагающее выходом к морю). Но Багратия с Киндуром имели всё это изначально. Что же касается технологий — они слишком легко копируются. Если при Мейсере нас спасал опережающий темп развития — на каждую заимствованную соседями технологию вводилось две новых, — то теперь этот потенциал израсходован и наступает эпоха технического паритета. Но самое неприятное не в этом. Меровию догнали не только соседи, но и последствия этого самого буст-рывка.

Порток — не генерал Корц, а я тем более никак не могу заменить ни Фреда с его познаниями в технологиях, ни экономически-социальный гений Джулианы. Но больше всего мне не хватает Антонио с его системой компьютерного прогнозирования. В его отчётах всё было понятно, наглядно, чётко структурировано, снабжено графиками и диаграммами и вообще доступно моему нестратегическому уму. А та гора бумаг, которую сходу вывалила передо мной Нагма, повергает меня в прострацию. Дочь смотрит на меня с детской надеждой — отец вернулся, он во всём разберётся и всё исправит. А я смотрю на неё и думаю, что у меня выросла очень хорошая, ответственная, умная и красивая дочь. Ей бы в отцы кого-нибудь посообразительнее, чем я. Колонки выведенных от руки цифр в плохо отпечатанных типографских формах вызывают головную боль одним своим видом. Чёрт, у меня даже калькулятора теперь нет!

— Давай ты лучше своими словами расскажешь, — прошу я жалобно. — Для начала.

— Прости, пап, — спохватывается она, — я на тебя сразу накинулась! Совсем не подумала, что ты ранен, устал и на тебя рухнули все события шести лет.

— И взрослая дочь, — напомнил я. — К этому надо привыкнуть.

— И я, да. Но мы справимся. У нас просто выбора нет.

Вот это выражение спокойной, но упрямой убеждённости на лице у неё новое. Совсем выросла моя девочка.

— Обязательно справимся, — подтверждаю я. — А как же.

— Смотри, пап, — разворачивает она к себе бумаги. — Вот здесь…

Но я не смотрю на бумаги, я смотрю на неё. Даже то, что мы застряли в Меровии, меня занимает меньше, чем то, что Нагме двадцать один. Это очень странное ощущение — совсем взрослый ребёнок. Если бы она взрослела на моих глазах, я бы, наверное, привык постепенно. Но вышло как вышло.

— Отец, ты меня слушаешь вообще?

— Да, конечно, продолжай.

Меровию накрывает откатом. Социальные проблемы и экономические натяжки, которые балансировались в ручном режиме или откладывались «на потом» догнали её, как только скорость технологического буст-локомотива упала. Люди, жившие в бешеном темпе постоянных перемен, внезапно получили возможность выдохнуть, оглядеться, прикинуть, что к чему, и перейти в свой обычный режим тотального недовольства происходящим и поиска виноватых.

Поводов для недовольства, откровенно говоря, хватает. Одного того, что Меровия уже много лет находится в состоянии переменной интенсивности войны со всем миром, вполне достаточно. Вставшую на рельсы мобрежима экономику никак не выходит вернуть обратно, потому что фронт требует снарядов, патронов, пушек, ружей, обмундирования… Долго можно перечислять, чего он требует. Но в первую очередь — людей.

Текущее относительно вялое противостояние, когда цифры потерь, в общем, довольно умеренные, на самом деле изматывает общество больше, чем интенсивные боевые действия времён «ледяного рейда». Да, когда война идёт в полную силу, на разрыв всего, с тяжёлыми боями, прорывами и контрпрорывами, многотысячными фронтовыми операциями, наступлениями и отступлениями, людей гибнет на два порядка больше, чем сейчас. Но это имеет и вторую сторону — всем кажется, что она скоро кончится. При таком-то напряжении сил! Вот-вот, сейчас, ещё одно усилие, ещё одна операция, ещё один рейд — и противник не выдержит, фронт посыплется, враги побегут, и через неделю наши тачанки пройдут парадным маршем в столице Багратии. Люди готовы не жалеть себя, выкладываться в окопах и у станков, проявлять бытовой героизм, потому что верят: осталось последнее усилие. Ну, максимум, предпоследнее. А там — либо грудь в крестах, либо голова в кустах. В любом случае это кончится.

Но когда боевые действия третий месяц идут за контроль над деревенькой на восемь домов, от которых остались только огрызки закопчённых печей, люди перестают понимать, что происходит. Потому что снарядов и патронов на каждый жалкий километр продвижения требуется всё больше, а то, что потери обеих сторон считаются десятками, а не тысячами, вовсе не утешает, а наоборот — парадоксально демотивирует. Тем семьям, чьи кормильцы полегли в недельной битве за какой-нибудь сарай в чистом поле, ничуть не легче от того, что в целом потери невысокие. Им было проще принять то, что их отцы, братья и мужья погибли в дерзком и опасном, но героическом и понятном «ледовом рейде», чем то, что они убиты случайным осколком в бессмысленном окопном противостоянии, которое уже который месяц ни к чему не ведёт. Отсутствие понятного населению военного результата обесценивает их гибель в глазах гражданского общества.

Военные же, понимая, что в сложившемся паритете и полкилометра продвижения — прекрасный результат, а то, что это продвижение совершил не противник — вообще здорово, требуют от общества все больше и больше — снарядов, патронов, продовольствия, обмундирования, оружия, людей. Людей, людей, людей…

«Дайте нам ещё три полка на это направление, артиллерийскую батарею, пулемёты, и сотню-другую тонн снарядов, и мы им покажем!»

Но с той стороны происходит ровно то же самое, и при постоянном наращивании огневой мощи фронт лишь колышется туда-сюда, оставаясь, в целом, на месте.

Проклятие затяжной позиционной войны — слишком высокая цена наступления. Обе стороны непрерывно окапываются, создавая укреплённую, пронизанную окопами и подземными блиндажами, перевитую колючей проволокой, простреливаемую пулемётами и пристрелянную артиллерией многокилометровую прифронтовую зону. Оборонять её при условии регулярного подвоза боеприпасов несравнимо дешевле, чем прорывать. Чтобы вклиниться где-то в это поле смерти, надо быть готовым класть людей в соотношении десяти к одному и расходовать снаряды в отношении ста к одному. И полученное такой ценой вклинивание приводит лишь к упиранию в следующую линию укреплений там, куда уже не достаёт артиллерийская поддержка. Причём образовавшийся оперативный выступ имеет трудности снабжения и постоянно находится под угрозой окружения.

В общем, война не на героизм, а на истощение. И это истощение уже начинает сказываться.

— Мой муж, — сказала Катрин. — Я понимаю, что воспользовалась твоим именем без твоего согласия. Я прошу прощения за это.

Я отложил бумаги и встал, теперь мы стоим, глядя друг другу в глаза. Императрица довольно высокая женщина, ненамного ниже меня.

— Я понимаю необходимость. Ты сделала это для Меровии. Мне жаль лишь, что я, твой паладин, не смог дать тебе ничего, кроме имени, когда тебе действительно была нужна помощь.

— Ты не откажешься от нашего брака?

— Нет.

— Тебя не унижает статус консорта?

— Это твоя империя. И ты прекрасно справляешься. Лучше, чем справился бы я.

— Церковь знает, что мой брак фиктивный. Проводить церемонию перед Искупителем с твоим двойником показалось мне отвратительным.

— И они никому не рассказали?

— Церковь не раскрывает таких тайн.

У меня было своё мнение по этому поводу, но я, разумеется, промолчал. Спросил только:

— Так ты до сих пор не замужем?

— Ты же не это хотел спросить? — улыбнулась она. — Нет, я одинока и девственна. И ты себе даже не представляешь, как меня это бесит!

Я опустился на одно колено и спросил:

— Выйдешь за меня, моя принцесса?

Кольца у меня нет, но тут не носят обручальных колец. Скорее всего, и просить руки принято как-нибудь иначе. Но Катрин не стала придираться.

— Конечно, выйду, мой паладин. Я двадцать лет об этом мечтала. Завтра нас тайно обвенчают, и мы станем супругами перед Искупителем. Я не должна всходить на твоё ложе до брака, но я и так слишком долго ждала. Спальня за той дверью.

За время моего отсутствия женская мода наконец-то отказалась от шнуровки на спине, и это определённо пошло ей на пользу.

Через неделю мне казалось, что время в Меровии ждало только меня, чтобы понестись вскачь. Хотя, конечно, дело было лишь в моих попытках запихать в себя разом всё пропущенное. Люди, события, планы, результаты. И снова, и снова, по кругу.

С Катрин мы поженились, не откладывая. Кроме представителя Церкви на церемонии присутствовала только Нагма. Встали перед статуей Искупителя — невнятный каменный мужик в балахоне с капюшоном — и подтвердили, что наши намерения тверды и очевидны. Церковник предупредил, что отныне наши судьбы будут навеки связаны в жизни и посмертии и что обратно развязать их будет невозможно. После этого он дал нам минуту на передумать, но мы не передумали.

— Да будет так, — сказал священник, и мы стали мужем и женой.

— Я теперь могу звать тебя «мамой»? — ехидно спросила у Катрин Нагма.

— Да хоть бабушкой, — отмахнулась та.

Нагма восприняла наш брак спокойно:

— Ну разумеется, я не против, что за глупости? — ответила она. — Она тебя с пяти лет любит. И ты в неё был влюблён, просто даже себе не признавался. Катрин замечательная, вы просто созданы друг для друга. Я как раз вас обоих люблю, очень удобно.

— Спасибо, я тоже тебя люблю.

— Только не бросай меня больше, ладно?

— Ни за что.

— Нет, я не знаю, что случилось, — заверил меня Порток.

Он прибыл из Нарнии сразу, как только получил шифрованное сообщение о том, что я вернулся. По телеграфу, кстати, получил и страшно этим гордится.

— Не только эти широколобые годятся в прогрессоры! — ржёт нарнийский монарх. — Мы тоже не лаптем щи хлебаем!

У него в группе радист, который умеет чинить всякое, с антеннами и без. Знания его далеки от фундаментальных, но конструкцию примитивного однопроводного телеграфа он вспомнить осилил. И азбуку Морзе к нему заодно — не заново же её выдумывать? Это сильная штука — даже я помню, что телеграф создал глобальный торговый рынок, включая международные биржи, и большую часть его трафика составляла финансовая информация: сделки, цены, курсы валют… Увы, последствия этого для общества я предсказать не могу (они наверняка не только хорошие), но прогресс — это дорога в одну сторону. Делай первым, пока не сделали враги, и к чёрту последствия.

— Я не знаю, почему, как и когда свалили твои наниматели, — повторяет Порток. — Меня, знаешь ли, в курс ваших дел никто не вводил. Узнал от твоей дочери и не сильно расстроился. У меня тут жена-красавица, три наложницы ещё краше, четверо детей и своё государство с населением, которое меня бы на руках в сортир носило, если бы я позволил. Где я ещё такой вариант найду? Странно, что Слон не попрощался, не похоже на него, но мало ли, какие обстоятельства были. Сам говоришь — со стрельбой уходили.

— Со стрельбой тоже непонятно вышло, — сказал я Портку. — Только между нами, ладно?

— Нет, блин, в газету продам!

— Я имею в виду, среди своих тоже. Нагма, например, не знает. Не хочу ей говорить, пока не разберусь.

— Рассказывай.

— То покушение, где меня ранили, а Перидора убили. После которого Мейсер свалил с командой, бросив нас тут.

— И что с ним?

— В загородный дворец прорвалась большая группа. Около тридцати человек. Они были вооружены револьверами и карабинами, но действовали не как местные. Мне тогда было не до анализа, но потом сообразил: передвижение, прикрытие, заход-выход — стандартные тактические схемы. Местные этого не умеют. Нападавшим мешало непривычное оружие, и они никак не ожидали встретить тех, кто владеет той же тактикой. Столкнувшись с грамотным противодействием от людей с современным оружием, они понесли большие потери, но не отступили, и не выполнили задачу только чудом.

— В смысле не выполнили? — удивился Потрток, — Императора-то они зажмурили.

— Целью был не Император.

— Фигассе, а вот это уже интересный нюанс!

— Как мне рассказала Катрин, когда нападение было отбито, нашли двадцать два трупа, и только одного раненого. Отходя, они контролили своих, которых не смогли забрать.

— Да, ты прав, местные так не делают, — согласился Порток. — Забавные у вас тут игры.

— Раненый заполз в комнату, при отходе его не увидели. Он был плох, пуля в животе, но кое-что успел рассказать. Катрин с ним не церемонилась, поэтому Нагму на допрос не пустила.

— Она решительная барышня, — кивнул Порток, — этого не отнять. Ты, кстати, того… Консумировал брак-то?

— Да, мы поженились.

— Отжимать руль будешь? Или останешься в консортах?

— Не буду.

— И правильно, — неожиданно согласился король Нарнии. — Катрин для этой работы родилась, а из тебя, извини, Император как из говна пуля. Не обижайся, но из тебя и граф-то еле-еле. Быть тебе при жене подкаблучником!

— Не обижаюсь. Так и есть.

— Хорошо, что ты это понимаешь. Так что там твоя благоверная из пленника клещами натащила и калёным железом нажгла?

— Он оказался из местных, бывший разбойник. К его шайке, занявшей под лагерь брошенный баронский замок, однажды вышел из леса десяток «очень серьёзных людей», которые для знакомства сразу грохнули атамана, а остальным обещали денег за опасную, но быструю работу. Тех, кто сказал «нет» пристрелили, чтобы повысить мотивацию остальным. Этих «остальных» заперли в замке, не выпуская за стены, и начали гонять, тренируя на штурм помещений. Тех, кто тупил и плохо учился, пристрелили. Тех, кто попытался сбежать, — аналогично. В один прекрасный день приехали закрытые кареты, всех туда погрузили и доставили к дворцу. Взрывом вынесли ворота и погнали на зачистку. Они даже не знали, что это резиденция Императора. И в качестве цели им был обозначен отнюдь не Перидор.

— И кто же? — поинтересовался Порток.

— Некая белокурая девица юных лет. У них даже портрет её был, — я показал Портку картинку.

— Нагма, — констатировал он. — Как интересно!

— Девицу было строжайше велено тащить живой и невредимой, но, если живой никак не выходит, то прикончить без жалости и сожаления. Местных использовали просто как пушечное мясо, основную задачу наниматели собирались решать сами. И решили бы, если бы там не оказался Слон с ребятами.

— И ты.

— И я. Так что Перидору просто не повезло, что Нагма была с Катрин, а Катрин была с ним в тронном зале. А девчонкам повезло, что Нагму собирались брать живой, поэтому по ним не стреляли. До логова разбойников метнулись егеря, но нашли только трупы. Тех местных, кто сумел уйти после штурма, пристрелили вместо оплаты. Следов и свидетелей не оставили.

— Но кому и на кой хрен была нужна твоя дочь?

— Без понятия. И я не стал ей рассказывать, чтобы не чувствовала себя виноватой.

— Да уж, — покивал Порток, — мутный расклад. Но знаешь, что я тебе скажу, сюзерен? Забей. Для тебя это, конечно, случилось чуть не вчера, но тут прошло шесть лет, и, раз за это время на неё больше не покушались, то проблема явно утратила актуальность. После ухода Мейсера сюда не добраться — кросс-локус они аннулировали. В общем, я тебе сочувствую, но предлагаю всё же вернуться к более насущным вопросам. Потому что их, чёрт меня дери, более чем хватает.

Меровию захлёстывал вал проблем, а зависимая от неё экономически и политически Нарния в полной мере разделяла их последствия. Не знаю, как их собирались решать Мейсер с компанией. Наверное, у них всё было расписано и продумано, просто мне никто об этом сообщить не удосужился. И то верно, мне-то зачем?

С точки зрения геополитики, Меровия выглядит ещё вполне прилично — задел, созданный буст-командой, поставил её в один ряд с бывшим безусловным доминантом — Багратией. Точнее, если сравнивать страны «в лоб», мы багратийцев, пожалуй, даже превосходим. И объём валового продукта больше, и технологии на полступеньки повыше, и армия чуток посильнее, и доступ к природным ресурсам удобнее — всё же не морем из колоний возить. Но за Багратией стоит коалиция Лиги Морских Держав, и это всё меняет. Входящие в Лигу страны слабее Багратии, но находятся от неё в сильнейшей зависимости. Действуя более-менее слаженно, суммарно они очень сильно мешают нам развиваться, фактически лишив внешних рынков.

Вот, скажем, строящийся в Нарнии город-порт Кэр-Паравэль, на который мы (в основном, Порток) возлагали большие надежды, предполагая создать из него мощный торговый хаб. В результате серии попыток его захватить, сжечь и вообще уничтожить Багратия убила о береговые форты залива половину киндурского флота (свой она благоразумно приберегла). Тут мы показали себя сильнее: меровийские пушки, слава Фреду, точнее, скорострельнее, больше калибром, имеют широкий ассортимент противокорабельных снарядов. Но убедившись, что порт им не по зубам, багратийцы беспрецедентным дипломатическим давлением вынудили-таки Вермельский союз разорвать все торговые договорённости с Нарнией, несмотря на его традиционно нейтральную позицию «торгуем со всеми». И вот тут мы проиграли, потому что своих кораблей у нас, считай, нет. В том же Кэр-Паравэле построили верфи, но с флотом всё равно затык — Багратия и Киндур установили морскую блокаду, и парой-тройкой кораблей её не прорвёшь. Построить, а главное, обучить целый флот, не выводя его из бухты, невозможно. Кроме того, в Меровии, традиционно сухопутной державе, нет ни корабелов, ни моряков, ни флотоводцев. Пара неуклюжих броненосцев, склёпанных на наших верфях затратным методом проб и ошибок, не способны отойти далеко от берега и выполняют роль артиллерийских мониторов. К сожалению, иммигранты тут нам не помощники, они из сухопутного мира. Бронепоезд — да, броненосец — нет.

В общем, Порток, надеявшийся поправить дела Нарнии торговым транзитом, изрядно обломался. Получил столицу, находящуюся в постоянной блокаде, периодически штурмуемую то с моря, то с суши. И все его невеликие ресурсы уходят на бесконечную оборону и контроперации возмездия. Хотел, что называется, мирно пожить, да куда там. Крови он, конечно, колониям Багратии и Киндура попил здорово, но пока за ними море — они справляются, оперативно перебрасывая войска на кораблях. Лишившись современных средств наблюдения и связи, Портковская герилья уже не так эффективна, да и противник постепенно нарабатывает противопартизанские тактики. Никакое преимущество не держится вечно.

Лишённая внешних рынков Меровия страдает от производственных дисбалансов. Внутренний рынок слишком мал, чтобы их сглаживать, а с исчезновением Антонио и его вычислительной техники качество планирования обрушилось под плинтус. Как мне объясняла когда-то Джулиана Ерзе, главным системным недостатком плановой экономики является недостаточная точность прогнозирования. В Меровии всё было неплохо — пока Антонио заменял Генплан. А теперь дефицит одного и перепроизводство другого, логистические неувязки, складские завалы, транспортные затыки и так далее. Доходило до того, что при продовольственном профиците — мы производим больше еды, чем можем съесть, — в отдельных регионах вспомнили почти забытое слово «голод». Каждый раз ситуация разрешалась в ручном режиме, далеко не оптимальным образом и с репутационными потерями для власти.

Ещё одна причина такого печального состояния — жёсткий дефицит управленческих кадров. Вместе с группой Мейсера пропали «вахтовики» — приглашённые из разных миров экономисты, руководители предприятий, главные инженеры, научные руководители конструкторских бюро, геологи-консультанты, промышленные технологи, даже ведущие врачи «обучающих клиник» — медицинских заведений, сочетающих в себе больницу и медвуз. Это не очень много народу, сотни человек, но они абсолютно незаменимы. К примеру, я, имея медицинское образование и большой практический опыт, не располагаю достаточно системными знаниями, чтобы преподавать даже педиатрию. А уж все смежные дисциплины, особенно фармакологию, без которой современная медицина бессильна, тем более. Нет, я выкраиваю в своём чудовищном расписании часы на консультации и штучные лекции, потому что лучше я, чем никто, но это капля в море необходимого.

За прошедшие годы «вахтовики» успели более-менее обучить сменщиков, так что совсем без ничего мы не остались, но это персонал второго уровня. Внезапно переместившись с должности второго инженера на позицию ведущего, не каждый потянет. И, к сожалению, с большим опозданием была замечена ещё одна беда — за нашими техническими кадрами вели активную охоту багратийцы. Выпускники «михайловских ученичеств» начинали получать соблазнительные предложения сразу после экзаменационных испытаний, и некоторые были склонны их принять. Вместо того, чтобы ехать в выпавшую им по распределению южную глушь, где будет новый перспективный завод, но сейчас голая саванна, котлован и бараки, молодой человек мог удрать в Багратию, сходу получив там должность старшего инженера в известной на весь мир компании, превосходный заработок и жильё в большом городе. Не уверен, что все обещания исполнялись, но покупались на них многие. Увы, как и предупреждала меня когда-то Джулиана, при ускоренном формировании технической интеллигенции, у неё неизбежно возникают проблемы с лояльностью из-за рухнувших жизненных ориентиров.

Эх, Джулз, как же мне не хватает сейчас твоих «голых лекций»!

Нет, не в этом смысле не хватает, разумеется. Несмотря на все мои тревоги и фрустрации, с Катрин у нас всё замечательно. Во всех смыслах. Разумеется, принять в свою жизнь другого человека всегда не просто, но, как это ни удивительно, она действительно меня любит. Искренне и от всей души. И я, как велела мне Олли, «разрешил себе любить» в ответ. Отбросил все дурацкие мысли «кто я, и кто она», «сколько мне, и сколько ей», «она умница-красавица, а я пожилой придурок» и так далее. Просто сказал себе: «Да какого чёрта, будь что будет», — и не прогадал. Застряв в Меровии без надежды выбраться, загруженный бесконечно растущей горой проблем, которые я понятия не имею, как решать, я разрешил себе быть счастливым и стал им. У меня впервые появилась женщина, которая меня любит, которую люблю я и которая не имеет никаких возражений против этого. Чёрт, да мне в жизни ещё так хорошо не было!

Когда твоя жена — императрица, вашему браку не грозит погрязнуть в бытовых проблемах. Вопрос, «кто сегодня выносит мусор и чья очередь мыть посуду», не испортит вам настроения. Жена не будет ныть из-за того что ей «надеть нечего», а ты — переживать из-за проблем на работе. Потому что ваш брак и есть твоя работа. Некоторым образом, «семейный бизнес».

Граф Морикарский — я уже привык не отделять себя от него — консорт, то есть неправящий супруг августейшей особы. Мужчина более амбициозный или более закомплексованный мог бы из-за этого здорово испортить жизнь себе и людям. Не все могут «играть в поддержке». Кажется, вначале Катрин этого втайне опасалась — оберегала моё эго более тщательно, чем требовалось. Всячески подчёркивала, как я ей важен, и сколь высока моя роль как неформального лидера — граф Морикарский всё ещё окружён потёртой аурой легендарности, хотя большая часть нанесённой Джулианой позолоты с неё облетела. Но меня это действительно ничуть не напрягало. Я медик, я больше двадцати лет «играю в поддержке», ничуть не претендуя на лидерство. Я готов к тому, что мой трон поменьше и отодвинут на полшага. Удивительно, но вполне жёсткая и решительная правительница, Катрин никогда не пытается доминировать в семье или постели. Мы тащим Меровию упряжкой-тройкой: Катрин, я, Нагма. И то, что она на полшага впереди и на её голове самая тяжёлая корона, говорит лишь о том, что именно она встречает все проблемы грудью, которая, ей-богу, заслуживает лучшего применения.

Поэтому, когда она сказала сакральное: «Дорогой, я, кажется, беременна!» — мы были чертовски рады этому.

— Уи-и-и! Ы-ы-ы! — как в детстве завыла в восторге Нагма. — А-а-а! У меня будет братик! Или сестричка! Катька, это так здорово, обалдеть!

И, присев на корточки, обняла её за талию, прижавшись ухом у животу.

— Я что-то слышу! Там кто-то есть!

— Это… хм… кишечная активность, — пояснил я. — Подожди месяцев пять. Кстати, надо устроить внеплановую инспекцию дворцовой клинике — что там у нас с сопровождением беременности?

Катрин — прирождённый лидер, и даже в здешнем патриархальном обществе проблем с субординацией не возникает. Она велит — все подчиняются. Но, к сожалению, она, как и я, не имеет экономического образования, не знакома с социальными теориями и не располагает инсайдерскими данными о техническом прогрессе. Поэтому те шесть лет, что я отсутствовал, она решала проблемы как могла, изобретая велосипеды и подпирая их костылями. И я никак не могу её за это упрекнуть, потому что моё возвращение ничего в этом плане не изменило. Увы, у меня не завалялось рецептов счастливого будущего.

Мне доводилось слышать, что в государственном управлении быстро принятое решение ценнее оптимального. Поэтому в управленческих структурах больше людей решительных, чем образованных — многознание ведёт к лишним рефлексиям из-за чрезмерного спектра вариантов. С этой точки зрения, Катрин справилась на отлично — она никогда не терзалась вопросом «Правильно ли я поступаю?», без сомнений раздавала приказы и стоически принимала последствия.

Так, быстро убедившись, что внедрённая группой Мейсера планово-директивная модель без них не работает, Императрица решительно натянула вожжи, разворачивая карету государства на более ухабистую, но зато понятную дорогу коммерциализации. Карету с разгона затрясло, во все стороны полетели детали, но потом скорость упала и все как-то притерпелись. Лишившись инструментов прогнозирования спроса и ответного планирования производства, Катрин разрешила частную инициативу, которой мы все эти годы не давали голову поднять, не желая поощрять создание конкурентных структур. Государственная система распределения везёт не то, не туда, не тем путём, не в то время? Отдаём это на концессию частнику. Он кошельком заинтересован в результате и привезёт тот товар, который нужен именно здесь и сейчас, чтобы его купили. А если не справится, не угадает, то его место займёт более умный и предусмотрительный. В теории это выглядит безупречно, на практике — куда хуже (Джулиана, помнится, говорила, что саморегуляция рынка — опасная иллюзия), но поначалу узкие места удалось как-то расшить. Помимо корпорации графа Морикарского, которая фактически является неформальной государственной структурой, создавались параллельные финансово-товарные потоки. Это позволило отчасти справиться с дефицитом и дисбалансами снабжения, но породило проблемы другого рода.

Графский ВИНК (Вертикально Интегрированная Компания) закладывался под немонетарную логику работы. Являясь крупнейшим в стране производителем, владея львиной долей производственных мощностей и ключевыми технологическими компетенциями, располагая уникальными логистическими ресурсами и гигантской кадровой базой, моя корпорация была… убыточной! Строго говоря, её вообще нельзя рассматривать с этой точки зрения, потому что, хотя продукция продаётся за деньги, корпорация не является коммерческим предприятием. Как объяснял мне Фред, главное отличие в целях: коммерческая компания имеет цель заработать денег своим владельцам. Графство Морикарское имеет другую цель — развитие Меровии и её ускоренное продвижение по пути прогресса. С этой точки зрения преобладание расходов над доходами не является убытком, потому что, теряя материальные активы, корпорация получает нематериальные. Например, обучение детей до трудоспособного возраста грамоте и профессиям не окупается, если не превращать их затем в пожизненных полурабов, как японские дзайбацу. Выпускники «Михайловских ученичеств» получали после выпуска распределение на предприятия концерна, но оно не было жёстко обязательным, и работали они там за деньги. Часть из них всё же уходили (в том числе, увы, и к заграничным конкурентам, что уже конкретный недосмотр), и даже те, кто потом работал на нас, всё равно не отбивали вложения — вырастить ребёнка с года до шестнадцати, всё это время его кормить, учить, лечить, одевать и следить, чтобы он от молодой дури не натворил глупостей, — дорогого стоит. А потом он всё равно работает за зарплату, так же, как пришедший с улицы. Компания теряет на этом кучу денег? — Да. Но Меровия получает здоровое, неглупое, образованное и квалифицированное население. Вне нашей системы интернатов большая часть этих молодых людей просто умерли бы во младенчестве, а остальные угробились над сохой, превратившись в стариков к сорока. А так мы имеем многочисленное поколение, которое является трудовым ресурсом несравнимо более высокого качества, чем были их родители.

И это всего один пример. Точно так же граф Морикарский™ (зонтичный бренд) вкладывается в здравоохранение (отчасти бесплатное), разведку и разработку месторождений (включая те, которые не нужны прямо сейчас, но пригодятся в будущем), в строительство жилого фонда в новых городах (хотя он по большей части будет предоставляться за символическую плату работникам), развитие железнодорожных путей (не только к своим предприятиям), адаптацию и социализацию аборигенного населения Юга (не будут стрелять из кустов — уже радость) и так далее. Коммерческое предприятие это привело бы к банкротству, но графские — негласная часть государства. А государство, как уверяла меня Джулиана, обанкротиться не может.

Ну что тут сказать? Возможно, Меровия станет первой…

— Не, пап, замуж я не ходок! — смеётся дочь. — Не за кого. Однажды чуть было бес не попутал, но вовремя опомнилась.

— И кто был этот счастливчик?

— Тьфу на него. Из портковских головорезов, не местный. Лет тридцати, но обаятельный. Я почти повелась.

— И что не так?

— У него оказалась скво с ребёнком. И он заявил, что она «не считается». Я сказала, что он сам тогда «не считается», мудила. И выгнала его к чертям.

— Правильно сделала, — одобрил я.

— А местные, пап, все душные до невозможности. Я для них падчерица Императрицы и дочь дико богатого графа. В женихах могу как в сору рыться. Но не хочу. Они все пафосные, унылые, тупые и моются редко. Если вообще моются.

— Все?

— Все-все, не сомневайся даже. Если тут и есть нормальные, то хрен их кто ко мне подпустит.

— Вот она, судьба богатой наследницы.

— И не говори, пап. Никогда уже не буду уверена, что им нужна я, а не приданое. Одиночество, похоже, моя судьба.

— Печально.

— Да не, не очень. Я много работаю и много рисую. У меня есть художественная школа, где я учу девочек, и даже картинная галерея со свободным входом. Большое такое здание в центре, сходи как-нибудь. Там самые большие в этом мире стеклянные окна, с Юга стекло везли! У меня есть ты и Катька. И братик родится.

— Или сестричка. Узи тут нет.

— Или сестричка, — согласилась Нагма. — Тоже неплохо. Не, пап, мне норм, в целом. Я лучше так. Ну, не рожу тебе внука, подумаешь. Вон, у меня женский интернат под патронажем, три сотни девчонок из простых. И пансион благородных девиц, там юных баронесс целый выводок. Выращу вам поколение феминисток, попляшете тогда!

— Не надо, феминистки все страшненькие.

— Фу быть гендерным шовинистом, пап. Здесь очень не хватает хотя бы приблизительного равноправия, серьёзно. Чтобы женщина без мужа не была недоразумением.

— Как ты?

— Как я, агась. Но мне легче, я твоя дочка, а тебя все до сих пор страшно ссут.

— Это не меня, а графа Морикарского.

— Всё, пап, забудь, ты теперь навеки граф. Я в графинях освоилась, и ты привыкнешь.

— А в Меровии ты тоже освоилась?

— Знаешь, — задумалась дочь, — тут даже неплохо. Интернета поначалу не хватало, но выставлять свои картины в личном музее тоже ничего такой вариант. Я собираю туда творения местных. По большей части они говно всякое пишут, но есть небезнадёжные, я им гранты даю. На развитие таланта. А там, глядишь, девочки мои подрастут, из худшколы, себя покажут.

— Жизнь кипит?

— Именно, пап. Мне тут было одиноко, но интересно А теперь ты вернулся, и мне уже не так одиноко, и стало ещё интереснее. Часто думаю, ну вот что бы я делала, вернись мы в Берконес? Там же всё совершенно и закончено. А тут я реально могу делать всякие нужные вещи. Что-то придумать и воплотить. Ну, как художку эту. Приносить пользу, а не картинками мир менять. Понимаешь?

— Понимаю, колбаса.

— А колбаса тут дрянь, кстати, — вздохнула она. — Жирная и солёная вся. Ужас. Не называй меня так больше.

— Открой колбасный завод. Измени мир сосисками!

— Тьфу на тебя, — рассмеялась Нагма. — Сам открывай. Будешь делать «докторскую».

— Назовут «михайловской», как всё.

— Тоже верно.

— А если бы тебе представилась возможность вернуться, ты бы вернулась? Променяла бы Меровию на Берконес?

— На Берконес нет, не хочу. Там мне как-то не по себе было.

— А на наш домик у моря променяла бы?

— Знаешь, — задумалась она. — Я бы, пожалуй, променяла бы эту себя на ту. На девочку, которой была там. Она клёвая была и прикольная, и у неё всё было впереди.

— А у тебя?

— А мне дорого дались эти шесть лет, пап. Но это же пустой разговор, да? Нам даже Берконес не светит, а уж там у моря меня сразу убьют.

— Наверное так.

— А ты, пап, поменялся бы?

— Нет, — ответил я уверенно, — теперь точно нет. Моя жизнь тут.

— Тогда пошли сделаем что-нибудь с этой жизнью! — сказала дочь, вставая. — Ну или хотя бы попытаемся.

Новая экономическая политика, которую запустила в Меровии Катрин, отчасти сняла проблемы балансировки спроса и предложения, но взамен породила новые, как бы не хуже прежних. На то, чтобы разобраться, что именно происходит в нашей экономике, мне потребовалось постыдно много времени и бумаги. Джулиане небось хватило бы беглого взгляда. Однако в конце концов даже до меня дошло, что у нас в одну телегу запряжены даже не «конь и трепетная лань», а скунс, два ежа, уховёртка и трактор. Удивляться тому, что это едет так себе, не приходится. Скорее, странно, что оно вообще куда-то едет. Катится по инерции от того пинка, который дал Меровии Мейсер.

В результате «коммерциализации потребительского сектора экономики» (Да, я, оказывается, нахватался от Джулианы умных слов. Если бы все лекции проходили так, как её, популярность образования сильно бы выросла…) коммерческая часть впилась в некоммерческую грибом-паразитом, высасывая соки и разрушая основы.

Как так получилось? Ну, вот, скажем, кукуруза. Это относительно новая для Меровии сельхозкультура. Эндемичная дикая форма произрастает на Юге, её можно было бы культивировать, но нам проще было завести готовый семенной материал извне. Этот материал стоил денег, его адаптация под климат стоила денег, распашка целины под неё стоила денег, завоз людей, которые её растят, тоже не бесплатный. Добавим сюда строительство сельских поселений, дорог к ним, обучение крестьян агротехнике новой культуры, организацию поливных систем с паровыми насосами и водонапорными башнями, охрану всего этого хозяйства от бродящих по саванне диких туземцев. Ах, да, самих туземцев добавим тоже — каждое расширение посевных площадей и обитаемых пространств связано с работой по ассимиляции аборигенов юга: прикармливание их подарками, мотивирование к торговле, приучение к правилам собственности, а в перспективе — и к переходу от собирательства к оседлому земледелию. Я когда вник, сколько всего тянет за собой простейшая, казалось бы, задача — распахать кусок саванны и засеять её, — сам офигел. Вся эта сложнейшая продуманная система — от сети аренды паровых плугов до школ для детей индейцев — продвигалась единым комплексом, позволяя Меровии поглощать Юг планомерно и без существенных эксцессов. Она тщательно расписана в детальных инструкциях, от первого щитового домика на целине до железнодорожной ветки для вывоза урожая. Только разобравшись в этом, я понял, какую адскую работу проделала группа Мейсера, разработав методики на каждый случай. Но вот в чём дело — все они рассчитаны на немонетарную систему, заточенную на конкретный результат (освоение земель, прирост населения страны, наполнение её доступным продовольствием). Поэтому инвестиции планово выше, чем прибыль. Кукуруза продаётся крайне дёшево, являясь продуктом питания для бедных, а в школы, интернаты, больницы, заводские столовые и армейские котловые пайки — вообще фактически бесплатно.

Немалая часть урожая идёт внутренним товарным взаимозачётом на животноводческие предприятия, где кукурузой откармливают мясной скот. Вложив в новые кукурузные поля бешеное количество ресурсов, граф Морикарский не возвращает их деньгами, а получает эффект развития территории, прироста населения и решает задачу снабжения своих и государственных предприятий социальной направленности. Однако, лишившись одновременно системы компьютерного планирования и «вахтовиков» в руководстве, эта система пошла вразнос. Кукурузы вечно оказывается то много, то мало, и либо солдаты сидят без мамалыги, либо зерно гниёт на складах. По цепочке страдают животноводческие предприятия и вся перерабатывающая отрасль — потому что производство кукурузы динамически связано с поголовьем скота, численностью армии, загруженностью консервных заводов, числом детей, учащихся и курсантов на нашем иждивении, рынка других видов круп (риса и пшеницы), то есть их урожайностью в этот конкретный год, заполненностью складов, пропускной способностью железнодорожной магистрали Юг — Север и ещё кучей факторов, которые я перечислять устану. И это только одна кукуруза! А ведь есть ещё хлопок, каучук, масличные культуры, какао и чай, сталь и чугун, стекло и шёлк… Все это сложнейшим образом взаимосвязано, и провал в одном месте по цепочке обваливает целые сектора. В нашем мире похожая система была в СССР, и рулил ей, щёлкая счетами и хрустя арифмометрами, монструозный Госплан. В те годы я был юн, но помню, что получалось это у него так себе. Может быть, если б Госплан дожил до вычислительных суперкластеров и нейросетей, результат был бы другой, но не срослось. У нас же даже арифмометров нет. Я, например, понятия не имею, как они устроены. Единственным вычислительным устройством в этом мире остаётся Нагмин планшет. К нему есть раскладная солнечная панель, но за эти годы и фотоэлементы подвыгорели, и батарея еле жива. Два дня заряжает, потом они с Катрин пьют вино и смотрят мультики. Девичник такой. На час где-то заряда хватает. Увы, локальную копию технической библиотеки и учебники по экономике никто туда закачать не догадался.

Впрочем, даже забрось к нам вагон калькуляторов, ситуацию бы это не спасло — нам просто не из кого создавать Госплан. Слишком мало образованных людей, и программы их обучения имеют в лучшем случае уровень «чуть выше техникума». На этом этапе упор делался на производственных инженеров, агрономов, технологов, медиков и школьных учителей. Учёные, исследователи, математики, физики и прочие «двигающие науку» люди были не нужны. Объяснял же мне Фред:

— Они всё равно не будут успевать за прогрессом, пока его двигаем мы. Нет смысла обучать тому, что трижды устареет за время обучения. Сейчас мы дозированно и точно добавляем знания и технологии в общество сами, аборигенные учёные нам ни к чему. Систему высшего образования, нацеленную на фундаментальные исследования, будем закладывать чуть позже, чтобы она вызрела ровно на конец буста. От этой, последней установленной нами планки, они уже оттолкнутся и пойдут вперёд сами…

И вот теперь оттолкнуться некому. Отдельные самородки, безусловно, есть — любой талантливый молодой человек (а благодаря Нагме и её женским школам — и девушка) получит возможность учиться дальше. Вот только учить его будет практически некому. Нагмины учебники за седьмой класс — чуть ли не единственная сокровищница знаний, которую принесли в этот мир лично мы. Так себе ценность. Говно из нас прогрессоры.

— Нет, ты всё правильно сделала, — утешаю я округлившуюся к середине срока Катрин. — Надо было решать текущие проблемы, и ты решила. А последствия… Ну, будем разгребать. В процессе, как водится, наворотим новых, потом будем разгребать их. Это жизнь.

— Я была не готова править, — жалуется она. — Это свалилось на меня так неожиданно…

— Никто не был готов править тем, что тебе досталось. Несущийся в стену паровоз, все рычаги из кабины которого забрали с собой сбежавшие машинисты, прихватив заодно и чертежи с инструкциями. Приходится изучать устройство на ходу, заменяя органы управления черенком от лопаты кочегара. Не прекращая при этом подкидывать уголь, потому что за нами погоня. И стена впереди всё ближе, и как перейти на другой путь, непонятно.

— Агась, — подтверждает Нагма. — Ровно так это и выглядит. Ещё и пассажиры непрерывно бузят… А поездная бригада то норовит ограбить почтовый вагон и смыться, то хочет отцепить локомотив и остаться, то пытается в уголь насрать…

— И это моя фрейлина! — смеётся Катрин. — Что за выражения, дорогая!

— Это я ещё мягко выразилась, Кать.

Нагма имеет в виду «дланников». Организацию «Длань Императора», которую команда Мейсера создала на первом этапе для перехвата власти у старых элит в регионах. Структура амбициозных, энергичных, высокомотивированных и при этом не имевших возможности реализоваться в традиционных иерархиях (а значит, обиженных на общество) людей, получившая чрезвычайные полномочия. Что же могло пойти не так?

Разумеется, все недостатки этой модели не были ни для кого сюрпризом. Сугубо временный механизм, который предполагалось затем демонтировать. В условиях сословного общества такая «опричнина» была оправдана и здорово экономила время, а наиболее адекватные её члены потом перешли бы в новые «технические элиты». Увы, чрезвычайная ситуация, требовавшая такой «чрезвычайной комиссии», всё никак не заканчивалась — одна война переходила в другую, крестьянские бунты сменялись аристократическими заговорами, принц Джерис наводнял страну агитаторами против «графа-узурпатора» (меня), Багратия вербовала шпионов и саботажников, Киндур пытался подбить против нас туземцев в колониях…

И всё же на момент моего исчезновения «дланников» уже начали отовсюду убирать. За пятнадцать лет существования этот гибрид ВЧК с инквизицией прошёл естественный для «чрезвычаек» путь этической деградации, когда горящие глаза энтузиастов сменяются загребущими лапами взяточников. Увы, отрицательный отбор неизбежен — слишком большие полномочия, слишком велики соблазны, слишком не хочется нести ответственность… Первое время спасает контроль, но затем организация превращается в разновидность мафии, творя чудовищный беспредел на местах. Причём, что самое обидное, творя его именем Империи, то есть нанося власти колоссальный репутационный ущерб. В общем, если бы развитие шло по плану, никаких «дланников» уже не было бы. Но всё пошло туда, куда пошло, и они остались.

Я не могу упрекнуть Катрин — ломать в момент жесточайшего управленческого кризиса любой, пусть хреново, но работающий механизм управления, было бы просто самоубийством. Пытаясь в ручном режиме раскидать весь тот вал проблем, который обрушился на государство, она пользовалась всем, что под руку подворачивалось, а «дланники» изо всех сил старались подвернуться.

Они отнюдь не были бесполезны. «Длань Императора» оказалась по-своему эффективной. Крестьянские волнения из-за нарушения поставок посевного зерна, митинги в военных частях из-за паршивой еды, забастовки на предприятиях из-за задержки зарплат, срывы снарядного госзаказа из-за недопоставки латуни — везде дланники охотно брались за решение проблем. И решали.

А то, что цена этих «решений» неизменно оказывалась, мягко говоря, высоковата, было заметно не сразу.

Производство наладилось — и ладно, некогда разбираться в деталях. Пока тут гасили, ещё в трёх местах загорелось. А то, что управляющего снарядным заводом показательно повесили на кран-балке, при том, что поставки латуни вообще не его сфера компетенции, до Катрин дойдёт месяца через два, если дойдёт вовсе. Это был единственный и незаменимый инженер-оружейник, без него на заводе всё катится в задницу, а якобы «налаженное производство» — это использование на пояски снарядов латуни не того состава, отчего они через два раза на третий в стволе взрываются. Потому что нужной латуни один хрен не было, объяснить это «дланникам» было нереально, а повиснуть рядом с управляющим — дураков нет.

И так во всём: решив текущую проблему, дланники создавали на её месте пять новых, уже нерешаемых. Однако выбора не было, Катрин обращалась к ним снова и снова, а значит, их полномочия постоянно росли. В результате вместо того, чтобы отодвинуть потерявшую берега структуру от власти, Катрин оказалась в ситуации, когда от власти отодвигают уже её.

— Скромный Юрол, — представился дланник.

«Скромный» — это звание. Высокое. Выше него только «Смиренный». А ниже — «простой», «презренный», «ничтожный» и так далее. Звучит издевательством, но так с самого начала повелось, а иерархии такого рода — самые устойчивые и консервативные. Аскеза и отказ от материальных ценностей — на этом строилась Длань. Море власти, нуль имущества. Никто из членов ордена не мог ничем владеть. И за любой косяк отвечал головой. Предполагалось, что нет имущества — нет соблазнов. Ага, щаз-з.

Я представляться не стал. Небось графа Морикарского всякий знает. Сижу за столом, молчу, разглядываю этого «скромника». Униформа у них впечатляет. Словно Хуго Босс рисовал. Обдолбанный грибами викторианский Хуго Босс. Полумонахи-полуэсесовцы какие-то. Боятся их, говорят, до усёру. И не удивительно — при своих чрезвычайных полномочиях повесят кого угодно, и ни хрена им, по факту, за это не будет. Ну да ничего, меня тоже боятся. И тоже есть за что.

Поразбиравшись в том, что творят в Меровии дланники, я готов подтвердить свою самую худшую репутацию. Ну, там, свежая кровь младенцев, кубки из черепов, перчатки из кожи врагов… Снятой заживо, разумеется. Но «скромный» не боится. Стоит, ухмыляется. Зря он так.

— А скажи-ка мне, Юрол, — прищуриваюсь недобро я. — Что произошло третьего дня в Корнёвке.

— Я уже подал доклад Её Величеству, — отвечает он безмятежно.

— Следующий такой доклад я засуну тебе в жопу и подожгу, — ставлю я его в известность столь же спокойным тоном. — И это в том случае, если у тебя к тому времени ещё будет жопа.

Слон (и не только он) всегда говорил, что командир из меня хреновый. Не умею я быть жёстким. Но сейчас за мной Катрин и Нагма, и я стесняться не стану. Доклад, предоставленный Дланью, представляет собой удивительной бессмысленности документ, суть которого сводится к велеречиво изложенному тезису: «Отъебитесь, не ваше дело, что хотим, то и творим!» Катрин эти доклады, надо полагать, не читает. А зря. Нельзя такое спускать. Борзеют. Да уже вон оборзели в край.

— Её Величество соизволили доклад принять, — лыбится дланник.

— А я предлагаю тебе объяснить, почему задержка ремонта путей привела к расстрелу каждого десятого жителя деревни. На основании какого закона дланники распорядились жизнями подданных короны?

— Задержка устранена, — пожимает плечами Юрол. — А это всего лишь крестьяне. Кроме того, я не уверен, что Длань обязана отчитываться консорту.

Объяснять, что в следующий раз чинить пути после разлива рек на этом участке будет некому, потому что напуганные жители деревни, оплакав покойников, немедля свалили на Юг, не имеет смысла. Он не считает необходимым отчитываться передо мной? Собственно, этот вопрос я и хотел прояснить.

— Не уверен? — говорю я, вставая. — «Не уверен — не обгоняй».

Он, конечно, не понял отсылки. Но мне и не нужно. Балкон, третий этаж, внизу брусчатка. Зрителей у дворца достаточно, чтобы жанровая сценка «Граф Морикарский указывает дланникам их место во властной вертикали» была пересказана в подробностях всем интересующимся.

Юрол, вроде бы, выжил. Но если и нет, плевать. В любом случае, дланники намёк поймут. Надо поинтересоваться у Нагмы, куда делся мой старый бронежилет.

Сковырнуть дланников будет непросто. Никто, имея хоть какую-то власть, не отдавал её без борьбы. А «Длань Императора», при попустительстве Катрин, власти нахапала много. «Указ о роспуске Длани» готов, герольды его озвучат, газеты (их теперь аж три) напечатают. Но думать, что на этом и закончится, было бы полнейшей наивностью. Да, легитимных механизмов мы их лишим, но неформальных останется до чёрта. Длань имеет своё «опричное войско», небольшое, но достаточное, чтобы создать немало проблем на местах. Но главное, именно они стали основными бенефициарами «коммерциализации» внутреннего рынка.

Когда коммерческая структура цепляется к государственной, это создаёт фантастические возможности для обогащения — Локхид и Боинг не дадут соврать. Фокус в том, чтобы все расходы переложить на казённое предприятие, а все доходы вывести через частное. В примере с кукурузой, который я уже приводил, граф Морикарский вбивает кучу средств в агрохозяйственную инфраструктуру, после чего частник берет у него зерно на реализацию почти по себестоимости и продаёт на рынке по коммерческой цене. Частник не вложил в производство ничего, но получил неплохую прибыль. Почему Катрин на это пошла? Потому что частники берут на себя мелкий опт и розницу, гарантируя наполнение рынка через монетарный механизм спроса и предложения, регулируемый через ценовую обратную связь. Плюсы этого решения — решается проблема дефицита. Минусы — растут цены, страдает социалка, создаётся новый вид капитала.

Кукуруза шикарно растёт в саваннах, менее капризна, чем пшеница, её можно вырастить много, она хорошо хранится, легко перевозится, из неё можно печь хлеб и варить каши. Поэтому она входит в список так называемых «социальных продуктов» (наряду с рисом, картофелем, растительным маслом и так далее). В плановом хозяйстве графа Морикарского она поставлялась в армию, интернаты, заводские столовые и так далее через немонетарную распределительную систему, где деньги присутствовали только как учётная единица. В новой схеме поставки отданы частнику, он продаёт кукурузу интендантам по рыночной цене, а закупочные расходы покрывает государство. Государству несравнимо проще распределять деньги, чем товары, оно больше не должно отслеживать каждый мешок кукурузной крупы, заботясь, чтобы он дошёл до гарнизонной кухни вовремя. Но любой, кто видел живого интенданта (не считая Джаббы), понимает, как много здесь открывается возможностей для обогащения посредников. Как легальных, так и нет.

В общем, концессия на поставки чего угодно для армии, государственных или социальных учреждений — золотое дно для частника. Из этого проистекают два следствия. Первое — создаётся значительный частный капитал, что крайне не рекомендовалось на этом этапе Джулианой.

— Капитал — это вид общественной энергии, — объясняла она, — и он создаёт предпосылки для развития тенденций, которые нам сейчас не нужны. Его главная потребность — непрерывный рост, и чем больше он растёт, тем сильнее к этому росту стремится. Процесс с положительной обратной связью, который не остановится сам, пока не всосёт в себя всё. Похоже на механизм образования чёрной дыры. При определённом контроле это можно использовать во благо, но на этапе буста капитал оттягивает на себя слишком много ресурсов и получает инструменты влияния на политику. Его интересы приходится учитывать, а оно нам надо?

Второе следствие — желающих получить концессию и сказочно озолотиться всегда больше, чем самих концессий. А значит, тот, кто решает, кому их дать, получает массу возможностей неформального воздействия. Именно эта коррупционно ёмкая функция и оказалась в результате у «Длани Императора».

Получив с санкции Катрин возможность вмешательства практически в любые процессы на местах, дланники воспользовались этим, полностью взяв в свои руки систему концессий. Если не вникать в детали (а Катрин не вникала), это выглядело вполне оправданным — решение проблем снабжения было одной из функций Длани. Перебои с поставками? — Меняем поставщика! А на кого именно — недостойные внимания Императрицы мелочи. В результате вскоре ни одна концессия не могла быть получена без согласия представителя Длани, и, по слухам, речь там идёт даже не об откатах, а о полном контроле над бизнесом концессионера. С теми, кто возмущался, поступали «по воле Длани» — то есть, фактически, в рамках внесудебной расправы. Возмущающиеся заткнулись, а дланники собрали в своих руках контроль над крупнейшими частными концессиями и плотно сели на финансовые потоки, глубину которых мы даже не можем толком оценить. Формально ни один дланник не владеет никаким имуществом. Фактически Длань владеет большей частью коммерческого капитала Меровии, контролирует все линии поставок, активно занимается кредитно-банковской деятельностью и уже пытается запустить свои инвестиционные механизмы.

Не думаю, что они откажутся от всего этого из-за какого-то там указа Императрицы.

Итак, первым делом — найти мой бронежилет. И не снимать его, даже идя в сортир.

— Ты уверен, что войну Длани надо было объявлять открыто? — спрашивает Катрин.

— Абсолютно, Кать. Они должны понять, что это моя инициатива. Ты будешь отмалчиваться, отказывать в аудиенциях и игнорировать — но и только. Это граф Морикарский ополчился на Длань, а Императрица всего лишь потакает своему консорту, будучи, при всех её достоинствах, просто беременной бабой.

— Они попытаются тебя убить.

— Лучше меня, чем тебя.

— Не лучше, — дуется Катрин.

— Ты без меня справлялась шесть лет, я бы без тебя и недели не протянул, — обнимаю свою любимую женщину я. — И бронежилета для беременных у нас нет. Единственный способ заставить эту кодлу проявиться — убедить, что они могут всё решить одним ударом. Иначе уйдут в тень, станут настоящим криминальным подпольем, теневой империей, и мы их потом никогда до конца не вытравим.

— Я люблю тебя и не хочу потерять.

— Я люблю тебя и обязан тебя защитить. Я всё ещё твой паладин, помнишь?

Я прекрасно понимаю, что этой публичной дефенестрацией повесил на себя мишень. Так и было задумано. Дланники должны быть уверены, что вся проблема во мне, что я тешу свои консортские комплексы, пользуясь беременностью жены. Убери графа Морикарского — и будет как раньше и даже лучше, потому что вдовая императрица с младенцем более управляема, чем замужняя и бездетная. Ей будет не до мелочей.

Сидеть сложа руки и ждать, пока меня попытаются грохнуть, я не собираюсь. В день объявления указа личная гвардия графа Морикарского, фактически заменяющая нам внутренние войска, проводит массовые аресты всех «открытых» дланников в регионах. Это официальные представители ордена, его, так сказать, лицо. Всё остальное — его жопа, она куда обширнее, но пока и эти сгодятся. Как минимум, «коммерсы», уж простите терминологию моей молодости, поймут, что их «крыша» не всесильна. Часть коррупционных схем развалится, часть процессов будет парализована, кто-то задумается о том, стоит ли платить дальше или лучше подождать и посмотреть, куда вырулит. А главное, виноват граф. Его люди, его действия, его ответственность. Катрин всего лишь указ подмахнула. Женщина, что с неё взять.

Аресты проходят, в целом, успешно. Слава телеграфу, шифрованные приказы приходят в нужный момент, фактор внезапности срабатывает, сопротивления почти нигде нет, а где есть — жертвы минимальны. Вооружённые отряды дланников не были готовы драться с гвардейцами, это вам не децимации крестьянам устраивать. В одном городке крупный карательный отряд заперся в здании регионального штаба Длани и пытался отстреливаться, но был забросан зажигательными гранатами да так там и сгорел к чертям. Остальные пытались разбежаться, многим удалось. Всё-таки графская гвардия слишком малочисленна. Но удар я нанёс хороший, и он был не последним.

Дланников в ранге «презренных», «ничтожных» и прочую шушеру мы просто заперли для дальнейшей фильтрации. Тем, кто не отметился в каких-нибудь зверствах, грозит максимум высылка на плантации Юга. Остальным не повезло — до отмены смертной казни Меровия ещё не докатилась.

А вот «скромных» и «простых» сразу потянули на допросы, каковые в здешней судебной системе представляют собой зрелище неаппетитное, но познавательное. Тут же взяли за жабры и тех, кто получал через них концессии. Это «новые меровийские» — коммерческая страта, формирующаяся из разорившейся мелкой аристократии. Им запираться резона нет, к доящим их дланникам они симпатий не испытывают, а графа Морикарского боятся. Правильно, кстати, делают.

Коррупционные схемы, как я и предполагал, мы вскрыли на раз-два, но это было не то, что я искал. Мне нужно было что-то реально громкое.

— Это «скромный» Линир, — представил мне дознаватель сидящего на деревянном стуле мужика с подбитым глазом.

На стуле мужик сидит криво, вид имеет невесёлый, взгляд потухший. Сейчас узнаем, стоило ли мчаться на личном бронепоезде через половину Меровии ради того, чтобы его выслушать.

— Рассказывай Его Высочеству то, что рассказал мне, — пихает того в плечо дознаватель.

Мужик дёргается лицом — видать, плечу тоже досталось в процессе, и начинает поспешно излагать.

Скромному Линиру нескромно фартануло — он был главой крупного регионального отделения Длани и окормлял целую губернию. Хотя сам он имущества, как и положено дланнику, не имел, отчего-то множество людей было готово предоставить ему возможность безвозмездно распоряжаться их собственностью. Жить в роскошном доме, пользоваться множеством слуг (и служанок), кататься в золочёной карете, питаться, ни в чём себе не отказывая. Не имея ни гроша за душой, скромный Линир распоряжался, как своим карманом, целым банком, мимо которого отчего-то не проходила ни одна крупная сделка в подведомственной ему области. Этот банк вёл чрезвычайно интересную деятельность — кредитовал местных лендлордов, желающих получить торговую концессию. Под залог их земель.

Бароны, маркизы и графы, часто доедающие последний хрен без соли в силу распавшегося аграрного уклада, получали предложение, о которого не могли отказаться — отдать свои владения в залог кредита, на средства которого они приобретали возможность поставлять некие товары на некие казённые предприятия. Фактически, этих денег они не видели, они так и оставались в банке «скромного», но полученная концессия теоретически давала им возможность разбогатеть.

Среднестатистический барон отнюдь не отличается наличием коммерческой жилки. Поколения благородных предков его к такому не готовили. Кроме того, дланники имеют достаточное влияние на коммерческую конъюнктуру в регионе, чтобы мимо них муха не пролетела. В результате аристократы разорялись, их земли отходили банку, банк сдавал их в аренду, становясь постепенно крупнейшим лендлордом губернии. Важным для меня было то, что таким образом Длань получила рычаг влияния на ту сферу, куда мы категорически не собирались допускать частника — на технологические производства. К сожалению, волей Перидора все заводы за пределами графства стояли либо на землях короны, либо на землях лендлордов — чем дальше от столицы, тем последний вариант вероятнее, потому что казённых земель там почти нет. Если эта земля оказывается в распоряжении банка, контролируемого Дланью, он имеет возможность расторгнуть аренду. Теоретически. Практически закрыть завод ему, конечно, не дадут, но если верховную власть в регионе представляет закулисный владелец банка, то открывается масса вариантов. Увеличить аренду так, что продукция перестанет быть рентабельной. Затруднить подвоз сырья, разобрав мост. Затруднить вывоз продукции, перекопав дорогу. Создать проблемы жителям заводских посёлков, лишив его рабочей силы. Возникнут проблемы со стратегической продукцией, власть отреагирует, прислав их решать… Правильно, снова дланников. А как они решают проблемы, все уже знают — вздёрнут главного инженера на кран-балке, и привет. В результате оказалось, что целый оружейный завод уже некоторое время находится под прессингом шантажа Длани, откупаясь от неё частью продукции. То есть у нас под боком образовался чёрный рынок оружия, и нам ещё предстоит разбираться, куда оно уходит. Кому уходят деньги, и так понятно.

Тем не менее, на публичный процесс мы вынесли не это. Оказалось, что парочка взявших кредит под залог земель графов никак не желали разоряться. То ли природный коммерческий талант проснулся, то ли нашли умных менеджеров, но деньги вложили удачно, обернули их с большой прибылью и ухитрились построить бизнес так, чтобы не зависеть от Длани. В общем, их торговля росла и ширилась, дело шло к тому, что кредиты они вот-вот вернут, родовые земли останутся у них, да ещё и самостоятельные финансовые игроки образуются. И надо же случиться такому, что обоих ушлых графьёв прямо в их поместьях зарезали разбойнички! Бизнес их рухнул, наследники не выплатили кредиты, и земли покойников находятся в стадии изъятия за долги.

Скромному Линиру была обещана жизнь — паршивая и не тут, но он не капризничал. Сдал всю схему со всеми исполнителями. Убийство аристократов по приказу высокопоставленного дланника, чтобы завладеть их родовыми землями, — это медийно. «Скромного» со всеми пойманными подельниками тут же погрузили в мой бронепоезд, и мы отбыли в столицу.

Его пытались прикончить на месте, пытались отбить по дороге, какие-то отморозки даже атаковали сдуру бронепоезд. Несколько раз пробовали отравить в тюрьме, но «скромного» охраняли, как золотую казну. Когда его везли в суд, арестантскую карету взорвали — но его там не было. В общем, на публичном открытом суде Линир был отлично мотивирован и пел как соловей, во всём признаваясь и всех сдавая. Газеты (все три) растаскивали его речь на цитаты, аккредитованные журналисты строчили до дыма из-под карандашей. «Длань Императора», и без того растерявшая народные симпатии, на глазах превращалась в жуткое разбойничье кубло и натуральных «врагов народа».

Императрица сохраняла молчание, и оно становилось всё более демонстративным, я ждал ответного удара.

И, разумеется, дождался.

Графу Морикарскому к покушениям не привыкать. Его уже убивали, не помогло. Живучая я тварь. В этот раз меня убили аж два с половиной раза. Два — успешно, третий — так себе. С целью минимизации числа случайных жертв я отбыл в своё графство, и не доехал. Скромный кортеж был атакован, охрана билась героически, нанесла атакующим большой ущерб, но не сдюжила. Человек в очках и маске, ехавший в бронированной карете, был вытащен из неё и убит.

Минус один граф.

Второй, не будь дурак, отправился в путь на личном бронепоезде и прибыл благополучно. Бронепоезд вообще отличная штука, рекомендую. Этого графа застрелил убийца из числа подкупленных слуг прямо за обедом. Бац — и человек в очках и маске падает лицом в салат. Безвременно-безвременно.

Поэтому вестям о том, что третьего графа убили при штурме поместья уже вообще никто не поверил. Тем более, что штурм вышел на троечку с минусом. Графский замок — это вам не дворец Перидора, его ещё при Мейсере перестроили так, что засевший там гарнизон устанешь выковыривать. Нельзя сказать, что нападавшие не старались: во двор, разнеся ручными гранатами охрану ворот, ворвалось больше сотни человек. Входную дверь в холл одолели пятнадцать и дальше порога не ушли. Пулемётные точки там стационарные, прямо в стенах. Мы бы их и во двор не пустили, но боялись, что разбегутся, лови их потом в лесу. А так, по моим прикидкам, почти все боеспособные каратели «дланников» как раз там и легли.

Граф Морикарский торжественно выступил перед своими людьми с балкона замка, донеся до всех месседж «Не дождётесь», и в него даже никто не выстрелил.

Длань была дискредитирована, но не сдалась. Отчаявшись поразить графа Морикарского в тушку, они решили целить в его кошелёк. Примерно половина контракторов, получивших торговые концессии через Длань, устроили бойкот графских предприятий. По стране прокатилась судорога сбоя поставок, вызвавшая остановку ряда ключевых производств и волну недовольства. К этом мы были готовы, по новому графскому указу (подтверждённому Императрицей), концессии отзываются по упрощённой процедуре и выдаются далее на конкурсной основе. Не доставил вовремя, привёз не туда и не то, завысил цену? Нафиг с пляжа. Следующий! В новые контракты «госзакупок» уже включён пункт о личной ответственности, где подписант, сорвавший поставку, не только лишается контракта и денег, но и может получить изрядную порцию физического труда на свежем воздухе. Параллельно я начал сворачивать коммерческую вольницу, восстанавливая по мере сил и возможностей систему госпоставок. По крайней мере, там, где дело касается снабжения армии. Получалось средненько: собирая башкой все грабли, изобретая велосипеды и запрягая коней не тем концом не к той телеге… Но методом проб и ошибок что-то постепенно стало налаживаться. Или мне так казалось?

— Я не слишком зарвался, Кать? — глажу жену по огромному животу, который уже очень скоро нас кем-то порадует. — Не многовато на себя беру для консорта?

Мотаясь на бронепоезде по стране, граф Морикарский действовал совершенно волюнтаристски — карал и миловал, приказывал и велел, распоряжался людьми и ресурсами, устраивал внесудебные расправы и награждал своей рукой. И ошибался, ошибался, ошибался… До чёрта ошибался. Чаще, чем поступал правильно. Потом опять карал и миловал, ликвидируя последствия ошибок и плодя новые. В свете поползли шепотки, что граф метит в Императоры, а Катрин от беременности раскисла и не удерживает вожжи. Разумеется, до неё эти слухи заботливо доносят «доброжелатели», надеющиеся хоть так подрезать крылышки излишне ретивому мне.

— Я доверяю тебе, мой муж и паладин. Потому что если не верить тебе, то кому же? Мне грустно, что мы снова редко видимся, но я понимаю, что такое долг правителя. Спасибо, что взял на себя все разъезды, боюсь, мне они пока не по силам.

— Больше всего на свете я хотел бы быть с тобой. Так и гладил бы тебя по пузу целыми днями. О, смотри, пинается!

— Чувствует отцовскую руку, — улыбается моя любовь. — Уже скоро он родится.

— Он или она, — уточняю я.

— Он. Это мальчик, я чувствую.

— Мальчик так мальчик. Наследник престола нам не лишний.

— Ты снова уедешь? Мне докладывали, что Багратия готовится к весеннему наступлению…

— Пусть хоть обнаступается, — отмахиваюсь я. — Но роды у тебя приму я.

— Мне будет неловко, — вздыхает она. — Муж не должен видеть такое.

— Твой муж особенный.

— Я знаю, но…

— Ты, конечно, Императрица и твоё слово — закон, но в этом случае позволь мне настоять на своём. Я ни за что не доверю тебя местным коновалам.

— Как граф ты в моей власти, но как жена — я в твоей, — неохотно соглашается моя любовь.

Катрин угадала, и мальчика мы назвали Андрием. Идея была Катрин, а я не протестовал — имя как имя. Буду звать Андрейкой.

Роды принимали вдвоём с Нагмой, обеспечив максимум возможной медицинской паранойи, но ничего не понадобилась — Катя родила легко, ребёнок вылез здоровенький, заорал на весь дворец.

Нагма в восторге, готова таскать братика круглые сутки, всевозможных нянечек и кормилиц, положенных ему по статусу, решительно вышвырнула прочь.

— Сами прокормим! — смеётся дочь. — Катька, сам знаешь, не обделена молочным хозяйством.

По случаю рождения наследника в столице прошли народные гуляния, за казённый счёт накрывали столы и разливали вино. А через две недели я снова отбыл — дороги высохли от весенней распутицы, и ситуация на западном фронте начала накаляться.

Несколько лет «странной войны» изрядно измотали не только Меровию, но и её соперников. «Рутинизация конфликта» называла это Джулиана — когда военные действия перестают быть форсмажором и становятся обыденным фоном жизни. Где-то там, на границах, стреляют, убивают, при удаче двигают фронт вперёд, «планово отходят на заранее подготовленные позиции» при неудаче, вбивают в землю тонны дорогущих снарядов, выстреливают в белый свет прорву отнюдь не бесплатных патронов. Каждый солдат изнашивает сапоги и форму, каждый день получает завтрак, обед и ужин, по праздникам — порцию креплёного вина. А, да, ещё иногда умирает. И чем дальше, тем больше население перестаёт понимать, зачем это всё.

Воевать дорого, но, хуже того, — воевать вредно. Фоновая война приедается и начинает размывать общество. У кого-то погиб муж или отец, а кого-то бесит военный налог. Кто-то наживается на поставках, а кому-то пришёл срок в рекруты. Кто-то готов «зубами грызть проклятых багратийцев», а кто-то в гробу видел все эти «императорские забавы».

Создав мощную прослойку грамотного населения, Мейсер прекрасно понимал, какую потенциальную свинью подкладывает правящему дому, но при скоростном бусте прогресса они не успевали вырасти в очередной «революционный класс» — слишком быстро всё менялось, слишком много было текущих задач, наша «протоинтеллигенция» не имела времени задуматься о том, как её недооценивают и сколько ей недодали. Общество офигевало от мелькающих калейдоскопом перемен и воочию наблюдало, что с каждым шагом открываются новые возможности. Когда группа Мейсера свалила, какое-то время работала инерция, но теперь она кончилась, и народ начал задумываться — а где же все те пряники, которые мы успели себе нагрезить? Неужели их не будет? А им вместо пряников — бесконечная война.

У нас война с Наполеоном породила декабристов, а Первая Мировая — революцию. Кажется, в остальных странах было что-то похожее. Пораженческие и просто антивоенные настроения, недовольство военными расходами, нежелание умирать в непродуктивной войне, работа вражеских агитаторов и внутренних врагов — если это ещё и не «революционная ситуация», то нечто, на неё намекающее. Как там было? «Верхи не могут, низы не хотят»? Не дождётесь. Я ещё кое-что могу, а низы авось подтянутся.

Багратию, с которой мы сцепились в затянувшемся военном клинче, лихорадило не слабее, чем Меровию. У них тоже появились фракции, требующие «послать к чертям этого дармоеда Джериса и закончить уже эту бессмысленную войну». У них тоже устало население и расшаталась экономика. Торговое сословие лоббировало переключения финансирования с армии на колонии, потому что колонии приносят деньги, а армия — чистый убыток. У меня появилась даже надежда если не на мир, то на заморозку конфликта… Но нет, Багратия выбрала другой путь.

Выкрутив руки зависимым от неё Киндуру и Лоэции, багратийцы вынудили их изображать вялые попытки разогреть фронт, но основная ставка, по донесениям наших инсайдеров в верхах, была сделана на решительное наступление.

— Чота я не понимаю, — чешет натёртую короной лысину король Нарнии. — На что они рассчитывают? У нас куча проблем, факт, но армия слабее не стала, фронт стоит крепко, вкопались так, что дальше некуда, артиллерия в готовности, снарядов худо-бедно накрутили в количестве. Если Багратия бросит всё в один прорыв, мы, может, прогнёмся на пару линий, откатимся на запасные рубежи, но никаких предпосылок к разгрому я в упор не вижу. Для этого им надо иметь перевес двадцать к одному, как минимум. В Багратии просто нет столько солдат, и взять их негде.

— Не буду спорить, — киваю я, — с моей точки зрения всё выглядит так же. Но я не верю, что они разом сошли с ума и решили самоубиться о наши окопы. Давай исходить из того, что багратийцы знают, что делают, а мы не знаем, что они задумали. И это плохо.

— Ладно, — соглашается Порток, — давай. И что ты предлагаешь, сюзерен?

— Мне нужны резервы. Много. На случай… Не знаю чего. Чего-то.

— Высру я тебе резервы эти? Вон, дополнительный рекрутский набор объяви.

— Нельзя, — морщусь я. — Полыхнёт. Воевать всем осточертело — раз, снимать людей с производств нельзя — два. У нас и так очень тонко с кадрами.

— То есть, учитывая, что ты телеграммой вызвал меня, изыскать эти резервы — моя задача?

— Увы. Мне совсем не нравится идея тащить в Меровию твоих команчей, но, боюсь, придётся.

— Они не умеют воевать в окопах. Это не пехота, а спецназ.

— Я не посажу их в окопы. Я вообще надеюсь, что они не понадобятся. Я их даже на фронт не повезу, расквартирую в графстве. Но, если что, у меня будет под рукой… Сколько?

— Тысячи три могу дать.

— Три тысячи отборных головорезов.

— Чёрт с тобой. Пусть прогуляются. Но доставка и снабжение на тебе!

— Замётано. Спасибо.

— Это мой вассальный долг. Но ты не привыкай, сюзерен, у меня армия маленькая…

Я ещё успел метнуться в столицу, поцеловать Катьку, понянчить сына, обнять дочь… Но наутро прибежал курьер из штаба. Началось.

С фронта телеграфировали о начавшейся артподготовке, и новости я узнавал уже «с колёс» — в штабном вагоне бронепоезда стоит одна из первых в этом мире радиостанций. Молодой парнишка из «михайловских кадетов» стучит ключом, потом слушает, записывает кодовые группы, расшифровывает их по таблице, несёт нам. Пока ничто не предвещает беды… Ну, то есть больше, чем обычно. Противник вываливает на наши порядки тонны снарядов, наши войска зарылись в землю и ждут пока ему надоест. Потери есть — как без потерь, — но ситуация выглядит штатно. Но меня терзают дурные предчувствия. За столько лет позиционной войны Багратия не могла не усвоить её уроки: взламывать глубоко эшелонированную оборону готового к атаке противника — долго, дорого, и малопродуктивно. А значит, они рассчитывают на что-то ещё. На что?

Новости приходят в ночи, когда я прилёг поспать, и приходят они не по радио. Вздрогнула подо мной кровать, качнулся вагон, полсекунды спустя в стену шарахнуло воздушной волной.

Из бронированной командной рубки виден оседающий за лесом подсвеченный наземным пламенем грибочек. Не так чтобы большой, много если на полкилотонны, но судя по направлению и расстоянию, он ровно там, куда мы сейчас едем.

К утру наш бронепоезд намертво увязает в хаосе скопившихся перед главным транспортным узлом товарняков. Мечущиеся в панике железнодорожники рвут пупок, пытаясь растащить их так, чтобы мы проехали, но у них ничего не выходит — сама станция практически уничтожена. К этому моменту уже становится ясно, что это не супер-бомба и не царь-пушка какая-нибудь. Это взорвался крупнейший прифронтовой снарядный склад. Взрывом захватило несколько составов со взрывчаткой и боеприпасами, превратив огромную товарную станцию в лунный пейзаж, где всё ещё идёт вторичная детонация разлетевшихся вокруг мин и снарядов.

Рация наша весьма недальнобойная, и остальные новости я получаю через несколько часов, когда восстанавливают телеграфную линию.

Нет, причиной взрыва было не курение в неположенном месте — на воздух этой ночью взлетело четыре склада и два завода, не считая нескольких товарных составов, взорванных аккурат на узловых станциях. Минимум в двух местах находят на стене изображение белой ладони — знак «Длани Императора».

Когда рабочие наводят временный путь и мы проезжаем уничтоженный вокзал, наступление Багратии уже началось. Наша артиллерия за три часа вываливает на них весь запас снарядов, который хранился на батареях. Я командую отступление — боезапаса больше нет, подвоз нарушен, так хоть пушки спасти. Пехота вгрызается в землю, стараясь задержать противника и дать нам спасти орудия. Где-то выходит, где-то нет — без артподдержки она обречена. Немалую часть пушек приходится, наскоро выведя из строя, бросать, отступая. Меньше суток прошло — а простоявший годы, считавшийся невзламываемым фронт прорван. Оборона трещит по швам, на соседних участках пытаются накрыть прорыв фланговым огнём, но это совсем не то же самое, что долбить по пристрелянным квадратам. Воздушной разведки и корректировки с дронов у нас теперь нет, радио ещё не доросло до оперативного уровня, примитивная проводная телефония уже есть, но провода слишком легко рвутся, и артиллерия бьёт наугад, нанося ущерб как наступающему противнику, так и отступающим нашим. В какой-то момент бронепоезд открывает огонь, оказавшись последним узлом рушащейся обороны. Под сотрясающие штабной вагон залпы бортовых восьмидесятимиллиметровых пушек я пытаюсь хоть как-то управлять воцарившимся вокруг хаосом, рассылая конных курьеров и крича матом в подтянутый к поезду полевой телефон. Телефон говно, слышно плохо, связь всё время рвётся, и приходится ждать, пока связисты починят провод.

Вклинившиеся на несколько километров вглубь наших позиций багратийцы кидают в прорыв новые и новые войска, и в конце концов мне приходится объявлять общее отступление чтобы избежать окружения последних боеспособных частей. Отступление местами превращается в бегство, и, прикрывая огрызающийся арьергард последними снарядами, откатывается на восток и наш бронепоезд. Увы, всё, что я могу к этому моменту, — констатировать полный разгром.

Ну почему я не генерал Корц?

От полной катастрофы нас спас отнюдь не прославленный военный гений графа Морикарского, а большие расстояния и слабая населённость Меровии. А также тактика «выжженной земли» — отступая, мы снимали рельсы, взрывали мосты, сжигали склады, безжалостно выгоняли из домов и гнали с собой крестьян — чтобы их не мобилизовали восстанавливать. Нам повезло — поздняя весна разразилась проливными дождями, которые шли две недели и превратили дороги в полное непотребство. Противник был вынужден передвигаться по двум тонким ниточкам мощёных трактов, не имея возможности даже съехать с них в поле. Будь у нас авиация, это бы им дорого встало, но у нас было кое-что другое — портковские команчи. И это тоже встало им дорого.

Растянув коммуникации и не имея возможности маневра, багратийский корпус вторжения, возглавляемый дождавшимся, наконец, своего часа императором-в-изгнании Джерисом, стал очень уязвим для атак из густых и обширных лесов. Это, конечно, не джунгли, но, как пелось в одной старой песне, «настоящему индейцу завсегда везде ништяк». Команчи занялись привычным делом — художественной резнёй по обозам и тыловым частям. Уж в этом-то их Порток натаскал на заглядение. Однажды они даже чуть не захватили в плен самого Джериса, но при нём всегда сотня карателей-дланников — отстрелялись и удрали. «Длань Императора» осталась «Дланью Императора» — только Император у них теперь другой. Недобитков оказалось на удивление много, а их глава, «Смиренный Прюс», теперь первый советник.

Я, оставив войну на генералов (увы, среди них никто даже близко не Корц), мотался по съёживающейся с запада стране, пытаясь восстановить производство, логистику, поставки, пресечь саботаж и диверсии, развеять панику и пораженческие настроения, восстановить командные цепочки и ввести чрезвычайное управление. Глядя на себя в зеркало, уже плохо понимал, чем отличаюсь от «дланника» — собственноручно пустить пулю в лоб какому-нибудь уроду, решившему зажать продовольствие и взвинтить цены, мне теперь как высморкаться.

Репутация графа Морикарского как гениального полководца окончательно накрылась багровой шляпой, а новая, чертовски зловещая, мне не особо по душе. «Палач Императрицы» зовут меня за глаза. Но есть в этом и плюсы — часто одной вести о приезде графа достаточно, чтобы народ забегал, засуетился и вообще вспомнил страх божий. Шаг за шагом я перезапустил производство, восстановил поставки снарядов, привёл в порядок остатки артиллерии. Появились новые склады, пошло новое оружие, разбитая, но не уничтоженная армия оправилась от шока поражения, упёрлась на новых рубежах и начала выдавливать багратийцев обратно к западу. Длинное плечо снабжения войск, лютая партизанщина в тылах и подорванная военным сверхусилием экономика не дали им закрепить достигнутый результат, и фронт постепенно покатился обратно. Обе стороны несли огромные потери (мы — больше), выдаивая до донышка человеческий и материальный ресурс, но мы наступали, а они отступали.

Я уже начал надеяться, что додавим противника до старых границ, а там, чем чёрт не шутит, и дальше пойдём, но в конце лета Киндур напал на Нарнию. Не так, как обычно, а всерьёз, накопив немалую силу в колонии и двинув многотысячный корпус по суше, вдоль берега. Порток запросил помощи, и нам пришлось не только вернуть ему команчей, но и снимать с фронта линейные части вместе с приданной им артиллерией. Потерять Кэр-Паравэль мы себе позволить не могли, потому что это значило потерю Нарнии, которая практически из него одного на тот момент и состояла.

Нарнию мы отстояли — без особых сражений, просто продемонстрировав готовность и возможность её защитить. Киндурцы так себе вояки.

Взамен мы потеряли Каланию.

Скорее всего, так и было задумано — Багратия вынудила Киндур напасть на Портка, понимая, что мы его не бросим, и даже не рассчитывала там на победу. Своей цели они добились иначе. Сняв с напряжённого фронта крайне нужные там части, мы потеряли кучу времени, скатав их на Юг и обратно. Началась осенняя распутица, которая теперь играла против нас, а там и зима, которая выдалась на редкость холодной и снежной.

К Новому году, который тут отмечается ровно посередине зимы, Меровия с Багратией заключили перемирие «по фактической линии границы».

Этой границей стал рубеж между Меровией и Каланией, исполнившей вековую мечту — стать отдельной страной. Воцарился там угадайте кто? Правильно — ЕИВ Джерис, взявший себе составной титул «Императора Меровийского и короля Каланийского». То есть от претензий на Катькин престол эта усатая жопа тоже не отказалась, но пока была готова удовольствоваться тем, что дают.

Фактически Калания стала провинцией Багратии, ровно ничего на том не выиграв и даже проиграв. Меровия относилась к ней, как к своей территории, вкладывая деньги и ресурсы в инфрастуктуру — дороги, школы, училища, больницы, заводы. Для Багратии это «недоколония» — захваченная территория, с которой даже взять-то толком нечего. Все заводы немедля закрыли, оборудование вывезли в метрополию, крестьян вернули лендлордам и сказали «пахать отсюда и до смерти», потому что теперь, кроме лендлорда, надо кормить и багратийскую армию, которая, разумеется, и не думала никуда уходить с территории «свободной Калании». Впрочем, местная аристократия была счастлива — им казалось, что вернулись старые добрые времена, которые так жестоко порушил в Меровии граф Морикарский. Их не смущало, что багратийские элиты их держат за третий сорт, они упивались своей «независимостью», даже если она означает отсутствие дешёвых меровийских товаров. В общем, вместо чая и какавы с сахаром каланийские бароны снова заваривали сено с отеческих лугов, питались чуть лучше своих крестьян, но зато с гордостью достали из сундуков побитые молью дедовы камзолы в национальных цветах.

Новый год на этом фоне вышел невесёлый. Торжества в столице урезали, не было ни народных гуляний, ни фейерверков — взрывы и пальба больше никого не развлекают.

Мы сидим с Катрин, обнявшись, держим на коленях подросшего Андрия, смотрим в тронутые инеем окна на заметённую столицу. Рядом, со стаканом глинтвейна, развалилась в кресле, закинув ноги на его ручку, Нагма.

— Забей, пап, — говорит она. — Не твоя вина, что ты не гениальный палковводец. Сделал что мог, и не факт, что кто-то справился бы лучше. Во всяком случае желающие в очереди не стояли. А что теперь на тебя всех собак повесили — ну так тебе не привыкать. Ты вон, даже этим был, как его… ну, чёртовым сыном или как там…

— Креатурой Разрушителя, — напомнила Катрин. — И это была ошибка.

— А сейчас не ошибка? Отец, как по мне, вытащил нас из чудовищной задницы. И что в благодарность? Его чучело сожгли на реке.

— Зачинщики арестованы, — сказала спокойно Катрин. — И это каланийцы.

— Им-то он чем не угодил? — удивилась дочь. — Они получили свою независимость, могут жрать ложками. Тем более, что им теперь больше и нечего.

— Они считают, что мы должны им платить репарации, а ещё отдать Юг.

— На кой он им чёрт? — Нагма, заинтересовавшись темой, развернулась и села в кресле нормально. — Они же не потянут. Ни людей, ни ресурсов.

— Хотят, чтобы мы возделывали сами, а продукцию отдавали им, — пояснил я. — Задаром.

— А морда у них не треснет?

— Это просто чтобы нервы нам потрепать. Собственно, вся Калания только для этого. И как плацдарм для Багратии — они там сейчас окапываются, не жалея лопат. Силами тех же каланийцев, кстати. Согнали приграничное население в чисто поле на мороз, и даже мотыги велели свои приносить. Долбят теперь окопы, чтобы «независимость сберечь».

— От кого? — спросила Нагма.

— От нас, — ответил я. — От злого и страшного графа Морикарского. Вот тебе и чучело.

— А, вон оно что! — покивала Нагма. — Тут они, конечно, правы, ты тот ещё монстр. Но мы же не будем сейчас воевать?

— Нет, — ответила вместо меня Катрин. — Потеря Калании очень неприятна в политическом плане, Меровия очень давно не теряла земель. Это бросает тень на меня как правителя и на моего мужа как проводника моей воли. Но начинать новую войну мы не будем. Даже такое невыгодное перемирие нужнее.

— И что, мы вот так просто утрёмся, пап? — подначивает меня перебравшая с глинтвейном Нагма.

— Нет. Мы сыграем в другую игру по своим правилам.

Просранная Калания сыграла нам не только в минус, но и, как ни странно, в плюс. Минусы очевидны — территориальные потери, статус «проигравшей стороны», крайне недовольное таким исходом население — столько лет воевали, и что? Только кусок страны провафлили. Охренеть результат. Кроме того, Калания постоянно устраивает какие-то дурацкие демарши. То на дипломатическом поле, требуя репараций и преференций за «многолетнюю оккупацию», то на военном — учиняя бандитские наскоки на приграничные земли Меровии. Без попыток что-то захватить — просто пограбить, пожечь, поубивать и смыться. Это заставляет нас держать на границах егерские части, которые гоняют этих уродов по лесам, и успешно. Но они не переводятся — в «свободную Каланию» снова вернулись забытые за последние годы нищета и голод, поэтому земляков бандитам грабить скучно — взять нечего.

Плюс же небольшой, но весомый — практически все сторонники дланников и противники графа Морикарского (это не всегда одни и те же люди) устремились туда, покинув Меровию. У меня хватило ума устроить из этого «систему ниппель» — выпускать всех желающих, не впускать никого. В результате резко сократилось и число диверсий и саботажа на производстве, и количество активных бунтовщиков, мутящих население. Опомнившись, что теряют глаза и руки у меня в тылу, багратийцы стали выпихивать всю эту шушеру обратно, но мы просто закрыли границы. «Независимость так независимость, ешьте сами с волосами». Недовольных хватало — всё-таки личных и родственных связей между каланийскими и меровийскими элитами более чем достаточно, но спорить с «Палачом Императрицы» никто не рискует. И правильно делают.

Репутация моя так же ужасна, и самое ужасное в ней то, что она заслужена. Я стал весьма жёстким администратором, не стесняющимся в средствах и не ограниченным правилами. Чрезвычайным комиссаром, пожалуй. Один за всю Длань работаю. Все знают, что граф Морикарский может как вознести на вершину карьеры, так и лично пустить пулю в лоб. Преувеличений в этом немного — я действительно решал проблемы в ручном режиме. Уж как мог. Отродясь во мне руководящих талантов не было, и они не появились. Приходилось возмещать этот недостаток решительностью и проницательностью. Например, прилетаю я такой на бронепоезде на снарядный завод, где тормозят выпуск миномётных мин…

Да, мы не совсем тут лаптем щи хлебаем, кое-что, покумекав с Портком и его ребятами, скармливаем инженерам. Иногда что-то выходит — как миномёт. Простая же, в принципе, штука, а для мобильной войны бывает удобнее пушек. Чаще — не выходит ни хрена, как с двигателями внутреннего сгорания. Те убогие поделки, что по нашим безграмотным наброскам выродили не сильно продвинутые «михайловские технари», заслуживают только слёз жалости. Так что танков в ближайшее время не ожидается, но репутация «гениального изобретателя» пока не покинула меня окончательно.

В общем, когда на завод внезапно прибывает граф Морикарский, это как если обоссать муравейник. Все бегают, суетятся, паника и пинг-понг перекидывания ответственности друг на друга. А я занимаю кабинет поудобнее, сажусь за стол, сдвигаю брови и вызываю к себе всех по очереди, от главного начальника и до цеховых мастеров. Каждому задаю максимально грозным тоном сакраментальный вопрос «Какого буя?». И слушаю, как он врёт и выкручивается. Ну, или не врёт, и выкручивается просто так. Слушаю не очень внимательно, уточняющие вопросы задаю по контексту, а сам в блокнотике такой — чирк-чирк. Чирк-чирк. Все думают, что я там невесть чего записываю, а я на самом деле портреты набрасываю. Карандашиком, в свободной манере. И пока дорисую, уже что-то про того человека пойму. Брешет он или нет. Умный или дурак. Честный или жульё. Может что-то или так, номер отбывает. И вот так, выслушав всю эту братию, принимаю абсолютно непонятные и волюнтаристские решения: этого взашей, этого на правёж (пусть расскажет, куда серебро техническое делось), этому премию и не мешать, а вот ты, молодой человек… Да-да, ты. Ходи сюда, не жмись. Отныне ты начальник этого цеха. Но через месяц я вернусь, и если к тому времени… Так, поднимите его с пола и поднимите ему жалование. И нашатыря, что ли, нюхнуть дайте. Ишь, нервные все какие…

В такую вот странную ерунду выродился с годами мой талант. То ли старею, то ли мир так влияет. Ортогональный фрактал всё-таки.

«Кадры решают всё», — говаривал один известный государственный администратор в моём родном мире. Ну, всё-не всё, а расставить на нужные места худо-бедно подходящих туда людей дорогого стоит. Конечно, даже лучшие из них — обычные люди, так что принцип «поставил и забыл» не работает. Приходится раз за разом повторять процедуру, проверять, скурвился уже очередной персонаж или ещё нет. Потому что в конце концов менять надо почти всех. Это сжирало кучу времени, я мотался по стране, у бронепоезда котёл не гасили. Примчусь в столицу, завалюсь в кровать к жене, поиграю со стремительно и почти без меня растущим сыном, обниму совсем взрослую, но пока ещё одинокую дочь — и снова в дорогу. С Нагмой, впрочем, проводим время чаще — она нередко сопровождает меня в поездках, администрируя социальные и культурные проекты. Тоже приноровилась за разговором скетчи собеседников со смыслом набрасывать — ну, да она всегда это умела.

Бедная Катрин тянула на своих хрупких плечах почти всю Империю — то есть то, что не касалось моей сферы ответственности, а это очень и очень много. Не всё сводится к железу, конвейерам, рельсам, проводам, шахтам и полям. Помимо этого огромный пласт работы. Мы виделись куда реже, чем нам хотелось бы, но любили друг друга как ненормальные. Я не верил, что так бывает, но оно было, и был готов не вылезать из бронепоезда и не снимать руку с кобуры, чтобы никто это не поломал. Потому что ломателей хватало.

Отказавшись от идеи отбивать Каланию военным путём, мы про неё не забыли. Где-то год на третий тамошние элиты стали замечать, что за чаемой независимостью почему-то не спешит обещанное процветание. Король (в душе Император) Джерис оказался довольно посредственным правителем, вечно ноющим о том, что это не тот престол. Так, временная табуреточка, с которой он однажды перепрыгнет на Меровийский. В ожидании этого светлого часа он усиленно (и, в основном, тщетно) строил козни против Катрин, делая дипломатические заявления от лица Меровии и собирая «освободительную армию» из каланийцев. В армию нищие и голодные каланийцы шли охотно, там их хотя бы кормили, но воевать не рвались, да и не могли — и оружие старое, чуть ли не с колесцовыми замками, и боеприпасов мало, и командиров толковых нет, одни атаманы. Выбежать пограбить — огрести — убежать. Вот и вся тактика.

Чего Джерис не делал, так это даже не пытался заниматься экономикой выданной ему на бедность страны. Всё шло как-то само собой, и шло настолько хреново, что его двор приходилось содержать Багратии, чтобы этакого короля хотя бы людям показать было не стыдно. Без этого он бы уже через год с голой жопой ходил, наверное. Лендлорды почти не платили налоги, а то, что платили, не доходило до казны, а что доходило — исчезало бесследно. Население нищало бы с каждым годом, если бы было, куда. Но, достигнув нижнего плинтуса натурального хозяйства, как-то выживало дальше. Люди вообще живучие. А в бедах обвиняли Меровию, которая им всё должна, ничего не отдаёт и живёт до обидного лучше. В общем, обычная историческая судьба отторгнутых провинций — у империй есть и плюсы, и минусы, а у отвалившихся провинций плюсов нет.

Калания, публично проклинающая Меровию, на деле стала крупнейшим перевалочным хабом контрабандного экспорта. Нищая страна с примитивным аграрным хозяйством типа «соха и мотыга» начала поставлять в Багратию рис, какао, тропические фрукты, а также промышленные изделия. Все, разумеется, понимали, откуда они берутся, но цены были достаточно привлекательными, чтобы закрывать на это глаза. Король Джерис выступал с разгромными речами, призывая к «экономическому удушению Меровии», и клеймил тех, кто занимается этим «серым транзитом», но поделать ничего не мог — с поставок кормились все бароны, через земли которых тянулись вереницы возов с товарами, и все графы, организующие сбыт за счёт личных связей с родственниками за границей. То есть почти все местные элиты. В разорённой Калании от этих денег никто отказываться не хотел, да и на короля всем было плевать. Пусть себе бесится, пока люди зарабатывают.

Идея «экономического удушения Меровии» стала тем временем выглядеть окончательно глупо, потому что по случаю заключения перемирия Вермельский союз снова начал торговать с Нарнией — их корабли потянулись в Кэр-Паравэль, а оттуда — в Киндур и Багратию. Они неплохо наживались на транзите, мы продавали дёшево со стратегической целью — занять рынки геополитических соперников. «Чем больше они будут покупать у нас, тем меньше будут производить сами, — объяснял я Катрин, — а значит, мы растём, а они стагнируют». Увы, стратег я никакой, идея заимствована из рассказов Фреда. На практике она действует не так однозначно — на нас вовсю наживаются посредники, а рынок что-то не спешит пасть к нашим ногам. Возможно, дело в том, что соседи успешно лоббируют пошлины, не дающие нам продавать дешевле. А может быть, я ещё чего-то не учитываю в раскладе. Я отвратительный топ-менеджер, но кому ещё можно доверить? Бреду тернистой тропой проб и ошибок, наступая на все рассыпанные там грабли. Король Нарнии Порток Первый, и тот успешнее меня — он ухитрился соблазнить одного из видных Вермельских корабелов, пообещав ему дворянство, кучу денег, виллу на побережье и гарем наложниц. Тот сменил подданство, сманив за собой неплохую инженерную команду. Теперь у Портка на верфях заложены первые нарнийские пароходы, которые даже лучше вермельских — во-первых, полностью стальные, во-вторых, на самых новых паровых машинах двойного расширения, производство которых успел заложить Фред. А где пароходы, там и броненосцы — но чуть позже. Сначала надо выучить своих моряков, для чего пароходы отлично подходят. Будут заодно морскими училищами.

Когда Андрию исполнилось три, мне начало казаться, что жизнь налаживается.

У меня замечательная жена, мы любим друг друга. У меня весьма резвый, забавный и сообразительный для своего возраста пацан, которому стоило бы уделять больше времени, но тут уж как выходит. Быть графом Морикарским — работа без выходных.

А ещё у меня красивая, умная и талантливая дочь, отрада отцовских очей.

У неё как раз наметился серьёзный роман с неким молодым графом, хотя и из аборигенов, но достаточно прогрессивеным, чтобы пройти обучение в михайловской образовательной системе. Она, кроме ремесленных училищ, включает в себя аналоги техникумов и высших школ. Нечто вроде «де сиянс академии» у нас тоже есть, но она под патронажем Императрицы и пока не прославилась фундаментальными научными прорывами. А вот «михайловские промышленные институты» понемногу выдают то одно, то другое. Например, этот самый Нагмин графчик довёл до промышленного образца дешёвую и массовую лампу накаливания. Это не прорыв гениальности уровня Лодыгина, потому что схемы лампочек (а также динамо-машин, трансформаторов и многого другого) набрасывал на досуге портковский радиотехник. (Автомеханика у Портка в команде нет, поэтому с двигателями внутреннего сгорания пока не очень хорошо выходит, зато электрификация уже идёт вовсю.) Однако паренёк привлёк моё внимание умом и практичностью, а Нагмино — ещё и симпатичным лицом. Мы оба набросали по скетчу и решили, что парнишка неплохой, хоть и граф. Может, что-то и выйдет из их отношений. По крайней мере, ей уже не так одиноко в этом мире, и она выглядит счастливее, чем раньше. А графчик влюблён в неё до потери пульса. Кто бы не влюбился в такую красу?

Единственное, что я могу поставить в заслугу лично себе, — ряд удачных кадровых решений. Они позволили нам выстроить рабочую систему администрирования. Несколько лет отбора через наше с Нагмой умение «видеть, рисуя» и последующего регулярного контроля привели на ключевые должности в имперских департаментах некоторое количество неглупых, активных и при этом более-менее честных людей. На все вакансии их не хватило (слишком редкая для нашего вида мутация), но при обычной кадровой системе на руководящие должности такие люди не попадают вообще никак. Так что я их жёстко контролировал, но берёг, пачками кидая в камин многочисленные доносы и кляузы, которыми меня засыпали их подчинённые. Поразительный эффект даёт наличие в руководстве хотя бы десяти процентов людей, работающих на результат, а не на свой карман — невозможное становится возможным. Жаль, что работает только в ручном режиме селекции и контроля, а нам с Нагмой никак не разорваться. Я занимаюсь промышленниками и экономистами, она — гуманитариями и социальщиками, но людей требуется тысячи, а мы можем охватить в лучшем случае десятки.

Тем не менее, даже при таких скромных успехах мы смогли устроить «угар НЭПа», отказавшись от коммерческой концессионной системы в экономике и вернувшись к планово-распределительной там, где речь идёт о государственных и промышленных нуждах. Коммерсантам оставили розничный ритейл, который не так критичен и, разумеется, не так прибылен. Успевшие разбогатеть концессионеры были сильно против и даже пытались противодействовать реформе, но к самым активным приехал в гости граф Морикарский. Лично. Остальные поняли намёк сами.

Система работает не идеально и очень сильно не дотягивает до того уровня, что был при Мейсере, но гораздо лучше, чем на момент моего возвращения. И я этим втайне горжусь.

На внешнеполитической арене всё сложно. По-прежнему ни войны, ни мира. Меровия числится «узурпированной графом Морикарским и его ставленницей Катрин, получившей престол в обход законного наследника, принца Джериса». Соответственно, режим международной изоляции не отменён, но торговля через Нарнию ширится, тем более, что у той появился свой торговый флот, а в перспективе может народиться и военный. Формально Нарния — суверенное государство, ни с кем не находящееся в состоянии войны, так что страдает только от высоких пошлин на её товары. Но мы можем себе это позволить.

Калания окончательно превратилась в транзитный хаб нашей торговли на западе. Все, кто живёт там не натуральным хозяйством, получают доход именно с неё. Несмотря на невысокую выгоду — слишком много слишком жадных посредников, — я продолжаю упрямо продвигать экспортную политику «лучше так, чем никак». Потому что даже невыгодный транзит ставит Каланию в зависимость от нас — её элиты, кормящиеся с него, кровно заинтересованы в мире и осаживают агрессивные порывы короля Джериса, который умоляет Багратию возобновить военную кампанию.

Кроме того, мы получаем возможность покупать в Багратии технические новинки и беззастенчиво заниматься их нелицензионным копированием. Увы, по ряду позиций они выступают уже не хуже нас, а по некоторым — и лучше. Правда, они тоже промышленным шпионажем не брезгуют, так что в среднем у нас паритет. В военном отношении тоже. В отсутствие Мейсеровского буста мы перестали выглядеть опасно опережающими. Это ограничивает их стремление возобновить войну, хотя из публичной риторики этот вопрос не уходит. Меровия — «Империя Зла», которую надлежит «показательно наказать» за это. Но это уже «привычное зло», поэтому с наказанием можно сильно не торопиться. Тем более, что делать это Багратии, если что, придётся самостоятельно — от Киндура в военном плане толку мало, и нет у него никакого желания об нас убиться. Багратия, нуждающаяся в новых рынках, активно отжимает колонии, входя туда своим капиталом с непосредственностью кабана в гоне, прикрывая этот процесс «заботой о развитии союзников». Фактически Киндур контролирует свои протектораты уже чисто формально, на товарные потоки сел багратийский крупный бизнес, и местные администрации скуплены им на корню. Уже начинаются тщательно финансируемые понятно кем народные волнения: «А не пора ли нам освободиться от метрополии, то-то хорошо заживём!» Ну да, ребята, это вам к Портку за консультацией, он объяснит, как выгодно сменить официально колониальную администрацию на якобы собственную, контролируемую иностранным капиталом. В первом случае метрополия принимает на себя все проблемы и забирает всю прибыль. Во втором — проблемы остаются вашими, а прибыль — догадайтесь сами.

Через два года, когда Андрию исполнилось пять, мы получили первую серьёзную дипломатическую победу: Киндур отказался продлять торговое и политическое эмбарго в отношении Меровии и сепаратно подписал с нами мирный договор. Моя заслуга минимальна, я лишь оказал влияние на департамент внешних сношений, поставив туда отобранных лично людей. Остальное они сделали сами — объяснили киндурцам, с какой стороны на этом бутерброде масло, и кто именно его будет жрать, если они продолжат тащиться в фарватере Багратии. Теперь Киндур покупает колониальные товары прямо у нас, без посредников, напрямую. Это выходит им в разы выгоднее, чем получать их из собственных колоний, где каждый банан проходит через руки багратийских коммерсантов. Да, мы снова отдаём почти по себестоимости, но я ещё не разочаровался в политике захвата внешних рынков демпингом. Может, хоть в этот раз получится?

Багратия злилась и слала раздражённые ноты, но Киндур прекрасно понимал, что воевать на Севере при отсутствии общих границ нереально, а колонии они и так фактически потеряли. Дело всерьёз шло к тройственному военному союзу Меровии, Нарнии и Киндура, формально — оборонительному, фактически — направленному на возврат киндурских колоний, то есть антибагратийскому. Это уже серьёзная заявка на пересмотр мирового баланса сил и влияний, так что мы впервые были полны осторожного оптимизма.

На шестьдесят лет Катрин торжественно вручила графу Морикарскому высший орден Империи и наградила известием, что опять беременна. Практически одновременно с оповещением от вышедшей-таки замуж Нагмы, что у меня будет внук. Ровесники через поколение, дядя с племянником — погодки. Или тётя с племянницей — УЗИ у нас по-прежнему нет, и я вряд ли до него доживу.

Ничего, я и так роды приму. Руки-то помнят!

Начиналось всё неплохо. Андрию исполнилось семь, его сестре Полане и племяннику Корнею подходило к двум. Нагма таскала Корнея с собой по всей стране, не желая оставлять на нянек, но ему это, вроде бы, никак не вредило. Будет мальчик, выросший в бронепоезде, подумаешь. Материнство дочери к лицу, хотя, на мой взгляд, она чрезмерно транслирует на ребенка свои детские страхи быть брошенной. Но я плохой советчик — своих-то почти не вижу, и это тоже как-то неправильно.

Тогда мы с дочерью мотались почти безостановочно, потому что «кадры решали всё». Фокус нашей деятельности сместился на Юг, где тройственный союз «Меровия — Нарния — Киндур» готовился выдавить Багратию из бывших киндурских колоний. К тому времени багратийцы «освободили народы юга от угнетения» — правда, почему-то не в своих колониях, а в чужих. «Независимость» не пошла аборигенам на пользу, они тут же занялись взаимной резней, разделившись на несколько отдельных племенных союзов, на дух не переносящих друг друга, но находящихся под финансовым контролем Багратии. Она успешно науськивала их друг на друга, снабжая все воюющие стороны оружием в обмен на ресурсы. Это было дешевле, чем разрабатывать их самим, и гораздо дешевле, чем покупать за деньги. За годы противостояния с Меровией у багратийцев накопилась прорва устаревшего военного барахла, которое было дорого хранить и жалко выкинуть. И теперь они охотно сливали его самозванным вождям новообразованных территорий. Те ходили в набеги на соседей, захватывая рабов, которых заставляли вкалывать на плантациях и в шахтах, отдавая всё выращенное и добытое Багратии. Такая вот «независимость».

Наш военный союз там собирался «навести порядок и разделить воюющие стороны в рамках миротворческой миссии» — то есть, говоря откровенно, захватить и аннексировать весь этот кровавый бардак, завернуть туземцам ласты до самых гланд и поделить территории «по справедливости» между участниками. Границы этой справедливости пока только обсуждались, но контуры будущих владений были уже намечены. Меровия практически за свой счёт перевооружила технически отсталый Киндур современными полуавтоматическими винтовками и мобильной полевой артиллерией, включая носимые миномёты, и рассчитывала взамен прирезать неплохой кусок к нашей южной провинции, Пригироту, получив таким образом ещё один выход к морю, на востоке. Нарния за эти несколько лет построила небольшой флот вполне удачных канонерок и была готова поддержать наступление с моря, а также на полную катушку использовать отважных герильерос Портка. Поэтому претендовала на южную часть, которая с ней граничит по берегу. А Киндур получал самую близкую к нему северную часть своих бывших колоний, что меньше, чем он имел раньше, но заметно больше, чем то «ничего», на которое он мог рассчитывать без нашего участия.

Меровия спешно достраивала «южную трансконтинентальную магистраль» — железную дорогу, по которой мы собирались перебрасывать войска к восточному побережью. Заводы дымили в небо, штампуя оружие и снаряды, армия проводила многочисленные маневры, осваивая нелёгкое искусство войны в джунглях. Инженерный корпус готовил сюрприз — первые лёгкие пулемётные танки (у нас, в конце концов, появился свой дизельный двигатель, довольно примитивный и малоресурсный, но впечатлить туземцев железной коробкой на гусеницах годился). Вся эта деятельность требовала непрерывного надзора и бодрящих трындюлей от графа Морикарского, ну а Нагма занималась госпиталями, школами и организацией лагерей для перемещённых лиц. Мы собирались устроить массовую депортацию — замещение коренного населения. Вывезем туземцев в саванны и завезём вместо этого наших мигрантов. Да, это чертовски неэтично, но куда лучше того взаимного геноцида, которым они занимаются сейчас. Оставить их на месте — они продолжат, что с ними ни делай: слишком много крови встало между племенами за последние годы, спасибо Багратии с её принципом «Разделяй и властвуй». Идея была моя. Я не был уверен в её правильности, но был готов принять последствия. Привык за эти годы.

Я вообще довольно сильно изменился и не всегда узнавал себя в зеркале. Не потому, что окончательно поседел и покрылся недобрыми морщинами, а потому, что та жёсткость и решительность, которых требовала от графа Морикарского Меровия, оставила внутри меня след не хуже того, что оставляют в джунглях наши новенькие танки. Я начинал с того, что изображал циничного исполнительного комиссара Империи, которому плевать на людей и подавай результат, но теперь я уже окончательно стал им. Человек, не снимающий бронежилета и всегда держащий руку у кобуры. Человек, готовый лично пристрелить саботажника или взяточника, потому что устраивать суд ему некогда — другие взяточники и саботажники сами себя не пристрелят. Когда дым моего нового, переоснащённого и перевооружённого бронепоезда замечали в окрестностях, все, у кого рыльце в пуху, бежали писать завещания.

Я не горжусь тем, каким стал, но за мной семья и Империя. Нагма и Катрин, мои любимые женщины. А на остальных плевать.

Южная кампания не обещала быть похожей на прогулку. Война всегда выходит тяжелее, дольше и кровавее, чем ожидаешь. Но и особых опасений мы не испытывали: да, будет трудно, будут потери, мы в очередной раз напряжём экономику и просядем в человеческом ресурсе, только-только восстановившемся после потери Калании. Зато впервые после моего возвращения выступаем активной стороной геополитического процесса, а не огребаем от соседей по карте. Багратия всё ещё сильна, она может доставить немало неприятностей, но всерьёз воевать на противоположной стороне континента с равным по силам противником — это не то же самое, что туземцев окучивать. Войска ей придётся возить кораблями вокруг всей суши — напрямую, через океан, не дают сильные шторма в его центре. Здешний Колумб не смог бы проплыть из Испании в Индию не потому, что наткнулся бы на новый континент, а потому что его каравеллы развернуло бы назад сильнейшими ветрами перманентного циклона. Возможно, пароходы однажды изменят эту практику, но пока что плечо снабжения войск у Багратии несравнимо длиннее, чем у нас. Им придётся убираться с юго-востока, оставив его нам. И это будет нашей первой победой, которая вскоре изменит этот мир. Багратия перестанет доминировать, Меровия займёт подобающее ей место. То, что обещал Перидору Мейсер, приходится делать мне.

Начиналось всё, повторюсь, довольно неплохо. Формально объявлять кому-то войну причины не было, мы лишь «вводили миротворческий контингент» (каюсь, эту формулировку из нашего лицемерного мира вспомнил и ввёл в обиход я). Земли, на которые мы входили, не принадлежат Багратии, поэтому её гражданам было «рекомендовано покинуть территорию в целях их безопасности». Наши танки (пять штук, ни один не похож на другой, мы в стадии экспериментов) двинулись к побережью, прикрывая пехоту, а сразу за ними строители рубили просеку и клали рельсы, по которым катился мой бронепоезд, за которым поезда снабжения подвозили новые и новые войска. Нарния выдвинула вдоль берега свои канонерки, поддержавшие прорыв огнём с моря, не столько нанося ущерб, сколько дезорганизуя сопротивление, и отправила команчей партизанить по тылам. Киндур высадил со своих кораблей десант — небольшой, но своевременный. Багратия не оказала сопротивления: грузила своих граждан на корабли и вывозила, безжалостно спихивая в воду шестами пытавшихся последовать за ними местных чиновников, которые уже считали себя почти багратийцами.

За полтора месяца кампании мы успешно разрезали территорию юго-востока приблизительно пополам, заняв его центральную часть и протянув железную дорогу до моря. Торжественным финалом первого этапа «южной кампании» стал гудок моего бронепоезда, разнёсшийся над океаном и подхваченный канонерками Портка. Теперь ничто не мешало нам расширять зону захвата вдоль берегов, по дорогам, оттесняя туземцев в джунгли и лишая доступа к возможным поставкам оружия, которые наверняка уже планировала Багратия. Я бы на её месте планировал — милое дело поддержать «свободолюбивое население» против геополитического противника, Порток не даст соврать. Но к этому мы были готовы. К чему не были, так к это к удару в спину.

— Пап, что это? — дочь подняла голову, прислушиваясь.

Я помогаю Нагме с Корнеем, который засопливил, — тяжёлая влажная дневная жара сменяется здесь холодным ночным ветром с моря, и с непривычки легко простудиться. Ничего страшного, ерунда, но она довольно тревожная мать.

— Стреляют, — ответил я удивлённо. — Может, туземцы решили нас пощупать?

Однако пальба в ночи нарастает, явно превышая по интенсивности отражение единичной диверсионной вылазки, которые тут случаются. В коридоре броневагона затопали, и я выглянул. В дверь моего походного кабинета уже колотит вестовой, но, замечая меня, поворачивается и кричит: «Киндурцы нас предали!»

По бронепоезду разносятся колокола громкого боя, грохочут сапоги разбегающихся по местам боевых расчетов, мигает и переходит в тревожный режим освещение — электричество переключили на прожектора, кочегары разводят пары. Наша «Катрин» готовится драться или драпать, по обстановке.

— Что происходит, пап?

— Пока не понял, но зря ты не уехала в столицу, как собиралась.

— Я чувствую себя в большей безопасности под обстрелом с тобой, чем во дворце без тебя, — отмахивается Нагма. — Ты нас вытащишь, я знаю.

В артиллерийском вагоне выстрелили пушки, загрохотали пулемёты с платформ, и Корней испуганно заревел.

— Иди, пап, спасай нас, я справлюсь, — поворачивается к нему дочь. — А ну, кто тут у нас такой горластый? Кто успел позабыть звук прогресса?

Ни тогда, ни потом мы не смогли понять, какая вожжа попала под хвост киндурцам. Порток высказывал гипотезу, что их разведке вбросили дезинформацию, будто мы хотим захватить весь юго-восток и ни с кем не делиться. Но это ничего, на самом деле, не объяснило. Разведка у них, и правда, была «детский сад, штаны на лямках», и скормить ей любое фуфло проблемы не составляло, мы и сами тут не без греха, признаться. Но чего они хотели добиться, атаковав в ночи наш гарнизон? Силы на суше были примерно равны, и за счёт внезапности нападения у них были шансы нас разгромить… Допустим. А потом-то что? Киндур располагал лишь десантом, подкрепление к нему пришлось бы везти морем под огнём нарнийских канонерок, а у нас была двупутная железка, по которой мы за три дня могли забросить целый ударный корпус. Может быть, они рассчитывали, что туземцы поддержат бывшую метрополию, спеша упасть обратно в её отеческие объятия? Понятия не имею. Потом стало как-то не до выяснений. Но тогда они даже первоначальной задачи не потянули — гарнизон поднялся по тревоге моментально, бронепоезд накрыл наступающих огнём, сбив первоначальный порыв. А потом с моря поддержали пушки канонерок, и когда завели и раскочегарили танки, шансов у них не осталось вовсе. Десантная бригада Киндура была уничтожена почти полностью, выжившие сбежали в джунгли, где их, надо полагать, дорезали местные. Среди немногих пленных не оказалось ни одного офицера, так что никаких объяснений мы не получили.

Отбив длинную шифрованную телеграмму в столицу, я успел получить в ответ два сообщения. Первое гласило, что Киндур и Багратия официально объявили войну не только Меровии (что было понятно), но и друг другу, что отдавало уже полным безумием. Где они воевать-то собрались? Второе было несколько менее шокирующим — Калания напала на Лоэцию. Это тоже было фантастически глупо — имея сто метров границы по высокогорному перевалу, воевать невозможно чисто геометрически, но от Калании никто вменяемого поведения и не ожидал.

— Может, они сразу в плен сдадутся? — растерянно ржёт Порток. — В надежде, что в плену лучше кормят?

Мы переглядываемся и видим друг у друга в глазах одинаковое непонимание происходящего. Еще вчера всё шло по нашему плану, и мы наконец-то изящно вращали этот мир на чём могли, а теперь творится какая-то непонятная хрень, и мы понятия не имеем, что с этим делать.

Мы ждали ответа на наши депеши, но телеграф молчал,

— Надо разбегаться по столицам, — предложил Порток. — Ты в свою, я в свою. Хрен с ним, с юго-востоком, потом дозавоюем. Сейчас на тебя Багратия попрёт, да и мой Кэр-Паравэль могут опять попробовать сжечь, флот-то весь тут.

— Согласен, — кивнул я, — надо разбираться, что происходит. А то отсюда ни черта непонятно.

Телеграфный аппарат в штабном вагоне застрекотал, выплёвывая ленту. Телеграфист быстро пишет расшифровку, и я вижу, как поднимаются его брови, сдвигая на затылок фуражку.

— Из Претории, Ваше Высочество! — подает он мне с поклоном листок.

— Там-то что стряслось? — удивляется Порток. — Самый же центр страны…

«Тоннель взорван тчк диверсия тчк предпл калания тчк связи севером нет».

— Да какого хрена! — взрываюсь я, и побледневший телеграфист пытается спрятаться за своим аппаратом.

А в голове только одно: «Катрин! Моя Катрин осталась с той стороны!»

В тоннеле, как выяснилось позже, когда мы с Нагмой прибыли на бронепоезде в Преторию, взорвали поезд. Он вёз снаряды и хорошо охранялся, но в ущелье его атаковал невесть как пробравшийся туда отряд каланийских диверсантов. Они загнали состав в северную часть тоннеля и подорвали, причём, похоже, вместе с собой. Это рассказал успевший незаметно спрыгнуть в кусты помощник машиниста.

Тоннель был под надёжной охраной, но никто не ожидал атаки изнутри, на перегоне между его частями. Считалось, что в ущелье никак иначе не попасть, но, видимо, как-то исхитрились. Теперь между Югом и Севером нет ни сообщения, ни связи, а значит, Катрин осталась там одна с двумя детьми и войной на два фронта.

— Не бойся за неё, — утешает меня Нагма. — Катька шесть лет без тебя страной рулила. Сейчас расслабилась, конечно, но ничего, вспомнит молодость. Верь в неё, она справится.

— Я верю, но…

— Брось, пап, не изводись. У тебя такой вид, как будто ты сам сейчас с лопатой побежишь. Оставь их, люди работают. Твоя жена, она же моя мачеха, — крутая умная тётка. Не даст в обиду ни себя, ни детей.

Больше всего угнетала неизвестность — связи с Севером не было никакой. Было тревожно за Катрин, которая точно так же не знает, что с нами. Порток обещал отправить депешу с вермельским капитаном, который ему должен, но, пока она дойдёт, пройдут месяцы.

Я привёз из шахт проходчиков и горных инженеров, и они заверили, что основной свод удержался. Хорошо при Мейсере строили. Но тоннель завален каменными обломками, каждый весом по несколько тонн. Подогнать туда паровые краны не даёт узость прохода, так что придётся подрывать их и вытаскивать вручную, рискуя нарваться на детонацию, если под завалами неразорвавшиеся снаряды.

Я обещал щедрые премии всем и ещё более щедрые компенсации семьям, если кто-то погибнет, и разрешил остаться только добровольцам. Впрочем, недостатка в них не было — все понимали значимость тоннеля для Меровии, у многих были с той стороны друзья и родственники. Работа кипела круглосуточно, но не надо думать, что я сидел рядом на камушке, сверля завал тоскливым взглядом. Организовав процесс и убедившись, что задействованы все доступные ресурсы, мы с Нагмой погрузились в бронепоезд и отправились готовить Юг к большой войне.

Я обычно наступаю на те же грабли не больше трёх-четырёх раз, так что необходимость промышленной автономии Юга мне была давно очевидна. Просто не было лишних ресурсов дублировать северные заводы здесь. На них производилось оружие, боеприпасы, техника, электрические компоненты и сложные инструменты… У нас не хватало рабочих и инженеров, чтобы обеспечить такое же производство. Но это пока не припёрло.

Заложили корпуса, поставили в приоритетную очередь станки для них, а я занялся нудной, неприятной, выматывающей но такой необходимой кадровой работой. Искал на предприятиях достаточно грамотных и амбициозных, при этом не незаменимых специалистов на новые заводы. Где-то через два месяца начало что-то получаться, и тут наконец подоспела весть — тоннель освободили достаточно, чтобы худой отчаянный подросток прополз поверх завала под самым сводом, зажав в зубах телеграфный провод. На мой стол в штабном вагоне рухнул ворох расшифрованных депеш, и ни одна из них не порадовала.

Война — это понятно. Очевидно, что именно ради неё всё и затевалось. Запереть меня с частью войск на юге, отрезать север от ресурсов — лучший момент.

Киндур связал наши восточные гарнизоны самоубийственной атакой — слишком много сил было брошено на возвращение колоний, они просто не имели достаточно войск для масштабного наступления. Но это их почему-то не остановило — вне всякой военной логики и практического смысла, киндурские части бросились на наши оборонные рубежи. Им даже удалось захватить первую линию и вклиниться в паре мест, но затем увязли, остановились и постепенно были перемолоты артиллерией. Но почему-то не отступили, а бились до последнего, не давая перебросить резервы на запад. Поведение для киндурцев совершенно нехарактерное.

На западе Калания, успевшая бессмысленно и бесплодно подраться в горах с Лоэцией, внезапно оказалась охвачена внутренней междоусобицей. Король Джерис, объявивший очередной «освободительный марш на Меровию» столкнулся с тем, что бароны восточной части страны просто послали его лесом. Им слишком хорошо капало с транзитной торговли, чтобы за просто так всё это порушить. Тогда он официально призвал Багратию ввести войска, которые большой кровью подавили мятеж, а затем двинулись дальше. Ожесточённость боёв, согласно донесениям, была чудовищная. Каланийцы, брошенные на прорыв оборонительных линий, кидались на колючку как безумные, гибли сотнями, но шли по трупам вперёд. Фронт, ограниченный из-за подрыва тоннеля в ресурсах и боеприпасах, был прорван.

Наши войска пытались зацепиться за резервные рубежи, но наступающие давили так, что ничего не вышло. К сожалению, самые активные и талантливые командиры были тут, со мной, а оставшиеся не смогли переломить ситуацию. На момент установления связи бои велись на подступах к столице, и дальнобойные пушки уже доставали до домов на окраине.

Донесения разведки с захваченных в ходе наступления западных территорий меня потрясли — каланийцы устроили там настоящий геноцид, вырезая до последнего человека целые деревни. Не щадили ни женщин, ни детей, жгли дома и посевы, оставляя за собой мёртвую территорию. Багратийцы им не препятствовали. Это было не только чудовищно, но и совершенно необъяснимо: в этом мире так не поступал никто и никогда, даже в колониях. На кой чёрт нужны земли без людей? Кем они их заселять собрались?

Король Джерис объявил на весь мир, что граф Морикарский убит самоотверженными каланийскими героями, взорвавшими тоннель с его бронепоездом внутри. Страшно представить себе, как это известие пережила Катрин. Первым делом отправил ей телеграмму «Я жив», но ответа пока не было. Думаю, известие о моей смерти стало одной из причин того, что страна оказалась в полной дезорганизации и не смогла в должной степени противостоять вторжению. Снова начались крестьянские волнения, несомненно, подстрекаемые внедрённой агентурой, саботаж и диверсии на военных предприятиях, а хуже того — убийства тех, кого я с таким трудом нашёл и расставил по местам в промышленности и управлении.

Транзитная торговля через Каланию вынудила нас уменьшить строгость пересечения границ, что, похоже, привело к инфильтрации множества спящих агентов из числа бывших «дланников». Они, прекрасно зная внутреннюю структуру нашей управляющей вертикали, наносили точечные удары по ключевым фигурам, убивая одних и запугивая других. Я терзался бессмысленным самоедством «будь я там, я бы…», но я был тут.

Как только проход расчистили достаточно для того, чтобы уверенно пролезть, я перебрался на ту сторону, не дожидаясь восстановления железнодорожного движения и оставив дочь с внуком в бронепоезде. В морикарском замке меня догнала телеграмма от Катрин: «Я знала».

Лучшая женщина в моей жизни.

В столицу я примчался, конфисковав локомотив с одним вагоном. Без охраны, надеясь только на скорость и внезапность, но всё обошлось.

— Ты вернулся, — упала мне в объятия Катрин. — Я ни секунды не сомневалась, что ты жив. И детям сразу сказала: «Ваш отец не такой человек, чтобы бросить нас и умереть».

— Ты удивительная умница.

— Знаешь, — улыбнулась она, — на этот раз почти никто не поверил в твою смерть. Слишком часто тебя объявляли мёртвым. Но без тебя было очень тяжело. Я не справлялась.

— Ты жива, дети тоже, остальное поправимо, — сказал я уверенно. — Мы пережили многое, справимся и сейчас.

— Я знаю, мой паладин.

Верили в мою гибель или нет, но появление в столице графа Морикарского само по себе сказалось на боевом духе войск. Моя репутация при мне, и годы только придали ей выдержки, как хорошему виски. «Граф что-нибудь придумает», — говорили все. «Я знаю, что делать», — говорил я. И это даже было почти правдой.

Вслед за мной с Юга прибыли высшие офицеры, что сразу заметно улучшило управление войсками, и администраторы, что позволило исправить самые большие проблемы со снабжением. Армия напряглась, уперлась и отжала противника от столицы. По крайней мере, снаряды перестали падать в городе, разрушая здания и подрывая веру в нашу способность защитить страну.

Фронт встал, но на нём продолжалась лютая мясорубка, ожесточённая и безжалостная. На военных советах мы пытались понять, что происходит, и не могли. По всем расчётам, Багратия, не говоря уже о Калании, дожигала последние резервы людей, техники и боеприпасов, и должна была ослабить напор, но этого не происходило. Такое впечатление, что взять столицу для них важнее, чем сберечь армию, но это абсурдно — им не удержать завоеванного. Никто из меровийских генералов не мог припомнить, чтобы война в их истории шла вот так — с остервенением и кровавой ненавистью, на тотальное взаимное уничтожение.

«Это прогресс, ребятки, — думал я про себя. — Вот так он выглядит».

Следующий месяц мы держались из последних сил. В кой-то момент багратийцы прорвались, и дошло до уличных боёв. Катрин с детьми отказалась покинуть дворец, они сидели во внутренних помещениях, потому что стёкла были выбиты взрывами — артиллерия прицельно била по дворцовому комплексу, — но не уехали в морикарский замок, как я их ни уговаривал.

Прорыв удалось ликвидировать, багратийцев окружили, они бились до последнего человека, но не сдались и полегли все. А потом тоннель восстановили, оттуда пошли эшелоны со снарядами, войска, пушки и даже наши многострадальные корявые танки.

На бронепоезде вернулась Нагма с сыном. Вернулась, опоздав на один день, — её муж, руководитель морикарского завода электрических машин, был убит «дланниками». Приставленная охрана не помогла — террористы взорвали его кабинет так, что половину здания заводоуправления разнесло. Теперь моя дочь вдова, а мой внук будет расти без отца. Я не смогу его заменить, я и своих-то детей вижу урывками.

Нагма с трудом перенесла этот удар. Она замкнулась и перестала со мной разговаривать. Я впервые почувствовал, что её теряю. Это резало мне сердце, но я просто не знал, что делать.

— Не хочу об этом говорить, отец. Я справляюсь, не трогай меня.

Чёрта с два она справлялась. Мне бы приложить больше усилий, пробить этот лёд, впервые в жизни наросший между нами, но я разрывался, мечась между фронтом, складами и заводами, и времени не хватало ни на что.

Пришедшее с юга подкрепление переломило ситуацию на фронте, противник начал медленно, цепляясь за каждую деревню и каждый город, отступать. На освобождённых территориях мы находили массовые захоронения гражданских, уничтоженные дома, отравленные колодцы, сожжённые мануфактуры, взорванные мосты. Часто трупы со следами пыток и издевательств даже не трудились закапывать. Выжившие рассказывали такие ужасы, что каланийцев в плен перестали брать вообще. Даже тех, что сдавались.

Когда на уничтоженном металлургическом заводе нашли плавильные печи, доверху забитые обгорелыми трупами женщин — их оказалось так много, что их не смогли сжечь, — один из генералов, местный уроженец, нарушил мой запрет и применил боевые газы.

До этих пор в этой войне химическое оружие не использовалось, но оно было, как минимум, у нас и у Багратии. Мы когда-то стали пионерами его применения в партизанской войне, но с тех пор воздерживались. Никаких конвенций не существовало, просто не такое уж это оказалось супероружие. Генерал Корц в своё время говорил, что от химоружия отказывались не из соображений гуманизма, а из-за его довольно низкой эффективности и капризности в применении. Отравляющие вещества — скорее, для террористов, чем для военных. Оно опасно для гражданского населения, а не для солдат. Но в этот раз никакие логические аргументы не сработали — ожесточение было такое, что зубами готовы были грызть. К счастью, ту жуткую отраву, которой угробили свой мир наши иммигранты, у нас воспроизвести не смогли, но того, что сумели наварить, вполне хватило. Жертв оказалось, на самом деле, не так уж и много, но идеологический эффект был чудовищный: «Никакого мира с проклятыми отравителями».

— Пожалуй, мы побеждаем, — нехотя признал я на очередном совете. — Но это… — я хотел сказать «пиррова победа», но вспомнил, что в этом мире не было Пирра. — …Это слишком дорого нам далось.

Почти треть страны в руинах, уничтожено всё от границы до столицы, но главное — человеческие потери. Депопуляция такая, что, даже закончись война сейчас, работать будет некому ещё два поколения. То, что Калания обезлюдела, да и Багратия потеряла очень много, этого никак не изменит. Тем не менее, когда Порток предложил операцию «Возвращение блудного попугая» (да, к его чувству юмора надо привыкнуть), я согласился. С этой войной надо было заканчивать.

Постаревшие головорезы из «Кооператива «ВИРУС» показали, что старые кони борозды не портят. Через неделю в столице публично, при большом скоплении народа, был казнён принц Джерис.

На казни настояла Катрин, и я не возражал. Посади мы его, к примеру, в темницу — стал бы однажды знаменем очередного восстания в Калании или поводом для очередного вторжения Багратии. Несмотря на его королевский статус, Джерису не отрубили голову мечом, а повесили, как предателя и убийцу, после того, как он признался в организации покушения на Перидора, в котором погибли мать и брат Катрин.

Признался он легко и даже с удовольствием, заявив, что жалеет только об одном — в карете не оказалось Катрин и Нагмы.

— Причём тут моя дочь? — спросил я его на допросе.

— Эта бледная тварь виновата во всём, — сказал он, ухмыляясь разбитым ртом.

Нет, его не пытали, не было смысла — он не запирался. По харе ему прилетело от меня, за грязные слова в отношении жены и дочери. Но это не отменяло того, что я услышал: покушения были не на Перидора, а на Нагму.

Оказывается, к принцу Джерису пришли некие люди, «рассказавшие ему правду». Правда эта заключалась в том, что именно Нагма «погубит мир». Кто были эти люди и почему принц им поверил, я так и не понял. Похоже, что он сам этого не понимал. Но был при этом железно уверен в их правоте и непогрешимости. Как будто ему мозги промыли. Он твёрдо знал, что все, от меня до Мейсера, лишь марионетки чудовища, выдающего себя за девочку. Это так удачно легло на подавленное стремление Джериса «всех убить, одному остаться» тотальным оправданием любых сделанных им гадостей, что даже через много лет внушение не спало. Он же не брата пытался убить и власть захватить, а с мистическим чудовищем боролся. Тут любые средства хороши.

Мне было плевать на мотивы Джериса. Мне не было его жаль. Я равнодушно смотрел, как его вешали. Он хотел смерти дорогим мне людям, и так, чёрт побери, будет с каждым. Я заснул тем вечером спокойно, не мучимый угрызениями совести.

А ночью меня разбудила Катрин.

— Вставай, — сказала она совершенно мёртвым жутким голосом. — У нас ужасная беда.

— Он был прав, — сказала Нагма.

— Кто прав?

— Джерис. Это из-за меня. Опять.

— Ты расстроена смертью мужа и… — начал я осторожно.

— И в его смерти тоже виновата я. И вот в этом, — она показала на Андрия. — Нет, отец, это не истерика, и я не сошла с ума. Ты и сам знаешь, просто запретил себе думать об этом. Я вмешалась в судьбу этого мира — и сломала его, как ломала всё остальное. Я хотела как лучше, но это меня не оправдывает.

— Нагма, доченька…

— Пап, не надо. Я знаю, ты меня любишь и простишь мне что угодно. С детства прощал. Я не оправдываюсь. Я не могла поступить иначе. Но это из-за меня.

— О чём она? — спросила меня бледная Катрин.

Жена не может оторвать взгляд от лица сонного, напуганного Андрия. Сын проснулся ночью от кошмара, позвал маму, она пришла, а тут…

— Теконис считал, что моя дочь изменила судьбу этого мира, не дав тебе умереть. Все его прогнозы показывали, что Перидору наследует твой брат, но… Мир не хотел и сопротивлялся, но Нагма оказалась сильнее. Ты выжила. Мир сломался. Как по мне, и чёрт с ним — ты мне дороже мира.

— Я дороже… А он? Что будет с ним? — Катрин показала на Андрия, который сидит на кровати в ночной рубашке и ничего не понимает, глядя на нас испуганными широко распахнутыми глазами.

Безумно синими глазами цвета кристаллического кобальта.

— Наш сын — креатура Разрушителя. Мы должны отдать его Церкви. Они уже требуют аудиенции.

— Андрий прежде всего наш сын, — ответил я. — И я не дам его убить.

— Он уничтожит мир, — говорит Катрин, и от её пустого мёртвого голоса у меня сжимается сердце. — Мы должны его отдать!

— Мир довольно крепкий. И мы с тобой не последние люди в нём. Мы не дадим ему рухнуть. Будем чинить, подпирать и, заодно, убирать тех, кто его шатает. Безжалостно и без колебания.

— Но Церковь…

— Идёт в жопу, — отвечаю я решительно. — Я сам поговорю с ними.

— Нет, я не отдам вам сына, — сообщил я Епископу Меровийскому. — Я видел, что вы с ними делаете.

— Это печальная, но неизбежная жестокость, — мягко увещевает священник. — Поверьте, ни один отец не рад, когда его сын становится креатурой Разрушителя. Но цена слишком высока, и выбора нет.

— У меня есть. И я его сделал.

— Второй раз он появляется в семье императора. И в прошлый раз его отец поступил так же, как собираетесь поступить вы.

— Мир, как я вижу, устоял, — я показал рукой в окно.

— Через год император сам привёл своего сына к нам. За этот год Меровия потеряла треть населения, была отброшена в развитии на десятки лет назад и стала врагом всего мира. Багратия и Киндур не простили ей того, что творилось всё это время.

— Тогда нам терять уже нечего.

— Вы даже не представляете себе, как много потеряете. Вы, граф Михаил Док Морикарский, не из тех, кто поддаётся давлению. У вас есть силы и воля, чтобы противостоять Церкви. Но поверьте, вы совершаете самую страшную ошибку в своей жизни.

— Я готов принять на себя ответственность.

— Вы ошибаетесь. К такому никто не готов. Но я не сумею переубедить вас и не смогу заставить.

— Выход там, — я показал епископу на дверь.

— Значит, всем нам придётся заплатить за вашу гордыню и упрямство, — вздохнул он, — но вы придёте к нам и приведёте сына.

— Чёрта… Разрушителя с два. Не дождётесь.

— Не работает? — спросила Нагма.

— Поймала, — смущённо признался я. — Не мог не попробовать.

Чёрная пластина на стене не реагирует на мою руку, и дверь открывается в кладовку. Не знаю, что бы я делал, если бы спасительный дом в странном нигде оказался доступен. Ничего, наверное. Но мне было бы спокойнее, зная, что этот выход у нас есть.

— Я так и думала. С той ночи Аллах не смотрит моими глазами. Наверное, мы исчерпали его терпение.

— Это просто какие-то дурацкие фрактальные штучки. Теконис бы объяснил, наверное. Не воспринимай близко к сердцу.

— Наверное, было бы лучше, если бы тот Чёрный меня убил.

— Не говори ерунды, — рассердился я. — Если бы не ты, Катрин бы умерла пятилетней. У меня не было бы жены, которую я люблю больше жизни, детей, тебя и внука — которых я люблю не меньше. Я готов драться за это до конца и дальше. И я никому никого из вас не отдам! Никогда!

— Ты такой упрямый, пап… — Нагма подошла и обняла меня. Впервые с тех пор, как убили её мужа. Я застыл, боясь спугнуть этот хрупкий контакт. — Мы же не виноваты, что такие, какие есть, правда?

— Агась, колбаса.

— Это мой агась!

— Твой. Пользуйся им почаще.

Казнь Джериса не сильно поправила международную ситуацию. В Багратии его сына считают законным наследником. Принц Варфин заочно водрузил себе на башку корону Калании, и, хотя она у него пока что виснет на оттопыренных ушах, всерьёз настроен мстить за отца. Очно короноваться ему негде, ведь Калания окончательно превратилась в «дикое поле», территорию без власти и даже намёка на какой-то порядок. Каждый барон сам за себя, и все против всех. Резня без цели и смысла, набеги друг на друга, на Меровию и даже на Багратию. Регион охвачен таким безумием, что мы не пытаемся его захватить, хотя смогли бы, наверное. Пусть сначала друг друга дорежут.

Война с Багратией и Киндуром потеряла в масштабе, но не в ожесточённости. Сил на крупные войсковые операции нет ни у нас, ни у них. Фронт не движется уже второй месяц, но если раньше это приводило к многолетним паузам для накопления сил, то теперь просто идёт бестолковое заваливание трупами нейтральной полосы. Когда кончаются снаряды, палят из ружей. Кончаются патроны — идут в штыковую. Атаки прекращаются, когда солдаты падают без сил, неспособные вылезти из окопа, но потом возобновляются снова. Это полное безумие. Глядя в синие глаза сына, я не удивляюсь: этот срез вошёл в коллапс, а коллапс и есть безумие. Я не могу это прекратить — даже если бы я отдал приказ об отводе войск, его бы, скорее всего, не выполнили. Армия превратилась в почти неуправляемую толпу одержимых убийством людей, так что пусть их порыв будет хотя бы направлен вовне, а не вовнутрь страны. На фронт подвозят еду и боеприпасы, туда потоком бредут добровольцы, и этот кровавый кошмар понемногу перемалывает себя сам, медленно, но безостановочно поглощая ресурсы и население страны.

На Юге вспыхнула гражданская война. Население Пригирота внезапно ушибло осознанием своей самости, и оно немедля поделилось на «северных ублюдков» (переселенцев из Меровии), «южных дикарей» (ассимилированных аборигенов) и «пришлых нахлебников» (иммигрантов из другого мира). Поделившись, занялось любимым делом — каждое сообщество назначило остальных виноватыми во всех бедах, после чего приступили к взаимному уничтожению. Изначально все три категории жителей были более-менее равномерно перемешаны во всех городах и посёлках. Это было сделано специально, чтобы не создавать диаспор, но теперь всё поменялось — «южному дикарю» с низовий Амазонки больше не рады у «северных ублюдков» в Претории. Волна погромов и изгнаний привела к тому, что Пригирот фактически раскололся на три части. На Юге, ближе к Нарнии, сконцентрировались аборигены. В районах, прилегающих к тоннелю, — северяне. А ближе к горам, в промышленном анклаве — переселенцы из погибшего среза. Последние оказались уступающими по численности индейцам, но превосходящими северян, но главное, они составляют абсолютное большинство среди технического персонала заводов. Поэтому их ополчение, в отличие от всех остальных, лучше вооружено и имеет прекрасное снабжение. Опираясь на это, они попытались захватить тоннель, потому что заинтересованы в поставках своей продукции. С этого момента «конфликт на национальной почве» перерос в полноценную гражданскую войну, и тоннель заблокировали. Разорённый войной Север остался без продовольствия, начался голод.

Из Нарнии на двух бронепоездах туда пробился Порток, притащивший с собой отборный корпус «команчей», но даже когда он отбил тоннель, поставки не возобновились. Всем не до урожая, слишком заняты резнёй. «Команчи» устроили реквизиции, выгребая зерно со складов и отправляя на Север, что вызвало новый виток насилия и не исправило ситуацию.

В нескольких областях вспыхнули голодные бунты. И они не прекратились даже после раздач продовольствия — крестьяне вооружались, уходили в леса, сами не вполне понимая, зачем они это делают, — в лесу уж точно жрать нечего.

Страна разваливалась и сыпалась сквозь пальцы несмотря на то, что я мотался из города в город, с завода на завод, с фронта на другой фронт. Днём и ночью, без перерывов и отдыха. Угрожал, уговаривал, гнал взашей и расстреливал. Авторитет графа Морикарского действовал даже в таких условиях. Люди на глазах приходили в разум и принимались действовать осмысленно, ситуация начинала выправляться. Но стоило мне уехать — всё ломалось снова.

Бронепоезд не гасил топки паровозов месяцами. Я отсыпался на перегонах и выматывался до потемнения в глазах на остановках. Андрий ездил со мной. Увы, в какой-то момент я понял, что не могу доверять даже Катрин — иногда я ловил взгляд, который она бросала на сына, потом переводила на дочь… Трёхлетнюю очаровашечку, чрезвычайно похожую на мать и совершенно ни в чём не виноватую. К Кате уже приходили церковники и говорили: «Да, ты спасаешь сына. Но его не спасти, он обречён. Взамен ты губишь не только свой мир, но и свою дочь…» Я выгнал их взашей, Катрин долго рыдала у меня на груди, но я не уверен, что она не сломается однажды. Нельзя ставить мать перед таким выбором.

Андрий — единственное, что хоть как-то примиряет меня с творящимся вокруг кошмаром. Восьмилетний сын, с которым мы всё его детство виделись урывками и на бегу, оказался умным, храбрым, волевым и не лишённым чувства юмора пацаном. Теперь мы проводим вместе свободное время, и это время прекрасно. Я читаю ему сказки и рассказываю серьёзные вещи, перед сном мы болтаем о том о сём, и нам не скучно друг с другом. Отличный парень растёт, мать его прекрасно воспитала. Катрин лучшая.

Я смотрю в его синие глаза и утверждаюсь в своём упорстве — нет, я никому его не отдам. Если мир не может сосуществовать с моим сыном, то в жопу мир.

Мы продержались почти год. Не знаю, сколько обычно длятся коллапсы, может, это и не рекорд, но для меня он прошёл, как для трюмного матроса на пароходе с дырявым днищем. Я света белого не видел, только метался туда-сюда, затыкая течи. Человек, которого я теперь вижу в зеркале, пугает. Какой-то безумный замотанный старик с лютыми глазами убийцы и непроходящим оскалом защищающего потомство хищника. За этот год я почти полностью поседел и с утра выгляжу небрежно оживлённым трупом. Но мне казалось, что я справляюсь. Что вот-вот. Что у мира силы кончатся раньше, чем у меня.

Война, которая сначала казалась бедствием, оказывается, была благом. Она сжигала агрессию и утилизировала безумных. Тот, кто однажды просыпался с мыслью «убивать-убивать-убивать», знал, куда идти, чтобы получить винтовку, патроны и цель. Таких было чем дальше, тем больше, но до поры окопов хватало на всех. Топливо для этого очищающего костра обходилось дорого — удерживать военные заводы от распада технологических цепочек, решать проблемы сырья и кадров было сложно, но я справлялся.

А потом война кончилась.

Возможно, мы даже победили, не знаю. Просто на ту сторону окопов однажды не подошли подкрепления. Иссяк поток людей и патронов, воевать стало не с кем. Я, замотанный текущими проблемами до потери себя, не сразу понял, что случилось, но люди, которым некого стало убивать, подождали, потом подождали ещё, а потом развернулись и пошли по домам. Это не было даже дезертирством, потому что на фронте давно уже были одни добровольцы, не приносившие никому присяги. Последний год это не было даже «фронтом», потому что никто не пытался его прорвать и наступать дальше. Просто место, куда люди приходят убивать друг друга. И вот это место сломалось, разочарованные пользователи взяли свои винтовки и разбрелись кто куда.

Каюсь, сначала при этом известии меня охватила глупая радость: «Война кончилась!» И только потом я осознал последствия. Война, оказывается, была единственным государствообразующим фактором, придающим Меровии хотя бы призрачный смысл существования. Государство было структурой, ведущей войну. Все делалось ради войны: растили еду, добывали металл и уголь, производили патроны, поддерживали в рабочем состоянии дороги. Вся управляющая вертикаль была заточена под обеспечение одного процесса — войны. Не стало её, и всё рассыпалось.

«Зачем это? Ведь война кончилась…» — сказал мне равнодушно управляющий завода. Бросил на стол отчёты и ушёл.

«Так война-то кончилась! — недоуменно пояснил начальник станции, которого я едва не расстрелял за дезорганизацию движения. — Куда ехать-то теперь?»

Такое впечатление, что из людей вынули последний стержень, удерживающий их в рамках осмысленной деятельности. Зачем это всё, если война кончилась? Они разучились жить без войны. Непонятно, что делать и зачем, если не ради фронта. Государственная власть развеивалась по ветру, и удержать её было невозможно, потому что держать стало нечего. В обществе исчезла цель, и это стало последней соломинкой, сломавшей его условную целостность. Фактически, Меровия перестала быть страной, оставшись только территорией. Ничего больше не работало — ни суды, ни армия, ни промышленность, ни транспорт, ни торговля, ни финансовая система. Деньги потеряли ценность. Преступления перестали быть таковыми за отсутствием действующих законов. Доехать от города до города можно только на моём бронепоезде, который везёт с собой запас рельсов и бригаду дорожных рабочих, восстанавливая размытые насыпи, убирая упавшие на пути деревья и расстреливая из пулемётов банды разбойников. Но даже добравшись до очередного завода, я находил там только разграбленные и заброшенные цеха. Вся та система промышленности — добычи, производства, логистики, хранения и сбыта, на выстраивание которых я потратил годы жизни и которую держал всё это время немыслимым напряжением сил, воли и жестокости — всё просто исчезло. Это было, как минимум, обидно.

Телеграф перестал работать одним из первых, так что о Кровавой Погибели мы узнали, когда уже стало поздно. С фатальным запозданием стало понятно, почему прекратилась война, — Киндур и Багратия притащили из колоний какую-то жуткую заразу и начали от неё массово вымирать. На фронт идти у них просто некому.

Я не знаю, что это за болезнь. Я участковый педиатр и военврач, а не эпидемиолог. По симптоматике эту инфекцию я бы, пожалуй, отнёс к геморрагическим лихорадкам. Начинаясь как обычная вирусная инфекция — повышение температуры, слабость, мышечные и суставные боли, ангинозные симптомы, — на пятый-седьмой день она переходила в стадию обострения со рвотой и диареей, за которыми начинались признаки развития внутренних кровотечений. Гематомы, кровоизлияния и самое впечатляющее — кровь из всех отверстий тела, включая слизистые глаз. Смерть наступает, как правило, через неделю-две после появления первых симптомов вследствие гиповолемического шока. Это немного напоминает Эболу, но, насколько я помню, та не передаётся воздушно-капельным путём, а Кровавая Погибель — запросто.

Мы всё же пытались что-то сделать. Мобилизовав оставшиеся у нас управляемые вооружённые формирования — в основном, это моя графская гвардия и «команчи» Портка, — старались установить карантинные кордоны, чтобы не пустить болезнь хотя бы в центральную часть страны — но тщетно. У нас не хватало сил перекрыть все дороги и задержать людей, бегущих от эпидемии целыми посёлками. Мы не стеснялись в средствах, используя огнемёты и последние запасы боевых газов. Мы творили чудовищный беспредел, и руки наши были по локоть в крови невинных, но волновало меня только одно — мы не справлялись.

Когда Кровавая Погибель пришла в столицу, я, не слушая ничьих возражений, погрузил семью в бронепоезд и погнал его в графство. Боюсь, тогда я действительно «узурпировал власть», потому что ослушался повеления Императрицы, которая собиралась остаться на мостике тонущего корабля под названием «Меровия». У неё не получилось, так что я фактически похитил действующего монарха.

Впрочем, всем было плевать. Столица пребывала в панике и ужасе, в окрестностях полыхали «чумные бунты» потерявших надежду людей, аристократы либо закатывали «последние пиры», на которых принимали яд, либо пытались прорваться в загородные поместья, надеясь там отсидеться. Может быть, кому-то из них это даже удалось, но я сомневаюсь. Даже на бронепоезде было не просто: давно не пополнявшийся боезапас таял на глазах, а пулемёты перегревались, потому что люди, поняв, что обречены на смерть, не боялись уже ничего. Но мы добрались.

Графство Морикарское оставалось на тот момент почти единственным организованным анклавом по эту сторону гор — моя личная гвардия и лояльное население удерживали небольшую область от хаоса. Впрочем, было понятно, что это ненадолго — стоит появиться первым заболевшим, и всё развалится. Пока нас спасало то, что графство отделено от остальной страны густым лесом, через который идут всего две дороги. Их было реально перекрыть, и мы это сделали. Через кордоны не пропускали никого ни под каким предлогом, а в непонимающих стреляли на поражение. Но я не сомневался, что «преимущество леса» работает в обе стороны — отловить тех, кто рискнёт пробираться глухими чащобами, нереально, а волкам всех не сожрать.

Население свято верило в своего графа, и я сделал для них то немногое, что мог — организовал эвакуацию на Юг. Там пока не было вспышек Кровавой Погибели — от заражённых колоний Киндура и Багратии нас отделяла саванна, которую трудно пересечь и в которой почти невозможно укрыться, а летучие конные патрули расстреливали издали любого, кто пытался. Решительный Порток пресёк всё сообщение с Нарнией, потому что торговый порт Кэр-Паравэль уберечь от эпидемии было невозможно. Забрав всех, кто ему дорог, он откочевал в Форт Док — самое первое наше поселение на Юге, стоящее у самого тоннеля и разросшееся к этому времени в немалый город. Его личная харизма пока что успешно противостояла влиянию коллапса, поэтому «нарнийские команчи» оставались самым боеспособным подразделением на континенте. Уходя, он снял рельсы с железки и оставил заслон на реке и топил из пушек любой пароход, идущий вверх по течению. У нас были неплохие шансы сберечь хоть что-то. В конце концов, Берконес же пережил свой коллапс? Да, с оставшись с голым чёрным задом, но прошло время — и там новая прекрасная жизнь. Может быть, здесь мы начнём её сами.

Я смотрю, как грузятся в поезд жители графства — с семьями, пожитками, кошками и собаками. Скотину я брать запретил, после гражданской войны её и на той стороне до чёрта, ухаживать некому.

Все люди прошли пять дней карантина и медосмотр. Повышенная температура — приговор, разбираться, не простуда ли это, некогда. В барак на изоляцию, и пусть надеются на своего Искупителя, я рисковать не буду. Может быть, пяти дней мало, но если ждать дольше, то мы не успеем вывезти всех. Надеюсь, что инкубационный период не больше, чем обычно у вирусов такого типа. Когда поезд сделает последний рейс, мы запечатаем тоннель и поставим охрану. Может быть, однажды этот кошмар кончится, и тоннель заработает снова, но пока что это наш последний рубеж.

— Мы не вернёмся домой никогда? — спрашивает Андрий.

Стоим вместе на балконе замка, из которого уже эвакуировалась вся прислуга. Прощаемся с этим местом. У сына на лице тёмные очки. Официальная версия — унаследовал по отцовской линии слабые глаза.

— «Никогда» это слишком большой срок, — повторяю я то, что говорил когда-то Нагме. — Всё меняется и всё проходит. Однажды пройдёт и это. Мы вернёмся и начнём всё сначала.

— Вряд ли вам будет куда вернуться, граф, — голос в пустом зале замка разносится неожиданно гулко, потому что мебель и гобелены со стен уже вывезли.

Я хватаюсь за пистолет, потом узнаю в тёмной фигуре Епископа Меровийского.

— И как же вы прошли через кордоны? — спрашиваю я мрачно.

— У служителей Искупителя свои пути.

— Тогда не подходите ближе. Вполне возможно, вы заразны.

— Как скажете, — не спорит он. — Граф, вы не изменили своего решения? Вы по-прежнему верите, что справитесь? Все эти миллионы жизней, потерянных за год, не поколебали вашей гордыни? Вам не снятся люди, которых вы убили своим решением?

— Такова доля правителя. Ты принимаешь решение, кто-то умирает. Ты не принимаешь решения, тоже кто-то умирает. Всегда кто-то умирает, епископ. Люди смертны, и каждый однажды умрёт.

— Ещё можно всё это прекратить. Спасти оставшихся. Не так, как вы, сажая на поезд немногих, которым повезло, а всех. Отдайте мальчика, граф.

— Вы уже слышали мой ответ.

— Андрий, — обратился он к моему сыну, — каково вам будет жить, зная…

— Заткнись! — рявкнул я. — Следующее твоё слово станет последним.

— Вы не сказали мальчику?

— Пап, о чём он?

— Не сказали, значит… Из-за вас, Принц Андрий…

Бах! — пистолет выплюнул гильзу.

— Пойдём, сынок. Он был сумасшедшим.

— Но разве можно стрелять в священников, пап?

— Ни в кого нельзя. Но иногда приходится.

Временной столицей Меровии стала Претория — самый крупный и близкий к тоннелю город, долгое время бывший главным логистическим узлом Пригирота. Гражданская война, вспыхнувшая на Юге, уничтожила торговый и грузовой трафик. Речной порт опустел, застыли паровые краны, покрылись пылью и сухой травой платформы железной дороги. Но наше прибытие вдохнуло в город новую жизнь.

Юг пострадал от коллапса гораздо меньше Севера. Большие расстояния, открытая местность, невысокая плотность населения, обильные природные ресурсы и хорошая материальная база дали ему некоторую фору. Гражданская война и последовавший за ней сепаратизм, разделивший Пригирот на три неравные части, не успели нанести серьёзного ущерба. Население было сорвано с мест, бросало имущество и разбегалось по национальным анклавам, но погибли немногие, а инфраструктура вообще уцелела почти вся. Никто не ломал дорог и мостов, не топил пароходы и не жёг заводы — просто, надо полагать, руки не дошли. Кроме того, почти вся промышленность оказалась в анклаве иммигрантов из другого мира, которые уже пережили один коллапс. Возможно, это даёт им какой-никакой иммунитет, а может быть, дело в том, что ещё живы те, кто его помнит. Они вооружились, выстроили оборону, склепали на скорую руку три бронепоезда и удержали порядок, создав в северо-восточной части Пригирота «Новый Цирдорал». «Старым» была та страна, из которой им открыл сюда портал Теконис.

Анклав переселенцев с Севера оказался под нами автоматически, в силу того, что это граждане с имперским самосознанием. Став из задворок Империи столичным регионом, они приняли это с радостью, и никто не возразил, когда мы навели тут порядок, прекратив бессмысленное противостояние. В «Новый Цирдорал» отправился я. Во-первых, потому что а кто же ещё? Во-вторых, потому что все иммигранты — мои личные подданые ещё со времён Перидора.

Всё прошло не то чтобы гладко — они здорово разобижены на северных и южных, а заодно на Империю, которая про них в тяжёлый момент забыла. Но всё-таки в конце концов мой личный авторитет сработал. Ну, или моя чудовищная антихаризма, я не знаю. За последние годы я выучился давить на людей, как тяжёлый танк, только под гусеницами хрустит. Страшных усилий стоит сдерживать это в кругу семьи, потому что если Катрин сама по себе весьма сильная личность и не стесняется меня осаживать, то Нагма обижается, а дети пугаются. Отвратительным человеком я стал, если честно. Мрачным, злым и невыносимым в общении. Как они меня терпят вообще? Думаю, что с трудом.

Так или иначе, но в итоге я добился возврата региона под руку Империи. Бескровно, что нынче большая редкость. Пришлось немного уступить в плане автономии, даровать их правителю титул Великого Князя, наградить большой золотой цацкой и вообще почесать эго, хотя куда больше хотелось его пристрелить. Но это фигня, это нам ничего не стоит, зато по южному тракту снова пошли поезда. Сюда — с промтоварами, туда — с продовольствием. Заработала логистика, ожила финансовая система, задымили заводы, забегали паровозы. Да, это всего полстраны, экономика зияет лакунами и изуродована перекосами, но по сравнению с тем хтоническим ужасом, что воцарился на Севере, уже почти нормальная жизнь.

С южной «индейской» частью пока не ладилось. У них там отыграл назад племенной вождизм, и вообще непонятно, с кем договариваться. Я катался в ту сторону на бронепоезде, останавливался там, где кончается путь, вежливо дожидался очередных раскрашенных послов с перьями во всех местах (проклятый Порток с его «команчами» заразил этой дурацкой модой всех аборигенов), но переговоры сводились к «Дайте нам, проклятые бледнолицые, ружья, топоры и огненную воду, а иначе мы с вас скальпы поснимаем». Нет, не буквально, скальпы тут нафиг никому не нужны, но, по сути, верно. Обычно бесплодные переговоры заканчивались попыткой очередного пернатого вождюка захватить бронепоезд, но пулемёты против конницы в голой степи дают предсказуемый результат.

Возможно, нам теперь придётся ждать, пока из всей этой голозадой махновщины не вылупится какой-то национальный лидер, с которым можно будет разговаривать. Ну, или пока мы сами не окрепнем настолько, чтобы принудить их к вменяемости военным путём. В принципе, южные земли могут подождать, у нас всё равно депопуляция и кадровый кризис. Потом разберёмся.

Через несколько месяцев нашего «южного исхода» уже начало казаться, что коллапс заканчивается, что мы достигли дна, оттолкнулись от него и вот-вот пойдём вверх…

Но хрен я, конечно, угадал.

Нелепая и непонятная атака, с которой два года назад началась война с Киндуром, досрочно оборвала рейд «освобождения киндурских колоний», и мы вывели оттуда свои войска. Теперь я понимаю, что тот никому не нужный конфликт был одним из первых предвестников наступающего коллапса, но это уже неважно — уходя от побережья, мы вывезли, что смогли. А что не смогли — бросили. И разобрали за собой рельсы. Теперь между нами сотня километров степной саванны, контролируемой летучими отрядами лёгкой кавалерии. Этого достаточно, чтобы пресекать попытки индейцев добраться до наших фермеров. Конные рейнджеры имеют чёткий приказ — стрелять в каждого, кто движется с востока, с максимально возможного расстояния, не вступая в переговоры и не реагируя на сигналы.

Мы понятия не имеем, что там происходит. Мы теперь не знаем даже, что творится в северной Меровии, за горами, или в Нарнии, на юге. Нашими карантинными кордонами служат большие расстояния и открытая местность, где сложно спрятаться. В степи и на берегах рек установлены огромные деревянные щиты, где написано (для неграмотных — нарисовано) простое предупреждение: «Дальше не ходи, убьём».

Всё равно ходят, конечно. Приходится убивать. На реках стоят артиллерийские форты, саванну прочёсывают истребительные отряды. Они не спрашивают: «Стой, кто идёт?» Они стреляют сразу и не приближаются к трупам — это строжайше запрещено. Пусть их жрут саванные волки. На животных вроде бы зараза не действует.

До поры до времени эта система работала. Во всяком случае, ни одного случая Кровавой Погибели на наших территориях не было. Я уже начал надеяться, что пандемия затухнет сама собой, и мы сможем однажды вернуться на Север. Это означало бы, что мы пережили коллапс среза. Я точно знаю, что это возможно. Я видел такие миры. Жизнь там, как правило, хреновая, но она всё-таки есть. А значит, наши дети унаследуют землю и пойдут по ней дальше, даже если придётся начинать с нуля.

А потом дежурный разъезд конных рейнджеров на востоке встретил в степи что-то странное. Командир патруля заметил пыльное облако и направил своих всадников навстречу. Они приблизились на расстояние в полмили и заняли позицию на небольшом возвышении, готовясь стрелять в приближающуюся повозку. Рейнджеры — меткие стрелки, умеющие точно выстрелить хоть стоя, хоть лежа, хоть с седла. Они вооружены дальнобойными винтовками с примитивным оптическим прицелом и могут уверенно поразить ростовую мишень с дистанции восемьсот метров. Однако, как ни вглядывался командир разъезда в бинокль, ему не удавалось понять, что за странная штука катится к ним по степи? И только когда она приблизилась, один из рейнджеров, участник рейда в киндурские колонии, узнал массивный силуэт: «Клянусь елдой Искупителя! Да это же танк!»

Оказалось, один из наших танков во время той кампании вышел из строя и был брошен в каком-то сарае. Вывозить его было некогда и не на чем. А может, про него просто забыли в суете отступления. Индейцам он был ни к чему, и так и сгнил бы постепенно в морском климате побережья, но, на наше несчастье, после начала пандемии к власти там пришла военная хунта из бывших киндурских офицеров. С помощью жесточайших карантинных мер — буквально «лагерей смерти», куда сгонялись все аборигены, а выходили только пережившие болезнь, — им даже удалось на какое-то время ограничить распространение Кровавой Погибели, но потом она разразилась среди самих киндурцев, и лагеря стало некому охранять. Офицеры поняли, что теряют контроль над ситуацией, и решились на крайние меры.

Если мы о том, что творится в чужих колониях, ничего не знали, то они знали о нас главное — у нас пандемии нет. Из этого совершенно верного факта они сделали совершенно неверный вывод — что мы знаем, как её лечить. Это казалось совершенно логичным, ведь у нас есть граф Морикарский, который не то злой колдун, не то научный гений. Наверняка он придумал лекарство, которым делится только со своими личными подданными, даже на Северную Меровию забил. Все же знают, какой он негодяй и подлец! На всё готов ради власти! Был консорт Меровии, а станет Император Юга!

Военных сил у хунты было кот наплакал, да они и не собирались воевать. План заключался в другом, и он был, надо признать, не лишён дерзкой оригинальности.

Всё началось с танка. Его сумели как-то поставить на ход и пустили навстречу нашим патрулям. Учитывая посредственные ходовые качества и отвратительную надёжность примитивной машины, это было на грани фола, но им повезло. Сначала у них хватило ума дотащить танк до границы джунглей конной тягой, сберегая крошечный моторесурс, а потом он встретился с разъездом рейнджеров раньше, чем сломался или истратил топливо.

Рейнджеры попытались атаковать, но их отогнали с помощью пулемётов, и пришлось вызвать подкрепление. Ближние разъезды, увидев в небе тревожную ракету, прервали патрулирование и направились на помощь коллегам. Но танк продолжал переть вперёд, огрызаться пулемётным огнём, и остановить его, обстреливая из винтовок, не получалось. Рейнджеры отправили гонца за помощью, и вскоре из ближайшего городка — он называется Каир, мы не сторонники межсрезового копирайта — прибыл бронепоезд. На этом героический танковый прорыв и закончился: его накрыли из пушек. Сначала обездвижили, а потом раздолбали. Рейнджеры проследили, чтобы никто из него не вылез, убедились, что все мертвы, и вернулись к патрулированию.

Но было поздно.

Увы, танк был всего лишь отвлекающим маневром, который киндурцам удался на все сто процентов, — пока патрули ждали бронепоезд, по саванне проскочил никем незамеченный отряд на двух десятках конных повозок с пулемётами. Эти тачанки были нагружены офицерами и их семьями, и настроены те были крайне решительно. Пока рейнджеры гоняли по степи танк, они домчались, загоняя лошадей, до Каира и ворвались в беззащитный город.

Захватив телеграф, киндурцы отправили в Преторию ультиматум: либо им дадут лекарство от Кровавой Погибели, либо они будут убивать горожан. При внезапности нападения им удалось разоружить небольшой каирский гарнизон, посадить всех солдат под замок и согнать больше сотни женщин и детей в городскую ратушу, сделав их заложниками. На входе установили пулемёты.

Переговоры согласились вести только лично с графом Морикарским, и это было единственное их требование, которое мы могли удовлетворить. Потому что лекарства у нас, разумеется, не было. Даже будь я вирусолог, а не педиатр, в этом мире нет оборудования для изготовления противовирусных вакцин. У нас нет даже элементарных условий для работы с опасными биоматериалами, так что всё, что мы знаем о Красной Погибели, — исключительно эмпирический материал, полученный методом наблюдения за пациентами. Геморрагическая вирусная лихорадка. Передаётся воздушно-капельным и контактным путями. Может передаваться через предметы, недавно загрязнённые биологическими жидкостями, легко преодолевает плацентарный барьер, возбудитель устойчив к кислороду и ультрафиолету, долгое время сохраняет активность в естественной среде. Инкубационный период от трёх до двадцати (примерно) дней. Летальность до девяноста процентов, выжившие не приобретают стойкого иммунитета и могут заразиться повторно. Природный носитель неизвестен. Вот вам и весь патогенез. Если вам нужно убить всех людей, вы вряд ли придумаете что-то лучше даже специально. Если бы мир дорос до бактериологического оружия, я бы решил, что это боевой вирус, уж больно идеальное сочетание вирулентности с контагиозностью. Впрочем, и в природе такое случается, а когда срез в коллапсе, все вероятности не в пользу населения.

Мой бронепоезд примчался в Каир на исходе второго дня, но сидящие на жаре в переполненном помещении ратуши дети и женщины уже на грани смерти от обезвоживания. Кормить и поить заложников захватчики не озаботились — их самих слишком мало для этого. Так что первое, что я сказал, было:

— Освободите заложников.

— Нет, — ответил мне предводитель киндурцев, пожилой офицер с безумными глазами. — Сначала лекарство. Мои люди не могут ждать, некоторые из них больны.

— Вы притащили сюда Кровавую Погибель? — спросил я, рефлекторно отступая на шаг назад.

На мне тканевая маска и закрытые очки, но это слабая защита от вируса.

— У нас нет выбора. Без лекарства мы умрём.

— Лекарства не существует.

— Я вам не верю.

— Ничего не могу с этим поделать.

— Тогда заложники умрут. Мы-то умрём в любом случае, но их гибель будет на вашей совести, граф.

— То есть убьёте их вы, но совесть при этом будет моя? — уточнил я.

— Вы можете их спасти, дав нам лекарство.

— Его нет.

— Значит, умрут все.

— Значит, так тому и быть, — сказал я и выстрелил ему в грудь из пистолета, который сжимал в просторном кармане сюртука.

До того, как головорезы Портка обезвредили стрелков, киндурцы успели выпустить две очереди по заложникам и три пули мне в бронежилет. В игру «Отвлеки противника и подкрадись сзади» могут играть все участники, верно? Я знал, что мы не договоримся, — коллапс же. Рациональное сейчас в людях, мягко говоря, не доминирует.

— В ратуше восемь убитых, из них трое дети, — сказал Порток, помогая мне подняться с земли. — Ещё четверо раненых, скорее всего, выживут. Вооружённых киндурцев мы завалили всех, но их семьи… Они вон там, в особняке мэра разместились. Восемнадцать женщин, четырнадцать детей разного возраста и пола. Некоторые больны, остальные… Ну, сам понимаешь.

— Их придётся убить, — сказал я, морщась и растирая грудь.

В старый броник напиханы дополнительные стальные пластины, так что рёбра в этот раз, похоже, уцелели. Но всё равно чертовски больно.

— Женщин и детей, — констатировал Порток.

— Женщин и детей, — подтвердил я. — Не мы это начали.

— Когда это кончится, хотел бы я знать? — мрачно спросил он.

Но у меня нет ответа.

— Только не здесь, не у всех на виду, — попросил его я. — Вывезите за город, скажите, что в карантин. Громко скажите, чтобы наши тоже слышали. Они все заражены, Порток, ты же знаешь. Контагиозность у Красной Погибели жуткая. Тридцать два человека, по статистике могут выжить трое.

— Или не выжить.

— Или не выжить, — повторил я. — Мы не будем рисковать городом ради этих троих. Твои смогут?

— Сам займусь. Моя совесть чернее уже не станет.

В Каир вошли карантинные части. Солдаты в защитных костюмах и противогазах перекрыли выезды из города, заблокировали вокзал и выставили патрули на улицах. Они будут каждый день обходить дома, выявляя возможных заболевших. Больных, их сожителей и соседей, а также всех, кто мог вступить с ними в контакт, будут забирать и вывозить в палаточный лагерь за городом, где они, скорее всего, умрут. Это будет продолжаться ещё месяц после последнего заболевшего, и только тогда город будет открыт. Солдаты карантинной службы в том же положении — они не вернутся в свои части до тех пор, пока не пройдёт месяц с последнего случая заболевания. При некотором везении это позволит спасти часть населения города. В худшем случае Каир вымрет весь, но инфекция не пойдёт дальше, потому что конные рейнджеры будут убивать каждого, кто попытается его покинуть. Это и есть то самое «лекарство графа Морикарского», которое так хотели получить киндурцы. Может, оно и «хуже болезни», но другого у меня нет.

— Но как же так? — слабо спрашивает Порток. — Я был в противогазе и химзе! Чёрт, да я даже близко не подходил!

— Просто не повезло, — отвечаю я мрачно. — Бывает.

— Прости. Знать бы, сам бы там застрелился. А теперь…

А теперь, чёрт его дери, поздно.

Порток лежит на кровати, бельё которой уже испятнали бурые пятна. А это значит, что он последние несколько дней был источником заражения для всех вокруг. Я в маске и перчатках, но уже заражён. Как и Катрин. Как и Нагма. Как и дети.

— Сколько воевал, а сдохну в кровати, — жалуется король Нарнии. — Сука, ну почему вот так?

— Нипочему. Нет никаких причин.

— Я ведь уже не попал в те счастливые десять процентов, да?

— Нет, — я не собираюсь его утешать, да ему и не надо. — Раз начал кровью блевать, всё, пошёл распад органов.

— Сколько мне осталось?

— Дня два. Или три.

— Говно.

— Факт. Но есть неплохой шанс впасть в кому и сдохнуть без мучений.

— Не хочу в кому. Дай пистолет. Он там, в столе.

— Уверен?

— Это лучше, чем истечь кровью из жопы.

— Как знаешь. Твоё право.

Я принёс ему пистолет, достал магазин, выщелкал из него все патроны, кроме одного, и сунул ему под подушку.

— Патроны к моему подходят, — пояснил я. — А тебе хватит.

— Теперь все из-за меня сдохнут?

— Скорее всего.

— Прости.

— Прощаю. Пистолет под подушкой, огонь по готовности. Да сам разберёшься. Сказал бы «до свидания», но не верю в загробную жизнь. Не промахнись.

— Уж как-нибудь. Иди уже, сюзерен хулев.

Я вышел и закрыл за собой дверь. Выстрел прозвучал почти сразу.

Я пытался. Я отделил тех, кто точно не контактировал с Портком больше недели — Нагму, детей. Катрин с ним пересекалась на совещаниях, она на изоляции. Увы, все они общались со мной, а я с ним. Лотерея. Точнее, русская рулетка.

Удалили из дворца слуг, вывезли их в карантинный лагерь. Всех — разобраться, кто прислуживал Портку, а кто нет, было нереально, да и между собой они все контачат. Наш небольшой особняк в центре Претории превратился в самый роскошный на свете карантинный барак.

Несколько самых преданных слуг остались, рискуя не выйти из него никогда, но и их я не подпускаю к комнатам жены и детей и не разрешаю готовить. Только продукты в закрытых корзинах. Единственный контакт между всеми — я. Но если я заражён, то они все тоже. На всякий случай меняю защитные халаты и маски несколько раз в день, слуги их кипятят и возвращают. Сомневаюсь, что этого достаточно, но больше ничего сделать не могу.

Первым заболел сын Нагмы, Корней. Поднялась температура, заболело горло, начал жаловаться «ручки-ножки болят». Никакой надежды на простуду у меня не было, а главное, стало понятно, что все мои жалкие предосторожности не сработали. Скорее всего, мы заражены все. И всё же изолировал их с Нагмой от Андрия и Поланы и перестал заходить к Катрин, передавая только еду. Нагма категорически отказалась оставить трёхлетнего сына. Они были вместе и заразились наверняка оба, просто у детей раньше проявляется.

Дочь сидит у его постели и рисует, рисует, рисует… Листы бумаги падают, как листья в осеннем лесу. Аллах давно уже не смотрит её глазами, но она не сдаётся. Нагма не сдаётся никогда, и последний рисунок совпадает с последним вздохом. Мальчик, по счастью, быстро впал в кому и почти не мучился.

На этом моя дочь ломается, как карандаш. Ложится на кровать в своей комнате и лежит не вставая. Я трижды в день прихожу проверить температуру, она отворачивается к стене чтобы меня не видеть. Нагма пока не больна, но инкубационный период вариабельный, и взрослые заболевают позже детей.

Следующей стала Полана, наша с Катрин дочь. Я ждал этого. Она постоянно играла с Корнеем. Они с племянником-погодком были не разлей вода. Я пытался удержать Катрин — но не смог, она провела с дочерью всё оставшееся той время. Девочка ужасно мучилась, никак не впадая в спасительное забытьё, и я убил её своей рукой, дав летальную дозу лауданума. К этому моменту Катрин уже была больна, а во мне что-то окончательно и бесповоротно сгорело. Скорее всего, я сам.

— Я не жалею, — сказала мне жена напоследок. — Я должна была умереть в пять лет, а ты подарил мне ещё тридцать. В моей жизни не было ничего лучше тебя. Я люблю тебя, мой паладин.

— Я люблю тебя, моя принцесса, — я снял маску и поцеловал её в окровавленный рот. Мне уже было всё равно.

— Почему мы ещё живы? — спросила меня Нагма, когда я вернулся, вынеся завёрнутое тело Катрин слугам для погребения.

Она впервые заговорила со мной после смерти сына.

— Может быть, мы чужие этому миру. А может быть, просто чуть более устойчивы к инфекциям из-за сделанных в детстве прививок. И заболеем позже.

— Скорее бы, пап.

— Прекрати. Не надо.

— Мне больше незачем жить. У тебя ещё есть Андрий, а у меня никого.

— У тебя есть я.

— Нет, пап. Я не смогу больше тебя видеть, если мы выживем. И ты не сможешь забыть смерть Катрин. Ты привёл меня сюда, а я тут всех убила. Мы соучастники геноцида, и не сможем простить этого друг другу. У меня больше нет тебя, а у тебя — меня. Теперь я действительно осталась совсем-совсем одна, и это даже страшнее, чем мне казалось в детстве. Я хочу заболеть и сдохнуть. И не давай мне опиум, это будет нечестно.

— Нагма, прекрати.

— Нет, я так хочу. Ты мне должен желание, помнишь?

На утро у неё уже была температура.

А днём меня позвали слуги. Не знаю, повезло ли им остаться здоровыми или они умирали, сменяясь другими, но в доме всё время кто-то был, и продукты появлялись на пороге нашего «карантинного крыла». Я не интересовался их судьбой. Я и своей-то не интересовался. Я сидел у постели Нагмы, не желая упустить ни минуты того времени, что нам осталось. Но они были настойчивы, крича в приоткрытую дверь, и я вышел.

— Граф… То есть Император-регент, простите.

Да, Катрин же умерла. Ей должен наследовать Андрий, но он ещё слишком мал, так что я Император-регент. Консорты не наследуют трон.

— Вас хочет видеть епископ, — кричит издалека предусмотрительный слуга.

«Какой епископ? Я же его убил?» — чуть не спросил я, но сообразил, что у них, наверное, был запасной.

— Что ему надо? — крикнул я в ответ.

— Не знаю, господин Император-регент! Он не сказал!

— Ну, пусть подходит, если не боится.

Этот похож на предыдущего — средних лет, с седеющей бородкой, представительный в своей униформе, не знаю, как она тут называется.

— Граф… Или называть вас «регентом»?

— Называйте как хотите. Что вам надо? Говорите быстрее и проваливайте, у меня там дочь умирает.

— Вы уже лишились почти всех, кто был вам дорог. Не буду приносить соболезнований, это был ваш выбор. Я пришёл спросить. Хотя бы теперь, когда всё почти кончено, вы отдадите нам Андрия?

— Мой сын почти наверняка заражён, и скоро умрёт сам. Пусть это случится здесь, а не там, куда вы выбрасываете несчастных синеглазок.

— Он креатура Разрушителя, и на него не действуют убивающие мир события. Он не заболеет.

— Вы уверены?

— Да. Вы знаете, граф, что Каир полностью вымер, но болезнь не остановилась? В Претории уже десятки заболевших, в других городах тоже, с некоторыми связь потеряна, но там наверняка то же самое? Скоро не останется никого.

— Мне плевать.

— Будьте разумны, граф. Ваш сын не умрёт от Кровавой Погибели, но что он будет делать один, в пустом мире? Отдав его сейчас, вы оставите нам шанс. В Меровии пока достаточно людей, чтобы она выжила и постепенно вернулась к нормальной жизни. Но их становится меньше с каждым днём. Вы ещё можете спасти нас.

— Нет. Я не отдал бы вам сына, даже если бы ему осталось жить один день. А если он не заболеет — не отдам тем более. В Кровавой Погибели выживает каждый десятый, это много народу, ему будет кем править, когда он унаследует трон.

— Вы правда думаете, что эпидемией всё закончится? — уточнил священник. — Поймите, пока креатура Разрушителя ходит по земле, люди будут гибнуть!

— Я. Не. Отдам. Сына.

— Тогда мы заберём его силой. Вашей армии больше нет, граф, и…

Бах. Звякнула отлетевшая гильза. Этот епископ тоже сломался. Несите следующего. Я закрыл дверь в коридор и вернулся к Нагме.

Нагма отходит тяжело. Её мучают сильные боли, кровоизлияния залили глаза алым, не прекращается рвота. Но она верна себе и отказывается от лауданума. Когда дочь в силах, мы разговариваем, не останавливаясь, как будто пытаясь наговориться на всю будущую смерть. Ни слова о том, что случилось здесь. Вспоминаем кыштак и холодный зимний замок в горах, где мы познакомились, где я учил её читать, писать и рисовать, где она впервые, ещё не всерьёз, назвала меня «папой». Вспоминаем домик у моря, где она купалась, ходила в школу и лопала мороженое, как самая обычная десятилетняя девчонка, и где мы были счастливы вдвоём, как отец и дочь. Вспоминаем город неона и тумана, где мы были как брат с сестрой и держались друг за друга среди чужих странных людей. Гадаем, что там стало с рыжей оторвой Шонькой и другими членами корпы «Шуздры».

Когда начинается агония, я нарушаю обещание и вливаю ей настойку опия.

— Все умерли, пап?

— Да, Андрий. Остались только ты и я.

— Что мы будем делать, пап?

— Уйдём отсюда.

— Мы тоже заболеем и умрём? Как мама, как Полана, как Нагма и Корней?

— Ты — нет. А я… Не знаю. Наверное, тоже нет. Иначе уже заболел бы.

В любой пандемии есть процент иммунных. Может быть, я из них. А может быть, Мироздание ещё не закончило меня мучить. Мы выходим из «карантинного крыла», когда начинается штурм.

Не знаю, кого и как сагитировали церковники напасть на императорскую резиденцию, но крики «Смерть графу Морикарскому!» буквально вызывают ностальгию. По тем счастливым временам, когда меня все ненавидели, а я просто номер отбывал. Хорошо было быть виртуальным графом. Настоящим куда хуже.

— Почему они хотят нас убить, пап?

— Потому что они люди, сынок.

— И что мы будем делать?

— Убьём их первыми, конечно.

— Да, пап. Давай так и сделаем. Дашь мне пистолет?

Я отдаю ему пистолет Портка. Андрию он тяжеловат, но мой ещё тяжелее. Я маловато внимания уделял сыну, но стрелять научил. Ничего, теперь всё моё время принадлежит ему, сколько бы его ни осталось.

Нападавшие просчитались, думая, что нас некому защитить. Слуги пали почти сразу, они не бойцы, но их самоотверженность и ружья из графского арсенала задержали штурмующих на первом этаже достаточно, чтобы с вокзала подтянулась скорым маршем рота десанта с моего бронепоезда. Их возглавили последние оставшиеся бойцы Портка, те самые, что пришли с ним в этот мир и стали первыми нарнийскими баронами. Я был рад их видеть, насколько я вообще мог чему-то радоваться, оставив в пылающем особняке тело Нагмы. Хоронить её было некогда и некому.

В тяжёлые моменты социума церковь обретает особую власть. И всю эту власть она использовала, чтобы уничтожить графа Морикарского. Они на полном серьёзе обещали, что стоит меня убить, и эпидемия прекратится. Им поверили. Не все, но достаточно для расторможенного коллапсом коллективного бессознательного. Всё, что у меня осталось, — это экипаж бронепоезда, который слишком долго и тщательно отбирался, чтобы потерять лояльность так быстро.

Нас не принял бы ни один город Юга, и мы двинули на север. За нами гнался другой бронепоезд, но у меня лучшие канониры, самые современные пушки и самые мощные паровозы. От первоначального состава «Катрин» в нём осталось только название, но сейчас поезд имени мёртвой принцессы уносит её паладина и сына от смерти.

Тоннель закрывался от атаки с севера, и мы без большого труда откупориваем его изнутри, выдавив заграждение буферами антиминной платформы. Откупориваем — и взрываем за собой. Заряды были заложены давно, но ничуть не протухли — обрушили как надо. Юг снова отделён от Севера, с чего начинали, к тому и вернулись. Дорого обошёлся Меровии мейсеровский буст.

Замок Морикарский, моя личная резиденция, заброшен. Видны попытки его спалить, но каменным стенам хоть бы хны, только окна выбиты да надворные постройки сгорели. Делать тут нечего — ни людей, ни вещей, ни жилья. Посовещавшись, мы решаем двигать в столицу — если где-то и есть жизнь, то там.

Пути местами разрушены, местами перегорожены остатками карантинных заграждений, но к этому экипаж бронепоезда привычен — одно разбираем, другое восстанавливаем и едем дальше. Увы, ближе к столице оказывается обрушен мост. Его можно восстановить, но это долго и муторно, поэтому мы откатываемся назад и, перекинув стрелку, уходим на ветку, ведущую к загородному дворцу.

Он, к моему удивлению, пуст, но при этом почти не разграблен. Видимо, мародёрам из столицы сюда далеко, а ближние деревни вымерли. Даже стёкла в основном целы. Мы с Андрием идём через наши старые спальни — здесь когда-то всё начиналось.

В этой комнате поселили нас с Нагмой, когда мы приехали в первый раз. У этого камина служанка… не помню уже, как её звали… шутила с ней по поводу мытья в проруби.

На этой кровати лежала больная корью принцесса Катрин, которой полагалось умереть, но мы всё испортили. Я не жалею об этом. Даже сейчас. Катрин стоила целого мира.

С этой лестницы она, десятилетняя, навернулась мне на руки. Мир не хотел видеть её живой, но Нагма была против и сумела настоять на своём. Она была упрямой девочкой, моя дочь. Её бесконечное обаяние прикрывало стальной несгибаемый стержень внутри. Как же мне её не хватает…

За этим столом проходило то последнее совещание, после которого исчезла невесть куда команда прогрессоров. Почему они оставили нас? Ладно Мейсер, но Слон? Слон своих не бросает.

В этом тронном зале застрелили Перидора, когда собирались похитить мою дочь. Кто? Зачем? До сих пор не знаю. Покойный Джерис не слишком прояснил ситуацию, он и сам ничего не понимал в происходящем.

В этом коридоре я, раненый и ничего не понимающий, увидел впервые дочь, повзрослевшую без меня. Как же красива она была в свои двадцать один! Глаз не отвести!

А вот и пластина на стене, некогда открывавшая дверь неведомо куда. Она перестала работать после начала коллапса, да и не сбежали бы мы тогда. Катрин не оставила бы Меровию, а я не оставил бы её.

Рассеянно коснулся пластины и с удивлением понял, что она снова не имеет температуры и трения, что делает её крайне неприятной наощупь. Что это значит? Может, коллапс наконец-то закончился?

Я осторожно толкнул дверь, за которой столько лет скрывались лишь вёдра да щётки.

— Вы не спешили, я смотрю, — укоризненно проговорил Теконис.

В руках его странное устройство, направленное на меня. Оно громко щёлкает, и свет меркнет в моих глазах.

— Пап, ты не заболел?

— А что, похоже?

— Ну… с тех пор как мы вернулись, ты очень странный. Как будто узнал что-то плохое, что никому нельзя говорить. А иногда так глянешь — будто и не ты совсем.

— А кто?

— Не знаю. Кто-то старый, злой и очень-очень несчастный. Фу быть таким, пап.

— Ничего, пройдёт. А откуда мы, говоришь, вернулись?

— Ну… знаешь, я почему-то не могу вспомнить. Помню, как собираемся, как едем, как возвращаемся, а что было там — как отрезало. Серая дырка. Это нормально вообще, пап?

— А что в нашей жизни вообще нормально, колбаса?

— Сам колбаса. Не зови меня так больше, я выросла.

— А раньше тебе нравилось.

— Раньше мне не было четырнадцать. У подростков, между прочим, хрупкая психика. Могут развиться комплексы! Я решу, что я жирная!

— Или полукопчёная?

— Или сервелат. Какая я колбаса, по-твоему?

— Докторская, разумеется. По отцу.

— А, ну да. Логично, агась…

Нагма валяется на кровати, свесив ноги и болтая в воздухе босыми пятками. За большим окном раскинулся красивый Берконес, в приоткрытую балконную дверь тянет морем и доносится шум прибоя — сегодня сильный ветер с залива, большая волна, купаться лучше в бассейне. Купаться бассейне, есть в столовой, гулять в городе… Или просто сидеть в безумно удобном кресле и смотреть на юную прелестную дочь.

Живую дочь.

Хорошо бы, как она, ничего не помнить, но нет.

— Не знаю, почему вы всё помните, — раздражённо говорит Теконис. — Может быть, индивидуальная особенность. Или вы были слишком вовлечены эмоционально.

— У меня там остался сын! Мой и принцессы Катрин!

— У вас не было никакого сына, а принцессе пять лет. Будет, когда мы впервые приедем в Меровию.

— Впервые?

— Разумеется. В силу ряда обстоятельств форсмажорного характера проект было решено откатить на момент начала. Спасибо вашей дочери, сделавшей своими рисунками прекрасную контрольную точку.

— В Меровии прошло тридцать лет, и последние десять я прожил там. Там мой сын, что с ним теперь будет?

— Вы никак не хотите меня услышать! — сердится Теконис. — Та ветвь фрактала, где прошли эти годы, отменена. Её не было, поймите. События, которые вы почему-то помните, не происходили. Вообще. Нигде. Никогда. Я понимаю, что это сложно представить в привычных категориях линейного времени, так что просто примите как данность. Будьте профессионалом, в нашей работе это довольно обычная практика. Не всегда получается с первого раза, приходится стирать и повторять заново.

— То есть вы не можете вернуть меня к сыну?

Теконис возмущённо закатил бы глаза, но глаз у него нет. Это обедняет мимику. Если честно, мне хочется его убить. И не только его. Может быть, в Меровии и не было графа Морикарского, но в моих ушах стучат колёса его бронепоезда.

— Да поймите вы! Вас некуда возвращать! Та ветвь фрактала была неправильной, вызванной ошибочными действиями, она была нежизнеспособна, и мы её удалили. Предупреждая ваши вопросы — нет, удаление нельзя отменить, это вам не компьютер.

— Вы украли десять лет моей жизни, — говорю я и с трудом удерживаю руку, так и тянущуюся к отсутствующей кобуре.

— Вы не должны были это помнить! Но даже если и так, посмотрите с другой стороны. Мы не украли, а подарили вам десять лет. Вы немолодой человек, Михаил, вам не так уж много осталось. Но вы прожили десять лет, которые не зачтутся вам в физический возраст. Судя по вашей эмоциональной реакции, это были интересные и насыщенные годы, радуйтесь, что они у вас были.

— Радоваться?

Нет, Теконису определённо везёт, что в Берконесе как-то глупо ходить с оружием.

— Поймите, я никак не могу оценить драматизм тех событий, — перебивает меня зловещий слепец, — для меня их не было.

— Вы ничего не помните?

— Ну разумеется, нет! Ведь помнить нечего! Ничего не было!

— Но почему вы тогда вообще знаете, что мы были в Меровии, что всё пошло не так?

— Как сложно с людьми, которые мыслят линейно! — снова не закатывает отсутствующие глаза Теконис. — Отменена часть фрактала одного среза! Одного, не всех! Поэтому я, так же, как все остальные, помню то, что происходило вне его. Например, как мы туда выезжали и как возвращались. Совещания, планы, переговоры. Кроме того, прежде чем стереть ошибочную ветвь, мы, разумеется, сделали дамп.

— Что сделали?

— Дамп. Слово из жаргона Антонио. Запись важных событий, их анализ и выводы. Это необходимо для того, чтобы не повторить тех же ошибок при повторном развёртывании проекта.

— Написали на бумажке и положили в стол?

— Конечно, нет, что за глупости! Вы разве не понимаете, что такая, как вы выражаетесь, «бумажка», просто стала бы чистой после удаления записанных на ней событий? Так же, как эта информация исчезла из нейронов нашего мозга, она исчезнет с любого материального носителя. Потому что информация о событиях и сами события суть одно!

— Нет, не понимаю.

— Как же с вами сложно! Поймите уже, информация, время и сенсус — суть три формы Первоматерии, единой, но воспринимаемой как разные проекции. Это же элементарная аксиома, как можно такое не знать? Камень — суть проекция информации, которую вы воспринимаете, ударившись об него, породив временную точку «контакт с камнем» и произведя этим фактом выброс сенсуса. Что в этом непонятного, я вас умоляю?

— Ничего непонятно.

Даже без глаз Теконис умудряется смотреть на меня как на дебила.

— Многие живут и без понимания основ, — сдаётся он.

По интонации чувствуется, что такие люди не вызывают его уважения, но мне плевать. Я от него тоже не в восторге.

— В общем, поскольку информация, время и сенсус суть три грани одной пирамиды…

Я попробовал представить себе пирамиду из трёх граней, но не смог.

— А четвёртая?

— Какая ещё четвёртая?

— У пирамиды должно быть не меньше четырёх граней.

— Только в трёхмерном пространстве, — отмахнулся Теконис. — Вы меня сбили с мысли, о чём я говорил?

— Об информации, времени и каком-то сенсусе.

— Ах, да. Хотя они одно и то же, в практическом смысле обычно говорят о конвертируемости, потому что человек не может воспринять Первоматерию во всей полноте, как вы не можете вообразить пирамиду из трёх плоскостей. Информация переходит во время и сенсус, и наоборот. Кстати, — воодушевился он вдруг, — возможно, то, что вы помните стёртые события, связано с вашей неспособностью принятия времени, поэтому информация внутри вас не сменила проекцию. Но это лишь гипотеза. С чего мы начали? Вы опять меня отвлекли.

— С дампа.

— Точно. Не вдаваясь в технические детали, у нас есть способ сохранять информацию в формах, не подверженных конвертированию. Поэтому, элиминировав ветвь фрактала, мы прочли составленные нами отчёты и знаем, в чём была ошибка.

— И в чём же?

— Мы напрасно привлекли вашу дочь. Подростки недостаточно дисциплинированы. Её вмешательство в судьбу младшей наследницы привело к слому вектора. Затем ошибки накапливались, и в какой-то момент стало проще сбросить всё к исходной точке.

— И что же, тридцать лет жизни целого мира — и ничего не осталось? Но как же законы сохранения?

— Прекрасно работают, разумеется, — Теконис уже не скрывает раздражения моей тупостью. — Мы удачно конвертировали всё затраченное Мирозданием время в обезличенный сенсус, закрыв заодно кассовый разрыв.

Он взял со стола сложный металлический предмет условно сферической формы. Я узнал его — этой штукой он ткнул мне в лицо в коридоре дворца перед тем, как я вырубился, чтобы проснуться в Берконесе. Проснуться, броситься бегом в комнату Нагмы и услышать её недовольное сонное ворчание: «Пап, ну, ты чего врываешься? Где твоя отцовская деликатность? А если бы я голая спала?»

Теконис разъял хитрую конструкцию, вынув из неё полупрозрачный размером в два кулака шар со сложной и красивой внутренней структурой. Он казался глубоким, как бездна моего отчаяния, и почти живым.

— Видел такие, — припомнил я, — это же шар Тронга?

— В некотором смысле, это ваш шар. Хотя Тронг использовал для своих дампов это же устройство захвата, в его шарах минимум сенсуса, лишь бы форму держали. Там первоматерия организована с преобладанием информации. А это — чистый сенсус, причём очень высокой концентрации, смотрите, как светится. Похоже, вы неплохо потрудились в последние десять лет Меровии, ваша доля с его реализации будет весьма значительной.

— Но что такое вообще этот сенсус? — спросил я, окончательно запутавшись.

— Я же вам только что объяснял! — разозлился Теконис. — Форма проекции…

— Представьте, что я тупой.

Похоже, адъюнкт-профессору не пришлось предпринимать для этого существенных усилий.

— Сенсус это то, что мы получаем за нашу работу. Та форма, которую Первоматерия принимает в результате столкновения людей со временем и овеществлённой информацией, то есть окружающим миром. — Теконис внимательно посмотрел на меня чёрными кружками очков, и, видимо, не уловил на моём лице понимания. — Упрощая, это концентрат человеческой жизни, каковая и является продуктом взаимодействия сознания, времени и материи. Делая буст для наших заказчиков, мы резко повышаем интенсивность жизни людей. Катализируем процессы взаимодействия людей и материи фрактала. Численно это выражается в числе человекособытий на единицу времени. Чем их больше, тем активнее формируется сенсус. Жизнь, как говорится, кипит. Вот это кипение мы и утилизуем в виде сенсуса. При этом заказчик ничего не теряет, наоборот, периодический отбор излишков позволяет пройти период буста с минимальной травматичностью для этноса. «Ситуация вин-вин», как говорит Фред, идеальный бизнес. Довольны мы, доволен заказчик. Довольный заказчик охотно рассчитывается. В связи с некоторыми ограничениями метафизического характера, сенсус у этноса нельзя просто забрать, его должен передать некий признанный лидер. На момент моего появления в Меровии таковым были вы. Поскольку вы при этом одновременно являетесь сотрудником нашей группы, ваше формальное согласие не потребовалось.

— Десять лет моей жизни, война, эпидемии, смерть жены и детей, коллапс, наконец… Это всё здесь? — я держу в руках сияющий шар. Он твёрдый и тяжёлый. — А что будет, если его разбить?

— Его нельзя разбить, — качает головой Теконис, — сенсус высвобождается иначе. Но из сенсуса нельзя восстановить тот мир и события так же, как из молока нельзя восстановить корову. Судя по концентрации, это были очень насыщенные годы. Наверное, вам тяжело их помнить. Знаете, есть процедуры, помогающие избавиться от травмирующих воспоминаний…

— Ни за что! — твёрдо заявил я. — Если я забуду Катрин, детей, взрослую дочь… Это всё равно, что убить их ещё раз.

— Вот видите, — удовлетворённо сказал Теконис, — я же говорил, что у вас не украли десять лет. Вам их подарили!

Мне снова захотелось его убить. Но я, конечно, сдержался.

— Охренеть, Докище, — сказал Слон сочувственно. — Вот это ты огрёб. Даже не представляю, каково тебе сейчас.

Я пришёл к командиру с бутылкой, потому что мне нужно было хоть кому-то всё рассказать. Мы дважды посылали служанку за добавкой, но меня не брало, пока я не закончил. В конце я позорно разрыдался, но мне не было стыдно.

— Сраное Мироздание, — пьяно покачал головой он. — Мне почему-то неловко, хотя не знаю за что. Как будто я и впрямь тебя бросил. Но я ничего не помню, понимаешь? Я только отчёты читал. В том числе свой, да. Знаешь, как странно читать собственный отчёт, не помня, что его писал, о событиях, которых не было? Кукуха только так вылетает. А Мейсеру и прочим хоть бы что, постоянно такое проделывают. То-то они странные все.

— И что было в твоём отчёте?

— Ну, в части тебя касающейся… Между нами говоря, всё поехало по звезде и накрылось мохнатой пилоткой из-за твоей дочери.

— Да, — подтвердил я, — Теконис говорил. Слом вектора или как-то так. Зря мы, дескать, принцессе помереть не дали.

— Не, я не про вектор-шмектор, в этом я ни уха ни рыла, извини. Когда мы тебя, типа, бросили, на дворец напали ни разу не аборигены. Это были наёмники, которых прислали в тот срез конкретно за твоей белобрысой симпатяшкой. И то, что срез этот какой-то там…

— Теконис говорит, «ортогональный».

— Один хрен, поперёк всего. В общем, это их не остановило вообще, хотя должно было. Я спецом записал, потому что сие означает, что мы их недооценили, и они найдут девчонку везде.

— И здесь, в Берконесе?

— Точно не скажу, но готов предполагать худшее. Кто-то на неё конкретный зуб имеет, и этот «кто-то» располагает внезапно большими возможностями. Когда они всё это откатили и я прочитал отчёт… Я говорил, что это было трындец как странно?

— Говорил.

— Дык вот, сначала было ещё страннее. Я помню, как мы вернулись, но не помню, почему тебя нет. Первым делом прибежал: «Где мой старый дружбан Док и его дочка?» А Мейсер мне такой: «Не дёргайся, мы прям щас всё откатываем, он будет на месте и ничего не вспомнит. А потом ты, и правда, оказался на месте, и я помню, что мы вернулись без тебя и помню, что ты с нами одновременно. Крышу рвёт, не поверишь, как.

— Поверю.

— Тебе-то небось ещё хуже рвёт. Кароч, прочитал я свой отчёт и снова бегом к Мейсеру: «Мы, блин, должны чего-то с этим сделать, иначе мне придётся всё бросить и их охранять двадцать четыре на семь, потому что порешить своего старого кореша я никому не дам».

— Спасибо, друг.

— Говно вопрос, обращайся. В общем, Теконис попросил, чтобы я не дёргался, у него есть идея.

— Мне он ничего не сказал.

— Пагодь, щас всем не до тебя, у них с Берконесом какие-то проблемы.

— У Берконеса есть проблемы? — удивился я. — Надо же. Кстати, не знаешь, куда делась Олли? Ну, Олландрия.

— Что, ракушечка не работает? — засмеялся пьяный Слон. — Не у тебя одного. Ни у кого не работает. Я же говорю, поломался их парадиз.

Я ищу Олли не ради секса, и ракушечка тут ни при чём. Какой секс, когда мёртвое лицо Катрин ещё стоит перед глазами? Просто мне больно, горько и смертельно одиноко, а эта чёрная красавица отлично умеет слушать. Но Олли не пришла по зову ракушки, и служанки её не звали. Не отказывались, просто кивали и уходили. Я ждал, но Олли так и не появилась. Да и сами служанки…

— Чот мне кажется, они нас разлюбили, пап, — сформулировала моё смутное беспокойство Нагма. — Я Нагири вызывала, он не идёт. Думаю — ладно, может, занят. Принц всё-таки. А потом встретила его в коридоре, а он плетётся, как мешком пыльным ушибленный. Я ему: «Привет! Чо как?» А он покосился только, кивнул и мимо. Словно мы незнакомые. Может, мы им надоели уже, пап? Живём тут, как у себя дома, а это, между прочим, их дом, а не наш.

Слуги исполнительны, но уже как-то без огонька. Если раньше я просил кофе, то служанка летела стрелой, а простому «спасибо» так радовалась, как будто я молодой, красивый, богатый и её замуж позвал. Аж расцветала вся, сияя белизной зубов до вычурных серёжек в ушах. А теперь — просто кофе. Просто принесла. Дежурно и немного устало улыбнулась, как официантка в кафе, спросила, не нужно ли ещё чего-нибудь драгоценному гостю, а получив ответ «Нет, спасибо», удалилась словно бы даже с облегчением.

Найти Олландрию было непросто, но на прямой вопрос слуги всё же отвечают, если настаивать и не дать молча уйти. Её комната прекрасна, как всё здесь. И кресло, в котором сидит девушка, тоже, наверняка, идеально облегает её идеальную фигуру. Но сама Олли выглядит так, как будто только что похоронила кого-то. Я и сам так выгляжу, мне ли не знать.

Сидит, смотрит в окно невидящим взглядом, лицо усталое, глаза потухшие. Кажется, впервые вижу, чтобы она не улыбалась.

— Драгоценный Док, — сказала она тихо. — Прости, я не могу сейчас приходить на той зов.

— Что случилось, Олли? Что с тобой? Ты плохо себя чувствуешь?

Может, они все заболели чем-то? Граф Морикарский во мне уже затосковал от картины «Пандемия в Берконесе», выискивая взглядом симптомы.

— Нет, драгоценный Док. Я здорова. Просто мне нечем с тобой поделиться. Я не могу сделать тебя счастливее или унять твою боль. Я чувствую, ты полон ей как никогда ранее, но мне нечего тебе дать. Хотела бы помочь, но не могу. Я пуста.

— Тогда, может быть, я помогу тебе? Скажи мне, Олли, в чём дело? Что я могу сделать для тебя?

— Оставь меня одну, пожалуйста. Не обижайся, но мне мучительно твоё присутствие сейчас.

— Уверена? Тебе точно не нужна помощь?

— Ты делаешь мне больно, драгоценный друг. Я знаю, ты хочешь помочь, но мне только хуже. Уйди, не мучай меня.

И я ушёл.

— Что с ними, Фред? Что творится с Берконесом?

Расстроенный выгнавшей меня Олландрией, я отправился гулять по городу в попытке развеяться. Вышел и не узнал его. Нет, Берконес по-прежнему красив, архитектура безупречна, улицы чисты. Пахнет морем и цветами, сияет на солнце морская гладь и веет лёгкий приятный ветерок с гор. Но на улицах почти нет людей, а те, что есть, больше не выглядят счастливыми гражданами идеального города. Они производят впечатление людей, которые бредут на постылую работу ради выплаты неподъёмной ипотеки за квартиру, которая сгорела, не будучи застрахованной. А поскольку они ещё и чернокожие, кажется, что на этой работе их будут бить кнутом жестокие рабовладельцы. «Тухлый вайб», как называет это Нагма.

Вернувшись, пошёл пытать Фреда, потому что, когда мир, в котором тебе приходится жить, внезапно начинает выглядеть неблагополучным, это напрягает. Граф Морикарский подтвердит.

— Во-первых, приношу свои глубочайшие соболезнования, — сказал Фред. — Лейх рассказал, что ты многое потерял там. От него слов сочувствия не дождёшься, он не понимает чужих чувств, потому что не испытывает их сам. Но я знаю, что такое терять близких, поверь.

— Спасибо, я ценю.

— А Берконес… Ну, он расплачивается за нашу неудачу в Меровии.

— В каком смысле?

— Как бы тебе объяснить… Марка Твена ты читал, мы уже выяснили. А Герберта Уэллса?

— Смотря что.

— «Машину времени»

— Да, в детстве. Не помню в подробностях, но, кажется, мрачноватое чтиво.

— Помнишь, у него там были такие элои? Красивые и беззаботные создания, живущие не пойми как и зачем?

— Помню. В итоге оказалось, что их жрали какие-то другие, на «эм»…

— Морлоки.

— Точно. Морлоки.

— Вот, Берконес — мир элоев без морлоков.

— Тогда для них это натуральный рай, верно?

— Видишь ли, — вздохнул Фред. — Проблема элоев не в морлоках. А в том, что они элои.

— Не понял.

— Мы очень долго возились с Берконесом. Полтыщи лет истории, прокрученных не один раз… В Меровии мы элиминировали фрактальную линию длиной всего-то лет тридцать, и то вон как тебя ушибло. А представь, когда всё пошло не туда лет через триста? И исправить ничего нельзя, надо откатывать на момент до ошибки?

— Не могу.

— И правильно, потому что это непредставимо. Я хорошо знаю, каково тебе сейчас, потому что сам совершил однажды ту же ошибку — привязался к человеку, которого потом не просто не стало, а даже никогда и не было. Но больно было по-настоящему. В общем, раз за разом ошибаясь и отменяя свои ошибки, мы постепенно изнашивали этот мир и травмировали себя. Фрактал, если от него раз за разом отламывать по веточке, в конце концов перестаёт нормально развиваться. Я не такой умный, как Теконис, поэтому для себя представляю это как рост коралла. Это тоже фрактальная структура, знаешь?

Я кивнул.

— Как и фрактал Мультиверсума, фрактал коралла есть продукт сложения жизней существ, его населяющих. Они его строят, они в нём живут, он состоит из них, они и есть коралл. В Мультиверсуме эту роль играют люди. Меняешь судьбы людей, и веточка пошла расти в сторону. Иногда одного человека достаточно…

— Зачем?

— Что «зачем»?

— Зачем вы это делали?

— Не знаю, Док. Видишь ли, отменяя линию за линией, мы отменяли каждый раз кусочек себя и, через какое-то время стали совершенно другими людьми. Уже не понять, что именно хотели те, первоначальные «мы», которые начинали «проект Берконес». Зачем мы в это ввязались? Может быть, просто потому что могли. Думали, что вот так на раз-два построим идеальный мир и заживём в нем. Но не вышло ни на раз, ни на два, ни на двадцать два — сколь бы тщательно мы ни выстраивали планы, всё время что-то шло не так. Но к тому моменту мы уже и сами изменились, и ресурсов в это вбили столько, что отступать было некуда. Сами, если угодно, стали частью Берконеса. И вот однажды количество экспериментальных данных, которые принесли нам неудачные попытки, достигло некого критического объёма, и Антонио сказал: «Стоп! Я вычислил, в чём засада! Всё дело в сенсусе!»

— Этой… Субстанции жизни?

— Именно, — кивнул Фред. — Взаимодействуя с материей Мироздания, люди строят из своих жизней Великий Фрактал. И чем быстрее он растёт, тем больше сенсуса. Сенсус — одновременно продукт этих процессов и их катализатор. Субстанция творчества и креативности. Сенсус привносит в общество динамику, которая убивает прогностику. Выстраиваемый нами в Берконесе этнос при каждой попытке прекрасно развивался, но потом выделялся сенсус, и всё заканчивалось социальной катастрофой. Люди производят сенсус, который их же сводит с ума? К чёрту людей! Даёшь элоев!

— И откуда вы взяли элоев? И куда дели людей?

— Геноцид и евгеника. Евгеника и геноцид.

— Вы убили всех людей? — у графа Морикарского это даже не вызывает шока.

— Просто перестали им мешать убивать друг друга. Они быстро справились сами. В процессе мы отбирали тех, кто иммунен к сенсусу — они всегда присутствуют в обществе как некий необходимый балласт. Ты читал Библию?

— Я не религиозен.

— Я тоже. Но послушай: «I know your works, that you are neither cold nor hot. I could wish you were cold or hot. So then, because you are lukewarm, and neither cold nor hot, I will vomit you out of My mouth».

Как ни странно, именно эти строки из Апокалипсиса Иоанна Богослова мне знакомы, и я повторил их так, как слышал в детстве:

— «Знаю твои дела: ты ни холоден, ни горяч. О, если бы ты был холоден или горяч! Но, как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то изблюю тебя из уст Моих».

— Да, — кивнул Фред, — отлично сказано. Именно «изблюю». Вот эту тёплую блевотину мы и подбирали. В моменты катаклизмов общество сепарируется. Чем чувствительнее человек к сенсусу, тем активнее он сражается, трудится, любит, ненавидит, страдает и радуется. А иммунные продолжают неспешное движение в направлении комфорта. Выстроить из них целый этнос было непростой задачей — примерно как возводить башню из фекалий, — но мы справились.

— «Фекалии», «блевотина», — поморщился я, — а мне местные жители кажутся вполне симпатичными.

— Так сколько лет прошло, — вздохнул Фред. — Даже какашки превращаются в камень, если подождать. Копролиты, слышал? Мы не оставляли процесс на самотёк, тщательно контролируя его в каждом поколении, а главное, научились точно регулировать уровень сенсуса.

— Зачем, если они к нему иммунны?

— Они не вырабатывают сенсус, как некоторые пчёлы не вырабатывают мёд, но это не значит, что они его не потребляют. Улей из одних трутней вымер бы с голоду, но, если просто класть туда мёд и не пускать хищников, это был бы счастливейший улей на свете. Не надо трудиться, не надо размножаться, не надо сражаться, можно радоваться жизни.

— Что-то я запутался… — признался я.

— Смотри, иммунные особи не креативны, а значит, не меняют мир. Поэтому они идеальны для нашей задачи. Но сенсус им всё равно необходим, потому что это в том числе и субстанция счастья. В норме они потребляют сенсус, производимый активными членами социума. Ну, как лентяй, сидя на диване, смотрит футбол, бокс или военные новости, понимаешь? Он ни за что не будет бегать и суетиться сам, но ему хорошо от того, что там такие страсти.

— Но если общество состоит только из таких, то откуда в нём сенсус?

— Вот! А говорил, не понимаешь! Самый правильный вопрос, коллега! И ответ на него — ниоткуда. Как в примере с ульем, чтобы рой из одних трутней был счастлив, мёд им должен давать пасечник.

— То есть, — догадался я, — вы.

— Именно так.

— И зачем пасечникам целый чёртов улей трутней?

Фред рассмеялся.

— Ну… ты же сам видел, они милые! И приятно жужжат. И никогда не кусаются. Если мёда хватает.

— Я специально пригласил вас, Михаил, — сообщил Теконис. — Будет символично, если именно вы разблокируете сенсус. Вас мучает мысль о том, что всё, вами пережитое, исчезло? Но вы можете убедиться — кое-что сохранилось. Прошу вас!

— Что это такое? — я с подозрением рассматриваю чрезмерно сложное для какой-нибудь технической рациональности механическое устройство.

— Эта конструкция позволяет дозированно выпускать сенсус из сферы-концентрата. Одна из компактных разновидностей мораториумов, машин для работы с Первоматерией.

— Выглядит… причудливо.

— Это связано с тем, что вы видите лишь проекцию, сам механизм имеет большую мерность. Расчёт наконец-то завершён, так что можете запустить устройство. Не затягивайте мучения Берконеса, жмите. Вот этот рычаг. Вниз, до упора.

Я послушно опустил металлическую рукоятку до щелчка. В механизме что-то тихо загудело, задвигались, совершая странные перемещения, детали. Геометрия их траекторий напоминает невозможные картинки Эшера.

— И что теперь?

— Через несколько часов произойдёт насыщение, и жизнь Берконеса вернётся в норму. Увы, неудача в Меровии привела к ситуации критического дефицита — много вложили и не получили отдачи. На первых этапах буста мы тратим сенсус, а не изымаем. Это окупается сторицей в конце проекта, но до него мы не дошли. Теперь придётся начинать с начала.

— То есть мы вернёмся в Меровию?

— Разумеется! — Теконис снова говорит раздражённо. Его всегда бесит недогадливость собеседника. — Неужели это не очевидно? Иначе зачем бы мы делали анализ ошибок? Так что часть наработанного вами сенсуса туда вернётся и будет использована для повышения стартового буст-потенциала меровийского общества. Надеюсь, это вас хоть немного утешит.

— Не очень, — признался я. — Выходит, не весь полученный сенсус вы используете для Берконеса?

Теконис возмущённо уставился на меня чёрными окулярами, и я просто физически почувствовал, как раздражает его моя тупость.

— Мы похожи на благотворителей?

— Э-э-э… нет. Совсем нет.

— Тогда, самоочевидно, что целью нашей деятельности является получение прибыли. А значит, мы должны получать больше сенсуса, чем тратим. Это один из самых редких и ценных в Мультиверсуме ресурсов, он весьма востребован и всегда в дефиците. В отличие от золота, которое можно тоннами вывозить из опустевших срезов, субстанциональные проекции Первоматерии — время, информация и сенсус, — добыть чрезвычайно сложно. Для этого нужно иметь крайне редкое артефактное оборудование сиречь мораториумы разных типов, навыки работы с ним, а главное — глубокие знания о природе Великого Фрактала. Без лишней скромности скажу, что я отношусь к числу весьма немногих специалистов, обладающих необходимыми компетенциями.

— Но кому и зачем нужен сенсус?

— Сенсус — концентрат творческого потенциала, это первое. Без него невозможно развитие, а значит, и рост фрактала. Его избыток опасен, но умеренные дозы позволяют избранным этносам получать фантастические результаты в области науки и искусства. В коммерческом же плане более востребовано другое его применение — как субстанции, приносящей условное «счастье». Именно для этого мы используем сенсус в Берконесе, и именно для этого его покупает большинство наших контрагентов.

— Знаете, — сказал я, припомнив, в каком состоянии застал вчера Олли, — это слишком напоминает наркоторговлю.

— Да, — спокойно подтвердил Теконис, — использование сенсуса может вызвать у этноса тяжёлую аддикцию. Но мы всегда предупреждаем об этом наших покупателей.

— Драгоценный Док! — сияет белозубой улыбкой Олли. — Я рада видеть тебя снова!

— Вчера не была рада, — отвечаю я задумчиво.

— Вчера? А что было вчера? — удивляется она так искренне, что я отмахиваюсь:

— Ничего, забудь. Как ты себя чувствуешь?

— Разумеется, прекрасно, как всегда. А почему ты спрашиваешь? — улыбается девушка.

— Просто спросил. Рад, что у тебя всё хорошо.

— У меня всегда всё хорошо, ты забыл?

— Наверное, забыл, прости. Ты же знаешь, что для меня прошло больше времени, чем для тебя.

— Да, ты сильно изменился, — кивает она, — как будто другой человек.

— И как он тебе?

— Если бы я могла бояться, — смеётся Олли, — то испугалась бы его до смерти! Он несчастный до жестокости. Как будто отдал всё доброе, чтобы сохранить важное. Но не сохранил.

— Ты удивительно умна и проницательна.

— Я знаю. Ведь тебе нужно именно это. Тебе, драгоценный друг, очень не хватает того, кто бы тебя выслушал и понял, но не стал утешать. Ты не рассказываешь о своей боли близким людям, чтобы не сделать больно им. Ты больше не в силах носить столько боли в себе, но не можешь с ней расстаться, потому что с ней уйдёт что-то очень для тебя дорогое. Поэтому, когда ты нажал на ракушку, к тебе пришла я, а не кто-нибудь другой.

— Спасибо, Олли. Но знаешь, я, наверное, не готов к сексу. Мы можем просто посидеть вместе?

— Конечно, драгоценный друг. Я буду с тобой столько, сколько нужно. Ты можешь рассказать мне всё или ничего не рассказывать. Можешь просто помолчать или поплакать, иногда это нужно даже самым сильным людям. Располагай мной, как тебе угодно. Для этого я и пришла.

Как их называл Фред? «Фекалии»? «Блевотина»? «Трутни»? Наверное, по зову ракушки к нему приходит кто-то совсем не похожий на Олли. И, наверное, это именно тот, кто ему нужен. Люди порой нуждаются в очень странных компенсациях. Я смотрю на Олландрию, красивую, стройную, со вкусом одетую девушку с глазами, полными совершенно искреннего и глубокого сочувствия, и думаю, что она не виновата в том, что их этнос не способен на творчество и прогресс, что его развитие остановилось, что он критически зависим от инъекций сенсуса и вообще ограниченно жизнеспособен. Они не выбирали такими стать, их такими сделали. Взамен они выработали в себе глубокую эмпатию и аттрактивность. Может быть, они не столько паразиты, сколько симбионты — дают то, что нам нужно, взамен того, без чего не могут жить сами. В сенсусе, который вернул к жизни Олли, была капелька смерти Катрин. Но мне этой капельки для неё не жалко.

— Представляешь, Нагири не помнит, как меня вчера бортанул! — смеётся Нагма. — Как ты думаешь, притворяется?

— Думаю, нет. Память — странная штука.

— Агась, я тоже не помню, как мы ездили… Ну, туда, куда мы ездили. Там было интересно?

— Даже слишком, колбаса.

— От салями слышу. А с Нагири мы хорошо поболтали.

— О чём?

— Знаешь… — задумалась она. — Вроде бы даже ни о чём. Ну так, как с подружками в классе. Ничего особенного, просто прикольно потрындеть. Не с такими подружками, с которыми делишься всяким важным, у меня таких не было, а просто время провести. Наряды, мультики, мальчики, сплетни. Как будто я нормальная, понимаешь?

— Ещё как понимаю, — кивнул я.

Нагма жутко десоциализированный ребёнок. С рождения общалась то с козами в кыштаке, то ни с кем. А теперь тем более. Обратная сторона нашей странной жизни — видим много, а рассказать некому. Наверное, такой вот Нагири — это именно то, что ей сейчас нужно. Поболтать с симпатичным парнем постарше. Приятно и ни к чему не обязывает.

— Пап, как ты думаешь, это когда-нибудь закончится?

— Что?

— Ну, вот эта наша… — она задумалась, не зная, как объяснить. — Жизнь на другой стороне жизни? Мы вернёмся однажды в наш дом к морю? Я пойду в школу? Увижу Оньку, Димку, Альку, Ярка? Стану нормальной?

— А ты хотела бы? Нормальной?

— Не знаю, пап, честно. Иногда думаю, может, иблис с ним? С Аллахом, который смотрит моими глазами? Пусть уже отвернётся? А потом думаю — нет, так нельзя. Отказаться от этого как от себя отказаться. Не просто так же я это могу? Наверное, это для чего-нибудь нужно? Скажи мне, пап, вот там, где я не помню, я сделала что-нибудь важное?

— Да, — сказал я очень уверенно. — Самое важное, что только возможно.

— Агась… — задумчиво почесала нос дочка. — Ну, значит, пусть Аллах пока пырится сквозь мои глазыньки. Обойдусь без школы. Математика мне не очень нравится.

— Ты просто ленишься её учить.

— Ну, и это тоже, да. А знаешь, пап, мне сегодня мама снилась. Впервые за… За долго, в общем.

— Соскучилась по ней?

— Ну, такое. Думаю иногда, как она там. Думаю, почему я оказалась настолько ей не нужна. В детстве казалось, что она меня любит, а потом пять лет прошло — и ни слова.

— Обижаешься?

— Агась. Немного. Грустно, когда ты кого-то любишь, а ему плевать.

— Не думаю, что ей плевать. Просто… — я замолчал, не зная, что сказать.

Понятия не имею, что там в голове у Анахиты. Десять лет растить дочь, а потом скинуть её на руки первому попавшемуся мужику (мне) и свалить за горизонт событий в поисках личного счастья? Мне не понять. Нагма со мной всего пять лет, но я за неё жизнь отдам. Не верю, что за это время у матери не случилось оказии увидеться с дочерью, Калеб-то, вон, к нам таскался, чтоб ему повылазило, мудаку рыжему.

— Просто она меня почему-то не любит, пап, — вздохнула Нагма.

— Любит, но…

— Если «но», значит «нет». Не надо меня утешать. Я не думаю, что это из-за того, что я плохая, не бойся. Я понимаю, что дело не во мне. Просто вот приснилась, и мне чойта взгрустнулось немножко. Пройдёт. Я, вон, её нарисовала даже.

Нагма, покопавшись в разбросанных на столе листах бумаги, протянула мне рисунок карандашом и гуашью, на удивление даже законченный. На нём Анахита изображена такой, как я её увидел когда-то у замка — красивой, загорелой, смелой женщиной с неожиданно светлыми для горянки глазами и обветренным лицом. Бача-пош, женщина с мужскими обязанностями, но без мужских прав. Досталось ей за те десять лет, что она растила в кыштаке «иблисова выблядка» — Нагму. Может, потому она легко с ней рассталась — так было легче забыть пережитое. Сделать вид, что этих десяти лет не было.

— Отлично нарисовано, колбаса.

— Я старалась. Думала, может, увижу её, рисуя.

— Увидела?

— Не-а. Наверное, это в другой мир не работает. Просто показалось…

— Что?

— Что у неё не всё хорошо. Но, может быть, просто показалось. Это же у меня проблемы, а не у неё, да?

— Да, Михаил, у вашей дочери проблемы, — говорит Теконис. — Точнее, она сама является проблемой. Лично я считаю, что опасность «фрактальных бомб» сильно преувеличена, но, боюсь, моё мнение в меньшинстве даже в нашей команде. Мейсер, например, возражает против дальнейшего сотрудничества. Решение пока не принято, но, возможно, после возобновления меровийского проекта мы ограничим ваше в нём участие и попросим не привлекать дочь. Будете заниматься охраной, как вам и положено.

— Ваше дело, — пожал я плечами, — мы не напрашивались. Подождёт меня тут, в Берконесе.

— Мне кажется, — покачал головой слепец, — вы не вполне отдаёте себе отчёт в последствиях. В этом случае, вы перестаёте быть партнёром группы, а переходите в категорию наёмных работников. Мы будем вынуждены попросить вас покинуть Берконес.

— Но ведь её ищут!

— Да, на срезах основного ствола фрактала она снова будет доступна для Чёрных, но, согласитесь, это будет уже не нашей проблемой.

— Что же, — сказал я жёстко, — в таком случае нам, вероятно, стоит откланяться прямо сейчас. Потому что я, разумеется, не буду иметь возможности продолжать с вами сотрудничество в любом качестве, зная, что моя дочь не находится в безопасности.

— Не спешите, — поморщился Теконис. — Мейсер — ещё не вся команда. У нас практикуются коллегиальные решения, а Фред и Джулиана на вашей стороне.

— А вы, Лейхерот?

— Я бы предпочёл продолжить использование таланта вашей дочери на благо проекта, но только при наличии гарантий. Сейчас она более опасна, чем полезна сама по себе, но главное — она создаёт массу проблем, являясь объектом охоты Конгрегации.

— Кого?

— Это внутреннее подразделение Церкви Искупителя…

— В Меровии?

— Почему в Меровии? В Мультиверсуме. Культ Искупителя весьма распространён в Мультиверсуме, принимая разные формы в разных срезах. Фред говорил, в вашем его называют «Спасителем», но суть от этого не меняется. Церковь — одна из самых влиятельных организаций в обитаемой части Фрактала, а Конгрегация — самая закрытая и авторитетная её часть. Именно они управляют корректорами, присвоив себе право решать судьбы множества миров.

— Вижу, вы от них не в восторге.

— Я — адъюнкт-профессор Библиотеки! — заявил возмущённо Теконис, как будто это что-то мне объяснило.

Впрочем, на этот раз он снизошёл к моему невежеству.

— Как активный член научного сообщества Библиотеки я входил в Совет Кафедры. Признаться, уделял мало внимания политике, будучи слишком увлечён исследованиями мораториумов, но для Конгрегации это ничего не значило. Они уничтожили Кафедру и попытались уничтожить меня. Я жив не потому, что они плохо старались, а потому, что знал гораздо больше, чем могли предположить эти фанатики.

— И что мне со всем этим делать?

— Единственный шанс — договориться с Конгрегацией. Убедить её отказаться от преследования вашей дочери. Иначе они не отступятся, пока не убьют её.

— И как мне на них повлиять?

— Доказать, что она не опасна. При всём моём негативном отношении к данной организации, должен признать, что она не склонна к беспричинной жестокости, и даже Кафедра ими была уничтожена не без серьёзных (с их точки зрения) оснований. Они были уверены, что спасают Мультиверсум. Впрочем, они всегда в этом уверены.

— Но как это доказать?

— Пока она опасна — никак. Однако существует техническая возможность, скажем так… ограничить её талант. Ввести его в приемлемые рамки. Это решило бы все основные проблемы: прекратило бы преследование девочки Конгрегацией и сделало возможным её участие в наших проектах.

— Это безопасно?

— Ничто в Мультиверсуме не безопасно на сто процентов! — сердито сказал Теконис. — Но это точно безопаснее, чем скрываться. Потому что вас непременно однажды найдут.

— Как это вообще работает?

— Вы слышали о таком срезе, как Альтерион?

— Да. Там очень развитая медицина, пользовался их продукцией.

— Этот срез также известен технологией мобильных порталов. Мы арендовали такой для иммигрантов в Меровии. И системами виртуальной реальности. Впрочем, кажется, заимствованными.

— Ничего об этом не слышал…

— Вы много о чём не слышали, Михаил, — невежливо перебил меня Теконис, — ваш кругозор вообще оставляет желать лучшего. Но о технологии, которую я имею в виду, вообще мало кто знает за пределами Альтериона. Она ранее играла большую роль в социальной организации среза, сейчас же почти не используется. Однако я точно знаю, что у них до сих пор есть работающий экземпляр мотивационной машины.

— И как она… мотивирует?

— Ставит ментальные блоки на определённые мыслительные паттерны, помимо всего прочего. Вообще-то эта технология когда-то была передана Альтериону именно Библиотекой. Машины эти являются упрощённой производной от мораториумов, работающих с информацией, и использовались для обучения и познания, но люди из всего делают если не оружие, то кандалы.

— Кандалы?

— Не беспокойтесь, я более чем компетентен в артефакторике и сам составлю программу. Нам совершенно не нужно, чтобы ваша девочка утратила способность фиксации дампов, верно? Просто ограничим её в возможности создавать новые ветвления фрактала, вмешиваясь в судьбы людей и миров. В этом случае она не сможет стать случайной причиной коллапса, и у Конгрегации не будет повода её преследовать.

— Вы уверены?

— В том, что смогу составить программу? Полностью. В том, что нам удастся убедить Конгрегацию? Высоковероятно. Они терпеть меня не могут, но оспорить компетенцию не посмеют.

— В том, что моя дочь не лишится чего-нибудь жизненно важного?

— У неё есть что-то важнее самой жизни?

— Пап, я чот сцу. Теконис жуткий, так-то. А ну как вкрутит мне в мозг чего-нибудь? Или наоборот выкрутит? Стану такая же кринжовая, как он.

— Зачем ему это?

— Да кто его знает. Он же на вид чистый Доктор Зло. Такие всегда делают гадости просто так.

— Только в комиксах, колбаса. В жизни даже лютые злодеи совершают пакости из самых практических соображений.

— Пап, я, конечно, сделаю, как ты скажешь, но мне страшно.

— Мне тоже. Но давай хотя бы посмотрим на все эти штуки. Разве тебе не интересно?

— Интересно. Но сцыкотно.

— Никто нас не заставит, если мы не захотим. Не понравится то, что увидим, — развернёмся и свалим. Обойдёмся без их колдунства, сами как-нибудь проживём.

— Ага, а если опять Чёрные?

— Не бойся, я тебя никому в обиду не дам.

— Я знаю, пап. Ты самый лучший, — она обняла меня и прижалась головой к груди. — Но мне всё равно страшно.

— Да, я знаю дорогу в Альтерион, — сказал Слон. — Но не люблю его страсть. Они там все какие-то ушибленные наглухо. Куча правил, куча ограничений и хрен пойми какие на что действуют. А нарушишь — так нахлобучат, что мало не покажется. Типа должен был знать, раз приехал. Если бы контрабасы так не накручивали на их фарму, ни в жисть бы там носа не показал. Но на месте брать дешевле чуть не впятеро, так что бывал.

— Отвезёшь нас? Меня, Нагму и Текониса?

— Отвезу, почему нет. Вдруг будет оказия Змеямбу повидать? Пять лет почти не виделись.

— Не факт, что она будет нам рада, — засомневался я.

— Ну, не будет так не будет. Помашем ручкой и разойдёмся. Хоть убедимся, что жива-здорова.

Финальный кросс-локус — большой просторный гараж. Не пустой, как я привык за годы скитаний по Мультиверсуму, а вполне рабочий. Нас, ничуть не удивляясь появлению ниоткуда слоновского внедорожника, приняли трое механиков в белых комбинезонах. Они повесили какие-то таблички вместо номеров и прилепили на лобовое стекло коробочку с лампочками, после чего открыли ворота и жестами показали — выметайтесь, мол.

— Чегой-то они, Слоняра? — спросил я удивлённо.

— Это чтобы здешняя автоматика нас видела и никто в нас не впилился. Услуга платная и чертовски недешёвая, но без этого вообще на дорогу хрен выедешь. Прилетит дрон, хлопнет ЭМИ-импульсом и всё, сливай воду. Приехал. А потом ещё и штраф выпишут такой, что проще застрелиться нафиг. Не люблю Альтерион…

Теконис всю дорогу молчал и мрачно пялился слепыми очками в окно, Нагма вздыхала и старалась держаться от него подальше, что в машине не так-то просто. Альтерион выглядит довольно благополучным, но на фоне Берконеса совершенно не смотрится. Нет красоты и гармонии единого замысла, город как город — в стиле «техномодерн». Машины, люди — симпатично, но обычно.

Нас приняли в каком-то административном здании из стекла и бетона. Текониса — с заметным уважением, а мы как бы при нём. Видно, что его тут знают. Увели куда-то с почтением, а нам с Нагмой указали на стулья в коридоре. Слон сказал, что не выносит бюрократию и лучше метнётся пока на рынок.

Надписи вокруг на незнакомом языке, экран на стене бормочет не по-русски, так что пока ждали, успели даже соскучиться. Нагма сначала с интересом всё осматривала, пялилась в окна, потом утомилась и тоже присела.

— Как-то тут удивительно обычно, — сказала она, поболтав ногами на слишком высоком стуле. — Не как у нас, а не впечатляет.

— Зажралась ты, колбаса, — смеюсь я. — Тебя в совсем новый мир привезли! Кто б другой от счастья бы помер, а тебе скучно.

— Ну да, наверное, — она поболтала ногами снова. — Столько мы с тобой всего видели уже, пап, обалдеть можно.

— Можно, факт, — согласился я. — Но не нужно. Давай подождём обалдевать, посмотрим, что дальше будет.

— Агась. Посмотрим.

Когда за нами пришли, мы с Нагмой со скуки развлекались тем, что пытались угадать, что показывают по местному телевидению. Большинство сюжетов свободно угадывались и без знания языка, например, какие-то странные автогонки на совершенно обычных, а не спортивных машинах, панорамы распаханных полей с автоматической уборочной техникой или скучнейшие на вид заседания каких-то административных органов, но некоторые ставили нас в совершеннейший тупик.

— Может, это что-то вроде театра? — неуверенно спрашивает Нагма.

— Но почему они тогда голые? — возражаю я. — Это же дети смотрят. Ты, например.

— Я рисовала обнажёнку, — отмахивается дочь. — И смотрела порно. Я знаю, как люди выглядят без одежды.

— А порно-то зачем?

— Мне было интересно, как это делается. Не у тебя же спрашивать.

— Порнографию сложно назвать источником объективной информации об этой стороне жизни.

— Зато она смешная.

— Смешная?

— Конечно. А разве нет? Люди раздеваются догола и ведут себя как идиоты. Пап, секс на самом деле так глупо выглядит?

— Э… Если смотреть со стороны, то, наверное, да. Участники видят это немного в другом ракурсе.

— Ну ладно, поверю пока на слово. О, а это что такое, как ты думаешь? Рок-фестиваль?

— Нет, больше похоже на пьянку у рейдеров. Плавно переходящую в мордобой, как все их пьянки.

— О, а вот эту тётку я знаю! Это же… Как её…

— Змеямба. Это Змеямба.

На широком экране крутят какую-то хронику. Зме стоит перед людьми, сидящими за длинным столом, и имеет вид крайне недовольный происходящим. С другой стороны стола её о чём-то спрашивают, она что-то отвечает, но звук этой беседы не дают, вместо этого в углу экрана пересказывает происходящее своими словами диктор. Впрочем, языка я один чёрт не знаю.

Кадр сменяется — теперь Змейса в военном и с ружьём. С той самой своей футуристической снайперкой. Выступает с трибуны перед людьми в штатском, не то призывая их к чему-то, не то от чего-то отговаривая. Диктор продолжает увлечённо вещать.

Снова смена плана — Змеямба в каком-то пафосном зале стоит перед надутым неприятным типом, и тот на неё орёт, перекосясь лицом. Я бы на его месте поостерёгся, но он явно недостаточно хорошо знает нашу Змейсу. Диктор добавляет в свою непонятную речь накала драматизма — видимо, важный момент. И точно — Зме, устав слушать, как на неё наезжает этот хлыщ, внезапно резко бьёт его под дых, добавляет согнувшемуся мужику коленом в нос и кулаком по затылку. Вокруг них куча народу, но никто не пытается её остановить, а смотрят с таким изумлением, как будто отродясь мордобоя не видали. Змеямба плюёт на скулящего на полу мужика, несильно пинает его ногой, поворачивается к камере и что-то коротко злобно туда говорит. Обматерила их, поди.

Диктор меняет тон и тембр, на экране теперь, видимо, старые хроники, потому что Змейса там совсем молодая, лет двадцати с небольшим. Какие-то народные волнения, реднеки на пикапах со стволами, опять тот самый не то рок-фестиваль, не то байкер-слёт, беловолосая девочка на сцене, дирижабль в небе — в общем, ни черта не понятно, но молодая Зме явно имеет к этому какое-то отношение, потому что на всё это периодически накладывается её молодое фото.

— Вас просят пройти со мной, — обращается к нам молодой человек в белом.

— Кто это? — тычу я пальцем в Зме на экране, обрадовавшись, что он говорит по-нашему. Это уже, наверное, недавняя запись, потому что она выглядит всё ещё хорошо, но уже видно, что далеко не девочка.

— Это же Криспи, — немного удивляется он.

— А кто она?

— Как кто? — теперь он удивился уже всерьёз. — Глава Совета, конечно!

— Хорошо выглядишь Зме. Или Кри?

— Спасибо, Док, лучше Кри. Хотела бы сказать тебе то же самое, но ты, извини, выглядишь ужасно. Что ты опять с собой сотворил? Для кого снова сжёг свою жизнь?

— Вижу, вы хорошо знакомы, — сердито перебивает нас Теконис, — так может быть, вы её переубедите, Михаил? Я уже обо всём договорился, и тут вмешивается глава Совета — и всё! Стена непонимания!

— Уважаемый Лейхерот, — терпеливо повторила Криспи. — Я не позволю вам использовать мотивационную машину на ребёнке с фрактальными способностями.

— Вы сомневаетесь в моей компетенции? — злится тот.

— Я не сомневаюсь только в одном, — твёрдо отвечает она, — в своём личном жизненном опыте. А он мне говорит, что, когда в прошлый раз в Альтерионе попытались изменить такую же девчушку, это закончилось коллапсом среза. И спасли его буквально чудом. Так что нет, я даже близко не подпущу вас к машине. Я бы вообще приказала её уничтожить, но иногда бывает надо что-то срочно выучить.

— Причём тут потуги ваших косоруких тупых коновалов, которые когда-то изуродовали какого-то ребёнка? Если вы не умеете работать с машиной, это не значит, что никто не умеет! — Теконис откровенно бесится. Не привык, видать, к отказам.

— Док, — поворачивается Змейса (не могу отвыкнуть её так звать) ко мне. — Это плохая идея, поверь. Не стоит тебе совать туда Нагму.

— Я сам не в восторге, Кри, поверь. Но это хоть какой-то шанс.

— Ты не видел того, что видела я. И в тот раз меня тоже уверяли, что это совершенно безопасно, и что они знают, что делают. Я и тогда была против, кстати, но меня не послушали. Теперь я могу просто запретить. И я запрещаю. Ты можешь рискнуть своей дочерью, но я не дам тебе рискнуть Альтерионом.

— Вы просто трусливые невежды! — заявляет Теконис. — Боитесь всего, что не понимаете!

— Может быть, — не стала спорить Криспи, — но я не изменю своего решения.

— Тогда нам лучше поспешить, — отвечаю я.

Спорить со Змеямбой — только время терять. Я-то хорошо её знаю.

— Задерживаться подолгу на одном месте нам не стоит.

— Могу я хотя бы попросить у вас разрешения воспользоваться порталом? — мрачно спрашивает Теконис. — Вашими гаражными попрыгушками я уже сыт по горло.

— Конечно, Лейхерот. Альтерион, в качестве извинения, выделит энергию бесплатно.

— И на том спасибо, — буркнул слепец. — Не ожидал от альтери такого мракобесия!

— Сможете задержаться ненадолго? — спросила Криспи меня.

— Да, наверное, — кивнул я. — А зачем?

— Хочу пригласить тебя в гости. Познакомлю кое с кем.

— Змейса, чёрт меня дери! — громогласно приветствует её Слон. — Иди уже сюда, подруга, дай обнять!

Они обнимаются в прихожей небольшого коттеджа, куда нас пригласила Криспи. А скромно, однако, живёт глава Совета — никакой пошлой роскоши, чистенько, но утилитарно.

— Я тоже рада тебя видеть, Слонище, — тискает она командира сильными руками, — вижу, всё так же бегаешь по Мультиверсуму с ружьём?

— Ну, кто-то же должен, пока тебя нет? А ты? Повесила своё на гвоздь над диваном?

— Нет, — смеётся Зме, — держу в сейфе. А то кое-у кого чертовски шаловливые ручонки!

— Ма? — спрашивает её черноволосый черноглазый пацан, вошедший в гостиную с игрушечной машинкой в руке. — Кто это?

— Это Слон, мой бывший командир, я тебе про него рассказывала, помнишь?

— Так он настоящий? Я думал, это сказка! — откровенно удивляется мальчуган.

— Ещё какой настоящий! — ржёт Слон. — На вот, тебе. На память о встрече!

Слон достаёт пистолет, вынимает магазин, выщёлкивает патрон и протягивает мальчику. Тот оглядывается на мать, она кивает, и он осторожно берёт с широкой ладони красивый медный цилиндрик с закруглённой головкой пули.

— Мамке только дай сначала, пусть охолостит. Она знает как.

Пацан серьёзно кивает, зажимая патрон в ладошке, и поворачивается ко мне.

— А это твой папа, Михаил, или Док, — говорит Криспи тем же ровным тоном. — Про него я тебе тоже рассказывала, помнишь?

— Я тоже не сказка, — киваю я. — Патрон тебе уже подарили, но у меня тоже есть для тебя сюрприз. Настоящая живая сестра!

— Это мой сын.

— Мой сын, — мягко поправила Змеямба. — Его зовут Сергей.

— В память о твоей большой, но не сложившейся любви?

— Да. Тебе не нравится?

— А это имеет значение?

— Нет.

— Нравится. Сергей Михайлович звучит солидно.

— У нас нет отчеств.

— Я знаю. Хороший пацан.

Объявившийся отец Сергея заинтересовал меньше, чем сестра.

— Ты красивая, — сказал он Нагме.

— Спасибо, — ответила она, смутившись, — ты тоже ничего. Прикольно, что у меня есть брат.

— Угу, — мальчик ещё раз окинул её взглядом и отвернулся.

Патрон на ладошке куда увлекательнее нас всех вместе взятых. Похоже, альтери действительно не очень ценят семейственность.

— Нет, — Зме неумолима, — я не дам вам доступ к установке. И, поверь, однажды ты скажешь мне за это спасибо. Я знаю о нескольких сообществах, использовавших такие машины, и все они дорого заплатили в итоге. Это очень неэтичная и опасная технология, особенно для людей с фрактальными способностями. Как бы тебя ни заверяли, что это безопасно для девочки — не верь. Твой жуткий спутник может быть каким угодно специалистом, но он, извини, уж точно не похож на того, кому есть дело до будущего твоей дочери.

— Я в отчаянии, Кри, — признался я. — Видела бы ты ту тварь, что за ней явилась… Не уверен, что смогу защитить дочь. Да я и не вечный.

— Художественное выжигание по мозгам — не защита. Да, у тебя останется девочка, но она уже не будет той Нагмой, что ты пригрел однажды в холодных горах. Не дай превратить её в инструмент, даже если тебе врут, что это «для её же пользы».

— Сложный выбор, Кри.

— Простой, — покачала головой Змеямба. — Я подскажу, хочешь?

— Давай.

— Кого бы ты назначил опекуном девочки на случай твоей гибели? Перечисли людей, которым ты готов доверить её судьбу.

— Ну… Дмитрий, мой старший сын. Он определённо сможет о ней позаботиться.

— Кто-то ещё?

— Слон или ты. У меня не так-то много друзей.

— Польщена доверием, — смеётся Змейса, — если что, постараюсь оправдать. Но я о другом: Текониса ты в этот список не включил. Ты доверил бы ему дочь?

— Я бы ему и хомячка не доверил. Он бы заразил его чумой просто из научного интереса.

— Вот тебе и весь твой «сложный выбор», Докушка.

— Да, наверное, ты права, Кри.

— Я уверена, что это не единственный выход. Никогда не бывает так, чтобы единственный.

— Надеюсь, что так, — кивнул я. — А тебя как занесло во власть? Ты же собиралась сидеть тихо, растить ребёнка, не отсвечивать… И первое, что я вижу в Альтерионе, — тебя по телевизору.

— Ах, ну да, — смеётся она, — вы просто удачно прибыли. Четверть века с того несостоявшегося коллапса, все только об этом и говорят. И да, моя роль в тех событиях преувеличена. Я была молодая, глупая, влюблённая и металась как курица с отрубленной башкой, делая всякие опасные глупости. Это теперь я циничная старуха.

— Не кокетничай, тебе не идёт.

Змеямба отлично выглядит. Ей и сорока не дашь, хотя мы практически ровесники. Ихор пошёл ей на пользу. Всем пошёл, только мне не в коня корм.

— В общем, я не хотела ни во что лезть, но моему ребёнку тут жить.

— Нашему.

— Моему, Докушка. И не поднимай больше этот вопрос, иначе поругаемся.

Я промолчал, она продолжила:

— Хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, делай сама. Я предпочитаю стрелять, а не командовать, но пристрелить пришлось бы слишком многих. Поэтому я теперь глава Совета. Захочешь осесть на Альтерионе, обращайся, составлю протекцию. Впрочем, вряд ли тебе тут понравится…

Портальная установка — это удобно. Шагнули через обмотанную кабелями арку — и на месте. Слон с нами не пошёл, у него своих командирских дел хватает, так что мы втроём: я, Нагма, Теконис.

С этой стороны довольно симпатичный город — фонари, кафе, невысокие (не больше пяти этажей) дома. Выглядит как Лондон девятнадцатого века, только без смога и тумана. Впрочем, Лондон я только на картинках видел. Люди одеты совершенно обычно, а редкие машины отнюдь не производят впечатления винтажных — город как город.

— Это Библиотека! — сказал торжественно Теконис.

— Где? — закрутила головой Нагма. — В каком доме?

— Это название всей локали, — пояснил он.

— А что такое «локаль»? — спросил я.

— Небольшой фрагмент среза, в силу разных причин получивший собственную метрику. Долго объяснять. Этот сформировался вокруг одного из самых древних мораториумов. В незапамятные времена сюда вывезли мелефитские архивы, они стали зародышем Библиотеки. Веками сюда доставляли книги, записи и артефакты со всего Мультиверсума. Под защитой создававшего временной сдвиг мораториума их удалось сохранить от варварского уничтожения, которому обычно подвергаются исторические документы в Мультиверсуме. К книгам тянулись учёные, прибывающие сюда изучать историю Великого Фрактала. И многие из них оставались тут навсегда, не в силах расстаться с такой сокровищницей знаний. Так появилась Кафедра — научный центр Мультиверсума. Увы, мораториум уже давно не работает, и Библиотека беззащитна. В том числе и против схоластиков из Конгрегации с их корректорами, которые «спасают Мультиверсум», понятия не имея, что это вообще такое.

— А что это такое? — спросила любопытная Нагма.

— Люди тратят целую жизнь, чтобы ответить на этот вопрос хотя бы частично, — раздражённо ответил Теконис, — а ты хочешь, чтобы я тебе объяснил на ходу?

— Да, — кивнула дочь, — можно в двух словах.

— Нельзя в двух, — отрезал он и замолчал.

Нагма только плечами пожала. Нельзя так нельзя, подумаешь.

— Это дом странников, — объяснил Теконис, пропуская нас в вестибюль кирпичного трёхэтажного здания. — Здесь останавливаются те, кто посещает Библиотеку. Займите любую свободную комнату, это бесплатно. В столовой, она там, на втором этаже, тоже платить не надо. Это традиция Библиотеки — помогать тем, кто ищет знания.

— Любые знания? — уточнил я.

— Что вы имеете в виду?

— А если кто-то захочет узнать… Ну, не знаю, как уничтожить всех людей? Всех убить и одному остаться?

— Уж поверьте, — ответил презрительно Теконис, — такой информации и без Библиотеки полно. Поэтому большинство срезов пустуют.

— А разве не из-за коллапсов? — спросила Нагма.

— Это одно и то же, девочка. Так что ответ на ваш вопрос — нет, Библиотека не делит знания на опасные и безопасные, доступные и закрытые. Каждый, кто захочет, получит любую информацию, содержащуюся в здешних архивах. Другое дело, что для поиска чего-то конкретного может понадобиться время, большее, чем человеческая жизнь.

— Похоже, пап, интернета у них тут нет, — смеётся дочь. — И контекстного поиска тоже.

— Если бы в вашем срезе больше знали о природе информации, — ответил Теконис совершенно серьёзно, — у вас бы его тоже не было. А теперь располагайтесь и ждите меня.

— Вы говорили, что Альтерион получил мотивационную машину от Библиотеки. Это значит, такая есть и здесь? Мы для этого сюда прибыли? — спросил я.

Признаться, Криспи сильно поколебала мою уверенность в том, что это хороший выход.

— Нет. К сожалению, Конгрегация уничтожила здешнюю технику ментальной коррекции. Они считают, что её использование неэтично и провоцирует коллапсы. Они вообще помешаны на этих коллапсах, как будто других проблем в Мультиверсуме нет…

— Тогда что мы тут ищем?

— Что можно искать в Библиотеке? — сердито ответил вопросом на вопрос он. — Разумеется, информацию. На ваше счастье, я знаю, как это делать. Надеюсь, мой статус адъюнкт-профессора ещё действителен. Постарайтесь не покидать здание, ещё не хватало вас потом разыскивать…

— Как-то тут уныло, пап, — сказала Нагма, завалившись на кровать в комнате, напоминающей о студенческих общежитиях.

Две узких кровати, два письменных стола, пустые книжные полки и встроенный шкаф для одежды. Удобства в коридоре.

— Люди приходят сюда учиться, я думаю. Может быть, такая обстановка меньше их отвлекает. Тебе не понять, — поддел я её.

— Бе-бе-бе, подумаешь! Я, может быть, тоже училась бы, если б не это всё. Слушай, а пойдём в кафешку?

— Теконис просил никуда не уходить

— А мы никуда и не уйдём. Только в кафешку. Она совсем рядом, ты же видел. Вдруг там мороженка есть?

— Ну ладно, — сдался я. Запахи из столовой не пробуждают во мне желания ознакомиться с бесплатным меню, а перекусить не помешает. — Если у нас найдётся, чем заплатить.

Как я и надеялся, в кафе возле общежития для путешественников ничуть не удивились вопросу о платёжных средствах. В Мультиверсуме ходят разные деньги разных анклавов, но золото и серебро примут почти везде, хотя бы по весу. Древние обменные эквиваленты актуальны.

— Годится, — кинул на весы серебряную монетку владелец, — что будете брать?

— Мне кофе и какой-нибудь выпечки.

— А барышне?

— Барышне мороженого! — заявила Нагма. — И побольше! У вас ведь есть мороженое?

— Ванильное, шоколадное, апельсиновое, имбирное, фисташковое…

— А можно каждого по чуть-чуть?

— Я принесу вам, садитесь за любой свободный столик.

Креманка с мороженым, доставшаяся Нагме, размером с хороший тазик. Хотя каждого сорта по одному шарику, вместе вышло как бы не килограмм.

— Слипнется же, — сказал я с тревогой. — Сверху замёрзнет, снизу слипнется.

— Да, — признала дочь, — тебе придётся помогать. Я, конечно, люблю мороженое, но даже моя вместимость конечна.

Пришлось поставить эту вазу между нами и есть вместе, поворачивая к себе шариками разных цветов.

— Фисташковое лучшее, — подытожила Нгама, сыто отдуваясь. — Не хуже, чем в Берконесе. Ну, почти.

— Облопалась?

— Ужасно. Но оно того стоило. Скажи, пап…

— Что, колбаса?

— Меня убьют?

— Нет. Я не позволю.

— Значит, — кивнула она, выскребая ложкой остатки мороженого, — нас убьют вместе.

— Им это дорого обойдётся.

— Хотите поторговаться? — за наш столик без спроса уселся какой-то мужик в балахоне.

И как я его не заметил? Наверное, мозги от мороженого замёрзли.

— Уберите пистолет, пожалуйста, — попросил он недовольным тоном. — Что за манера сразу хвататься за оружие? Оно ничего не решает.

— Мой опыт убеждает меня в обратном, — возразил я, но пистолет убрал.

Не далеко. Потому что решает. «Добрым словом и пистолетом» — девиз графа Морикарского. Слово графа было не всегда добрым, но на эффективность пистолета это не повлияло ни разу.

— Я представляю здесь Конгрегацию, — сказал балохононосец.

— Я догадался. По балахону.

— Традиция. Мы старая организация, у нас много традиций.

— Например, убивать детей?

— Думаю, вы тоже носите пистолет не для красоты. Позвольте представиться, Мелехрим Теконис.

— А Лейхерот…

— Мой брат. У нас разные взгляды.

— Бывает.

Особого сходства я не вижу, разве что оба выглядят как самодовольные брезгливые жопы.

— Меня зовут Док, — представился я в свою очередь. — А это…

— Та самая дочь Калеба.

— Моя дочь.

— Папа, — подтвердила Нагма, взяв меня за руку.

Рука у неё холодная и слегка подрагивает, но голос твёрдый.

— Очень трогательно, — равнодушно сказал Теконис-второй. — Но в текущем контексте не важно. Вы поели?

— Да.

— В таком случае я попрошу вас отправиться со мной.

— Куда?

— В Конгрегацию. Это в другой локали, но я вас провожу.

— Зачем?

— Чтобы решить проблему с дочерью Калеба.

— Похоже, что главная её проблема вы. Я могу решить её прямо сейчас, — ответил я.

Я верю в пистолет.

— Её главная проблема она сама, — не согласился конгрегатор. — И убив меня, вы её не решите.

— А пойдя с вами, решу?

— Так или иначе, но да. Некое решение безусловно будет.

— Отчего-то мне кажется, что оно может меня не устроить.

— Боюсь, это не будет принято во внимание.

— В таком случае, я вынужден отклонить ваше предложение. Прощайте, счастливого конгрегирования.

— Ваше присутствие и не обязательно. Вы, простите за прямоту, просто никто. Ваши претензии на опекунство ничего не значат. Я обращаюсь к девушке.

— Идите в задницу, — ответила Нагма. — Я с папой.

— Ваша мать просила вас прийти.

— Причём тут моя мать вообще?

— Она тоже является частью этой проблемы. И её судьба сейчас в ваших руках.

— Она у вас?

— Разумеется. Так же, как твой отец. Настоящий отец.

— Никакой он мне не отец!

— Мироздание равнодушно к эмоциям, девушка. Оно признаёт только кровь.

— И эта кровь сейчас прольётся, если вы не отстанете от моей дочери, — пообещал я.

Но он не смотрит на меня, а смотрит на Нагму.

— Что с моей матерью? — спрашивает она.

— Отправляйтесь со мной и узнаете.

— Никуда она не отправится. А у вас последний шанс уйти отсюда своими ногами.

— Мелех, прекрати, — говорит вошедший в кафе Теконис.

Наш Теконис. В смысле, который прибыл с нами.

— Он сейчас тебя просто убьёт.

— Здравствуй, Лейх. Не ври, что тебя это расстроит.

— Ещё как расстроит, Мелех. Я хотел бы сделать это однажды сам. Но только после того, как ты убедишься, что всю жизнь служил ложным идеалам. Просто пристрелить тебя слишком гуманно.

— На этом пути ты уже лишился глаз, Лейх. Сколько ещё ты готов потерять?

— Больше чем ты, Мелех. Поэтому ты проиграешь.

— Давайте оставим семейные сцены на потом, — перебил их я. — У вас Анахита, я понял. Но, уж поверьте человеку, который много раз имел дело с террористами и заложниками, чрезмерные и нелогичные требования ведут лишь к неизбежности силового решения. В частности, к таковым относится требование «дайте нам ещё заложников». Поэтому Нагму вы не получите.

— У вас очень странный взгляд на ситуацию, — сказал Мелехрим. — Но допустим. Что бы вы предложили нам?

— Оставьте себе Калеба, отпустите Анахиту. Проблема же не в ней, верно?

— Ещё как в ней! — конгрегат засмеялся. — В самом буквальном смысле в ней. Так что, извините, не выйдет. Мне кажется, вы не слишком компетентны как переговорщик в данном случае.

— Тогда мы в тупике. А знаете, что происходит, когда переговоры заходят в тупик?

— Полагаю, начинается стрельба?

— Именно.

— У меня нет вашего опыта, — снисходительно сказал Мелехрим, — но, полагаю, заложники при этом обычно не выживают.

— Зато следующие террористы будут сговорчивее.

— Пап, — вмешалась Нагма. — Я должна помочь маме.

— Уверена? Она не слишком активно интересовалась твоей жизнью.

— Уверена, пап. Я её не брошу.

— Не думаю, колбаса, что, если мы пойдём с ним, это как-то улучшит её положение. Он, заметь, этого даже не обещает.

— Это зависит от решения ареопага, — сказал конгрегат.

— Оказавшись в вашей власти, мы лишимся активной переговорной позиции. Станем объектом, а не субъектом процесса.

— Хорошо, что вы предлагаете?

— Дай им гарантии, Мелех, — сказал Лейхерот. — И мы придём. Договоримся или нет, но ты их отпустишь. Даже в худшем случае все останутся при своих, и никто ничего не потеряет.

— Ты надеешься нас переубедить, Лейх? Ладно. Вот вам моё слово: клянусь Искупителем, что мы не будем пытаться задержать вас силой. В этот раз. Устраивает?

— Ему можно верить? — спросил я.

— В данном случае да, — признал неохотно «наш» Теконис. — Некоторые клятвы нельзя не исполнить.

Переходили довольно необычным способом — зашли в какой-то старый дом, где Мелехрим приложил ладонь к чёрной каменной пластине на стене и открыл дверь на улицу снова. Она открылась в очень похожий, но совершенно пустой город, отмеченный печатью давней заброшенности, но почему-то чистый.

Это называется кросс-бифуркатор, я знаю. Но не спрашивайте меня, как это работает.

— Что за место? — спросил я «нашего» Текониса.

— О, место историческое. Подождите, будем проходить мимо, я покажу.

Мы шли по пустой, безлюдной улице, на которую выходят целые, но пыльные и безжизненные окна домов с заросшими садиками при них. Улица подметена и чуть ли не вымыта с мылом, но за символическими оградами двориков — полное запустение и печать времени. Странное место.

— Вот, посмотрите, — сказал Лейхерот, когда мы вышли на небольшую площадь. — Это знаменитый Мораториум Основателей.

Посередине площади круглая клумбочка, из которой торчит массивный цилиндр чёрного матового камня, на котором жужжит и тикает нечто вроде вывернутых через четвёртое измерение кишками наружу часов с кукушкой. Кукушки, правда, не видно — наверное она улетела ещё у того, кто эту штуку придумал.

— Пап, — сказала Нагма задумчиво, — я бы хотела это нарисовать.

— Ни в коем случае! — рявкнули оба брата хором.

— Вот из-за таких заявлений эти схизматики и готовы её убить, — сказал Лейхерот укоризненно. — Разве так можно?

— Я же не знала! Что тут такого? — возмутилась Нагма. — Мне просто показалось, что эта штука хочет, чтобы Аллах посмотрел на неё моими глазами.

— Это, как вы выражаетесь, «штука», — сердито сказал Мелехрим, — однажды создала Мультиверсум. Как наглядно показал пример Основателей, артефакты такого порядка лучше не трогать.

— Это всего лишь мораториум времени, — возразил ему «наш» Теконис. — Обычное техническое устройство, только большое. Я работал со множеством мораториумов поменьше. Только ваше невежество делает его сакральным объектом, а не объектом исследований, как должно быть.

— Кафедра со своим доисследовалась! — ядовито ответил ему «не наш». — В любом случае, попытка воздействовать на мораториум через структуры фрактала может привести к непредсказуемым последствиям. Так что воздержитесь, пожалуйста.

— Тут он прав, — неохотно признал Лейхерот. — Культ «чёрного монолита», конечно, суеверие, но я бы не стал рисковать.

— Культ чего? — удивился я.

— Реперные камни, которые разбросаны по всему Фракталу, — пояснил он. — Практически во всех локальных культурах они имеют статус сакральных объектов. Не знаю, из какой именно взято название «чёрный монолит», но оно стало общепринятым термином. Все они являются материальными проекциями вот этого цилиндра в основании мораториума и выполняют роль своеобразных гвоздей, скрепляющих Мультиверсум. Им приписывается множество мистических свойств, например, считается, что «чёрный монолит исполняет желания». Это, разумеется, суеверие, но нельзя не признать, что их свойства недоизучены.

— Получается, эта штука старше Мультиверсума? — удивилась Нагма. — Раз с её помощью его сделали?

— Данный мораториум присутствовал при начале времён, — сказал Лейхерот, — хотя создан был много позже. Не пытайтесь себе это представить, время — один из самых плохо воспринимаемых человеком аспектов Первоматерии, потому что сложно посмотреть на что-то, будучи внутри него.

Я даже не пытался понять то, что говорит слепец. Фундаментальные науки — не моя стезя. Я мысленно потянулся к мораториуму, представив, что как бы рисую его в уме. В бытность мою графом Морикарским это частенько срабатывало — не всегда под рукой есть карандаш и бумага, а понять, кто перед тобой, надо. Потянулся — и отшатнулся, как от бездны. Передо мной как будто пульсировал чёрный нерв мироздания. Нет, лучше Нагме и правда не трогать эту штуку. Если уж мне она так откликается, то тому Аллаху, который то и дело пытается из неё выглянуть, тут уж точно есть, где разгуляться. А ведь на самом деле это не Аллах.

Пройдя мимо странного механизма на площади, мы свернули в боковую улицу, прошли полквартала, после чего зашли в очередной пустой дом. Та же процедура — каменная пластина, дверь закрылась, дверь открылась.

— Ничоси! — сказала изумлённо Нагма.

— Надо же, — сказал я, — ещё один мораториум.

— Это тот же самый, — сказал Лейхерот, с досадой глядя на заполнивших площадь людей. — Только не спрашивайте меня, почему. Мелех, что за манифестация?

— Понятия не имею, — ответил тот. — Погуляйте тут пока, я оповещу ареопаг.

— Я с тобой, — сказал «наш» Теконис. — Может быть, кто-то из них меня выслушает.

— Пап, а мы что будем делать? — спросила Нагма. — Может, ещё по мороженому? Здесь наверняка есть кафе.

— Ты что, не налопалась ещё, колбаса?

— Налопалась. Но это когда было? Всегда можно впихнуть в организм ещё немного мороженого. Не, ну правда, вдруг они решат нас убить, а мы не жрамши?

— Убивалка не отросла. Пошли лучше поздороваемся.

— С кем?

— А вон, видишь? Туда смотри, нет, левее…

— О, и правда! Что она тут делает, интересно?

Аннушка вещает, стоя в кузове своего пикапа, беспардонно попирающего грязными колёсами изящную мелкую брусчатку мостовой. Он загнала машину в самый центр площади, почти уперевшись шипастым отбойником в чёрный цилиндр основания мораториума. Очки сняла, синие глаза сияют, правая рука обращена к толпе, левая опирается на пулемёт. Безупречная переговорная позиция, граф Морикарский одобряет.

— И кто будет следующим, я спрашиваю? — орёт она, надсаживаясь. — Для чего мы спасаем детей, для чего учим корректоров? Чтобы с ними поступали вот так?

Люди не то чтобы охвачены с ней единым порывом, но слушают и гнилыми помидорами не кидаются. Хотя вопросы имеют.

— Эй, Аннушка, ты же свалила из корректоров! — кричит какой-то худой странный мужик из толпы.

— Вы спросите, зачем я лезу в дела Конгрегации? — вещает в ответ женщина. — Какое мне дело, если я больше не корректор? Так вот, это не дело Конгрегации! Это касается всех нас! Корректоры — это то, ради чего живёт Школа! Ради чего существует Центр, который содержите и кормите все вы! Весь этот движняк ради нас всех и на наши бабки! Я тоже плачу налоги на Школу, хотя меня там не сильно любят.

— Это ты здорово преуменьшила, Аннушка! — кричит тот же мужик. — Они всей Церковью молятся, чтобы ты поскорее сдохла и не позорила Школу на весь Мультиверсум!

— Не дождутся, Сеня! — отвечает она ему. — Так им и передай! А вы, люди, подумайте: сегодня Калеб, а завтра кто? Да, он наделал глупостей, но, чёрт меня подери, он же, сука, корректор! Разве так можно?

Аннушка замолчала, сплюнула, спрыгнула из кузова и села на его откинутый борт.

— И вы тут? — поприветствовала она нас мрачно. — Зря.

— Почему зря? — спросил я.

— Сраная Конгрегация отродясь никого не слушала. Плевать они, сука, хотели на мнение народа. Да и народ тут… А, сука, проехали. Это я уже так, от безнадёжности глотку деру. Один хрен Калебу мандец. Он, конечно, сам, сука, виноват, но разве ж так можно?

— Ты так убиваешься, как будто они его повесят на площади.

— Если бы они его повесили на площади, это было бы как-то, знаешь, даже честнее, сука.

— А они? Ты сама говорила, что Школа, Церковь, Конгрегация — это всё правильные люди. Просто нам не повезло быть на неправильной стороне.

— Ты, глядь, не хочешь этого знать, поверь мне. С неугодным корректором можно поступить так правильно, что лучше сдохнуть. Вон, хоть у альтери спроси. Ты вообще видал конгрегатов?

— С одним успел познакомиться.

— И как он тебе показался?

— Очень… конгрегированным. Вот-вот брызнет.

— Именно. Они все такие, на пафосе. Спасители Мироздания хулевы. Сейчас они разом порешат двух зайцев — накажут Калеба так, чтобы впредь любой корректор, который задумает ослушаться, жидко срался от одной этой мысли, а заодно пристроят мятежника к полезному и выгодному занятию. Порталы сами себя не нацелят, знаешь ли.

— Не знаю ничего про порталы.

— Вот и не знай. Не надо оно тебе.

— Так Калеб, выходит, мятежник? Никогда бы не подумал.

— Калеб просто дурак. Но упрямый, упрямее чем я думала. Не сдал бабу свою горскую. Ломанулся в бега, придурка кусок. Сегодня суд ареопага. Но приговор уже известен, конечно. С-с-сука.

Аннушка вытащила из кармана мятый стальной портсигар, имеющий такой вид, как будто остановил пулю, вытряхнула из него чёрную тонкую сигарету, чиркнула бензиновой квадратной зажигалкой и закурила. Пахнет не табаком, ну да она большая девочка.

— А вас чего сюда принесло? — спросила она, затянувшись.

— Нашли нас и в ортогонали, — ответил я. — Не удалось отсидеться.

— Да, они натаскались искать, сука. Сама не ожидала. Я же Калеба с бабой спрятала, думала, никто кроме меня туда не доберётся. Да хрен там, сука. Добрались. Значит, и до вас тоже?

— Да.

— И что делать будете?

— Попробую отбрехаться. Скажу, что буду следить за дочерью, не дам ей ничего поломать. Как крайний вариант — поселимся с ней в каком-нибудь безлюдном срезе, где вообще никого нет. Это-то нам должны позволить? Как я понимаю, коллапса там случиться не может, а значит, и вреда от неё никакого.

— Ну-ну, — сказала Аннушка с глубоким скепсисом в голосе, — попробуй. Только вот что я тебе скажу, дружок, хрен они тебя, сука, послушают. Они вообще никого не слушают.

Аннушка оказалась права. Ареопаг — два десятка безвозрастных мужчин и женщин в балахонах — выслушал нас с Нагмой, не проявляя большого интереса. Мне показалась, что это просто формальность, должны были выслушать и выслушали. Нагма клялась, что она хорошая, а если чего наворотила, то по незнанию и молодости. Теперь она не такая, впредь всегда будет слушаться папочку, вести себя хорошо, кушать на завтрак кашу и ложиться спать вовремя. Я же заверил, что готов отвечать головой за любую её ошибку, а потому прослежу, чтобы она таковых не совершала. Видя, что энтузиазма на лицах ареопага не прибавилось, добавил и крайний вариант: сослать нас в какую-нибудь дальнюю жопу мироздания, где даже если захочешь чего поломать — так нечего. Подчеркнул, что хотелось бы этого избежать, потому что жестоко отставлять ребёнка без интернета и мультиков, но если иначе совсем никак, то мы готовы.

Я ждал какой-то дискуссии, уточняющих вопросов, приготовил кучу аргументов, но вопрос был только один. Какая-то тётка с поджатыми губами и глазами навыкате поинтересовалась, кто я, собственно, такой и на каком основании пытаюсь поручиться за носительницу фрактальной дисрупции.

Мелехрим пояснил «Великому Ареопагу», что я «присвоил себе статус опекуна и имею эмоциональную привязанность». Ареопаг никак это не откомментировал, но мне показалось, что шансы наши упали окончательно.

Выслушав нас, ареопаг «удалился на совещание». Точнее, он-то никуда не удалился, а вот нас выпроводили, отведя в помещение без окон, где мы встретились с Калебом и Анахитой.

Рыжий корректор демонстрировал крайнее уныние, Анахита — беременность на большом сроке. Месяц восьмой, не меньше.

— Так вот почему они на тебя так взъелись, — понимающе кивнул я Калебу. — У тебя что, на резину аллергия?

— Сам не знаю, как так вышло, — ответил он печально, — мы предохранялись изо всех сил. Я застрял в одной дыре, возвращаюсь — поздняк метаться. И, главное, уже все в курсе, мы же тут жили, в Центре. Ну и понеслось говно по трубам. Заодно и про неё, вон, узнали…

Калеб показал пальцем на Нагму. Она, впрочем, на него и не взглянула, обнимая мать.

— Мама, я так рада тебя видеть!

— Да, дорогая, — отвечает та, безмятежно улыбаясь. — У тебя скоро будет братик, видишь? Положи руку сюда, чувствуешь, как он пинается?

— Ух ты! Здорово! Я соскучилась, мам!

— Ты такая красавица выросла, надо же!

— Ты обо мне думала хоть иногда?

— Да, конечно, — ответила Анахита рассеянно.

Пусть врёт, ладно. Всяко лучше, чем сказать: «Дочка, да насрать мне на тебя было в три слоя. У меня тут любовь-морковь, прекрасная жизнь в Центре Мира и сыночек свеженький на подходе. А на тебя как глянешь, так сразу кыштак в глазах и козы. И плюс десять лет к возрасту». Не будем создавать ребёнку лишних комплексов.

Вскоре нас с Нагмой вернули пред коллективное лицо ареопага, и Мелехрим озвучил решение.

— Девушка, называемая Нагмой, признана крайне опасной для стабильности Фрактала. Она уже отметилась в создании двух коллапсных ситуаций. Одна из них в ортогональном срезе, подвергшемся бусту. То, что поражённая коллапсом ветвь была элиминирована путём отката незаконно используемым мораториумом…

— Протестую, — перебил Лейхерот, — ваши претензии на контроль малых мораториумов смешны. В Мультиверсуме их тысячи.

— …Отката мораториумом, — поправился Мелехрим, опустив слово «незаконный», — не отменяет потенциальной опасности деяния и нанесённого им локального ущерба. А также провокация коллапса в срезе, проекционно связанном с ортогональю Ушедших. Это едва не привело к глобальному кризису Мультиверсума, что уникально даже для носителей дисрупционного риска. Коллапс был предотвращён в последний момент. Кстати, именно из-за него мы имеем тот самый «синеглазый караван», который недавно обсуждали.

— Это где десятки потенциальных корректоров, которых отказались передать школе? — спросила та же противная пучеглазая тётка, которая интересовалась моими правами опекуна.

— Да, владелица каравана категорически отвергла возможность сотрудничества, угрожая оказать вооружённое сопротивление. Мы работаем над этим.

«Стреляй первой, Костлявая, — подумал я. — Всегда стреляй первой».

В общем, Нагму уже не в первый раз в её жизни объявили исчадием ада. «Иблисов выблядок» — это судьба.

На этом основании во всех моих предложениях было отказано. Меня сочли человеком, никакого отношения к Нагме не имеющим, а потому брать за неё ответственность я не могу. Её родители, то есть Калеб и Анахита, которые должны предстать перед судом ареопага следующими, так себе гаранты. Ну а моё отчаянное предложение ссылки в безлюдный срез сочли недостаточно безопасным. Мало ли кто туда припрётся и нас вытащит? Мультиверсум вообще проходной двор — шляются всякие где попало безо всякого порядку и контроля.

— Да вон, хоть та же Аннушка, — сказала пучеглазая мадама. — Они с ней общались, я видела.

При упоминании Аннушки лица у ареопажников сделалась такие, как будто у них внезапно геморрой обострился. А Нагму приговорили «подвергнуть полной нейтрализации». Я даже спрашивать не стал, что это значит. Какая разница? Всё равно «нейтрализуют» дочку только через мой труп.

— Согласно данному мной слову, у вас иммунитет на сутки, — сказал Мелехрим, выпроваживая нас на улицу. — Можете попытаться бежать, или примите свою участь достойно. Дело ваше.

— Пап, что будем делать? — спросила Нагма.

Она бодрится и делает вид, что ей всё нипочём, но я вижу, что дочь очень напугана и расстроена.

— Купим по мороженому? — предложил я. — У меня от их кислых рож изжога разыгралась.

— Это само собой, — согласилась Нагма, — как же без мороженого? А потом куда?

— Давай решать проблемы по мере их поступления, ладно? Поедим мороженого, дождёмся следующего заседания. Узнаем, что твоим родителям впаяют.

— Ты мой «родитель», пап. И мама ещё, конечно. А Калеба пусть хоть в жопу себе засовывают, вот! Надеюсь, они хотя бы братика моего в покое оставят? Он ведь даже ещё не родился!

Я только плечами пожал. Очень сомневаюсь, на самом деле.

— Вывезешь нас отсюда? — спросил я сидящую на борту пикапа Аннушку.

— Есть идеи, куда?

— На базу, наверное, для начала. Предупрежу Слона, что увольняюсь по семейным обстоятельствам. Попрошу РПГ в качестве выходного пособия. Если за Нагмой опять пустят Чёрного, РПГ мне пригодится.

— Убьёшь одного, придёт следующий, — пожала плечами Аннушка.

— РПГ на базе тоже не один.

— Как знаешь. Я вас отвезу, но чуть позже, ладно? Хочу с Калебом попрощаться.

— Думаешь, шансов нет?

— Не-а. Я бы взяла пулемёт, пошла и порешила этих уродов, но не поможет. Это система, на их место сядут новые, кресла остыть не успеют.

— Хреново.

— И не говори. А мама твоей девчонки не твоя проблема?

— Думаешь, её отпустят?

— Почему нет? Дадут родить, заберут ребёнка — и вали. Не хочешь о ней позаботиться?

— Боюсь, мы теперь не лучшая компания. С мишенями-то на спине.

— Да, тут ты прав, пожалуй. Я б на вас в тотализаторе не поставила.

— Кроме того, она же его любит.

— Кого? Калеба?

— Ну да.

— Знаешь, Калеба все любят. Он ещё в школе корректоров, будучи совсем пацаном, имел любую девчонку, какую хотел. Ни одна не могла отказать.

— И тебя?

— Но-но, я-то его сильно старше была. И на меня его обаяние не действует.

— Ну да, — скептически сказал я. — То-то ты его годами из разных историй вытаскиваешь, хотя сама же сто раз зарекалась. Кто сегодня народ бунтовать пытался? Кто готов с пулемётом в ареопаг идти?

— Ну, с пулемётом не только за него. Накопилось. Но, может, ты и прав. Может, и на меня влияет. Я как-то не задумывалась. Корректоры — это не только синие глаза, знаешь ли. У каждого своя фишка есть.

— И у тебя?

— И у меня. Но это коммерческая тайна.

— Как скажешь. Это ведь многое объяснило бы.

— Что?

— Ну, если у Калеба талант такой, женщин с ума сводить. Я ещё при первой встрече поразился, как Анахита изменилась. Она же за Нагму была готова целый кыштак зубами порвать, да и со мной ей, вроде, неплохо было. Не любовь, конечно, куда там, но мы ведь практически поженились. А потом объявляется этот рыжий засранец — и как подменили сразу. Только на него и смотрит, только о нём и говорит, и глаза стали такие… С поволокой, но пустоватые. Ладно меня бортанула, но дочь бросить?

— Если оно и так, то тут, кажется, коса на камень нашла, — сказала Аннушка, — Потому что Калеб тоже отродясь ни за одну бабу так не держался. Только на моей памяти десятка два поматросил и бросил. А за эту, вишь, сам пострадал. По-дурацки, как всегда, но всё же. Да теперь уж без разницы, почему так вышло. Калеба мне жалко, он, хоть и придурок, но свой. А вдовушка как-нибудь пристроится, по ней видно.

— Михаил, можно вас? — к пикапу подошёл Лейхерот.

Мы отошли в сторонку.

— Боюсь, при сложившихся обстоятельствах мы не сможем продлить наше сотрудничество. Поверьте, я расстроен этим не меньше вашего…

Я не удержался и фыркнул.

— Вам что-то кажется смешным? — брезгливо удивился Теконис.

— Разумеется, не меньше, а как же. Вы не сможете использовать Нагму, а нас всего-то убьют.

— Удивительно эгоистичная точка зрения, — рассердился он. — Только о себе и думаете. Не ожидал. В общем, было приятно с вами сотрудничать, но Берконес для вас временно закрыт. Когда решите проблемы с Конгрегацией, обращайтесь, ваши кандидатуры останутся в приоритетном списке.

— Непременно, — сказал я. — Как только, так сразу.

Ругаться с ним лень и бессмысленно. Не так уж много времени нам осталось, чтобы тратить его на Текониса.

— Что это там делает ваша дочь? — вдруг напрягся он. — Я же запретил ей!

Я обернулся, следуя за взглядом его чёрных слепых очков. Нагма сидит на бордюрчике возле Мораториума, опершись спиной на чёрный постамент, и что-то увлечённо рисует в скетчбуке. Карандаш так и летает по странице.

— Оставьте её в покое. Пусть делает что хочет.

— Здесь нельзя работать с фрактальными структурами! Вы что, не чувствуете? Остановите её немедленно, или это сделаю я!

— Чёрта с два, — сказал я твёрдо. — Один шаг к моей дочери, и я вам ноги переломаю.

— Вы не понимаете!

— Это вы не понимаете, Лейх. Мне плевать, что она сделает с вашим драгоценным Мультиверсумом. Не знаю, насколько меня хватит, но пока смогу, буду убивать каждого, кто попробует ей навредить. Будь то Конгрегация, Кафедра, корректоры, редакторы, Чёрные, Белые или Голубые. Если в результате чёртов Великий Фрактал превратится в тыкву, мне насрать. Так и передайте вашему брату и его шайке.

Теконис смотрит на меня чёрными стёклами с непередаваемым возмущением, но мне пофиг. Граф Морикарский угробил за одного ребёнка целый мир, а я и Мультиверсум не пожалею. Мультиверсум без Нагмы мне не нужен.

— А ведь я пытался вас защищать! — выдавливает, наконец, Теконис. — Но, похоже, зря. Вы удивительно безответственный человек.

— Идите отсюда подобру-поздорову, — сказал я устало. — Не пересекайте границ моей ответственности.

Теконис пошёл обратно в здание ареопага, каждым шагом выражая ярость и возмущение, а я вернулся к Аннушке.

— Проблемы? — спросила она.

— Не больше, чем раньше, — ответил я.

— Да куда уж больше-то… А что, девочка действительно может что-то натворить, или Конгрегация тупо на принцип пошла? Я слышала о таких, как она, но встречать не доводилось.

— Однажды она обломала планы Ушедших одним рисунком.

— А, это там, куда я за вами моталась? Странненький такой срез?

— Ещё какой странненький. Но было в нём и своё очарование. Неон, туман, всё такое.

— Да, забавная, похоже, у тебя девчуля. Жаль, что её грохнут. А что она там рисует?

— Не знаю. Дорисует и скажет.

— Я уже, пап, — поднялась с бордюра Нагма, — ох, всю попу отсидела…

— Что-то вышло, колбаса?

— Да, Аллах посмотрел моими глазами. Я его очень сильно попросила.

— И что увидел?

— Не уверена. Но, мне кажется, нам сейчас расскажут…

От здания ареопага в нашу сторону бегут люди в балахонах. Это так же неестественно, как бегущий генерал, который, как известно каждому военному, в мирное время вызывает смех, а в военное — панику. Забег ареопажников смотрится разом тревожно и комично. Если не хотите выглядеть глупо при беготне, не носите балахонов. Приходится приподнимать подол руками, что необратимо портит эстетику аллюра.

— Стоять! — сказал я решительно. — Ни шагу дальше.

Конгрегаты остановились не сразу, но, разглядев пистолет в моей руке, дали-таки по тормозам.

— Вы снова размахиваете своим оружием? — сказал запыхавшийся Мелехрим. — Пистолет не аргумент.

— А пулемёт? — спросила Аннушка.

Я скосил глаз и увидел, что она стоит в кузове пикапа, смотрит на ареопаг поверх ствола, и на лице её ширится добрая улыбка предвкушения. Кажется, у неё действительно «накопилось».

— Что ты натворила, дрянная девчонка! — завопила пучеглазая женщина.

Вот же вредная баба, неймётся ей.

— А что я натворила? — невинным голосом спросила Нагма.

— Лейхерот, в чём дело? — спросил я «нашего» Текониса.

— Не знаю, — ответил он. — Но Фрактал дрогнул так, что мы все почувствовали.

— Мало ли, какая муха его укусила, — пожал плечами я. — Может, просто совпало.

— Нет, что-то изменилось, я вижу, — сказал слепец, поводя своими окулярами. — Просто не могу понять, что именно. Какая-то мелочь. Но мелочь важная!

— Кажется, мы зашли в тупик, — признал Мелехрим, отдышавшись. — В любом случае, они под защитой моего слова. Давайте вернёмся в зал, у нас следующее дело.

Балахонистые потоптались, глядя на нас неласково, но потом вняли голосу разума и побрели, отдуваясь, обратно. Физподготовка у них в Конгрегации, я смотрю, плохо поставлена. Мы с Нагмой и Аннушкой пошли за ними, и нас, к моему удивлению, никто не остановил. Так и пришли в зал, где сели, скромно пристроившись на стульях в уголке.

— Корректор первого ранга Калеб Гимерон! — объявил Мелехрим. — И женщина, носящая зачатого от него фрактального дисруптора во чреве своём.

Клянусь, он так и сказал: «Во чреве своём»!

— Сраные выпендрёжники, — прокомментировала это Аннушка вполголоса.

Привели Калеба и Анахиту. Мне сразу показалось, что с ними что-то не так. Калеб спотыкается, как будто плохо видит, а Анахита озирается с видом полного непонимания, где она и как тут оказалась. Час назад они выглядели напуганными и расстроенными, но гораздо более адекватными.

— Корректор первого ранга Калеб Гимерон обвиняется… — начал Мелехрим, явно выполняющий функцию секретаря, но его тут же перебила всё та же неприятная баба с симптоматикой гиперфункции щитовидки на лице.

— Какой же он корректор? Вы кого привели?

Калеб растерянно повернулся к ней, поднял голову, и я увидел, что глаза у него вовсе не синие. Обычные такие глаза, зелёные. Вот в кого у Нагмы её гляделки, оказывается.

— Погодите-ка… — сказал Лейхерот.

Он подошёл к Калебу и обошёл вокруг него, пристально пырясь чёрными окулярами. Постоял, обошёл так же вокруг Анахиты. Что-то пробормотал про себя и направился к нам.

— Чего тебе надобно, старче? — спросил я его неласково.

— Могу я посмотреть на вашу дочь, Михаил? Обещаю не пытаться на неё воздействовать.

— Ну… Посмотрите, — сказал я не очень уверенно. — Но, если что…

— Да-да, вы мне ноги переломаете, я помню, — раздражённо ответил он. — Я быстро.

Теконис обошёл вокруг стула, на котором сидит Нагма. Выглядит это довольно зловеще, она непроизвольно поёжилась, но никаких подозрительных действий он не совершил. Попялился и ушёл обратно.

— Что скажешь, Лейх? — спросил его брат.

— Калеб не является корректором. Он вообще не имеет фрактальных способностей.

— Они пропали? Разве так бывает?

— Они не пропали. Их никогда не было, — сердито ответил «наш» Теконис. — Этот человек не был фокусом коллапса, его срез не коллапсировал, он не учился в школе корректоров, не выполнял заданий Конгрегации. Он не корректор и никогда таковым не являлся. Эта причинно-следственная линия элиминирована полностью.

— Я не понимаю, — сказала растерянно пучеглазка. — Тогда что мы тут рассматриваем? В чём суть дела?

— В том, что он, вопреки клятве корректора, зачал двоих детей, которые являются носителями фрактальной дисрупции, а также препятствовал… — начал её сосед.

— Чушь, — сказал третий балахонщик, — раз он не корректор и никогда им не был, то не мог ничего нарушить. И дети его не фрактальные бомбы.

— Лейх? — жалобно спросил Мелехрим.

— Они не являются носителем дисруптивного потенциала, — сказал Лейхерот. — Девочка имеет сильные фрактальные способности, но они не носят критично-триггерного характера. Младенец обладает ими в потенции, но не обязательно реализует. На этом основании я прошу уважаемый ареопаг отменить решение о нейтрализации как не соответствующее новой причинно-следственной линии. Надеюсь, ни у кого нет сомнений в моей компетенции?

— В компетенции — нет, — пробурчала вредная тётка, — а вот в мотивах… Вы же заинтересованы в девочке?

— Да, — кивнул Теконис, — её способности востребованы в нашем коллективе. Но, поскольку они более не коллапсоопасны, я не вижу, какие к тому могут быть препятствия.

— Какая-то чертовщина, — сказал Мелехрим. — Я ничего не понимаю.

— Таковы последствия невежества, брат, — торжествующе сказал Лейхерот. — Благие намерения не заменяют знания.

— Ареопаг будет совещаться! — сказал сидящий по центру балахон. — Прошу посторонних покинуть зал!

Нас с Нагмой и Аннушкой, а также Калеба с Анахитой выпроводили в комнату ожидания.

— Мам, ты как? — кинулась к ней дочка.

— Не понимаю, — сказала та растерянно. — Всё как в тумане. Нагма, козочка моя, это правда ты?

— Да, мам, конечно!

— И я правда не видела тебя пять лет?

— Почти пять, да.

— Я что, с ума сошла?

— Агась, мам. Похоже на то. Но ты не переживай, я тебя всё равно люблю.

— Анахита, душа моя… — сказал Калеб неуверенно, но она в его сторону даже головы не повернула. Смотрит на Нагму, а глаза заполняются слезами.

— Не плачь, мам. Всё будет хорошо, я всё исправила. Ты мне веришь?

— Конечно, моя любимая козочка. Верю и люблю. Аллах милосердный, да что со мной было?

Ареопаг, вернувший нас обратно в зал, выглядит недовольным и потерянным, но решение вынес оперативно: в связи с тем, что наше существование не несёт рисков для стабильности Великого Фрактала, оберегать которую их священная обязанность, Конгрегация постановляет, что ей нет до нас никакого дела, и мы можем убираться на все четыре стороны. И, желательно, побыстрее. Потому что у них при виде Калеба начинается диссоциативное расстройство — они помнят, что он мятежный корректор, и одновременно знают, что он никогда таковым не был.

— Слабаки, — сухо говорит «наш» Теконис, — поработали бы они с элиминацией столько, сколько мы… Михаил, Нагма! Спешу сообщить, что мы рады будем снова видеть вас в составе группы.

— Нам надо это обсудить, если вы не против, — прошу я.

— Разумеется. С непривычки такие вещи воспринимаются сложно, я понимаю. Я подожду вас, но прошу, не очень долго. Не забывайте, нас ждёт Меровия!

— Михаил, — Анахита смотрит на меня своими глубокими светлыми глазами. — Я очень виновата перед вами.

— Мы вроде были уже на «ты», — напоминаю я.

— Прости, да. Мне очень неловко и ужасно стыдно. Я сбежала, нарушив все обещания, и бросила на тебя дочь.

— За дочь не извиняйся. Это лучшее, что со мной случилось.

— Ты не злишься на меня?

— Может быть, немного, за Нагму. Ей не хватало матери. Но за то, что у меня есть дочь, я благодарен.

— Пап, мы же заберём маму отсюда? К нам, домой?

— Ты этого хочешь, колбаса?

— Больше всего на свете, пап! Я понимаю, что вы вряд ли теперь поженитесь, но пап…

— Она твоя мама, я понимаю.

— Михаил, — вздыхает Анахита, — это звучит ужасно эгоистично, я знаю, но мне, кажется, снова некуда идти. И я очень, очень, безумно соскучилась по дочери.

— Я не держу на тебя зла и не лишу Нагму матери.

— Спасибо, спасибо, пап! — повисла на мне дочка. — Ты самый лучший! Самый-самый-самый! Самее всех!

— Не за что. Всё, что мне нужно от Мироздания, — чтобы ты была счастлива.

— Я счастлива, счастлива! Уи-и-и! Ы-ы-ы! А-а-а! — завыла восторженно, как в детстве, Нагма.

— Анахита… — растерянно бормочет Калеб. — Но как же… Что же…

— Оставь их, придурок, — берёт его решительно за локоть Аннушка. — А то сейчас ещё и по рылу выхватишь. На долгую память.

— Аннушка… Но как же так? Что со мной? Кто я вообще?

— Жалкий рыжий мудак, — ответила та с видимым удовольствием. — Теперь я это вижу совершенно отчётливо. Но дурные привычки ужасно привязчивы, поэтому я не брошу тебя тут посреди площади, а отвезу туда, где всё началось. В твой родной срез, где, как я понимаю, не случилось коллапса. Там прошло много времени, но ты, я думаю, адаптируешься. Хитрожопость-то у тебя не корректорская, а врождённая.

— Анна! — окликнул я её.

— Лучше Аннушка. Не люблю это имя.

— Как скажешь. Можно тебя попросить?

— Попробуй и узнаешь.

— Довези Анахиту в наш домик у моря.

— А сам чего? Я, так-то, не такси.

— Мы с Нагмой сейчас уйдём с Теконисом.

— Ладно, но учти, это платная услуга. Я больше никому ничего не должна, а бензин денег стоит.

— Называй цену.

— Тогда не вопрос. Калеба закину и сразу за ней.

— Пап, а разве мы не с мамой сейчас? — спросила Нагма. — Я так соскучилась.

— Потерпишь несколько дней, колбаса?

— Дольше терпела. А что?

— У меня есть дело.

— Важное?

— Важней не бывает. Меровия ждёт.

— А что такое «Меровия», пап?

— Па-а-ап… — Нагма рушится рядом со мной на кровать. Носом в роскошные здешние простыни. Берконес по-прежнему идеально комфортен, но я, пожалуй, слишком много о нём узнал.

Прекрасно знаю эту манеру падать лицом вниз и говорить невнятно, через подушку. Она означает, что дочь что-то натворила, ей неловко, но совесть требует объясниться. Если бормотать в подушку, то не так страшно.

— Что, колбаса?

— Простишь меня?

— А что, когда-то не прощал?

— Всегда прощал. Ты самый лучший. Я тебя обожаю.

— Не подлизывайся. Скажи уже, не мучай себя.

— Я могла выбрать.

— Между чем и чем?

— Между тобой и мамой.

— Ужасный выбор, не дай Аллах никому такого. Сочувствую тебе, бедолага.

— Не сердишься?

— За что?

— Что я выбрала её. Теконис говорил про «чёрный монолит», помнишь?

— Помню. Сказка какая-то.

— Мне кажется, я могла тогда любое желание исполнить. Например, опять тебя умолодить. Я прям сразу об этом подумала — сделать тебе снова шестнадцать. Я же теперь большая, никакой Лирке бы тебя не отдала! Влюбила бы в себя и заженила! Глупо, да?

— Да уж не очень умно, факт. Я тебя и так люблю, колбаса. Это никуда от тебя не денется. А замуж найдёшь за кого пойти, дело нехитрое.

— Денется однажды. Я ужасно боюсь, что ты постареешь и умрёшь, пап. И очень-очень хотела тебя умолодить снова. Но подумала про маму, и решила, что ты ещё не очень старый, а она в беде прямо сейчас. И никто, кроме меня, ей не поможет.

— Правильно сделала, колбаса.

— Правда? Ты не обижаешься?

— Конечно, не обижаюсь. Если бы ты не провернула эту штуку с Калебом, а «умолодила» меня, нас бы всё равно убили. Я был бы мелкий и не смог бы тебя защитить. Так что ты умничка.

— Да, точно. Я и не подумала об этом тогда, прикинь?

— И не удивительно, столько всего случилось разом. Всякий бы растерялся. Но ты сделала всё правильно, я очень тобой горжусь.

— Правда? Ты меня не утешаешь сейчас?

— Клянусь. Это было наилучшее из возможных решений. Ты молодец.

— Ура, — выдохнула Нагма с облегчением, перевернулась лицом вверх и заболтала свесившимися с кровати ногами. — Я очень переживала, правда. А смешно с Калебом получилось, да?

Она захихикала, вспоминая.

— Анахи-и-ита-а-а-а, ду-уша-а-а-а моя-а-а, — заныла она фальшивым басом, передразнивая.

— Да, забавно. А как твой Аллах? Ещё смотрит твоими глазами?

— Агась. Вообще ничего не поменялось, мне кажется. Но если бы поменялось, то я бы, наверное, и не заметила, да?

— Я не очень понимаю, как это работает. Очень может быть, что и так. Может, Теконис знает, но не я.

— Ну его, он жуткий.

Лично у меня при попытке это обдумать голова закипает. Если Калеб никогда не был корректором, то его дочь, конечно, не «фрактальная бомба». Но если он не был корректором, то не шлялся по Мультиверсуму, верно? А если не шлялся, то как встретился с Анахитой? Получается, в этой причинно-следственной линии Нагмы вообще быть не должно. Анахита осталась бы с унылым Петром, не изменив ему с обаятельным рыжим засранцем. Не забеременела бы, и Пётр не бросил бы её в кыштаке, а значит, никто не принёс бы сыр и лепёшки к порогу замка, и мы бы не встретились. Никто не попросил бы меня присмотреть за смешной девчонкой-егозой, чтобы быстрее обернуться по горам, и у меня не было бы этой болтающей ногами зеленоглазой колбасы. Но она есть, это прекрасно, и мне всё равно, как так вышло.

— Мне отчего-то кажется, что мы скоро расстанемся навсегда, драгоценный Док, — говорит мне Олли.

Девушка вертится перед зеркалом, поправляя затейливый тюрбан из яркой цветной ткани и заодно демонстрируя идеальную фигуру.

— Но ты не будешь по мне скучать и грустить, — напоминаю я.

— Конечно, — смеётся она. — Я никогда не скучаю и не грущу.

«Пока хватает сенсуса», — думаю я про себя.

Впрочем, все мы зависимы от чего-нибудь. Попробуйте, например, пару минут не дышать…

— Знаешь, — сообщает она мне, подумав, — ты опять изменился.

— И в какую сторону?

— Как будто что-то важное решил. Потому теперь спокоен, сосредоточен и почти не несчастный.

— Почти?

— Почти, — кивает она точёной головкой на длинной изящной шее. Тюрбан ей очень идёт. — Но для тебя и это очень много.

— Ты права, Олли. Я действительно кое-что решил. И очень может быть, что мы больше не увидимся. Но я буду тебя помнить.

— И, конечно же, грустить? — понимающе улыбается девушка.

— Может быть, немного. Капельку.

— Мне будет приятно, что ты меня помнишь, но грустить не надо. Давай попробуем оставить обо мне хорошее воспоминание напоследок?

Я ничего не забыл, но, когда она, смеясь, мягко увлекает меня к кровати, позволяю ей это сделать.

Хороший способ попрощаться.

— Поедешь верхом? — спросил я Слона, пока группа Мейсера рассаживается по каретам. — Думаю, сопровождающие легко уступят нам сёдла.

— Не знал, что ты верхами умеешь, — удивился он. — А, да… Те десять лет! Успел научиться?

— Я тут многому успел научиться.

— Ладно, давай прокатимся, если местные не против. Из карет ни черта не видно, не люблю, когда нет контроля за обстановкой.

Граф Морикарский во мне не интересуется, против местные или нет, а просто велит освободить нам двух коней, и никому даже в голову не приходит возражать.

Слон отлично держится в седле, он воевал в таких местах, где это единственное средство передвижения, и мы, слегка пришпорив лошадей, оказываемся во главе кортежа. Я знаю, куда ехать, не заблудимся.

— Хотел поговорить там, где точно не слушают, — сказал я Слону.

— Интригуешь, Докище. Валяй.

— Я ухожу, Слоняра. Это мой последний полевой выход.

— Слишком много воспоминаний? Этот мир, я смотрю, сильно тебя перепахал.

— Да, — кратко отвечаю я, чтобы не вдаваться в подробности, — будем считать, что так.

— Очень жаль, — вздыхает Слон. — Без тебя мне сложнее будет втереться в партнёры. Но я всё равно попробую, без обид. Мне понравилось жить в Берконесе.

— Не вопрос, какие обиды.

— Что будешь делать?

— Вернусь в домик у моря, буду лечить детей. Педиатры всегда в дефиците. Деньги у меня теперь есть, не пропадём.

— Не заскучаешь?

— Думаю, нет. За те десять лет я вдоволь навеселился.

— Да уж, ты рассказывал. Твой выбор. Но зачем ты сейчас тогда едешь? Соскочил бы сразу, раз Меровия тебе так обрыдла.

— Кое-какие долги закрыть. Я этому миру остался должен.

— Хрен тебя поймёшь иногда, Докище, — вздохнул Слон. — В любом случае, удачи. Что-то от меня надо?

— Небольшая транспортная услуга напоследок. Подбросишь меня домой чуть позже?

— Конечно, в любой момент. Но учти, я буду приезжать к тебе в гости! И соблазнять вернуться. Раз за разом, пока ты не признаешь, что мирная жизнь тебе осточертела и не согласишься!

— Всегда рад тебя видеть, Слоняра. Всегда.

— Мы тут планируем занять под наши задачи некое графство, — рассказывает Мейсер. — Оно удачно расположено относительно горного перешейка. Но нужен номинальный владелец. Михаил, по моим записям, у вас в прошлый раз неплохо получилось, да и держать себя с местными вы умеете как никто. Перидор считает, что вы у нас единственный аристократ среди плебеев. На вас даже одежда здешняя как-то естественнее сидит. Найдём какой-нибудь повод, и он вам его официально дарует как вассалитет…

— Нет, — отказываюсь я твёрдо.

— Но почему?

— Как говорят у нас в срезе: «Нельзя войти в одну реку дважды».

— Жаль, но как знаете. Найдём кого-нибудь другого, в конце концов, это формальность.

— Почему вы не взяли сюда дочь? — спросил Теконис.

— Вы же сами сказали, что дамп первого этапа не нужен, а значит, её способности тут пока ни к чему. Нагма соскучилась по семье и учёбу подзапустила. Ей стоит немного отдохнуть от чудес Мультиверсума. Слон отвёз её домой.

— Возможно, оно и к лучшему. Не будет соблазна снова вмешаться в естественный ход событий. Подростки эмоциональны и непредсказуемы.

— Согласен с вами.

— Михаил, надеюсь вам-то не нужно напоминать, к чему приводит такое вмешательство?

— Нет, у меня прекрасная память, Лейхерот.

— Докище, эй, Докище! — зовёт меня Слон. — Бегом сюда, ихнее величество требуют тебя пред светлы очи. Вот вы с Перидором спелись! Мейсер аж ревнует, по-моему.

— Опыт, Слон. Сын ошибок трудных.

— А, ну да. Ну сходи, спроси, чего он взнасался на ночь глядя.

— Мне сказали, что вы детский врач, — устало сказал Император. — Кроме того, вы единственный, кто не ведёт себя как нарядившийся герцогом конюх. Признайтесь, у вас же есть титул?

— Вы очень проницательны, Ваше Величество. Я граф.

— Это очень заметно. Породу не скроешь. Мне нужна ваша консультация. Наша дочь, Катрин… Боюсь, ситуация очень серьёзная.

— Она уже пару дней вялая, много спит, немного кашляла, — торопливо рассказывает Императрица Креатна, — сопли, глазки затекали. Зимой дети часто простужаются. А сейчас у неё ужасный жар! И… Пятна, эти жуткие пятна! Скажите, Михаил Док, неужели это действительно Красный Мор?

— Увы, Ваше Величество, — сообщает профессиональным сухим тоном императорский врач мессир Домет, — самые худшие подозрения подтверждаются. Нам остаётся только уповать на бога. Я сделаю кровопускание и дам маковый отвар, чтобы девочка меньше страдала, но вы сами знаете — Красный Мор…

— Граф Михаил Док посмотрит Катрин, — говорит Перидор.

— Вы больше не доверяете моей квалификации, Ваше Величество? — мрачно спросил лекарь. — Не сомневайтесь, Красный Мор я ни с чем не спутаю.

— Мессир Домет прав, — подтверждаю я диагноз, — это Красный Мор.

— Вы можете её вылечить?

— Увы, Ваше Величество, — отрицательно качаю головой я, — от этого нет лекарства.

— Не так уж вы всесильны, как говорите… — Перидор развернулся на каблуках, звякнув шпорами, и вышел.

— Неужели ничего нельзя сделать? — спрашивает Креатна.

Я смотрю на измученное детское личико на подушке и отрицательно качаю головой. Императрица уходит, из последних сил сдерживая рыдания. Ей нельзя плакать при подданных.

— Рад, что мы сошлись во мнениях, коллега, — кивает мессир Домет, — хотя принцессу, конечно, очень жаль. Я дам настойку опия, чтобы она не мучилась…

— Не стоит. У меня есть более сильное и надёжное средство, девочка отойдёт без мучений. Просто уснёт и не проснётся.

— Как скажете, — соглашается врач, — про вас всякие чудеса рассказывают.

Дождавшись, когда Домет уходит, я сажусь на край кровати, глажу Катрин по голове и прикладываю к её руке альтерионский инъектор. Короткое шипение, и воспалённые, затёкшие гноем глазки ребёнка закрываются. Я беру тонкую руку, кладу палец на пульс и чувствую, как он замедляется, замедляется, замедляется… Всё, последний удар.

Аккуратно укладываю руку поверх одеяла и выхожу из комнаты. Скоро лекарь вернётся проверить пациентку и констатирует смерть. Этот мир продолжит развиваться так, как ему и было предназначено. Никто не взорвёт карету Перидора. Вырастет и станет наследником принц Биринт. Меровия получит свой буст, быстро и почти бескровно вырвется вперёд в цивилизационной гонке. Обретёт свои колонии, богатство, прогресс и мировое доминирование. Мейсер со товарищи закончат контракт и получат сенсус. Часть его продадут или обменяют — не знаю, где реализуют такой специфический товар, но раз есть предложение, то есть и спрос. Часть его останется в Берконесе, Олли и её чернокожие соплеменники будут какое-то время счастливы, потом им потребуется следующая доза, и группа Мейсера выберет новый мир для своего прогрессорства. Но это уже без меня.

Мне же нужно кое о чём поговорить с Императрицей. Сложно будет убедить убитую горем мать, но я справлюсь. У графа Морикарского большой опыт переговоров.

— Слон, ты готов?

— Да, Докище. Теконис открыл кросс-локус прямо в здешний сарай, там уже стоит моя машина. Соврал ему, что нужно срочно доставить снаряжение. Ну, как соврал — оно нам и правда не помешает…

— Пусть ребята меня прикроют, нужно кое-что незаметно вынести.

— Ты что, — ржёт командир, — решил у Перидора столовое серебро на память стырить?

— Тебе не пофиг?

— Да вообще насрать. Хоть жену у него воруй. Хотя на кой черт тебе жена? Тебе по жизни не прёт с бабами… Ладно, обеспечим выход, тащи, что ты там намародёрил.

— Докище, — говорит изумлённый Слон, обернувшись с водительского сидения, — я чего угодно ожидал, но…

— Императрица в курсе. Императору решили не сообщать. Было сложно, но в конце концов она мне поверила. Я умею быть убедительным.

— Но зачем тебе дохлая принцесса, Док?

— Почему сразу «дохлая»? — я прижимаю к шее девочки инъектор и берусь за руку.

Секунда, две, три… Вот, первый толчок пульса. Ещё, ещё… Всё, вышли на нормальный ритм.

— Поспит часов двенадцать, проснётся здоровенькой, — заверил я командира. — У Альтери отличная фарма, а Змеямба в ней хорошо разбирается. Никакой местный лекарь не понял бы, что девочка в искусственной коме. Какому-то мёртвому ребёнку повезёт быть похороненным в фамильном склепе августейшей фамилии. В закрытом гробу, из-за Красного Мора. Поехали, Слоняра, путь неблизкий.

— Докище, — сказал мой командир, — ты знаешь, что ты наглухо на всю башку ебанутый?

— Мне это уже сообщали.

— Па-а-ап? — Нагма выбегает мне навстречу, мчится по дорожке к гаражу и резко останавливается.

Пока мы со Слоном гремели воротами, выгоняя машину, нас заметили, так что на крыльце выстроилось всё семейство: Дмитрий, Алиана, маленький Ярк, подросшая Онька. Немного в стороне, как бы с ними и как бы нет, беременная Анахита. Кажется, нам стоит заняться расширением дома, в нём явно становится тесно. Ну да ничего, моей доли с продажи меровийского сенсуса на всё хватит.

— Пап, — осторожно спрашивает Нагма, — а почему у тебя на руках эта девочка?

— Ты же хотела сестричку, колбаса? Вот, наслаждайся.

— Пап, — озадаченно чешет она белобрысый затылок. — Я ведь никогда её раньше не видела, да?

— Похоже, что так.

— Тогда откуда я знаю, что её зовут Катя?

___

Конец