От души благодарю замечательных писателей Дмитрия Силлова и Полину Ром за неоценимую поддержку и полезные советы, полученные от них в процессе написания этой книги.

За густыми, неподвижными ветвями не было видно неба.

Я шла по лесу, стараясь не споткнуться об мощные, узловатые корни, торчащие из земли — а также не ободрать бока о стволы деревьев, покрытые неровной металлической корой, густо покрытой рыжим налетом...

Здесь всё пропахло смертью и кислым, затхлым запахом ржавчины. Не случайно это место люди зовут Ярнвидом, Железным лесом, который расположен между Мидгардом, миром людей, и Йотунхеймом, обиталищем снежных великанов-йотунов, которые ставят себя выше богов, так как появились на свете намного раньше них.

Что уж говорить о людях?

Нас эти существа вообще не считают достойными внимания, воспринимая лишь как пищу наряду с медведями, оленями и кабанами...

Но я всё равно шла по Железному лесу по направлению к Утгарду, городу йотунов...

Понемногу деревья начали расступаться, и мне открылась заснеженная долина, в центре которой раскинулось огромное поселение, обнесенное высокой ледяной стеной...

Мое задание было выполнено: я, наверно, единственная из смертных, своими глазами увидела Утгард, почувствовав при этом, как сияние, разливающееся от его сверкающих башен, также целиком вырубленных изо льда, проникает прямо в мое сердце...

Но мне захотелось рассмотреть поближе город йотунов, и я осторожно, прячась за железными кустами, начала спускаться в долину...

Правда, ушла недалеко.

Внезапно один из огромных сугробов передо мной словно взорвался изнутри, и я увидела стража — трехметрового гиганта, глаза которого горели пронзительным холодным огнем. Разинув клыкастую пасть, йотун зарычал — и бросился на меня, размахивая сверкающим ледяным топором.

Разумеется, только увидев это чудовище, я ринулась наутек со всех четырех лап, но в своем мире снежный великан был, конечно, быстрее любого существа, проникшего в Йотунхейм извне... Я слышала, как позади меня, приближаясь, бьют об землю ступни чудовища — а я всё сильнее проваливалась в снег, который на глазах становился всё глубже...

— Наставник! — взвыла я. — Помоги!!!

«Беги на свет!» — раздался в моей голове бесплотный голос — и я увидела, как в глубине железных деревьев что-то блеснуло!

Собрав последние силы, я рванулась вперед, видя перед собой лишь этот слабый лучик надежды...

...Внезапно Железный лес стал расплывчатым, словно стремительно утонул в белесой мгле, а тяжкая поступь ётуна за моей спиной стала глуше... Через пелену, повисшую перед моими глазами, проступили очертания обеспокоенного морщинистого лица, обрамленного длинными волосами цвета свежевыпавшего снега и густой седой бородой. Старик держал перед собой до блеска начищенный серебряный медальон, со всех сторон подсвеченный несколькими глиняными лампами. Значит, это его сияние послужило мне путеводной звездой, вытащившей из потустороннего мира...

— Слава асам, ты вернулась! — облегченно выдохнул Тормод. — Еще немного, и твоя фюльгья навсегда осталась бы в Йотунхейме, а здесь твоё тело превратилось бы в безвольный овощ.

— Прости, — шмыгнула я носом. — Решила поближе рассмотреть главный город снежных великанов — и страж, вырвавшись из засады, чуть меня не убил.

Тормод осуждающе покачал головой.

— У тебя пока что нет опыта осознанного посещения Девяти Миров. До этого ты попадала туда не по своей воле, а лишь по прихоти асов. Для того, чтобы стать настоящей колдуньей-сейдконой, способной использовать потусторонние силы для своих целей, тебе понадобится не только упорство, но и терпение.

— Если б я пошла туда как хотела, в образе медведицы, а не быстрой волчицы, как ты посоветовал, то мой сын Фридлейв сегодня точно остался бы сиротой, — всхлипнула я. — Обидно умереть вот так, по собственной глупости. Если б ты меня не спас, я сейчас была бы уже живым трупом.

Старик обнял меня, и принялся успокаивать, словно ребенка.

Что говорить, этот пожилой человек давно уже заменил мне отца. Не счесть сколько раз помогал он мне с той самой минуты, как Провидение перенесло меня в тело тихой, безответной скандинавской девушки, которую жестокий хёвдинг собирался силой взять замуж за себя... Думаю, не будь рядом со мной Тормода, я уже давно б умерла. И вот сейчас он взялся учить меня тайному искусству сейда, управляемой магии, которая не особенно поощрялась среди жителей Норвегии. Люди боятся всего непонятного, и порой бывают весьма жестоки к тем, кто привносит в их жизнь необъяснимое...

Но я понимала: для того, что я задумала, обычных моих сил может не хватить. Потому и обратилась к Тормоду, который, как мне казалось, владел тайными знаниями...

Старик согласился не сразу, лишь после долгих уговоров — боялся, как бы излишняя сила не навредила мне самой. И, наконец, видя мою решительность, уступил. Сначала с неохотой, но потом быстро и сам втянулся в процесс обучения, раскрывая передо мной всё новые и новые стороны древнескандинавской магии... И с тех пор, когда мы оставались с ним один-на-один, я звала его не иначе, как Наставником, что старику заметно нравилось.

Еще бы!

Сама знаменитая на всю Норвегию королева скалистого берега считает его своим учителем — а порой даже рыдает у него на плече от бессилия, когда у нее что-то не получается. Обучение сейду оказалось очень сложным, иногда откровенно жутким, а порой, как сегодня, и смертельно опасным. Но мне был нужен источник дополнительной силы, и я шла к нему, несмотря ни на какие трудности.

— Ничего страшного, всё уже позади, — приговаривал Тормод, гладя меня по голове. — Главное, что всё получилось! Ты увидела сияние ледяных башен Утгарда, оно проникло в твое сердце, и теперь дорога в Йотунхейм для тебя станет менее сложной. Как знать, может, со временем снежные великаны примут тебя за свою...

— И что будет после этого? — шмыгнув носом, спросила я.

— Не знаю, — покачал головой Тормод. — Так далеко не заходил еще ни один из смертных. Но кто знает, может ты будешь первой женщиной на земле, которая сама, по своей воле научится открывать врата всех Девяти Миров, и договариваться с их обитателями.

— Я буду очень стараться, Наставник, — прошептала я.

— Верю, моя королева, — улыбнулся Тормод.

Дорогие мои читательницы и читатели!

Добро пожаловать в мою книгу!

Ваши комментарии, замечания, мнения о героях, сюжете и иллюстрациях очень важны, ведь для меня они являются неиссякаемым источником вдохновения!

Буду искренне благодарна, если вы добавите мою книгу в свою библиотеку, поставите "Мне нравится" и подпишетесь на меня как на автора.

Огромное вам спасибо за внимание к моему творчеству!

Наша победа в битве при Каттегате была полной.

Бесспорной.

Абсолютной.

И, как многие победители, совершив невозможное, мы допустили ошибку...

Весь оставшийся день и всю ночь викинги праздновали наш потрясающий успех — а наутро в зал, где я и мои хирдманны собрались обсудить дальнейшие планы, заявился Рауд с лицом, помятым после ночного гуляния, не зная, куда девать глаза от стыда.

— Прости, дроттнинг, — прогудел он. — Хотя, конечно, нет нам прощения.

— Что случилось? — встревожилась я.

— Пока мы заливали глаза и орали песни в твою честь, четверо пленников под покровом ночи отвязали рыбацкую лодку, и сбежали...

— Плохо дело, — покачал головой Рагнар. — Если они доберутся до Дании, то всё расскажут своей королеве в подробностях. И про Зуб нарвала, и про рисунок наших весенних течений, и про огнеметные корабли.

— Вряд ли, конечно, на рыбацкой лодке они смогут пересечь Северное море, — проговорила я. — Но если это всё же случится, то следующей весной сюда приплывут не наемники на одноразовых кораблях, а лучшие воины Дании, знающие все наши секреты.

— Они за тем и приходили, — кивнул Тормод. — Разузнать как можно нас победить. Королева Хель бросила в бой всякий сброд, который в серьезной битве мог только помешать. Но свою задачу он выполнил. Теперь, коль те беглецы доберутся до Дании, у нас не будет шансов победить следующей весной. Если, конечно, мы как следует не подготовимся к встрече данов.

— Удивительная женщина эта королева Хель, — покачала я головой. — В одиночку подняться из ниоткуда, свергнуть власть в королевстве, подчинить себе и армию, и весь народ...

— Поговаривают, что ей покровительствует богиня с тем же именем, — произнес Тормод. — Она дала ей и силы, и власть, и несокрушимые ледяные доспехи, делающие королеву неуязвимой. Я слышал, что правительница данов вообще есть земное воплощение самой Хель, дочери Локи и владычицы Хельхейма.

— Тем не менее, кем бы она ни была, бороться всё равно нужно, если мы не хотим потерять Норвегию, — отозвалась я.

...Мы долго совещались на тему что можно сделать, но так и не пришли к единому мнению. Рагнар предлагал максимально укрепить Каттегат и Зуб нарвала — остров, на котором мы построили сильный форт, сыгравший не последнюю роль в морском сражении при Каттегате. Тормод считал, что нужно поднимать на битву дальние поселения. Рауд предлагал построить много огнеметных судов и брандеров — пусть не очень надежных, чисто чтобы можно было задавить врага количеством кораблей нашей флотилии...

Всё это было, конечно, хорошо, но при этом я понимала: предложенные моими соратниками меры это далеко не панацея от надвигающейся беды. Если даже нам и удастся отстоять побережье Норвегии, погибнет слишком много наших людей — и тогда на нас пойдут войной или Этельстан, король Восточной Англии, или Карл Второй, правитель Франкского королевства. А может, и оба сразу. Я была почти уверена: они потому так легко и дали своих наемников датской королеве, чтобы посмотреть со стороны, как мы будем убивать друг друга, чтобы потом прибрать к рукам и Норвегию, и Данию, которые ослабнут в междоусобной войне...

Потому, когда мужчины, устав говорить, замолчали, в повисшей тишине мои слова услышали все.

— Если битва неизбежна, нужно нанести удар первыми, — произнесла я.

Викинги принялись недоуменно переглядываться, не торопясь говорить что-либо — слишком уж шокирующе прозвучали мои слова...

Нарушил молчание мой муж Рагнар:

— Ты предлагаешь пойти в вик на Данию? — переспросил он. — Но у нас только четыре драккара. Пять сотен воинов для них мы наберем, правда, при этом в наших городах и дружественных поселениях останутся в основном лишь женщины, дети и старики. Но когда я бежал из Дании, у Хель была армия в шесть тысяч хорошо обученных, сильных воинов. Как бы ни были отважны наши бойцы, нам не победить при более чем десятикратном преимуществе сил врага.

— Чтобы содержать такую армию данам нужны большие деньги, — проговорила я. — И я уверена, что и серебро, и оружие, и провиант дают им правители Англии и Франкии, надеясь со временем ослабить, а после захватить наши страны. Но если у королевы Дании не будет ни денег, ни оружия, не еды для ее викингов, они просто разбегутся, так как нищий и голодный воин ищет не славы и подвигов, а чем бы ему набить пустой желудок.

— То есть, ты предлагаешь напасть на Англию или Франкию? — переспросил Кемп.

— Именно, — кивнула я. — Нас там никто не ждет, и при этом портовые города набиты серебром и оружием для отправки в Данию. Мы заберем всё это себе, а на те деньги купим драккары у свеев, которые тоже наверняка захотят поучаствовать в виках вместе с нами, позавидовав нашей добыче. И тогда, возможно, настанет время нанести визит Хель, уничтожив змею в ее логове.

— Безумный план, — покачал головой Тормод.

— Согласен, — кивнул Кемп. — И именно поэтому он может получиться. Мои соплеменники заносчивы, считают себя умнее и сильнее всех, и, конечно, не ждут нападения от северян, которых считают тупыми дикарями. Но тут есть одна загвоздка.

— Какая? — поинтересовалась я.

— Мою родину не случайно называют Туманным Альбионом. Летом и осенью ее берега, также, как и берега Франкии, окутывают густые туманы, которые простираются довольно далеко в море. В это время невозможно ориентироваться ни по звездам, ни даже по солнцу, которое едва видно через плотную пелену...

— Думаю, с этой проблемой мы справимся, — решительно проговорила я.

— То, что ты задумала, очень трудно, — покачал головой Тормод. — Ты не сможешь вернуться из Муспельхейма.

— Я должна.

Старик внимательно посмотрел на меня.

— Пойми, мир огня расположен дальше Йотунхейма, мира снежных великанов. Мой голос ты не услышишь, и тебе придется полагаться только на себя.

— Я попробую. Иначе наш поход в Англию и Франкию не имеет смысла — мы только разобьем драккары о прибрежные скалы.

Тормод опустил голову.

— Вижу, тебя не переубедить... Но для начала, чтобы это не было гарантированным самоубийством, я должен убедиться, что ты готова.

— Я согласна.

— Хорошо. Очисти свой разум полностью от всех мыслей как я тебя учил.

— Я помню. Представлять себе снежную пустыню до горизонта.

— Да. Сегодня ты отправишься в Нифльхейм, мир холода, тьмы и тумана. Когда ты перешагнешь границу миров, твоя первая задача — это увидеть свои руки. Ощутить их так, как ты ощущаешь сейчас. И вторая — взять пригоршню снега, после чего сразу вернуться. Если ты сможешь принести снег Нифльхейма в наш мир, значит, ты готова.

— Я пойду туда в своем человеческом теле?

— Да, именно так. Ты должна научиться путешествовать между мирами во всех своих обличьях. Это высшая ступень мастерства колдуньи-сейдконы.

— Поняла. Что мне нужно делать?

Рука старика нырнула в кошель, привязанный к поясу, откуда он извлек крупный сверкающий камень. Похоже, алмаз... В девятом веке гранить их еще не умели, но этот камень был прекрасной природной формы, вряд ли нуждающейся в огранке... И, похоже, что его всё-таки отполировали, ибо он сверкал довольно ярко при свете нескольких глиняных ламп.

— Этот камень я взял в своем первом вике много лет назад, — проговорил старик. — Вместе с его хозяином, которого я пленил, и не стал продавать на рынке. Это был старый мудрый сарацин, научивший меня многому. В том числе и тому, как использовать силу этого камня, который тот пленник называл адамантом.

«Ну, точно алмаз», — подумала я, услышав старинное название этого драгоценного камня.

— Для перехода между мирами я использовал его лишь один раз — и больше этого не делал.

— Почему? — поинтересовалась я.

— Было очень страшно, — смутился Тормод. — Правда, тогда тот сарацин помог мне вернуться, и я вновь постараюсь сделать то же самое для тебя, если что-то пойдет не так. Но прошу тебя, не задерживайся в Нифльхейме. Увидела свои руки, схватила пригоршню снега — и сразу же назад!

— Поняла, — кивнула я. — Что нужно делать?

Тормод поставил адамант на стол, придвинул лампы так, чтобы они освещали камень со всех сторон.

— Расслабь свое тело и смотри в камень так, словно хочешь проникнуть в него, — проговорил старик. — Не отрывай взгляда, при этом представляя снежную пустыню без мыслей. Когда твой мир вокруг тебя начнет расплываться, а мой голос отдаляться, входи в адамант, держа в голове картину той белой пустыни. Справишься?

— Попробую, — сказала я, прислоняясь спиной к стене и расслабляя тело.

И начала пробовать...

На самом деле, это очень сложно, выбросить из своей головы все мысли. Я долго тренировалась, глядя на свежевыпавший снег, либо на морскую даль, и получаться это у меня стало далеко не сразу. Но самостоятельно приблизиться к границе миров можно лишь с полностью очищенным сознанием, об этом мне Тормод сказал сразу — и я тренировалась постоянно до тех пор, пока не научилась освобождать свою голову от мыслей, постоянно копошащихся внутри нее, словно вши в грязных волосах...

Тормод тихо затянул песню на языке саамов, племени, откуда он был родом, где бытовая магия такое же обыденный и эффективный инструмент, как нож или топор... И я почти сразу почувствовала, как мир вокруг меня становится зыбким, словно я сидела внутри аквариума, и боковым зрением видела смутные очертания нашей тайной каморки, тонущие в полутьме...

А камень, в который я неотрывно смотрела, начал увеличиваться в размерах... И вот уже я — крохотная живая песчинка, что движется сквозь сверкающую толщу камня, навстречу снежной пустыне, расстилающейся передо мной...

Первое, что я почувствовала — это холод...

Не внешний, нет.

Ледяную стужу внутри меня.

Настолько лютую, что, казалось, еще немного, и мое сердце остановится. Но я помнила наставление Тормода — и, подняв свои руки на уровень пояса, опустила глаза...

Оказалось, что в этом мире очень трудно двигаться. Мои руки были словно отлиты из чугуна...

Но я справилась — и увидела их...

Они были полупрозрачными, будто вырезанными из льда. И через них просвечивали необычно крупные искрящиеся снежинки, похожие на торчащие во все стороны маленькие копья... Из них состояла вся снежная пустыня, раскинувшаяся до самого горизонта — точно такая, как я себе представляла, чтобы очистить свой разум от лишних мыслей...

«Не бойся того, что увидишь в других мирах, — вспомнила я наставление Тормода. — В мире людей мы воспринимаем всё так, как нас в раннем детстве научили видеть наши родители, а их, в свою очередь, их родители, и так далее. Люди приспосабливаются жить так, как им удобнее, стараясь не обращать внимания на то, что им неприятно — и со временем это входит в привычку. Неспроста новорожденные дети постоянно плачут, ведь они видят мир таким, какой он есть на самом деле. Но нас никто не учил воспринимать иные миры по-другому, потому попав в них, мы видим те вселенные и себя в них по-настоящему».

«Вот уж не думала, что в Нифльхейме я буду выглядеть как ледяная статуя», — подумала я...

И замерла на месте.

Ибо через снежную пустыню ко мне мчался огромный двухметровый воин в ржавых, побитых доспехах, на теле которого зияли страшные раны, а вместо глаз на лице, бледном, как у покойника, утонувшего в ледяной воде, зияли черные дыры. От этого лицо воина было похожим на оживший человеческий череп... В одной руке живого мертвеца был зажат длинный меч, изъеденный коррозией, в другой он держал такой же ржавый щит...

Признаться, я испугалась.

И напугал меня не жуткий вид драугра, ожившего трупа, питающегося людьми, а ощущение его взгляда на своем теле. Из пустых глазниц мертвеца исходила страшная, холодная, парализующая энергия... Я поняла: еще немного, и я действительно превращусь в неподвижную живую статую, с которой эта кошмарная тварь уж точно не станет церемониться...

Страшным усилием воли я отвела взгляд от приближающейся ко мне жуткой фигуры, сделав неимоверное усилие, наклонилась, зачерпнула ладонью немного снега... и представила, как сила моего мира, воплощенная в том, что мне дорого, уносит меня назад через древний адамант к моему телу, безвольно сидящему на лавке, прислонившись спиной к стене...

Я даже на мгновение увидела словно со стороны и себя, с остекленевшим, остановившимся взглядом широко раскрытых глаз, и камень на столе, и Тормода, обеспокоенно склонившегося надо мной...

А потом я ощутила страшную боль в левой руке — и опустив глаза, увидела, как на моей ладони тает пригоршня снега с необычно крупными снежинками, похожими на торчащие во все стороны маленькие копья.

— Ты видела драугра в Нифльхейме... — обеспокоенно произнес Тормод, выслушав мой сбивчивый рассказ. — Но это невозможно. Нифльхейм место обитания инеистых великанов-йотунов, а драугры покоятся в своих погребальных курганах, просыпаясь лишь если кто-то потревожит их могилу. Они существа из нашего мира, Мидгарда. И если кто-то из них пробрался в Нифльхейм...

Старик замолчал, опустив голову.

— И что это значит? — не выдержав, воскликнула я.

— Это значит, что где-то нарушились рубежи миров, — тихо произнес Тормод. — Очень плохой знак. По преданиям, с этого начинается Рагнарок, гибель богов и всех Девяти Миров. В их границах появляются бреши, через которые в соседние вселенные начинают проникать чудовища, пожирающие всё живое. Фюльгья погибших бесчестной смертью вырвутся из Хельхейма, дабы вселиться в тела мертвецов, что восстанут из могил...

— Не продолжай, — промолвила я, потирая ладонь, обожженную снегом Нифльхейма. — Я только что видела такого мертвеца, у которого подземная ржавчина подъела доспехи и оружие. Тем не менее, двигался он с такой скоростью, что и живой позавидует.

— Драугры очень быстрые существа, особенно когда голодны, — заметил Тормод. — Что ж, тебе в очередной раз повезло. Ты вышла на новый уровень познания тонкого мира. Я собрал воду, что получилась из растаявшего снега Нифльхейма, который ты принесла с собой — это необходимый ингредиент для того, что ты задумала. Но прошу тебя — повремени с походом в огненный Муспельхейм. Путешествия по Девяти Мирам отнимают жизненные силы, и сейчас ты просто погибнешь, не достигнув цели.

Я и сама чувствовала, что последнее путешествие вымотало меня до предела. Не столько физически, сколько эмоционально. Хотелось зарыться с головой в медвежью шкуру, заменяющую мне одеяло, и тихо плакать... Поведение явно недостойное королевы, и уж тем более — небесной девы валькирии... Но я ничего не могла с собой поделать — о чем и поведала Тормоду.

— Всё хуже, чем я думал, — покачал головой старик. — Драугры умеют своим взглядом замораживать фюльгья, чтобы было проще разделаться со своими жертвами. И, похоже, тебя коснулся его взгляд...

— И что делать? — шмыгнула я носом.

— Придется мне тряхнуть стариной и по твоим следам сходить в Нифльхейм, чтобы убить того драугра, — усмехнулся Тормод. — Тогда действие его взгляда прекратится, и твоя фюльгья вновь станет свободной. Я сделаю это завтра ночью, так как нам обоим нужно набраться сил после бессонной ночи. Давай-ка ложиться спать. Скоро рассвет. Переживем завтрашний день, а ночью я отправлюсь в мир стужи, мрака и туманов. Думаю, тот драугр не ушел далеко и ждет на том же самом месте, когда кто-то из нашего мира придет, чтобы помочь тебе. Ну а он, в свою очередь, попытается сожрать того помощника.

— Но как же ты... — попыталась возразить я.

— За меня не бойся, — улыбнулся Тормод. — Среди своего народа саамов я, еще будучи юношей, слыл сильным колдуном-нойдом. Думаю, что даже в своем преклонном возрасте я уж как-нибудь справлюсь с гнилым драугром.

Старик ушел в свою каморку, а я...

Я сидела на лавке и смотрела на адамант, который Тормод забыл забрать с собой... Казалось, камень сейчас собрал в себя свет всех глиняных ламп, и сиял, словно манящая путеводная звезда...

Не удивительно, что старик забыл забрать с собой алмаз.

Эта ночь была слишком тяжелой для нас обоих, и Тормод устал не меньше меня... Тем не менее, несмотря на возраст, он завтра пойдет биться с драугром ради того, чтобы ко мне вернулся мой боевой дух, замороженный живым мертвецом...

От воспоминания о нем меня бросило в дрожь... Но я всё-таки нашла в себе силы чтобы не разрыдаться от бессилия и жалости к себе.

— Быстро же ты стала размазней, валькирия, — прошептала я. — Стоило какой-то дохлой твари на тебя посмотреть, и вот ты уже готова, поджав хвост, скулить от ужаса. Соберись, ветошь! Не такой дочери завещал хёвдинг Мангус свой Небесный меч...

Моя рука непроизвольно легла на рукоять оружия, оставшегося в наследство от отца. С некоторых пор я никогда не расставалась с Небесным мечом, выкованным из метеоритного железа — и сейчас я прямо почувствовала, как сила, которой меня лишил драугр, вливается в меня...

Но при этом я понимала: она не бесконечна...

Не зря древние японцы давали имена своим мечам, считая их живыми существами. Мой меч, похоже, тоже был живым оружием — вступив на путь колдуньи-сейдконы я сейчас чувствовала это очень явственно. Но Небесный клинок отдал мне то, чего у него самого было очень мало, буквально поделился последним. И было ясно: мое тело очень быстро и жадно сожжет эту энергию, вследствие чего поутру мои телохранители-хирдманны вместо сильной, уверенной в себе королевы найдут трясущееся и плачущее существо, с головой завернувшееся в медвежью шкуру...

Я медленно вытащила из ножен Небесный меч.

Огонек светильника отразился от его плоскости, и показалось мне что мое оружие беззвучно прошептало:

«Сейчас или никогда, хозяйка...»

— Сейчас или никогда, — тихо повторила я. — Ты прав, Небесный меч. В конце концов, если я смогла принести пригоршню снега из Нифльхейма, то неужто я не сумею вернуться туда вместе со своим мечом?

Сейчас мне не понадобилась песня саамов, которую исполнял Тормод для облегчения моего перехода через границу миров.

По знакомой дороге всегда легче идти...

Ну, я и пошла, уставившись в алмаз, освещенный со всех сторон глиняными лампами. Просто я не могла допустить, чтобы человек, которого я считала своим Наставником, рисковал жизнью ради меня...

На колючем снегу Нифльхейма еще сохранились мои следы... возле которых стоял драугр, словно охотничья собака, ждущая добычу около кроличьей норы.

Но смотрел он не на меня, а на снежный вихрь, что стремительно приближался к нему...

А в следующее мгновение из того вихря выпрыгнуло человекоподобное чудовище с огромной оскаленной пастью, в которой сверкали длинные клыки!

Это был инеистый великан-йотун, согласно скандинавским легендам, исконный житель Нифльхейма, похожий на человека, собранного из мельчайших осколков льда.

Ну, как великан...

Да, высокий, плечистый, двухметровый, вооруженный ледяным мечом. Но как-то драугр показался мне более внушительным бойцом...

Что немедленно и подтвердилось!

Живой мертвец бросился на ледяного воина, который, как я понимаю, решил зачистить свой мир от непрошенного гостя — и началась битва!

В которой йотуну пришлось несладко...

Он ударил первым, но его ледяной меч, встретившийся со щитом живого мертвеца, раскололся надвое — впрочем, как и изъеденный коррозией щит драугра, осыпавшийся на снег кусками ржавого металла. И теперь йотуну ничего не оставалось, как обороняться осколком своего меча, отбивая яростные удары противника...

Я понимала: если сейчас драугр убьет инеистого великана, то следом настанет и моя очередь! Тормод был совершенно прав: живой мертвец ждал, когда кто-то из людей вернется за его трофеем, просто появление йотуна изменило его планы...

Видимо, ненадолго, так как инеистый великан уже пропустил один выпад — и с руки йотуна, по которой пришелся удар, звенящим каскадом на снег посыпались расколотые льдинки...

А я чувствовала, как и без драугра мои скудные жизненные силы высасывает Нифльхейм... Если б не Небесный меч, внезапно в этом мире засиявший потусторонним лазурным светом и вновь немного поделившийся со мной своей энергией, думаю, я бы уже свернулась калачиком на снегу и заснула, ибо мое тело требовало именно этого...

Кстати, только сейчас я заметила, что Нифльхейм изменил меня! На моих предплечьях появились боевые наручи, а на теле — кожаный корсет, который мог бы защитить от скользящего удара клинка...

И Небесный меч стал другим! Вместо оружия скандинавского образца я сейчас сжимала в ладонях полутораручную рукоять меча явно франкской работы, клинок которого сиял неземным лазурным светом!

Я чувствовала, что силы стремительно покидают меня, но всё-таки опробовала новое оружие, крутанув им в воздухе фигуру «двойное колесо», и с удивлением заметив, что клинок оставляет в воздухе сверкающий след цвета чистого весеннего неба...

Ну а больше ни на что сил у меня не осталось — только на самый последний рывок!

И я побежала вперед, занося свой сверкающий меч для единственного удара, ибо на второй у меня бы уже точно не хватило сил...

Я успела вовремя!

Под градом ударов раненый йотун упал на одно колено...

Драугр же, предчувствуя победу, захохотал жутко, страшно, не по-человечески — и занес свой меч над шеей поверженного противника...

Но нанести последний удар не успел, так как мой Небесный меч опустился ему на макушку — и надвое рассек голову, так похожую на оживший человеческий череп...

Из разрубленной головы драугра на снег Нифльхейма хлынула черная слизь... Живой труп покачнулся — и рухнул на снег... который, словно белое болото, немедленно принялся засасывать наконец-то упокоенное тело давно убитого мертвеца...

Йотун же поднялся на ноги, посмотрел на меня своими ледяными глазами, повернулся спиной — и вошел в снежный вихрь, немедленно появившийся рядом с ним. Миг — и этот сверкающий белый смерч, сорвавшись с места, исчез вдали.

Ну а я...

Я почувствовала, что у меня больше не осталось сил.

Вообще никаких.

И всё, что я могу, это просто медленно опуститься на снег, обнять свой потухший Небесный меч, и заснуть, чувствуя, как белая пустыня Нифльхейма медленно принимает меня в свои холодные объятия...

— Нет! — раздался надо мной знакомый голос. — Поднимайся! Этот мир поглотит тебя, если ты заснешь!

Я с трудом открыла глаза.

Тормод...

Только очень сильно постаревший... Похожий на труп, из которого Нифльхейм высосал последние остатки жизни... Ну да, наверно старик вспомнил про свой забытый камень, вернулся, увидел мое безжизненное тело, и ринулся мне на выручку... Только зачем? Мне и тут прекрасно спалось в снегу, который на самом деле не колючий, а такой нежный и ласковый, словно огромное пуховое одеяло...

Однако силы у Тормода еще остались.

Схватив за руку, он рывком поставил меня на ноги — и буквально швырнул в сторону трещины между мирами, за которой я увидела себя, валяющуюся на лавке, словно сломанная кукла...

И как-то жалко мне себя стало... Мыслей в голове вообще не было, кроме этой жалости к самой себе...

Я сделала шаг, другой...

И открыла глаза.

...Я сидела на лавке, держа в руке Небесный меч — холодный, словно ледышка, и ставший таким же, как обычно.

На полу лежало безжизненное тело Тормода.

А на столе лежал алмаз, расколовшийся точно посредине. Видимо, и у этого камня оказался свой предел прочности, когда люди слишком часто используют его в качестве воро̀т между мирами.

Дверь распахнулась от сильного удара — и в каморку ворвался Рагнар, успевший опоясаться ремнем с пристегнутым к нему трофейным боевым мечом.

— Что случилось? — воскликнул он, увидев тело Тормода.

— Он... остался там... — произнесла я, не сдержав слез.

— Где?

— За порогом Нифльхейма... И теперь я не смогу вернуть его обратно... так как адамант раскололся...

— Не понимаю, — мотнул головой Рагнар. — При чем тут Нифльхейм и какой-то адамант?

Мой муж ничего не знал о предмете наших занятий с Тормодом. Он был в курсе, что старик обучает меня, а чему именно я не рассказывала. А Рагнар и не расспрашивал, будучи уверенным, что этот мудрый человек ничему плохому меня не научит...

— Долго рассказывать, — отозвалась я, сдерживая рыдания, рвущиеся из моей груди наружу

— Впрочем, кое-что я уже понял и сам, — сказал Рагнар. — Похоже, вы с Тормодом зашли слишком далеко, пытаясь проникнуть за границы Девяти Миров — и вот результат.

Встав на одно колено, муж приложил два пальца к морщинистой шее старика.

— Сердце бьется, но очень слабо, — сказал Рагнар. — И грудь почти не вздымается при дыхании. Я видел такое несколько раз в бою, когда от сильного удара фюльгья воина покидает тело. Но обычно она или вскоре уносится в Вальгаллу, или же быстро возвращается.

Я покачала головой.

— Фюльгья Тормода не сможет вернуться из Нифльхейма без посторонней помощи. Он был слишком слаб, когда пришел мне на выручку. Без него сейчас я бы лежала на его месте, находясь между жизнью и смертью.

Рагнар вздохнул. Пото̀м, поднявшись на ноги, взялся за рукоять своего меча и потянул его из ножен.

— Что ты собираешься делать? — воскликнула я.

— Подарить этому воину достойную смерть, — произнес мой муж. — Вложи ему в руку свой Небесный меч, чтобы О̀дин без сомнений принял Тормода в ряды эйнхериев. Не дело это, когда фюльгья настолько достойного человека мечется между жизнью и смертью.

— Вложи свой меч обратно в ножны, Рагнар, — твердо промолвила я, вытирая слезы рукавом со своего лица. — А еще я попрошу тебя уйти и подождать за дверью пока я сама не выйду и не сообщу тебе свое решение. Сделай это для меня. И для Тормода.

Муж бросил на меня угрюмый взгляд, но всё же вдвинул обратно в ножны клинок своего меча.

— Не нравится мне то, чем ты решила заняться, Лагерта, — проговорил он. — Путешествия между мирами не заканчиваются хорошо для смертных.

— Я тебя услышала, Рагнар, — произнесла я. — Благодарю, что ты выполнил первую часть моей просьбы. Но еще больше я буду признательна, если ты выполнишь и вторую.

Ничего не ответив, мой муж вышел из каморки и так хлопнул дверью, что с потолка посыпалась труха...

Но мне было всё равно что подумают обо мне Рагнар, мои хирдманны, жители Каттегата, и даже всё население Норвегии. Сейчас на полу лежал человек, который сделал для меня слишком много, и вдобавок рискнул своей жизнью...

Так могла ли я оставить его сейчас?

Конечно же нет!

Правда, для того чтобы помочь Тормоду, мне нужно было принять очень трудное решение...

«Достаточно будет лишь мысленно попросить меня о помощи, а после прислушаться к внутреннему голосу, что прозвучит в твоей голове. При этом, конечно, лучше счесть его своими собственными выводами — просто так будет проще не сойти с ума от мысли, что тебя направляет бог коварства и обмана».

Эти слова вновь беззвучно всплыли у меня в голове так, словно их рядом со мной произнес вкрадчивый голос Локи, который недавно явился ко мне во сне. Пото̀м я целый день думала — что же такого должно произойти в моей жизни, чтобы я обратилась к нему за помощью? В скандинавской мифологии Локи это очень неоднозначный персонаж, с которым людям лучше не связываться. Божество-трикстер, который ради развлечения готов на любые проказы...

Но при этом сами асы нередко пользовались советами Локи, признавая его мудрость и способность решать весьма сложные задачи. И, надо отдать должное этому божеству, оно не раз выручало надменных жителей Асгарда из довольно щекотливых ситуаций. Так может и я сейчас стала звеном какой-то хитрой цепочки многоходовок Локи, вследствие чего ему стало выгодно, чтобы одна валькирий, непослушных дочерей О̀дина, стала ему обязанной?

«Если ты мысленно попросишь меня о помощи, и к тебе вдруг внезапно придет в голову правильное решение, просто не сомневайся, и следуй тому, что подсказывает тебе твоё сердце... или тот, кто искренне желает тебе добра» — продолжали звучать у меня в голове слова коварного бога, словно подталкивая меня к принятию трудного решения...

Да только это было ни к чему.

Ибо я уже приняла его, и мне просто нужно было несколько лишних мгновений, чтобы собраться с духом.

— Я согласна быть в долгу перед тобой, Локи, — прошептала я, закрыв глаза. — Прошу, спаси моего Наставника — и я вечно буду тебе обязана.

«Я бы не бросался такими обещаниями, — прозвучал беззвучный голос в моей голове. — Мне достаточно будет разовой ответной благодарности... когда-нибудь. А теперь очисти свое сознание от мыслей, представь снежную равнину Нифльхейма, которую ты только что покинула, и постарайся увидеть на ней единственно верное решение».

Не знаю, были ли это мои собственные мысли, или же действительно бог хитрости и обмана бросил мне подсказку...

Но я всё исполнила в точности...

И почти сразу посреди воображаемой снежной равнины увидела... сани, запряженные парой лошадей, которыми правила я. В санях лежало тело Тормода, а впереди, почему-то на севере, сияло странное солнце в виде шаманского бубна, раскрашенного в разные цвета...

Эта живая картинка провисела в моем сознании недолго. Внезапно поднявшаяся снежная буря заволокла ее, и я поспешила открыть глаза — слишком уж реальным было видѐние...

Но кое-что я для себя поняла.

— Спасибо, Локи, — прошептала я. — Если мне удастся спасти Тормода, я никогда не забуду о твоей помощи.

Ответом мне была тишина, но мне подумалось, что, возможно, где-то очень далеко на границе миров божество в черном одеянии улыбнулось, и при этом его глаза торжествующе блеснули ледяным светом...

Я поднялась с лавки и открыла дверь каморки, за которой стоял Рагнар и смотрел на меня довольно тяжелым взглядом.

— Ты остаешься править Каттегатом и Скагерраком вместо меня, муж мой, — произнесла я. — А я уезжаю.

— Куда? — нахмурился Рагнар.

— На север.

И, видя немой вопрос в глазах супруга, добавила:

— Тормод сам из народа саамов. Много лет назад он прибился к нашей общине, так как его племя вымерло от неведомой болезни. Наверно ты слышал про нойдов, потомственных саамских знахарей-шаманов, слава о сверхъестественных способностях которых гремела по всей Скандинавии. Тормод сам один из них, отсюда и его мудрость, и знания. Я хочу найти на севере племя саамов, может их нойды смогут вернуть фюльгья моего наставника из Нифльхейма.

— Ты же понимаешь, что это безумный план, — покачал головой Рагнар. — Саамы — кочевой народ. Сегодня они здесь, завтра там. И они очень не любят пришлых. Не исключено, что вместо помощи ты получишь копье под ребра — как и те, кто пойдет с тобой. И ради чего? Тормод очень стар, и скоро настанет его время занять заслуженное место среди эйнхериев Вальгаллы. Стоит ли рисковать своей жизнью, и жизнью наших людей ради того, кому и так недолго осталось?

Я почувствовала, что начинаю беситься. Несомненно, в словах мужа была своя правда — но иной раз бывает так, что подобная правда хуже самой откровенной и грязной лжи.

— Видишь ли, Рагнар, — проговорила я. — Если б ты лежал бездыханным, я бы не стала добивать тебя, а сделала всё, что возможно ради твоего спасения. Тормод давно заменил мне отца, и сделал для меня даже больше, чем мог бы сделать самый близкий на свете человек — пожертвовал собой ради того, чтобы жила я. Неужели ты думаешь, что я не использую даже призрачный шанс вернуть его к жизни?

— Делай как знаешь, — коротко бросил Рагнар, хрустнув кулаками.

И ушел, едва не столкнувшись в коридоре с Далией.

— Какой ужас! — охнула моя подруга-служанка, увидев лежащего на полу Тормода. — Что случилось?

— Сначала помоги мне перенести его на кровать, и потом я всё расскажу, — проговорила я.

...Когда мы уложили Наставника на ложе, застеленное хорошо выделанными шкурами, я поведала Далии обо всем, что не касалось уроков Тормода и моих видѐний — этой информацией я предпочитала ни с кем не делиться.

Но умница Далия и не задавала лишних вопросов.

— Если ты думаешь, что саамские нойды могут вылечить Тормода, то я еду с тобой, — безапелляционным тоном произнесла она. — Старику нужен уход. Кто будет кормить его молоком и скиром, а также менять ему белье, когда он начнет ходить под себя? Ты — королева, тебе такое не положено. К тому же ты наверняка захочешь взять с собой Фридлейва. Твой сын хоть и растет ни по дням, а по часам, но он пока что лишь ребенок, которому нельзя без матери. И, разумеется, без меня, потому что я привыкла к нему как к родному, и буду ухаживать за всеми вами — и за стариком, и за ребенком, и за тобой. Тебя ж не покормишь, ты так и будешь по уши в делах, пока не умрешь на бегу от голода.

— Спасибо, милая, — проговорила я, обнимая Далию. — Я и правда без тебя никуда.

— А кто еще поедет с нами? — осведомилась моя подруга.

— Только те воины, кто сами захотят этого, — проговорила я. — Никого неволить не буду, ибо мой муж прав: эта затея действительно выглядит безумной.

— Ну, даже если никто не согласится тебя сопровождать, поедем вчетвером — ты, я, Фридлейв и Тормод, — улыбнулась Далия. — Боги обычно благосклонны к безумцам, которые зачем-то, живя в этом жестоком мире, пытаются совершать добрые дела.

Весть о моем отъезде быстро облетела Каттегат — и возле нашего с Рагнаром дома собралась толпа. Мне показалось, что пришло вообще всё население города. Но впереди всех стояли мои хирдманны — дружинники, не словом, а делом неоднократно доказавшие свою преданность...

— Вы все уже наверно знаете, что Тормод сильно заболел, — крикнула я. — Этот человек слишком много сделал для всех нас, и потому я решила отвезти его к нему на родину. Надеюсь, там ему смогут помочь.

— Путь в страну саамов хоть и не очень долог, но опасен, — произнес Рауд. — Но ты права, королева. Тормод для нас всех давно стал вторым отцом, потому если есть даже призрачный шанс его спасти, им надо воспользоваться. Так что я иду с тобой.

— И меня возьми, дроттнинг, — проговорил Ульв. — Конечно, одного глаза у меня нет, зато другим я вижу лучше, чем некоторые обоими. И если что, за тебя и нашего Тормода я готов выйти на битву хоть с самим великим змеем Йормунгандом.

— Я пока не научился так красиво говорить на норвежском языке, как Рауд и Ульв, — произнес Кемп, шагнув вперед. — Но мои стрелы разговаривают с врагами на очень понятном им языке. Потому, моя королева, прошу тебя взять с собой меня и моих лучников.

— И меня возьми, дроттнинг! — воскликнул юный Альрик. — Конечно, бывалые воины будут посильнее меня, но в скорости боя на мечах я превосхожу многих. А в беге мне нет равных во всем Каттегате, так что во время похода у тебя будет хороший разведчик, который успеет сбегать вперед и вернуться прежде, чем ветераны протрут глаза после ночного сна.

— Сила тебе тоже понадобится, королева, — прогудел кузнец Магни, похожий на каменного йотуна Хрунгнира из скандинавских саг. — Застрянут сани в подтаявшем снегу, кто их оттуда вытащит? Уж явно не тощий лучник с шустрым разведчиком.

— И меня, и меня возьми, дроттнинг! — раздалось со всех сторон. Каждый из моих воинов стремился пробиться вперед, чтобы рассказать о своих навыках, заслугах и умениях — при этом возле крыльца моего дома образовалась толкучка, грозящая перерасти в потасовку за право отправиться со мною в поход.

— Спасибо вам, дорогие мои! — воскликнула я, перекрывая звенящим голосом рокот толпы. Признаться, я не ожидала, что воины поддержат мою идею — и когда они все как один изъявили желание идти со мной, у меня к горлу подступили слезы... Но я справилась с собой, ибо негоже королеве показывать слабость перед лицом тех, кто безоговорочно верит в ее силу.

— Благодарю вас, отважные воины! — вновь прокричала я, когда толпа немного успокоилась. — Вы хотите принять участие в благородном и опасном деле, но я не могу взять всех вас. Нужно защищать и укреплять Каттегат, охотиться и рыбачить, чтобы пополнить запасы пищи, истощившиеся за зиму. Дел много, и они не менее важные, чем мой поход. Потому я возьму с собой только своих хирдманнов. Десяти человек будет вполне достаточно для охраны — к тому же маленький отряд передвигается гораздо быстрее, чем большое войско.

— Надеюсь, меня ты возьмешь с собой? — мрачно поинтересовался Рагнар.

— Нет, муж мой, — покачала я головой. — Ты останешься управлять Каттегатом и Скагерраком. Помню, ты говорил, что укрепление города и Зуба нарвала это одна из важнейших задач перед возможным набегом данов. Что ж, я согласна с тобой. В мое отсутствие правь нашими городами мудро и справедливо, и пусть к моему возвращению они станут еще крепче и сильнее, чем сейчас.

Рагнар ничего не сказал, лишь кивнул, сделав при этом шаг назад. И почему-то показалось мне, что сейчас между нами по подтаявшему снегу поползла едва заметная трещина... Растает ли она за то время, что я буду отсутствовать? Или же превратится в пропасть, которую мы с мужем не сможем преодолеть?

Думаю, ответа на этот вопрос не знали даже всемогущие боги Асгарда... Но даже если б от того, уеду я или нет, зависело мое семейное счастье, я всё равно поехала бы. Просто потому, что не могла иначе...

...Наш небольшой отряд выдвинулся в путь на следующее утро.

Рауд, Ульв, Альрик, Магни и Кемп с пятью своими лучниками бежали на лыжах — несмотря на то, что солнце уже пригревало по-весеннему, зима не торопилась отступать под натиском его лучей, и за городом всё еще лежал снег... Я, Фридлейв, Далия и Тормод, так и не пришедший в себя, ехали на санях, запряженных двумя сильными конями. Викинги не любили ездить верхом, но в остальном использовали лошадей так же, как и многие другие народы, населяющие планету в девятом веке...

Мы с ходу взяли неплохой темп, и за день, по моим подсчетам, отмахали километров тридцать, а может и побольше. Рауд, который в свое время немало попутешествовал по Норвегии, говорил, что, если нам повезет, дней через пять мы уже можем наткнуться на стоянку саамов, перегоняющих стада оленей на весенние пастбища, освободившиеся от снега — а может даже и раньше.

Но увы, наткнулись мы не на кочевников...

Справа от нас маячил лес, по краю которого мы хотели пройти до наступления темноты чисто из соображений безопасности, дабы на привале не заполучить в гости волчью стаю, вылезшую из чащобы поохотиться, либо голодного медведя, проснувшегося раньше положенного срока.

Но из леса вышли не звери, а люди.

Которые порой оказываются хуже зверей...

Их было человек тридцать.

Все хорошо вооруженные, с мечами, щитами, и в боевых доспехах. И показалось мне, что некоторых из них я видела прошлой весной на ярмарке в Каттегате.

И я не ошиблась...

— Надо же! — воскликнул один из них, самый рослый и широкоплечий. — Да это никак дроттнинг Скагеррака, что сожгла наш Большой Бельт! Вернулись мы с охоты, а вместо родного города нашли лишь пепелище и обгоревшие трупы своих соплеменников. И с тех пор мы живем в лесу, словно волки, лишившиеся своего логова. Сдается мне, настало время взять кровавый должок с королевы скалистого берега!

У них было трехкратное превосходство.

И они не спешили, выстроив стену щитов и медленно приближаясь, растягивая удовольствие, надеясь увидеть наше смятение и — что самое главное — страх в моих глазах...

Но его не было.

Я сама удивилась своему состоянию полного, абсолютного спокойствия, нахлынувшему на меня...

Лучники Кемпа выдернули стрелы из колчанов, беря противника на прицел, но я их остановила.

— Нет. Стрелять только наверняка!

Сейчас тратить стрелы было бесполезно. Максимум что получится успеть — это дать первый залп по ногам, целясь под круглые щиты. И, может быть, второй, неприцельный, когда лесные викинги бросятся в атаку — а они сделают именно это увидев, как падают их товарищи, получив стрелы в колени.

А мне сейчас было нужно немного времени...

Совсем чуть-чуть...

...Об этом мне рассказывал Тормод.

Мол, была когда-то у саамов очень сильная колдунья-сейдкона, которая умела такое... Только она одна, никто больше из знахарей не мог повторить подобное. И вот при виде линии приближающихся врагов вдруг словно ниоткуда ко мне пришло понимание: я смогу!

Потому, что, поднявшись во весь рост в своих санях и протянув руки к лесу, я уже не была собой...

Я летела над верхушками деревьев, видя внизу, возле самой кромки леса, свою крохотную фигурку, моих малочисленных воинов, обнаживших мечи — и врагов, что словно стая волков медленно окружали нас полукольцом...

Но всё это было уже неважно.

Ибо сейчас я была частью леса, раскинувшегося надо мной.

Чувствовала, как бьются сердца множества птиц и зверюшек, населяющих его...

Как медленно текут соки внутри деревьев, пробуждающихся от зимнего оцепенения...

Как в берлоге дыхание спящего медведя щекочет его слюнявую лапу, вывалившуюся из пасти...

...Он был громадным, этот медведь.

Самым большим в лесу.

И потому я выбрала его...

Мой бросок сверху вниз был стремительным, как у орлицы, пикирующей на добычу. Миг — и вот я уже, разбросав ветки, прикрывающие вход в берлогу, бегу в снежном облаке вперед, лавируя между древесных стволов, туда, к просвету между ними, за которыми виднеются спины маленьких, слабых людей, собравшихся убить меня, стоящую на санях с закрытыми глазами...

Это было странное двойственное ощущение.

Малая часть меня осознавала, что я сейчас стою, подобно живой статуе, протянув руки в сторону леса, что мои люди с недоумением смотрят на меня — как и приближающиеся враги.

Я даже их похожие мысли чувствовала.

Кто-то думал, что я решила достойно принять смерть, но большинство решило, будто я сошла с ума от страха неизбежности лютой смерти, которую уготовили для меня бывшие воины Большого Бельта...

Но это была лишь очень малая часть меня...

Не та, что сейчас вырвалась из леса, подобно когтистому и зубастому воплощению смерти...

Заслышав треск ветвей, наши враги обернулись — и тут же залп лучников Кемпа поразил шестерых. Все стрелы прилетели точно в шеи, что на мгновение появились над верхними кромками щитов.

А потом я начала бить!

По головам, которые вряд ли спасет железный шлем, когда по нему прилетит удар тяжеленной, когтистой лапой.

По кистям рук, сжимающим оружие, ибо тренированный викинг вполне может поразить мечом сердце медведя, если, конечно, сумеет сохранить хладнокровие при атаке лесного гиганта.

По щитам, которыми воины Большого Бельта рефлекторно пытались прикрыться от когтистой смерти — но вряд ли щит спасет от мощного удара, нанесенного огромным медведем изо всех сил. И даже если воин останется жив после такого, то на ногах уж точно не устоит — а там можно и наступить на него, ощущая, как когти рвут лицо человека, стаскивая кожу с черепа, словно сапог с ноги...

В бок что-то кольнуло...

Ну да, один из моих врагов ударил мечом — и попал...

Больно...

Но эта боль лишь добавила мне ярости! Заревев, я ринулась на викинга, и одним ударом лапы свернула ему голову с плеч так, что из разорванной шеи вверх ударила струя крови...

Второй укол, под переднюю лапу, оказался больнее — от него по всему моему телу прокатилась дрожь, словно меня ударило молнией. Но я всё-таки успела развернуться и ударить сверху вниз по плечу копейщика, ощутив, как под моей лапой ломаются его кости — и увидеть, как второй залп лучников Кемпа пролетает над головами моих хирдманнов, ринувшихся в атаку!

А потом я вновь взлетела над полем битвы, на мгновение увидев, как медленно оседает на окровавленный снег огромная туша медведя — и как мои хирдманны добивают тех, кого не убили лучники и косматый хозяин леса, телом которого я управляла до того, как он пал на поле битвы...

И тут у меня подкосились ноги...

Я бы непременно упала, если б меня не подхватила Далия, которая помогла мне опуститься на солому, толстым слоем прикрывавшую дно саней. До меня еще доносились боевые кличи моих хирдманнов и стоны умирающих, но с каждым мгновением они становились всё дальше и дальше, ибо я стремительно проваливалась в ласковую, обволакивающую тьму, дарящую столь желанный покой...

— Совсем глупый нойда однако. В медведя как зимой голый в болото пошел. Не утонет, так замерзнет.

— И что, ничего нельзя сделать?

— Ай, всё можно. Она не умер же, дышит. Бубен бить будем, правильных альвов звать будем. Помогут вашей глупый нойда выйти обратно в Мидгард...

Голоса — скрипучий женский и мужской — плавали где-то очень далеко...

И, честно говоря, раздражали.

В мягкой, ласковой тьме было так хорошо, словно меня окутывала огромная теплая шуба, из которой не хотелось вылезать в колючий мороз, называемый пронзительно-неприятным словом «жизнь» — словно железом по стеклу скребанули.

Словно повинуясь моему желанию, голоса стали отдаляться, становясь неразборчивыми, похожими на бормотание волн, ворочающих мелкие прибрежные камни...

И я уже почти что вновь провалилась в уютную, бездонную тьму, как вдруг сквозь рокот далеких волн услышала... плач ребенка.

Моего ребенка!

Которому нужна была мать, а не безвольное тело, что блаженно нежится в сладких оковах небытия...

И я рванулась навстречу этому пла̀чу, с трудом выдирая себя из тьмы, внезапно ставшей липкой и неприятной, словно смола, в которой бьется угодившая в нее пчела...

Но тут я почувствовала, как чьи-то сильные руки подхватили меня, вырвали из оков беспросветного мрака, и буквально выбросили наверх, к свету, больно резанувшему по полуоткрытым глазам, из которых немедленно полились слезы...

— Моя думал ваш нойда не справится, однако, — произнес женский голос над моей головой. — Вишь, плачет лежит. Значит, теперь выкарабкается. Много силы она отдал когда в медведя ходил, на жизнь совсем себе не оставил. Ду̀хи-альвы помогли, и ребенок её тоже. Не позвал бы сын, так и ушла б ваш нойда в Хельхейм.

— Спасибо тебе, матушка! Спасибо! — услышала я голоса своих хирдманнов, которых пока не могла разглядеть за пеленой слез.

— Э, слушай, одним спасибо оленя не накормишь. Мой ворожба дорого стоит.

— У нас... есть деньги... — прошептала я.

Хотела громко сказать, а едва сама себя услышала...

— Она что-то шепчет! — закричал Рауд — его рев я бы узнала из сотен других голосов.

— Ай, чего орешь как медведь при запоре? Конечно шепчет, говорю же, вернулась ваш нойда в Мидгард. Сейчас полежит немного однако, травяной отвар попьет, хороший олений скир покушает, не то, что ваши коровьи помои. День-два пройдет, ходить будет. А теперь идите отсюда все, весь лавву мне провоняли мужским духом.

— Где... мой сын... Фридлейв... и Тормод...

Говорить было трудно, словно я не языком двигала, а ворочала кузнечный молот. Но мысль о сыне не давала мне покоя. Его плач я больше не слышала, но ведь он звал меня! Я это точно помнила...

— Спит твой сын, однако, — произнес скрипучий женский голос. — И старик спит. Почти за кромку Хельхейма ушел, но пока живой. Ты тоже спи давай. Сил набирайся. Сейчас дым от сонный трава понюхать дам, легко уснешь. Не мертвым сном. Живым.

Моих ноздрей коснулся запах горелого сена, от которого захотелось отстраниться. Но сил на это у меня уже не было — последние из них ушли на несколько слов, которые я еле произнесла. И очень быстро я почувствовала, что вновь проваливаюсь куда-то... Но уже точно не в вечную тьму, из которой невозможно выбраться без посторонней помощи...

...А потом я просто открыла глаза с ощущением, что прекрасно выспалась — и это мне тут же подтвердила коренастая пожилая женщина с широким скуластым лицом, нетипичным для жителей Норвегии. Одета она была в некое подобие шубы, сшитой из оленьих шкур, а голову её прикрывала шапка, расшитая мелкими цветными камешками, напоминающими бисер.

— О, проснулась, — констатировала она, деловито разглядывая меня. — Долго ты спал, однако. Ночь, день, еще ночь. Жрать небось хочешь?

— Хочу, — улыбнулась я.

Манера речи женщины была грубоватой, но забавной. Видно было, что говорит она не на своем родном языке, но ломаный норвежский давался ей легко, как привычный, хоть и не очень удобный инструмент.

— Сейчас скир принесу, — кивнула женщина. — Хороший, не тот, что ваш вонючий из коровий молока.

Она ушла, а я принялась осматриваться, пытаясь понять, куда попала...

Я находилась внутри некоего подобия индейского вигвама, основание которого составляли длинные шесты, расставленные по кругу и сверху связанные кожаными ремнями так, чтоб оставалось отверстие для выхода дыма и проникновения солнечного света. На шесты был натянут чехол, сшитый из оленьих шкур, в котором для входа и выхода имелось небольшое отверстие, прикрываемое свободным концом того чехла. В центре жилища горел очаг, а земляной пол прикрывал слой ветвей, также накрытых оленьими шкурами.

Про такое жилище своего народа упоминал Тормод, называя его «ла̀вву». Получается, пока я была без сознания на пороге жизни и смерти, мои хирдманны нашли племя саамов, одна из женщин которого вытащила меня практически с того света...

Она вернулась, неся в руках большую глиняную миску, из которой торчала рукоять грубо вырезанной деревянной ложки.

— Кушай, однако, — сказала женщина, сунув мне миску в руки. — Хороший скир, густой, правильный, из олений молоко. Меня тётка Ларя зовут. А тебя, значит, Лагерта. Похожий имена у нас. И судьба, видать, похожая.

Пока я ела действительно вкусный скир, более густой чем норвежский, и приятно пахнущий травами, тётка Ларя пристально разглядывала мое лицо, словно пыталась рассмотреть, что делается у меня в голове.

— В медведя ты ходил, значит, — наконец проговорила она. — И выжил. Сильный нойда из тебя будет. Если не сдохнешь как волк, не умеющий чуять ловчий ямы. В какой из Девяти Миров уже бывал?

— А... откуда ты знаешь, что я там была?

— Э, по глазам вижу! — махнула рукой Ларя. — Ну?

— В Йотунхейме была. В Нифльхейме. В Вальгалле... наверно.

— В Вальгалле? — заинтересованно прищурилась саамка. — А ну, расскажи!

Ну, я и поведала о своих потусторонних похождениях...

Никому полностью не рассказывала «от» и «до» о моих снах, так похожих на явь — а тут прям выложила всё как есть, начиная с самого первого, с участием Одина, Ньёрда и настоящей Лагерты...

Выслушав мой долгий рассказ, Ларя покачала головой.

— Великое Испытание, значит... Любят боги играть с нами, как со свой куклами... Но и мы однако порой играем с богами, когда они зазеваются... Ладно, кушай, потом еще говорить будем. Много говорить. Есть о чём.

Мы стояли возле ложа из оленьих шкур, на котором лежал Тормод.

Тётка Ларя была облачена в шаманский наряд саамов, сшитый из оленьих шкур и украшенный множеством подвешенных к нему амулетов — камешков, косточек, зубов, птичьих черепов. В руках саамка держала большой бубен с нарисованными на нем знаками, некоторые из которых были похожи на фигурки людей, оленей, диких зверей и, возможно, богов Асгарда.

Вокруг Тормода были расставлены глиняные жаровни, в которых алели раскаленные угли.

— Сейчас сильных духов вызывать буду, — сказала Ларя. — Далеко пойду. Фюльгья Тормода нѐжить утащить в глубины Нифльхейма. Если не вернусь, за мной не ходи. Стану такой, как он — просто прирежь нас обоих. Поняла?

Я кивнула, принимая от саамки длинный нож, насаженный на костяную рукоять.

— Скажи, почему ты нам помогаешь? — задала я вопрос, который давно вертелся у меня на языке.

— А как иначе? — удивилась тётка Ларя. — В тундра принято так, помогать друг другу. Если по-другому, быстро сдохнешь, однако. Или замерзнешь, или волкам на обед пойдешь. Ну всё, хватит слова говорить, дело делать надо.

Шаманка побросала в жаровни пучки пахучих трав, отчего всё пространство тесной лаввы заволокло дымом, и принялась ритмично стучать в бубен деревянным билом, затянув монотонную песню...

Через некоторое время в плотном дыму мне начали чудиться какие-то тени... Пространство шалаша вдруг стало бескрайним, как целая вселенная, затянутая плотным туманом.

— Не ходи за мной сказала! — строго рявкнула на меня одна из теней — и исчезла в плотной завесе...

Но я чувствовала, что тётка Ларя что-то не договаривает.

Что именно?

Я не знала, но мне было очень тревожно...

Будто предчувствие какое-то посетило, что всё плохо закончится...

И я пошла, сжимая в руке нож...

Куда?

Я не знала...

В этом мире тумана не было видно следов, я даже своего тела не видела... Просто шла словно птица, которая летит, повинуясь инстинктам, а не разуму... Будто неслышный зов, тоненькая нота, звенящая в моей голове, вела меня сквозь туман... в котором я вдруг услышала голоса.

— Верни в Мидгард фюльгья моего брата, Ѝмир, — просила кого-то Ларя без малейшего намека на акцент. — Возьми меня взамен. Пусть Тормод поживет еще немного. Он нужен своей названной дочери, которой необходимо пройти Великое Испытание...

Если вы читаете эту книгу без качественных иллюстраций и движущихся кинофрагментов, значит перед вами пиратский вариант данной книги. Богато иллюстрированная версия этого романа, в том числе, с движущимися картинками, находится только на сайтах точка ком и точка ру

Речь Лари прервал хохот, от которого туман вздрогнул, словно живое существо.

— А мне какое дело до ваших человеческих бед, старуха? — проревел жуткий голос. — Ты по глупости своей сама пришла в Нифльхейм, к краю бездны Ги́ннунгагап — значит, я просто заберу и тебя, и твоего глупого брата без всяких обменов. Зачем мне какие-то условия, если вы оба в моей власти?

Дрожащий словно от ужаса туман немного рассеялся, и я увидела тётку Ларю — в той же шаманской одежде, но молодую и красивую, с толстыми русыми косами, спускающимися аж до пояса...

А над ней навис громадной тушей трехметровый великан, сам словно слепленный из тумана и покрытый сверкающей изморозью. Они стояли возле края черной бездны, из которой тянуло жутким могильным холодом... У ног великана лежал Тормод — тоже молодой, с еще короткой бородой, связанный по рукам и ногам толстыми серыми веревками...

На мои шаги Ѝмир обернулся — и расхохотался, раскрыв громадную пасть, над которой сверкал единственный глаз без зрачка, похожий на кусок льда, вырезанный в форме шара.

— А вот и еще одна фюльгья пожаловала! — заревел великан. — Похоже, сегодня у меня будет знатное пиршество!

«Его сила в ледяном глазе»... — словно кто-то прошептал в моей голове...

— Вряд ли, Ѝмир! — звонко воскликнула я. — Ты питаешься прожитыми годами людей, как мертвец-драугр кровью, который забыл, что уже умер, и продолжает считать себя живым. Вспомни, как тебя убили потомки бога Бури — О̀дин, Вили и Ве. И теперь твоя тень вынуждена вечно скитаться по краю мировой бездны Ги́ннунгагап, в надежде, что твои мертвые слуги принесут тебе чью-то украденную фюльгья — ведь иначе ты просто сам превратишься в клок тумана...

— Замолчи, проклятая нойда! — взревел туманный великан, делая шаг ко мне и занося громадный кулак. — Думаешь, если ты дочь О̀дина, то у тебя есть право унижать меня, Ѝмира, из тела которого был создан ваш ничтожный Мидгард?

— От этого тела уже ничего не осталось! — воскликнула я, крепче сжимая рукоять шаманского ножа, который спрятала за спиной до поры до времени. — Теперь оно — просто мертвая тень, воображающая себя живым существом! И да, ты, верно подметил: я — дочь О̀дина! Небесная дева, имеющая власть над душами убитых! И мне решать, что делать с ними — вознести в Асгард, или же низвергнуть в пропасть, на дне которой находится царство мертвых, где тебе самое место!

Крича это, я наступала, делая шаг за шагом вперед и распаляя себя собственным криком... а громадный великан, казалось, только что готовый броситься на меня, вдруг стушевался — и начал отступать к краю пропасти... Правда, быстро вспомнил, что позади него находится мировая бездна, и даже пасть разинул, готовясь ринуться в атаку...

Но не успел, так как я резким движением метнула свой шаманский нож, который, пролетев по воздуху сверкающей стрелой, вонзился точно в глаз туманного великана!

Ѝмир заревел, попятился — и, не удержавшись на краю пропасти, рухнул в нее... И в это же мгновение исчезли, превратившись в серую пыль, туманные веревки, которые опутывали тело Тормода!

— Быстрее! — закричала Ларя, бросаясь к своему брату. — Тень Ѝмира скоро возродится, и тогда мы навсегда останемся в туманной области Нифльхейма, окутывающей края мировой бездны!

Мы с двух сторон подхватили пока еще безвольного Тормода, еле шевелящего ногами, и помчались вперед... на раздавшийся впереди крик ребенка, зовущего свою маму...

— Мама! Мама! Проснись!

Фридлейв тряс меня за плечо с недетской силой — и я открыла глаза, чувствуя себя совершенно разбитой. Путешествия по Девяти Мирам пока что отнимали у меня много сил... Правда, тётка Ларя говорила, будто это пройдет со временем: опытная колдунья-нойда сама умеет брать силу из других вселенных — если, конечно, до этого они не убьют ее...

Моему ребенку на вид уже было лет шесть-семь. В его глазах стояли слезы, но я не заметила влажных дорожек на щеках своего сына. Как же быстро он разучился плакать...

— Спасибо, Фридлейв, — улыбнулась я. — Ты уже второй раз помогаешь мне вернуться к тебе.

— А ты уже в который раз пытаешься лишить меня матери, — насупился сын, и между его бровей появились знакомые складки. Он так похож на отца! Похоже, и характер будет такой же противный... Но при этом как же я люблю их обоих!

Я обняла своего сына, и он на мгновение прильнул ко мне... Но лишь на мгновение, после чего отстранился.

— Ну хватит, — буркнул Фридлейв. — Я воин, которому ни к чему всякие нежности. Иди к своим старикам, мама. Кажется, они еще живы.

...Тормод и Ларя лежали рядом. Такие же старые, как и раньше, но при этом мне показалось, что их морщины разгладились как у людей, с плеч которых свалился очень тяжкий груз.

И они дышали!

Так, как дышат люди, просто спящие глубоким сном, и не стоящие на пороге смерти.

И проснулись они почти одновременно.

Тётка Ларя, едва открыв глаза, кряхтя, наклонилась над Тормодом.

— Ты вернулся ко мне, бродяга Торми, — всхлипнула она. — А я уж думать, что всё, не встретимся уже, однако.

Веки старика медленно приподнялись.

— Я бы... пришел раньше... — с трудом проговорил он. — Просто думал... что ты умерла от болезни... как всё наше племя...

— Выжила, как видишь, — проговорила Ларя, размазывая слезы по лицу грязной ладонью. — Побывала на пороге Хельхейма, однако, но вернулася. С тех пор могу ходить по Девяти Мирам. И даже пока не сдохла от этого, О̀дин миловал...

— Пойдем, — шепнула я Фридлейву. — Им надо о многом поговорить.

Мы с сыном вышли из шаманской лаввы, расписанной магическими символами. Возле нее столпилось всё племя саамов, человек сто примерно, вместе с моими хирдманнами.

— Слава асам, ты жива! — взревел Рауд. — Мы все едва разум не потеряли, когда ты вновь собралась туда, откуда еле вернулась!

— С каждым разом у меня это получается всё увереннее, — улыбнулась я.

Мои хирдманны уже знали, что их Лагерта не просто хитроумная королева, которая дважды одержала победу над данами, а еще и колдунья-сейдкона — или «нойда» на языке саамов. И хотя норвежцы в основном с опаской относились к людям, обладающим подобными способностями, мои хирдманны быстро свыклись с тем, что их дроттнинг обладает еще и такой силой, которая уже не раз помогла выиграть битвы и сберечь много жизней. Как высказался Ульв, выслушав мой рассказ, «если оружие работает, то вряд ли сто̀ит от него отказываться потому, что оно непривычное». Ну а для саамов нойды, помогающие людям, были весьма уважаемыми членами общества — чисто практический подход жителей суровой тундры, где любая помощь в выживании ценится дороже золота.

— Дроттнинг, расскажи, как всё прошло! Ай, расскажи, однако! — раздались со всех сторон голоса и моих хирдманнов, и не менее любопытных саамов.

— Мама устала, — нахмурился Фридлейв. — Ей нужно отдохнуть!

— Ничего, сынок, я отдохну попозже, — улыбнулась я, втайне гордясь тем, как мой ребенок пытается защитить меня от невзгод этого мира...

Саамы быстро развели костер, положили для меня на землю белую оленью шкуру, что было зна̀ком наивысшего уважения, и я, сев на нее, рассказала о том, как мы с тёткой Ларей вытащили моего Наставника из недр туманного Нифльхейма. И о том, как он туда попал, рассказала тоже. Правда, умолчала о том, что, оказывается, Тормод приходится братом местной нойде: это их тайна, захотят — сами расскажут.

— Получается, наши ожившие мертвецы проникают в Нифльхейм через границу миров, чтобы служить темным силам... — почесал бороду Рауд. — Плохо. Очень похоже на начало Рагнарока, великой битвы богов, в результате которой погибнут все Девять Миров.

— Тормод говорил о том же, — кивнула я.

— И в то же время асы затеяли для Лагерты Великое Испытание, — раздался голос за моей спиной. — Случайно ли всё это?

Я обернулась.

Тормод!

Старик шел, тяжело опираясь на палку, при этом с другой стороны его поддерживала Ларя. Но шел сам!

Я почувствовала, как слезы подступили к горлу... Всё-таки мне, пусть и с чужой помощью, удалось вытащить старика практически с того света!

— Случайно или нет — главное, что ты жив, — всхлипнула я.

Это Фридлейв уже успел разучиться плакать, а я всё-таки женщина.

Мне иногда можно...

Тормоду нужно было набраться сил, потому мы задержались у саамов на пару недель. Тётка Ларя отпаивала брата травяными зельями, мои хирдманны наслаждались бездельем, а я...

Я училась!

Теперь, после того, как я уже несколько раз побывала за «кромкой», как Ларя с Тормодом называли границу Девяти Миров, я стала чувствовать себя увереннее в шаманских практиках, которым меня теперь усиленно обучали брат с сестрой.

Для обычного человека моего мира наука, что я постигала, могла показаться бредом сумасшедшего — так разум современных людей отгораживается от того, чего они подсознательно боятся.

Многие скандинавы девятого века вели себя более откровенно, просто страшась магических практик, в которые они верили на сто процентов, но при этом старались держаться от них подальше.

Ну а бесстрашные воины, типа моих хирдманнов, относились к шаманскому искусству как к полезному инструменту и грозному оружию. И если их обожаемая дроттнинг обучается им владеть, то в этом нет ничего плохого.

— Нойда — это хороший шаман, — говорила тетка Ларя. — Целебный травы знает, людей и животных лечит, за кромку ходит чтоб помощь делать. Но есть и гейду, плохой шаман. Этот вредить умеет. Яды знает, эльвов призвать может, которые болезнь с собой принесут. Или за кромку сходит и кого похуже, чем лесные духи, с собой приведет.

— Ты должна стать сейдконой, которой доступны оба искусства, — вторил сестре Тормод. — Сделал кто-то добро тебе, или твоим близким — верни его десятикратно. Но с тем, кто несет зло, нужно уметь бороться его же оружием.

— Брат дело говорит, — поддакивала Ларя. — Учи оба искусства, и смертоносный гейду используй против зла без сомнений. Если добро можно сотворить запретным оружием, то это тоже добро.

...Я чувствовала порой, что во время обучения уже порой не понимаю, какой из миров реальнее — мой Мидгард, или же, например, тот же снежный Нифльхейм, в который я уже ходила как в соседнюю лавву за дровами для очага...

Сейчас на меня, размахивая каменной дубиной, бежал тролль, сам похожий на трехметрового великана, вырубленного из скалы. Я уже знала, что эти существа очень любят человеческое мясо, которое для них самый настоящий деликатес. Никакой уважающий себя тролль не откажется полакомиться девушкой, которая зачем-то забрела в гористую южную часть этого мира, где находятся ворота в огненный Муспельхейм.

— Для того, чтобы отыскать этот вход, ты должна уметь бороться с горными троллями, — говорил Тормод. — Любым оружием, не думая о том, как на это посмотрят люди или боги. В битве с троллем главное выжить, и если будешь думать о правилах, то обязательно погибнешь...

Но я всё-таки попыталась драться честно. Мой сверкающий Небесный меч против каменной дубины, которая была размером с меня...

Увидев незваную гостью, тролль сразу же ринулся в атаку, занеся дубину над головой и явно собираясь прихлопнуть меня, словно муху — не иначе, любил кровавые отбивные из человечины. Но я уже попривыкла к виду чудовищ скандинавской мифологии. Тролль выглядел ужасно, кто хочешь испугается. Но, несмотря на это, на его удар я среагировала правильно...

Дубина с грохотом опустилась на то место, где я только что стояла. Я же, поднырнув под атакующую руку чудовища, с оттягом рубанула его сверкающим мечом по колену... и поняла, что мой клинок просто отскочил от кожи, не только по виду, но и по твердости напоминающей камень. А потом тролль просто пнул меня, словно футбольный мяч — и я отлетела метров на пять, понимая, что дышать в ближайшее время точно не смогу. Удар огромной ногой пришелся в живот, и моя попытка сделать вдох с хрипом провалилась...

А тролль с торжествующей ухмылкой на гнусной роже уже вновь замахивался своей дубиной...

«Смертоносный гейду используй против зла без сомнений. Если добро можно сотворить запретным оружием, то это тоже добро» — беззвучно прозвучали в моей голове слова тетки Лари...

Что ж, мне действительно ничего больше не оставалось, как выхватить из-за пазухи маленький ледяной шарик и швырнуть его прямо в харю приближающегося чудовища...

Раздался звон, с которым падает на кафельный пол хрустальная рюмка — шариком я попала троллю прямо в раззявленную пасть, где тут же разлилось лазурное сияние!

Голову чудовища окутало зеленоватое облако. Тётка Ларя говорила, что эти уродливые и кровожадные твари не любят запах дикого чеснока — так же, как и европейские вампиры. А еще они ненавидят вонь тухлой рыбы, ибо так пахнут речные тролли, с которыми каменные враждуют. Шаманка говорила про некоторые другие ингредиенты ее зелья, запакованные в ледяной шарик, но я предпочла о них побыстрее забыть, ибо пока была не готова возиться с настолько откровенной гадостью даже ради впечатляющего результата.

...Вдохнув зеленоватого дыма, тролль замер на мгновение, после чего выронил дубину, сделал шаг, другой, вероятно всё-таки пытаясь добраться до меня...

Но у него не вышло.

Тролль закашлялся, выпучил глаза, схватился за горло и, разинув кошмарную пасть, упал на колени, пытаясь сделать вдох...

Конечно, воздуха мне тоже не хватало... Но жить захочешь, и на том, что осталось в легких пробежишь расстояние, отделяющее тебя от врага — и Небесный меч, который не выронила, со всей дури вонзишь троллю в ухо так, чтобы кончик клинка вышел из другого...

«Не ведаю, справится ли твой Небесный меч с каменным троллем, охраняющим вход в Муспельхейм», — говорил Тормод. — «Но одно я знаю точно. Если закалить любое оружие в крови горного тролля, то оно сможет разить не только людей, но и многих других чудовищ Девяти Миров. А уязвимых мест у охранников Муспельхейма очень мало. Свои глаза горные тролли умеют в случае опасности прикрывать толстыми каменными веками, так что гарантированной смертельной точкой у них остаются только ушные раковины».

Тролль с головой, пронзенной насквозь Небесным мечом, тяжело рухнул на снег — а я упала рядом, изо всех сил пытаясь протолкнуть в легкие хоть немного воздуха...

Наконец мне это удалось, когда перед глазами уже поплыла черная пелена...

С хрипом, слезами и соплями, но удалось!

А потом я просто лежала на колючем снегу, дышала, и думала о том, что я жива, мой враг, жаждущий убить меня, мертв, и какая разница как я его убила? Ведь я сделала это для того, чтобы спасти людей, живущих в моих городах, доверяющих мне, надеющихся на меня...

И значит, я всё сделала правильно!

А потом я поднялась на ноги, выдернула Небесный меч из головы каменного тролля, и направилась к мрачным скалам, среди которых был виден огненный отблеск от пламенных воро̀т Муспельхейма.

Они были похожи на ворота в ад.

Казалось, будто кто-то гигантским мечом пробил дыру в скале, и открыл проход внутрь вулкана, из которого мне в лицо дохнуло жаром, словно из огромной печи.

Но идти было нужно...

Дело в том, что я довольно слабо разбиралась в металлургии и кузнечном деле — в моем мире я умела лишь свой зазубренный тренировочный меч качественно подправить, ну или, например, кустарные доспехи сделать, да и то под чутким руководством старших товарищей... А уж о геологии я имела представление лишь на уровне школьного учебника. Местные викинги тоже ничего не могли путного рассказать по интересующему меня вопросу: железо они добывали из болотной руды, и никогда не слышали о том, чтобы куски этого металла прилипали друг к другу.

Но когда мне Томод поведал о том, что в сокровищнице Сурта, владыки Муспельхейма и повелителя огненных великанов есть священные предметы, висящие на железных стенах без какого-либо крепежа, я подумала, что мне, пожалуй, нужно будет как-то попасть туда. И тогда, возможно, мой морской поход может увенчаться успехом...

Поэтому теперь я шла по растрескавшейся каменной тропе, где справа и слева от меня текли потоки самой настоящей раскаленной лавы. Пот ручьями лился по моему лицу, и я уже дважды сбивала пламя с края подола своего платья. К счастью, реки текучего огня находились сильно ниже края каменного перешейка, иначе я бы уже хорошо прожарилась, словно на гриле...

Под конец я уже бежала, прикрывая лицо рукавом чтобы не сжечь легкие раскаленным воздухом — и, наконец, оказалась на каменистом плато, где дышать стало немного полегче.

...Раскинувшийся передо мной Муспельхейм поражал своим мрачным великолепием. Со скал, окружавших плато, величественно стекали водопады огненной лавы. Тут и там раскинули свои ветви раскаленные железные деревья, корнями уходящие в пламенные недра этого мира. А неподалеку взметнулась ввысь скала, формой очень похожая на фантастический за̀мок с башнями, из вершин которых в черное от копоти небо били огненные фонтаны...

Именно так описывал Тормод жилище Сурта, огненного великана, правившего этим неприветливым миром. И мне ничего не оставалось, как побежать туда, лавируя между раскаленными деревьями и порой отпрыгивая от фонтанов пламени, вырывающихся из трещин в каменном плато...

У подножия горы-за̀мка раскинулось некое подобие города, состоящего из примитивных зданий, сложенных из кусков застывшей лавы. Пару раз я видела, как между ними вразвалку ходят трехметровые верзилы с глазами, горящими алым пламенем.

Гиганты явно скучали, и их можно было понять. Сиди себе в этом пекле, да жди Рагнарока — вот и всё их занятие. Врагов нет, ибо кто рискнет связываться с великанами, которые сами на первый взгляд созданы из застывшей лавы. С друзьями у них, наверно, тоже проблема. Кушать не нужно, Тормод говорил, что огненные гиганты питаются энергией своего мира — а значит, в гости тоже ни к кому не ходят, ибо там с голоду сдохнешь. Короче, в тюрьме, наверно, и то веселее, чем в мире с гордым и зловещим названием Муспельхейм.

Думаю, по той же причине отсутствия врагов вход в замок Сурта никто не охранял — ну я и зашла туда, правда, для этого пришлось, задержав дыхание, перебежать через каменный мост, под которым текла огненная река...

Жилище повелителя мира пламени было и правда вырублено в скале, и изнутри даже имело некоторую претензию на местную роскошь. Грубо обработанные массивные колонны поддерживали высокий потолок. Вдоль стен стояли каменные скамьи, на которых легко могли бы улечься десять человек одновременно. Со стен медленно стекала раскаленная огненная лава, освещая мрачное жилище Сурта. А в конце огромного зала стоял массивный металлический трон, на котором, развалившись, спал хозяин замка...

Он был огромен, наверное, метров пять ростом. На его теле красовались доспехи богатой отделки, пальцы украшали массивные золотые перстни, а на голове была надета корона из того же металла, украшенная драгоценными камнями. Всё тело и волосы повелителя огненных великанов были объяты языками пламени, но, похоже, Сурту это не доставляло ни малейшего неудобства.

Самое интересное, что весь пол возле трона был усыпан искусно выкованными из золота дорогими доспехами, парадным оружием и ювелирными изделиями, причем изрядно помятыми. Похоже, хозяину Муспельхейма доставляло удовольствие ходить по этому дорогущему ковру из драгоценного металла, попирая ногами то, что так ценится не только людьми, но и богами.

Понятно.

Видимо, это и была знаменитая сокровищница великана Сурта, который таскал к себе в за̀мок золотые изделия со всех вселенных Розы Миров, куда мог дотянуться. Но, вопреки рассказам Тормода, я не увидела на ее стенах никаких украшений — видимо, всё ценное правитель Муспельхейма свалил себе под ноги. И найти в этом толстом слое мятого золота, то, что мне нужно, можно было лишь одним способом...

Крадучись, я вышла из-за колонны, за которой пряталась, и, словно опытный минёр, сунула клинок Небесного меча в драгоценный ковер.

Раз...

Другой...

Третий...

Медленно, старясь не звякнуть какой-нибудь металлической безделушкой, я приближалась к трону Сурта... При этом стена за его спиной начала медленно раскаляться, видимо, своим невыносимым жаром предупреждая хозяина замка о том, что в его жилище проник чужой...

Но повелитель огненных великанов спал слишком сладко, во сне причмокивая и поглаживая рыжий левый ус — не иначе, видел себя на пирушке в чертогах О̀дина пьющим из золотого кубка мёд волшебной козы Хейдрун...

Внезапно я вздрогнула от резкого звука, который издает металл ударившись об другой металл — и увидела, что к клинку моего меча прилипла какая-то невзрачная безделушка, совершенно не похожая на золотое изделие...

И это было то, за чем я пришла!

Круто развернувшись, я ринулась обратно, уже не обращая внимания на лязг драгоценностей под моими ногами... и на то, что за спиной у меня ревёт проснувшийся великан!

— Все сюда! — заорал Сурт так, что с высокого потолка посыпались мелкие камни. — Нас обокрали!

Но я уже доставала на бегу крохотный глиняный кувшинчик с водой из растаявшего снега Нифльхейма, которую собрал Тормод после моего путешествия в мир вечных снегов и туманов. Ее я принесла оттуда в Мидгард, мир людей, и, по словам Наставника, она обладала лишь одним свойством — возвращать путешественников между мирами туда, откуда они пришли...

Если, конечно, они сообразят, как ею воспользоваться...

Я бежала к мосту через огненную реку, и видела, как навстречу мне по нему несутся огненные великаны, размахивая раскаленными докрасна железными мечами... Но я была немного ближе к огненному потоку, в который и бросила глиняный пузырек...

Разумеется, от неистового жара он тут же рассыпался, а вода испарилась, породив облако белого пара... в который я и прыгнула, здраво рассудив, что ничего не теряю: если всё получится, окажусь в своем мире. А нет — сгорю еще до того, как осозна̀ю, что погибла, так и не достигнув своей цели...

— Мама, мама, ты жива?

Голос Фридлейва пробился сквозь плотную пелену белесого пара, который после моего прыжка так и остался висеть у меня перед глазами.

— Жива, сынок... — прошептала я, сама не до конца уверенная в правдивости своих слов.

Правда, едва я шевельнула губами, клубящаяся пелена начала рассеиваться, и я смогла разглядеть обеспокоенное лицо сына, а также Тормода и тётку Ларю, стоящих рядом.

— Ты вернулась, — покачал головой Наставник. — Это великая удача. Я же говорил не ходить дальше края Нифльхейма. Нашла ворота в Муспельхейм — и обратно.

Я слабо улыбнулась.

— Подойти к двери и не открыть ее? Ты бы сам смог так поступить? — еле слышно произнесла я...

И закашлялась.

— Э, Торми, попозже слова поговорите! — воскликнула тетка Ларя. — Не видишь, горячий воздух Муспельхейма едва не сжег горло у нашей нойда. На вот, пей!

Шаманка сунула мне в руки глиняную кружку. Я приподнялась с оленьей шкуры, на которой лежала, отхлебнула...

Густая, неимоверно жирная жидкость с резким вкусом заставила вздрогнуть даже мой желудок, привычный к скандинавской пище.

— Это олений молоко, — пояснила тетка Ларя, заметив мою гримасу. — Для обожженный глотка лучше нет. Он целебный, не то что ваш жидкий коровий. Пей до дна говорю, хватит лицо кривить!

Я не сдержала улыбки, и послушалась. Удивительно, но высушенному горлу и правда стало легче, словно его жиром смазали.

— Правильно Торми сказал, не готова ты была так далеко ходить, — покачала головой шаманка, забирая у меня пустую кружку. — Но всё ж сходила. И вот чего принесла.

С этими словами тетка Ларя протянула мне... маленькое изображение нарвала, искусно выточенное из единого куска металла. При этом на спине фигурки присутствовало ушко, в которое шаманка уже продела тонкую нитку.

Несмотря на то, что я чувствовала себя ватной от слабости, я, приподняв руку, намотала на палец нитку — и нарвал, подвешенный на ней свободно, немедленно развернулся, указав бивнем на очаг в центре лаввы.

— Рог этого железного штормового кита, которого ты принесла из Муспельхейма, всегда указывает на Кувакса, звезду-олень, — проговорила тетка Ларя. — Слыхала я о такой волшебство, но видеть не видала.

«Ну да, — подумала я. — В Китае примитивные компасы уже используют вовсю, но до Европы эти знания доберутся еще лет через триста, не раньше».

— Главное, что ты жива, мама, — вздохнул Фридлейв. — Скоро я вырасту и обязательно стану великим воином не только в Мидгарде, но и в остальных восьми мирах. Потому что ты, дедушка Тормод и бабушка Ларя научите меня всему, что знаете. И тогда я буду вместо тебя, мама, сражаться с чудовищами, чтобы ты могла спокойно править своими городами.

Я почувствовала, как слезы подступили к моим глазам, а Тормод с Ларей переглянулись.

— В тебе, парень, я вижу кровь людей, медведей и волков, — произнесла шаманка. — Ты и правда будешь великий воин. А знания нойда мы тебе дадим, не жалко. Главное во зло не используй свою силу.

— Разве защищать свою мать и свой народ — это зло? — удивленно спросил Фридлейв.

Я почувствовала, что слезы всё-таки потекли по моим щекам. Первым моим порывом было прижать сына к себе, зарыться лицом в его светлые волосы...

Но я уже знала: он меня не поймет, и, скорее всего, отстранится. Слишком быстро вырос мой сын, слишком взрослыми были его речи. А свои нереализованные материнские инстинкты придется отложить до следующего ребенка, который, может быть, будет расти хотя бы чуточку медленнее, чем Фридлейв...

— Ну что, королева, домой теперь пойдешь? — спросила тетка Ларя. — Ты ж пришла сюда чтоб моего Торми спасти. Спасла, чего уж тут, правда, чуть сама не загнулась вместе со мной. Но то в прошлом. Пора вам сани обратно поворачивать, пока снег совсем не сошел.

— Сестра права, — кивнул Тормод. — Еще несколько дней, и снег превратится в грязь, по которой мы домой будем добираться втрое дольше.

Я задумчиво смотрела на фигурку нарвала, настойчиво указывающего острым рогом в строго определенно направлении...

— Нет, — покачала я головой. — Не домой мы отправимся.

— А куда? — в один голос удивленно воскликнули Тормод, Ларя и Фридлейв.

— На север, — тихо проговорила я, при этом понимая, что по сравнению с безумной попыткой спасти Тормода моя следующая идея выглядит гораздо безумнее...

— Идти к свеям?

Рауд сделал большие глаза.

— Прости, дроттнинг, но это... Я даже не знаю, как назвать...

— Безумие, — подсказала я.

— Ну, ты сама произнесла это слово, — мрачно произнес Ульв. — Я не против того, чтобы погибнуть в битве. Но свеи делают лишь то, что им выгодно, и не чтут законов гостеприимства. Даже если ты поднимешь всех медведей в Свеаланде, нам не справиться вдесятером с их армией.

— Мы пойдем к свеям не драться, а торговать, — сказала я, открывая крышку ценного трофея, который нашел Тормод под палубой драккара данов после нашей победы.

Это был небольшой сундук, окованный железными полосами, в котором тускло поблескивали сарацинские золотые динары в количестве пятисот четырнадцать штук. Об этом сокровище я не рассказала никому, и тайком забрала его с собой в поход, спрятав в санях под сеном.

Огромный Магни легко взял в руки сундук, который с трудом поднимали двое викингов, посмотрел на его содержимое, и прогудел:

— Если правда то, что я слышал о свеях, они просто заберут себе это сокровище, а нас убьют.

— Про саамов говорили то же самое, — напомнила я.

— Нам просто повезло, что Тормод оказался братом местной шаманки, которую все тут уважают, — заметил Кемп.

— Сдается мне, что мои храбрые хирдманны побаиваются идти в страну свеев, — прищурилась я.

— Кто как хочет, а я иду с нашей дроттнинг, — решительно произнес юный Альрик. — Даже если вы все уйдете домой, я пойду с ней.

— И я! — звонко выкрикнула Далия. — Когда мужчины в нерешительности переминаются с ноги на ногу, слабым женщинам приходится браться за копья и мечи.

Хирдманны глухо заворчали, словно медведи, собирающиеся не на шутку разозлиться. Еще бы! Какая-то служанка посмела чуть ли не в глаза обвинить их в трусости!

Но тут голос подал Тормод.

— Ни к чему нам ссориться. Просто поднимите руки те, кто идет с дроттнинг. А тем, кто захочет вернуться домой, никто препятствовать не будет.

И сам первым поднял руку.

— Ни к чему это, — произнес Рауд. — Мы все пойдем с нашей королевой хоть в Свеаланд, хоть в Хельхейм. Но хотелось бы до конца знать для чего всё это.

— Справедливо, — кивнула я.

И вкратце рассказала свой план.

Мои хирдманны дружно принялись чесать головы и бороды.

— А ведь может получиться, — сказал Ульв, первым как следует оценив мою идею. — Свеев никто не назвал бы людьми чести, но по жадности им нет равных во всей Скандинавии.

— Согласен, — отозвался Магни. — Пойду-ка я натру свои лыжи оленьим жиром. Уже вечер, в поход, как я понимаю, придется выдвигаться рано утром, а до Свеаланда путь не близкий. Так что лучше подготовиться заранее.

— Дельная мысль, — согласился Рауд. — Хотя отсюда до земли свеев гораздо ближе, чем если идти к ним от самого Каттегата.

...Наутро мы тепло распрощались с племенем саамов, а особенно — с теткой Ларей, которую Фридлейв уже называл бабушкой — и, нагруженные дарёной вяленой олениной, выдвинулись на север...

...В девятом веке границы земель, населенных разными народами Скандинавии, были довольно условны, и зависели от военных конфликтов. Государства на этой земле сформировались несколько позже. Сейчас же часто бывало, что один хёвдинг отжал у другого несколько поселений — вот они уже и нордские. А завтра побежденный вождь собрал шайку побольше, отвоевал потерянное — и вот уже это вновь свейская земля. Потому никто особенно не удивился, когда на третий день пути мы увидели довольно крупное поселение со щитом над воротами, на котором довольно грубо была намалевана голова лося — национальный тотем свеев.

— Надо же, — проворчал Рауд. — Помнится, отец говорил мне, что поселение Каупангр это нордская земля.

— Была нордская, стала свейская, — философски заметил Ульв. — Глядишь, наша королева захочет вернуть его, и снова оно нашим станет.

— Боюсь, что это произойдет не сегодня, — произнесла я, окидывая взглядом трехметровые стены, на которых при виде нас начали выстраиваться лучники.

— Если они начнут стрелять до того, как выслушают нас, тут мы все и погибнем, — заметил Магни.

— Если им не понравится то, что мы скажем, и стрелять свеи начнут после этого, то мало что изменится, — резонно заметил юный Альрик.

Словно в ответ на его слова со стены просвистела стрела и вонзилась в снег рядом с лыжей Рауда.

— Никому не двигаться! — проорал здоровенный воин со стены. — Кто такие, и зачем притащились?

Диалект свеев почти не отличался от нордского — прослеживался лишь небольшой акцент, не более. Тормод говорил, что у наших народов когда-то был единый общий язык, что весьма походило на правду.

— Мы пришли из Каттегата с миром! — звонко прокричала я.

Здоровяк на стене расхохотался.

— Кучка нордов прибыла под стены Каупангера чтобы сообщить, что не желает нам зла. Что ж, и мы не убиваем наших рабов без нужды до тех пор, пока они послушно выполняют приказы. С этой минуты вы все становитесь нашими трэллями. Бросьте оружие и встаньте на колени, иначе я сейчас же отдам приказ перестрелять вас, словно вороватых лисиц, пытающихся забраться в курятник.

Я не рассчитывала на такой прием.

Но и не исключала его.

И потому была к нему готова...

Техника, которой меня обучила тётка Ларя, называлась «горностай». Этот хищный зверек не любит и не умеет рыть норы, но не прочь занять жилище только что убитой жертвы, где со спокойной совестью отдыхает после охоты.

И сейчас я представила, что голова того здоровяка на стене и есть нора, в которую я проникаю через его ухо, вгрызаюсь в мозг, и становлюсь его частью...

— Невежливо так встречать гостей, Олав, сын Юхана, — прокричала я. — Не потому ли у тебя жена уже второй год мучается той же болезнью, от которой умерла твоя первая супруга Ингрид?

Между нашим маленьким отрядом и стеной повисла тишина... Настолько абсолютная, что, казалось, можно было услышать, как снежинки падают на подтаявший снег...

— А... откуда тебе это известно, женщина? — наконец прокричал кто-то из свеев, очнувшись от информационного шока.

— Я нойда Лагерта, ученица саамской шаманки Лари, — прокричала я. — Той, которую Олав просил вылечить его жену, но получил отказ, ибо моя наставница помогает лишь тем, кому сочтет нужным помочь.

Было слышно, как свеи переговариваются на стене. Я же стояла, закрыв глаза, и слушала, что происходит в голове Олава, хёвдинга этого поселения. Сейчас важно было не терять контакт с «норой», в которую я проникла. Если Олав решит убить нас, я покончу с ним раньше, разорвав его мозг изнутри. Правда, тётка Ларя предупреждала, что на моем уровне это очень опасно: я могу не рассчитать, и полностью лишиться жизненных сил, без которых организм даже очень способной нойды просто не выживет...

Однако я видела, что Олав очень любил свою молодую жену. Настолько, что и правда ходил на поклон к моей наставнице — которая благополучно послала его подальше. Тётка Ларя могла себе это позволить: свеи не посмели бы, оскорбившись, напасть на кочевье саамов, которые в случае войны довольно быстро объединялись в орду, способную очень быстро превратить любое поселение в кучу дымящихся головешек...

— Как тебя зовут, женщина? — проорал Олав.

— Лагерта, — отозвалась я, не открывая глаз...

— Если ты вылечишь мою жену, нойда Лагерта, то заслужишь благодарность от меня и получишь большую награду, — крикнул свейский хёвдинг. — Разумеется, тебе и твоим людям никто не причинит вреда, и вы будете приняты в поселении Каупангер как самые дорогие гости.

В голове Олава я прочитала иное, но сейчас и то, что оно озвучил, было приемлемо.

— Я попробую вернуть фюльгья твоей жены в Мидгард, хёвдинг, — прокричала я. — Но и ты не забудь о том, что пообещал.

— Олав, сын Юхана всегда держит свое слово! — напыщенно проорал свей. — Эй, кто-нибудь! Откройте ворота для нойды Лагерты и ее отряда!

...Свеи жили точно так же, как и норды. Деревянная стена отгораживала обширную территорию, на которой расположились несколько длинных домов с пристройками. А посредине поселения находилось нечто вроде плотницко-столярного цеха под открытым небом, где свеи собирали одновременно сразу два драккара. Один из них был почти готов и находился на стадии отделки, второй — только начат.

Приняли нас недоверчиво. Скандинавы вообще старались держаться подальше от всего, что было связано с потусторонним миром, а тут в их поселение самая настоящая нойда пожаловала. А вдруг это не хорошая шаманка, несущая добро, а гейду, которой ничего не сто̀ит самой навести порчу на человека? Кто их разберет, этих колдуний? У них же на лбу рунами не написано каким силам они служат...

— Ты не обессудь, нойда, но сначала покажи свое искусство, а уж после мы примем вас как самых дорогих гостей, — хмуро произнес Олав, широкоплечий викинг с волевыми чертами лица, которые так нравятся женщинам. — А то, сама понимаешь, сказать то можно всякое, а как оно там на самом деле одному О̀дину известно.

Трудновато было одновременно разговаривать с хёвдингом и контролировать то, что делалось у него в голове. Тетка Ларя научила меня рассчитывать свои силы, потому я разорвала ментальную связь с Олавом, дабы не терять их попусту. Ибо накапливались они медленно, а расходовались, к сожалению, очень быстро. А у меня сейчас было стойкое ощущение, что те силы мне вскоре понадобятся...

— Больная жена лежит в моем жилище, — проговорил Олав. — Туда мы с тобой и отправимся. А твои люди пока пусть отдохнут в общинном доме.

— Так не пойдет! — хмуро произнес Рауд. — Мы не оставим свою дроттнинг.

— Дроттнинг? — удивленно произнес хёвдинг Каупангера. — Ты назвал нойду королевой?

Рауд прикусил губу, поняв, что проговорился, но было поздно.

— Я не просто шаманка, — произнесла я. — Ты разговариваешь с королевой Каттегата и Скагеррака, хёвдинг. Но сейчас это ничего не значит. Я обещала попробовать помочь твоему горю — и сделаю это.

И, повернувшись к своим хирдманнам, произнесла:

— Идите отдыхайте, таков мой приказ. А за меня не беспокойтесь.

Рауд обвел глазами с полсотни свеев, взявших нас в кольцо. Мечи они держали в ножнах, но всем своим видом показывали, что немедленно пустят их в ход если мы попробуем не подчиниться.

— Похоже, мы сами сунули свои головы в капкан, — негромко произнес Ульв. — Но говорю сразу: если с нашей дроттнинг что-то случится, сегодня это поселение не досчитается многих своих воинов прежде, чем мы отправимся в Вальгаллу.

— Повторюсь, не нужно никому угрожать! — повысила голос я прежде, чем свеи после слов Ульва взялись за рукояти своих мечей. — Друзья мои, идите куда я сказала, и забудьте о том, что кто-то здесь может причинить мне вред.

— Верные слова, королева, — усмехнулся в усы Олав. — Что ж, пойдем, покажешь свое искусство.

Жилище местного конунга выглядело богатым по скандинавским меркам.

Его отдельно стоящий дом был обставлен добротной резной мебелью. Под ногами вместо ковров лежали медвежьи шкуры, а на стенах висели дорогое трофейное оружие и доспехи искусной работы, по которым понятно было, что я попала в дом предводителя морских разбойников, основным бизнесом которого был грабеж.

Впрочем, этим промышляли практически все викинги. Просто некоторые отдавали предпочтение сельскому хозяйству, охоте и животноводству, а другие предпочитали ходить в вики, и жить за счет того, что удалось отнять у других. И Олав со своей бандой свеев однозначно был из таких, а их поселение служило пиратской базой, занятой в основном ремонтом и производством драккаров, но не брезговавшей и набегами...

Жена хёвдинга поселения Каупангер лежала на кровати, безучастно глядя в потолок немигающими глазами.

Это была действительно красивая молодая женщина с белой кожей и роскошными волосами, светлыми волнами разбросанными по плечам и высокой груди. Понятно почему Олав потерял голову из-за нее. Среди местных девушек встречалось немало симпатичных блондинок, но эта, пожалуй, могла запросто занять первое место на конкурсе красоты всей Скандинавии, если бы таковые проводились в девятом веке.

— Не ведаю, откуда ты знаешь, как меня зовут, и какая беда постигла нашу семью, — проговорил Олав. — Но мне это всё равно. Спасешь мою Астрид — вознагражу достойно. Но если твои слова окажутся ложью, не обессудь, нойда — тех, кто пытается меня обмануть, я наказываю страшно.

— Неразумно угрожать тем, у кого просишь помощи, хёвдинг, — усмехнулась я. — А сейчас просто закрой дверь с той стороны. И не входи, пока я не разрешу.

Олав метнул в меня недобрый взгляд, но ничего не сказал.

И в точности выполнил мою просьбу, больше похожую на приказ.

...Когда за хёвдингом закрылась дверь, я подошла к кровати и, глядя в неподвижные глаза Астрид, попыталась мысленно коснуться ее разума...

И невольно отшатнулась, когда мне это удалось...

Обычно фюльгья человека всегда находится рядом с ним. Она похожа на него как две капли воды, только полупрозрачна. И когда ее хозяин находится в добром здравии и согласии со своей совестью, зачастую полностью сливается с ним...

Сейчас же рядом с Астрид вместо ее фюльгья лежал черный силуэт... А, точнее, бездонная дыра, повторяющая контур тела девушки... И из этого жуткого силуэта на меня дохнуло сырой могильной вонью и холодом, от которого у меня мурашки побежали по коже...

Я знала, что это за холод.

Испытала его однажды, когда билась с хёвдингом Каттегата Гуннаром возле корней дерева Иггдрасиль...

Когда я в образе медведицы победила этого мерзавца, рядом с ним разверзлись ворота в Хельхейм. Оттуда выползли три серебристые змеи Грабак, Граввёллуд и Офнир, которые утащили Гуннара в Настронд, Змеиный Чертог, где вечно страдают, мучимые ползучими гадами, души подлых убийц и гнусных предателей...

Тогда из тех воро̀т и повеяло таким же холодом... И мне стало понятно: фюльгья Астрид находится неподалеку от царства мертвых. Но не в нем самом, иначе грудь девушки сейчас не вздымалась бы еле заметно при дыхании, а ее рука, до которой я дотронулась, не была бы чуть теплой. Те, чьи фюльгья переходят в Хельхейм через реку Гьёлль по золотому мосту Гьялларбру, просто умирают, а не находятся в состоянии между жизнью и смертью.

— Хорошо, Астрид, я попытаюсь помочь тебе, — негромко произнесла я. — Мы с тобой или вместе вернемся в Мидгард, или же обе останемся за кромкой этого мира...

Я села на стул с высокой спинкой и закрыла глаза...

Для вхождения в глубокий транс и выход из своего тела тетка Ларя использовала шаманский бубен, погремушки и колокольчики из раковин, а также особые зелья. Но мне казалось, что они не несут какого-то практического значения, а лишь помогают поймать особый настрой, а также повысить авторитет среди суеверных людей за счет необычной атрибутики.

Мне всё это было не нужно...

Сейчас я, закрыв глаза, просто представила, что выхожу из собственного тела, подхожу к кровати Астрид — и бросаюсь в черную дыру, лежащую рядом с ней, словно в портал между мирами, гарантированно ведущий в Хельхейм. Царство мертвых, куда уходят те, кто не выполнил своего Предназначения, и потому не достоин Вальгаллы...

Передо мной лежала ледяная пустыня, из которой вверх, направив острые вершины к непроглядно-черному небу, торчали мрачные горные пики, напоминающие гигантские острые зубы какого-то чудовища, и тоже целиком состоящие изо льда.

Эту унылую пустыню рассекала надвое черная река, через которую был перекинут золотой мост, сияющий потусторонним светом и освещавший всё вокруг.

А по направлению к мосту бесконечной вереницей тянулись сгорбленные человеческие тени — то, волоча ноги по скользкому льду, шли фюльгья умерших. Тех, кто, перейдя мост Гьялларбру через реку Гьёлль, отделяющую царство мертвых от мира живых, навеки останется в Хельхейме...

Но я пока что находилась на этом берегу, а неподалеку, вперив в меня подозрительный взгляд, стояла женщина с обнаженным мечом в руке. А рядом с ней была накрепко привязана к ледяной скале фюльгья Астрид, которую я сразу узнала — даже душа этой девушки была очень красивой, хоть и выглядела весьма истощенной...

Мой Небесный меч висел у меня на поясе в ножнах, и слегка вибрировал, словно предчувствуя новую битву. Но я пока не стала его обнажать, ибо при виде двух фюльгья у меня возникли некоторые вопросы...

— Почему ты до сих пор находишься на этом берегу реки Гьёлль, Ингрид? — громко произнесла я, предположив, что вижу перед собой первую жену Олава. — И зачем ты удерживаешь здесь фюльгья Астрид?

И я не ошиблась.

Ингрид, только что готовая броситься на меня с мечом, смерила мою фигуру взглядом сверху вниз, и презрительно сплюнула.

— Еще одна нойда, которую Олав уговорил прийти сюда под предлогом спасения своей жены. Знай, глупая, когда ты вернешься ни с чем, он объявит тебя ведьмой гейду, что пыталась сжить со свету его жену, и велит утопить в проруби.

— Ничего не понимаю, — нахмурилась я. — Может ты всё-таки ответишь на мои вопросы?

Ингрид криво усмехнулась.

— Глупая нойда. Ты научилась ходить между мирами, но не можешь видеть самые простые вещи. Я владела Каупангером, который мне подарил мой отец, ярл Торви, правитель Свеаланда. Но в мое поселение пришел красавец Олав. Он сумел разжечь в моем сердце пламя любви, а после сделал предложение выйти за него замуж. Я согласилась, и по законам свеев Олав стал соправителем поселения, после чего отравил меня чтобы не делить власть, а тело велел сжечь на погребальном костре. Но Олав не знал, что у Торви есть младшая дочь Астрид, которая, заподозрив неладное, приехала в Каупангер с дружиной своих верных хирдманнов выяснить причину моей смерти — и, тоже попав под чары Олава, стала его женой. Но как только мой бывший муж узнал, что ярл Торви умер, и никто не станет выяснять причину смерти его младшей дочери, он отравил и Астрид тоже, чтобы стать единоличным правителем Каупангера, а после захватить власть во всем Свеаланде. И тогда я поняла, почему бог Локи не разрешил мне перейти мост Гьялларбру после того, как я умерла. Увидев фюльгья своей младшей сестры, бредущую к мосту, я накрепко привязала ее к ледяной скале, и теперь она находится между жизнью и смертью, мешая Олаву осуществить задуманное. В Каупангере остались верные хирдманны Астрид. Когда моя сестра умрет, они не дадут похоронить ее быстро, как меня, и будут выяснять причину ее гибели, так что по-тихому умертвить мою сестру не получится. Вот Олав и имитирует поиски лекарей для Астрид, хотя на самом деле мечтает о ее скорейшей кончине.

— Но... я видела его мысли! — воскликнула я. — Он искренне горюет о твоей смерти, и действительно хочет вылечить Астрид!

Ингрид расхохоталась.

— Ты и правда очень глупая нойда! Мужчины коварны. Они умеют сладкими речами заставить нас делать то, что им нужно, и даже подделывать собственные мысли! При этом они искренне верят в чистоту своих помыслов, но на деле совершают ужасные поступки.

— Не все мужчины такие, — покачала я головой, вспомнив своего Рагнара. — Но я пришла сюда не за тем, чтобы спорить с тобой. Думаю, сейчас ты уже можешь отпустить фюльгья своей сестры со мной. Поверь, я выведу ее обратно в Мидгард, и не позволю Олаву умертвить Астрид.

— А откуда я знаю, что мой бывший муж не подослал тебя, нойда? — усмехнулась Ингрид. — Я отпущу сестру, а ты просто позволишь ей перейти мост Гьялларбру. Ее тело в Мидгарде умрет, Олав получит желаемое, а мне останется лишь отправиться на другой берег реки Гьёлль чтобы вечно скитаться среди ледяных скал, сожалея о своей доверчивости.

— Ты можешь отпустить свою сестру, Ингрид, — прозвучал голос за моей спиной. — Твое предназначение окончено. Кстати, О̀дин оценил твою преданность сестре, и даровал тебе другое посмертие. Ты вознесешься в Асгард и станешь валькирией.

Я обернулась.

Позади меня стоял Локи, глаза которого сияли ледяным светом.

— Могу ли я верить тебе, бог обмана? — подозрительно спросила Ингрид.

Локи усмехнулся.

— Если помнишь, я не разрешил тебе перейти мост Гьялларбру после того, как ты умерла. Как думаешь, почему? Впрочем, можешь не отвечать. Смотри сама.

Внезапно черные небеса над нашими головами разверзлись. Вниз ударили лучи света, от которых, дымясь, яростно зашипел лед Хельхейма. И в потоке этих лучей вниз спустился на крыльях прекрасный конь, который, встав рядом с Ингрид, нетерпеливо ударил копытом — залезай, мол, я тут с тобой не молодею.

По щекам Ингрид потекли слезы.

— Благодарю тебя, бог обмана, — произнесла она. — Сейчас мне кажется, что во всех Девяти мирах верить можно лишь одному тебе.

Локи, усмехнувшись, развел руками.

— Через несколько столетий обо мне скажут, что я та сила, которая вечно желает зла, но при этом постоянно творит добро.

Повернувшись к сестре, Ингрид одним ударом меча перерубила веревки, которыми Астрид была привязана к скале.

— Прощай, милая, — проговорила она, обнимая сестру. — Надеюсь, что мы скоро увидимся.

— Какая трогательная сцена, — пробормотал Локи. — И, если разобраться, сейчас Ингрид пожелала своей сестренке скорейшей смерти.

— Ну, ее можно понять, — отозвалась я. — Это живые боятся умереть. Мертвым этот страх неведом.

— Ты валькирия, тебе виднее, — хмыкнул Локи. — Хотя я до сих пор не пойму зачем О̀дин и Ньёрд затеяли для тебя это Великое Испытание.

— Я тоже не понимаю твою игру, — отозвалась я. — Но помню о своем обещании отплатить добром за добро, и буду рада исполнить его.

— Похоже, в Девяти Мирах это редкое качество отвечать за свои слова осталось лишь у валькирий, — усмехнулся бог хитрости и обмана.

А потом я просто открыла глаза.

И на меня вдруг накатила паника...

Я всё еще сидела на стуле с высокой спинкой, на кровати так же лежала Астрид, и в целом вокруг ничего не изменилось. Было ощущение, что я просто задремала — и проснулась, а между этими двумя моментами просто увидела очень реальный сон...

Так может, все эти встречи с богами и есть на самом деле мои сны? А вода, что получилась из растаявшего снега Нифльхейма и которую я, типа, принесла с собой оттуда, есть ни что иное, как мистификация Тормода? И со своей сестрой он сговорился, прилепив к моему мечу магнит в виде нарвала пока я находилась в отключке, а меня они просто загипнотизировали... Шаманы же, что им сто̀ит?

Я вновь зажмурилась и сквозь зубы произнесла:

— Успокойся, истеричка. Это опять твои мозги двадцать первого века пытаются растолковать тебе на свой лад то, что происходит в девятом. Не нужно ничего объяснять, поняла? Просто принимай происходящее как есть, делай что должна, и будь что будет. А реально ли это магия, или просто твои сны — какая разница, если они помогают тебе в жизни?

— Ты... что-то сказала? — донесся с кровати слабый голос.

Я замерла на месте...

Астрид пришла в себя?

Или я так себя накрутила, что ее голос мне померещился?

Поднявшись со стула, я подошла к кровати... и увидела, что глаза спящей красавицы полуприкрыты вѐками, как у человека, который только что проснулся. Она была всё так же бледна, но сквозь эту мертвенную бледность на щеках слабо просвечивал зарождающийся румянец.

— Я... узнала тебя... нойда, — проговорила Астрид. — Видела тебя... во сне... Благодаря тебе... я вернулась в Мидгард... а моя сестра... получила прекрасное посмертие...

Я прерывисто вздохнула.

Что ж, даже если я слегка повредилась рассудком и вижу очень реальные мистические сны, то я не одна такая, и у нас тут эпидемия аналогичных заболеваний. Фиг знает, как оно было на самом деле двенадцать столетий назад. Может, тогда люди были просто другими, варились в едином информационном поле, замешанном на местной мифологии, и, контактируя друг с другом ментально, вполне себе прекрасно беседовали с воображаемыми богами, и даже порой видели общие сны...

Успокоив такими размышлениями моё истеричное мышление рациональной дамы двадцать первого века, я мысленно засунула его в темный угол сознания, и кивнула:

— С возвращением в Мидгард, королева Каупангера.

— Королева...

Астрид наморщила лоб — видимо, ей пока было трудновато собраться с мыслями.

— А... где Олав?

Дверь за моей спиной с грохотом распахнулась.

— Я здесь, проклятые гейду!

Резко обернувшись, я увидела Олава, который, видимо, подслушивал под дверью. Глаза мужа Астрид горели неудержимой яростью, а в руке он сжимал меч.

— Ты вселила в мою жену злого черного альва, ведьма, и теперь он говорит ее голосом! — проревел Олав. — Сейчас вы обе сдохните!

Викинг бросился на меня, явно намереваясь вонзить клинок в моё сердце...

Но не зря я столько времени занималась историческим фехтованием, а после в Скагерраке и Каттегате постоянно совершенствовала свои навыки владения оружием.

Олав не ожидал, что в последнюю секунду я отпряну в сторону, подставив под колющий удар мечом высокую спинку стула... куда клинок и вонзился, пробив дубовую доску насквозь и выйдя с другой стороны на треть своей длины.

Любой викинг с детства тренируется с оружием, и обычно готов к подобным ситуациям. Да, Олав не предполагал, что женщина способна на такой скоростной финт, но, тем не менее, он не стал пытаться выдернуть из стула застрявшее оружие. Отпустив рукоять меча, он схватился было за нож, висящий у него на поясе... но вытащить его не успел, почувствовав, как его горла коснулась острая сталь.

С той поры, как Айварс напал на меня ночью, я всегда носила с собой нож, отнятый у него. Правда, мне пришлось поменять на нем рукоять, которую я разгрызла зубами, когда доставала из себя стрелу, но остро отточенный клинок остался тем же.

— Не дергайся, ты, отрыжка корабельного червя, если хочешь еще немного пожить, — проговорила я, одной рукой схватив викинга сзади за длинные сальные волосы, а второй держа нож так, чтобы при малейшем движении Олава лезвие вскрыло ему трахею. — Медленно подними руки и встань на колени.

— Но... как ты это сделала? — изумленно произнес викинг, очень осторожно выполняя мой приказ — видимо, дорожил своей глоткой. — Люди... не могут двигаться так быстро!

— Люди... не могут, — проговорила Астрид, с трудом садясь и спуская с кровати исхудавшие ноги. — К счастью... она нойда... в которой соединилась кровь медведицы и волчицы... Лишь такая женщина могла вернуть меня оттуда... куда я попала по твоей милости... мой бывший муж.

— Ты ошиблась, тварь, — ощерился Олав. — Я твой настоящий супруг и владыка Каупангера. Больше половины воинов этого поселения — преданные мне люди. И если твоя ведьма сейчас прирежет меня, то вы обе не доживете до заката!

— Нужна помощь, дроттнинг? — раздался у меня за спиной голос Рауда. — Прости, что ослушался приказа, но уж больно подозрительно вел себя этот Олав.

— Ты вовремя, — произнесла я. — Свяжи руки этому корабельному червю. Пусть его судит народ и королева этого поселения.

...Когда мы вывели наружу связанного Олава, немедленно вокруг нас собралась толпа местных викингов. Думаю, если б рядом с нами, держась за стену дома, не стояла Астрид, для меня и моих хирдманнов, вставших рядом со мной, дело могло закончиться плачевно.

Но королева нашла в себе силы крикнуть:

— Люди Каупангера! Мой муж отравил меня, а эта нойда спасла. И теперь мы будем судить Олава по справедливости.

— Моя жена врёт! — взревел Олав. — Пришлая ведьма подселила в нее темного альва, который произносит речи голосом Астрид и заговаривает нам зубы! Нужно обеих ведьм связать спина к спине, привязать к ним камень и утопить в проруби, а пришлых нордов перебить. Ну, чего вы ждете? Вас много, а их всего десяток!

...Можно было, конечно, попытаться произносить какие-то слова в свое оправдание, но по хмурым взглядам свеев я видела — это бесполезно. Некоторые из них уже положили ладони на рукояти своих мечей, явно собираясь достать их из ножен. Еще немного, и вся эта немаленькая орава ринется на нас, и тогда нам ничего не останется, как геройски умереть в неравной битве...

Потому я решила действовать по-другому.

— Подождите немного, доблестные воины! — вскричала я. — Убить нас вы всегда успеете. Но сначала задайте себе вопрос: зачем королева нордов пришла к вам с малым отрядом? Неужто для того, чтобы продать себя в рабство или погибнуть от ваших мечей?

— И правда, какого йотуна ты делаешь в наших краях, женщина? — прорычал громадный викинг, взвешивая в руке боевой топор.

Вместо ответа я повернулась к Магни и сказала:

— Покажи им то, с чем мы пришли.

Кузнец молча открыл крышку сундука, я запустила в него руку и швырнула под ноги свеям горсть золотых монет.

— Смотрите, воины Свеаланда какой трофей я взяла с драккаров данов, что пришли завоевать мой Каттегат! — крикнула я. — И я знаю, где раздобыть в десятки раз больше! Если вы присоединитесь ко мне, то каждый из вас возьмет столько трофеев, что ему до конца жизни больше не придется ходить в вики, и еще вашим внукам останется.

При виде золота свеи разом забыли о своем связанном вожде, которого Рауд мощным ударом по ногам приземлил коленями в подтаявший снег. Подобрав монеты, викинги пробовали их на зуб, и удивленно переглядывались — некоторые из них в жизни не видали этого металла, лишь слышали о том, будто на него можно купить всё, что угодно...

— Королева данов не врет, — произнес здоровенный чернобородый свей. — Это действительно настоящие сарацинские золотые монеты. На десять таких можно купить хороший новый драккар вместе с парусами и веслами.

— Я знаю, что Каупангер известен всей Скандинавии своими замечательными драккарами, но еще более он славен отважными воинами, населяющими его! — вскричала я. — Потому я и пришла к королеве Астрид с предложением принять участие в моем походе на Англию и Франкию, после которого каждый из вас может стать обладателем сказочных богатств!

— Ты смешно шутишь, королева нордов, — хмыкнул чернобородый викинг. — Берега этих стран надежно защищены туманами, которые почти постоянно висят над ними. К тому же никто из нас не знает тех вод, где по слухам полно мелей и рифов. Мы просто разобьем наши корабли о прибрежные камни еще до того, как совершим высадку.

— Я родился в Йорке, и мне ведомы проходы между английскими рифами, — воскликнул Кемп. — А от туманов у нашей дроттнинг есть талисман, который она добыла в чертогах самого Сурта, владыки Муспельхейма!

Это Кемп, конечно, ляпнул зря. То, что знали мои хирдманны, совершенно не обязательно было доводить до остальных — мало ли как они воспримут мои способности, которые запросто могут расценить как черную ворожбу...

Но ситуацию поправил Тормод — часто для того, чтобы люди не обратили внимания на не к месту сказанные слова, нужно просто продолжить речь.

— Слухи о победах нашей Лагерты давно разносятся по всей Скандинавии, и наверняка достигли ворот Каупангера, — прокричал он. — Но слова — это лишь слова, если они не подкреплены доказательствами. Сейчас у вас в руках золотые монеты, с которыми мы пришли сюда чтобы купить ваши драккары и нанять вас для дальнего похода. При этом каждый из вас, помимо оплаты за найм, получит долю в добыче, которая обещает намного превосходить ту плату!

— Думайте, викинги! — крикнула я. — Но к словам мудрого Тормода я добавлю лишь одно: я согласна повести вас в этот поход лишь если на то даст разрешение ваша законная королева Астрид!

— Неужто вы верите этой ведьме? — заорал Олав, чувствуя, что чаша весов общественного мнения склоняется не в его пользу. — Она навела на вас мо̀рок! И то, что вы держите в руках, не золото, а мелкие камни, которые вы подняли с земли и теперь, околдованные, любуетесь ими!

— Это ты, хёвдинг, сейчас чушь сказал, — произнес чернобородый свей. — Я, даже выдув полведра аквавита, отличу золото от камня — а я прожил на этом свете достаточное количество зим, и могу сказать, что никакая ведьмина ворожба не сравнится с аквавитом.

Свеи заухмылялись.

Хороший признак.

Но пока еще не победа...

— А какую плату ты положишь нам, королева нордов, если мы согласимся на твое предложение? — поинтересовался здоровяк с топором.

— Я готова купить у вас десять драккаров по той цене, что была озвучена — десять золотых. И еще по одной монете я дам каждому воину за его участие в нашем походе. Провизия и пресная вода — за мой счет. А также, помимо этого, вы получите равную долю в добыче с моими воинами.

— Два золотых было бы в самый раз, — произнес чернобородый свей.

— Не думаю, что это тот случай, когда сто̀ит торговаться, — усмехнулась я. — На один сарацинский золотой динар можно купить шесть коров и дюжину свиней, которые будут кормить всю твою семью. Думаю, с учетом доли в добыче, это отличная сделка.

— Ты готов продать своего хёвдинга, Густав, за деньги поганой ведьмы? — прорычал Олав.

— Вот и ты разглядел, Олав, что это всё-таки не камни, а золотые монеты, — засмеялся чернобородый. — Напомню: ты кормишь нас плесневелым хлебом, лежалым сушеным мясом и обещаниями, что вот-вот наша жизнь наладится. При этом сам нежишься на медвежьих шкурах в красивом доме и ешь отборную пищу. А эта дроттнинг предлагает нам другую жизнь...

— Или же смерть от франкских мечей, — перебил его Олав.

— Ну, так-то любой викинг мечтает уйти в Вальгаллу с мечом в руке, погибнув в битве, а не от цинги, выплевывая изо рта собственные расшатавшиеся зубы, — заметил здоровяк с топором.

И тут к разговору подключилась Астрид.

Немного подышав свежим воздухом, несчастная женщина поднабралась сил, оттолкнулась от стены дома, чуть не упав при этом... Но сохранила равновесие, и громко произнесла:

— Я, королева Каупангера, даю свое согласие на поход Лагерты. Более того, я готова сама пойти с ней и с теми, кто согласится на ее предложение. Но сначала я желаю решить судьбу моего мужа, который хотел убить меня...

Олав, видимо, понял, что проиграл.

А мы, воодушевленные происходящим, отвлеклись...

И это стало нашей ошибкой.

...Викинги — профессиональные воины, очень часто имеющие в своем арсенале не только мечи и кинжалы, но и оружие последнего шанса. Видимо, такой небольшой нож Олав прятал в рукаве, и сумел им перерезать веревки, которыми Рауд стянул ему запястья...

Неожиданно пнув Рауда в колено, Олав вскочил на ноги и метнулся к своей жене...

— Я всегда доделываю то, что начал! — проревел он.

Но я уже выдернула из ножен свой Небесный меч! И когда Олав, развернувшись, бросился на меня с ножом в руке, успела выставить вперед клинок... на который хёвдинг Каупангера и насадился, словно медведь на рогатину...

Мои тренировки с оружием не прошли даром. Пробив кожаный доспех, прикрывавший грудь викинга, Небесный меч вошел точно в его сердце...

Олав еще пытался дотянуться до меня своим ножом, и в его глазах явно читалось недоумение по поводу того, почему ему не удается этого сделать... А потом смертельная пелена заволокла его взгляд, и хёвдинг Каупангера рухнул на снег, суча ногами, словно пытаясь убежать от собственной смерти...

Но я не стала ждать пока его агония закончится.

Отбросив меч в сторону, я ринулась к Астрид, которая медленно оседала на землю, пытаясь зажать рану под ухом...

Увы, у нее это получалось неважно — кровь тонкими, но упругими струйками просачивалась сквозь пальцы. Олав знал, как нанести смертельное ранение даже небольшим клинком, и полоснул лезвием точно по сонной артерии.

— Правь моими людьми достойно, Лагерта, — тихо произнесла Астрид. — А я ухожу в Асгард. Моя сестренка не заставила себя ждать...

Королева Каупангера уже не видела ни меня, ни окружающий мир. Ее взгляд был устремлен в небо, на котором вдруг разошлись в стороны тяжелые свинцовые тучи, набрякшие весенним дождем, и пробившийся между ними луч солнца упал на лицо Астрид... И сквозь слезы, выступившие на моих глазах, я вдруг увидела в этом луче летящую вниз всадницу на крылатом коне, лицо которой мне было хорошо знакомо...

Видѐние продолжалось лишь долю мгновения. Я сморгнула влажную пелену, что заволокла мой взгляд — и оно исчезло. Передо мной лежала мертвая королева Каупангера, на губах которой навечно застыла легкая, почти незаметная счастливая улыбка...

И тут я увидела, что многие из викингов плачут, не стесняясь своих слез. Похоже, жители Каупангера любили свою королеву, и при этом недолюбливали Олава, ибо все их взгляды были устремлены лишь на нее.

— Я стоял рядом и слышал последние слова королевы Астрид, — шмыгнув носом, произнес чернобородый Густав. — Она произнесла: «правь моими людьми достойно, Лагерта».

— И ты хочешь сказать, что мы должны признать главенство над нами пришлой нордки? — нахмурился здоровяк с топором.

— Я произнес лишь то, что услышал от нашей королевы, Скегги, — рыкнул Густав. — Как бы там ни было, мертвы и она, и Олав, и нам нужно выбрать того, кто будет править Каупангером.

— Прежде чем выбирать нового хёвдинга, нужно похоронить королеву Астрид и ее убийцу, который сначала отравил ее, а после добил, — воскликнула я.

— Нордская дроттнинг не врет, — скрипучим голосом произнес старый свей, согнутый годами, словно лук тетивой. — Все слышали, как Олав прокричал: «Я всегда доделываю то, что начал!» прежде, чем убить свою жену. И если б нордка не насадила его на свой меч, словно медведя на рогатину, Олав бы и ее зарезал.

Густав смачно сплюнул в подтаявший снег.

— Видит О̀дин, нами правил подлый и жадный человек. Надеюсь, выбирая нового вождя мы не совершим повторной ошибки. Королеву Астрид следует похоронить со всеми почестями, а Олава... Если б он был жив, его следовало казнить за такое «кровавым орлом» по заветам наших предков. Но что делать с мертвым мерзавцем я ума не приложу...

— Королева поплывет в Асгард на огненном драккаре, — произнес старик. — А ее убийца будет привязан к днищу того корабля, и в Хельхейме, куда он отправится, ему придется вечно тащить на себе горящее судно. Его ступни будут мерзнуть в снегах ледяной пустыни, а спина и плечи одновременно гореть и ныть от непосильной ноши. Так издревле наши предки хоронили убийц хёвдингов и ярлов, которым посчастливилось не дожить до «кровавого орла»!

Признаться, я подивилась жестокой фантазии викингов, ибо никогда не слышала о таком способе похорон, но промолчала. Не тот случай, чтобы лезть со своим мнением о том, что лучше бы просто закопать мертвого преступника в землю и забыть об этом месте. Не поймут, и всё равно сделают по-своему, ибо я, как верно заметил Скегги, для них пока что лишь пришлая нордка, не более...

Если вы читаете эту книгу без качественных иллюстраций и движущихся кинофрагментов, значит перед вами пиратский вариант данной книги. Богато иллюстрированная версия этого романа, в том числе, с движущимися картинками, находится только на сайтах точка ком и точка ру

Похороны организовали быстро, благо драккаров в гавани Каупангера было больше десятка — как выяснилось, их готовили на продажу данам, которые вот-вот должны были приплыть за всей партией. Но когда дело коснулось отправки любимой королевы в последний путь, свеи не поскупились, и снарядили для такого дела самый лучший корабль.

...Над Каупангером сгущались сумерки.

Солнце, похожее на пламенеющий боевой щит огненного великана Логи, готовилось нырнуть за горизонт.

Погребальный драккар до самых бортов нагрузили сухими дровами и хворостом, обильно полив топливо драгоценным медвежьим жиром. После зимы с продовольствием у свеев было так себе, но в данном случае они не пожалели последнего, чтобы достойно проводить свою королеву в последний путь.

Драккар был украшен дорогими тканями. В руки мертвой Астрид викинги вложили меч с золотой рукоятью, а рядом со своей королевой положили всё, что могло понадобиться ей в загробной жизни.

Искусно расписанный рунами щит с серебряной оковкой.

Лук со стрелами.

Плащ из красного византийского шелка.

Сушеное мясо и вяленую рыбу в кожаных мешках, а также большой кувшин с пресной водой, дабы королеву не мучили голод и жажда на пути в Асгард...

Глядя на эти приготовления, я старалась не смотреть на веревки, привязанные к деревянным уключинам для весел и уходящие в воду, где на днище драккара был крестообразно растянут труп Олава со спиной, сломанной килем корабля — ее тихий хруст, раздавшийся из-под воды когда викинги натянули веревки, до сих пор стоял у меня в ушах...

— Пора! — громко произнес чернобородый Густав. — Ночной бриз уже дует с суши на воду. Сам великий орел Хрёсвельг, что сидит на краю неба, нагнал своими крыльями этот ветер. Он хорошо наполнит парус драккара нашей дроттнинг, если мы, конечно, не будем медлить...

После этих слов все, кто хотел проститься с Астрид, сошли с драккара, на котором наиболее сильные мужчины общины быстро поставили и закрепили парус — а после поспешили спрыгнуть на деревянный причал, когда корабль, стронувшись с места, заскользил по волнам...

А потом несколько лучников сунули в заранее разведенный костер свои стрелы, обмотанные смоченными жиром тонкими веревками возле наконечников — и вслед удаляющемуся драккару полетели огненные росчерки...

Это было грустное, но в то же время красивое и величественное зрелище, когда корабль, плывущий в направлении заката, объяло пламя...

— Я вижу, что сестра нашей Астрид, забравшая ее фюльгья, вновь летит к огненному драккару, — произнес согнутый старик, указывая пальцем на вечернее облако, зависшее над горящим кораблем. — Это значит, что нашу королеву асы решили забрать в Вальгаллу вместе с телом, как воина-эйнхерия, погибшего в битве.

— Точно! — раздалось из толпы. — И я это вижу! И я тоже!

Признаться, я ничего такого не видела... Но, видимо, мое воображение уже плотно подсело на скандинавские саги и суеверия — и на какое-то мгновение показалось мне, что облако, действительно похожее на летящего коня, подгоняемое ветром, удаляется в закат... И на спине крылатого скакуна сидят две всадницы — две сестры, хотя бы по ту сторону кромки миров наконец-то оказавшиеся вместе...

Всю ночь викинги поминали убитую королеву — а после многие из них, завернувшись в меховые плащи, завалились спать прямо на земле. Этим жителям севера были не в диковинку такие ночевки. А кое-кто из них вообще считал, что сон на свежем воздухе полезнее, чем в длинном доме, провонявшем дымом и человеческим по̀том, что в некотором роде было не лишено здравого смысла...

Мое тело, возможно, тоже могло пережить эксперимент сна на голой земле, но мне как-то не хотелось ставить над ним такие опыты. Свеи выделили нам место в длинном доме, где я довольно долго лежала на вонючих шкурах, уставившись в черный от копоти потолок и размышляя о том, что будет дальше. В результате, решив, что утро вечера мудренее, я закрыла глаза... и, как мне показалось, тут же открыла их оттого, что кто-то тряс меня за плечо.

— Вставай, дроттнинг, — негромко произнес Тормод. — Свеи собираются на тинг. Будут выбирать себе нового хёвдинга.

Тингом викинги называли народное собрание, имеющее законодательные и судебные полномочия. Решения, принятые на тинге, не обсуждались и принимались к исполнению немедленно. Считалось, что за такими собраниями наблюдают асы, которые сурово карают тех, кто усомнится в правильности решений, принятых под чутким божественным надзором. Решения предыдущих тингов мог отменить лишь последующий тинг при условии, что две трети присутствующих проголосуют за такую отмену. Интересный момент: на такие собрания женщин допускали лишь в исключительных случаях, и я не слышала, чтобы они при этом имели право голоса.

Исходя из чего, я поинтересовалась:

— А я тут при чем?

— Густав слышал последние слова своей королевы, и народ хочет их обсудить под присмотром богов, что будут присутствовать на тинге.

— Им приглашение в Вальгаллу отправили? — усмехнулась я.

— На тингах, посвященных выбору вождя, всегда присутствуют боги, — наставительно произнес Тормод, не разделивший моего скепсиса.

«Ну да, ну да, конечно, — мысленно ворчала я, собирая невыспавшуюся себя со шкур не самой лучшей выделки. — Всё, что касается скандинавских богов — крайне серьезная тема для любого скандинава. При этом то, что асы прошляпили Олава, допустив его к власти — это, конечно, другое, никоим образом на их божественную репутацию не влияющее».

Но ворчи, не ворчи, а если народ требует — идти надо.

Ну, я и пошла, опять же мысленно сетуя на тему, что «стала дроттнинг — и куда ты теперь денешься с подводной лодки? Суй свой невыспавшийся фейс в перископ, и готовь торпеды против тех, кто сейчас будет пытаться тебя потопить».

А такие, между прочим, нашлись...

Опухшие после поминок свеи выглядели не очень дружелюбно, и свои мечи с поясов не сняли. Это означало, что нас они по-прежнему воспринимают в качестве вероятных противников, которых, возможно, придется всё-таки покрошить в бастурму ради процветания их поселения — а наше золото, разумеется, забрать себе. Полагаю, что от этого разумного и дальновидного шага их удерживала лишь перспектива обогащения, которую я им вкратце обрисовала вчера. Но наше золото — вот оно, а за вкусной добавкой к нему еще придется тащиться по неприветливому морю под вражьи стрелы, потому чтобы доказать хмурым свеям целесообразность такого похода мне стоило быть крайне убедительной.

— Приветствуем тебя, королева нордов, — произнес чернобородый Густав, как я поняла, один из наиболее уважаемых жителей Каупангера — но лишь один из нескольких не менее уважаемых. Вчера мне показалось, что Густав на моей стороне, хотя, конечно, я могла и ошибаться.

— И я приветствую вас, достойные воины, — отозвалась я.

— Что ж, коль все в сборе, начнем наш тинг, благословленный бессмертными асами! — воскликнул Густав.

«Итак, на повестке дня...» — мысленно хмыкнула я, вспомнив школьные собрания из моей прошлой жизни.

Почти угадала.

— Итак, мы собрались здесь, чтобы выбрать нового хёвдинга, а также решить, отправимся ли мы в поход, о котором говорила Лагерта, или же останемся в Каупангере мастерить драккары на продажу.

— В этом искусстве нам нет равных во всей Скандинавии, — зевнул Скегги, пристроивший свой большой топор себе за спину в специальный чехол, что, впрочем, ни о чем не говорило — при должной сноровке выдернуть оружие из такого чехла было делом пары секунд. — В прошлый сезон даны купили у нас двенадцать драккаров, заплатив по сто марок серебра за каждый. На эти деньги мы на ярмарке закупили всё, что нам было необходимо, и прожили зиму не хуже, чем другие поселения — во всяком случае, от голода у нас никто не умер.

— Напомню, что я предложила за каждый из ваших драккаров вдвое больше, — произнесла я.

— Мы услышали тебя, женщина, — произнес Скегги, сделав голосом акцент на последнем слове. — Однако я считаю, что лучше гусь в руках, чем медведь в лесу. Через несколько дней даны приплывут за товаром, который заказали, и нам не придется плыть через море за мечтой, о которой ты нам поведала.

Сказав это, Скегги сделал эффектную паузу. После чего добавил:

— И которая, кстати, может закончиться для всех нас гибелью на рифах Туманного Альбиона, либо от стрел англов и франков.

Я почувствовала, что еще немного — и моя миссия провалится. После чего неиллюзорно возрастет риск погибнуть от мечей свеев, которым наше золото явно приглянулось...

И я пошла в атаку!

— Уж не испугался ли ты вика, храбрый Скегги? — с насмешкой произнесла я. — Там ведь можно погибнуть с оружием в руках. Гораздо спокойнее делать драккары для данов, которые не боятся ходить на них в походы и умирать, оказавшись после смерти в Вальгалле за одним столом с Всеотцом и его храбрыми эйнхериями!

Это был вызов, который ни один викинг не мог проигнорировать.

И Скегги, разумеется, на него повелся.

Лицо викинга перекосила гримаса ярости.

— Следи за языком, женщина! — прорычал он. — Иначе мне придется отрубить его вместе с твоей головой!

— Осторожнее с ним, дроттнинг нордов, — негромко произнес Густав. — Скегги в битве сто̀ит троих опытных бойцов, что он не раз доказывал не на словах, а на деле.

Однако я пропустила совет чернобородого мимо ушей, лишь голос возвысила, чтоб меня услышали даже дозорные на стенах поселения.

— А у тебя хватит на это смелости, храбрый свей? — громко поинтересовалась я. — Или же ты способен лишь угрожать женщинам, да рассказывать о том, насколько плотницкая работа лучше и безопаснее славного вика?

Говоря языком моего времени, это была элементарная «разводка на слабо̀» — ну и завуалированное оскорбление тоже. Я знала, чем рискую, но у меня просто не было иного выбора...

— Что ж, я предупреждал тебя, нордка! — проревел Скегги, вырывая свой топор из чехла, и бросаясь на меня...

Он и правда был быстр, этот свей.

И топором своим владел мастерски.

Даже удивительно как при эдаких габаритах ему удавалось двигаться на такой скорости...

Каждому человеку при рождении дается свой талант, о котором многие даже не подозревают, и потому никогда не используют его. Этому свею асы определенно выдали медвежью силищу и способность размахивать своим топором так, что широкое лезвие с гудением рассекало воздух и становилось похожим на молнию, от скорости размазанную в воздухе...

Но меня, похоже, в утробе матери некие высшие существа наградили способностью видеть Девять Миров иначе, чем остальные люди.

И существовать в них несколько по-другому...

Живи я в своем мире, я бы, скорее всего, никогда б об этом не догадалась. Но здесь на моем пути встретились учителя, которые открыли мне глаза — и теперь я экспериментировала с новыми знаниями и способностями.

Порой с риском для жизни...

Да, я могла убить Скегги, взорвав его мозг техникой «горностая», либо перенеся нашу битву в любой из остальных восьми миров, где мы дрались бы в иных обличьях.

Но я устала...

Путешествие на берег реки Гьёлль, отделяющей царство мертвых от мира живых, выпило почти всю мою ментальную силу, и я чувствовала, что столь сложные техники сейда — управляемой магии — могут просто убить меня...

И тогда я выбрала более простой путь.

Для нойды.

Но не для обычного человека, чье тело при такой работе приняло бы слишком большую нагрузку.

Однако другого выбора я для себя не видела.

...Для людей, незнакомых с шаманскими практиками, время течет подобно реке.

Равномерно.

Без ускорений и замедлений.

Но тетка Ларя учила меня, что нойда подобна гребцу, плывущему на лодке по этой реке, окутанной плотным туманом неизвестности.

Можно не делать ничего — но тогда ничего и не изменится.

Либо можно начать работать веслом и плыть быстрее, ускоряя события своей жизни...

А при желании сильная нойда способна начать грести и в обратную сторону!

Река времени при этом будет нести ее по течению, но немного медленнее.

Правда, такая работа потребует гораздо бо̀льших затрат физических и ментальных сил, чем ускорение, ведущее к окончанию путешествия и приближающее собственную смерть...

Но мне нужно было не попасть под топор Скегги, стремительно приближающийся к моей шее — и я представила, что не просто плыву сейчас против течения собственной жизни на большой лодке, а еще и бьюсь в ней с викингом, но при этом моя фюльгья, мой бесплотный двойник, моя душа если уж на то пошло, отделилась от меня, схватила весло, и изо всех сил гребет в сторону, противоположную течению реки времени...

Само собой, при этом я сама не стояла на месте.

Еще когда Скегги договаривал свой гневный монолог, я выдернула из ножен Небесный меч, при этом свободной рукой расстегнув пояс. Он уже падал на подтаявший снег, когда я вывернулась из своей шубы — и бросилась прямо под топор викинга... который стал медленно и немного задумчиво опускаться мне на плечо в косом ударе, предназначенном разрубить меня от плеча до пояса...

Увы, в данном бою мне нельзя было убивать Скегги.

Сделай я это, и в следующую минуту свеи просто перебили бы нас, мстя за смерть соплеменника.

Даже серьезно ранить его было нежелательно.

А вот поиздеваться не возбранялось!

Но и этого я делать не стала...

Была у меня мыслишка подцепить кончиком клинка завязки на поясе викинга и перерезать их так, чтоб с него свалились штаны. Да, свеи над этим, конечно, поржут от души, но зато я наживу себе смертельного врага в лице Скегги, который непременно сочтет себя опозоренным.

Потому я сделала иное.

...Топор медленно опускался на то место, где я только что стояла.

Хороший топор, добротный.

Окованный железной полосой по верхней части древка, дабы усилить его.

И плевать, что от этого оружие стало тяжелее — физическая сила Скегги позволяла ворочать такой махиной.

Но при этом даже его руки не справились с нагрузкой, когда я сверху вниз ударила изо всех сил плоскостью меча по топору, по инерции падающему вниз мимо цели...

Лезвие топора с хрустом вонзилось во всё еще промерзшую землю, войдя в нее почти полностью. При этом древко вырвалось из пальцев Скегги — а в следующую секунду моя фюльгья бросила весла, позволив лодке моей жизни плыть далее по течению, ибо в замедлении времени надобности больше не было.

Скегги стоял, замерев на месте.

Обезоруженный.

Чувствуя кадыком острие моего меча.

Одно легкое движение моей руки — и викинг начнет хрипеть перерезанным горлом, втягивая в легкие вместе с воздухом собственную горячую кровь...

Это было понятно и ему, и окружающим. Однако Скегги, глаза которого становились всё больше и больше от удивления, рискуя жизнью, сглотнул комок, дернув кадыком, и осторожно произнес:

— Как ты это сделала... королева нордов?

— Мне боги помогли, — проговорила я. — Те, что присматривают за тингом. Кажется, они не очень хотят, чтобы ты отрубил мою голову вместе с языком. Не так ли, Скегги?

Скегги покосился на клинок, кончик которого находился в опасной близости от его горла.

— Похоже на то, — сказал он.

Я сделала шаг назад, убрала Небесный меч в ножны, и спокойно произнесла:

— Что ж, если Скегги признал волю богов, присутствующих на тинге, значит, нам более нет нужды доказывать что-либо друг другу при помощи оружия. Потому повторяю свои вопросы. Согласны ли вы продать мне ваши драккары по цене вдвое выше той, что предложили вам даны? И если ли среди вас желающие пойти со мной в поход на Англию и Франкию?

Один из свеев, стоявших в первом ряду, хмыкнул себе в усы.

— Слыхал я на осенней ярмарке, что королева нордов мечом убила кита и уделала целую флотилию данов во фьорде Скагеррака, не потеряв при этом ни одного воина. Думалось мне, что это байки, которыми старики развлекают молодежь, но теперь я вижу, что слухи не врут. Клянусь бородой Всеотца, я готов пойти в вик под началом Лагерты! Думаю, это должно быть выгодное дело для моего кошеля, да и внукам будет что рассказать, грея свои старые кости у очага длинными зимними вечерами.

— Насчет рассказов это ты, Атли, прям как стрелой в луковицу попал, — проговорил молодой викинг, с длинным копьем в руке. — Не знаю, как другие, а я закис уже в Каупангере словно квашеная треска в закрытой яме. Который год машу топором, строя драккары на продажу, а сам еще ни разу в вике не побывал. По мне так лучше сдохнуть в бою и прямиком отправиться в Вальгаллу, чем помереть тут от скуки, и потом вечно слоняться среди ледяных гор Хельхейма.

— Кстати, насчет драккаров, — глубокомысленно произнес рыжебородый свей, поглаживая пышные и длинные усы, плавно переходящие в роскошную бороду. — Даны на ярмарке не внесли за них залог, хотя наши торговцы им прямо об этом говорили. Так что если мы продадим корабли Лагерте, то не нарушим своего слова.

После чего, возведя глаза к небу, добавил, словно ставя богов перед фактом:

— Был бы залог — другое дело. А без него мы вольны продавать свой товар кому угодно, и асы не должны осудить нас за это.

...Свеи говорили много и долго, обсуждая и мусоля две предложенные мною темы так и эдак. Я же стояла, прислонившись спиной к стене дома, и чувствовала, как меня начинает трясти. Перерасход жизненной силы во время шаманских практик дался мне нелегко. Пришлось даже стиснуть зубы чтоб не было слышно, как они стучат от внутренней дрожи, которая нарастала медленно, но верно...

— Вижу, что ледяное дыхание Хельхейма проникает в тебя, дроттнинг, — тихо произнес Тормод. — Еще немного, и оно достанет до сердца. Нужно быстрее уходить отсюда, иначе я ничем не смогу тебе помочь...

Намек старого шамана был понятен. Еще немного — и я банально сдохну, что будет весьма обидно, когда я почти победила...

Сделав над собой неимоверное усилие, я отклеилась от деревянной стены, и, с трудом расцепив сжатые зубы, прокричала:

— Доблестные викинги! Пора бы принять решение, а то асы уже наверняка устали слушать пересуды на этом тинге. Того и гляди они, заскучав, покинут его, и тогда ваше решение потеряет высшую силу. Просто поднимите руки те, кто не против продать мне ваши корабли за двойную цену.

Видимо, свеи не были в курсе что такое голосование, но, судя по одобрительным кивкам, в целом идея им понравилась. Одна за другой руки стали подниматься вверх, и очень быстро стало ясно — подавляющая часть собравшихся за выгодную сделку. О чем я и прокричала:

— Большинство из вас за то, чтобы продать мне драккары. Решение можно считать принятым?

— Конечно! — за всех громогласно воскликнул чернобородый Густав. — Даже ребенку понятно, что, если двое хотят идти в одном направлении, а третий в другом, ему придется подчиниться большинству, чтоб не получить по шее сразу с двух сторон.

Почти все викинги засмеялись — видимо, здоровенный свей был тут главным шутником, готовым с помощью огромных кулаков практически каждому привить любовь к своему своеобразному чувству юмора.

— С этим решено! — воскликнула я. — А теперь тех, кто готов отправиться со мной в вик, я попрошу подойти ко мне и принести клятву в том, что с начала и до конца похода он будет биться рядом со мной ради нашей общей цели, и не свернет с этого пути даже под угрозой смерти.

— Красиво сказано, — произнес свей — обладатель роскошной бороды. — Удивительно конечно, когда женщина предлагает идти в вик под ее началом. Но, с другой стороны, кто из нас не слыхал о великой воительнице Брунгильде, которая зимой перед праздником йоль во время Дикой охоты мчит по ночному небу в конном отряде О̀дина, и при этом герои-эйнхерии считают ее равной себе? Или о прекрасной Хёрвер, что не побоялась добыть из кургана своего отца про̀клятый меч Тюрфинг, и с его помощью одержала немало побед? Сдается мне, что Лагерта из той же породы, что великие воительницы прошлого, и я не собираюсь упустить шанс прославиться в сагах как тот, кто сопровождал ее в битвах.

— Скажи лучше, что тебе понравилась королева нордов, — хмыкнул Скегги, потирая горло, оцарапанное моим мечом. — Всем известно, что ты сильно охоч до женской красоты. Но тут я с тобой соглашусь. Многие сильные мужчины не могли со мной справиться. И если б мне кто-то сказал, что это совершит женщина, я бы просто выбил все зубы говорящему подобное, чтоб не болтал он более всякую чушь. Но сейчас я готов принести клятву верности Лагерте до конца ее похода — уж больно интересно мне посмотреть какова она в битве!

...Один за другим подходили ко мне свеи, становясь на одно колено и произнося клятву викинга, считавшуюся священной во всей Скандинавии. Их набралось больше сотни — вполне достаточно, чтобы довести до Каттегата по морю десять купленных мною драккаров. Когда же тинг окончился и все разошлись, я вернулась в дом, перешагнула порог и почувствовала, что падаю на руки Рауда, который, заподозрив неладное, вошел следом.

— Как ты, дроттнинг? Что с тобой?

Встревоженный голос моего хирдманна стремительно удалялся, ибо сейчас я летела в черную бездну беспамятства...

И не было сил у меня ни ответить ему, ни хотя бы подать знак о том, что я жива...

Хотя в этом сейчас я была совсем не уверена...

Туман, расстилавшийся вокруг, был ядовито-зеленого цвета. Конечно, можно было просто стоять на месте и ждать, пока он рассеется. Но почему-то мне казалось, что это вряд ли — похоже, эта взвесь лягушачьей расцветки обосновалась здесь надолго.

И я пошла вперед, опасаясь, что вот-вот упаду, так как своих ног я не видела...

Да и рук тоже...

Куда я шла?

Зачем?

Без понятия...

Но ведь если стоять на месте, то никогда ничего и не изменится. Это правило я усвоила давно, и оно не раз выручало меня в, казалось бы, безвыходных ситуациях.

Не подвело оно и на этот раз.

Туман стал менее плотным, и я вышла на поляну, окруженную жуткими деревьями со скользкими шевелящимися ветвями. Странно, что я не наткнулась на них во время своего пути сюда, но уже понятно было — меня вновь занесло в некую иную реальность, к которой вряд ли применимы физические законы Девяти Миров...

— Верно мыслишь, валькирия, — раздался позади меня знакомый голос.

Я обернулась.

Ну да, кто же еще мог встретиться со мной в местности, от одного взгляда на которую пробирает дрожь омерзения...

— Прости, что тебе пришлось оказаться в столь неприятном месте, но я не нашел в Розе миров другого анклава, где нас никто не сможет подслушать, — произнес Локи. — Асы любопытны, и вечно суют носы не в свои дела, потому порой и приходится назначать встречи друзьям в столь неприглядных местах. Я ведь могу считать тебя своим другом, верно?

Он улыбнулся, при этом его глаза сверкнули знакомым ледяным светом...

Конечно, Локи помог мне. Но при этом я не была уверена, что хочу иметь среди своих друзей бога лжи, хитрости и коварства.

— Впрочем, можешь не отвечать, — усмехнулся Локи. — Я пригласил тебя сюда не для обмена любезностями и заверений в вечной дружбе. Помнится, ты как-то сказала, будто согласна быть вечно обязанной мне. На это я посоветовал тебе не бросаться такими обещаниями, после чего намекнул, что вполне достаточно будет разовой ответной благодарности...

— Всё так, — кивнула я.

— Получается, настало время мне обратиться к тебе с просьбой, валькирия, — улыбнулся Локи. — Сегодня днем на тинге некий викинг упомянул о мече Тюрфинг. Слышала о нем?

Признаться, несмотря на педагогическое образование и работу в своем мире учительницей истории, я не была настолько глубоко подкована в скандинавских сагах...

— Вижу, что нет, — кивнул Локи. — Так вот. Пять столетий назад этот меч выковали для Сигрлами, конунга Гардарики, два гнома-цверга, Двалинн и Дурин. Тюрфинг не ржавеет, не тупится, с лёгкостью рубит железо и камень, а также всегда приносит победу своему владельцу до тех пор, пока тот не выпустит его из рук. Однако, поскольку конунг силой принудил гномов к работе, те прокляли свое создание. Потому Тюрфинг нельзя вложить обратно в ножны, не омыв клинка теплой человеческой кровью, и также он частенько становится причиной гибели своего владельца.

— Зачем мне знать всё это? — спросила я.

Локи усмехнулся.

— Через сотню лет после своего создания Тюрфинг был утрачен его хозяином, королем готов Ангантюром в битве с гуннами на Каталунских полях Галлии. С тех пор следы этого меча теряются. Говорят, что после той битвы разные люди обладали Тюрфингом, но, по моим сведениям, в большинстве своем это только слухи. Я бы хотел попросить тебя об одолжении. Если тебе в твоих походах попадется этот меч, добудь его для меня. Взамен ты можешь рассчитывать на мою постоянную помощь и поддержку.

— Я бы посоветовала не бросаться такими обещаниями, — отозвалась я. — Но могу заверить тебя: если этот меч попадется мне, я сделаю всё, чтобы раздобыть его.

Локи рассмеялся.

— Вернула мне мой же совет? Что ж, справедливо. Обязательства во все времена стоят немного, и потому особенно ценны те люди и боги, кто им следует. Что ж, пришло время нам расстаться. Надеюсь на скорую встречу, валькирия. И, конечно же, на твою удачу.

Ядовитый туман сгустился.

В нем пропали и фигура бога лжи, и жуткие деревья...

Да и я сама растворилась в нем полностью...

И вдруг услышала откуда-то сверху знакомый надтреснутый голос Тормода:

— Дроттнинг просто устала. Ей нужно немного отдыха, вот и всё.

— Так ли это? — усомнился его собеседник. — Ее лицо бледно, словно у мертвеца. Большинство жителей Каупангера готовы назвать ее имя на выборах нового хёвдинга нашего поселения, да и я тоже. Но вряд ли мертвец сможет править живыми людьми.

Я с усилием открыла глаза.

Рядом с моей лежанкой стояли Тормод и Скегги, тот самый здоровяк-свей, которого я победила на тинге. Надо же, проникся моим искусством, и теперь не против того, чтобы я командовала всей шайкой свеев Каупангера. Видимо, местные жители и правда, посоветовавшись, решили, что киснуть здесь, строя драккары на продажу, менее увлекательное занятие, чем заниматься морским разбоем...

Собрав все небольшие силы, что принес мне то ли сон, то ли беспамятство, я приподнялась на лежанке, и сказала:

— Я еще не умерла, Скегги. Не дождетесь. Передай жителям Каупангера чтобы готовили мои драккары к походу.

— Ты слишком сильно расходуешь свою силу нойды, — осуждающе произнес Тормод, протягивая мне чашку с жидкостью, приятно пахнущей травами.

— Что это, Наставник? — спросила я.

— Отвар из трав, которые дала мне с собой Ларя. Сказала «если твоя шебутная воспитанница совсем силы потеряет, шляясь по Девяти Мирам, завари это и дай ей выпить. Хорошее средство. Но чаще чем в одну луну его нельзя использовать. Сила этих трав просто сожжет ее изнутри».

— Спасибо, дорогие мои, — улыбнулась я.

...После моих путешествий сил у меня и правда оставалось немного, но отвар Тормода действительно совершил настоящее чудо. Примерно через четверть часа я ощутила невиданный прилив энергии и зверский аппетит — о чем и сообщила Наставнику.

— Это хорошо, — кивнул Тормод. — Затухающий костер требует дров, а обессиленное тело — пищи.

И крикнул:

— Далия, твоя очередь спасать нашу королеву!

Моя подруга-служанка появилась быстро, неся перед собой деревянный поднос, заставленный плошками с аппетитно пахнущим содержимым, на которое я накинулась как перезимовавшая в берлоге медведица на мёд — и не успокоилась, пока не заточила всё.

Едва я закончила уничтожать принесенную Далией пищу, как в спальню ворвался Фридлейв:

— Мама, как ты?!

— Всё хорошо, счастье моё.

Я прижала сына к себе, отметив, насколько он вырос буквально за пару дней. Причем не только вверх — его плечи заметно расширились, и взгляд совсем повзрослел. Вроде мальчик еще с виду, а глаза как у тридцатилетнего воина, прошедшего через немало битв...

Что ж, Рагнар предупреждал меня об этом. Такими темпами к концу года мой сын превратится в мужчину... которому уже не понадобится больше ни моя защита, ни мои советы. Да, конечно он станет к ним прислушиваться из вежливости и уважения ко мне, но, как и любой другой подросток, будет считать, что уже вполне может жить своей головой и самостоятельно принимать решения. Грустная участь материнства, которой мне с таким сыном точно не удастся избежать... Я своим женским чутьем чувствовала: совсем скоро сын отца-ульфхеднара и матери-берсерка обретет такую силу, что ему станут не нужны вообще ничьи советы...

— Что с драккарами? — поинтересовалась я.

— Свеи готовят их к походу, — отозвался Тормод. — Грузят пищу, пресную воду и всё необходимое, время от времени интересуясь заплатим ли мы им за это.

— Вот ведь жадные моллюски, — улыбнулась я. — Надеюсь, ты припрятал десяток золотых чтобы оплатить им припасы?

— Побольше припрятал, — усмехнулся Наставник в седые усы. — Но на драккары, найм свеев и всё необходимое для похода ушло больше половины тех денег, что мы привезли сюда.

— Надеюсь, женам и детям воинов, которые согласились пойти с нами, хватит этой суммы, чтобы продержаться до возвращения своих кормильцев, — сказала я.

— Не перестаю удивляться нашей королеве, — вздохнула Далия. — Эти скупердяи обирают нас до нитки, а она переживает о том, чтобы их семьи не поумирали с голоду.

— Заботиться о своих людях и их близких долг любого правителя, — заметила я. — А свеи теперь именно наши люди, коль принесли мне клятву верности...

...На следующее утро едва лишь лучи еще не взошедшего солнца позолотили верхушки волн, наша флотилия отчалила от пристани Каупангера. Ночной бриз наполнял паруса драккаров до самого устья фьорда, а после выхода в море мы поймали попутный ветер, и корабли, выстроившись в линию, поплыли по направлению к Каттегату.

Готовясь к отплытию, я переоделась в теплую куртку и штаны из шкуры тюленя, пошитые мехом внутрь, а сверху еще накинула водонепроницаемый кожаный плащ, спасающий от брызг волн, разбивающихся о борт драккара — оптимальная одежда для морского путешествия.

...Я стояла на носу переднего корабля.

Порывистый ветер играл моими волосами, и я невольно улыбалась оттого, что всё вышло как нельзя лучше. Удалось и Тормода спасти, и получить поддержку от соседей для грядущего похода. Пусть недешевую, но весьма существенную, ибо свеи были такими же викингами, как и норды — а значит, отличными бойцами, которых так недоставало для того, что я задумала.

— Неплохо всё начинается, — заметил здоровяк Скегги. — Море довольно спокойное, и с таким попутным ветром мы, пожалуй, за пару дней доберемся до Каттегата.

Драккары викингов в эти времена и вправду были рекордсменами по скорости передвижения. Длинная и узкая форма корпусов позволяла значительно снижать сопротивление воды, что делало корабли северян феноменально быстроходными.

— Не сглазь, — нахмурился Рауд. — Удача любит тишину. Повезло — лучше промолчи, чтоб не услышали завистливые духи-альвы, которые любят из вредности рвать даже очень прочные нити судьбы, сплетенные норнами.

— Да я любому альву проломлю башку своим топором, — усмехнулся Скегги. — Пусть только попробуют отнять у нас удачу!

— Не знаю, как насчет альвов, но не нравятся мне вон те белые точки прямо по курсу, — прищурился востроглазый Кемп. — Как бы они не оказались парусами кораблей тех данов, что собирались приплыть в Каупангер за своими драккарами.

Обычно конунги и ярлы викингов наносили свои гербы на паруса. Но в данном случае они у наших драккаров были пока что просто белыми — корабли готовились на продажу, и подразумевалось, что впоследствии покупатель сам намалюет на парусине собственные знаки.

Однако, при этом существовали еще и, так называемые, «вымпелы народов» — можно было поднять на верхушку мачты длинный и узкий флаг с расцветками, присущими нордам, свеям, данам, гётам или саамам, проживающим в эти времена на территории Скандинавии...

Что ж, если навстречу нам и правда плыли даны, то драки не избежать. И вряд ли она окончилась бы в нашу пользу. Да, у нас было целых десять драккаров, но на каждом из них находилось лишь по дюжине викингов. Достаточно для управления судном, но мало, чтобы его защитить, если вдруг случится битва пусть даже с вдвое меньшим количеством кораблей, но полностью укомплектованных...

— Поднять на мачты вымпелы свеев! — скомандовала я.

— Как-то это не совсем честно... — пробормотал чернобородый Густав. — Коль мы принесли тебе клятву верности, получается, что ты сейчас наша королева...

— Но ты ж от этого не перестал быть свеем, верно? — усмехнулась я. — На всех моих кораблях большинство представителей твоего народа, так что никто никого не обманывает.

— Верно, — почесал в затылке викинг. — Признаться, об этом я не подумал...

Очень скоро стало ясно, что навстречу нам и правда плывут четыре драккара данов — на парусах были отчетливо видны узнаваемые знаки этого народа: черные во̀роны, каждый из которых сжимал в когтях большой ключ.

— Не припомню я такого атрибута у данов, — почесал бороду Скегги. — Когда они приплывали прошлой весной, его не было на их парусах.

— Думаю, это знак королевы Хель, а в когтях во̀ронов — ключи от воро̀т Хельхейма, — предположила я.

— Многовато берет на себя их королева, — нахмурился Скегги. — Исправлять родовые знаки — неважная примета.

— Возможно, — кивнула я. — А вот плохая она или хорошая, думаю, мы скоро это узнаем.

Я была в курсе, что со свеями даны находились в нейтрально-торговых отношениях. Это нордов они считали своей кормовой базой, которую нужно и до̀лжно грабить, как только она обрастет жирком, словно мясная корова...

Но с той поры, как я стала королевой этого народа, всё несколько изменилось. Даны уже дважды получили по зубам — в Скагерраке и в Каттегате — и, думаю, среди них мое имя стало пользоваться некоторым уважением. Но пока что мне лучше было не показываться им на глаза. Потому я наскоро проинструктировала своих хирдманнов что нужно делать, а заодно и свеям раздала инструкции, которые оперативно были переданы голосом по цепочке остальным кораблям...

Расстояние между нами и данами сокращалось. При этом я, встав за мачту, дабы не светиться до поры до времени, отметила, что даны не вывесили на нос своего флагмана белого щита мирных переговоров — правда, и горящую стрелу в нашу сторону не выпустили, что было бы предложением сдаться немедленно. Значит, беседа всё-таки состоится, но результат ее непредсказуем — может начаться крошилово, а может и миром разрешится ситуация...

— Тормозим! — негромко скомандовала я.

Шестеро викингов, севших на весла, немедленно опустили их в воду и принялись грести в обратную сторону. Остальные, ослабив шкоты, «стравили парус», отчего он повис мешком, а Ульв навалился на рулевое весло по правому борту, выставив его под углом к движению драккара, отчего судно практически моментально потеряло скорость. При этом остальным нашим драккарам, чтобы не воткнуться носом нам в корму, пришлось обогнуть головной корабль справа и слева...

Четыре драккара данов шли «квадратом», по два корабля в ряд, причем идти им пришлось чуть ли не против ветра. Паруса практически не помогали, потому большинство викингов сидели на веслах...

— Куда это ты ведешь наши драккары, Скегги? — подняв руку, заорал с головного корабля здоровенный дан, облаченный в недешевые доспехи.

— Да вот, Барди, устали вас ждать, и решили сами перегнать свои корабли отличным покупателям! — проорал в ответ Скегги.

В его словах не было лжи, а значит, викинг не запятнал ею свое имя. А то, что дан воспринял эти слова на свой счет — его проблемы.

— А, понятно! — осклабился предводитель данов, заметно расслабившись. — Ну, это было ни к чему, мы бы и сами приплыли за своим товаром. Но за любезность спасибо. Думаю, королева Хель оценит ее по достоинству. Хоть платит она за службу немного, но я уверен, что никто из вас не откажется от великой чести воевать за королеву данов. Тем более, что она готовит большой поход против нордов, где всем хватит добычи.

— Обещаниям мы предпочитаем серебро, — усмехнулся Скегги.

— Всё у вас будет, — заверил дан. — Правда, мы не сможем купить ваши драккары за ту цену, что обещали на ярмарке — слишком много средств уходит на подготовку к войне. Но вы же уступите их нам за полцены, правда? А мы учтем это при дележе добычи, которую возьмем с нордов уже этим летом.

Пока предводитель данов распинался, агитируя свеев, наши остальные драккары, как бы невзначай, повинуясь воле попутного нам ветра, вытянулись в линию, которая довольно быстро превратилась в дугу, огибающую корабли данов. Те, почуяв неладное, начали озираться...

Но было уже поздно.

— Стоять! — рявкнул Рауд во всю мощь своих легких — и со всех наших драккаров в воду полетели каменные, либо окованные железом деревянные якоря, намертво застопорившие корабли и освободившие руки гребцов, которые весьма оперативно выстроились вдоль бортов, держа в руках луки с наложенными на них стрелами.

— Знаешь, Барди, пожалуй, мы откажемся от предложения продать наш товар за полцены и повоевать за обещания, — крикнул Скегги. — К тому же мы уже продали и эти драккары, и свои мечи дроттнинг Скагеррака и Каттегата, которая дважды победила вас, и сейчас готова сделать это в третий.

Я вышла из-за мачты и, встав рядом со Скегги, прокричала:

— Эй, Барди. Одно неверное движение или лишнее слово, и мои люди утыкают вас стрелами так, что вы станете похожими на ежей. Потому предлагаю тебе и твоим викингам сложить оружие, а также снять доспехи. В плен я вас брать не буду, рабов-трэллей из вас делать не стану. До берега недалеко, доплывете, а там уж пусть норны решают вашу судьбу.

— А ты кто такая? — неуверенно прорычал Барди, наверно, уже догадываясь, с кем имеет дело. — Неужто та самая хитроумная ведьма-гейду, что отбила наши вики на нордов?

— Почти угадал, дан, — отозвалась я. — Только я не гейду, что несет людям горе, а нойда, которая спасает их от таких, как вы. Я могла приказать убить вас, и это было бы правильно, ибо с нами вы б не церемонились. Однако я дарю вам жизнь. Скоро лето, и на суше вы не пропадете. А там может поймете, что можно существовать на этом свете и не делая людям зла...

— Ножи то разрешишь нам оставить? — мрачно спросил Барди, зачем-то щелкнув пальцами — может, от переизбытка эмоций...

— Конечно, — улыбнулась я, довольная, что всё закончилось миром.

— Дроттнинг, берегись! — внезапно закричал Рауд, бросаясь ко мне...

Пока я пыталась всё решить по-хорошему, из-за спины Барди внезапно вынырнул лучник и, резко рванув тетиву, пустил стрелу в меня... Получается, неспроста чернобородый щелкнул пальцами, подав стрелку заранее обговоренный знак на тему: «пристрели вождя, с которым я буду говорить». Видимо, Барди решил, что, убив меня, у него выйдет уломать свеев и корабли ему продать, и поступить на службу к королеве Хель...

И заодно устранить главную проблему в моем лице, которая уже дважды помешала данам захватить Норвегию.

Конечно, я изрядно лоханулась...

Корабли данов были окружены, но, видимо, они сообразили, что народу на тех кораблях немного, а основные силы сосредоточены на флагмане, где находилась я. И потому решились на битву...

И на подлость — тоже.

Выстрелить в королеву противника во время переговоров по негласному кодексу чести викингов было непростительным поступком. Но Барди, похоже, решил, что море всё спишет, а подельники по гнусной затее не выдадут. И потому стрела, выпущенная с близкого расстояния, летела мне прямо в сердце — а я от неожиданности уже ничего не успевала сделать...

Но вместо меня на пути стрелы встал другой человек.

Рауд бросился вперед, прикрывая меня — и стрела вонзилась ему в грудь...

...Доспех Рауда был очень хорош. Далеко не всякий меч смог бы разрубить несколько слоев бычьей кожи, сложенных вместе и прошитых толстыми нитками. Но увы, на небольшом расстоянии даже он бессилен защитить от бронебойной стрелы с тяжелым трехгранным наконечником, который способен разорвать даже звенья кольчужного хауберга...

Я увидела, как Рауд медленно оседает на палубу, а из его груди торчит оперение стрелы, пронзившей тело насквозь...

Это увидел и Кемп, который среагировал быстро, коротко крикнув на староанглийском:

— Бей!

Его лучники и так уже были готовы.

Коротко звякнули тетивы длинных шестифутовых луков — и Барди, поймав глазом одну из них, покатился по палубе своего драккара.

Лучник, прятавшийся за ним, попытался выстрелить снова, но стрела Кемпа вонзилась ему точно в горло, отбросив назад и пригвоздив к мачте драккара. Мерзавец попытался ее выдернуть, но не каждый может собраться с духом и вытащить из себя деревянное древко... И дан остался висеть на нем, пуская ртом кровавые пузыри, словно жук, насаженный на булавку...

Всё это заняло буквально пару мгновений, после которых я пришла в себя... но в бойне участвовать не стала.

Да и что я могла сделать?

Данов, у которых не удался их подлый план, сейчас просто расстреливали со всех наших драккаров и мои люди, и свеи, возмущенные столь омерзительным поступком.

Я же склонилась над Раудом, чувствуя, как по моим щекам текут слезы, ибо глаза раненого уже заволакивала пелена смерти. Но он всё-таки собрался с силами, и проговорил:

— Не плачь, моя королева... Я счастлив, ведь я умираю за тебя — а это воистину сладкая смерть... А теперь дай мне меч, а то сил у меня осталось не очень много...

Ну да, для любого викинга было главным умереть с мечом в руке...

Я поспешно выдернула из ножен меч Рауда и вложила рукоять в его холодеющую ладонь. А он посмотрел на меня, улыбнулся, и тихо сказал:

— Знаешь, а ведь я любил тебя... Всегда... По-настоящему...

— Знаю, — всхлипнула я, не стесняясь своих слез.

— Прощай, королева моего сердца... — прошептал Рауд.

Его взгляд остановился, устремленный ввысь, в небо... Оттуда сейчас наверняка уже спускалась одна из валькирий О̀дина, чтобы забрать с собой фюльгья человека, отдавшего за меня жизнь... И я ничего не могла с этим поделать — лишь спрятала лицо в ладони, и рыдала, как самая обычная женщина, потерявшая очень дорогого для нее человека...

Но всё же долг королевы взял своё.

Вокруг меня звенели луки, посылая во врагов оперенную смерть — и стонали раненые, ибо даны тоже стреляли в ответ, а с такого расстояния промахнуться было непросто.

Я отняла мокрые от слез ладони от лица и закрыла глаза Рауда. А после, выхватив из ножен Небесный меч, закричала:

— Вперед! На абордаж!

...Перестрелка, конечно, дело хорошее, но смерть Рауда требовала отмщения, и мои люди просто не поняли бы меня, если б я лишила их законного права ощутить, как клинок меча входит в тело врага, нарушившего многовековой кодекс чести викинга...

Мои люди, казалось, только того и ждали!

Весла синхронно вспенили забортную воду — и наш драккар буквально прыгнул вперед, стремительно сократив расстояние до корабля данов. Их борта еще не соприкоснулись, когда Ульв, вытащив меч, сорвал с пояса и отбросил в сторону ножны, чтоб не мешались в бою. А после, разбежавшись, прыгнул вперед, выставив вперед щит и занеся над головой свое смертоносное оружие... Одноглазый воин был очень дружен с погибшим Раудом, и сейчас его переполняла жажда мести, утолить которую можно было лишь одним способом...

И даны, столпившиеся на палубе своего драккара, дрогнули. Они заняли грамотную позицию, спрятавшись за «стеной щитов», выстроив которую небольшой отряд может довольно эффективно обороняться от превосходящих сил противника. Но вид одноглазого воина, буквально перелетающего над океаном с одного корабля на другой, заставил их на мгновение содрогнуться в мистическом ужасе...

И этого мгновения Ульву хватило.

Его щит с треском врубился во вражеский боевой порядок — и буквально проломил его! Заревев, словно дикий зверь, одноглазый воин немедленно принялся работать мечом с ужасающей скоростью и силой...

Даны тоже были викингами, наверняка участвовавшими во многих битвах. Но и они отпрянули перед натиском неистового воина, который успел зарубить троих, пока борта драккаров наконец не столкнулись, и с нашей палубы на корабль противника не начали перепрыгивать норды и свеи, рыча от переполнявшей их безумной ярости...

...Даны сопротивлялись.

Отчаянно.

Понимая, что пощады им не будет.

В этом мире — точно.

Сейчас они бились, надеясь, что О̀дин оценит их мужество и позволит присоединиться к пиру героев-эйнхериев в Вальгалле. Но я точно знала, что Всеотец ненавидит подлецов, и как бы лихо не рубились они перед смертью, всё равно их ждет лишь вечный холод Хельхейма...

Я, скинув на палубу свой плащ, рубилась вместе с моими людьми, изо всех сил нанося удары, и чувствуя, как ярость удесятеряет мои силы. Какой-то дан попытался закрыться от меня щитом, но я ударила сверху-вниз — и щит распался надвое вместе с лицом дана, рассеченным моим клинком от лба до самого подбородка...

Кто-то из врагов попытался ткнуть меня копьем. Но я просто отбила его рукой, словно обычную палку, и всадив меч прямо в раззявленный рот дана, провернула свое оружие, будто отверткой винт заворачивала, чувствуя при этом, как лезвия моего клинка с неприятным скрипом крошат зубы врага...

Даны попытались отступить и организовать оборону на узкой корме драккара. Но этого нельзя было допустить — и я первая ринулась вперед с воплем, вырвавшимся из моей груди, больше похожим на рев разъяренной медведицы, чем на человеческий крик:

— За Рррауда!

— За Рррраудааа!!! — раздался многоголосый вопль у меня за спиной — и я знала, что это сейчас идут за мной в атаку мои люди.

И норды, с которыми я прошла уже множество битв.

И свеи, принесшие мне клятву верности — и в этой битве доказавшие, что они действительно умеют держать свое слово...

Никто из данов не выжил...

Некоторые из них пытались спастись, прыгая в воду. Недалекий берег выглядел неприветливо, но там была хоть какая-то надежда справиться с прибоем и влезть на скалы...

Но наши лучники не дали беглецам ни единого шанса, хладнокровно расстреливая их в воде. И я их не останавливала, ибо, совершив столь омерзительную подлость, даны сами подписали себе смертный приговор.

А когда всё было окончено, ни один из моих воинов не издал победного клича.

Ибо не было радости в той победе...

Даны дрались отчаянно, и моя маленькая армия, помимо Рауда, лишилась еще четырех бойцов. Один лучник Кемпа погиб от вражеской стрелы, и трое свеев приняли героическую смерть в этой битве...

— Все они сейчас пируют за столом О̀дина, а мерзкие подлецы выстроились в очередь возле ворот Хельхейма, — произнес Скегги, вытирая свой окровавленный топор вымпелом, сорванным с мачты вражеского драккара.

— Истинно так, — кивнул Кемп. — Теперь нужно похоронить наших героев. Понятно, что тела данов отправятся на корм акулам, но как достойно проводить в последний путь наших? Пристать к берегу не получится — насколько видит глаз, это просто стена камней, об которую волны размолотят в щепки наши драккары. И даже если положить наших героев на погребальный корабль, горящие стрелы не подожгут сырую палубу — для этого нужно сухое топливо, либо огненная смесь, которой у нас нет.

— В открытом море наши предки хоронили своих товарищей в водяной могиле, — глухо произнес Тормод. — Море для викинга это и путь, и дом, и источник жизни. Отдать своего товарища морской стихии означает вернуть его той силе, что давала ему пропитание, славу и смысл жизни. Владыка океана Ньёрд либо сам отведет героев к столу эйнхериев в Вальгалле, либо возьмет их в свою свиту хирдманнов, что не менее почетно. Дайте мертвым мечи в руки, заверните тела в шерстяные плащи и, по веслам спустите их на воду. Это не менее уважительный способ погребения, чем сожжение на драккаре.

— Твоя правда, старик, — кивнул Скегги. — Наши воины тоже чтят этот древний обычай. Пусть же Ньёрд решит судьбу павших. Уверен, что бог океана сделает это мудро и справедливо.

...Я уже не плакала, глядя, как тела моих мертвых товарищей по оружию один за другим соскальзывают в волны по нескольким мокрым веслам, опущенным в воду.

Нечем было.

Выплакала все слезы над мертвым Раудом, а после высушила оставшиеся морским ветром, что хлестал меня по лицу в пылу битвы.

Смогу ли я еще плакать когда-либо в жизни? Да и нужно ли королеве показывать своим людям, что она просто женщина, способная горевать и чувствовать что-либо, кроме холодной ярости к своим врагам?

Не знаю...

Во всяком случае, сейчас не было в моей душе горя. Лишь пустота и ощущение, что Рауд и мои люди, погибшие в этом бою, не отмщены. И мне еще предстоит расквитаться с той, кто послала данов купить боевые корабли для нападения на мои города...

Да, мы захватили еще четыре драккара практически не поврежденными. А также нам достался увесистый мешок серебра, качественные доспехи, снятые с мертвецов, и немало оружия. Но, глядя на эти трофеи, сваленные в кучу на палубе, я думала о том, что слишком дорогую цену мы сейчас заплатили за них. И даже сотня захваченных кораблей не сто̀ит одной-единственной жизни тех, кого сейчас приветствовал Ньёрд в своей морской пучине...

Ко мне подошел Фридлейв, и сердито проговорил:

— Мама, в следующий раз, когда дело дойдет до битвы, я больше не дам тебе слова, что не полезу в бой, и не буду просто смотреть как убивают моих друзей. Дай мне боевой меч. Иначе я пойду в бой с голыми руками, просто выгрызу горло у какого-нибудь дана и заберу себе его оружие.

Я закусила губу...

Моему ребенку было всего несколько месяцев от роду, но я видела, что рядом со мной стоит просто невысокий мужчина с взрослым взглядом, в котором читалась стальная твердость. Было понятно: Фридлейв так и сделает. Способности матери-берсерка и отца-ульфхеднара вполне позволят ему совершить то, что он озвучил... И мне больше ничего не остается, как принять свою судьбу матери настоящего викинга.

— Хорошо, сын, — кивнула я. — С сегодняшнего дня ты больше не будешь тренироваться с деревянным мечом. Выбери из трофейного оружия тот, что тебе понравится, и Ульв сегодня же преподаст тебе первый урок настоящего боя.

Фридлейв покачал головой.

— Мне не нужно оружие данов, добытое не мной. У дядьки Рауда было два меча. Он давал мне тренироваться с одним из них, пока ты не видела, и обещал как-нибудь подарить его. Позволь мне взять этот славный меч. Думаю, дядька Рауд был бы не против.

— Я тоже так думаю, — кивнула я. — Бери. И будь таким же смелым и сильным, как его прежний хозяин.

— Обещаю тебе это, мама, — отозвался Фридлейв.

Попутный ветер, словно сочувствуя нашему горю, сопровождал нас до самого дома. Поэтому утром следующего дня мы уже увидели знакомые флаги, развевающиеся на форте «Зуб нарвала» и на вершинах башен Каттегата.

Несмотря на то, что мы выставили белые шиты на носы своих кораблей, сразу стало понятно: при виде нашей армады соотечественники изрядно напряглись. На пристани не осталось ни души, зато стены Каттегата практически сразу заполнили фигурки людей, с такого расстояния казавшиеся не больше муравьев.

Понимая, что встретить незнакомые драккары могут, мягко говоря, неприветливо, я отдала команду всем остальным кораблям спустить паруса и лечь в дрейф, а сама выдвинулась вперед на одном драккаре.

— Кемп, у тебя есть стрела с лебедиными перьями? — осведомилась я у своего хирдманна.

— Конечно, королева, — ответил он.

— Тогда пусти ее навесом в сторону Каттегата.

Лучник кивнул — и длинная стрела, выпущенная из шестифутового лука, по широкой дуге полетела в сторону города. Когда-то при осаде Скагеррака этот знак указал безопасный путь кораблю Рагнара. Может, он вспомнит об этом...

Вспомнил.

Из-за расстояния я не видела, куда вонзилась стрела — может в причал, или же вообще упала в воду неподалеку.

Но в Каттегате ее разглядели...

И прошло совсем немного времени, как по воде до нас донеслись восторженные крики горожан. А там уж, наверно, они и меня рассмотрели, стоящую на носу драккара с моей белокурой гривой, развевающейся по ветру...

Что и говорить, встречали нас восторженно! Я спрыгнула не на причал, а на руки жителей Каттегата, которые принялись качать меня, подбрасывая в воздух словно рок-звезду на каком-нибудь концерте двадцать первого века.

Правда, продолжалось это недолго.

Растолкав народ, к причалу пробился Рагнар, который заключил меня в объятия, едва при этом не задушив.

— А я... Я думал, что ты погибла... — бормотал он, зарывшись лицом в мои волосы. — Все сроки прошли, а тебя всё не было...

— Я вернулась, милый, — говорила я, не стесняясь слез радости. Думала, что плакать разучилась от горя — ан нет, огромная радость вновь проложила дорогу слезам. — Вот она я. И Фридлейв со мной. И Тормод, которого я спасла. И почти все наши...

— Почти?

Рагнар немного отстранился.

— Рауд погиб, — всхлипнула я. — В битве, как настоящий герой.

— Да возрадуется его фюльгья в Вальгалле за столом эйнхениев, — произнес мой муж, при этом не скрывая печали в голосе. — Он был великим воином... Но скажи, как тебе удалось уйти ни с чем, а вернуться с четырнадцатью драккарами?

— Это долгая история, мой дорогой муж. Позволь я расскажу ее позже, после того, как завершится праздник по поводу нашего возвращения.

...Общегородское веселье закончилось далеко за полночь. И хоть я валилась с ног от усталости, Рагнар ждал обещанного рассказа — и он имел право его услышать.

А услышав, нахмурился.

— Ты совершила великий подвиг, доставив в Каттегат столько отличных кораблей, — произнес он. — И я не ставлю тебе в упрек, что ты разменяла жизнь Тормода на жизнь Рауда — так норны сплели нити их судеб. Но почему ты не сказала мне, что в битве с данами мы взяли целый сундук золота? Ты не доверяешь мне, жена моя?

Я тяжело вздохнула, ибо ждала этого вопроса.

— Что ж, отвечу, как есть, — произнесла я. — Твой план был все силы и средства бросить на укрепление Каттегата. Но я чувствовала, что это не спасет город и Скандинавию от нашествия данов. Если бы ты узнал про золото, то, конечно же, потребовал потратить его на свой план...

— Ты что-то почувствовала, и потому утаила от меня наш общий трофей, использовав его так, как сочла нужным? — катнув желваками на лице, перебил меня Рагнар.

— Я не буду оправдываться, — с металлом в голосе произнесла я. — Надеюсь, ты видишь, что я оказалась права. Боги благоволят моему плану, в результате чего сейчас мы располагаем флотом, достаточным для того, чтобы напасть на Англию и Франкию.

Рагнар встал из-за стола, за которым мы сидели, и направился к двери. Но не вышел из нашей спальни. Остановился на полпути, обернулся, и произнес с горькой тоской в голосе.

— Неважно кто из нас прав. И не имеет значения, что думают боги относительно твоих планов. Важно то, что в них нет места для меня. И если ты не доверяешь мне, то зачем мы вообще идем по жизни рядом, делая вид, будто мы всё еще вместе?

Не дождавшись ответа, Рагнар вышел из спальни, тихо прикрыв дверь за собой...

Клянусь небесами, лучше б он хлопнул ею изо всех сил, сорвав с петель — думаю, тогда бы мне было легче.

Не страшно, когда мужчина дает выход своим эмоциям.

Страшно, когда он беззвучно уходит, не получив ответа на свой вопрос.

И непонятно, откуда сейчас он ушел на самом деле — из нашей общей спальни, или из моей жизни...

Я сидела за столом, уставившись в одну точку.

И думала...

На душе было тяжело.

Очень.

Можно было, конечно, чисто по-женски зарыться лицом в подушку, которую я сама сшила для себя, набив гусиным пухом, и попытаться поплакать. Старое средство, проверенное веками... Тем более, что не видит никто...

Но при мысли об этом я брезгливо поморщилась.

Да, Рагнар мой муж, которого я люблю. Но, помимо него, у меня есть еще сын, и мой народ. И если вдруг спросят однажды, кто для меня важнее, то я, будучи королевой, отвечу не как женщина, а как королева.

Народ — важнее.

Люди, что доверились мне, и за которых я в ответе и перед богами, и перед своей совестью. Потому если я сейчас раскисну, окунувшись в свое женское горе — в нем я и утону эмоционально, словно в болоте. И утром мои люди увидят не свою королеву, за которую готовы отдать жизнь, а просто заплаканную девушку, которую хочется пожалеть — а после забыть о ней, ибо у народа, лишившегося своего правителя, и собственных забот хватает.

— Хорошие мысли, дроттнинг, — тихонько похвалила я себя вслух. — А теперь встала, проведала сына, и пошла спать. Ибо завтра у тебя будет очень нелегкий день. С Рагнаром, или без него.

...Фридлейв теперь спал в отдельной комнате. И не деревянный меч лежал рядом с ним, а боевой. Наследие Рауда, попавшее в хорошие руки.

Как только я перешагнула порог, сын, не открывая глаз, положил напрягшуюся ладонь на рукоять меча... но тут же его рука расслабилась.

— Это ты, мама, — произнес он. — Со мной всё хорошо. Прошу, не надо больше приходить ко мне по ночам чтобы проверить, не замерз ли я, сбросив с себя во сне медвежью шкуру. Мне часто снятся битвы. И враги. Боюсь, однажды я могу не понять, кто крадется ко мне — ты, или ночной убийца. А потом всю жизнь буду корить себя за то, что, не разобравшись спросонья, убил собственную мать.

В свете ночника, который я держала в руке, сверкнули глаза Фридлейва. Так молодой волк смотрит на случайно потревожившего его сородича, равного ему по силе. Равнодушно. Мол, чего ты шляешься тут без дела? Спи давай, не видишь, я отдыхаю.

Ничего не ответив, я повернулась, вышла из комнаты, и тихонько прикрыла за собой дверь.

Что ж, Фридлейв по-своему прав. Сейчас этот волчонок, слишком быстро превратившийся в волка, жаждет погони, крови и добычи, а не моего нерастраченного тепла. А это значит, что свою материнскую нежность мне нужно просто потушить усилием воли... Или же затолкать себе в сердце поглубже, сохранив зачем-то, как старый хлам — вдруг еще пригодится когда...

Вернувшись в спальню, я легла на кровать, и приказала себе: спи. Сейчас это единственное, что ты можешь сделать полезного для себя и своего народа, которому нужна сильная королева, готовая к новым подвигам на том пути, который она для себя выбрала.

...Удивительно, но утром я проснулась без каких-либо эмоций по поводу вчерашнего.

Рагнар недоволен мной?

Что ж, пусть тогда решит, хочет он быть моим мужем, или же ему нужна другая женщина, которая будет каждый раз бегать к нему за разрешением сделать то, или другое.

Фридлейву более не требуется заботливая мать с ее нерастраченной гиперопекой?

Хорошо.

Вместо нее он получит королеву, приказы которой будет выполнять как любой другой викинг, находящийся в моем подчинении. Ибо моему народу не нужна дроттнинг, готовая прогнуться под кого-либо.

Да и мне самой уже абсолютно неинтересна такая я...

Когда я вышла из дому, то обнаружила, что мои люди уже занимаются драккарами, которые едва поместились возле нашей довольно длинной пристани.

От трофейных кораблей поначалу следовало отмыть кровь и стесать зазубрины на бортах, мачтах и палубе от стрел и мечей, а после хорошенько просмолить дефекты, чтобы они не начали гнить. Этим увлеченно занимались свеи, Густав и Скегги. Не сами конечно. Руководили трэллями, причем довольно демократично — бить рабов я запретила категорически. И гуманные соображения тут были не на первом месте. Просто коль уж я попала в рабовладельческое общество, то совершенно ни к чему озлоблять подневольных людей, провоцируя их на недовольство и мятежи, когда всё вполне можно решить мирно, если немного постараться...

А на новые драккары кузнец Магни со своим другом Асбрандом уже примеряли драконьи головы со скрытыми огнеметными устройствами. Прикидывали насколько быстро смогут сделать такие же, чтобы оснастить ими нашу флотилию. Я им мешать не стала, лишь похвалила за замечательную инициативу, чем вызвала улыбки кузнецов. Ну и хорошо. Когда твои люди довольны, значит, королева всё делает правильно...

Ко мне подошел одноглазый Ульв, почесывая бороду. Я его жесты давно изучила. Если скребет ногтями свою лицевую растительность, значит, что-то идет не совсем так, как хочется.

— Что случилось, Ульв? — осведомилась я.

— Да понимаешь, дроттнинг, такое дело... Драккаров у нас теперь более чем достаточно для похода. А вот людей мало. Ты вчера велела послать гонцов к союзникам, чтобы они срочно слали к нам людей для похода — и рано утром вестники отправились в путь. Но даже с подмогой мы от силы пять сотен воинов наберем. Со свеями, которых ты привела — ну, пусть шестьсот человек будет. А в каждый драккар нужно посадить хотя бы сотню бойцов, чтобы это была действительно сильная армия...

— Знаю, — нахмурилась я. — Но с чего-то же надо начинать. Пошлем вестников в другие поселения Скандинавии, может, откликнется кто...

Ульв покачал головой.

— Вряд ли кто-то из правителей отправит своих людей в вик под предводительством тебя или Рагнара без достойной оплаты вперед и гарантий большой доли добычи. Каждый из них считает себя великим конунгом, и сам не прочь сходить пограбить соседей. Зачем им объединяться с тобой, если они не увидят серьезную выгоду для себя, размером примерно со всю нашу будущую добычу, а то и побольше?

Я опустила голову...

В словах Ульва была горькая правда — свеи вон как торговались прежде чем согласились пойти со мной в поход. И если б я не убила их мерзавца-вождя, завоевав авторитет, кто знает, как бы оно дальше обернулось...

Можно было, конечно, выйти в вик и на шести драккарах. Но поход такими силами имеет смысл только если его целью будет лишь грабеж прибрежных поселений. Идти войной на Англию или Франкию со столь скромной армией — это чистое самоубийство...

Внезапно с башни, обращенной в сторону суши, раздался рёв боевого рога.

И сразу следом — крик дозорного:

— Закрывайте ворота! К Каттегату приближается большое войско!

Разумеется, после такого сообщения я пулей взлетела на крепостную стену...

И прикусила губу.

Вдали и правда шло войско.

Большое.

По меркам средневековья, армия викингов в тысячу человек была более чем серьезной, способной снести на своем пути любой укрепленный город, в котором хорошо если наберется две-три сотни обученных воинов.

А толпа, приближающаяся к Каттегату, на первый взгляд, точно превышала числом ту тысячу...

Но, разумеется, сдаваться я не собиралась. Обидно конечно, когда победа столь быстро превращается в поражение, но на всё воля судьбы. И теперь оставалось лишь одно: умереть с честью, унеся с собой как можно больше жизней убитых врагов.

Я уже собралась было начать отдавать необходимые распоряжения... но тут на плечо мне легла тяжелая рука.

— Не торопись, королева, — произнес Тормод. — Лучше приглядись повнимательнее к тем, кто приближается к Каттегату.

Я привыкла прислушиваться к тому, что говорит Наставник — и присмотрелась, приставив ладонь к бровям, чтобы солнечные лучи не мешали обзору, путаясь в ресницах...

И удивленно охнула, поняв, что приближающиеся к Каттегату люди не викинги, а... саамы!

Их было легко отличить от суровых северных воинов по практически полному отсутствию доспехов, мечей и щитов. Правда, почти у каждого из них я рассмотрела в руках лук и копье.

— Но... что они тут делают? — ошарашенно спросила я.

Тормод усмехнулся.

— Иногда моя сестра умеет видеть будущее. Особенно, если ей помогает шаман, равный по силе. Правда, к сожалению, не всё будущее удается рассмотреть даже в этом случае. Нойды развлекаются, приоткрывая нам лишь отдельные короткие фрагменты судеб. Но когда мы были в поселении саамов, нам с сестрой удалось чуть посильнее приподнять покровы будущего. И, когда мы ушли к свеям, Ларя собрала саамских вождей и поведала им об увиденном. Потому я не удивлен, что сейчас сборная армия саамов приближается к Каттегату, дабы помочь нам в большом походе.

— А что вам с сестрой показали нойды? — нетерпеливо спросила я.

Тормод пожал плечами.

— Мне — ничего. Можно сказать, я держал полог, когда Ларя заглядывала в будущее. Но, видимо, она рассмотрела там что-то очень убедительное, если все тринадцать саамских племен выделили воинов для нашего вика — именно столько цветов я вижу сейчас на флагах приближающейся армии.

— Но... у них почти нет оружия и доспехов!

Наставник усмехнулся.

— Саамский лучник с детства учится попадать белке в глаз, чтобы не подпортить шкурку. Думаю, если наши воины выстроят «стену щитов», то саамы своими стрелами из-за нее легко превратят в ежей любой вражеский отряд.

Я улыбнулась.

— Похоже, это будет самый необычный вик из всех, что происходили в истории Скандинавии.

— Вполне возможно, — усмехнулся в усы Тормод.

...Тетка Ларя приехать не смогла — возраст не позволил. Какой бы крутой нойдой ты не была, годы по-любому берут своё, забирая здоровье и дни оставшейся жизни. Но о сестре Тормода с большим уважением отозвались все вожди саамов. Этих командиров армии лучников я немедленно пригласила на пир в их честь, который после еды и короткого отдыха плавно перерос в совет, где также присутствовали и мои хирдманны, по факту являвшиеся заодно и командирами отрядов викингов.

Признаться, сомневалась я, что лишь один авторитет тетки Лари сподвиг вождей сорваться со своих оленьих кочевий и помчаться мне на помощь.

И оказалась права.

— Мы, люди тундры и леса, живем оленеводством, охотой и рыбной ловлей, — проговорил один из вождей, самый пожилой и, видимо, наиболее авторитетный. — Но в наших землях мало болотного металла, из которого куются ножи, наконечники копий, стрел и гарпунов, а также множество других вещей, необходимых для выживания. Нойда Ларя, да продлят асы ее жизнь, сказала, что в этом походе мы сможем взять за морем столько железа, что его хватит не только нам, но и нашим детям с внуками.

Мы с Ульвом переглянулись. Я сразу заметила, что наконечники большинства саамских копий и стрел были выточены из моржовой кости. В умелых руках и такое оружие эффективно, но всё-же железным копьем пробить толстую медвежью шкуру намного легче.

— Понимаю, о чем ты говоришь, вождь, — кивнула я. — Обещаю, что в этом вике вы сможете полностью загрузить железом один из моих драккаров — и всё оно будет вашим. Помимо этого, вы получите равные доли добычи со всеми моими викингами, которые будут участвовать в нашем походе — разумеется, при условии, что ваши воины станут сражаться храбро и достойно.

— В этом можешь не сомневаться, королева скалистого берега, — с достоинством произнес вождь. — Как и вы, наш народ верит в то, что смелый воин попадает в Вальгаллу после смерти в бою, а трус вечно дрожит от холода в ледяных пустынях Хельхейма. Потому наши воины будут драться как разъяренные медведи, дабы наши дети и внуки могли больше не думать о том, что наконечники их копий могут внезапно сломаться в битве или на охоте.

Прокормить такую толпу народа — дело непростое.

Это понимали и вожди саамов.

Потому на нашем совещании было решено как можно быстрее заготовить запасы пищи и пресной воды для вика, после чего немедленно отправиться в путь.

Заняться этим мы договорились на следующий день прямо с утра, после чего я распорядилась разместить нашу нежданную подмогу в Скагерраке со всеми возможными удобствами. Конечно, жителям города пришлось потесниться, но я пообещала, что это ненадолго — по моим прикидкам, уже в начале следующей недели можно было бы отправиться в поход.

...Ночь почти наступила, когда я уставшая, но очень довольная вернулась к себе домой.

— Я приготовила отличный ужин, госпожа, — улыбнулась Далия, встретив меня на пороге.

— Не называй меня так, дорогая, — попросила я, улыбнувшись в ответ. — Я хотела бы, чтоб мы остались с тобой просто добрыми подругами.

— Одно другому не мешает, — отозвалась моя подруга-служанка. — Нужно всегда называть вещи своими именами — и людей тоже. Ты госпожа нескольких городов, а теперь еще и целой флотилии драккаров, потому мне неудобно называть тебя просто Лагертой, словно я нахожусь в том же статусе, что и ты. Да и некоторые люди могут не понять, услышав от меня такое.

— Говори так, как тебе будет удобно, — мягко произнесла я. — Но могу сказать, что у меня никогда не было лучшей подруги, чем ты.

Далия аж расцвела от этих слов.

Ну и прекрасно.

Хорошо, когда верные и преданные тебе люди слышат от тебя правильные слова, которые им нравятся.

— А как насчет ужина-то? — спохватилась Далия.

— Я ж только с пира. Вроде ела там что-то, за разговорами не помню, что именно — то есть, не голодна. А вот устала как собака, и спать хочу больше, чем быть королевой всего Мидгарда.

— Не исключаю, что настанет тот день, когда это случится, — отозвалась моя подруга-служанка. — Спальня тоже готова. Я расчесала все шкуры, и взбила под...подушку. Так же она называется?

— Совершенно верно, — улыбнулась я.

...Но заснуть у меня не получилась.

Едва я прилегла на кровать, как дверь открылась и в спальню вошел Рагнар.

— Я снова недооценил тебя, жена моя, — произнес он. — Ты не просто привела драккары в Каттегат — сегодня твоими усилиями к нам пришло целое войско, с которым можно отправляться в поход. Если можешь, прости меня за вчерашние слова.

— Прощаю, — произнесла я голосом, которым женщины обычно говорят «нет». Ну ничего не смогла с собой поделать — одного «прости» мне было мало за вчерашнюю ночь, когда я сидела за столом, словно каменная статуя, и готовила себя к тому, что у меня больше нет мужа...

— Понятно, — произнес Рагнар. — Что ж, мне остается только сказать, что я люблю тебя. Такой, как ты есть. Несмотря ни на что. А теперь...

— А теперь иди уже сюда! — не выдержала я. — Ненавижу в тебе эту скандинавскую поэтическую патетику... Но и люблю ее тоже. Вместе с тобой.

— Па... те... что? — обескураженно произнес Рагнар, безуспешно пытаясь произнести незнакомое слово.

— Неважно! — отмахнулась я. — И ты меня тоже прости что не сказала о том золоте, на которое купила корабли у свеев. Тут ты прав: без доверия нормального брака не будет. Впредь обещаю обсуждать с тобой все свои планы. И как с мужем, и как с соправителем наших городов.

...Через несколько минут мы уже лежали рядом, целуя друг друга так же страстно, как в нашу первую ночь близости.

— Как же я соскучился по тебе, дорогая моя! — шептал Рагнар, зарываясь лицом в мои волосы.

— И я безумно скучала по тебе, любимый! — эхом его слов отзывалась я, выгибаясь под его натиском на нашем ложе любви, столь заботливо подготовленном Далией, которая словно знала, чем закончится сегодня этот долгий и насыщенный событиями день...

...А наутро всё в Каттегате пришло в движение!

Никто не сидел без дела.

Викинги погрузились на новые драккары и отчалили от берега — нужно было обкатать новые суда, а также наловить побольше рыбы для дальнего похода. Отрадно было видеть суровых северных воинов за мирным трудом, а наши корабли без драконьих голов на носах, которые устанавливались только во время военных походов, или при возможности нарваться на вражеское судно, рыщущее в поисках добычи. Эх, всегда бы так... Но, к сожалению, в текущих реалиях это были лишь несбыточные мечты...

Примерно половина саамов отправилась в лес на большую охоту, по поводу чего Ульв, усмехнувшись, сказал, что в ближайший год там можно даже не пытаться добыть хотя бы белку, так как глазастые и меткие охотники выметут из ближайшей чащобы всю промысловую живность. Разумеется, это была шутка — дичи в наших лесах, еще не тронутых цивилизацией, хватило бы не на одну сотню виков.

Оставшиеся саамы готовили пищу впрок: разделывали рыбу, коптили мясо, шили из шкур большие и надежные бурдюки для хранения воды и смолили бочки, предназначенные для той же цели, ибо в море пресной воды взять негде, вследствие чего она важнее пищи, которую в виде свежей рыбы можно наловить по пути...

Две кузницы Каттегата тоже не простаивали — оттуда постоянно слышался стук молотов: то Магни со своим другом Асбрандом правили мечи и копья, а также ковали внутренние части огнеметных устройств, предназначенных для установки на носы драккаров.

...В суете и заботах неделя пролетела быстро. И, наконец, настал день, когда Ульв подошел ко мне и сказал:

— Всё готово, дроттнинг. Можно выдвигаться в поход.

— Да будет так, — кивнула я. — Завтра с утра мы отправляемся в вик.

Ночь перед следующим днем прошла беспокойно.

Мне приснились три женщины разного возраста, сидящие возле Мирового древа.

Откуда-то я помнила их имена, и знала, чем они занимаются... Наверно у каждого существа в Девяти Мирах где-то в уголке сознания имеется информация о тех, кто создает его судьбу, вплетая ее нить в огромный, похожий на мелкоячеистую сеть гобелен Мироздания, растянутый на узловатых корнях Иггдрасиля, используемых вместо ткацкого станка.

Старшая из норн, Урд, выглядела как глубокая старуха. Впрочем, возраст не мешал ей очень быстро прясть — казалось, что ее руки с огромной скоростью работают отдельно от тела, выпуская из пальцев множество нитей одновременно. Правда, выглядели те нити неважно, будучи тусклыми и невзрачными, как большинство воспоминаний о прошлом...

Средняя, по имени Верданди, похожая на крепкую телосложением скандинавку средних лет, с такой же скоростью вплетала эти нити в полотно, где они сразу же приобретали цвет, окрашиваемые надеждой настоящего на лучшее будущее.

Скульд, младшая из норн, напротив, никуда не торопилась. С улыбкой на симпатичном личике она порой выдергивала из гобелена ту или иную нить, переливающуюся радужными цветами надежды, и ловко обреза̀ла их ножницами, скрепленными штифтом из старой, пожелтевшей от времени кости.

Рядом со Скульд лежала раскрытая Книга Будущего, с которой норна время от времени сверялась, чтобы ненароком не ошибиться с прерыванием чьей-то жизни...

Заметив меня, все три женщины одновременно поморщились, словно увидели птицу, собирающуюся нагадить на их прекрасный гобелен, переливающийся всеми цветами радуги.

— Заявилась, дочка О̀дина, — проскрипела Урд. — Надеется, что назначенное ее папашей Великое Испытание сможет повлиять на нашу работу.

— Бесполезно, — покачала головой Верданди. — Даже боги подвластны Сетям Судьбы. Они, конечно, порой приходят сюда чтобы попытаться узнать свое будущее. Но в этом нет смысла, ибо даже они не в силах изменить то, что уже вплетено в гобелен.

— Именно так, — отозвалась Скульд, выдернув из огромного полотна длинную переливающуюся нить и ловко обрезав ее ножницами под корень. — Мы же не сами придумываем узор Сетей Судьбы, а создаем его из материала, который нам даётся. А именно — из характеров, решений и поступков всех богов и людей в Девяти Мирах. У каждого из них есть свобода воли в настоящем. Правда, в его выбор вплетается неизменное прошлое, что в совокупности и формирует будущее. Потому записи в Книге Судеб постоянно меняются... Ой! Ну вот, я заговорилась, и обрѐзала нить через мгновение после того, как запись в Книге изменилась. Человек совершил поступок, отсрочивший его смерть, и теперь получается, что я досрочно перерезала ему нить жизни.

— Ничего страшного, — пожала плечами Урд. — Сейчас эта запись просто исчезнет, да и всё тут. Твой промах уже в прошлом, и он никак не повлиял на качество Сетей Судьбы, в котором таких нитей многие миллионы.

— Мне кажется, вы слишком легко относитесь к жизням, которые прерываете, — произнесла я.

Норны расхохотались.

— Ну вот, дочка О̀дина решила поучить нас как нам делать свою работу, — отсмеявшись, произнесла Верданди. — Скульд, сделай милость, загляни в Книгу Судеб. Может, уже можно обрѐзать нить жизни этой надоедливой валькирии, забравшейся в тело обычной земной девушки?

Младшая норна послушно бросила взгляд на толстенный фолиант, страницы которого сами собой перелистнулись до нужного текста... После чего лицо Скульд приняло озабоченное выражение.

— Никогда такого не видела... — произнесла я. — Руны корёжит, словно в пламени, и я не могу ничего прочитать. Такое впечатление, что Книга, в которой предопределен даже Рагнарок, сама не знает судьбу этой валькирии... О, нет! То же самое происходит и с записью о конце света!

— Надо же, — удивленно проговорила Урд. — Я ни разу не слышала о подобном, хотя помню прошлое всей этой вселенной! Похоже, судьбы Девяти Миров сейчас зависят от того, что совершит дочка Одина!

— Причем в самое ближайшее время, — заметила Верданди. — Ведь ничего подобного раньше никогда не было.

Внезапно довольно яркая картина происходящего начала быстро терять цвета, становиться расплывчатой и нечеткой. Встревоженные голоса норн стали тише, и исчезли вовсе, а вместо них в мое сознание ворвался стук в дверь и голос Далии:

— Госпожа, вы просили разбудить вас и Рагнара с первыми лучами солнца! Ведь сегодня вы отправляетесь в великий вик, о котором скальды непременно сочинят самые прекрасные саги на свете!

Когда всё готово, сборы не занимают много времени. К тому же викинги были привычны как к скоростному десантированию с драккаров, так и к быстрой загрузке на свои корабли. Каждый знал свое, заранее обговоренное место, как и обязанности, распределенные с учетом личных способностей.

Уже в полдень четырнадцать наших драккаров отчалили от пристани Каттегата. Провожать нас вышли все жители города без исключения. В основном это были старики, женщины и дети. Я знала, что в случае нападения все они как один встанут на защиту города, потому оставила для охраны Каттегата всего лишь два десятка преданных воинов, но всех своих хирдманнов взяла с собой. В таком походе личная гвардия, готовая умереть за тебя, просто необходима даже если ты берсерк в женском обличии...

В те времена викинги предпочитали путешествовать вдоль берега, дабы в случае шторма или недостатка провизии было куда причалить. Но в нашем случае такой тип плавания исключался.

Первой задачей было обогнуть земли данов, желательно так, чтобы сильные враги не заметили наши драккары. Для этого пришлось дать изрядный крюк. Выйдя из Каттегата, три дня мы плыли вдоль наших берегов, и лишь после этого вышли в открытое море.

— Непривычно, когда вокруг одни лишь волны, — поежился чернобородый Густав, когда земля пропала из виду. — Да и небо затянуло тучами. По солнцу-то еще можно определить направление, а куда плыть безлунной ночью?

В ответ я достала из-за пазухи маленького металлического нарвала с привязанной к нему ниткой, которую намотала на палец. И когда фигурка перестала качаться в воздухе, уверенно ткнула пальцем в ту сторону, куда показывал хвостик морского единорога.

— Туда, — ответила я. — Никуда не сворачивая.

— Это колдовство какое-то? — округлил глаза свей, удивленно глядя на фигурку, которая упрямо указывала бивнем лишь в одну сторону.

— Считай, что так, — усмехнулась я. — Я же нойда, мне положено заниматься колдовством, полезным людям.

С некоторых пор я свыклась с мыслью, что этот мир соседствует с другими, из которых даже можно вытаскивать некоторые вещи. Так было проще, иначе мой рациональный мозг девушки двадцать первого века начинал искать объяснения происходящему, и чаще всего оправдывал его тем, что я просто сошла с ума. Потому мне больше нравилась вера в существование и взаимодействие Девяти Миров, которой придерживались все окружающие меня люди. В конечном итоге, все мы верим в ту реальность, которая нас больше устраивает. И я — не исключение...

Минула еще неделя, когда впереди показалась земля.

— Совсем недавно ее населяли свободные фризы, — проговорил Тормод, ткнув пальцем в сторону приближающегося берега. — Вон, видишь там развалины крепости? Теперь эта земля полностью покорена франками, которые не считают фризов за людей.

— Печально, — произнесла я, выглядывая из-за его плеча. — Но увы, мы ничем не можем помочь этим людям. Сейчас нам нужно просто решить, какая из целей для нас важнее: Лунденвик, столица земли англов, или же Париж, столица Франкии.

— Лондиниум ближе, — заметил Кемп, назвав Лондон так, как было принято у него на родине. Похоже, лучнику не терпелось поквитаться с теми, благодаря кому он был вынужден бежать из своей страны. — К тому же до него путь по реке, впадающей в море, втрое короче, чем до Парижа.

— Но судя по сведениям, полученным от плененных нами наемников, у короля Карла армия сильнее, чем у Этельстана, — заметил Рагнар. — И в любой из битв у нас, конечно же, будут потери. Потому даже если мы возьмем Лунденвик, у нас может не хватить сил на армию франков. А для того, чтобы прекратить поставки данам от двух королей, нам нужно уничтожить флот обоих.

— Согласна, — кивнула я. — Если мы разобьем Карла, то, оценив наши потери, возможно, двинемся и на войско Этельстана. Но с ослабленной армией выходить против франков будет чистым самоубийством.

— Поддерживаю, — кивнул Тормод, слово которого имело вес на совете вождей. — Это наиболее разумное из решений.

...В результате конец марта мы встретили войдя в устье Сены. Идти пришлось против течения на веслах, но, к счастью, ветер оказался попутным, и наши корабли, выстроившись гуськом, довольно быстро продвигались вперед.

— Снять драконьи головы с носов драккаров, — скомандовала я. — А еще поднимите на мачты вымпелы данов. Пусть король Карл думает, что к нему в гости пожаловали союзники.

— Хорошая идея, — улыбнувшись, кивнул Скегги. — Думаю, после этого вика у франков отпадет охота снабжать деньгами и оружием тех, кто разграбил их земли.

— Что за река? — вздохнул Рагнар. — Извивается, как червяк. Или как речи короля Карла Лысого, который науськивает данов на наши поселения. И такая же грязная.

Воды Сены и правда чистотой не отличались. Если я верно помнила карту Франции, то сейчас в эту реку при отсутствии канализации сливали отходы своей жизнедеятельности сразу два города — Руан и Париж. Причем Руан был первым на нашем пути по Сене.

— Нам нужно пополнить запасы пресной воды, — подойдя ко мне, сказал Ульв. — Да и пищи тоже не помешало бы. У нас осталась всего две бочки квашеной рыбы, а на таких запасах мы долго не протянем.

— Хорошо, — кивнула я. — Остановимся в Руане. Никого не трогаем, покупаем то, что нам нужно, и спокойно двигаемся дальше.

— Покупаем? — хмыкнул Скегги. — Первый раз слышу, чтобы викинги, совершая набег, что-то приобретали у франков за деньги. Отобрать всё, сжечь город, и двигаться дальше — вот это по-нашему.

— Ага, — усмехнулась я. — Только мы плывем на веслах против течения, а попутный ветер сменился на боковой. Как ты думаешь, если мы начнем грабить Руан, как быстро Карл Лысый узнает об этом от городских гонцов, соберет армию и подготовится к нашему нападению? Сейчас ему наверняка доложили, что драккары союзников плывут к Парижу. Ну и прекрасно, пусть ждет друзей, а не врагов, которые по пути жгут его города.

— Что верно — то верно, — почесал бровь Скегги. — Об этом я как-то не подумал...

...По словам Тормода, много повидавшего, либо слышавшего на своем веку, в это время Руан был довольно крупным торговым городом, где северяне предлагали меха, янтарь и рыбу в обмен на товары с юга — сладкое вино, украшенную глазурью керамику, и ярко раскрашенные ткани. В подтверждение слов Наставника, возле городской пристани я увидела несколько кораблей, совершенно не похожих на драккары.

— Фризские купцы, — прищурившись, сказал Ульв.

— И два корабля англов, — добавил Кемп.

— Которые спешно садятся на весла и ставят боковые паруса в надежде смыться до того, как мы подойдем ближе, — хохотнул юный Альрик.

— Пусть бегут, — сказала я. — Меня больше интересуют береговые укрепления. Как-то не похоже, что воины на них готовятся встречать дорогих гостей.

И правда, суета на стенах руанского порта, больше похожего на прибрежную крепость, походила на подготовку к отражению осады...

— Объяснить это можно лишь одним, — произнес Ульв, в одном из виков потерявший глаз и потому хорошо разбиравшийся в нюансах грабительских походов. — Когда даны в прошлый раз проходили мимо, они неслабо вытрясли кошельки руанцев, а король закрыл глаза на шалости союзников.

— Похоже, не видать нам ни воды, ни пищи, — заметил Рагнар, наблюдая, как торговые корабли спешно выгребают вверх по течению, а за ними из воды поднимается цепь, протянутая через Сену от одного берега до другого и мешающая проходу кораблей. И такая же цепь, кстати, вынырнула из воды и позади нашей флотилии.

— Ого! — воскликнул Скегги, взвешивая в руках свой топор. — Да я смотрю франки решили, что мы попались в их ловушку, и теперь собрались поквитаться с данами за их прошлый вик. Ну, то есть, с нами.

— Это они, конечно, зря, — усмехнулся Кемп, защелкивая на тетиве своего лука ушко стрелы. — Королева, надеюсь, ты не против того, что теперь мы бесплатно возьмем всё, что нам нужно?

Я понимала, что франкам есть за что мстить данам. Но в то же время, конечно, сдаваться я тоже не собиралась. Если жители Руана выбрали битву — это их воля, и с этим я ничего поделать не могла.

— Не против, — произнесла я. И скомандовала: — Мечникам выстроить вдоль бортов драккаров стену щитов и прикрывать гребцов. Лучникам саамов скрыться за щитоносцами и стрелять только по моей команде!

...Откровенно говоря, укрепления франков выглядели не очень. Портовую крепость, оставшуюся с времен римского владычества, никто особенно не ремонтировал. Деревянные стены, стоящие на каменном основании, местами прогнили, а кое-где и вовсе развалились, после чего были довольно криво восстановлены при помощи глины и палок. Но, видимо, жители Руана надеялись на свою численность, а также на четыре почерневшие от времени камнеметные машины, похоже, тоже оставшиеся от римлян. Возможно, после того, как даны потрепали руанцев, те приволокли откуда-то эти выглядевшие достаточно грозно орудия войны, установили их на берегу, и теперь твердо решили при помощи своего супер-оружия разнести наши корабли в щепки.

— Кемп, сможешь со своими ребятами послать франкам наши домашние заготовки? — поинтересовалась я, надевая на себя кожаные доспехи, лучше подходящие для энергичной рукопашной битвы, чем нордские кольчуги-хауберги или тяжелые европейские латы. — Иначе они и правда могут доставить неприятности драккарам, как только мы подойдем ближе?

— Попробую, дроттнинг, — усмехнулся Кемп. — Сейчас как раз тот случай, когда не попутный боковой ветер, дующий в сторону крепости, может сослужить нам неплохую службу.

Как учительница истории, сильно любившая свой предмет, я была в курсе, что римский камнемет-онагр применялся для разрушения крепостей прямой наводкой на расстоянии около двухсот метров. Он мог бить и дальше, швыряя камни под углом в сорок пять градусов, но при этом точность попаданий оставляла желать лучшего. При этом искусный стрелок, работая по цели навесом из шестифутового лука, мог поражать ее довольно эффективно с расстояния примерно двести пятьдесят метров, что английские лучники с успехом докажут через пять столетий в битве при Креси. К тому же Кемп и его ребята могли — я проверяла! — прицельно выпускать до двенадцати стрел в минуту, а на перезарядку онагра уходило не менее двух-трех минут.

Потому сейчас я приказала всем остальным драккарам отплыть подальше от вражеского берега — просто прокричала команду, которую также криком передали дальше — а наш драккар, развернувшись носом к пристани, буквально полетел к ней по прямой, ибо викинги, сидящие на веслах, гребли изо всех сил, а ветер, ставший попутным, усиленно дул в парус...

Это был воистину смертельный номер — соревнование в силе, ловкости и смекалке! Руанцы явно собирались не спеша навесом расстреливать из камнеметов наши корабли, попавшие в ловушку — и тут прямо на них стрелою несется драккар, сам длинный и узкий, словно стрела...

Наши враги засуетились возле своих онагров, меняя прицел на «прямую наводку», но мы уже были слишком близко...

— Огонь! — заорала я так, что аж у самой уши заложило от собственного вопля...

И в данном случае эта команда, обладавшая определенной двусмысленностью, была оправдана как никогда!

В центре нашего судна стояла заранее разожженная железная жаровня. В нее лучники Кемпа сунули наложенные на луки зажигательные стрелы, у которых имелись специальные наконечники с широкими проушинами, куда была насована пакля, вымоченная в смеси нефти с китовым жиром. И как только позволило расстояние, во вражеские камнеметы полетели горящие «подарки» от лучников Кемпа!

Я понимала, что от нескольких стрел онагры вряд ли загорятся. Нужен был именно огненный дождь — который мы и обеспечили, так как возле каждого нашего дальнобойного английского лучника стояли двое викингов, заранее поджигавших стрелы в жаровне — на что тоже требовалось время — и подающих их стрелкам.

Я видела, как стрелы вонзаются в камнеметы — и, к сожалению, не причиняют им особого вреда, так как трудно поджечь толстенный деревянный брус даже нашей замечательной горючей смесью.

Но и задача у лучников Кемпа была иной...

Камнеметы работали за счет торсиона — действия упругих канатов, скрученных из конского волоса или воловьих жил. И вот для них наша огненная атака была губительной...

Руанцы пытались сбить огонь со своих онагров — и у них это даже получалось. Но когда горящая стрела вонзалась в канаты, тут уже избавиться от нее было сложнее... Горючая смесь, проникая между волокон, продолжала гореть, и потушить ее было практически нереально...

Я даже на таком расстоянии услышала, как один за другим лопнули два туго натянутых каната, и увидела, как на паре онагров свободно провисли их метательные рычаги.

Но две других машины сработали...

Рой камней пронесся над нашим драккаром, сбив мачту, треск которой я услышала за своей спиной. Один из грубо отесанных метательных снарядов попал стоящему рядом со мной воину в щит, разнеся его в щепки, и оторвав напрочь руку викинга. Увы, без потерь не обходится ни одна битва, и сейчас нам было необходимо, чтобы на этом они и завершились — с нашей стороны, разумеется.

— Кемп, не дай руанцам перезарядиться! — заорала я.

— Быстрее, ребята, быстрее! Работайте так, словно за вами гонятся волки О̀дина! — обращаясь к гребцам, ревел рядом со мной Рагнар, на губах которого выступила пена, а глаза стали желтыми, как у голодного волка. Мой муж уже обнажил свой меч, и был готов первым ринуться в битву, как только нос нашего драккара коснется пристани. И, видит О̀дин, я не завидовала тем франкам, кто рискнул бы встать на пути моего любимого берсерка...

Наш драккар с треском врѐзался в доски причала, и я увидела, как от страшного удара лопнули несколько досок правого борта... Но викинги уже перепрыгивали с палубы на пристань и сразу же бежали вперед, к камнеметам, которые франки теперь уже точно не успевали перезарядить...

Наш корабль, получивший нешуточное повреждение, начал медленно погружаться в воду, но свою задачу он выполнил. Чуть меньше сотни викингов успели десантироваться с его палубы на берег — и началась жесточайшая резня, которую я не смогла бы остановить при всем своем желании.

Но сейчас у меня была иная забота, нежели переживать за участь франков, которые сделали неверный выбор по отношению к нашей флотилии.

Ибо рядом с Рагнаром бежал Фридлейв!

Мой сын, которого я никак не смогла бы удержать от этой битвы, ибо дала слово и ему, и себе более не вмешиваться в его судьбу. Ведь если человек родился воином, то глупо пытаться удержать его от собственного Предназначения. Единственное, что я могла — это постараться, чтобы Фридлейва не убили в первом же настоящем бою...

Рагнар буквально разрѐзал построение франков, неуклюже попытавшихся организовать оборону — мой муж, с фантастической скоростью рубился мечом, раздавая удары направо и налево, и Фридлейв немного отстал от него, тоже работая своим оружием, но, понятное дело, с меньшей сноровкой.

Я видела, как мой сын проткнул клинком шею бородатого франка — а вот быстро выдернуть меч обратно не успел...

И как плечистый руанец в римском шлеме, почти полностью защищавшем голову, замахнулся своим топором, явно метя им в лицо моего сына...

Я уже точно не успевала подбежать к месту трагедии, которая должна была вот-вот случиться — тем более, что мне под ноги рухнул один из наших викингов, пронзенный метательным копьем — а для того, чтобы перепрыгнуть умирающего, требовалось лишнее мгновение.

Которого у меня не было.

Потому мне оставалось лишь одно...

Я видела, как этот прием однажды применил мой будущий муж в тот день, когда мы с ним познакомились. И, признаться, я отрабатывала этот трюк... с переменным успехом, ибо меч всё-таки предназначен для другого.

Но сейчас мне ничего более не оставалось, как схватить свой Небесный меч на манер копья и швырнуть его в франка, который уже опускал свой топор на моего сына...

От лица Фридлейва до остро отточенного вражеского лезвия оставалось расстояние не более ширины двух ладоней, когда Небесный меч вонзился в висок франка с такой силой, что проломил череп насквозь и вышел с другой стороны, сбив удар, который непременно убил бы моего сына...

Франк рухнул на бок словно сраженный камнеметом — а я ринулась к Фридлейву с вполне понятным материнским желанием обнять его, прижать к себе, и, возможно даже разрыдаться от счастья...

Но мой взгляд наткнулся на холодные глаза сына, в которых не было благодарности за спасение. Выдернув свой меч из шеи сраженного им врага, он процедил сквозь зубы:

— Не надо меня опекать, мама. Я бы справился сам.

И вновь ринулся в битву.

...Признаться, его слова долбанули мне в голову так, словно это я поймала своим черепом удар франкского топора.

Но при этом одновременно мне стало очень легко...

Одно дело, сидя за столом при свете ночника рассказывать себе о том, как ты круто будешь воспитывать сына-воина своим безразличием — и совершенно другое в пылу битвы осознать, что Фридлейв с высокой доли вероятности просто возненавидит меня если я еще раз попробую позаботиться о нем. Парень слишком быстро вошел в тот возраст, когда родительская опека воспринимается как досадное неудобство... Подозреваю, если б мой сын сегодня получил удар топором в лицо и выжил, то он гордился бы страшным шрамом, полученным в битве. Или умер героем, попав в Вальгаллу. Я же сейчас лишила его этих двух прекрасных возможностей доказать себе собственную крутизну, подарив жизнь без такого значимого для него довеска как подвиг...

— Дура, — пробормотала я, выдергивая Небесный меч из головы мертвого франка. — Столько живешь с викингами, и ни черта не можешь понять даже собственного сына, который в первую очередь воин. И во вторую. И в десятую. И только сильно пото̀м твой ребенок... который был им всего лишь несколько недель после рождения, после чего сразу стал мужчиной с невыносимым характером...

Философствовала я, отбиваясь сразу от двух франков, насевших на меня справа и слева... А пото̀м один из них рухнул, с удивлением глядя на свою отрубленную ногу — а я увидела стоящего за его спиной моего сына, который вторым ударом снес врагу голову. После чего глянул на меня, и сказал:

— Думать будешь после, мама. Сейчас надо драться. Бей назад.

На автомате я подчинилась, не оборачиваясь рубанув по шлему франка, который решил подкрасться ко мне сзади...

И при этом мысленно взвыла от желания отвесить своей героической корзиночке увесистую затрещину. Но в то же время одернув себя, что это непедагогично, с остервенением бросилась в бой уже без мыслей о тяжкой доли матери слишком быстро повзрослевшего викинга-берсерка...

...Солнце еще не перевалило за полуденную точку, как с франками было покончено. Те, кто не валялся сейчас в лужах крови, стояли на коленях, моля о пощаде.

— Думаю, им следует отрубить головы и подвесить их за волосы к пастям наших носовых драконов, которых уже пора бы установить на драккары, — предложил Ульв. — Так парижане, возможно, станут более сговорчивыми.

— Или же будут драться до конца, понимая, что их ждет такая же участь, — заметила я. — Боюсь, что вестники уже доскакали до Парижа, и сейчас жители города готовятся биться с нами до последней капли крови, уверенные, что пощады им не будет. Соответственно, нам будет разумно отпустить захваченных руанцев, сообщив им, что мы не убиваем тех, кто добровольно складывает оружие и сдается в плен. Эту весть, конечно же, руанцы немедленно отправят в Париж с гонцами, которые прискачут туда на лошадях раньше нас — и жители города поймут, что выгоднее будет сдаться нам, нежели драться до последнего парижанина.

— Никогда не уставал восхищаться твоим умом, жена моя, — покачал головой Рагнар.

— А я твоей отвагой, любимый, — произнесла я, мысленно добавив, что если бы он не настолько сильно увлекся битвой и присмотрел за нашим сыном, то у меня б сегодня было чуть менее тяжело на душе. Но я уже, наконец, поняла, что у викингов «любимая жена» и «любимая мать» это совсем не те же самые понятия, какими они будут через двенадцать веков в моем мире.

И поэтому просто промолчала.

Увы, остановить разграбление Руана я не могла. Это было всё равно, что стать на пути разгоряченного табуна коней, несущегося по степи. Да у меня никто и не спрашивал дозволения — перебив небольшую армию франков, викинги принялись потрошить город автоматически, по привычке, так же, как свежевали добычу на охоте после того, как ее убили...

— Вижу, что тебе тяжело смотреть на это, дроттнинг, — проговорил Тормод. — Но таков обычай предков, и ничего с этим не поделать. Воинам необходимо выпустить пар после победы.

— Понимаю, — вздохнула я. — Ладно. Надеюсь, до вечера они успеют получить от побежденного города всё, что хотят. А потом нам нужно будет хорошенько выспаться, чтобы с первыми лучами солнца двинуться дальше.

— Нам точно надо еще куда-то идти? — спросил Ульв, сбрасывая ворох красиво расшитой узорами одежды в общую кучу трофеев, которая росла с каждой минутой. — Думаю, тут хватит для того, чтобы загрузить наши драккары добычей по самые верхние края бортов.

— А мы точно за цветными тряпками плыли через всё море? — поинтересовалась я. — Или же нам нужно уничтожить флот франков и англов для того, чтобы они перестали снабжать данов деньгами и оружием?

— Так-то оно так, — почесал в затылке Ульв. — Но трофеи — это всегда трофеи...

— Ага, — согласилась я. — Продолжайте их собирать. Вам же, как говорит Тормод, необходимо выпустить пар.

...К вечеру на берегу образовалась огромная куча одежды, обуви, украшений, резной мебели, свернутых в большие рулоны выделанных кож и бочек с оливковым маслом... Видно было, что мои бойцы изрядно устали — подрались от души, а потом еще несколько часов рыскали по городу словно волки в поисках добычи. Да, жителей Руана мне было жаль. Но если б они повели себя по-другому, я бы очень постаралась, чтобы дело ограничилось лишь покупкой еды и воды для моей армии. А так — что получилось, то получилось.

— Пищу и бурдюки с водой грузим на драккары прямо сейчас, — скомандовала я — и мой приказ был выполнен довольно быстро. Не прошло и часа, как наши корабли оказались полностью укомплектованы и тем, и другим.

— Теперь трофеи грузим? — поинтересовался юный Альрик, поднимая факел повыше чтобы рассмотреть меня — поскольку на Руан уже опустилась ночь, все мои воины зажгли себе подсветку в виде палок с намотанной на ней просмоленной паклей.

— Погоди, — отозвалась я. — Я еще не добавила свою долю в общую кучу.

С этими словами я подняла с земли и швырнула на дорогие трофеи принесенный Тормодом с драккара бурдюк, из откупоренного горлышка которого полилась черная жидкость, обильно увлажняя добычу викингов...

— Дай-ка мне свой факел, хирдманн, — жестко сказала я — и Альрик, уже понявший к чему идет дело, не посмел ослушаться.

Я же швырнула факел на собранное добро, обильно политое смесью нефти с китовым жиром — и ревущее пламя взметнулось кверху, пожирая добычу моих воинов... которые замерли в недоумении, переводя взгляд с меня на разгорающийся огромный костер — и обратно...

— Слушайте все! — прокричала я. — Не за тряпками и барахлом мы пришли сюда! Наша цель — свобода от постоянной угрозы нападения данов, которые спят и видят, как захватить нашу землю! Корабли, нагруженные трофеями, плывут не так быстро, как стремительные драккары с командами отважных воинов, готовых перегрызть глотку любому за свою независимость! Те, кто не согласны со мной, могут убить меня прямо сейчас и бросить в этот костер — и я не буду сопротивляться, ибо не хочу быть королевой для тех, кому цветастое тряпье дороже свободы своего народа!

На несколько мгновений над Руаном повисла мертвая тишина — которая внезапно взорвалась многоголосым ревом, вырвавшимся из сотен глоток:

— Слава Лагерте! Слава нашей мудрой королеве!

Когда же все проорались и начали расходиться, ища место для ночлега, я услышала, как рядом со мной с облегчением вздохнул Тормод.

— Рискованное это было дело, ученица моя, — проговорил он, набрасывая мне на плечи мой алый плащ — видимо, заметил, что меня слегка трясет от нервного напряжения. — Для викинга его боевой трофей — святое. И если наши воины так отреагировали на твой поступок, думаю, теперь они пойдут за тобой и в огонь, и в воду, и в Хельхейм если ты вдруг позовешь их туда.

— Я и не сомневалась, — соврала я, ибо была совсем не уверена, что меня тут же не разорвут на части прямо возле зажженного мною костра. — Но по-другому было никак. И дело даже не в том, что груженые драккары плывут медленнее. Просто воины, захватившие богатую добычу, думают уже не о битвах, а лишь о скорейшем возвращении домой...

«Ну и к тому же в этом случае мой вик становился обычным грабительским походом, участие в котором меня совершенно не интересует», — мысленно добавила я, но не проговорила это вслух. Всё-таки Тормод был викингом, и такие мои рассуждения мог просто не понять... А тут — одобрил и поддержал:

— Ты всё сделала верно, ученица моя. Надеюсь, что нам и дальше будет сопутствовать удача в этом походе.

...К счастью, утром ветер переменил направление, и наша флотилия, подняв паруса, возобновила движение по извилистой Сене, оставив позади себя дымящиеся руины прибрежной крепости. Да, практически уничтоженный Руан было жаль, но так, по крайней мере, имелась гарантия, что на обратном пути нас не встретит засада франков, горя жаждой мести поквитаться за свое поражение...

При попутном ветре путь до Парижа занял ровно сутки, и на рассвете следующего дня мы увидели большой остров, который Сена огибала с двух сторон.

— Его называют Сите, — проговорил Тормод. — Природная крепость, со всех сторон окруженная водой. Хорошее место для своего Парижа выбрали франки.

Надо сказать, что остров Сите был застроен довольно плотно — в те времена весь Париж на нем и размещался. А прямо по курсу перед нами возвышались довольно внушительные береговые укрепления, построенные из дерева и камня.

Но не это меня сейчас обеспокоило больше всего...

Признаться, моё сердце царапнула тревога, когда я увидела две внушительные армии франков, строящиеся по обеим берегам Сены.

— Увы, король Карл Лысый успел подготовиться к нашему приходу, — сквозь зубы процедил Рагнар.

— Что ж, теперь лишь остается выяснить, насколько хорошо он подготовился, — невесело усмехнулась я.

Решение нужно было принимать быстро...

И я его приняла.

Идти вперед на драккарах, пусть даже огнеметных, под ливнем стрел и камнеметов, бьющих со стен Парижа, было чистым самоубийством. Потому я скомандовала:

— Высадка на правый берег! Быстро! Всем!

Рагнар бросил на меня взгляд, в котором я прочитала легкую досаду насчет того, что это решение пришло в голову не ему. И вопрос «почему именно на правый»?

Но разъяснять что-либо времени не было — викинги, громогласно продублировав мой приказ другим кораблям, направили драккары к правому берегу. И высадились на него быстро, как только могли — а они это умели...

— Стена щитов! — скомандовала я. — Саамские лучники назад, носильщикам колчанов встать за ними!

Еще дома я объяснила вождям саамов, что для непрерывного обстрела противника нужно, чтобы один лучник стрелял, а двое позади него, тоже с луками, несли каждый по пять полных колчанов и быстро подавали стрелы. А в случае гибели основного стрелка, обстрел начинал вести один из носильщиков колчанов. Удивительно, что столь простая мысль прозвучала для саамов как откровение... Но, как бы там ни было, сейчас свой боевой порядок мы выстроили именно так.

И не прогадали.

Увидев нашу высадку, франкский король немедленно послал на нас свою тяжелую конницу — закованных в железо рыцарей с длинными копьями наперевес...

Но эта грозная с виду лавина не смогла даже приблизиться к стене щитов — саамы уничтожили всадников на подходе, утыкав их стрелами, проникающими сквозь многочисленные щели между доспехами. А когда конные рыцари у франков закончились, я скомандовала:

— Ша̀гом — вперед!

Такое тоже было в диковинку для викингов, привыкших бросаться в атаку не строем, а беспорядочной толпой. Но сейчас мои воины шли неторопливо, скрываясь за большими круглыми щитами, а из-за них навесом стреляли саамы, не давая франкам даже приблизиться к нашему строю...

Конечно, саамский охотничий лук это не боевой шестифутовый английский, который стрелял вдвое дальше. Но сейчас мне и не нужна была исключительная меткость элитных лучников Кемпа, которых у нас было не так уж и много... А вот массовая туча саамских стрел делали свое дело — тем более, что на своем пути охотники через некоторое время начали подбирать те стрелы, что, пролетев мимо цели, упали на землю — получалось практически безотходное истребление противника...

Карл Лысый попробовал бросить против нас свою тяжелобронированную пехоту, но из этого тоже ничего не вышло. На подходе саамы изрядно проредили ее, метко стреляя по глазам пехотинцев, а вблизи разгром довершили викинги, которые, не теряя строя, просто перемололи мечами и топорами тех, кто сумел добежать до нашей стены щитов...

Не прошло и часа, как правый берег был полностью зачищен от противника. Король Карл потерял одну из двух своих армий, а мы — лишь шесть бойцов убитыми и десяток ранеными.

— Колдовство какое-то! — выдохнул Ульв, глядя на поле, усеянное трупами врагов, и на полсотни пленных франков, стоящих на коленях, моля о пощаде. — Я всего лишь пару раз мечом ткнул из-за щита — и такая победа!

— Это еще не она, — покачала я головой. И скомандовала: — Готовим плоты. Большие. Чем больше, тем лучше.

И викинги под моим чутким руководством споро принялись за дело, благо лес был неподалеку.

— Я много раз говорил, что восхищен твоим умом, жена моя, — проговорил Рагнар, подойдя ко мне. — Идея использовать лучников позади щитоносцев была воистину потрясающей, хотя некоторые наши воины ворчат, что так и не смогли как следует поработать мечами в этой битве. Но объясни мне, почему мы атаковали правый берег, а не левый?

— Потому, что он выше левого, — улыбнулась я.

— Ничего не понял, — покачал головой Рагнар. — Ты как всегда говоришь загадками. Но ведь мы будем штурмовать Париж после того, как соберем все стрелы и отдохнем, правильно?

— Нет конечно, — улыбнулась я. — Совершенно ни к чему заставлять наших людей переправляться через Сену под градом стрел, а после лезть по стенам на мечи франков. Я хочу, чтобы мы больше не потеряли ни одного воина, а Карл Лысый признал свое поражение и поклялся, что более никогда не будет снабжать данов деньгами и оружием.

— Теряюсь в догадках как ты собираешься это сделать, — нахмурился мой муж. — А плоты тогда зачем?

— Скоро всё узнаешь, — улыбнулась я.

До изобретения павез, больших щитов, используемых при осадах как переносные стены, оставалось еще около пяти веков.

Но мне они нужны были сейчас.

А чтобы долго не объяснять викингам мою задумку, я дала более понятное им указание: стройте плоты. Когда же дело было закончено, я попросила приделать к краям «плотов» надежные ременные петли и приготовить для них подставки из обтесанных древесных стволов, а с внешней стороны прибить одеяла из оленьих и волчьих шкур, которыми викинги укрывались во время сна, предварительно хорошенько вымочив те мохнатые покрывала в речной воде.

Викинги поглядывали в мою сторону с недоумением, но ни один из них не ослушался. Слишком хорошо все помнили о том, что мои «изобретения» обычно дают весомый бонус к «удаче», которую северные воины очень уважали. Правда, при этом частенько забывали, что удача не приходит к тем, кто сидит на пятой точке и ничего не делает.

— Кстати, Кемп, а сколько у нас зажигательных стрел? — поинтересовалась я.

— Мы строгали их всю зиму, так что после Руана осталось еще около тысячи, — усмехнулся лучник.

— Этого должно хватить, — кивнула я... хотя сомнения у меня были. Для моей задумки такого количества стрел хватило бы минут на десять... Может чуть больше, но ненамного. А вот потом уже возникли бы проблемы если франки не поддадутся на мою уловку...

— А... на что их должно хватить?

Я покосилась на Кемпа с недоверием — не издевается ли? Неужто по моим приготовлениям непонятно для чего изготавливались шесть «плотов» столь необычного дизайна?

Не, не дошло.

Это примерно, как пещерному человеку расческу показать. Вроде б очевидно, что данное приспособление есть аналог собственной пятерни, которой сей солидный мужчина в раздумье чешет свою волосатую репу — только более продвинутый и удобный в использовании. Но это нам понятно, что к чему. А когда наш разумный предок такой предмет ни разу не видел, то никаких мыслей о его применении у него в голове и не появляется.

— Сейчас мы поставим эти щиты прямо на берегу, у самой кромки воды, — терпеливо пояснила я. — Ты со своими лучниками и помощниками спрячешься за ними, и вы начнете через реку стрелять навесом зажигательными стрелами по деревянным башням Парижа пока они не запылают. Должно получиться — этот берег выше противоположного, и возвышается над островом. Даже если у франков есть дальнобойные луки, за павезами они вас не достанут, а камнеметы на стену перетащить не успеют. Сжечь наши щиты своими горящими стрелами они тоже не смогут — нашей зажигательной смеси у них нет, а простая подожженная тряпка потухнет, воткнувшись в сырую шкуру. Ну а коль франки рискнут сделать вылазку и форсировать реку, их ближе к нашему берегу встретят из своих луков саамы. Так понятно?

— Аааа, — протянул Кемп. — Так это не плоты получается, а большие щиты... Как-то я сразу не понял. Ты ж сказала плоты делать...

Понятно.

Логика в словах лучника была. Сказала я делать плоты — значит будем на них плыть, а не ими защищаться. Но если б я велела «делать большие щиты», то викинги непременно стали бы изготавливать огромные подобия своих круглых щитов. При этом в тупости их обвинять было никак нельзя — просто я сэкономила время, по-простому объяснив то, что в случае сложного объяснения заняло бы гораздо больше времени.

...Солнце уже клонилось к закату, когда я скомандовала:

— Несем щиты с подставками к берегу, устанавливаем на самом его краю. После этого к павезам выдвигаются боевые группы — один лучник Кемпа, один воин с жаровней и запасом дров для нее, и один подаватель стрел с полными колчанами. Берем все длинные стрелы, что у нас есть. Начали!

С понятными командами вопросов не возникло. Их исполнили бегом — и вскоре в сторону сторожевых башен Парижа потянулись горящие пунктиры. Каждый из лучников Кемпа мог выпускать по десять-двенадцать обычных стрел в минуту. Горящих меньше, ибо тратилось время на поджиг. Но теперь с этим справлялись подаватели, так что скорость огненного обстрела не особенно отличалась от обычной.

Франки на стенах заметно засуетились. Еще бы: на каждую из трех городских башен, обращенных в нашу сторону, приходилось по два наших стрелка с дальнобойными луками, практически за несколько минут утыкавших те башни очень трудно гасимыми источниками огня. Защитники крепости пытались лишить пламя доступа воздуха, набрасывая на него свои плащи и звериные шкуры — но толку от этого было немного: смесь нефти с китовым жиром зачастую прожигала их насквозь, продолжая гореть дальше.

Прошло буквально несколько минут, как все три башни объяло пламя. И чем это закончится в случае продолжения обстрела было понятно. Любой город в то время почти полностью состоял из деревянных зданий. И, продолжи мы обстрел в таком темпе, за час от Парижа осталась бы лишь груда дымящихся углей... Единственное, что длинные стрелы для шестифутовых луков у нас подходили к концу, а других взять было неоткуда...

— Ну, давай же, давай! — кусая губы, приговаривала я, ища взглядом на городских стенах, пока еще не объятых пламенем то, что хотела увидеть... Еще минута, может, полторы — и парням Кемпа нечем будет стрелять. А потом франки отделят свои башни от стен песком и землей, и либо потушат их, либо они сами прогорят — неважно. Главное, что Париж останется защищенным городом, для штурма которого потребуется форсировать Сену под обстрелом франкских лучников, стреляющих с уцелевших стен города...

— Белый флаг! — заорал Ульв, увидев то же, что и я — большую тряпку на палке, взметнувшуюся над стеной Парижа.

— Прекратить огонь! — закричала я.

— Уже, — обернувшись, в ответ усмехнулся Кемп. — У меня все колчаны пусты — я только что отправил франкам последнюю стрелу.

— Главное, что мы сделали это, — проговорила я. И, обращаясь к вождю саамов, проговорила: — Положите под павезы по две дюжины ваших колчанов со стрелами и накройте их шкурами так, чтоб было видно лишь оперение.

— Но зачем? — округлил глаза саам. — Наши короткие стрелы не подходят для огромных луков англов!

— Просто сделайте так, как я говорю, — устало попросила я.

После всего пережитого мне смертельно хотелось лишь одного — рухнуть прямо на землю, свернуться калачиком, и уснуть. Но уже было понятно: этой ночью поспать мне точно не удастся.

Было интересно наблюдать, как в стене Парижа со скрипом отворились внутрь двустворчатые воро̀та, открывающие выход... прямо в воду, куда на катка̀х была спущена большая лодка. В нее загрузились шесть гребцов и человек в богатых рыцарских латах, скорее, предназначенных для демонстрации статуса их владельца, нежели для реальной защиты. Рядом с рыцарем встал знаменосец в тоже недешевых, но более скромных латах, который держал в руке флаг с алым полотнищем, на котором было вышито нечто вроде золотых языков пламени. Знаменосец тщетно пытался поймать порыв ветра, наклоняя древко и так, и эдак, но флаг упорно не хотел эффектно разворачиваться.

— Их хёвдинг что ли? — поинтересовался Ульв, смачно сплюнув в сторону приближающейся лодки.

— Думаю, это сам король Франкии, — проговорила я.

— Да ладно! — удивился Скегги. — Прям самый настоящий? И не боится вот так, считай, в одиночку отправляться к нам?

— Не думаю, что это поддельный король, — отозвалась я. — Слишком уж высоки ставки. Он только что потерял половину армии, и едва не лишился своей столицы. По сравнению с этим его жизнь не стоит ничего. Если он не договорится с нами, его просто разорвут те подданные, кто сумеет остаться в живых. И король это прекрасно понимает.

Тем временем лодка довольно быстро пересекла Сену — гребцы работали на совесть — и, когда она ткнулась носом в наш берег, двое из них вскочили со своих скамеек, спрыгнули в воду, присели, и скрестили руки так, чтобы рыцарь мог спуститься по ним с лодки как по лестнице.

— Тьфу, — скривился Рагнар. — Что это за король такой, который не может сам сойти с лодки?

Я дипломатично промолчала. Демонстрировать презрение к Карлу — если, конечно, это был он — сейчас никак не входило в мои планы.

Тем временем рыцарь сошел на берег, снял шлем, отдал его знаменосцу, и направился к нам. При этом я заметила, как его взгляд скользнул по внушительному складу набитых стрелами колчанов, лежащих за нашими павезами... Ага, не зря я организовала эту имитацию! Пусть думает, что дальнобойных огненных стрел у нас хватит на три Парижа, и еще на один Лунденвик останется.

Вперед выскочил знаменосец, и на ломаном датском проорал:

— Мой король Карл Второй, повелитель Западно-Франкский королевств, есть приходить к вас говорить...

— Оставь это представление для менестрелей, Джон, — на приличном датском устало произнес король. Похоже, он, как и я, смертельно устал и хотел спать, но положение обязывало разруливать проблемы, которые он же сам и создал.

Король был молод, лет двадцати с небольшим, и на его голове произрастала пышная шевелюра, ниспадавшая ему на плечи. Если мне не изменяла память историка, «Лысым» его в насмешку прозвали старшие братья, с которыми он враждовал из-за того, что при разделе наследства получил меньшую часть королевства с неплодородными «лысыми» землями.

— Буду краток, — проговорил Карл. — Кто ваш вождь и чего вы хотите?

— Я Рагнар по прозвищу «Кожаные штаны», вождь викингов, почти уничтоживших твою армию и твой город, — произнес мой муж. — Я умею воевать, но не обладаю талантом говорить красиво. Потому пусть переговоры с тобой ведет моя жена, которая делит со мной правление Норвегией.

«Молодец», — мысленно похвалила я мужа. «Вряд ли без такого предисловия король согласился бы беседовать с женщиной, которых что франки, что англы в эти времена не считали за людей».

Карл Лысый перевел на меня взгляд, в котором читалось, что он согласен беседовать хоть с самим дьяволом лишь бы это всё закончилось и мы убрались подальше из его владений.

— Я готов говорить с вами, королева, — произнес он. — Чего вы хотите за то, чтобы навсегда уйти из моих владений и никогда больше не возвращаться?

— Я хочу, чтобы вы выплатили нам выкуп в двадцать тысяч марок серебра, — медленно, четко и раздельно произнесла я. — И тогда мы обещаем уйти.

Карл Лысый усмехнулся и покачал головой.

— Это более двенадцати тысяч английских фунтов. Даже если я отдам вам всю королевскую казну и вскрою вообще все секретные хранилища франкской короны, я не наберу столько серебра...

Я видела, что этот человек не врет. Но при этом понимала: мне сейчас жизненно необходимо вырвать ядовитые зубы у этой змеи, чтобы она больше никогда не смогла кусать мою страну, натравливая на нас данов, вооружая их, и оплачивая услуги наемников...

— Хорошо, король Франкии, — кивнула я. — Я верю вам. Но и вы должны понимать, что один взмах моей руки — и ваш город еще до восхода солнца превратится в кучу пепла, после чего мы разделаемся со второй вашей армией так же, как уничтожили первую. Итак, слушайте мое последнее слово. Вы выплачиваете нам выкуп в семь тысяч английских фунтов, а также отдаете все свои корабли, которые ваши люди спрятали в притоках реки и замаскировали в прибрежных кустах при нашем приближении. И еще вы дадите мне свое королевское слово, что больше никогда не станете натравливать данов на Норвегию, помогать им деньгами, торговать с ними, и вести какие-либо дела.

Сонный взгляд короля стал жестким и пронзительным. Но я не отвела глаз, с усмешкой глядя, как Карл Лысый усилием воли пытается скрыть ярость, которая начала корежить его лицо...

Но он справился с собой. После чего спросил:

— Как ваше имя, истинная королева Норвегии?

Хотела я было поспорить с данной оценочной характеристикой, но уж больно мне спать хотелось... Потому я просто проговорила:

— Меня зовут Лагерта.

— Хорошо, храбрая и мудрая воительница, — кивнул Карл. — Вашему мужу очень повезло с женой, а Норвегии — с королевой. Я согласен на эти условия. Но мне будет нужна одна неделя. Я не держу такие деньги в Париже, и, чтобы собрать выкуп полностью, мне придется потрясти кошельки своих вассалов.

— Прекрасно, — кивнула я. — Эту неделю вы проведете у нас в гостях, отдавая необходимые распоряжения своим ближайшим соратникам, пока они не соберут необходимую сумму и не приведут корабли к этому берегу Сены.

— Я буду вашим заложником? — нахмурился Карл.

— Как можно? — улыбнулась я. — Я же сказала — гостем. И только. Неужто вы оскорбите меня отказом погостить в моем лагере после того, как мы обо всем договорились?

— Хорошо, — вздохнул король Франкии. — Сейчас мои люди уплывут назад и передадут мой приказ кому следует. Думаю, уже утром треть суммы будет у вас, а остальное они соберут в ближайшие дни. А теперь скажите, можете ли вы выделить мне отдельную палатку с периной и одеялом, и сделать так, чтобы меня никто не тревожил ближайшие пару дней? Надеюсь, за это время я смогу нормально выспаться.

— Конечно, — кивнула я.

А сама подумала, что и я не отказалась бы от такой волшебной палатки, где б меня хотя бы сорок восемь часов никто не беспокоил по поводу решения неотложных государственных вопросов.

Семь тысяч фунтов серебра по меркам моего времени составили около двух с половиной тонн. Я смотрела, как на берегу растет огромная гора серебряных блюд, кубков, примитивных монет, и просто обрезков благородного металла, и понимала, что в отношении Франкии моя цель похода достигнута. Вряд ли Карл Лысый в ближайшие годы будет способен финансировать чью-либо подрывную деятельность — ему сейчас свою бы казну восстановить...

Насчет кораблей он, кстати, тоже сдержал слово — его люди пригнали к нашему берегу восемь парусно-гребных судов. С точки зрения викингов, боевые качества у них были никакие, но они вполне годились, чтобы сгрузить на них наши трофеи.

На берегу были установлены большие весы, при помощи которых Тормод скрупулезно взвешивал каждую серебряную вещицу, записывая ее наименование и вес в свой каталог, состоящий из восковых табличек. И, наконец в начале седьмого дня он торжественно провозгласил:

— Выкуп собран полностью!

— Я уж не верил, что это случится, — горько усмехнулся король франков. — Ну что, я могу возвращаться в Париж, или же вы предпочтете на всякий случай вытащить мне легкие через спину, как у вас это принято?

— Вы слишком плохо думаете о викингах, — покачала я головой. — Можете возвращаться в свой город — но лишь при условии, что дадите мне обещанное слово.

— Ах да, конечно, — поморщился король. — Обещаю вам, королева Норвегии, не иметь больше никаких дел с данами. Тем более, что в ближайшие годы им вряд ли будет интересна Франкия, которую вы ограбили подчистую.

— Ну, с этим бы я поспорила, — усмехнулась я. — Думаю, что очень скоро вы сами весьма качественно ограбите своих подданных и восстановите государственную казну. Но помните, что если вы нарушите свое слово, мы вернемся — и на этот раз никакой выкуп не спасет Париж от уничтожения.

Карл Лысый кисло улыбнулся, после чего направился к своей лодке, что ждала его на берегу. Мы же принялись грузить серебро на трофейные корабли.

— Как по мне, этот король подкинул неплохую идею насчет того, чтобы напоследок подарить ему «красного орла», — криво усмехнулся Скегги, поигрывая своим топором. — Тогда бы точно ни один франк больше не рискнул пакостить скандинавам.

— Тогда бы они больше никогда не стали стремиться к переговорам, зная, что их в любом случае ждет ужасная и мучительная смерть, — заметила я. — А так мы получили огромный выкуп, не потеряв ни единого воина, и обескровив Франкию на несколько лет вперед. Теперь Карл будет думать лишь о том, где бы ему раздобыть денег на собственные нужды.

— Дроттнинг дело говорит, — поддакнул Тормод. И поинтересовался: — А что теперь?

— Теперь мы пойдем на Лондон... кхм... то есть, на Лунденвик, — отозвалась я. — Один ядовитый зуб у этой змеи мы вырвали, теперь дело за вторым.

Я опасалась, что мои викинги, получив столь колоссальный выкуп, захотят вернуться домой.

Но ошиблась...

— Отлично, дроттнинг! — воскликнул Ульв. — Уверен, что с твоей мудростью и смекалкой мы вернемся из земли англов, волоча за собой еще несколько кораблей, груженых серебром по самые борта! Слава нашей королеве!

— Слава королеве! Слава нашей Лагерте! — разнесся над берегом многоголосый рев викингов.

Я улыбнулась.

Приятно, когда тебя поддерживает твоя команда. И даже Рагнар, который порой с ревностью относился к моим успехам, улыбнулся широкой, открытой улыбкой, которую я так любила, и обняв меня, проговорил:

— Знаешь, что самое обидное? Ты душа и сердце этого похода, его знамя и удача. Но ведь потомки скажут, что это я взял Париж и выпотрошил его, словно кабана, убитого на охоте.

— Знаю, — улыбнулась я, зарываясь лицом в мягкий воротник его плаща. — А еще они скажут, что ты пришел сюда с пятью тысячами воинов и десятью дюжинами драккаров, хотя столько кораблей просто не поместилось бы в этой реке возле острова Сите.

— Само собой! — расхохотался Рагнар. — Карл Лысый так и расскажет эту историю своим летописцам. Иначе ему будет просто стыдно, что его войско разгромила женщина, имея в своем распоряжении гораздо меньшее количество воинов, чем у него.

...Обратный путь по Сене занял намного меньше времени, так как нам пришлось плыть вниз по течению, которое само несло наши корабли к морю. Потому наш путь по извилистой реке занял всего лишь четверо суток.

Уже с головного драккара было видно расширяющееся устье реки, когда Тормод нахмурился и проговорил:

— Не нравится мне небо и эти волны, дроттнинг. Странно, в середине весны обычно здесь еще не бывает штормов. Но этот, судя по всему, зарядил надолго... Похоже, Сунд гневается на нас за то, что мы не принесли ему жертву, захватив богатую добычу.

В те времена скандинавы называли Ла-Манш просто «Сунд» — «пролив», не добавляя к этому слову каких-либо пояснений. В контексте разговора о землях англов или франков и так было понятно, о каком проливе идет речь, тем более, что говоривший при этом обычно всегда морщился, словно только что съел горсть кислой клюквы. Ибо Ла-Манш был весьма сложен для навигации с его сильными приливами, течениями, отмелями и частыми штормами. И если во Франкию мы вторглись, плывя вдоль бывших владений фризов, то сейчас нам предстояло пересечь Сунд, который и правда выглядел неприветливо. Свинцовые тучи заволокли небо, ветер заметно усилился, волны в устье Сены напоминали спины разозленных подводных чудовищ, и любому было ясно, что плыть через пролив в такую погоду не самая лучшая идея.

— И какую жертву обычно приносят в подобных случаях? — между делом поинтересовалась я, думая, конечно же, о том, как нам без особых проблем переправиться на другой берег.

— Сильного воина, — отозвался Тормод. — Того, кто храбрее других сражался с врагами и принес славу нашему войску. Если он в полном доспехе с мечом в руке прыгнет за борт, то быстро утонет, и О̀дин с почетом примет его в Вальгалле. А когда герой передаст просьбу Всеотцу о том, чтобы шторм прекратился, конечно же О̀дин сумеет уговорить бога морей Ньёрда утихомирить бурное море, чтобы мы могли совершить еще больше подвигов во славу богов Асгарда.

И вот тут я ничего не успела сделать...

Мгновения мне не хватило понять, что происходит.

Слишком задумалась...

А когда до меня дошло, то было уже поздно.

— Надеюсь, я сражался не хуже других, — извлекая свой меч из ножен, произнес Фридлейв. И воскликнув: — О̀дин, я иду к тебе! — перешагнул через борт драккара...

В битве при Руане мы захватили немало доспехов, в том числе и несколько маломерных, искусной ковки, созданных явно для детей какого-то высокопоставленного военачальника. И одни из них подошли моему сыну так, словно специально для него были сделаны. Из хорошей стали, без излишеств, утяжеляющих латы, но в то же время эстетичных и весьма функциональных для пешего боя.

Фридлейв как запаковался в них, так и не расставался с ними больше, хотя викинги обычно надевали защиту лишь непосредственно перед битвой, чтобы не таскать на себе лишнюю тяжесть. Но моего сына в его возрасте по силе вполне можно было сравнить с взрослым воином, потому подростковые доспехи были ему не в тягость.

В них он и шагнул за борт, принося себя в жертву О̀дину...

Мой мозг еще не до конца осознал произошедшее, а я уже неслась к борту драккара, на бегу сбрасывая с себя алый плащ с меховой опушкой...

— Нельзя отнимать у богов их жертву! — раздался позади меня громкий голос Тормода — но сейчас мне было совершенно всё равно, что подумают обо мне Наставник, мои викинги, и все боги Асгарда вместе взятые...

Я прыгнула «рыбкой», метя в то место, где еще не утихли круги на воде от падения в нее моего сына. На мне был облегченный кожаный доспех, который я предпочитала стальному, ибо он не стеснял движений. И сейчас в нем у меня появился шанс спасти Фридлейва, не уйдя на дно вместе с ним...

К сожалению, шанс весьма слабый...

Сена несла в море нечистоты двух крупных городов, расположенных на ней, а также множество всякого другого мусора. К тому же начинающийся шторм перемешал воду в устье реки, подняв со дна огромное облако ила, в котором невозможно было ничего рассмотреть на расстоянии вытянутой руки. Но я всё равно гребла так, что, казалось, конечности сейчас выскочат из суставов, мысленно призывая силу берсерка и ульфхеднара, кровь которых текла во мне...

И сила не подвела!

Я летела стрелой вперед и вниз, погружаясь всё глубже и глубже...

Но даже берсерко-ульфхеднару, обладающему нечеловеческой силой, необходим воздух для того, чтобы жить...

Я почувствовала, как у меня в висках застучала кровь, а легкие начали буквально разрываться от запертого в них пережженного воздуха... Но я не могла вынырнуть на поверхность, не найдя сына, и потому продолжала поиски, шаря руками перед собой — и натыкаясь пальцами лишь на мусор, принесенный рекой... Понятно было, что еще несколько мгновений, и грязная вода хлынет мне в легкие, неся мучительную, но быструю смерть, но как бы пото̀м я смогла жить на этом свете зная, что сделала не всё для спасения собственного ребенка?

Прошло еще несколько мгновений...

И когда у меня перед глазами заплясали кровавые пятна, я поняла — это всё...

Я не спасла Фридлейва, и сама уже не успевала вынырнуть на поверхность. Да и надо ли оно матери, только что потерявшей своего сына?

Я мысленно горько усмехнулась. Всё, что мне оставалось сейчас это разжать челюсти и, подражая Фридлейву, выкрикнуть в безжалостную воду:

— О̀дин! Я иду к тебе!

Но сил на это уже не было...

...А потом вдруг всё изменилось!

Внезапно я осознала, что стою в огромном зале, похожем на гигантский аквариум, вывернутый наизнанку...

За его прозрачными стенками была толща темно-лазурной воды, в которой колыхались гигантские подводные растения, и невиданные огромные рыбы порой подплывали поближе, разглядывая меня и удивленно пуча глаза — мол, что за чудо невиданное появилось в этом зале?

А посреди этого огромного аквариума наоборот стоял трон, искусно созданный из красивых, переливающихся ракушек и огромных разноцветных жемчужин. На троне, небрежно развалившись, восседал Ньёрд — уже хорошо знакомый мне повелитель подводного царства, облаченный в доспехи цвета морской волны.

— Ну вот, наконец, я обрел свою жертву, которую должен был заполучить уже очень давно, — неприятно усмехнувшись, произнес Ньёрд.

А потом, после эффектной паузы, добавил:

— Причем не одну, а с призом за долгое ожидание в виде ее сына. Дочь О̀дина и его внук, надо же! Неплохой улов в обмен всего лишь на то, чтобы прекратить шторм в одной небольшой луже.

Бог морей и океанов явно торжествовал — видимо, сейчас он чувствовал себя победителем в споре с О̀дином.

Но и мне было что ему ответить.

— Думаешь, Всеотец обрадуется, что ты забрал жизни у его дочери и внука?

Ньёрд усмехнулся, пожав плечами.

— Это был только ваш выбор. Чтобы остановить шторм твой сын принес себя в жертву, а ты не захотела жить без него. Мне оставалось только взять предложенное.

— А случайно ли случился тот шторм в середине весны? — прищурилась я. — Ведь в это время года воды Сунда обычно спокойны.

Довольная ухмылка сползла с лица Ньёрда.

— Или же это было частью твоего плана, владыка морей? — продолжала давить я. — За время моего похода ты хорошо изучил характер моего сына, и просто в нужное время и в нужном месте устроил волнение на море, зная, что Фридлейв принесет себя в жертву, не так ли? Думаю, я найду нужные слова для О̀дина по этому поводу, когда встречусь с ним в Вальгалле!

— Ну, ты прыгнула в воду без меча в руке, — уже менее нахальным тоном произнес Ньёрд. — Потому не факт, что Всеотец посадит тебя за один стол с эйнхериями. Но, думаю, мы могли бы договориться, не доводя дело до разборок с О̀дином...

Я, конечно, была вне себя! Ньёрд однозначно подстроил эту историю со штормом, но тут уже было ничего не поделать... Потому, пересилив свой характер и, стараясь не взорваться от бешенства, я процедила сквозь зубы:

— Слушаю тебя.

— Так-то лучше! — оживился Ньёрд. — Скажем, я верну к жизни тебя и твоего сына, но взамен ты отдашь мне свой меч, предназначенный для тебя норнами. Что скажешь?

Признаться, память об отце Лагерты была мне дорога так же, как и ей — Небесный меч не раз спасал меня в крайне непростых ситуациях. Но жизнь моего сына — и своя, конечно — были для меня дороже и важнее любого оружия.

— Я согласна, — произнесла я.

— Вот и отлично! — заметно повеселел бог морей и океанов. После чего неожиданно громко хлопнул в ладоши, причем так оглушительно, что любопытные рыбы отпрянули от прозрачных стен подводного зала, которые с глухим звоном лопнули — и сразу же хлынувшая со всех сторон вода затопила всё вокруг...

И меня в том числе...

Рефлекторно я зажмурилась — и вдруг почувствовала, как чья-то сильная рука, ухватив за во̀рот кожаного доспеха, тянет меня вверх... а мои пальцы судорожно вцепились в край какой-то железки, да так сильно, что, казалось, мясо на пальцах продавилось до кости...

А в следующее мгновение я вынырнула, кашляя и отплевываясь от воды — и зажмурилась вторично от рёва Рагнара над ухом:

— Веревку! Быстрее!!!

Рядом с моим лицом шлепнулся плетеный канат. Мой муж, который находился рядом со мной в воде, ухватился за нее рукой, и буквально взбежал по борту драккара, волоча за собой меня... которая сведенными судорогой пальцами продолжала удерживать Фридлейва за стальной наплечник его доспеха...

С борта судна протянулось несколько рук, и в следующие секунды викинги вытащили всех нас из воды. Я тут же рухнула на колени от слабости, продолжая выкашливать из себя вонючую воду Сены, а тем временем Ульв, покраснев лицом от напряжения, один за другим разжимал мои одеревеневшие пальцы, заметно продавившие стальной наплечник на доспехе моего сына...

— Он жив? — прохрипела я, наконец протолкнув в легкие немного воздуха.

— Не знаю, — прорычал чернобородый Густав, сноровисто разрезая ножом ремни, фиксирующие доспех на моем сыне. Справившись с этим, громадный свей перевернул Фридлейва, положил его себе на колено, сноровисто выковырял грязь изо рта моего сына своими пальцами, после чего засунул их поглубже — и тут же выдернул, заорав:

— Он точно живой! Только что мне чуть полруки не отгрыз!

Фридлейв же, лежа лицом вниз на колене свея, внезапно дернулся — и из него, словно из бурдюка, хлынула вода.

— Слава О̀дину, — прохрипел Рагнар, медленно сползая по борту драккара. — Я уж думал, что потерял вас обоих.

— Слава Одину, что никто не погиб! — эхом его слов отозвался Тормод, стоявший рядом. — Жаль только, что Небесный меч Лагерты вывалился из ножен и теперь покоится на дне реки... Кстати, солнце выглянуло из-за туч, и шторм пошел на убыль. Видимо, правду говорят древние легенды — иногда богам нужна не жертва, а акт самопожертвования, возвращающий им веру в людей.

Небесный меч, который, как я поняла, пришлось пожертвовать Ньёрду, было, конечно, жаль — уж больно я к нему привыкла. И кожаную оплетку рукояти по мере износа сама меняла, и когда гарда от принятых на нее ударов стала выглядеть не очень, тоже сама новую выковала... Ну, почти сама — Магни помог довести ее до ума. Но никакой меч не стоил жизни моего сына. А когда к ней впридачу еще и мою вернул Ньёрд, получилось, что прям я не выгодный обмен совершила, а джекпот сорвала в играх с собственной судьбой.

А шторм и правда пошел на убыль. И часа не прошло, как мы вышли из устья Сены в Сунд, подгоняемые попутным ветром. Который, на удивление, усилился, но на волны пролива почти никак не повлиял — они как были невысокими, так и остались.

— Чудо невиданное! — покачал головой Тормод. — Впервые вижу, чтобы при таком ветре вода оставалась спокойной.

— Так может, чем тащиться вдоль берега, рискнем по прямой пересечь Сунд, коль боги так нам помогают? — предложил Рагнар. — День пути точно сэкономим.

— Не знаю, — покачал головой Тормод. — Ветер прямо словно подсказывает, чтоб мы сделали так, как ты говоришь, но эти воды непредсказуемы. В любую минуту может начаться шторм, и тогда...

— Прости, Наставник, — перебила я. — У нас нет времени на споры и раздумья. Мы сделаем так, как предложил Рагнар.

— Твоя воля, дроттнинг, — слегка поклонился Тормод, похоже, слегка обидевшись.

С точки зрения здравого смысла старик был прав — безопаснее было проплыть вдоль побережья Франкии, после чего пересечь Сунд в самой узкой части пролива. Но сейчас я думала о том, что Этельстан, король Восточной Англии, уже получил весть о нашем нападении на Руан и Париж, и сейчас уже наверняка созывает вассалов под свои знамена, собирая армию. Так что у нас каждый час был на счету. Тем более рискнуть имело смысл еще и потому, что Ньёрд явно подгонял нас, стеля моим кораблям чуть ли не красную дорожку к устью Темзы. Видимо, ему зачем-то очень нужен был мой Небесный меч, коль бог морей и океанов столь щедро сыплет к нашей с ним сделке дополнительные бонусы...

Разумеется, для того, чтобы побыстрее проскочить опасный участок морского пути, я велела своим викингам грести в несколько смен, продолжительностью каждой по два часа. Бравые воины пытались противиться, мол, мы и дольше можем ворочать вёслами, но я эту инициативу пресекла на корню.

— Если мы хотим быстрее пересечь Сунд, каждая из смен должна быть максимально выспавшейся, сытой и отдохнувшей, — отрезала я — и никто не сказал слова против. Лишь Кемп осторожно произнес:

— Опасно будет ночью плыть через незнакомые воды. К тому же возле берегов моей родины в это время года случаются густые туманы...

— Мы уже испытали нашего маленького нарвала в открытом море, — улыбнулась я, демонстрирую лучнику свой компас. — Уверена, что он не подведет нас и в темноте, и в тумане.

...Так и случилось.

Путь, который по самым лучшим прогнозам должен был занять около недели, мы преодолели за два дня. При этом в устье Темзы нас не встретили туманы, чему Кемп был несказанно удивлен, а попутный северо-восточный ветер, подгонявший нас во время перехода через Сунд, словно по волшебству сменился на западный, буквально загоняя драккары в реку, ведущую к нашей цели...

— Тебе точно помогают боги, королева! — утвердительно произнес Тормод. — Прости, я был не прав, когда пытался настаивать на более безопасном переходе.

— Это ты меня прости, Наставник, что была резка с тобой, — улыбнулась я. — А насчет помощи богов... Думаю, что ты прав, и это действительно так. Только не могу понять почему — обычно они ничего не делают сверх договора...

Сказала — и прикусила язык, понимая, что ляпнула лишнего. Однако Тормод лишь внимательно посмотрел на меня — и ничего не сказал. И то правда. Что тут еще выяснять у воспитанницы, которая то ли действительно напрямую беседует с небожителями, то ли от всего происходящего просто повредилась в уме?

...Из-за нашего стремительного перехода, похоже, король Этельстан просто не успел подготовиться к битве. Я ожидала увидеть на берегах Темзы армию, строящуюся перед боем...

Но её не было.

Вместо этого нас встретили пустынные берега, выглядящие так, словно население Англии, в спешке схватив только самое необходимое, со всех ног сбежало вглубь страны. Брошенные строения и телеги, домашний скот, без присмотра слоняющийся вдоль реки и полное отсутствие людей на обоих берегах Темзы подтверждали эту догадку...

Мы еще не доплыли до порта Лунденвика, как до нас донеслась удушливая вонь, состоящая из смеси ароматов разогретой смолы, конского навоза, сырых кож, гниющих отбросов и протухшей рыбы.

— Викинги никогда не позволили бы себе так загадить свою пристань, — презрительно сплюнул в воду Рагнар.

— Тут люди не живут, а торгуют, — пожал плечами Кемп. — Никто не заботится о чистоте рынка, портовых складов и местности, прилегающей к ним. Все помышляют только о прибыли.

— Думаю, скоро наши потомки просто заберут себе эту страну, жители которой думают лишь о деньгах, и при этом, ослепленные блеском серебра, не видят дальше своего носа, — усмехнулся мой муж...

Порт Лунденвика, помимо экстремальной вони, встретил нас множеством больших и малых кораблей, скученных возле пристани — и также брошенных своими владельцами.

— Они могут вернуться, — заметил Рагнар. И скомандовал: — Приготовить огненных драконов!

Увы, муж был прав... Если мы хотели лишить англов возможности судоходства и помощи данам, это было единственным способом добиться нашей цели...

Примерно через час корабли англов возле пристани Лунденвика пылали, словно один гигантский костер. Мы же, высадившись неподалеку от горящего порта, оставили небольшой отряд охранять драккары, а сами, построившись в уже отработанный боевой порядок — щитоносцы спереди, лучники сзади — направились к крепости, находящейся примерно в паре километров вверх по течению Темзы.

Удивительно, но и в крепости нам никто не оказал сопротивления. Укрепление, довольно внушительное с виду, было брошено в дикой спешке, о чем свидетельствовали распахнутые ворота и множество вещей — порой довольно ценных — разбросанных повсюду. Похоже, они выпадали из доверху набитых мешков, и никто не стал их подбирать, предпочитая сэкономить лишние секунды ради спасения собственной жизни.

— Да уж, видимо, франки, которые добрались до Лунденвика, рассказали воистину ужасные вещи о нас, — усмехнулся Рагнар.

— При этом еще и наврали с три короба, чтобы их не сочли тру̀сами, — хохотнул Скегги. — Я уж думал хоть здесь мой топор вдосталь напьется вражьей крови, но, видать, не судьба. Разве что придется вон ту свинью на обед зарубить, вот и весь подвиг.

— И с трофеями, как я понимаю, здесь будет неважно, — вздохнул юный Альрик. — Англы наверняка всё утащили с собой.

— Не думаю, — произнес Тормод, пнув ногой кусок вяленого мяса, раздавленный лошадиным копытом. — Когда люди столь спешно убегают, они прежде всего берут с собой еду и воду, а не тяжелые украшения из драгоценных металлов.

— Значит, нам остается только хорошенько тут всё обшарить, — подытожил Кемп.

— Согласна, — кивнула я. — Только не забудьте выставить охрану на стенах — это может быть ловушка.

...Но я ошиблась.

Жители Лунденвика и правда все поголовно сбежали вглубь страны, оставив нам довольно богатую добычу. На этот раз куча золотых и серебряных изделий, а также других ценных вещей, оказалась гораздо выше чем та, что образовалась при взятии Руана. И ее я, разумеется, жечь не стала — на трофейных франкских кораблях, заполненных нашим выкупом за Париж, было еще достаточно места...

Но не всё оказалось так просто.

— Королева, тебе нужно на это взглянуть, — проговорил Ульв, подойдя ко мне.

— Что случилось?

— Просто пойдем, покажу, — произнес одноглазый викинг.

...Оказалось, что внутри крепости англов мои викинги нашли мощную дверь, которую вскрыли не без труда. После чего Ульву пришла мысль, что содержимое комнаты, находящейся за той дверью, необходимо сначала продемонстрировать мне.

...Это однозначно была сокровищница короля Лунденвика.

Перед побегом англы выгребли из сундуков серебряные пенни и слитки серебра сколько смогли унести — но много чего и оставили, ибо, помимо денег, тут были и парадные доспехи, богато украшенные серебром и золотом, и посуда из драгоценных металлов, и украшения...

И, также, разумеется, дорогое оружие.

Особенно привлекал внимание меч с полупрозрачным клинком, словно сработанном из горного хрусталя, которые стоял посреди сокровищницы клинком вниз на тронутой ржавчиной железной подставке, испещренной непонятными символами.

Странно...

С такой ненадежной опоры массивный меч должен был давно упасть при малейшем движении воздуха. Но нет, удивительное оружие казалось одним целым со своей ржавой подставкой... А еще в полу вокруг меча были глубоко врезаны непонятные знаки, заполненные, похоже, расплавленным золотом, отблески от которого причудливо играли на хрустальной поверхности меча...

— М-да, думаю, нам нужен Тормод дабы пояснить что здесь к чему, — проговорила я.

— Я здесь, дроттнинг, — произнес старик, входя в сокровищницу. — И ты права, я могу рассказать кое-что об этом оружии. Хотя, думаю, ты и сама слышала о знаменитом несокрушимом мече Тюрфинг, за обладание которым боролись многие сильные мира сего.

— Да, приходилось слышать... — потерянно произнесла я, вспоминая слова Локи, которые услышала то ли во сне, то ли в беспамятстве... Тем не менее, они накрепко засели у меня в голове, словно были выжжены на извилинах мозга каленым железом.

«Пять столетий назад этот меч выковали для Сигрлами, конунга Гардарики, два гнома, Двалинн и Дурин. Тюрфинг не ржавеет, не тупится, с лёгкостью рубит железо и камень, а также всегда приносит победу своему владельцу до тех пор, пока тот не выпустит его из рук. Однако, поскольку конунг силой принудил гномов к работе, те прокляли свое создание. Потому Тюрфинг нельзя вложить обратно в ножны, не омыв клинка теплой человеческой кровью, и также он частенько становится причиной гибели своего владельца. Через сотню лет после своего создания Тюрфинг был утрачен его хозяином, королем готов Ангантюром в битве с гуннами на Каталунских полях Галлии. С тех пор следы этого меча теряются...»

А еще Локи тогда сказал: «Я бы хотел попросить тебя об одолжении. Если тебе в твоих походах попадется этот меч, добудь его для меня. Взамен ты можешь рассчитывать на мою постоянную помощь и поддержку».

Помнится, я тогда еще удивилась во сне, почему всемогущий бог сам не может отыскать это удивительное оружие...

Но мне не понадобилось задавать этот вопрос вслух.

— Как интересно, — произнес Тормод, подходя к кругу из странных знаков, но не заходя за него. — Получается, всё это время Тюрфинг хранился у королей англов, защищаемый подставкой из железа и кру̀гом из тайных рун, заполненных расплавленным золотом. Потому никто из богов его до сих пор не похитил, а простому человеку он и сам не дастся в руки.

И, видя непонимание в моих глазах, Наставник пояснил:

— Альвы и тролли, которых боги могли послать на поиски этого оружия, недолюбливают железо, потому не могут учуять меч, находящийся на такой подставке. А сами асы не видят его, ибо Тюрфинг скрывает круг из очень непростых рун. Некогда карлик-цверг Андвари проклял свой клад, который отнял у него Локи, и полагаю, что именно тем самым золотом заполнены руны, скрывающие этот меч от взоров высших существ. Не знаю, кто делал эту защиту, но он бесспорно был величайшим сейдманом, сведущим в том, как устроен круговорот времени, событий и судеб во всех Девяти Мирах.

— Вот значит, как... — произнесла я, перешагивая защитный круг. — Сдается мне, что вся моя жизнь была лишь прелюдией к этому самому моменту...

Мои слова были не случайны.

Внезапно появилось у меня необъяснимое ощущение, что неспроста я, учительница истории, живущая в двадцать первом веке и неплохо владеющая мечом, перенеслась через двенадцать столетий назад по линии времени, попав в тело физически крепкой скандинавской девушки, стоящей не в самом низу социальной лестницы. Интересно, сколько еще девчонок до меня с аналогичными вводными данными вытащили в свой мир древнескандинавские боги, чтобы завладеть этим мечом?..

И для чего?

Этого я пока не знала. Да и домыслы мои вполне могли оказаться лишь беспочвенными догадками, нахлынувшими при виде оружия, которое необъяснимым образом манило меня к себе.

— Осторожно, дроттнинг! — вскричал Тормод. — Тюрфинг не может взять в руки обычный человек! Если норны не вплели его судьбу в линию жизни нового владельца, этот меч мгновенно выпьет жизнь из того, кто осмелится к нему прикоснуться!

Но я уже сомкнула пальцы на рукояти Тюрфинга — и внезапно почувствовала, что лечу куда-то, словно некая сила вырвала мою фюльгья из тела, и теперь несет ее ввысь, к облакам, за которыми по поверьям скандинавов скрывается сверкающая Вальгалла...

Меня окружало облако...

Серое.

Неприветливое.

Грозовое...

Под моими ногами глухо ворчал гром, и ослепительные молнии порой огромными сверкающими изломанными змеями проскальзывали где-то далеко внизу, просвечивая сквозь плотную толщу серой пелены...

В центре этого гигантского облака стоял трон из зеленого малахита, внутри которого задумчиво плавали небесные электрические разряды, словно заточенные в толще благородного камня... А на троне сидел Локи в своем обычном черном одеянии, перебирая пальцами обрывок какой-то веревки неприятного гнойного цвета...

— Ты всё-таки нашла Тюрфинг, дочь О̀дина, — задумчиво произнес бог лжи и коварства. — Не ожидал. Многие пытались его отыскать — и боги, и ётуны, и знаменитые герои. Но удалось это лишь одной прекрасной воительнице. Что ж, похвально. Теперь тебе осталось лишь сдержать свое обещание, и отдать Тюрфинг мне.

Странно, но у меня внезапно возникло стойкое необъяснимое ощущение, что нельзя отдавать Локи непрактичное с виду оружие, которое я сейчас держала в руке. Словно сам Тюрфинг беззвучно прошептал в моей голове: «Не делай этого...»

Я наморщила лоб, потерла его свободной ладонью, и проговорила:

— Мы, викинги, с рождения обладаем отличной памятью, и способны очень долго помнить слова, сказанные даже очень давно. Так вот, во время нашего разговора ты сказал: «Если тебе в твоих походах попадется этот меч, добудь его для меня». На что я ответила: «Могу заверить тебя: если этот меч попадется мне, я сделаю всё, чтобы раздобыть его». Вряд ли в этой фразе кроется обещание отдать Тюрфинг тебе.

Локи расхохотался — правда, довольно быстро стал серьезным. Настолько, что его лицо с обострившимися скулами стало похоже на череп мертвеца, обтянутый кожей.

— Ты думаешь, что провела бога обмана, валькирия? — прошипел Локи. — Что ж, признаю̀, ты умело выстроила свои слова так, что даже я ничего не заподозрил, считая тебя лишь глупой девчонкой, попавшей в чужое безвольное тело. Кстати, как ты думаешь, что это за веревка в моих руках?

Я пожала плечами.

— Очень сложный вопрос для простой учительницы истории из двадцать первого века.

— Я поясню, — кивнул бог коварства. — Это обрывок пут, которыми асы Вальгаллы связали меня, чтобы мучить целую вечность. А свили они эти веревки из кишок моего сына Нарви, дабы сделать мои страдания еще более ужасными. И как ты думаешь, на что я готов ради мести этим жестоким богам?

— То есть, меч нужен тебе для мщения асам, — кивнула я. — Прекрасно. А почему я узнаю̀ об этом только сейчас? Может, стоило сказать об этом раньше, когда ты подбивал меня на поиск Тюрфинга? И не маловата ли плата за такое оружие — пара ценных советов, которые то ли ты мне подсказал, то ли я сама до них додумалась?

Локи оскалился в ярости, и открыл было рот так, что его челюсти разъехались вверх и вниз, обнажив ужасные волчьи зубы... но ни сказать что-либо, ни броситься на меня он не успел, ибо внезапно из серого тумана вышел Ньёрд в своих лазурных доспехах.

— Закрой свой рот, Локи, — сурово пророкотал бог морей и океанов. — Ты разинул его на чужой кусок, ибо эта валькирия обещала Тюрфинг мне!

— Ничего себе, — усмехнулась я. — Напомни пожалуйста, когда это было?

— Когда я сказал, что верну к жизни тебя и твоего сына, но взамен ты отдашь мне свой меч, предназначенный для тебя норнами.

«А ему не отдавай меня тем более...» — прошелестело в моей голове.

— Было такое, — кивнула я. — Но я подумала, что ты имел в виду мой Небесный меч, который пропал из моих ножен, когда мы с сыном вынырнули из реки.

— Я имел в виду Тюрфинг, а не дешевую железку из звездного камня! — проревел Ньёрд, глаза которого от гнева потемнели, словно море в шторм.

— Ну а мне откуда было об этом знать? — усмехнулась я. — При заключении договора его предмет нужно конкретно озвучивать, а не пытаться обмануть того, с кем заключаешь контракт. В данном случае, уважаемые боги, вы перехитрили сами себя, потому Тюрфинг останется у меня.

— Ты об этом горько пожалеешь, дочь О̀дина! — прошипел Локи.

— Воистину так! — проревел Ньёрд.

— Возможно, — кивнула я, понимая, что мне не с руки ссориться со столь могущественными божествами. — Но вы же сами понимаете, что, пытаясь обмануть меня, попали в не очень красивую ситуацию. Сейчас вы оба претендуете на Тюрфинг, который, как я понимаю, всё-таки принадлежит тому, кто его добыл. Давайте так. Вы между собой решите кто должен им владеть, а потом победитель этого спора пусть сделает мне выгодное предложение, от которого я, возможно, не смогу отказаться. Вы же сами, надеюсь, понимаете, что я не могу сломать меч пополам и отдать вам по половинке каждому — полагаю, в этом случае Тюрфинг утратит свои замечательные качества. Тем более, что я слышала, будто он несокрушимый.

— Она права, — нахмурился Ньёрд. — Думаю, Локи, ты понимаешь, что этот меч должен принадлежать мне.

— Как бы не так! — ощерился бог лжи. — Тюрфинг мой, и только мой! Запомни это, владыка большой солёной лужи!

Облако под моими ногами мгновенно почернело, а молнии в его толще превратились в сплошную трещащую сетку, готовую вот-вот вырваться наружу.

— Ну, вы тут решайте, а я пойду, пожалуй, — осторожно проговорила я... — Потом сообщите мне, что да как...

Но ответа от богов я не дождалась.

Внезапно золотые молнии вырвались из толщи о̀блака, на котором мы стояли, и я поняла, что вновь лечу куда-то на остриях этих изломанных копий, изо всех сил сжимая в руке рукоять Тюрфигна. Почему-то даже в такой действительно жуткий момент я думала лишь о том, чтобы не потерять этот странный меч, о свойствах которого я по-прежнему имела лишь самое смутное представление...

Когда перед глазами рассеялись черные пятна от вспышек молний, я поняла, что стою перед огромными, мрачными — и одновременно величественными воротами, верхняя часть которых терялась в облаках. Поверхность их гигантских створок была покрыта сверкающим инеем, но сквозь щель между ними лился теплый огненный свет и раздавались звуки пиршества — звон кубков, рёв множества глоток, громкий смех и песни, славящие Вальгаллу и ее верховного бога О̀дина.

Я уже слишком хорошо была подкована в скандинавской мифологии чтобы понять где я нахожусь... Молнии принесли меня к знаменитым воро̀там Вальгринд, «Вратам павших», отделяющим мир живых от чертога павших героев-эйнхенриев. Там, за этими вратами находился роскошный зал Гладсхейм, «Чертог радости», в котором мёртвые великие воины веселились на вечном пиру, вспоминая свои прижизненные подвиги и поднимая кубки за тех героев, которые скоро присоединятся к ним...

Еще одна молния ударила в землю прямо передо мной — и из огненной вспышки вышел О̀дин.

Верховный бог, владыка Вальгаллы...

На нем были сверкающие парадные доспехи, в руке он держал свое копье Гунгнир, а вечные спутники Всеотца, вороны Хугин и Мунин, по-прежнему сидели на широких плечах божества, чистя клювами перья и неодобрительно посматривая на меня.

— Приветствую тебя, дочь моя, возле великих воро̀т Вальгринд! — воскликнул О̀дин. — Ты совершила великий подвиг, найдя про̀клятый меч Тюрфинг, и за это достойна сесть за один стол с эйнхериями! Отдай мне меч и проходи в зал Гладсхейм, где эйнхерии уже подготовили для тебя лучшее место за своим столом!

«Не отдавай...» — вновь прошелестело у меня в голове.

— Я как-то не планировала умирать в ближайшее время, — проговорила я. — К тому же у меня остались определенные обязательства. Например, я хотела бы знать, закончено ли моё Великое Испытание, и свободна ли теперь фюльгья Лагерты?

— В этом и заключалось твое Испытание! — торжественно произнес О̀дин. — Цепь событий твоей жизни должна была привести тебя к Тюрфингу, и теперь ты должна отдать его мне!

— Хорошо, допустим, — кивнула я. — Но спор был между тобою и Ньёрдом, с которым мы виделись совсем недавно, когда он вместе с Локи обманом пытался выманить у меня этот меч — и бог водной стихии ни словом не обмолвился о том, что Тюрфинг являлся целью Великого Испытания.

Мне показалось, что О̀дин немного смутился, но тут же взял себя в руки.

— Ты не понимаешь, — нахмурился он. — Ньёрду Тюрфинг нужен для того, чтобы срѐзать с Мидгарда всю сушу, и превратить весь мир людей в один громадный океан. А Локи мечтает пробить им проходы в границах междумирья, собрать под свою руку всех чудовищ Девяти Миров, и наконец отомстить асам за смерть своего сына, нарушив Равновесие и устроив Рагнарок, гибель богов и всей этой вселенной!

— А тебе тогда зачем Тюрфинг, отец? — прищурилась я.

— Мне он нужен, чтобы надежно хранить его, не допустив гибели асов и Девяти Миров! — торжественно произнес О̀дин.

— Да? — удивилась я. — Тебе напомнить, как Локи украл богиню Идунн и её волшебные яблоки, дарующие богам вечную молодость, без которых все асы начали стареть, слабеть, и вообще чуть не вымерли? Или как он стащил ожерелье Брисингамен у твоей жены Фрейи? Или же как он настолько искусно остриг золотые волосы Сиф, жены Тора, что она даже не проснулась? Неужто ты думаешь, будто сможешь сохранить у себя Тюрфинг, когда Локи настолько в нем заинтересован?

— Вррряд ли, — каркнул Хугин.

— Кррража пррредрешена, — согласился с ним Мунин.

— Да замолчите вы! — шикнул О̀дин на своих спутников, после чего вздохнул.

— Наверно, ты права. Мы, боги, слишком беспечны, а Локи хитер и упрям в достижении своих целей. Сейчас он и Ньёрд, возможно, соперничают за право обладания Тюрфингом, но они могут объединить усилия, и тогда этот меч точно исчезнет из Асгарда...

В свободной руке О̀дина полыхнула молния, тут же исчезла, и я увидела, что Всеотец держит ножны, переливающиеся золотистым светом — таким же, который, казалось, был заключен в клинке Тюрфинга.

— Вложи свой несокрушимый меч в эти ножны, и не доставай его без нужды, — произнес О̀дин. — Помни, что если ты извлечешь из них Тюрфинг, его клинок нужно будет смочить кровью убитого тобой врага — в противном случае он выпьет твою жизнь из тебя. Этот меч разрубает всё, в том числе и границы между мирами. Но он проклят гномами-цвергами, создавшими его, и я посоветовал бы тебе, дочь моя, избавиться от него как можно скорее.

— А как это сделать, отец, если он несокрушимый? — поинтересовалась я, принимая протянутые мне ножны.

— Не знаю, — коротко произнес О̀дин.

И, немного подумав, добавил:

— Есть во вселенной вопросы, ответы на которые неведомы даже богам.

Я опустила взгляд чтобы получше рассмотреть ножны — но внезапно подарок О̀дина, по которому то и дело пробегали огненные блики, вспыхнул особенно ярко...

Я невольно зажмурилась...

А когда открыла глаза, то увидела, что стою в сокровищнице короля англов, а мои воины смотрят на меня кто с удивлением, а кто и с суеверным ужасом.

-...К-как это? — слегка запнувшись от волнения, произнес юный Альрик. — Ты взяла в руки меч — и вдруг оказалось, что он в ножнах! Клянусь копьем О̀дина, их на нем не было!

— А, по-моему, были, — с сомнением произнес Скегги. — Меч же вроде бы как из ледяного камня сделан, что находят в Снежной земле, или из твердого песка, который получается, когда в него бьет молния. Ну и ножны у него такие же. Может, парень, увидев столько серебра в сундуках, ты ножны на мече и не разглядел?

Я знала про исландский шпат, и правда похожий по внешнему виду на материал, из которого были сделаны Тюрфинг и его ножны, а про стекло и подавно, потому в предположении Скегги и правда имелось некоторое рациональное зерно.

— Мне тоже кажется, что ножны были. И мне, — раздались голоса.

Ну да, люди всегда и во все времена старались найти логичные объяснения необъяснимому, и мои викинги не исключение.

— Поздравляю с обретением легендарного меча, любимая, — негромко произнес Рагнар. — А теперь, думаю, самое время выгрести серебро из этих сундуков, да поскорее убираться отсюда. Король англов и правда может одуматься, собрать войско и двинуться на нас. Битвы я не боюсь, но мне как-то неохота сидеть в этой крепости, отстреливаясь от лучников наподобие нашего Кемпа в то время, когда мы захватили столь богатую добычу.

— Согласна, муж мой, — кивнула я. — Собираем всё, что есть ценного в этой крепости, и с рассветом отплываем обратно домой.

...Пока викинги увлеченно стаскивали добычу в наши драккары, я примерила на себя трофейные парадные доспехи, выкованные специально под женскую фигуру, и эффектный красный плащ из дорогого сукна, а в оружейной мы с Фридлейвом выбрали себе по мечу. Он взял не очень длинный европейский себе по руке, а я выбрала оружие в скандинавском стиле с интересными ножнами, которые можно было носить на спине: при попытке достать оружие они раскрывались, не мешая его извлечению.

Конечно, я бы предпочла постоянно носить с собой Тюрфинг, но в то же время мне не хотелось привлекать к нему лишнее внимание — периодически меч сверкал, переливаясь огненными бликами, и я решила подождать, пока наш оружейник сошьет для него поясной кожаный чехол, скрывающий столь необычные свойства моего меча. Да и необычное условие использования Тюрфинга — не вкладывать его в ножны, не убив кого-нибудь — тоже меня напрягало...

Пока наши люди готовились к отплытию, перевозя трофеи на лодках к драккарам, я решила прогуляться по берегу Темзы вместе с сыном и мужем... который преподнес мне неожиданный подарок. Из поясной сумки Рагнар достал золотой обруч, украшенный драгоценными камнями, и возложил его на мою голову.

— Не знаю, как называется эта вещь, но Тормод сказал, что ее носила королева англов, — проговорил муж, улыбаясь. — Думаю, что тебе она будет больше к лицу.

— Это корона, — улыбнулась я в ответ. — Благодарю тебя за подарок, но я не буду носить ее постоянно. Тяжеловата она для меня. Во всех смыслах.

— Согласен, вещь нелегкая, — кивнул Рагнар. — Но поноси ее хотя бы сегодня — очень уж ты в ней красивая.

— Конечно, любимый, — улыбнулась я.

...Пока мы беседовали, Фридлейв осваивал трофейное оружие.

— Смотри, мама, как я умею! — произнес он — и сделал довольно неуклюжий выпад...

Я покачала головой.

— Этот меч слишком тяжел для тебя, — произнесла я. — Ты привык работать скандинавским, зачем тебе этот?

— И то правда, — раздраженно произнес мой сын, швыряя меч в реку. — У франков и англов хорошее только серебро, остальное их барахло никуда не годится!

Рагнар заливисто рассмеялся.

— Я слышу слова настоящего викинга! — произнес он. — Горжусь, что у меня такой сын! И не перестаю восхищаться его матерью, красота которой под стать ее уму и удачливости!

— Ой, ладно, захвалил уже, — улыбнулась я, прижимаясь к мужу, который одной рукой обнял меня, а второй прижал к себе сына. — А уж как я вас обоих люблю, так это не передать словами!

Мы стояли все втроем обнявшись на берегу реки, и я думала, что, пожалуй, это самый счастливый день в моей жизни. И мне искренне хотелось, чтобы он никогда не заканчивался...

Но увы, всё прекрасное проходит слишком быстро. Всю ночь мы с Рагнаром любили друг друга на широкой кровати короля англов, а утром наша флотилия выдвинулась в обратный путь к устью Темзы.

...Увы, но, похоже, я лишилась покровительства Ньёрда. Всю дорогу до Сунда ветер дул нам навстречу, но викинги слаженно работали веслами, да и помогало течение реки, несущей свои воды в море. Потому, несмотря на встречный ветер, через четыре дня мы вышли в устье пролива, который через несколько веков люди назовут Ла-Маншем.

— Не нравятся мне эти тучи, — покачал головой Тормод, глядя на небо. — Но ничего не поделаешь, плыть всё равно надо. Лучше сейчас пересечь Сунд в его самом узком месте, а после двигаться вдоль побережья Франкии. Если случится шторм, просто пристанем к берегу и дождемся хорошей погоды.

— Согласна, Наставник, — кивнула я. — Так и сделаем.

Похоже, настроение Ньёрда, повелителя морей и океанов, постоянно менялось во время нашего путешествия. То он гневался, насылая шторм и вынуждая нас отсиживаться на берегу, то, типа, махал рукой, мол, драугр с вами, плывите — и мы шли под парусами при относительно благоприятном ветре, не теряя из виду побережье Франкии... пока однажды пасмурным утром Тормод не сказал:

— Мы приближаемся к землям данов. И если ветер не переменится, дальнейшее наше путешествие может стать очень небезопасным.

— Нас целая армия, — возразил Рагнар. — Зачем данам рисковать, вступая с нами в морскую битву? Они же не знают, сколько серебра мы везем на своих кораблях.

— Ну, если мы возвращаемся с вика, то понятно, что не без добычи, — усмехнулся в усы Тормод. — Впрочем, я смотрю тучи рассеиваются, и ветер скоро может перемениться. Потому, думаю, сто̀ит дождаться этого, и попробовать пересечь море напрямую, подальше от опасных берегов.

Однако на этот раз нам не повезло.

Едва мы удалились от берега данов так, что его стало еле видно, ветер переменился и заметно усилился, словно Ньёрд, наконец, перестал сомневаться и решил либо утопить нашу флотилию, либо выбросить ее на прибрежные скалы...

Свинцовые тучи заволокли всё небо, волны становились всё выше, и мы приняли решение немедленно возвращаться к берегам вражеской земли.

К счастью — вовремя.

Едва мы успели доплыть до более-менее пологого берега и вытащить на него наши драккары, как разразился сильнейший шторм, который однозначно перемолол бы нашу флотилию в щепки.

— Это надолго, — нахмурился Рагнар, глядя на черное небо и стену ливня, по которой зло хлестали молнии. — Рано или поздно даны нас обнаружат и попытаются напасть.

— Нужно ставить лагерь, — проговорила я. — Вкопаем драккары в берег на четверть глубины корпуса, выстроив их кру̀гом, и в случае нападения данов у нас будет какое-никакое укрепление, в центр которого мы поставим саамских лучников. Пусть стреляют навесом по приближающейся армии врагов.

— Отличная мысль, — кивнул Тормод. — Но всё же я надеюсь, что даны не успеют собрать достаточно крупное войско для того, чтобы атаковать нас — это требует довольно много времени.

Но увы, на этот раз Наставник ошибся...

Шторм бушевал двое суток. А на третьи, когда тучи наконец начали расползаться в стороны, словно гнилая материя, а у уставших волн остались силы лишь на то, чтобы еле-еле поглаживать берег, мы увидели, как из полосы утреннего тумана стали выходить даны.

И с каждой секундой их становилось всё больше и больше...

— Не знаю как они это сделали, но, похоже, даны собрали армию почти вдвое больше нашей, — задумчиво произнес Рагнар.

Я примерно представляла кто мог нашептать данам и о нашем лагере, и о богатствах, которые мы везем... Однако сейчас это было уже неважно.

— Для того, чтобы уничтожить нас, им придется штурмовать какое-никакое, а укрепление, — заметила я. — Причем поджечь его горящими стрелами даны не смогут — за два дня ливень отлично пропитал водой наши корабли. Так что силы у нас практически равны, и вряд ли их конунг захочет перемолоть свою армию об нашу.

— А он и не будет этого делать, — невесело хмыкнул Рагнар. — Пока что.

И я тут же поняла, о чем он...

От линии данов, выстроившихся в «стену щитов», отделилась рослая девица в сверкающих доспехах. В правой руке у нее был боевой топор, причем казалось, что и защитное снаряжение воительницы, и ее оружие были вырезаны изо льда. А в левой руке она держала обычный меч, показавшийся мне знакомым...

Но не необычное вооружение поразило меня больше всего, а то, что, стараясь полностью соответствовать образу скандинавской богини смерти, девица выкрасила левую часть лица красной краской, а правую — черной.

— Королева Хель, — прищурившись, произнес Рагнар. — Та, из-за которой я утратил власть и вынужден был бежать с берегов своей родины. Кажется, настало моё время поквитаться с ней за всё...

Но дроттнинг данов интересовал не мой муж.

Подняв вверх руку с топором, воительница закричала голосом слишком сильным даже для девушки с плечами шириной как у взрослого скандинавского воина:

— Я, королева Хель, вызываю на хольмганг конунгов Лагерту, истинную правительницу Норвегии. И пусть наша схватка решит исход этой битвы. Если Лагерта убьет меня, то она и ее люди беспрепятственно покинут мою страну. Если же я убью королеву нордов, то ее армия просто оставит на берегу все трофеи, захваченные у англов и франков, и может убираться восвояси.

При этом глаза Хель полыхнули ледяным пламенем, который я уже однажды видела в чертоге О̀дина при близком знакомстве со скандинавской богиней смерти...

— Хитрый ход, — невесело усмехнулся Рагнар. — Она уверена в своей победе, и хочет, чтобы после твоей смерти наши люди не бросились мстить за тебя, вступив в битву с ее армией. А когда мы выкопаем драккары из земли и начнем на них грузиться, тут они нас и перебьют. Пожалуй, ну эту Хель к йотунам с ее предложением. Пойду-ка лучше я с ней разберусь, а там будь что будет.

— Нет, муж мой, — покачала я головой. — Я не могу тебе рассказать всего, но этот наш бой с ней начался не сегодня, а очень давно, и в совершенно другом мире. Может быть если я выживу, то поведаю тебе обо всем.

— Осторожно, дроттнинг! — произнес Тормод. — Похоже, эта дева настоящее земное воплощение богини смерти, ибо в сагах описаны ее несокрушимые ледяные доспехи и смертоносный топор, который так и называется «Хель».

— Что ж, — вздохнула я. — Это значит, что настало время извлечь из ножен мой Тюрфинг и наконец испробовать его в деле.

Рагнар не спорил со мной. Он лишь неотрывно смотрел на меня, и в его взгляде читались одновременно и глубокая печаль, и понимание, что битва, которая должна произойти сейчас — не его. Королева Хель вызвала именно меня на хольмганг конунгов, и если б я отказалась, это было бы равносильно признанию поражения. Примерно, как тогда, в другом мире и в другом времени, когда распорядитель турнира громко произнес:

— А сейчас на ринг приглашается Валькирия от нашего клуба, и Хель от клуба гостей!

Я тогда не отказалась от поединка, победив в котором расслабилась — и получила подлый удар от своей соперницы, в результате которого оказалась здесь, в Скандинавии пятого века... Что ж, теперь, практически в аналогичной ситуации, просто придется быть осторожнее, вот и всё.

Тормод торжественно поднес мне Тюрфинг, который я вытащила из ножен — и клинок, поймав отполированной поверхностью солнечный лучик, просочившийся между тучами, заиграл огненными отблесками, словно внутри него начало медленно разгораться жаркое пламя.

— Хель против валькирии, ледяное оружие мира мертвецов против небесного огня Тюрфинга, — торжественно произнес Наставник. — Это будет великий бой, который скальды пронесут в своих песнях через столетия!

— Вряд ли, — произнесла я, взвешивая в руке про̀клятый меч, выкованный гномами-цвергами. — Воины проигравшей стороны постараются о нем забыть, а победителям просто никто не поверит. Даже скальды не решатся рассказать о битве двух женщин, в тела которых вселились дочери О̀дина и Локи — слишком уж неправдоподобным будет такой сюжет.

Я уже не сомневалась, кем была королева данов. Слишком быстрый взлет от никому неизвестной девушки до правительницы целой страны, слишком необычно выглядящие доспехи... Похоже, мое Великое Испытание началось не в Асгарде во время спора Всеотца с Ньёрдом, а намного раньше. В тот момент, когда наш небольшой клуб исторического фехтования посетила группа очень необычных гостей во главе с девицей, лицо которой было раскрашено в цвета скандинавской богини смерти...

— Возьми хотя бы щит, — попросил Рагнар.

Я покачала головой.

— Он мне будет лишь обузой, которую топор Хель разрубит с одного удара. Потому прости, но я обойдусь без щита. И да, если что, воспитай Фридлейва истинным воином. Таким же, как ты.

В глазах Рагнара стояли слезы, но я не стала дожидаться ответа от мужа. Зачем затягивать драматическую сцену, когда самое главное я уже сказала? Потому я лишь бросила полный нежности взгляд на сына, который стоял рядом с отцом — и перепрыгнула через борт драккара.

...Хель уже мягко приближалась ко мне, поигрывая своим оружием. Видно было, что она владеет редким искусством боя обеими руками — а это значило, что предстоящая битва будет для меня очень непростой... Потому я усилием воли выбросила из головы все лишние мысли, оставив лишь те, что были необходимы для битвы — и приняла боевую стойку...

Видя, какой меч я держу в руке и оценив мою сосредоточенность, Хель попыталась вывести меня из равновесия. Мягкой походкой она пошла по кругу, выискивая слабину в моих движениях, и одновременно пытаясь своей болтовней вывести меня из равновесия.

— Ну, вот мы и снова встретились, валькирия, — усмехаясь, произнесла моя соперница. — Хочешь знать, что случилось с той девицей, чьим телом я управляла в твоем мире? Сейчас она томится в темнице за убийство тебя, совершенно не помня о том, что натворила. Впрочем, ты же понимаешь, что она тут не при чем. Это я отправила тебя сюда для того, чтобы ты отыскала Тюрфинг. Норны зачем-то так сплели нити судьбы, что только дочери О̀дина он мог бы даться в руки, так что пришлось вернуть тебя на родину из увеселительной прогулки сквозь время по чужим телам. Не жаль тебе двух девушек из твоего времени, одна из которых по твоей вине потеряла жизнь, а вторая свободу?

— По моей ли? — усмехнулась я. — Это ты с твоим папашей Локи продумали многоходовку для того, чтобы добыть Тюрфинг, после чего он смог бы, продырявив им Междумирье, наконец собрать армию йотунов, драугров и других чудовищ чтобы устроить гибель Девяти Миров!

— Это да, мы с ним искусны в добывании мечей, — жутко улыбнулась Хель. — Например, этого, который ты видишь у меня в руке. Как ты называла его брата? Небесным? Этот я разыскала в Гардарике. Он был погребен вместе с мертвым телом отца той девушки, чье тело ты заняла. Я лично разрыла могилу, вышвырнула оттуда полуразложившиеся останки конунга Мангуса, а его меч забрала себе. Слабый вождь не достоин владеть таким оружием ни при жизни, ни после смерти. Ты же свой утопила, верно? Что ж, показательно. И папаша был слабак, и его дочь такая же.

Понятно, что, желая уязвить меня, Хель сейчас оскорбляла не только покойного конунга Мангуса и его дочь Лагерту, но и заодно меня вместе с моим отцом О̀дином. Но мне было всё равно, что там говорит озлобленная богиня, захватившая тело какой-то безвестной девицы данов, которую, благодаря своим способностям, возвела на престол.

Я смотрела на Небесный меч, который Хель держала в руке.

Да, рукоять другая, гарда тоже.

Но клинок, слегка отсвечивающий небесной синевой, был идентичен тому мечу, что я утратила в реке, пытаясь спасти своего сына...

На это и был расчет коварной богини!

Заметив, что я отвлеклась, она неожиданно прыгнула вперед, занося над головой свой ледяной топор, сверкающий подобно вершинам ледяных гор Хельхейма — подземного царства мертвых, куда уходят те, кто умер глупо и бесславно...

Я едва успела отскочить в сторону, и в следующее мгновение топор с тихим свистом разрубил воздух на том месте, где я только что стояла...

Это было быстро.

Очень быстро...

С такой скоростью не умеют бить обычные люди — тем более, работая столь массивным оружием...

Я поняла, что шансы победить в этой схватке у меня минимальны, и мысленно попыталась нырнуть в Иномирье, где у корней Мирового древа происходят битвы берсерков...

Но у меня ничего не вышло — и Хель это почувствовала.

— Даже не пытайся, — хохотнула она. — Это с равными вам ваша порода может драться у подножия Иггдрасиля. С богиней подобное не прокатит.

Она специально употребила выражение из лексикона моего мира, чтобы у меня отпали последние сомнения в том, что я дерусь именно с Хель, владычицей царства мертвых, которая подлым ударом убила меня на ринге... Еще один неплохой способ вывести противника из равновесия перед сокрушительной атакой...

Которая немедленно и случилась!

Теперь Хель наступала на меня, нанося попеременно удары топором и мечом — а я, понимая, что богиня физически сильнее и быстрее меня, лишь отступала, с трудом уходя от сверкающх лезвий и парируя удары Тюрфингом, от которого при каждом столкновении с оружием богини смерти летели огненные искры...

— Сдавайся, несчастная! — взревела Хель. — Иначе я убью тебя и в этом мире тоже! И тебе не поможет то, что ты умрешь с мечом в руке — свой трофей я заберу в Хельхейм чтобы наслаждаться видом твоей фюльгья, навечно прикованной к ледяной скале!

— Не дождешься! — выкрикнула я. — Подлым ударом ты убила меня, твой отец обманом заставил меня отыскать Тюрфинг, и на большее ваша семейка не способна! Вся твоя божественная жизнь построена на лжи, подлости и кознях, отвратительных и для людей, и для богов!

Да, я скопировала тактику Хель, вынуждая ее совершить ошибку — уж слишком грамотными, сильными и быстрыми были ее атаки. Я понимала: еще немного, и один из ее ударов достигнет цели — потому и принялась выкрикивать оскорбления в надежде, что богиня разозлится и допустит просчет.

С первым я угадала...

Хель зарычала, словно взбешенная волчица, и принялась наносить удары с утроенной силой, которая у нее не заканчивалась — похоже, тело богини смерти не знало, что такое усталость...

А вот со вторым я просчиталась...

Удары Хель были всё такими же быстрыми, выверенными и точными, просто стали сильнее...

И одни из них, нанесенный ледяным топором, оказался катастрофически сильным...

Я не очень ловко заблокировала удар Тюрфингом... и клинок моего меча переломился посредине, звякнув так, что у меня заложило уши от звона, похоже, достигшего небес...

Мы замерли обе.

И я, и Хель, которая завороженно смотрела на обломок клинка, валяющийся у ее ног. Огненные сполохи внутри него стремительно гасли, словно пламя костра, в которое щедро плеснули водой...

— Нет... — в ужасе прошептала богиня смерти. — Как же так... Отец убьет меня...

«Если сначала это не сделаю я» — пронеслось у меня в голове — а тело уже в это время совершало прием, которому меня научил Рагнар...

И о котором не подозревала даже хозяйка Хельхейма, в растерянности опустившая свое оружие.

Обломок меча вылетел из моей руки подобно большому кинжалу с неровным острым сколом на острие... которое вошло точно меж бровей Хель, в тщательно прорисованную границу между красной и черной краской, нанесенной на лицо богини...

Хотя нет.

Не богини.

Обычной девушки, тело которой захватила дочь бога обмана, хитрости и коварства.

— Ты убила ее? — произнесла она, подняв на меня глаза, полные искреннего удивления. И, поняв, что произошло, разочарованно произнесла: — Жаль... Я любила это тело...

Снежное пламя в глазах королевы данов начало стремительно затухать, и в следующее мгновение на землю рухнуло мертвая девушка, которую покинула богиня смерти, словно выйдя из разбитого автомобиля, который стал ей больше не нужен...

На несколько секунд над берегом повисла тишина, лишь было слышно, как шелестят волны, задумчиво перебирая мелкие камешки... А пото̀м со стороны линии врытых в землю драккаров раздался торжествующий рёв воинов, прославляющих моё имя...

Но я даже не обернулась.

Сейчас меня больше интересовал Небесный меч, который лежал возле сведенных предсмертной судорогой пальцев королевы данов.

Я подошла, подобрала его, осмотрела клинок, слегка полыхнувший синевой цвета весеннего неба...

Да, я держала в руке брата-близнеца меча, утраченного мной, который был наверняка ценнее для Лагерты в качестве памяти, оставшейся от ее погибшего отца. Интересно, что на клинке Небесного оружия не осталось ни единой зазубрины от столкновения с Тюрфингом, в отличие от лезвия ледяного топора, утратившего заметный фрагмент после решающего удара по мечу, способному пробивать границы миров.

Впереди послышался глухой шум...

Я подняла голову — и увидела, как армия данов, развернувшись, уходит в туман, туда, откуда они вышли совсем недавно, полностью уверенные в победе. Теперь, после гибели своей королевы, им стало ясно, что на этом побережье их армии ничего не светит, кроме сокрушительного поражения — и даны приняли единственно правильное решение...

— Поздравляю с победой, любимая, а также с замечательными трофеями, — произнес Рагнар, подойдя ко мне. — Думаю, непробиваемые ледяные доспехи будут прекрасно на тебе смотреться.

— Может и так, — вздохнула я. — Только боюсь, они не подойдут мне по размеру. Поэтому пусть их носит кто-то другой. Например, тот, кто научил меня технике метания мечей, которая сегодня спасла мне жизнь.

В этот же день мы выкопали драккары из земли, спустили их на воду и отправились в путь...

Шторм стих.

Было полное впечатление, что как только Тюрфинг разрушился, бога морей и океанов Ньёрда перестали интересовать наши корабли. Ветер то усиливался, то спадал, но в целом погода обещала быть благоприятной для того, чтобы пересечь Северное море по кратчайшему пути.

— За пару дней доберемся, — сказал Тормод, поглядывая на облака, лениво плывущие по небу. — Когда богам нет дела до людей, чаще всего это к лучшему.

— Похоже, всё закончилось, — проговорил Рагнар, обнимая меня.

— Ох, не знаю... — покачала я головой. — Даже как-то не верится...

Тем не менее, нервное напряжение, державшее меня эти дни в состоянии натянутой струны, потихоньку отпускало. Я почувствовала, что нестерпимо хочу спать — и мой муж увидел это.

— У тебя глаза слипаются, — улыбнулся он. — Давай я прикажу сложить стопку шкур на носу драккара, где качка поменьше, и ты хотя бы выспишься.

— Отличная идея, — кивнула я.

Но как следует отдохнуть у меня не получилось...

Я вообще не понимаю зачем мозгу нужны сны. Улегся твой хозяин спать — ну и ты дрыхни себе, отдыхай перед работой. Нет же, ему непременно надо показывать самому себе кино — порой экстремально дурацкое, выматывающее, от которого устаешь еще сильнее, чем перед тем, как лег спать.

...А иногда ему надо покопаться в твоих воспоминаниях, и вытащить наружу те, от которых у тебя во сне текут по щекам слезы...

Снилось мне, что я сижу у себя дома за столом, где долгие часы проверяла тетради своих учеников, либо готовилась к проведению уроков. Передо мной лежит книга по истории Скандинавии. Я переворачиваю страницу — и вижу на ней рисунок топора со знакомой щербиной, образовавшейся от удара об Тюрфинг.

И текст под ним:

«История топора «Хель», по преданию принадлежавшего скандинавской богине смерти, прослеживается в «Саге об Олафе» Снорри Стурлусона, описывающей гибель претендента на трон Норвегии Олафа Второго в битве при Стикластадире в 1030 году. Автор повествует, что один из трех решающих ударов нанес Олафу топором «Хель» Торстейн по прозвищу «Корабельный Мастер», после чего претендента на норвежский трон добили Торир «Собака» и предводитель бондов Кальв Арнассон. Также данный топор упоминается в произведении того же автора, «Саге о Мангусе Добром», повествующем о сыне Олафа Второго, который, судя по тексту, владел этим оружием, послужившим одной из причин гибели его отца».

— Ты будешь продолжать собирать фюльгья для своей хозяйки, ледяной топор... — шептала я во сне. — И я ничего не смогу с этим сделать, ибо норны уже вписали тебя в историю Мидгарда. Миру известно два упоминания о тебе в сагах, а сколько еще безвестных жизней ты забрал за это время...

— Об этом тебе не нужно беспокоиться, дочь моя, — мягко произнес знакомый голос.

Картинка сменилась...

Я вновь стояла возле ворот Вальгаллы, но на этот раз рядом с О̀дином, задумчиво почесывая бороду цвета водорослей, переминался с ноги на ногу Ньёрд.

— Ты выполнила свое предназначение — нашла и уничтожила меч Тюрфинг! — торжественно произнес Всеотец. — Теперь Рагнарок, гибель Девяти Миров, отсрочен на неопределенное время, а Локи вновь пойман, и за свои злодеяния привязан кишками собственного сына к скалам возле водопада фьорда Франангр. Ну что, Ньёрд, признаешь ли ты, что моя дочь дошла до края Сетей Судьбы, которые специально для нее сплели норны?

Бог морей и океанов развел руками:

— Что ж, признаю̀. Сетям Судьбы не могут противостоять большинство богов, а для людей это верная погибель. Но твоя дочь в теле обычной земной девушки совершила невозможное, и при этом умудрилась остаться в живых. Это непостижимо — но это так.

— То-то же! — довольно усмехнулся О̀дин. — Ну что, дочь моя. Теперь ты вольна решать свою судьбу. Можешь перешагнуть порог Вальгринда, Врат павших, отделяющих мир живых от чертога павших героев-эйнхенриев, и вернуться в Вальгаллу, вновь став валькирией моей свиты и обретя бессмертие. А можешь остаться в теле земной девушки, которая должна будет умереть как все люди, и лишь норны знают куда после смерти отправится твоя фюльгья.

— Я остаюсь в Мидгарде, — решительно произнесла я.

О̀дин пожал плечами.

— Уважаю твой выбор, дочь моя, хотя и не понимаю его. Что ж, прощай. Не думаю, что мы встретимся в ближайшее время — если, конечно тебе не повезет умереть с мечом в руке.

Боги повернулись было, чтобы уйти, но я воскликнула:

— Стойте!

Небожители удивленно обернулись, причем Ньёрд нахмурился и произнес:

— Не много ли на себя берет эта земная женщина, останавливая богов на их пути?

— Достаточно для того, чтобы напомнить об обещанном! — твердо произнесла я. — Отец, ты забыл решить судьбу Лагерты! В начале моего пути ты сказал Ньёрду, что до поры до времени ее фюльгья останется здесь, в Асгарде. И куда она отправится пото̀м, к нему на стол в качестве жертвы, а после высосанной тенью — в ледяной Хельхейм, или же останется вечно жить в Вальгалле, получив статус и крылья небесной валькирии, должно было решить Великое Испытание. Вы оба сейчас признали, что моё Испытание пройдено. Так освободите же несчастную девушку, которая и так натерпелась слишком много!

Ньёрд усмехнулся.

— Меня всегда поражала способность людей зачем-то думать о других, и делать добро тем, кто потом обычно платит за него черной неблагодарностью, — произнес он. — Но твоя дочь права, Всеотец. Обещание было дано, и должно быть исполнено.

— Да будет так, — кивнул О̀дин — и ударил своим копьем сверху вниз, словно разрубал сверкающим наконечником Гунгнира невидимые оковы...

Послышался звон, будто где-то неподалеку развалились и упали на пол невидимые цепи — и рядом с О̀дином встала немного похожая на меня красивая девушка в серебряных доспехах, держащая за повод крылатого коня.

— Ну вот, твоя армия пополнилась новой валькирией, — с ноткой зависти в голосе усмехнулся Ньёрд. — Если твоя дочь утонет в море, я, пожалуй, возьму ее в свою свиту — мне тоже пригодится столь отчаянная дева, которой нипочем ни ярость людей, ни гнев богов.

— Тут уж от норн зависит какие новые Сети Судьбы сплетут они для моей дочери, — хмыкнул О̀дин. — А пока что пусть она спокойно доплывет до дома. Заслужила. К тому же я не откажусь вновь стать дедом до того, как моя дочь окончит свой земной путь.

— Да будет так, Всеотец, — слегка поклонился Ньёрд.

Шум волн ворвался в мой сон, который, потеряв краски, исчез в легкой дымке, что повисла над водой и драккаром, летящим под парусом, который старательно надувал попутный ветер.

— Ты стонала во сне, — обеспокоенно произнес Рагнар, наклоняясь надо мной.

— Не удивительно, — пробормотала я, приподнимаясь на локте. — Где мы?

— Уже виден берег Каттегата, — улыбнулся мой муж. — Скоро мы будем дома. Ты проспала почти два дня.

— А мне показалось, что целую вечность, — произнесла я, поднимаясь на ноги — и охнула, ощутив неожиданную, но уже знакомую боль в животе.

— Что случилось? — воскликнул Рагнар.

Я улыбнулась.

— Ты же хотел еще детей. Вот асы и решили вознаградить нас за все испытания.

— Не могу поверить! — радостно засмеялся мой муж. — Ты снова беременна?

— Да, — кивнула я.

Лицо Рагнара сияло.

— Как думаешь, кто там у тебя под сердцем?

— Полагаю, что дочь, — отозвалась я. — Причем похоже, что и не одна — судя по возне, похоже, они уже сейчас выясняют кто из них главнее.

Рагнар обнял меня.

— Я просто не верю своему счастью, — с улыбкой произнес он.

И запнулся.

— Похоже, ты хотел что-то спросить, — заметила я.

— Да, — кивнул муж. — Однажды ты пообещала рассказать кто ты есть на самом деле. И сейчас у нас есть для этого немного времени.

— Ты уверен, что тебе это нужно? — несколько напряженно спросила я.

— Конечно, — отозвался Рагнар. — Я хочу знать кому я обязан своим счастьем!

— Что ж, ты имеешь на это право, — кивнула я.

И рассказала всё...

Рагнар молчал некоторое время, и я уже начала опасаться, что между нами всё кончено — не каждый мужчина сможет принять такую историю, зная, что его жена то ли богиня в чужом теле, то ли самая обычная сумасшедшая...

Но мой муж лишь прижал меня сильнее к себе, и произнес, с трудом выговаривая непривычные слова:

— Я люблю тебя, Вальентьина Волькова. Только можно я всё-таки буду называть тебя Лагертой? Или же просто королевой моего сердца?

— Называй как хочешь, любимый, — улыбнулась я.

...Берег приближался, и уже видны были люди на пристани, которые приветственно махали руками нашим кораблям.

И я понимала: сейчас я плыву к себе домой.

Туда, где меня по-настоящему любят и ждут, где мой настоящий дом, который я волей случая нашла — и за который теперь готова биться до последнего хоть с людьми, хоть с богами, хоть со всеми чудовищами, какие только найдутся в Девяти Мирах...