Более неподходящих мыслей в данную минуту, придумать трудно, но в голове крутился образ стремительно мчащихся куда-то белых волков. Стая неслась по белоснежному полотну заснеженной пустыни, где горизонт размывали крупные хлопья снега. Волчья стая неслась куда-то так же быстро, как я летела по автомобильной магистрали. На мокром асфальте расплывались лучи равнодушных фонарей. Я видела их так же ясно и ярко, как и волков из своей головы. Тряхнув головой, я на мгновение зажмурилась, пытаясь угомонить не вовремя разыгравшуюся фантазию.

Удивительно, но уже не в первый раз я замечаю, что в минуты серьезной опасности, вместо того, чтобы максимально собраться и сконцентрироваться на ситуации, я проваливаюсь в какие-то второстепенные мысли, отвлекающие оттого, что происходит в данный момент, а стоило бы все же вытянуть себя за шкирку из фантазий, потому что за мной по автостраде мчался озверевший бывший муж. Хотя формальная точка в нашем разводе не поставлена и, наверное, не будет поставлена никогда, потому что будет пунктирная линия между датами моего рождения и смерти.

От последней мысли по спине пробежал холодок, и я крепче сжала руль, смотря в зеркало дальнего вида, кажется, оторвалась от него. Прикрыв на мгновение глаза, я выдохнула, сердце немного успокоилось и я, наконец, почувствовала боль в плече, за которое он меня сегодня схватил, легкую пульсацию в затылке, где он меня тянул за волосы и ноющую боль в руке, ею я отвесила ему очередную оплеуху.

Стоит, наконец, признать, что мы все же друг друга, стоили, хотя поначалу мне казалось, это совсем не так. Поначалу я вообще не понимала, что он за человек. Господи, сколько же глупостей я наделала, хотелось постучаться лбом об руль, но я летела по автостраде с такой скоростью, что лучше было не делать глупостей, тем более я и так унося ноги от него, сама не знаю, на какую дорогу вырулила.

Рев гнева заглушил голос благоразумия, и я натворила столько глупостей, но самой большой глупостью было дать ему шанс, хотя я его не дала, он его вытащил из меня, глупостью было закрывать глаза на то, что я старалась не замечать, надеясь, что все это как-то потом разрулится и рассосется. Это, пожалуй, моя главная оплошность, все остальное стало лишь ее последствием.

— Господи, какая ж дура… какая ж дура… — По еще горячей после его пощечины щеке пробежала слеза. Несколько лет назад, унося от него ноги в первый раз, я еще не разрешала себе плакать. Он топтался по моему самомнению, и я не могла позволить слезам сделать то же самое. Скрипела зубами, кусала губы, но не плакала, теперь мне уже все равно, я так устала, последние четыре года были настолько тяжелыми, что у меня просто не было сил на все эти глупости и барьеры, последние четыре года, содрали с меня не только щиты, но и кожу вместе с ними, и теперь худший из кошмаров вновь стучался в мою жизнь. Он пытался вернуть мою жизнь в свою, чтобы мы вдвоем горели в его адском котле. Синяя Борода и я его жена, которая станет первой из тех, что окажутся в его жутком подвале.

При мыслях о нем руки снова мелко задрожали, уж лучше подумать о волках, которые все продолжали бежать в снежной пустыне, у них так же, как и у меня, стремительно наступала ночь, я неслась сама, не зная, куда, просто прыгнула в машину, когда удалось вывернуться из его хватки и выбежать из номера гостиницы, которую сняла вчера. Хорошо, что ключи от машины оказались в кармане. Прыгнула в салон, завела машину и вырулила с парковки, чуть не придавив выбежавшего следом муженька. В последний момент он отскочил, включил всё-таки благоразумие. Оно у нас с ним одно на двоих, то у него включается, у меня выключается, то у меня включается, у него выключается… гармония прям, но если отставить шутки в сторону, то я не ожидала, что он заявится. Почти четыре года прошло, мне казалось, что все уже травой поросло. Сколько можно, в конце концов, отравлять друг другу жизнь.

Хотя сто́ит признать, что гостиницу эту на отшибе я снимала как раз, потому что вероятность его появления все же была. Хорошо, что все важные вещи, включая ноутбук, на который я копила почти год, остались в машине, очень жаль было бы убежать из номера и оставить это все там. А так там остались, получается кое-какие личные вещи, почти дочитанный Моэм и ежедневник…

При мысли о последнем пробил холодный пот. Помимо того, что на страничках куча рисунков Артема, я иногда пихаю ему свой ежедневник с ручкой, чтобы он в нем почирикал, пока я занята и не могу отвлечься, так помимо рисунков, я перед поездкой сюда делала документы сыну и фотку его на них в трех экземплярах, она же у меня в ежедневнике, в конверте. Если Влад откроет ежедневник и додумается залезть в конверт, то он точно найдет фотки. Все внутри сжалось. Нет, не нужно бояться. Он не узнает. Подумаешь фотка. Мало ли чья… хотя Артем вылитый Влад… почти полная ксерокопия, разве что волосы светлее. Идиотом надо быть, чтобы не догадаться кто это, а уж кем-кем, а идиотом Влад никогда не был.

Пока грудь стягивал корсет паники, на землю опустилась ночь, а на дороге, по которой я неслась, не горел ни один фонарь. Стиснув руль в руках крепче, я вглядывалась в дорогу. Нужно собраться и выбросить все из головы, я за рулем. Дома ждет сын, а на улице темень непроглядная, да ещё ехала я по дороге вдоль леса, ни одной заправки или дома, не одного горящего фонаря, только редкие машины, мчавшиеся навстречу и слепившие фарами глаза.

В голову настойчиво стучались мысли о нем. О нашей встрече спустя столько времени, чтобы прогнать их, я набрала маму, стоило её предупредить, что я приеду раньше. Вопрос с документами, ради которых мне пришлось вернуться в этот город, придется отложить. Собравшись с духом, я набрала маме и в двух словах описала ситуацию. Она, конечно, испугалась, но я успокоила ее тем, что уже все в порядке и я еду домой. Капризничающий Артем, требовавший меня домой, вот прям сейчас, помог нам с мамой меньше думать о проблемах и больше о нем. Пришлось пообещать сыну в качестве награды и компенсации за хорошее поведение и свое отсутствие, машинку и банку кукурузы консервированной (его особая слабость).

После звонка стало легче, словно пружина где-то внутри расслабилась, и хотя я поглядывала в зеркало заднего видения, переживая, не появится ли снова его машина где-то за моей, но время шло и его не было, а я уносилась в своих мыслях в завтрашний день. В другую жизнь, где нет Влада, где раны в сердце почти затянулись и мне уже не больно, но невольно в голове крутились короткая встреча в номере. Он все такой же… высокий, безупречно одетый, холодный и поглощающий. По спине пробежали мурашки, словно бы и не было этих четырех лет, меня на мгновение телепортировало, на четыре года назад в черную дыру наших отношений, высосавших из меня все.

Тряхнув головой, я отогнала мысли и, включив заезженный, но любимый плейлист, постаралась выкинуть его из своей головы, из сердца и наступающего дня. К счастью, мне хватило сил выкинуть его из своей жизни уже давно.

Поплутав по незнакомой дороге и настроив наконец навигатор, я выехала на знакомую трассу. Тут уже было не так темно, и вдоль дороги тянулись бескрайние поля с редкой лесополосой. Позвонила мучащаяся бессонницей подруга, и мы протрещали с ней почти час. С кем-то на проводе не так страшно было мчаться ночью по дороге, но Ленка раззевалась и ушла спать, посоветовав мне снять гостиницу на трассе и не испытывать судьбу.

Стоило бы прислушаться к ее совету, но теперь уже об этом поздно думать. Повесив трубку, я сбросила немного скорость, а потом и вовсе остановилась около заправки, купила себе крепкий кофе, чтобы не заснуть, и банку кукурузы. Все же придется за машинкой куда-то заезжать. Зашла в туалет, умылась там ледяной водой и забрав свой кофе, вернулась в машинку.

Кофе взбодрил немного, трасса, если не считать редких фур была почти пустой, потому вдавив педаль газа, я набрала скорость. Очень хотелось домой, чтобы побыстрее обнять сына, вдохнуть теплый запах его волос и забыть обо всем, что случилось уже вчерашним вечером. В голове продолжала крутиться волчья стая, видение было настолько реальным, что я видела то их пружинящие о сне лапы, то белую шкуру, с которой слетал снег. Они мчались вдоль дороге по такому же огромному полю, как те, что находились по бокам от трассы, на которой, ехала я. Забавы ради я давала этому виде́нию быть, и меня переключало с разных ракурсов, так, словно бы я сама была в этой стае, и все это было милой забавой, пока с первыми лучами зари мне не показалось, что я действительно увидела в поле волков.

От неожиданности я дернулась, машина вильнула, но я удержала руль. Выругавшись, я шикнула на себя, за свою фантазию неуемную и сжав покрепче руль, немного сбросила скорость, но взгляд как приклеенный тянуло посмотреть вбок.

Вдруг не показалось.

Я обернулась. Волки.

Отвернулась. Не может быть.

Снова обернулась.

Действительно, несется белая стая, почти вровень с моей машиной.

На сердце словно ладонью надавили. Они прям такие, как из моей головы! В груди похолодело, я прибавила газ, снова повернулась в их сторону, мне показалось, что они словно бы сделали небольшой крен в мою сторону, а когда я обернулась на дорогу, перед самой машиной мелькнуло, что-то светлое. Удар был недостаточно сильный, чтобы машина перевернулась, но достаточно сильный, чтобы я не справилась с управлением и неудачно слетела с дороги, ухнув в канаву, где машина уперлась бампером в склон и перевернулась.

Никаких подушек безопасности у меня не было, я даже не пристегнулась, возможно, поэтому я оказалась не земле среди волков. Одна картинка накладывалась на другую. Веки словно щелкали кадры: снег, окружившие меня волки, земля, высохшая трава, наряженная инеем, и моя красная машина среди всей этой белоснежной красоты. Влажный волчий коснулся виска. У дороги резко остановился знакомый мерседес. В расплывающейся картинке, мне сначала показалось, что это ворона, но это был Влад, в своем черном распахнутом пальто мчался ко мне. Я узнала его голос, но разглядеть его уже не вышло. Я не могла вдохнуть. Он что-то взволнованно говорил, но его голос заглушал волчий вой, который с каждым мгновением я слышала все лучше.

Сознание возвращалось короткими эпизодами, меня покачивало как на волне, я приоткрывала глаза, пространство серебристо-серое мутное и не яркое всплывало перед глазами, но я ничего не могла разглядеть, а при попытке вглядеться, стоило напрячься, как меня снова в себя утягивала чернота, полнота и всеобъемлемость которая заставляла потеряться в ней и между короткими вспышками света, казалось, проходила вечность. Пока, наконец, не стало холодно и зябко, тогда впервые я почувствовала какие-то телесные ощущения. Боль и слабость, холод, а еще мокрые волчьи носы и шершавые языки, иногда касавшиеся то моего лица, то плеча.

Я поняла, что до этого была на ком-то из них, но теперь, по ощущениям, я была на ледяном камне, в центре обдуваемой всеми ветрами ледяной пустыни. Волки бегали кругами вокруг алтаря, а единственное, что я могла это чувствовать агонию своего умирающего слабого тела. Меня трясло и лихорадило, в ушах стоял гул и вой. В какой-то момент стало так больно, что вместо того, чтобы сжаться в позу эмбриона, как мне хотелось изначально, я выпрямилась вытянувшись стрункой и, не выдержав больше этой боли, закричала. Мир снова померк и схлопнулся, словно кто-то с размаху ударил меня по ушам, оглушая и разрывая барабанные перепонки.

Все остановилось.

Тьма и полнейшее ничто.

Тут не было времени, меня и чего-нибудь еще, что можно завернуть хоть в какое-то словесное понятие, но этим и было прекрасно это ничто.

А потом появился тихий стук пульса. Хотелось отвернуться, отдалиться от его навязчивого ритма, но там, где нет пространства, некуда отдаляться или приближаться, негде спрятаться и скрыться, когда нечего прятать и скрывать, тебя просто выдирают из тебя же самой, какую-то часть тебя и утягивают в какую-то другую плоскость существования, где появляются образы и мысли. Первым появился Артем, почему-то только сейчас я вспомнила о нем. Сначала я вспомнила имя, и поначалу оно для меня совершенно ничего не значило, а потом, когда я поняла, что стучащий ритм, это стук моего нового сердца, я вспомнила, кто такой Артем, и по щекам побежали горячие слезы, тогда я впервые почувствовала свое лицо. Подтянула к нему руку и коснулась слез, лица и холодной кожи. Я так давно ничего не чувствовала, что совершенно забыла это ощущение, глаза еще ничего не видели, но я все чувствовала и осязала, даже больше, чем могла бы разглядеть глазами. Я чувствовала не только свое тело, иное, не то что умерло на алтаре, но также я ощущала пространство за много миль от меня. Я больше была не в черной пустоте, являющейся источником всего, и я также была не в поле, я лежала на том же полукруглом алтаре, но теперь он был в лесу и на многие, многие, многие мили отсюда одни лишь деревья да хищное зверье. А рядом со мной мои волки, лежат стаей вокруг меня, и поэтому мне тепло. Я снова закрыла глаза, засыпая, хотя именно эта реальность больше напоминала сон. Слезы еще бежали по щекам, я вспомнила, кто такой Артем, но я не помню, кто такая я, как меня зовут, откуда я и зачем вообще я… сон снова спас меня, от всех этих неудобных мыслей, утянув ненадолго в свои уютные объятия.

Мягкое прикосновение к щеке и белый свет. Холодный, бескрайний. С этого начала материализовываться моя реальность, прогоняя сон. Виска коснулся влажный волчий нос, фыркнув мне негромко в ухо и обдав лицо теплым дыханием, исчез. Крупные хлопья снега медленно спускались с белого, как застиранная простыня неба и щекотали лицо, опускаясь на него и тая. Тишина, волки и я среди них. Хотелось остаться лишь тем, кто смотрит на снег и не чувствует холод, но стая пришла в движение, и тот волк, на чьей спине я лежала, поднялся на ноги, поднимая и меня заодно. Стоило ему оторваться от земли, как я поймала себя на мысли, что волк почему-то размером с лошадку. Иначе, почему я на таком расстоянии от земли и вполне спокойно помещаюсь на его спине? Как только стая перестала липнуть к друг другу, согревая заодно и меня, я поняла наконец, что я полностью голая.

Низкая температура вернула мне телесные ощущения во всей полноте. Кожа покрылась мурашками, застучали зубы. Я вцепилась в волчью шерсть и вжалась в волка, пряча лицо, пока тот набирал скорость, стрелой проносясь меж высоких деревьев, чьи ветви сбили бы меня с его спины, приподнимись я хоть немного. Мощное волчье тело пружинило о землю и на несколько мгновений, до следующего толчка парило над землей. Почему-то это было так красиво, и почему-то я не думала, больше ни о чем. Я знала, куда они меня несут и что я буду делать, как только спущусь со спины.

Темная, сырая и немного вросшая в землю изба была на прежнем месте. Я знала, где в ней печь и что за печью, лежат тряпки, надеюсь, на них не разжился выводок мышей.

Я думала как человек и думала как волк, переключаясь с одного состояния на другое, так же легко, как переключаются скорости на велосипеде. Мышей там не было. Я это знала. Зашла в избу, волки остались на пороге, один засунул свою огромную морду в покосившуюся дверь, но фыркнув, ушел. Ну да, приятного мало, запах в отсыревшей избе такой себе. Забравшись за печь, нашла плетеный короб, но там оказалась бесполезная труха. На мгновение я озадаченно застыла, а потом вспомнила, что одежда в грубо сколоченном сундуке, стоя́щем в другой части избы, рядом со столом и лавками. Странно, что он там делает? Должен ведь за печью стоять? Или не должен? Откуда вообще я это знаю? Голова заболела.

Сундук заскрипел так, что меня до костей пробрало, но зато внутри оказался ворох вполне себе целых тряпок. Одни из них простые штаны и широкая кофта, а еще где-то должен быть тулуп и безрукавка. Тулуп висел на крючке у стены, весь в паутине и пыли. Зато сухой, а вот с поиском безрукавки пришлось повозиться, все холодное и сыроватое, но когда получится растопить печь, все высушу и согрею, пока нужно хоть во что-то облачиться.

Что происходило после того, как я оделась, непонятно, но очнулась я уже на импровизированной лежанке из разного барахла, за остывающей печью, накрытой всеми тряпками, какие нашлись, включая потасканный половик. Голова гудела, а меня знобило, нос заложило, и губы пересохли. Я смотрела на темные бревна и пыталась вспомнить, как я оказалась за печью и как соорудила себе это лежбище, кто вообще ее растопил, и пока я трясла свою память как пустую копилку, с одной-единственной монеткой внутри, меня вдруг озарило, память свалилась на меня словно кирпич на голову, больно и неожиданно. Я вспомнила, кто такой Артем, кем он мне приходится, кто я и что, кажется, я попала в аварию.

Крутящиеся колеса моей машины появились перед глазами как по команде, а еще точно такое же светлое небо, как то под которым я сегодня проснулась. Тогда, кажется, тоже падал снег. Сердце сжалось. Мелькнула глупая надежда, что возможно где-то рядом моя машина, но я добралась сюда голой на волках… однозначно, машина не рядом.

Я не хотела подпускать к себе мысль, о том, что я, вероятно, погибла в аварии. Я отчаянно цеплялась за надежду, ведь я жива, сижу в этом сыром углу, за пыльной печью, но я приехала сюда на волках. Что это, как не агония умирающего мозга? Паника сжимала ледяную руку на моей шее. Мне перестало хватать воздуха. На глаза набежали слезы. Кнутом по нервам прошлась мысль об оставленном с мамой сыне. Неужели я его больше никогда не увижу? Никогда-никогда больше не обниму?

Боль от этой мысли была настолько сильной, что я сама не поняла, как, сбросив с себя все, чем была накрыта, спотыкаясь, выбралась из-за печи, шлепнулась на колени у самой двери, чувствуя, как толчками вырывается вой из груди. Непереносимость происходящего заставили дернуть дверь на себя и выбежать босиком на улицу. Почему-то я решила, совершенно наивно и по-детски, что как-то добегу до них, ведь не может быть взаправду, весь этот бред, может быть это просто сон? Какие еще, в конце концов, волки? Беспощадная, парадоксальная реальность, вцепилась в меня острыми зубами, когда, промчавшись босиком по сугробам, я забежала в ледяной ручей. Настоящий не воображаемый. Меня вполне по-настоящему колотило от пронизывающего кости холода и раздирающего грудь и горло ледяного воздуха, а единственные, относительно нормальные штаны, стремительно намокали в ледяной воде.

Обратно я возвращалась на деревянных ногах. С одной-единственной мыслью в голове, которую все никак не удавалось переварить, но и оспорить ее было невозможно, потому что она ледяным ковром расстелилась вдоль всего моего пути до дома — это реальность. Это не сон. Это не фантазия. Это реальность, потому что тут очень холодно и плохо, потому что каждый шаг до дома был как наказание. Вытрезвляющее и сбрасывающее в реальность с космической высоты. Не знаю, как я не разбилась, когда приземлилась в это осознание.

Вернувшись домой, я хотела забраться за печь, зуб на зуб не попадал, но вместо этого открыла дверцу печи и засунула туда полено, за ним еще одно. Мне повезло, под лавкой с противоположной стороны от печи, были плотно утрамбованные поленья. Не представляю, насколько их хватит и кто их тут сложил, а еще как я развела огонь. Главное — не дать ему потухнуть, потому что у меня нет ни единой мысли, как его разводить, если вдруг это случится.

Стянув с ног мокрые штаны и закрыв дверцу, бросила их на полукруглый печной бок, а сама забралась за печь и без сил свалилась на лежанку, укрывшись всем, что там было и кое-что, стянув с печи из того, что уже просохло, на себя. Ледяные ноги замотала отдельно, повернулась набок и прижалась к печи. Стоило замереть неподвижно, как чувства, словно вода в перевернутой вверх дном бутылке пришли в движение. Не знаю, сколько я выла в печной бок, глотая слезы и зовя, то маму, то сына, но в какой-то момент мой истощенный истерикой организм сдался и я, наконец, отключилась.

Рандеву босиком до ручья обошлось мне очень дорого. Несколько раз я просыпалась от собственного голоса. Кажется, звала сына и маму. В какой-то момент стало так плохо, что я подумала, что возможно не проснусь, и эта мысль вызвала не страх, а облегчение. Больше не будет боли и тоски. Я не хочу быть тут и сходить с ума от мысли, как там мой ребенок. Через сколько он начнет тосковать и плакать, звать меня. При мысли о его боли, о том, что ему придется пройти без меня и ни разу больше я не обниму его, мне становилось так плохо, что смерть не казалась чем-то ужасным, тем более мне не впервой умирать.

Метаясь в горячке, я вспомнила, как легко я вылетела из тела, словно ветром сдуло, а потом как стояла среди волков и смотрела на Влада. Точнее, я не смотрела, нечем было смотреть, но я все осязала, так словно бы у меня появился миллион дополнительных рецепторов, воспринимающих любое колебание пространства. Почему-то я напрочь забыла, о том, как попрощалась с ним. Как он бежал от своей машины, на которой сам чуть не слетел с дороги и не закрыв дверь, вывалился из салона, а потом споткнувшись и, не добежав до меня несколько метров, шлепнулся совершенно по-детски, всем телом на землю. Поднялся и снова упал. Будто ноги его не держали.

Никогда, никогда я не видела его таким… таким, растерянным, разбитым, неуклюжим, совершенно беспомощным. Его реакция неожиданной болью отозвалась во всем моем существе и меня застала врасплох совершенно ошеломляющая мысль. Оказывается, после смерти ничего не заканчивается и более того, мы все чувствуем, понимаем, а пронзительная душевная боль становится всеобъемлющей, потому что ее ничем не заглушишь, не заешь, не запьешь, не задавишь, нет больше тела, способного самого себя обмануть. Способного хотя бы просто заснуть, хоть на время отключить тебя от боли. Остаешься совершенно беспомощный ты, наедине с трагедией близких, которых ты больше не можешь обнять, поцеловать, утешить, сказать, что все в порядке, вот я живой, просто живой теперь по-другому.

Проснулась я залитая слезами, с воспоминанием, как пыталась обнять тихо воющего надо мной Влада. Человека, которого ненавидела всей душой последние несколько лет. Хотя не знаю, ненависть это была или обида. Теперь я уже ничего не знаю…

Печь слепили явно из того, что нашли в лесу. Круглые камни и между ними глина. Полукруглая и шершавая. Стирая пальцем слезу, я растирала ее по сыпучей печи, оставляя мокрую полоску. Я в детстве так с обоями делала, мама меня наругает, либо в угол поставит, либо спать днем положит, и я лежу, слезы по стене растираю. Причем не по всей, а одну какую-нибудь полоску, пока не сотру обоину до катышек, так и сейчас, сама не заметила, как занялась тем же самым, а когда заметила, ничего с этим делать не стала, все равно некому меня за это ругать. При мысли о том, что некому меня больше ругать, накатила вторая волна, и слезная полоска стала глубже.

Возможно, я бы занималась этим увлекательным занятием весь день, если бы мне не захотелось в туалет. Удивительно, откуда только запасы влаги во мне берутся. Хорошо, что тут не было зеркала, выбираясь из-за печи, мне показалось, что я вполне могла бы кого-нибудь напугать. Всклокоченные волосы торчали во все стороны, грязные еще к тому же, явно опухшее от слез лицо и тощее тело, с впалым животом. Найдя два лаптя, разных размеров почему-то и замотав ноги двумя лоскутами тряпок, я в нетерпении выбежала из избы, в поисках какого-нибудь строения для туалета, должна же быть какая-то кабинка?

Конечно… и кабинка нашлась, и кран с горячей водой, и душ гигиенический, а еще мыло душистое и полотенце пушистое. В моем воображении, правда. В реальности обнаружились только кустики без листьев. Вы когда-нибудь вытирали попу снегом? Незабываемые, совершенно неповторимые и ни на что не похожие ощущения. Хорошо, что волки объявились, когда я уже сделала свои дела, иначе я бы их сделала в штаны. Не знаю, куда подевалась моя былая лояльность к волкам, помнится я каталась на одном из них и вполне себе спокойно спала среди стаи. Когда мохнатая морда, показалась сбоку от меня, я завизжала так, что бедный волк отпрянул, испугавшись не меньше меня. Потом, мне кажется, он испугался уже за меня, когда, не натянув до конца штаны, я ломанулась бежать домой и свалилась в сугроб с голой задницей, запутавшись в штанах. Продолжая истошно вопить, периодически переходя на фальцет, я выбралась из сугроба, кое как поднялась на ноги, натянула окаянные штаны и забыв свое достоинство на полянке, вместе с одним из лаптей, ломанулась домой.

Один из волков стоял у распахнутой двери, искал, видимо, меня, когда я сиреной, голося на весь лес, показалась из-за избы, бедолага, завидев меня, отбежал от двери. Если бы он не отбежал, я бы сто процентов забралась бы на крышу и уже оттуда продолжила бы оглашать всю округу своими воплями и откуда у меня только столько сил взялось на эту придурь, не знаю.

Я забежала домой и чуть убавив громкость, навалилась всем телом на дверь, но та почему-то не закрывалась. Я занервничала и принялась толкаться плечом в дверь, пока не додумалась посмотреть на пол, потому что не закрывалась дверь буквально на расстояние небольшой щели. Там оказался зайчик. Видимо, волки с охоты принесли. Если бы мне было чем, меня бы вывернуло наизнанку. Несчастного как раз зажало между дверью и коробкой. Судорога тошноты скрутила тело, и если бы не паника, я бы его так и оставила, но мой находчивый мозг справился, я заметила кочергу возле печи и добежав до нее, ею вытолкнула мерзкую тушку на улицу. Закрыла, наконец, дверь, защелкнула деревянную задвижку и скатилась по двери на пол, хрипло дыша и вытирая руками вспотевшее лицо.

Подтянув к груди колени, уронила буйную голову на руки и закрыла глаза. Все силы потратила на этот туалет. Конечно, я задалась вопросом какого черта я так отреагировала, ведь доехала ж на волках этих сюда, но словно бы после этой горячки и сна здесь я стала собой прежней или дело не в этом, а в том, что у меня спала температура и ко мне вернулось критическое мышление. А если критически осмыслить то, что происходит, то это все ненормально.

Все воспоминания с Владом, душой и волками я сразу списала на агонию умирающего мозга, может быть это вообще просто сон. Дети вон во сне тоже летают… но остаются волки. Нет, может быть, мне все это привиделось с волками? Может, меня Влад похитил и в эту избушку вывез, а я из-за болезни, в бреду, себе что-то нафантазировала.

Но остаются волки…

Чертовые волки огромных размеров, точно не такие, какие должны быть, вполне реальны.

Я даже на ноги поднялась и к единственному окошку подошла, прилипла лицом к нему и посмотрела в окно. Волки были на месте. Огромные. Раза в три больше обычного волка. Размером с лошадь.

— Это просто галлюцинации. — Пришлось сказать это вслух, чтобы само́й себе поверить. Не своим глазам, а своим словам. — Я, может, просто в психушке в горячке лежу, или у меня смерть мозга происходит и мне видится всякое.

В горячке или нет, а ледяной ручей и отсутствие туалетной бумаги, вполне себе реальны. Если это все иллюзии какого черта они такие тривиально неудобные?

Может быть, у меня просто галлюцинации, а сама я в психушке? Тогда почему холодно было бежать по ручью? Почему я тут одна? Неужели реально волки привезли?

Картина мира трещала по швам, а я пыталась удержаться на ее расползающихся континентах. Почему-то очень важным оказалось, найти какую-то неоспоримую аксиому существования, чтобы от нее отталкиваться, но сколько бы я ни собирала какую-то единую, адекватную картинку из имеющихся пазлов, ничего не выходило. Факты противоречили сами себе, и ни один из них не удавалось оспорить достаточно, чтобы он не мешал мне жить. Я не могла оспорить существование странных волков, но я также не могла объяснить это сном, потому что не может быть во сне ледяная вода, отсутствие туалета и еды. Если допустить, что я все такие сошла с ума и попала в какую-то магическую реальность, то когда уже проснутся мои волшебные способности и я наколдую себе туалетную бумагу, скатерть-самобранку и чистое постельное белье?

Удивительно, как быстро бытовые проблемы помогают пережить психологические катастрофы. Когда тебе нечего есть и нет даже мыльного обмылка, а про одежду я вообще молчу, все душевные метания малость заглушаются и отходят на второй план, особенно если есть нечего. Даже пострадать у двери долго не вышло, потому что из щели в полу дуло, пришлось подняться на ноги и пойти осваивать жилище свое. Вероятно, стоит быть благодарной, что волки меня все же в избу притащили, а не в берлогу медвежью. При мысли о такой альтернативе меня передернуло, и я на две с половиной секунды почувствовала себя счастливой.

Если сравнивать с медвежьей берлогой, то мне, безусловно, повезло, у меня есть четыре стены, крыша, под крышей печь круглая, а за ней кровать из барахла. Печь кое-где в трещинах, но сделано это все из подручных средств, значит, можно раздобыть глину и заделать эти щели. Напротив двери, сбоку от печи грубо сколоченный стол с лавкой, над столом полки, с правой стороны от стола широкая лавка и осыпавшиеся трухой веники каких-то трав, от которых остались только оплетенные паутиной веточки. Ну и сундук, большая часть барахла из которого теперь за печкой.

Сил после болезни не было совсем. Сильная слабость накатила, как только я немного успокоилась и пришла в себя. Посидев на лавке, я вернулась за печь, свалилась там в свой угол и отключилась, трусливо надеясь, что это всё-таки сон. Я засну и очнусь в другом месте, но очнулась я спустя не так много времени, все за той же печью. Урчание желудка разбудило.

Выбравшись из-за печи, я решила, что пора провести более внимательную инвентаризацию и найти хоть что-то съедобное. Раздув тлеющие угли в печи, засунула туда самое толстое полено и принялась шариться по полкам. По итогу поисковых работ было обнаружено несколько глиняных кувшнов, двое из которых с трещинами, несколько ветхих плетеных корзин, стаканчик из бересты с плотной крышкой, в котором оказалась соль, а еще маленький мешочек с сухими грибами и ржавый нож.

Ни чайника, ни кастрюли, только грязный котелок под столом. Я побоялась в нем греть воду, достала единственный целый кувшин, очистила его от пыли и паутины и решила, набрав в него воды, разогреть ее в печи. Встал вопрос, откуда воду брать? В доме воды не было. Где тут ручей неизвестно, но он должен быть где-то, ведь не стали бы люди строить дом далеко от воды? Оставался снег, но выйти из дома к волкам я так и не решилась.

Волки мне снились даже во снах, но после того, как я проснулась после горячки, я все никак не могла решиться и выйти к ним, мозг, выросший в цивилизованном мире, сопротивлялся всей этой необъяснимой чертовщине и вопил в голосину, когда я подходила к двери. Я крутилась у двери до вечера, жуя сухие грибы, пока не раздался волчий вой из леса и парочка, что лежала у двери, не скрылась между деревьев.

Набрав снега, я уже почти зашла домой, когда заметила зайца. Бедолага все также был на прежнем месте. В первое мгновение я отвернулась, не желая этого видеть, но голос разума все же взял верх. Мне ничего не светит, кроме сушеных грибов и обнаруженного в одной из банок иван-чая, а этим особо не наешься. Голод последних дней помог пересилить брезгливость и, справившись с рвотными позывами, я забрала тушку домой. Знала бы я, что ждет меня дальше, гораздо меньше драматизировала бы с зайцем.

Затолкав снег в кувшин и запихнув тот в печь, я решила все же заняться зайцем, но все никак не могла собраться с силами и решиться, потому, чтобы настроиться, начала приводить себя в порядок и начала с волос. Нужно было собрать их, чтобы не мешались. Я совершенно спокойно ходила по избе в поисках хоть какого-нибудь приспособления, с помощью которого смогу их заколоть или завязать, пока до меня не дошло, что волосы какие-то не такие. Как минимум длина не та. Я сначала застыла, не понимая, что не так, а потом я, наконец, заметила цвет. Слишком темные, длинные и прямые. Мои мягкие, непослушные волосы немного вились, во время дождя, скручиваясь в пружинки, и были теплого каштанового цвета, а эти черные, словно вороное крыло.

Это не мои волосы.

Мне показалось, что я вместо полена оказалась в печи. Паника и ужас. Волосы не мои!

Вскочив на ноги, я заметалась по избе, держась за волосы, оттягивая их и всматриваясь в них внимательнее, в надежде, что мне показалось, просто в вечернем сумраке плохо освященной избы я их не разглядела. Неловко упав на колени перед печью и распахнув дверцу, я поднесла волосы поближе к огню.

Черные.

Стремительно подступал второй этап затяжной истерики. Ощущение было такое, словно у меня нервы, как провода на пять ампер, а ток по ним вот-вот на двести двадцать киловатт побежит, и одно только приближение этого ко мне, вызывало волну неконтролируемой паники. И руки какие-то не такие, ладонь словно бы чуть больше моей прежней и пальцы длиннее. У меня просто не было сил справиться с этим. Все тело содрогалось, а дыхание вылетало рывками, то обрываясь и застревая в груди, то со свистом, вылетая сквозь сцепленные зубы. Я едва снова не ломанулась к ручью, но в этот раз, когда я, задыхаясь, выбежала из дома, около двери оказались волки. Одна паника налетела на другую, и я застыла на пороге, просто пытаясь вдохнуть. Они стояли и смотрели на меня, ничего не делали.

— Откуда вы, черти, взялись?! — Проорала я. — Куда вы меня притащили?! Это не я! Не я! В смысле я, не она! — Показывая пальцем на себя, орала я полную дичь, пока не развернулась и не забежала обратно в дом.

Это был тяжелый вечер. Бесконечно выматывающий. В какой-то момент мне показалось, что я сама за собой наблюдаю со стороны, за тем, как мечусь по избе и вою, как дергаю себя за волосы и разговариваю сама с собой. Закончилась истерика, когда волки дружно завыли под окном. Поддержали меня духовым ансамблем. Бег мой по избе прекратился, и я опустилась на колени возле печи. Я хотела лечь спать, потому что сил уже просто ни на что не было, но вспомнив про глиняный кувшин, решила, все же достать его, чтобы не случилось чего.

Вода в нем кипела, и сам он сильно нагрелся. Пришлось повозиться, чтобы вытащить его и не разлить. Пока искала подходящую тряпку, какой можно обмотать руки, чтобы не обжечься, пока доставала кувшин, чувства немного улеглись. Меня уже не колотило. Поставив кувшин на стол, засыпала в него чай, и сев на лавку, уставилась стеклянными глазами в стену перед собой.

Я уже, честно говоря, устала страдать, но неужели это все-таки правда не сон? Я, оказывается, продолжала цепляться за то, что все это просто кошмар, потому что так не бывает. Не бывает волков размером с лошадь, после смерти человек попадает в ад или рай, ну или просто гаснет свет. Game over, разве нет? Зачем во сне мне другое тело? Я так устала думать сон это, бред это или еще, что-то и скатилась в итоге в детскую обиду.

— Почему я? — Спросила я, наконец, у стены. Ну, просто кто-то же должен мне объяснить, пусть это будет стена. — Ну, почему я?! Почему я? Я не понимаю, почему я? Зачем, блин, для чего? Для кого? Для чего?! — Меня переклинило.

После удара кулаком по столу мне не полегчало и после второго тоже. Место паники заняла ярость. Выскочив из-за стола, я закричала. Хотелось кого-нибудь ударить, да кроме себя некого. Хотелось разбить этот кувшин дурацкий, да он у меня единственный нормальный. Потому я просто согнулась и закричала, пока связки не заболели. В итоге все снова закончилось слезами. Вернувшись на лавку, я обхватила руками кувшин и зависла, согреваясь и пребывая в беззвучной пустоте. Горло после крика болело, из глаз катились слезы, но в груди наступила пустота, а во всем теле странное онемение и равнодушие. Мир продолжал существовать несмотря на мою злость.

Прикрыв на мгновение глаза, я увидела волков. Звездное небо и мчавшуюся стаю. Я видела это все так ярко и четко, словно бы не сидела за столом с кувшином в руках, а неслась среди них. Прекрасное северное сияние растянулось на небе и, запрокидывая головы, волки выли в небеса. Я тоже запрокинула голову и завыла. Слезы бежали уже не по щекам, а по вискам, закатываясь в ушную раковину, но становилось легче.

Мне не хотелось открывать глаза, но я заставила себя сделать несколько глотков и, отставив кувшин, ушла за печь. Упала на «кровать» и отключилась, снова оказавшись среди знакомой стаи. Теперь я не просто видела, я еще и чувствовала, как гулко бьется сердце в волчьей груди. Какая она широкая, какие сильные лапы и как мощно они пружинят, отталкиваясь от земли. Среди волков я почувствовала себя внутри семьи, которая рада мне. Волки бодались, налетали друг на друга и не больно окусывались, пока не почуяли зверя, и азарт охоты захватил всех с головой.

Медведь.

Они завалили медведя...

Бедолага, не вовремя почуял весну…

Ну, а я, вполне себе счастливая, тащила вместе со стаей эту тушу под собственные двери…

Открыв утром глаза, я молила лишь об одном, чтобы это был просто сон. Просто сон. Мне просто привиделось, как я бегала в волчьем теле и охотилась на медведя, а потом, преисполненная чувством гордости за нас всех, тащила эту тушу под собственные двери.

Я открывала глаза и закрывала, сама себе как мантру твердила, что это сон. Настолько реальный, что я помню, как вся стая хотела сожрать, этого медведя, животы урчали, но они не сделали этого и легли спать вокруг медведя, рядом с дверью естественно.

А я просто хотела кусочек мыла. Мне больше ничего не надо было. Когда я поднялась на ноги и подошла к двери, мне уже и оно было не нужно, лишь бы за дверью не было медвежьей туши. И все. Просто не было медведя. Чтобы это был, просто сон. Такой вот яркий и реалистичный сон. Мне вон однажды тоже очень реалистичный сон приснился, я бежала по лесу и свалилась в ручей и все никак выбраться из ручья не могла. Оказалось, Артем прибежал ко мне среди ночи, попу к моей попе пристроил и напрудил под меня, а я выбраться из ручья не могла, пока не проснулась. Так и тут. Просто сон. Я просто голодная. Конечно, с голодухи и медведя сожрешь. Это просто аппетит.

Собравшись с духом, я открыла дверь.

— Матерь Божья…

Совершенно забыв про сон, я вытаращилась на огромную медвежью тушу у двери. Она была гораздо больше, чем виделась мне во сне, просто огромная! Во сне он показался мне «медвежонком», просто упитанным медвежонком, но это была огромная зверюга, почти наполовину перекрывающая мою дверь. — Святые угодники, это что такое?!

Валяющийся на моем столе зайчик показался мне просто милейшим созданием и к чему была вчерашняя драма?

— Что мне с ним делать? — Спросила я у голодных волков, которые, нервничая, ходили кругами вокруг избы и с вожделением поглядывали на медведя. — Я столько не съем… да я вообще… я ее с места не сдвину…

Один плюс все же был, мне уже было не так страшно выходить к волкам. В общем, я просто закрыла дверь и спряталась в доме. В голове пролетела малодушная идея, зажмуриться, посчитать до пяти и открыть дверь, вдруг привиделось. И сон привиделся, и медведь у двери. Как никак тут ежедневно полный абсурд творится, почему бы ради меня, не свершилось чудо и не исчез медведь? Я бы вот вообще не удивилась бы и не испугалась, и была бы совсем не против такой иррациональной неожиданности.

Вся моя рациональность горела в агонии. Вместе со здравомыслием. Логика вопила, что так не бывает. Я не могла, просто не могла бегать в волчьем теле! Подступал очередной приступ бешенства. Я сначала все отрицала, но неоспоримые факты, вынуждали меня их признать, во всяком случае очень трудно не признать, наличие медвежьей туши под дверью, а потом злилась. Потому что так НЕ-БЫ-ВА-ЕТ!

Я решила подумать об этом завтра, как Скарлетт О'Хара, но ничего не вышло, потому что сожрать медведя волки хотели уже сегодня и нет бы оттащить его куда подальше от моего порога, оставив мне несчастного зайца, который до сих пор не дождался своей очереди, так нет, эти благородные рыцари наматывали круги вокруг избы и жалостливо выли, действуя мне на нервы. А у меня в планах была грусть, тоска, обида на весь мир, а еще туалет. А не туша эта их.

Гаденький голосок в моей голове, ехидно подмечал, что я так-то медведя вместе с волками до дома своего волокла. От этого раздражение поднималось еще выше, хотелось этому гаденькому голоску сказать упрямо, что так не бывает, что это просто сон! Но медведь, черт его возьми, был под дверью! И как бы я ни злилась на отсутствии логики, он никуда не исчезал. А еще очень хотелось в туалет.

Как меня бесила эта бытовуха! Она меня и раньше раздражала, особенно пока я с Владом жила, а теперь так тем более! Господи, какая я счастливая то была, оказывается, когда мы с ним сняли комнату в коммуналке и там был один сортир на шесть комнат, который я от стресса надраивала едва ли не каждый вечер, хотя тогда это воспринималась как посланное мне богом испытание. Я так гордилась собой, когда мы его прошли и переехали в нормальные условия. Теперь я за тот допотопный унитаз, с ниточкой на бочке прикрепленный к стене, отдала бы все! Да даже целого медведя бы отдала!

Волки начали шкрестись ко мне в дверь. Где-то в груди оставалась тень рационального страха перед ними, но я слишком сильно хотела в туалет, чтобы просидеть еще полдня в ожидании, когда они уберутся куда-нибудь от избы, да и глупо это было бы после сна и медведя. Я и так вчера бо́льшую часть дня мучалась от жажды, потому что боялась выйти из дома.

Лапоть еще один остался! Где второй непонятно! Я само́й себе напоминала ворчливую злобную ведьму. Метлы только не хватало и ступы. Ступа бы мне, кстати, пригодилась, некуда было воду набирать. В итоге обмотав ноги тряпками и надев на одну из них один лапоть, я вышла из дома злая как сатана.

— Отойди отсюда! — Прошипела я на волка, торчавшего у самой двери. Ярость помогла побороть первый страх, и я таки решилась открыть дверь.

Медведь перегораживал мне выход. Я не хотела все это трогать! Запах этот чувствовать! Но мне нужно было в туалет! И как можно быстрее!

— Уберите его! — Рявкнула я на волков. Конечно, никто ничего не понял! Я повторила еще раз, но волки только уши к голове прижимали и озадаченно смотрели на меня. Ну и делать нечего, пришлось мне карабкаться через тушу медведя на свободу! К туалету!

Знала бы я, что мне придется карабкаться по медведю! Да мне такое в самом страшном сне бы не приснилось. Опять же сильнейший позыв к туалету как рукой снял все мои душевные метания, рвотные позывы, брезгливость и панику. Вообще, ничего не было, была только цель!

Скатившись с медвежьей туши, я ломанулась к кустам и на полпути, заметила лапоть потерянный, притормозила, схватила его и натянула на ногу и тут заметила, что вся эта братия мохнатая идет за мной в туалет.

— Вы куда все претесь?! — Я даже испугаться не успела, потому что разозлилась раньше, чем испугалась. — Отвалите от меня! — Проорала я им.

Но, конечно! Никто! Ничего! Не понял!

Я думала, что хуже быть уже не может, но жизнь умеет удивлять. Я бегала по кустам, орала на этих придурков, швырялась в них снежками, чтобы отошли, те, видимо, беспокоились, не понимая, что происходит, и отбегали лишь на небольшое расстояние, чтобы оттуда с тревогой смотреть на то, как я пытаюсь сходить в туалет в уединении.

К бешенству и раздражению примешалось вынужденное веселье, потому что смешно уже самой было от всей нелепости ситуации.

— Да отвалите вы от меня! — Орала я, найдя очередные кусты. — Я ща приду! Медведя своего сторожите! Вдруг убежит без вас...

В поисках укромного места нашла ручей, о котором напрочь забыла вчера. В момент, когда я до него добежала, а потом босиком возвращалась обратно, вылетел из головы. Теперь я его нашла. Не так уж далеко он был от моего дома, нужно было просто зайти за бок дома и по прямой пройти метров двадцать до небольшого обрыва, у его подножия бежал ручей. Хотя я, скорее всего, забежала в него в другом месте, потому что бежала я по прямой. Значит, ручей огибает дом. Умывшись, я вернулась под волчьим конвоем домой. Так они от меня и не отстали.

Предстояло перебраться снова через медведя домой. Мохнатые бедолаги забеспокоились, как только я приблизилась к медведю. Как мне не хотелось все это трогать. К туше этой прикасаться. Малодушно мелькала мысль, что медведь просто без сознания, и очнется, когда я к нему приближусь. Походив кругами около медведя, в окружении волков, капающих слюной, я таки забралась домой и захлопнула дверь.

Просто идеальное решение проблем это их игнорирование. Я могу давать мастер-классы по технике избегания, а волки, могут научить упрямству, потому что под окнами у меня начался скулеж, разбавляемый недовольным рычанием.

Вообще, мне не давало покоя то, что я знала, что делать со шкурой. Влад меня пару раз вытаскивал на охоту, где я стала свидетелем выделки шкуры. Приятного мало, но и деться мне было некуда. Я знала, что с этой шкурой делать, даже не имея соли, я просто все это не хотела делать! И нож у меня один и тот тупой и ржавый. С другой стороны, у меня тут пол ледяной и кровать из старых неизвестно чьих тряпок. Ко всему прочему, оставалась вероятность, что волки его так и не сожрут и он начнет тухнуть у меня под дверью и мне ко всем бытовым проблемам еще смрада тут трупного не хватало, чтобы я окончательно свихнулась от счастья.

Подогрев немного в печи вчерашний чай, допила его и таки заставила себя на это решиться. Если бы я знала, сколько я на это потрачу сил, я бы не стала этим заниматься, даже при наличии всех перечисленных неудобств, потому что недостаточно знать, как это делать, нужно еще и уметь это делать, и понимать, сколько времени и сил на это уйдет у непрофессионала, тем более с таким большим зверем. Одно радовало, волки не вызывали у меня больше ужаса, и я знала, где вода, а еще, кажется, наступила весна.

Первые дни, пока я тут была, лес спал. Застывший, сонный и не живой. Теперь же он просыпался, и я чувствовала это каждой клеткой своего тела. Куча каких-то звуков, от которых я порой подрывалась среди ночи и бегала проверять засов на двери, а еще ощущение, что кто-то смотрит на меня из чащи леса и это не кто-то один, это словно темнота сгущалась меж деревьев и таращилась на меня множеством глаз. Возможно, я просто сходила с ума и как могла, цеплялась, за нерушимый обоснуй, который тут, честно говоря, гроша ломаного не стоил, но я решительно игнорировала все эти странности, какие-то «знаки» и прочую чушь. Я даже от волков старалась держаться в стороне, просто чтобы не подпускать к себе все это безумие слишком близко. Мне казалось, что стоит только приоткрыть дверь всей этой чертовщине, и она хлынет на меня, и тогда я точно сойду с ума и стану безумной сумасшедшей, бегающей по лесу с немытой головой.

Сейчас я тоже бегала по лесу с немытой головой, но хотя бы считала себя относительно нормальной, но если дам слабину, то точно чокнусь. Возможно, моя проблема была в том, что мне все казалось, что кто-то меня отсюда обязательно заберет и мне нужно продержаться и не сойти с ума. И я держалась как могла, игнорируя лес и волков, которых было даже жалко, но себя мне тоже было жалко, я неизвестно где, вокруг чертовщина, у меня ребенок, о котором я ничего не знаю, и мама с больным сердцем, а вдруг ее уже удар хватил и мой крошечный сын в детдоме?

В этом направлении я вообще старалась не думать, потому что меня скручивало морским узлом от боли и вся волчья стая как по команде начинала выть и пытаться ко мне подойти.

— Да не реву я! Не реву! — Отталкивая от себя волчью морду, шипела я, с особым остервенением набрасываясь на прокля́тую шкуру, которую сняла с огромным трудом.

Я отталкивала от себя волков и, неутихающее горе, стараясь спрятаться в рутине. Но у нее были свои минусы: она толкала к воспоминаниям. И как бы я ни пыталась гнать их прочь, мозг, словно голодная собака, грыз сухую кость прошлого и ранил ею сам себя. Меня. Счищая со шкуры остатки жира и мяса, своим ржавым, но кое-как заточенным об камень ножом, я почему-то вспоминала, как с таким же остервенением мыла все, до чего могла дотянуться в нашей съемной коммуналке. Сейчас у меня подозрения, что таким образом я переживала свой невроз от тех событий, что со мной происходили.

А происходил со мной переворот всех моих жизненных планов на сто восемьдесят градусов, я съехалась с человеком, от которого шарахалась бо́льшую часть своей жизни. Муж младше меня на четыре года, и познакомились мы в спортивной школе, он занимался сначала дзюдо, позже перешел на самбо, я же десять лет отдала гимнастике. Тренировки у нас совпадали по времени, а когда ближе к моему выпуску перестали, он стал приходить к концу моей тренировки и провожал до дома.

— Хватит ходить за мной! — Шипела я, под ехидные смешки подружек, но все без толку.

Он был мало того, что младше, так еще и ростом мне по плечо, правда, к моему выпуску он вытянулся вровень со мной. Молчаливый, темноглазый, себе на уме, он меня больше пугал, чем раздражал. Когда он подрос, подружки нашли его симпатичным, мне же было не по себе от его пугающего упрямства, которое не покидало его столько лет. Поначалу мне еще казалось, что эта блажь скоро пройдет, но она не проходила, ко всему прочему он не подходил и не разговаривал. Я долго думала, что он просто стеснительный парень, но понаблюдав за ним, поняла, что дело не в стеснении, он просто сам для себя, что-то решил и делал, как считал нужным, не беря на себя труд поинтересоваться моим мнением.

Он словно тень существовал где-то на периферии моего сознания, и в какой-то момент я перестала его замечать, пока у меня не наметились мои первые отношения и первая любовь. Ромка был старше меня на год и перевелся в нашу школу из другого города, я втрескалась сразу и по уши, и к моему неимоверному счастью он вызвался проводить меня до дома спустя неделю наших переглядок в коридоре. Я так переволновалась, что всю дорогу до дома, пока он нес мой рюкзак, несла какую-то чушь, еще и споткнулась возле дома, чуть не влетев лицом в лужу, благо он меня поймал. Он так смеялся, что я подумал, что ничего страшного, он даже обнял меня на несколько мгновений, после чего красные мы разошлись, скомкано попрощавшись.

Я с таким нетерпением ждала следующий день, но его не было в школе. Я даже в класс к нему зашла, но и там его не обнаружила. Одноклассники сказали, что он не приходил. Почти две недели я, изводясь от тревоги, крутилась в коридоре, высматривая его, но когда он, наконец, появился, то прошел мимо меня так, словно я была прозрачная. В первое мгновение я подумала, что он меня не заметил, но потом все стало ясно. Он не замечал меня специально. Почти год я винила во всем себя за то, что я дура, за то что несу чушь и говорю глупости. Мне было так стыдно, что я стала стесняться говорить. Я была просто уверена, что я все испортила, а потом меня до дома проводил одноклассник. Ничего такого. Нам раздали учебники, и учительница попросила отнести их однокласснику. Он жил недалеко от меня, но его дома не было. Я ещё несколько раз заходила, но так и не застала его — он у бабушки болел. В итоге, когда он вышел с больничного, оказалось, что он без учебников, и мы пошли за ними ко мне вместе. А на следующий день я узнала, что после визита ко мне, он чуть на второй больничный не отправился.

Влад учился в другой школе, жил в другом районе, и нас связывала только общая спортивная школа. Как он узнал, я не знала. Я вообще перестала его замечать, хотя он продолжал провожать меня домой. Конечно, после этого я о нём вспомнила и налетела на него прямо в холле спортивной школы.

— Это ты! — Я толкнула его в плечо. Он остановился вместе со своими дружками, удивленно смотря на меня, а у меня от волнения и злости, была такая каша в голове, что я путалась в словах и задыхалась. — Ты! Это мой одноклассник! Мы за учебниками ходили!

— Мы уже разобрались. — Вставил он равнодушно, когда понял, с чего я на него налетела. Даже попытался обойти меня, чтобы пройти к раздевалке.

— Что значит «вы разобрались»?! — Я разозлилась и дёрнула его за шлейку спортивной сумки. Та скатилась с плеча и плюхнулась на пол. На нас уставились все, кто сидел в холле, и голоса притихли. Стало неловко, и я убавила громкость. — Какое ты имеешь право…

Он наклонился, поднял свою сумку и, перебил меня, не повышая голос:

— Я, сказал, мы разобрались. — Он закинул сумку обратно на плечо. — Что еще тебе непонятно?

Я так растерялась, что не знала, что сказать. Его поведение меня просто обескуражило, я чувствовала, как горит лицо. Когда я летала в спортивную школу, на крыльях праведного гнева, у меня каких только реплик для него в голове не возникало, а еще я ярко представляла, как поставлю этого выскочку на место и гордо уйду, задрав нос, но все иллюзии рассыпались, натолкнувшись на один лишь его взгляд. Дело, конечно, было не только в глазах, просто я задохнулась, когда он на меня посмотрел. Какое-то странное ощущение, привело меня в полное смятение, и это, что-то ощущалось только кожей. В целом уже тогда нужно было сворачивать этот бесполезный разговор, но я брякнула про Ромку.

— А этот не понял с первого раза. — Влад сложил руки на груди. — Пришлось разжевать. — Дружки этого придурка ухмыльнулись, а я так ничего и не ответила, этому самоуверенному недорослю. Я себя потом всю тренировку казнила за то, что стояла как дура, раскрыв рот, пока эти сволочи ухмылялись. Вышел их тренер, и они просто ушли.

Назло ему я отпросилась с тренировки чуть раньше, просто чтобы хоть как-то насолить этой сволочи и чтобы не видеть его. Приехала домой и рассказала все маме. Она знала, что он меня провожал, но вот такой финт ушами ей очень не понравился, и мама согласилась на предложение перебраться в другое рабочее жилье, которое откладывала из-за моей школы. Тот же город, но район другой. Я даже подумывала спортивную школу бросить, но тренер бы не позволил, да и я привыкла к школе и тренировкам. В итоге эта наша рокировка ничего ровным счетом не поменяла, Влад катался со мной на моем троллейбусе до моего дома в другой район.

— Что ж ты ходишь-то за ней?! — Не выдержала мама, когда встречая меня на остановке, в очередной раз увидела его на заднем сиденье троллейбуса. Она подбежала к задней двери и встала на порожек. — Делать тебе больше нечего?! А?! Другой конец города!

— Женщина, выйдете! — Поторопила кондуктор, и мама сдулась, так же как и я. Выскочила из автобуса, и мы проводили глазами уезжающий автобус и хмурого волчонка в нем.

— Настырный то какой! Проблемный... — Мама всучила мне пакет с продуктами. — Поступай давай, к тетке своей в институт и уезжай отсюда, а то сам он не отстанет.

— Не хочу я на фармацевта… — Вяло возражала я, зная мамин ответ заранее.

— Хочу, не хочу. Отучись сначала, диплом получи, а потом делай что хочу.

Так, я и поступила, куда сказали, и провалилась в учебу на четыре года, забыв про Влада на втором году, а на пятый около моего общежития нарисовался до боли знакомый первокурсник юридического института. Я его узнала не сразу. Высокий, симпатичный парень в длинном пальто, стоял, привалившись плечом к облетающему клену, и курил. Не знаю, что меня дернуло остановиться, я почти прошла мимо, но стоило поравняться с ним, как что-то словно толкнуло в грудь, и я застыла. Обернулась на него и обомлела. Мое тело узнало его раньше, чем мозг вспомнил кто это. Он смотрел на меня и курил.

— Это еще кто? — Спросила соседка по комнате. — Ты его знаешь? Симпатичный.

— Влад… — Пробормотала я, смотря на него во все глаза и чувствуя, как распадается, мой зыбкий мир и осколками падает к его ногам.

— Ты что здесь делаешь? — спросила я сразу, как только он, выбросив сигарету, не спеша подошел ко мне. — А что нельзя? — Он ухмыльнулся, смотря на меня теперь не снизу вверх и даже не глаза в глаза, а сверху вниз. — Тут все твое? — Чуть наклонив голову набок, он блуждал по мне глазами, так что захотелось спрятать себя от этих жадных глаз. — Крышуешь всю общагу? — Чушь не говори. — Он все такой же придурок. Я отвернулась, собираясь развернуться и уйти, но он поймал меня за локоть, удерживая на месте. — Куда-то спешишь? — Домой. — Это подождет. — Ха… — Я не сразу нашлась, что ответить, растерявшись от его типичной, видимо, наглости, о которой успела позабыть, к тому же его появление совершенно меня обескуражило. Уже года два, как я выбросила его из головы. — Не слишком ли для… — Я умолкла, не найдя подходящего слова.

— Для кого? — Его губы искривились в улыбке. — Для человека, который искал тебя два года? — Два года? — Я сама не знала, о чем спросить. — Я учусь тут уже четыре. — Я в курсе. — Его рука на моем плече сжалась сильнее. — Два года, как я перестал землю носом рыть в твоих поисках, — процедил он. — И еще два года, как готовился к поступлению на юрфак здесь. В груди сдавило, и мне не хватило воздуха. Я вдохнула, но слова застряли в груди. Он смотрел на меня и не спешил раскидываться словами дальше. Я покачала головой и попыталась высвободить руку. — Ты ненормальный. — Мне удалось выдернуть руку из его железной хватки, но не успела я и двух шагов сделать, как он поймал меня снова за локоть, рывком развернул к себе и сдавил в объятиях так, что трудно стало дышать. Все внутри окончательно пришло в смятение еще после его заявления, а когда он сжал меня в руках и ноги оторвались от земли, мозг окончательно вошел в ступор. Я очнулась только тогда, когда свалившаяся с плеча сумка ударила меня по щиколотке, повиснув на моем локте. В этот момент он уже нес меня к черной затонированной «Девятке». Сердце птицей забилось в груди. Я шлепнула его по каменным плечам. — Ты что делаешь? — Полушепотом спросила я, от шока не зная, что сказать и как себя вести. — Ты что делаешь? — Но постепенно паника приводила меня в чувство. — Что ты творишь?! — Я лупила его по плечам, и оттого становилось больно только мне, а он, не обращая внимания на мои удары, шел к машине. — Что ты делаешь? Прекрати. Что ты делаешь?! У меня не было никаких вообще идей, что говорить и как реагировать. Зажатая в его тисках, я только и делала, что озиралась по сторонам, оглядывалась на него и, повторяя как заведенная одно и то же. Ноги беспомощно болтались в воздухе. Когда из дверей общежития вышел мой одногруппник, которому я отказала год назад, вероятно, мне на помощь, из машины навстречу нам вылезли два парня. Я их знала. Они оба ходили на самбо. Тоже вытянулись сильно. При мысли о том, что они сделают с Димой, если он попытается вмешаться, в груди похолодело. Я забилась в его руках и зашипела на него. — Пусти меня! Прекрати! — Упершись руками в его плечи изо всех сил, я попыталась отодвинуть его от себя хоть на миллиметр, но ничего не вышло. — Я закричу! Он, наконец, притормозил.

— Саш? — позвал спешащий ко мне Димка. — С тобой все в порядке? Кто это? — Все в порядке! — О том, что это ложь, явно кричал мой дрожащий голос. — Вернись в общежитие, Дим. Все в порядке! Правда! — Видишь, — дружки Влада заслонили дорогу к нам, перехватывая моего обреченного спасителя на полпути. — Девушка сказала, что все в порядке, не очем беспокоиться.

— Да ну? Неизвестно, чем бы все это закончилось, даже с учетом того, что на подмогу Диме вышли еще ребята из нашего общежития, если бы вслед за ними комком ярости, вооруженная уличной метлой, не выскочила мама. Она тогда уже второй год как подрабатывала вахтером в нашей общаге. Заметив ее, Влад на мгновение изменился в лице, поставил меня на место, поправил на мне примявшееся пальто и, насколько это возможно, солидно припустил к машине, в которую уже эвакуировались его дружки. В итоге под ехидные смешки вышедших спасать меня ребят эти двое бегали вокруг «девятки». В процессе погони до нас доносились реплики о том, что он просто меня на свидание позвать хотел и не сдержался, решил с собой унести. — Я тебе унесу, черт проклятый! Я тебе унесу! — вопила мама, бегая за ним с метлой в руках и охаживая его по спиняки ею, как только появлялась возможность. Если бы у мамы с ноги не слетел тапочек и она не остановилась, чтобы его надеть, вероятно, Влад бы не успел запрыгнуть в машину и умчаться в закат, бросив мне на дорожку в приоткрытое окно, что мы еще увидимся. — Увидитесь вы! В милиции вы увидитесь! — Мама приложила метлой по окну. Не знаю уж, попала она Владу по лицу или нет, он утверждал, что нет, но в тот день он уехал под дружный хохот половины общежития. — Ты подумай, гаденыш какой! — бушевала мама, переводя дыхание. — Весь год мне нервы портил, когда ты уехала! Паразит такой! Проходу не давал и тут нашел! Все равно нашел! Пришлось отпаивать переволновавшуюся маму валерьянкой, а вставшему на уши общежитию, жадному до сплетен, приоткрывать невольно завесу тайны изгнанного метлой беса, иначе оброс бы этот инцидент еще большими небылицами.

Меня не добила зима, но добьет эта шкура, с ее убийственным запахом. Хотя порой я не могла определиться, кто из нас все-таки воняет хуже, я или она. Пришлось пройти все адские этапы выделки, от выскабливания мездры до втирания в нее кашицы, о составе которой лучше просто не думать, чтобы спать без кошмаров, а со сном у меня тут и так проблемки. Я чувствовала себя первобытной женщиной, живущей в лесу. Дни тянулись долго, а возне со шкурой не было конца. Мне казалось, что испытанием была жизнь в общежитии, потом жизнь в коммуналке, но теперь, с остервенением натираясь в ледяном ручье золой и еловым отваром, чтобы избавиться от запаха и грязи, я ничто не считаю испытанием, чтобы не искушать более судьбу.

Несколько раз я порывалась бросить всю эту возню со шкурой, но было жаль уже потраченных усилий, и я все же надеялась, что можно будет постелить ее хотя бы на пол, с которого тянуло холодом даже возле печи. Кровать, если то, на чем я спала, можно назвать ею, я модернизировала: вычистила угол, скрупулезно выскребла из всех щелей все, что надо и не надо, и устелила пол под кроватью еловым лапником, им же закрыла ту часть дома, в которой спала, потому что где-то дуло, но я не могла понять где, потому, не заморачиваясь, просто пристроила лапник везде, где смогла. Для печи набрала глины из ручья, благо снег кое-где сошел, и заделала ею трещины в печи. Повозиться пришлось основательно, потому что печь, особенно изнутри, была в плохом состоянии, я переживала, что даже это не поможет, но нет, после того как протопила печь и глина хорошо просохла, все вроде как стало выглядеть надежно.

Пытаясь улучшить свои бытовые условия, я думала о том, что если брать во внимание странное поведение волков, которые по законам логики, до которых тут явно никому дела нет, должны были съесть меня одной из первых, нет пока ни одной причины утверждать наверняка, что все это не моя фантазия. Точнее, нет, есть, конечно, бытовые условия тому доказательство, но все же я не могла полностью исключить вариант, что, может быть, это все просто предсмертная агония моего погибающего мозга. Я слышала про сны во снах, где человек думал, что это реальность, а оказалось сон, может быть, у меня то же самое? Может быть, еще чуть-чуть и я проснусь? Другой вопрос, что я уже столько раз спала тут и просыпалась тоже тут! Когда, интересно, должен случиться этот вожделенный переход?

А главное, что меня злило на данный момент, если это сон или, допустим, это не сон, а реально мир какой-то другой и странный, хотя я очень надеялась, что это все-таки именно сон или еще что-то, но не новый мир! В общем, если предположить, что это одно из двух, где, черт возьми, мои суперспособности?! Почему волки у меня есть, которые исправно делятся со мной своей добычей, и почему-то не едят меня, даже воют под окнами, когда я плачу, сны странные есть, а возможности наколдовать себе трусы с носками нет?! Я что, так много прошу?

Собирая хвою и заваривая ее в котелке, прикидывая в уме, когда ждать мать-и-мачеху, я поймала себя на мысли, что одна, пусть не волшебная, но суперспособность у меня все же есть благодаря маме и учебе в фармацевтическом институте. Благодаря фармакогнозии, из-за которой я провела столько бессонных ночей над учебниками, я очень много всего знала о лекарственных растениях, и эти знания делали для меня лес не таким уж ужасным местом. Тем более на носу весна, и скоро я разживусь чем-то бо́льшим, чем хвоя и кора. Вот тебе и скатерть-самобранка в лесу.

На завершающем этапе выделки шкуры, когда ее нужно было продержать как можно дольше в едком дыму ольховых веток, я дозрела до мысли о бане, точнее, я решилась на эту авантюру. Подтолкнула меня к ней регулярная помывка в ледяном ручье и найденный вдоль ручья сланец, плоский камень, которым можно было бы выложить пол в бане. Осталось только решить, из чего ее сделать, глину для печи я поднаторела брать у ручья, возьму ее и для пола, но не совсем ясно, из чего было делать стены, тем более у меня даже топора не было.

Пока собирала ольховые ветки для шкуры, блуждая вдоль ручья, где она росла, забрела в низину, недалеко от избы и наткнулась на каменный валун, торчащий из земли. Одна из сторон у валуна была ровной и плоской. Вообще, баню я хотела где-нибудь рядом с домом или с ручьем, чтобы за водой не бегать, но в голове не было ни одной идеи, из чего стены делать, откуда бревна брать, а тут, заметив этот камень, подумала, что не будет особой трудности расчистить землю под пол, выложить в него сланец, который посажу на глину, а потом, насобирав длинных черенков, воткнуть их в землю под углом и укрыть еловым лапником. Этим я и занялась, спеша к финалу выделки шкуры.

Сначала насобирала сланец, хотя его потребовалось немного, все же место под костер и камни для пара я им выкладывать не стала, чтобы не потрескался от температуры, повозиться все же пришлось, перетаскивая камни и раскалывая их на пластинки потоньше. Потом расчищала место под пол от веток и прошлогодней листвы, выравнивала как могла основу, немного углубив ее в почву, и сделала небольшую канаву под слив, а потом долго возилась с глиной. Процесс выкладки сланца в глину и замазывание щелей был достаточно медитативным и приятным, отвлекающим от происходящего вокруг, особенно радовало то, что такой пол напоминал мне цивилизацию и сразу хотелось что-нибудь сделать из него возле дома. Ковырялась я с ним до вечера, периодически бегая к избе и проверяя шкуру. Волки крутились вокруг, но близко не подходили, потому что натыкались на мой свирепый взгляд.

Сох пол дольше, чем я планировала, в какой-то момент я даже испугалась, что он так и не просохнет из-за влажной после зимы почвы, но на третий день глина затвердела достаточно сильно, чтобы ходить по полу и не переживать, что он потрескается или плиточник² промнет его вглубь. За время, пока пол сох, я решилась зайти чуть глубже в лес, не с той стороны, где ручей, а с противоположной, где баня теперь моя, и там насобирала крепких веток и наломала черенков, которые воткнула вдоль пола и под углом прислонила к каменному валуну. У самой его высокой части вполне можно было стоять, не сгибаясь. Пришлось, правда, потрудиться в поисках подходящих камней для пара. Из ручья страшно было брать, мало ли расколются под высокой температурой, поэтому искала сухие и аккуратные, а таких в лесу в начале весны, когда снег еще не везде сошел, было немного, но на небольшую пирамидку нашлось.

Долго ковырялась с местом для костра и сбором лапника, в итоге набрала столько, что хватило еще на избу. Предвкушение скорой помывки, подготовка отваров из молодых побегов хвойных деревьев для волос и тела заставили почувствовать себя счастливой. Ко всему прочему расчистила дорогу от дома до бани от кустов и веток, а еще не пожалела, что, пока делала пол, заморочилась и сделала в земле небольшое углубление для воды. Выкопала его, как смогла, по бокам обложила сланцем и до поздней ночи носила глину, покрывая стенки ею.

Уверенности в том, что она высохнет и получится в нее наносить воды, особой не было, но стоило постараться, потому что у меня было всего одно ведро и то худое, я его латала глиной, но это не помогало, точнее, помогало на время, соответственно, нужно было набрать куда-то воды так, чтобы было чем мыться. За три дня затвердел не только пол, но и эта земельная чаша, конечно, для полноценной помывки нужно было бы сделать ее поглубже, чтобы воды поместилось больше, но у меня уже на это просто не было сил.

Вообще, в планах было попариться в бане и потом сутки спать, но не хотелось себя торопить, поэтому баню я отложила на завтра, а в оставшееся время, пока было светло, решила еще раз убраться, чтобы расстелить, наконец, шкуру, на которую потратила столько времени и которая все же радовала меня тем, что не задеревенела и не загнила, получилась достаточно мягкая и, скорее всего, очень теплая. В избе я уже и так убиралась множество раз, но сегодня, перед тем как расстелю свой драгоценный артефакт, еще раз вымела пол, навела порядок на полках, подбросила в печь полена и, подпрыгивая от радости, пошла снимать шкуру, которую три дня держала в дыму ольховых веток, надеюсь, теперь, за счет дерева, она не будет так вонять. Ну или будет, но костром. На это я согласна.

Притоптав костер, я сняла шкуру со стоящих пирамидкой палок и поволокла домой. Шкура была огромной, чтобы ее размять, мне пришлось очень попотеть, но теперь зато она была мягкой и не окоченела. Накинув ее на плечи, я обалдела от того, как тепло под нею сразу стало. Даже стало жаль бросать ее на пол, я его, кстати, протерла перед этим, но хотелось поваляться на полу у печи. Если что, заберу ее потом в свою кровать.

Так и сделала. Расстелила шкуру, закрыла дверь и завалилась сразу на нее. Впервые за долгое время я чувствовала себя по-настоящему счастливой: мягко, тепло, завтра баня. Что еще нужно для счастья? Я даже подумывала перенести несколько тряпок из-за кровати и лечь сегодня спать перед печью на шкуре. Пока валялась на полу, смотрела на «потолок». Точнее, потолка тут не было, была крыша, и половина ее, та, что над печью, была устлана досками. То есть такой второй мини-этаж, с него торчало сено. Не знаю, откуда оно тут взялось, наверное, так пытались утеплить, хотя зачем утеплять только половину избы? Может быть, сено там для животных держали? Но никаких признаков развода скота вокруг дома не было, ни сарая одного, ни каких-нибудь скелетов или черепов коров, ничего вообще. Может быть, спал кто-то там наверху? Но как они забирались так высоко?

Чем дольше я валялась на шкуре и смотрела на потолок, тем больше мне не давал покоя этот странный чердак. Зачем там это сено? Даже если бы тут были животные, брать сено из дома было бы не очень удобно, осыпаясь, оно бы наводило бардак. Потом я присмотрелась к полкам и поняла, что они закреплены так, что было бы вполне удобно забраться по ним на этот чердак. Может быть, это неочевидный способ и придется постараться, чтобы не свалиться, но стоило бы попробовать. Покусав губы, я не справилась с любопытством и решила все же попробовать. Передвинула банки на то место, где они стояли, когда я тут появилась, ближе к противоположному краю, забралась на стол и задалась вопросом, какого лешего я столько тут торчу и до сих пор не додумалась вообще просто встать на стол, чтобы посмотреть, что там наверху? Чердак мне был на уровне шеи, даже чуть ниже, когда я встала на стол. На первый взгляд ничего там примечательного не было. Просто закуток под крышей, устланный примятым сеном, под самой крышей осыпавшиеся веники с травами. Я даже подумала бросить это дело и никуда не лезть, там явно кто-то спал раньше, сено было примято, но мне все же не давало покоя любопытство, и я решила забраться внутрь. Наверху было как-то спокойнее, чем внизу, даже если кто-то заберется в избу, наверху не сразу меня найдут, может быть, стоит пересмотреть место для сна и спать наверху, а не внизу за печкой?

Поставив ногу на одну из полок, я нажала на нее несильно, проверяя, крепко ли она держится. Убедившись в безопасности, полностью встала на нее, ухватилась за одну из балок под потолком и неуклюже закинула колено на чердак. Вообще, в середине этого процесса, когда я не поняла, как мне дальше лезть, я подумала, что это все, кажется, плохая затея, но я оказалась уже в такой позе, что проще было бы всё-таки залезть на чердак, чем спускаться обратно. Визуально это казалось мне чем-то легким, пока я не попробовала.

Кряхтя, как старая бабка, и поцарапав руку у локтя, я таки забралась на этот чертов чердак. Нет, спать я тут точно не буду. Так и убиться недолго, карабкаясь на него. Как с него спускаться с моей ловкостью, вообще непонятно. Расстроенная, я пошарилась по чердаку, ничего не нашла и перед спуском обратно решила прилечь. Около стены, там, где логичнее всего было положить голову, лежала охапка сена, которая явно служила подушкой, на нее я свою макушку и пристроила, почти сразу почувствовав, что что-то не так. Сено было неоднородным, что-то твердое упиралось в затылок сбоку. Сердце взволнованно ускорило бег. Сев, я развернулась к подушке и осторожно потянула на себя охапку сена, оно было достаточно плотно утрамбовано, и как только я взялась за него и потянула на себя, оно сползло с черного свертка единым полотном.

Не знаю, что за паника на меня накатила, но я почему-то испугалась. А вдруг хозяин этой избы и этой вещи вернется? Мне всегда казалось, что тут слишком давно никто не живет, но эту вещь словно бы вчера кто-то оставил тут. Хотя нет, конечно, не вчера, просто она лежала под сеном, поэтому непыльная, просто это кто-то прятал то, что я нашла, и он не хотел, чтобы это нашли. В общем, я сама не знаю, что меня так напрягло. Мне просто не нужны никакие проблемы. Не дай бог, там какая-нибудь ерунда, из-за которой у меня будут проблемы. С другой стороны, какие еще проблемы кроме тех, что у меня уже есть? Кто-то отберет у меня эту избу? Я почувствовала себя Машей из сказки три медведя, только те все никак не возвращались из леса, а если бы вернулись, нашли бы шкуру своего собрата… М-да… страшная какая-то сказка выходит.

Тряхнув головой, я решила, что хуже уже не будет, а мне нужно поменьше думать. Подобравшись ближе к краю, где посветлее, я развернула сверток и обомлела. Еще до того, как я поняла, что это за черная тряпка, из нее вывалился кинжал в красивых ножнах с золотом и камнями, гребень дорогой для волос, не деревянный, а из двух красиво переплетенных между собой металлов: серебро и золото. Золото, словно древесные черенки, тянулось к противоположной стороне и в центре веточками с листьями переплеталось с такими же серебряными, только серебряные ветки были без листьев. Тонкая и искусная работа.

Я долго крутила его в руках, а когда взяла в руки, мне показался он теплый. В самом центре, среди переплетающихся веток, красный камень, в который, если долго вглядываться, казалось, что в самой его глубине что-то светится, но то лишь казалось, никакого света камень не давал. Налюбовавшись, я положила гребень на коленку, боясь, что если отложу его слишком далеко, он исчезнет, и переключилась на кинжал и две длинные шпильки.

Кинжал был длинным, размером от запястья до моего локтя, с крепкой и удобной ручкой, он явно крепился к ремню, потому что остались две шлейки, которыми можно было его завязать. Вытащить его удалось не сразу, но когда вытащила, открыла рот от изумления. Такой красоты даже с нынешними технологиями я не видела. Безупречный металл сиял, а лезвие даже сейчас оказалось острым. На одной стороне у самой рукоятки был выгравирован бегущий волк, а на другой — летящая ворона. Странный, конечно, декоративный элемент, но, как известно, на вкус и цвет товарища нет. У каждого свои причуды.

Покрутив кинжал в руках, я вернула его в ножны, но потом почти сразу вытащила снова. Все же странно, конечно, почему волк? Почему не устрица, например? Или кальмар, или кот? Почему волк? Да еще и явно белый. Не знаю, с помощью чего они передали цвет, но видно было, что волк светлый, а ворон черный.

Блуждая пальцами по гравировке, я унеслась далеко от дома, в снежные поля, по которым неслась вместе с волками, порой мне снилось это, из раза в раз почти одно и то же.

Вернув кинжал в ножны, я переключилась на шпильки. Одна золотая, другая серебряная, на одной волк, на другой ворон. На концах шпилек, в том месте, где они утолщаются, головы: на серебряной — воронья, волчья на золотой. Хотя я бы волков на серебряную поместила, так бы лучше смотрелось, но кто меня спрашивал? Тонкая искусная работа, волк в пасти держит цепочку, на которую нанизаны кристаллы, а ворон — веточку. Все это было таким красивым и необычным. И таким удивительно привычным. Чем дольше я держала в руках эти вещи, тем больше мне казалось, что они мои. Хотя, вероятно, это просто моя жадность. Конечно, какой дурак в моих обстоятельствах откажется от такого сюрприза, но почему-то оттого, что я нашла эти вещи, мне стало как-то хорошо. Не в смысле, что у меня теперь по сути есть и заколки, и расческа, что в моей ситуации настоящий подарок, волосы тут я расчесывала пальцами, а в том, что я почему-то была странным образом рада. Словно нашла что-то, что давно потеряла, и это чувство даже вызвало смутную тревогу, настолько осязаемым оно было.

Отложив заколки с кинжалом в сторону, я, наконец, развернула то, во что они были завернуты. Черный, обшитый изнутри бархатом, кожаный плащ, точнее, не плащ, а накидка с глубоким капюшоном и серебряной застежкой в виде волчьей головы. Он был настолько тяжелым, что когда я вытащила его за пределы чердака, держа в одной руке, та напряглась от тяжести, долго такое держать в одной руке трудновато. Плюс длина приличная. Сбросив его на шкуру и побросав туда же все свои находки, я спустилась вниз, уже не особо боясь, что навернусь, а торопясь примерить плащ или накидку, не знаю, как это называть, потому что в ней не было рукавов, но был капюшон. Спрыгнув со стола и задвинув его на место, я вернулась к своим находкам. При свете огня из камина они сияли еще ярче. Раздался волчий вой за окном, видно, набегались, кого-то сожрали и теперь примчались под мои двери. Молодцы. Почему-то я всегда ждала, когда волки вернутся. С ними ложиться спать было спокойнее.

Примерив плащ, я поняла, что он гораздо длиннее, чем я думала, то есть я думала, что он под мой рост, но нет. Это явно на мужчину, гораздо шире в плечах и выше. Странный, конечно, набор: женские заколки, кинжал и мужской плащ или тут женщина-викинг жила? Хотя изба явно не под такого рослого человека, он бы тут макушкой все балки собрал.

В любом случае, что об этом думать? Теперь это все богатство мое, расчесав наконец нормально волосы, я, как и планировала, легла спать не за печью, а перед ней на своей шкуре и укрылась этим плащом, так тепло и хорошо мне тут не было ни разу, еще и спала как убитая без всяких снов.

Выспалась на свою голову! Эти волки как дети! Честное слово!

Сладко потянувшись и наконец, выспавшись, я как нормальный человек расчесалась! Испытала прилив счастья, что у меня теперь и заколки, и расческа! А ща я еще как помоюсь, голову наконец-таки помою тем, что наварила и просто можно вознестись на небеса…

Собрав все свои скребки, мочалки и отвары, я решила собраться и сходить, растопить баню, чтобы камни успели прогреться к моему приходу, все необходимое в бане для растопки я собрала еще вчера, теперь отнесу заготовленное. Долго думала идти в плаще или без плаща, но решила без него, чтобы не испачкать, потому что он слишком длинный, будет волочиться по земле.

Поставив глиняный кувшин в печь, чтобы согреть воду на чай, довольная собой и всеми своими первобытными приблудами для первобытных бьюти-процедур, вышла из дома и почти сразу заподозрила неладное! Во-первых, возле дома валялась только одна волчья тушка, а во-вторых, та подорвалась как-то тревожно и испуганно со своего места, как только я вышла из дома и отбежала на безопасное расстояние. Обычно все они утром валялись около моей двери, и мне приходилось пробираться через них, чтобы добраться до туалета, в который кто-нибудь меня обязательно провожал, а то мало ли я по дороге до кустов потеряюсь. Я, правда, сделала себе теперь более менее комфортный туалет. Комфортным он был, потому что меня в нем было не видно, вот и весь комфорт.

В общем, прищурившись, я присмотрелась к паршивцу, тот поджал хвост и отвел взгляд. Очень мне это напоминало одного из нашкодивших недорослей, который как бы пытался сказать «я тут ни при чём, я вообще возле дома спал». Сердце тревожно сжалось в груди, а филей начал подгорать от гнева, но пока не полыхал, потому что я еще не узрела, что случилось. Пока я бежала до бани, я молилась, чтобы мое предположение не оправдалось, но стоило мне приблизиться, как я поняла, что интуиция меня не подвела!

Эти мохнатые параси, все эти дни кружившие вокруг бани, но боявшиеся подойти, дождались, когда я уйду, решили исследовать новую конструкцию и все, вероятно, засунули туда свои линяющие по весне морды! Вся баня, со всех стороны была в их белой шерсти и ладно бы только это! Так, один из паскудников, забрался в баню и прям там задрых! Причем весь он не поместился, потому что габаритов был нетипичных и задница его мохнатая торчала из бани. Дверца, над конструкцией которой я долго корпела, перевязывая по несколько раз несущие ветки в нужном положении, валялась в нескольких метрах от бани, и на ней спал еще один бессовестный.

Хорошо, что я прихватила с собой самодельную метлу. Прям как чувствовала, что она мне пригодится. Я, кстати, затрудняюсь сказать, зачем именно я ее сделала из кривой палки и веток, чтобы дом мести или волков ею шугать, и то, и другое я делала одинаково регулярно. Перехватив метлу поудобнее, я медленно подкралась к спящему в моей бане парасю. Дружки его, заприметив меня, сразу разбежались в разные стороны, их отлупить бы уже не вышло, но этот, самый главный, мне за все заплатит. Он, кстати, тоже не будь дурак, услышав шорох, заподозрил неладное и даже попытался подняться на ноги, но прежде чем он выбрался из бани, теперь больше напоминавашую волчью часальню, я от всех душевных щедрот приложила его метлой по заднице.

О том, что сделала я это зря, стало ясно почти сразу, когда, перепугавшись этот горный козел вместе с моей баней на закорках ломанулся в лес. Я не знала, за что мне хвататься: за голову, баню или за метлу. В том месте, где стояла баня, остался только один черенок, который он не выдернул и пол… не помня себя от ярости, я бросилась следом. Вся волчья стая, как видно, решила эмигрировать вместе со своим собратом, и все они неслись вслед за ним, попутно оставляя остатки стен моей бани на кустах. Теперь я поняла, откуда взялись все эти сказки про Бабу-Ягу! Это просто уставшая женщина, которая в диких условиях леса пыталась помыться!

Всё-таки жаль я не Гарри Поттер и не Баба-Яга! Будь я кем-то из них, я бы их точно догнала и отходила бы своей метлой каждого! А так, ослепленная яростью, я неслась по лесу, пока меня, что-то не толкнуло остановиться. К тому моменту я уже начала остывать и замедляться, понимая, что, кажется, забежала куда-то не туда, но все еще по инерции бежала вперед.

Я старалась далеко от дома не отходить, а если и ходила, куда-то исследуя пространство, то вдоль ручья, так чтобы по нему же потом вернуться обратно, но даже так отходила не очень далеко, потому что темный и густой лес пугал. Каждый раз, заходя все дальше, меня не покидало ощущение, что я ныряю в плотное безвоздушное пространство, вязкое и темное, словно желе. В некоторых местах деревья казались почти черными, я поначалу думала, что это копоть от пожара, но потом ощущение проходило, возможно, мне показалось, потому что пространство со временем светлело, возможно, потому что я ходила туда в то время, когда солнца не было, а оно в целом редко появлялось, в основном унылый белый свет, с затянутого облаками неба.

Как только я остановилась, я мгновенно поняла, куда смотреть не надо. Просто кожей это почувствовала, словно бы, если я не обернусь, я не увижу, а значит, ничего нет. Еще не разобравшись, что это, я уже не хотела на это смотреть. Почти сразу же мне потребовался весь мой рациональный ресурс, чтобы опровергнуть собственные ощущения и отогнать страх. Конечно, немудрено испугаться, во-первых не знаю, где нахожусь, во-вторых, тут очень густая чаща, деревья как будто бы выше и стоят теснее друг другу, поэтому вокруг темнее. Оттого, наверное, так тревожно и все сжимается внутри. Хотя это, скорее всего, из-за того, что я просто отбежала от дома слишком далеко и боюсь заблудиться.

Не совсем понятно, почему мне не надо смотреть направо, но просто лучше не смотреть. Развернувшись налево и отводя взгляд, я направилась в обратном направлении и только сделав первые шаги и услышав треск ветки под ногами, поняла, какая тут оглушительная тишина стоит. Застыв, я прислушалась, и мне показалось, что есть только я и мое сбившееся дыхание, которое заглушило все вокруг, но так ведь не может быть? Это ведь лес, он дышит, постоянно скрипит и шуршит. Не может быть в нем тишины. Нужно было уносить ноги, потому что странно, то, на что я не смотрю странно…

Ладно, это все ерунда. Я сама себе напридумывала, и сама же испугалась. Сделав еще несколько оглушающих шагов, я остановилась, потому что мне показалось, что то, на что я не смотрела, волочилось следом, совсем не отдалившись от меня. Но это я себе, конечно, внушила, в одиночку в лесу, во что только не поверишь, а раз так бояться нечего. Сжав кулаки и сцепив зубы, я заставила себя обернуться.

Темная, вросшая в землю изба. Я даже не сразу поняла, что это темная куча именно изба, настолько темной была древесина. В первое мгновение мне показалось, что это какой-то огромный, застывший панцирь или дикобраз гигантский, потом я подумала это валун, но присмотревшись, поняла, что это изба. Почти такая же, как моя, только у меня окно в другом месте и меньше. Крыша кое, где провалилась внутрь, а вокруг кривой забор, словно кто-то втыкал в землю палки.

Я, кстати, хотела сделать также, чтобы иметь какое-то подобие палисадника, где волки не будут валяться, и я высажу полезные растения, которые найду, но в моей голове идея с забором выглядела мило, а тут она больше напоминала кривые пальцы с когтями торчащими вокруг избы. Одно из них проросло в тонкое кривое деревце, странно изогнувшись, оно тянулось ввысь, пока не погибло, не достигнув и половину той высоты, которая нужна, чтобы дотянуться до солнца. Памятником самому себе, оно возвышалось над избой, чем-то напоминая длинный серп, воткнутый в землю.

Чувство нарастающей тревоги собиралась в горле, сдавливая его и сползая к груди. Воздух стоялый, будто в закрытой, брошенной квартире был затхлым и пустым. Ни одного звука, не единого движения, только частицы пыли в пространстве, словно я забралась на чужой чердак. Не шелохнувшись, я таращилась на избу, блуждая по ней глазами, пока морок не разбил резкий хлопок крыльев, вылетевшей из провалившейся крыши птицы. Ворона, черная и тяжелая взмыла вверх, натужными хлопками длинных крыльев словно бы с трудом, подбрасывая себя вверх и поднимаясь к вершинам деревьев. Птичий крик подстегнул, и, окончательно сбросив с себя оцепенение, я бросилась бежать. Неслась, не разбирая дороги и не оглядываясь. Никаких мыслей в голове и аргументов, забыв обо всем, я сама не зная, куда неслась, испытывая необъяснимое состояние ужаса, превращавшее сознания в зияющий белый лист.

Я неслась до тех пор, пока не выбежала к ручью. Причем выбежала в незнакомом месте, тут я еще не была. Покрутившись в разные стороны, я решилась все же бежать налево, и чуйка меня не подвела, знакомая возвышенность показалась спустя какое-то время и уже рядом с ней, пропало ощущение, словно кто-то дышит мне в затылок. От макушки по шее к спине, бежали мурашки, а волосы словно бы дыбом на затылке стояли. На одном дыхании перепрыгнув через ручей, пронеслась стрелой оставшийся отрезок до дома и ворвавшись в избу, захлопнула дверь. Сердце набатом билось в груди.

Оказавшись в избе, я испугалась, почему так темно? Тело среагировало на опасность мгновенно, и я шарахнулась в сторону, решив, что что-то происходит, раз так темно, но споткнувшись об лавку и метлу я, вскрикнув, свалилась в угол и полбу мне прилетело метлой. При мысли о которой, я похолодела. Я же вроде с ней бежала за волками? Разве нет? Меня прошиб холодный пот, и, сжав рукоятку метлы, я неизвестно сколько просидела в углу, боясь любого шороха, пока вдали не послышался волчий вой. Как только он раздался я словно бы наконец смогла вдохнуть.

Может, я не с метлой тогда бежала? Может, что-то другое схватила и перепутала? Судя по звукам, волки приближались, и я успокаивалась, осознавая, что так темно дома, потому что уже почти ночь, еще и печь погасла, без понятия, сколько теперь времени потрачу на разведение огня, с этим у меня большие проблемы, поэтому я старалась не давать печи погаснуть.

Как только волки прибежали, я открыла дверь и они шуганулись в сторону, смотря на меня виновато и поджав хвост. Значит, беготня за ними и разрушенная баня мне все же не привиделись, но где я была весь день? Не могла же я сутки там проторчать? По ощущениям прошло не больше часа, максимум двух.

— Придурки. — Буркнула я на волков, не закрывая дверь, чтобы не так страшно было. Они свои носы любопытные по очереди стали засовывать в избу. — Догоню вас в следующий раз и отмудохаю, мало не покажется.

Достав дощечку, сено и опилки, села на лавку, зажала ту между ног и принялась крутить палку, в надежде, что удастся развести огонь. В процессе накатили слезы и очередная порция жалости к себе, в итоге бросила палку, закрыла дверь, но не вплотную, а чтобы щель осталась, через которую развалившихся рядом с дверью волков было видно, те ночью словно бы светились немножко, возможно, из-за луны и белой шерсти и нашарив в темноте найденный вчера плащ, укрылась им так, чтобы одно лицо торчало, сжав в руках кинжал.

Спокойной ночи мне.

Терпкий запах трав и знакомый голос. Смех. Обрывки фраз. Я вслушивалась и все никак не могла понять, о чем речь. Не хватало совсем чуть, чтобы ухватить суть, та словно струйка дыма, забивала рецепторы, но выскальзывала сквозь пальцы, неуловимая, но осязаемая. Прикрыв глаза, я шла на голос, он становился все громче и требовательнее. Потом я начала различать, это не один голос, а два. Один ниже и тяжелее, другой выше и тоньше. Вскрик, удар и тишина. Оглушающая, поглощающая пространство тишина.

Я распахнула глаза.

Изба.

Все смолкло. От тишины звенело в ушах. Возможно, этот звон всегда был со мной, но тут, в полном отсутствии звука, он остался единственным звуком во всей вселенной.

Все та же изба, только свет сквозь деревья желтый, но не солнечный. Выцветший и усталый. Все показалось еще более не живым и мертвым, чем было в мой первый визит. Кто-то выкрутил контраст: свет ярче, а деревья толще и чернее. Странные, утратившие плавность линий ветви, стали толще и острее. Этот странный парадокс меня так заинтересовал, что я не могла оторвать взгляд от ветвей, продолжая всматриваться, пока кто-то не моргнул и я не поняла, что это не ветви черные, это на них нет места от птиц.

Множество глаз заблестели моргая. Как странно… Почему я сразу не увидела ворон? Их же тут тысячи! Взгляд, словно объектив камеры, крутился по сторонам, раскачивая вселенную, только я была не в кадре. Я была единственным свидетелем этой жуткой пленки немого кино. Оглядываясь по сторонам, я в ужасе осознавала, что все ветви, всех деревьев, забиты воронами. Что-то сдерживало их. Возможно отсутствие звука.

Идиотское предположение, оправдалось.

От одного неловкого шага назад, сухая ветка под моей ступней треснула, и с нею вместе, треснуло пространство. Из глубины разрушенной избы раздался пронзительный птичий крик, и из дыры в крыше, снова вспорхнул тот самый здоровенный ворон. Продолжая оглашать своим воплем пространство, он также тяжело взлетел вверх, и стоило ему подняться выше, как все, что сидело на деревьях пришло в движение, забурлило и загудело, а потом с оглушающим криком ухнулось вниз. Их стало так много, что собой они перекрыли всякий свет.

Отбиваясь от них, я бросилась бежать, не разбирая дороги. Выбежала к ручью, и, споткнувшись, свалилась в него, не сразу заметив, что вся вода в нем красная.

Закричав, я проснулась. Просто распахнула глаза и резко села в постели. Все тело колотило. Стерла пот со лба запястьем, и неуклюже преодолевая сонное оцепенение, выбралась из-за печи. Странный сон. Чего только не приснится в этой глуши.

Печь холодная.

Остыла.

Я вчера так и не разожгла огонь. Раздражение потеснило страх, толкнув дверь, чтобы пустить свет в темную избу, я застыла.

У порога, раскинув крылья, валялась черная ворона.

А за ней еще одна.

А потом еще.

В избе резко стало светлее. Я обернулась.

Крыша провалилась. Сквозь дыру шкуру медведя освещал знакомый желтый свет.

Внутренности сдавило, я не смогла вдохнуть. Попятившись, я почти вышла из дома, но запнулась о стрелу, торчащую из груди лежащего на пороге ворона. Где волки? Тут была стрела?

Хватая воздух ртом, я отползла от избы, во все глаза смотря на нее и понимая, что я внутри той развалины от которой сбежала! Теперь она казалась просто огромной. Наткнувшись на очередную дохлую ворону, я вскочила на ноги.

Они были повсюду.

Все, что сидело на ветвях, теперь валялось вокруг моего дома. Или все же не моего? Зато теперь был звук. Сердце колотилось в горле, и его гул эхом отражался в ушах. Резкий свист — и стрела из черной лесной глубины вонзилась в сидящего на крыше единственного живого ворона. Тот с тихим хлопком свалился к моим ногам.

Очнувшись, я снова бросилась бежать. Больше никаких ворон, только свист стрел, летящих в спину и впивающихся в землю.

Удивительно я выбежала к ручью. Никакой крови, знакомая часть ручья. Где-то рядом мой дом! Надежда затеплилась в груди, и несмотря, на сбившееся дыхание, я прибавила скорость. Вот и яма у ручья знакомая, я в ней глину для бани копала, там же скребок, которым я это делала. Осталось подняться на возвышенность и там мой настоящий дом.

Дома не было.

Пустота.

Никакой избы. Одни деревья и люлька там, где дом. Я подошла к ней, а в ней белые щенки. Я не поняла живые они или мертвые, наклонилась к ним и на их белую шерсть закапала кровь. Вскинув голову, я подумала это откуда-то сверху, но там ничего не было. Ведь капало из моей груди. Вся спина была в стрелах. А я думала, что не поймала ни одной… оказывается, я собрала их все.

Снова вороний крик. Резкий. Бьющий кувалдой по нервам. Резко вдохнув, я распахнула глаза. Я спала не за печью, а перед ней, на медвежьей шкуре, из-за приоткрытой двери тянуло холодом. Крик за окном продолжался. Резко обернувшись на окно, я заметила бьющуюся в стекло ворону. Ужас и ярость схлестнулись во мне одновременно. Вскочив на ноги и выронив кинжал, который держала всю ночь в руках, выскочила на улицу, прихватив с собой метлу.

К счастью, на земле никаких ворон не было, одна только полоумная билась в мое стекло. Приступ бешенства после такого ужаса, выключил всякий страх вместе с благоразумием и, размахнувшись, я засандалила по стеклу. Не знаю как то не разбилось. Оглушенная ворона свалилась на землю, но не отключилась, а побежала, волоча крыло за собой. Вознамерившись ее добить, я лупила по ней метлой, та подпрыгивала и спасалась от моего самодельного оружия.

— Я вас всех тут перебью! — Шипела я не хуже самой злобной ведьмы из самой страшной сказки. — И избу эту сожгу, как только огонь разведу! — Угрожала я то ли ей, то ли фиг его знает кому.

Ворона на каждую мою реплику недовольно крякала, пока получив по хвосту метлой, не взлетела и не уселась на крышу.

— Свали с моей крыши! — Слепив снежок из остатков не дотаявшего снега у дома, запустила им в птицу, но так как я по жизни косая, конечно, я в нее не попала.

Поймала себя на том, что смотрю в ту часть леса, из которой прилетела первая стрела и сбила птицу, что, как и во сне сидела на крыше.

Показала средний палец лесу. Специально подошла поближе к той стороне и показала. Потом вороне. Потом на всякий случай обошла весь дом и по кругу, показала во все стороны. А то мало ли кто-то не разглядел. И заклинание из трех букв и одной гениталии прочла. Сразу как-то поспокойнее стало. Если бы огонь в печи не погас, я бы действительно поперлась жечь эту избу, настолько я была злая. Мохнатых выродков тоже нигде не было, так бы еще раз отлупила их за свою баню. Кто-то должен был за все это ответить. Хотя во всем этом, конечно, виноват Влад! Если бы не этот придурок, меня бы тут не было!

Я снова вспомнила этого ублюдка, в цепкие руки которого попала, потому что слишком легкомысленно к нему отнеслась и рано списала со счетов. Разница в четыре года и первые неудачные попытки выстроить со мной коммуникацию, усыпили мою бдительность, и это сыграло ему на руку.

Телефона у меня тогда еще не было своего, хотя это в тот момент уже не было какой-то особенной роскошью и очень хотелось закрыть этот пробел, и не только по этой причине, я устроилась в аптеку, в ночную смену. День через два.

Изначально мне показалось, что с учетом моей бессонницы, это отличный график. Сто́ит перенервничать, как я потом не сплю ночами, забываясь коротким полусном полуявью под самое утро. И момент, который Влад выбрал, чтобы объявиться в моей жизни, был как раз таким. Впереди был последний учебный год, защита диплома, преддипломная практика, а дома полный швах.

Благо у меня была возможность жить в общежитии, но потом возвращаться было некуда. Квартира, в которой мы были прописаны, наполовину принадлежала тетке. Они обе владели этой квартирой, но мама из-за работы почти пятнадцать лет отсутствовала, живя в служебном жилье, а потом мы снова вернулись туда, откуда уехали, и, конечно, это не очень обрадовало тетю и ее нынешнего сожителя, проводящего свое свободное время, а его у него было много, потому что он не работал, за распитием огненной воды собственного приготовления.

Трешка, большой зал и две малюсенькие комнаты, в одной из которых ютились мы с мамой. За пятнадцать лет квартира пришла в ужасное состояние. На первом курсе мы с мамой пытались привести ее в божеский вид, даже совершали попытки сделать косметический ремонт, но достаточно быстро поняли, что это плохая идея, точнее, не плохая, а бессмысленная, потому что на новые обои в зале, стошнило одного из уважаемых гостей бывшего заслуженного работника хлебокомбината спустя неделю, после того, как мы их поклеили. Удивительно, что работающая в институте тетя при этом не подавала никаких признаков жизни в подобных условиях и с таким человеком. Я просто восхищалась ее мастерству пускать пыль в глаза.

Мама еще какое-то время жила в городе, в котором я выросла, но потом, то ли попала под сокращение, то ли без меня ей там тоскливо стало, и она уволилась. Спустя год она сама выпроводила меня в общежитие, хотя изначально была категорически против моего там проживания, а через два года перебралась ко мне.

Поначалу в особенно бурные попойные сезоны, тайком ночевала в моей комнате. Соседка моя нашла себе парня, у которого было свое жилье, и частенько пропадала у него, мы ее всячески покрывали, потому что всем было на руку сложившееся положение вещей, а потом мама сдружилась с комендантом и устроилась к подружке своей новой напарницей. Той тоже негде было жить, а в комендантском блоке было место. В одном блоке четыре комнаты и одна кухня. Почти все комнаты заставлены барахлом: кровати, тумбы, плитки, какие-то коробки, но мама вместе с тетей Машей разобрала одну из комнат, не без помощи двух провинившихся студентов, регулярно приходящих после закрытия общежития. Те вынесли кровати, запихнув их поплотнее в одну из комнат, а мама с напарницей из того, что было, обустроили себе уютное жилище.

Помница я тогда удивлялась, как из ничего, они создали такой уют, теперь я думаю, как можно не создать уют там, где есть вода, свет, туалет и теплая батарея?

Поначалу мама там нечасто оставалась, но в итоге привыкла, договорилась с руководством и на квартиру почти не возвращалась, но когда я закончу учиться, оставаться в общежитии, в отличие от мамы, мне будет нельзя. Так что вопрос с жильем стоял остро и я, и мама копили, но на мизерную зарплату вахтера и стипендию, пусть даже повышенную, за хорошую учебу, накопить ничего не выходило. Я не без оснований подозревала, что той зимой, нам бы пришлось делить одни зимние сапоги на двоих, поэтому когда подвернулась работа с хорошей зарплатой, пусть и на другом конце города, я ухватилась за это предложение, рассудив, что с моей бессонницей мне это даже на руку, буду сидеть, готовиться к учебе, да и график один через два показался заманчивым.

Заманчивым он был до первой рабочей смены. Ночь в плохо отапливаемой аптеке, в которую за разными дешевыми настойками регулярно наведывались кадры, у которых не хватало денег на алкоголь, а потом, после этой по ощущениям бесконечной смены я отправилась на полноценный учебный день в институт. Тут-то я и поняла, почему зарплата за ночные смены выше и почему мама меня от этой идеи отговаривала, но я все же решила не бросать и осталась в аптеке, тем более взять себя за шкирку и учить, я могла в любых условиях, а мне предстояло очень постараться еще и, потому что мама вознамерилась запихнуть меня в аспирантуру. Точнее, не она, а мне предложили продолжить учебу дальше, и стоило мне заикнуться об этом маме, как глаза ее загорелись знакомым жадным огнем, и я поняла, что мы уже согласны.

Не знаю, возможно, тому был виной недосып, возможно, долгие бдения на остановке рано утром и поздно вечером, но я постоянно болела, и дни слились в одно какое-то серое пятно. Сейчас мне даже трудно было вспомнить, когда именно в моей аптеке нарисовался Влад. Судя по тому, как он удивился, визит этот был незапланированный.

На улице лежал снег, значит, это, скорее всего, была зима. Ни он, ни я, когда он появился, не обратили внимания друг на друга. Я сидела, упершись лбом в прилавок, на маленьком стульчике и читала очередной талмуд толщиной с мое запястье, а он припорошенный снегом, заскочил в аптеку, потопал на коврике, сбивая с ботинок снег, и без всяких обиняков, истребовал с меня свечи от запора и леденцы от кашля.

Еще до того как я оторвала лоб с отпечатком угла от прилавка, я узнала его голос. Стало смешно и неловко. Глаза забегали по полкам, в поисках какого-то красивого решения в этой неловкой ситуации, но ничего кроме фразы: «Будешь сосать и тужиться?» Мне в голову не пришло. С трудом прикусив язык, чтобы не брякнуть то, что меня рассмешило еще больше его покупки, я оторвалась от прилавка и посмотрела на него. Немая сцена должна была бы быть увековечена в памяти, потому что я тогда впервые в жизни увидела на его лице румянец.

— Я… кхм… я за презами, пришел.

— Зачем? — Кусая губы, чтобы не улыбаться, уточнила я и явно смутила его еще больше.

Он снова откашлялся. Глаза бегали по прилавку, но неизменно примагничивались ко мне, пока не прилипли окончательно. Наклонившись, он заглянул в полукруглое окошко из металлической решетки и произнес по слогам: — За презервативами.

Щеки припекло. Он смотрел на меня, не отводя взгляд, и я, чуть отстранившись, также таращилась на него. В голове был чистый лист. Я забыла, что он сказал. Просто смотрела на него и тонула в его черных, как ночное небо глазах. Неизвестно сколько бы стояло время на паузе, застыв в пространстве между нами, но морок рассеял следующий посетитель. Не сразу разорвав зрительный контакт, Влад отстранился и пропустил вошедшую старушку.

Дойдя до разваленной бани, я плюхнулась на упавшее дерево и прикрыла глаза.

Сумасшедший дом.

В голове крутился рукав его пальто. Он стоял ко мне спиной, пока я пробивала покупку старушке, а когда та ушла, снова наклонился к окну. Бросил смятую купюру на блюдце и попросил то зачем изначально пришел.

— А как же презы? — Не удержалась я.

— Думаешь, они нам уже нужны? — На его лице растянулась ехидная улыбка.

— Придурок. — Бросила я, выставив его покупки и отсчитав сдачу.

Он забрал только покупки.

— Другой работы не нашлось? — Уточнил он, прежде чем уйти.

— Тебя спросить забыла.

— В следующий раз спроси, раз своих мозгов не хватает.

Я хотела ему что-нибудь ответить, но, как назло, ничего не придумала, а лицо уже горело то ли от стыда, то ли от злости.

— Сдачу свою забери! — Крикнула я ему в спину, когда он уже выходил за двери.

— На гематоген себе оставь. — Он развернулся и постучал указательным пальцем себе по виску. — Вдруг поможет.

Я бы запустила этой сдачей ему в спину, но между нами было стекло витрины, решетка по всему ее периметру и захлопнувшаяся входная дверь..

Я, конечно, не надеялась, что он больше не появится, но не думала, что придет уже на следующий день. Напарница, передававшая смену, рассказала, про «симпатичного парня», который за два дня пришел четыре раза, утром и вечером, ей про него сменщица также рассказала.

Начав смену, я с тревогой вглядывалась в каждого входящего в аптеку покупателя, с облегчением выдыхая, что это не он, и по множеству раз, воспроизводя варианты наших возможных диалогов и даже в голове, я не знала, что ему сказать такого, чтобы не обидеть, и в то же время он отстал и больше не приходил. В итоге он пришел, а я так и не придумала, что сказать.

— У вас в аптеке с клиентами здороваться не принято? — Засунув руки в карманы, спросил он.

— Добрый вечер. — Выдавила я из себя, сидя на стульчике с книжкой в руках и вкладывая в свой взгляд, все свое недовольство, до которого этому толстокожему дела не было. Без всякого смущения поразглядывав меня как аскорбинку на прилавке он ухмыльнулся и переключился на стенды, бросая взгляд с медикаментов на меня, потом с меня снова на них, я же пыталась читать, но, конечно, ничего не выходило, его взгляд жёг кожу.

Зашёл посетитель, и пока я с ним общалась, мне пришлось выйти из-за прилавка, чтобы открыть стоя́щий сбоку от входной двери шкафчик. Показывая аппарат для измерения давления, каждой клеткой тела я чувствовала его присутствие рядом. Мысли путались, метаясь меж двух якорей и застревая где-то за спиной рядом с Владом, стоя́щим настолько близко, что это было почти неприлично.

Как назло, посетитель попался дотошный и разговорчивый, пока я ему давление мерила, пока еще два тонометра показывала, он мне всю свою жизнь от рождения до пенсии пересказал, а Влад без стыда и совести дул мне на шею, где короткие волосы немного выбивались из собранного на затылке пучка. От этой идиотской шалости мало того что уши огнем горели, так еще и щекотно было, я несколько раз дергала плечом.

— Хватит! — Шикнула я на Влада, когда он снова подул.

— Молодой человек, — подслеповатый дедуля заметил наконец двухметровый шкаф за моей спиной. — Может, я вас задерживаю? Вы покупайте, я вас пропущу.

— Нет, нет! — Влад благодушно поднял руки вверх. — Мне тоже тонометры интересны. — Этот клоун положил руку на сердце. — В последнее время сердце так и заходится.

— Ох, ничего себе! — Дед заинтересовался и прилип к Владу. — Такой молодой и уже сердце? К доктору ходил?

Засунув руки в карманы, Влад перекатился с пятки на носок и обратно, смотря на меня.

— Доктор меня не хочет спасти.

— Как это? — Дед даже привстал с табуретки, которую я ему вынесла. — Ты же по полису пришел? Как это?

— А вот так… — Влад дошел со мной до двери за прилавок, которую я захлопнула перед его носом, зло смотря на него из-за двери. — Такие нынче врачи пошли… равнодушные.

— Это да! Полный беспредел! А еще и клятву Гиппократу давали!

— Угу… — Поддакивал Влад, пока я пробивала покупку и молилась, чтобы эти двое вышли уже из аптеки.

Конечно, чуда не свершилось, дед ушел, Влад остался, а я еще и шкаф не закрыла, и тот стоял нараспашку. Влад смотрел на шкаф и на меня, ехидно и многообещающе улыбаясь. Я надеялась, что кто-нибудь зайдет, и я выйду и закрою шкаф, но никто не заходил, а Влад, подстегивая меня, подошел к шкафчику ближе и начал разглядывать его содержимое. Нужно было выйти и закрыть чертов шкаф.

Вооружившись ножницами, в которых зажала ватный тампон, предварительно опущенный в зеленку, я вышла со своим оружием из-за двери.

— Не лезь ко мне! — Как только Влад подошел ближе, я сунула ему свою мазалку под нос. — А то уйдешь разноцветный.

— Вау! Какая женщина опасная. — Он присвистнул и перехватил меня за руку, в которой были зажаты ножницы, потянул на себя, но обнимать не стал. Просто дразнил и, видимо, демонстрировал мне свое физическое превосходство. Хотелось пнуть его между ног, но я сдержалась. — Пять тебе за креативность.

Он отпустил мою руку с ножницами и, привалившись плечом к шкафчику, наблюдал, как я, сгорая от бешенства, одной рукой, пытаюсь закрыть шкафчик.

— Могу оружие твое подержать. — Предложил он мне любезно свою помощь.

— Иди к черту.

— У тебя вообще есть разрешение на хранение и ношения оружия?

— Придурок!

Наконец, закрыв шкаф, я за доли секунд телепортировалась за дверцу, готовясь оттуда разразиться гневной тирадой, почему-то за дверью, я себя увереннее чувствовала, но он не дал мне начать.

— Ты, кажется, пулю свою потеряла.

Он показал на пол, там валялась ватка в зеленке. Я не заметила, как та свалилась с ножниц. Еще бы чуть-чуть мое лицо нагрелось сильнее и точно треснуло бы от бешенства. Мало того, ватка еще и плитку запачкать могла. Пока я бегала за тряпкой, Влад поднял «пулю», не дав той измазать плитку еще больше, но кое-что все равно осталось на полу. Я так расстроилась, что даже он шутить перестал.

— Скажи, я разлил.

— Ну да, конечно…

— Ну а что? Купил и разлил. Разве такого не может быть?

То, что этот засранец меня еще и утешал, расстраивало еще больше.

Несмотря на мои усилия, слабое зеленое пятно почти по центру аптеки, оставалось. Я так загрузилась, что не заметила, как Влад ушел, поэтому когда он появился с бутылкой водки, я дернулась, выныривая из своих мыслей, где уже оправдывалась перед сменщицами и начальством.

Опустившись на одно колено, он смочил свой носовой платок водкой и потер им пятно и то почти сразу резко побледнело, почти исчезло. Не веря своему счастью, я вскочила на ноги и, выйдя из-за прилавка, подошла к нему, опустившись как и он на одно колено рядом.

Пока он тер пятно, мой нос оказался на уровне его макушки и я почувствовала запах его припорошенных снегом и немного влажных волос. Густые и черные, в них хотелось запустить пальцы и зачесать набок. Запах улчиной прохлады, почти угасшая нота одекалона и какой-то теплый запах его самого, коснулсь обаяния, будоража сознание сильнее чем следовало бы. Пришлось немного отстраниться, чтобы разорвать этот слишком близкий контакт.

Пятно исчезло, крошечные зеленые крупинки оставались где-то в текстуре плитки, но их было не видно, если не вглядываться.

Он вкинул голову и посмотрел на меня, прибодняв бровь так, что стало ясно, он ожидает заслуженных благодарностей и не планирует скромничать.

— Спасибо. — Выдавила я, кусая губы и поднимаясь на ноги. — Ты меня выручил. Спасибо.

Я просто не могла смотреть на него, поэтому смотрела в сторону, чувствуя, что он даже не пытается скрывать свое самодовольство.

— Угу. — Он наклонился ниже. — Нужно быть осторожнее с оружием.

Его лицо оказалось слишком близко. Выхватив из его рук грязный платок, я пообещала постирать и вернуть.

— Она не отстирывается. — Насмешливо протянул он, подходя к прилавку, за которым я спряталась.

— Что-нибудь придумаю. — Буркнула я, освящая своими красными ушами пространство.

Он не стал ничего комментировать и неожиданно ушел, чем сделал мне огромное одолжение. Выдохнув с облегчением, я уронила голову на кулак, в котором сжимала его платок, резко пахнущий спиртом. Без понятия, как его отстирывать и как теперь вообще себя вести с этим засранцем, который меня выручил. У меня словно забрали законное право шипеть на него. Хотя, вообще-то, нет. Почти десять лет эта задница, меня кошмарила и теперь вернулась, чтобы продолжить. Это еще ничего, в общем, не значит!

Почти всю смену я трепала себе нервы дилеммой, как я теперь должна себя вести с ним. Вежливость и благодарность требовали сменить гнев на милость, но он почти десять лет кошмарил меня своим существованием и после короткой передышки вернулся снова! Да мама меня сожрет без соли, если узнает! Хватит с меня одного несговорчивого человека, еще и этот. Нет уже, нет! Нет! И еще раз нет!

К концу смены, чтобы не чувствовать себя обязанной, я решила откупиться блинчиками, а не своими принципами. Решено было приготовить, что-нибудь вкусное и купить новый платок. Эта идея меня так обрадовала, почти освободив от бремени благодарности, подкупающего мою лояльность, что из аптеки я вышла довольная и счастливая. Осталось только платок купить похожий.

Блаженная улыбка под шарфом стекла с моего лица, когда знакомая девятка остановилась около остановки. Сердце сжалось.

— Садись, подвезу.

Что он тут делает в такую рань? Он что не уезжал? Или уезжал и приехал? Вихри из мыслей метались в голове, приводя только успокоившуюся душу в полное смятение.

— Нет, Влад… не надо… — Я сделала шаг назад. Только этого мне не хватало.

Он нахмурился.

— Садись в машину. — Отчеканил он раздраженно, на его темные волосы налетали снежинки, захотелось дотянуться и стряхнуть их, вместо этого я отвернулась.

— Я сама доберусь. Скоро автобус.

— Пока ты его дождешься, околеешь.

— Не околею. — Спрятав руки в рукава, я отвернулась. — Едь домой.

— Садись в машину. — В голосе появилась злость.

Я ушла вглубь остановки, встав за двумя женщинами, так чтобы меня оттуда было не видно.

Если мама увидит, кто меня подвозит, она меня прибьет. Она порой встречала меня по утрам, то возле остановки, то возле общежития. При мысли, что будет, если я вылезу из его машины, я даже думать не хотела. Да и садиться в его машину я тоже не хотела, потому что это рывком сокращало дистанцию, за которой я пряталась. Сегодняшний инцидент и так отрезал существенный кусок этой дистанции.

Все это было слишком для меня. Словно на живую кто-то засовывал руку в живот и ковырялся во внутренностях. Непереносимые эмоции, слишком интенсивные, волчьей стаей бегали где-то рядом и готовились напасть на меня. Нет, уж нет.

— Дура. — Бросил Влад и дав по газам, уехал.

Блины готовить перехотелось.

Два дня до следующей смены я думала об одном, жарить мне блины или нет? Экзистенциальные муки были настолько сильны, что, не удержавшись, я задала вопрос трем разным людям, завуалированно описав ситуацию, и получила три разных ответа. Легче не стало.

В итоге решила пожарить и съесть самостоятельно, если он меня выбесит. Хотя как только я их пожарила и попыталась представить, как даю их этому придурку, поднималась злость. В общем, я решила взять их с собой, как и купленный платок в цветочек. Я не стала утруждать себя поисками такого же и купила тот, что мне понравился, а блины отдам, если захочу. А не захочу съем.

Пришлось готовить две порции, потому что пришла мама, поймала меня за приготовлением блинчиков и решила, что это я для нее. Ну конечно, для кого ж еще? Хорошо, молоко еще осталось, и я приготовила еще, хотя в общаге, где все, априори голодные, постоянно кто-то подходил и интересовался, не хочу ли я по-братски поделиться. Блины пришлось отбивать, один был украден прям со сковороды недожаренным. Ко всему прочему все неравнодушные голодные живо интересовались, куда это я их понесу.

— На работу!

— Куда тебе столько?! — Возмутился Димка, — первый кто вышел отбивать меня тогда у Влада… знал бы он, кому я эти блинчики жарю.

— Коллег угостить!

— Ты разве не одна в смену работаешь? — Подозрительно прищурившись, уточнил он.

Я уже начинала злиться с этого выходящего за границы любопытства, очень не вовремя появившегося. Дима пытался за мной ухаживать на втором курсе, но он не понравился маме, да и я чувствовала, что это не мой человек.

С Владом, кстати, не было четкого ощущения, что это не мой человек, он меня просто бесил каждый раз, когда я его видела или вспоминала, но чувства, что не мое, не было. Причем я всегда очень четко и ясно ощущала это «не мое» и даже если соглашалась на свидание, шла на него как обреченная, четко где-то в груди осознавая «не мое» и все.

Это злило, потому что возможно это просто привередливость, но чувство это было упрямым и слишком осязаемым, чтобы я его игнорировала, и каждый раз, когда кто-то появлялся, и я вновь чувствовала, что не мое, мне было жаль времени. Так, почти вся моя студенческая жизнь прошла в рамках одной лишь учебы.

Всего однажды, назло самой себе я согласилась на отношения с одним парнем, но он достаточно быстро влюбился в другую, и я с легким сердцем его отпустила, хотя, возможно, он просто хотел хоть ревностью расшевелить меня.

Увы, наши отношения были экспериментом и опытом, который окончательно мне показал, что если я игнорирую сигнал «не мое», то любое соприкосновение с «не тем» крайне неприятно. Приходилось буквально заставлять себя отвечать на поцелуи и давать себя обнимать.

Каждый раз, вспоминая те свои первые поцелуи, меня передергивало, но мне стоило попробовать, чтобы не казнить себя своей отсталостью. У всех девчонок уже были отношения, а у меня все не то. К счастью, мучалась я с ним недолго, постоянно оправдывая свое нежелание идти на очередное свидание учебой.

Конечно, скоро меня бросили, обозвав зубрилой, и я выдохнула с облегчением, больше не реагируя ни на какие предложения, потому что с само́й собой договориться мне было еще сложнее, чем с мамой, а она у меня та еще мадам.

— Дим. — Перевернув раздраженно блин, я посмотрела на парня, который к моему сожалению, до сих пор никого себе не нашел и, кажется, не пытался, периодически мелькая где-то на моем горизонте, и предлагая помощь, а после той сцены с Владом, около общежития, я вообще себя чувствовала обязанной. Прям западня какая-то, одному за зеленку обязана, другому за то, что вписался и так вот не возьмешь, напрямую не скажешь «Да отвали ты!», вроде как-то неудобно. — Бери блин и шуруй в свою комнату!

— Спасибо, не надо.

Обиделся и ушел.

Захотелось запустить ему чем-нибудь вслед. Мерзкое чувство вины за грубость, сожрало бы меня с потрохами, и я бы, возможно, даже побежала с блинами за парнем, чтобы откупиться от него ими, но мне пора было спешить на работу, а там мог прийти Влад, при мысли о котором из головы выветривались мысли обо всех обиженных и поднималось раздражение.

— Дурой меня обозвал! — Вкручивая черенок в почву, сказала я рядом лежащему волку. — Ты представляешь? Хам какой! И уехал! Да я б ему столько сказала! Уши бы в трубочку свернулись!

Вкрутив один черенок, взялась за другой. Стену бани решила сделать не под углом, а прямой, специально взяла черенки, которые наверху раздваивались, так чтобы сверху пристроить другие, тем более камень позволял так сделать, просто нужно было чуть больше заморочиться с поиском материалов.

— Да если бы не этот придурок, я бы тут с вами линяющими не торчала! — Завелась я по новой. — Вонючая, как атомная война! — Не знаю, почему атомная война стала вонючей, но злая я была, потому что волчья шерсть мне разве что в ноздри не забилась и везде были их клоки! Еще и лапник весь пришлось выбросить, который остался после разрушения бани, потому что опять же он был весь в белой шерсти, это помимо того, что волк унес на своей спине. — Иди отсюда! Развалился тут!

Волк жалобно проскулил, и я передумала лупить его еловой веткой, толку от этого все равно никакого, вместо этого вкрутив последний черенок, ушла в избу проверить огонь. После того как у меня погас очаг и я не смогла раздуть угли, я больше суток не могла разжечь огонь, просто ничего не получалось, и я стерла руки в кровь, вспоминая разные способы разведения огня и психуя.

Когда, наконец, затлело сено, я уже была на грани истерики. Раздувала я затлевшее сено рыдая. При этом я никак не могла вспомнить, как я впервые тут оказавшись, разожгла огонь в печи. Ну, тогда, вероятно, я была малость, не в себе, но как не в себе я его умудрилась разжечь? Заклинание может какое-то есть? Но ответов не было. Только вопросы. Как и суперспособностей тоже нет. Просто жопа одна, лесная, беспросветная.

Я с каждым днем сатанела все сильнее и все меньше боялась, само́й себе напоминая ведьму.

Зайдя домой, проверила печь, слава богу, все горело, взяла кувшин единственный целый и залив в него воду, поставила в печь. Надо бы вернуться к бане, но сил не было. Плюхнувшись на лавку у стола, уронила голову на стол и закрыла глаза. Снова в голове этот придурок.

— Другой работы не нашлось?

— Тебе то какое дело?! — Окусывалась я из-за прилавка.

Заявился на мою голову, как только смена началась. Какие тут блины?! Я бы об его голову скорее разбила бы эту тарелку с блинами, надо было Димке отдать, не жадничать.

Пришел явно без настроения, это чувствовалось за версту, я с ним поздоровалась, а он со мной — нет! Обошел весь прилавок, как будто он мой начальник, а потом начал дергать металлическую решетку.

— Что ты даешь? — Возмутилась я.

— Тут все на соплях держится!

У меня было чувство, что от гнева я раздуваюсь как мыльный пузырь и вот-вот лопну. Расстроенная из-за Димки, я и так была не в духе, еще и этот!

— Тебе то какое дело?! Не трогай!

Игнорируя мои требования, он дошел до двери и потянул ее на себя. Она была заперта, но, к моему ужасу, весь прилавок вместе с металлической решеткой поехал вслед за его рукой! Получается, вся эта громоздкая конструкция, которая мне казалась надежной защищитой, не была нормально закреплена у дальней стены, а по сути, просто висела на шкафах.

Я бросилась к двери и вцепившись в ручку, потянула ту на себя, но в нем силы немерено, и я просто скользила вместе со шкафами за Владом.

— Хватит! — Завопила я, видя, как весь прилавок уже едет в центр аптеки.

— Бестолочь! — Рыкнул зло он, смотря на меня сквозь решетку. — Что, если кто-то придёт? Псих, какой-нибудь? Наркоман? Будешь его зеленкой пугать?

Я не нашлась что сказать. Я сама не ожидала, что решетка не закреплена.

— Не придет. — Брякнула я, лишь бы, что-нибудь ответить.

— Идиотка. — Выговорил он со смаком каждую букву. Я почти решилась выйти и треснуть ему. — Ты хоть знаешь, что это за район? Ты бы хоть поинтересовалась, где работать будешь!

— Придурок! — Процедила я, сдерживая себя из последних сил, чтобы не сорваться. — Без тебя разберусь! Я тебя не спрашивала!

— А лучше бы спросила, раз своих мозгов нету!

Мне хотелось разразиться проклятиями, но я решила сохранить достоинство и, наплевав на сдвинутые шкафы, просто ушла к кассе и плюхнувшись там на стул, закрылась учебником по фармакогнозии.

Конечно, в крайней степени бешенства, я ничего в нем прочесть не могла, я даже не сразу заметила, что держу учебник вверх тормашками. Выдохнула с облегчением, что заметила этот конфуз раньше Влада, иначе он прокатился бы своим ехидством по моему самолюбию еще раз.

Перевернув учебник, я заметила, что он задвинул шкафы обратно, но от двери не ушел. Не сильно дергая дверцу, он явно пытался выбесить меня еще больше этим раздражающим постукиванием. Он легонько, почти задумчиво дергал дверцу, постукивая ею и дожидаясь, видимо, когда я взорвусь и примчусь ругаться, но не на ту напал! Терпения у меня, если надо, хоть отбавляй. Пусть хоть обстучится там.

Неожиданно, вообще непонятно с чего, дверца открылась! Он сам не ожидал и удивленно оглянулся на меня. Я в это время таращилась на него из-за книжки, как крокодил на бегемота, из воды.

— Милости прошу к нашему шалашу! — Нашелся он сразу, любезно указывая мне на дверной проем.

Седалище заполыхало реактивным двигателем и бросив книжку, я разъяренная, тепленькой выбежала в его лапы и только оказавшись в них, поняла, для чего он меня бесил все это время.

— Отвали ты от меня, придурок! Бесячий идиот! — Я колотила по нему кулаками, когда выскочила из-за открытой им двери. — Ты мне вообще никто! Отвали от меня!

Я лупила его кулаками, он прикрывался рукой и пятился назад. Устав отбивать об него руки, я развернулась, собираясь забежать обратно за прилавок и запереться как-нибудь понадежнее, но он перехватил меня у самой двери и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, сжал в объятиях.

Он ничего не сказал. Возможно, сам не знал, что сказать, просто стискивал меня в руках, прижимая к себе. Несколько раз дернувшись, я застыла. Не потому, что испугалась... Я сама не поняла почему.

Просто застыла, прислушиваясь к чувствам. Удивительно, но несмотря на то, как он бесил, у меня не было того же брезгливого ощущения, которое было в той нелепой интрижке, в которую я сунулась любопытства ради, хотя человек там не злил меня вообще, у нас даже было некое взаимопонимание, и это настолько озадачило меня, что я зависла.

Возможно, он подумал, что я испугалась, даже ослабил немного тиски своих объятий, но дело было не в страхе, просто не было того самого упрямого сигнала «не мое», когда он должен был быть! Я изо всех сил гнала от себя жуткое предположение, что это чудовище настырное, опостылевшее мне еще в школе, то самое «Мое». Как только я задала себе этот вопрос и не получила однозначный ответ, мне подурнело.

В аптеку зашел посетитель, и Влад выпустил меня из рук, а я влепила ему по лицу, до того как успела понять, зачем и почему я это делаю. Просто очень сильно захотелось.

Челюсть посетителя звякнула, стукнувшись об пол.

Медленно обернувшись, Влад прищурившись посмотрел на меня.

Я замахнулась еще раз, чтобы влепить ему, чтоб не прищуривался больше, он перехватил меня за руку и дернул на себя, то ли поцеловал, то ли укусил, не знаю. Я влепила ему после этого еще раз по лицу, и он ушел. Рука, которой я ему навешала, горела, потому что била я от всей души.

Откашлявшись, я совершенно спокойно продала вошедшему капли для глаз, не реагируя на несколько его неловких шуток, и, как только посетитель ушел, упала на стул и провалилась в оцепенение, где внутри головы вьюгой метались воспоминания о том, что случилось. О его объятиях, его запахе. О том, как все перевернулось внутри еще до того, как он поцеловал меня… за это он и получил по лицу. За то, что он сделал со мной сам того не зная.

Пребывая в прострации, я совершенно не заметила, как пролетел остаток смены и пришла сменщица, выдернувшая меня из оцепенения, но даже с ее приходом мне оказалось тяжело переключиться. С трудом ворочая языком, я передала смену и рассказала про решетку. Она, что-то ответила, судя по интонации ее возмутила эта новость, но я, честно говоря, не слушала, просто собиралась. Натянула сапоги, не сразу справившись с заедающей молнией, потом, едва не смахнув сумку с тумбы, надела пальто, шарф и шапку, скомкано попрощалась и вышла из аптеки.

Его машина стояла на дороге, прям напротив аптеки, там, где нельзя парковаться, метров пять до меня. Дверь открыта, он сидит с сигаретой и явно ждет меня.

Сердце сжалось, но не от страха. Не знаю от чего. Просто все перехватило в груди. Времени думать не было, тем более в подъехавший к остановке автобус садился последний пассажир. Со всех ног я рванула к маршрутке.

Сигарета упала на снег, он бросился следом.

Поскользнулся, упал.

Я запрыгнула в маршрутку.

Двери закрылись перед его лицом.

Возможно, водитель думал, за мной преступник бежит. Не знаю, почему он ему не открыл. Хорошо, что маршрутка была почти пустой, и свидетелей этой беготни было немного.

Я стояла у дверей, в полуметре от него, смотря на него расхристанного в распахнутом настежь пальто, те несколько мгновений пока маршрутка отъезжала от остановки, а потом я почему-то улыбнулась. Стало смешно. Возможно, это был нервный смех, но я была рада, когда он улыбнулся в ответ.

Учиться, думая про Влада, стало трудновато… я и так не высыпалась нормально, так еще и мыслями была не в учебе, а в следующей смене. Придет, не придет, как будет себя вести, что если мама узнает, кто у меня в аптеке ошивается? Это же будет катастрофа.

Самое ужасное, что думать обо всем этом было вообще не время, на носу сессия, курсовые, я уже писала диплом, при этом так же, как в этой глуши лесной я проваливалась в воспоминания о прошлом, также тогда мысли вместо учебы, упрямо ползли в завтрашний день, где я в своих фантазиях реконструировала развилки сюжетов нашего общения, когда он придет.

Я старалась продумать самые разные варианты развития событий, чтобы не опростоволосится как в прошлые смены. Жаль только, все мои заготовки не пригодились, потому что в следующую смену, он не пришел, он приехал к остановке.

Разочарованная тем, что он не пришел, тем, что ждала его как дура, дергаясь на каждый звон дверного колокольчика, я застыла, увидев знакомую машину у остановки.

Внутри все снова перевернулось и зашевелилось. Я не могла идентифицировать свои чувства, меня просто колотило от их интенсивности, но самое очевидное из них, было раздражение.

Направляясь к остановке и готовясь к перепалке, я заметила, что сегодня людей даже больше чем обычно. Прям закон подлости.

— Садись в машину. — Отчеканил он, как только я постучала в стекло водительской двери, чтобы попросить его отъехать от остановки.

— Прекрати это. — Процедила я как можно тише, так чтобы меня слышал только он.

— Садись. в. машину. — Снова отчеканил он, зло смотря на меня. Мне показалось, что если бы не такое большое количество людей на остановке, он бы вышел из машины и затолкал бы меня внутрь.

— Какой же ты всё-таки придурок. — Прошипела я и кипя от злости и ушла в самую глубь остановки, скрываясь от него за людьми.

Я надеялась, что он уедет, как и в прошлый раз, но он не сдвинулся с места. С силой сжимая варежки в карманах, я едва держала себя на месте, надеясь, что он все же уедет, но он стоял! Упертый баран! Стоял на месте и не двигался. Присутствующие, а кое кто, наверняка, уже не в первый раз нас видел, переговаривались и поглядывали на меня. Держать лицо и делать вид, что все в порядке и ничего не происходит, становилось все труднее.

Не выдержав, я вскочила на ноги, как только послышался чье-то: «автобус идет».

— Влад, я прошу тебя! — Тихо прошипела я, подбежав к машине и застучав в закрытое стекло. Он не сразу соблаговолил опустить стекло на несколько сантиметров, я в это время металась в ужасе глазами от него к появившемуся из-за поворота автобусу. — Отъедь от остановки! Автобус едет!

— Сядь в машину. — Повторил он мне то же самое.

Если бы не стекло, я бы ему треснула.

— Ты задерживаешь людей! — Я кричала шепотом.

— Это ты задерживаешь людей. — Несмотря на меня, равнодушно отчеканил он. — Садись в машину.

— Какой же ты придурок! — Зашипела я ему, но он закрыл стекло.

Я отошла от двери. Меня просто выворачивало от ярости и напряжения. Автобус приближался, и я надеялась, что когда он окажется близко, эта сволочь не выдержит и уедет!

Он стоял!

Точнее, не стоял, он топтался по моей нервной системе.

Водитель автобуса засигналил, чтобы Влад отъехал. Тот не сдвинулся с места.

Я снова как дура, подбежала к двери и застучала в стекло, но он его не опустил. Водитель жал на клаксон, и кто-то за моей спиной уже начал возмущаться.

Когда водитель выглянул в окно и перешел на литературный русский, я не выдержала, открыла заднюю дверь и забралась в машину. Как только закрыла дверь, машина тронулась с места, уступая дорогу автобусу.

— Придурок! Идиот! Скотина! — Чтобы не треснуть ему, пока он за рулем, я перебралась на другую сторону. — Ненавижу тебя! Придурок! Идиот! — Пошла я по второму кругу.

В итоге выяснилось, что ненормативной лексики запас у меня небольшой, и после третьего повтора всех предыдущих слов, не справившись с собой, я позорно и совершенно унизительно разрыдалась. Я хотела как-то удержать эту реакцию в себе, кусала губы, но меня словно стихией накрыло. Злость на себя за свою реакцию и беспомощность, злость на то, что я в итоге сижу в его машине, — все это подливало масла в огонь.

Сначала он сидел как истукан и не реагировал, но когда я перестала обзываться и начала дергать соплями и всхлипывать обернулся. Я заметила это краем глаза, потому что отвернулась к затонированному окну, пытаясь скрыть лицо. Пока я пыталась не всхлипывать и шарила на ощупь одной рукой в сумке, чтобы найти платок, который купила ему и вытереть лицо, он дотянулся до бардачка, вытащил рулон туалетной бумаги и бросив его на сиденье рядом с собой, начал отматывать бумагу, рывками по пол метра, пока в руках у него не оказался ком размером с мою голову.

Я даже рыдать перестала, только соплями дергала.

Он протянул его мне.

— Ты совсем… что ли… — Я забрала из его рук ком, чувствуя, как сквозь слезы подступает смех. Это было какое-то насильное веселье, чем-то напоминающее щекоту, я не хотела смеяться, но губы уже дрожали от смеха и в то же время еще хотелось плакать, и слезы продолжали бежать по лицу. — Какой же ты… куда мне столько?

— Боялся, что тебе не хватит.

— Какой ты щедрый. — Буркнула я.

— Для тебя ничего не жалко.

Я удивилась, не обнаружив язвительности или ехидцы в интонации, с которой он ответил.

Стараясь не задерживаться даже краем сознания на этом наблюдении, я спрятала лицо в бумагу, дорыдала и довсхлипывала уже туда, остаток дороги, думая о том, что хочу высморкаться, но при нем неловко. Вожделенный комок бумаги и полный нос льющихся соплей отвлекли меня от драмы сильнее чем я предполагала.

Я дергала соплями до тех пор, пока он не предложил мне еще бумаги отмотать. Пришлось высморкаться. Этот звук в тишине салона показался мне особенно оглушительным.

Когда он припарковался недалеко от общежития, я уже была красная как свекла. Не придумав, что ему сказать на прощанье, кроме оскорблений, я решила ничего не говорить.

— Я переживал.

Запнувшись, я остановилась и обернулась, не сразу поняв, о чем он, а потом предположив, что это он про автобус и про ту идиотскую ситуацию, которую он устроил. Я почти разразилась гневной тирадой на его этот необдуманный поступок. Даже на долю секунд обрадовалась, что он все осознал. Хотя как он может быть необдуманным, если он в итоге добился своего? В общем, до того, как я успела, что-то ляпнуть, я заметила полное веселого ехидства лицо. Еще и довольное собой.

— Я переживал… — повторил он, пристраивая локоть на окне и немного выглядывая из него. — Что ты захлебнешься слезами или соплями, но я рад, что ты справилась и осталась жива.

В прошлую смену он бежал за автобусом, а в эту я за его машиной. Утешало только то, что я все-таки успела ему врезать.

Выдергивающие из реальности воспоминания безбожно тратили время, но я готова была на эту сделку, лишь бы забрать себя отсюда хоть на время. Дефицитный иван-чай, запасов которого у меня осталось совсем чуть-чуть, почти остыл, а я все продолжала лежать щекой на столе, провожая в воспоминаниях машину Влада. Нашарив на поясе кинжал, с которым я больше не расставалась, вытащила его из ножен и достала из-под стола, покрутила в руках, смотря на грани лезвия, а потом воткнула в стол, напротив глаз.

Гладкая зеркальная поверхность отразила мои глаза. Я не сразу пригляделась, смотря больше на сами грани клинка и думая о том, как искусно он сделан, а значит, тут не первобытные технологии, но когда отражение моих глаз остановилось на самом себе, я застыла.

Я не сразу поняла, что меня так напрягло, что все внутренности пережало, но потом до меня дошло. Это были МОИ глаза. Мои.

Оторвав лицо от столешницы и выдернув нож, я поднесла его к лицу, той самой частью, на которой не было гравировки и снова посмотрела на свое отражение. Это была я! Я! Не какое-то другое тело, в которое я случайно попала, это было мое лицо, настоящее!

Вскочив на ноги и отбросив нож на стол, я отошла на несколько шагов. В ребра заколотило паникующее сердце, сдавливая дыхание и стискивая виски.

Я потерла лицо руками. Все горело. Реальность, которую я себе выстраивала по крупицам, из иллюзий и убеждений, трещала по швам.

Это было мое лицо! Мое!

— Этого не может быть! Это чужое тело! — Я не заметила, как начала говорить вслух.

Игнорируя волков и странные сны, а еще все, что мне казалось, странным, если это можно списать на «привиделось» и «показалось» я это делала, чтобы как можно меньше со всем этим соприкасаться, но я все же выстроила для себя некую теорию, к которой не возвращалась более без надобности. После той моей истерики из-за волос и тела я решила, что возможно я просто попала в чужое тело. Типа душа ушла, я зашла. Бывают же в фильмах одержимые. Вот и тело это одержимо мной, но оно не мое. Придет время, и я отсюда уйду.

Я согласилась с этой теорией, тем более были разительные отличия. Тело молодое, живот без шрамов после экстренного кесарева, ноги длиннее, ладони уже, пальцы длиннее, кожа словно бы чуть смуглее, но самое главное — волосы. Мои были мягкими, тонкими, немного вьющимися, легкими. Как у мамы. Они у меня никогда не отрастали ниже лопаток, а тут длинная, тяжелая шевелюра, с толстым, жестким волосом. Этого было достаточно для того, чтобы понять, что это не мое тело, плюс у меня не болела тут спина и шея, не было мигреней, от которых я мучилась в прошлой жизни. Были некие другие сюрпризы, но они явно были связаны не со здоровьем.

Я решила, что это чужое тело, я в него как попала случайно, так и выпаду потом из него, когда меня отсюда заберут. Я так решила. Все это временно, и все, что происходит вокруг, меня не касается, меня сюда случайно занесло.

Схватив нож со стола и подсев поближе к огню, я снова посмотрела на себя, в надежде, что мне показалось, вдруг просто похожие черты лица. Тем более я так давно не видела своего отражения, может быть, поэтому так среагировала?

Нет, это я…

Мое лицо. Мои глаза. Более того, оно словно бы стало таким, как я всегда хотела. Всегда был какой-то диссонанс. Я смотрела на себя в зеркало, и порой мне казалось, что это не я. Абсурд, конечно, но, тем не менее мысль болталась, на периферии сознания. Был какой-то скрытый диссонанс, не стыковавшийся со мной и сейчас видя свое отражение на острие кинжала, я чувствовала, как все встает на свои места и я понимаю, почему чувствовала всегда, что, что-то словно бы немного не так. Точнее, не совсем так.

У меня не было комплексов по поводу лица, что я не красивая, просто было ощущение, что должно быть немного по-другому. Теперь смотря на отражение, я видела, как должно было быть. Я просто знала, что вот так.

Кинжал в руках немного задрожал, и я отложила его в сторону. К горлу подступал очередной ком. Я уже устала психовать и плакать, вообще на все это реагировать, а еще игнорировать все, что происходило, но теперь получается, что то, что происходит, имеет непосредственное ко мне отношение, потому что это не чужое тело, в которое я случайно попала, оно мое. Не такое, как в прошлой жизни, но с моим лицом. Оно мое. Оно больше мое, чем даже в той «реальной жизни», а значит, все, что я упрямо игнорирую, дожидаясь момента избавления, никуда не исчезнет, сколько бы я ни ждала этой манны небесной. Потому что я дома…

От этой мысли все тело перетряхнул озноб.

Потратив еще четверть часа на отрицание и попытки доказать само́й себе, что я ошиблась, я наконец, сдалась. Мне хотелось убедить себя в том, что это очередное совпадение, но их тут уже столько, что они не очередные, они регулярные, это правда существования тут. Она стучалась в мои двери, более того, пора было признаться себе, что свалившееся на меня откровение не сказать чтобы совсем неожиданное.

Все это время я словно бы случайно избегала своего отражения в воде. Малодушно, и трусливо я избегала этой правды, чтобы продолжать цепляться за свои версии и отрицать реальность, но, ослабив бдительность, я попалась на крючок факта, откреститься от которого уже не вышло. Некоторые вещи даже я не могла игнорировать.

Я надеялась, что я сегодня доделаю баню, и может быть, даже, помоюсь, но силы разом покинули тело, и подняться с лавки, на которой я сидела, показалось невозможным. Я выпала в прострацию до самого вечера. Меня то пробивал озноб, то по телу волной пробегала короткая судорога, пена от которой оседала на коже неприятными мурашками.

Впереди была ночь. Она меня словно бы ждала и готовилась постучаться в двери. Прибежали волки с охоты, опять, что-то принесли в зубах, и каждый по очереди заглянул в окно, чтобы посмотреть на меня.

Спящим вулканом клокотавшая в груди злость забурлила сильнее. Само́й себе напоминая ведьму, я просила себя не злиться, волки-то тут ни при чём, но я просто не могла держать это в себе. Оторвавшись от лавки, я вышла в туалет. Пока еще не слишком темно, зачем-то спустилась к ручью, опустилась на колени и посмотрела в отражение. Рядом появилась волчья морда и посмотрела, куда я смотрю, потом посмотрела на меня и снова на мое отражение. Что-то милое было в них, по-детски непосредственное, жаль, я не могла радоваться этому в данную минуту. Меня просто съедала ярость.

Сцепив зубы, чтобы не сорваться на волке, я поднялась на ноги и, дернув плечом, так чтобы не соприкоснуться с волком, прошла мимо. Послышался тихий скулеж. Каждый раз делая так и не подпуская их к себе, я чувствовала отголосок вины, не заметить их тактильность и тягу ко мне было сложно, но мне было сложно признать, что есть волки, которые меня, черт возьми, не едят! Они единственный факт, который сложнее всего было игнорировать!

Поднявшись по тропинке вверх, я поднялась на возвышенность, где стоял дом, и остановилась. Волки вместо того, чтобы, как обычно, лежать вокруг, развалившись, кто где хочет, стояли у входа в избу и как-то странно смотрели на меня. Словно бы чего-то ждали.

— Что вы смотрите? — Дойдя до них, спросила я.

Тот, что был за моей спиной, ткнулся лбом в плечо. Развернувшись, я оттолкнула его от себя.

— Хватит смотреть! — Закричала я, чувствуя себя сволочью, но отчаяние… это все было просто сильнее меня, еще и предстоящая ночь… Слезы побежали из глаз. — Что вы все смотрите?! Зачем вы приволокли меня сюда?! Я вас просила?! — Орала я на них как сумасшедшая. — Я вас не просила! Это все вы! Вы притащили меня сюда! В эту дыру! У меня есть сын! Сын! Был! До вас! А теперь я тут! — Разбежавшись, я со всей силы толкнула одного из волков. — А теперь я застряла тут! — Я толкнула еще одного. — В этой дыре!

Звенящий в тишине крик затих, пошатнувшись, я отошла от волка, которого толкнула. Белоснежные братья стояли, понурив свои головы, а я чувствовала себя сволочью, не способной справиться со своими демонами, но впереди была ночь.

Открыв дверь, я зашла внутрь. Короткая прогулка ничего не дала. Иногда перед сном я выходила погулять, чтобы пройтись по лесу и убедиться, что это просто лес и это давление на меня пространства не более чем моя фантазия, но стоило мне зайти в дом, как это ощущение возвращалось. Этот вечер не стал исключением. Я чувствовала себя запертой внутри этой прокля́той избы.

Закрыла дверь, в несколько глотков допила остывший чай, подбросила к огню еще полено и, вытащив из-за печи плащ, бросила на шкуру у печи, буду сегодня снова спать на ней. Хотя на сон это мало, похоже, сон с каждым днем больше напоминал поле битвы, чем сон.

Хотя возможно зря я это все. Может быть, пора сдаться и просто сойти с ума?

Сняв с ног, свою нелепую обувь, распустила волосы, вытащив гребень и растрепав тяжелую шевелюру. Вытащила длинную рубаху, которую выстирала лучше всех и в которой спала. Прежние барские замашки, прошлой жизни, как будто бы у меня тут есть простынь, с наволочкой и пододеяльник, пора было оставить, но этот ритуал с привычной рутиной немного успокаивал. Тем более мне нравилось смотреть на свои обнаженные ноги, без всей этой уродской одежды на мне, они выглядели красиво.

Сложила повседневные вещи под голову и, натянув на себя плащ, повернулась набок, закрывая глаза. Мне перестали сниться сны с волками, потому что я себя будила, стоило мне понять, что это очередной сон с охотой и беготней по лесу, которую мне потом придется как-то себе объяснять, я заставляла себя проснуться, титаническими усилиями преодолевая сонное оцепенение. Совпадающие с реальностью сны слишком пугали, чтобы разрешить им расшатывать мою, на соплях держащуюся психику.

Мне перестали сниться какие-то люди в лесу. Однажды мне приснился мужик, ждущий меня метрах в ста от моей избы. Когда я проснулась, я знала, куда мне идти, но я не пошла. Потому что я знала, кого я там найду. Точнее, не кого, а что. Скелет. Хотел, чтобы я похоронила его.

Ага. Щас! Нет уж, нет. Это все безумие и сумасшествие. Никуда я, конечно, не пошла. Пусть других добровольцев ищут на все это мракобесие. Я умудрялась даже во сне быть настороже и как только мне что-то во сне не нравилось, я будила сама себя, вытягивая себя из сна. В итоге в последнее время мне перестало, что-либо сниться, лишь смутные, обрывочные образы, зато вместо них, начала болеть голова, а порой звенеть между висками.

Ощущение это было знакомым, на пороге сна, когда тело уже заснуло, а сознание нет, возникала резкая боль, между висками и звон, словно кто-то натянул струну между висками и медленно подкручивал колки. Такое случалось со мной в «прошлой жизни», особенно часто лет в шестнадцать, врачи сказали это, скорее всего, из-за сосудов и порекомендовали делать контрастный душ. Мне помогло.

Долгое время не было, потом, после рождения Тёмы от усталости вероятно, состояние это вернулось, но всего несколькими эпизодами, от бессонных ночей и усталости в основном, когда нервы на пределе. То же самое видимо и тут. На днях снова начало звенеть в висках.

Быстро уснуть не вышло, я долго таращилась на печь, то закрывая, то открывая глаза и бесконечно гоняя в голове, одни и те же мысли, в надежде найти среди них хоть одну, которая позволит успокоиться уже и расслабиться. Снова заболела голова, и я попыталась переключиться на треск бревен в печи, он меня порой успокаивал. Появился Тема перед глазами, как он там? Спит или только проснулся? Сейчас бы обнять его тепленького, в щечки зацеловать, сказать, как его люблю, и защекотать…

Снова наревелась до боли в голове и пустоты в груди, сознание медленно сползало в сон, когда резко зазвенело в голове. Это даже не струна, ощущение, словно кто-то сверлит между висками, одновременно с двух сторон. В этот раз я решила не расслабляться, в этот раз мне нечего бояться, нечего терять.

Я решила напрячься. Шарахнет инсульт или что там у меня с головой не в порядке, побыстрее помру, и закончится это все. Примерно так я решила, когда вместо того, чтобы расслабиться, напряглась. Душа вылетела из тела так легко, словно дуновение ветра нарушило покой паутинки.

Знакомое ощущение, такое же, какое было, когда я стояла рядом с перевернувшейся машиной в окружении волков и думала, почему это было так легко и не больно.

Позже я объяснила это себе тем, что мне это все привиделось в бреду, когда я болела тут. Ощущения и воспоминания были очень реальны, но я не могла с ними согласиться, поэтому объяснила это себе тем, что это было в бреду и мне показалось, что я выходила из тела, видела, как Влад мечется возле моего тела, а я, попрощавшись с ним, забираюсь в шкуру одного из волков. Так не бывает, но вот, словно в насмешку, я снова в этом состоянии, безоружная против реальности происходящего и осязающая пространство так реально и остро, что даже в теле у меня не было таких острых ощущений.

Открылась дверь в избу, и лунный свет упал на мое спящее тело. Я не видела этого глазами, но ощущала все также ярко, словно не спала и видела все глазами. В двери стояла волчица и смотрела на меня. Не на ту, что спит у ее лап, а на ту, что зависла между печью и стеной, смотря на нее.

Она была одна, и я знала про нее, она выделялась среди всех, потому что была старше них. Я всегда испытывала к ней странную смесь чувств, среди которых было уважение и признание. Она держалась немного в стороне, и даже когда волки развалили баню, ее не было среди них, она то исчезала, то появлялась, независимо от стаи, но порой, как и все остальные, она спала у избы.

Опустившись, она легла, пристроив тяжелую голову на лапы, и закрыла глаза, а в следующее мгновение я увидела, как из волчьего тела медленно встает обнаженная девушка с белоснежными волосами. Медленно разогнувшись, она обернулась, я увидела свое лицо и пронзительные желтые глаза. У нее было мое лицо, если бы не белые волосы и желтые глаза, она была бы точной моей копией.

Мы смотрели друг на друга, и что-то подсказывало мне, что она видела меня так же ясно и четко, как я видела ее светящееся в лунном свете, полупрозрачное, обнаженное тело. Торчащие соски, упругую грудь, стройную талию и широкие бедра, по всему этому, как вода, стекали белоснежные волосы, которым не было конца.

Зло, оскалившись, она дернула головой, разорвала контакт наших глаз и подошла к моему спящему телу, села в него так же, как я села сегодня на шкуру, прежде чем лечь спать, а потом легла, скрываясь внутри.

В следующее мгновение волк, оставшийся в дверях, резко вдохнул, и меня втянуло в волчье тело, резко и болезненно. Я не сразу открыла глаза, а когда открыла, она уже стояла передо мной, точнее, она стояла в моем теле. Взгляд полз по обнаженным ногам, по начавшейся выше колен широкой рубахе, в которую я оделась, когда ложилась спать. На ней теперь она смотрелась нелепо, словно бы без одежды ей было лучше, чем в одежде, но это мое тело… знакомые черные волосы спускались по плечам, гораздо короче ее шевелюры.

Я попыталась подняться на лапы, но это было не то же самое, что во сне, тут мне было труднее справиться с телом и приподнявшись, я снова рухнула на пол, лапы расползались, а я в шоке чувствовала широкую волчью грудь, биение сердца и тупую боль от неудобного падения.

Она давила на меня. Ее присутствие заставляло все во мне сжиматься, настолько осязаема она была в пространстве, хотя это мое тело!

Наконец, справившись с собой, я поднялась на ноги, и она толкнула меня в грудь. Раз, другой. Я попятилась назад, выходя из тесной избы, и, как только я оказалась на улице, она разгневанной фурией набросилась нам меня.

Мое же собственное тело кидалось на меня, рычало и хватало за шкуру, выло и лупило кулаками, и каждый удар разносился по телу как землетрясение. Сила ее ударов была равна человеческим возможностям, но в них было нечто большее, чем слабая физическая боль, в них была сжигающая ярость, удушающая обида и острая тоска все это прошивало меня насквозь так, словно с каждым ударом меня еще и током било.

Я неловко пятилась назад, пытаясь убрать из-под ударов хотя бы голову, она уже расцарапала по сути само́й же себе всю морду. У меня болел нос от ссадины и щипало глаз.

Трудно сказать, сколько это длилось, но я не сопротивлялась, стараясь убирать морду, чтобы она не изувечила саму себя. Выбившись из сил, она, наконец, отстранилась, пошатнувшись и с трудом устояв на ногах. Один из волков, круживших вокруг нас, подошел к ней, и благодаря нему, она не упала. Лохматая и изможденная, с трудом держась на ногах, босиком по стылой земле, она направилась вперед, прошла несколько шагов и упала на колени, в не дотаявшие остатки снега.

Согнувшись, она уронила голову на свои руки и застыла, тяжело дыша. Беспокойная стая беспорядочно металась вокруг. Наконец, медленно выпрямившись, она запрокинула голову назад, смотря на луну, рот был немного приоткрыт, а руки безвольно лежали на коленях, ладонями вверх.

Завыл волк рядом со мной, за ним еще один, потом завыла-закричала надрывно она. Не скованный нормами и приличиями, этот крик прошивает все живое насквозь, натягивая нервы как канаты, и не оставляет шанса остаться равнодушным. Так как кричат дети, во всю широту легких, с неоспоримым требованием и уверенностью, что их услышат. Взрослые так не кричат, потому что научились смущаться своих чувств и трусливо прятать свою боль, тут же ничем не стесненная, она лилась из груди, резонируя с пространством.

На этот вой отозвался ветер, а за ним лес. Заснувшие вечным сном мертвецы выбрались из своих могил, завыли в унисон с ветром и волками, со скрипящими деревьями и смеющейся лисой. Знакомый пульс словно барабанный бой задавал ритм, мне казалось, что кто-то отбивал этот ритм, используя наши сердца как барабан. Запертая боль воем рвалась и из моей груди. Долго сдерживать ее не вышло. Я подошла к ней, опустившись на лапы рядом, и затянула песню боли с ней в унисон, пока эту горькую чарку мы не испили до дна.

Когда звенящая пустота и покой остались там, где раньше грудь разрывала боль, я опустила свою голову к ней на колени. Мелькнул страх, что она оттолкнет меня, но этого не случилось, ее руки коснулись лица и с нежностью провели по волчьей морде. Наклонившись, она прижалась ко мне своим мокрым лицом, обнимая и закрывая собой. Я, наконец, почувствовала, что я дома и я не одна. Слезы запечатали глаза, и я заснула, проснувшись утром на улице, в окружении волков, снова облепивших меня со всех сторон. Было тепло.

Снег медленно сползал с ветки, пока не плюхнулся на землю, нарушая сонную тишину. Удивительно, весна наступила, а тут почти не поют птицы. Одна ворона периодически летает где-то вокруг, но волки ее гоняют, подпрыгивая вверх и пытаясь ухватить за хвост, а та словно дразня их, не улетает от нас далеко и всегда возвращается.

Наверное, это было самое спокойное мое утро за долгое время. Никаких мыслей о том, как там Тёма, почему я снова очнулась тут как тут выживать и за что мне это. Никаких попыток придумать, что-нибудь, что вернет меня домой, а еще борьбы с тем, что не вписывается в мою картину мира.

Ничего…

Я просто открыла глаза и смотрела какое-то время перед собой.

В груди была тишина, в голове пустота, в сердце покой. Сколько можно, в конце концов, казнить себя, винить и думать обо всем этом? Сума я сошла или нет, кому какая разница? Я тут одна. Даже если я свихнулась, никого это кроме меня, не касается.

От волков, конечно, пахло не зефирками, а потными собачками, но я все равно продолжала валяться с ними, не желая подниматься даже в туалет. Страшно было нарушить этот покой, вдруг это чувство временно. Хотя кому, как не мне принадлежат мои чувства? Боюсь, саму себя получается.

Один из волков не спал, самый мелкий и молодой. Подпрыгивая, пытался дотянуться до сидящего на ветви ворона, тот смотрел на него как на дурака. Ну, мне так показалось. Ворон был настолько старый и дряхлый, удивительно, что еще не дохлый. Возможно, это он тогда из избы вылетел, настолько он был крупный и летал явно с трудом.

Я наблюдала за ними и думала, что было бы неплохо, будь на мне шкура или плащ. Решив, что я окончательно примирилась с местным мракобесием, я попробовала общаться с волками с помощью телепатии. Если заниматься чепухой, то с самого утра. Направив поток мысли на прыгающего волка, я приказала ему сходить мне за плащом.

Тот сходил, пометил кусты и вернулся к своему занятию. Я напряглась сильнее, не потому что я верила, что получится, я просто хотела усилить чувство абсурда собственными усилиями. Хотелось перехватить инициативу в мракобесии у пространства. Я стала посылать волку образ шкуры и тот, неожиданно перестав прыгать, посмотрел на меня.

«Да ладно?!» — подумала я в восторге и уже даже представила, как буду управлять волками с помощью мысли. Стараясь не отвлекаться на фантазии о своем светлом будущем повелительницы волков, я отправила волку образ шкуры и тот, развернувшись, пошел в дом! Благо дверь была открыта и, пригнувшись, зашел в избу.

Недолго, я ликовала. Послышался шум, что-то упало, что-то разбилось. Мое сердце, видимо. Волк застрял в дверях, а когда вышел, вынес мне бревно.

Я к тому времени уже выбралась из волчьего гнезда и бежала к избе, чтобы остановить погром. Захотелось ему этим же бревном и треснуть, но он так радостно вилял хвостом и ждал похвалы, что я таки пересилив себя, похвалила недотепу и, похлопав того по макушке, забежала в дом.

Уронил и без того треснутый горшок с полки, метлу и лавку, под которой поленья были, перевернул. Ну, в целом никакой катастрофы. Раздув печь и подбросив бревен, я опустилась на лавку.

Холодновато. Ноги грязные. Ступни вообще все черные. На всем теле белая шерсть, но, несмотря на это, особого раздражения не было. Не знаю, что за катарсис я вчера пережила, но меня правда немного попустило. Не знаю, сколько продлится это чудо, но даже облепленная волчьей шерстью, я была удивительно спокойной.

Вытянув ноги и руки, потянулась зевая. Надо добить сегодня уже баню.

Один волк засунул голову в распахнутую дверь.

— Ага, ага! Иди-ка отсюда! Не хватало мне еще вашей шерсти во всем доме.

Выпроводив волка, прикрыла дверь, добавила воды в заварку и поставив кувшин в печь, взялась за волосы. Хотела расчесать их гребнем и заколоть. Тут-то я и заметила белую прядь в волосах. Тонкая, она тянулась от макушки до самых кончиков.

— Лесное мелирование…

Полюбовавшись волосами, просмотрела всю шевелюру на наличие еще белых прядей, но ничего не нашла. Расчесала волосы, заплела косу и, скрутив ее в тугой жгут на затылке, заколола гребнем. Он удивительно крепко держал волосы.

Прихватив оставшиеся чистыми повседневные вещи, спустилась к ручью, где в ледяной воде смыла с себя волчью шерсть, потерев кожу золой, чтобы избавиться от запаха. Не сказать чтобы это особенно помогало, но это лучше, чем ничего.

Надев ночнушку на палку, положила ту в ручей, чтобы тот сам смыл с нее всю шерсть. Стирать в ледяной воде, то еще удовольствие. Стирала я обычно не в том месте, где набирала воду и глину, а там, где ручей не такой бурный, становился шире и тише.

Пока ночнушка болталась на палке, я переоделась, но обуваться не стала и прошлась вдоль ручья, по гладкой гальке. В других частях ручья ее было не много, но тут на плоском месте много. Разноцветные камни подбрасывали идей насобирать их и попробовать, как-нибудь использовать их в декоре, но не знаю ещё где.

Перебирая в ручье камни и ища самый красивый, заметила странный блеск недалеко от ночнушки. Сначала подумала, что показалось, но подойдя ближе, наклонилась и нашарила между камней серебряную монету. Тяжелая, кое-где залепленная илом, она круглым блинчиком лежала на ладони.

М-да… ну банковских карт тут явно нет, раз такое валяется на поверхности ручья. Радует, что тут хотя бы есть деньги, а значит, где-то люди, которые ими пользовались, а значит, кого-то сюда заносила нелегкая, помимо меня.

Хотя чему удивляться, недалеко от меня тут где-то лежит покойник, который хочет, чтоб я его закапала. Жаль я не альтруист-некромант и даже не в мафии похоронного бюро. Хотя можно было бы обыскать бедолагу, может, что найдется интересное.

При мысли о том, что бы трогать покойника меня передернуло и затошнило. Нет уж. Не факт, что это все-таки, не просто сон.

Опустив монету под воду, потерла ее, смывая грязь. Опять волки и вороны. Что у них тут за волчий культ? За волком пики, за вороном мечи.

Средневековье какое-то, судя по всему. Странно, что нет лица какого-нибудь монарха в профиль. Но вообще радует, что тут бывают люди. Хотя не очень радует. Это ведь как с инопланетянами, хочется, чтобы они были, но не факт, что их появление закончится для меня чем-то хорошим.

Убрав монету в карман, я вытащила палку с ночнушкой и, повернувшись к вошедшему передними лапами в воду волку, встряхнула тряпку так, чтобы его обрызгать. Тот всхрапнул и клацнул зубами, окусываясь. Захотелось шлепнуть его тряпкой, но я вовремя опомнилась, представив, сколько мокрая тряпка соберет на себя шерсти.

— Все, иди отсюда. — Отодвинув волчью морду от себя, прошла мимо. — Я и так вся в вашей шерсти.

На полпути к дому вспомнила, что не обулась. Пришлось возвращаться и снова мыть ледяные ноги, потом пеленать их в чистую тряпку, потому что носков тут не было, перевязывать веревкой и надевать лапти.

Кошмар. Я порой задумывалась, что было бы, если бы я реально нашла того мертвеца и на нем бы были хорошие сапоги… нет, нет, нет. Конечно, я до такого не опущусь, фу! Но лапти!

Нет, лапти все же лучше, чем черевички покойника.

Да еще ладно бы просто лапти, так они так-то невечные, скоро развалятся, и в чем я ходить тогда буду не известно. В голове вертелась идея с японскими деревянными гэта, но я их, во-первых, сделать не смогу, а во-вторых, даже если и смогла бы, ходить в них я все равно не умею, но если не брать японцев, то можно взять от гэта, просто плоскую подошву, деревянную. Как-нибудь прокрутить дырки и пропустить сквозь них шлейки, но где и как мне взять такое дерево напиленное и аккуратно обработанное?

Вообще, стоило бы до той избы стрёмной сходить, вдруг там, что найдется для хозяйства полезное. Кошмары кошмарами, а у меня тут один кувшин на все случаи жизни и ведро с трещиной, которую я глиной заделываю, но та размывается и все равно протекает. А там может что-то, да найдется.

Но вот именно сегодня желания соваться в эту клоаку не было. Вернувшись к дому, выпила чай и взялась за баню. В этот раз дело пошло быстрее, потому что единственный не сбежавший на охоту волк, таскал теперь еловый лапник в зубах. Пришлось, правда, повозиться, чтобы он понял, что я от него хочу, а то строил из себя дурачка и на телепатическую связь не реагировал. Пришлось толкать ему ветку в зубы, чтобы до него дошло, что я хочу без телепатии.

Насобирав лапник, обложила им черенки и растопила костер под камнями в бане. Пока собирала лапник, так как снизу, у ближайших деревьев все и так ободрала, пришлось зайти еще чуть дальше и вдали, мне кажется, я заметила того, кто снился. По спине пробежал мерзкий холодок, но присутствие волка, которому было по барабану на валяющиеся в лесу трупы, успокаивало.

Возможно, он там и не валялся, возможно, мне просто показалось, что это что-то похоже на лежащего человека, но вот узнавать я почему-то совершенно не хотела. Мне потом это все будет неделями сниться. Меня вон от одной избушки всю перевернуло.

Набрав воды в глиняную чащу и убедившись, что в бане становится жарко, решила, таки, наконец, исполнить свою вожделенную мечту. Собрала все свои скребки и настойки, которые сделала и зашла в баню, чтобы с наслаждением посидеть там и подумать про мертвеца. Мне же не о чем больше думать, в долгожданной бане, как о чьих-то разлагающихся телесах!

Ароматные настойки отгоняли навязчивые мысли ненадолго, но те все равно возвращались, и, натираясь еловым отваром, я представляла себе, как будет выглядеть этот труп.

— Господи боже! — Разозлилась я на саму себя. — Этого только мне счастья не хватало!

Почему, ну почему я только-только немного примирилась с волками, как именно сегодня, нашла этот труп?! Почему не завтра или через неделю?! Почему сегодня?! Когда я в баню, наконец, свою попала! Почему я просто не могу жить спокойно в этой глуши?! Баньки себе топить и на волках кататься?!

Воды на смывку волос уже не хватило, пришлось бежать до ручья. Одеваться не стала, потому что планировала вернуться в баню. Неслась до ручья голая с дырявым ведром. Знатное, конечно, зрелище со стороны, но, увы, бытовые неудобства, ничего не попишешь. В конце концов, если кого и встречу по дорожке, эффект неожиданности сработает мне на руку, успею свою голую задницу унести.

Ожидаемо никого не встретила, смыла волосы и, набрав ведро, побежала обратно в баню. Все же есть плюсы жить одной в лесу, можно бегать голой по лесу и ходить без лифчика. Его у меня тут все равно нет. Как и трусов…

Настроение после бани все же улучшилось, потому что когда от тебя не воняет шкурой и волками, уже в целом жизнь гораздо приятнее. Плюс азарт от беготни голышом по лесу, помог переключиться.

Вернувшись домой, положила кусочек мяса на камень, который лежал у меня в печи и был вместо сковороды. От мяса меня уже подташнивало, но других пока альтернатив не было.

Достав гребень, снова взялась за волосы. Теперь от них пахло гораздо приятнее. Хотелось, конечно, лечь на чистое постельное белье, но у меня такого не было. Но на шкуру точно не хотелось.

На улице темно, но сегодня уже не так страшно, даже с знанием, что где-то рядом покойник. Минувшая ночь, что-то изменила глубоко внутри, добавив некий центр тяжести, который не давал так сильно раскачиваться маятнику тревоги.

Если бы от меня не пахло приятно, я бы, наверное, вышла к волкам. Взяла бы шкуру, улеглась бы, как сегодня ночью, и шкурой сверху накрылась. Вообще, надо лежбище совместное организовать, лапника натаскать, а то просыпаться среди ночи, оттого, что сползла к холодной земле, такое себе удовольствие.

Хотя нет, если с ними ложиться, опять вся в шерсти буду. Но с ними так спокойно… Вообще, ничего не страшно. Помучившись и не желая спать опять одна, я убрала шкуру с пола, бросила ту за печь, открыла дверь и, стараясь не думать, что ждет меня завтра, позвала одного из волков. Тот вытаращился на меня испуганно и прижал уши к макушке.

— Да не съем я тебя. — Шикнула я раздраженно. — Иди сюда.

Волк заглянул в дом, но заходить не стал, взволнованно ходя возле двери. Вместо него другой заглянул и тоже осмотрелся подозрительно.

— Ай, ладно. — Махнув на них рукой и прихватив плащ, я забралась на чердак свой. От сена пахнет приятнее, чем от старых, пусть и стиранных вещей.

Устроившись поудобнее, я вытащила из кармана монетку. В темноте, конечно, мало что видно, но кое-что можно было разглядеть или нащупать. Странно, конечно… откуда она здесь и кто ее потерял? И как далеко от меня люди?

Уснуть сразу не вышло, потому что осмелев, волки решили зайти и начали мне ронять веники и корзинки. Я испугалась за то, что они разобьют единственный целый мой кувшин, и спустилась, чтобы его спрятать. Нашипела на этих лосей, потому что явно намечалась потасовка, кто будет лежать в избе у печи, а кто у двери на улице.

— Ща всех выгоню! — Топнув ногой, пригрозила я, и волки притихли.

Волчицы почему-то среди них снова не было. Забравшись обратно на чердак, я поменяла место «подушки» и легла с той стороны, где край и волки. Впервые тут я засыпала так спокойно. Волки меня и так успокаивали ночами своим присутствием, но теперь я их воспринимала как часть семьи.

При мысли о семье о себе напомнил незаживающий шрам на сердце и навсегда застрявший ком в горле, связанный с Тёмой, но отогнав от себя мысли о нем, я быстро заснула.

Снился снова лес. Живой и грустный. По ночному темный. Волчица и я в ней, бежала по лесу одна. Останавливалась, прислушиваясь, и снова бежала. Она не охотилась. Азарта не было. Пробежав несколько метров, она вышла к ручью, а от него к избе. Странно было видеть ее глазами дом.

Дверь открыта. Внутри два волка, а третий у двери. Она заглянула в дверь, я увидела прядь своих волос, свисающих с чердака, и макушку. По спящему телу пошли мурашки, но я не проснулась, только дернулась не сильно. Можно было бы разбудить саму себя, но я не стала.

Забежала за дом, с сосны слетел ворон и то ли крякнул, то ли каркнул, садясь волчице на спину. Я почувствовала его когти. Какой же старый он был, весь дряхлый. Еле живой. Волчица зарычала, но сгонять его не стала, чем очень меня удивила.

Какое-то время мы шли по лесу. Когда я увидела, что она идет в сторону того мертвеца, захотела проснуться, в панике не желая видеть эту разложившуюся физиономию, но я ничего не увидела. Во-первых, волчица близко не подошла, а во-вторых, на нем, судя по всему, шлем был, так что ничего было не видно. Она просто посмотрела на него с расстояния метра в три и прошла мимо.

Все же, я немного саму себя разбудила, когда запаниковала, даже рукой дернула, но в итоге удержала сознание на том, что видит волчица, но ее тело уже чувствовала не так ярко, как до этого.

Пробежав еще несколько десятков метров, она остановилась, и я заметила, как, что-то сияет между деревьев вдали. Старый ворон взлетел со спины волчицы, пронесся меж деревьев, едва не касаясь их, и вылетел в то светлое место.

Волчица направилась следом, остановившись на границе леса, перед широкой поляной, залитой лунным светом. В центре бил ключ. Кажется, с него начинался ручей, но блестела не только вода. Я не сразу поняла, что это, в первое мгновение мне показалось, что это какие-то украшения, но потом волчица сделала шаг, за ним еще один, и я поняла, что блестело…

Мечи и пики, шлемы, кольчуга. Вся поляна в мертвецах. Никто не похоронил их, не убрал. К горлу резко подступил ком, и из глаз побежали слезы. Волчица не плакала. Плакала я, чувствуя, как по спящему лицу, от уголков глаз к ушам бегут ручьями слезы.

Все поле светилось, потусторонним лунным светом, и только лишь ворон был черным хмурым пятном. Волчица вышла в поле и, ступая мягко, прошла мимо множества тел, не касаясь ни одного и не нарушая сонной тишины. Она даже не смотрела на них, просто шла к ручью.

Мелькали торчащие пики, особенно ярко сияющие в лунном свете, мерцающие мечи, шлемы на поникших головах и темные плащи.

Волна горя захлестнула меня с головой. Удивительно, но это был не страх, оттого, что у меня тут поле мертвецов под боком, это было горе, по людям, которых я не знала… Как можно так страдать, о тех, кого не знаешь?

Ответа на этот вопрос у меня не было. Волчица шла к ключу, размеренно и спокойно ступая по земле, тихо шумели деревья, а я заливалась слезами, воя в своем кошмарном сне, который, я не сомневаюсь, был чудовищной реальностью.

В какой-то момент я достаточно проснулась, чтобы вытирать лицо руками, но картинка поляны стояла перед глазами также ярко, словно бы я сама была там. Моргнув раз, другой, я открыла глаза и увидела волчицу и все то же поле. Я не сразу поняла, что смотрю глазами ворона. Мутные, они видели уже не так хорошо, как она.

Я хотела сесть, чтобы выгнать это все из своей головы, но ворон взлетел, и я застыла, боясь шелохнуться. Тяжело взмахивая крыльями, он сделал круг по поляне, она показалась мне огромной, чуть меньше футбольного поля, бледный блеск мечей был и дальше, в темноте деревьев.

Я не хотела знать, сколько еще там людей, но к счастью, ворон поднялся выше, взлетев над макушками деревьев и сев на одну из них.

Слезы высохли, у меня перехватило дух. Обширный лес, а за ним, длинная, длинная равнина, уходящая далеко за горизонт, небо, усыпанное звездами и заглядывающая в душу луна.

Ужас и горе, разом навалились на меня, как только лесной вайфай перестал передавать сигнал от меня к ворону. Удивительно, но первые дни мне часто снились заблудившиеся в лесу люди. Они блуждали меж деревьев и не могли найти дорогу. Спутав реальность со сном, я даже бросилась к одному из них, но стоило добежать до того места, где я заметила смутный силуэт, как там никого не оказывалось, а меня прошибал приступ беспричинной тревоги. Это была одна из причин, почему я не стремилась далеко отходить от дома.

После того как я начала будить себя во время таких снов, мне перестели они сниться, но в этот раз, я уверена это был не сон и самое странное, что вместо страха из-за такого количества мертвецов, на меня неожиданно накатило горе, которым я едва не захлебнулась, но на выручку пришли мохнатые балбесы, не иначе как чьим-то проклятьем посланные мне.

Мои тихие подвывания подтолкнули волков к инициативе, и те, забеспокоившись, поднялись на лапы, но так как им меня было не видно, то один из них встал передними лапами на стол, ткнулся мне влажным носом в макушку и лизнул.

Так, приятно стало, что кому-то не все равно. Я даже подумала о том, чтобы спуститься пообниматься с волками и порыдать в их мохнатое плечо, наплевав на то, что только из бани выбралась, но планы пришлось несколько скорректировать, после того как вместо стола, волк решил опереться на печь и та обвалилась.

Могу сказать, что горе, страх и отчаяние из меня вымело за секунду без длительной психотерапии и магических заговоров. Ещё до того как пыль от рухнувшей печи осела, я сама не знаю, как телепортировалась на пол и перешла на такой крик, что уверена, упокоились все, кто ещё не успел.

Конечно, во мне мелькала мысль, что волк фактически ребенок, который не понимает и я сама виновата, но орать на саму себя мне показалось так себе идеей, да и паника от того, что я теперь осталась без печи, приложила меня таким ужасом, помноженным на бешенство, что голос разума, благородные мотивы и былые страхи, отошли на второй план, я вопила так, что у меня заболело горло.

На мои крики сбежалась вся стая, и даже волчица с вороном прибыли. Орала я и бегала вокруг дома, пока не рассвело. Вообще, ночью мне страшновато было из дома выходить, но оказалось, что когда я злая, все страхи отходят на второй план.

Охрипнув, я шлепнулась на валяющееся рядом с домом бревно и принялась жалеть себя и плакать, правда, в этот раз, этот этап был очень коротким, минут на десять, не больше, потому что мне уже надоело тут рыдать и плакать. Толку все равно никакого и все, что можно, я уже и так выплакала, ну мне так кажется. Хотя мне так казалось и до того, как я увидела то поле.

Как только гнев улегся, меня принялся грызть стыд. Никакой передышки у нервной системы нет, но волков все же действительно стало жалко. Это ведь не человек, откуда ему про печь знать, он лез меня поддержать. Они в целом искренние, как дети. Нужно было предвидеть подобное, а не бегать орать.

Наругав себя, пошла искать тех двух недорослей, которые от меня теперь шарахались. Один сидел за домом, упершись головой в дерево. Сердце от такой картины сжала в своем кулаке вина. Пришлось лезть обниматься и извиняться. К счастью, почти сразу волк ожил, а второй нашелся когда я за глиной пошла.

Ругая себя на все лады за несдержанность, зашла в дом. Все было в песке и пыли. Печь почти полностью осыпалась. Осталась стенка с дымоходом, но та держалась на соплях. Пришлось осторожно разгребать завалы, выкидывая камни на улицу и убирая песок.

В целом, еду я себе могу и на костре готовить, а с наступлением весны и появлением в моей жизни теплой шкуры, холод уже не так пугал.

Грязи, включая сажу и золу, было очень много. Одежду бы выбросила, если бы была запасная. Когда вытащила почти все, что осыпалось на улицу, оставив лишь то, что еще держалось, уставилась на трещину в основании печи. Когда камни осыпались, да еще и вместе с весом волка, он, видимо, пробил еще и печное дно, но разве его можно пробить? Разве не должно оно быть однородным? Это меня и озадачило. Зачем печи дно, если внизу нет дополнительного отверстия для золы?

Я планировала как можно быстрее спуститься к ручью и набрать там глины, чтобы начать заново складывать печь, но эта трещина дурацкая, мне покоя не давала, ко всему прочему она еще и шла под прямым углом. Я подозревала, что если нажать сильнее, то она превратится в прямоугольник или квадрат и провалится, но если я нажму сильнее, то мне еще и дно потом собирать, а я и так то без понятия, получится у меня печь восстановить или нет.

Хотя какие у меня варианты? Жить без печи? Летом-то еще ладно, а зимой я что буду делать? Знаю, не знаю, а слепить, что-то все равно придется.

Я решила не трогать дно и пошла за глиной. Набрала, сколько смогла, и вместо того, чтобы тащить само́й, пристроила волку на спину свою ношу. Тот безропотно понес, а я рассыпалась ему на комплименты и обнимашки. Теперь то, когда я была вся черная от сажи, я со всеми с ними была не прочь пообниматься.

Сделав несколько рейдов за глиной и собрав ту у печи, я уже хотела приступить к сборке, но дурацкая трещина не давала покоя. Ее как минимум нужно заделать. Этим я и занялась осторожно, чтобы она не обвалилась, но стоило мне неосторожно нажать чуть сильнее, чем нужно, как та неровным квадратом свалилась вниз.

— Только этого мне, блин, не хватало! — Шикнула я, заглядывая в дыру.

Разглядеть, что-либо не выходило. Совать руки в темную дырку тоже было боязно, поэтому я позвала волков. Если меня как в фильмах ужасов, кто-нибудь схватит за руку и потянет в подземную клоаку, то они должны будут вытащить меня как репку. Это я им и объяснила. Они, конечно, ничего не поняли, но я на это и не рассчитывала, просто с ними не страшно.

Засунув конечность вглубь, ухватилась за глиняный осколок, провалившийся вниз и осторожно, потянула его вверх, чтобы достать и потом с помощью глины примастырить обратно. Вытянуть его с первого раза не вышло, он несколько раз падал, благодаря чему я снова засовывала руку вглубь и вытаскивая его, чувствовала, что там внутри еще что-то лежит.

Этим, чем-то отказался то ли камень, то ли застывший кусок глины в трещинах, я бы его выбросила, если бы он не был очень тяжелым для глины. Покрутив его в руках, положила на колени и на свой страх и риск, залезла глубже, обследуя рукой дно, но больше там ничего не было кроме пыли и осыпавшихся кое-где кусков глины. Причем все остальное пространство, которе было не нужно для этого куска глины, было выложенно камнями и глиной, то есть там не было пустоты больше.

Почему-то не хотелось трогать этот глиняный слепок. Сердце при взгляде на него без всякой причины колотилось как сумасшедшее. У меня такого приступа тахикардии не было, даже когда я поле это, полное тел увидела. А еще странное чувство, словно от булыжника на коленках идет какая-то энергия. Ничего не видно, никаких пульсов или еще, что-то, вероятно, это опять же моя фантазия, но пространство словно бы становилось плотнее рядом с этим камнем. Я даже подумала, не про́клятая ли это штуковина, но я так-то не верю в проклятия… хотя не верить во что-то в моих обстоятельствах глупо. Я совершенно ничего не могу исключать.

Взяв глиняный булыжник в руки, я, сомневаясь в том, что делаю, возможно, лучше было бы его выбросить куда-нибудь, принялась все же счищать с него осколки, которые отходили сами. Под ними проступал какой-то металлический узор.

Волки не шелохнувшись следили за мной. Завороженные, они почти не моргали.

Предмет внутри явно был металлический, возможно, серебряный. Пришлось постучать им осторожно об пол, чтобы сбить нежелающие отставать куски глины. Оставшиеся крупные куски отвалились, и у меня в руках оказалась странная штуковина, в которой я не сразу узнала печать. Настолько нетипичной она была.

Тяжеленная, размером с мою ладонь, если не больше. Немного суженная к центру и выглядящая так, словно множество корней деревьев, оплели ее со всех сторон так, чтоб не видно было, что под ними. Перевернув ее, сняла плоскую крышку, не без усилий из-за глины, та почти не отколупывалась, но подцепив ее кинжалом, удалось ее все же отсоединить и сердце йокнуло. Совершенно непонятно почему. Такое чувство, словно мое тело помнит больше меня.

Красивая вязь букв, очень тонкий и сложный узор. Странное ощущение, все при виде него покрылось мурашками, и каждую клетку тела охватил странный, необъяснимый трепет. У того, кто тут жил до меня, явно было много секретов.

Не знаю, сколько я просидела, разглядывая печать, но вскоре пришла волчица и, увидев ее в моих руках, оживилась и завыла. На вой ее прилетел ворон и прям внаглую залетел в дом. Уселся одному из лежащих в дверях волку на голову, но тот его чуть не сцапал, и ворон клюнув того из волков, кто его согнал в макушку, выдрал шерсти клок и улетел восвояси. Волчица еще несколько раз заглянула в избу, смотря на печать, и ушла. У нее, кстати, после той ночи, за ухом появилось тонкое черное пятно.

Пофантазировав на тему, что это такое и почему у волков такая реакция на эту печать, я взгромоздила ту на стол и пока глина не засохла, принялась заделывать дыру в печи и собирать кое-как стены. В целом дело шло не сказать чтобы плохо, и я решила, что надежда собрать ее заново, все же есть, главное — понять, как сделать так, чтобы верхняя часть не обвалилась при сборке. Может быть, какие-то ветки использовать как подпорки, пусть те потом сгорят, но главное глина к этому времени затвердеет.

На возню с печью ушло три дня, хотя я думала, что уложусь максимум за два. В это время, забив на гигиену, спала в открытой избе, прям с волками на полу, укрывшись шкурой. Так было спокойнее. Не знаю в целом, зачем мне эта печь прям сейчас, можно был бы и отложить, тем более, я неплохо приловчилась готовить у костра на улице, но и откладывать смысла не было, тем более пока я ее делала, решила, что сто́ит попробовать слепить посуду из глины, вдруг получится.

А еще я решила, что хватит бояться собственной тени, пора уже сходить до той избы и на то поле. Просто чтобы не пугать саму себя призраками воспоминаний и недодумывать больше чем есть. Взять с собой волков и сходить. С ними не так страшно.

Осталось только решиться…

После обнаружения печати мне снова начало казаться, что вот-вот, что-то должно произойти, все замерло в ожидании, но ничего не происходило и напряжение уступало место разочарованию и тоске.

Сонный лес замер на краю зимы и все никак не хотел впускать в себя весну. Солнечного света почти не было, только затянутое тучами холодное небо освещало угрюмый, замкнутый на самом себе лес. Сизый, плотный, словно дым туман окутал лес почти на неделю.

Выходить из дома не хотелось, но нужна была глина, потому что печь трещала по швам, и только лишь огонь, во всем этом муторном пространстве, заставлял надежду теплиться, а еще воспоминание о том, что я увидела глазами ворона. Там где-то далеко лес заканчивается. Эта смутная из-за плохого зрения ворона картинка крутилась у меня в голове постоянно.

Я думала о том, что возможно стоило бы отправиться в путь. Прекратить тут латать эту печь дурацкую, собрать вещи и идти куда глаза глядят и я, если б не туман, я бы, наверное, пошла, все равно мне тут нечего терять, но стоило подумать о том, что я столкнусь с кем-то из местных, как страх ледяным корсетом сковывал внутренности.

Почему никто не захоронил павших воинов? Допустим, сражение прошло, но кто-то же у них остался, правда? У них же есть родственники, были же другие войны, не все же до единого погибли? Но почему никто их не захоронил тогда? Может быть, ну вдруг все же это был сон?

Как только туман, из-за которого мне начало казаться, что я застряла в каком-то междумирье, прошел и даже ненадолго появилось солнце, буквально на четверть часа, я решила, что нужно все же само́й дойти до того поля.

Я торчу в этой избе по ощущениям, уже вечность и проторчу еще столько же, сходя с ума от собственных фантазий, которые порой страшнее реальности. В борьбе с ними я решила все же пересилить себя и дойти до поля. Хватит уже бояться.

В следующий раз когда такая идея посетит мою голову, я сначала схожу умыться в ледяной ручей.

Прихватив с собой волков, двинулась по памяти вглубь леса, той дорогой, по которой шла ночью волчица. В какой-то момент мне показалось, что я иду не туда, я даже повернула назад и хотела вернуться домой, но пройдя немного в сторону, я словно почувствовала, где тот самый воин, что снился мне ночами и о чем-то просил.

Кусая губы и впиваясь пальцами в шерсть рядом идущего волка, я, преодолевая внутреннее сопротивление, направилась к телу. Вот направление к нему я чувствовала лучше, чем к полю, и нашла его довольно быстро.

Сердце сжалось, и я остановилась на расстоянии метров шести примерно. Ближе просто не смогла. Уже от одного только того, что я вижу это в реальности, тело коченело и ноги не шли. Красный плащ, в спине стрелы, чье оперение почти полностью выдул ветер. Он лежал полубоком, почти на животе, ко мне спиной, так словно бежал в сторону моего дома.

Я долго не могла решиться, чтобы подойти ближе. Все внутри сжималось и дрожало. От страха. От слез. Не знаю, почему мне было больно. Возможно, это просто женская сентиментальность, но когда я подошла еще чуть ближе, все лицо уже было в слезах, а тело сотрясала мелкая, едва заметная дрожь.

Куда он бежал? Почему он не на поле, как все остальные? Или тут еще где-то поблизости разбросанные трупы?

Лицо скрывал шлем, даже выступающая из-под плаща рука была в перчатке, но еще на несколько шагов меня не хватило. К тому моменту, как я решила уйти, меня трясло как в лихорадке, дрожали даже колени. Я думала, что смогу, но ничего не вышло.

Одно дело видеть, что-то во сне, догадываться и предполагать. Утешать себя, что это все сны и выдумки от скуки, но другое дело видеть тело погибшего человека. Настоящее тело… множество таких лежит на кладбище под землей, а это тут наверху. Словно он прилег набок и заснул, забыв проснуться. Как такое может быть? Это ведь чей-то сын? Он кого-то любил, обнимал, смеялся, ел. О чем-то мечтал… а теперь он тут, не так уж и далеко от моего дома.

Я решила идти домой.

На сегодня с меня хватит.

Ноги дрожали. Немного тошнило и бросало в холодный пот. Хотелось лечь под крышей, накрыться шкурой и, согревшись, заснуть. Хотя спать теперь тоже страшно. Тогда не спать, а просто подремать. Без снов.

Когда я решила не искать поле с войнами, я его нашла… как всегда… может мне не хотеть вернуться к сыну, чтобы вернуться? У меня фортуна работает явно от обратного.

Стоило мне подумать, что еще и поле сегодня я переварить не смогу, оно нашлось как-то само по себе, хотя я думала, что иду домой. При приближении к нему волки занервничали и остановились, дальше идти не захотели. Я не сразу поняла в чем дело, а когда обернулась, поняла, что иду в сторону поля и сама этого не вижу.

Заметив его, я застыла как вкопанная. Ноги буквально вросли в землю, а где-то на языке появился кислый привкус.

Во сне поле сияло лунным светом и несмотря на ужас оттого, что на нем находилось, все же во сне остается надежда, что это всего лишь сон. Когда же я дошла до поля вживую, по-детски надеясь, что если встретится со страхом лицом к лицу, то будет не так страшно… но оказалось страшно.

Все выглядело гораздо хуже, чем во сне. Луна больше не засвечивала сталь, не белила пространство, своим потусторонним светом. Остатки тумана, стянулись с леса на поле и застыли над нем сизым облаком. Серыми душами, неспособными оставить свои тела.

Внутренности, словно на кулак наматывало. Было трудно вдохнуть. Силуэты насаженных на пики тел, сгорбленные спины и мечи. Я старалась не вглядываться, но все равно увидела больше, чем хотела.

С трудом справившись с оцепенением, повернулась к рядом стоящему волку и вжалась, почти свалилась ему набок, просто чтобы сменить слайд, переключиться с запаха смерти и сырости, на резкий, но гораздо более приятный запах волка. Приятный, потому что он живой.

Я думала, что я побегу обратно, но ноги не шли. Меня так парализовала, что я несколько раз споткнулась и упала. В итоге один из волков опустился на лапы, и я решилась забраться к нему на спину. До дома добралась на нем, переключившись немного на волка, потому что боялась свалиться с него.

Впереди ждала ночь и постель как приговор. Я долго пыталась себя чем-то занять, лишь бы не ложиться, но переделав дома все, что можно, решила забраться наверх, где, прокрутившись полночи, когда голову заломило от слез, решила выйти к волкам.

Вытащила шкуру, на еловый лапник, который набросала около дома несколько дней назад, как раз для такого случая, улеглась на него, укрылась плащом. Звать никого не пришлось, волки, как только я вышла, сами подошли. Сначала один улегся рядом, потом другой и так постепенно получилось волчье гнездо.

Заснуть сразу не вышло, слезы продолжали течь и несмотря на то, что рядом с волками, стало спокойнее, мысли о том, что где-то рядом существует поле, усеянное телами, навязчиво стучались в сознание. К тому же страшно было засыпать. Я боялась, что снова приснится поле или покойники с него. При мысли об этом жуть брала, прогнать которую удалось только воспоминаниями о сыне. О его рисунках на обоях и маме, которая возводила очередной шедевр в катастрофу, а мне было смешно. У нас все стены дома были изрисованы, и мама уже меня ругала, а не Тёму, поняв, кто этому потворствует.

Наверное, Влад найдет сына. Если он увидел аварию, а мы с ним официально не разведены, то есть он имеет право знать всю информацию обо мне, а также, возможно, сам залезет в машину, в мою сумку и телефон. Где все в Тёмкиных фотках, у меня разве что на лбу его фотки не было, а так везде и в машине, и в паспорте, и в телефоне на заставке, то он его найдет и, более того, скорее всего, узнает в нем своего сына. Они все же похожи.

Поначалу, когда я еще думала, что я вот-вот проснусь, очнусь, выйду из комы и вернусь, мне казалось это ужасным. Я хотела побыстрее вернуться, чтобы отбить сына себе, не дать им встретится, но сейчас, я думаю о том, что если он его найдет, возможно, не так уж это и плохо. До того как наши отношения превратились в катастрофу, все было все же не так и ужасно.

Гоня от себя картинки минувшего дня, я снова вспомнила те блаженные деньки в аптеке. Влад туда таскался, как на работу. Походит, поязвит и уйдет, а потом утром как штык у остановки. Уже прохожие улыбались. Он всегда парковался у остановки, чтобы я точно знала, что он не отъедет, пока я не сяду в машину.

В какой-то момент я сдалась и попросила останавливаться недалеко от аптеки, чтобы не мешать людям и не видеть эти понимающие улыбки, я сама сяду в машину. Он тогда победно улыбнулся, и мне захотелось ему врезать

и прикоснуться,

в общем, просто треснуть.

Сама не заметила, когда вчера отключилась. После того как переспишь ночь с какой-нибудь жутью, наутро уже не так страшно. Почему-то ночь пугает всегда сильнее всего, но воспоминания помогают отвлечься.

Выбравшись из волчьего гнезда, накинула на плечи плащ и зашла в избу. После такой ночевки и постель заправлять не надо, придется, правда одежду стирать, избавляясь от волчьей шерсти, но это уже ежедневный ритуал.

Стянув облепленные волчьей шерстью вещи, бросила их в угол рядом с лавкой и столом. Стянула высохшую рубаху с веревки под потолком и надела ее. Выстиранная еловым отваром, она приятно пахла хвоей. Поверх надела черную юбку в пол и ремень. Не люблю эту юбку, но за счет ее кроя, не видно скрытых карманов в ней.

Мягкие волосы за ночь спутались, пришлось повозиться, чтобы расчесать их и заплести косу. К концу этой возни малость осатанела и из дома вышла уже раздраженной. Еще и плащ чуть не забыла. Путь до дороги занял меньше десяти минут. Если не знать, куда идти, то может и несколько дней занять.

Как только за деревьями показалась дорога, закричал ворон, и камнем упав с обломка сухой сосны, распахнул крылья у самой земли, взлетел и приземлился на плечо, неприятно цепляясь когтями. На этом плече уже ни одна дыра заштопана.

— Кк.к. удааа…

— За солью и огнивом.

— Кк..к..кудааа…

— За солью и огнивом. — Повторила я раздраженно. Его, если заклинит, будет по десять раз спрашивать.

— Кк. ку… да… — Оттолкнувшись от плеча, птица снова взлетела вверх и умчалась вперед, на прощанье шлепнув меня по лицу крылом.

— Тьфу ты…

Закрапал мелкий дождь, и к моменту, когда я вышла на базарную площадь, все, как и я, укрыли лица капюшонами, прячась от дождя. Если бы дождь не пошел, пришлось бы еще неделю ждать, но тучи со вчерашнего дня обещались дождем.

Несмотря на непогоду, базар кипел жизнью и торговлей, дороги были забиты повозками, лошадьми и людьми. Дорогу размывало, но никому словно дела не было, все шумели и друг друга перекрикивали, а зазывалы бросались к прохожим, словно голодный на еду.

Я никого не зазывала, кому нужно тот меня и сам найдет, а редкий лесной товар у меня ушел раньше, чем я успела выставить все заготовленное на прилавке. Задержали несколько корзин. Их отдала дешевле, чем планировала, потому что не хотела задерживаться только из-за них.

Купила соль, огниво, которое потеряла где-то в лесу и, не удержавшись, остановилась у одной из крайних палаток. Черная от злобы вдова, зло глянула на меня уставшими затравленным глазами, Торговля у нее шла не бойко, оттого почти весь товар нетронутым лежал на прилавке. Руки в экземе, едва сгибаются.

— Не мужа ребенка под сердцем носишь? — Проведя пальцев вдоль прилавка, подхватила край тонкого коврика. Хорошая работа, такое даже на пол жалко класть. Как она сделала это такими руками?

— Что тебе нужно, ведьма? — Выплюнула она сквозь сцепленные зубы, поднимаясь на ноги. Живота не видно, но мне уже все ясно. — Ребенка я тебе не отдам.

— Ты его не мне отдаешь. Ты его земле отдашь, если ко мне не придешь. — Я опустила взгляд с ее глаз, на руки. — А потом и сама за ним в землю ляжешь, негоже ребенку в колыбели без матери лежать.

Бросив ей на стол, остаток вырученных монет, забрала с ее прилавка самый яркий ковер и ушла. Там было больше чем он стоил.

На краю базара, рядом с дорогой к лесу, стояла кибитка без хозяина, а рядом с ней клетка, в которой бился белый волчий недоросль.

Я хотела пройти мимо, почти смогла, но жалобный скулеж заставил остановиться. Сжав кулаки, развернулась и подошла. На тяжелой клетке даже не было замка, а из телеги торчала белая шкура. Щенок был уже размером с небольшую собаку. Месяца два от роду, не больше.

— Ннне бериии… — Ворон с чьим-то кошельком в когтях приземлился на клеть.

— Пошел отсюда. — Махнула рукой, сгоняя птицу с клетки, ухватилась за ручку и потянула заслон, но тот тяжелый, шел туго, сил не хватало. Еще и скрипел.

— Больно бойко ты с чужим имуществом управляешься. — За спиной нарисовался наемник.

Я обернулась. Стоит привалившись плечом к сосне и наточенным кинжалом яблоко режет.

— Отдай волка.

— Чем заплатишь? — Оттолкнувшись от дерева, вразвалочку направился ко мне. Уже по глазам понятно было, что рассчитаться с ним можно не деньгами.

Положила руку ему на грудь, перетянутую кожаными шлейками для плаща и для оружия под ним. Я бы заплатала его цену, но он не тот, на кого способно отозваться мое тело. Не удержалась, провела рукой по его щеке и спустилась к глубокому шраму, рассекшему подбородок и нижнюю губу. Он приоткрыл рот и, улыбаясь, несильно прикусил мои пальцы. Наклонился ко мне, прижимая меня к себе. Обняв его, я прошептала ему на ухо:

— Чем же мне заплатить тебе, как не твоей жизнью? — Он дрогнул и напрягся, руки перестали шариться по моему телу. — Знаешь ли, что с тобой будет, за белого волка, если прознают, на северных землях?

Он отстранился.

— А я не на северных землях.

— Ты нет, а наемники из трактира у базара, как раз оттуда. Спрятал бы ты шкуру, которую снял и отдал бы мне волка. А не отдашь, рассвет не встретишь.

Добавив к своим словам немного аргументов, я отошла в сторону. Он не сразу понял, что делать нужно, поэтому, когда открыл, наконец, клеть, свалился около нее, почти задохнувшись. Оставив его в покое, схватила волка за шкирку и взяв на руки, направилась в лес. Все силы на него потратила. Теперь бы дойти на своих двоих до дома, а еще и этот слон, мохнатый на руках.

Ворон, как назло, заладил «не бери его, не бери», даже кошелек выронил. Зашла в лес, а он все трещал:

— Брр. ось щен. ка, бррось!

Уже смеркалось, а дорога, как назло, не туда вела. Обычно минут десять от дороги до дома шла, а сейчас не пускал лес с щенком, да еще и тащить его на руках тяжело было, а тот бедолага пригрелся и только поскуливал тихо куда-то в подмышку.

Присев на один из пней, прикрыла глаза, переводя дыхание. Лес меня пустит. Никуда не денется. Надо отдохнуть. Я уже точно, где-то рядом с домом. Сосредоточусь и приду.

Не знаю, сколько я так просидела, кажется, даже задремала ненадолго. Распахнула глаза, и вдох застрял в груди. Я сидела напротив своей избы. Желтый, выцветший свет с трудом пробивался сквозь высоченные деревья, плотной порослью обступившие дом.

Несколько ударов сердца, таких словно кто-то толкнул его, чтобы оно снова забилось, и я вскочила на ноги.

Это точно моя изба!

Я выходила из нее утром, но выглядела она так, словно сгорела. Так, мне показалось в первое мгновение. Ледяной ужас сковал душу, сделав несколько шагов назад, я чуть не бросилась бежать, решив, что он нашел меня, но из провалившейся крыши вылетел ворон, закричал истошно, рассекая могильную тишину. Та набухла, словно ее вот-вот прорвет.

Она не сгорела… она почти сгнила, поняла я. Поэтому она такая черная.

Мир кто-то толкнул, и он закачался. Паника и ужас, ледяной волной окатила меня с головы до пят.

Раздался еще один крик ворона, после которого сидевшая на ветвях стая ответила оглушающим, выворачивающим нервы криком. Они все разом бросились с ветвей на меня, хлопая крыльями и заслоняя солнечный свет. В этой непроглядной черноте мелькнул волчий силуэт. Когда он успел так вырасти?!

Не сомневаясь, я бросилась к волку, хватая того за шею и прижимаясь к нему.

Я распахнула глаза.

Сердце заполошно билось в груди, сжимая в кулаках волчью шерсть, я отстранилась от волка, в которого вжалась всем телом. Меня колотило так, словно я в ледяном ручье заснула. Зубы стучали, и я не могла встать на ноги, поднимаясь и падая на колени.

Когда я увидела свой дом, наконец, справившись кое-как с собой и поднявшись на ноги, я подумала, что это не мой дом и в первое мгновение отпрянула от него, но потом начала понимать, остановилась. Оглянулась вокруг, не веря и в то же время узнавая. Теперь я дома, но отголосок мысли, что это не мой дом, туманом таял на задворках сознания, не спеша оттуда выветриваться.

Сердце понемногу замедляло ритм, но ощущение, что у меня холодом горит кожа оставалась. Каждый волосок на теле встал дыбом, и я покрывалась гусиной кожей. То тут, то там бежали ледяные мурашки, а вслед за ними короткие судороги, волнами пробегавшие по телу и где-то в нем терявшиеся.

С трудом сглотнув вязкую слюну, я на деревянных ногах дошла до завалинки у дома и плюхнулась на нее, чуть не сев мимо. Что это было? Какой еще базар? Какая юбка?

Заметив на собственном плече косу, я вцепилась в нее. Волос черный и жесткий, а был мягкий и тонкий, чуть более светлый и теплый. Не такой, как в прошлой жизни, но светлее, чем эти.

Кончики пальцев мелко дрожали, и заболел живот, словно кто-то вогнал внутрь спицу. Из глаз потекли слезы. Сама не знаю от чего. Просто это все слишком. Слишком много для меня одной. Подошел волк и ткнулся лбом мне в плечо. В горле встал ком. Сколько я тут плачу, столько я за всю жизнь, наверное, не наревела.

Обняв волка за шею, дала себе возможность выпустить ужас и боль, через дрожь и слезы. В голове продолжал оставаться образ волка среди ворон, за которого я успела ухватиться, прежде чем очнулась тут.

Как я устала. Как я хочу просто пирожок и нормальную кровать. Ванну. Предсказуемость. Как я хочу домой. Мясо мне это осточертело уже, в горло не лезет и почти ничего не растет вокруг, весна, словно, никак не наступит. Время тут, что ли, застыло, не знаю.

Отстранившись от волка, я выплюнула несколько шерстинок, забившихся в рот и еще немного, сняла с лица. Нет, надо, что-то с ними делать, надо их как-то вычесать, какой-то кошмар, вся в шерсти.

Переключившись немного на очередные бытовые трудности, я зашла в дом, раздула огонь, в почти погасшей печи и подбросила полено. Если бы сейчас огонь потух, у меня бы точно случилась истерика, потому что снова его развести будет очередным испытанием, на которое у меня нет сил. Если я просыпалась среди ночи, то я всегда проверяла печь и подбрасывала бревна, нервничая каждое утро, не слишком ли долго я проспала. Спасала бессонница и сон урывками, но сегодня с волками я явно долго спала.

Сняв с себя одежду, потому что та была вся белая от шерсти, я бросила ту на пол рядом с лавкой и стащила с веревки, которую протянула недавно от одного угла, возле печи, к противоположному рубаху, та приятно пахла хвоей, и, еще не успев надеть ее, застыла.

Все как во сне.

По телу пробежала дрожь. Снова опостылевшие слезы. Как я устала. Как я от всего этого устала!

Надев рубаху, поймала себя на том, что хочу кричать и что-нибудь толкнуть, но у меня тут печь, которая держится на соплях, и стены, которые, не дай бог, развалятся. Надев штаны, которые надевала нечасто, потому что они мне были велики, я кое-как обулась и вышла из избы. Пронеслась несколько десятков шагов и остановившись на краю обрыва, там, где тек ручей, закричала во всё горло.

Это был не визг, не вой, меня просто раздирала беспомощность, гнев и усталость. Поэтому я закричала и орала, пока снова не заболело горло и не заложило уши.

— Идите к черту! К черту! — Закончив кричать, рявкнула бессильно я, чувствуя, как голос теряет силу. — Что я должна, черт возьми, понять?! Задрали!

Затопотав словно ребенок ногами, я снова сорвалась на крик, но недолго. Как мне это уже все осточертело. Я сожгу эту избу, это поле, всех этих трупков. Чуть земля просохнет и все пожгу! Пусть летят в ад! Не одной же мне в нем вариться!

Вернувшись домой, расчесала и заплела волосы, снова словив флешбек из сна и снова выругавшись непонятно на кого. Накинула плащ, прихватила кинжал и вышла из дома. К черту это все дерьмо! Как меня это все достало! Эта рухлядь тухлая будет мне теперь сниться бесконечно, притом что уверена она развалится, стоит ее толкнуть!

Я неслась к избе на всех парах, и запал мой таял по мере приближения, но из упрямства я все равно шла. Ощущение, что это тоже моя изба, выкручивало мне нервы наизнанку, и как бы я ни пыталась не акцентировать на этом внимание, у меня не получалось.

Туман в этой части леса выглядел словно застрявшее между деревьями полупрозрачное облако, у моего же дома, его почти не было. Вокруг стояла уже привычная тишина, но в этот раз не было даже ветра.

Это странно, но я словно бы шла домой, и это заставляло, что-то внутри трепетать, а что-то яростно сопротивляться одной только этой идее. Снова хотелось пуститься в критику и начать спорить с самой собой, доказывая, что так не может быть, но мне уже просто жаль времени на это. Все равно от этих споров ничего не меняется, кроме того, что мне труднее принять и переварить реальность такой, какая она есть — парадоксальной.

Если бы все эти противоречия были двумя враждующими армиями, то сейчас они бы вели сражение. Пока я шла к избе, малодушно надеясь, что не найду ее, налетая друг на друга, воины яростно сражались друг с другом, падая замертво и снова поднимаясь, ликуя и растворяясь в лесном тумане.

Если бы я не нашла избу, я бы этому даже обрадовалась. Вдруг мне привиделось, вдруг-то был сон, но нет, старая и темная она показалась вдали, как только туман и воины немного расступились. Я нашла ее. Такая же, как во сне, но не такая страшная, как прежде, она стояла на том же самом месте. Темная, сырая и одинокая, осколок былой жизни, который когда-то хранил тепло, что-то сжалось в груди при виде нее.

Странное ощущение, словно ты вернулся на родину, которую забыл, а там все травой поросло, и о прежних временах напоминают руины, но так ведь не может быть? Не может же быть, чтобы я жила в ней? Может быть, это всё-таки не я была? А какая-то ведьма, из-за которой я такие флешбэки ловлю. Вдруг тут от одиночества я просто схожу с ума и все это мои фантазии?

Какие бы версии я ни выстраивала, в глубине моего существа откликалась только одна из них.

Это была я…

Не может быть! Но это была я.

Этого не может быть, но это все же была я!

Во сне была я. Я его словно вспомнила, я узнала ту деревню.

— Вот черт… черт, черт!

Всплеснув руками, я обернулась. За спиной, как во сне стоял волк, ровно в том же месте, что и тогда. По телу пробежал нервный ток и застыв на мгновение, не веря в то, что вижу, я подошла к нему. Обняла, и он положил мне на плечо свою голову. Опять вся белая буду. Плевать. Сейчас хотелось просто заземлиться немного и пережить как-то это безумие.

Не знаю, сколько я так стояла, обнимая и гладя волка. В его большой груди билось сердце, он был самой жизнью в этом лесном склепе, и я чувствовала, что тоже жива и заперта в нем не одна. Нет, я точно все это сожгу. Только просохнет земля, я все сожгу и тогда точно выдохну с облегчением. Мне от одной только этой мысли стало хорошо. Не знаю, как весь лес не спалить, но это все, нужно сжечь. Хватит с меня. Я точно это сделаю.

Пофантазировав, я отстранилась от волка и снова посмотрела на избу. На ней сидел ворон. При виде него я дернулась. Вот черт пернатый! Но после сна что-то отозвалось в сердце на него. Я смотрела на птицу, и та, повернув голову боком, смотрела на меня, переступая с ноги на ногу. Словно ждала.

Не знаю, почему я это сделала. Как вообще мне это в голову пришло, но до того как я успела это отрефлексировать, я похлопала себя по плечу и ворон, словно только этого и ждал, вскинул крылья и взлетев, тяжело приземлился мне на плечо. Больно впиваясь в плечо, если бы не плащ, было бы еще неприятнее, но вопреки этому дискомфорту я испытала радость и облегчение, а потом глаза заволокло слезами. Это было так правильно. Так как должно быть. Необъяснимо, но правильно.

Словно он там, где должен быть, и я там, где должна быть...

При мысли об этом стало еще горше. Откуда-то из груди на поверхность поднимался свет, укутанный в боль, и тот словно весенний паводок затапливал все мое существо слезами, те бежали горячими ручьями по лицу, и я совсем ничего не видела сквозь эту пелену. Мне хотелось обнять эту дряхлую птицу, которая продолжала сидеть на моем плече, хотя меня сотрясал тайфун. Я была так рада, что он сел на плечо и, перебирая по плечу ногами, продолжал на нем оставаться. Не было ни одной объективной, адекватной и обоснованной причины, почему я должна была быть так этому рада. Кто, как не я, лупил эту птицу метлой, намереваясь изловить ее и прибить, чтобы не маячила и не бесила, не пугала. А теперь я счастлива, что он сел мне на плечо.

Утром в окно постучалась весна. Спала я снова на полу, потому солнечный свет из единственного окна падал на лицо, мешая спать. Мимолетное мгновение перед пробуждением мне показалось, что я дома. В квартире моя кровать стояла не очень удачно, и по утрам, я на свое лицо собирала солнечные лучи, если забывала зашторить с вечера окно, потому вставала порой очень рано. Но открыв глаза, я поняла, что, как и прежде, я в лесу.

Короткая вспышка надежды оставила горькое послевкусие, но яркий, каким он тут никогда не был солнечный свет, подсластил пилюлю. Я не знала, насколько появилось солнце, те несколько раз, когда оно пробивалось сквозь плотное полотно облаков, длились не больше получаса. Поэтому лежа на полу, я смотрела, как в солнечном луче танцуют свой незамысловатый танец пылинки.

Хотелось запомнить каждое мгновение, настолько мир прекрасен, когда светит солнце и так сильно мне его не хватало, что я боялась пошевелиться, впитывая в себя драгоценное мгновение. Снова вспомнился Влад, не любивший ни весну, ни лето, расцветавший только осенью, когда падала температура, хотя солнце в морозный день, он тоже любил или в холодную осень.

Я же любила весну даже больше чем лето, хотя и то обожала, чем жарче, тем лучше. Пока Влад гонял кондиционер, а до того как он у нас появился, бегал под холодный душ несколько раз в день я, как и сейчас наслаждалась каждым мгновением лета.

Снова вспомнилась та самая зима, незадолго до катастрофы в мамином лице, когда в крепкие морозы у нас наступила весна. Влад в очередной раз приехал в аптеку, я как бы случайно напекла самых лучших, из тех, что у меня когда-либо получались, пирожков, которых взяла больше, чем могу съесть, конечно, чтоб напарниц угостить и когда «напарница» заявилась с санками, чуть одним из них не подавилась.

— Что это? — С трудом проглотив кусок, спросила я у улыбающегося двухметрового ребенка.

— Пошли, покатаемся.

— Ты с ума сошел? Я на работе.

— Нет никого, пошли. — Влад пристроил санки у двери и, зайдя в аптеку, подошел к кассе.

Так как я сидела на стульчике, лицо у меня было на уровне столешницы. Он наклонился и посмотрел на меня. Когда он улыбался, все его лицо светилось и совершенно менялось.

— Даш пирожок?

Конечно, я бы дала… кому я там целый пакет притащила…

Я протянула ему пирожок, и тот в два укуса исчез во рту. Дала еще один пирожок, и тот тоже быстро исчез. От моего остывшего чая отхлебнули и принялись выманивать меня из-за прилавка.

— Пошли.

— Я на работе!

— Да пошли, нет никого. Тут горка, если кто приедет, сразу увидим.

— Не… ты с ума сошел! Не пойду.

— Поднимайся. — Махнул он рукой. — Ночь на дворе, никто особо не ходит, а кто придет, мы увидим. Далеко не будем отходить.

— Ты... — Несмотря на мои усилия оставаться строгой и серьезной, улыбка упрямо вылезала на лицо, дискредитируя мою решительность, к тому же я чувствовала, как азарт берет вверх над ответственностью.

— Пошли, пошли.

Стребовав еще один пирожок, он вышел, а я ушла за пальто в подсобку.

— Это что такое? — Он уставился на мои ноги, я была в туфлях.

— Ну, мы же ненадолго.

Развернув меня за плечи, он втолкнул меня обратно.

— Надень сапоги и еще пирожок прихвати.

— У меня, может, нет больше. — Шикнула я раздражено.

— Придется тогда тебя съесть.

Надев сапоги, я вернулась с пирожком, он открыл рот, я засунула туда пирожок и вместо того, чтобы взять его в руки, он подхватил на руки меня и закружил.

— Влад! — Восторг пузырьками побежал по венам, смех и испуг, все это смешалось в единый коктейль эмоций.

В этот момент пришел посетитель, которому крутящий меня Влад, чуть моими же ногами не засандалил по голове. Мне стало очень стыдно, но посетитель оказался с юмором и никаких последствий не было. Продав жаропонижающее и люголь, я вышла на улицу, где меня посадили на санки, сказали держаться крепче и побежали. Стыдно вспомнить, но я вопила так, словно мне семь лет, а не два раза по десять. С хвостиком.

Влад лосем носился со мной из стороны в сторону, делая вихри и повороты, ловя меня на особенно резких. Посетителей действительно больше не было. В какой-то момент недалеко от парковки показались братки, но я не успела испугаться, потому что явно заметила их не сразу, и те, то ли улыбаясь, то ли скалясь, стояли вдали и смотрели на нас, потом куда-то делись.

Влад забежал со мной снова на горку к аптеке.

— Влад там эти…

— Я видел. — Отмахнулся он. — Они не тронут. Вставай. — Скомандовал он, и я выбралась из санок, ноги немного дрожали.

Я думала он устал, или хочется прокатиться сам, но перехватив меня за талию, он плюхнулся вместе со мной на санки. Я не знаю, как те нас выдержали.

— Влад! — Закричала возмущенно я, оказавшись поверх него. Лицо стремительно нагревалось, краснея не от мороза. — Ты что творишь?!

— Цыц. — Перехватив веревку поудобнее, он оттолкнулся ногами и вытянул свои длиннющие ноги вперед.

Я завизжала. Надо сказать, санки он нашел необычные, у них были не широкие лыжни, а высокие красные трубы, они были немного выше обычных санок и ехали гораздо быстрее, поэтому когда мы вдвоем на них оказались и поехали, они разогнались с такой скоростью, что я подумала мы убьемся, когда съедем с горы, на которой была аптека. Уже у самого сугроба, образовавшегося из-за снега с дороги, Влад опустив ногу, скорректировал траекторию движения, заставив наш транспорт резко развернуться у самого сугроба, но мы все равно оба улетели в него, только я приземлилась не в снег, как могла бы, а на Влада.

Я визжала так, что даже не сразу поняла, что все уже закончилось, и я сижу поверх Влада.

— Ну, ты и сирена. — Весь красный и расхристанный, лохматый, он улыбался самой счастливой своей улыбкой и смотрел на меня.

Я умолкла.

— Ты сумасшедший. Я чуть не умерла! — Охрипшим голосом возмутилась я, шлепнув его по груди.

— Я тебя спас.

Я хотела подняться, но он перехватил меня и прижал к себе. Наши лица впервые оказались так близко с того момента, как он поймал меня в аптеке, только в этот раз все было по-другому. Я больше не злилась на него и думала об этом моменте, слишком долго, чтобы не растеряться, когда он, наконец, наступил.

Пар от холода вырывался из наших приоткрытых ртов, на которых вместе со снежинками таяли улыбки. Бесхозные санки валялись где-то в снегу, а миллиметры между нами ощущались километрами, преодоление которых мне казалось самым смелым поступком на свете.

Подняв руку к моему лицу, он коснулся моей щеки. Он и сам волновался, я чувствовала это, все же оба мы были еще слишком молоды и слишком влюблены, чтобы быть уверенными и смелыми.

Когда его рука с моей щеки переместилась на затылок, не сильно давя и заставляя наклониться ближе, я подумала о маме, о том, как я все это объясню.

Почувствовав сопротивление, он вскинул напряженный взгляд с моих губ, на мои глаза.

— Мама… будет против… — Сбивчиво пояснила я, планируя еще какие-то аргументы найти, но он сказал мне свой и обезоружил все возможные мои варианты.

— А я ей ничего не предлагал.

Нервные смешинки сорвались с губ и не дожидаясь его, я сама его поцеловала. Хотя не столько поцеловала, сколько клюнула в губы, а потом, запаниковав, сжала снег в кулаке и впечатав Владу снежок в лоб, соскочила с него, быстрее, чем он успел опомниться, и бросилась бежать.

Он догнал меня у самой двери в аптеку, и я уже готовилась к снежной вендетте, но поймав меня, он сжал меня в объятиях, прижимая к себе со спины, и нырнул своим ледяным лицом под растрепавшийся шарф к моей горячей шее, втягивая запах и прикусывая мочку уха. На встречу бегущим по шее мурашкам, двигались его губы. Сдвинувший шапку кончик носа, утонул в моих спутавшихся волосах, топя меня в непереносимой нежности и незнакомых ранее чувствах, слишком ярких даже тут.

Откинувшись на спину, я прикрыла глаза, чувствуя фантом прикосновения к своей шее и вялую злость на себя, за то, что снова это вспомнила. Это все солнце. Повернувшись снова к нему, я приподняла руку, нарушая танец пылинок в солнечных лучах. Полюбовавшись с минуту, перевернулась набок и поднялась, распущенные волосы волной упали на плечи и шкуру. Не знаю, но, возможно, они стали длиннее.

Пропустив пряди сквозь пальцы, я решила спуститься к ручью, чтобы искупаться и выбросить из головы, всю эту ненужную ерунду.

Еще до того как я вышла из дома, я поняла, что что-то изменилось. За окном было не только солнце, там появились звуки. Они и до этого были, но их можно было пересчитать по пальцам одной руки: волки, ворон, дождь, падающий с веток снег и иногда ветер. Ну ладно двух рук, еще скрип деревьев и какой-то шорох ночью, непонятный.

Но сегодня все было по-другому. На улице стоял птичий гул, словно в лесу высадилась пернатая эскадрилья и задалась целью оглушить ее полубезумных обитателей. Не веря, что мне это не мерещится, насколько это, возможно тихо приоткрыв дверь, вдруг громкие звуки спугнут мираж, я выглянула из-за двери.

Поют соловьи...

Удивительно и восхитительно.

Я даже переодеваться не стала, прям так в ночнушке вышла из-за двери, сев на завалинку, чтобы просто послушать и посмотреть на самое обыкновенное чудо природы — весну.

Лес словно подменили, совсем другой, он сиял, отражая солнцу его красоту. Солнечные блики алмазами украшали деревья, землю, начавшую, наконец, пробиваться молодую поросль.

Боясь, что солнце скроется за облаками и снова вернется эта бесконечная, безмолвная осень, я полдня проторчала на порогах дома, боясь потратить прекрасное мгновение зазря, но долго сидеть на месте, конечно, не вышло, потому после чая, взялась за наведение порядка вокруг дома. Собрала ветки, еловый лапник, который расползся в разные стороны, и все свалила в кучу, за домом. Когда высохнут, сожгу.

Совместный сон с волками пока не очень удобно практиковать, потому что я вся потом в шерсти и запах на мне их. Если придумаю, чем их вычесать, тогда и буду валяться. Наверное. Запах то все равно останется, но и не обниматься с ними совсем, я не могу, порой такая тоска брала, что хоть вой на луну. Тем более волки то в плечо головой ткнутся, то в ноги упадут, чтоб брюхо им почесала и в итоге я все равно вся в их шерсти.

После уборки сходила до ручья, набрала плиточника и глины и почти до самого вечера разбивала камень на пластинки по тоньше, а потом, разметив и расчистив дорожку, выкладывала его на глину.

В процессе выкладки поняла, что неплохо было бы какую-нибудь колею проложить, чтобы глина была в русле, не расползалась и не трескалась, но копать нечем было и лень, так что слепила тяп-ляп, лишь бы красиво было. Последние плитки у ручья, вообще вдавила без глины сразу в землю и подумала, что сразу так и надо было сделать, а не изобретать велосипед, только время потратила.

У ручья плиточник выложила плотнее и собрала из него небольшую площадку, потому что я приходила сюда умываться и так как, кроме меня, волков и покойников, тут больше никого, судя по всему, нет, переодевалась у ручья, чтобы не тащиться домой в грязной одежде. А пока переодевалась, некуда было положить чистые вещи, да и влажная земля липла к ногам, потому решено было сделать небольшую площадку.

Ею я занялась на следующий день, потому что устала и подготовленного камня не хватило. К моему восторгу солнце и птичий гул никуда не исчезли, и на второй день, я на радостях себе такую площадку выложила, что сама залюбовалась.

Там же меня озарило, из чего сделать себе лавку на этой площадке, чтобы сидеть на ней и созерцать природу, размышляя о бренности бытия. Для этого пришлось разобрать свалку веток, деревьев и досок за домом. Большинство, к сожалению, оказались гнилыми, так что под само сиденье, пришлось одну доску вытащить с чердака, а вот под ножки сошло-то, что нашлось за домом.

С лавкой и обустройством этого места я провозилась, к сожалению, еще сутки, хотя думала, что уложусь одним днем, но руки у меня, как снова выяснилось, не из того места растут, и я пока эту лавку мастерила, пытаясь пользоваться найденным топором и пилой, чуть без пальца на ноге не осталась и без зубов передних… Слава богу, я ее сделала, до того как успела покалечиться.

Создав себе небольшую площадку со скамейкой у ручья, которая в перспективе могла преобразиться во что-нибудь еще более прекрасное и эстетично, особенно когда я найду, что тут можно посадить рядом, будет еще лучше, а потом, может быть, еще столик себе сделаю и станет совсем прям хорошо.

Вообще, если бы я не ленилась и снимала с того, что приносили волки шкуру, то у меня был бы неплохой мех для скамеек, но после медвежьей шкуры не хотелось по новой проходить эти адские круги, даже с мелким зверем, ведь больше такого крупного зверя они мне не притаскивали, хотя на кого только не охотились и порой приходили ой какие потрепанные.

Предаваясь приятным фантазиям об обустройстве своей куцей терраски у ручья, я блуждала глазами по деревьям за ним. За ольхой стояли сосны, сияющие особым светом в лучах вечернего солнца. Их стволы такие яркие и теплые, притягивали внимание и выбивались из этой идиллии, сосны метрах в сорока — пятидесяти от меня.

Те тоже сияли, но ближе к верхушкам, низ же у них был гораздо темнее, чем обычно. Почему-то эта странность не давала мне покоя и посидев на своей лавке, я решила дойти до того места, все же не так уж и далеко.

Оставила у лавки топор с пилой и лапти, потому что за ручьем земля более рыхлая и влажная, если идти в лаптях можно их там же и оставить. По мере приближения к тем соснам ноги стали сильнее увязать в почве, но недостаточно сильно, чтобы я остановилась.

Несмотря на то, что эта часть леса хорошо просматривалась с той части ручья, где я набирала глину и умывалась, в это место я, тем не менее, не ходила, потому что в не такие солнечные дни, как эти оно казалось особенно темным и жутким, ко всему прочему поле с мертвецами было как раз в той стороне. Еще бы четверть часа и я вполне могла дойти до него.

Пройдясь вдоль ручья, а где-то по ручью, я остановилась недалеко от первого из темных деревьев. Сразу за ним росли колючие кусты с голыми ветвями, на которых угрожающе торчали длинные колючки. Что тут случилось? Как в такой влажной почве умудрились загореться деревья?

Не знаю почему, я в целом не всем своим действиям могу найти рациональное объяснение, но я решила дойти до дерева. Чем ближе я была к нему, тем глубже утопали ноги в почве. Преодолевая брезгливость, я все же дошла до дерева и провела рукой по коре.

На пальцах осталась сажа. Оно горело. Уже немного восстановилось, но пальцы все равно красились. Соседнее дерево было таким же, и все последующие, дальше вглубь, тоже были черными, словно тут был пожар, который не дошел до того места, где стоял теперь мой дом совсем чуть-чуть.

Спасаясь от мерзкого ощущения в ногах, держась за дерево, кое-как забралась на один из торчащих корней, и оглянулась, чтобы посмотреть на противоположную сторону. За ручьем, где я только что была, стоял Влад.

Точнее, он не стоял, он сидел на темном коне и смотрел на меня. Застрявшее в груди дыхание вытолкнуло сердце из груди и то свалилось в отпечатки моих ног в земле.

Весь темный и неподвижный, он смотрел на меня или может быть сквозь меня. Черный как ночь конь, такой же черный плащ, даже доспех темный.

Окутавшую лес могильную тишину прервал тихий треск за моей спиной. Точно так в печи трещат поленья. В первое мгновение мне показалось, что из-за спины к Владу потянулся сизый туман, но запах дыма коснулся обоняния, расставив все по своим местам. Лес снова горел, и от ужаса я горела вместе с ним.

Я не могла оторвать глаз от него, а он также пристально, застыв памятником самому себе, смотрел то ли на меня, то ли сквозь меня.

Я моргнула, и он исчез. И дым исчез. И запах дыма и звуки трещащих от огня деревьев. Все по щелчку вернулось на свои места, одна я, не удержавшись на ногах, свалилась туда же, куда упало сердце, чувствуя как-то, вернувшись в грудную клетку, снова забилось, да так сильно, что от его стука закладывало уши и ломило в висках.

Я уже ничему не удивлялась и даже не злилась, я не могу сказать, что я боялась, меня просто оглушило и все тело колотило. Не сразу удалось подняться на ноги, те оказались совершенно ватными, да еще и вязли в зыбкой почве.

Обратно шла по другой стороне, долго не решаясь зайти в ручей. Все ноги и штаны грязные, но на это в тот момент совершенно было плевать. Какого черта это был Влад? Что это за фантазия была? Или это иллюзия или это что-то другое? Но он словно бы, правда, в ту секунду стоял там, но он не мог там стоять. Может быть, это все мое больное воображение? К тому же он совершенно не шевелился, как впрочем и я.

Несколько раз я оборачивалась, потому что меня не оставляло ощущение, что кто-то смотрит мне в спину и что-то волочится за мной по земле, от этого совсем паршиво становилось, но не успела я перейти ручей и дойти до дома, как раздался пронзительный крик ворона и тот словно из неоткуда приземлился ко мне на плечо, в этот момент меня окончательно отпустило. Словно из могилы кто-то выпустил. Даже ощущение холода прошло, и в мир ворвалось птичье многоголосье. Мир снова стал уютным и солнечным, только из меня разом, все силы вытянуло. Захотелось есть и спать, но спать даже больше чем есть.

Пришлось заставить себя остановиться у ручья, в том месте, которое я выложила плиткой, хотя хотелось просто промчаться и закрыться в избе, но одежда, ватные ноги и дрожащие руки в грязи, нужно было все это смыть. Навряд ли, как только я окажусь дома, я найду в себе силы сегодня вернуться к ручью, чтобы привести себя в порядок. Пришлось заставить себя ополоснуться и даже прополоскать штаны. Оставшись в одной длинной рубахе, с закатанными рукавами, вернулась домой.

Я даже не стала пытаться разогревать то подобие супа, который у меня получился из мяса и крапивы, просто сделала несколько глотков, чтобы живот не крутило от голода и запустив в избу одного из волков, легла с ним рядом на шкуру, накрылась плащом и, как только ворон устроился под потолком, отрубилась.

Приснился горящий лес и кричащая в нем женщина. Этот крик меня и разбудил. Я вышла вместе с волками на него из дома и, не спускаясь к ручью, дошла до той части леса, что горела. Ко мне спиной стоял всадник и смотрел на горящий лес.

Я догадалась, кто это. Он стоял там же, где и днем и также смотрел в ту часть леса, где я была днем. По мере того как лес горел, а женщина кричала, у меня все сильнее болела голова, пока не закричал ворон и Влад резко не обернулся, смотря на меня.

Волчица прыгнула на него, и морок пропал, а я резко вдохнув, открыла глаза и села. На улице еще ночь, но лунный свет, попадающий через окно в дом, рассеивал плотную мглу. Стянув с плеч плащ, я нащупала серебряную застежку на нем в виде волчьей головы. У Влада во сне, была такая же.

Нащупав застежку на плаще, такую же как во сне, я не могла уснуть пока за окном не начало светлеть. Множество теорий от того, что это просто образы сна наложились, ведь у меня похожий плащ, до того, что это его плащ на мне, тем более он такой длинный, явно не на человека моей комплекции.

Что это могло значить неясно, почему Влад неясно. Честно говоря, мне даже трудно было рационально думать, я просто таращилась на воспоминание внутри своей головы и не могла перестать это делать.

Все в груди сжималось и каменело, а потом переползало в живот и там скручивалось в узел. Оставаться на месте было очень трудно, буквально невозможно, потому что все эти мысли и чувства жарили меня на сковороде тревог и самых фантастических вероятностей. Удивительно, что мне вообще удалось уснуть хотя бы под утро.

Проснулась я примерно в обед с деревянной головой. К счастью, ничего больше не снилось и на том спасибо. Мысль о том, что то место, где кто-то горел и я видела Влада, проснулась вместе со мной и появилась в голове еще до того, как я открыла глаза.

Я стояла на пороге очередного валуна, который предстояло как-то переварить, не знаю как… я поле-то с мертвецами не до конца пережила, а тут еще и это.

Чтобы хоть как-то справиться с чувствами, я решила сделать несколько базовых упражнений из гимнастики, пока не устану, просто чтобы выгнать эту мелкую дрожь из тела. Получилось, но ненадолго, я продолжала вариться в воспоминаниях о сне и вчерашнем инциденте, буквально кожей ощущая то самое место, его расположение в пространстве. Оно магнитом притягивало сознание и не давало покоя одним фактом своего существования.

Я чувствовала, как это событие и его место смотрят мне в спину, сто́ит попытаться отвернуться от них, поэтому я решила, что должна снова сходить туда. Просто, чтобы перехватить инициативу у своей тревоги.

Спустившись к ручью, я сняла обувь и направилась по знакомой дороге к тому месту, чувствуя, как все глубже увязают ноги в почве и как все сильнее заходится сердце в груди. В какой-то момент стало так плохо, что меня затошнило, и я остановилась.

Предстояло пройти еще метров двадцать, но я смотрела на противоположный берег ручья, в то место где стоял Влад, и мне казалось, что я и сейчас его вижу там, хотя его там точно не было, просто мозг дорисовывал его в воображении.

В нем он не смотрит на дерево, в нем, заметив меня, он медленно поворачивается и смотрит на меня, стоящую у ручья, по щиколотку в грязи. Его не было, но я смотрела на него внутри своей головы, и слезы подступали к глазам, и в груди была уже не только тревога, ее потеснила боль.

Я ушла, так и не дойдя до конца. Образ стал слишком реальным, а боевой настрой смыло слезами.

Ополоснув ноги в ручье, я вернулась домой. Наличие мощеной плиточником площадки, немного подняло настроение. Солнце светило, но для меня словно бы осень вернулась, и даже птичье пенье стихло, не на самом деле, а для меня. Впервые мое внутреннее состояние не совпадало с погодой. Хотя, конечно, у такой погоды были свои преимущества которые все равно оказывали влияние, не давая застрять в мраке тревоги.

Я решила, что раз до туда не дошла, дойду до заброшенной избы. Один из волков вернулся с охоты, и мы с ним направились к дому. Это тоже было волнительно, но на фоне вчерашнего дня ни в какое сравнение не шло.

Изба стояла на прежнем месте, все такая же усталая и хмурая. Прихватила с собой топор, с его помощью я решила вскрыть дверь, если она сама не откроется, но он не пригодился, достаточно было просто навалиться на дверь и та проскрежетав, приоткрылась внутрь, достаточно, чтобы я могла войти, а волк мог засунуть свой любопытный нос внутрь.

На полу, где когда-то явно лежали половики, от них осталась труха, больше похожая на пыль, а где-то один лишь отпечаток, а еще мох в том месте, где обвалилась крыша. Жутко было видеть это изнутри, зияющая дыра в крыше и повисшие внутрь сухие ветви. Прихватив палку, я попыталась закинуть то, что торчало вниз, наверх, просто чтобы случайно не соприкоснуться.

Как только я сделала это, стало лучше видно, обстановку в избе. Печь, несмотря на то, что обвалилась и дымоход провалился внутрь, была когда-то сделана из кирпича, можно, кстати, забрать его с собой и собрать из него на улице, что-то на подобии жаровни, чтобы не дома ее топить, хотя опять же мне нужно какое-то постоянное место, где будет гореть огонь, потому что его разведение, настоящее испытание.

Куски осыпавшейся печи валялись по всей избе. Такое чувство, словно она не сама обвалилась, а ее развалили. Осторожно ступая по гнилым доскам в полу, я прошла чуть вглубь.

Изба по идее чуть больше моей по площади, но из-за того, что она вросла в землю, так не казалось, потолок был слишком низко. На стенах висят корзины, и то, что когда-то было вениками с травами, сейчас висело странной жутковатой гирляндой, украшенной дополнительно паутиной и еловыми иголками.

Как только ворон приземлился на крышу и залетел в дом, стало еще чуть спокойнее, правда, он меня озадачил. Перелетел на печь и сев в то место, где должны были бревна лежать для растопки, закричал несколько раз, а потом ушел с этого места.

Я не сразу поняла, что он что-то хочет от меня, и меня больше заинтересовал сундук в углу избы и полки с посудой, поэтому ему пришлось еще несколько раз возвращаться на это место и кричать, прежде чем я поняла, что он что-то хочет от меня.

Предчувствие сжало сердце, и я принялась расчищать основание печи от обвалившихся кирпичей. Жаль было забрасывать и без того захламленное пространство, но ведомая подгоняющей интуицией и бегающей по периметру птицей, я спешила.

Я не знала, что я искала, точнее, я предполагала, но как это найти в печи из кирпичей, где ниши не видно? У меня-то она сама, по сути, обвалилась.

Помог ворон. Как только я расчистила основание печи, он подбежал к дальнему, ничем не примечательному углу и принялся клевать его и оборачиваться на меня.

Постучав по этому месту кулаком, я взялась за топор, и ворон тревожно заверещал, напугав меня.

— Да я осторожно! — Рявкнула я на него в ответ. — Ногтями мне, по-твоему, выцарапывать?!

Ворон каркнул в ответ, но больше не верещал. Прихватив топор поудобнее, я начала обстукивать аккуратно то место, где он клевал, стараясь не стучать слишком сильно, и после нескольких минут постукиваний, так ничего и, не добившись, я перевернула топор, и его тупой частью, ударила чуть сильнее по этому месту и то резко треснув, обвалилось.

Вереща, ворон взлетел, а я, как только пыль немного улеглась, увидела то, что предполагала, в месте обвала торчал сверток ткани, размером с прошлую печать. Если бы ворон не показал где искать, я бы ее не нашла, потому что замурована та была отлично, да еще и в тряпку замотана.

Вытащив его, я развернула тряпку, внутри лежала такая же печать, только чуть толще и тяжелее, а еще золотой перстень без камней с гравировкой. Видимо, это тоже была печать.

Конечно, я примерила перстень, мне он был велик, только на большом пальце, более менее, плотно сидел, но носить это я, конечно, не собиралась, не известно, с какого из покойников на поле это снято, ну или в целом эти покойники и появились из-за этих печатей.

Выйдя из дома, я рассмотрела находку на свету. При более близком рассмотрении сквозь очередные переплетения линий, показались морские гады и корабли. Что-то с водой, видимо, связано.

Появилось странное раздражение. Надеюсь, я тут не для того, чтобы разгадать чей-то дурацкий ребус.

— Сразу говорю с дедукцией у меня не очень. — Предупредила я ворона.

Вспомнилась парочка книжек с историями, где герои попадали в видеоигру, я бы даже поверила в подобное, если бы все происходящее не было бы настолько реальным, а так хотелось бы, конечно, чтобы это была какая-то идиотская игра или шутка.

Некоторая степень тревожности с этими печатями осталась. Непонятно, почему их так прятали, чьи они и от кого их прятали. Судя по всему, изготовитель этих печатей явно богаче того, кто жил в этой избе. Ну, по крайней мере, такой вывод напрашивался первым. Если это так, то получается их скорее всего украли?

Замотав кольцо вместе с печатью обратно в тряпку, швырнула этот оковалок на землю и такое чувство, что, падая тот, попал в ворона, потому что тот совершенно взбесился, как только я это сделала, но почему-то я была слишком зла на эту печать, уж не знаю, что она мне сделала, чтобы так быстро ее поднимать с земли.

Под возмущенные вопли ворона вернулась в дом, в надежде найти там, что-нибудь более полезное, чем этот декоративный кусок металла. Например, чайник, или казан, или кочергу, или еще хоть, что-нибудь.

Игнорируя птичьи крики, я принялась ковыряться в печи, аккуратно разбирая то, что можно на кирпичи, из них, возможно, получится, что-нибудь собрать возле дома.

В голове мелькнула мысль, что это в каком-то смысле все равно, что с покойника вещи снимать, но я послала на три непечатные буквы этот аргумент, у меня тут так мало вещей, что еще полгодика или год в таком формате, все износится, и я реально начну рассматривать вариант с одеждой покойников, потому что прясть вещи я пока не научилась, а ходить как папуас из новой Гвинеи в соломенной юбке с голой грудью и соломенной шляпой на голове я не хочу.

Хотя нет, снимать с покойников, это что-то на грани. Я все равно не смогу. Проще распороть плащ и сшить себе из него юбки или штаны, но у меня ни иголок, ни ниток, ничего нет.

Пока выносила хорошие кирпичи из избы, под возмущенные вопли ворона, нашла небольшую решетку, на которую, видимо, что-то ставилось, чтобы готовить. Вот ей я была рада, даже больше чем кирпичам, и уж точно больше чем этой печати, не знаю, что мне с ней делать, пока кроме как орехи ею колоть и дверь подпирать, ничего не придумала.

Также вынесла металлическую заслонку для печи, не знаю, что буду с ней делать, но пригодится. В свалке кирпичей рядом с печью нашелся ржавый чугунок и прихват для него. Чувство удовлетворения росло в геометрической прогрессии. Ворон продолжал недовольно вопить, и летать вокруг печати, пришлось выйти из дома и рявкнуть на него.

— Да заберу я её! Хватит орать!

В ответ ворон с печати переключился на меня, подлетел ко мне, сел на голову и принялся клевать макушку. Я бы ему треснула, да жалко старого было, я его и так метлой отходила, он еле очухался. В итоге пока я не подняла печать и не положила ее в чугунок и не прикрыла тот дощечкой, повторяя без остановки, что заберу я её, заберу, от меня не отстали.

— Псих пернатый. — Буркнула я, возвращаясь в избу в поиске сокровищ. Ворон, усевшийся на свое сокровище, недовольно каркнул мне в ответ.

На улице постепенно смеркалось, и поиски осложнялись, но я не хотела останавливаться. Хотелось ещё поковыряться рядом с печью, там стоял небольшой шкафчик, но он почти весь был завален, плюс дверцы немного отсырели и там ещё и шебуршился кто-то, возможно, у кого-то там нора или гнездо. Если бы я проснулась раньше и пришла бы тоже пораньше, мне бы хватило времени, но нужно было поторапливаться, поэтому я переключилась на стол и полки над столом.

На стене висели металлические крючки, а на них корзины, некоторые уже были непригодны, в некоторых явно не один выводок птенцов вылупился, а под одной из корзин, я увидела то, от чего у меня чуть не случился сердечный приступ. У меня, у ворона и у волка, но у них, правда, из-за моего радостного визга.

Под корзинкой нашелся металлический ковш с длинной ручкой! Ни ржавый, ни кривой! Пыльный, только, немножко и в паутине. С учётом, что я нашла решетку и кирпичи, в моей голове сложилась простая схема, как я буду теперь греть себе чай, но впереди были ещё сюрпризы.

Сложив корзины, которые можно с собой забрать и в них ковш, я принялась дальше шариться по кухне, нашла туески, с превратившимися в труху травами, один был почти доверху забит солью, у меня соль уже неделю, как кончилась, хотя я ею почти не пользовалась, берегла. Тут я уже начала приплясывать и подпевать, но приступ экстаза был впереди.

Обшарив все полки и решив попозже даже их потом забрать с собой, я села на лавку, ещё достаточно крепкую — ее, конечно, я тоже заберу с собой, и посмотрела снова на печь.

Из-за того, что ракурс немного сменился, под завалами я заметила торчащий носик. Молясь, чтобы это был не осколок чайника, я бросилась снова к печи, приподняла обвалившийся кусок и...

Я попыталась воспроизвести те странные ощущения при выходе из тела. Похоже, это было на то, что ты будто бы немного раскачиваешься внутри собственного тела, но побольшей части в области затылка и постепенно выходишь за его пределы.

Когда делаешь это, вот таким вот, по сути, принудительным образом, получается не очень, и у меня почти сразу заболела голова. Я решила, что ничего не вышло и почти сразу бросила эту затею, просто заснув, но то ли я не заснула и действительно вышла из тела и вселилась в волка, то ли это был просто сон.

Когда я оказалась в волчице, та была как раз недалеко у ручья. Она немного дернулась, когда почувствовала меня, но уступила мне, и я направилась туда, куда планировала.

Почти сразу я почувствовала, что это плохая идея, потому что ночью даже в шкуре волка тут было очень страшно, плюс я ощущала свое оставленное тело, как что-то беззащитное, где-то отдельное от меня.

Плюс волчица видела несколько больше, чем я, и то, что ранее мне казалось обрывками тумана, позже я признала за духов. При мысли об этом по волчьему телу пробежал мой озноб.

Заприметив первого такого, полупрозрачного за деревом, я вытаращилась на него и застыла на полпути к нужному месту. Белый туман вился около одного из деревьев, кружась вокруг него и медленно кругами поднимаясь вдоль его ствола. То есть туман так себя точно не ведет.

Благо тот быстро затерялся меж ветвей и я, отойдя от первоначального шока, смогла двигаться дальше, ощущая попутно чувства волчицы, ее удивление моей реакции.

Очень сбивали ощущения в ее теле, то, как бьется сердце, как сильные лапы пружинят о влажную землю, стремительная реакция тела на шорохи, огромное количество запахов. Реагируя на все это, я невольно подавалась инстинктам, желая двигаться вслед за любопытством волчицы, а не своим собственным.

Я сама не заметила, как мы прошли мимо того места, в которое я собиралась с ней дойти. Следуя за дразнящим запахом, который она уловила, мы бежали вдоль ручья, потом, когда он повернул к полю с мертвецами, продолжили путь прямо, пока не обошли поле и, прижавшись к земле, не заметили лису.

Волчица сглотнула, приготовившись к засаде или нападению, но я не дала ей сосредоточиться, заметив еще тела и пики, то есть сражение шло не только на поле, за ним тоже были тела. Волчица на них даже внимание не обращала, пробегая между трупов. Ее равнодушие и незаинтересованность невольно передавалось и мне.

Упустив из-за меня лису, волчица побежала дальше и я вместе с ней. В волчьем теле все было проще и спокойнее, понятнее. Отсутствие оформленной в слова мысли, заменялось распахнутым настежь восприятием. Я не думаю, что волчица не думала, скорее ее мысли мне были недоступны, просто я поняла, насколько я варюсь в своих собственных мыслях, не замечая почти ничего вокруг. Совершенно не воспринимая никак лес.

Я настолько сильно его испугалась, что никуда почти не ходила, кроме небольшого ореола собственного обитания, моим максимум стало поле, до которого я даже не дошла до конца, только лишь подошла поближе, а я могла бы пойти и дальше, у меня тут куча времени свободного, но я засела на небольшом пятачке и никуда почти не двигалась, изводя саму себя мыслями из-за которых сейчас мне казалось, что я ослепла, потому что непонятно, как можно было не радоваться лесу, так как ему радовалась волчица.

Возможно, когда я проснусь, я отделю свои чувства от ее, и тогда не останется той же радости и восторга, но то, что я утонула в самой же себе, это очевидно.

Какое-то время я совсем никак не влияла на движение волчицы и просто следовала вместе с ней в ее теле смотря по сторонам. Рядом появился кто-то из волков, но теранувшись об волчицу боком, быстро ушел, словно коротко поздоровался из вежливости и скрылся, а мы с ней вышли к небольшому озеру.

Озеро! От восторга я чуть не вернулась в свое тело, но черт возьми, у меня тут природная ванная где-то под боком!

Небольшое, правильной формы, оно сияло, отражая лунный свет, а в его центре был небольшой остров. Мне, конечно, потребовалось добраться туда, волчица не хотела, но я настояла и, зайдя в озеро, которое оказалось теплым! Она доплыла до острова и забралась на него.

Я точно приду сюда, когда проснусь! Схожу за барахлом в том другом доме и пойду сюда! Или нет сначала сюда, а потом за барахлом! Или нет, сначала туда… ладно, потом определюсь.

Вода была теплой! Значит, где-то есть вулканы. Не волшебные же заклинания ее греют. Хотя тут и происходит много странностей, все же в подобное верилось с трудом, но ничего нельзя исключать.

Волчица развалилась на острове, и мы предались ленивой меланхолии, созерцая красивый ночной пейзаж. Стараясь не удивляться, я наблюдала, как к воде ползет туман, а потом, догадавшись, что тот не может быть столь маленьким, словно ватный обрывок, поняла, что это не туман.

В первые мгновения это вызывало тревогу, но волчица оставалась равнодушной к происходящему, и это равнодушие успокаивало меня. Наблюдая за происходящим, я стала замечать не просто обрывки тумана, а силуэты, это были и животные, и люди. Они подходили к воде и, заходя в нее, таяли как дым над водой, утекая и расползаясь по течению, пока совсем не исчезали.

Этот процесс завораживал меня, но мое внимание раздражало волчицу, которой явно было все равно на происходящее, и она не хотела на это смотреть так же внимательно и долго, как этого хотела я. Мы даже начали бороться, пока кто-то не позвал меня по имени.

— Саша…

Сначала я подумала, что мне показалось, но когда голос раздался второй раз, дернувшись, я обернулась.

От другого берега, не того, с которого мы пришли, до острова тянулся веревочный мост, почти касавшийся воды. И как я не заметила его, пока плыла сюда? Но разглядывать его не было времени. Около него на берегу стоял Влад.

При виде него я так испугалась, что вскочила на ноги. Он стоял такой реальный, не ведение и не дух, он стоял у начала моста.

— Что ты тут делаешь? — Спросила я его, наблюдая, как он идет ко мне по мосту, и чувствуя, как заходится сердце в груди.

Он был одет так же, как тогда у ручья, рядом со сгоревшими деревьями. Черный плащ, с той самой бляшкой в виде волка, поверх легкого доспеха, черный костюм, высокие сапоги и оружие на поясе. Его конь стоял за спиной.

— Что я тут делаю? — Переспросил он, подходя ближе и смотря на меня какими-то странными, словно бы немного расфокусированными глазами? — Что ты тут делаешь?!

— Я тут застряла! В этом чертовом лесу! — Рявкнула я, смотря на него.

— Каком еще лесу? — Влад ухмыльнулся, приподнимаясь на кровати и смотря на меня.

Я хлопала глазами и смотрела на него, не понимая, как я оказалась в больнице. Он рассмеялся, а потом скривился от боли в переломанных ребрах.

— Тише ты. — Я положила руку ему на запястье и поднялась. — Я сейчас.

Он перехватил меня за руку, не давая уйти.

— Ты куда?!

— Позову врачей. — Снова пояснила я. — Ты несколько дней без сознания.

— Ну, уж нет. — Он сжал мою руку сильнее. — Сядь на место.

— Влад, я позову медсестру и приду.

— Нет, я сказал! — Шикнул он, раздраженно сжимая мою руку и притягивая обратно к себе. — Ты хоть знаешь, что я пережил, думая, что ты там?

Я отвела взгляд и вернулась на стул, где провела уже вторую ночь возле его кровати.

— Прости… если бы не ты, Олька бы… — Меня передернуло при мысли о том, что могло бы случиться, если бы Влад не вмешался.

Хозяин, что-то не поделил с местными братками, и те в один из дней решили совершить визит, в одну из его аптек. Все должно было закончиться одной точкой, где разнесли весь прилавок и избили охранника до полусмерти. Престарелая продавщица никого не заинтересовала, а потом кто-то вспомнил про еще одну аптеку и после того, как выгребли всю кассу, направились в аптеку, где я работала.

Они попали бы в мою смену, но у меня сместился график. Влад об этом не знал, потому что мы уже полтора месяца, как не общались. Мне едва удалось сохранить место за собой после того, как мама узнала о нас и потребовала от меня помимо всего прочего, чтобы я уволилась.

Я сказала, что уволилась, а сама взяла больничный на две недели и неделю отпуска, хозяину проще было дать мне такой длинный отгул, чем искать кого-то в ночную смену.

К тому времени, как мама более менее остыла, я сказала, что место еще за мной, и уговорила ее не препятствовать моей работе, пообещав, что между мной и Владом все кончено. Для проверки она несколько раз приезжала ко мне на работу, один раз приезжал конвой в лице тети Маши, но Влада не было, да и быть не могло, потому что у меня сдвинулся график, я теперь выходила в другие дни, не в те, что приходил Влад, да он, наверное, и не приходил, напарниц я попросила сказать ему, что я уволилась и те так и сделали.

Опустившись на стул, я отвернулась, но руку свою из его руки убирать не стала. Эти почти два месяца были похожи на кошмар. А их начало, стало худшим из них.

Узнав, кто меня, подвозит, мама дождалась, когда Влад в очередной раз подвезет меня до дома, выследила вместе со своими подружками, где он меня высаживал, и, как только мы приехали, набросилась на машину, не дав мне даже выйти.

Крича, что я шлюха и шваль, мама колотила по стеклу. Придавленная ужасом и стыдом, я не сразу поняла, что делать. Влад начал сдавать назад, чтобы увезти меня оттуда, и в тот момент я очнулась.

— Нет, Влад. Нет. — Я остановила его, чувствуя, как стучат зубы и меня всю трясет.

— Она сумасшедшая. — Процедил он.

— Не говори так, это моя мать.

— Это ведьма.

К машине подбежала тетя Маша, мамина подруга и коллега, и обе они накинулись на машину, требуя выпустить меня. Я была в полном ужасе и горела со стыда.

— Нн. не говори так. — Продолжала твердить я. Меня трясло, и я попыталась выдернуть свою руку из его. — Я выйду.

Он дернул меня на себя, продолжая медленно сдавать назад, чтобы уехать.

— Ты сдурела?! — Рыкнул он. — Они невменяемые!

Я, видимо, тоже была невменяемая, потому что я в итоге сама открыла дверь и мама буквально выдрала меня из машины. Я даже запомнила тот ужас эпизодами. Мне прилетело от мамы по и без того горящему от стыда лицу, а потом схватив меня за волосы, она потащила меня домой, поливая самыми последними словами, и тут случилось совершенно непредвиденное, точно так как меня держала за волосы мама, ее схватил Влад.

Позже со слов тети Маши, выяснилось, что Влад выбрался из машины, мне на помощь и она напала на него, хотела ему, видимо, треснуть, он перехватил ее за руку и развернув, толкнул в сугроб. Он ее не бил, но там были куски льда, поэтому тетя Маша поцарапала коленки. Визг она подняла, когда увидела, как он подскочил к маме, которая волокла меня к общежитию за волосы и схватив ту точно так же, дернул на себя.

Этот момент у меня перед глазами стоял потом несколько дней. Мама выпустила мои волосы из рук и побледнела, Влад же явно сам шокированный и в то же время весь потемневший от гнева стоял на месте и в бешенстве дышал как загнанный.

— Ты что делаешь?! — Закричала я, бросаясь к ним и пытаясь разжать его руку.

— То же самое, что и она! — Рявкнул он.

Тетя Маша продолжала оглашать весь двор истошным визгом, чтобы никто из жильцов рядом стоящих домов, не упустил возможности стать свидетелями разворачивающегося спектакля, попутно выбираясь из окаянного сугроба, задача с ее комплекцией это была не самая простая.

Эта ситуация совершенно неожиданно воскресила воспоминания про мою последнюю встречу с отцом. Он попытался забрать меня из садика, чтобы увидеться, мама говорила, что он не хотел больше нас видеть, что он нас бросил, но забрав меня из сада, папа принес медведя с конфетами и сказал, что любит меня больше жизни и то, что говорила мама неправда, а потом прибежала мама со своей подружкой и подняла такой крик, что ситуация закончилась разборками в милиции.

Я тогда первый и последний раз попыталась заступиться за отца и получила так, что больше рта не открывала. Эти воспоминания ударом тока возникли в тот момент, я совершенно забыла о них, поэтому выпала из реальности на несколько мгновений, а когда очнулась, мамины волосы были еще у Влада в руках.

— Это моя мама! — Закричала я на него, и он, наконец, разжал руки.

Как мы добрались до дома, как вызывали скорую маме, у которой так и не случился сердечный приступ, я помнить не хотела, зато запомнила, как крутила в голове воскресшие воспоминания с отцом и извинялась, ясно осознавая, что не чувствую вины.

Это ощущение ошеломило, потому что я часто извинялась, не чувствуя вины, просто заставляя себя, но в предыдущие разы, у меня не было такого сопротивления этому. Вероятно, потому что раньше на чаше весов была лишь я. Собственная незначительность делала извинения достаточно легкими, даже привычными, но в этот раз… что-то сильно изменилось.

Эта ситуация вытащила из меня куда-то глубоко запрятанный гнев, и извинения дались мне невероятно трудно. Это стало одной из тех причин, по которым, когда я узнала от коллеги, что случилось, а узнала я почти сразу, потому что аптеку закрыли, я собралась и, не думая о последствиях, приехала в больницу.

Вся общага, конечно, гудела от случившегося, и я всерьез подумывала забрать документы и уехать куда-нибудь, но мне некуда было ехать и денег у меня не было. Всю мою зарплату, как только я ее получила, забрала мама, мне давали деньги только на проезд.

— Я думал, что потерял тебя. — Влад улыбнулся разбитыми губами и откинулся обратно на подушку, один его глаз полностью заплыл и не открывался, скула с другой стороны отекла, и выглядел он просто ужасно. — Хорошо, что это была не ты…

— Ты не приходил в себя двое суток… — Протянула я, несмотря на него, но чувствуя, всю себя под его ладонью, сжимающей мою руку. — Я тоже думала, что… я думала так же… — Не знаю, почему эти слова так трудно мне давались.

Влад хмыкнул и я обернулась.

— Так что за лес тебе там снился?

— Какой еще… — Я хлопнула глазами и обнаружила себя на острове в середине озера.

Я даже не сразу поняла, что я не в теле волчицы и едва не соскользнула в воду. Мост, который я увидела во сне? Крутясь вокруг своей оси и озираясь вокруг, я не могла понять, что случилось и что это было, сон, видение? Как я тут оказалась и почему ночная рубаха мокрая только понизу? Если я плыла до острова, она должна была быть полностью мокрой.

Я снова обернулась к тому месту, где должен быть мост. Сначала мне показалось, что его нет, но присмотревшись, я поняла, что он был, из земли, у самой воды торчали бревна, а под водой виднелись, спускающиеся на глубину балки обвалившегося моста.

— Что за черт…

Из леса вышла волчица, и я поняла, что при всем желании она не смогла бы лечь на этом острове, он был маленьким для нее. Даже я не смогла бы вытянуться тут в полный рост еще и остров был полукруглый, как я не соскользнула и не свалилась в воду?

После случившегося в голове снова была каша из путаницы мыслей, не известно, что это было, видение или воспоминание? Но, что бы ни было, я помню тот наш с Владом разговор в больнице, я заснула у его кровати, а когда проснулась, ляпнула про лес, он потом еще долго мне это припоминал.

Чтобы отвлечься, я решила искупаться и как только прыгнула в воду, все мысли вымело из головы, вместе с визгом. Вода оказалась ледяной. Я сначала верещала, потом начала задыхаться, в итоге волчица испугалась, бросилась мне на помощь и, вскарабкавшись к ней на спину, я поняла, как я оказалась тут. Пока она плыла, как раз по бедро мне была вода, поэтому и ночнушка почти вся сухая.

Но почему от такой ледяной воды я не проснулась? Или я не спала? Бред какой-то…

— Мы не туда плывем! — Возмутилась я, когда увидела, что волчица меня на противоположный берег везет.

В целом вернуться на другой берег, когда выберусь на сушу, не будет такой уж проблемой, потому что в том месте где из озера вытекает ручей, как раз там, где «души» спускались в воду, ширина была не большая, можно и самостоятельно перебраться, но почему-то очень не хотелось на ту сторону, где был Влад, но волчица меня проигнорировала и вышла там, где хотела.

— Ну, да. Хрен со мной. — Пробурчала я, слезая с нее и снимая с головы бандуру, которую, намотала из ночнушки. Хорошо, что тут нет никого и можно спокойно голой разгуливать.

«Ну, конечно, нет никого», — подумала я язвительно, «кроме волков, трупаков, ворон и душ», а так я тут полностью одна.

Нет, все же как хорошо без одежды, когда никого нет. Растрепав волосы и закинув свою полумокрую тряпку на плечо, я решила дойти до того места, где раньше начинался мост и до сих пор торчали два черенка.

Пока я шла, почему-то я изо всех сил не смотрела вправо, там, где был лес. Я словно нарочно игнорировала его. Точнее, то, что было в нем, но раздражение и злость росли, поэтому, подойдя к мосту, вместо того, чтобы поразглядывать это место и остров с него, я обернулась, и взгляд упал на широкий, знакомый, темный силуэт.

Чертова изба! Еще одна! Я бы ее из тысячи узнала! Даже на мгновение не мелькнула мысль, что это какой-нибудь валун. Это чертова изба!

— Задрали! — Шикнула я, стянула с плеча свою ночнушку и натянув ту на себя, решительно отправилась к очередной лесной халупе.

Никакого страха, одно раздражение и ярость. Жаль, топора с собой нет. Следом шла волчица, только приятеля ее пернатого нет.

— И сколько их еще тут?! — Спросила я её. — Три? Четыре? Пять? Десять? — Она мне, конечно, не ответила.

Изба хоть и была в лесу, стояла совсем недалеко от озера и была гораздо наряднее украшена. У нее были наличники и почти истлевшая краска на двери с какими-то символами и резными украшениями на окнах и двери. Окон не одно, а три, то, что у двери разбито в одной из ячеек, второе на боковой стене, почти во всю стену, а третье на противоположной стене. Они располагались почти рядом, друг с другом, и когда я заглянула внутрь, смогла разглядеть письменный стол, заваленный какими-то скрученными в рулоны бумагами. Это уже интересно…

Стекла были мутными, а заглядывать в разбитое стекло очень не хотелось, почему-то я нервничала, мало ли кто-то выскочит, и все замирало в странном предчувствии, но все же нос свой любопытный я туда засунула, но ненадолго, почти сразу вытащила.

Странно.

Все это очень странно.

Сколько эти избы стоят без владельцев? Почему в той избе, в которой я вчера была, вся ткань почти истлела, а в этой лежит бумага и я видела, что на стене висит какая-то тряпка, то есть она не истлела.

Сердце тревожно билось в груди, и я не сразу решилась войти внутрь. Вместо этого снова вернулась к озеру, чтобы успокоиться и подумать. Прилетел ворон и, клюнув меня в макушку, улетел в лес, как раз в ту сторону, где изба, рядом с которой осталась волчица.

Посжимав руки в кулаки и поразжимав, я тоже вернулась к избе. Из тех двух, что я видела, эта была самой милой. Ну, хотя бы нарядной и не такой примитивной и простой. У нее даже было небольшое крыльцо без козырька.

Ворон сел на подоконник, там, где разбито окно, но внутрь почему-то не залетел, словно, что-то его оттолкнуло, он даже взлетел, возмущенно закричав. Я подумала, что это плохой знак, и решила вернуться, но тут на лапы поднялась развалившаяся рядом с избой волчица и, прикусив рукав моей рубахи, потащила меня обратно.

— Да, да. Я поняла, ты хочешь, чтобы я вернулась, поняла. — Ее поведение меня смутило, все же волчица в отличие от ворона и других волков всегда держала дистанцию.

Положив руку на ручку и толкнув дверь, я заметила прям на двери ключ. Пока я за ручку не взялась, ключа точно не было. Я даже на волчицу обернулась.

— Не ты видела?! — Возмутилась я, смотря то на нее, то на изнывающего в нетерпении ворона. — Это еще что за технологии такие?! Его тут не было!

Ворон раздраженно каркнул. У меня нет причин утверждать, что это было именно раздраженное карканье, но мне так показалось.

Обтерев вспотевшие ладони об рубаху, я таки решилась взять ключ. Белый рисунок, внутри которого он находился, изображение солнца с загибающимися как волны лучами, то ли побледнел, то ли осыпался, то ли мне все это снова привиделось, но от него почти ничего не осталось. Может быть, его тут и не было?

— Нет, он тут был или не был?! — Возмутилась я с ключом в руках. — Я должна разобраться! Я же не сумасшедшая.

От этого предположения стало смешно, и я рассмеялась как самая настоящая сумасшедшая.

— Ну, конечно, сумасшедшая! — Пропела я. — Я хожу ночами по лесу, полному трупов, стою тут без трусов, в чьей-то тряпке и разговариваю с птицей и волком. — Я повернулась к волку с вороном. — Какие еще варианты могут быть, правда? Я чокнулась!

— Карр — Завопил раздраженно ворон и взлетел с волчьей спины, явно намереваясь наброситься на меня.

— Да, поняла, я поняла! — Прикрываясь руками от нападающего ворона, пообещала я. — Открываю! Слезь с меня! — Ворон, усевшийся мне на макушку и клевавший меня оттуда в лоб, слезать не захотел, а я подумала, что с ним на голове открывать дверь очередной странной хижины не так страшно.

Вставив ключ в замочную скважину, мне показалось, словно что-то лопнуло и руки обдало едва заметным дуновением ветра. Словно я воздушный шарик проткнула. Провернув ключ несколько раз, я толкнула дверь, но та не открылась. Тогда почему-то я вернула ключ на два оборота назад, вытащила его и снова вставила, сделала два полных оборота вперед и один назад и вот тогда замок щелкнул.

— Без понятия, откуда я это знаю… — Сама себе пробормотала я, толкая дверь от себя.

Как только дверь открылась, мне показалось, что изба вдохнула. Пространство, словно затаив дыхание на вечность, вновь выдохнуло. Тут почти не было грязи и мусора, никакой пыли. На полу лежали половики, даже круглый плетеный коврик.

— Святые угодники, это что кровать? — Пробормотала я, вытаращившись на настоящую в углу дома, кровать с одеялом!

С одеялом!!!

С подушками!!!

— Господи боженька, даже если в ней кто-то умер мне плевать, мне, правда, плевать! Главное, чтобы его внутри не было. — Идя, как завороженная к кровати, бормотала я, боясь, что это все привиделось мне. — Да, просто, главное, чтобы никого не было под одеялом и все. И все, мне большего не надо. Просто кровать, одеяло… и подушка.

Ворон, как только соскочил с моей макушки, сразу ринулся к печи и принялся опять орать, но мне было все равно. Я подошла к кровати и отдернула одеяло.

Под одеялом в центре оказались какие-то побрякушки. Жемчужные бусы, заколки, кольца, золотые цепочки и браслеты, мешок с монетами. Словно кто-то скинул это все под одеяло, так чтобы никто не увидел их из окон? Или, может быть, хотел стянуть простыню и завязать это все в узел? Но одеяло явно было заправлено.

Сердце на мгновение сбилось с ритма и пространство повело, но продлилось это лишь короткое мгновение, а потом все вернулось на свои места.

Все это странно. Отложив одеяло, я подошла к печи. Разбивать такую, чтобы достать печать, бред. Хорошо сложенная, даже нарядная, расписанная кривоватыми узорами, явно кто-то не особенно владеющий кистью, пытался ее украсить и расписать, смотрелось мило. Словно какой-то ребенок разрисовывал, ну или подросток, по росту бы точно дотянулся.

Может быть, какая-то малолетка прятала тут свои сокровища? Не знаю, почему я так подумала, но почему-то мне это показалось разумным. Изба была немного игрушечной что ли, слишком нарядной. Даже дверь была выкрашена в желтый изнутри.

Вопреки первой своей реакции захотелось вернуться в свой хмурый и не такой жизнерадостный дом. Словно бы он был мне подстать. Да и просто мне было привычнее там. Почему-то расхотелось ложиться в эту постель и побрякушки эти все, их почему-то даже трогать не хочется, хотя когда я шла к кровати, я готова была в нее лечь, даже если там чей-нибудь высохший труп будет. Хотя нет, это я тоже преувеличиваю, но он бы меня не так напряг, скорее я бы точно была спокойна, что хозяин этой избы мертв и меня тут не застанут, как Машеньку три медведя.

Я думала об этом, но знала, что никто меня тут не застанет. Неважно почему. Я знала ответ, но не хотела произносить его вслух.

С другой стороны, тут действительно были нормальные условия. За счет окон днем светлее, но находится тут с каждой секундой становилось все труднее, словно воздух становился гуще и плотнее, так что его все сложнее было вдыхать.

Я вышла из дома. Не знаю, что со мной не так. Ворон вылетел следом, намереваясь, видимо, вернуть меня обратно, но сама не знаю почему, я побежала к озеру, на ходу стягивая с себя рубашку и бросив ту на землю, с разбега нырнула в воду.

Ледяная вода согнала гнетущий морок, охвативший тело, я словно очнулась и задышала. Налицо сама собой выползла улыбка, и стало хорошо. Пересилив себя, я не сразу выбралась из воды, совершив небольшой заплыв вокруг странного острова, под которым, мне показалось, есть крупные корни. Может, тут дерево когда-то росло и это не остров, а его пень?

Забраться на остров, оказалось непросто, поэтому пришлось подплыть к обвалившемуся мосту и по его скользким ступенькам забраться внутрь. Вообще, меня немного передергивало от всего этого, оттого, что еще ночью этот мост висел себе на месте, но такие «мелочи» были уже чем-то привычным.

Забравшись на остров, я подошла к его центру и попыталась содрать сухую траву и проклюнувшуюся сквозь нее молодую поросль, но только руки себе царапала. Странная идея фикс совершенно неожиданно охватила разум. Я решила, что мне нужно проколупать тут ямку и посадить дерево, если его тут вдруг нет. Оно словно бы напрашивалось сюда.

Выбрав кусок почвы, я запустила руку под землю, но там было лишь плотное переплетение корней. Раздраженно вздохнув, я снова сиганула в воду и направилась к избе. Если она такая прикольная, там точно должен быть нормальный топор. Ворон при виде меня, снова воспрял духом и даже взлетел с крыши мне навстречу.

— Отвали, я за топором. — Буркнула я ему, заходя за дом, но там ничего не было. Никаких приспособлений, как за той избой, которую я нашла второй. — Странно…

Я снова обошла дом и зашла внутрь. Тут меня пробило второй раз. По центру печи пробежала трещина, но та не развалилась, лишь немного осыпалась внутрь само́й себя. Коврики под ногами истлели, а кровать обвалилась.

— Еб твою мать… это что еще за херня?!

По спине приложило ледяным ужасом, но ворон паршивец продолжал садиться на печь и орать мне с нее.

— Тебя не волнует, что тут какой-то пиздец происходит?! — Рявкнула я на него, с трудом удерживая себя от того, чтобы вылететь из этой избы как пробка. — Хотя как тебя это может волновать, если ты часть этого мракобесия!

Ворон недовольно каркнул, подпрыгнул и снова нырнул в печь.

— Найдешь мне топор, найду твою печать.

Я сложила руки на голой груди и подумала, что выпендриваться с голой задницей мне еще не приходилось.

Недовольно крякнув, словно понял, ворон высунулся из-за печи и спрыгнув на пол, забежал за нее, в ту часть дома, где возле окон, стоял стол. Спустя несколько мгновений оттуда донесся крик, и я, зайдя за нее, обнаружила ворона под лавкой, но топор нашелся не сразу, тот оказался под сидушкой на лавке, словно его кто-то прятал. Да и сам топор явно не дрова колоть, резной, с металлической кованной рукояткой и острой пикой наверху.

Покрутив его в руках и забыв о своем обещании, под возмущенные вопли ворона я вылетела из дома и промчавшись мимо меланхолично развалившейся на земле волчицы, направилась к озеру.

Плыть с топором в руках, да еще и в холодной воде, хотя теперь она мне не казалась такой уж ледяной, то еще удовольствие, как и выбираться из воды, но почему-то я была одержима какой-то бредовой идеей найти дерево. С чего я вообще взяла, что оно там есть, я не знаю, возможно, это не корни под водой были, а водоросли.

В общем, я хоть и спорила по привычке сама с собой, тем не менее, делала я то, что хотела. Выбравшись из воды и даже поймав топор, который попытался свалиться в воду, я принялась рубить почву в самом центре.

Голая, с ощущением, как глупо я выгляжу и какую бредовую идею я реализую, я тем не менее с остервенением и даже каким-то отчаянием вгрызалась топором в землю, пробивая плотный корневой слой травы и выдирая тот кусками, бросала его в воду.

Не знаю, что на меня нашло. Сердце заходилось в груди, и почему-то я боялась не обнаружить там дерево. После нескольких выдранных кусков, внушительных размеров, не знаю, откуда у меня только силы взялись их поднять и сбросить в воду, я снова подняла топор и, ударив им, поняла, что тот воткнулся во что-то плотное.

Радость шипучкой разлилась по телу. Выдернув топор, я отложила его на землю и принялась руками разгребать землю, под которой показался ствол! Точнее, пень! Хотя пнем это было трудно назвать. Пень — это что-то маленькое и незначительное, а тут огромное дерево. Выгребая руками землю, я не могла понять, какой он ширины, потому что того, что я вырубила топором, было недостаточно, пришлось еще потрудиться.

Я билась над пнем как минимум несколько часов. Ворон, вылетевший из леса, сел на остров и, наблюдая за мной, не орал, только подпрыгивал, подлетал, чтобы посмотреть и довольно каркнуть.

— Ты, кажется, совсем не против? — Спросила я у него, продолжая работать топором и выгребать землю.

В ответ мне снова каркнули.

— Мог бы за моей рубахой слетать. — Без задней мысли брякнула я и обалдела в который раз за этот день. Ворон взлетел и действительно долетев до берега, подхватил валяющуюся на земле рубаху и принес ее мне.

— Обалдеть… — Несмотря на шок, вещь я надевать все равно не стала, потому что была уже вся грязная от земли, хорошо, что не изгваздала ее, потом просто ополоснусь и надену чистую рубашку.

Через несколько ударов топором, продвигаясь к противоположному краю, я нашла центр дерева, из него торчал небольшой изогнувшийся побег, который не смог пробиться сквозь плотную корневую систему травы. Стало жаль бедняжку, и я поспешила зачистить остальную часть дерева, продолжая сбрасывать то, что закрывало его, в воду. Почему-то мне не нравилась идея, оставить эти опутавшие ствол корни на острове. Возможно, я просто мнительная.

Дерево не выглядело сгнившим. Неизвестно сколько проторчал этот огромный пень под землей, но он почему-то не сгнил, хотя его корни в воде.

— Странно, странно… — Расчистив дерево от земли, я поняла, что почти весь этот остров, по сути, дерево.

Удовлетворенно оглядев результаты своей работы, я с радостным визгом спрыгнула в воду, чтобы смыть с себя грязь, и поняла, что та потеплела. Странно… разве может вода теплеть просто так?

Пока не стемнело, хотелось пересчитать кольца, а еще не хотелось возвращаться домой. Просто не хотелось отсюда уходить, почему-то именно тут, мне было лучше всего, но и в «новую» избу тоже особого желания возвращаться не было.

Раздался волчий вой, видно нас потеряли. Собратьям ответила волчица, выходя из леса. Я решила снова забраться на остров-дерево, чтобы пересчитать кольца, пока не стемнело и забрать свою одежду.

На двести каком-то я сбилась. Нет, все же не хочется отсюда уходить. Дерево тоже было, словно бы немножко теплым. Мне тут было хорошо, но ворон летал с острова в лес и обратно и недовольно каркал. Почему-то теперь, после того как откопала дерево, было абсолютно все равно, что там с этой странной избой. Еще и этот непробившийся росток меня волновал. Мне казалось, что на нем есть почки. Надеюсь, еще не все потеряно.

Поднявшись на ноги, выжала волосы так, что вода попала на росток, и, скрутив волосы в жгут, уложила шевелюру в пучок, закрутила из рубахи чалму и прежде чем спустится в воду, подумала, что просидела на пне как минимум четверть часа голая, даже не думая одеваться, собственная раскрепощенность озадачила. Спустившись в теплую воду, доплыла до берега. Выходить не хотелось, но нужно было всё-таки найти печать, чтобы ворон успокоился.

Пришлось возвращаться на остров, потому что я забыла топор. Хоть, что-то в моей жизни не меняется. Моя рассеянность, всегда со мной.

Довольная собой, что не испачкала рубаху, натянула ту снова на тело и вернулась к избе, кторая уже не вызывала прежних чувств, ни радости, ни испуга, лишь слабое любопытство, приправленное раздражением.

Изба уже не казалась такой пугающе угрюмой. Просто старая, но не такая старая, как та, в которой я была вчера. Не знаю, возможно, стоит рассмотреть ее как летнюю резиденцию. От этих мыслей стало смешно. Вокруг жуть, а у меня летняя резиденция.

Ворон прыгал по печи, и я решила больше не нервировать старого.

— Тут? — Я указала на то место, где он сидел, но ворон слетев с печи, принялся стучать по боковине у основания.

Пришлось повозиться, прежде чем я вытащила два кирпича и, запустив руку вглубь, нащупала печать. Вытянуть ее оказалось непросто, пришлось еще несколько кирпичей выдалбливать, прежде чем та пролезла в получившуюся нишу.

— Ну и оковалок блин. Еще тащить его теперь домой.

Вытащив печать из печи, я решила, что пора возвращаться домой, но так не хотелось уходить, еще и вода теплая. Выйдя к озеру, снова разделась и еще раз искупалась, подрейфовав немного звездочкой в воде. Как давно я не плавала. Может быть, тут на ночь остаться и плевать на духов? Лягу на пне и буду спать?

Но в итоге, забравшись волчице на спину, все же вернулась домой. Тот мне показался странно чужим. Словно центр притяжения для меня теперь сместился с этой избы, к озеру.

Выбравшись из воды, растянулась на песке, со смаком потянувшись и снова расслабившись, уставилась в небо. Если смотреть только на него, то можно на мгновение поверить, что я не в лесу. Вытянув руку, перевела взгляд на свою пятерню. Пальцы стали тоньше.

Иногда тут я забываю есть, дни порой пролетают как сон, и я только на следующий день обнаруживаю, что ничего не ела вчера, но это не ощущается остро, потому что с началом весны, из земли повылезало множество полезного, этим я питалась с большей охотой, чем мясом.

Солнечные лучи согрели тело, можно было бы еще немного поваляться, но распустив косу, я вернулась в воду, чтобы смыть песок, вычесать волосы и перезаплести, а потом наведаться в свою новую резиденцию.

Не верилось, что дерево оживало, прижатый еще вчера к пню росток, вытянулся вверх, выбросив три листика. Почему-то мне нужно было это видеть как можно чаще, что-то внутри оживало и крепло, вместе с этим, воскресающим деревом, потому я уже несколько раз забиралась на остров, чтобы полюбоваться древесным детенышем.

Спустившись в очередной раз в воду, расплела в ней волосы, наблюдая, как пряди черным цветком распускаются в воде. После столь долгого отсутствия ванны вылезать из воды совершенно не хотелось, тем более к второй половине дня вода теплела. Весна словно переключила кадры на слайде, расширяя пространство и незаметно меняя меня вместе с ним.

Немного тревожила длина волос, возможно, мне показалось, что она увеличилась, а, возможно, нет, выйду из воды, сравню, пока волосы были собраны в косу, трудно было сделать однозначный вывод.

Нырнув и дотянувшись руками до дна, перевернулась, чувствуя, как волосы скользят по обнаженному телу и оттолкнувшись от дна, всплыла на поверхность. В последний момент показалось, словно ступней коснулась чего-то острого, твердого и гладкого. Может, еще чье оружие валяется на дне?

Справившись с облепившими тело волосами, собрала их вместе, выжала и, отбросив за спину, поняла, что мне не показалось. Еще вчера длинна была чуть ниже ягодиц, теперь кончики влажных волос щекотали икры. Тревога холодным сквозняком обдала грудь.

Глубокий вдох и медленный выдох, подтянула к себе одну из уцелевших корзин, почти доверху набитую черемшой и мать-и-мачехой, собрала по дороге сюда, на дне гребень. Обычно ношу его в волосах, чтоб не потерять, но перед заплывом вытащила.

Стоило бы, наверное, дождаться, когда волосы высохнут, но хотелось как можно быстрее закончить с ними и дальше не замечать изменений, к тому же я все никак не привыкну к темным, как воронье крыло, плотным и прочным, словно канат волосам. Их тяжесть тянула затылок назад, и я ловила себя на том, что хожу, задрав нос. Приходилось перебрасывать волосы через плечо или заплетать по две косы, но так я самой себе напоминала школьницу.

Закончив с волосами, натянула рубаху и штаны, у последних закатала штанины выше колен. Хотела бы, я заколоть волосы в пучок, но с такой длинной, прическа превратится в шапку. Я бы их обстригла, но что-то мне подсказывало, что это будет очень плохой идеей.

На полпути к дому я замедлилась, пока совсем не остановилась. Дрожащая на кончике листа капля упала, оглушая притаившийся в ожидании меня лес. Нужно было взять с собой кого-нибудь из волков или ворона, но сегодня я одна.

Я остановилась, до того как поняла, почему. Пространство стало плотным, собравшись вокруг меня и дома. Присмотревшись, я поняла в чем дело, из земли к дому тянулись корни, пришлось немного сменить траекторию движение, чтобы зайти сбоку и лучше рассмотреть. Боковую часть дома, словно выбравшиеся из земли вены, оплетали корни. Настораживало то, что они не просто оплетали дом собой, находя небольшие отверстия и щели, они забирались внутрь, словно стремясь развалить его и поглотить.

Выглядело это жутковато и еще более жутковато мне стало, когда я вспомнила, что нечто подобное, только гораздо меньшего размера я краем глаза заметила утром у основания своего дома. Только там, если мне не изменяет память, тонкие, словно веточки корни, едва дотянулись до первого из нижних бревен. Так и не решившись подойти ближе, я, струсив, вернулась к озеру.

Смена локации чуда не сотворила и зыбкий внутренний покой не вернула. Пока ходила вдоль берега, справилась с желанием вернуться домой и повырезать то, что наползло на дом, но чем больше я смотрела на оживающий древесный остров, тем слабее становилась тревога. В какой-то момент мне наскучило торчать у воды и, собрав волю в кулак, я снова вернулась к избе.

В этот раз я зашла в дом, где вместо того, чтобы провести инвентаризацию имущества, уставилась на выбирающиеся из стен древесные вены, расползшиеся уже почти всему потолку. Совершенно неожиданно, вместо страха, появилось странное желание прикоснуться к ним. Охрипшие аргументы рассудка остались неуслышанными, и я сделала то, что захотела.

Не сразу. Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы решиться на абсурд и преодолеть последнее сопротивление. Теплые. Они были теплыми, это первое, что я почувствовала, прикоснувшись к ним, вторым появилось сначала зыбкое, а потом все более осязаемое ощущение сердечного пульса. Поняв, что это не моя фантазия, я едва не отдернула руку, но в итоге удержала себя на месте, чувствуя, как по телу разливается тепло, а по коже бегут мурашки.

Меня словно в замедленной съёмке перетряхивало, словно старую жестяную банку, и все, что скрывалось в пыли, поднялось на поверхность. Я сама еще не знала, что это, но что-то необратимо менялось. Прикрыв глаза, в темноте под веками я увидела, как с каждым ударом пульса все больше расползается корневая система и как по ее венам короткими разрядами бежит ток, это совершенно точно была фантазия, я сама представила ее, и я же сама не смогла ее выдержать, что-то настолько мощное проявилось в ней, что спустя мгновение я отдернула руку от корня как от огня.

Это было просто слишком. Слишком для меня одной. Слишком для просто фантазии. Я почувствовала себя проводом на пять ампер, к которому на всех скоростях бежит ток в двести двадцать ватт, и я бы хотела их все, ведь это часть моей природы, но я бы просто не выдержала. У меня бы выбило все пробки.

Не знаю, что за бред я несу и что за абсурд чувствую, но мне потребовалось время, чтобы прийти в себя и когда я это сделала, корней я уже не касалась. Голова немного гудела, и эта боль настойчиво напоминала, что мне не померещилось.

Упав на один из стульев у окна, откинулась на спинку, прикрывая глаза и расслабляясь. Можно было бы вернуться к воде, чтобы искупаться и смыть все неприятные ощущения, почему-то я была уверена, что вода мне поможет, но у меня такими темпами скоро жабры отрастут, да и не хотелось торчать в этом доме дольше необходимого, соберу все, что пригодится, и унесу с собой. Хотя, конечно, очень жаль этот дом.

Захотелось спать, но все же разлепив веки, я какое-то время блуждала глазами по венам на потолке, пока взгляд не спустился ниже и не зацепился за стоящий сбоку от двери сундук. Он выбивался от остальной обстановки в доме тем, что на него как будто бы не повлияло время. Цветная роспись осталась почти такой же яркой, а дерево не потемнело.

Посверлив сундук глазами, я таки поднялась на ноги и направилась к нему, стараясь попутно не смотреть на обвалившуюся кровать, почему-то взгляд от нее отводился сам собой. Не на, что особо не надеясь, вдруг сундуку просто повезло с производителем красок, откинула крышку. Снова знакомое чувство, словно воздушный шарик лопнул.

Не веря своим глазам, я смотрела на целую ткань, приподняв ее, увидела стопкой сложенные вещи. Все целые, их словно бы час назад туда кто-то положил, даже примяться не успели. Не знаю, что меня снова толкнуло, но в такие моменты я почти привыкла не спорить с первым импульсом и делать, то, что нужно. Схватив вещи, все, что поместилось в руках, я бросилась к озеру и упала вместе с ними в воду. Даже раздеваться не стала.

В голове мелькнула мысль, что какая-то тряпка мелкая осталась в сундуке, а какая-то упала по дороге к озеру.

Я, вылезая из воды, с ворохом мокрых вещей и рассмеялась.

— Идиотка, блин. Сумасшедшая. — Я, видимо, тут совсем одичала.

Плюхнувшись на песок у воды, я стала разбирать вещи. Две яркие юбки, с белыми подъюбниками. Широкие бордовые бриджи с тонкой талией, явно не мужские. Бархат с глубоким винным цветом. Дыхание перехватывало от их красоты. Даже если они мне будут малы в талии, буду ходить с расстегнутыми, мне пофиг, я тут уже ни на что подобное даже не надеялась. Если найду иглы, из юбок сошью себе шорты и трусы, ну или не сошью, не знаю.

Три белые рубахи из тонкой, нежной ткани, одна точно шелк, а вторые две хлопковые. Пока разглядывала их, улыбка незаметно сползала с лица и плюхнулась в песок, в этот момент из глаз, побежали слезы. Вытирала я их новыми вещами, в которые спрятала лицо. Не знаю в чем дело. Не хочу об этом думать. Не хочу это чувствовать. Просто устала. Что бы это ни было, пусть оно закончится побыстрее. Хочу домой, хочу к сыну. Готова отдать за это, эти свои новые сокровища.

Растерев глаза до красноты, пока не защипали, снова посмотрела на вещи: три отличные рубашки, явно женские, на небольшой размер плеч. Красивые. У шелковой, широкие рукава клеш, у хлопковых рукава тоже широкие, но стянуты у запястья бледно-розовыми, почти белыми лентами. И пахло от них ни шкурой, ни волками, просто вещами, а еще чистой водой из озера.

Даже не стянув, а содрав с себя опостылевшие вещи, натянула на мокрое тело, мокрую рубашку. Плевать на то, что они мокрые. Штаны и юбки надевать не стала, слишком плотные, долго будут сохнуть на теле, вместо них, надела также найденные вместе с рубашками панталоны. А еще нашла корсет!

Не знаю, перед кем я тут буду в корсет наряжаться, но прилив веселья он мне обеспечил. Еще нашлась парочка гольф, но те оказались тесноваты. Сойдут на что-нибудь. Последней в стопке текстильных сокровищ оказалась ночнушка. Это, конечно, не то длинное льняное недоразумение, больше напоминающее мешок для картошки, в котором я спала, это шикарная по моим меркам ночнушка. В стиле бабули под семьдесят, но я тут ей была рада как воде в пустыне.

Тонкая хлопковая ткань, белоснежная, длинной явно в пол, но мне была чуть коротковата, поэтому выглядывали щиколотки. Рюшки на плечах и груди, все закрыто и даже воротник почти до подбородка. Рукава совсем чуть-чуть коротковаты, но если расплести веревочки на запястьях, ничего не сковывало движений. Предполагалось, видимо, что ночнушка должна быть немного велика, поэтому на мне она сидела так, словно с меня мерки снимали, ну и в этом явно никого соблазнять не планировали.

Мокрые бриджи я на себя всё-таки натянула, просто чтобы понимать, застегнутся они мне на талии или нет, слишком уж маленькой та казалась, но нет, застегнулись и даже не в натяг. Самодовольство растеклось по лицу улыбкой.

Все новое и целое, нигде не истлевшее. Словно сшито это все было, пару дней назад. Натянув снова панталоны, ополоснула вещи еще раз в воде, чтобы смыть налипший песок, и развесила обновки сушиться на низких ветках ольхи.

Обратно возвращалась в «новой» хлопковой тунике и панталонах с бантами по бокам. Выше колена, они сначала смотрелись крайне нелепо, словно я одежду с клоуна стянула, но потом я нашла, как развязать эти банты и распустить сборку по краям, получились неплохие такие шорты клеш, мокрые, правда. Ноги в них смотрелись красиво.

По дороге обратно в дом искала упавшую вещь, но все никак не могла найти. Я почти засомневалась в том, что что-то обронила по дороге, когда заметила странные ошметки чего-то серого на дереве, через которое перепрыгнула, когда бежала к воде. Я понадеялась, что мне показалось, но короткий ступор закончился узнаванием. Этими истлевшими огрызками была та самая вещь.

Если бы влажная ткань не холодила тело, я бы решила, что вещи на мне истлели, но те остались на месте, целые и невредимые. Такие же, какими я вытащила их из сундука, а потом из воды. На всякий случай пощупала их руками, чтобы успокоиться. К подобному я, вероятно, нескоро привыкну, но уже не сказать чтобы в новинку.

Темный дверной проем звал меня внутрь, и я нашла в себе силы вернуться.

Тихий шелест сухих сосновых иголок под босыми ногами, а потом короткий скрип досок на веранде и я в избе.

Все было как прежде, кроме того, что на незакрытом сундуке, висели обрывки истлевшей вещи, её же ошметки валялись на полу. Еще что-то белое с вкраплениями красных ниток лежало на дне сундука. Интересно, что это было.

Забыв, что у крышек местных сундуков, пока нет доводчиков, я захлопнула его так громко, что подпрыгнула на месте от пронзившего нутро насквозь звука, спустя несколько мгновений я отлетела от сундука и, ударившись затылком об полку, вжалась в угол, когда в двери, которую я не закрывала, провернулся замок.

Шелест юбки, стук каблуков по полу, так, словно их вбивают в дерево. Ярость можно было считать по одному только их звуку. Распахнув дверь, в избу, вбежала девчонка. Лет четырнадцать, не больше, худенькие плечи, лебединая шея, на голове собранные в сложную прическу волосы, усыпанные жемчугом и уложенные прядка к прядке, без единой помарки и торчащего волоска. Если бы не темно-зеленое бархатное платье с тяжелой юбкой, ее фигура совсем бы растворилась в воздухе. Грудь, почти плоская, скрыта под высоким воротником платья.

— Ты специально нарываешься на драки?! — Прокричала она входящему следом рыжему увальню, выше ее на голову.

Засунув руки в карманы широких штанов, парень зашел в избу. Положение у них в обществе явно разное, но стать у него некрестьянская. В отличие от нее он представлял собой полную противоположность: разнузданный, рубаха торчит из штанин, поверх нее простая безрукавка.

Вероятно, из-за того, что девушка была в ярости, меня она не замечала, но я не сомневалась, что как только вошедший парень обернется, они меня увидят в моем углу. Пока они ругались, я судорожно придумывала, что скажу и как объясню, что я тут делала, но парень обернулся, подошел ко мне и наклонившись немного, подцепил рядом со мной стоящий стул и забрал тот ближе к печи, и глазом не поведя в мою сторону, плюхнулся на него, закинув одну ногу себе на колено и откинувшись на спинку стула, явно приготовился слушать упреки.

— Да мне из-за тебя пришлось в фрейлины эту идиотку Лиз брать, которая стучит теперь на каждый мой шаг и распускает сплетни! И вместо того, чтобы не доставлять проблем, ты ввязываешься в одну драку за другой!

— Я не трус и терпеть подлость не буду. — Вяло отозвался он, теребя бляшку на своих сапогах.

Она всплеснула руками и посмотрела в мою сторону. На мгновение мне показалось, что она увидела меня, но тряхнув головой, она отвела взгляд, я же зацепилась за него, не понимая, где я ее видела. Я знала ее.

— Да, ты не трус… — Протянула она. — Ты идиот.

Развернувшись, она вышла из дома, выругавшись себе под нос, парень нехотя поднялся и вышел следом. Какое-то время я стояла в полной тишине, прислушиваясь к их удаляющимся голосам и чувствуя, как набатом бьется сердце в груди, но взяв себя удивительно быстро в руки, вышла из дома. Парочка к тому времени, по знакомой траектории почти вышла к озеру.

Какое-то время я не решалась идти следом, боясь, что они увидят меня, но когда они почти скрылись с моих глаз, поспешила за ними. К моменту, когда я дошла до первой линии деревьев, на берегу озера были уже не эти двое недорослей, а дети.

Мальчишка с белыми волосами лежал в воде по пояс, а девочка, лет семи тащила его из воды, но сил ей не хватало, потому что он был тяжелее, поэтому она хныкала, падала на песок, снова поднималась и снова тащила его дальше, по щиколотку утопая в песке.

Я бросилась помочь, но не смогла подойти. Я бежала по песку, но ближе, чем на расстояние двух метров не приближалась, просто не получалось, плюс совершенно не получалось ничего произнести. Рот открывался и закрывался, но ни звука не вылетало, я, словно онемела, да и ребенок меня не видел, в итоге ничего не понимая, я остановилась, наблюдая за детьми и не зная чем помочь.

У мальчика были знакомые черты лица, он был похож на того, кто вошел в избу, но волосы почему-то были белыми, из спины торчала стрела, и парнишка явно был не жилец. Хотя откуда мне знать, может быть ему повезло и жизненно важные органы не задеты. Честно говоря, мне казалось, что он уже мертв, но девочка продолжала тащить его.

Я сначала подумала, что она тащит его к избе, но потом поняла, что нет, огибая берег, она ползла к мостику. Тот, кстати, выглядел странно, словно бы сплетенным из корней. Взгляд с моста переместился на остров, а с него на широченный ствол. Тут моя челюсть отвалилась, распахнув рот настежь.

Огромное. Оно было огромное. Настолько большое, что озеро у его корней, показалось лужей. Он был даже толще, чем то, что я нашла. Крона, словно грибная шапка нависала над озером и песчаным берегом, который сейчас казался гораздо шире, чем был.

Девочка почти дотащила мальчишку до мостика, я направилась к ней, но запнувшись, упала. Увидев, обо что я запнулась, с немым криком я отскочила в сторону, снова падая и поднимаясь, пока не остановилась в нескольких метрах от лежащего на берегу волка.

Большая часть его туловища уже была в воде, но не это было главным, весь он был оплетен корнями, несмотря на то, что еще дышал. Словно пойманная в паутину муха, правда, он совсем не бился в сетях, лишь загнанно дышал, смотря на меня желтыми глазами. На мгновение я подумала о том, чтобы помочь, выдернуть волка из этого плена, выдрать корни из него, но стойкое ощущение, что это был волчий выбор, заставило меня остаться на месте.

В его боку торчала стрела, и в рану забивались корни, не только в рану… еще и в открытую пасть, из которой вывалился язык, ноздри и глаза.

Я отвернулась.

Видеть это было слишком.

Пряча взгляд в песке, я поднялась на коленки, намереваясь подойти к мосту, чтобы увидеть, кого истошно просит девочка о помощи, но когда я подняла взгляд, ее уже не было, как и мальчишки. Погода сменила настрой, и сквозь ветви деревьев, солнце прочертило множество сияющих столбов, облепив все своими солнечными зайчиками, бликующими от колеблемых ветром ветвей.

Я подумала, что девчонка забралась на остров вместе с парнишкой, направилась к мосту, но та неожиданно выскочила из леса, прям передо мной и едва не налетев на меня, пронеслась мимо. Ее красное нарядное платье напоминало распустившийся бутон винной розы, черные блестящие волосы были распущены и лишь несколько прядей на макушке скрепляла нарядная заколка.

Добежав до озера, она вскинула корзинку выше, чтобы не уронить ее в воду, и подбежала к сидящему на острове мальчику. Я своим глазам не поверила, увидев его целым и невредимым. Грудь была перетянута какой-то тряпкой, а сам он выглядел брошенной шарнирной куклой, но он точно был жив.

Плюхнувшись рядом с ним у ствола дерева, девочка сняла с корзинки тряпку и показала содержимое парнишке, тот равнодушно отвернулся, смотря в мою сторону. Он словно бы видел меня стоящую на берегу и смотрящую на них.

Когда наши глаза встретились, сердце пропустило удар. Его лицо. Его вытянувшееся от удивления лицо было мне смутно знакомо, но этого не может быть…

Резкий хлопок крыльев и крик раздался у самого уха, отпрянув назад, я уставилась на ворона, но то был не мой пернатый старик. Пролетевшая мимо меня птица села девчонке на подставленную руку.

— Пора возвращаться… — Поднимаясь на ноги и отряхивая голубое платье, сказала она, стоя у меня за спиной. Я отскочила в сторону.

— Я не собираюсь тут торчать, в окружении ворон и ожидании тебя! — Резко бросил поднимающийся следом парень. Они снова подросли. Девочке уже было около десяти лет.

— Не злись. — Она подняла оставленные на берегу туфли и, натянув их спешно на ноги, направилась к знакомой тропинке в лесу. — Потерпи немного, я скоро все решу.

— Если бы я нашел, чертов кинжал, я бы уже вернулся домой! — Шипел он ей в спину, идя следом. — Ты же можешь попросить лес. — Он перехватил ее за руку и развернул к себе. — Ты же можешь, я знаю… — Он сжимал ее руку, так что она морщилась, но странно отводила взгляд, словно виновата. — Ты меня с того света вытащила, какой-то кинжал найти, плевое дело!

— Это не так. Отпусти. — Она потянула руку, но он не отпускал, тогда опасно сощурившись, она со всей силы вдавила каблук в его ногу, вскрикнув, парень разжал руки. В отличие от нее он был босой. — Тебе двенадцать лет! Всю твою семью вырезал твой дядька, куда ты собираешься сунуться? Волку в пасть?! — Обдав его волосами по красному от гнева лицу, девчонка направилась дальше.

Уже у самого дома, она снова развернулась к ковыляющему парню и прокричала на прощанье, что кинжала нет, в лесу так точно, а если бы и был, она бы ему его не отдала.

— Неумелым выскочкам оружие не дают. — Пропела она насмешливо и бросилась бежать, парнишка пустился за ней, намереваясь, видимо, проучить за колкость, но остановился у дома, не став догонять.

— Пернатая идиотка. — Буркнул он себе под нос и зайдя в дом, не закрывая дверь, упал на постель.

Я зашла следом, нервничая, что под моими шагами скрипит пол, он тоже обернулся на меня, но посмотрев с минуту в мою сторону, отвернулся.

— Чертовщина. — Буркнул он, расслабленно болтая босой ногой и крутя в руках, небольшой, размером с ладонь ножичек.

В избе был бардак. Типичный для человека его возраста, да еще и не воспитанного, в смысле, не приученного к порядку. На столе валялся заяц, пронизанный стрелой, там же лук, куски хлеба, луковицы и еще какие-то овощи, кусок пирога был почти доеден, осталась только корка. Девчонка явно носила ему еду, потому что наврятли он сам себе пирог испек.

Я присела на стульчик, наблюдая за ним и сравнивая Влада в этом же возрасте с ним. Они были очень похожи, но не идентичны, плюс у этого были белые волосы, а у Влада такие же черные, как у меня сейчас.

Какое-то время ничего не происходило, мальчишка валялся на постели, играясь с оружием, а я, изнывая от любопытства, решила все же встать, чтобы подойти поближе и заглянуть ему в лицо. Как только я поднялась со стула, и насколько это возможно бесшумно дошла до двери, в миллиметре от моего лица пролетел нож и воткнулся в дверной косяк.

Все случилось так быстро, что в первое мгновение я решила, что мне померещилось, потому уставилась на торчащий кинжал недалеко от моего носа, как баран на новые ворота. Не знаю, сколько времени мне потребовалось, чтобы понять, что мне не померещилось, но когда до меня все же дошло, я обернулась, готовясь отражать нападение, но за спиной никого не было.

Все снова было как прежде, заброшенная пыльная изба, поглощаемая корнями. Я бы решила, что я свихнулась, если бы выбившаяся прядь волос не укоротилась до уровня моего носа. Медленно развернувшись, я снова посмотрела на дверной косяк. Там, куда вонзился кинжал, появилась зарубка с него толщиной.

Вопреки сковывающему оцепенению, я дотянулась до нее, не сразу решившись коснуться, провела вдоль ее короткой, но глубокой борозды пальцем, проверяя, не мерещится ли мне ее наличие. Ощущения подтвердили, что глаза не врут, убрав руку от отметины в стене, я коснулась укоротившейся пряди волос и дрожащими пальцами попыталась заправить ее за ухо, но длинна оказалась слишком короткой и та снова скатилась к лицу, рвано выдохнув, я на деревянных ногах вышла из дома.

Волчица довезла меня до дома, где я обнаружила, что забыла у реки все свои вещи, включая корзинку с травами и гребнем. Возвращаться я уже не стала, меня бил противный озноб, словно я замерзла, хотя на улице было тепло.

Стойко игнорируя мысли о том, чей это мог быть плащ, укуталась в него с головой, но заснуть не смогла. Мне все время было холодно и в голове был такой рой мыслей, что сдавшись, я вышла на пороги к волкам. Выволокла шкуру и улеглась рядом с тем, что лежал недалеко от дома, вскоре подошли еще несколько и улеглись рядом.

В сформировавшемся из волков гнезде я, наконец, согрелась и заснула, проспав всю ночь крепко, к счастью, без каких-либо снов и ведений, а проснувшись решила, что хватит пока с меня водных процедур, осталась дома и занялась тем, что давно планировала, но взгляд то и дело возвращался к продолжавшим оплетать и мой дом корням. Те за сутки добрались до третьего бревна. Не выдержав, я попыталась снять их осторожно, но меня снова приложило ощущениями, которым нужно было бы дать какую-то интерпретацию, но я не хотела ни о чем думать, а на переживания у меня уже переживалка истощила свой лимит.

Выдернуть корни или срезать, я бы не смогла, в итоге плюнув, оставила их в покое, с этого момента в моей жизни появилось странное ощущение перевернутых песочных часов.

Сходила до другой избы, та была дальше от озера, чем моя, и на ней, когда я пришла, еще не было корней, это подарило мне минутное успокоение, которое растаяло на следующий день, когда я снова к ней вернулась и обнаружила несколько тонких светлых корневых венок, дотянувшихся до нижних бревен избы. До моих ребер тоже дотянулись корни тревоги, сдавливая и оплетая внутренности.

Пришла волчица, которой не было несколько дней, и, забравшись к ней на спину, я дала ей везти меня туда, куда она захочет, и она повела меня через поля мертвецов, которых не придется сжигать, потому что их тоже оплетали корни. Озноб, словно короткие удары током пробегал по телу, пока мы не оказались снова у озера, где я впервые за несколько дней улыбнулась. Удивившись сама себе.

Торчащий из пня маленький недоросль превратился в молодое деревце, я бы дала ему навскидку лет пять, но ему было пять дней. Не отрывая глаз от дерева, я стянула с себя одежду и зашла в воду, чувствуя, как ее прохлада шелком обволакивает тело, расслабляя и успокаивая.

Прикрыв глаза, я ушла под воду с головой. Чувствуя тот самый пульс под водой. Не знаю, стоит ли мне возвращаться домой, возможно, стоит остаться тут?

Проплыв несколько кругов вокруг острова-дерева, я вспомнила про то, как наткнулась на что-то острое на дне и захотела найти, что это. Несколько раз ныряла на дно, даже глаза открыла, разглядев, как корни дерева впиваются в дно и скрываются в нем, но больше ничего так и не разглядев, бросила это дело. Сделала еще один круг и уже выбираясь на берег, порезалась обо что-то.

Почему-то в этот раз мне показалось, что эта вещь сместилась и оказалась ближе к берегу, мне даже нырять не пришлось, чтобы ее достать. Нащупав в воде острый обруч, осторожно вытащила его.

Я даже не сразу поняла, что это. Облепленный илом и водорослями обруч, с торчащими вверх остриями. Ополоснув его в воде, снова вытащила и поняла, что чем-то он похож на печати, такое же переплетение корней. Тут меня осенило, что рисунок на печатях с множеством то ли лиан, то ли линий, это были корни и обруч этот, словно из корней выкован, только из них вверх, торчат шипы, а еще по бокам есть странные выемки, в которые явно что-то должно было вставляться.

До того как я нацепила обруч на голову, проверяя гипотезу, что это для головы украшение, из леса послышались голоса. С каждым разом я удивляюсь все меньше. Сердце отозвалось, но не так остро и болезненно, как раньше. Послушав голос, раздающийся со стороны избы, я все же надела обруч на голову и не спеша вышла из воды.

Женский голос продолжал, что-то кричать, но я не могла разобрать, что именно да я почти и не пыталась. Спокойно дошла до оставленных на ветках, сухих вещей, выжала волосы и натянула на себя новую рубаху и бордовые бриджи, направилась в сторону дома, попутно заплетая волосы в косу.

Детки выросли. Стоящая на порогах девушка была уже с меня ростом. Высокая, в черном платье, с черными лентами в волосах, она была так хороша, что я не сразу обратила внимание, что именно она говорит. На темном фоне ее кожа сияла, какой-то потусторонней красотой, словно светилась. Черный ей к лицу. Правда, лицо ее я почему-то не могла нормально разглядеть, так чтобы в памяти остались какие-то ее черты лица. Словно взгляд скользил мимо, не цепляясь ни за одну деталь.

Парень или мужчина, даже не знаю, к какой категории его теперь причислить, одет был уже совсем по-другому. Переведя взгляд на него, я застыла. Это был Влад? Или не Влад?

Немного зайдя со стороны, так чтобы видеть его, я заглянула в его лицо, но яснее не стало. Вроде и Влад, а вроде и нет, немного другой. Странный. Возможно, всему виной были рыжие волосы, резавшие взгляд и смотревшиеся на нем нелепо, словно дурацкий парик.

Темно-бордовый, почти черный плащ, но не такой, как тот, которым я накрывалась, чуть ярче, а на груди бляшка с вороной. Брюки в тон плаща и высокие сапоги, почти до коленки, перетянутые шнурами.

Он перевел взгляд на меня, но видно как я не могла разглядеть лицо девушки, так и он не мог зацепиться за меня глазами. Зато отвлекся на мгновение от визави, перестав спорить.

— Я не говорил, что она убийца. — Снова заговорил он спокойнее, отводя взгляд от девушки и смотря куда-то вбок. — Я просто сказал, что обстоятельства смерти вызывают подозрения, если твой отец начнет расследование, может вылезти неожиданность, к которой ты не готова.

— Какая еще неожиданность?! — Прошипела она, подходя ближе. — Не будет никаких неожиданностей! Это не она!

— Почему ты так уверена?! — Повысил он голос.

— Потому что она моя мать!

— Только поэтому?! — Разозлился снова парень. — Это не аргумент! Вы обе непогрешимые, что ли? Ты святая, а она само божество?!

— Я так не говорила, и я не это имела в виду!

— Да? А что тогда? — Он спустился с веранды, на которой стоял и, сложив руки на груди, подошел ближе к ней. — Только не говори, что ты защищаешь ее не потому, что уверена, что она не виновата, а просто, потому что это твоя мать и ты вбила себе в голову, что должна ее защищать?

Я посмотрела на девчонку и та не сразу нашлась с ответом, закопав себя своей же реакцией на вопрос. Покачав головой, парень порекомендовал ей подумать над аргументами, потому что, если будет расследование, а потом суд, эти детские аргументы не будут иметь никакого значения.

Оставив ее одну, он ушел, а она опустилась на пороги, роняя голову на руки. Я стояла рядом, разглядывая сложную прическу на ее голове, кто-то явно каждое утро, тратит не меньше часа, чтобы уложить все это. Или, может быть, день сегодня был особенный, чтобы все так аккуратно было собранно, волосинка к волосинке. Я с трудом сдерживала себя, чтобы не коснуться ее волос. Они так были похожи на мои.

Вскинув резко голову, она напугала меня. Только отдернув руку, я поняла, что сама не заметила, как потянулась к ее волосам, она была так близко, что я не удержалась и потянулась к ним.

Пройдя мимо, она направилась к озеру, где рывками начала развязывать на себе корсет. Удивительная ловкость рук. Шлейки на спине, она почти что выдирала, раздраженно избавляясь от тряпки. Руки чесались ей помочь, но вскоре она сама справилась. Стянула корсет и бросила его недалеко от моих вещей. Следом упала первая, самая нарядная юбка, потом несколько следующих, а потом и нижняя рубаха.

Трусы у нее, конечно, были смешные, но когда она их стянула, стало не смешно. Я думала, она зайдет в воду, но та взялась за волосы. С таким же остервенением, с каким она расстегивала корсет, она разобрала прическу, повыдирав ленты и шпильки, бросив их в песок и стряхнув немного волнистыми после прически волосами.

Волосы шелком спустились по белоснежной спине к ягодицам, короче, чем мои, но это не делало ее хуже. Черт, если он вернется, у них будут проблемы. Я бы не устояла на его месте. Она зашла в воду, и я, едва не сделала то же самое. Сжимая в руках песок, на который села, я смотрела на то, как она кружит в воде вокруг дерева, точно так же как это делала я, четверть часа назад.

— Ты с ума сошла? — А вот и мистер, тряпка. Раз ушел, надо было уходить, но видно, поблуждав по лесу, он вернулся. Я бы это язвительно прокомментировала, если бы могла, но я не могла. Я даже вещей ее рядом с моими лежащих не смогла коснуться. — Кто тебя будет одевать?

Она подплыла к острову и, цепляясь за корни, выбралась к дереву. У меня загорелось лицо. Я посмотрела на парня. Тот явно был далек от равнодушия, с усилием отводя глаза от ее голого тела, но все же бессильно возвращаясь к нему.

— Разве так важно, кто будущую королеву одевает… — пропела она насмешливо. — Важно, кто раздевает… — Она перевела равнодушный взгляд с меня на него. — Разве не так?

— Так уверена, что станешь королевой? Что, если отец выдаст тебя за одного из ваших лордов, а трон отдаст бастарду?

— Тому, который умер? — Она поднялась на ноги и обошла дерево.

— Наверняка у него есть еще, он же не слезает с прислуги.

Она ухмыльнулась и посмотрела на него.

— Ну, тогда я буду королевой твоего сердца. — Он насупился, она рассмеялась и прыгнула в воду.

Он подошел вплотную к воде, смотря на нее из подлобья, а потом взялся за ремень на своих брюках и принялся его расстегивать.

— Что ты делаешь? — Она вынырнула из воды, забыв под ней улыбку.

— Помогу тебе одеться. — Криво ухмыляясь, протянул он.

— Ты же знаешь, тебе нельзя в воду.

— Да ну? — Он стянул рубашку, бросил ее рядом с упавшим мгновение назад плащом и взялся за шнурки на ботинках. — Остановишь меня?

Избавившись от обуви, он остался в таких же смешных трусах, какие были у нее. Чем-то, они напоминали каупину или лангету у индусов. На нем эта тряпка смотрелась симпатичнее. Я, конечно, понадеялась, что он ее тоже снимет, но увидев ее красное лицо и вытаращенные глаза, я поняла, что она не рассчитывала на такие последствия своей провокации. Не знаю, может быть, это ее лицо до сих пор по вечерам нагревает воду?

Он взялся за оставшиеся тряпки, намереваясь, видимо, их стянуть, я даже переместилась немного на песке, так чтобы ничего не пропустить, как-никак у меня тут развлечений немного, но она прошипела не хуже змеи, чтобы он не смел. Если бы я могла, я бы возмутилась, но кто меня спрашивал.

— Неужели королева моего сердца, испугалась моего оружия? — Пропел он ехидно, присаживаясь на корточки, у самой кромки воды.

— Заткнись и проваливай. — Процедила она, опускаясь по нос в воду и крокодильчиком смотря на него из воды.

Он рассмеялся и, откинувшись на песок, раскинулся на нем, а потом нащупал рукой ее вещи и поднял их вверх, по закону подлости это оказались ее трусы.

— Не смей! Положи на место! — Шипела она, высунувшись повыше из воды. Он приподнял голову, смотря на нее, и вместо того, чтобы послушаться, дразняще медленно приблизил руку с ее тряпкой к лицу.

Я сама не выдержала и, чувствуя, как у меня нагрелось не только лицо, отвернулась. В этот момент он получил ошметком мокрого песка по лицу. Она запустила им в него из воды.

Бордовая от ярости и, вероятно, не только от нее, она наполовину высунулась из воды и по видимому у него закончились аргументы, потому что его глаза застряли на ее груди, а потом все же оторвавшись, медленно проползли по ее телу и, добравшись до лица, остановились на глазах. Я бы на ее месте, уже бы не нарывалась, если, конечно, они еще не в «таких» отношениях.

Какое-то время они молчали, сверля друг друга глазами, пока, наконец, не заговорила она.

— Тебе лучше уйти. — В голосе больше не было ярости, не было приказа, просто попытка максимально трезво сказать то, что возможно приведет его в себя.

Он выпрямился, садясь и продолжая смотреть на нее. Она отвела взгляд и, опустившись под воду, повернулась к нему спиной.

— В следующий раз тебе лучше не провоцировать меня. — Процедил он зло. — Иначе я короную тебя, моя королева.

Собрав свои вещи, он ушел, оставив ее одну. Она какое-то время так и сидела, а потом робко обернулась, проверяя, действительно ли он ушел. Убедившись, что его нет, растеряла всю свою браваду и метнувшись к вещам, начала судорожно натягивать на себя все свои вещи, регулярно бросая взгляд в лес, боясь, вероятно, что он выйдет.

Как только она надела все, кроме корсета, он появился из леса, уже полностью одетый. Она дернулась, но отступать не стала, оставшись на месте. Он молча подошел к ней, откинув ее руки с шлеек на спине, помог ей затянуть корсет. В каждом резком рывке, с которым он дергал за шлейки, проявлялась запертая ярость и желание. Он явно сдерживался, чтобы не сделать обратное.

Они оба молчали, и эта тишина была красноречивей слов. Она не видела, но он смотрел на ее обнаженную шею, словно вампир на вену. Затянув корсет, наклонился чуть ниже к ее шее, втягивая запах. Сделав вид, что не заметила этого движения, она отодвинулась и, развернувшись к нему, собрала волосы сама. Он поднял ее заколки, засыпав неуклюже одну из них, и подал ей.

Когда они ушли, я запустила руку в песок и, нащупав шпильку, вытащила ее. В моей руке она была ржавой.

Кадрами пролетали их бурные встречи, невольным свидетелем которых я стала. Они общались, шумно ругались, смеялись, а потом неожиданно поцеловались. Хотя для меня это не было неожиданностью. Скорее я ждала, когда это нарастающее напряжение между ними подтолкнет их к друг другу.

Поцелуй закончился звонкой оплеухой и тишиной. Я думала на этом будет все кончено, но выбравшись из воды и зайдя в лес, застала эту парочку целующейся возле дома. Судя по одежде и тому, как они целовались, это был не первый раз, а с той оплеухи уже прошло какое-то время.

Не став им мешать, со странным чувством я вернулась к воде, но стоило выйти к песчаной косе у озера, как сквозь меня промчался парень. Надо сказать, я впервые пережила, когда кто-то проходит сквозь меня, поэтому не сразу обратила внимание на его состояние.

Взволнованный, уже в совершенно другой одежде, он метался вдоль берега, то зачесывая густую шевелюру назад, то оборачиваясь на лес и прикусывая губы. Весь в черном, он тем не менее выглядел торжественно.

За моей спиной послышался вой, от которого его всего перетряхнуло. Машинально наклонившись к воде, он явно хотел умыться, но едва не коснувшись ее, замер. Отдернул руку и, стерев пот тыльной стороной ладони, снова прошел мимо меня. В этот раз я отпрыгнула мимо, чтобы он не прошел сквозь меня. Узнавать кто из нас приведение, я или они, совершенно не хотелось.

Он вернулся к избе, где, сидя на коленях перед кроватью, уткнувшись лицом в перину, рыдала та, что он так жарко целовал совсем недавно. На самой кровати валялись все те побрякушки, которые я увидела, когда впервые зашла в избу. Мы словно бы вернулись к той точке, с которой началась для меня их история. С этого момента она набирала обороты, и я едва поспевала за стремительным бегом событий.

Умер король. Из ее бессвязных речей это не сразу стало очевидным, но для нее, судя по тому, как она убивалась, умер не король, а отец. Ни разу я не видела, чтобы она плакала, да еще так. Парень, сам не свой, тоже не мог найти себе места. Она буквально выла. Поднималась на ноги, видимо, пытаясь собраться, с силами, но душевная боль искажала красивое лицо такой мукой, что все попытки были бесплодными и он страдал вместе с ней. Не из-за смерти короля, а из-за того, как ей было больно. Даже меня проняло, заливаясь слезами, я стояла рядом. Весь бледный парень то пытаясь прикоснуться к ней, то поговорить, застывал и бессильно умолкал.

— Этого не может быть… не может быть! — Повторяла она по кругу одно и то же сама себе. — Как такое может быть, такого не может быть. — Она обернулась к нему, словно у него есть другой ответ для нее. — Такого же не может быть?! Не может же быть!

— Тебе нужно успокоиться… — Тихо проговорил он, смотря на нее с такой болью, что если бы ему разрешили, он бы забрал ее боль себе, но и он, и я, мы были беспомощны.

— Успокоиться? — Переспросила она. — Он умер! Ты что не понял?! Он умер! Отец умер! — Она закричала и сначала шагнула к нему, чтобы, видимо, наброситься на него с кулаками, но отступив, развернулась и одним махом скинула все со стола, а потом, подняв монету, запустила ею в стекло и то разбилось как раз так, как я увидела его, когда нашла эту избу.

Он подошел со спины и перехватив ее руки, прижал к себе. Она не стала вырываться, повернулась к нему и сама вжалась в него, рыдая и повисая в его руках. Они опустились на пол и там просидели до сумерек. Устав плакать, она лежала головой на его коленях, пока он гладил ее по лицу. Ворон влетел в избу, и она открыла заплаканные глаза.

— Нужно возвращаться… — Сказала и слезы из глаз снова потекли по лицу.

Он не дал ей идти, поднял на руки и так с ней на руках вышел из дома. Я шла за ними следом. Обнимая его, она смотрела фактически на меня.

— Тебе не кажется, что кто-то смотрит тут на нас? И сейчас идет за нами.

— Я тебе об этом уже говорил.

Они говорили об этом так буднично и равнодушно, что, испугавшись в первое мгновение, я все же не стала останавливаться и шла следом, пока за деревьями не показались стены угрюмого каменного замка, от которого у меня перехватило дыхание.

Что-то трещало под ногами, пока я шла за ними, и я не сразу решилась обратить на это внимание, а когда заметила, поняла, что следом за мной, словно дельфины, выныривающие из воды и ныряющие обратно в глубину, тянулись корни. Они бежали следом за нами, иногда цепляясь за мои ноги и снова отпуская.

Засмотревшись на корни, я чуть не прошла сквозь остановившуюся пару. Она слезла с его рук, и какое-то время, он просто прижимал ее к себе, пока наконец, она не отстранилась и, вытерев слезы, не собралась. Вскинула голову, совершенно по-другому, я такой ее еще не видела, она пересобрала себя за доли мгновений и из леса вышла уже совершенно другая женщина.

Прямая, словно в камне, талантливым скульптором высеченная безупречная осанка, приподнятый подбородок и непроницаемое лицо, с холодными глазами. Трудно было поверить, что именно этот человек несколько мгновений назад убивался в небольшой лесной избушке, распадаясь на части от боли.

Он тоже изменился. Отступил немного в сторону, словно не может идти слишком близко к ней, и когда они почти вышли из леса, он подошел к привязанному у дерева гнедому жеребцу и легко запрыгнул на него.

Какое-то время, она смотрела в сторону, молча стоя рядом с его конем, а он смотрел на нее. Так, ничего и, не сказав друг другу, они расстались. Пришпорив коня, он умчался в противоположную сторону, а пролетевший мимо меня ворон сел к ней на плечо, вскрикнув, я испугалась, когда ко мне на плечо, также сел мой пернатый старик.

Я так удивилась, что едва не упустила ее из виду. Пришлось догонять. Пройдя несколькими заковыристыми тропами, она обошла замок и прошла сквозь затянутую плющом арку, оказавшись во внутренней части сада, где при виде нее, оживились все кто там находился.

— Где вы были?! — Запричитала подбежавшая полноватая девушка. Низенькая, она смотрела вверх, чтобы увидеть лицо той, к кому обращалась. — Ее величество ищет вас и уже подняла на уши весь дворец!

Гомон и гул окружил человека мыслями явно находящегося не здесь. Вся ее свита обступила ее таким плотным кольцом, что мне пришлось отстать на несколько метров, чтобы не чувствовать, как они все проходят сквозь меня.

Ничего никому не отвечая, она шла дальше, пока не скрылась под свободами темной арки, в которой также при виде нее расступались и кланялись. Коридоров было так много, что я едва не потерялась при очередном повороте, благо быстро определила, в какую из дверей она зашла. Догадаться было не трудно, потому что вся эта шумная прислуга, выстроилась вдоль стены и едва сдерживалась, чтобы не подслушивать.

Я подумала, что смогу зайти сквозь закрытые двери, но стоило попробовать, как меня отбросило в сторону. Неприятное ощущение. Несколько странных символов замерцали над дверью и погасли. Чтобы не стоять рядом с перешёптывающейся свитой, я отошла к двери напротив. Она была приоткрыта, и я без проблем смогла зайти внутрь.

В спальне было темно. Я подумала, что это из-за штор, плотные и тяжелые, те висели даже над дверьми, но луна за окном, подсказала, что уже наступила ночь. Такая резкая перемена, каждый раз заставляла сердце тревожно сжиматься, но на плече лапами перебирал ворон, и с ним было не так страшно.

Не замечая, что в постели кто-то лежит, я подошла к приоткрытому окну, через которое на крыльях прохладного ветра долетал далекий волчий вой. Лес из окна казался темным и мрачным, угрожающим. Удивительно, я давно не воспринимала лес таким же угрюмым, каким он показался из этих окон. В дали, в центре лесного масива возвышалась высокая и широкая крона дерева. Я догадалась, что это то, что стоит у озера, но оно было так далеко, что я не поняла, как мы умудрились так быстро дойти от избы до замка.

Тихий всхлип вернул меня в спальню, где, перевернувшись на другой бок, лежала та, которую я оставила за дверями противоположной комнаты. Укрывшись одеялом, на огромной кровати, она казалась слишком хрупкой и одинокой. Всегда я видела ее с ним и почти никогда без него, теперь же тут, одна, она казалась такой маленькой и потерянной, такой несчастной, что у меня все сжалось в груди, когда я ее увидела.

Пока она тихо плакала, уткнувшись в постель, я села на край кровати и почти до самого утра думала о том, что и она, и я, с большей радостью провели бы эту ночь в лесу, чем в этой комнате.

В какой-то момент я уснула, а когда проснулась, ее уже не было в постели. Та была тщательно заправлена, а в спальне прибиралась прислуга, убирая вещи и поправляя кровать. Испугавшись, что я потеряла ее, я выбежала из спальни и, оглядываясь по сторонам, побежала вдоль коридора. Ледяной камень жег обнаженные ступни, заставляя спешить и поджимать пальцы на ногах. Там, где лежали ковры, я старалась идти по ним, но таких мест было немного.

Двери, двери, двери. Тяжелые, темные гобелены на стенах и мрачные коридоры. Как она живет тут? Я бы предпочла жить в своей тесной избе, чем в этом каменном гробу.

Оббежав весь этаж и заглянув в приоткрытые двери, в закрытые я проникнуть не смогла, я вышла к лестнице, не зная, куда идти вверх или вниз, в итоге решила спуститься на первый этаж. Там был шум и гам. Прислуги больше, вообще людей гораздо больше, разного положения. Одежда явно подчеркивала статус, и вместе с ней, отличалось и поведение, чем темнее и дороже одежда, тем медленнее походка. Плавные, размеренные, надменные, каждым движением подчеркивающие разницу в статусе.

Сословие пониже перемещалось быстрее и суетливее, словно юркие мыши, сновавшие из угла в угол и перебегающие от хозяина к хозяину. Меня замутило от этой беготни. Развернувшись, я снова вернулась к лестнице, почему-то оставаться тут не хотелось.

Вдоль широкого лестничного пролета, стояли закованные в доспех войны, как и прежде никто не обратил на меня внимание, хотя я остановилась возле одного, чтобы поразглядывать его внимательнее. В какой-то момент мне показалось, что он занервничал, и его глаза забегали по сторонам.

— Псс! — Позвал он тихо коллегу своего.

— Что? — Негромко отозвался тот.

— Ничего не чувствуешь?

— Не знаю. Нет.

Оторвав взгляд от воина, смотревшего на меня, но не видевшего, я развернулась и направилась дальше. Когда прошла второй этаж, мимо меня как-то слишком быстро пробежали люди, потом еще одни, а потом те же, что бежали вверх, пронеслись обратно.

Я чуть сместилась вбок, чтобы не мешать им бегать туда-сюда. Целые толпы проносились с невероятной скоростью, пока я поднималась в своем обычном ритме наверх. Все прекратилось, когда я, проигнорировав третий этаж, поднялась еще выше.

Лестница закончилась, и я вышла в пустынный коридор, заканчивающийся переходом, перед которым стоял один явно дремлющий воин. Не успев пройти мимо него, я с начала услышала гул голосов, а вскоре появилась знакомая процессия. Мгновенно проснувшийся воин, выпрямился. Я встала рядом с ним, наблюдая, как, пересекая неспешно коридор, в окружении фрейлин идет она. Все так же в черном платье, с белым, потухшим лицом и безупречной выправкой, она шла впереди, словно волнорез, тянущий за собой темный строй кринолиновых юбок.

— Зачем мы сюда пришли, Ваше Высочество? — Снова спросила та же девчонка. Было что-то наглое в ее поведении, словно напрашивающееся на неприятности, она явно позволяла себе чуть больше, чем остальная прислуга, но та, с кем она разговаривала, никак не отреагировала на ее вопрос, так словно спрашивающей не существовало.

Пройдя мимо меня, она зашла в переход и, боясь снова потерять ее из виду, я поспешила следом. Узкий, с резными окнами, обдуваемыми всеми ветрами, он вел через ущелье к высокой башне.

Больше никто не задавал вопросов, сжавшись от порывов ледяного ветра, все спешили побыстрее пройти переход. Двери в башню открыл один из стоя́щих солдат, и мы зашли в такое же холодное, как и переход помещение.

— Госпожа, вам нужно вернуться. — Снова подала голос, та же девушка. — Тут слишком холодно.

— Закрой рот. — Оборвала её, её госпожа, заходя в круглое помещение, где застыли в почтительном поклоне несколько вскочивших перед ее появлением воинов. Вскинув узкую ладонь, она заставила фрейлин остановиться у раскрытых дверей.

Пройдя помещение насквозь, она остановилась около стоя́щего у широкого окна мужчины. Когда он обернулся, я узнала его. Этот… господи, я даже не знала их имен. Такими живыми они были в лесу и такими мертвыми и чужими в этом проклятом замке, из которого мне остро хотелось сбежать обратно в лес, в котором жизни больше, чем во всем этом каменном склепе, со всеми его обитателями.

— Как ваша служба, капитан? — Несмотря на него, впившегося в нее глазами, спросила бесцветным голосом она. — Никто на нас не нападает?

— Нет, Ваше Высочество. Все спокойно.

— Неужели никакие враги не подступают к нашим землям с окраин?

— Нет, Ваше Высочество. — Повторил он, пытаясь оторвать от нее глаза, и снова проиграв самому себе, возвращался к ней. — Все спокойно. Вести с дальних гарнизонов без изменений. На границе мир.

— Вот как… — Оторвав взгляд от серого горизонта с его нависшими над жухлой землей облаками, она развернулась и посмотрела ему в глаза, ища в их глубине что-то одной ей известное. Под веками пролегла усталая синева. Ее кожа стала тоньше и бледнее. Человек с таким лицом не спит как минимум несколько дней и, вероятно, не очень хорошо ест. — А матушка говорит, волки у наших границ. Их вой слышен ей по ночам…

Едва заметно он дернулся, и по лицу пробежала тень. Кажется, ему потребовалось призвать какое-то количество сил, чтобы остаться бесстрастным, я стояла рядом и хорошо разглядела эту реакцию, не знаю, заметили ли ее все, кто, забыв про всякий холод и гул ветра, внимали каждому слову и следили во все глаза за происходящим.

Не позволив себе больше смотреть на него, она заставила себя отвести взгляд, а потом и вовсе развернуться. Сжав в руках покрепче черный веер, она замялась, на несколько коротких мгновений, а потом озвучила новость, от которой меня передернуло сильнее, чем от ледяного ветра.

— Скоро мы укрепим границы моим браком с Ватерляйнами. — Она хотела посмотреть на него, но не стала. — Так что вам не о чем будет беспокоиться.

— Ватерляйны? — Переспросил, не сдержавшись, он. — Это же родня вашей матери?

Она улыбнулась бесцветно и посмотрела на него потухшими несколько дней назад глазами. В них настолько все остыло, что остались одни угли.

— Воинственный клан ее отца. Такое родство допустимо законами. — Пояснила она совсем уж равнодушно. Так говорит висельник, примерившийся со своей казнью. — Говорят, мой троюродный брат собрал внушительную армию наемников и его, так и не подарившая ему наследника супруга, совсем недавно свернула себе шею, упав с коня. — Уголки ее губ дрогнули. — Как только он отгорюет положенные дни, явится к нашим стенам, вместе со своей армией… доблестных воинов. — За формулировкой «Доблестные воины» явно спрятался термин «головорезы», он читался в ее интонации. — И мы объявим о помолвке.

Он коротко вдохнул и не выдохнул. Словно дыхание застряло в груди, вместе с остановившимся сердцем. Она поняла это, и сама застыла на мгновение. Они должны были, что-то сказать друг другу, но оба не смогли. Она ушла, так и не попрощавшись.

Я не сразу определилась бежать мне за ней или остаться с ним, поэтому прежде чем броситься на поиски будущей королевы, успела заметить, как он переводит стеклянные, ничего не видящие глаза в пустоту за окном и расползается на трещины. Когда горизонт размыло слезами, я поняла, что плачу. Хотя, казалось бы, какое мне дело до них? Кто они мне? Я уже задавалась этими вопросами и так и не нашла ни одного удовлетворительного ответа, кроме самого невероятного, о котором я старалась не думать, потому что это было совершеннейшим безумием.

Уголки губ тянуло вниз, и всю меня словно в мясорубке перекручивали чувства, к трагедии непонятно какое имеющих ко мне отношение людей. Когда я развернулась, чтобы уйти, в коридорах уже никого не было, кроме дежуривших воинов.

Пробежав половину коридора, я замедлилась. Мне самой потребовалось время. Почему-то это было слишком. Слишком остро я восприняла то, что увидела. Я не знаю, что тут происходит, почему я все это вижу, но еще больше я не могла понять, почему все мое тело, проживает происходящее как личную трагедию. Все жилы в теле выкручивало так, словно кто-то натягивал их на кулак и на полпути я остановилась, просто чтобы не упасть, потому что меня сгибало от боли.

Согнувшись, я пыталась глубоко вдохнуть, чтобы успокоиться, но словно наталкиваясь на преграду, воздух застревал где-то в горле, не проходя дальше. Тут дал о себе знать ворон, о котором я совершенно забыла. Не знаю, как я умудрялась не замечать его на собственном плече. Спрыгнув с меня, он приземлился на пол и забегал беспокойно вокруг меня. Это помогло немного переключиться и собраться.

Подставив руку птице, я прижала ту не сильно к себе, когда она села на руку. Теплый и живой, мой старый друг положил голову мне на плечо, словно утешая и подбадривая.

Немного успокоившись, я спустилась на этаж ниже, к этому времени за окном снова наступила ночь, но не потому, что я так долго была наверху, а потому что время тут жило своими законами, не удивлюсь, если с того момента, как я вышла со смотровой башни, до того момента, как спустилась на второй этаж, прошло несколько дней.

В этот раз я нашла ее спальню без проблем. Дверь была едва заметно приоткрыта, и у двери стоял, нервно оглядывающийся по сторонам воин. Проскользнув мимо него, я зашла в спальню, где были задернуты шторы и горел масляный светильник, чем-то напоминающий лампу Алладина. Его тусклого света, едва хватало, чтобы разогнать тьму, обширных покоев, в которых я едва разглядела двоих в дальнем углу.

— Тише, тише… — Донесся ее голос. — Тише. — Просила она его, а потом, выбежав из-за ширмы для переодевания, подбежала к кровати и попыталась приподнять тяжелый матрас, но у нее не получилось, а когда все же удалось и она засунула туда руку, ее придавило матрасом.

Рыжая копия Влада вышла из-за ширмы и приподняла матрас. Она вытащила сверток темной ткани, в которой оказались знакомые ножны. Сердце забилось в груди, и, не дыша, я подошла ближе.

Кажется, шоком, это было не только для меня, но и для него. Она продолжала сидеть на коленях на полу и не смотреть на остолбеневшего него.

— Прости меня… — Тихо сказала она, смотря на кинжал в своих руках. Ее тонкая шея, выглядывающая из-под ворота белоснежной ночной рубахи, казалась совершенно беззащитной и хрупкой. Коснись ее неловко и переломится. — Я спрятала его от тебя… я нашла тебя вместе с ним и волком…

Ее голос дрожал и срывался. Он то ли опустился, то ли рухнул рядом с ней на колени, потрясенно смотря на кинжал в ее руках.

Вытащив оружие из ножен, она совершенно повесила голову, едва удерживая ту на весу и смотря, как бликует свет на отполированном метале, где по одной из центральных граней бежал волк.

— Твой волк отдал свою жизнь дереву, поэтому ты жив, а его нет рядом... Твой род не бросал тебя, он тебя спас, а я украла твой кинжал, чтобы ты остался со мной… — Ее голос сдавило, и она, наконец, подняла взгляд на него. Лицо исказила боль, а из глаз побежали переполнившие душу слезы. Я бы простила ей все, лишь бы стереть эту печать боли и вины с ее лица.

Видимо, это желание, было не только у меня. Он покачал головой и положил руку, поверх ее руки, сжимающей кинжал.

— Не плачь. — Тихо попросил он, прижимая ее за шею к себе. — Если бы ты отдала мне его тогда, я бы вернулся домой и меня бы прирезали там как щенка.

Она содрогалась от слез, плача в его руках, пока он гладил ее по голове, прижимая к себе и переживая вместе с ней их общую боль. Я бы с ними тоже пообнималась, чтобы они не выглядели настолько пронзительно одинокими, но в руках у меня был ворон и тот сопротивлялся таким объятиям, пришлось выпустить его из рук, а то либо придушила бы старого, либо утопила в льющихся на него слезах.

Наконец, она отстранилась от него, вытирая лицо рукой, и перевернула кинжал. Я знала, что там будет, но он, кажется, удивился.

— Прости… — Снова сказал она, проведя рукой по крыльям выгравированного ворона. — Я не удержалась и оставила на нем свой след, чтобы ты не забывал обо мне.

— Что ты говоришь? — Переспросил он, отстраняясь и заглядывая ей в лицо.

— Бери тех, кто пойдет за тобой, — Она вернула кинжал в ножны и вложила его в его руки. — И уходи.

— Что ты несешь?! — Зашипел он, хватая ее за плечо и сжимая его. — Мы же собирались бежать вместе!

— Тише… — Морщась от боли, попросила она, мягко убирая его руку с предплечья. — Не кричи…

Она не смотрела на него и говорила с паузами, явно собираясь с силами, чтобы отвечать ему, и ей давалось это очень непросто, словно последние ее силы, уходили на этот разговор. Мне показалось, что когда она закончит его, то рухнет замертво, настолько она выдыхалась с каждым словом.

Я уже не знала, что размазывала по лицу, слезы или сопли, все текло как из ведра, и я, не боясь привлечь чье-то внимание, тихо выла в запястье и беззвучно, одними губами просила его не соглашаться.

— Дослушай меня… — Руку, которой он сжимал ее предплечье, она сжала в руках, вкладывая в нее кинжал, к которому тот так и не прикоснулся. — Твой дядька почти свихнулся… — Она посмотрела на него серьезно, чуть более собранно. — Я несколько лет, как подослала к нему своих людей, я планировала… — Она отвела взгляд. — Вернуть ему то, что он сделал, но мне даже не пришлось марать руки, вырезав свою же семью, отвергнутый собственным волком, он свихнулся и, спиваясь все это время, искал тебя. Сначала, чтобы убить, теперь чтобы покаяться.

Она улыбнулась одними губами и снова посмотрела на него. Глаза блестели радостью за него.

— Возвращайся домой. Там тебя ждут. Измученные властью безумца подданные ищут тебя по всем землям и уже не первый раз пытаются сунуться в лес. Ты ж ведь и сам знаешь, чьи волки воют ночами вдоль леса.

— Пошли со мной. — Процедил он.

Она покачала головой, отворачиваясь и выпрямляясь. Убитая долгом, она продолжала держать спину, словно насаженный на кол мертвец.

— Ты же сам все понимаешь…

— Нет, не понимаю! — Почти воскликнул он. — Я верну себе то, что принадлежит мне по праву, и ты станешь моей королевой.

Он приводил аргументы, обещая, ей, что они вернуться сюда и заберут принадлежащий ей по праву трон, но ни один аргумент не заставил ее передумать.

— Предлагаешь мне бросить мою мать тут? — Она вскинула на него колючий взгляд и поднялась на ноги.

Он поднялся следом, ловя ее за локоть и дергая на себя.

— Она сама виновата. — Процедил он, притягивая ее к себе ближе. — Она вырезала всех бастардов. Если бы она оставила хотя бы одного, то воспитала бы себе наследника.

— Зачем ей это было делать, если у нее есть я? — Она вырвала локоть из его руки и сделала шаг назад.

— Ты? — Он цинично ухмыльнулся, оставаясь на месте и смотря на нее. — Думаешь, она оставила тебя в живых, потому что ты ее дочь?

Он, видимо, угадал с вопросом, девушка замерла на месте, застигнутая врасплох.

— Я напомню тебе, если ты забыла. — Он подошел к ней вплотную, нависая над ней и едва ли не упираясь в ее лоб, своим, но не касаясь ее. — Ты истинная из ворон, выбранная лесом, который давно не пускал ни одну из них. Он не пускает даже волков. Пустил меня и если бы не мой волк, вероятно, сожрал бы и меня, а ты в нем живешь как дома. Кто тронет тебя в своем уме?

— Хочешь, чтобы я бросила свою мать?!

— Мать? — Он немного отстранился, неверяще смотря на нее. — После всего, что она сделала, ты еще называешь это чудовище своей матерью?

— Бастарды это… — Начала она, но он ее перебил.

— Бастарды? — Он покачал головой. Сделал несколько шагов назад и развернувшись поднял валяющийся на полу кинжал, прикрепляя тот к поясу и смотря на нее. — Речь не о них…

— Это не она! — Воскликнула торопливо девушка.

— Она… — Спокойно, словно вынес приговор, сказал он. — Это она убила короля. — Он делал паузы, словно забивая в нее гвозди. — И все это знают. Даже ты, Влада знаешь это.

«Влада?» — переспросила я сама у себя, ее зовут Влада? От этого имени кольнуло в груди.

— Замолчи Алекс! — Тихо сказала она, памятником самой себе застыв в странной, искривленной позе, так словно отклонялась от его слов, но те, застигнув ее врасплох, заставили тело окаменеть.

«Алекс?!» — снова переспросила я у самой себя. «Ее зовут Владлена, а его Алекс? Что это за шиворот навыворот?».

Он умолк, как она и просила, зашел за ширму и, взяв оттуда какие-то тряпки, вышел с ними и швырнул их в нее.

— Одевайся.

— Я никуда не пойду. — Не поймав ни одну из брошенных в нее вещей, она сделала шаг назад, когда он, подхватив плащ с пола, ринулся к ней, чтобы натянуть его на нее.

— Ты пойдешь со мной! — Рычал он, пытаясь укутать ее в эту тряпку, но она вырывалась. Тряхнув ее с силой несколько раз, он заставил ее застыть и когда она это сделала, надел на нее плащ, после чего получил звонкую пощечину.

Повисла оглушительная тишина. Подняв руку, она расстегнула застежку на плече, и плащ упал на пол. Она шагнула из него ближе к сдерживающему ярость мужчине и, схватив его за волосы на затылке, рывком притянула к себе.

— Как ты правильно заметил, она не ворона. — Процедила она ему в лицо. — Знаешь ли ты, что с ней будет, когда трон попробует занять не ворона? Твоего дядьку не растерзали живьем, только потому, что он волк. Пусть и проклятый, неприкасаемый теперь навечно, изгнанный из стаи, но он волк. Был бы это другой клан, с него бы содрали шкуру в тот же день. Предлагаешь, мне своим поступком казнить собственную мать?

Выпустив его волосы из рук, она оттолкнула его, отходя в сторону.

— Забирай своих людей и возвращайся к себе. Лес тебя пропустит.

— А ты что? — Процедил он зло. — Ляжешь под этого ублюдка, который свернул шею собственной жене, чтобы забраться на тебя?

— Мне он шею не свернет.

— Ну, конечно, не свернет. Тебе ведь еще предстоит родить его ублюдка.

Повисшую паузу заполняла обоюдная ярость. Волками они смотрели друг на друга, пока, наконец, она не прервала эту закипающую паузу, подойдя к двери и распахнув ее настежь.

— Убирайся.

За дверью оказался не только воин, но и застывшая в испуге фрейлина. Секунды отчеканили десяток шагов, прежде чем рассвирепевший волк сдвинулся с места. Подойдя к двери, он, не сдержавшись, остановился и процедил ей в лицо: «Жертвенная шлюха». Получил с размаха по лицу и вышел.

Вслед за ним побежал воин, что-то блеющий про то, что он стучался, пытаясь предупредить, что кто-то идет, но они не слышали его стук.

Переведя полный ярости взгляд на давно бесившую фрейлину, Владлена подошла к ней и схватив за волосы, дернул на себя.

— Что-нибудь ляпнешь, и я завтра же скормлю тебя свиньям.

Оттолкнув девчонку, так что та упала, захлопнула дверь.

Тревожное утро застало врасплох. Едва поднявшееся над горизонтом солнце, не смогло прорваться сквозь плотный слой туч, и мир, как и все прошедшие дни, освещал серый предвестник беды. Волчий вой, прекращавшийся под утро, в этот раз не смолк даже с наступлением дня. Все в замке тревожно переглядывались, а принцесса моя лежала не жива не мертва.

Ее состояние вызывало беспокойство не только у меня, но и у прислуги, те, видимо, донесли информацию до королевы и впервые я увидела ту о ком столько пересудов в этом каменном гробу.

Она совершенно отличалась от местных обитателей. Сразу было видно, что эти земли нее ее родина. Только при ее появлении я поняла, что ни у кого из местных, ни у прислуги, ни у знати, нет светлых волос. Самые черные волосы у Владлены, у остальных все оттенки темного, но самые черные в основном у знати и те этим явно гордились. Встретились несколько медно-рыжих, таких как Алекс, и никаких светлых волос, оттого появление королевы поразило.

Белоснежные волосы, не блонд, они были скорее седыми, чем белыми, но это было красиво. Понятно, почему ее выбрал король. Королевская выправка, красивое, строгое лицо, совершенно непохожее на лицо дочери, та видно в отца, прозрачные голубые глаза, одно из которых съела катаракта. Смотрелось это жутковато. На шее длинный шрам. Словно кто-то пытался перерезать ей горло.

При ее появлении я отошла в сторону, а дочь медленно повернула голову, смотря на мать равнодушными глазами.

— Вышли вон отсюда. — Бросила королева прислуге и, нахмурившись, глянула в ту сторону, где я стояла.

— В чем дело? — Она отвела взгляд.

— Об этом я тебя спросить хотела.

— Я отдыхаю.

— Несколько дней кряду?

— Ну, ты же не пускаешь меня в лес, так бы хватило и полудня.

— Пущу после свадьбы.

— Да ну? — Дочь перевела на мать колючие темные глаза. — Что ты будешь решать после моей свадьбы?

— Власть останется внутри моего клана, так что я не утрачу положение.

Владлена рассмеялась и медленно, явно не без усилий повернувшись набок, посмотрела на мать с любопытством.

— Я могла бы не выходить замуж и заняла бы трон без замужества. В отличие от тебя я имею право его занимать, но ты как была так и осталась марионеткой своего отца.

Любезная улыбка, сползла с неискреннего лица королевы и та сидевшая на постели поднялась на ноги.

— Через два дня твой будущий муж будет уже тут. Надеюсь, к этому времени ты успеешь привести себя в порядок и встретить его как положено.

— О, не волнуйся. — Владлена снова отвернулась. — Я уже встретила его.

Королева нахмурилась и попыталась добиться от дочери, что это значит, мне тоже было интересно, но та так и не ответила. Через несколько дней, когда за окном раздался душераздирающий рог, извещающий о появлении гостей, мы узнали, что не все дошли до замка, кого-то загрыз медведь, на кого-то напали волки в самом начале пути, наивные безумцы попытались сократить дорогу через лес, в результате чего едва сумели выбраться из него живыми и то благодаря ведьме, отдавшей жизнь, чтобы они смогли выйти.

— Пришлось взять ее щенка в заложники, чтобы она вывела нас. — Прокомментировал рыжий увалень чудовищных размеров, развалившийся на красивом стуле с высокой спинкой. Он был похож на варвара, которого пустили в цивилизацию. На грубом лице шрамы и щетина, опасные, глубоко посаженные, под нависшими бровями глаза смотрели жадно. — Так, где же моя суженная? — Он, не скрывая интереса, просканировал с трудом скрывающих свое отвращение придворных. — Я ждал, что она явится встретить меня у ворот.

— Ей нездоровится, но она обещала прийти. — Прокомментировала королева, неловко улыбаясь. Она явно чувствовала себя крайне неуютно, и дело было даже не в прибывшем женихе, еще до того, как он появился, а я сдуру вышла из покоев принцессы, после чего не смогла зайти, весь замок оккупировало воронье.

Птиц и до этого было много, у некоторых аристократов они сидели на плечах, но сейчас замок больше напоминал гнездо. Словно все, кто жил в лесу, явились в замок. Птицы галдели, стучались в окна и там, где те были открыты, залетали в здание. Сделать сними ничего было нельзя, потому как местные, как видно, считали ее своей священной птицей, из-за которой в замке теперь нарастал хаос. Даже мой ворон, довольно подкаркивал наблюдая за происходящим.

А еще птицы нападали на прибывших. Ничего серьезного, просто прыгали чужакам на головы и клевали тех в макушки, выдрав прядь рыжих волос, улетали. Из-за чего местные начали шептать, что «великий ворон не принимает жениха». Напряжение росло, а когда принцесса, несмотря на то, что мать лично явилась к ее покоям, не вышла встречать жениха, ситуация накалилась особенно остро, и все буквально трещало от напряжения.

— Может быть, мне стоит самому сходить до её покоев и справится о ее здоровье? — Процедил жених, накалывая мясо с серебряной тарелки на кинжал и игнорируя столовые приборы.

— Ох, нет, не стоит! — Натянув улыбку, защебетала королева. Ей пришлось весь вечер развлекать темнеющего от гнева зятя пустыми разговорами, а вечером, когда Влада так и не явилась, весь двор, отводя глаза, слышал, как королева убивалась под дверью покоев своей дочери, чтобы та пустила ее. Принцесса ей так и не открыла.

Утра помолвки ждал весь двор и почти никто не спал. В гарнизонах тоже было неспокойно, местные воины, с рыцарской выправкой, не могли договориться с прибывшими головорезами, некоторых из которых уже готовились повесить, потому что те бросались на женщин словно дикари. Были среди войска жениха и достойные воины, но те отдельными гарнизонами держались особняком.

Ночью не только птицы сошли с ума, но и волки. Начавшаяся несколько дней назад зима, принесла вместе со снегом еще и белых волков, нападавших на окраинах рядом с лесом. Более того, волки ловили ворон, точнее, пытались.

Происходящее пугало местных все больше, и к утру, простой народ начал собираться под стенами, чтобы поддержать принцессу в ее нежелании выходить замуж. В день перед помолвкой строптивая королева, которой даже почивший от ее рук король был не указ, провела ночь у дверей дочери, а под утро, собрав воинов, потребовала вскрыть двери, но когда в коридоре от толпы военных и придворных было не протолкнуться, двери неожиданно отлетели в стороны, распахиваясь настежь и с громким стуком ударяясь о стены.

От неожиданности все присутствующие отпрянули в стороны, и из них вышла ОНА. Имя ей было Ярость. Удушающая аура, заставляла пригибаться к земле и щуриться как от опаляющего кожу огня.

Я не сразу поняла, что именно изменилось, возможно, потому, что я не проживала те события так же, как все присутствующие, но даже я чувствовала нечеловеческую природу происходящего. Первым, что бросилось в глаза, были ее длинные, продолжающие тянуться из спальни волосы. На голове, торча остриями вверх, мерцал тот самый венец, что я нашла в воде, только из него по бокам виднелись несколько вороньих перьев. Мне стало ясно, для чего нужны были те самые ниши — для перьев.

Она не была красивой, она была пугающей. Мне даже стало малость жаль жениха, который изменился в лице при ее появлении. Спальня за ее спиной, больше напоминающая гнездо, чем комнату, была полностью оплетена корнями и усеяна перьями, бегущих за своей хозяйкой птиц. Их было так много, что черный птичий ковер расползался во все стороны, заставляя присутствующих расступаться. Сама принцесса была в черном траурном платье, с воротником под самое горло.

Это было полнейшее безумие. Войны потянулись к мечам, но не решились их коснуться, даже мне захотелось спрятаться куда-нибудь, потому что удушающая аура ярости и совершенно необузданной силы не заставляла в себе усомниться. Воздух стал плотнее и гуще, настолько, что его почти невозможно было вдохнуть.

Пройдя мимо всех присутствующих, она остановилась напротив своей бледной словно снег матери и посмотрела на нее черными, нечеловеческими глазами. По дорогой, явно с большим вкусом выполненной короне королевы поползли трещины, и в этой звенящей тишине негромкий треск, звучал оглушительно, пока, наконец, украшение окончательно не треснуло и не развалилось, осыпаясь осколками к ногам королевы.

Несколько мгновений ничего не происходило, пока в тишине, которую не решался нарушить никто, кроме птиц, которым, кроме их королевы никто не указ, не раздался хруст короны под ногами направившейся к жениху принцессы. Когда дочь прошла мимо, королева, не выдержав, пошатнулась и упала на одно колено, прежде нее это сделали все присутствующие придворные, включая вооруженных воинов местных и прибывших.

Устоял один лишь жених, напротив которого это чудище с черными птичьими глазами остановилось. Все же, как оказалось, он был непросто дикарем. По грубому лицу шли судороги, так словно ему больно, жилы проступили на взмокшем грубом лице, но он стоял, хотя это явно далось ему с трудом, он даже смог поднять на нее взгляд и удержать его, хотя и не сразу.

Карие глаза, стали рыжими, почти светящимися, что-то было в нем, кроме, характера, и это дало ему возможность, смотреть в птичьи глаза напротив и стоять на своих двоих, хотя ему и казалось, что каменные стены замка, сложились на его плечи. Секунды, растянувшиеся на километры, тянулись бесконечно долго, пока лицо принцессы не начало медленно меняться, приобретая человеческие черты лица, и вместе с ними, давление на присутствующих медленно ослабевало.

У устоявшего на ногах будущего короля из носа побежала кровь. Протянув руку, принцесса стерла кровь с его лица, ногти на ее руках больше напоминали птичьи когти, но те стремительно возвращались к человеческому облику. Не дав убрать ей руку, жених перехватил мягко ее ладонь и, сжав осторожно ее в своих руках, по собственной воле, а не под принуждением опустился на одно колено и не отрывая от нее глаз, поцеловал руку.

— Я рад, что с вами все в порядке, моя королева. — Проговорил он, немного охрипшим голосом.

Она какое-то время молчала, смотря на него, а потом на лице появилась тень улыбки.

— Благодарю. — Она говорила с паузами, будто бы немного с трудом, словно вспоминая, как это делать. — Я рада видеть вас. — Он не отпускал ее руку, а она не забирала ее, смотря на него неморгающими глазами. — Надеюсь, мои птицы не доставили вам неудобств.

— Ваши птицы не любят неприглашенных ими гостей. — Продолжая удерживать ее руку в своей, он поднялся с колена, на ноги. — Но, тем не менее, они великодушно пустили нас.

Ей понравился его ответ, и это промелькнуло на ее лице. На мгновение мне показалось, что у этих двоих есть шанс, но то мгновение продлилось короткий миг и закончилось, когда отошедшая от шока процессия, поднялась на ноги, и все они вместе двинулись по коридору, вслед за своей новой королевой, вступившей на престол без свадьбы и без коронации.

Предстоял пир в честь помолвки, но перед ним, самая важная часть, объявление о предстоящем союзе встревоженным подданным. Там, у входа на балкон, где собралась огромная толпа, их встретил не покинувший ее, желтоглазый капитан.

Он должен был уйти, но он не сделал этого.

Разрезая черными крыльями седую пургу, черный ворон скользил меж деревьев, смотря на растянувшиеся вдоль леса колоны. Этот лес, точнее, небольшая его часть на окраине, была людской, через неё ходили караваны, войска и охотники. Сейчас вдоль него растянулись вереницы гарнизонов. Приземлившись на ветку, а с нее на крышу палатки, птица застыла, вслушиваясь в гортанный гогот наемников и убийц.

— Сидит. Бес. — Протянул с самокруткой в зубах коренастый, рыжий мужичок. Его широкие, но короткие желтые зубы, жевали кончик сигареты, гоняя ту из одной стороны в другую, пока мелкие, словно у зверька, цепкие глазки смотрели на черную птицу.

— Думаешь, это глаза королевы? — Парнишка помоложе, обернулся, с непосредственным любопытством смотря на птицу.

Мужчина насмешливо хмыкнул, но глаза остались серьезными.

— Давно уж не верит никто в эти небылицы.

— Верит или нет, а те, что уже добрались до замка, шлют вести, что птицы нападают на наших. — Из палатки вышел полуголый молодой мужчина и подошел к костру, где на огне, кипел их сегодняшний ужин без мяса. Ничего не удалось изловить, словно вся дичь стянулась в центр леса, доступа к которому ни у кого уже давно не было, одни только черные вороны, сидели вдоль деревьев и хмуро следили за идущими. — Кто-то уже остался без глаза.

Мужичок нахмурился, но спорить не стал, зыркнув на птицу еще раз, отвернулся. Один только юный мальчишка таращился на птиц без стеснения и задавал одни за другими глупые вопросы, на которые ни у кого не было желания отвечать, пока с наступлением ночи, командир и дежурный, не согрелись возле костра горячим вином, и то не развязало скупые языки.

— Вороны самый древний из родов. — Протянул старшина, скручивая привычными движениями небольшой листик табака. — Как и волки. Потому живут так близко к лесу, хотя тот давно закрылся и никого не пускает к дереву и мертвому ручью, если бы его крона не возвышалась над соснами, все бы решили, что-то просто легенда.

— Ворон тут что грязи… — Подхватил сидящий напротив дежурный. — Давно я столько не видел.

— И волчьих следов немерено.

— Хорошо не самих волков. — Почесав рубленый подбородок, с грубой седой щетиной, старшина залил в себя остатки вина из прошедшего с ним столько дорог кубка. — У этих нрав еще дурней, чем у ворон.

Давно, еще молодым пацаном, он вытащил кубок из старой могилы, и вот уже не первый десяток тот служит ему верную службу. Все говорили плохая примета, но вот он столько битв прошел и жив-здоров. Потому давно не верит в дряхлые небылицы. Покрутив тяжелый кубок в руках, провел пальцем по изображению кричащего ворона и поставил тот на землю. Он так и не научился читать, потому тянущуюся вдоль кубка надпись прочесть не смог.

— После резни в доме волка двадцать лет назад, род в упадке… — Хрипловатый голос дежурного стал тих и осторожен. — Редаргар после птичьего гнезда, собрался наведаться в волчье логово, с чем черт не шутит, может, он найдет древние печати.

— Язык подприкуси. — Опасно рыкнул на него старшина, посмотрев на зеленого юнца, греющего уши не у костра.

Дежурный поджал тонкие губы и с завистью посмотрел на папиросу в чужих руках. Одна из птиц сорвалась с ветки и, разрезав сонную тишину криком, подняла в воздух густое облако ворон, сидевших на ветвях; тех было так много, что на мгновение их крик и хлопки крыльев оглушили присутствующих и разбудили спящих.

— Что-то не похоже, что род в упадке... Как бы нам всем не полечь за пустые амбиции Редаргара.

Вылетевший из леса ворон приземлился на подоконник, где у раскрытого окна тянул из тяжелого кубка горячее вино рыжий мужчина.

— Что, если она так и не выйдет? — Потянувшись в развороченной постели словно кошка, спросила такая же рыжая как мужчина, девушка. Не шее расцветали следы любовных утех.

— Выйдет… — Протянул тот, задумчиво болтая бокалом в руках. — А не выйдет я разорю проклятое воронье гнездо, заберу сестру и двинусь дальше на север, волчий род почти издох. Нужно оказать им последнюю милость и проводить к праотцам. Щенка они своего так и не нашли, на трон сажать некого. Поэтому на него сяду я.

Сорвавшаяся с подоконника птица, громко закричала и, заложив крутой вираж, обогнула здание, приземляясь на провалившуюся крышу у одной из старых конюшен на самой окраине замка, где в старое жухлое сено выл молодой волк, чувствуя, как лопаются капилляры в глазах и вытягваются клыки.

Два молодых парня, метались, не зная, что делать и пытаясь не выдать своего командира, пока под стенами сходили с ума волки, по которым наемники стреляли развлечения ради, но те, отбегая в лес, снова возвращались под стены замка.

Если бы он оставил ей хотя бы один шанс на маневр. Если бы он подождал хотя бы день и немного пришел в себя. Все могло бы быть по-другому.

Он не оставил ничего, кроме возможности спасти ему жизнь. Возможности настолько маленькой, что одна неверная реакция и даже этот шанс будет утерян. Он вышел настолько не вовремя, что хуже момента сложно было бы подобрать.

Полный коридор знати и воинов. Людей так много, что нечем дышать и все они остановились, растерянно смотря на заступившего королеве и будущему королю дорогу, молодого волка, едва-едва прошедшего инициацию.

Растрепанные волосы, желтые глаза, изможденное лицо с заострившимися скулами. Инициация явно прошла непросто, поэтому он едва стоял на ногах, но ярость и решительность, концентрировали силу вокруг него, которую нельзя было не почувствовать, но он был не в своем логове. Он был в вороньем гнезде, половина из которого забита наемниками из чужого клана, незнакомых с понятием честь, которые в любой момент могли развязать конфликт.

Взявшие вверх чувства, ослепили, и он не оставил себе шанса. Себе и ей.

Схватившись за волосы, я металась между ними и рычала, что он идиот и куда он выперся, но, конечно, никто бы меня не смог услышать.

На принцессе, точнее, теперь уже на королеве не было лица. Повезло, что она шла в первом ряду и некому, кроме меня, ей было заглядывать в глаза. Хотя ее будущий муженек переводил прищуренные рыжие глаза с волка на ворону.

— Капитан? — Наконец, собравшись, спросила она. — Мне кажется или вы пьяны?

Судя по тому, как глаза Алекса понемногу темнели, кажется, он приходил в себя, но до полной адекватности ему явно было еще далеко.

— Я… трезв… — Проговорил он с трудом, а когда открыл рот, все увидели его вытянувшиеся клыки. После завершения инициации они бы пропали, но он не дал себе времени закончить ее и прийти в себя.

«Волк?», зашептались хором придворные «Капитан, волк?».

— Непохоже…

— И много волков в замке? — Уточнил как бы между делом будущий супруг, приобнимая ладонью рукоятку меча.

— Много волков вокруг замка. — С равнодушным, почти мертвым лицом, ответила королева. — А в замке один невоспитанный щенок.

Повисла короткая пауза, которую прервала королева.

— Если вы хотите нам что-то сказать, капитан, самое время, а если нет, уйдите с дороги и ждите дисциплинарного взыскания. Вы будете разжалованы в звании.

Алекс криво ухмыльнулся.

— Какая потеря. — Выплюнул он, делая шаг вперед, но несколько воинов шагнули на встречу из-за спины королевы, и он остановился, а королева вскинула руку, не разрешая своим войнам дальнейшее движение. — Да, мне есть что сказать! Я против этого брака! Пусть рыжая выскочка, прежде чем запрыгнет на трон через вашу постель, докажет, чего он стоит без своей арм…

Он не успел договорить, потому что неожиданно королева рассмеялась, да так искренне и не наигранно, что все обескураженно замерли. Глубокий, немного каркающий смех разнесся по стенам каменного коридора.

Когда запрокинувшая от смеха голову королева перестала смеяться, так же неожиданно как и начала и медленно опустила ее обратно, на лице не было человеческих глаз, воронья чернота затянула все от века до века.

— А вы кто такой, позвольте спросить, чтобы вызывать в моем замке кого-то на дуэль? — Каркающий голос срывался не только с искривленных в усмешке губ, но и из открывающих клюв птиц. — Вы у нас может быть король или вельможа?

Вытянув немного голову вперед, словно птица, она подошла к нему, разглядывая его черными птичьими глазами в упор. На него смотрела не Влада. Вернее, не только она. На него смотрела птица. Собравшаяся в одном человеке сила клана.

— Вы у нас пригретая в гнезде выскочка. — Проговорила она спокойно, четко и без спешки выговаривая слова. — Оскалившаяся на хозяина.

Меня саму словно кипятком ошпарило, а потом ледяной водой в спину, про потрясенного Алекса и говорить нечего.

С равнодушным, неживым лицом, больше напоминавшим маску, надетую поверх чего-то иного, она отстранилась от него и, развернувшись к присутствующим, медленно обвела всех черными глазами, словно видя придворных впервые.

— Высечь его во дворе. — Она развернулась к свите спиной, намереваясь продолжить движение в сторону балкона, на Алекса она больше так и не взглянула. — Надеюсь, десяти плетей вам хватит, чтобы прийти в себя и осознать свое место.

Он ничего не ответил, да она и не ждала ответа, направившись туда, куда запланировала. Стоило ей подойти к перилам балкона, как со всех сторон раздался оглушительный птичий крик, разносящийся над всем замком и лесом, заглушающий даже волчий вой. Те птицы, что были в коридоре, взлетели в воздух и черным потоком хлынули наружу, под крик ликующей толпы.

Восторженные придворные поспешили следом за своей королевой, опускаясь на колени за ее спиной, пока волка под руки подхватили сослуживцы, уводя с собой. Он даже не сопротивлялся, просто смотрел ей вслед стеклянными глазами, чувствуя, как каменеет сердце и рассыпается осколками, под ноги бегущих к своей королеве придворных.

Пока она объявляла о помолвке, его тащили темными коридорами к внутреннему двору, где под ликование толпы за стенами, привязывали к столбу. Не сразу нашлись готовые высечь своего командира, поэтому какое-то время, обнаженный по пояс, с кнутом в зубах, он стоял привязанным к столбу и стеклянными глазами смотрел перед собой.

Ледяной ветер, приносивший с собой волчий вой, обдувал обнаженный торс и гонял снег по замершему в тягостном ожидании двору.

Лучше бы я осталась с ней. Первый удар по нему, словно бы и по мне прошелся. Оглушающий, сбивающий дыхание, он заставил молодых отвернуться, а старых сжать челюсти. Все молчали, никто не скалился и не шутил, а такое тут бывало.

Зажав рот руками, так что пальцы побелели, впиваясь в щеки, я стояла рядом с ним, чувствуя, как по щекам и рукам бегут горячие слезы. Свист взлетающего кнута, щелчок удара, мелкая дрожь по взмокшему от холодного пота телу. После третьего удара я поняла, как бесконечно долго летит кнут. Меня затошнило.

После четвертого заломило все тело и меня заколотило, дыхание застряло где-то под ложечкой. Мне стало настолько плохо, что сознание помутилось и поплыло. Ударившись коленками о землю, я поняла, что упала на колени у его ног и это было последним, о чем я подумала, прежде чем отключилась, а когда очнулась, оказалась на развалинах старого замка.

Я не сразу поняла, где именно нахожусь, напитавшаяся влагой одежда холодила и без того озябшую кожу. Я смотрела на затянутое ветвями хмурое небо, такое же, как в день помолвки королевы, и не сразу поняла, что вокруг меня стены замка.

Ни крыши, ни этажей. От него остались только скелеты стен. Раскинувшись на камнях, я какое-то время смотрела вверх, не шевелясь и толком не дыша. Влажный туман оседал на коже, пока я резко не вдохнула его и не выдохнула небольшое облачко теплого пара. Голова гудела. С трудом поднявшись на локтях, я огляделась.

Тот самый замок, по ледяному полу которого, я бегала совсем недавно. Не осталось ничего, кроме оплетенных корнями стен. Одна реальность накладывалась на другую, и я не могла понять, какая из них та самая, настоящая, а какая нет.

С трудом поднявшись на ноги, я оступилась и упав на одно колено, снова больно ударилась им. Боль вернула ощущение реальности, и я поняла, где именно она. Растерев ногу, я снова поднялась и только тогда заметила волчицу. Она стояла в заостренной арке и смотрела на меня. Почему-то мне стало стыдно, словно это я избила его плетями, но ведь это же была не я?

Наверное, это все было слишком для меня. Все, что я увидела и мертвенно-бледное лицо Алекса, привязанного к столбу, а еще ее смех, все это стояло перед глазами и продолжало звучать несмотря на то, что все закончилось и я стояла среди руин.

Эти руины меня окончательно добили. Я ходила по этому замку, по его коридорам с гобеленами и тяжелыми шторами. Там стояли кровати из темного дерева с расшитыми балдахинами. Там ходили войны и женщины в пышных платьях, а теперь от всего этого остались руины. Голые стены, оплетенные корнями. Нет даже этажей, только стены и зияющие пустотой окна в них.

Не было сил сдерживать себя да и не пред кем мне тут было держать лицо. Хватит с меня этого придворного лицемерия, с его непроницаемыми лицами-масками. Вытирая застилающие глаза слезы и тихо подвывая, я, осторожно ступая по камням, дошла до волчицы. В голове мелькнула мысль о вороне, но ту быстро смыло слезами.

До дома я добралась на спине у волчицы, продолжая плакать и пытаясь прогнать как-то воспоминания о последних минутах моего пребывания там. Я стояла напротив него, меньше чем на расстоянии вытянутой руки. Я стояла фактически вплотную, видя, как судороги пробегают по его телу, как мелкая дрожь сотрясает конечности, а челюсть плотно сжата. Он не кричал. Он так и не закричал. Может быть, в конце он закричал, но я этого уже не увидела.

Я была так зла на нее. На ее смех. Он словно стал аккомпанементом его боли и звучал вместе с щелчками плети в моей голове, и все же я цеплялась за надежду, что она это не со зла. Не знаю как, не знаю почему, но не со зла. Что стоя там и объявляя о помолвке, мыслями она была с нами. С ним. У столба.

Устав все это гонять в голове, с липким от слез и горячим от температуры лицом, я отключилась в гнезде из волков, а когда проснулась, увидела сына.

В первое мгновение мне показалось, что мне это мерещится из-за температуры, но нет. Мой маленький мальчик сидел передо мной на корточках и улыбался. Я боялась моргнуть, чтобы не спугнуть краткий миг ведения, пока глаза, которые я старалась изо всех сил не закрывать, не заволокло слезами.

Спешно их убрав, я с замиранием сердца уставилась на Тему. Он был на месте. Поднялся на ноги и подошел к волчице, схватил ее за шерсть на груди, и та наклонившись лизнула его в макушку. На мгновение я испугалась, что она что-то сделает ему, даже подлетела на месте, поднимаясь, но волчица посмотрела на меня с обидой, и я успокоилась.

— Тёма? — Тихо позвала я.

Сын обернулся и улыбнулся. Так, светло и радостно, что от его улыбки у меня все рассвело на душе. Выбравшись из волчьего гнезда, я, стараясь не спугнуть ведение, подошла ближе, боясь неправильным действием все испортить. К солнечной радости, примешивалась горечь грусти, от осознания, что его не может тут быть. Скорее всего, это очередной сон, и моя задача сделать так, чтобы он длился как можно дольше. А еще не плакать, потому что из-за слез я не могла на него смотреть, но не плакать, как я не старалась, не получалось, словно кто-то выкрутил кран на всю и слезы бежали и бежали, что-то высвобождая в груди, какое-то переполненное горечью и болью пространство.

Освободившееся место занимал свет, не знаю, сын мне его дарил или снова засиявшее солнце, но с каждым мгновением становилось легче, хотя остановить слезы все равно не получалось. Какой-то катарсис захлестнул тело без меня. Я хотела смотреть на него, призывала саму себя собраться, а получалось, только торопливо стирать слезы руками, в итоге я разрыдалась оттого, что сын вот-вот исчезнет, пока я тут плачу. При мысли об этом я согнулась от боли, и в этот момент, макушки коснулась его рука, а следом обоняния окутал легкий, едва заметный, но все же осязаемый запах. Его запах, который я ни с чем не перепутаю.

Боясь поверить в то, что чувствую, я застыла, ощущая легкий вес его гладящей меня по голове теплой ладошки, а когда он позвал меня, я смогла, наконец, поднять голову и обнять его. Прижать к себе крепкой крепко и давясь слезами, просто чувствовать его в своих руках и плакать, пока он пытался гладить меня своей рукой по голове и плечу.

Не знаю, сколько я так рыдала, прижимая его к себе и боясь отпустить, а потом, когда, наконец, запасы влаги в теле иссякли, а опухшие глаза захотелось закрыть, чтобы заснуть, я отстранилась, заглядывая ему в лицо. Он улыбался, и тут я заметила немного удлиненные клычки в детских зубах.

— Это что еще такое? — Поймав его за ладошку, я подтянула сына поближе к себе и, обхватив его вертлявую мордашку за щечки, приподняла ему верхнюю губу, под которой был уже весь ряд зубов, но верхние клычки были чуть длиннее нормы. — Почему они такие большие?! Нужно идти к стоматологу! Они не должны быть такие!

Посмотрев на нижний ряд, я ахнула, там тоже клыки были чуть длиннее нормы. Неострые, они тем не менее, были длиннее, чем должны быть, хотя смотрелось все естественно, будто так и должно быть.

Вывернувшись из рук, сын дурачась оскалился как волк, а, потом вскинув голову, завыл, волчица, сидевшая чуть, поодаль от нас, также вскинула голову и завыла. Спавшие волки, оживились, просыпаясь, и также, подхватили вой, и сияющий день заменила волшебная ночь. Все мерцало и сияло, от росой рассыпавшихся по кустам и траве звезд.

Развернувшись, сын бросился бежать, и я за ним, а по пятам за нами вся волчья стая.

— Темно! Споткнешься и упадешь! — Бубнила я, пытаясь его поймать, но он как-то странно ускользал, не давая поймать себя. Так, мы добежали до ручья, не до той части, где я сделала небольшую площадку, а до той, где я собирала глину, там он забежал в ручей и побежал вдоль него.

Я неслась за ним, совершенно ни о чем не думая, пока он не остановился около одного из достаточно высоких бережков, на котором росло высокое дерево. Его корни торчали со всех сторон. Сын попытался туда забраться, но у него ничего не вышло, поэтому я подсадила его, и он забрался на этот древесный остров.

Он помахал мне оттуда рукой, зовя за собой, и я забралась следом. Я о чем-то спрашивала его, но он не отвечал, брел вдоль дерева и заглядывал под корни, пока не воскликнул радостно, явно что-то обнаружив. Указывая мне пальцем на это место, он заставил меня забраться руками под корни, и там я нашла банку кукурузы и конфеты с белым мишкой.

— Откуда тут конфеты?

Я не сразу поняла, почему мне так трудно говорить, а потом поняла. Говорить, когда тело спит, всегда трудно. Открыв глаза, я оказалась среди спящих волков, посреди ночи в лесу. Волчица сидела, как и во сне напротив, только без сына.

— Его нет, да? — Спросила я у нее, и слезы снова покатились из глаз, но было уже не так больно, словно большую их часть я выплакала во сне, вместе с ними вымыв из тела много мелких осколков боли. Ощущение его присутствия оставалось на моих руках, которыми я его обнимала, его запах еще где-то был в воздухе, и хотя это причиняло боль, это же дарило и радость, болезненную нежность и странное счастье вопреки всему.

Успокоиться, правда не выходило, я уже устала плакать и глаза растерла от слез, и кожу немного щипало. Подошла волчица и как сына во сне лизнула в макушку, меня лизнула в лицо, стирая слезы. Как только она это сделала, те, наконец, остановились и пружина внутри окончательно распрямилась.

Я хотела пойти в то место вдоль ручья, но снова захотелось сильно спать. Так бывало только в детстве, когда наплачешься и судорога облегчения пробегает по опустевшему и облегченному после слез телу. Зевнув, я пообещала себе, что утром схожу до того места, но сходила я только днем, потому что проспала так долго, что большая часть волков разошлась и только один томился, являясь подушкой, которую я обнимала.

Проснувшись и направившись в ту сторону, которую бежал сын, я не смогла дойти до дерева, потому что в какой-то момент начинался непроходимый репей, и мне пришлось вернуться домой, где только по возвращении меня осенило, что сын бежал вдоль ручья, а не по берегу. Вернувшись к ручью, я побежала вдоль него и вышла к тому самому дереву, окруженному со всех сторон бурьяном. Вот почему сын бежал по ручью, а не по берегу.

Я, конечно, не думала, что найду там кукурузу и конфеты, но я ждала подарок, и спустя почти час поисков он нашелся — огниво. Закругленное на развязавшемся ремешке. Я вспомнила ту ведьму, что ходила покупать огниво и потом забрал волка. Отмыв находку от песка, я вернулась домой, чиркнула по ней кинжалом, на который еще долго таращилась, после того как легко развела огонь и согрела себе на нем чай.

Это были ужасные дни, это были прекрасные ночи. Впервые тут я заснула счастливая, с легкой душой, без ощущения придавившей меня каменной плиты. На кинжале, как и прежде, вдоль гладкого, без единой метки ржавчины клинка бежал белый волк, а с другой стороны, разрезая пространство черными крыльями в воздухе, скользил ворон. ____________

С Новым Годом дорогие друзья! Спасибо за то, что вы читаете эту историю и отдельное спасибо всем кто оставляет комментарии, обратная связь для меня очень важна, мне интересно смотреть на эту историю еще и вашими глазами, чтобы лучше понимать ее, потому что я сама не понимаю порой, что тут происходит и как все развернется. Желаю вам в новом году легкости, тепла, душевного покоя, достатка и здоровья. Пусть любимые и близкие так же будут здоровы и счастливы. Обнимаю вас. Хороших праздников!

Вскинув руки вверх и оттолкнувшись ногами от земли, я плавно вошла в воду под деревом, чья крона закрывала уже почти все пространство вокруг озера и вдоль песчаной косы. Дом в лесу возле него, почти полностью исчез, оплетенный корнями. Теперь он чем-то напоминал печати, такое же нечто опутанное со всех сторон корнями как лианами.

Выгнувшись в воде, так чтобы не соприкоснуться с корнями на дне озера, я проплыла вдоль дна, чувствуя, как распирает грудь от желания вдохнуть, но я решила продержаться сколько смогу. Разрезая воду руками, оплыла почти половину острова, когда не выдержав, с шумным вдохом всплыла на поверхность.

Как только в легкие попал кислород и я немного отдышалась, заметила несколько дней непоявлявшегося ворона. Он сидел угрюмой гаргульей у моих вещей на берегу и смотрел на меня. Видно, пришло время вернуться.

Выбравшись из воды, тщательно выжала волосы, которые почти дотягивались до ступней, и перекинув их за спину, подняла с влажного после дождя песка одежду. Белая блузка, юбка, кинжал на пояс.

Собрала снова волосы и заплела косу, скрутив ее в небольшую ракушку на затылке, так чтобы хоть немного сократить длину. Заколола двумя шпильками еще влажные волосы и, подставив руку ворону, помогла тому пересесть на плечо.

До того как я приблизилась к замку, со всех сторон ко мне стали подтягиваться окружившие его волки, опасно щерившие пасть, но не нападавшие, потому что больше чем волков, было ворон вокруг. Мой старый друг недовольно кричал при виде них, перебирая лапами и вскидывая тяжелые крылья.

По мере того как я приближалась к замку, юбка становилась длиннее, темнее и тяжелее, под ней появлялся шелестящий подъюбник, а торс стягивал жесткий корсет, заставляющий держать спину ровнее и не позволяя нормально дышать.

В этот раз, как и в прошлый, тревога холодила кожу под одеждой, сдавливая внутренности лучше корсета, но все же сейчас, все было несколько иначе. Ничего не изменилось снаружи, лишь что-то существенно поменялось внутри. После того как мне приснился Артём, я словно с чем-то, наконец, примирилась и это что-то, стало, наконец, частью меня.

Замок, а не его развалины, во всем своем былом величии, показался из-за деревьев, когда окруженная волками, я прошла большую часть уже знакомого пути. Серый и хмурый, гордый и непобедимый, окруженный кружащим над пиками крыш вороньем, он, тем не менее, мерцал в памяти развалинами, которыми ему предстоит стать.

Сердце болезненно сжалось внутри, но не было времени на слезы и боль, ноги уверенно несли меня через задний двор, прямиком в темные коридоры подземелья.

Отдав ожидающей меня старухе корни, которые обнаружила в собственных руках, отмахнулась от подбежавших придворных и спустилась по винтовой лестнице в подземелье. Следом, оставив пост, увязалась охрана. Несмотря на свой суровый вид, вели они себя почти как дети, любопытными глазами, смотря на свою странную королеву. Поэтому она не стала их прогонять. Все равно, что детей лишать радости, тем более, кроме них, никто из придворных не решился идти следом, а личную свиту, приставленную матерью, она, как видно, разогнала уже давно.

Чеканя шаг по каменным ступеням и в полной тьме, спускаясь в подземелье, я чувствовала себя легкой шлюпкой, которую поднимали и опускали черные волны, над которыми у меня не было никакой власти, но у нее она была. Я больше не смотрела со стороны, я была ее забившейся в угол сознания частью, наблюдающей оттуда сама за собой и за ней. Уже и не знаю кто из нас кто.

На середине лестницы ощутимо потянуло сыростью и холодом. Кто-то глухо и натужно кашлял вдали, звенели ржавые цепи, и едва слышный писк крыс доносился из темных углов.

Видно кто-то из воинов за моей спиной, принес факел и тот немного развеял тьму, в которой она видела так же хорошо, как и при свете дня. Стоило спуститься в подземелье, вдоль коридора которого тянулись камеры заключенных, как те один за другим оживившись, подходя к толстым прутьям клетки и зовя к себе через прутья, протягивая руки и причитая о помиловании, жалуясь на ошибку и оговор.

По ощущениям, я поняла, что она не собиралась останавливаться возле камер, но один из заключенных, так убивался и кричал, что она все же остановилась посередине коридора и медленно развернувшись, подошла к нему. Стоило ей остановиться напротив его камеры, как он умолк, изменившись в лице и явно пожалел о том, что привлек внимание.

Пока, утративший былой запал, заключенный сбивчиво рассказывал, как приехал в столицу, чтобы продать свой товар, а его ограбили и заперли несправедливо в темнице, потому что он не дал на лапу, она видела, как за его спиной, раскинулся лес, в котором у небольшого каравана, в две телеги и три лошади, невольник вместе со своим уже мертвым напарником, расправлялся с семьей своего нанимателя.

Четверо детей, муж и жена. Напарника торговец убил, а вот его не успел… тела всей семьи до сих пор лежали в лесу, вместе с разоренными телегами.

— Почему его еще не казнили? — Спросила она, у начавшего оправдываться воина, пытавшегося пояснить, что дело не во взятке, но ей его пояснения были не нужны.

— Он ждет суда. — Откашлявшись, пояснил тот же воин.

— Привязать к столбу на площади и сечь, пока сам не издохнет. — Отойдя от решетки, за которой вцепившись в свои волосы завыл узник, она остановилась у следующей камеры.

Там сидели четверо рыжих прихвостней мужа. Всех поймали за дебош, из-за которого погиб юный сын трактирщика, но они также изнасиловали нескольких женщин, пока добрались до трактира, и все это действо разворачивалось перед ее глазами ясно и ярко как на ладони.

— Повесить всех.

Так, от камеры к камере, она шла и останавливалась, смотря на кадры, от которых мне становилось дурно, и если бы я могла закрыть глаза и этого не видеть, я бы это сделала, но ее глаза были и моими, а она их не закрывала.

Остановившись у предпоследней камеры, я уже готовилась увидеть очередную мерзость, но не увидела ничего кроме леса и бегущих волков. Четверо полуголых мужчин поднялись на ноги, поклонились, но на колени, как предыдущие узники, не упали.

— Одеть их, накормить, дать лошадей и отпустить.

Такое решения явно удивило присутствующих, а их стало больше чем несколько дежурных воинов, но никто не возразил, все вели себя так тихо, будто их тут нет. Двери камеры открыли, но мужчины не ушли, прося позволить им, остаться. Спорить с ними никто не стал, потому что все ждали, что будет, когда она дойдет до последней камеры, отличающейся от остальных тем, что в ней не было прутьев, только дверь.

К тому моменту, когда в двери, которую никто не открывал, провернулся замок и она сама распахнулась, появилась старуха с небольшим ведром и чистыми тряпками. Она зашла в теплую, даже жаркую из-за печной трубы камеру, где растянувшийся на сене, прикованный руками к стене лежал мужчина.

Застыв в дверях, королева широко распахнув черные птичьи глаза, смотрела перед собой, видя, как в лесу, вместе с этим парнем бегает смеющаяся черноволосая девушка, в которой она не сразу узнала себя, а когда узнала, в камнем скованной груди, острой спицей, напомнила о себе сбивающая дыхание боль.

Разрезая равнодушное фарфоровое лицо тонкими дорожками, из черных птичьих глаз побежали слезы, а вскоре тьма растаяла и в желтые волчьи глаза, посмотрел уже человек.

— Зачем явилась? — Выплюнул он сквозь зубы, но она не ответила.

Воины занесли факел, но Влада попросила еще и масляную лампу, потому что теперь было видно не так ясно, как раньше.

Прикованный руками к стене, он, сцепив зубы от боли, сел, смотря на нее зло и обиженно.

— Ляг, пожалуйста. — Попросила она, садясь на низкую скамью рядом с ним.

— Прибереги свою заботу для рыжего ублюдка.

Пришедшая вместе с королевой старуха размахнулась и шлепнула его по голове тряпкой, проскрежетав беззубым ртом, чтобы тот лег на живот.

— Отстань, бабка… — Пробубнил Алекс, но когда старуха замахнулась снова, все же лег, стараясь не морщиться от боли.

После того как принесли масляную лампу, а факел закрепили на стене над Алексом, жуткие раны спины расцвели во всей красе. Засохшая корками кровь, рассеченная и буграми запекшаяся кожа, больше напоминавшая трещины от землетрясения.

Я чувствовала, как отпечаток этих до сих пор кровоточащих ран, появлялся у нее под ребрами, причиняя физическую боль. Ей было настолько плохо, что какое-то время ничего не происходило, потому что она не могла взять себя в руки и просто смотрела на его спину.

— Если ты пришла сюда полюбоваться, то лучше бы тебе вернуться к рыжему выродку, раздвигать перед ним но… — Бабка размахнулась и шлепнула Алекса по макушке и лицу смоченной в отваре тряпкой. Звонкий шлепок заглушил слова. Алекс умолк, отворачиваясь и сжимая закованные в кандалы руки в кулаки.

Махнув рукой, королева выпроводила толпившихся у стены воинов и, засучив рукава, под руководством старухи, дрожащими руками принялась промывать раны, смывая запекшуюся кровь и грязь.

Алекс шипел и ругался, требовал, чтобы его оставили в покое, получал от бабки и ненадолго умолкал, пока, наконец, продолжающая беззвучно плакать Влада, не закончила промывать раны, растянувшиеся от предплечий, до ягодиц.

— От твоих соленых слез щиплет раны. — Глухо произнес Алекс, переставший окусываться когда почувствовал как дрожат руки у набравшей в рот воды Влады, которая так и не дала старухе сделать все за нее.

Вытерев запястьем глаза, Влада шмыгнула носом, втягивая сопли.

— Смотри, мозг свой вместе с соплями не втяни, а то совсем думать будет нечем.

Бабка хотела снова замахнуться, но впервые едва ли не за месяц улыбнувшаяся Влада, остановила ее, указав на отвар в небольшом котелке. Предстоял самый неприятный этап, во время которого все шуточки закончились, предстояло нанести варево из корней на раны. К концу процедуры, мокрый от напряжения Алекс отключался.

По ощущениям это было даже больнее, чем сами удары, но Алекс чувствовал, что благодаря его собственной регенерации и мази из корней вечного дерева, которые Влада явно сама принесла из леса, потому что иной возможности достать их нет, кожа быстро стягивалась. Возможно, уже завтра будут вполне себе надежные рубцы.

— Принеси чистые пелены и носилки. — Приказала она старухе, а когда та ушла, поднялась на ноги и открыв дверь, подозвала одного из стоящих у стены воинов. — Подготовьте крытую телегу с упряжкой в одну лошадь и провизию, чтобы хватило на неделю пути, одному человеку. Теплое одеяло. А еще… — Она посмотрела в упор на воина, который, не выдержав ее взгляд, отвел глаза. — Если кто-то из наших, захочется уйти с ним, пусть уходят. Это не будет изменой. Время до рассвета.

Воин скрылся, а на глаза попались, сидящие у стен, бывшие узники, не ушедшие, когда их отпустили. Как только они поймали ее взгляд, попросились подойти, она кивнула.

— Мы пришли за ним… — Еще раз поклонившись, тихо сказал самый старый из них. — Он наследник…

— Я знаю, кто вы, и зачем пришли. — Оборвала она. — Ждите тут. Сегодня вы заберете его.

Услышав новость, все четверо упали на колени, благодаря и обещая, что волки не забудут ее милость. Ничего не говоря она вернулась в камеру, за ней закрылась дверь и щелкнул замок, который нельзя закрыть изнутри.

Он спал взмокший от жара печи и собственной температуры. На светлой ткани, пропитанной мазью, к счастью, так и проступила кровь, значит раны стягивались как надо.

Влажные волосы налипли на лицо. Она долго смотрела на него, прежде чем решилась коснуться волос, чтобы убрать одну из прядей с лица. Он не проснулся, и она позволила себе больше: тонкие длинные пальцы нырнули в густую шевелюру, пропуская сквозь пальцы рыжие пряди, с которых от ее прикосновений сходил рыжий цвет и проступал светлый, почти белоснежный.

Рыжий цвет его волос, ее заслуга. Ее первая удачная попытка соприкоснуться с силой рода, чтобы скрыть его природу, но отец все равно все понял, когда увидел его, ухмыльнулся, но ничего не сказал. Если бы отец был жив… она бы уже пересекла лес вместе со своим израненным волком.

Она была бы рядом с ним, чтобы испить пьянящую чашу его мести на двоих, за его род, за погибших родных, чтобы подарить ему будущее, где их дети объединят два древнейших рода, стоявших у корней и сидящих в ветвях великого древа жизни с момента его возникновения. Все могло бы быть иначе...

Она сняла с его рук кандалы, возможно, слишком рано, он мог проснуться и натворить глупостей, но оковы на его руках, последнее, что она хотела бы видеть, и возможно, это последняя возможность прикоснуться к нему, пусть даже спящему.

Щелкнул замок на запястьях, и те, свободные от пут, рухнули вниз, но она не дала им упасть, перехватив натертые кандалами запястья. Он дернулся, даже ненадолго приподнял голову, от чего она перестала дышать, но в итоге так и не проснулся. Она опустила осторожно его руки, сжав одну из них в своих руках и подтянув к себе, опустилась на пол рядом с ним, чувствуя как стискивает рука боли горло.

Стараясь не шмыгать носом и не капать слезами на его руки, она прижала к себе его расслабленную кисть, закрывая глаза и позволяя себе ненадолго представить будущее, которое не наступит никогда.

Утро, отец и матушка спят, дремлют на своих постах воины, она выгребает из шкатулки с драгоценностями все, что там есть, оставляет под подушкой заранее подготовленное письмо и, переодевшись в одежду прислуги, уходит с зарей, вместе с ним в лес, просит разрешения у дерева, оно бы разрешило, и, потом отдав все почести, отправляется дальше в лес.

Их ждут битвы, другой замок, новый дом. Какой он? Она никогда его не видела, но множество раз представляла. Алекс часто рассказывал про свой дом, жалуясь, что вороны живут слишком высоко. Его дом был в скале, и на первый взгляд не бросался в глаза, потому что в отличие от ворон, как он говорил, волки не выпендриваются.

На соленых от слез губах растянулась улыбка. Он всегда так бесил ее этим замечанием. Жаль ей не познакомиться с его матерью, не узнать, на кого похож Алекс, на отца или мать? Но их дети будут похожи на деда с бабкой. Их будет четверо, две вороны и два волка. Вороны вернутся к деду в гнездо, и Алекс будут недоволен.

Промчавшаяся беззаботная юность, прошла в мечтах о будущем, разбившихся на осколки о надгробие отца. Все началось гораздо раньше, со смертью первого бастарда, но пока был жив отец, она могла позволить себе ни о чем не думать и мечтать.

Мечтать о том, как принесет голову предателя, Алексу на день рождения, при его дворе уже было множество ее людей, но после смерти отца, стало ясно, что личная месть гораздо более приятное чувство и она не может лишать этого удовольствия Алекса. Ему нужно было вернуться в свою стаю и лично разобраться с предателем, это его война, и она не может подарить ему незаслуженную им победу.

Сильно зажмурившись, она прижалась губами к сбитым костяшкам на его кулаке, чувствуя, как снова бегут горячие слезы по лицу.

— Пошли со мной… — Хриплым голосом тихо попросил проснувшийся Алекс, сжимая осторожно в горячих руках ее ледяные пальцы.

От этих слов стало еще хуже. Тело содрогнулось от спазма, и тихий, едва слышный, вой сорвался с губ, которые она сразу же прикусила. Высвободив руку, он обхватил ее, притягивая ближе и прижимая к себе, в свои горячие от температуры объятия. От него пахло кровью, терпким отваром, немного потом.

Кожа горячая и родная, хотелось впиться в нее зубами, чтобы оставить след, чтобы запомнить соленый вкус его кожи и металлический привкус крови на языке, возможно, это перекроет горечь в сердце, но укус не помог. Содрогаясь от боли, она давилась в его плечо слезами, чувствуя, как крепко он прижимает ее к себе, словно бы это поможет вдавиться в друг друга и остаться единым целым навсегда, а не на несколько коротких мгновений. Мгновений которым предстоит стать сокровищами воспоминаний.

Когда в дверь постучали, его руки стали каменными. Она уже не плакала, просто дышала им, запоминая запах, тепло его кожи, горячее дыхание и горькие поцелуи, его теперь белые волосы. Заправив прядь ему за ухо, она покачала головой, отвечая на незаданный вопрос и пытаясь запомнить его образ сквозь слезы. Он также отрицательно, замотал головой, сжимая ее сильнее и роняя голову ей на плечо.

— Не отпускай меня. — Тихо сказал он, обдавая кожу на шее горячим дыханием и сжимая ткань платья на её спине в кулаках. — Иначе я вернусь и разорю твое гнездо. Вырежу всех рыжих ублюдков, включая твоего муженька, и все равно заберу тебя.

Зажмурив глаза и на ощупь, найдя его губы, поцеловала в последний раз, а потом разорвав поцелуй, добралась до ушной раковины и хрипло прошептала:

— Буду ждать.

Он уехал, как только над темными ветвями запретного леса показалась бледная полоса света, которая с трудом пробилась, сквозь нависшие тучи.

Весь замок, словно единый муравейник знал, что происходит, и темный коридор был тесен от людей, пришедших попрощаться, но не произносящих ни слова, потому что их там не должно было быть.

К главному торжеству королевства готовились все кроме невесты, ту, казалось, совершенно не интересовало происходящее, поэтому всей организацией занималась королева-мать и её это вполне устраивало, кроме, одной не дающей покоя детали: полное игнорирование подготовки к свадьбе дочерью и несколько безуспешных попыток портного снять мерки. Королеве-матери пришлось заявиться к дверям покоев дочери с самого утра, притащив туда портного, который явно не горел желанием, снова туда приходить.

Открывать ей не спешили, но королева-мать, чья память немного подтерла пугающие воспоминания дня помолвки, колотила в дверь, пока та, наконец, не распахнулась, едва не стукнув, ее величество по лбу.

Как только королева оказалась в покоях, она пожалела о своей настойчивости, потому что оказалась не готова к тому, что увидела. Огромный то ли кокон, то ли гнездо, раскинулась посреди спальни, заняв собой все пространство достаточно просторных покоев, отчего те стали казаться маленькими и тесными.

Окна распахнуты настежь, ледяной ветер гуляет по спальне, повсюду перья и воронье, смотрящее на нее множеством черных глаз. Дочери нигде не было видно. За спиной послышался хлопок. Королева обернулась, чтобы узнать причину звука, и увидела шлепнувшегося в обморок портного.

В светлом, торжественном наряде, в белых модных гольфах и широких шароварах до колен, бедолага растянулся вдоль дверного проема, и презрительно хмыкнувшая королева-мать едва не улеглась рядом с ним, когда обернулась и обнаружила сидящую в кресле дочь.

Спальня, если не присматриваться к тонким корневым жилам, тянущимся вдоль каменных стен по полу и потолку, снова стала привычной и вполне обычной, можно сказать уютной, если бы не холод и сидящие тут и там вороны.

Оступившаяся, но устоявшая на ногах королева, застыла, смотря на дочь, та же памятником само́й себе смотрела стеклянными черными глазами в пустоту.

— Нам нужно… — Собравшись с силами, заговорила, наконец, королева. — Обсудить твой свадебный наряд.

— У меня он уже есть. — Ответила та не оборачиваясь.

Сжав руки в кулаки и разжав, королева обошла кресло, в котором сидела хозяйка комнаты, и встала напротив нее.

— Я хочу поговорить со своей дочерью. — Застывшая, словно на спицу нанизанная, она стояла напротив смотрящего сквозь нее существа, которое медленно перевело черный взгляд с пустоты на нее.

— А с кем по-твоему, ты разговариваешь? — Губы на форфором, словно во времени застывшем лице дочери двигались, но вопрос озвучивали сидящие повсюду вороны.

— С вороной.

Она повела глазами, улыбаясь бледными, почти белыми губами и разглядывая королеву. Сложно было понять, какие чувства и эмоции испытывает то, что смотрит сейчас на королеву-мать и испытывает ли оно вообще хоть что-то кроме равнодушия.

— Твоя дочь и есть ворона.

— Она… — Королева запнулась, не зная, что сказать, да и не решаясь, что-либо ответить. Запал, с которым она колотила в двери, стремительно рассеивался. — Верни ее!

— Ты убила много королевских птенцов. Как куница, забравшаяся в гнездо. Разве не справедливо, если я заберу последнего из них? Того самого твоего.

Повисла пауза, во время которой, королева-мать почувствовала себя младше собственной дочери. Почувствовала себя тем наивным и беспомощным ребенком, которым ее привезли в этот замок после того, как она попалась на глаза уже женатому королю.

Ее судьбой было стать любовницей, наложницей и родить бастарда, но она с этим не согласилась, и ребенок родился уже в законном браке. Ребенок, которого она так ждала и который был полной копией своего отца. Любивший отца больше, чем ее, единственного человека, который боролся за нее еще до того, как она появилась на свет в этом логове жестоких интриг и безупречного этикета.

— Справедливо? — Королева улыбнулась дрожащими губами. — Разве есть место справедливости в этом замке? Я столько взывала к ней, но никто не услышал моих молитв. Тут понимают только одну молитву. Ту, что возносят мечи и приставленные к горлу ножи!

Ворона вздохнула и отвела взгляд.

— Вам дали свободу выбора, и вам не хватило смелости жить по совести, в чем же тут теперь вина богов? В том, что предоставили вас самим себе?

— Верни мою дочь!

— Ее никто не похищал. — Ворона снова посмотрела на женщну перед собой, один ее глаз посветлел, словно черный дым рассеялся и проступил, знакомый человеческий зрачок, но в этом глазу не было жизни, он был таким же стеклянным, как и его черный сосед, поэтому когда глаз снова затянуло тьмой, ничего словно бы и не изменилось. — Она просто не хочет возвращаться.

На полу зашевелился портной, его неуклюжие попытки подняться, разбили ледяное пространство, и то снова ожило, позволив королеве двигаться. Ничего больше не говоря, королева-мать развернулась, собираясь выйти, но у самых дверей, ее задержала реплика.

— Свадебное платье, которое ты хотела обсудить, ждет в подвале. Приведи его в порядок, она будет венчаться в нем.

Королева резко обернулась. Стоящий на четвереньках портной, который так и не смог подняться на ослабевшие ноги, неудачно ткнулся головой в подол платья королевы и в ужасе отскочил назад, едва не ударившись головой о стену.

— Черное платье ее прабабки?! — Возмущенно воскликнула королева, понимая, о каком платье шла речь.

— Это ее платье.

— Что? — Растерянно переспросила королева, вспоминая черное платье, старомодного, немного простоватого фасона, чей корсет, больше походил на кольчугу. Оно стояло в набитой доверху сокровищнице и, по мнению королевы, не представляло никакой ценности, тем не менее, когда она увидела его впервые и захотела примерить, все же чем-то оно привлекало взгляд, король не дал его даже коснуться, ничем не мотивировав отказ.

— Это ее платье. — Снова повторила ворона, отворачиваясь к той пустоте, в которую смотрела все это время. — Она уже венчалась в нем. Приведи его в порядок, завтра она наденет его.

— Завтра? — Переспросила королева. Поседевший немного портной, тоже обернулся. — Но свадьба на следующей неделе.

— Свадьба может быть когда угодно, но завтра жених должен быть готов проснуться до зари.

Когда Алекс уехал, мне показалось, что он забрал с собой и Владу. Незаметно для меня, вместо пряди ее волос, за пазухой он увез ее. С каждым днем я все меньше ощущала ее присутствие и все больше свое собственное. Словно ваза без цветов, в глубине которой расползались трещины.

В ночь перед «венчанием» в принесенное прислугой платье облачалась я, а не Влада. Черное, оно совершенно не походило на то, в чем ходили тут женщины теперь. Нижнее черное платье, с широким рукавом, собирающимся в плотные, расшитые серебристой нитью манжеты и высоким воротничком.

Поверх нижнего, более тонкого платья, надевался корсет, а на него, очень плотный верх, напоминавший халат с достаточно широкими плечами, но без рукавов. По плотности он был почти как ковер или гобелен. Расшитый сложным узором, растянувшимся от плеч, до подола и явно, что-то символизирующем, потому что на нем удалось разглядеть дерево, расползшиеся в виде узора корни и птиц. От корсета я отказалась, оставив нижнее платье и верхний "халат".

Все это подпоясывалось широким поясом, вдоль которого изящной вязью тянулась надпись. Я ее прочесть не могла. Стоило мне подпоясать пояс и затянуть узел, как резкая слабость в теле напомнила мне, что оно чужое.

С трудом разлепив глаза, застывшая в неудобной позе на кровати, я не почувствовала в себе никаких сил и возможности пошевелиться. Разбудивший стук в дверь становился все более настойчивым. Время шло, мои отчаянные попытки пошевелиться, натыкались на непробиваемую силу, удерживающую меня на самом краю сознания, оставляя возможность лишь наблюдать.

За дверью явно началась перепалка между Редаргаром и стражниками у двери, вероятно, если бы не они, жених уже бы выломал дверь. В висках с каждой минутой ломило все сильнее, и в какой-то момент я почувствовала, как из левой ноздри к мочке уха, потекло что-то теплое.

Паника не вернула мне тело под контроль, лишь сильнее заболела голова, но зато в какой-то момент, я снова ощутила её. Нехотя она заняла свое место, прикрыла на мгновение глаза, которые немного щипало, а потом собрав остаток сил, отозвалась на голос Редаргара, разрешая тому войти.

— Вы сказали прийти, я пришел, но вы не… — пояснил он, заходя, но, увидев лежащую в постели невесту, умолк. — Все в порядке? — Он подошел ближе.

— Принеси мне воды. — Не отвечая на его вопрос и не открывая глаз, попросила Влада.

Редаргар сначала подбежал к двери, но заметив кувшин на тумбе, поднес его принцессе, помог той приподняться и, приставив к губам, дал попить. После нескольких глотков стало гораздо лучше.

— Это кувшин для умывания. — Слабая улыбка появилась на бледном лице невесты, озадачив мужчину даже больше чем то, что кувшин был для умывания.

— Ооо… — протянул он озадаченно, смотря на красивый кувшин, которому больше подошло бы хранить в себе вино.

— Неотесанная деревенщина. — Эта мысль ясно прозвучала внутри ее головы и отразилась на лице, озвучивать ее, она тем не менее не стала.

Он вернул кувшин, взял со стола сложенную тряпку, непонятно для чего она была нужна, но смочив ее, помог стереть кровь с лица.

— Вам нужно поесть. — Он помог ей сесть, спустив ноги с постели.

— Только если быстро. — Смотря куда-то в пустоту, протянула Влада. — У нас мало времени.

— Тогда… — Он отвязал небольшой мешочек на поясе, вытащил оттуда тонкий кусочек вяленого мяса и протянул его Владе.

Переведя красноречивый взгляд с куска на Редаргара, та неожиданно для самой себя, взяла его.

— Ты носишь с собой еду? — Покрутив угощение в руках, она рискнула откусить. Яркий вкус соленого мяса оживил язык, воскрешая омертвевшие чувства и желания.

— Ну, всякое может случиться. — Он сел на постель, стараясь не таращиться на человека, который впервые за все время их знакомства, был похож на человека.

— Ну да… всякое может случиться, а ты без еды.

Он не сразу поверил, что слышит иронию, а когда поверил, на грубом лице растянулась улыбка. Дожевав мясо, она протянула узкую ладонь, и он вложил в нее еще один тонкий, почти прозрачный ломтик, за ним следом еще один и еще.

— Кто это приготовил? — С набитым ртом, сидя к нему фактически спиной, спросила она.

— Я — Редаргар самодовольно приосанился.

Она обернулась и посмотрела на него недоверчиво.

— Что? — Он возмутился ее сомнениям. — Так и есть!

— Верится с трудом. — Облизнув соленые губы, она поднялась на ноги и перекинув волосы на одну сторону, насколько это возможно быстро заплела косу. — Спасибо. Нам пора.

— Куда мы идем? — Поднявшись с места, он наблюдал, как она надевает высокие сапоги и длинный, темный плащ. — Чей это мех? — Он прищурился, смотря на ее воротник.

Она ухмыльнулась и прищурившись посмотрела на него.

— Волчий. — Застегнув застежку на плече, она подошла ближе. — Может быть, когда-нибудь ты подаришь мне лисий?

— Эээ… ну если хочешь…

Не дожидаясь его ответа на вопрос, она развернулась и вышла. Чувствуя, что ответ в этом вопросе не так очевиден, как кажется, Редаргар поспешил следом. За дверью оказалась толпа придворных.

— Вам тут представление, что ли? — Спросила Влада, заметив в толпе прибывших еще и дядьку своего, который стал одной из основных причин этого брака. Захотелось придушить старика, но поборов импульсивный порыв, она развернулась и ничего не поясняя, направилась вдоль темного коридора.

Знакомая дорога до леса, была все той же, только раньше она по ней шла одна, а теперь следом волочился едва ли не весь замок. На пороге рядом с калиткой в заборе, она обернулась к Редаргару, но говорить ничего не стала. Открыв дверь, они вышли за территорию замка и направились в лес. Судя по едва доносящимся голосам, дядька, только появившийся при дворе, в недоумении спрашивал, что происходит, но на него шикали и не давали возмутиться.

Они дошли до самого леса, остановившись на границе, ничем внешне не примечательной, но ее иную природу, Редаргар чувствовал каждой клеткой своего тела.

— Оставь тут оружие. — Вглядываясь в лесную чащу, сказала Влада. — Там оно тебе все равно не поможет.

Не было веских причин, верить ее словам, но Редаргар отстегнув меч и вытащив кинжал из сапога, передал их побратиму. Тот попытался его остановить, перехватывая за руку, но выдернув руку, Редаргар направился вслед за не ставшей его, ждать невестой, чувствуя, что не заходит в лес, а погружается.

Кто-то из свиты шел следом, но судя по доносящимся голосам, несмотря на то, что они шли едва ли не по их следам, те быстро отстали и заблудились. Любопытство и радость от того, что его впустили, разжигали в груди знакомый огонь, вспыхивавший в груди исключительно редко, лишь в моменты горячих сражений. Догнать Владу удалось, когда она, замедлившись, остановилась напротив занесённой снегом избы.

Она обещала себе, что не будет на нее смотреть, что пройдет мимо и отведет глаза, но стоило зайти в лес, как все обещания и берегущие сердце стратегии вылетели из головы и она совершенно неосторожно наступила в капкан, который пробил панцирь. Горячие слезы сначала сдавили горло, а потом подступили к глазам.

Дом, ставший носителем воспоминаний, застыл их брошенным памятником. Кусая губы, она застыла напротив, стараясь удержать себя, но, не справившись, все же направилась к дому. Не понимающий, что происходит Редаргар, спросил, что это такое и куда она идет.

— Не ходи за мной! — Рявкнула зло Влада, вспомнив о нем. Полное ярости лицо, исказила такая мука, что Редаргар застыл там, где стоял. Не решившись идти следом, он наблюдал со стороны, за тем, как, погружая ноги в высокие сугробы, она пробирается к избе.

Заваленную снегом дверь, открыть не вышло. Можно было бы приложить больше усилий, попросить, в конце концов, Редаргара и открыть, но оказавшись у дверей, с застывшей капсулой времени, где на своих местах, буквально так, как они их оставили, еще лежали их вещи, храня их последний совместный день вместе, нетронутым, так, словно он был вчера. Она не смогла нарушить этот застывший во времени миг, ведь он все, что у нее осталось.

Вытирая горячие слезы ледяными руками, добралась до уголка разбитого окна и заглянула внутрь. Смятый коврик, на котором они сидели, в тот их последний день. Смотреть на это долго оказалось невыносимо.

Оттолкнувшись от оконной рамы, она направилась к дереву, чувствуя рвущийся из эпицентра боли крик. Боль, словно стая изголодавшихся волков, накинулась на свою трусливую жертву, впиваясь в душу, как в плоть.

Зря она наивно надеялась, что больно только в начале, когда отрываешь его от себя. Она ошиблась, думая, что достаточно будет выплакать все горе в его руках, оказалось, что боль расставания, ни в какое сравнение не идет с болью разлуки и тоски. Все непрожитое, отчего ей казалось она сбежала, спрятавшись за стихией внутри себя, неумолимо, словно бетонная плита, наваливалось на нее с момента, как она очнулась в своей постели, до момента, как задыхаясь, упала на колени у воды, чувствуя пронзающую и надвое раздирающую боль.

В панике вцепившись в пояс, развязала его и, отшвырнув в сторону, сбросила с плеч тяжелую часть платья, потому что, если та напитается влагой, весить будет почти столько же, сколько и она сама.

Над горячей темной водой закручивался в спиральки то ли пар, то ли сизый туман. Несколько раз споткнувшись, неуклюже свалилась в воду, а потом, задержав дыхание, нырнула в самую глубь, к оплетающим дно корням. Чем глубже погружалась, тем легче становилось.

В какой-то момент боль от нехватки воздуха, вкупе с невыносимым желанием жить и дышать, заглушили душевный вой. Голову немного повело и, как только что-то скользнуло с макушки, боль резко отступила и стало совсем хорошо. Оттолкнувшись ногами от корней, в несколько коротких гребков, поднялась на поверхность и, хватая воздух ртом, выбралась на теплый от воды берег.

Давно я не испытывала такого резкого облегчения и странного чувства освобождения. От накатившей слабости, словно путник, прошедший свой самый, долгий путь, без сил упала на влажный теплый песок, смотря как подошедший к кромке воды Редаргар смотрит куда-то в глубь озера, на расходящиеся по воде круги.

— Эй! — Позвал он, смотря тревожно в воду. — Влада?!

— Я тут! — Махнув ему рукой, я рассмеялась и устало откинулась на песок, пока его резкий окрик не заставил меня дернуться и подскочить на месте.

— Влада! — Сбрасывая обувь и тяжелый плащ, не обращая на меня внимания, Редаргар ринулся в воду.

— Ты сдурел?! — Возмутилась я, смотря, озадаченно на него. — Я тут!

Я уже хотела бежать следом, когда заметила светлые рукава своей мокрой туники. Осмотревшись, я поняла, что на мне нет черного платья, вместо него мокрая, белоснежная туника и бриджи, в которых Владлена мечтала добраться до волчьего замка.

Пока я разглядывала себя, вспоминая сквозь кашу в голове, что я не Влада и не королева ворон, — я, Саша, оказавшаяся в лесу и живущая в хижине с волками, — Редаргар вынырнул из воды, вдохнул и снова нырнул.

Я думала, что в следующий раз он вынырнет уже с ней, но он поднимался один, вдыхал и снова нырял. С каждым его появлением сердце сжималось в камень, пока он, наконец, ее не нашел.

Без сознания и без дыхания она висела в его руках. Выбравшись с ней на берег, он положил ее набок, стуча по спине. Очевидно, помощь утопленникам он оказывать не умел. Я по инерции хотела вмешаться, мне все еще трудно было осознать свое место и свои реальные возможности. В этот момент Влада очнулась.

Какое-то время ее рвало водой, и она пыталась отдышаться, а потом, едва придя в себя, попыталась вскочить на ноги, но шлепнулась на колени.

— Что ты делаешь?! — Он попытался помочь ей подняться, но когда понял, что она рвется к воде, заступил дорогу, мешая подойти к воде.

— Отойди! — Закричала она, смотря на него обезумевшими от ужаса глазами.

— Куда ты собралась?! — Он не пускал её, удерживая на берегу, пока она колотила по нему, извиваясь в его руках.

— Отойди! Отойди, я сказала! — Поняв, что не сдвинет его с места, закричала она. — Я потеряла в воде корону! Она соскользнула в воду!

— Ну и что? — Не понял он. — Новую сделают.

Опешив, она вытаращилась на него, а потом снова попыталась оттолкнуть, но ничего не выходило. Тогда, отступив, она, путаясь в полах мокрого платья, побежала в сторону, собираясь оббежать его по дуге и нырнуть в другом месте, но Редаргар быстро раскусил ее план и бросился следом, перехватив ее со спины у самой воды.

— Отпусти меня! — Влада кричала и брыкалась, путаясь в липнущем к телу платье и распустившихся волосах. — Она моя! Ее никто не делал! Идиот! Она моя! Пусти меня!

Так и не справившись с ним, она завыла, царапая ногтями его руки и колотя от злости по ним кулаками. В какой-то момент она перестала вырываться и, отойдя с ней подальше от воды, он выпустил ее из рук. Она осела на песок, продолжая выть, и раскачиваться, пока сжав песок в руках, не додумалась запустить им Редаргару в лицо.

Пока он, матерясь, прочищал глаза, она вскочила на ноги и снова нырнула в воду. Едва продрав глаза, он бросился следом, но она больше не тонула, поэтому какое-то время, они ныряли, ища корону.

Редаргар еще на берегу догадался, что она ее не найдет, потому после нескольких безуспешных погружений, снова попытался вынести ее из воды, за что получил по лицу.

— Не лезь ко мне! Это все из-за тебя, рыжая морда! — зашипела она как змея. — Зачем я только повела тебя сюда!

— А я-то тут причем?! — возмутился тот, отплывая от черной бестии.

— Явился, не запылился! Признайся, сам жене своей шею свернул?!

— Ничего я такого не делал! — отбивался тот, продолжая отплывать от нее.

— Ну, конечно! — Она ядовито сощурилась, зло смотря на него. — Только матушка моя свистнула, и вот он — тут как тут! Как вовремя твоя жена на тот свет отправилась!

— Я этого не делал! — рявкнул он, продолжая отплывать, но она настигла его и вцепилась в его рубаху руками.

— Со мной так не получится! Мне ты шею не свернешь!

— Да зачем мне это делать, сумасшедшая?! Это случайность!

— Брехня!

— Правда!

Какое-то время она смотрела на него злыми, но живыми глазами, а потом, оттолкнув, отплыла и снова нырнула. Прикрыв глаза, он опустился под воду, но не для того, чтобы искать потерянное, а чтобы затушить пожар в груди.

Под толщей воды послышался тихий пульс. Сначала он подумал, что ему кажется, но, всплыв на поверхность и подплыв к острову с деревом, почувствовал это биение сильнее.

Закрыв глаза, Редаргар чувствовал, как жизнь пульсирует в эпицентре, где он находился, и расползается корнями во все стороны, дотягиваясь до самых отдаленных участков земли, о существовании которых он сам не знал, пока не почувствовал этого в воде.

Потерявшись в нахлынувших ощущениях, он не сразу открыл глаза, а когда сделал это, оказалось, что наступила ночь, принеся с собой иную тишину и непривычный покой. Влада, которую он в первое мгновение потерял, обнаружилась рядом. Застыв памятником самой себе, она, не шевелясь смотрела на противоположный берег.

— Все в порядке? — спросил он.

— Ты видишь ее? — не оборачиваясь к нему, тихо спросила она.

— Кого? — не понял Редаргар.

— Девушку... — Не моргая и не шевелясь, она смотрела вперед. — Ты видишь девушку, на берегу?

— Нет… — Он на короткое, едва уловимое мгновение увидел отражение девушки в воде, на том берегу, но то почти сразу исчезло, зато на том месте, в которое смотрела Влада, появилась лиса. — Я вижу лису.

— Какую еще лису? — Шикнула раздражено Влада, оборачиваясь к нему. — Ты что не видишь, там… — Она умолкла, заметив, как горят его глаза.

Словно очарованный, он таращился на то самое место, где вместо девушки из-за деревьев вышла крупная рыжая лиса, с такими же горящими, как у него глазами. Осторожно ступая по земле, она медленно кралась к воде, хищно смотря прямо на него.

— Чч… то… — Горло сдавливали непривычные спазмы, а челюсть ныла в тех местах, где были клики. Впервые, наверное, за всю жизнь из глаз побежали слезы. — Что… мне делать?

— Ничего… — Понимающе усмехнулась Влада. — Она все сделает сама.

— И что, получается без короны, ты теперь не можешь пользоваться силой? — Сидящий в воде, Редаргар смотрел на Владу. Она лежала на его сложенном вдвое плаще и накрывалась своим, песок рядом с водой был теплый, а плащ не пропускал влагу, потому даже зимой, рядом с водой, так было вполне тепло лежать.

Вместо нее ответил ворон, подлетевший к Редаргару и принявшийся выклевывать из макушки мужчины волосы.

— Я понял! Понял! — Пришлось нырнуть, чтобы спастись, от приставшей птицы.

Влада села и плотнее укутавшись в плащ, нашарила мешочек на оставленном Редаргаром ремне, развязала его и, вытащив ломтик вяленого мяса, засунула его в рот. Сидящая недалеко от нее лисица, скосила желтые глаза. Достав еще ломтик, Влада протянула его лисе. Та не спешила подходить, тогда Влада положила кусочек на край расстеленного плаща.

— Эй! — Отбившийся от ворона Редаргар, снова подплыл к берегу, заметив, что рядом с его то ли женой, то ли еще невестой, сидит погрызшая его лиса, и эти две едят его мясо, пока он отращивает уже больше суток себе жабры в воде. — Оно мое!

— Да ну? — Влада вытряхнула последний кусочек и разделив его надвое, один засунула в рот, другой отдала лисе. — Ну, так выйди его и забери!

Ехидненько улыбнувшись, Влада оперлась на руки за своей спиной, наблюдая за будущим муженьком, спрятавшимся от своего же зверя в воде. Отношения между ним и лисой не заладились, та была недовольна и как только появилась, вцепилась своему подопечному в горло, а тот вместо того, чтобы сдаться на милость стихии, вырвался и спрятался в воде и сидел там со вчерашней ночи.

— Пожалуй, еще поплаваю. — Редаргар отвел глаза и посмотрел на лисицу, та оскалилась, и мужчина отплыл подальше от берега. Мало чего он в своей жизни боялся, но в этот раз сразу два пугающих существа сидели вместе и смотрели на него, как на окорок в жаровне.

— Смотри, а то жабры отрастут.

Они сидели так еще какое-то время, лиса пробежалась вдоль берега, следом за Редаргаром плавающим вокруг дерева, ворона принесла Владе запеченную куриную ногу, правда, судя по виду, та пару раз свалилась по дороге в снег, но выбора особого не было, есть очень хотелось.

— А мне? — Спросил снова подплывший Редаргар.

— Ты еще жив? — Равнодушно уточнила Влада, отделяя от окорока, ломтик мяса.

— Ты шутишь?

— А, похоже?

Повисла красноречивая тишина, во время которой от окорока Редаргара отвлек вышедший из леса воин, больше напоминавший ежа из-за стрел в спине. Выронив оружие, которое он волок за собой, тот зашел в ручей и растворился в нем, словно сахар в воде.

— Это еще что такое? — Пробормотал Редаргар ошеломленно.

— Душа. — Пояснила Влада, наблюдавшая, то же самое. — Красивый, правда?

— Красивый? — Побледневший Редаргар перевел на нее ошеломленный взгляд. — Это мертвец?

— Мертвец? — Влада ухмыльнулась. — Умирает только тело Редаргар. Разве ты не знал? То, что ты увидел, то вечная душа, а душа не может быть мертвецом.

— Почему она зашла в воду и исчезла?! — Редаргар, нахмурившись, перевел взгляд на темные воды и увидел, что отражение его невесты не совпадает с реальностью. На берегу сидела Влада, а в воде на ее месте отражалась лиса.

Сердце сжалось в тисках, ему потребовалось призвать все свое мужество, чтобы поднять на нее взгляд и решиться посмотреть в несвойственные невесте желтые глаза. На знакомом лице растянулась хищная улыбка. По губам пробежался длинный язык, обнажая острые клыки.

— Потому что это живая вода для мертвых и мертвая для живых… — Не своим голосом ответила Влада.

Вода в озере, стала стремительно нагреваться. Снова опустив взгляд в воду, Редаргар посмотрел на свои руки, и лицо исказилось от ужаса. На костях не было плоти.

Тишину леса, разорвал истошный крик, резко захлебнувшийся в воде, после чего вокруг наступила плотная, как снежное одеяло тишина, а о случившимся напоминали только расходящиеся по черной воде круги.

Привалившаяся плечом к дереву Влада, на мгновение прикрыла черные глаза, а потом оттолкнувшись от дерева, направилась к лежащим на земле плащам и стянув с ног обувь, встала на них босиком.

Рядом с обувью сначала упал широкий пояс, за ним плотный верх платья, а на него, опустилось тонкое нижнее платье. Белье стекло со стройных ног и упало у узких ступней, после чулок.

Черная, словно вороное крыло вода, приняла в свои обжигающие объятия белоснежную ступню, с тонкой щиколоткой, за ней еще одну. Вода в озере закипала и бурлила, поднимаясь все выше. От ступней к щиколоткам, от них к коленкам и промежности, от нее к темным соскам, пока не остановилась у острых ключиц.

Над водой поднимался пар, который спиралью закручивал вокруг дерева вихрь. Расталкивая воду руками, черная королева плыла к дереву, пока не остановилась у его острова рядом с корнями. Вдохнув и закрыв черные глаза, она опустилась под воду, проплыла вокруг острова и, цепляясь за корни, забралась на остров.

Широкий ствол дерева занимал почти всю ширину острова, по сути являясь им самим. Цепляясь за ствол, прошлась вдоль него, стараясь не соскользнуть. Заканчивая третий круг, застыла, не дойдя до той точки, с которой начала, потому что в том месте из воды показался лис.

Темно-медные волосы хранили на себе едва заметный блеск былой рыжины. Находясь по плечи в воде, он желтыми, неморгающими глазами следил за ней. Спокойное, непроницаемое лицо и прямой взгляд. Раньше он не выдерживал прямого контакта глаз с ее черными очами, теперь же он только в них и смотрел, не отводя взгляд и не отвлекаясь.

Прикосновение вечности оставило свой отпечаток на застывшем лице, навсегда изменив прежнюю сущность, но так глубоко, что трудно было понять, что именно изменилось в лице, как будто бы и все и как будто бы совершенно ничего.

Беспрецедентная власть и такая же ответственность стальной кольчугой сковала широкие плечи. Никто из его потомков не сможет прийти к этой воде, но все они будут наследовать силу от него, если будут достойны, и каждый наследник будет знать, откуда началась их история, даже если никто не расскажет ему об этом.

Наконец, она спустилась в воду. Он не двигался с места, следя за каждым ее движением, пока она сама не подплыла к нему и, размахнувшись, не толкнула в грудь. Сжав зубы он зажмурился. От толчка застывшее сердце забилось вновь, разгоняя по телу кровь и желание. Когда он вновь открыл глаза, в них было что-то от прежнего него, а еще жажда и желание.

Слияние губ, стало естественным продолжением дыхания, как и первое проникновение в нее. Выгнувшись от боли, она сжала пальцы на его плечах, до крови впиваясь черными ногтями в кожу, оставляя красные следы и притягивая его к себе. С каждым толчком желание распаляло и без того горящие тела, унося их все дальше от берега в океан, пока стирающий весь мир безжалостный тайфун не выплюнул их двоих на тот же берег, оставив силы только на то, чтобы дышать и быть.

Прижимая к себе закутанную в два плаща Владу, Редаргар нес ее через сугробы к замку. Никто из них не сказал бы точно, сколько времени они оба провели в лесу, но в чем они были уверены так же ясно, как в дороге, которую он видел перед собой, так это в том, что их теперь не двое, а трое.

Как только из глаз жены ушла чернота, их заполнили слезы, по человеку, которого она до сих пор любила, но больше ему не принадлежала. Теперь, как рука принадлежит плечу, так они с Редаргаром принадлежали друг другу.

Крошечные пылинки плавали в воздухе, мерцая на прозрачном полотне тонкого солнечного луча, пробившегося сквозь щель в стене. Если бы я сейчас снова закрыла глаза, я бы вернулась к ним. Узнала бы, как они вернутся в замок. Как встретят их его обитатели, но, честно говоря, ничего из этого я больше знать не хотела. Вообще выяснилось, что жить среди волков и ничего не знать, не так уж и плохо, не знаю, чем я раньше была недовольна.

Потянувшись и стряхнув с себя остатки видения, я поднялась на ноги и, пройдясь босыми ногами по полу, дошла до двери, толкнув ее, впустила в избу солнечный свет. По ощущениям, сейчас был май.

Тепло и солнечно, вокруг повылезало море зелени, из которой я насобирала себе уже и на чай, и на салат и на рассаду, в огород возле дома. Сегодня в планах было также поживиться чем-нибудь в лесу и ни о чем не думать.

Переключиться от Влады, ее решений, которые вызывали во мне раздражение и злость, а еще от Алекса, которого мне было даже жаль, как и придурка Редаргара, но это оказалось совсем непросто.

Выдирая ненужную поросль и разводя грядки, снимая корни, оплетающие дом с бревен, я старалась не думать и не злиться, в итоге только и делала, что думала и злилась. Я хотела вернуться в свою жизнь! Зачем мне знать, чью-то тут историю! Какая-то Влада, какой-то Алекс! Какое мне дело до них до всех?! Хотелось провести между нами черту, чтобы не соприкасаться с теми чувствами, которые они у меня вызывали, но ничего не получалось, чем дольше я была в контакте с их историей, тем сильнее сама втягивалась в нее, с трудом, ощущая границу, где Влада, а где я.

Очевидное было на поверхности, но смотреть на то, что у меня назойливой мухой маячило перед носом, мне не хотелось. Жизнь слишком коротка, чтобы винить во всем себя. Лучше найти кого-нибудь другого и винить его. Так быстрее и приятнее.

Сбежав с озера, я надеялась спрятаться за рутиной, но ничего не вышло. Теперь, чтобы вернуться к ним, не нужны были какие-то случайные обстоятельства, достаточно было закрыть глаза и сосредоточиться. Живая ткань пространства, вернула бы меня к той «серии», на которой я остановилась, но замечая краем сознания эпизоды событий, я встряхивалась и отгоняла от себя видения.

Убегая от них, я едва не сжевала все свои губы, ногти и кутикулы. В итоге, промучившись почти неделю без сна, вся белая от волчьей шерсти (оказывается, до этого они не линяли, это было только самое начало линьки) я сама пришла к озеру. К счастью, никого там кроме меня не было.

— Что ты хочешь от меня? — Проорала я дереву, которое выглядело уже почти таким же, каким было во времена Влады. Подняв мелкий камушек с земли, я запустила им в дерево, то долетело до ствола и, ударившись о его основание, отлетело в воду. Почти сразу на лоб мне прилетела воронья плюха.

— Мелочный какой. — Пробубнила я, стирая со лба какашку и умываясь.

Стоило поднять голову от воды, как я поняла, что снова в их времени.

— Да хватит блин! Не хочу я ничего знать! — Проорала я, разбежалась и сиганула бомбочкой в воду, надеясь смыть с себя белую волчью шерсть и вернуться в «свое время», чтобы пить иван-чай и обниматься с линяющими волками.

В итоге вышвырнуло меня на это раз не в замке ворон, а в волчьем логове и не где-нибудь, а в сточной канаве. Швыряться в дерево камешками — нельзя.

Замок волков больше напоминал наконечник гигантской каменной стрелы, пущенной запертым под землей гигантом. Разорвав почву, та вылезла на несколько десятков метров вверх и застыла, на самом краю леса.

В отличие от ворон, явно отдававших предпочтения открытым пространствам, земли волков раскинулись в лесу. Перед замком была небольшая площадь, два ряда серых домов, среди которых бары и магазины, большинство из которых явно открылись недавно, а некоторые до сих пор стояли с пустыми оконными глазами, грубо заколоченными досками. Остальные постройки и жилые дома терялись в лесу, отчего мне оказалось трудно определить, на какое расстояние протягиваются волчьи земли.

Я бы хотела списать окружающую обстановку и атмосферу на время года, но дело явно было не в этом. В любом случае я была рада оказаться тут, все же от замка Влады, меня уже подташнивало, со всеми этим их придворными и ее причудами. Волки в своем поведении были гораздо проще и честнее.

Какое-то время пользуясь тем, что никто меня не видел, я слонялась вокруг замка и даже заглядывала в местные бары и дома жителей, строя смешные рожи младенцам, в отличие от остальных прекрасно видевших меня, но сколько бы я ни оттягивала время, мне все же пришлось найти Алекса.

Заходить в замок, честно говоря, совсем не хотелось. Мне вообще из всего этого ничего уже знать не хотелось. Хотелось чего-нибудь вкусненького, кедровую бочку с горячей водой, вениками и какими-нибудь скрабами, но вместо этого меня ждала очередная экскурсия в чужое прошлое и мрачные замки.

На удивление, замок изнутри был хорош. Тут явно отдавали большую дань внутренней отделке и истории. Все полы устланы деревянным паркетом, а стены, как и в замке Влады, увешаны гобеленами, но несмотря на это, уютнее в замке не становилось. Не хватало чего-то большего, чем просто гобелены и деревянный паркет. Не хватало его семьи.

Блуждая вдоль коридоров и представляя, как бы тут можно было все обставить и украсить, я старалась не думать про то, каково Алексу тут. Только оказавшись внутри, я поняла, что тот дом, о котором он столько рассказывал Владе, превратился в склеп.

К счастью для меня, время здесь бежало быстро. Люди носились по коридорам с неестественной скоростью, и Алекс нашелся достаточно быстро. Он как мог, наводил порядок, заново выстраивая, по сути, разрушенную государственную систему. Систему, все это время державшуюся на деспотии мало вменяемого монарха.

Детали казни свергнутого безумца продолжала смаковать не только не устающая судачить прислуга, но и местные, считавшие, что снятие шкуры на площади, не было достаточной компенсацией за все, что безумный король сотворил, а еще все переживали за «Его Величество».

Алекс объезжал владения и делал вообще все возможное, чтобы потеряться в делах свалившихся на него и как можно меньше находиться в замке, но не возвращаться в него совсем он не мог.

— Может быть, вам стоит сменить покои? — Как-то раз, за бокалом горячего вина, когда Алекс был уже порядком пьян, ему задал вопрос один из тех, с кем он уехал из птичьего гнезда.

— Сменить? Зачем?

— Тут погибла королева… Возможно, вам непросто находиться тут.

Алекс перевел стеклянный взгляд на визави.

— Думаешь, если я найду здесь комнату, в которой не убили кого-то из моей семьи, я смогу забыть о том, что тут случилось и крепко спать в своей постели? — Красивое лицо молодого короля исказила кривая улыбка.

— Извините… мне не стоило… — Мужчина отвел взгляд.

— Почему же? Вполне стоило. Память, это единственное, что мне осталось. — Влив в себя остатки из почти пустого бокала, Алекс дотянулся до кувшина и налил еще. — Пока ты жив, живы все покойники, которых ты знал, и их несправедливая смерть — твое бремя… — Отпив из бокала еще, Алекс перевел взгляд на молодого мужчину перед собой. — Я планирую разрешиться от этого бремени. — Он поднял бокал. — Твое здоровье.

От этих жутких слов меня пробил озноб. Я, наверняка, как и тот, с кем он говорил, надеялась, что-то просто пьяные слова, но вскоре стало ясно, что нет.

Казнью безумного короля ничто не закончилось, все только начиналось, потому что возвращающийся в ледяную, больше напоминающую склеп царскую спальню Алекс, ложился в дорогой саркофаг с тяжелым балдахином и мучился там бессонницей до восхода.

Иногда под самое утро, уже едва стоящий на ногах от усталости и вина, он доходил до мешка, в котором так и лежали его, не разобранные вещи, он не разрешал прислуге прикасаться к ним и доставал оттуда прядь черных волос.

Желтые глаза вспыхивали, стоило ему прижать ее к губам и вдохнуть запах. Казалось, только этот ритуал и держал его на плаву до тех пор, пока ворона не принесла письмо с просьбой, оставить клятвы прошлого в прошлом и жить дальше. Она сказала ему, что ждет ребенка и просила, не возвращаться.

— Она хочет стать мамой. — Повторил он ее слова из письма и надолго завис.

— Она беременна. — Наконец, он рассмеялся.

Сжимая смятое письмо в кулаке, он смеялся. Примерно так же весело, как в камерах подземелья, где слушал объяснения очередного участника заговора против его семьи, которого доставал из-под земли, выдергивая его как сорняк из почвы.

В тот день, когда пришло письмо, и несколько дней позже, мне казалось, что он отпустит ее, что он сможет. Возможно, так казалось и ему. Он даже затащил какую-то черноволосую служанку в покои, но почти сразу вытолкнул ее из них.

Время ползло так медленно, что в этих каменных стенах, наедине с Алексом можно было свихнуться, он стал все чаще напиваться, и разговоры с мести, скатывались на королеву ворон.

— Ваше Величество. — Пожилой советник, попытался подкинуть своему королю хорошую идею. — Вам стоит жениться. Замку нужна королева и наследник, а вам семья. Время лечит. Уверен, все забудется, как только у вас появится семья.

— Да? — Алекс удивленно вскинул брови, так словно идея его удивила и порадовала. — А это отличная идея! Мне нужна королева! — Улыбка медленно сползла с лица. — Королева ворон. Эта трусливая шлюха!

Он поднялся на ноги и, прихватив с собой бокал, пошатываясь, направился к столу.

— Нужно написать ей письмо. — Стукнув бокалом по столу, он плюхнулся на стул и вытащил из ящика бумагу. — У каждого уважающего себя короля должны быть бастарды. Правильно? — Обратился он к советнику. — Чем я хуже?

Бледнеющий советник ничего не ответил.

— Я прощу ей ее оплошность и позволю вырастить ублюдка в своем замке. Даже назову его своим сыном. Конечно, без права наследовать престол, а она потом родит, законных наследников.

Хмурый советник, вероятно, думал о том же, что и я. Это безумие. Споткнувшись о мысль, что делать с отцом бастарда, так ничего и не написавший, Алекс сжал челюсти и вытащенный лист бумаги в кулаке, а потом и вовсе смахнул все со стола, после чего велел советнику уйти.

С ним осталась я и гробовая тишина замка, которую разрезал улетевший в стену кувшин и режущие душу слова.

— Дрянь, дрянь, дрянь! — Загнанно дыша, с красным от ярости лицом он таращился желтыми глазами в пустоту. — Пернатая дрянь…

Так ничего ей и не написав, он пытался справиться сам, укутавшись в тишину и работу. Мало с кем говорил и напивался теперь один, а спустя несколько месяцев начал во сне звать ее. Я умывалась слезами и хотела вернуться домой, к волкам, чтобы не видеть этой агонии, но меня словно кентервильское приведение заперли вместе с Алексом в его камере пыток.

В какой-то момент он попытался собраться, завязал с вином и даже рассмотрел нескольких кандидаток, выбрав единственную черноволосую, но вернувшись после встречи с ней, напился до беспамятства, а потом, когда она снова ему приснилась, вскочил с кровати и, найдя черную прядь, бросил ту в затухающий камин, чтобы мгновение спустя засунуть руку в огненное жерло и вытащить то, что от пряди осталось.

Так, с ожогом на руке и на сердце, не живой и не мертвый, словно бабочка к земле насквозь пришпиленный, он просуществовал еще некоторое время, пока не решил идти за ней. Его не отговаривал разве что ленивый, убеждая, что после почти двадцати лет правления безумного короля, государство в упадке и не потянет сражений с одним из самых благополучных родов, но Алекс ничего слушать не хотел, потому что и так все это знал.

Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, что волки даже с его силой, с разорванными из-за безумного короля дипломатическими связями, не выдержат полномасштабного противостояния с воронами, которые, мало того, что имели могущественную королеву, также были в союзе с еще несколькими сильными родами. Им нужно было время, чтобы оправиться, но он больше не видел смысла ждать и жить без нее.

До него никто не достучался, а ее письма он больше не открывал. Волки, все эти годы, выживавшие только за счет крепкой связи со своим зверем, чувствовали пожирающую тоску вожака, потому оказались достаточно безумны, чтобы пойти с ним, хотя он никому не приказывал, потому что ехал не за ней. Он ехал умереть от ее руки

Я не собиралась на все это смотреть. Как только этот обреченный, вместе со своим войском добрался до дерева, я сиганула в воду, надеясь, что разорву связь и вернусь в свой дом к волкам.

Сердце мое разрывалось на лоскуты, и глаза щипало от постоянных слез. Растирая веки я вдавливала глаза вглубь глазниц, в надежде перестать чувствовать это все, а может быть даже ослепнуть, чтобы этого не видеть и не знать.

Но, конечно, никуда я к себе не вернулась, не надо, видимо, в деревья камнями кидать, вынырнула я в кедровой бочке в замке ворон. Мечты сбываются. Жаль, вода там была ледяная.

Когда я ее увидела, мне подурнело еще сильнее. Не знаю, кто из этих двух обреченных мертвецов выглядел хуже, она или направляющийся к ней Алекс.

Худая, с заострившимися скулами, впавшими глазами и выпирающим животом. У меня отпали все вопросы и возмущения по поводу того, почему она просила его не приезжать и просила забыть все обещания.

В тот момент, когда я ее увидела, жалость, горе и отчаяние затопили мне всякий разум, и на мгновение мне показалось, что она написала ему, чтобы он действительно забыл, чтобы жил дальше, но чуть позже, когда чувства немного улеглись, я поняла, что те письма были не просьбой забыть, они были приглашением.

Увидев Владу, я забыла, как он ночами звал ее, разговаривая с ней во сне, потому находясь рядом, мне казалось, что был некий шанс, крошечная вероятность, что-то, что Алексу предстояло застать, прошло бы мимо него, но его сводящая с ума тоска, была предвестником беды. Он чувствовал, как уходит из нее жизнь, и сходил с ума.

Войско, отправленное на «встречу» вызвало у Алекса дурные предчувствия. Во-первых, оно было до смешного небольшим, во-вторых, состояло из небольшой части головорезов-наемников Редаргара, от которых тот сам хотел избавиться. Исключительной пробы отбросы, которых стоило бы повесить самостоятельно, а не отправлять на закуску волкам, которые разодрали их, не вынимая оружия из ножен.

Стальная рука ледяной тревоги сжимала сердце в дурном предчувствии, заставляя Алекса спешить и пришпоривать без того уже взмыленного коня. Тихий, онемевший лес не водил длинными тропами, и буквально спустя несколько десятков метров от озера, обнаружился угрюмый замок.

Только черными птичьими глазами Влада жила все эти месяцы и держалась теперь в ожидании него. Непростая беременность и тяжелые роды, начавшиеся на месяц раньше положенного срока, забрали у нее последние силы, а то, что осталось, она отдала своему недоношенному сыну.

Черноволосый мальчишка, слабый и ни на что не реагирующий, закричал только тогда, когда она прижала его к себе и, улыбаясь покусанными до крови губами, поцеловала его крошечное личико, а потом, приоткрыв губы, передала всю свою силу ему.

Ребенок порозовел и открыл черные глаза, такие же, какие были совсем недавно у нее, а она, улыбнувшись ему выцветающей улыбкой, едва не рассыпалась в то же мгновение. С того момента, как ребенка забрали из рук и она опустилась на подушку, время шло на минуты.

— Он пришел? — Спрашивала она у глотающей слезы служанки, тихо сидящей рядом с ее постелью.

— Еще нет, госпожа.

— Он пришел? — Выплывая из забытья, снова спрашивала она.

— Нет, госпожа, еще нет.

В следующий раз, когда она пришла в себя, то была уже у него на руках. Задыхаясь, белый как снег от ужаса, он бежал с ней к озеру, в слепой надежде, что оно поможет.

— Любимый… — Он не сразу услышал ее голос, а когда услышал замер, смотря на нее во все глаза. Слезы мутной пеленой застилали глаза, и он не мог ее разглядеть.

— Почему ты… — Сдавленно начал он. — Почему ты не пошла к озеру? Почему не рожала там?! — Тихий, сдавленный голос, был криком, застрявшим в груди.

Она улыбнулась, тень ехидцы проскользнула на бледном лице.

— А озеро, по-твоему, повитуха?

Он не нашелся, что ответить, вместо этого опомнившись, что бежит с ней, а ее одеяло волочится по земле, дотянулся до своего плаща, кутая ее ледяные конечности в него и досадуя, что метал доспеха слишком холодный для нее.

Он шел к озеру и надеялся, что дерево поможет, вода поможет. Оно же спасло его по ее просьбе. И сейчас спасет, но то, с каким лицом она смотрела на него, вынуждало подозревать, что этого не случится, но эта мысль была настолько немыслимо чудовищной, что он не хотел думать об этом.

— Любимый… — Снова тихо позвала она, поднимая руку и касаясь его лица. — Почему ты не читал мои письма?

— Потому что я бы все равно пришел за тобой.

— Надеюсь, ты не выбросил их?

— Какая разница?! — Разозлился он, понимая, что не может дойти до озера так же быстро, как добрался от него до замка. Лес тянул время и не пускал. Рука ужаса и паники душила угасающую надежду, заставляя дыхание рывками вылетать из груди. — Выбросил все! — Слукавил он. Нераспечатанные конверты были в нагруднике за доспехом.

— Как же тогда ты узнаешь, как сильно я тебя люблю и какая я дура?

— Это я и без твоих писем знаю. — Уголки губ дрогнули в горькой улыбке.

— Посмотри на меня. — Позвала она, замечая, как дрожат его руки, не от усталости, а от страха, что он не успеет донести ее до озера, которое ничем ей не поможет.

Он покачал головой, чувствуя, как слезы подступают к глазам и как по-детски снова дрожит подбородок. Он хотел быть сильным рядом с ней, но получалось быть только откровенным.

— Посмотри на меня родной, любимый… посмотри на меня.

— Нет! — Крикнул он и бросился бежать сам, не зная, куда, в надежде, что просто прорвется.

— Боюсь, я не успею сказать тебе то, что должна... — Голос становился все слабее. Каждый раз, закрывая глаза, она с трудом их снова открывала. Веки тяжелели, и утекало время. — Остановись.

Если бы не метал доспеха, горящее в агонии сердце выпрыгнуло бы из груди и упало в снег. Остановившись, он вскинул взгляд на самые верхушки сосен, туда, где серое небо спрятало солнце, а потом, взлетев высоко-высоко, в надежде сбежать от боли, вместе с хрустальной надеждой рухнул вниз, опуская взгляд на нее и опускаясь на колени с ней, чтобы успеть прижать ее к себе в последний раз. Чтобы успеть ее согреть, пока она не остыла.

— Прости меня... — С трудом открыв глаза, она посмотрела на него. — Прости меня. Это все моя вина.

Он качал головой, не соглашаясь прощаться. Он хотел сказать ей что-то, но не мог, потому что вой рвался из груди и единственное, на что оставалось сил, это прижимать ее к себе и стискивать зубы.

— Какая же глупая я была… какая дура… я думала… — Она дотянулась до его лица и коснулась своими ледяными руками теплой щеки. — Я подумала, что настанет день и ты, как и мой отец, разлюбивший мать, разлюбишь меня. — Она ненадолго прикрыла глаза, вспоминая и проживая тень воспоминаний, нелепую причину фатальной ошибки.

— Это предположение… Я чуть не задохнулась от боли. Я думала, что нет ничего ужаснее, чем это… но теперь… — Она посмотрела на него полными горечи и слез глазами. — Теперь я понимаю, какую глупость совершила, спрятавшись за силой, которая была мне дана, чтобы остаться с тобой… Это не мама выбрала этот брак, это я сбежала в него от предательства, которого ты не совершал… Прости меня.

— Не прощу! — Процедил он, не видя ее сквозь слезы и прижимая к себе. — Я не прощу тебя!

Он все же дошел до озера, но спасать там было уже некого. Она давно остыла, и ледяная вода, в которую он слепо зашел, сам не поняв, как дошел до дерева, приняла ее в свои объятия вместе с ним.

Что-то ласкало лицо, и я все никак не могла понять, почему не могу вдохнуть и открыть глаза, пока паника от удушья не заставила начать дергаться, пытаясь расшевелить деревянное тело.

С трудом приподняв веки, я сквозь водную муть разглядела светлые пряди у моего лица. Рядом с ними черные. В первое мгновение я не поняла, что это, а потом взгляд сместился вбок, и я увидела лицо Алекса, так близко, что от неожиданности дернулась, но сдвинуться или пошевелить руками не вышло.

Запертая в теле мертвеца, я тонула вместе с ним, а вслед за мной уходил ещё живой Алекс. Казалось, он заснул и забыл проснуться. Спокойное лицо и светлые волосы рассеивали могильную тьму озера и пробуждали в мертвом теле живые чувства.

Ужас, боль и вина разогнали остывшую кровь в закаменевшем теле, и я толкнула его в грудь. Раз. Потом еще раз и еще, но сил едва хватало, чтобы шевелить руками, и уж тем более не хватало, чтобы толкать такого тяжелого воина, как Алекс вверх.

Приходя в себя, он совсем немного приоткрыл глаза, смотря на меня из-под ресниц. Этого было недостаточно, чтобы он очнулся. Воздух и время стремительно заканчивались, вместе с возможностью помочь ему. Наконец, я ощутила, как почти достигла дна и корни дерева коснулись поясницы.

Собрав всю силу ужаса и отчаяния, которые чувствовала, упрямой любви к нему, я толкнула его в последний раз. Он открыл шире глаза, всматриваясь в водную глубину, нахмурился и сделал несколько неуверенных, словно сомневающихся стоит или нет, гребков руками.

Я бы уже не дотянулась до него. Оплетаемая корнями, в вновь застывающем теле, я наблюдала, как он поднимается выше, туда, где водная гладь преломляет свет. Я боялась, что он засомневается и нырнет обратно, но кто-то запустил руку в воду и выдернул его из нее. Если бы не этот кто-то…

Облегчение прохладной водой окутало сознание. Я чувствовала, как в остывшем теле, угасали чувства, пока сознание меркло словно свет.

На берег меня живую вернул резкий толчок боли в груди. Режущая боль в носу и горле. До того как я открыла глаза, меня вывернуло водой, а судорога паники пронеслась по скрюченному от оцепенения телу.

Меня выворачивало почти час, хотя, скорее всего, не больше пары минут, но это было ужасно неприятно и по субъективным ощущениям отвратительно долго. Длинные волосы липли к лицу, шее и спине, а вода разве что из ушей не вытекала. Все тело мелко дрожало, а зубы так стучали, что я не сразу поняла, откуда этот звук.

Рядом опустилась волчица и, совершив последнее усилие, на которое была способна, я, дрожа, вжалась в нее. Ужас смерти тихим воем вырвался из груди и утонул в теплой волчьей шерсти, вместе с моими слезами. Не было никаких сил на самообладание, и после пережитого вся выдержка ушла лишь на то, чтобы пережить этот тайфун.

Чувствуя, как в пустеющем от эмоций теле утихают спазмы и вместе с судорожными зевками подкрадывается сон, я вспомнила, как в первый год совместной жизни, тихо ревела у Влада за спиной, боясь, что он когда-нибудь умрет. Мне показалось, я этого не переживу. Таким глупым, таким наивным это казалось, но как я себя не корила за эти чувства, мне было пронзительно больно и страшно. Тогда, в самом начале наших отношений, казалось, что время этой трагедии настанет уже завтра.

Лучше пусть изменит мне и разведется, чтобы все мамины пророчества сбылись, и разочарование выжгло любовь к нему, спасая мое трусливое сердце от эха той боли и ужаса, которые я ощутила на дне озера и отголоски которых еще оставались где-то глубоко во мне.

До того как я провалилась в сон, я заметила, как выворачивало водой Алекса на противоположном берегу. Он даже попытался встать и объяснить всем, что она жива, что он ее видел под водой, и она толкнула его в грудь, но, конечно, никто ему не верил. Никто, кроме меня, не существующей в его времени. К счастью, он отключился даже раньше меня.

Проснулась я в окружении волков, ко мне и к волчице присоединилось еще двое, и мы все вместе свили гнездо у воды. Приоткрыв глаза, но, не шевелясь, так чтобы этот мир не узнал, что я снова не сплю и не навалился на меня со всей своей тяжестью, я наблюдала за ссорой Алекса с соратниками, которых лес пропустил к озеру и дереву, таких было немного, остальные взволнованно кружили где-то вдали, откуда доносился волчий вой.

— Она жива! Она толкнула меня!

— Не утратил ли ты разум под водой?! — Возмутился один из мужчин. — Мы вытащили тебя!

— Ты сам всплыл и Герцвег вытащил тебя!

Алекс, не веря, качал головой. Ему было так странно видеть возле их дерева, всех, кроме нее. В этом была какая-то ошибка, с которой все его нутро было несогласно. Он так привык к тому, что они тут только вдвоем, что присутствие в этом месте чужих вызывало ощущение, словно мир с ног на голову перевернулся.

— Даже если бы она тебя толкнула, как ты говоришь, прошла уже ночь! Она ворона, а не рыба, она — мертва! — Рявкнул седой мужчина и почти сразу пожалел.

Блуждавший глазами по знакомым раньше и не знакомым теперь деревьям Алекс замер. Очнувшись, он думал о чем угодно, но только не о ее смерти. Словно бы ее не могло случиться. Словно бы так не бывает. Умирают все, но не самые важные люди.

Совершенно потерянный, с обескураженным лицом, он шел вдоль озера, пока не дошел до той его части, где они обычно сворачивали в лес и шли к избушке. Он повернул туда, и я прикрыла глаза.

Стало физически больно оттого, что он сейчас дойдет до той избы. Мне казалось, что я чувствовала его как себя, хотя, вероятнее всего, мне просто казалось. Закрыв глаза, я надеялась заснуть и проснуться в другом времени и другом месте, но спрятаться не вышло. Сон не шел, и боль не проходила. Ввинчивающаяся спица в сердце была на месте, как и вернувшийся из леса Алекс.

Пока остальные, разбив лагерь, находились в стороне, он сидел один у воды, напротив дерева и смотрел куда-то в пустоту самого себя. Стеклянные глаза не моргали, а на бледном застывшем лице появлялись тени эмоций, искажая его болью, и снова исчезали. Я не могла оторвать глаз от него, застыв, как и он, с распахнутыми глазами, которые закрыла только тогда, когда те начало щипать от слез.

Черная ворона кричала в темноте, громко и пронзительно, этот крик пробегал короткими спазмами по телу. К ней вскоре присоединилось еще несколько птиц, а за ними еще и еще.

С каждым разом голосов становилось все больше и крик все громче. Вместе с ним росло и странное давление, очень напоминавшее то напряжение, которое было у меня между висками в момент отхода ко сну. Не выдержав, я распахнула глаза.

Вероятно, я все же отключилась на какое-то время, поэтому когда очнулась, не сразу поняла, где нахожусь. Знакомое пространство вокруг почернело от птиц. Какие-то сидели на ветвях, а какие-то срываясь с них, вливались в кружащийся вокруг озера поток.

Среди всего этого хаоса, криков и ветра, поднявшего в воздух осевший снег, я не сразу разглядела полупрозрачный светлый силуэт над водой, который медленно двигался от дерева к устью, где из озера выходит ручей. Тот самый ручей, в которые ныряли души из леса.

Резкий крик Алекса выдернул меня из немого оцепенения, с которым я смотрела на Владу. Словно ток он ударил по мне сильным импульсом, заставившим вскочить на ноги и обнять себя за плечи. Странная паника охватила всё тело, и я не могла найти себе места. Если бы не стоящая рядом волчица, я бы бросилась бежать, но она была спокойна и, положив руку на ее теплую шерсть, я тоже смогла заставить себя оставаться на месте.

Кажется, не одну меня лишил покоя его крик. Отстраненная, словно ничего не видевшая Влада, повернулась в его сторону и застыла в центре озера.

Желтыми безумными глазами он смотрел на нее.

— Нет! Нет! — От каждого его слова меня прошибал спазм. Летающие вокруг вороны остро реагировали на его крик и так же агрессивно кричали в ответ. Прощальная воронья песнь сменилась агрессивным гвалтом, но Алекс словно не видел и не чувствовал того, что творилось вокруг, смотря лишь на Владу.

Зато окружающие прекрасно чувствовали, что происходит, и, хотя не видели Владу, понимали, где она, и также ясно осознавали, что он ее видит. В какой-то момент по его реакции они поняли, что она двинулась дальше и когда он бросился к воде, они попытались ему помешать, навалившись на него вчетвером. Он стряхнул с себя крепких воинов так легко, словно одежду сбросил. Мужчин отбросило в разные стороны и больше они к нему не приближались, осознавая, что ничего не могут сделать.

Не знаю, что происходило с Алексом, но меня бросало то в жар, то в холод и стирая липкий пот со лба, я едва стояла на ногах. Дрожь от колен расходилась по всему телу. Я бы хотела не быть этому свидетелем. Если бы я могла, я бы отвернулась и не видела, как он забежал в ручей и встал перед ней, но я не могла не видеть. Зажмурив глаза и уткнувшись волчице в шею, я видела все четко и ясно внутри собственной головы.

Он кричал ей «Нет», а она стояла напротив, словно чего-то ждала, пока напряжение не достигло такого невыносимого градуса, что я, оторвавшись от волчицы, развернулась, чтобы крикнуть «Хватит!», мне казалось еще немного и я взорвусь на миллион частиц, но стоило мне развернуться к ним, как Влада резко обернулась на меня.

Сначала я подумала, что она просто смотрит в лес за моей спиной, точнее, я хотела надеяться, что она смотрит туда, но с первой же секунды я поняла, что смотрит она на меня.

Глухой хлопок черных крыльев у виска и развернувшись, Влада направилась в мою сторону со скоростью летящей птицы. Я надеялась, она пролетит сквозь и скроется в лесу, но она разбилась на осколки и множеством воспоминаний осыпалась в меня.

Ослепшая, я смотрела в пустоту, где кадрами пролетала ее жизнь. Детство, дерево, первый поход в лес, звонкий смех мамы, объятия отца, первый бал и первая ворона. Ее чувства, все это разрывало мне сознание, пока я не поняла, что вижу не чужие воспоминания, а вспоминаю свои собственные, давно похороненные воспоминания. Ощущение узнавания потрясло меня сильнее, чем все, что я видела до этого. Цепляясь за волчицу, чтобы не упасть, я осела на землю.

Это не она, это не Влада, это я. Я и есть эта Влада, и с самого начала я знала это, но не хотела с этим соглашаться…

Горе прошлого затопило сердце, и сквозь слезы и ужас, я посмотрела на моего застывшего в ручье Алекса. Он таращился в лес затухающими желтыми глазами, пока не повернулся и, оступившись, не плюхнулся на берег.

Птичий крик утих, вороны скрылись в лесу, а осевший на берег Алекс, вцепился зубами в собственную кисть.

Слившись с былым и на мгновение забыв о себе нынешней, радостная оттого, что обрела тело, я поднялась на ноги и побежала к нему, в надежде его обнять, сказать ему, что вот она я тут, снова с ним, но стоило подойти и коснуться его плеча, как видение исчезло и я оказалась одна на берегу, стоящая по щиколотку в ручье. На месте, где сидел Алекс, стоял мой пропавший ворон.

Я хотела протянуть ему руку, чтобы он сел мне на запястье, но вышло только согнуться от боли и, закрыв лицо руками, плюхнуться на берег, в том самом месте, где сидел Алекс. Предстояло как-то пережить эту боль и снова научиться дышать.

Что-то выдернуло чеку из гранаты и то, что было небольшой трещиной в груди, взорвалось и разнесло осколки панциря на многие мили в стороны.

В мокрых сапогах хлюпала вода. Под землей пульсировала жизнь, а в пространстве текла сила, которую он не ощущал, пока ему не показалось, что с него живьем сняли кожу.

Тяжело оторвавшись от земли, Алекс сел. Закрыл глаза и, переживая тупую боль в висках, замер, прислушиваясь к пространству и к себе, потерянному в нем.

Где-то глубоко бился пульс.

Пять элементов жизни и главный, под корнями дерева. От него к замку ворон, чуть дальше к замку волков, за ними соколы и лисы, последняя была самая слабая и самая молодая ветвь, еще не закрепившаяся в земле и не пустившая корни. Дальше всех были змеи. Были еще и другие, он чувствовал их, но дотянуться не мог.

Выжегшая рецепторы боль, оставила после себя оцепенение и хрупкое равнодушие, ставшее коротким затишьем в этой лишь набирающей обороты агонии. Хрупкий покой грозил осыпаться как карточный домик.

Поднявшись на ноги и выйдя из ручья, он перевел желтые глаза на смотрящих на него побратимов. Подойдя к палатке, где провел эту ночь в беспамятстве, вытащил свой пояс, на котором болтался новый меч и старый кинжал. Оружие сняли, пока он спал.

Вытащил кинжал из ножен. Волк все так же мчался к острию клинка, перевернул кинжал, а там черная ворона, как всегда близко, но никогда не рядом.

Закрепив оружие на пояснице, запрыгнул в седло и, не обращая внимания на присутствующих, пришпорил не своего коня.

Жажда и злоба выжигали грудь изнутри. Если раньше пламя было снаружи, то теперь оно разгоралось внутри. От ярости вело. Сжимая поводья в стиснутых кулаках и пришпоривая гнедого жеребца, он не иначе как на крыльях, летел к гнезду, в надежде найти покой, уничтожая гнездо.

Она не досталась ему, тогда он заберет себе то, что принадлежит ей. Ее ребенка, собственноручно прирежет эту рыжую гадину, а сам вырастит его ублюдка, ради которого она отдала свои последние силы, протащив его через жерло вулкана вместе с собой.

Но ничему не конец.

Ничто не заканчивается со смертью.

Все только начинается.

Возможно, Лес хотел остудить его голову и до замка он добирался так долго, что его успели нагнать волки. Им даже хватило смелости задать свои никчемные вопросы, словно ему было дело до ответов на них.

Перехватив у одного из побратимов лук, он натянул тетиву. Стрела попала точно в цель, черная ворона упала на белый снег, и копыта лошади вдавили ее вглубь. Следом упала еще одна и еще. Волки за его спиной угрюмо молчали, но ему было плевать, он чувствовал силу, переплетающуюся с яростью, в стальной канат.

К замку они прибыли за полночь. Никто, конечно, не спешил им открывать. У задней двери, выходящей в окружавший половину замка лес, не было охраны, потому что никто из местных не поднимался так высоко, чтобы добраться до замка. Дома местных жителей были в низине, и уж тем более никто не совался без надобности в лес, потому дверь была без охраны. Ее охранял лес, и о ней, знали только обитатели замка и то не все, а лишь допущенные к царским покоям приближенные.

Дернув дверцу на себя, он выдрал ту из арки, и когда она упала в снег, вошел внутрь. С тихим криком в темную щель между дверей забилась фрейлина. Рядом с ней с тихим стуком упал один из стражников, чей шлем смялся от удара об стену.

Хорошо, что лицо было скрыто. Безличный некто, кого не жалко. Он разворошит это гнездо, как и обещал ей. Не оставит камня на камне. Пусть лучше они запомнят его как чудовище, чем как неудачника, потерявшего все, что когда-либо любил, уступив последнее, чем дорожил рыжему выскочке. Ну, или пусть они его добьют и тогда все закончится для них двоих. Его устроят оба варианта.

Достаточно быстро стало ясно, что замок фактически пуст. Осталось только несколько человек из прислуги, забившейся словно крысы в погреба и совсем немного стражников. Ни ребенка, ни рыжего ублюдка, никого. Перебив всю стражу и так и не добившись от них информации, куда все делись, пришлось найти повитуху и отвесить той несколько оплеух с обещанием отдать ее волкам, не желавшим участвовать во всем этом, но все равно прикрывавшим его спину, пока он расправлялся с оставшимися в замке воинами. Воспитанники безумного короля наблюдали воцарение достойного своего предшественника, преемника.

— Ее ввысочество… ее высочество… — Стуча зубами и заливая слезами белое от ужаса лицо, начала с трудом отвечать ворона, такая же типичная, как и вывернувшая ему всю душу ведьма: черные глаза, черные волосы, похожие черты лица, точеный нос. Все они на одно лицо эти вороны, словно одна мать их родила. Только у этой вокруг испуганных глаз морщинки. — Она… она попросила…

Он встряхнул ее за волосы на затылке.

— Быстрее. — Процедил он ей, подтянув к своему лицу. — Пока я не прикончил тебя.

Цепляясь руками за его запястье на своем затылке, она, глотая воздух и слезы, начала объяснять, что отъезд короля и наследника были спланированы давно. Что до последнего в замке оставался лишь король и королева-мать, с небольшим войском они ожидали рождения ребенка. Еще до рождения ребенка они уговаривали королеву уехать в поместье мужа, но она отказалась.

— Как только ее высочество родила, она отдала ребенка и сказала уезжать. Все отбыли в тот же час.

Ему показалось, она улыбается. Ему показалось, он видит ворону, которая кричит в ночи и смеется над ним. Желание стереть веселье с ее лица, оказалось непреодолимым, но он еще не все узнал что хотел.

Он едва мог выговорить внятно слова, потому пройдясь со своей жертвой по церемониальному залу, залитому кровью тех, с кем он разделался здесь, он снова вгляделся в черные вороньи глаза.

В чужом лице он видел её. Её глаза, которые когда-то заполнял черный туман. Знакомую усмешку на тонких губах. Она обставила его как дурака. Наивного простака. Она с самого начала вертела им как хотела, и он разводился на все её глупости. Но теперь он возьмет сполна.

— К..то… — Он с трудом расцепил челюсти. Казалось, он горит и пепел оседает внутри, заполняя тьмой все пространство в груди. — Кого она родила?

— Сына.

На его застывшем лице не сразу появилась безумная улыбка. Волчьи клыки вытянулись во всю длину, впиваясь в губы.

— Ну, конечно, кого ж еще могла родить эта дрянь? Она подарила ублюдку, наследника. — Он выпрямился, запрокидывая голову назад и с шумом втянув сквозь сцепленные зубы воздух, прикрыл глаза. — Ах, если бы это была дочь... Я бы забрал ее себе и когда она повзрослела, сделал бы своей...любовницей!

Он посмотрел на служанку больными от безумия глазами.

— Разве это не справедливый был бы обмен?

Так и не получив ответ и вспомнив о том, что нет никакой дочери и не будет, как и Влады больше не будет и никем не удастся заткнуть дыру в груди, он сцепил челюсти и отшвырнул от себя женщину. Глаза заволокло пеленой боли. Под ребра словно нож вошел. Тот самый, что висел у него на ремне. С вороной на одной из сторон.

— Вспомни, душечка… — Пережив приступ боли, он вернулся к вжимающейся в подножье трона женщине и, опустившись перед ней на одно колено, провел рукой по черным волосам. — Когда она родила своего ублюдка. Она передала ему свою силу?

Запечатанная в вежливости ярость и горящие золотом волчьи глаза напугали сильнее угроз. Тихий всхлип сорвался с разбитых губ.

— Я не знаю…

Рука сжала волосы на затылке, заставляя запрокинуть голову.

— Знаешь.

— Ннет! Я…

Он еще раз тряхнул ее.

— Ты сидела у ее постели, когда я забирал ее! Ты была с ней! Все видела и знала!

Увы, разговаривать там было уже не с кем, женщину колотило так, что она ни то, что ответить не могла, у нее с трудом получалось дышать. Он бы скрутил ей шею, но ему уже и так было мерзко от самого себя, и ее смерть ничем ему не поможет, как не помогли смерти всех, кто лежал в тронном зале.

Выпустив черные волосы из своих окровавленных рук, он поднялся на ноги и шатаясь, обошел трон, поднялся по ступенькам и тяжело рухнул в него. Запрокинул голову и, закрыв глаза, задержал дыхание, дожидаясь, когда желание сделать вдох станет невыносимым и пересилит нежелание дышать.

Он мог бы остановиться. Мог бы не продолжать. Еще была возможность откатить назад, но тогда, место ярости, займет боль, а она не даст ему ничего кроме, высасывающей жизнь пустоты, приправленной горечью воспоминаний, а ярость… ярость даст ему силу и хмель побед. Жаль, не с кем будет разделить ликование, от этих побед, потому что нет больше тех, с кем он хотел бы их разделить, но в зияющей пустоте, это лучше, чем ничего.

Стерев с лица чужую кровь, открыл желтые глаза, сполз ими с ветвей на потолке и опустился к основанию ствола. Прислушиваясь к себе и пространству, словно волк на охоте, он долго всматривался в основание ствола, где тихо пульсировала жизнь, пока не обнаружил себя возле стены. Пульс, который он почувствовал только теперь, когда вокруг все были мертвы.

Она думала, что он не сможет разворошить ее гнездо, если в нем никого не останется? Прижавшись лбом к стене, он ухмыльнулся. Кривую улыбку сменил смех, оборвавшийся вместе со взмахом руки и ударом кулака в стену.

Он мог бы использовать меч, но хотелось чувствовать, как он задушит их клан собственноручно и, возможно, боль в руке, заглушит вой в груди. Вой, взывающий со дна озера, в котором осталась она и его любовь к ней. Он надеялся оставить их обоих там мертвыми. Там же остался и он прежний.

То, что он делал, было немыслимым преступлением. Преступлением не только лишь против клана. Преступлением против порядка и основ.

Он нарушал баланс, и, выдирая воронью печать из стены, он это знал. Чего он не знал, так это того, почему он должен терять всех кого любил. Свою семью, свою любовь. Раз в этом мире нет справедливости, то почему он должен думать о его законах?

Торчащие из разбитой стены корни тянулись к вырванной печати. Он чувствовал чудовищную мощь, исходящую от печати, которую крутил в руках. Он не имел права прикасаться к ней, но он возьмет ее, потому что может. Потому что правила теперь он напишет сам.

Впервые за все чертовы годы его жизни, стало так хорошо, что смех легко сорвался с губ. Наверное, даже в постели с ней, между ее ног, не было бы так хорошо, как с этой печатью в руке.

От артефакта, по запястью, выше к локтю и плечу, потянулась черная вязь проклятья, а вместе с ней сила, которой он едва не захлебнулся. Он чувствовал, как сознание затапливает чуждая темнота и с ней борется его волк, отвоевывая себе принадлежащее ему пространство, но одному волку не выстоять против всей мощи векового клана.

Алекс пошатнулся. Тело стало полем битвы двух когда-то дружественных друг другу ветвей. Чтобы не проиграть сознание воронам, подключился волчий клан и началась война, вытеснившая все чувства и боль.

Единственное ощущение, которое осталось у него, то, за что он зацепился, переживая небывалый шторм, от которого терялись ощущения всех телесных границ, это ощущение в ногах, что он еще стоит на них и устоять, стало единственной целью, пока не завершилось сражение и он не открыл глаза.

На оцепеневших в ужасе волков смотрели разные глаза, черный вороний и волчий золотой.

--------------------

Конец первой части...❤️