Первая встреча с...

Украдкой слежу,

Тайна скользит меж теней —

Демона взгляд.

— Кого там принесло в такую непогодь, — цедит госпожа Мурасаки сквозь золотые зубы.

Странно, думаю я, как человек может одновременно зевать и ворчать. Но госпожа Мурасаки умеет.

В щели между сёдзи просачивается серый свет — не пойму, вечер это или рассвет.

Госпожа встает с циновки: сначала одно колено, потом другое, придерживаясь за низкий столик.

Слышу, как хрустят её суставы. Как шуршит подол юката о татами. Как капли дождя отсчитывают мгновения на черепице.

Вчера — или это было позавчера? — я считала эти капли. Досчитала до тысячи семисот тридцати двух и сбилась.

Может, господин Кана? Мой четверговый клиент.

Хотя сегодня вторник. Или среда? У него есть привычка — он всегда приносит с собой сушеных кальмаров в промасленной бумаге, жует их, пока раздевается. Хруст. Чавканье. Запах моря и соевого соуса, въевшийся в его пальцы навсегда.

Эти пальцы он потом заставляет меня целовать — каждый по отдельности, медленно, будто это какой-то ритуал очищения. Только наоборот.

Натягиваю рукав на лицо. Хлопок пахнет потом и дешевыми благовониями — госпожа Мурасаки покупает их у слепого монаха за углом.

Голоса в коридоре. Не Кана — слишком мелодично. Женский голос льется, как вода из бамбукового желоба в храмовом саду. Я была там однажды, в детстве.

Мужской голос глубже — в нем есть что-то от звука виолончели, которую я слышала из окон музыкальной школы.

Госпожа Мурасаки меняется мгновенно — её спина выпрямляется, в голосе появляется масло и мёд. Она становится другим человеком. Мы все здесь немного актёры.

Снова эти ночные визитёры, думаю я. Любовники, которые снимают комнату, чтобы шептаться и вздыхать за рисовой бумагой. Их стоны просачиваются сквозь стены.

Прошлой ночью — или это было на прошлой неделе? — я слушала, как женщина повторяла чье-то имя.

Такеши. Такеши. Такеши. Сто восемнадцать раз. Я считала.

Лучше, чем пальцы господина Кана. Хотя что может быть хуже? Разве что пальцы господина Ямаса, который торгует маринованной редькой. Но он приходит по понедельникам.

Шаги приближаются. Лёгкие — цок-цок деревянных гэта. Тяжелые — мужские ботинки западного образца. Кожа скрипит. Дорогая кожа.

И тут я вижу её.

Мир останавливается. Я перестаю дышать.

Нана Рэй. Я узнаю её, хотя никогда не видела вживую. Её лицо смотрит с гравюр в витринах. С вееров.

Белое лицо — белее, чем свежий тофу. Белее, чем первый снег. Брови выщипаны и нарисованы заново — два совершенных полумесяца тушью из сосновой сажи. Губы — капля крови на снегу.

В её волосах — целый сад из шпилек. Черепаховый панцирь. Коралл. Нефрит. Каждая стоит больше, чем я. Больше, чем моя жизнь.

Кимоно переливается, как чешуя золотой рыбы. На нём вышиты журавли, они кажутся живыми в мерцающем свете масляной лампы.

Она пахнет жасмином и чем-то ещё. Деньгами? Властью? Недосягаемостью?

Я пялюсь жадно. Рот открыла.

— Мики! — одергивает госпожа Мурасаки.

Падаю на колени. Лоб касается татами. Считаю удары сердца. Один. Два. Семнадцать. Сбиваюсь.

Что самая дорогая таю города делает в нашей дыре? В месте, где даже клопы ходят на цыпочках от стыда?

Дождь продолжает барабанить по крыше. Или это кровь стучит в висках? Тысяча семьсот тридцать три. Тысяча семьсот тридцать четыре.

Я всё ещё считаю.

Госпожа Мурасаки ведет их по коридору — шарк-шарк её таби по полу, который скрипит на седьмой и одиннадцатой половице. Я знаю каждый звук этого дома.

Мимо нашего крыла, где пахнет дешевой пудрой и вчерашним рисом. Мимо комнат с низкими потолками, где мы обычно принимаем — быстро, механично, считая пятна плесени на стенах.

Туда, в дальние покои. Те самые, с видом на засохший пруд, где карпы сдохли прошлым летом. Или позапрошлым.

Оттуда ничего не услышишь. Стены там толще. Госпожа Мурасаки говорит — из хорошего дерева, еще довоенного. Какой войны, она не уточняет.

Жаль. Нет, правда жаль.

Хотела бы я подслушать, как любится самая знаменитая таю города. Узнать, какие звуки она издает.

Стонет ли? Плачет? Смеется? Что шепчет в темноте?

Может, есть какой-то секрет — особенное движение бедрами, особенный изгиб спины, от которого мужчины теряют разум и выкладывают целые состояния за одну ночь?

Я же... Что я умею?

Лежать неподвижно, как дохлая рыба на прилавке. Считать минуты. Пока господин Кана сопит мне в шею — у него всегда заложен нос, хроническое, от сырости на складах.

Пока его пальцы — влажные, пахнущие ферментированными бобами — блуждают по моему телу, как слепые слизни.

Семь минут обычно. Иногда девять. Однажды было четырнадцать, но тогда он выпил лишнего.

Госпожа Мурасаки возвращается. На ходу вытирает руки о фартук — привычный жест. В складках у рта довольная морщинка. Значит, заплатили щедро. Может, даже авансом.

Она любит аванс. Говорит, что деньги вперед греют душу лучше сакэ.

Запирает дверь. Засов тяжелый, кованый. Поворачивается к нам. Мы сидим в общей комнате, сбившись в кучку, как воробьи под дождем.

— Сегодня не работаем, — роняет она, — По комнатам.

— Почему? — Юки не может молчать. Ей семнадцать. Или говорит, что семнадцать. Мы тут все врем про возраст. У нее есть эта дурацкая привычка задавать вопросы. — Дождь кончился, вечер только начался, клиенты...

— Твое дело — рот раскрывать по назначению, — обрывает хозяйка. Её голос меняется. Становится острым, режущим, как осколок разбитой чашки. — А не вопросы задавать.

Но я... я тоже не могу удержаться. Слова вылетают сами:

— Госпожа Мурасаки, эта женщина... она ведь та самая...

— Дура набитая, — шипит хозяйка. Золотые зубы блестят в полумраке. Два верхних, три нижних. Она гордится ими — говорит, заработала в молодости, когда еще была красивой. — Рот закрой, уши открой. Я спать иду. Спина ноет — к перемене погоды. А ты, Мики, дежуришь. Господа позовут — несешь что скажут. Сакэ, закуски, полотенца. Может, воду для омовения попросят. Ведешь себя как тень. Видишь — не видишь. Слышишь — не слышишь. Ясно?

Киваю. В горле ком.

— И не вздумай любопытничать, — добавляет она, уже уходя. Спина сутулая, левое плечо выше правого. — Знаешь, что бывает с любопытными кошками?

Девочки расползаются по углам, шушукаются. Томоко что-то шепчет Юки, та хихикает, прикрывая рот рукавом.

А я сижу. На той же циновке. В той же позе. Только теперь прислушиваюсь к тишине из дальнего крыла.

Тишина особенная — плотная, дорогая. Не то что наша, пропитанная запахом плесени.

Буду прислуживать ей. Самой Нане Рэй. Легенде. Женщине с гравюр. Той, чье имя шепчут мужчины во сне.

Сердце бьется неровно. Тук-тук-пауза-тук.

Увижу её близко. Без расстояния. Без стекла витрины. Может, пахнет она по-особенному? Не так, как мы — потом и дешевыми благовониями? Может, заговорит? Скажет что-нибудь кроме "принеси-унеси"? Может, научит... Чему?

Глупая. Чему таю может научить такую, как я?

А мужчина... Его голос был красивым. Низким. Как звук сямисэна в умелых руках. Что если...

Бывает же — богатые господа берут таю для разговоров, для игры в го, для стихов. А потом зовут простую девочку для... для остального.

Представляю: его руки — наверное, чистые, с ухоженными ногтями. Не то что у господина Кана с его вечной грязью под ногтями.

Наверное, пахнут хорошим табаком. Или той помадой для волос, что продают в иностранном квартале...

Трясу головой. Дурацкие мысли. Таю не делится. Это первое правило. Особенно такая таю. Особенно Нана Рэй.

Встаю. Колени затекли. Иду к буфету — там, за створкой с облупившимся лаком, госпожа Мурасаки хранит хорошие вещи. Достаю керамический кувшин с сакэ. Не рисовое пойло, которое мы обычно подаем. Настоящее, чистое, из хорошей лавки. Ставлю на поднос. Чашки — те самые, фарфоровые, с трещинкой на одной.

Госпожа Мурасаки говорит, они еще её матери принадлежали. Врет, конечно. Купила на блошином рынке. Но красивые.

Сажусь обратно. Жду. Считаю вдохи. Девяносто три. Девяносто четыре. Сбиваюсь. Начинаю заново.

Часы тянутся, как карамель в лавке старика Ито — он всегда переваривает сахар, и нити становятся мутными, липкими, бесконечными.

Не зовут.

Сижу. Считаю петли на циновке. Сорок три в ряду. Или сорок четыре?

Начинаю заново.

Пальцы блуждают по грубому хлопку кимоно — он пахнет вчерашним потом и позавчерашним страхом. Нити цепляются за мозоли. У меня их семь.

На большом пальце правой руки — от веретена, когда еще пряла в деревне. Или мне это снилось?

Иногда я придумываю себе прошлое. Мы все здесь немного придумываем.

Прислушиваюсь. Дождь отстукивает что-то морзянкой по черепице. Точка-точка-тире. Что он говорит? "Не-хо-ди-ту-да"? Или "и-ди-и-смо-три"?

Любопытство. Оно живет у меня под ребрами, как паразит. Как те черви, что заводятся в рисе, если хранить его в сырости. Грызет изнутри.

Встаю. Левая нога затекла. Тысяча четыреста игл впиваются в подошву. Или тысяча пятьсот? Я считаю боль. Это помогает не думать о другой боли.

Крадусь. Третья половица — скрип. Седьмая — стон. Одиннадцатая молчит, но двенадцатая предательски взвизгивает. Замираю. Жду. Считаю удары сердца. Двадцать три. Двадцать четыре.

Госпожа Мурасаки храпит — вдох на четыре счета, выдох на шесть. У нее искривлена носовая перегородка. Она рассказывала, что в молодости клиент сломал ей нос. Или это было в драке с другой девочкой? Истории меняются, как узоры калейдоскопа.

Томоко бормочет во сне что-то о матери. У нее нет матери. Как и у всех нас. Мы сироты по определению. Даже если матери живы где-то там, за стенами этого дома.

Ползу дальше. На коленях — так тише. Чувствую каждую щель в полу. Каждую занозу. Подсчитываю их — способ не думать о том, что делаю.

У двери в дальнюю комнату останавливаюсь. Бумага сёдзи тонкая, полупрозрачная. Сквозь нее просачивается теплый свет. И голоса приглушенные, как разговор под водой. Как те звуки, что издают карпы в пруду. Если прислушаться. Если поверить, что рыбы разговаривают.

Прижимаюсь ухом. Холодная бумага.

Женский голос — мелодия. Мужской — бас виолончели. Слов не разобрать. Только интонации. Легкие, как пух одуванчика.

Недостаточно. Любопытство требует больше. Всегда больше.

Дырочка в бумаге — маленькая, с рисовое зернышко. Кто-то уже смотрел. Может, Юки? У нее тоже эта болезнь — любопытство. Или Рэйко, которая собирает чужие секреты?

Приникаю глазом.

И мир переворачивается.

Таю сидит... нет, не сидит. Возлежит. Как на тех гравюрах весны, что продают в лавках укиё-э. Но не застывшая, не нарисованная. Живая.

На левом боку, правая нога согнута в колене. Поза кошки. Или тигрицы. Кимоно сползло с плеча — вижу ключицу, тонкую, как флейта.

Это неприлично. Это против всех правил, которым нас учили. Женщина должна сидеть на коленях. Спина прямая. Ноги сомкнуты. Руки на бедрах. Взгляд опущен.

Но она... она создает свои правила. И они прекраснее любых установлений.

Мужчина — вижу только профиль. Нос с горбинкой. Подбородок волевой. На виске тонкий шрам — старый, белый, как нитка. Откуда? Дуэль? Падение с лошади?

Я придумываю ему истории. Самурай, потерявший честь. Торговец, разбогатевший на контрабанде. Младший сын знатного дома, проигравший наследство в кости.

Сидит правильно. На коленях. Спина как струна. Но в этой правильности есть напряжение. Как у хищника перед прыжком.

Они разговаривают. О чем? О поэзии? О политике? О ценах на рис? Голоса сливаются в мелодию без слов.

И вдруг — смех таю.

Не хихиканье, прикрытое рукавом. Не вежливое "хо-хо-хо" воспитанных дам. Настоящий смех. Голова запрокинута. Белое горло.

Шпильки дрожат — жемчужины, нефрит, черепаховый панцирь. Целое состояние в волосах.

А потом...

Кимоно. Она тянет за ворот. Медленно. Как разворачивают подарок, зная, что внутри сокровище.

Шелк золотистый, тяжелый, стекает с плеч. Под ним — белизна. Не та белизна рисовой пудры, которой мы мажемся. Настоящая. Кожа как фарфор из императорской коллекции. Груди маленькие, как незрелые персики. Соски — две капли крови на снегу.

Забываю дышать. Забываю считать. Забываю все.

Она не стыдится. Не прикрывается. Сидит — нет, возлежит — как богиня. Как те статуи в храме, которые прячут от простолюдинов.

Мужская рука движется. Большая. На среднем пальце кольцо — золото? Латунь? В этом свете не разобрать. Касается её запястья. Такого тонкого, что его можно обхватить двумя пальцами.

Госпожа Мурасаки убила бы меня за это подглядывание. Бамбуковая палка. Двадцать ударов. Или тридцать. Шрамы на неделю. Невозможность лежать на спине. Потеря клиентов. Голод.

Но любопытство сильнее страха. Всегда было сильнее.

Смотрю, как они наклоняются друг к другу. Медленно. Как те улитки в саду после дождя.

Его рука скользит по её плечу. Она закрывает глаза. На лице — выражение, которого я не понимаю.

Блаженство? Притворство блаженства? Скука, замаскированная под наслаждение?

Во рту пустыня. Язык прилипает к нёбу. Между ног жар. Незнакомый. Пугающий. Притягательный.

Что это? Откуда? Я же знаю, что такое мужские руки. Господин Кана. Господин Ямада. Тот безымянный с гнилыми зубами.

Их прикосновения не вызывают ничего, кроме желания сжаться, стать меньше, исчезнуть.

А здесь...

А здесь я плавлюсь. Как кусок дешевого сахара в горячей воде.

Они не торопятся. В этом есть что-то неправильное.

С господином Кана все происходит по расписанию: раздеться, лечь, закрыть глаза, считать до четырехсот двадцати. Иногда до пятисот, если он выпил саке.

А эти двое... они словно у них впереди вечность. Или они украли время и спрятали в складках золотого кимоно.

Его пальцы очерчивают линию её ключицы. Медленно. Будто рисует иероглиф. Какой? "Красота"? "Желание"? "Грех"?

Она издает звук. Тихий. Как вздох ветра в бамбуковой роще. Или это я вздохнула? Прикусываю губу. Соленый вкус крови.

Таю поворачивается. Теперь вижу её спину. Позвоночник — цепочка жемчужин под кожей. Три родинки у левой лопатки — созвездие, которому нет названия.

Волосы рассыпались по татами. Черные. Блестящие. Как разлитая тушь для каллиграфии.

Мужчина снимает хаори. Под ним белая рубаха из тонкого хлопка. Сквозь ткань просвечивает тело. Широкие плечи. Плоский живот. Не как у господина Кана с его брюхом, похожим на мешок с рисом.

Странная мысль: интересно, как он пахнет? Не рыбой и потом, наверняка. Может, сандаловым деревом? Табаком? Той помадой для волос с запахом камелии?

Таю протягивает руку. Касается его щеки. Жест простой. Обыденный. Но в нем столько... чего? Нежности? Власти? Притворства?

Я не понимаю этой игры. Не знаю правил.

У нас все просто — пришел, заплатил, использовал, ушел. Как в общественной бане. Как в харчевне. Товар и деньги.

А здесь... здесь что-то другое. Театр? Ритуал? Искусство?

Колени болят от долгого стояния. Левая нога совсем онемела — тысяча восемьсот игл. Или две тысячи? Сбилась со счета.

Нужно уйти. Сейчас. Пока не поймали. Пока госпожа Мурасаки не проснулась от собственного храпа. Пока...

Но не могу оторваться.

Смотрю, как он наклоняется к её шее. Как она выгибается медленно, словно кошка.

Шорох ткани. Они останавливаются, оба одновременно, будто кукловод дернул невидимые нити.

Нана поднимается. Плавно, как дым от благовоний. Кимоно небрежно запахнуто — вижу полоску белой кожи от горла до пояса.

Идет к двери. Босые ступни по татами — почти беззвучно. Почти.

Отскакиваю. На четвереньках, как испуганная кошка. Прячусь за поворотом коридора. Сердце колотится — триста ударов в минуту. Или четыреста? Сбилась.

Сёдзи отодвигается. Она стоит в дверном проеме. Свет лампы очерчивает силуэт — тонкий, изящный, нереальный. Смотрит прямо на меня. Видит. Конечно, видит.

— Девочка, — голос спокойный, даже веселый. — Принеси чай. Хороший.

Киваю. Спиной чувствую взгляд — не злой, скорее любопытный. Как я смотрю на необычных жуков в саду.

Убегаю на кухню. Колени дрожат. Руки тоже.

Чай. Хороший чай. Не тот, что мы пьем — дешевая труха с пылью. В верхнем шкафчике, за мешком с рисом, госпожа Мурасаки прячет жестяную коробочку. Для особых гостей. Которых не бывает.

Достаю. На крышке выцветший рисунок — гора Фудзи. Или просто треугольник. Открываю. Запах... настоящий. Зеленый. Свежий. Как весенний лес. Или как я представляю весенний лес. Я никогда не была в лесу весной.

Кипячу воду. Жду, пока остынет до нужной температуры. Восемьдесят градусов — так говорила моя мать. Или бабка? Или та женщина в деревне, которую я называла теткой? Память путается.

Прогреваю чайник. Фарфоровый, с трещиной на боку, заклеенной золотым лаком. Кинцуги — искусство превращать сломанное в прекрасное.

Мы все здесь немного кинцуги. Сломанные. Склеенные кое-как. Но не золотом.

Засыпаю листья. Две щепотки. Нет, три — их же двое. Заливаю водой. Круговыми движениями, как учила... кто учил? Не помню.

Жду. Считаю. Сто двадцать секунд. Цвет настоя меняется — из бледно-желтого в золотисто-зеленый. Как кимоно таю. Совпадение? Или я начинаю видеть её повсюду?

Ставлю на поднос. Чайник. Три чашки... почему три? Надежда? Глупость? Маленькая тарелка с сластями — засахаренные сливы, последние. Госпожа Мурасаки прибьет. Но потом. Сейчас важнее не потом.

Иду обратно. Поднос не дрожит. Это хорошо.

Колокольчик уже не звенит. Сёдзи приоткрыта. Толкаю плечом.

Захожу. На коленях. Поднос впереди.

— Войди нормально, — говорит Нана. — Мы не при дворе императора.

Встаю. Неловко. Левое колено хрустит.

Она сидит теперь прилично — на пятках, спина прямая. Но кимоно все еще небрежно запахнуто. Видна родинка над левой грудью. Маленькая, как зернышко мака. Как у меня.

Мужчина поворачивается.

И я забываю, как дышать.

Красивый — неправильное слово.

Красивы картинки в храме. Красивы вазы в лавке древностей. Он... другой. Лицо будто вырезано из слоновой кости лучшим мастером. Скулы высокие, четкие. Глаза темные, с длинными ресницами — женщины бы убили за такие. Губы... я смотрю на его губы дольше, чем следует. Полные для мужчины. Чувственные — слово из романов, которые читает Томоко.

— Поставь здесь, — Нана указывает на низкий столик.

Ставлю. Разливаю чай. Капля на скатерть. Опять.

— Все в порядке, — говорит Нана. — Я тоже проливала. В начале.

В начале чего? Хочется спросить, но помню наказ госпожи Мурасаки. Молчу.

— Как тебя зовут? — спрашивает она, хотя уже спрашивала. Или мне приснилось?

— Мики, госпожа.

— Мики, — повторяет, растягивая слоги. — Ми-ки. Красивое дерево. Странное имя для такого места.

Молчу. Что тут скажешь?

— Сколько тебе?

— Восемнадцать, госпожа. — Вру. Мне двадцать. Или двадцать два. Я не помню точно.

— Маленькая ложь, — она улыбается. Видны мелкие морщинки у глаз. — Но изящная. Это искусство, знаешь ли. Красивая ложь — лучше правды.

Мужчина берет чашку. Пальцы длинные, изящные.

— Хороший чай, — говорит он. Голос... о, этот голос. Низкий, бархатный. Как прикосновение меха к коже. — Откуда?

— Из тайника госпожи Мурасаки, — вырывается прежде, чем успеваю подумать.

Нана смеется. Настоящим смехом. Не манерным "хо-хо-хо" за веером.

— Честная девочка. Редкость в таких местах.

— Глупая девочка, — поправляю себя.

— Это часто одно и то же, — говорит мужчина.

Смотрит на меня. Прямо. Долго. В животе что-то переворачивается. Как та рыба, которую я съела позавчера. Только приятнее.

Нана наклоняет голову, рассматривает меня. Как господин Ямада рассматривает редьку на рынке — придирчиво, оценивающе. Только в её взгляде нет той липкой похоти.

— Встань, — говорит она.

Встаю. Колени все еще дрожат. Или это от её взгляда?

— Повернись.

Поворачиваюсь. Медленно. Чувствую себя куклой в лавке игрушек. Только кукол покупают, а меня просто рассматривают.

— Удивительно, — тянет она. — Такая же фигура. Когда я была чуть моложе. До того, как... — замолкает. — Тонкая талия. Узкие бедра. Как мальчик почти.

— Господин Кана говорит, я слишком костлявая, — зачем-то говорю.

— Господин Кана — идиот, — отвечает Нана. — Покажи грудь.

Замираю. Что?

— Нана, — мужчина качает головой. — Не стоит смущать девочку.

— Я не смущаю. Я изучаю. Это разные вещи. — Она смотрит на меня выжидающе. — Ну же. Я не кусаюсь. По средам.

Сегодня среда? Или четверг? Путаюсь.

Развязываю пояс. Руки деревянные, непослушные. Раздвигаю полы дешевого кимоно. Под ним ничего — белье для таких, как я, непозволительная роскошь.

Грудь маленькая. Два зеленых персика, как говорит господин Кана. Когда трезвый. Когда пьяный, говорит другое. Хуже.

Стою. Считаю удары сердца. Сорок три. Сорок четыре.

Нана встает. Подходит ближе. От неё пахнет жасмином и чем-то еще. Дорогим. Недоступным. Счастьем?

— Смотри-ка, — её палец — холодный, неожиданно холодный — касается точки над моей левой грудью. — Родинка. На том же месте.

Смотрю вниз. Родинка. Всегда была. Маленькая, темная, похожая на муху. Господин Ямада сказал однажды, что она портит весь вид. Как муха в тарелке супа.

— Знаешь, что это значит? — спрашивает Нана.

Мотаю головой.

— Родинка удачи. У женщин с такой отметиной особая судьба.

— Да уж, особая, — бормочу, запахивая кимоно. — Особенно удачная. Прямо императрицей стану.

Мужчина фыркает в чашку. Нана улыбается — не губами, глазами.

— Кто знает, — говорит она загадочно. — Я вот начинала в месте похуже этого.

Похуже? Куда уж хуже? Впрочем, молчу. Завязываю пояс. Криво. Перевязываю. Еще кривее.

— Оставь, — машет рукой Нана. — И так сойдет.

Кланяюсь. Пора уходить. Хватаю поднос.

— Постой, — мужчина встает. Высокий. Выше, чем казалось. Лезет в складки хакама. Достает кошелек. Кожаный, с золотой застежкой. Такой стоит больше, чем я зарабатываю за месяц.

Достает монету. Серебряную. Настоящее серебро, не медь с напылением.

— Возьми.

— За что? — глупый вопрос. За все дают. За молчание особенно.

— За чай. За честность. За родинку удачи, — он почти улыбается. Почти. — И не беспокой нас больше этой ночью. Что бы ни услышала.

Беру монету. Холодная. Тяжелая. Настоящая.

— Не буду беспокоить, — киваю. — Даже если крышу снесет.

— Умная девочка, — говорит Нана. — Проживешь долго.

Выхожу. Закрываю сёдзи. Плотно.

Стою в коридоре. Монета жжет ладонь. Или это мне кажется? Разжимаю кулак. Смотрю. На одной стороне дракон. На другой — иероглиф. "Удача". Надо же.

Из комнаты доносится смех. Тихий, интимный. Потом молчание. Особенное молчание. В котором слышно все.

Серебряная монета в кулаке. Родинка удачи над грудью. И странное чувство, будто этой ночью что-то изменилось. Или изменится. Или уже меняется, просто я еще не знаю как.

Нужно уйти. Обещала же.

Но ноги не слушаются. Прирастают к полу, как грибы к гнилому дереву.

Любопытство грызет изнутри. Сильнее, чем раньше. Теперь я видела их близко. Разговаривала. Она трогала меня — палец на родинке, холодный, как утренняя роса.

Оборачиваюсь. Сёдзи закрыта. Но не до конца — щель шириной в мизинец. Они не заметили? Или оставили специально?

Крадусь обратно. Восемь шагов. Девять. На десятом замираю.

Та же дырочка в бумаге. Приникаю глазом.

Они целуются.

Не так, как целует меня господин Кана — влажно, торопливо, словно боится, что я убегу. Хотя куда мне бежать?

Это другое. Медленное. Глубокое. Она держит его лицо в ладонях — бережно, как держат дорогой фарфор. Он зарывается пальцами в её волосы.

Шпильки падают на татами: жемчужная, нефритовая, черепаховая. Тихий перестук, как дождь по крыше.

Отстраняются. На губах Наны — влага. Блестит в свете свечей.

Она тянется к чайнику. Наливает. Подносит чашку к губам. Пьет медленно, не отводя от него взгляда. Пар поднимается, окутывает лицо дымкой.

А потом...

А потом она ставит чашку. Опускается ниже. Развязывает его пояс — ловко, привычно, будто делала это тысячу раз. Наверное, так и есть.

Он откидывается на локти. Хакама сползает. Под ней — ничего. Его... его орган. Я видела много таких. Но не таких. Не таких... красивых? Странное слово для этой части тела. Но другого не подберу.

Нана наклоняется. Волосы скользят по его бедрам — черный шелк по белой коже. Берет в рот.

Весь.

Одним движением.

Я таращусь. Рот приоткрыт. Дышу часто, поверхностно. Как собака в жару.

Она двигает головой — медленно, ритмично. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Её горло... что-то происходит с её горлом. Будто она глотает. Но не глотает. Что это за техника?

Господин Кана заставлял меня делать это. Быстро, грубо. Я давилась, плакала. Он смеялся — говорил, что слезы делают меня красивее.

Но Нана не плачет. Она... наслаждается? Притворяется? Её глаза закрыты. На лице — выражение блаженства. Или мастерство притворства?

Мужчина откидывает голову назад. Кадык ходит вверх-вниз. Рука ложится на её затылок — не давит, просто лежит. Пальцы перебирают пряди.

Между ног становится жарко. Мокро. Сжимаю бедра. Не помогает. Жар расползается выше... в живот, в грудь. Соски твердеют, трутся о грубую ткань кимоно.

Что со мной? Это не то возбуждение, что бывает по утрам, когда снятся странные сны. Это другое. Острее. Больнее. Слаще.

Прикусываю костяшку пальца. До боли. Чтобы не застонать.

Нана отстраняется. На губах блестит влага — не от чая. Облизывается. Медленно, демонстративно. Как кошка после сливок.

И тут...

Мужчина поворачивает голову.

Смотрит прямо на меня. В дырочку. В глаз.

Видит.

Но это не главное. Главное — его лицо.

Оно... меняется. Плывет. Будто восковая маска тает от жара свечи. Глаза становятся красными — не карими, не черными. Красными, как кровь. Как закат в день казни. Изо рта... клыки? Или тени так падают?

Сердце останавливается. Потом начинает биться как безумное — тысяча ударов за секунду.

Демон. Они. Настоящий они. Не из сказок, которыми пугают детей.

Он улыбается. Медленно. Страшно. Клыки — точно клыки — блестят.

Отшатываюсь. Спотыкаюсь о собственные ноги. Падаю. Больно ударяюсь копчиком.

Вскакиваю. Бегу.

Не помню, как добежала до своей комнаты. Не помню, как закрыла дверь. Помню только — сижу в углу, обхватив колени. Трясусь. Зубы стучат — та-та-та-та, как барабан на празднике.

Монета все еще в кулаке. Горячая теперь. Обжигает кожу.

Разжимаю пальцы. На ладони — красный след. Круглый. Как клеймо.

На монете уже не дракон. Морда демона — рогатая, клыкастая, ухмыляющаяся.

Или мне кажется? Трясущимися руками подношу к свече. Нет. Дракон. Обычный дракон.

Но я знаю, что видела.

Лицо. Красные глаза. Клыки.

И ещё... ещё я знаю, что между ног все еще мокро. Все еще горячо. Несмотря на страх. Или из-за страха?

Что он сделал со мной одним взглядом?

Кто он?

Что он?

И почему... почему я хочу вернуться и посмотреть еще?

Сижу в углу. Считаю секунды. Один. Два. Три. Четыре. На сто двадцатой сбиваюсь. Начинаю заново.

Монета в ладони остыла. Обычная серебряная монета. Дракон на одной стороне, иероглиф "удача" на другой. Поворачиваю её под разными углами к свече. Дракон остается драконом. Не превращается в демона. Значит, привиделось?

Пятьсот сорок три. Пятьсот сорок четыре.

Между ног все еще мокро. Липко. Неприятно теперь, когда жар ушел. Как после того, как описаешься во сне. Только я не описалась. Это другое. Стыдное. Непонятное.

Тысяча двести восемь. Тысяча двести девять.

Шаги в коридоре.

Замираю. Прислушиваюсь.

Тяжелые. Мужские. Кожаные подошвы — не гэта, не таби. Западные ботинки. Скрип на третьей половице. Пауза на седьмой. Он запоминает скрипучие места? Умный. Или опытный. В таких домах.

Приоткрываю сёдзи. Щелочка в палец шириной.

Он идет по коридору. Спиной ко мне. Широкие плечи. Прямая спина. Волосы собраны в хвост — аккуратно, ни одной выбившейся пряди. Хаори наброшено небрежно, полы развеваются при ходьбе.

Красивый. Невероятно красивый. Даже со спины.

Никаких рогов. Никаких крыльев. Обычный человек. Богатый, судя по одежде. Красивый, судя по... по всему.

Значит, привиделось. Тени от свечей. Игра света. Страх. Возбуждение. Все смешалось в голове, создало иллюзию.

Он доходит до конца коридора. Поворачивает. На мгновение вижу профиль — прямой нос, четкая линия подбородка. Никаких клыков. Обычные губы. Красивые губы.

Входная дверь открывается. Закрывается. Тихо, аккуратно. Чтобы не разбудить спящих.

Ушел.

Один.

А Нана?

Жду еще немного. Триста секунд. Триста одна. Триста две.

Тишина.

Может, она тоже ушла? Раньше, пока я сидела, тряслась, считала секунды? Но я бы услышала. Её поступь легкая, но деревянные гэта выдают. Цок-цок по половицам.

Встаю. Колени дрожат. Или это я вся дрожу?

Иду к дальней комнате. Медленно. Крадучись. Как вор. Хотя что я могу украсть? Что у меня могут украсть?

Восемнадцать шагов. Девятнадцать. Двадцать.

Сёдзи приоткрыта. Все та же щель. Заглядываю.

Нана лежит на футоне. На спине. Руки вдоль тела. Кимоно запахнуто — аккуратно, правильно. Волосы разметались по подушке — черный веер на белом шелке.

Спит?

— Госпожа? — шепчу. — Вам что-нибудь нужно?

Молчание.

Толкаю сёдзи. Входжу. На коленях — как учили. Как положено.

— Госпожа Нана?

Она не шевелится. Грудь не поднимается. Не опускается.

Подползаю ближе. Еще ближе.

Свеча догорает. Фитиль трещит. Тени пляшут по стенам — длинные, уродливые.

— Госпожа?

Протягиваю руку. Касаюсь её плеча. Холодное. Но она всегда была холодной. Холодные пальцы на моей родинке. Холодная улыбка.

Трясу. Легонько. Потом сильнее.

Голова безвольно мотается из стороны в сторону. Как у куклы. Как у той куклы, что была у меня в детстве. Или не у меня. Или не было детства.

Заглядываю в лицо.

Глаза открыты. Смотрят в потолок. Не моргают. В них отражается умирающее пламя свечи — два оранжевых блика в черной пустоте.

Рот приоткрыт. Чуть-чуть. Будто она хотела что-то сказать. Или вздохнуть. Но не успела.

На шее...

Приглядываюсь. Наклоняюсь ниже.

Две точки. Маленькие. Красные. Как уколы иглой. Или как...

Как укус.

Крови почти нет. Две капли засохли на белой коже. Как две божьи коровки на снегу.

Прикасаюсь пальцем к её щеке. Холодная. Холоднее, чем должна быть. Как рыба на льду. Как снег. Как смерть.

Мертва.

Нана Рэй мертва.

Самая красивая таю города лежит на дешевом футоне в захудалом борделе с двумя дырочками на шее.

Мертва.

Пытаюсь осознать. Не получается. Мозг отказывается складывать части в целое.

Вспоминаю её смех. Час назад? Два? Когда это было? Время спуталось, как нитки в корзине для шитья.

Вспоминаю, как она пила чай. Как брала в рот... Как откидывала голову...

Как он смотрел на меня красными глазами.

Демон.

Это не было иллюзией.

Открываю рот. Хочу закричать. Воздух входит в легкие — холодный, острый, режущий.

И кричу.

Долго. Пронзительно. Как кричат чайки над помойкой. Как кричат роженицы. Как кричат те, кто увидел смерть.

— АААААААААААААААА!

Голос чужой. Не мой. Слишком высокий. Слишком страшный.

— ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ! ОНА МЕРТВА!

Топот ног. Крики. Хлопанье дверей.

Первой прибегает Юки. Видит Нану. Кричит тоже. Потом Томоко. Потом остальные. Хор визга и воплей.

Последней приходит госпожа Мурасаки. В ночной юкате. Волосы растрепаны. Лицо помятое со сна, злое.

— Какого демона вы тут... — начинает она.

Видит Нану. Замолкает. Лицо меняется — из злого становится испуганным. Потом расчетливым.

— Все вон, — командует она. — Живо. В общую комнату. Сидеть тихо.

— Но госпожа, она же...

— Я сказала ВОН!

Выползаем. Юки всхлипывает. Томоко бормочет молитвы. Я молчу. Считаю шаги. Пятнадцать до общей комнаты. Шестнадцать. Семнадцать.

В голове — пустота. Белая, как лицо мертвой таю.

И только одна мысль бьется, как пойманная птица:

Я видела демона.

И демон видел меня.

Превращение в призрака

Сидим в общей комнате. Сбились в кучу, как мокрые воробьи.

Юки всхлипывает раз в тридцать секунд, я считаю. Томоко перебирает четки, которых у нее нет, просто пальцы двигаются по воздуху. Рэйко грызет ногти. Остальные молчат.

Я считаю трещины на стене. Сорок три. Нет, сорок четыре. Та, похожая на реку, раздваивается внизу.

Время тянется. Или останавливается. В доме без часов трудно понять.

Госпожа Мурасаки возвращается через... час? Два? Вечность?

Лицо каменное. В руках палка бамбуковая. Та самая, для наказаний.

— В дальнюю комнату. Все. Живо.

Встаем. Ноги ватные. Идем гуськом. Я последняя. Считаю чужие затылки. Шесть.

Входим. Нана все там же — распластана на татами, как выброшенная на берег медуза. Кимоно распахнулось, обнажив бледную грудь с синеватыми венами.

Глаза госпожа Мурасаки прикрыла двумя медными монетами. Мелочь, а легче смотреть.

Но монеты уже сползли, и из-под полуприкрытых век виден мутный белок.

Юки начинает выть. Тонко, противно, как кошка в марте.

— Вой, — говорит госпожа Мурасаки. — Плачь. Рыдай. Скоро всех казнят. За смерть такой важной особы головы полетят, как сливы с дерева. Будут катиться по площади, и собаки будут их обнюхивать.

Томоко икает от страха. Рэйко бледнеет — и так белая от пудры, а теперь вообще как полотно.

Госпожа Мурасаки подходит ко мне. Палка свистит в воздухе. Раз! По плечу. Кожа сразу горит. Чувствую, как наливается кровью будущий синяк.

— Ты что натворила, дрянь?

Молчу. Что скажешь? Что видела демона? Что он пил её кровь? Что у него были красные глаза?

Два. По спине. Больнее.

— Говори, падаль! Что ты видела?

Молчу. Считаю удары. Три. Четыре. По ногам теперь.

— Молчишь? — Она опускает палку. Устала. Стара для битья. — Ладно. Потом разберемся. Если доживем до потом.

Поворачивается к остальным:

— Слушайте внимательно. Повторять не буду. Эта женщина — она машет на Нану — здесь не была. Никто её не видел. Не слышал. Мужчина снял комнату. Один. Пил всю ночь. Утром ушел. Ясно?

Кивают. Синхронно. Как куклы в театре.

— А если стражники спросят? — пищит Юки.

— Скажешь то, что я сказала. Иначе... — госпожа Мурасаки проводит пальцем по горлу. Жест ясный.

Подходит к телу. Начинает развязывать оби. Золотой пояс с вышивкой, каждый стежок стоит больше, чем наша еда за неделю.

— Помогайте, дуры.

Подходим. Неохотно. Страшно трогать мертвую.

Вдруг заразимся смертью? Вдруг она встанет? Вдруг...

Снимаем слой за слоем. Верхнее кимоно — золотое, с журавлями. Под ним еще одно — алое, как кровь. Потом белое.

Остается нагадзюбан. Простой, белый. Странно видеть великую таю в таком. Как обычную женщину. Как нас.

Только мертвую.

Госпожа Мурасаки складывает одежду. Аккуратно, бережно. Это состояние. Это можно продать. Это важнее мертвого тела.

— Мики, — командует она. — Тащи её в сад. К старому колодцу.

— Одна? — голос чужой. Тонкий. Испуганный.

— А что, помощников позвать? Стражу? Соседей? — шипит хозяйка. — Тащи, кому говорю. Остальные стоять здесь. Молчать. Ждать.

Отодвигает сёдзи в сад. Давно не открывали, заедает, скрипит. За ней — темнота. Пахнет сыростью, гнилыми листьями, запустением.

Наклоняюсь к телу. Хватаю за лодыжки. Тонкие. Холодные. Как ветки зимой. Кожа гладкая, она делала эпиляцию. Не так, как мы — выщипывая волоски по одному. Чем-то дорогим, специальным.

Тяну.

Тяжелая. Мертвые всегда тяжелее живых. Будто смерть добавляет веса.

Нагадзюбан задирается. Вижу колени. Бедра. Белые, как рыбье брюхо. Между ног темный треугольник волос. Стыдно смотреть. Но смотрю. Мертвым все равно. А живым любопытно.

Тащу через порог. Голова Наны стукается о деревянную раму — глухо, как арбуз о землю.

Сад маленький. Заросший. Бамбук полез везде, где не надо. Каменные фонари покрыты мхом. Пруд — яма с прошлогодними листьями. Пахнет гнилью.

Колодец в углу. Старый. Крышки нет. Чернота внутри.

Бросаю камешек — считаю. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Глухой стук. Сухо внизу. Давно сухо.

Дотаскиваю до края. Руки горят от напряжения. Спина ноет.

Госпожа Мурасаки выходит следом. В руках свеча. Свет пляшет, создает чудовищные тени.

— Сбрасывай, — командует.

Как? Она же... была человеком. Красивым человеком. Самым красивым в городе.

— Не стой столбом! Сбрасывай!

Поднимаю ноги Наны. Перекидываю через край колодца. Тело сползает. Нагадзюбан цепляется за камни, рвется. Слышу треск ткани.

Потом глухой удар внизу. Не всплеск. Удар. О сухое дно. О камни. О прошлогодние кости. Чьи? Не хочу знать.

Госпожа Мурасаки светит свечой в колодец. Пламя выхватывает белое пятно внизу. Скомканное. Неправильное.

Не похожее на человека. На куклу похожее. На сломанную куклу или оригами.

— Набросай сверху листьев, — велит хозяйка. — И камней. Чтобы не видно было.

Собираю. Мокрые листья липнут к рукам. Пахнут смертью. Или это руки пахнут смертью? Бросаю в колодец. Слышу мягкие шлепки.

Камни тяжелые. Некоторые не поднять. Качу к краю. Сталкиваю. Грохот эхом отдается от стен.

— Хватит, — говорит госпожа Мурасаки. — Пойдем. И запомни — ничего не было. Никого не было. Поняла?

Киваю.

Но в голове — красные глаза. Клыки. Две точки на белой шее.

И еще… белое тело на дне колодца. Под листьями. Под камнями. Под тяжестью земли и лжи.

Самая красивая таю города.

Была.

Возвращаемся в дом. Ноги грязные: земля, листья, что-то липкое. Не хочу думать что.

Руки пахнут смертью. Или мхом. Или это одно и то же.

Сидим в общей комнате. Молчим. Юки больше не плачет — выплакалась. Или устала плакать.

Томоко шепчет что-то… молитвы? Заклинания? Названия овощей? В её бормотании не разобрать.

Госпожа Мурасаки моет руки в тазу. Долго. Методично. Трет щеткой под ногтями. Будто можно отмыть то, что мы сделали.

Стук в дверь.

Резкий. Властный. Не как клиенты стучат — те робко скребутся. Это стук человека, который знает, что ему откроют.

Госпожа Мурасаки вздрагивает. Вода выплескивается из таза. Капли на полу как кровь. Но прозрачные.

— Кто там бродит в такую рань? — кричит она. Голос почти нормальный. Почти.

— Открывай, Мурасаки! Это я, Кавагути!

Госпожа Кавагути. Хозяйка "Золотого лотоса" — дом через три квартала. Приличнее нашего. Девочки моложе. Клиенты богаче. Но все равно дыра. Просто дыра с позолотой.

Мурасаки идет к двери. Медленно. На третьем шаге оборачивается к нам:

— Ни звука. Ни вздоха. Поняли?

Киваем.

Отодвигает засов. Скрежет металла по дереву как ногти по гробу.

Слышу голоса в прихожей. Прислушиваюсь.

—...твои гости уже ушли? — голос Кавагути. Писклявый. Она всегда говорит, будто нос зажат прищепкой.

— Какие гости? — Мурасаки притворяется удивленной. Плохо притворяется.

— Не прикидывайся дурой, хотя тебе это легко. Нану Рэй видели. Шла сюда с каким-то красавчиком.

— Никакой Наны здесь не было.

— Да ладно тебе! — Кавагути повышает голос. — Весь квартал видел! В "Пьяной креветке" она серебром швырялась. Саке заказывала, не помои ваши, а настоящее, из северных провинций. А потом сюда пришла. К тебе. Не слепые же мы!

— Мало ли что пьяные торговцы видят...

— Торговцы? — перебивает Кавагути. — Да я сама видела! Из окна второго этажа. Золотое кимоно с журавлями не спутаешь. И прическа её. Кто еще такие шпильки носит? Каждая — мое месячное содержание!

Молчание. Считаю. Пять секунд. Десять. Пятнадцать.

— Ты что-то путаешь, — наконец говорит Мурасаки. Голос стал жестким. — Никакой Наны Рэй здесь не было. И не будет. А теперь проваливай.

— Ах так? — Кавагути не сдается. — Ну смотри. Я видела. И не я одна видела!

— Говори что хочешь. Бред пьяной карги никому не интересен.

— Карги?! Да ты...

Дверь захлопывается. Засов на место. Визг — металл протестует.

Госпожа Мурасаки возвращается. Лицо белое. Губы тонкая линия.

— Так, — говорит она. — Слушайте внимательно. Юки, Томоко — греть воду. Много воды. Рэйко — доставай офуро из кладовки. Давно не пользовалась, наверное, пыльная.

— Зачем? — спрашивает Юки. Не учится девочка.

Госпожа Мурасаки смотрит на меня. Долго. Пристально. Будто взвешивает что-то на невидимых весах.

— Раз все видели, как Нана Рэй пришла, — говорит она медленно, — должны увидеть, как она уйдет.

Не понимаю. Потом понимаю. Холод по спине как ледяная вода.

— Мики, — продолжает хозяйка. — Твоя фигура. Твое лицо. Твой рост. Даже родинка на груди в том же месте. Забавное совпадение, правда?

Молчу. В горле ком. Или камень. Или те камни, что я бросала в колодец.

— Ты наденешь её одежду. Причешем тебя, набелим лицо. Утром, издалека... Кто отличит?

— Но я не умею...

— Научишься, — обрывает она. — Или сдохнешь. Выбирай.

Выбор без выбора. Как всегда в моей жизни.

Девочки суетятся. Греют воду на кухне. Слышу, как булькает в котлах.

Рэйко тащит офуро — деревянную бадью для купания. Пыль летит клубами. Чихаем все по очереди.

А я сижу. Считаю минуты до того, как стану мертвой женщиной.

Или до того, как сама стану мертвой.

Что страшнее?

Госпожа Мурасаки достает одежду Наны. Разворачивает золотое кимоно. На свету оно еще прекраснее. Журавли будто живые. Будто сейчас взлетят.

— Сначала отмоешься, — говорит она. — От тебя рыбой несет за версту. Потом оденем. Накрасим. И ты пройдешь по кварталу. Чтобы все видели, что Нана Рэй жива, здорова, уходит по своим делам.

— А если узнают?

— Утром? Пьяные? С расстояния? — она усмехается. Золотые зубы блестят. — Не узнают. А если узнают...

Не договаривает. Не надо. Я знаю, что будет, если узнают.

То же, что с настоящей Наной Рэй.

Колодец глубокий. Места хватит.

Офуро стоит посреди комнаты. Деревянная, потемневшая от времени.

В щелях между досками пыль десятилетий. Или дольше. Пахнет старым деревом и чем-то кислым. Может, саке пролили когда-то. Может, что похуже. В углу офуро темное пятно, похожее на бабочку с оторванным крылом. Или на засохшую хризантему.

Вода булькает в котлах. Пар поднимается к потолку, оседает каплями на балках. Юки и Томоко таскают ведра, по два человека на каждое, вода плещется, обжигает руки через ткань.

Выливают в офуро. Первое — облако пара. Второе. Третье. Вода дымится, как горячий источник. Только пахнет не серой, а дровами и копотью.

Госпожа Мурасаки уходит в свою комнату. Слышу, как скрипят половицы под её тяжелой поступью. Тринадцать шагов от двери, потом тишина.

Странно: обычно четырнадцать. Шорох, двигает что-то тяжелое. Сундук с секретами? Ширму, за которой прячет ворованное? Три глухих удара, ставит на место.

Возвращается с деревянной шкатулкой. Лакированная, с перламутровой инкрустацией: журавли летят через облака. Дорогая вещь. Не для нашего дома.

Открывает. Внутри завернутые в рисовую бумагу свертки. Разворачивает первый. Мыло. Не тот серый кусок, которым мы моемся. Белое, почти прозрачное. Пахнет...

— Жасмин, — говорит госпожа Мурасаки, заметив мой взгляд. — Настоящий. Из Токио. Стоит больше, чем ты за год заработаешь. Если доживешь до конца года.

Откуда у нее такое? Вижу тот же вопрос в шести парах глаз. Нет, пяти — Рэйко смотрит в пол, считает, наверное, свои откушенные ногти.

— Раздевайся, — командует хозяйка. — И перестань считать. Бесит.

Но я не могу не считать. Снимаю кимоно — четыре движения, чтобы развязать пояс. Грубый хлопок липнет к телу в семи местах — подмышки, спина, под грудью, живот. Вспотела от страха. Или от пара. Под кимоно — ничего. Белье это три лишних медных монеты в месяц.

Стою голая. Девочки смотрят. Сравнивают. Вижу в их глазах удивление. Правда похожа. Рост. Сложение. Даже изгиб шеи.

— В воду, — велит Мурасаки.

Залезаю. Вода обжигает. Кожа мгновенно краснеет. Вода доходит до подбородка. Горячо. Слишком горячо. Но терплю. Считаю. Раз. Два. Двадцать. Сто.

Госпожа Мурасаки засучивает рукава. Берет мыло. Намыливает мочалку — не нашу, из грубой пеньки. Шелковую. Откуда?

Трет мне спину. Сильно. Семнадцать движений сверху вниз, потом круговые. Потеряла счет после тридцати. Будто сдирает кожу слоями — грязь, пот, запах страха, запах рыбы, запах смерти.

— Голову назад.

Откидываюсь. Если опустить голову ниже, можно утонуть. Заманчиво. Но я считаю до ста и желание проходит.

Вода заливается в уши — левое полностью, правое наполовину. Звуки становятся глухими, далекими, подводными. Слышу собственное сердцебиение — семьдесят ударов в минуту, слишком медленно для страха, слишком быстро для покоя.

Моет волосы. Долго. Пальцы массируют кожу головы, сто двадцать круговых движений. Мыло щиплет глаза, проникает в нос.

Пахнет жасмином и еще чем-то. Камелией? Не знаю. Не нюхала камелий.

— Вылезай.

Встаю. Вода стекает ручьями. Томоко подает деревянный таз с теплой водой для ополаскивания. Льет на меня. Смывает мыло. Смывает грязь. Смывает прошлое?

— Садись, — Мурасаки указывает на низкий табурет.

Сажусь. Мокрая. Дрожу, не от холода. От чего?

Достает из шкатулки еще один сверток. Разворачивает. Пинцет. Серебряный, тонкий, как игла.

— Руки на колени.

Кладу. Она склоняется. Начинает выщипывать волоски на руках. По одному. Больно. Как укусы муравьев. Много муравьев.

— Зачем? — спрашиваю после сотого волоска. — Под кимоно не видно.

— Ты знаешь, что не видно. Я знаю. Но кожа помнит. Тело помнит. Ты должна чувствовать себя ею до последнего волоска. Иначе походка будет неправильной. Жесты грубыми. И тогда нас всех... — она проводит пинцетом по горлу. Жест ясный, как иероглиф "смерть".

Щипок. Еще. Еще. Считаю. Сбиваюсь на двухстах.

Потом ноги. От лодыжек до бедер. Каждый волосок. Кожа горит, покрывается красными точками.

— Как у настоящей таю, — бормочет Юки и тут же получает подзатыльник от Томоко.

— Что? Это же комплимент!

Госпожа Мурасаки достает бритву. Старинную, с костяной ручкой, на ней вырезан дракон с тринадцатью чешуйками. Лезвие блестит. Острое. Опасное. Красивое, как все опасное.

— Не дергайся. И не моргай. А то останешься не только без бровей.

Брови. Сбривает начисто: восемь движений на правой, семь на левой. Странное ощущение, будто лицо стерли. Осталась заготовка.

Вытирают меня. Три полотенца. Первое грубое, промокнуть воду. Второе мягче, досушить. Третье — шелковое. Откуда столько роскоши? Это вопрос номер четыреста.

— Садись к свету. И перестань считать вслух, ты что, спятила?

Я считала вслух? Не заметила.

У окна. Серый свет. Скоро утро. Скоро время становиться мертвой.

Госпожа Мурасаки достает еще одну шкатулку. Меньше. Черный лак с золотыми хризантемами. Внутри — отделения. Баночки. Коробочки. Кисточки.

Первая баночка — белая паста. Густая, как сметана. Пахнет рисовой пудрой и чем-то химическим.

— Закрой глаза. И рот. И вообще, превратись в куклу. Куклы не считают.

Но я считаю даже с закрытыми глазами.

Мажет лицо. Тридцать мазков по лбу. Двадцать по правой щеке, двадцать два по левой — опять асимметрия. Пятнадцать по носу. Сорок по подбородку — там кожа грубее.

Холодно. Липко. Тяжело. Будто маску надевают. Гипсовую. Погребальную.

Слой. Второй — уже теплее. Третий — совсем горячий от химической реакции. Чувствую, как поры закрываются одна за другой — примерно двадцать тысяч на лице, если верить анатомическому атласу, который я видела у доктора. Кожа перестает дышать. Лицо становится не моим. Чьим? Наны? Или никого?

Мажет. Зона за ушами. Затылок. Граница между белым и обычным — резкая, как берег моря.

Пудра сверху. Легкая, как пыль. Оседает на белой основе, делает матовой. Фарфоровой. Мертвой.

— Глаза открой. Вверх смотри.

Тушь. Черная, густая. Проводит линию по верхнему веку. Ровную, четкую. Удлиняет к виску, стрелка, как крыло ласточки. Нижнее веко — тоньше, деликатнее.

Брови. Рисует новые. Выше, чем были мои. Тонкие дуги. Аристократичные. Чужие.

— Губы сожми. Крепче. Как будто секрет держишь.

Стирает их. Мои губы исчезают под белилами. Шесть мазков, и меня больше нет. Остается щель. Прореха. Дыра в маске.

Берет другую кисточку. Тонкую, всего двенадцать волосков из хвоста ласки.

Красная краска — киноварь, сульфид ртути. Ядовитая. Юки рассказывала, что от нее сходят с ума. Медленно, по одному воспоминанию в день. Но верно — через три года не помнишь даже своего имени.

Рисует новый рот. Меньше моего. Бутон. Верхняя губа — два полукруга. Нижняя — лепесток.

— Румяна, — бормочет Мурасаки.

Достает коробочку. Запечатанную. Бумажная лента пожелтела. Срывает. Внутри розовая пудра. Нетронутая. Даже узор виден — отпечаток цветка.

Кисть из беличьего меха. Мягкая. Наносит на скулы. Легко. Почти невесомо. Розовое облако на белом фарфоре.

— Встань. Повернись.

Встаю. В старом зеркале треснутом, мутном — вижу не себя. Кто-то другой. Красивый. Страшный. Не человек, а кукла. Или призрак. Не живой, не мертвый — застрявший между.

Девочки ахают, шесть вздохов одновременно. Томоко прикрывает рот обеими руками — десять пальцев веером.

— Нана... — шепчет Юки. — Это же... Точно она...

Даже я вижу сходство. Жуткое сходство. Будто мертвая таю встала из колодца.

— Теперь одежда, — командует госпожа Мурасаки.

Сначала нагадзюбан. Новый — не тот, в котором мы её бросили. Белый шелк скользит по коже. Холодный. Приятный. Чужой.

Потом нижнее кимоно. Алое. Как кровь. Как ее кровь? Не думать.

Госпожа Мурасаки обматывает мне грудь. Туго. Плоско. Таю не должна иметь пышных форм. Хотя какие у меня пышные формы? Два зеленых персика, помните?

Датемаки — широкий пояс под оби. Затягивает. Не могу дышать. Или не хочу?

Верхнее кимоно. Золотое. С журавлями.

Надевают медленно. Церемониально. Как облачают покойника. Или божество.

Тяжелое. Тянет плечи вниз. Шелк шуршит при каждом движении. Журавли будто трепещут крыльями.

Оби. Золотой. Госпожа Мурасаки завязывает сложный узел. Барабан? Бабочка? Не разбираюсь. Красиво. Дорого. Не мое.

Таби — белые носки. Разделенные. Пальцы не помещаются, отвыкли от такой роскоши.

Волосы. Собирают высоко. Не хватает длины, мои волосы короче, чем у Наны. Подкладывают валик. Накладные пряди? Откуда?

Шпильки. Одна. Две. Семь. Тяжелые. Голова клонится. Жемчуг. Нефрит. Черепаховый панцирь. Состояние в моих волосах. Чужое состояние.

— Гэта, — говорит Мурасаки.

Деревянные сандалии. Высокие. Лакированные. Ступаю — не удержать равновесие. Качаюсь.

— Научишься, — говорит хозяйка. — Или упадешь и сломаешь шею. Тоже выход.

В зеркале — Нана Рэй. Полное сходство. Жуткое. Невозможное.

Я исчезла. Осталась только она. Мертвая женщина в золотом кимоно.

— Теперь пройдись, — командует Мурасаки. — Мелкими шагами. Колени вместе. Спина прямая. Голова высоко. Ты — самая дорогая женщина города. Помни это.

Иду. Спотыкаюсь. Снова. Снова.

На десятый раз получается. Мелкие шажки. Кимоно ограничивает движения. Гэта стучат по полу.

— Выйдешь через парадный вход, — инструктирует госпожа Мурасаки. — Пройдешь по главной улице. До моста. Там свернешь в переулок. Переоденешься в обычное кимоно — Томоко понесет в узелке. Вернешься черным ходом. Ясно?

Киваю. Шпильки звенят.

— И помни — ты Нана Рэй. Гордая. Недоступная. Не смотришь на простолюдинов. Не отвечаешь на оклики. Идешь, как богиня среди смертных.

Легко сказать. Я даже среди таких же, как я, ходить нормально не умею.

Но выбора нет.

Никогда не было.

Госпожа Мурасаки ведет меня к выходу. Остальные девочки толпятся позади — на расстоянии. Боятся подойти ближе. Будто я уже призрак.

У двери хозяйка останавливается. Смотрит на меня долго. В глазах — что-то странное. Сожаление? Страх? Зависть?

— Подожди, — говорит внезапно.

Берет мою руку. Левую. В белой перчатке — тонкий шелк, через который чувствуется тепло её ладони. Поднимает к губам. Целует костяшки пальцев. Легко. Почти невесомо.

— На удачу, — шепчет. — Или на прощание. Или просто так. Я всегда хотела поцеловать таю.

Странный жест. Странные слова. Госпожа Мурасаки никогда не бывает нежной.

Удача.

Монета!

— Я забыла... — начинаю.

— Что забыла? — хмурится Мурасаки.

— Талисман. У меня есть... мне дали... Можно взять?

Она кивает. Нетерпеливо. Время поджимает — скоро рассветет окончательно.

Семеню обратно. Гэта стучат по половицам — цок-цок-цок. Непривычно. Неудобно. Но уже получается не падать.

В моей комнате — если можно назвать комнатой угол за ширмой — под тонким футоном лежит монета. Там, где оставила. Серебряная. С драконом. Холодная.

Беру. Сжимаю в кулаке. Тепло разливается по ладони. Или кажется?

Возвращаюсь. Госпожа Мурасаки уже стоит у открытой двери. За ней — улица. Сумерки. Фонари еще не погасили. Самое время для призраков.

— Готова?

Киваю. Шпильки звенят — тихий перезвон, как колокольчики ветра.

Прячу монету в рукав. Там есть потайной карман — для любовных записок. Или для денег. Или для талисманов от демонов.

Госпожа Мурасаки отступает в сторону. Кланяется — низко, как кланяются важным гостям.

— Доброго пути, госпожа Нана, — громко говорит она. Для соседей. Для любопытных глаз.

Делаю шаг вперед.

Порог. Граница между домом и миром. Между живой Мики и мертвой Наной.

Второй шаг.

Я на улице.

Ветер трогает подол кимоно. Золотые журавли трепещут, будто пытаются взлететь. Холодный воздух касается лица — белая маска из рисовой пудры не дает коже дышать.

Иду.

Мелкими шажками. Колени вместе. Спина прямая. Подбородок высоко.

Я — Нана Рэй. Самая дорогая таю города. Самая красивая. Самая желанная.

Самая мертвая.

Но об этом никто не должен знать.

Цок-цок-цок — гэта отсчитывают шаги. Десять. Двадцать. Тридцать.

Из окна напротив выглядывает чья-то голова. Женщина. Открывает рот. Показывает пальцем.

— Смотрите! Это же...

Не оборачиваюсь. Нана Рэй не обращает внимания на простолюдинок.

Иду дальше.

Впереди — главная улица. Там больше народу. Там огни лавок. Там те, кто видел настоящую Нану вблизи.

Монета в рукаве горячая. Жжет через шелк. Талисман? Или проклятие?

Пятьдесят шагов. Пятьдесят один.

На углу — пьяный торговец. Пошатываясь, пялится на меня. Протирает глаза. Снова пялится.

— Нана-сама! — кричит он. — Нана-сама, это вы? (- сама; суффикс используют при обращении лиц низшего социального положения к высшим или очень уважительное обращение младших к старшим)

Не отвечаю. Прохожу мимо. Золотое кимоно шуршит. Журавли летят.

— Смотрите! Это же... Это же она! Нана Рэй! Она ест персики!

Ест персики? Что за бред? Я не ем. И не персики. И сезон кончился.

Не оборачиваюсь. Нана Рэй не обращает внимания на сумасшедших. А в нашем квартале половина жителей немного не в себе. Говорят, это от воды из старых колодцев. Или от близости кладбища. Или просто от жизни.

— Я видел её! — вопит торговец в спину. — Нана Рэй! Живая! Красивая!

Хорошо. Пусть видит. Пусть рассказывает. Пусть все знают — Нана Рэй жива.

Даже если она лежит на дне колодца под камнями и прелыми листьями.

Главная улица. Фонарщик гасит масляные лампы. Желтый свет выхватывает лица прохожих. Удивленные. Восхищенные. Завистливые.

— Это она!

— Нана Рэй!

— В нашем квартале!

— Смотрите, какое кимоно!

Шепот расходится кругами, как от камня в воду. Люди останавливаются. Показывают пальцами. Некоторые кланяются.

Иду. Не смотрю по сторонам. Взгляд — прямо перед собой. В никуда.

Двести шагов до моста. Сто девяносто. Сто восемьдесят.

Ноги болят. Гэта натирают между пальцами. Но Нана Рэй не хромает. Нана Рэй скользит по улице, как лодка по реке.

И тут — голос за спиной:

— Госпожа Нана!

Мужской. Знакомый?

Не оборачиваюсь. Иду дальше.

— Госпожа Нана, подождите!

Шаги за спиной. Быстрые. Догоняют.

Что делать? Нана Рэй не бегает. Нана Рэй величественна даже в опасности.

Замираю.

Медленно поворачиваю голову. Чуть-чуть. Через плечо. Как поворачивала настоящая Нана, когда смотрела на мужчину в нашем борделе

Госпожа Мори

Мужчина кланяется — низко, лоб почти касается земли.

— Простите, госпожа! Тысячу раз простите!

Голос простой. Не бархатный, как у того демона. Обычный рабочий голос, немного хриплый, будто много кричал на ветру.

Поднимает голову. Лицо... обычное. Загорелое от солнца. Морщины у глаз — от улыбки или от прищура. Нос чуть сломан — давняя драка? Губы обветренные. Это лицо человека, который работает руками. Честное лицо.

— Вы наверняка подумали, что я заснул! Простите! Рикша готова, я просто... я отлучился на минуту к колодцу, попить...

Рикша. Конечно. У Наны Рэй есть личный возница.

Утреннее солнце бьет в глаза — низкое, оранжевое, слепящее. Всю ночь мы готовились. Теперь рассвет, и я стою на улице в чужой жизни.

Волосы у него коротко стрижены, макушка выбрита — традиционная прическа простолюдинов. На затылке — капли пота. Странно — утро прохладное, росистое. Боится? Или бегал, искал хозяйку?

Он вскакивает, бежит за угол. Возвращается, катя перед собой рикшу.

О!

Это не простая повозка, в которых возят торговцев.

Лакированное дерево блестит в первых лучах солнца. Балдахин из алого шелка с золотой вышивкой — хризантемы, переплетенные с виноградной лозой. Сиденье — мягкие подушки, обтянутые парчой. На спицах колес — серебряные колокольчики. При движении звенят.

Вокруг уже собираются ранние прохожие. Торговцы, спешащие на рынок. Служанки за покупками. Все пялятся. Считаю взгляды — пять, десять, пятнадцать. Слишком много.

— Личная рикша Наны Рэй!

— С утра пораньше гуляла!

— Говорят, она никогда не спит...

Что делать? Бежать? Кричать, что я не Нана? Но тогда... колодец. Камни. Темнота.

Мужчина опускается на одно колено, протягивает руку:

— Позвольте помочь, госпожа.

Его ладонь — широкая, в мозолях. Через тонкий шелк перчатки чувствую тепло. Живое тепло.

Опираюсь. Поднимаюсь в рикшу. Кимоно тяжелое, неудобное. Чуть не падаю. Он придерживает — крепко, но деликатно. За локоть.

Сажусь на подушки. Мягко. Пахнет сандалом и чем-то цветочным. Роса еще не высохла на шелке балдахина.

Мужчина берется за оглобли. Под простым рабочим кимоно — широкие плечи. Когда наклоняется, ткань натягивается на спине — вижу игру мышц.

— Домой, госпожа? — спрашивает через плечо.

Домой. В Ивовый квартал. Где все знают настоящую Нану. Где меня раскроют через минуту.

Киваю. Что еще делать?

Он срывается с места. Бежит. Ровно, сильно. Мышцы на икрах вздуваются при каждом шаге. Хакама подвернуты до колен — ноги загорелые, в шрамах. Старых, белых. От чего? Падения? Драки? Работы?

Варадзи на ногах — плетеные сандалии из соломы. Дешевые. Но бежит он в них легко, будто босиком.

Улицы меняются.

Сначала наш квартал — узкие переулки. Утром особенно видна грязь — ночные тени её скрывали. Помойные кучи. Спящий пьяница в канаве. Тощая кошка с тремя котятами — нет, четырьмя, один почти не шевелится. Пахнет кислым — ночная моча, прокисшие объедки, непростиранное белье на веревках.

Выбегаем на торговую улицу. Шире. Чище.

Лавочники открывают ставни — скрип дерева, лязг металла. Первые покупатели торгуются за рыбу — еще вчерашнюю, но продавец клянется, что свежая.

Пахнет углем — жаровни разжигают. Мальчишка с корзиной булочек кричит: "Горячие! С бобовой пастой!"

Утреннее солнце ползет выше. Тени укорачиваются. В рикше прохладно под балдахином, но вижу — мужчина уже вспотел. Рубаха темнеет на спине.

Поворот. Еще поворот.

Квартал ремесленников просыпается. Стук молотка — кузнец начал работу с петухами. Пахнет свежей стружкой — плотник строгает доску. Из окна гончарной мастерской — дым. Обжигают вчерашние горшки. Женщина выносит на просушку ткань — индиго, свежевыкрашенная, капает синим на землю.

Дальше. Выше по склону холма.

Чайный квартал. Утром выглядит потрепанным — как красавица после бурной ночи. Фонари потушены, некоторые разбиты. Из дверей выползают поздние гости — помятые, пьяные, довольные или не очень. Девочки в окнах зевают, потягиваются. Одна расчесывает волосы — длинные, спутанные. Считаю взмахи гребня — раз, два, тридцать, сбиваюсь.

Пахнет вчерашним табаком, прокисшим саке, дешевыми благовониями. Но уже появляются другие запахи — кто-то варит мисо-суп, жарит рыбу.

Мужчина не сбавляет темп. Спина мокрая от пота. Но бежит легко — видно, привык. Сколько раз в день он возит Нану? Десять? Двадцать? А может, только по особым случаям? Когда она всю ночь проводит в дешевом борделе с демоном...

Мост через канал. Утренний туман еще стелется над водой — белый, густой, как молоко. Вода внизу — не та мутная жижа, что в нашем квартале. Почти чистая. Рыбак в лодке закидывает сеть. Раз. Два. На третий раз вытаскивает серебристую рыбину. Или две? Туман мешает разглядеть.

И вот — Ивовый квартал.

Сразу чувствуется разница. Воздух другой. Чистый. Утренняя свежесть смешивается с ароматом цветов — в садах богатых домов своя весна. Камелии? Нет, слишком рано. Или в теплицах? У богатых все возможно.

Улицы широкие, вымощенные ровным камнем. Дворники уже подметают — метелки шуршат, собирая опавшие за ночь лепестки. Откуда лепестки? Смотрю вверх — балконы украшены цветами в горшках. Орхидеи. Настоящие орхидеи. Одна стоит как месяц моей работы. Или два месяца. Или три.

Дома — не дома, дворцы. Белые стены блестят в утреннем солнце. Крыши изогнутые, черепица новая, без единой трещины. За высокими заборами — сады. Садовник подстригает куст, придавая форму журавля. Восемь взмахов ножницами. Девять. Десять. Птица готова.

Пахнет... богатством. Это особый запах — смесь дорогого чая, который заваривают к завтраку, свежевыстиранного шелка, политых цветов. Где-то пекут что-то сладкое — не простые рисовые лепешки. С медом? С орехами?

Люди на улицах — другие. Даже утром. Господин в шелковом кимоно выгуливает собачку — белую, пушистую, с бантом на шее. Дама в паланкине — занавески приоткрыты, вижу бледное лицо, сонное, красивое.

Но даже они оборачиваются на рикшу. Узнают. Кланяются. Некоторые — низко.

Нана Рэй важная персона даже здесь.

Мужчина сворачивает в боковую улочку. Еще тише, еще богаче. Особняки за бамбуковыми изгородями. У ворот — охрана. Уже на посту, несмотря на ранний час. Или не ложились?

Останавливается у ворот. Высоких, лакированных. С гербом — ива над водой. Утренняя роса блестит на темном дереве, как слезы.

Дом Наны Рэй.

Сердце проваливается куда-то в живот. Сейчас откроют. Увидят. Поймут.

Монета в рукаве обжигает даже через шелк.

Мужчина опускает оглобли. Оборачивается. На лбу — капли пота, считаю — семь крупных, множество мелких. Странно — он улыбается. Усталая, но добрая улыбка.

— Приехали, госпожа. Прошу прощения за тряску на мосту. Доски расшатались после дождей.

Какую тряску? Я не заметила. Слишком занята была страхом.

Подходит, протягивает руку. Снова помогает спуститься. Гэта стучат о камень — три четких удара.

Ворота открываются сами. Нет — не сами. Изнутри. Бесшумно, плавно. Смазанные петли не скрипят.

За воротами — женщина. Пожилая, в простом темном кимоно.

— С возвращением, госпожа, — кланяется она. Низко, но не слишком. Ровно настолько, насколько положено кланяться служанке перед хозяйкой. — Ванна готова. Завтрак через час, как обычно.

Как обычно. Что обычно для Наны Рэй?

Киваю. Молча прохожу мимо. Вернее, пытаюсь пройти — кимоно цепляется за край ворот. Золотая нить зацепилась. Дергаю — осторожно. Нить рвется. Один журавль остается без хвоста.

Служанка замечает. Хмурится. Но молчит.

За воротами — сад.

О!

Это не сад. Это рай. Или очень дорогая его имитация.

Дорожка из белого гравия извивается между идеально подстриженными кустами. Пруд с карпами — вода прозрачная, как слеза. Карпы огромные, ленивые, золотые с черными пятнами. Плавают медленно, важно. Считаю — восемь. Нет, девять. Десятый прячется под мостиком.

Мостик — красный лак, изогнутая спинка. Как в картинках из дорогих книг. На перилах — капли росы. В каждой капле — отражение солнца. Маленькие солнца. Десятки солнц.

Камни в саду расставлены не просто так. Это композиция. История. Большой камень — гора. Маленькие вокруг — ученики? Дети? Поклонники? Белый гравий вокруг — море. Или облака. Или снег.

На ветке сосны — птица. Маленькая, серая, с желтой грудкой. Как заведенная.

Или это механическая птица? У богатых бывают такие игрушки.

Нет, вспорхнула. Живая.

Дом — не один, несколько строений, соединенных крытыми галереями. Традиционная архитектура, но все новое, дорогое. Черепица блестит. Дерево темное, полированное. Бумага в сёдзи — белая, плотная, без единой заплатки.

На веранде — еще одна служанка. Молодая, хорошенькая. Тоже кланяется. В руках — поднос. На подносе — чашка. Пар поднимается. Чай.

— Ваш утренний чай, госпожа.

Беру чашку. Руки дрожат — чуть плещется. Служанка замечает. Ничего не говорит, но взгляд... понимающий? Или мне кажется?

Чай горький. Особый сорт. Дорогой. На дне чашки — чаинки сложились в узор. Похоже на иероглиф. "Смерть"? "Жизнь"? Не разбираю.

— Госпожа Мори ждет вас в чайной комнате, — говорит молодая служанка. — После ванны, разумеется.

Госпожа Мори. Кто это? Мать Наны? Сестра? Компаньонка?

— Она... беспокоилась, — добавляет служанка и странно улыбается. Как будто "беспокоилась" значит что-то другое.

Старшая служанка ведет меня по галерее. Доски под ногами поют — специально сделаны, чтобы скрипеть мелодично. Соловьиные полы, от воров. Но звук не тревожный. Музыкальный. Пять разных тонов, в зависимости от того, куда наступаешь.

Проходим мимо комнат. Сёдзи закрыты, но тени видны. В одной комнате кто-то пишет — тень склонилась над столом. В другой — две тени, сидят напротив. Пьют чай? Играют в го?

В третьей — странная тень. Большая, неправильной формы. Шевелится. Что это?

— Кот, — поясняет служанка, заметив мой взгляд.

Кот. У Наны есть кот. Надо запомнить.

— Как его зовут? — спрашиваю. Первые слова за все утро. Голос хриплый, чужой.

Служанка оборачивается. Смотрит странно.

— Вы забыли? Мармелад. Вы сами назвали. Сказали, что он цвета абрикосового мармелада.

Забыла. Конечно. Нана Рэй забывчива. Особенно после ночи с демоном.

Ванная комната — отдельное строение в глубине сада. Стены из полированного кедра. Пахнет деревом и серой — горячие источники? Нет, вода нагревается. Но запах такой же.

Внутри — не офуро. Настоящая ванна, выложенная камнем. Большая. Можно плавать. Вода дымится. На поверхности — лепестки. Хризантемы. Белые, желтые. Плавают, как маленькие лодочки. Считаю — двадцать... тридцать... сбиваюсь, они двигаются.

— Я помогу вам раздеться, госпожа.

Служанка уже стоит сзади. Руки тянутся к оби. Ловкие, привычные. Сколько раз она раздевала Нану? Сто? Тысячу?

Узел распускается. Тяжелый пояс падает. Кимоно расходится. Слой за слоем снимает одежду. Золотое. Алое. Белое. С каждым слоем я становлюсь меньше. Легче. Более настоящей.

Но лицо все еще чужое. Белая маска с алыми губами.

— Присядьте, я смою грим.

Маленький табурет у края ванны. Сажусь. Служанка приносит тазик с теплой водой. Мягкая ткань касается лица. Трет. Белила сходят слоями. Как кожа со змеи. Как маска с маски.

В воде тазика — белые разводы. Похоже на молоко. Ядовитое молоко.

Без грима лицо кажется голым. Беззащитным. Моим.

— В ванну, госпожа. Вода остывает.

Вхожу в воду. Горячая. Очень горячая. Кожа краснеет. Но приятно. Смывает не только грязь. Смывает ночь. Страх. Чужую личность.

Погружаюсь с головой. Под водой — тишина. Только стук сердца. Раз-два. Раз-два. Живое. Мое.

Выныриваю. Служанка все еще здесь. Ждет. В руках — новое кимоно. Не золотое. Простое, домашнее. Серое с мелким узором.

— Госпожа Мори не любит ждать, — мягко напоминает она.

Госпожа Мори. Придется встретиться. Узнать, кто она. Притвориться дальше.

Но хотя бы лицо теперь мое. Почти.

Кроме страха в глазах. Его не смыть никакой водой.

Служанка улыбается. Странная улыбка. Как будто она что-то знает.

Или все знают?

И просто играют со мной, как кот с пойманной мышью?

Мармелад. Надо запомнить. У меня есть кот по имени Мармелад.

Абсурд какой-то.

Но вся моя жизнь теперь — абсурд.

Мертвая Нана в колодце.

Живая Мики в её доме.

Кот Мармелад.

Госпожа Мори, которая ждет.

И монета в рукаве оставленного кимоно. Все еще горячая.

Как будто напоминает — демон где-то рядом.

И он придет за тем, что принадлежит ему.

Рано или поздно.

Скорее рано.

Служанка вытирает меня. Полотенце мягкое, пахнет лавандой и чем-то горьким. Странное сочетание. На полотенце вышита маленькая ива. Золотыми нитями. Даже полотенца здесь дороже, чем вся моя прежняя жизнь.

— Не кажется ли тебе... — начинаю осторожно, глядя в зеркало. Без белил и бровей лицо кажется чужим. Или слишком своим? — Что я сегодня как-то... странно выгляжу?

Служанка замирает. Полотенце в её руках перестает двигаться. Она приглядывается. Внимательно. Слишком внимательно.

Считаю удары сердца. Десять. Двадцать. Тридцать. Слишком быстро. Она услышит. Поймет. Разоблачит.

Но служанка вдруг улыбается — мягко, почти матерински:

— Вы обезвожены, госпожа. После такой ночи... — она деликатно кашляет. — Нужно больше пить горячей воды. С имбирем. И медом. Я прикажу приготовить.

Обезвожена. Да. Конечно. Не "ты не Нана", а "ты обезвожена".

Она начинает одевать меня. Сначала тонкое нижнее белье — хлопок, но такой мягкий, что кажется шелком. Потом нагадзюбан — на этот раз бледно-розовый, как внутренность раковины. На спине вышита маленькая улитка. Почему улитка? У богатых свои причуды.

Поднимает мою руку, чтобы продеть в рукав. Замирает.

— Откуда это? — спрашивает, глядя на синяк на плече. Фиолетовый, с желтой каймой. След от палки госпожи Мурасаки. Вчерашний, но кажется, прошла вечность.

— Веселилась, — говорю небрежно. Как сказала бы настоящая таю. — Знаешь, как бывает.

Служанка поджимает губы. Неодобрительно, но молча. Видимо, Нана часто приходит с синяками. От веселья. Или от чего похуже.

Кимоно — серое, домашнее, но все равно дорогое. Шелк струится, как вода. На подоле вышитые камелии. Белые. Считаю семь цветков. Восьмой недошит, только контур. Почему? Лень вышивальщицы? Или специально для асимметрии?

Оби простой, узкий. Служанка завязывает его быстро, привычно. Не так туго, как вчера госпожа Мурасаки. Можно дышать. Почти свободно.

— Госпожа Мори ждет в Зеленой чайной комнате, — говорит служанка, поправляя воротник. — Она... не в духе.

В голосе предупреждение. Или сочувствие?

Ведет меня по другой галерее. Эта длиннее. Темнее. Окна выходят на северную сторону сада, где растут только сосны и папоротники. Тени густые, даже утром. Пахнет мхом и сыростью. И чем-то еще. Ладан? Но не похоронный. Другой. Дорогой. Сандаловый.

В конце галереи дверь. Не сёдзи. Настоящая деревянная дверь. Тяжелая. С железными скобами. Как в крепости. Или в тюрьме.

Служанка стучит. Три раза. Пауза. Еще два. Код?

— Войдите, — голос изнутри. Низкий, хрипловатый. Женский, но в нем есть что-то мужское. Властное.

Служанка открывает дверь, кланяется и исчезает. Я остаюсь одна.

Комната... странная. Не японская. Стены обиты зеленым шелком — отсюда название. Но шелк местами потемнел, как будто от дыма. Или от времени. На стенах — картины. Не японские пейзажи. Что-то европейское. Корабли в бурном море. Женщина с отрубленной головой в руках. Странный выбор для чайной комнаты.

Посередине — низкий столик. Черный лак. На нем — чайник. Чашки. Но не для чайной церемонии. Больше. Одна чашка надтреснута — тонкая линия от края до середины.

У столика — женщина.

Первое, что вижу — шрам. Огромный. От левого виска через всю щеку до подбородка. Не просто шрам — как будто кто-то вырезал кусок лица и небрежно зашил. Края неровные, бугристые.

Но странное дело — шрам не уродует её. Наоборот. Делает красоту острее. Опаснее. Как трещина на прекрасной вазе делает её уникальной.

Волосы — все еще черные, только у висков седые пряди. Собраны просто, без украшений. Кимоно темно-зеленое, почти черное. Никаких узоров. Как траур. Или как униформа.

Глаза... В глазах — холодный ум. И ярость. Контролируемая, но готовая вырваться.

— Садись, — говорит она. Не предлагает. Приказывает.

Сажусь. На подушке вышит дракон. Зеленый. С красными глазами. Как у того существа... Нет. Не думать.

Госпожа Мори наливает чай. Движения точные, экономные. Как у человека, привыкшего не тратить силы зря. На правой руке не хватает части безымянного пальца. Старая травма. Как и шрам?

— Ты представляешь, — начинает она, не глядя на меня, — что я пережила этой ночью?

Молчу. Что тут скажешь?

— Три человека прибежали сообщить, что видели тебя. В нижнем квартале. С каким-то мужчиной. В дешевом борделе, где даже крысы стесняются жить.

Ставит чашку. Фарфор звенит о лак. Резко. Как пощечина.

— Перед поездкой в столицу. Перед встречей с министром. Перед тем, как весь клан Огуро поставил на тебя свою репутацию.

Огуро. Запомнить. Важный клан. Спонсоры.

— Ты хоть понимаешь, что натворила?

Поднимает глаза. В них не просто ярость. Разочарование. Усталость. Как у человека, который устал бороться с чужой глупостью.

— Госпожа Мори, я... — начинаю.

— Молчи, — обрывает она. — Я еще не закончила.

Встает. Ходит по комнате. Пять шагов до стены. Разворот. Пять обратно. На третьем круге останавливается у окна.

— Ты думаешь, твоя красота вечна? Что ты всегда будешь самой желанной таю города?

Оборачивается. Шрам на щеке кажется глубже в утреннем свете. Как овраг. Как пропасть.

— Я тоже так думала. Когда была первой таю. До того, как один клиент решил... оставить на мне свою подпись.

Касается шрама. Легко. Как гладят любимую вещь.

— Знаешь, что спасло меня от помойки? Ум. Связи. И клан Огуро, который вложил в меня слишком много, чтобы просто выбросить.

Подходит ближе. Садится напротив. Теперь вижу, что глаза у нее зеленые. Необычно для японки. Смешанная кровь? Или природная аномалия?

— Теперь ты — их вложение. Их лицо. Их репутация. И если ты опозоришься в столице...

Не договаривает. Но в воздухе повисает невысказанное. Колодец. Камни. Темнота.

— Министр Сато человек специфических вкусов, — продолжает она, наливая себе еще чаю. Пар поднимается между нами, как занавес. — Он любит невинность. Чистоту. Иллюзию недоступности. А ты приходишь, пропахшая дешевым борделем и чужим потом.

Хочется сказать это не я. Это настоящая Нана. Которая гниет в колодце. Но молчу. Считаю трещины в чашке. Одна главная, от нее три маленьких.

— У тебя три дня на подготовку, — говорит госпожа Мори. — Диета. Очищение. Репетиции. Ты должна быть идеальной. Как фарфоровая кукла. Как мечта. Как то, чего не существует в реальности.

Встает. Разговор окончен.

— И еще, — добавляет она у двери. — Того мужчину. С которым ты была. Забудь. Что бы между вами ни было — кончено. Иначе...

Снова не договаривает. Но рукой проводит по шраму. Жест ясный.

Выходит. Я остаюсь одна в зеленой комнате. С треснутой чашкой. С остывшим чаем. С картиной женщины, держащей свою голову.

На подносе рядом с чайником лежит печенье. Маленькое, в форме рыбок. Но у одной рыбки два хвоста.

Беру печенье. Откусываю голову двухвостой рыбе.

На вкус — миндаль и что-то горькое.

Как моя новая жизнь.

Новая Нана

Новая Нана

Служанка ждет у двери. Стоит неподвижно, как статуя. Или как человек, привыкший ждать. Сколько часов своей жизни она провела вот так — у дверей, у стен, у чужих жизней?

— Завтрак готов, госпожа. Куда прикажете подать?

— В комнату, — говорю, хотя не знаю, где моя комната. Но служанка кивает, поворачивается.

Иду за ней. Она направляется не к жилым покоям, а в сторону кухни. Странно. Останавливается у служебной двери, оборачивается. На лице — недоумение.

— Госпожа? Вы идете за мной?

— Хочу помочь нести, — говорю первое, что приходит в голову.

Теперь на её лице — изумление. Будто я сказала, что хочу научиться летать. Или что земля квадратная.

— Но... госпожа... Вы никогда...

— Сегодня хочу, — обрываю её. — Можно же иногда менять привычки?

Она моргает. Три раза. Четыре. Обрабатывает информацию. Потом кивает — медленно, неуверенно.

На кухне пахнет рисом, мисо-супом, жареной рыбой. Нормальные запахи. Человеческие. Повариха — толстая женщина с руками как окорока — чуть не роняет половник, увидев меня.

— Госпожа Нана! На кухне! Конец света!

Но в голосе больше веселья, чем испуга. Будто ей приятно это нарушение порядка.

Служанка берет поднос. Лакированный, с перламутровой инкрустацией — бабочки среди цветов вишни. На подносе — маленькие тарелочки, мисочки, чашечки. Как игрушечная посуда. Но фарфор настоящий, тонкий. Просвечивает.

— Я понесу, — говорю.

— Госпожа, не надо, он тяжелый...

Но я уже беру поднос. Не тяжелый. Легче, чем ведра с водой, которые я таскала каждое утро. Легче, чем мертвое тело Наны.

Служанка ведет меня обратно. Другим путем — через главную галерею.

Светлее здесь. Утреннее солнце заливает пространство золотом. На стенах — свитки с каллиграфией. Читаю один: "Красота мимолетна, как утренняя роса". Банально. Но почерк красивый — уверенный, с характером.

Комната Наны в дальнем крыле дома. Отдельный вход через маленький садик. Там растет одинокая слива. Еще не цветет, но почки набухли. Скоро. Может, через неделю. Если доживу.

Служанка открывает сёдзи.

О.

Это не комната. Это дворец в миниатюре.

Татами свежие — пахнут соломой и летом. По краю — золотая кайма. Настоящее золото? Считаю маты — двенадцать. Большая комната. В моем борделе в такой жили бы шесть девушек.

Стены — не простая бумага. Шелк. Кремовый, с едва заметным узором — журавли в облаках. Но если присмотреться, облака складываются в иероглифы. "Вечная весна". Или "Вечная ложь"? Почерк витиеватый, трудно разобрать.

В токонома — ниша для свитка — висит картина. Не свиток. Картина в европейской раме. Женщина у окна. Спиной к зрителю. Смотрит на что-то за рамой. На что? Никогда не узнаем. В углу подпись латиницей. Не читаю латиницу. Но картина дорогая — чувствуется даже без знания цен.

Рядом — ваза. Селадон. Бледно-зеленая, как весенняя вода. В ней одна ветка. Голая. Но красивая в своей простоте. Изгиб идеальный — как женская шея. Как шея Наны, когда она лежала...

В углу — ширма. Четырехстворчатая. На ней — пейзаж. Горы в тумане. Или это море? Трудно понять. Может, специально так — чтобы каждый видел свое.

Шкаф для одежды — не шкаф, произведение искусства. Черный лак с золотой росписью. Феникс среди пионов. У феникса человеческие глаза. Грустные. Будто он знает, что скоро сгорит.

Туалетный столик низкий, изящный. Зеркало в серебряной раме — не потускневшее, как наше. Чистое, честное. Слишком честное. Вижу себя — бледную, испуганную, не-Нану.

На столике — коробочки, флакончики, баночки. Слоновая кость, нефрит, хрусталь. Духи в флаконе в форме слезы. Запах Наны. Теперь мой запах.

Но главное — постель. Не футон на полу. Настоящая кровать. Низкая, но кровать. С ножками. С изголовьем. Европейская мода? Или каприз Наны?

На кровати — шелковые простыни. Белые. Чистые. Пахнут лавандой и солнцем. Одеяло — стеганое, легкое, как облако. Подушки — три штуки, разного размера. Зачем столько? У меня никогда не было подушки. Спала на свернутом кимоно.

Опускаюсь на колени у низкого столика посреди комнаты. Ставлю поднос. Служанка расставляет посуду. Движения отточенные — тысячи раз делала.

Еда... Мало. Очень мало. Но красиво. Как картина. Три ломтика дайкона, выложенные веером. Кусочек рыбы размером с большой палец. Мисо-суп — в чашке видно дно. Рис — горсточка, уложенная горкой. Украшен листиком шисо и одной икринкой. Одной! Красной, блестящей, как рубин.

— Как тебя звали в детстве? — спрашиваю внезапно. Сама не знаю зачем.

Служанка замирает с чайником в руках.

— Госпожа?

— Как тебя называли? Когда ты была маленькой?

Она опускает глаза. На щеках — слабый румянец.

— Воробышек, — тихо говорит она. — Мама называла Воробышек. Потому что я была маленькая и все время чирикала.

Воробышек. Милое прозвище. Теплое. У меня не было прозвища. Только "эй ты" или "мелкая".

— А как ты хочешь, чтобы я тебя называла? — спрашиваю.

Теперь она поднимает глаза. Удивление в них такое искреннее, что больно смотреть.

— Вы спрашиваете... меня? Как я хочу?

— Да.

— Но... вы всегда называли меня...

Замолкает. Понимает, что сказала лишнее. Нана знает, как зовут свою служанку. А я — нет.

— Я забыла, — говорю просто. — После такой ночи. Голова кружится.

Она кивает. Понимающе. Сочувственно.

— О-Цуру, — говорит она. — Меня зовут О-Цуру.

Журавль. Красивое имя. Не подходит ей — она слишком земная, слишком настоящая для журавля.

Ем медленно. Каждый кусочек — маленькое произведение искусства, жалко разрушать. Дайкон хрустит. Рыба тает на языке. Суп обжигает — правильно, с утра горячее полезно. Рис идеальный — каждое зернышко отдельно, но вместе.

О-Цуру расправляет постель. Взбивает подушки. Разглаживает несуществующие складки. В движениях — забота. Не механическая, а настоящая. Она любит Нану? Или работу? Или просто так воспитана — заботиться искренне?

— Вы отдыхайте, госпожа, — говорит она. — Вечером начнутся приготовления. Учитель танцев придет. И музыки. И... — она запинается, — массажистка.

— Спасибо, О-Цуру, — говорю.

Она кланяется. Уходит. Тихо, как тень. Как приучена.

Остаюсь одна в роскошной комнате. В чужой роскошной комнате. В чужой роскошной жизни.

Ложусь на кровать. Мягко. Слишком мягко. Как лежать на облаке. Или на воде. Тело проваливается в шелк и пух.

Смотрю в потолок. Там тоже роспись — едва заметная. Луна среди облаков. Или жемчужина? Или глаз, смотрящий сверху?

Думаю о своей комнате. Угол за ширмой. Жесткий футон. Пятна на потолке от протечек. Холод зимой. Духота летом. Тараканы. Крысы. Вонь из выгребной ямы.

Думаю о девочках. Юки с её вечными слезами. Томоко, грызущая ногти. Другие — безликие, сменяемые. Приходят. Уходят. Исчезают. Как Нана.

Думаю о госпоже Мурасаки. Сейчас она, наверное, считает вчерашнюю выручку. Вычитает долги девочек. Добавляет проценты. Бесконечная арифметика безысходности.

И понимаю — не вернусь. Даже если раскроют обман. Даже если демон придет за мной. Даже если госпожа Мори вырежет на моем лице такой же шрам.

Лучше умереть Наной Рэй в шелковых простынях, чем жить Мики на жестком футоне.

Лучше быть красивой ложью, чем уродливой правдой.

Лучше чужая жизнь, чем своя смерть.

Закрываю глаза. В темноте вижу красные глаза демона. Но теперь они не пугают. Пусть придет. В этой комнате даже смерть будет красивой.

Засыпаю. Или притворяюсь, что сплю. В чужой жизни трудно отличить сон от яви.

Снится колодец. На дне — не Нана. Я. В грубом хлопковом кимоно. С грязными ногтями. С непокрашенными губами.

А наверху, у края колодца, стоит Нана. В моем теле. Улыбается. И считает.

Раз — камень летит вниз.

Два — еще один.

Три — темнота.

Просыпаюсь от того, что кто-то трогает мое плечо. О-Цуру. В руках — кимоно. Другое. Вечернее.

— Пора готовиться, госпожа. Учителя ждут.

Пора. Пора учиться быть той, кем никогда не была.

Самой дорогой таю города.

Мертвой женщиной в живом теле.

Наной Рэй.

О-Цуру одевает меня с той же методичностью, что и утром. Но кимоно другое — бледно-лиловое, как сумерки. Простое на первый взгляд, но ткань дорогая — шелк такой тонкий, что просвечивает. На подоле — едва заметная вышивка. Ирисы? Нет, глицинии. Падающие вниз, как дождь.

— Для занятий, — поясняет О-Цуру, затягивая оби. — Госпожа Танака не любит яркие цвета. Говорит, отвлекают от движения.

Госпожа Танака. Учитель танцев. Запоминаю.

Шпильки простые — черное дерево без украшений. Но в каждой — маленькая жемчужина на конце. Настоящая. О-Цуру втыкает их в волосы — три штуки. Четвертую держит в зубах, раздумывает, потом убирает.

— Слишком много будет, — бормочет себе под нос. — Госпожа Танака скажет, что это не концерт.

Белые таби на ноги. Мягкие, новые. На большом пальце правой ноги — маленькая заплатка. Едва заметная. Но есть. Даже у Наны Рэй есть заштопанные носки? Или это О-Цуру экономит, не выбрасывает еще пригодные вещи?

Комната для занятий в другом крыле дома. Идем по галерее — солнце уже высоко, тени короткие. В саду садовник подстригает кусты. Тот же, что утром? Или другой? У него на спине — мокрое пятно в форме бабочки. Пот. Или просто совпадение.

Комната пустая. Совсем. Только татами на полу и зеркало на стене. Большое, во всю стену. В нем отражаюсь вся — от макушки до белых таби. Выгляжу... правильно. Как таю на репетиции. Может, это и есть я теперь?

Дверь открывается. Входит женщина.

Полная. Нет, толстая. Нет — огромная. Как три обычных женщины. Кимоно на ней натянуто, швы вот-вот лопнут. Лицо круглое, как полная луна. Подбородков три, может четыре — сливаются.

Но...

Идет она как дым. Как вода. Как что-то, что не имеет веса. Татами даже не скрипят под ней. А подо мной скрипели, хотя я в три раза легче.

— Поздно, — говорит она вместо приветствия. Голос неожиданно высокий, почти детский. — На пятнадцать минут. Пьянка?

— Я...

— Не оправдывайся. Тело не врет. Вижу по плечам — зажата. По шее — обезвожена. По глазам — не выспалась. Сколько часов?

Сколько я спала? Два? Три? Время спуталось.

— Неважно, — машет она рукой. Рука маленькая, изящная. Не соответствует телу. Как будто приставлена от другого человека. — Начнем с разминки. Помнишь первую позицию?

Не помню. Как я могу помнить?

Становлюсь в базовую стойку — ноги вместе, руки по швам. Как нас учили стоять в борделе, когда выбирают.

Госпожа Танака смеется. Смех булькающий, как вода в котле.

— Ты что, все забыла? Или прикидываешься? Ладно, с начала.

Показывает. Ноги чуть расставлены. Колени мягкие. Вес на подушечках пальцев. Руки... руки живут отдельной жизнью. Плывут в воздухе, как водоросли в воде.

Пытаюсь повторить. Неуклюже. Деревянно.

— Нет, нет, нет! — Она подходит, трогает мой локоть. Пальцы горячие, сухие. — Не ломай линию. Текучесть. Все должно течь. Как река. Как время. Как... а, что я тебе объясняю, ты же это знаешь.

Но я не знаю. Учусь заново. Краду движения глазами. Ворую позиции телом.

— Теперь первая фигура. "Ива на ветру". Помнишь?

Киваю. Вру.

Она показывает. И я забываю, что она толстая. Вижу только иву. Настоящую иву. Ветви клонятся, поднимаются, кружатся. Даже воздух вокруг нее движется иначе.

Пытаюсь. Руки вверх — ветви. Наклон — ветер гнет. Поворот — буря.

— Лучше, — говорит она. — Но считай правильно. Восемь тактов на поворот, не шесть. Ты всегда хорошо считала. Что, вчера голову пропила?

Считаю. Восемь. Поворот. Снова восемь. Наклон.

— Так-то лучше. Ритм у тебя хороший. Всегда был. Только тело зажато. Расслабься. Ты не на казни.

Хотя может и на казни. Замедленной.

Час проходит в движении. Учу — вспоминаю? — пять фигур. "Ива". "Журавль". "Опадающие лепестки". "Луна в воде". "Полет бабочки".

Последняя самая сложная. Руки — крылья. Но не машут, а трепещут. Мелкая дрожь. Считаю — тридцать два трепета на такт.

— Достаточно, — говорит госпожа Танака. — На сегодня хватит. Завтра в то же время. И не пей столько. Тело помнит каждую каплю саке.

Уходит. Плывет к двери. В дверях оборачивается:

— И еще. Что бы ты ни делала вчера ночью — больше не делай.

Входит О-Цуру.

— Учитель музыки ждет, госпожа.

Иду за ней. В другую комнату. Там — сямисэн на подставке. Красивый инструмент. Гриф из черного дерева. Струны новые, блестят.

Учитель музыки — мужчина. Старый. Слепой. Глаза затянуты белой пленкой. Но голову поворачивает точно в мою сторону, когда вхожу.

— Опоздание, — говорит он. — Слышу по походке. Спешишь. Значит, опоздала.

Сажусь напротив. Беру сямисэн. Тяжелый. Непривычный.

— Играй, — командует он.

Трогаю струны. Звук резкий, фальшивый.

— Забыла? — спрашивает он. — Или притворяешься?

Что все спрашивают одно и то же?

— Давай с простого. Гамма. До-ре-ми.

Играю. Криво, но играю. Пальцы помнят что-то. Не мои воспоминания. Мышечная память? От грима? От превращения?

— Сносно, — говорит старик. — Теперь "Вечернюю песню". Помнишь?

Не помню. Но пальцы двигаются. Медленно. Неуверенно. Но мелодия рождается. Грустная. Красивая. О чем-то потерянном.

— Играешь, как пьяная, — ворчит старик. — Но ритм держишь. Это главное. Мелодию можно сфальшивить. Ритм — нельзя.

Еще час. Гаммы. Песни. Упражнения. Пальцы болят. На подушечках — красные полосы от струн.

Потом — массажистка. Молодая женщина с сильными руками. Молча раздевает меня. Укладывает на живот. Мнет спину. Больно. Но боль правильная — выпускает зажимы.

На спине у меня синяки. Чувствую, как её пальцы обходят их. Старые шрамы. Тонкие линии. От чего? От палки госпожи Мурасаки? Нет, эти старше. Глубже.

— Напряжение в пояснице, — говорит массажистка. — Вчера перестаралась?

Что все знают про вчера?

Молчу. Она мнет дальше. Считаю нажатия. Двадцать на правую лопатку. Двадцать на левую. Симметрия.

Потом снова О-Цуру. Снова одевание. Но теперь — серьезное.

Черное кимоно. Строгое. Дорогое. На спине — золотая вышивка. Дракон? Нет, феникс. Красный оби. Как кровь. Как предупреждение.

Грим. Не такой белый, как вчера. Естественнее. Но все равно маска. Губы — не алые. Темные, винные. Взрослые губы.

— Господин Ямада ждет, — говорит О-Цуру, поправляя последнюю шпильку. — В Золотой гостиной.

Господин Ямада. Клиент. Я ничего о нем не знаю. Что он любит? Что ненавидит? Как себя вести?

Но не спрашиваю. Нана Рэй знает всех своих клиентов. А я — Нана Рэй.

Иду в Золотую гостиную. Название оправдано — стены обиты золотой парчой. Или это шелк с золотыми нитями? Блестит в свете ламп.

Мужчина сидит спиной ко мне. Вижу только затылок. Седые волосы. Прямая спина.

Оборачивается.

Обычное лицо. Морщины. Усталые глаза. Дорогое кимоно. Богатый торговец? Чиновник?

— Нана-сан, — говорит он. Голос мягкий. — Вы прекрасны, как всегда.

Кланяюсь. Сажусь напротив. Между нами — низкий столик. На нем — саке. Закуски. Все правильно. Все как должно быть.

Наливаю ему. Потом себе. Поднимаем чашки. Пьем.

Он говорит о погоде. О делах. О политике. Я киваю. Улыбаюсь. Подливаю саке.

Не спрашиваю ничего. Не знаю, что спрашивать. Но и он не ждет вопросов. Ему нужна красивая кукла, которая слушает. Я слушаю.

Считаю его слова. Сто про погоду. Двести про урожай риса. Триста про нового министра.

На четырехсотом слове он замолкает. Смотрит на меня. Долго.

— Вы сегодня другая, — говорит наконец.

Сердце проваливается. Узнал?

— Тише, — добавляет он. — Спокойнее. Мне нравится.

Выдыхаю. Незаметно. Через нос.

Он встает. Подходит. Садится рядом. Близко. Пахнет табаком и сакэ. И чем-то кислым. Старостью?

Рука на моем плече. Теплая. Влажная.

— Красивая, — шепчет он. — Самая красивая.

Целует шею. Губы сухие, шершавые. Как наждачная бумага. Считаю — три поцелуя. Четыре. На пятом останавливается.

— Покажи мне, — говорит вдруг. Голос изменился. Стал ниже. Гуще.

— Что показать, господин? — спрашиваю. В голове проносятся варианты. Танец? Но он не просил танцевать. Грудь? Но его рука не тянется к оби.

— Там, — он кивает вниз. На мои колени. Ниже. — Хочу увидеть.

Понимаю. Странная просьба. Но у клиентов бывают странные желания. Госпожа Мурасаки рассказывала — один просил показывать подмышки. Другой — пятки. Этот хочет... это.

Медленно раздвигаю полы кимоно. Не полностью. Достаточно, чтобы показать бедра. Белые, гладкие — О-Цуру натерла их утром маслом камелии.

— Выше, — командует он. В голосе — нетерпение.

Поднимаю подол выше. Треугольник темных волос. Аккуратный — госпожа Мурасаки подстригла, придала форму. Как у настоящей таю.

Он смотрит. Долго. Глаза блестят в полумраке. Дыхание становится чаще. Считаю вдохи — десять, пятнадцать, двадцать. Слишком часто для спокойного человека.

Его рука двигается к паху. Под кимоно. Движения ритмичные. Понятные.

Отворачиваюсь. Смотрю на стену. На золотую парчу. Считаю нити в узоре. Вертикальные — сорок. Горизонтальные — начинаю считать.

Слышу его дыхание. Хриплое. Быстрое. Потом — сдавленный стон. Тишина.

Опускаю подол. Медленно. Как будто ничего не произошло.

Он встает. Поправляет кимоно. На щеках — румянец. Пот на лбу.

— Спасибо, — говорит. Не смотрит мне в глаза. — Вот. — Кладет на столик конверт. Толстый. — До встречи.

Уходит. Быстро. Будто стыдится. Или спешит.

Выдыхаю. Долго, медленно. Не знала, что задерживала дыхание.

Странно. Очень странно. Он заплатил целое состояние — в конверте много денег, вижу по толщине. За что? За то, чтобы посмотреть? Сам?

В борделе госпожи Мурасаки мужчины платили, чтобы делать. Грубо, быстро, без прелюдий. А здесь...

Здесь другие правила. Другие желания. Красота для созерцания. Недоступность для возбуждения.

Я — дорогая картина, на которую смотрят, но не трогают.

Или почти не трогают.

О-Цуру входит через пять минут. Считала? Ждала, пока он уйдет?

— Господин Ямада уже ушел? — спрашивает. В голосе нет удивления. Значит, это нормально. Он всегда так?

— Да, — говорю. — Оставил это. — Показываю конверт.

Она кивает. Берет конверт. Профессионально, не заглядывая внутрь.

— Ужин через час, госпожа. В вашей комнате?

— Да.

Встаю. Ноги затекли от сидения в одной позе. Иду к выходу. В дверях оборачиваюсь. На столике — мокрое пятно. Маленькое. Там, где он сидел.

О-Цуру уже вытирает. Лицо непроницаемое. Будто вытирает пролитый чай.

В коридоре встречаю ту молодую служанку. Она несет постельное белье. Чистое, пахнет мылом и солнцем.

— Добрый вечер, госпожа, — кланяется она.

— Добрый вечер.

— Госпожа Мори просила передать — завтра утром начинаются приготовления к поездке. Портниха придет для примерки новых кимоно.

Новые кимоно. Поездка в столицу. Министр Сато.

Моя новая жизнь набирает обороты. Все быстрее. Все сложнее.

Но что будет, когда кто-то заметит подмену? Когда клиент, знавший Нану ближе, поймет?

Или демон вернется?

Иду в свою комнату. В комнату Наны. На туалетном столике — новый флакон духов. Записка: "От поклонника".

Открываю. Запах... странный. Металлический. Как кровь.

Или мне кажется?

В зеркале — красивая женщина в черном кимоно. Почти Нана Рэй.

Но в глазах — страх Мики.

И этот страх никакой грим не скроет.

О-Цуру возвращается через полчаса. В руках — лакированная коробочка с пудрой. На лице — странное выражение, будто хочет что-то сказать, но не решается.

— Госпожа, вам нужно посетить чайный дом госпожи Ивасаки. Сегодня. Сейчас.

Госпожа Ивасаки. Еще одно имя для запоминания. Сколько их будет?

— Хорошо, — говорю просто.

О-Цуру замирает с пуховкой в руке. Смотрит на меня, как на чудо природы. Или на призрака.

— Вы... согласны? Просто так? Без жалоб на усталость? Без историй про головную боль?

Пожимаю плечами. Что мне жаловаться? Я не знаю, насколько важна эта госпожа Ивасаки. Не знаю, можно ли отказаться.

— Вы точно хорошо себя чувствуете? — О-Цуру даже трогает мой лоб тыльной стороной ладони. Проверяет температуру. — Обычно вы полчаса спорите, что после занятий нужен отдых. Что госпожа Ивасаки — старая жаба. Что в её чайном доме воняет плесенью и несвежими циновками.

Старая жаба? Нана так говорила? Запоминаю — значит, можно не слишком церемониться.

— Сегодня я в порядке, — говорю. — Что передала госпожа Мори?

— Нужно показаться. Пусть все видят, что вы здоровы и готовы к поездке. Но не задерживаться — максимум час. Попить чаю, поговорить о погоде, намекнуть на важные дела в столице.

О-Цуру припудривает мне лицо. Быстро, профессионально. Не полный грим — просто освежить. Скрыть усталость под глазами. Придать коже матовость. Подчеркнуть скулы — три взмаха кистью, и лицо кажется тоньше, аристократичнее.

— Какое кимоно? — спрашивает она.

Не знаю. Какое надевают для визита к старой жабе в чайный дом?

— Выбери сама, — говорю. — Что-нибудь... подходящее.

Снова этот взгляд. Удивление, смешанное с подозрением.

— Вы доверяете мне выбор? Вы? Которая обычно по три раза переодевается, прежде чем выйти?

Нана была привередлива. Запоминаю и это.

О-Цуру приносит кимоно. Серо-голубое, как небо перед дождем. На подоле — серебристые волны. Или облака? В полумраке комнаты трудно разобрать. Оби — темно-синий с серебряной нитью.

— Достаточно скромно для траура по молодости госпожи Ивасаки, достаточно дорого, чтобы показать ваш статус, — комментирует О-Цуру, затягивая пояс.

Траур по молодости. Изящное оскорбление.

Волосы она собирает просто — низкий пучок, три шпильки. Одна с жемчужиной, две простые серебряные.

— Готово. Кадзу уже ждет у ворот.

Кадзу. Имя рикши. То есть того мужчины с отсутствующим мизинцем, который утром... Нет, это кто-то другой. У утреннего все пальцы были на месте. Я считала, когда он помогал мне сесть.

Идем к воротам. Вечер опускается на сад. Тени длинные, тянутся через дорожки, как черные реки. Карпы в пруду уже не видны — только круги на воде выдают их присутствие.

У ворот — рикша. Тот же, утренний. Но теперь знаю его имя. Кадзу. Простое имя для простого человека.

— Кадзу-сан, — обращается к нему О-Цуру. Уважительно, но без подобострастия. — В чайный дом госпожи Ивасаки. Ненадолго.

Он кланяется. На лбу — испарина, хотя вечер прохладный. Бегал? Или нервничает?

— Конечно, О-Цуру-сан. Я знаю дорогу.

Помогает мне сесть. Руки сильные, но осторожные. Как будто боится сломать. На левой руке — мозоль между большим и указательным пальцами. Свежая. От оглобель?

Устраиваюсь на подушках. Они еще хранят дневное тепло. Приятно после прохлады вечера.

Кадзу берется за оглобли. Мышцы на руках напрягаются — вижу даже через грубую ткань рабочего кимоно.

— Готовы, госпожа?

Киваю. Хотя он не видит — смотрит вперед.

Срывается с места. Бежит ровно, размеренно. Считаю его шаги — раз-два, раз-два. Ритмично, как биение сердца. Или как тиканье часов, отмеряющих время моей новой жизни.

Чайный дом госпожи Ивасаки — куда он везет меня? Что меня там ждет? Еще одна проверка? Еще одна ложь?

Улицы вечернего города проплывают мимо. Фонари уже зажжены — желтые глаза во тьме. Люди спешат домой. День закончен для честных тружеников.

Для таю вроде Наны Рэй — вечер только начинается.

И я еще не знаю, чем он закончится.

Но считаю шаги Кадзу. Двести. Триста. Четыреста.

Каждый шаг уносит меня дальше от Мики.

Каждый шаг делает меня больше Наной.

Скоро от меня ничего не останется.

Только красивая ложь в дорогом кимоно.

Рикша останавливается у неприметного входа. Не главные ворота — боковые, для особых гостей. Или для тайных визитов.

Кадзу опускает оглобли, оборачивается. Вытирает пот со лба рукавом. На шее — пульсирующая венка. Считаю удары — семьдесят в минуту. Нормальный пульс после бега.

— Приехали, госпожа.

Помогает выйти. Его рука дрожит слегка, когда касается моей. Усталость? Или что-то другое?

— Кадзу-сан, — говорю внезапно. Сама не знаю зачем. — Вы давно возите... меня?

Он моргает. Удивлен вопросом.

— Три года, госпожа. С тех пор как прежний рикша... заболел.

Заболел. Или умер? В его голосе что-то недоговоренное.

— Вы хороший рикша, — говорю. — Бегаете ровно.

Он краснеет. Даже в сумерках вижу — уши становятся алыми.

— Благодарю, госпожа. Вы очень добры.

Добра? Нана была добра к слугам? Или это я, Мики, просачиваюсь через маску?

Дверь открывается. Служанка — пожилая, с лицом как сушеная слива. Кланяется низко, но в поклоне чувствуется формальность, не искренность.

— Госпожа Нана. Вас ждут.

Не "госпожа Ивасаки ждет". Просто "вас ждут". Странно.

Вхожу. Чайный дом внутри темнее, чем ожидала. Светильники горят не везде — экономят масло? Или специально создают интимную атмосферу?

Служанка ведет меня не в главный зал. Сворачиваем в коридор. Узкий, с низким потолком. Пахнет старым деревом и чем-то сладковатым. Благовония? Нет, другое. Знакомое. Что?

Проходим мимо внутреннего дворика. Маленький, заросший. В центре — каменный фонарь, покрытый мхом. Погашен. Или никогда не зажигают. В углу — куст камелий. Цветы опали, остались только темные листья. Считаю опавшие лепестки на земле — двенадцать белых, три розовых.

— Сюда, госпожа, — служанка останавливается у двери в конце коридора. Понижает голос, наклоняется ближе. От нее пахнет рисовым вином и соленой рыбой. — Вас ожидает особый гость. Очень особый.

В её голосе — заговорщицкие нотки. И что-то еще. Зависть? Страх?

Открывает дверь, жестом приглашает войти.

Комната маленькая. Одно окно, забранное решеткой. Свеча на столе — одна, толстая, оплывшая. Тени пляшут на стенах, как живые.

И он.

Сидит спиной к двери, но узнаю сразу. Форма головы. Линия плеч. Манера держать спину — идеально прямо, как танцор или воин.

Медленно поворачивается.

Сердце проваливается куда-то в живот, потом в колени, потом вообще исчезает.

Тот самый мужчина. Из борделя. Который дал монету. Который пил кровь Наны. Который превратился в существо с красными глазами.

Но сейчас он просто красив. Нет — красота слишком простое слово. Он совершенен, как статуя будды в главном храме. Как первый снег на горе Фудзи. Как смерть в шелковом кимоно.

Лицо все то же — вырезанное из слоновой кости. Или из лунного света. Скулы острые, можно порезаться взглядом. Глаза темные, но в глубине — красные искры? Или свеча отражается? Ресницы длинные, густые — тени на щеках, как веера.

Губы. Эти губы видела на шее Наны. Розовые. Полные. Верхняя с идеальным изгибом, как лук для стрельбы. Нижняя чуть полнее — хочется коснуться, проверить, настоящая ли.

Волосы распущены — против всех правил для мужчины. Черные, блестящие, как вороново крыло. Доходят до плеч. Одна прядь падает на глаза — он откидывает её движением, от которого перехватывает дыхание.

На нем простое черное кимоно. Без украшений. Но ткань дорогая — шелк струится, как черная вода. Ворот приоткрыт — вижу ключицы, изгиб шеи. Кожа бледная, гладкая. Слишком гладкая для мужчины. Как будто он сделан из другого материала, чем обычные люди.

Встает. Плавно, как дым поднимается. Высокий — я должна задрать голову, чтобы смотреть в лицо.

— Нана, — говорит он.

Голос. Этот голос вчера шептал что-то Нане перед смертью. Низкий, бархатный, с легкой хрипотцой. Голос, от которого мурашки бегут по спине — то ли от страха, то ли от чего-то другого.

Делает шаг ко мне.

Я отступаю. Спиной упираюсь в дверь. Закрыта. Когда успела закрыться?

Он усмехается. Уголок губ приподнимается — минимальное движение, но меняет все лицо. Из совершенного становится опасным.

— Боишься? — спрашивает. Еще шаг. — Правильно боишься.

Ворон

— Боишься? — спрашивает он, не двигаясь с места. В голосе — удовлетворение. — Правильно боишься.

Молчу. Считаю удары сердца — пятнадцать за десять секунд. Слишком быстро.

— Я ждал тебя вчера, — говорит он. Голос меняется. Становится холоднее. Жестче. — Три часа. В той комнате. Ты знаешь какой.

Не знаю. Но киваю. Нана знала бы.

— Важный клиент? — Он усмехается, но в усмешке нет веселья. — В тущобах? Наслышан...

Делает шаг ближе. Еще один. Теперь между нами меньше метра.

— Ты знаешь, кто я? — спрашивает тихо. Опасно тихо. — Что я могу сделать с твоей... карьерой? Одно слово нужным людям, и ты из первой таю превратишься в никого.

Верю. В его голосе — власть. Не демоническая. Человеческая. Что страшнее.

— Простите, — шепчу. — Я не могла... Госпожа Мори…

— Госпожа Мори, — повторяет он. — Конечно. Ведьма всегда лезет не в свое дело.

Подходит вплотную. Берет мои руки в свои. Пальцы не ледяные, как ожидала. Теплые. Человеческие. Сильные.

— Мне нравится, что ты дрожишь, — говорит он, разглядывая мои руки. — Редко дрожишь.

Поднимает правую руку к губам. Целует запястье. Там, где бьется пульс.

Губы мягкие, горячие — жалят огнем. Язык касается кожи — легко, дразняще, но внутри что-то плавится. Что-то переворачивается внизу живота. Горячее. Жидкое. Желание? Но такое сильное, неправильное. Будто не мое.

Может, он все-таки демон? Демон похоти? Иначе почему тело отзывается так остро?

Целует левое запястье. Дольше. Зубы слегка прикусывают тонкую кожу. Не больно. Приятно. Слишком приятно.

Считаю, чтобы совсем не потерять голову — пять поцелуев на правом запястье, семь на левом.

Отпускает руки. Касается моей щеки. Большой палец проводит по скуле, спускается к губам. Обводит контур. Пальцы пахнут табаком и чем-то пряным.

— Я не прощу тебе вчерашний обман, — говорит он. Но в голосе нет злости. Что-то другое. — Ты должна будешь... компенсировать.

Не успеваю спросить как.

Он целует меня.

Не нежно. Жестко. Требовательно. Как будто имеет право. Как будто я принадлежу ему.

Губы приоткрываются сами. Или он заставляет? Язык проникает в рот — горячий, гибкий, настойчивый. Вкус саке и меда на губах.

Сильные руки на моей талии. Сжимает пальцами. Притягивает ближе. Чувствую его тело через слои шелка. Твердое. Горячее. Живое.

Не демон. Человек. Но от этого не легче. Может, даже страшнее.

Наклоняю голову назад, чтобы поцелуй стал глубже. Не я наклоняю — тело само. Тело, которое помнит его. Нана помнит.

Или это я, Мики?

Его рука в моих волосах. Вынимает шпильку — одну, вторую, третью. Волосы рассыпаются по плечам. Пальцы зарываются в голову, слегка массируют. Приятно.

Целует подбородок. Шею. Там, где самая нежная кожа. Присасывается. Метит.

Колени подгибаются. Он удерживает. Сильный. Намного сильнее, чем кажется.

Отстраняется. Смотрит. В темных глазах — огонь. Человеческий огонь желания.

— Завтра. Полночь. Там же, — говорит. Приказывает. — Не смей снова обмануть.

Где "там же"? Не знаю. Но киваю.

Отпускает. Отступает. Оправляет свое кимоно. Снова идеальный. Холодный. Будто ничего не было.

— И еще, — добавляет у двери. — Та твоя служанка. Которая однажды приносила письмо. Уволь её. Не люблю, когда слуги лезут в наши дела.

Какая служанка? Когда? Вчера?

Но киваю. Соглашаюсь. На что угодно соглашусь, лишь бы он ушел. Лишь бы остаться одной и попытаться понять, что произошло.

Уходит. Дверь закрывается беззвучно.

Опускаюсь на пол. Слабые ноги не держат. Между бедрами — влажно. Позорно влажно.

Касаюсь губ. Распухшие. Касаюсь шеи — там будет новая метка. Синяк-засос. Как у дешевой девки.

Но я и есть дешевая девка. Просто в дорогом кимоно.

Считаю вдохи, пытаясь успокоиться. Десять. Двадцать. Пятьдесят.

Кто он? Почему Нана пошла не к нему а к демону с его лицом? Или... Нана не знала? Или демон притворился им? Или он демон?

Слишком много вопросов. Голова кружится.

Встаю. Поправляю кимоно. Волосы... придется собрать как-то одной шпилькой. Он забрал остальные. Или я потеряла?

В коридоре — та же служанка с лицом-сливой.

— Госпожа Ивасаки ждет вас в главном зале, — говорит она. Смотрит на мои растрепанные волосы, но молчит. Профессионал.

Госпожа Ивасаки. Совсем забыла. Официальный визит.

Иду в главный зал. Считаю шаги — тридцать два.

Надо продержаться еще час. Улыбаться. Пить чай. Говорить о погоде.

А потом вернуться в дом Наны и попытаться понять — в какую паутину я попала.

И кто тот мужчина, от одного поцелуя которого теряю голову.

Демон?

Человек?

Или что-то среднее?

Утро.

О-Цуру еще не пришла — у меня есть пятнадцать минут, может двадцать. Выскальзываю из комнаты, иду к воротам. Кадзу уже там — чистит рикшу, натирает лак до блеска.

— Кадзу-сан, — зову тихо.

Он вздрагивает, оборачивается. На лице — удивление.

— Госпожа? Так рано? О-Цуру-сан еще не...

— Мне нужно на рынок. За шпильками. Вчера потеряла.

Киваю на растрепанные волосы — пришлось заколоть простой деревянной палочкой, нашла в ящике туалетного столика.

— Конечно, госпожа. Сейчас?

— Да. И еще... — понижаю голос, подхожу ближе. Он пахнет потом и мылом — утром мылся. — Сегодня в полночь. Мне нужно будет... в одно место.

— В чайный квартал? — спрашивает он. Обычный вопрос, но в глазах — понимание.

— Нет. В то место. Где... где я должна была быть позавчера.

Он молчит. Считаю его вдохи — три, четыре, пять. Потом кивает.

— Понял, госпожа.

— И Кадзу-сан... Никому. Даже О-Цуру.

— Конечно, госпожа.

В его голосе — усталость. Не первый раз хранит секреты Наны? Сколько тайных поездок было до меня?

Быстро собираюсь. Простое уличное кимоно, минимум грима. К тому времени как О-Цуру приходит с завтраком, я уже готова.

— На рынок? — удивляется она. — Но можно было послать слугу...

— Хочу сама выбрать. После вчерашнего... — трогаю шею, где новый засос прикрыт пудрой. О-Цуру понимающе кивает. — Я с вами.

На рынке шумно. Утренняя толпа — домохозяйки, слуги, торговцы. Лавка украшений в дальнем конце — тихая, дорогая. Хозяин — старик с руками ювелира, тонкими, с длинными пальцами.

— Госпожа Нана! — кланяется он. — Давно вас не видел. Что желаете?

Шпильки выложены на черном бархате. Считаю — тридцать видов. Простые деревянные, серебряные, с жемчугом, с нефритом.

Сначала тянусь к простым. Скромным. Как Мики выбрала бы — если бы вообще могла выбирать.

— Эти? — хозяин поднимает бровь. — Но они такие... обычные. Для вас есть кое-что получше.

Достает другой поднос. Золото. Кораллы. Перламутр.

— Сколько? — спрашиваю.

— О, не беспокойтесь. Как обычно — счет в дом Огуро.

Дом Огуро платит за все. Я могу взять что угодно.

Беру самые яркие. Золотые, с подвесками-колокольчиками. Будут звенеть при каждом движении. Вызывающие. Дорогие. Кричащие о статусе.

Мики никогда бы не взяла такие.

Но я больше не Мики.

— Прекрасный выбор, — одобряет хозяин. — Очень... заметные.

О-Цуру ждет снаружи с зонтом — солнце уже высоко, жарко. Идем через рынок. Она покупает персики — поздние, последние в сезоне. Морщинистые, но сладкие.

— Для вас нельзя, — говорит, когда я тянусь к одному. — Диета. Но вечером, после... может быть, кусочек.

После. После полуночной встречи. Если вернусь.

Обратно в доме — снова тренировки. Танцы с госпожой Танакой. Она щипает меня за бок.

— Похудела. Хорошо. Еще два дня диеты, и будешь как тростинка.

Музыка со слепым стариком. Пальцы помнят больше мелодий. Мышечная память крепнет.

Обед — три ломтика огурца, чашка прозрачного бульона, в котором плавает одинокий лист шпината. Раньше в борделе я не ела, потому что еда была — рис с плесенью, тухлая рыба, прокисший суп. Есть было нечего и невкусно.

Теперь еда как произведение искусства. Огурцы вырезаны в форме цветов. Бульон пахнет морем и лесом одновременно. Но порции... Три глотка, и все.

— Еще два дня, — утешает О-Цуру. — В столице, после встречи с министром, сможете есть нормально.

Если доживу до столицы.

Вечер приходит слишком быстро. О-Цуру готовит меня тщательнее обычного. Знает? Или просто чувствует мое волнение?

Черное кимоно с красными маками. Провокационное. На подоле маки превращаются в капли крови. Или наоборот?

Грим плотнее. Скрывает засос, но я знаю — он там. Горит под пудрой.

Новые шпильки в волосах. Звенят при каждом движении — дзинь-дзинь. Как колокольчики на кошачьем ошейнике.

— Вы особенно красивы сегодня, — говорит О-Цуру, отступая. — Особенный вечер?

— Просто посещение чайного домика, как просит госпожа Мори, — лгу.

Она кивает. Но в глазах — сомнение.

Одиннадцать вечера. Час до полуночи. Сижу у окна, смотрю на сад. Карпы в пруду спят. Или притворяются.

Считаю минуты. Шестьдесят. Пятьдесят девять. Пятьдесят восемь.

Зачем еду? Он может быть демоном. Может убить. Выпить кровь, как ту настоящую Нану.

Но тот поцелуй...

Губы все еще помнят. Тело помнит. Между ног становится влажно от одного воспоминания.

Это желание Наны? Её тело помнит его?

Или мое? Мики, которая никогда не целовалась по-настоящему?

Не знаю.

Но еду.

Полночь без пятнадцати. Выскальзываю. Кадзу ждет. Молчаливый, серьезный.

— Готовы, госпожа?

Нет. Не готова. Но киваю.

Забираюсь в рикшу. Новые шпильки звенят — предательски громко в тишине.

Кадзу берет оглобли. Бежит. В темноте, освещенной только редкими фонарями.

Везет меня к нему.

К демону.

К мужчине.

К тому, кто целует так, что забываешь собственное имя.

Мики?

Нана?

Уже не помню, кто я.

Знаю только, что еду в полночь в неизвестное место к опасному мужчине.

И не могу остановиться.

Считаю удары сердца.

Сто двадцать в минуту.

Слишком быстро для страха.

В самый раз для предвкушения.

Кадзу бежит не в богатые кварталы. Сворачивает к фабрикам — вижу трубы, черные на фоне ночного неба. Дым поднимается даже ночью — некоторые производства не останавливаются. Похоже на дыхание спящих драконов. Или на души умерших, которые не могут найти покой.

Госпожа Мурасаки говорила — на фабриках люди умирают стоя. Падают в машины. Становятся частью производства. В ткани, которую производят, вплетены человеческие волосы. Правда? Ложь? В этом городе все переплетено.

Проезжаем поворот к моему старому кварталу. Там, за тремя улицами — бордель. На углу растет чахлое дерево. Под ним всегда сидит слепая кошка. Кормлю её. Кормила.

Что делает сейчас госпожа Мурасаки? Считает деньги? У нее странная привычка — облизывать большой палец перед тем, как отсчитывать купюры. Говорит, так они лучше чувствуются.

Не пойдет же она в полицию. "У меня в колодце Нана Рэй, а поддельная сбежала". Полицейский, жующий холодный рисовый шарик, посмотрит на нее, как на сумасшедшую. А я скажу — я настоящая. Покажу золотые шпильки. Кому поверят?

Вдруг там, в колодце — Мики? Всегда была Мики. А я — Нана, которая забыла себя, играя в бедную девочку? Мурашки — считаю, восемь холодных волн. Или девять? На девятой сбиваюсь.

Кадзу останавливается. Здание — три этажа, окна светятся неравномерно. Второй этаж — яркий свет. Первый — приглушенный. Третий — только одно окно, красноватое свечение. Как глаз. Смотрит.

У дверей курят мужчины. У одного трубка из слоновой кости — вырезана в форме женской ноги. Странный выбор. У другого — обычная бамбуковая, но дым фиолетовый. Опиум? Или что-то экзотичнее?

Игорный дом. Все знают, но никто не говорит. Как про любовницу отца. Как про безумие матери. Как про то, что в колодце.

На крыльце — он.

Волосы в хвосте. Черная лента. Шелковая? Нет, бархат. Маленькая деталь, но важная. Бархат не скользит. Держит крепче. Как его объятия вчера? Или это было не вчера? Время течет странно с тех пор, как я стала не-собой.

Хочется выдернуть ленту. Медленно. Считая обороты — три, четыре, пять. Волосы рассыплются по плечам. Будут пахнуть... Табаком

Черное кимоно. На спине вышивка — черное на черном. Виден только при движении. Феникс.

Подхожу. Шпильки звенят — дзинь-дзинь-дзинь.

— Пришла, — говорит он.

Молчу.

— И вовремя. Редкое качество для женщины, которая обманывает.

Молчу.

— Сегодня неразговорчива? Задумала побег? Предательство? Убийство? Или потеряла дар речи от моей красоты?

Он прав.

Этот мужчина — движущаяся красота. Опаснее.

— Маки тебе идут, — говорит он. Пальцем обводит узор на моем плече. Не касается — почти. Но чувствую жар. — Красные на черном. Как закат на воде мертвого озера. Шпильки новые. Золотые колокольчики.

Касается одной. Звенит. Звук долгий, тянется, как стон.

— Нравится? — спрашиваю. Голос не мой. Ниже. Увереннее.

— Хочется выдернуть. По одной. Считая. Ты любишь считать, я заметил. Вчера считала мои поцелуи.

Заметил. Что еще заметил?

— Пойдем. Не здесь. У меня свой вход. Для особых... гостей.

Ведет в сад. Маленький, не ухоженный. Бамбук растет как попало. Дорожка заросла травой. Но есть в этой запущенности своя красота. Дикая. Настоящая.

Потом — темный ход. Узкая лестница вверх. Считаю ступени — двадцать три. Коридор. Темный, только одна свеча в конце.

Смотрю на спину. Широкие плечи под шелком. Узкая талия. Походка... как он двигается? Как дым? Как вода? Как хищник, уверенный в своей территории.

Хвост покачивается при ходьбе. Хочется схватить. Дернуть. Имею ли право? Нана имела бы?

Может, да. Может, они любовники. Были. До того, как она встретила демона.

Или он и есть демон, просто прячет красные глаза?

Темная лестница. Двадцать три ступени. На тринадцатой — скрип. Запомнить. Для побега? Или возвращения?

Продолжаю смотреть на хвост. Покачивается. Гипнотически. Как маятник. Как приманка удильщика.

В борделе был клиент с длинными волосами. Душил ими девочек. Нежно. Любовно. Говорил — самая интимная смерть. Не выдержал и убил одну. Его повесили.

— Мой игорный дом. Одно из предприятий. Другие... разнообразнее.

Что разнообразнее игорного дома? Опиумные притоны? Торговля телами? Душами?

Дверь резная. Дракон ест свой хвост. Уроборос. Вечность.

— Готова? — спрашивает он, положив руку на дверную ручку.

К чему готова? В борделе готовность означала раздвинуть ноги и думать о чем-то другом. Здесь не знаю. К смерти настоящей Мики? К рождению поддельной Наны? К чему-то, для чего у меня нет слов?

— Да. — Удивительно, как легко лгать.

Его пальцы на дверной ручке — длинные, с ухоженными ногтями.

— Лжешь, — говорит он, пропуская меня вперед. Его дыхание касается моей шеи — теплое, с запахом табака и чего-то металлического. — Но лжешь красиво. Как все, что ты делаешь.

Комната. Не японская. Ковры с узорами, которые двигаются, если смотреть боковым зрением. Или это саке в голове? Еще не пила, но уже кружится.

Диван. Европейский. Красный бархат. Как кровь. Как маки на моем кимоно. Как губы после поцелуя.

— Вино. Португальское. — Он наливает густую темную жидкость. Движения неспешные, выверенные — поворачивает графин, чтобы не пролить ни капли, уровень вина в обоих бокалах идеально одинаковый. — Контрабанда, естественно. Официально ввоз запрещен. — Подает мне бокал, наши пальцы соприкасаются на мгновение, его рука горячая, сухая. — Но ты умеешь хранить секреты, правда, Нана?

Вино густое, тягучее. Оставляет следы на стенках бокала.

Он садится на диван, закидывает ногу на ногу. Жест европейский, неяпонский.

Смотрит не отрываясь. Взгляд тяжелый, проникающий под кожу. В руке покачивает бокал. Вино колышется, отбрасывает кровавые блики на его лицо.

— Почему пришла в этот раз?

Молчу. Считаю удары сердца. Пятнадцать. Двадцать. На двадцать пятом отвечаю:

— Тебя хочу.

Правда. Самая честная за сегодня. За вчера. За всю жизнь Мики-Наны.

Он моргает. Медленно. Как кошка. Или как ящерица. Что-то нечеловеческое в этом движении век.

— Интересно. Ты стала... другой. Острее. Честнее. Опаснее. Что произошло той ночью? Кроме очевидного.

Очевидного? Смерть Наны очевидна? Или что-то другое?

В углу комнаты — аквариум. Не заметила сразу. Рыбы плавают. Черные, с красными плавниками. Как маки. Как кровь. Как все в этой комнате.

Одна рыба плавает отдельно. Золотая. Единственная. Остальные избегают её. Почему?

Изгой? Королева? Жертва?

Как я.

Он подходит. Протягивает бокал. Вино темное, как старая кровь. Пью. Горькое. Неправильное. Саке проще — рисовая вода, понятная. Это чужое, европейское, как диван под нами.

Видит мою гримасу. Забирает бокал. Выпивает залпом — горло двигается, считаю глотки — три. Ставит бокал. Звук хрусталя о дерево — как колокольчик.

Дергает мое кимоно. Резко. Ткань сползает с плеча. Дорогая ткань! Но мысль тонет, потому что его губы на моей шее. Зубы. Кусает — не играя. Метит. Как животное метит территорию.

Голова кружится. Дыхание... где дыхание? Застряло где-то между вдохом и криком.

Между ног — жар. Мокро. Сразу. Как? В борделе нужно было терпеть, ждать, притворяться. А тут — тело само, без спроса.

Хватаю его волосы, срываю ленту. Черный шелк рассыпается по моим пальцам — прохладный, скользкий. Пахнет дымом и мужчиной. Зарываюсь глубже, тяну — хочу причинить боль? Удержать?

Он рычит в мою шею — вибрация проходит по позвоночнику вниз, туда, где уже пульсирует.

Толкает на диван. Падаю. Красный бархат царапает голую кожу. Кимоно задирается — холодный воздух на бедрах, потом его горячая ладонь. Тяжелая. Гладкая. Ползет змеей вверх, раздвигает ноги — сопротивляюсь? Нет, помогаю. Тело помогает.

Он над мной — черная птица. Ворон. Демон в человеческом теле. Или человек с душой демона.

Пальцы находят мокрое. Позорно мокрое. Но ему нравится — вижу по глазам. Зрачки расширены.

Пальцы скользят по складкам — считаю касания: одно, два, слишком легкие, дразнящие. На третьем — проникает внутрь. Один палец. Длинный. Изгибается, ищет что-то. Находит — искры за веками, спина выгибается.

— Тихо, — шепчет он, хотя я молчу. Или стону? Не слышу себя.

Второй палец. Растягивает. Неудобно — хочется сжаться, вытолкнуть. Но он двигает ими — внутрь-наружу, медленно.

Большой палец находит то место сверху — маленькую горошину, которая пульсирует. Трет по кругу. Считаю: три круга вправо, три влево.

Слишком много. Пытаюсь отодвинуться — некуда, диван держит. Он держит. Свободной рукой прижимает мое бедро. Продолжает. Пальцы внутри ускоряются, снаружи — медленные круги, пытка.

— Не могу, — выдыхаю. Что не могу? Терпеть? Кончить? Быть Наной?

Убирает пальцы. Пусто. Обидно пусто. Слышу шорох — его кимоно. Потом его тяжесть — накрывает меня. Волосы падают вокруг лица — черная завеса, отделяющая от мира.

Толкается нетерпеливо внутрь. Большой. Больше, чем пальцы. Больше, чем те мужчины до.

Растягивает — жжет. Нет, тянет. Приятно тянет. Тело раскрывается, принимает. Глубже. Еще глубже. Упирается во что-то внутри.

Целует — глотает мой стон.

Соединены. Сверху — губы. Снизу — тела. Круг. Змея, кусающая хвост. Вечность в моменте.

Замирает. Смотрит на меня — зрачки огромные. Дышит часто — считаю: пятнадцать вдохов за десять секунд.

— Двигайся, — приказывает, отрываясь от губ.

Как? Но бедра знают. Подаются вверх, навстречу. Он стонет — низко, горлом. Начинает двигаться в ответ. Медленно сначала — выходит почти полностью, мучительно медленно входит обратно. Считаю толчки: пять, десять, пятнадцать.

На двадцатом ускоряется. Глубже. Жестче. Бьется во что-то внутри — больно? Хорошо? Больно-хорошо. Каждый толчок выбивает воздух. Или стоны. Или имя, которое не знаю чье.

Хватаюсь за его плечи. Ногти впиваются в кожу через шелк — он шипит, но не останавливается. Наоборот — еще жестче. Будто мои ногти — разрешение.

Внутри что-то закручивается. Тугая спираль в животе. С каждым толчком — туже. Как та игрушка с пружиной — заводишь-заводишь, потом отпускаешь, и она прыгает.

— Не надо, — хнычу. Слишком. Слишком тугая спираль. Сейчас порвется что-то.

Он находит то место сверху снова. Трет большим пальцем — грубо, быстро. Спираль дергается. Еще толчок внутрь, еще круг пальцем.

Рвется.

Взрыв начинается в животе. Расходится волнами — вверх к груди, вниз к пальцам ног. Тело выгибается, сжимается вокруг него. Внутри все пульсирует — считать? Невозможно. Слишком быстро. Слишком много.

Кричу? Молчу? Не знаю. Знаю только — он все еще двигается, продлевает. Каждый толчок — новая волна. Пять волн? Десять? Сбилась.

Потом — его стон. Выходит резко. Горячее на животе, на бедре. Вижу — голова запрокинута, на шее вены вздулись. Красивый в своем освобождении.

Падает рядом. Тяжело дышит. Я тоже. Синхронно — вдох-выдох, вдох-выдох. Как одно существо.

Между ног — пульсирует. Приятная боль. Или болезненное удовольствие. Мокро — от меня, от него, от нас.

Первый раз. Не первый секс. Первый раз, когда тело сказало "да" громче страха. Первый раз, когда хотелось не сбежать, а остаться. Раствориться.

Лежим молча. Бок о бок. Не касаясь. Как два утопленника, выброшенных на берег.

На бархате — мокрое пятно. Доказательство. Улика. В борделе госпожа Мурасаки проверяла простыни. Считала пятна. Вычитала за стирку.

Здесь — другие правила. Другая жизнь. Другая я.

— Интересно, — говорит он наконец. Голос хриплый. — Ты точно Нана?

Сердце проваливается. Узнал?

— А кто же еще? — спрашиваю. Легко. Игриво. Как научилась за эти дни.

— Не знаю, — он поворачивается, смотрит. В глазах — что-то новое. Не подозрение. Любопытство? — Но ты другая. Лучше. Живее. Как будто проснулась.

Или умерла и воскресла. В чужом теле. С чужим именем.

— Люди меняются, — говорю.

— Да, — соглашается он. Протягивает руку, накручивает мои волосы на палец. Считаю обороты — три, четыре. — Особенно после встречи со смертью.

Что он знает? Или мысли вслух.

Встает. Легко, как хищник. Кимоно открыто. Вижу шрамы на груди — три тонких белых линии, параллельных. Старые. Кто оставил? Женщина? Мужчина? Демон?

Подходит к аквариуму. Смотрит на золотую рыбку.

— Она одна. Остальные — черные. Они ее ненавидят. Потому что она другая. И хотят ее съесть. Потому что она золотая.

Говорит о рыбе. Но смотрит на мое отражение в стекле.

Подходит. Вкладывает что-то мне в руку. Холодное. Сережка. Маленькая, с черным камнем. Оникс?

— Носи. Всегда. Министр любит подарки. Но не любит, когда его игрушки помечены другими.

— Я не игрушка.

Слова вырываются сами. Дерзкие. Глупые. Слова Мики.

Он улыбается.

Одеваюсь. Руки дрожат. Шпильки звенят. Не могу заколоть волосы — пальцы не слушаются. Он подходит сзади. Забирает шпильки. Сам собирает мои волосы. Движения точные, быстрые. Профессиональные? Кто учил его собирать женские прически?

— Все, — говорит. Подталкивает к двери. — Кадзу ждет.

Кадзу ждет. Молчаливый, как могила. Усаживает в рикшу. Бежит.

Считаю фонари. Сто. Двести. На триста первом сбиваюсь.

Тайна госпожи Мори

Утро приходит с О-Цуру и плохими новостями. Она входит тише обычного — считаю шаги: три до туалетного столика, два к окну. Обычно пять и четыре. Крадется.

— Госпожа, вы будете завтракать с госпожой Мори.

Не вопрос. Приказ, переданный через служанку.

Кто рассказал? Кадзу? Нет, он молчаливый, как рыба в аквариуме. Слухи? В городе, где все следят за всеми.

О-Цуру одевает меня в утреннее кимоно. Бледно-серое с журавлями. Траурное? Или просто скромное? Журавли летят в никуда — край кимоно обрезает их полет.

Зеленая комната та же. Но свет другой — утренний, честный. Видно все трещины на стенах. Их больше, чем тогда. Или я просто не замечала?

Госпожа Мори уже за столом. Перед ней — поднос с завтраком. Настоящий завтрак, не три огурца. Рис, мисо-суп, жареная рыба. Пахнет домом. Чьим домом?

— Садись, — говорит она. Дружелюбно. Слишком дружелюбно. Как кошка перед прыжком мурлычет громче.

Сажусь. Передо мной такой же поднос. Ем, поглядывая на госпожу Мори. Как она держит палочки — легко, будто продолжение пальцев. Подносит ко рту — губы едва раскрываются. Жует незаметно. Даже ест как таю — красиво, невесомо. Будто пища растворяется от одного прикосновения.

Копирую. Палочки дрожат — почти незаметно, но она видит. Улыбается. Шрам растягивается, становится шире. Как разлом в земле.

Допиваем чай. Она ставит чашку. Керамика о дерево — тихий стук. Как камешек в колодец. Там, где Нана...

— Закончила? — спрашивает она.

— Да, госпожа Мори.

И тут — превращение. Встает резко. Стол качается. Чашка падает — не разбивается, катится. Считаю обороты: три с половиной.

Отшатываюсь. Спина упирается в стену. Зеленый шелк холодный даже через кимоно.

— Так вот чего ты добивалась! — Голос меняется. Был бархат — стало разбитое стекло. — Водила своего любовника по нижним кварталам специально! Чтобы все видели! Чтобы слухи дошли до него!

До кого? Не понимаю. Молчу. Считаю пульс — сто двадцать. Сто тридцать.

— Все никак не можешь забыть Исидзу! — Она подходит ближе. Пахнет жасмином и яростью. — Думаешь, он примчится, как раньше? Будет ревновать? Драться за тебя?

Исидзу. Имя режет воздух. Важное имя. Опасное.

— Ты добилась своего, как всегда. Но когда Иси... — она запинается, будто имя обжигает язык, — когда господин Огуро приедет, он тебе устроит. Всем нам устроит! Ты думаешь только о своей похоти, а я должна...

Дверь открывается. О-Цуру. На лице — паника, плохо скрытая за маской вежливости.

— Простите, что прерываю. Господин Огуро прибыл.

Воздух из комнаты будто высосали. Госпожа Мори бледнеет. Потом краснеет. Потом снова бледнеет. Шрам становится лиловым.

— Уже? — шепчет она.

— Только что. Его паланкин во дворе.

Госпожа Мори смотрит на меня. В глазах — ненависть, страх и что-то еще. Зависть?

— И он хочет видеть вас, — добавляет О-Цуру. Пауза. Камень в колодец. — Обеих.

Обеих. Не Нану. Не госпожу Мори. Обеих.

Госпожа Мори поправляет кимоно. Трогает шрам — проверяет, на месте ли. Усмехается криво.

— Ну конечно. Его представления всегда требовали двух актрис. Помнишь? — спрашивает меня. — Или ты и это забыла в своем удобном беспамятстве?

Не помню. Как я могу помнить чужие представления?

Встаю. Ноги ватные. В животе — холод. Огуро Исидзу. Тот, кто платит за все. Тот, кто знает настоящую Нану. Тот, кто раскроет обман?

— Причешись, — бросает госпожа Мори. — Он не любит растрепанных женщин. А ты... — она оглядывает меня с ног до головы, — после вчерашней ночи именно такая.

Выходит. Я иду следом. О-Цуру семенит рядом, пытается поправить мои волосы на ходу. Шпильки звенят — дзинь-дзинь-дзинь. Как погребальные колокольчики.

В коридоре — запах дорогого табака. Мужской парфюм — сандал и что-то острое. Перец? Власть пахнет перцем?

Большая гостиная. Не была здесь раньше. Стены — темное дерево. На стенах — маски театра Но. Считаю: двенадцать. Все женские. Все с разными выражениями — гнев, печаль, безумие, страстью. Но глаза у всех одинаковые. Пустые.

У окна — мужчина.

Спиной к нам. Широкие плечи. Седые волосы, но по-молодому густые. Дорогое кимоно — черное с золотыми карпами. Карпы плывут вверх по спине. К голове.

Поворачивается.

Лицо... Я ожидала старика. Но ему может быть сорок. Может пятьдесят.

Красивый той красотой, которую дает власть. Резкие черты. Глаза — карие, но с золотыми искрами. Как у хищной птицы. Смотрит на меня.

Узнает?

В животе все сжимается в точку. Сейчас скажет: "Ты не Нана". Сейчас позовет стражу. Сейчас...

— Нана, — говорит он. Голос низкий, грудной. — Все такая же красивая. И все такая же глупая.

Не узнал. Или притворяется?

— Господин Огуро, — госпожа Мори кланяется. Низко. Лоб почти касается пола.

Я копирую. Но он останавливает меня жестом.

— Не надо. Ты никогда не умела кланяться искренне. Зачем начинать сейчас?

Выпрямляюсь. Он подходит. Близко. Пахнет деньгами — особый запах успешных мужчин. Смесь дорогого саке, хорошего табака и уверенности.

Касается моей щеки. Большой палец проводит по скуле. Там, где вчера целовал другой.

— Слышал, ты развлекаешься, — говорит тихо. Опасно тихо. — С кем-то из игорного дома Черного Феникса.

Черный Феникс. Название клуба? Клана? На его кимоно вчера был вышит феникс.

— Ревнуешь? — спрашиваю. Откуда эта дерзость? Мики бы молчала. Но я больше не только Мики.

Он смеется. Коротко. Как лает собака.

— Ревновать? Ты путаешь меня с мальчишкой, которым я был пять лет назад.

Пять лет назад. Нане было восемнадцать? А ему тридцать пять? Сорок?

— Но, — добавляет он, отходя к окну, — мне не нравится, когда мои инвестиции обесцениваются. А ты, дорогая, очень дорогая инвестиция. Которая должна принести прибыль в столице.

Инвестиция. Вещь. Товар.

— Поэтому, — он смотрит на госпожу Мори, — с сегодняшнего дня никаких визитов. Никаких клиентов. Диета, упражнения, подготовка. Через два дня вы едете в столицу. Обе.

— Обе? — госпожа Мори поднимает голову. — Но я думала...

— Ты будешь сопровождать её. Следить. Докладывать. Как раньше.

Раньше. Сколько раз они это проделывали?

— А твой любовник, — он снова смотрит на меня, — получит предупреждение. Первое и последнее. Если он умный, поймет.

Предупреждение. Что он сделает? Пошлет головорезов? Или что-то хуже?

— Помните — в столице вы представляете не себя. Вы представляете клан Огуро. Мою репутацию. Мою честь.

Идет к двери. В дверях оборачивается:

— И Нана. В столице будет Фудзивара Юкио. Помнишь его? Тот мальчик, который написал сотню стихов о твоей красоте. Теперь он советник министра. Будь с ним... добра. Он может быть полезен.

Не уходит. Поворачивается к госпоже Мори. В его движении — ленивая грация тигра.

— Почему она ходит одна? Где служанки? Охрана?

Госпожа Мори напрягается. Шрам на щеке темнеет — кровь приливает? Или отливает?

— Охрану соблазняет. Служанки не выдерживают, господин Огуро. Уходят через неделю. А потом распространяют слухи. О её... ночных визитах. О том, с кем встречается.

— И ты не можешь найти верных людей?

— Она отбилась от рук, — голос госпожи Мори становится жестче. Как лед на реке — тонкий, но режущий. — Вы слишком многое ей прощаете. Всегда прощали.

Огуро улыбается. Медленно. Как рассвет наступает — незаметно, потом вдруг светло.

— Как прощал тебе, — тихо говорит он. — Или ты забыла?

Госпожа Мори прикусывает язык. Буквально — вижу, как дергается челюсть. На губе выступает капля крови. Маленькая, как роса. Считаю секунды тишины — пять, десять, пятнадцать.

— Я найду тебе слугу, Нана, — говорит Огуро, снова глядя на меня. — Надежного человека. Который будет сопровождать тебя везде.

Шпиона. Он назначит шпиона. Но в его голосе — не угроза. Забота? Или другой вид контроля?

— Какую комнату прикажете подготовить? — спрашивает госпожа Мори. В голосе — надежда. Если он останется здесь, она сможет... что? Вернуть? Соблазнить? Убить?

— Я остановлюсь в гостинице "Золотой карп". Как обычно.

Обычно. Значит, бывал здесь часто. Но не остается в доме. Почему?

Идет к двери. Медленно. Считаю шаги — семь. На восьмом оборачивается. Смотрит на меня. Долго.

— Две ночи, Нана. Потом столица. Веди себя соответственно.

Уходит. Дверь закрывается с тихим щелчком.

Госпожа Мори стоит неподвижно. Считаю ее вдохи — десять, одиннадцать, двенадцать. На тринадцатом она поворачивается ко мне. Лицо искажено яростью.

— Он ушел из-за тебя! — шипит она. — Раньше оставался. Всегда оставался. Пока ты не начала ползать к нему, как кошка в течке!

Нана приходила к нему? Ночью? Тайно?

— Мы были... — она запинается. Не может подобрать слово? — Мы были всем друг для друга. До тебя.

Выходит. Хлопает дверью. Маски на стенах дрожат. Одна падает — женщина-демон. Разбивается. Считаю осколки — семь крупных, множество мелких.

Иду в комнату Наны. В свою комнату. Где граница?

Открываю шкаф. Кимоно висят как призраки прошлого. Каждое — история, которую не знаю. Синее с журавлями — кто дарил? Красное с пионами — для кого надевала?

Беру флакон духов. Нюхаю. Жасмин и что-то горькое. Миндаль? Яд пахнет миндалем, говорила госпожа Мурасаки. Следующий флакон — роза и мускус. Тяжелый, душный. Для особых ночей? Третий — свежий, морской. Но мы далеко от моря. Ностальгия?

В ящике — письма. Перевязаны лентой. Красной. Не развязываю — страшно. Что там? Признания в любви? Угрозы? Стихи того мальчика, который теперь советник?

Под письмами — веер. Черный, с золотой росписью. Дракон и феникс сплетаются. Или борются? На ребрах веера — царапины. Считаю — восемнадцать. Кто-то считал дни? Недели? Любовников?

В другом ящике — украшения. Жемчуг, нефрит, золото. Богатство, которое могло бы купить свободу. Но Нана не купила. Почему? Любила свою клетку? Или любила тюремщика?

Сажусь на пол. Вокруг — вещи Наны. Красивые, дорогие, бессмысленные для меня.

Кого любила Нана?

Огуро — властного, холодного, который смотрит на нее как на инвестицию?

Мужчину из игорного дома — страстного, опасного, целующего как в последний раз?

Или всех сразу? Может, Нана коллекционировала мужчин, как эти флаконы духов — каждый для своего настроения?

Но она знала, что делает. Водила любовника по нижним кварталам специально. Знала, что слухи дойдут. Знала, что Огуро приедет.

Расчет? Или отчаяние?

В зеркале туалетного столика — мое отражение. Или Наны? Где граница? Черты лица те же, что были у Мики. Но выражение другое.

В борделе была девочка, которая так вжилась в роль невинной девственницы, что забыла свое настоящее имя. Госпожа Мурасаки смеялась — дешевле держать одну сумасшедшую, чем каждый раз покупать новую девственницу.

Я вживаюсь в роль Наны? Или Нана прорастает во мне, как семя в земле?

Беру красную помаду. Крашу губы. Медленно, как учила О-Цуру. В зеркале — Нана Рэй. Первая таю города. Любовница опасных мужчин. Хранительница тайн.

Но в глазах — страх Мики.

Сколько еще дней до разоблачения?

Встаю. Надо готовиться к столице. Учить танцы. Повторять песни. Становиться той, кем никогда не была.

Но Огуро приехал. Значит, план Наны сработал.

Какой план?

И главное — чем он закончится?

В углу комнаты — тень. Или показалось? Оборачиваюсь — никого.

Танцую. "Опадающие лепестки" — руки трепещут, падают. Госпожа Танака считает вслух: "Пять-шесть-семь-восемь". На "девять" замолкает.

В дверях — Огуро.

Как давно стоит? Минуту? Час? В его неподвижности что-то пугающее. Как хищник перед прыжком — полная концентрация.

Кивает госпоже Танака. Едва заметно — подбородок опускается на сантиметр. Но она понимает. Испаряется. Не уходит — именно испаряется. Была — и нет. Только запах пудры.

Остаемся одни.

Тишина. Считаю удары сердца — пятнадцать, двадцать. На двадцать пятом он двигается.

— Не останавливайся, — говорит. — Продолжай танец.

Продолжаю. Но руки дрожат сильнее. Лепестки падают? Или это я падаю?

Он подходит. Медленно. Восемь шагов. Останавливается за спиной. Чувствую его дыхание на шее. Горячее. В борделе мужчины дышали часто, жадно. Это дыхание — размеренное. Контролируемое.

— "Опадающие лепестки". Помнишь премьеру? Театр Минамидза. Розовое кимоно. Настоящие лепестки сакуры в волосах. Один упал мне на колени. Хранил три года в коробочке из-под благовоний. Глупо? Для мужчины моего возраста — да. Но я был глуп из-за тебя.

Не помню. Как могу помнить? Но киваю. Что еще делать с чужими воспоминаниями?

Поворачиваюсь. Он близко. Слишком близко. В глазах — не злость. Что-то сложнее.

— А потом ты сожгла его. Вместе с моими письмами. Видел дым из окна. Черный, как твоя душа.

Берет мою руку. Левую. Подносит к губам. Но не целует — дышит на запястье. Горячо.

— Мой нефрит, — шепчет в кожу. — Холодный, прекрасный, проклятый нефрит. Знаешь, почему так называю?

Молчу.

— Нефрит холодный на ощупь. Всегда. Даже в огне остается холодным. Как ты. Сколько раз пытался растопить... — Целует запястье. Губы обжигают. — Проверял — бросал кусок в жаровню. Час держал. Достал — холодный. Как ты.

Отпускает руку. Отходит к окну. В профиль — как с гравюры. Благородный. Недоступный.

— Слышал про твоего нового... друга. Хозяин Черного Феникса. Молодой. Красивый. Опасный. Ты снова приносишь проблемы.

Он смеётся. Над собой? Но смех горький, как пережженный чай.

— Я покупаю редкие вазы династии Мин. Если ваза треснула, я не выбрасываю. Реставрирую золотом. Кинцуги — искусство подчеркивать изъяны. Ты моя треснувшая ваза, Нана. Красивее с каждой трещиной.

Жестоко. Но в голосе — нежность. Как такое возможно?

— Пять лет назад ты пришла ко мне ночью. Помнишь? Босиком по снегу. Села у моей постели. Молчала. Я тоже молчал. До рассвета. Потом ты ушла. И все изменилось.

Но я не знаю, что изменилось между Наной и господином Огуро.

Подходит. Пальцы под подбородком — поднимает лицо к свету. Изучает, как фальшивую купюру. Сейчас скажет: "Ты не Нана". Сердце колотится — сто двадцать, сто тридцать. Сбиваюсь со счета.

— Меняешься. Лицо то же. Но краски другие. Как будто художник тот же, но рука дрожит. Или умер и его ученик дописывает.

Сглатываю. Громко. Слышит?

— Завтра пришлю тебе слугу, — говорит он внезапно. Отпускает. Щека горит от его пальцев. — Хороший парень. Рэн. Молодой, но надежный. Из семьи, которая служит моему дому три поколения. И главное — ты не сможешь его соблазнить.

Страж. Или тюремщик? В красивой упаковке верного слуги.

— Почему не смогу? — спрашиваю, не подумав. Любопытство.

Огуро усмехается. Странная усмешка — как будто знает горькую шутку, которой не может поделиться.

— А ты попробуй. Будет забавно смотреть, как ты разобьешься о стену его безразличия. Как я разбивался о твою все эти годы.

— Просто не сможешь. Поверь.

— Но...

— Он будет сопровождать тебя везде. Никаких ночных визитов к Куроки. Хватит скандалов.

Куроки. Теперь у моего ночного гостя есть фамилия.

Подходит ближе. В глазах — предупреждение.

— В столице будь осторожна. Министр Сато не любит платить за удовольствия. Попытается тебя обмануть. Предложит покровительство, обещания, должности для твоих друзей. Все что угодно, кроме денег. Знай себе цену. Не продавайся за красивые слова.

— Ты же будешь там?

— На приеме — да. Но не смогу контролировать каждый твой шаг. Да и не хочу больше. Устал играть в няньку.

Наклоняется. Думаю — поцелует. Но он нюхает мои волосы. Долго. Как собака запоминает запах.

— Новые духи, — говорит. — Тяжелые. Взрослые. Больше не пахнешь вишневым цветом. Жаль.

Отстраняется. Идет к двери.

— Огуро-сама, — зову его. Сама не знаю зачем.

— Что?

— Этот Рэн. Почему уверен, что не соблазню?

В дверях замирает. Не оборачивается. Считаю его дыхание — пять вдохов. На шестом:

— Поверь. Рэн — единственный в Японии, кто точно устоит. Это делает его идеальным стражем.

— Стражем или тюремщиком?

— А есть разница? — он оборачивается на мгновение.

Уходит.

В зеркале — бледная девушка в репетиционном кимоно. Растрепанная. Испуганная.

Но на запястье — след от поцелуя. Горит, как клеймо.

Нана Рэй.

Кем еще она была?

И кем должна стать я, чтобы сыграть её до конца?

Нефритом?

Холодным камнем, который не плавится в огне?

Но я не камень. Я самозванка в чужой жизни.

Нана мертва в колодце.

А я жива в её шкуре.

И должна танцевать её танец до конца.

Даже если финал — падение в пропасть

Сборы.

Дом превратился в растревоженный улей. Служанки носятся туда-сюда, их кимоно мелькают в дверных проемах как тени птиц на рассвете.

О-Цуру раскладывает одежду на татами.

Считаю: двенадцать парадных кимоно — тяжелые, расшитые золотом хризантемы на алом фоне, журавли на черном, ирисы на фиолетовом.

Восемь повседневных — приглушенные тона, но шелк такой тонкий, что просвечивает.

Пять для путешествия — практичные, темные, но и в них вплетены серебряные нити.

Шелк шуршит как осенние листья под ногами. Или — мысль приходит внезапно, из той жизни — как крысы в стенах борделя, когда они грызли рисовую бумагу сёдзи.

Портниха сидит на коленях, ее спина изогнута в покорном полупоклоне. Булавки торчат из ее рта как странные металлические зубы. Подшивает подол моего дорожного кимоно — укорачивает на два пальца.

"В Токио так носят", — мычит она сквозь металл, и я думаю: откуда портнихе из Киото знать столичную моду? Но молчу.

Она уже трижды укололась — вижу, как вздрагивают ее пальцы. Капля крови падает на белый шелк подкладки. О-Цуру бросается оттирать пятно саке — уверяет, что это лучшее средство.

Ложь.

В борделе все знали: кровь выводят только холодной водой с солью.

Таби покупают дюжинами — белые носки. Всегда белые, непременно белые.

Вспоминаю слова госпожи Мурасаки: "Белые таби — последний оплот чистоты. Даже если все остальное в тебе грязное, ноги должны ступать в белом". Она говорила это, попивая сливовое вино из треснувшей чашки.

Десять дней пути до Токио — если повезет. Может затянуться на две недели, если сезон дождей начнется раньше и размоет горные дороги.

Остановки в придорожных трактирах, где будут косо смотреть на женщину в богатом кимоно. Потом — у друга господина Огуро. Какого друга? Такого же коллекционера разбитых ваз?

Госпожа Мори входит без стука — резко сдвигает сёдзи с таким звуком, будто рвет бумагу. Привычка хозяйки.

— В Токио свои ойран** (элитные продажные женщины в Токио. В Киото они носят название таю, есть различия в одежде и манере речи), — говорит она, и в ее голосе слышится странное удовлетворение. — Лучшие в стране. Они не обрадуются новой сопернице из провинции.

Провинция? Киото — древняя столица, город императоров и поэтов. Но для токийских красавиц с их новомодными манерами — всего лишь пыльная деревня.

— И не вздумай устраивать драки, как с теми юдзё* (общее название для продажный женщин) в квартале Симабара. — Госпожа Мори присаживается на край татами, ее кимоно шуршит как змеиная кожа. — До меня дошли слухи. Говорят, ты одной девке волосы вырвала — целый пучок, с корнями. Другой лицо расцарапала так, что шрамы остались. За что?

Молчу. Откуда мне знать? Но понимаю — Нана не ко всем была добра, как ко мне. В ту последнюю ночь.

— Токийские ойран — совсем другое дело. — Госпожа Мори наклоняется ближе, — У каждой есть покровители при дворе. Министры, которые пьют чай с императором. Генералы. Тронешь хоть волосок на их головах — все ополчатся против тебя. И господин Огуро не спасет.

Она садится напротив меня, скрещивает ноги под кимоно. Изучает мое лицо как ювелир изучает камень на предмет трещин. В ее глазах плещется подозрение — темное, вязкое.

— Ты что-то задумала. — Это не вопрос. — Вижу по глазам. Притаилась как кошка перед прыжком. Или как вор перед побегом? Думаешь сбежать в столице?

Молчу. Что ответить? Что я не Нана? Что настоящая Нана лежит на дне колодца, и черви объедают ее пальцы?

— Ты не знаешь господина Огуро по-настоящему. — Госпожа Мори берет с подноса сушеную хурму, откусывает крошечный кусочек. — Он добрый, когда все идет по его плану. Щедрый даже. Но стоит разочаровать его... — Она делает паузу, смакует эффект.

Киваю. Почему-то верю ей.

Вечер опускается на дом как тяжелое покрывало. За ужином госпожа Мори ест с преувеличенной медлительностью — считаю: двадцать четыре жевательных движения на каждый кусочек рыбы, тридцать — на рис.

Диета придворных дам? Или давняя привычка растягивать любое удовольствие, потому что их так мало в жизни?

Стук в дверь — негромкий, деликатный. Три удара с равными промежутками, как удары сердца.

— Войдите, — говорит госпожа Мори, не поднимая глаз от чашки с супом.

Входит. И я забываю как дышать, воздух застревает в горле как рыбная кость.

Красивый.

Не похож на Куроки — тот был темный, опасный, притягивающий как ночной омут, в который хочется броситься, зная, что утонешь.

Этот совсем другой.

Лицо... В борделе был постоянный клиент, художник по имени Хидэо. Расписывал храмы, рисовал небожителей и бодхисаттв. У них были такие лица — тонкие, одухотворенные, словно выточенные из слоновой кости. У него именно такое.

Под простым серым кимоно угадывается тело воина, мышцы перекатываются под тканью, когда он кланяется.

Талия узкая, почти женская, но плечи широкие, сильные.

Руки. Почему я не могу отвести взгляд от его рук?

Пальцы длинные, изящные — руки музыканта, того, кто играет на кото. Или каллиграфа, выводящего иероглифы с медитативной точностью.

Но на правой ладони шрам, пересекающий линию жизни. Старый шрам, побелевший от времени. От меча? От ножа? Сам порезался или защищался?

Он кланяется низко, но в поклоне чувствуется достоинство, не подобострастие.

— Рэн, к вашим услугам, госпожа. — Голос неожиданно низкий для такого тонкого лица. В нем слышится надлом — как в голосе подростка, который не успел обрести мужской голос. — Господин Огуро приказал сопровождать вас везде.

— Везде? — спрашиваю, и сама удивляюсь собственной дерзости. Это Нана говорит моими губами? Или это я становлюсь Наной? — Надеюсь, спать в одной постели не придется? Или господин Огуро и это предусмотрел?

Госпожа Мори давится чаем — закашливается, прикрывая рот рукавом. На белом шелке расплываются пятна. Рэн не меняется в лице, только левая бровь едва заметно дергается, и в уголке губ появляется тень улыбки.

— Буду охранять дверь вашей комнаты. Снаружи, разумеется. — Пауза, растянутая как шелковая нить. — Если только госпожа не имеет склонности умирать во сне. Тогда придется зайти.

Последние слова окрашены легкой иронией.

Разглядываю его откровенно, как покупатель разглядывает товар. Красивый. Совсем иначе, чем Куроки. Если тот был воплощением ночи, то этот — рассвет, первые лучи солнца на горных вершинах.

В борделе я видела только уродливых мужчин — с гнилыми зубами, с брюхами, нависающими над поясом. Или красивых, но гнилых изнутри, их красота была как лакировка на гнилом дереве.

Здесь, в доме Огуро, все красивые. Даже служанки, даже садовник. Богатство покупает красоту, расставляет по углам как вазы.

— Завтра выезжаем на рассвете, — продолжает Рэн ровным тоном. — Я составил маршрут с учетом погоды и состояния дорог. Первая остановка — деревня Яманака. Там есть приличный трактир, "Сосна и журавль". Чистые комнаты, отдельная купальня. Госпожа будет довольна.

Говорит со мной, но взгляд скользит мимо — смотрит на свиток на стене за моим плечом. Почему не смотрит в глаза? Стесняется? Боится? Или ему приказано не встречаться со мной взглядом?

— Можете идти, — бросает госпожа Мори. Резко, почти грубо. Не нравится, что внимание не на ней.

Рэн кланяется снова. Разворачивается. Уходит бесшумно — ни одна половица не скрипнет под его ногами. Как кошка. Или как убийца, привыкший подкрадываться к жертвам.

— Красивый мальчик, — говорит госпожа Мори, не отрывая взгляда от закрытой двери. В голосе странная тоска. — Очень красивый. Жаль, что... — Она обрывает себя, качает головой. — Впрочем, это неважно. Тебе незачем знать.

Что жаль? Что он неприкосновенный? Что служит Огуро и недоступен для других? Что не может любить женщин? Или не может любить вообще?

Вспоминаю слова Огуро в зале: "Ты не сможешь его соблазнить. Даже не пытайся". Почему? Что с ним не так?

За окном всходит луна — половинка, как разрезанная пополам рисовая лепешка. Через десять дней будет полной. Я буду смотреть на нее из окна токийского дома, в чужом городе, под чужим именем, окруженная чужими людьми.

Если доживу до полнолуния.

Но другого пути нет. Только вперед — по пыльной дороге в столицу. К неизбежному разоблачению.

Или — мелькает безумная надежда — к новой жизни? К возможности стать Наной по-настоящему, не маской, а плотью и кровью?

На подносе остался недоеденный рис. Считаю зернышки — четырнадцать. Несчастливое число. Число смерти.

Беру палочками одно зернышко. Кладу в рот. Разжевываю медленно — двадцать четыре раза, как госпожа Мори.

Тринадцать зерен на подносе.

Лучше?

Или все равно плохо? В этом доме все числа несчастливые. Все дороги ведут в пропасть.

Но я иду. Завтра на рассвете. С красивым мальчиком, который не смотрит мне в глаза.

Гром. Просыпаюсь — сердце застряло в горле.

Молния разрезает комнату пополам. На мгновение вижу все: лакированный поднос на полу, забытый веер, тень от ширмы похожая на чудовище с тремя головами.

Белый свет выхватывает детали и тут же прячет обратно во тьму.

Считаю промежутки между вспышкой и громом — один, два, три. Мать учила: так можно узнать, как далеко гроза. Снова гром. Ближе. Прямо над черепичной крышей, которая дрожит как спина испуганной кошки.

В детстве мать говорила, прижимая меня к себе во время грозы: "Боги гневаются на грешников".

На кого именно?

На семилетнюю девочку, которая украла рисовую лепешку с алтаря, потому что три дня ничего не ела?

На женщину, которая продала единственную дочь в бордель за мешок риса и две меры ячменя?

Или на самозванку, которая спит в чужой постели, носит чужое имя, живет чужой жизнью?

Дождь бьет в бумажные окна сёдзи — яростно, настойчиво. Как камни. Как те камни, которыми забросали колодец с Наной.

Встаю. Ноги подкашиваются — ватные, непослушные. В детстве всегда так было. Первый раскат грома — и ноги переставали держать.

Госпожа Мурасаки смеялась своим скрипучим смехом: "Даже небо пугает? Грома боишься больше, чем пьяного матроса с мечом? Чего ты тогда стоишь в этой жизни — сломанной монеты?"

Выхожу в коридор. Темнота густая, почти осязаемая. Только молнии вспыхивают, превращая привычный мир в театр теней — раз, вспышка, вижу вазу в нише.

Два — свиток с каллиграфией на стене.

На третьей молнии замечаю — у стены, там где коридор поворачивает, встроенный шкаф для постельных принадлежностей. Дверца приоткрыта на ширину ладони. Внутри, среди свернутых футонов — Рэн. Сидит в позе медитации, спина идеально прямая.

Спит? Или притворяется спящим, чтобы не смущать меня своим бдением?

— Рэн, — зову тихо, но в ночной тишине между раскатами грома мой голос звучит неприлично громко.

Глаза открываются мгновенно — без той заторможенности, что бывает при пробуждении. Не спал. Ждал. Сидел в темноте шкафа и ждал, когда я позову. Или ждал беды?

— Госпожа? — В его голосе вежливый вопрос и скрытое беспокойство.

— Позови О-Цуру. Или... — Почему я медлю? — Или зайди сам. Мне страшно.

Последние слова вырываются против воли. Таю не должна признаваться в страхе.

— Я охранник, не служанка. — Его голос ровный, без эмоций. — Мне приказано охранять вас и не отлучаться от двери.

Гром обрушивается внезапно. Громче, ближе. Будто само небо раскололось пополам. Зажимаю уши ладонями — бесполезно.

Ноги окончательно отказывают — падаю на колени прямо в коридоре. Как тогда, в борделе, когда гроза застала меня во внутреннем дворе. Лежала ничком в грязи, вжавшись в землю, считала молнии как удары плетью. Двадцать три. На двадцать четвертой потеряла сознание.

— Если не зайдешь, выпрыгну в окно. — Слова срываются с губ сами. Это говорю я? Или дух Наны вселился в меня вместе с ее лицом? Откуда эта наглость, эта способность шантажировать?

— В такую погоду? — удивляется, но медленно поднимается. — Может дождетесь утра? Искать вас в дождь впотьмах не хочется.

В темноте он кажется выше, чем днем. Или это страх искажает пропорции?

В комнате сажусь на кровать поджав ноги. Обхватываю колени руками. Начинаю раскачиваться — вперед-назад, вперед-назад.

Механическое, бессмысленное движение. Как та сумасшедшая девочка в борделе — Мэй, кажется. Или Юми? После особенно жестокого клиента она перестала говорить. Только сидела в углу и раскачивалась. Раскачивалась три дня. На четвертый повесилась на собственном оби — длинном поясе от кимоно.

Плачу. Слезы текут сами — горячие, соленые, обжигающие щеки. Настоящие слезы. Первый раз плачу после колодца. После того, как увидела мертвую Нану на дне. После собственной смерти и непрошеного воскрешения в чужом теле.

Рэн садится у стены, выбрав место откуда видна и дверь, и окно. Спина прямая как бамбуковая трость. Поза воина в дозоре. Или статуи храмового стража.

Молчит.

Не пытается утешить банальными фразами. Не спрашивает, что случилось. Просто присутствует в комнате — как предмет мебели, как тень, как молчаливое напоминание, что я не одна в этой грозовой ночи.

Дождь барабанит по крыше — тысячи маленьких кулачков колотят по черепице. Пытаюсь считать капли — старый способ успокоиться. Бесполезно. Их слишком много.

Молния. Гром. Но уже дальше — гроза уходит на восток, к морю. Боги устали гневаться на грешницу в доме Огуро?

— Утром не поедем, — говорит Рэн внезапно. Его голос в тишине звучит неожиданно — тихий, с той особой хрипотцой. — Дороги размоет после такого ливня. Придется ждать, пока просохнут. Лошади тоже не спали — гром пугает животных не меньше людей. Устали. Нервничают. Выедем после полудня, если дождь прекратится.

— Лошади тоже боятся грозы? — Странный вопрос, но мне нужно слышать его голос. Любой человеческий голос в этой ночи.

— Все живое боится чего-то. — Он смотрит в окно, где молнии все реже разрезают темноту. — Лошади — грома. Мыши — котов. Таю — разоблачения. — Пауза. — Простите, последнее вырвалось.

Ложусь на кровать, утыкаюсь мокрым от слез лицом в подушку. Пахнет лавандой — О-Цуру кладет саше с сушеными цветами в постельное белье. Говорит, помогает заснуть, отгоняет дурные сны. Не помогает. Сны приходят все равно — о колодцах, о мертвых девушках, о чужих лицах в зеркале.

— Спасибо, — шепчу в подушку. За что благодарю? За то, что пришел? За молчание?

— Спите, госпожа. — ответ.

Закрываю глаза. Но за веками — колодец. Вижу его так ясно, будто стою на краю. Дождевая вода льется внутрь водопадом. Уровень поднимается. Тело Наны всплывает? Или камни держат на дне, не дают подняться?

Сколько дней прошло — пять? Шесть? Тело уже раздулось от воды?

Или она уже превратилась в призрака? В мстительного духа онрё, какими становятся женщины, умершие насильственной смертью?

Придет за мной — самозванкой, укравшей ее жизнь, ее имя, ее будущее?

В борделе рассказывали — в дождь мертвые стучат в окна живых. Просят впустить. Погреться.

Стучи, Нана. Я все равно не открою.

Твоя жизнь теперь моя.

Твое имя — мое.

Твои мужчины — мои.

Засыпаю. Или проваливаюсь? В сон? В смерть? В чужую жизнь?

Рэн сидит у стены.

Утром доложит Огуро?

"Ваша Нана боится грозы. Плакала как ребенок".

Или промолчит?

У молчаливых охранников свои секреты.

Как у мертвых девушек в колодцах.

Как у живых самозванок в чужих постелях.

Дождь продолжается.

Считаю капли во сне.

Один миллион.

Два.

Три.

Засыпаю.

Просыпаюсь поздно. Солнце уже высоко — вижу по теням на сёдзи. Десять утра? Одиннадцать? О-Цуру входит тише обычного. В руках лаковая коробочка.

— От господина Огуро. Сладости из той кондитерской у храма. Ваши любимые.

Открываю. Вагаси в форме хризантем. Розовые, желтые, белые. Сахарная пудра осыпается. В борделе такие стоили целое состояние. Одна штука — неделя работы на спине.

У меня диета. Почему? О Цуру замечает мои сомнения.

— Господин помнит про вашу... особенность с грозами, — О-Цуру отводит глаза. — Всегда присылал сладости после.

Совпадение? Или боги смеются — дали мертвой и живой одинаковый страх? Беру розовую хризантему. Сладко до тошноты. Как ложь.

— Почему не пришла ночью утешить?

О-Цуру мнется. Складки на кимоно разглаживает — раз, два, три раза. Нервничает.

— Госпожа Мори... нуждалась вечером в помощи. Сопровождала к доктору Ямаде.

— Или к Исидзу? — имя выскакивает само. Злость чужая — Наны? Или моя собственная от обмана?

О-Цуру бледнеет. Будто увидела призрака. А может, и видит — во мне.

— Я... госпожа, я не...

— Иди. Готовь вещи.

Убегает. Все боятся Наны. Даже мертвой.

В купальне смываю ночной страх. Горячая вода обжигает. Хорошо. Боль напоминает — живая. Пока. Рэн ждет в коридоре. Слышу его дыхание через тонкую дверь. Размеренное. Как у спящего. Но он не спит. Стережет.

О-Цуру одевает меня в дорожное кимоно. Темно-синее с журавлями. Практичное — грязь не видна. Журавли летят к облакам. На рукавах — серебряная вышивка. Дождь? Слезы?

Во дворе — три кагомоно. Крытые повозки, запряженные лошадьми. Первая — черный лак с золотым гербом. Для госпожи Мори. Вторая — темно-красная с узкими окошками, затянутыми бамбуковыми шторами. Моя. Третья — простая, для слуг и багажа.

Лошади фыркают. Нервничают после ночной грозы. Вороная у моей повозки бьет копытом — раз, два, три. Тоже считает? Или просто хочет домой?

Огуро ждет у повозки.

— Рэн объяснит все о министре Сато. Его предпочтения. Слабости. Как себя вести.

Подходит ближе. Понижает голос:

— Он не просто охранник с мечом. Один из самых умных людей, которых знаю. Определенно умнее тебя, хотя ты почему-то считаешь себя хитрой лисой. Лисы, Нана, часто попадают в капканы собственной хитрости.

Жестоко. Но в голосе — усталость. Не злость.

— Слушай его. В столице он — мой голос. Мои глаза. Моя воля. Через тебя я надеюсь укрепить влияние клана. Не разочаруй.

Наклоняется. Целует в макушку. Быстро. Как отец дочь? Или хозяин собаку?

— Езжайте. Погода портится к вечеру.

Уходит. Не оборачивается.

Залезаю в повозку. Внутри — красный шелк на стенах. Подушки на сиденьях. Пахнет кедром и воском. На полу — толстые татами. Можно лежать, если устанешь сидеть. Десять дней пути — спина сломается.

О-Цуру садится справа. Мелкая, сжимается в угол. Рэн — напротив. Длинные ноги некуда деть. Подгибает под себя. Неудобно, но не жалуется.

Возница щелкает кнутом. Лошади трогаются. Повозка дергается. О-Цуру хватается за стенку. Я — за подушку. Рэн не двигается. Привык?

Колеса стучат по камням. Считаю удары — бесполезно. Слишком часто.

Через бамбуковую штору вижу — пейзаж ползет мимо. Рисовые поля. Крестьяне по колено в воде. Кланяются, не разгибаясь. Мы для них — господа. Недосягаемые. Страшные.

— Министр Сато, — начинает Рэн без предисловий. Голос ровный. Учитель, читающий лекцию. — Шестьдесят три года. Вдовец. Три сына, все бездарны. Коллекционирует китайский фарфор и красивых женщин. Жаден. Подозрителен. Любит унижать.

— Весело.

— В столице не ждут веселья. Ждут результатов. Министр контролирует поставки риса в западные провинции. Господину Огуро нужны контракты. Вы — ключ.

— Я — отмычка, — поправляю.

Рэн смотрит на меня. Первый раз прямо в глаза. Карие. Но с зелеными искрами. Как мох на камнях.

— Отмычка ломается, если давить слишком сильно. Будьте аккуратны.

Повозка подпрыгивает на ухабе. О-Цуру взвизгивает. Тихо, но слышно. Рэн морщится — от звука или от тряски?

— Почему вы служите Огуро? — спрашиваю внезапно.

Молчит. Долго. Думала, не ответит. Устала считать.

— Моя семья служит его семье три поколения. Дед был телохранителем его деда. Отец — его отца. Я — его. Традиция.

— Только традиция?

— А что еще может быть? — в голосе ирония. — Любовь? Преданность? Деньги? Все вместе и ничего конкретно. Альтернатива — сэппуку. Мне нравятся мои кишки там, где они есть.

О-Цуру засыпает. Настоящий сон — рот приоткрыт, тихо похрапывает. Как кошка.

— Она не проснется до остановки, — говорит Рэн. — Подсыпал снотворное в утренний чай. Легкое. Чтобы не мешала.

— Зачем?

— Нужно поговорить. Без свидетелей.

Достает свиток. Разворачивает. Список имен. Много имен.

— Запоминайте. В столице эти люди решают судьбы. Ваша задача — стать частью их мира. Не гостьей. Частью.

Читает. Я запоминаю. Как в борделе запоминала клиентов. Кто бьет. Кто душит. Кто плачет после.

Десять дней до столицы.

Десять дней в тряской повозке.

Десять дней учиться быть Наной.

Лошади фыркают.

Колеса скрипят.

О-Цуру храпит.

Рэн читает имена мертвым голосом.

А я считаю журавлей на рукаве.

Семь.

Дорога

"Сосна и Журавль" — вывеска покосилась, иероглифы облупились. В темноте едва различима.

Повозки останавливаются во дворе. Час ночи? Два? Небо черное, без луны. Только звезды — россыпь риса на черной ткани.

Колеса замолкают. Тишина после десяти часов скрипа оглушает.

Ноги затекли, не чувствую ступней.

О-Цуру стонет, выбираясь из повозки. Мне нельзя стонать, хотя хочется. Но таю уставать нельзя.

Сонный хозяин выползает, запахивая юкату. На щеке красный отпечаток татами.

Видит герб Огуро на повозке и мгновенно преображается. Спина выпрямляется, поклон до земли. "Какая честь! Лучшие комнаты к вашим услугам!"

Лучшие — три комнаты на втором этаже. Госпожа Мори забирает угловую. Мы с О-Цуру — среднюю. Слуги и багаж — дальнюю.

Поднимаемся по узкой лестнице. Ступени стонут под ногами — седьмая и одиннадцатая особенно громко. Запоминаю.

Комната восемь татами. Пахнет пылью и старым деревом. В углу — токонома*(ниша для свитков или украшений) со свитком. Пейзаж? В темноте не разобрать. Рэн молча вносит наши узлы, ставит в угол.

— Я помогу расстелить футоны, — говорит.

Вместе с О-Цуру раскладывают постели. Три футона — два рядом для нас, один у стены для него. О-Цуру качает головой:

— Неприлично. Мужчина в комнате с женщинами.

— Господин Огуро приказал, — отрезает Рэн. — Я должен быть рядом. Всегда.

Расстилает свой футон. Аккуратно, углы ровные. Потом выпрямляется:

— Я выйду. Вам нужно переодеться ко сну. Полчаса достаточно?

О-Цуру кивает, благодарная. Рэн выходит, бесшумно задвигая сёдзи.

— Хороший мальчик, — бормочет О-Цуру, развязывая оби. — Воспитанный. Красивый. Даже жаль…

Дальше не говорит, но понимаю.

Раздеваемся. О-Цуру аккуратно складывает дорожные кимоно. Я просто бросаю в угол — устала притворяться аккуратной. Натягиваю легкую ночную юкату. О-Цуру уже под одеялом, засыпает на ходу.

— Может позвать Рэна обратно? — спрашиваю.

— Мм? А, да... — бормочет и проваливается в сон. Снотворное в утреннем чае все еще действует.

Открываю сёдзи. Рэн сидит в коридоре, спиной к стене. Глаза закрыты, но знаю — не спит.

— Можешь войти.

Встает плавно, как кошка. Входит, задвигает дверь. Начинает расстилать свой футон — спокойно, методично. Снимает верхнее кимоно, складывает. Остается в нижнем, темно-синем. Ложится на спину, руки вдоль тела. Закрывает глаза.

— Спокойной ночи, госпожа.

Лежу на своем футоне. Не могу уснуть. Считаю балки потолка — восемь продольных, двенадцать поперечных.

Мозг не хочет успокаиваться. Начинаю считать черепицы на крыше — воображаемые. Если каждая тридцать на двадцать сантиметров, а площадь крыши...

— Проверю лошадей, — внезапно говорит Рэн. Встает, накидывает верхнее кимоно. — И обойду постояльцев. На всякий случай.

— В такую темень?

— Темнота не помеха для того, кто знает, что ищет.

Философия? Или простая констатация? Выходит тихо, плавно. Сёдзи нежно вздыхают.

Лежу. О-Цуру храпит — тихий свист на выдохе.

Время тянется. Считаю звезды через щель в ставнях. Двадцать три видимых. Остальные — за облаками или слишком тусклые.

Сёдзи отъезжает. Знала, что вернется — почувствовала за секунду до того.

Запах изменился в комнате. Тянет ночной свежестью, холодной росой на траве. И табаком — дешевым, едким. Но Рэн не курит.

Входит бесшумно. Только одна доска скрипнула — под левой ногой, третья от стены. Снимает верхнее кимоно. Ложится.

Что бы сделала Нана? Настоящая, не мертвая в колодце?

Огуро сказал — "не сможешь соблазнить". Как вызов? Как факт? Как защита?

Представляю: Нана встает. Скидывает юкату. Подходит к нему. Голая. Уверенная. Ложится рядом...

Смешно. Фыркаю в ладошку от абсурдности картинки. Не сдержалась.

— Почему не спите? — голос Рэна спокойный. Он и не пытался уснуть.

— А ты почему не спишь?

— Справедливый вопрос. Проверял лошадей. Вороная все еще нервничает после грозы. Потом обошел территорию. Три купца из Осаки спят в дальнем крыле. Семья с детьми внизу — младший кашляет, мать не спит. Пьяный самурай в конюшне — проиграл деньги на комнату. Никто не опасен. Ответил. Ваша очередь.

Встаю. Медленно, чтобы не разбудить О-Цуру. Хотя она спит как мертвая.

Подхожу к его футону. Сажусь рядом. Он не шевелится, но знаю — напрягся.

— С кем курил? — спрашиваю. — От тебя пахнет чужим табаком.

Пауза. Удивлен, что заметила?

— Наблюдательны. Конюх местный. После второй трубки становится разговорчивым. Рассказал, кто останавливался последние дни. Полезная информация.

— И что узнал?

— Неделю назад проезжал кортеж из столицы. Министерский. Спрашивали про господина Огуро. Интересовались его... приобретениями.

Приобретениями. Мной?

Молчим. В темноте слышно дыхание троих людей. О-Цуру — со свистом. Рэн — размеренное. Мое — сбивчивое.

— Я ответил на ваш вопрос. Теперь ваша очередь. Почему смеетесь посреди ночи? — повторяет он.

Молчу. Вместо слов развязываю пояс юкаты. Медленно. Пальцы дрожат от азарта.

Ткань соскальзывает с плеч. Прохладный воздух ласкает кожу. Мурашки бегут по спине.

Сижу голая в лунном свете. Нет, луны же нет. В свете звезд. Слишком поэтично.

В темноте. Просто в темноте. Почти не видно меня, но его взгляд чувствую.

Опускаюсь на локоть рядом с его футоном. Медленно, плавно — как учили в борделе. "Каждое движение должно быть поэмой", — говорила госпожа Мурасаки. Она была гейшей.

Ложусь рядом. Не на его футон — рядом, на голый татами. Холодно. Жестко.

Не прикасаясь, но близко. Пять сантиметров между нами. Чувствую тепло его тела через воздух. Или воображаю?

— Огуро-сама сказал, я не смогу тебя соблазнить, — шепчу. Поворачиваюсь на бок, лицом к нему. Губы почти касаются его уха.

— И вы решили доказать обратное? Похвально. Бессмысленно, но похвально.

Наклоняюсь, волосы касаются его руки.

— Что ты чувствуешь, Рэн?

— Масло. Волосы пахнут камелиевым маслом. Дорогим. Триста мон за флакон. Господин Огуро щедр.

Кладу руку на татами рядом с его рукой. Почти касаясь.

— Ты совсем ничего не чувствуешь?

Он не двигается. Дыхание не меняется. Полный контроль.

— Чувствую, что вы мерзнете. Дыхание участилось — не от страсти, от холода. Еще минут пять этого представления, и подхватите лихорадку. Объяснять Огуро, почему его сокровище чихает, не входит в мои планы.

— А что входит в твои планы?

— Дожить до утра без скандала. Довезти вас до столицы целой. Получить жалование. Скучные планы, знаю.

— Значит, тебе все равно? — придвигаюсь ближе. Теперь три сантиметра. Грудь почти касается его руки. — Что я голая? Что лежу так близко? Что могу коснуться?

Касаюсь. Кончиками пальцев провожу по его руке. Едва-едва. Как перышком.

Никакой реакции. Даже мурашек.

— Все равно, — подтверждает.

Обидно. Глупо, но обидно. В борделе даже самые холодные клиенты реагировали. А этот — статуя.

— Почему? — сажусь. Больше не шепчу. — Что с тобой не так?

Молчание. Длинное. Считаю удары сердца — двадцать, тридцать, сорок...

— Секс мне не интересен. Никогда не был. Тело есть, желания — нет. Как объяснить вкус соли тому, кто родился без языка?

Странная метафора. Но точная.

— А любовь? — спрашиваю. Это я или Нана? Уже не разберу.

Он поворачивает голову. В темноте вижу только красивый контур лица.

— Любовь — не в теле. Не в прикосновениях. Она где-то... глубже. Или выше. Не знаю где. Если бы знал, может, смог бы почувствовать.

— К кому-нибудь?

— К чему-нибудь. К музыке. К рассвету. К запаху чая. К чему угодно, кроме пустоты.

Накрывает меня своим верхним кимоно. Жест неожиданный. Заботливый.

— Простудитесь. Ночи холодные в горах.

Кимоно пахнет табаком, дорожной пылью. И чем-то горьким — полынная настойка? Пьет от чего-то?

— Можно остаться здесь? — спрашиваю. — Рядом. Не для... просто рядом.

— Зачем?

Как объяснить? Что страшно оставаться одной с призраком Наны? Что каждую ночь снится колодец? Что забываю, где кончается Мики и начинается мертвая девушка?

— Одной страшно.

Просто. Честно. Без игр.

— Боитесь темноты? Или того, что прячется в ней? — Вздыхает. — Оставайтесь. Но если О-Цуру проснется и увидит — сами объясняйте. Я скажу, что спал и ничего не знаю.

Он двигается. Перебираюсь на край его футона. Самый краешек. Между нами — тридцать сантиметров безопасного пространства.

— Госпожа?

— Да, Рэн?

— Почему вы играете Нану Рэй?

Кровь стынет. Он знает? Догадался?

— Что... что ты имеешь в виду?

— Образ первой таю. Маска совершенства. Все играют роли, госпожа. Я — верного слугу. Вы — недоступную звезду. Господин Огуро — влюбленного покровителя. Госпожа Мори — строгую наставницу. Весь мир — театр.

Выдыхаю. Он не о том. Не о колодце. Не о подмене.

Засыпаю под его размеренное дыхание. В последний момент перед сном думаю — а что, если он все знает? И просто играет, что не знает?

Четвертый день пути. Или пятый?

Дни слились в монотонное покачивание повозки. Рэн напротив — всегда напротив. Сидит с прямой спиной, но веки тяжелеют. Голова клонится, дергается — проснулся. Снова клонится. Человек, который почти не спит. Почти.

О-Цуру рядом вышивает узор из цветов сливы. Игла входит в ткань — раз, два, три... Считаю стежки. Сто двадцать за час. Ровные, как дыхание спящего.

Ночь провели в повозке. Останавливались только поменять лошадей. Спали урывками — час, два. Рэн не спал вообще — сидел снаружи с возницей. Слышала их тихий разговор о дорожных разбойниках в районе Хаконэ.

Тело липкое от пота. Кимоно прилипает к спине. Когда последний раз мылась? Три дня назад? Четыре? В борделе мылись дважды в день — утром смывали ночную грязь, вечером готовились к новой.

Дорога петляет между холмами. Сосны по обеим сторонам — высокие, прямые, как копья. Между стволами — папоротник. Густой, непроходимый. В борделе рассказывали — в папоротнике живут лисы-оборотни. Заманивают путников, сводят с ума.

— Скоро приедем к господину Такэда, — говорит О-Цуру, не поднимая глаз от вышивки. — У него прекрасные горячие источники. Вы же скучали по его дому?

Киваю. Что еще делать?

— Господин Такэда Ясумаса, — продолжает она. — Старый друг господина Огуро. Очень богат. Очень... специфичен.

Специфичен? Что это значит на языке этого мира? Жесток? Извращен? Или просто эксцентричен?

Повозка выезжает из леса. Впереди — долина. Рисовые поля террасами спускаются к реке. Вода в заливных полях отражает небо. Точнее тысячи маленьких небес. Красиво.

Дорога поднимается. Сосны сменяются криптомериями. Огромные, древние. Стволы в три обхвата. Между ними — азалии. Розовые, белые, алые. Весна в горах яркая, как праздничное кимоно.

Рэн открывает глаза. Смотрит в окно.

— Два часа до поместья Такэда, — говорит. — Может, меньше, если дорога не размыта.

Как он определяет время? По солнцу? По внутренним часам? Или просто знает дорогу наизусть?

— Ты бывал там раньше? — спрашиваю.

— Дважды. С господином Огуро. Год назад и три года назад.

— И как господин Такэда?

Рэн смотрит на меня. Странный взгляд — оценивающий.

— Вы правда не помните?

Замираю. О-Цуру поднимает голову от вышивки.

— Госпожа в последнее время... забывчива, — говорит осторожно.

— Господин Такэда коллекционирует, — говорит Рэн нейтрально. — Картины. Керамику. Истории.

Истории?

Дорога поднимается в горы.

Поместье появляется внезапно. За поворотом — ворота. Массивные, деревянные, с медными украшениями. Стража кланяется, узнав герб на повозке.

Внутри — другой мир. Ухоженный сад. Камни расставлены с математической точностью. Пруд с карпами — считаю — двенадцать оранжевых, три белых, один черный. Шестнадцать. Четное число. Плохая примета.

Главный дом — два этажа, черная черепица, белые стены. Строгая элегантность. Но что-то неправильное. Что? Ах да — окна. Слишком узкие. Как бойницы. Дом-крепость, притворяющийся жилищем.

Такэда Ясумаса выходит встречать. Невысокий, полный, с мягким лицом евнуха. Но глаза острые. Считающие. Как мои.

— Нана-сан! Цветок моего сада! Десять лет назад я нашел неограненный алмаз, а теперь смотрю на совершенство! Время летит! Вы стали еще прекраснее. Как это возможно?

Кланяюсь. Улыбаюсь. Что еще делать, когда не помнишь человека?

— Вы устали с дороги. Комнаты готовы. Горячие источники в вашем распоряжении. Завтрак через час, если позволите.

— Госпожа хотела бы отдохнуть, — вмешивается О-Цуру. — Дорога была утомительной.

— Конечно, конечно! Прошу!

Нас ведут по галерее. Деревянный пол поет под ногами — специально настроен. Соловьиный пол — против убийц. Но кто хочет убить торговца шелком?

Комната в дальнем крыле. Вид на лес.

— Прекрасная комната, — говорю.

— Ваша любимая, — улыбается Такэда. — Вы всегда останавливались здесь. Помните, как вы танцевали на этой веранде? Под луной? Господин Огуро чуть не сошел с ума от восторга.

Не помню. Как могу помнить чужой танец под чужой луной?

Такэда уходит. О-Цуру начинает распаковывать вещи. Рэн проверяет комнату — заглядывает в шкафы, под татами. Что ищет? Скорпионов? Змей?

— О-Цуру, кто такой господин Такэда? — спрашиваю, когда Рэн выходит. — Правда, не только торговец?

Она смотрит с беспокойством.

— Госпожа, вы правда не помните? Он же... он тот, кто свел вас с господином Огуро. Семь лет назад. На его вечере вы впервые танцевали для господина.

— А до этого?

— До этого? — она хмурится. — Не знаю. Вы появились ниоткуда. Господин Такэда представил вас как свою протеже. Сказал, что вы — редкий талант из провинции. Никто не спрашивал подробностей. В этом мире не принято.

Семь лет назад. В каком борделе могла быть? Она сказала, что начинала в месте похуже. В самом дешевом. Где девочки таскают воду, моют полы, получают пинки и затрещины? Как я в своем квартале.

Но как? Как девочка из грязного борделя стала изысканной таю? Три года обучения? Мало. Госпожа Мурасаки говорила — настоящую куртизанку растят с пяти лет. Минимум десять лет обучения.

Такэда — тот, кто создал Нану? Или нашел?

— Он опасен?

О-Цуру складывает кимоно в шкаф. Медленно. Обдумывает ответ.

— Все богатые мужчины опасны, госпожа.

За окном лес шумит.

Считаю листья на ближайшем клене. Сбиваюсь на трехстах.

Источник

Идем к столовой. Рэн впереди — спина прямая, шаги размеренные. Непроницаемый страж.

Столовая выходит в сад. Сёдзи раздвинуты.

Утренний воздух врывается, пахнет азалиями и влажной землей. Низкий стол из полированного дерева. Черный лак отражает лица как темная вода.

Госпожа Мори уже сидит. Спина — линейка. Шрам в утреннем свете кажется свежим. Будто только вчера зашили.

— Сашими, — объявляет Такэда, жестом приглашая сесть. — Поймали десять минут назад. Еще трепещется на тарелке. Свежее не бывает.

Действительно — розовые ломтики рыбы подрагивают. Или кажется? В борделе подавали тухлую рыбу под соусом. Говорили — деликатес. Врали.

— Нана, не налегай на сашими, — говорит госпожа Мори, едва я беру палочки. — Ты и так нарушила диету. Те сладости от господина Огуро — триста лишних мгновений на бедрах.

Триста мгновений? Странная мера веса. Но киваю.

Рэн сидит чуть позади. Ест механически — рука к тарелке, к губам, обратно.

— Весна в этом году ранняя, — говорит Такэда, наливая саке. — Азалии расцвели на две недели раньше. Природа спешит. К чему бы?

— К переменам, — отвечает госпожа Мори. — Природа всегда чувствует перемены раньше людей.

Такэда смеется. Мягкий смех — как шелк по коже.

— Говоря о переменах... — он поворачивается ко мне. Смотрит. Долго. Внимательно. — Нана-сан, вы изменились.

Сердце пропускает удар.

— Все меняются, Такэда-сама.

— Нет-нет, — он качает головой. Улыбается, но глаза холодные. — Вы именно изменились. Как будто... как будто это не вы.

Палочки замирают на полпути ко рту.

— Признайтесь, — он наклоняется через стол. Пахнет саке и чем-то приторным. — Кто вы? Куда дели мою Нану?

Госпожа Мори напрягается.

— Такэда-сан, после того что она вытворила перед поездкой, она стала тише. Сдержаннее. Это нормально после...

— После чего? — Такэда не отводит от меня взгляд. — Это не моя Нана, — говорит он внезапно серьезно. Улыбка исчезает. — Моя Нана была огнем. Играла роли как актриса кабуки. Каждый день — новая маска. Эта... эта слишком настоящая. Слишком человечная.

Молчание. Слышно, как в саду поет соловей. Пять трелей, пауза, снова пять.

Откладываю палочки. Руки дрожат — стук о керамику.

— Вы правы, — говорю тихо. — Я не Нана. Нану убили. Бросили в колодец.

Госпожа Мори роняет чашку. Саке растекается по лаку как кровь.

— А я... я просто девка из борделя в квартале Симбара. Меня заставили играть ее. Простите меня.

Тишина. Даже птица замолкает.

Потом Такэда начинает смеяться. Тихо сначала. Потом громче. Хохочет, держась за живот.

— О боги! О милосердные боги! Нана, ты превзошла себя!

Не понимаю. Смотрю на Рэна — он улыбается. Едва заметно, но улыбается.

— Такэда-сама?

— «Я не Нана! Я девка из борделя!» — передразнивает он, утирая слезы. — Прелестно! Абсолютно прелестно! В прошлый раз ты притворялась потерявшей память. До этого — одержимой духом лисы. А теперь — самозванка! Гениально!

Он встает, подходит, гладит по голове. Как ребенка. Или собаку.

— Вот почему я тебя обожаю, дитя мое. Каждый раз разная. Непредсказуемая. Даже меня разыграла — а я-то думал, десять лет знаю тебя насквозь.

Сажусь обратно. В голове туман. Он думает, это игра? Роль?

— Но я правда...

— Тсс, — он прижимает палец к моим губам. — Не порти момент объяснениями. Искусство в недосказанности. Ты сама меня учила этому. Помнишь? Когда тебе было четырнадцать, ты сказала: «Правда скучна, Такэда-сама. Ложь гораздо интереснее, если в нее верят».

Возвращается к своему месту. Наливает саке.

— За Нану Рэй! За женщину тысячи лиц! Пусть я никогда не узнаю, которое из них настоящее!

Пьем. Саке горькое.

Госпожа Мори смотрит на меня странно. Верит Такэда? Или подозревает правду?

Рэн ест рыбу. Спокойно. Методично. Будто ничего не произошло.

— Ешь рыбу, — говорит Такэда ласково. — Она остывает.

Беру палочки. Рыба тает на языке. Свежая. Настоящая.

Единственная настоящая вещь за этим столом лжецов.

Или нет?

В этом доме даже рыба может оказаться актрисой.

После завтрака не могу сидеть в комнате. Стены давят. Или это взгляд Такэда давит — даже через расстояние чувствую, как он изучает меня.

— О-Цуру, пойдем к источникам, — говорю.

— Простите, госпожа, — она складывает кимоно в сундук. — Госпожа Мори просила помочь с письмами. Но Рэн проводит вас.

Одна с Рэном. С человеком, который видит насквозь.

Делать нечего. Иду.

Тропа к источникам вьется через бамбуковую рощу. Такэноко — молодые побеги — пробиваются сквозь прошлогоднюю листву. В борделе за один побег платили столько, сколько я зарабатывала за ночь. Здесь их сотни.

Рэн идет впереди. Спина прямая, шаги уверенные. Знает дорогу? Или просто уверен во всем?

— Ты тоже не веришь, — говорю его спине. Не вопрос — утверждение.

— Во что не верю? — не оборачивается.

— Что я не Нана. Что я самозванка.

Останавливается. Поворачивается медленно. В пятнистой тени бамбука лицо кажется нарисованным тушью — светлые и темные мазки.

— Господин Огуро предупреждал. Не подыгрывать вашим... фантазиям. Сказал, вы любите истории. Придумываете себе новые личности. Проверяете людей.

— А если это не фантазия? — шаг ближе. Между нами метр. — Если Нана правда мертва? Если я правда Мики из дешёвого борделя?

Он смотрит долго. Глаза цвета мха после дождя. Потом улыбается — едва заметно, уголком губ.

— Тогда вы отлично играете Нану Рэй. Настолько отлично, что разницы нет.

Поворачивается, идет дальше.

Разницы нет? Между мертвой и живой? Между настоящей и фальшивой?

Источники в естественном котловане. Три ванны, выдолбленные в камне. Пар поднимается, пахнет серой. Вокруг — камни, поросшие мхом. Папоротники. Тишина, только вода журчит.

— Отвернись, — говорю.

— Зачем? — он садится на камень лицом к источнику. — Вы уже раздевались при мне. В трактире.

Да. Но тогда была ночь. Темнота скрывала. А сейчас день. Солнце пробивается сквозь листву, золотые пятна на воде.

Развязываю оби. Руки дрожат — не от холода. От чего? Стыда? В борделе стыд выбивали на третий день. Но это другое. Там раздевалась Мики-юдзё. Здесь раздевается... кто?

Кимоно соскальзывает. Нижнее кимоно. Стою голая в дневном свете. Рэн не отводит взгляд. Смотрит спокойно, без интереса. Как на статую. Или на пустое место.

Вхожу в воду. Горячо — кожа краснеет. Сажусь по шею. Камни под водой гладкие, обточенные тысячами тел.

— Можешь повернуться, — говорю.

Он переворачивается, садится спиной к источнику.

— Нет, — говорю. — Посмотри на меня.

Поворачивается. Недоуменно поднимает бровь.

— Что ты видишь? — спрашиваю. Вода обжигает, но мне холодно внутри.

— Женщину в горячем источнике.

— Какую женщину? Нану? Или кого-то другого?

Молчит. Думает? Или формулирует?

— Вижу испуганную девушку, которая не знает, кто она. Которая ищет подтверждения своего существования в глазах других.

Точно. Жестоко точно.

— И кто я?

— А какая разница? — он берет камешек, бросает в воду. Круги расходятся, искажают мое отражение. — Вы та, кем себя считаете в данный момент. Сейчас вы Нана Рэй. Через час можете быть Мики. Через день — кем-то третьим. Идентичность — это выбор, не данность.

Философия у горячего источника. Абсурд.

— Огуро заплатил бы за Мики из борделя?

— Огуро платит за иллюзию. За мечту. За возможность обладать недостижимым. Кто создает эту иллюзию — Нана, Мики или безымянная актриса — неважно.

Вода слишком горячая. Голова кружится. Или от его слов кружится?

Выхожу. Рэн подает полотенце — не отворачиваясь. Смотрит в глаза, не опуская взгляд. Действительно все равно. Мое тело для него — просто форма в пространстве.

Вытираюсь медленно. В борделе учили — каждое движение соблазн. Но какой смысл соблазнять статую?

— Рэн, что с тобой не так? — спрашиваю, натягивая нижнее кимоно.

— А что со мной должно быть не так?

— Ты не реагируешь. На женщин. На меня. Будто я мебель.

— Вы не мебель. Вы человек. Просто я не испытываю... того, что должен испытывать.

— Желания?

— Желания, интереса, возбуждения. Всего того, что делает мужчин идиотами рядом с красивыми женщинами.

Завязываю оби. Криво. Перевязываю.

— Это болезнь?

— Это особенность. Как цвет глаз или форма ушей. Я такой родился.

— И никогда не желал? Никого?

— Никогда. Ни женщин, ни мужчин. Пустота там, где у других огонь.

Странно жалко его. Или себя жалко? Два калеки — я без идентичности, он без желания.

Развязываю оби заново. Кимоно приоткрывается на груди. Не закрываю.

— Посмотри на меня, — говорю тихо.

Он поднимает глаза. Спокойные, как у Будды.

— Смотрю.

Раздвигаю полы кимоно шире. Груди на виду — капли воды еще блестят на коже. Соски напряглись от прохладного воздуха.

— И что? Совсем ничего?

Странно — самой приятно. Не от возбуждения. От власти? От того, что могу показывать себя без страха быть использованной?

Рэн смотрит. Взгляд скользит по груди, животу — с интересом, но без желания.

— Ничего, — говорит просто. — Красиво. Как закат или водопад. Но не более.

Не верю. Подхожу ближе.

— Правда ничего?

— Правда, госпожа.

Протягиваю руку. Кладу на его пах через ткань хакама. Мягко. Совсем мягко. Начинаю медленно тереть ладонью. В борделе учили — даже мертвого можно разбудить, если знать как.

Чувствую слабую пульсацию. Плоть под рукой начинает меняться — едва заметно, но меняется. Твердеет.

— Видишь? Реагирует.

Рэн перехватывает мое запястье. Мягко, но твердо убирает руку.

— Тело реагирует. Механически. Потрите локоть — покраснеет. Это не значит, что локоть хочет вашей руки.

Отпускает. Отступает на шаг.

— Желание не в теле, госпожа. Оно в голове. В сердце. Где-то, где у меня пусто. Можете тереть хоть час — результат будет тот же. Механика без чувства.

Завязываю кимоно. Руки дрожат — от стыда? Злости? Жалости?

— Тебе никогда не было любопытно? Попробовать?

— Пробовал. Огуро отвел в лучший бордель Эдо. Сказал — выбери любую. Выбрал. Красивая была. Опытная. Час старалась. Тело отреагировало — я же не каменный. Но внутри... внутри было как смотреть на то, как кто-то другой ест, когда ты не голоден.

— И ты закончил?

— Физически — да. Тело выполнило функцию. Но удовольствия не было. Облегчения тоже. Просто... событие. Как чихнуть или поцарапаться.

Странный разговор. Стою полуодетая перед красивым мужчиной, обсуждая его неспособность желать. В борделе бы решили — сломанный. Здесь...

— Тебе одиноко?

Он впервые задумывается.

— Не знаю. Мне не с чем сравнивать. Это как спросить слепого от рождения — скучает ли он по цветам. Как скучать по тому, чего никогда не знал?

— Но любовь... ты же сказал, любовь другое.

— Может быть. Но я не встречал того, что пробудило бы... что угодно. Ни женщину, ни мужчину, ни идею, ни искусство. Пустота, госпожа. Удобная пустота.

Доделываю узел на оби. Криво опять. Плевать.

— Мне жаль.

— Не надо. Мне не больно. Наоборот — проще. Видите, как легко я служу охраной женщине, которая раздевается передо мной? Другой бы давно...

— Давно что?

— Неважно. Идемте. О-Цуру будет волноваться.

Идем обратно. Бамбук шелестит. Считаю шаги — сто двадцать до поворота, еще двести до дома.

— Рэн?

— Да?

— Если я действительно не Нана, что ты сделаешь?

— Ничего. Буду охранять ту, кого мне приказано охранять. Под любым именем.

— А если Огуро узнает?

— Тогда решать ему. Казнить самозванку или продолжать игру. Богатые люди любят сложные игры.

Идем дальше. Молча. В голове — мысли.

Я прикоснулась к нему. Первый раз за эти дни прикоснулась по-настоящему. И почувствовала... ничего. Пустоту. Как он сказал.

Но еще почувствовала свободу. Рядом с ним можно быть собой. Голой, одетой, Наной, Мики — все равно. Он не хочет. Не оценивает. Просто охраняет.

Идеальный страж для фальшивой куртизанки.

Или идеальная пара — два человека, неспособных быть теми, кем кажутся.

Рэн провожает до комнаты.

— Спасибо, — говорю.

— За что?

— За честность. За то, что не притворяешься.

— Я не умею притворяться. В отличие от вас. Кем бы вы ни были.

Уходит.

Стучится слуга. Кланяется:

— Господин Такэда просит вас на вечерний чай и игру в го. В павильоне хризантем.

Хризантемы весной? Нонсенс. Но в этом доме все возможно.

— Передай, что приду.

Стою. В зеркале — женщина в дорожном кимоно. Влажные волосы. Румянец от горячей воды.

Нана? Мики? Или третья, которой еще нет имени?

Разницы нет, сказал Рэн.

Может, он прав.

О-Цуру расчесывает волосы. Гребень застревает — волосы короче, чем должны быть.

— Вы… ведь снова стригли? — в голосе тревога.

— Немного.

Она вздыхает с облегчением:

— Слава богам, не как в прошлый раз. Тогда пришлось заказывать три новых парика из Эдо. Господин Огуро был в ярости. Сказал — если еще раз обрежете все под корень, сам докупит волосы и пришьет к вашей голове.

Под корень? Что творила настоящая Нана? Приступы? Безумие?

Молчу. В зеркале — чужое лицо с моими глазами. Или мое лицо с чужими?

Павильон хризантем — восьмиугольная беседка над прудом. Такэда уже ждет. Перед ним — доска для го. Черные и белые камни в деревянных чашках.

— Сыграем? — предлагает, жестом приглашая сесть.

— Если я выиграю, расскажете про Нану Рэй. Настоящую правду.

Он улыбается. В глазах — искорки интереса.

— Согласен, госпожа самозванка. Но если выиграю я — вы расскажете о себе. Мне всегда интересны фантазии Наны. Особенно такие... проработанные.

Играем молча.

Он хорош — окружает мои группы, отрезает пути. Но в борделе старый клиент учил меня го. Плата — час стратегии вместо часа в постели. Говорил: «Го — это война без крови. Побеждает тот, кто думает на десять ходов вперед».

Думаю на одиннадцать.

Последний камень. Считаем территорию. У меня на три пункта больше.

Такэда откидывается назад. В глазах — уважение.

— Вы выиграли. Но... — он наливает чай, медленно, растягивая момент. — Я не могу рассказать всю правду. Это разобьет сердце Наны. Не ожидал, что мне будет не все равно. Десять лет — долгий срок. Привязываешься даже к выдумке.

— Я не Нана.

— Да-да, вы самозванка. И сначала ваша история. Даже победителям нужно платить за информацию.

Выбираю имя наугад:

— Юми. Меня зовут Юми.

— Из какого борделя?

— «Ивовая ветка» в Нагое.

Ложь на лжи. Но он кивает, будто верит.

— Как попали туда?

Вот это уже правда:

— Мать продала. Проснулась утром — ее нет. В доме чужие люди. Сказали — купили, теперь принадлежу им. Отвезли в бордель. Была служанкой. Потом сбежала. Но попала в бордель, ещё хуже.

Вспоминаю то утро. Холодный пол. Пустота в животе — не от голода, от предательства. Мать даже не попращалась. Помню мужчину с татуировкой — змея, уходящая под рукав. Увидела случайно, когда он поправлял кимоно.

— И стали Наной?

— Она умерла. Я взяла ее место. Теперь не понимаю, кто я.

Такэда смотрит долго. Проницательно.

— Знаете, что забавно? Ваша выдуманная история почти повторяет настоящую историю Наны.

Сердце замирает.

— Мои люди искали её везде. Нашли в борделе «Утренняя звезда» в провинции Мино. Захолустье. Двенадцать лет, тощая, избитая. Служанка — таскала воду, мыла полы, получала пинки. Но глаза... в глазах был огонь. И талант. Боги, какой талант! Танцевала в сарае для кур. Подсмотрела движения у бродячих актеров.

Наливает еще чаю. Рука чуть дрожит — воспоминания.

— Какой она была?

— Выдумщица. Фантазерка. Каждый день — новая история о себе. То она дочь разорившегося самурая. То внучка китайского торговца. То найденыш из храма. Не знала, кто она на самом деле. Может, и не хотела знать.

— Зачем вы ее... меня... зачем готовили для Огуро?

Он замечает оговорку. Улыбается.

— Ты моя инвестиция, дорогая. Я искал тебя.

— Меня? Зачем?

— Чтобы продать историю, я очень люблю истории. Твоя, Нана, очень любопытная. И я жду развязки. Финал должен быть поистине великолепным.

— Спасибо, — говорю сдавленно.

Не понимаю о чем он. Искал именно Нану. Продал историю.

Он улыбается загадочно.

— В конце концов, я тоже могу играть в твои игры, дорогая.

Ухожу. В голове хаос.

В комнате Рэн ждет.

— Как игра?

— Я выиграла. Но не уверена, что хотела выигрывать.

Он кивает. Понимает? Или просто вежлив?

Ложусь не раздеваясь. Считаю трещины на потолке.

Одна.

Две.

Три.

На четвертой засыпаю

Токио

Столица разворачивается за окном как свиток с картинками. Слишком ярко, слишком многолюдно.

Стараюсь не глазеть, но глаза предают.

Нана выросла в роскоши, для нее это должно быть обыденно. Но я, Мики из грязного борделя, никогда не видела таких широких улиц.

В Киото улочки узкие, дома жмутся друг к другу как нищие у храма. Здесь — простор, воздух, небо не зажато между крышами.

Считаю фонари вдоль главной улицы — железные, новые, европейского образца. Тридцать два до поворота. Ночью, наверное, светло как днем.

Торговые ряды тянутся бесконечно. Лавка тканей — шелка развешаны как флаги, алые, золотые, цвета индиго.

Следующая — посудная, фарфор из Арита выставлен пирамидами.

Дальше — книжная, свитки и новомодные печатные книги громоздятся до потолка.

В детстве мать водила меня на рынок в деревне — пять лавчонок, торговали рисом, редькой, соевым соусом. Думала, это и есть торговля. Здесь — целые улицы магазинов, и это только начало.

Рэн сидит напротив, глаза полуприкрыты — не спит, просто отстранился от суеты. За десять дней пути я выучила его лица: это — «скучающее безразличие».

Солнечный луч пробивается через бамбуковую штору, золотит его ресницы.

Красивый.

Бесполезно красивый. Как декоративный меч, который не режет.

Левая рука лежит на колене, пальцы чуть подрагивают — отбивает ритм? Или просто нервный тик от долгой неподвижности?

О-Цуру прилипла к окну как ребенок — глаза блестят, рот приоткрыт. За десять дней узнала: она из деревни под Нара, в столице никогда не была.

— Госпожа, смотрите! — тычет пальцем. — Рикши в ливреях! У каждого дома свой цвет!

Действительно — возле богатых домов стоят рикши. Синие ливреи, красные, полосатые черно-белые. В Киото рикши носили любые обноски. Здесь — униформа, как у солдат.

— О-Цуру, — Рэн открывает один глаз, — сядьте прямо. Вы не крестьянка на празднике.

Она обижается, надувает щеки, но садится чинно. Минуту. Потом опять липнет к окну.

— Театр Кабуки! Настоящий! С афишами!

Смотрю. Здание огромное — три этажа, черепичная крыша изогнута как спина дракона. Афиши на всю стену — актер в гриме демона, иероглифы крупнее моей головы. «Месть сорока семи ронинов».

Женщины в кимоно с современными зонтиками от солнца — бумажные, но с железными спицами.

Мужчины в европейских котелках и традиционных хакама — дикая смесь. Запад проникает в Восток через одежду.

Вдоль улицы — чайные дома. Двухэтажные, с верандами. На верандах — гейши с белыми лицами, красные губы как раны. Машут веерами медленно, завлекающе. Одна смотрит прямо на наш паланкин — узнала герб Огуро? Или просто оценивает конкуренцию?

Рев. Механический. Поворачиваю голову — чудовище катится по улице. Железное, черное, блестящее. Внутри — человек в европейском костюме. Держит круглую штуку, крутит.

— Автомобиль, — говорит Рэн спокойно. — Из Франции. Стоит как поместье.

Автомобиль. В борделе рассказывали — в Европе лошади больше не нужны. Машины возят людей. Не верила. Теперь вижу — правда.

Наш кортеж — три повозки, десять слуг — здесь выглядит скромно.

Мимо проезжают паланкины с золотой инкрустацией. Рикши в ливреях. И эти... автомобили.

Могла ли Мики из борделя мечтать увидеть столицу? Даже во сне не представляла. А теперь еду как госпожа.

Как Нана Рэй.

Сакура начинает цвести. Розовые почки на ветках. Через неделю — облака лепестков. В борделе сакура была роскошью. Одна ветка в вазе для особых клиентов. Здесь — целые аллеи.

Дом в районе Асакуса. Не район ойран — Ёсивара, а рядом. Приличное расстояние от греха. Двухэтажный, узкий. После поместья Огуро — клетка.

— Временное жилье, — говорит госпожа Мори, оглядывая комнаты. — Огуро-сама купил чайный дом в Ёсивара. «Глициния под луной». Но его нужно... подготовить.

Смотрит на меня. На лицо. Морщится.

— И тебя подготовить. Кожа как у крестьянки. Загар. Огрубела. Месяц работы минимум.

Месяц? В борделе за три дня делали из уродины красавицу. Пудра, белила, краска.

— Через месяц представим тебя министру Сато, — продолжает она. — Все должно быть идеально. Чайный дом, ты, представление.

Представление. Рэн был прав — богатым нужна иллюзия, не правда.

Начинается суета. Приходят рабочие — меняют татами, все восемьдесят штук. Старые еще хорошие, но госпожа Мори требует новые. С особым плетением. Из особой соломы.

Сёдзи — бумажные двери — заказывают у мастера из Киото. Бумага ручной работы. Полупрозрачная, но прочная. Двести листов.

Художники — трое — расписывают стены второго этажа.

— Хочу аквариум, — говорю за завтраком.

Госпожа Мори роняет палочки.

— Что?

— Аквариум. Стеклянный. В главную чайную комнату. С черными карпами. И одним белым.

— Это... это невозможно. В Японии таких не делают. Разве что в императорском дворце...

— Тогда закажите из Европы. Или найдите мастера. Мне все равно. Но без аквариума не буду принимать гостей.

Скандал. Крики. Госпожа Мори называет меня избалованной. Я разбиваю чашку. Нарочно. Как видела в Ёсивара — ойран швырнула чайник в голову клиента.

— Ты не ойран! — кричит госпожа Мори. — Ты таю! Высший класс!

— В Токио нет разницы, — отвечаю спокойно. — Видела вчера — ойран побила министерского чиновника веером. За то, что неправильно посмотрел. И он извинялся. Заплатил тройную цену.

Это правда. Ездила с Рэном по чайным домам. Смотрела. Училась. Токийские ойран — другие. Не покорные куклы, как в Киото. Тигрицы. Позволяют себе истерики, капризы, жестокость. И клиенты обожают их за это.

— Времена меняются, — говорю. — В столице любят острое. Пресное надоело.

Госпожа Мори сдается. Посылает Рэна искать мастера-стеклодува.

Находит. Старик из Нагасаки. Учился у голландцев. Месяц делает аквариум — два метра длиной, метр высотой. Стекло толстое, без пузырей.

Карпов покупаем на рыбном рынке. Отбираю сама — двенадцать черных, один белый. Белый — особенный. С красным пятном на голове. Как капля крови.

Пока идет ремонт, изучаю столицу.

Ёсивара — город в городе. Одни ворота. Охрана. Внутри — другой мир. Чайные дома соревнуются в роскоши.

«Цветущая слива» — фасад в золоте. «Небесный феникс» — крыша из меди, позеленевшей от времени.

Ойран выходят на променад вечерами. Обувь — гэта высотой в тридцать сантиметров. Кимоно — произведения искусства. Свита — десять — пятнадцать человек.

— Театр, — говорит Рэн, наблюдая за процессией.

За месяц привыкаю к столице. К широким улицам. К автомобилям. К европейцам в цилиндрах. К электрическим фонарям — включаются с заходом солнца.

Но главное — привыкаю к себе новой. Не Мики. Не Нана. Кто-то третий.

Вечером приходит Рэн.

— Собирайтесь. Едем к господину Ямада.

Ямада. Имя знакомое. Где слышала? Ах да — Рэн упоминал. Коллекционер. Богат до неприличия.

— Зачем?

Рэн смотрит прямо. Без улыбки.

— Украсть вазу.

Замираю с гребнем в руке.

— Что?

— Вы украдете вазу эпохи Муромати. Маленькую, для чайной церемонии. Белая глазурь с трещинами. Называется «Утренний иней».

— Я не воровка.

— Это не совсем кража. Возвращение. Ваза принадлежала отцу господина Огуро. Ямада... приобрел ее нечестно. Двадцать лет назад.

— Пусть Огуро сам просит. Или пошлет тебя.

— Я не смогу. Там будет прием. Только для женщин и их спутников. Вы — идеальный вариант. Красивая, известная, выше подозрений.

Откладываю гребень.

— Зачем мне это? Что я получу?

— Огуро помнит долги. Всегда.

— Огуро не просил. Просишь ты. Значит, должен будешь ты.

Впервые вижу удивление в его глазах. Быстро проходит, но было.

— Согласен. Я буду должен.

Достает сверток. Разворачивает — ваза размером с кулак. Простая, белая. Трещины создают узор как иней на стекле.

— Это копия. Будете тренироваться. Носить нужно... нетрадиционным способом.

— Каким?

— Между ног. Зажав коленями. Под кимоно никто не заметит.

Смотрю на него так, как смотрят на безумца, предложившего полететь на луну на бумажном змее.

— Ты шутишь.

— Попробуйте. Это единственный способ вынести вазу незаметно. Обыскивают только рукава и пояс оби.

Встаю. Он опускается на колени передо мной. Берет вазу.

— Позвольте.

Не ждет ответа — поднимает подол моего кимоно. Быстро, по-деловому. Но...

Пальцы касаются лодыжки. Горячие — не ожидала. Думала, будут холодные, как его взгляд.

Рука скользит вверх по икре — он ищет нужную точку, объясняет себе и мне. Но движение слишком медленное, слишком осторожное для простого показа.

Или мне кажется? Время искажается. Кажется — обволакивающее теплом прикосновение длится вечность… один… сто… тысяча… миллион… а он все гладит мою ногу.

— Здесь, — говорит он тихо, почти шепотом. Его дыхание касается моего колена. — Выше колена на ширину трех пальцев. Есть углубление между мышцами.

Ставит холодную керамику на внутреннюю сторону бедра. Прикосновение контрастное — холод вазы, жар его пальцев. Дыхание обжигает кожу через тонкое белье. Мурашки бегут вверх, к животу.

— Зажмите.

Пробую. Делаю шаг. Ваза тут же падает. Он ловит ее в сантиметре от пола — быстрое движение. Ловкое. Длинные пальцы держат хрупкую вещь, словно птенца — нежно.

— Еще раз, — говорит, не поднимаясь с колен.

Снова на коленях. Снова поднимает кимоно. Теперь медленнее. Или кажется?

Пальцы скользят по коже — показывает, где именно зажимать, находит те же точки, но задерживается дольше. Большой палец очерчивает линию на внутренней стороне бедра. Мягко. Почти нежно.

— Вот здесь мышца. Чувствуете?

Чувствую. Все чувствую. Как пульс бьется в горле. Как дыхание сбивается. Как внизу живота горячей волной разливается тепло.

— Рэн.

— Что? — он поднимает взгляд. Зеленые глаза совсем близко. На уровне моего живота.

— Я не ты, — говорю, стараясь придать твердость голосу. — Я чувствую. Если не перестанешь гладить мои ноги, я...

Замолкаю. Что я сделаю? Не знаю. Знаю только — его прикосновения опасны.

Он замирает. Потом медленно убирает руки. Встает. Уши розовые. Слегка, едва заметно, но розовые. И шея тоже. Интересно, как далеко спускается этот румянец?

— Не подумал, госпожа, — говорит формально, но голос выдает. В нем дрожь, едва заметная, как рябь на воде. — Простите за... неуместность.

Отступает на шаг. Два. Безопасное расстояние.

— Ты не слуга, да? — спрашиваю внезапно. — Телохранитель, убийца — может быть. Но не слуга.

Молчит. Потом кривая улыбка:

— С самого начала говорил господину Огуро — не умею притворяться. Даже слугой.

— Кто ты тогда?

— Человек, выполняющий поручения, — пожимает плечами, жест почти мальчишеский. — Иногда это защита. Иногда — устранение проблем. Сейчас — защищать вас и обучить одному маленькому трюку с вазой.

— Почему именно эта ваза? Что в ней особенного?

— История. Последний подарок матери Огуро отцу. Перед тем как она умерла. Ямада украл ее, когда отец Огуро разорился. Купил за бесценок, зная истинную стоимость — не денежную, эмоциональную.

— И Огуро хочет вернуть?

— Огуро не знает, что я это устраиваю. Сюрприз.

— Зачем тебе?

Долгая пауза. Он смотрит в окно, где вечер окрашивает небо в цвет спелой хурмы.

— Может быть, хочу доказать, что способен на... человеческие чувства. Даже если это чужие чувства, которые я помогаю вернуть.

Странный ответ. Но искренний — это чувствую.

— Хорошо, — говорю. — Научи меня. Но... без лишних прикосновений. Я не уверена, что...

— Что?

— Что смогу сосредоточиться на вазе, если ты будешь продолжать в том же духе.

Снова эта кривая улыбка.

— Попробуйте сами. Я буду направлять словами.

Следующий час — пытка. Ваза падает снова и снова — семнадцать раз я считаю. Рэн стоит в двух метрах, руки скрещены на груди, и говорит. Бархат его голоса обволакивает, направляет, соблазняет.

— Ниже... нет, слишком низко. Выше на два пальца. Представьте, что мои пальцы там, показывают точку.

Представляю. Это ошибка. Ваза падает в восемнадцатый раз.

— Сожмите сильнее. Но не напрягайтесь. Это как... как удерживать любовника. Крепко, но нежно.

— Откуда ты знаешь, как удерживают любовника? — спрашиваю, поднимая вазу. — Думала, ты не способен на желание.

— Я читаю, — отвечает он, и в голосе слышится улыбка. — Много читаю. Поэзия Сайгё особенно... образовательна.

Наконец, после двадцать третьей попытки, получается — делаю десять шагов, держа вазу. Потом двадцать. Движения становятся плавными, текучими — кимоно скрывает неестественное положение бедер.

— Достаточно на сегодня, — говорит Рэн. — Завтра продолжим. Прием у Ямада через три дня.

Уходит. А я стою, чувствуя призрак его пальцев на коже. Горячих, уверенных, опасных.

В борделе прикосновения покупали, продавали, обменивали. Здесь...

Здесь прикосновение Рэна — загадка. Человек, не способный желать, трогает так, будто...

Будто что?

Не знаю.

Знаю только — эти тренировки опаснее любой кражи.

Потому что крадут не вазу.

Крадут стены между нами.

А что будет, когда стен не останется?

Ложусь спать, все еще чувствуя холод керамики на бедрах.

И жар его дыхания.

Во сне он снова на коленях передо мной.

Но вазы нет.

И кимоно тоже.

Просыпаюсь с пылающими щеками.

Что со мной происходит?

Конец 1 части

Дорогие читатели!

Рэн и Мики уходят, но не прощаются. Время быстротечно, и уже скоро мы встретимся с героями вновь, чтобы:

— украсть вазу, (27–28 сентября опубликую главы)

— полюбоваться цветением сакуры,

— узнать тайну Наны,

— победить парочку демонов,

— понять, что любовь — где-то глубже и выше

— поставить Рэна на колени, но без вазы и кимоно.

Ойран-доцу

Едем без О-Цуру. Не знаю, как Рэн уговорил госпожу Мори, та поджала губы, но кивнула.

«Только потому что Ямада-сама ценит приватность», — сказала.

Ложь.

Просто Рэн умеет убеждать молча. Я видела, как он смотрел на нее — долгий, тяжелый взгляд.

Один взгляд и люди соглашаются, сами не зная почему.

Шесть часов до загородного поместья Ямады. Шесть часов наедине в качающейся повозке, которая скрипит на каждом повороте.

Он откинул голову на деревянную спинку, закрыл глаза — тени от его длинных ресниц трепещут на острых скулах— красиво.... Смотрю заворожено.

Спит? Нет... дышит слишком ровно для спящего.

Семь вдохов, семь выдохов в минуту.

Медитирует? Или просто притворяется отсутствующим?

Солнечная полоса медленно ползет по его горлу, как золотая ящерица. Освещает острый кадык — такой мужской и такой уязвимый одновременно.

Он сглатывает, может, сухо во рту? Кадык дергается вверх-вниз. Завораживающее движение.

В борделе изучала мужские тела профессионально, где погладить, где надавить. Но его тело хочется изучать иначе. Без цели. Просто смотреть.

— Госпожа, хватит… смотреть так.., — говорит он внезапно, не открывая глаз. Голос ровный, без упрека.

Вздрагиваю. Как узнал? Глаза же закрыты.

— Я не… Откуда знаешь, что смотрю?

— Взгляд — это почти прикосновение, — открывает один глаз, зеленый блик в полумраке повозки. — Чувствую, как водите по мне глазами. От подбородка до ключиц, потом обратно. Три раза за последние пять минут.

Считал? Краснею, жар поднимается от шеи к щекам. Хорошо, что полумрак скрывает. Хотя он, наверное, и румянец чувствует, как чувствует взгляды.

Открывает второй глаз. Смотрит спокойно, как на погоду за окном.

— У вас шесть часов, — говорит. — Можете смотреть в окно. Или поговорить. Или помолчать. Выбор за вами.

Отворачиваюсь к окну, смущенная его прямотой.

За бамбуковыми шторами мелькают рисовые поля, бесконечные зеленые квадраты в коричневых рамках ирригационных канав. Крестьяне по колено в мутной воде.

— Расскажи про Ямаду, — прошу.

— Новые деньги. Отец торговал рисом. Сын торгует всем от опиума до европейских платьев. Умный. Жадный. Коллекционирует красивых женщин и древнее искусство.

— А ваза?

— Из коллекции искусства. Хотя некоторые женщины в его коллекции тоже почти антиквариат.

Усмехаюсь. Злой юмор — редкость для Рэна.

Дорога петляет. Повозка подпрыгивает на ухабах. Каждый толчок бросает меня к нему. Он не двигается. Как статуя сидит. Я ерзаю, поправляю кимоно.

— Не ерзайте, — говорит он. — Водитель может заметить, что суетитесь.

— Водителю не важно.

— Водители Ямады — его глаза и уши. Запомнит все. Потом доложит.

Замираю. Еще четыре часа неподвижности.

Приезжаем к вечеру. Поместье Ямады не дворец, но внушает. Трехэтажный дом в европейском стиле, японский сад вокруг. Мост через искусственное озеро. На берегу павильоны для гостей.

Рэн выходит первым, протягивает руку. Беру и замечаю: держит слишком бережно. Смотрит слишком прямо. Как любовник, не слуга.

— Ниже голову, — шепчу. — Ты прислуга, забыл?

Опускает взгляд. Сутулится чуть. Мгновенное превращение: был воин, стал тенью.

— Простите, госпожа. Забылся.

Двор полон гостей.

Ойран из Ёсивара, узнаю чайные домики «Пьяную луну» и «Весенний персик».

Гейши из Гиона — более скромные, но не менее дорогие.

Европейцы в черных фраках потеют, но держатся.

Китайские торговцы в шелковых халатах. И... да, это русские. Высокие, бородатые. Один рыжий, как осенний лист. Смотрят на японок как на экзотических птиц.

Слуга подбегает, кланяется до земли.

— Нана Рэй-сама! Какая честь! Ваши покои в Павильоне глициний. Прошу следовать.

Иду за ним. Спина прямая, шаги мелкие. Рэн позади, неслышный.

Павильон небольшой — второй этаж, три комнаты. Вид на озеро. В главной комнате европейская мебель. Диван, кресла, даже рояль. Нелепо смотрится.

— Нам хоть заплатят за это представление? — спрашиваю, когда слуга уходит.

— Нет.

— Тогда какой смысл для ойран?

Рэн подходит к окну, смотрит на собирающихся гостей.

— Видите того молодого человека у фонтана? В военной форме с золотыми эполетами?

Смотрю. Юноша лет двадцати, может, чуть старше. Красивый. Высокий лоб, тонкие черты, надменный изгиб губ. Окружен свитой молодых офицеров, все смотрят на него, ждут слова, жеста, взгляда.

— Вижу. Кто это?

— Принц Масанори. Племянник императора. Единственный племянник, — Рэн понижает голос. — Вероятный наследник престола.

Сердце пропускает удар. Будущий император Японии?

— И?

— Связи, госпожа. Один вечер здесь стоит года в Ёсивара. Если принц запомнит... если заинтересуется...

— А если не заинтересуется? Девушек много.

— Вами заинтересуется. Я не сомневаюсь.

Странная уверенность в голосе. Что он задумал?

— Ужин через час, — продолжает. — Потом развлечения. Танцы, музыка, игры. Ваза нужна будет после полуночи, когда Ямада покажет свою коллекцию избранным. Будьте готовы.

— К чему? К краже?

— К импровизации. В таких делах все решает момент.

Уходит — нужно разведать территорию. Остаюсь одна. Сажусь на европейский диван — жесткий, неудобный.

За окном собираются птицы рая. Дорогие наряды, дорогие улыбки, дорогие иллюзии. И где-то среди них будущий император.

В борделе мечтала попасть наверх. Теперь здесь. И что? Та же игра. Только ставки выше. И падать больнее.

Рэн приходит и за ним следом слуга.

— Ойран-доцу через час, — говорит слуга, кланяясь так низко, что вижу залысину на макушке. — Все дамы участвуют. Господин Ямада настаивает.

Ойран-доцу. Парадное шествие куртизанок, ритуальная походка на гэта высотой в локоть.

Сердце проваливается куда-то в живот. В борделе девочки рассказывали об этом как о сказке — недостижимой, прекрасной. А теперь я должна это изобразить.

— Я забыла… — начинаю, когда слуга уходит, оставив запах дешевой помады для волос.

— Что забыли? — Рэн складывает мой веер с методичностью человека, привыкшего приводить хаос в порядок.

— Как ходить ойран-доцу. Это же особый шаг. Я упаду. Позорно. При всех.

Он смотрит спокойно, тем взглядом, которым смотрят на решаемую задачу.

— Покажите обувь для шествия.

Достаю гэта из лакированной коробки. Самые высокие — тридцать сантиметров, три деревянных зуба. Черный лак блестит как вода в ночном колодце. Красные шелковые ремешки цвета свежей крови.

— Наденьте.

Надеваю. Мир сразу качается. Становлюсь выше Рэна почти вровень. Непривычно смотреть ему прямо в глаза. Колени подгибаются. Вес тела смещается вперед. Как на этом ходить? Как танцевать?

— Теперь слушайте. Шаг правой вперед. Стоп. Качнуться на носок. Вынести левую по дуге, не прямо, полукругом. Поставить. Перенести вес. То же с другой ноги.

Пытаюсь. На втором движении теряю равновесие, мир кренится. Он не даёт упасть, подхватывает за локоть. Пальцы сильные, уверенные — держат крепко, но с заботой.

— Считайте, — в голосе появляется что-то почти нежное. — Вы же любите считать все подряд.

Считаю вслух. Раз-два-три-четыре-пять-шесть. Снова. Раз-два-три... покачнулась.

— Рука на плечо, — говорит. — Через платок, как положено. Я буду вести.

Достает белый платок из рукава. Кладу руку ему на плечо через ткань. Он слишком высокий — неудобно. Сгибается чуть, подстраиваясь.

— Теперь вместе. Я считаю, вы повторяете.

— Раз — шаг.

Ступаю. Дерево гэта стучит по полу.

— Два — замереть.

Замираю. Нога висит в воздухе.

— Три — качок на носок.

Переношу вес вперед.

— Четыре — дуга левой.

Выношу ногу полукругом. Кимоно натягивается.

— Пять — поставить.

Ставлю. Тяжело. Глухой стук.

— Шесть — вес.

Переношу тяжесть тела. Готова к следующему.

Снова. И снова. Десять раз. Двадцать. На тридцатый получается слитно. Восьмерка ногами. Покачивание бедер. Голова неподвижна.

— Красиво, — говорит Рэн. В голосе — одобрение учителя.

Тепло разливается в груди. Глупое, детское тепло от похвалы. Когда меня последний раз хвалили? Не помню.

Час спустя.

Барабаны бьют. Выходим во двор. Уже темно. Факелы горят по периметру. Гости выстроились в две шеренги — коридор для прохода.

Двенадцать ойран представляют свой чайный дом. Каждая в своем цвете. «Пьяная луна» — в алом; «Весенний персик» — в розовом; Я — в фиолетовом с золотыми птицами; Самое дорогое кимоно. Пятнадцать слоев. Вес как доспехи.

У каждой ойран есть провожатый. Молодые мужчины в одинаковых черных хакама. Лица серьезные, движения выверенные.

Рэн выделяется среди них. Выше всех, длинные волосы ловят отблески факелов. Выше и красивее...

Или это только мои глаза так видят?

Первой идет «Пьяная луна». Медленно. Торжественно. Толпа ахает, она великолепна. Красная волна, текущая через двор.

Вторая. Третья. Моя очередь четвертой.

Кладу руку на плечо Рэна. Через платок. Он наклоняет голову ровно настолько, чтобы было удобно. Чувствую тепло через ткань. Твердость мышц. Опора.

— Готовы? — шепчет, не поворачивая головы.

— Нет.

— Отлично. Пошли.

Шаг. Раз — правая нога вперед. Два — замираю. Три — качаюсь на носке, гэта скрипят. Четыре — левая по дуге, подол шелестит. Пять — ставлю ногу. Шесть — переношу вес.

Снова. Раз-два-три-четыре-пять-шесть.

Барабаны задают ритм. Бум-бум-пауза-бум-бум-пауза.

Считаю шаги. Десять. Двадцать. Тридцать.

Люди смотрят. Европейцы открыли рты — никогда такого не видели. Японцы оценивают — правильная ли дуга, достаточно ли горда посадка головы. Русские что-то говорят, смеются.

А принц... Принц Масанори смотрит прямо на меня. Не мигая. В глазах — интерес.

Чувствую себя настоящей. Не Мики из борделя. Не фальшивой Наной. Настоящей ойран.

Той, за которой наблюдают сотни глаз.

Той, чьи шаги отмеряют барабаны.

Той, кто идет по тонкому острому лезвию между восхищением и падением.

Сорок шагов. Пятьдесят. Ноги дрожат, гэта тяжелые, непривычные. Но иду. Считаю. Держусь за плечо Рэна как за якорь.

Шестьдесят. Последний поворот. Вижу павильон — там остановка.

Семьдесят. Почти...

Правая гэта цепляется за камень. Мир качается. Сейчас упаду. При всех. Позор. Конец!

Рэн даже не дергается, просто чуть смещает плечо, и я выравниваюсь. Никто не заметил. Кроме него. И меня.

Семьдесят пять. Стоп.

Дохожу до павильона. Поворачиваюсь лицом к толпе. Поклон — минимальный наклон головы, как положено ойран высшего ранга. Мы кланяемся только императору, и то неохотно.

Аплодисменты взрываются как фейерверк. Европейцы хлопают восторженно — для них это театр. Японцы сдержанно кивают — профессиональное одобрение. Принц улыбается — едва заметное движение губ, но я вижу.

Получилось. Я прошла ойран-дочу. Я настоящая. Хотя бы на эти семьдесят пять шагов.

— Великолепно, — шепчет Рэн, помогая сесть.

— Я чуть не упала.

— Но не упали. Это главное.

Остальные ойран заканчивают шествие. «Осенний клен» спотыкается на повороте, успевает выровняться, но все видели. Она бледнеет под белилами.

Ямада выходит вперед. Толстый, лысеющий, но глаза умные... опасные.

— Дорогие гости! Вы увидели красоту Японии! А теперь прошу к столу. И после... после я покажу избранным свою скромную коллекцию.

Избранным. Значит, не всем.

После ужина Ямада объявляет голосом торговца на рынке:

— Господа приглашаются в восточное крыло посмотреть мою скромную коллекцию. — Пауза, взгляд скользит по женщинам. — Дамы, прошу отдохнуть в своих покоях. Завтра будет театр Но, специально для прекрасных цветов нашего сада.

Только мужчины. Конечно. Женщины — украшение, не более. Красивые вазы, которые не должны интересоваться другими вазами.

Иду в отведенный павильон, ноги гудят после ойран-дочу. Служанка уже ждет. Местная девушка, лет пятнадцати. Молчаливая как рыба. Может, немая?

Снимает с меня слой за слоем. Пятнадцать кимоно отделяются от тела как кожура с луковицы. Каждый слой тяжелее предыдущего. Под конец остаюсь в тонком белье — нагадзюбане, почти прозрачном.

Ваза спрятана в сундуке под грудой шелка, холодный фарфор завтра снова прижмется к телу.

— Ванна, госпожа? — спрашивает служанка. Голос тихий, с деревенским акцентом. Не немая, значит.

— Только ноги. Принеси таз.

Приносит — деревянный, с медными ободами. Вода горячая, с морской солью.

Опускаю ступни... жжет как огонь. Гэта содрали кожу в кровь. Считаю повреждения: три волдыря на правой ступне, два на левой, содранная кожа на обеих пятках. Плата за красоту.

Служанка уходит, оставив полотенца. Остаюсь одна в чужой комнате.

Ложусь на футон — жесткий, набитый гречневой шелухой, не рисом.

Засыпаю, считая чужие детали. Семь балок на потолке. Четыре татами в комнате. Три свитка на стене...

Сон.

Снится Нана. Стоит у изножья футона, мертвая, мокрая, с водорослями в волосах. Вода капает с ее кимоно — кап, кап, кап.

Считаю капли... двадцать три... двадцать четыре... Она тянет руки, бледные, распухшие от воды. Касается моей щеки, но пальцы не холодные, как должны быть у трупа. Горячие. Обжигающе горячие.

Просыпаюсь от прикосновения. Настоящего. Рука на моей щеке — теплая, сухая, нежная, живая.

Дергаюсь, хочу закричать, ладонь накрывает рот. Хватают за запястье. Мягко, но крепко, как удерживают испуганную лошадь.

— Тихо… тихо. Это я.

Рэн. Сидит на краю моего футона. В темноте вижу только контур: прямая спина, наклон головы. От него тянет ночной свежестью: роса на траве, ветер с гор, холод звезд.

Окно за ним открыто. Второй этаж. Как он забрался? По стене? По водостоку?

— Ты что здесь делаешь... — шепчу сквозь его пальцы.

— Дело, — убирает руку с моего рта. — Слушайте внимательно. Времени мало.

Сажусь, инстинктивно натягиваю одеяло до подбородка. Потом вспоминаю — это же Рэн. Ему все равно на женские тела. Опускаю одеяло.

Он достает сверток из-за пазухи — темная ткань, туго свернутая.

— Завтра представление театра Но. Второй акт — «Схождение в ад». Будет темно, дымно — жгут благовония для атмосферы. Во время кульминации скажете, что вам нужно отлучиться. Служанка проводит до уборной. Я буду ждать там.

Разворачивает сверток на футоне. Черные хакама — мужские штаны. Короткая куртка без гербов. Простая одежда слуги или вора.

— Наденете это под парадное кимоно. Никто не заметит под двенадцатью слоями. В уборной сбросите верхнюю одежду, останетесь в этом. Пойдем в кабинет Ямады через старое крыло. Подменим вазу на копию. У вас с собой?

Киваю на сундук.

— Почему я? Почему не ты один?

— Полы в старом крыле — соловьиные. Поют под весом. Я тяжелый — запоют. Вы легкая — промолчат.

— Я не воровка, Рэн. Я — шлюха. В лучшем случае танцовщица. Но не воровка.

Он смотрит прямо. В темноте его глаза кажутся черными бездонными омутами.

— Вы считаете. Все считаете. Шаги, вдохи, секунды. Это значит — контроль. Значит — точность. Воровство — это точность. Пятнадцать шагов от двери до шкафа. Третья полка снизу. Ларец за книгами. Подмена — десять секунд. Назад — те же пятнадцать. Просто счет.

— А если поймают?

— Не поймают.

— Откуда уверенность?

— Потому что я буду рядом. А я не проваливаю задания.

Странно успокаивает его уверенность. Как будто делаем это каждый день. Как будто нормально — красть вазы у богатых коллекционеров.

— План дурацкий, — говорю, трогая грубую черную ткань.

— Согласен, — он пожимает плечами. — Но другого нет. Ямада уезжает послезавтра утром. Ваза уедет с ним в Осаку, потом дальше. Или украдем завтра, или потеряем навсегда.

Встает с футона. Движение плавное, бесшумное, словно поднимается дым. Как он вообще сюда забрался незамеченным?

— Второй акт. «Схождение в ад». Не перепутайте, — идет к окну. — И не забудьте надеть хакама под кимоно.

Перекидывает длинную ногу через подоконник. Сидит на нем секунду — силуэт на фоне звездного неба.

— Рэн?

Оборачивается. Ждет.

— Спокойной ночи, — говорю. Знаю, что он не спит никогда. Только урывками.

Луна выползла из-за облаков, освещает половину его лица. Видна каждая деталь: прямой нос, изгиб губ, родинка у виска.

Красивый. Опасный... очень опасный. Совершенно чужой человек, которому почему-то доверяю.

— И вам, госпожа Нана.

Исчезает. Просто растворяется в ночном воздухе будто призрак… Даже звука нет — ни шороха одежды, ни скрипа дерева.

Подхожу к окну, высовываюсь. Смотрю вниз, пустота. Два этажа до земли. Как спустился? Прыгнул? Слез по невидимой веревке? Полетел?

Закрываю ставни на засов. Возвращаюсь к футону.

Черные хакама лежат на белой простыне.

Пахнут им — металл от спрятанного оружия и мята. Трогаю ткань: грубая, мужская, рабочая. Завтра надену это под шелка. Стану воровкой. Добавлю еще одну личность к коллекции Наны.

Стану тем, кем велит Рэн. Как всегда становлюсь тем, кем велят другие: дочерью, шлюхой, таю, Наной, Мики, никем.

Засыпаю, сжимая черную ткань.

Сон.

Снится: иду по соловьиным полам. Они поют подо мной. Но не тревожно.

Поют колыбельную.

Для воровки, которая крадет чужую жизнь.

Или возвращает свою?

Во сне не знаю. Наяву — тоже.

Просыпаюсь с черной тканью, прижатой к груди. За окном — предрассветные сумерки.

Считаю вдохи, готовясь к новой роли.

Один, два, три...

На сотом засыпаю снова.

Примечание: Мир книги является альтернативным, однако многие его элементы основаны на реальных традициях и обычаях Японии.

Например, для описания шествия куртизанок я обращалась к ойран-доцу — исторической процессии эпохи Эдо.

Посмотреть реконструкцию можно по ссылке: смотреть в вк

Утро пахнет росой.

Утро пахнет росой.

Сад Ямады: озеро, мостик, карпы как тени.

Я иду по гравию мелкими шагами, кланяюсь встречным ойран, как учили: не слишком низко, но уважительно.

Дворцовые ойран — другие. Не столичный лоск, а крепкая порода.

Их смех громче, жесты шире. Говорят напевно, с растянутыми гласными, вставляют свои словечки: «данна» превращается в «дэнна», деньги в «монэтики», гостей называют «жирными карпами».

Одна подмигивает мне: «Сегодня улов будет о-го-го», — и лихо щелкает веером.

Гейши мягче, тише; их диалект это нежный шелест, они кланяются короче, но точнее, как нож.

К полудню слуги натягивают навесы у сцены. Вечером будет театр Но.*(Театр Но — жанр японского традиционного театрального музыкального представления. Маски: ключевая особенность театра Но, по ним зритель догадывается, кого играет актёр. Часто это маски демонов и духов, а также женщин и мужчин различных возрастов.)

Пора одеваться. Сначала нагадзюбан из прохладного шелка, белого, как молоко.

Поверх черное хакама, как велел Рэн. Ткань шуршит, ложится тяжестью на бедра.

Потом тонкий подкимоночный слой, затем основное кимоно; завязки, пояс-датэдзимэ, и жесткий, тугой пояс оби.

Зову служанку. Она ловко подтягивает узлы, расправляет складки, вкалывает шпильки в высокий вал прически.

Первый акт. Я сижу на почетном месте среди «цветов». Нервно. Чтобы не дрожали пальцы, считаю. Ойран — двенадцать. Гейш — девятнадцать. Канзаси (шпильки) у «Пьяной луны» — семь тонких, одна с подвесками. Узлы оби у соседки — двойной барабан.

У музыкантов на сцене три барабана, одна флейта. У актера в маске три складки на шлеме. Счет как оберег.

Начинается второй акт — «дорога в ад»: дым, темнее свет, грохочет большой барабан. Я поднимаюсь.

Служанка шепчет губами: «Уборная?» — киваю. Ведет по коридору, держит полог.

Внутри прохладно. Окно приоткрыто. Рэн уже там — тень у стены.

Ни слова. Подходит быстрым скользящим шагом. Руки сразу тянутся к моему поясу — быстрые, уверенные движения.

Касается узлов оби бережно, почти нежно и они сдаются его пальцам, распускаются как бутоны. Будто сами хотели развязаться. Ждали его рук.

Я подстраиваюсь. Снимаем слои вместе: оби — раз, датэдзимэ — два, кимоно — три. Шуршание шелка тонет в дальнем грохоте барабана.

Он берет заколки из моих волос, одна за другой — вытягивает, легко касаясь затылка кончиками пальцев. Мурашки бегут от шеи к лопаткам. Он замечает — вижу по легкому изменению взгляда — но молчит.

Тяжелый вал прически оседает, волосы падают на плечи темной волной. Пахнут камелиевым маслом — им смазывала утром.

Сверху на мне черное кимоно, но белая кромка нагадзюбана предательски светится.

Рэн смотрит оценивающе, делает короткий жест рукой. Снять! Нужно стать полностью черной тенью.

Раздеться перед ним? Мы проходили это — в трактире, у источников. Но каждый раз странно.

Я стягиваю нагадзюбан, остаюсь в хакама — черном, как тень.

Рэн проверяет завязки, подтягивает узлы. Следит, чтобы ни одна светлая нитка не выбивалась, в темноте даже белая нить может выдать.

Подсаживается к окну.

Ставлю босую ногу ему на бедро, мышцы под тканью твердые как дерево. Он подхватывает меня под талию, поднимает, одним плавным движением выталкивает в окно. Холодный ночной воздух бьет в лицо, срывает дыхание.

Выходим в ночь.

Двор у Ямады исполосован огнем факелов. Оранжевые языки лижут темноту.

Охрана ходит по кругу. Считаю шаги: двадцать три до поворота, еще пятнадцать обратно.

Рэн нащупывает мою ладонь в темноте. Его рука теплая, сухая, с мозолями на указательном пальце — от меча? От письма?

Короткая искра проскакивает. Словно молния ударила в сухое дерево. Во мне вспыхивает что-то, чего не должно быть — огонь желания.

От жара его пальцев тепло разливается по телу, доходит до самого сердца.

Как красться, когда от простого прикосновения внутри разгорается пожар?

Он ведет. Скользим по кромке света, прячемся в разрывах между фонарями.

Идем в носках — таби глушат шаг, доски веранды лишь шепчут под ногами.

Рэн подает знак — ниже. Мы приседаем, пересекаем двор ломаной траекторией. Ветер шевелит бамбук, треск факелов прячет наши вдохи.

Слева щелкает затвор калитки. Рэн резко тянет меня — ныряем в проход между флигелями.

Узкая щель, пахнет сыростью и штукатуркой. Стены холодные. Мы прижимаемся бедрами, животами — ближе уже некуда.

— Две минуты, — шепчет в ухо. — Сто двадцать секунд. Считайте. Вы любите считать.

Начинаю. Один, два, три… Считать тяжело. Он слишком близко. Его подбородок — резкая линия, тень на скулах; кадык — острый, как кинжал. Шепчет, дыхание касается виска тёплой волной, отдает в позвоночник.

Двадцать шесть... двадцать семь...

Колени подламываются от близости. В голову лезут дурные мысли — встать на колени и сделать то, за что клиенты доплачивали в борделе.

Внизу становится горячо, пульс идет волнами — знакомая волна, которую испытала с Куроки. Неожиданная, непрошеная, неконтролируемая.

Я на полсантиметра сдвигаю бедро — инстинктивно, не думая. И тут же чувствую: между нами что-то меняется. Становится твердо. Плотно. Ощутимо через слои ткани. Его хакама натягивается, упирается мне в бедро. Внутри этой ткани пульсация. Раз-два, раз-два. Живая, настойчивая.

— Не ерзайте, — шепчет он. Взгляд не отводит, смотрит прямо в глаза.

— Рэн... — выдыхаю едва слышно одними губами. В горле сухо.

Он смотрит так пристально, будто читает мысли. Еще мгновение и кажется, наклонится, поцелует. Расстояние между нашими лицами — ширина ладони. Но не делает этого. Замер, будто балансирует на острие ножа.

— У тебя... — слова застревают, тонут в горле.

— Знаю, — голос ровный, без смущения. — Это физиологическая реакция. Вы горячая, вкусно пахнете. Близость опасности. Организм готовится к возможной схватке или бегству. Кровь приливает. Но мне это не нужно.

— Смешно слышать от мужчины с... этим, — киваю вниз, не глядя. Легко касаюсь бедром, проверяю. Твердо. Даже тверже, чем секунду назад.

— Факт, — уголок его губ дергается. Почти улыбка. — Но желания все равно нет.

— Представляешь, как абсурдно это слышать?

— Не представляю. Мне никогда такого не говорили.

Шаги совсем рядом. Свет факела мечется, проникает в нашу щель оранжевыми всполохами.

Рэн молниеносно прикрывает мне рот, не ладонью, рукавом своего кимоно. Ткань мягкая, пахнет им: металлом от оружия, мятой из сада, дорогим мылом с сандалом. Прижимает нежно, но крепко.

Я слышу его сердце… не бешеное, как должно быть. Ровное, размеренное. Семьдесят ударов в минуту, не больше.

Слышу и другое — тихую пульсацию там, внизу, где его тело прижато к моему бедру. Считаю эти удары тоже, как он велел считать секунды: один, два, три, четыре...

Шаги замирают у входа в нашу щель. Скрип кожаного сапога по камню. Факел шипит, масло капает, догорает. Огромная, искаженная тень стражника ползет по стене. Потом удаляется. Свет уползает дальше.

Рэн медленно убирает рукав от моего рта. Наши лица почти соприкасаются, чувствую тепло его дыхания на своих губах.

— Как ты вообще будешь двигаться с... этим? — шепчу в его губы, не удержавшись. Абсурдный вопрос в абсурдной ситуации.

— Как с ножом в сапоге, — отвечает мгновенно, без раздумий.

— Ты бесчувственный камень.

— Было бы удобнее, — сухо усмехается.

Выводит меня из узкого прохода. Рука на локте направляет, не более.

Скользим вдоль бамбуковой ограды. Стебли шелестят, шепчут предупреждения. Пригибаемся, когда факел вспыхивает слева.

Он идет уверенно, каждый шаг выверен.

И да… все еще возбужден. Вижу краем глаза, как ткань хакама натянута.

Но лицо спокойное, взгляд ясный, движения точные. Никогда не видела мужчину в таком состоянии с такой ясностью в глазах. В борделе они становились животными, теряли человеческий облик.

— Рэн? — шепчу на ходу.

— Потом, — обрывает.

Он показывает три пальца — до следующего рывка. Мы скользим к северной галерее, где сёдзи заменены бамбуковыми ставнями.

Рэн приседает, достает из рукава стальной штифт, щелчок — и шпингалет сдается.

Он отдает вазу и пропускает меня. Я втягиваюсь в темную комнату, пахнет лаком и старыми чернилами.

— Третья полка слева, — шепчет почти беззвучно. — Нижний ярус. Лакированный ларец с инкрустацией перламутром. Видишь?

— Вижу, — двигаюсь в указанном направлении. Считаю шаги — двенадцать.

Приседаю перед полкой. Ларец на месте, черный лак блестит даже в темноте. Перламутр мерцает как чешуя рыбы. Открываю осторожно.

Внутри — то, за чем пришли. Меняю.

Возвращаемся через то же окно.

Сердце у меня быстрее барабанов.

Рэн ловит меня за талию, ставит на татами. Все так же молча.

Одевает в обратном порядке. Оборачивает кимоно, расправляет полы, затягивает пояс.

Его пальцы ловко идут по моим плечам, сходят к лопаткам, поправляют шов.

Затягивает бережными касаниями нижний пояс, потом накручивает оби, виток за витком, как бинтует рану.

Чувствую приятное тепло от его горячих пальцев даже через все слои шелка. Он ускоряется, счет времени давит, на дает мне насладиться этой близостью.

Волосы. Быстро скручивает их в привычный валик, закрепляет. Шпильки возвращаются на места — раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Считает вместе со мной, беззвучно шевеля губами. Последняя шпилька — с жемчужными подвесками — звенит едва слышно, как далекий колокольчик.

— Семь минут от начала, — шепчет он в ухо. — Выходите. Лицо спокойнее.

Киваю. Проверяю себя в маленьком зеркале — все на месте, идеальная таю. Только глаза выдают: слишком яркие, слишком живые.

Выхожу. Служанка ждет снаружи терпеливо, будто прошло мгновение, а не семь минут. Кланяюсь ей в благодарность. Возвращаемся в зал.

На сцене ад глотает героя. Красные ткани взметаются, как языки пламени. В зале пахнет ладаном и пеплом.

Я сижу прямо. Считаю во второй раз: удары барабана, дыхания рядом, шаги патруля во дворе.

Где-то в руках Рэна лежит чья-то память в белой глазури с трещинами.

А у меня на губах — вкус ночного ветра, и под кожей — память его пальцев.

Интересно, заметил ли он, что каждый раз, когда касается меня, я считаю секунды до момента, когда прикосновение закончится?

Или когда оно повторится?

На сцене заканчивается второй акт.

В моей игре — тоже.

Но финал еще не написан.

Поздноцветущая вишня

Яэ-дзакура (яп. 八重桜) — поздноцветущая вишня с множеством лепестков

Утро расползается влажным туманом от озера.

Все разъезжаются одновременно — паланкины для знати, повозки для менее родовитых, рикши для тех, кто победнее.

Выстроились как колонна муравьев, несущих крошки после пира.

У главных ворот стоит сам Ямада. Толстый, довольный, прощается с каждым гостем персонально.

Рядом охранница Омацу — крупная женщина с широкими плечами и руками. Сегодня ее задача обыскивать всех отъезжающих женщин.

Проверяет рукава кимоно, залезает в пазухи, шарит в высоких прическах.

Ямада не дурак — знает, что в таком собрании воровство неизбежно.

Иду. Медленно. Ваза между ног, настоящий "Утренний иней", не копия. Холодная керамика трет внутреннюю сторону бедер.

Когда там была копия — легче было. Сегодня настоящая — тяжелее. Или от страха кажется? Каждый шаг считаю.

И проклятия Рэну тоже считаю.

Сто двадцать три — за то, что придумал.

Сто двадцать четыре — за то, что убедил.

Сто двадцать пять — за то, что все получилось.

Числа помогают. В детстве, когда госпожа Мурасаки била за разбитую чашку, я тоже считала. Это делало боль не моей.

В голове мелькает: кем была, кем стала?

Шлюхой была — честно. Тело за деньги, все понятно.

Обманщицей стала — играю мертвую. Это хуже?

А теперь воровка. Краду чужие святыни. Это еще хуже? Или лучше — потому что для кого-то, не для себя?

Сделаю ли ещё что-то хуже этого?

Вспомнилось вдруг — как тащила настоящую Нану к колодцу.

Мертвое тело, как мешок с рисом, только тяжелее.

Нет. Не думать. Сейчас не время.

Держу зонтик на плече, солнце бьет в глаза, хоть еще раннее.

Смотрю на очередь. Охранница лапает "Пьяную луну". Та хихикает: "Ой, щекотно! Ниже можно, выше можно, но там я визжу!"

Рэн в стороне. Его уже проверили или будут?

Представляю внезапно — заставили раздеться. Снять хакама, кимоно. Он сложит все вещи аккуратно на скамью.

Встанет голый. Длинные ноги — конечно длинные, соразмерные росту. Узкие бедра. Плоский живот. То, что между ног...О нет! О чем думаю?

Но мысль липнет: полностью обнаженный будет стоять с тем же спокойствием — как в полном облачении самурая. Нагота его не смутит. Ничто его не смущает.

Под раскидистым кедром — группа офицеров. Курят европейские сигареты с золотыми фильтрами, вдыхают глубоко, смеются над чьей-то шуткой.

Среди них принц Ясухито, чуть в стороне, чуть выше всех по статусу. Смотрит в мою сторону. Долго. Потом кивает своей служанке — молоденькой девушке в скромном кимоно.

Та срывается с места, семенит ко мне. Кланяется так низко, что лоб касается утренней росы на траве:

— Его высочество соизволит просить... то есть желает... удостоите беседой!

Считаю в уме расстояние до принца. Двести шагов, может, двести пятьдесят. С вазой между ног, мелкими шагами — это пять минут ходьбы туда и обратно. Вечность. А очередь движется быстро.

— Передайте его высочеству мою глубочайшую благодарность и извинения, — говорю с правильной долей почтения и сожаления. — Но я тороплюсь. Моя госпожа Мори-сама ждет моего возвращения. Не могу заставить ее беспокоиться.

Служанка бледнеет под белилами. Отказать принцу императорской крови? Это… это немыслимо. Это оскорбление.

Но я уже иду дальше, мелкими выверенными шагами таю. Ваза чуть смещается, приходится незаметно сжимать бедра сильнее.

Принц смотрит вслед. Ему отказывают редко. Может, никогда. Мужчины запоминают тех, кто отказывает.

Очередь ближе. Охранница Омацу тискает "Весенний персик". Та повизгивает: "Ай, вы мне всю прическу испортите!"

Я — четвертая. Три женщины передо мной. Ваза становится тяжелой как камень. Только камень не стоит жизни.

Ноги устали держать. Внутренняя сторона бедер горит.

Ямада стоит, улыбается. Довольный как кот.

Хвастался коллекцией перед мужчинами. Про каждую вазу рассказывал как про любовницу: где взял, когда, почем. Про "Утренний иней" особенно смаковал: "Самурай разорился. Пришел на коленях. Плакал когда отдавал! Мужчина! Воин! А плакал как дитя. Я дал треть настоящей цены. Щедро для банкрота, не находите?"

Сволочь жирная. Наслаждался унижением человека.

— Следующая! — рявкает Омацу.

Моя очередь. Охранница подходит. Пахнет от нее потом и рисовым уксусом. Руки шарят по плечам. Проверяет рукава — выворачивает. Щупает оби — нет ли за поясом чего.

Опускается ниже.

Все. Сейчас найдет.

Задирает подол кимоно. Проверяет таби — пусто. Щупает икры через нагадзюбан. Поднимается к коленям...

— Достаточно, Омацу, — вдруг говорит Ямада.

Голос негромкий, но властный.

— Нана-сама — гостья высшего класса. Не оскорбляйте.

Охранница недовольно буркает, но отступает. Руки убирает. Медленно. Нехотя.

— Благодарю за радушное гостеприимство, Ямада-сама, — кланяюсь минимально, как положено таю высокого ранга. — Ваш дом — образец изысканного вкуса.

— Надеюсь увидеть вас снова в скором времени, — улыбается он масляно. — Может, в следующий раз устрою показ коллекции и для прекрасных дам. Красота должна любоваться красотой.

Если заметит пропажу к вечеру — следующего раза точно не будет.

Будет погоня. Скандал. Может, даже казнь.

Прохожу мимо. Ноги как чужие. Ватные. Непослушные. До повозки двадцать шагов. Девятнадцать. Восемнадцать.

Рэн у дверцы. Открывает, подает руку.

Забираюсь внутрь. Сажусь. Ваза упирается в бедра. Больно, но терпимо.

— В путь, — говорит Рэн вознице.

Повозка трогается. Колеса скрипят. Ворота ползут мимо. Стража салютует. Один зевает, прикрывая рот. Обычное утро.

Выезжаем.

Только тогда выдыхаю. Долгий, дрожащий выдох. Считаю — восемьдесят семь секунд задержки.

Рэн садится напротив, закрывая занавески. Смотрит вопросительно.

Киваю — все в порядке.

Он протягивает обе руки. Я поднимаю подол кимоно — слой за слоем. Он просовывает руки под ткань. Аккуратно, стараясь не касаться кожи больше необходимого, извлекает вазу из ее временного укрытия.

“Утренний иней” появляется на свет — блестит в полосках утреннего света, пробивающихся сквозь щели занавесок.

Белая глазурь испещрена тонкой сетью трещин. Как молнии по зимнему небу. Каждая трещинка — след времени.

— Огуро будет счастлив, когда вы преподнесёте ее — говорит тихо.

— Ты сам отдашь, — говорю твердо. — Твой долг передо мной — твой выбор. Ваза твоя.

Он замирает. Потом медленная улыбка трогает уголок губ.

Прячет вазу в лакированную коробку. Бережно, как живую.

За окном мелькают поля. Крестьяне сажают рис. Стоят по колено в мутной воде, спины согнуты. Честная работа. Не то что наша — воровство, ложь, игры.

Но ваза едет к тому, кто ее помнит.

Даже если дорога к памяти — через кражу.

Даже если память принадлежит Огуро.

Полдень наступил незаметно — солнце прямо над головой, тени сжались в крошечные лужицы под камнями.

Душно — каждый вдох требует усилия.

Расстегиваю верхнюю застежку кимоно — маленькую перламутровую пуговицу, которую О-Цуру пришивала три раза, пока не села ровно. Еще одну.

Воздух проникает к ключицам — горячий как дыхание лихорадящего, но все же воздух, все же движение.

Рэн сидит напротив. Смотрит — но не туда, где открылась кожа между воротниками. На лицо смотрит.

— Через час будет поворот, — говорит внезапно. — Если спуститься по тропе, там сакура. Еще цветет.

— Сейчас? Поздно же. Май заканчивается.

— Эта особенная. Растет в тени, у ледяного ручья. Горный холод держит цветение. Хотите посмотреть?

Хочу ли? В Токио сакура была везде. Лепестки залетали в чайный дом, кружились как розовый снег. О-Цуру ставила ветки в вазы — для красоты, для гостей.

Но полюбоваться? Остановиться и просто смотреть? Времени не было. Подготовка, репетиции, прием гостей. Считала минуты до выступлений, не лепестки на ветках.

— Хочу, — говорю. — Покажи.

Он кивает. Закрывает глаза. Откидывается на спинку.

Час проходит — я считаю удары сердца, скрип колес, птичьи крики за окном. Ровно через час открывает глаза:

— Здесь.

Стучит в стенку кабины. Извозчик останавливает. Спрыгивает, помогает выйти:

— Долго изволите?

— Час, — говорит Рэн. — Жди.

Тропинка узкая. Камни скользкие от мха. Иду осторожно — гэта не для горных троп. Он впереди, раздвигает ветки. Внизу шумит вода.

— Тут ёкаи водятся, — говорю. — Горные духи. Могут заманить, увести.

Пожимает плечами:

— Я страшнее любого ёкая.

Верю. Ёкаи хотя бы страстны в своей жестокости.

Спускаемся минут пятнадцать. Шум воды громче. Холодный воздух волнами поднимается от ручья — благословение после духоты дороги.

И вдруг — розовое облако.

Сакура. Огромная, старая. Ствол в три обхвата.

Ветви низко, почти касаются воды. И вся в цвету.

Розовые грозди толще, чем в столице. Лепестки крупные, с темными прожилками.

— Яэ-дзакура, — говорит Рэн. — Восьмислойная вишня. Поздний сорт.

Подхожу ближе. Лепестки падают плавно, как во сне. Беру один, что садится на рукав. Плотный, холодный от постоянной тени. Считаю слои правда, восемь.

И вдруг что-то сжимается в горле. Глаза щиплет. Зрение плывет. Слезы? Откуда?

Смотрю на это розовое чудо. На ручей, несущий лепестки. На свет, пробивающийся сквозь ветви. Красота такая, что больно.

В Токио видела красивых женщин, дорогие кимоно, искусные танцы. Но это другое.

Это... настоящее. Никто не платил дереву, чтобы цвело. Никто не заставлял. Само.

Потому что может. Потому что время пришло. Красивое даже если никто не увидит.

Слеза скатывается по щеке. Еще одна. Не вытираю — пусть.

— Почему плачете? — Рэн вдруг рядом. Близко. Смотрит не на сакуру — на меня. — Кто обидел?

Качаю головой. Пытаюсь объяснить:

— Никто. Это... когда слишком красиво. Когда эмоции не помещаются внутри. Они выливаются. Через глаза.

— Странно, — говорит тихо. — Плакать от красоты.

— Ты никогда не плакал от красоты?

— Никогда не плакал вообще. Даже в детстве.

Еще одна слеза. Теперь уже от жалости. К нему. К мальчику, который не плакал.

Он поднимает руку. Почти касается моей щеки. Замирает, почти тронув кожу.

— Вам идёт плакать, — говорит внезапно.

Странный комплимент. Но от него — дороже любых признаний богатых клиентов.

Сажусь на камень у воды. Снимаю гэта, таби. Опускаю ноги в ручей — ледяной! Кожа краснеет, горит от холода.

Он садится рядом. Не снимая обуви. И смотрит теперь не на воду. На меня. Украдкой, думает — не замечаю. Но я всегда замечаю взгляды. В борделе этому учишься быстро.

— Как нашёл это место?

— Ездил по делам Огуро. День был жарким, как сегодня. Спустился к холодному ручью, заметил цветущее дерево. Запомнил.

— Один?

— Всегда один.

— Расскажи что-нибудь, — прошу. — Про себя. Что угодно.

— Нечего рассказывать.

— У всех есть что. Детство. Первая любовь. Первое убийство.

Усмехается:

— Первое убийство помню. Четырнадцать лет. Мужчина пытался изнасиловать девочку в переулке. Я шел мимо. Он был пьян. Нож в его же руке. Повернул на себя. Вошел под ребра. Умер быстро.

— А девочка?

— Убежала. Даже не обернулась.

— Ты спас ее.

— Или просто убил человека. Кто знает, может он бы не стал. Отпустил.

Странная философия. Но понятная.

Лепесток падает ему на плечо. Не стряхивает. Сидит неподвижно, как статуя. Только живые глаза следят за водой, за игрой света.

— А первая любовь? — спрашиваю.

— Не было.

— Совсем?

— Совсем. Говорил же — не умею хотеть. Родился сломанным.

Сломанным. Странное слово для себя. Обычно говорят — особенный, другой. А он — сломанный.

— Может, не сломанным. Может, просто... ждущим.

— Чего?

— Не знаю. Того, что пробудит. Разбудит. Оживит.

Он смотрит прямо теперь.

— Вы думаете, такое возможно? — спрашивает.

— Не знаю, — честно отвечаю.

Лепесток падает мне на плечо. Он протягивает руку — снимает. Пальцы касаются шеи. Мурашки бегут вниз, к ключицам.

— Пора, — говорит. Но не двигается еще несколько секунд. Смотрит. — Извозчик ждет.

Встаю. Ноги не чувствую от холода. Покачиваюсь. Он подхватывает за локоть.

Надеваю таби, гэта. Мокрые следы на камнях высыхают мгновенно.

Поднимаемся обратно. Оборачиваюсь — сакура все так же роняет лепестки в воду. Розовые лодочки плывут по течению. Считаю — двенадцать, тринадцать, четырнадцать...

В повозке снова жарко. Но кожа помнит холод ручья. И тепло его пальцев на локте. Контраст как у той вазы — белая глазурь и черные трещины.

Еду, считая лепестки в памяти. Розовые, восьмислойные, падающие в ледяную воду.

И думаю — если человек, не способный желать, помнит красивые места и возвращается к ним...

Может, он не такой уж сломанный?

Или ломается как раз сейчас. Медленно. По одной трещине.

Как "Утренний иней" в коробке на его коленях.

— Спасибо, — говорю. — За сакуру. За... возможность поплакать от красоты.

— Спасибо вам, — отвечает неожиданно. — За слезы. Никогда не видел, чтобы плакали от счастья. Это... поучительно.

— Поучительно?

— Значит, есть чувства, которые больше тела. Больше боли или удовольствия. Просто... больше.

Первые капли дождя упали, когда мы въезжали в город.

Я отчётливо запомнила этот звук — крупные капли шлёпнулись о крышу повозки с удивительной тяжестью, словно кто-то бросил камни.

Затем, без всякого предупреждения, начался настоящий ливень.

Улицы очень быстро превратились в потоки мутной воды. Грязь летела из-под колёс. Совершенно не похоже на те весенние ливни, которые я видела в Киото.

Или я уже начинаю забывать, то что видела Мики?

Чайный дом встречает влажным запахом дождя.

Повозка останавливается у ворот. Не успеваю ступить на порог — госпожа Мори уже там.

Строгое серое кимоно, волосы собраны так туго, будто кожу на лбу натянули. Губы — тонкая линия, как алая черта на бумаге.

— Наконец-то! — вместо приветствия. — Три дня! Всего три дня до сёкай! Министр Сато! Понимаешь?! Министр!

Иду к дому. Она следом — почти наступает на пятки.

— Волосы как пыльная метла! Кожа серая! Круги под глазами! Эпиляция — сегодня же! Скраб — завтра утром! Травяной отвар пить каждые три часа, иначе лицо опухнет! Ногти подпилить, кутикулу убрать, пятки отполировать...

Слова сыплются как град. Считаю — двадцать три указания за минуту. Новый рекорд.

Внутри суета. Служанки стелют новые циновки, протирают лаковые столики, вносят свежие букеты — белые хризантемы, символ чистоты.

В гостиной обновляют ткани, тёмно-синий шёлк с золотыми журавлями. Дорого. Торжественно. Для министра.

—...и не забудь про дыхательные упражнения! При сёкай главное — не дёргаться! Сидеть как статуя! Смотреть спокойно, не моргая часто! Мужчины ненавидят нервных женщин!

Захожу в свою комнату. Оборачиваюсь. Она на пороге, рот открыт для следующей порции наставлений. Задвигаю сёдзи — резко. Перегородка хлопает прямо перед её носом. Треск. Тишина.

За дверью пауза. Потом глухо:

— Невоспитанная девка.

Одна. Наконец.

Сажусь у окна. Дождь барабанит по крыше, стекает с карниза тонкими струйками. За стеной шумит бамбуковая роща.

Только приехала. Только видела сакуру, слышала тишину. А уже снова суета. Подготовка. Превращение.

Но выбора нет.

Следующие три дня — как подготовка к войне.

Утро первого дня: эпиляция. Горячий воск, резкая боль. Считаю: двадцать две полоски на ноги, восемь на руки. Кожа красная, воспалённая. Мажут маслом алоэ — жжёт ещё сильнее.

День первый, полдень: волосы. Моют три раза — рисовой водой, яичным желтком, отваром камелии. Сушат, расчёсывают — двести движений. Считаю каждое. Кончики подстригают — ровно, по линейке.

Потом укладывают в простую причёску — пока тренировочная.

День первый, вечер: скраб для лица. Рисовая мука, мёд, измельчённые абрикосовые косточки. Трут минут десять — кожа горит. Умывают холодной водой. Наносят маску из водорослей. Пахнет чем-то протухшим.

— Красота требует жертв, — бормочет О-Цуру, размазывая зелёную жижу по лицу.

День второй: массаж. Костяшками пальцев разминают плечи, спину, икры. Больно — но «правильно больно», как говорит массажистка. Хрустят кости, тянутся мышцы. Становлюсь выше, кажется.

День второй, вечер: примерка кимоно. Пятнадцать слоёв — как всегда. Но ткани особые. Тёмно-фиолетовое с золотыми нитями. Оби — серебряный журавль на чёрном фоне. Тяжёлый, давит на рёбра. Дышать трудно.

— Идеально, — говорит госпожа Мори, оценивающе обходя меня кругом. — Не дышите глубоко при министре. Грудь не должна ходить ходуном. Неприлично.

Не дышать. Не моргать. Не двигаться. Чем я отличаюсь от куклы?

День третий: репетиция. Сажусь на лаковую подушку в гостиной. Напротив — О-Цуру. Она играет министра.

— Смотри на нее, — командует госпожа Мори. — Спокойно. Не отводи взгляд. Но и не сверли! Мягко. Приветливо. Загадочно!

Смотрю. О-Цуру смотрит в ответ. Минута. Две. Три. Хочется моргнуть. Почесать нос. Сглотнуть.

— Не сглатывай! Кадык дёргается! Некрасиво!

Пять минут. Шесть. Лицо О-Цуру расплывается. Замечаю — родинка на подбородке. Неровная бровь. Морщинка у рта, которой раньше не видела.

Вот в чём ужас сёкай: разговор отвлекает от недостатков.

Музыка, танец, смех — всё скрывает. А тут только взгляд.

И чем дольше смотришь, тем больше видишь лишнего.

Асимметрию лица. Неровность кожи. Мелкие дефекты, которые при свете дня, при молчании становятся громкими, как стук барабанов.

— Достаточно, — наконец говорит госпожа Мори. — Завтра настоящее. Помни: министр уже видел сто красавиц. Если он выберет тебя — это судьба. Если нет — значит, недостаточно старалась.

Ночь перед сёкай. Не сплю. Слушаю дождь. Думаю о министре.

Кто он? Старый? Молодой? Добрый? Жестокий? Какие у него глаза? И что он увидит во мне, когда будет смотреть десять минут без слов?

Увидит ли Мики — девочку из борделя?

Или Нану — самозванку?

Или воровку вазы?

А может, просто увидит красивую куклу в дорогом кимоно. И этого будет достаточно.

Сёкай. Одевают. Пятнадцать слоёв. Причёска — высокая, с жемчужными шпильками. Макияж — белила толстым слоем, губы — алая точка. Смотрю в зеркало — не узнаю себя.

— Идеально, — шепчет О-Цуру. — Вы как богиня.

Гостиная готова. Новые ткани, свежие цветы, ароматические палочки, сандаловые с жасмином. Лаковая подушка напротив входа. Для меня. Другая подушка — для министра.

Между подушками — расстояние, пустота.

Которую нужно заполнить взглядом.

Жду. Считаю удары сердца. Сто двадцать восемь. Сто двадцать девять.

За дверью шаги.

Сёкай начинается.

Сёкай

Сёдзи раздвигаются, бумага чуть потрескивает на стыках сухой рамки. Под деревянным косяком появляется мужчина.

Старый — за шестьдесят, может, и того больше.

Кожа на голове загорелая, лысина блестит как лакированная репа, будто много времени провёл на полях, а не среди документов. Лицо будто вырезано из старой глины для чайника.

На нём кимоно цвета ночной реки, скромный семейный герб на груди. Но под широкими полами хакама нелепо блестят европейские ботинки, лакированные. Под ногами они выдают негромкий скрип.

Он опускается на татами напротив. Подушку перед собой не поправляет, садится на пятки, но с чуть разведёнными коленями.

Лёгкий поклон — короткий, на одну треть. Я отвечаю тем же, по всем правилам: два пальца касаются татами, взгляд вниз, осанка ровная.

И воцаряется тишина.

Смотрю на него. Он на меня. Слышу всё: шелест его дыхания, скрип татами под его весом, как снаружи барабанит мелкий дождь по тростниковой крыше и бамбуковому водостоку.

Дышу медленно. Не дёргаюсь. Не моргаю лишний раз. Не сглатываю, чтобы не дернулся кадык.

Он смотрит неотрывно: начинает с лица: лоб, потом брови, потом глаза. Задерживается на глазах, они всегда выдают возраст, опыт или покорность. Его взгляд ползёт по лицу дальше: нос, губы, подбородок, ключицы, плечи — насколько видно через многослойное кимоно. Спускается к рукам. Останавливается на пальцах.

Молчу. Смотрю ответно, изучаю. Лицо у него сильное, современное и устаревшее одновременно. Широкие поры, в носу белые, жёсткие волоски. Морщины расходятся веером от узких глаз — либо часто щурится, либо просто привык к солнцу больше, чем к татами и лампам.

Губы ниточкой, плотно сжаты. Такими губами приказывают, а не признаются в чувствах.

Не могу. Не могу так сидеть и смотреть на этого… старика. Министра. Покупателя.

Закрываю глаза на мгновение. И представляю другое лицо.

Куроки. Тот мужчина из игорного дома. Красивый, опасный, похожий на демона из театра Но. Острые скулы, тёмные глаза с золотыми искрами, улыбка хищная. Ему бы я улыбалась. Для него сидела бы так — неподвижно, молча.

И это было бы… интересно. Захватывающе. Как балансировать на краю черепичной крыши во время тайфуна, когда ветер готов швырнуть вниз.

Открываю глаза. Снова старик. Загорелая лысина с пигментными пятнами. Европейские ботинки. Реальность.

Да. Буду представлять Куроки. Наложу его лицо на это.

Смотрю снова. Теперь легче. Вижу не министра — вижу демона. Не старика с отвисшей кожей, а мужчину, от одного взгляда которого внизу живота что-то сжалось в ту первую ночь, когда он сидел с Наной и пил сакэ, не поднимая на меня глаз.

Две минуты. Три. Пять.

Министр вдруг наклоняет голову. Изучает мой профиль, форму уха, мочку — у девушек в борделе любили щекотать за эти места.

Я держу позу, не поворачиваю лицо навстречу. Можно представить в голове, что Куроки тоже наклоняет голову. Усмехается той своей кривой улыбкой. “Интересная игрушка”, — думает он. Или: “Хорошо обученная”. Или ничего не думает.

Семь минут. Восемь. Благовония в углу комнаты почти догорели.

Хочется вскочить и убежать. Хочется закричать, разбить эту тишину, как разбивают фарфоровую тарелку об пол. Хочется хоть что-то сказать, любые слова, даже глупые, даже пошлые. Разрушить эту пытку молчанием и взглядами.

Но таю не срывается. Таю держится. Таю даже умирает красиво.

Министр кивает. Встаёт. Кланяется глубже, чем при входе. Это знак сделки. Знак удовлетворённости.

Я отвечаю поклоном. Он выходит. Сёдзи закрываются.

Густая, насыщенная тишина.

Выдыхаю весь воздух, что задерживала. Всё тело ходит ходуном, руки прижимаю к груди, чтобы унять дрожь. Спина ноет как после нескольких часов под тяжёлой ношей, как после того, как носила воду из колодца в борделе. Глаза слезятся, моргаю часто от напряжения.

Я выжата. До костей, до кончиков ногтей.

Медленно встаю — ноги ватные. В коридоре пахнет нагретыми татами и горячим саке, что разлили на столах для гостей.

Дохожу до своей комнаты, падаю на футон, который только что расправляла О-Цуру. Смотрю в потолок. Закрываю глаза. В голове пульсирует одна мысль: “Кончилось. Кончилось. Кончилось.”

Стук по раме. Входит О-Цуру — лицо округлое, сияющее, глаза узко прищурены от радости.

— Госпожа! Министр доволен! Очень доволен! — щебечет она, как весенний скворец. — Он велел передать — следующее свидание через неделю. Официальное. С подарками и сакэ!

Свидание. Омиаи. Значит, прошла проверку. Товар одобрен, печать поставлена.

— Это радует, — выдавливаю улыбку, вытягивая губы по всем правилам.

— Министр Сато! Если станете его любовницей — Огуро-сама будет гордиться! Вы будете на вершине!

— Я буду на вершине… его постели, — обрываю, иронично.

О-Цуру краснеет, запинается, бормочет что-то про счастье и катастрофу одновременно.

— Но… разве этого не хотели? Успеха… положения…

Чего же я хотела? Я ведь сама не знаю. Хотела не умереть среди грязного белья в борделе. Не умерла. Хотела не быть Мики. Не стала. Хотела красивую жизнь — вот, результат: старый министр с загорелой лысиной и хрустящими европейскими ботинками.

— Оставь меня, — прошу тихо.

— Но…

— Оставь, пожалуйста.

Она уходит, пряча обиду.

Я остаюсь на футоне. Считаю трещины на потолке. Сорок одна. Как вчера. Но кое-что изменилось: теперь у меня есть покупатель.

Министр шестидесяти лет. Лысый. В европейских ботинках, скользящих по татами.

Через неделю он вернётся.

Закрываю глаза. Пытаюсь нарисовать внутри лицо Куроки, демона с золотыми искрами в глазах. Или Рена.

Но не получается. Реальность податлива, пока не прикасаешься к ней по-настоящему.

Утро начинается с пожара. Не настоящего, но похоже.

Меня не будят. Милость редкая. Сплю до полудня — глубоко, без снов. Просыпаюсь от тишины. Странная тишина, слишком плотная, настороженная. Как перед грозой.

Выхожу в коридор. И попадаю в ураган.

Служанки носятся как ошпаренные. О-Цуру тащит охапку новых тканей. Садовник бежит с карликовой сосной в горшке — для токономы, видимо. Повар вопит на кухне: "Не те креветки! Нужны тигровые! Живые!"

Госпожа Мори стоит посреди двора. Выкрикивает команды:

— Татами очистить! Все! Особенно в коридоре! Пыли ни пылинки! Лампы масляные убрать — только свечи! Белые! Дорогие! Цветы — только императорские хризантемы! Жёлтые — символ трона!

Министр Сато что ли приехал раньше? Но нет, для министра столько шума не было.

Подхожу:

— Что случилось?

Госпожа Мори оборачивается. Лицо красное, глаза лихорадочно блестят:

— Принц Ясухито! Сегодня! Через шесть часов! Сёкай!

Мир качается. Принц? Тот самый из поместья Ямады? Которому я отказала?

— Но я... я же отказала ему...

— Именно поэтому! — Госпожа Мори хватает меня за плечи. — Вы первая женщина, что отказала! Заинтригован! Хочет посмотреть, кто такая дерзкая!

Суета заражает. В голове мечутся мысли:

Зачем он придёт?

Посмеяться надо мной?

Унизить за отказ?

А вдруг разузнал — что я не Нана?

Вдруг знает про вазу?

Вдруг Ямада хватился, понял, рассказал принцу?

Вдруг, вдруг, вдруг...

— Быстро! — Госпожа Мори тащит меня в комнату. — Готовиться! Сейчас же!

Начинается подготовка. Снова. Но другая — напряжённее, тише. Служанки работают молча, руки дрожат. О-Цуру роняет шпильку, подбирает, бледнея — плохой знак.

— Принц, — шепчет. — Настоящий принц... Если он выберет вас... вы станете... почти императрицей...

— Почти шлюхой императорской семьи, — поправляю.

Она вздрагивает. Продолжает молча укладывать волосы.

Макияж наносят иначе. Белил меньше — «принц не любит кукольные лица». Румян чуть больше — «молодость подчеркнуть». Губы не алые, а розовые — «естественность».

Кимоно выбирают час. Перебирают двадцать вариантов. Останавливаются на бледно-золотом с белыми журавлями. Императорские цвета, но приглушённые. «Уважение без дерзости», объясняет госпожа Мори.

Украшений больше обычного. Жемчужные шпильки семь штук. Золотая цепочка с нефритом. Серьги из горного хрусталя.

Одевают молча. Никто не болтает. Даже О-Цуру закусила губу.

— Идите, — говорит госпожа Мори. — Он скоро будет.

Иду по коридору. Пятнадцать слоёв кимоно шуршат. Украшения позвякивают. Сердце бьётся. Считаю удары: сто сорок, сто пятьдесят, сто шестьдесят...

— Я не готова, — говорю вслух. Никому конкретно. Просто в пустоту.

Никто не отвечает. Госпожа Мори подталкивает в спину:

— Никто никогда не готов к принцам. Идите.

Меня почти запихивают в гостиную. Сажают на подушку. Поправляют складки кимоно. Расправляют рукава. Проверяют причёску последний раз.

— Не дышите глубоко. Не моргайте часто. Не улыбайтесь, если он не улыбнётся первым. И главное — не дёргайтесь. Вы — статуя. Прекрасная, недостижимая статуя.

Выходят. Сёдзи закрываются.

Тишина. Считаю секунды. Двести сорок.

Потом за дверью шаги. Любезный, почти подобострастный голос госпожи Мори:

— Ваше высочество, какая честь! Прошу, прошу... Нана Рэй ждёт...

Сёдзи раздвигаются.

Входит принц Ясухито.

Молодой. Красивый. Надменный. Военная форма расшита золотом. Волосы зачёсаны назад, блестят от помады. Глаза тёмные, острые. Рот тонкий, капризный рот избалованного ребёнка в теле взрослого мужчины.

Императорская кровь.

Вдруг! Все наставления госпожи Мори, все репетиции, вся Нана Рэй — испаряются. Остаётся Мики. Девчонка из борделя.

Падаю. Не изящно, как таю. Грубо, как девка. Лбом в татами — больно, искры в глазах. Прическа заваливается вперёд, волосы падают на лицо. Шпильки сыплются — одна, две, три... считаю звон: тинь, тинь, тинь... Жемчуг катится по полу.

Привычка. Старая, въевшаяся в тело. Упасть перед господином. Лицом в пол. Показать покорность. привычка не Наны — Мики.

Принц замирает. Молчит. Я чувствую его недоумённый, почти оскорблённый взгляд. Таю не падают так. Таю кланяются минимально. А я... я распласталась как последняя девка.

Поднимаю голову. Волосы липнут к щекам. Белила размазались. Встаю неуклюже. Рукава кимоно путаются, почти падаю снова.

Стою. Качаюсь. И вдруг... смешно. Истерически, ужасно смешно.

Смеюсь. Сначала тихо — хи-хи-хи. Потом громче. Потом не могу остановиться. Плечи трясутся, живот болит, слёзы текут — смешиваются с белилами, капают на кимоно грязными пятнами.

А ведь он мог выбрать меня. Принц императорской крови. Мог выбрать девчонку из грязного борделя. Ту, которую лапал за грудь продавец рыбы за пять монет. Ту, что мыла полы и стирала простыни с пятнами после клиентов. Ту, что собственная мать продала за мешок риса. Ту, что украла жизнь мёртвой женщины и думала — сойдёт.

Мог выбрать. Если бы я не сломалась. Если бы осталась Наной хотя бы десять минут.

Но нет. Я упала. Как шлюха. Потому что я и есть шлюха.

Смеюсь и плачу одновременно.

Принц смотрит. Лицо каменное.

Он резко разворачивается. Шаги быстрые, почти бегом. Сёдзи распахиваются, хлопают о стену.

Госпожа Мори пытается что-то спросить. Но принц уже убежал.

Шаги удаляются. Исчезают.

Тишина.

Я всё ещё смеюсь. Или плачу. Не разобрать. Сползаю на пол. Сажусь прямо на рассыпанные шпильки — больно, но плевать.

Влетает госпожа Мори. Лицо белое, губы трясутся:

— Что ты наделала?! Принц! Императорской крови! Ты... ты... — не может сказать нормально, задыхается от гнева.

За её спиной появляется О-Цуру. Полное круглое лицо залито слезами, глаза опухли, ревёт навзрыд:

— Нана-сама… зачем вы… мы так старались… всё было так прекрасно…

Смотрю на них. Смеюсь тише. Слёзы высыхают, оставляя грязные дорожки на лице.

Встаю. Сдираю оставшиеся шпильки. Волосы падают черной волной. Расстёгиваю верхний слой кимоно, второй, третий. Ткани сползают, шуршат. Скидываю все пятнадцать слоёв, остаюсь в нагадзюбане.

— Что ты делаешь?! — кричит госпожа Мори.

— Раздеваюсь. Снимаю Нану. Мне в ней тесно.

— Прекрати этот спектакль! — губы сжаты, как у рыбы. Она хватает меня за плечи, сильно трясёт, вбивает ногти через тонкую ткань.

— Я не Нана, — выдыхаю ей в лицо. — Я — Мики из дешёвого борделя.

Шлёп. Пощёчина. Щека взрывается болью. Вторая пощёчина по правой щеке. Звон в ушах. Привкус крови во рту.

Но странное дело — боль отрезвляет. Прочищает голову. Возвращает в тело.

Госпожа Мори дышит тяжело, грудь вздымается под тёмным кимоно:

— Слушай меня внимательно, — говорит она медленно, отчеканивая каждое слово. — Мы напишем письмо его высочеству. Просить прощения. Объясним, что ты слишком разволновалась от чести встречи. Что это была временная слабость. Огуро-сама будет очень, очень недоволен этим происшествием. Но мы постараемся исправить…

Молчу. Смотрю в пол. Считаю переплетения соломы в татами. Тридцать два вертикальных стебля на один горизонтальный.

О-Цуру опускается на колени, продолжая реветь, начинает собирать разбросанные шпильки. Потом аккуратно складывает кимоно, бережно разглаживая каждую складку.

Разворачиваюсь. Иду к двери босиком — таби где-то потерялись.

В коридоре, прислонившись к деревянной колонне, стоит Рэн. Мой вечный страж. Мой тюремщик. Смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. В серо-зелёных глазах читается всё и ничего одновременно.

Не говоря ни слова, прохожу мимо него. Иду в свою комнату, босая, в одном нагадзюбане, с распущенными волосами. Как привидение. Как безумная.

Слышу за спиной тихие шаги. Он идёт следом.

Не оборачиваюсь.

Пусть идёт.

Пусть видит, во что я превратилась.

Нана вернулась

"Нана вернулась" — шептались слуги между собой, пряча взгляды за рукавами.

Какая Нана? Настоящая? Мёртвая, что лежит на дне заброшенного колодца с водорослями в волосах?

Или та третья, что всегда пряталась под маской Наны Рэй, как краб-отшельник в чужой раковине?

После визита принца Ясухито всё в доме изменилось. Тихо. Незаметно для постороннего глаза. Как трещина в оштукатуренной стене — сначала тонкий волосок, едва различимый. Потом шире, глубже.

Слуги стали двигаться иначе. Ходят по деревянным коридорам крадучись.

Разговаривают только шёпотом. Отводят глаза в пол, когда я прохожу мимо. Будто боятся встретиться взглядом с призраком или безумной.

Вдруг я снова сломаюсь на их глазах?

Вдруг упаду в истерике прямо здесь, на татами?

Вдруг закричу так, что соседи услышат позор?

О-Цуру нервничает постоянно. Руки дрожат мелкой дрожью, когда она укладывает мои волосы в традиционную шимада. Роняет серебряные шпильки — по три, по четыре в день. Раньше не роняла ни одной за месяц. Была ловкой, точной.

Госпожа Мори превратилась в каменное изваяние. Ходит с лицом, высеченным из гранита. Губы сжаты так плотно, что побелели по краям. Смотрит на меня оценивающе, настороженно, с постоянной готовностью.

Только Рэну всё равно. Абсолютно. Стоит в саду у карликовой сосны, точит свой длинный меч вакидзаси на мокром камне.

Или сидит у открытого окна, смотрит в пустоту сада, медитирует или просто отсутствует. Когда я прохожу мимо — кивает. Один раз. Вежливо. Отстранённо. Без эмоций. Как всегда, как всю жизнь.

Ему совершенно плевать, сломалась я окончательно или нет. И наверное, именно поэтому рядом с ним единственное место, где спокойно.

Госпожа Мори дважды отправляла О-Цуру с официальными письмами к принцу. Извинения, старательно написанные каллиграфическим почерком мастера с чернильного рынка на дорогой бумаге. "Нижайше прошу прощения за крайне неподобающее поведение моей подопечной... внезапное временное недомогание от волнения... выражаю глубочайшее сожаление..."

Оба раза О-Цуру возвращалась с пустыми руками и красными от слёз глазами:

— Его высочества не было во дворце. Письмо приняли у ворот. Но слуга сказал... — она замолкала, не договаривая. Не нужно было продолжать. Все и так понимали: письма даже не откроют. Сожгут нераспечатанными или просто выбросят в мусорную корзину. Принцу императорской крови плевать на жалкие извинения истеричной провинциальной таю.

Потом госпожа Мори исчезла на пол дня. Уехала рано утром на рикше, вернулась только к обеду — лицо чуть мягче обычного, плечи опущены, расслаблены.

— Она звонила Огуро-сама, — прошептала О-Цуру, думая, что я не слышу из соседней комнаты. — Из чайного дома "Пьяная луна", там есть телефонный аппарат западный. Принц хранит молчание. Публичного скандала не будет — слава богам. Но... нам нужно уезжать. Обратно в Киото. На неопределённое время. Пусть токийская память постепенно забудется, сотрётся.

Киото. Вернуться туда, откуда приехали с такими надеждами. Переждать бурю. Пока столичная память не сотрётся.

Логично. Разумно. Безопасно.

Но одновременно смешно до истерики. Бежим от принца, как мелкие воришки от императорской стражи.

А ведь я и есть воровка по сути. Украла целую чужую жизнь у мёртвой. Украла бесценную вазу из дома богатого коллекционера. Украла время, деньги, надежды Огуро.

После этого осознания началось самое забавное.

Стали прятать от меня определённые вещи. Сначала не заметила пропажи.

Потом поняла закономерность: костяной нож для вскрытия писем бесследно исчез с письменного стола.

Маленькие ножницы для рукоделия из лакированной шкатулки тоже испарились.

Острая бритва, которой я подправляла форму бровей перед зеркалом пропала без объяснений.

Все острые предметы. Тихо, незаметно убрали из моего доступа.

Думают, я перережу себе горло? Вскрою вены на запястьях?

Смешно до слёз. Если бы действительно хотела умереть — сделала бы это давным-давно.

В борделе было тысячи удобных способов уйти из этого мира. Яды, верёвки, крутые лестницы, глубокие колодцы. Но я выжила. Выцарапала себе место под солнцем.

Значит, жить хочу.

Даже сейчас.

О-Цуру начала постоянно вздрагивать от моих движений. Стоит мне резко повернуть голову — она отшатывается, прижимая руки к груди.

Протягиваю руку за веером на столе — она бледнеет мгновенно, будто думает: сейчас ударю её по лицу этим веером.

Чего они все ждут на самом деле? Что Нана окончательно обезумеет? Что я начну бросаться на людей с ножом?

Забавно осознавать их страх. Даже приятно — в извращённом, больном смысле.

Я начала сознательно играть с их нервами. Иногда. Когда скучно. Для развлечения и ощущения хоть какой-то власти.

Сижу за низким столиком, неторопливо пью горячий зелёный чай. Госпожа Мори бесшумно входит в комнату с каким-то вопросом.

Я резко, без предупреждения оборачиваюсь к ней — она вздрагивает всем телом, роняет свиток. Я медленно улыбаюсь. Растягиваю губы максимально широко, показывая все зубы.

— Что-то хотели спросить, уважаемая госпожа Мори?

Она заметно бледнеет, отступает на шаг:

— Нет... ничего важного...

Разворачивается и уходит быстрым шагом, почти бегом.

Я смеюсь после её ухода. Тихо, прикрывая рот, чтобы никто не услышал.

Или иду медленно по деревянному коридору. О-Цуру несёт лакированный поднос с чайным сервизом, фарфоровые чашки дребезжат.

Я резко поднимаю руку вверх — она испуганно вскрикивает, роняет тяжёлый поднос. Чашки падают на татами, разбиваются на мелкие осколки с музыкальным звоном. Зелёный чай растекается тёмным пятном.

— Ах, извини, пожалуйста, — говорю я максимально невинным тоном. — Просто хотела поправить выбившуюся прядь волос.

Она молча опускается на колени, дрожащими руками начинает собирать осколки фарфора.

Забавно ли мне это? Да, признаю честно. Жестоко ли? Тоже да, бесспорно.

Но после унизительного визита принца, после публичного срыва, после болезненного понимания, что я навсегда останусь Мики из борделя, даже нацепив на себя дорогую шкуру Наны — отчаянно хочется хоть немного власти. Хоть над кем-то. Хоть в чём-то.

Вдруг настоящую Нану Рэй это тоже забавляло когда-то? Откуда мне знать её истинную натуру? Может быть, она тоже всю жизнь играла роль изысканный таю.

Может, под идеальной маской куртизанки пряталась совершенно другая личность — испуганная деревенская девочка, злая на весь несправедливый мир, сломанная обстоятельствами.

Может, мы с покойной Наной похожи намного больше, чем я думала изначально.

Может быть, именно поэтому её украденная жизнь подошла мне так легко, так естественно. Как кожаная перчатка. Чужая изначально, но идеально по размеру руки.

Вечером сижу в затенённом саду на деревянной скамье. Рэн на другом конце двора чинит сломанную бамбуковую ограду. Я долго смотрю на его спину, потом спрашиваю:

— Ты не боишься меня? Совсем?

— Чего конкретно? — не оборачивается, продолжает привязывать бамбуковые жерди пеньковой верёвкой.

— Что я окончательно сойду с ума. Потеряю остатки разума.

Он останавливает работу, медленно поднимает взгляд. Серо-зелёные глаза абсолютно спокойные, как поверхность горного озера:

— Нет, не боюсь.

— Почему такая уверенность?

— Потому что по-настоящему сумасшедшие люди никогда не задают вопрос, сойдут ли они с ума. Они просто молча сходят, не замечая процесса.

Логично. Странно, но внутренне логично.

— А если я стану опасной? Для окружающих? Для тебя?

— Тогда я вас остановлю силой.

— Убьёшь, если понадобится?

— Да. Если не будет другого выхода.

Честность резкая, как удар бамбуковой палкой по лицу. Но странным образом от него эта жестокая правда не обижает, не ранит.

— Спасибо тебе, — говорю искренне.

— За что именно?

— За то, что не прячешь от меня ножи и бритвы. За доверие.

Он усмехается — редчайшее явление. Уголок губ чуть приподнимается:

— Если вы действительно захотите уйти из жизни, найдёте способ осуществить задуманное. С ножом в руке или без него. Нет смысла прятать инструменты.

Да. Абсолютно верно. Нет смысла.

Ночью лежу на футоне, смотрю в потемневший потолок. Считаю едва различимые трещины в побелке — сорок одна, как и вчера. Ничего не изменилось в физическом мире.

"Нана вернулась" — продолжают шептать перепуганные слуги за стенами.

Только какая именно Нана?

Мёртвая, поднявшаяся со дна колодца с тиной в волосах?

Живая, уехавшая из Киото с надеждами?

Или Мики, отчаянно притворяющаяся обеими одновременно?

Не знаю точного ответа. Может, уже не важно.

А пока засыпаю, улыбаясь в темноту.

Завтра обязательно снова хорошенько попугаю госпожу Мори.

Для ежедневной практики.

Для маленького удовольствия.

Для того, чтобы чувствовать и помнить: я всё ещё жива.

Значит, ещё не всё окончательно потеряно в этой украденной жизни.

Удача

Второе свидание с министром Сато Кэндзи — ровно через пять дней после катастрофы с принцем Ясухито.

На втором свидании по традиции можно разговаривать свободно. Слава всем восьми миллионам богов, не нужно десять мучительных минут сидеть неподвижно.

Можно говорить, задавать вопросы, смеяться за веером, очаровывать собеседника. Проще. Намного, несравнимо проще первой встречи.

Если только я не выдам себя и свое бордельное прошлое посреди беседы.

Утро начинается задолго до рассвета. Меня будят, когда небо ещё чёрное, только на востоке едва проступает серая полоска — О-Цуру входит бесшумно, как храмовая мышь. Ставит лакированный поднос с дымящимся зеленым чаем на низкий столик. Голос дрожит мелкой дрожью:

— Нана-сама... уже пора... нужно начинать готовиться...

Встаю с футона, сбрасываю тонкое одеяло. Она вздрагивает от резкости движения, будто ожидала, что я схвачу фарфоровую чашку и брошу ей в лицо.

Не бросаю. Беру чашку двумя руками, пью молча маленькими глотками горький, обжигающие чай.

Затем начинается многочасовой ритуал превращения.

Сначала ванна офуро в отдельной комнате. Деревянная бочка, наполненная водой такой горячей, что кожа краснеет мгновенно. По поверхности плавают розовые лепестки сакуры, для нежного аромата и смягчения кожи.

О-Цуру моет мои длинные волосы осторожно, почти боязливо. Раньше тёрла энергично, массировала кожу головы сильными пальцами. Теперь прикасается, как к хрустальной вазе династии Мин — той самой украденной.

— Можно сильнее, — говорю спокойно. — Обещаю — не сломаюсь от мытья головы.

Она не отвечает ни слова. Продолжает мыть осторожно, будто не слышала.

После долгой ванны — ароматические масла для всего тела. О-Цуру втирает их круговыми массажными движениями тёплое камелиевое масло цубаки для тела, лёгкое миндальное для лица и шеи. Кожа начинает блестеть влажным блеском, источает сладковатый цветочный аромат. Запах дорогой куртизанки.

Потом самое сложное — причёска. Целых два часа кропотливой работы. Волосы тщательно высушивают шёлковыми полотенцами, потом расчёсывают деревянным гребнем из самшита — ровно двести медленных движений, как предписывает традиция. Я считала все.

Укладывают в сложнейшую конструкцию. Ровно двенадцать серебряных шпилек канзаси вкалывают одну за другой. Неприлично дорогие и тяжёлые — каждая весит граммов тридцать. Голова под их тяжестью постоянно тянет вниз, мышцы шеи напрягаются.

О-Цуру работает в абсолютном молчании. Только один раз тихо шепчет, вкалывая особенно туго сидящую шпильку:

— Простите меня... если слишком больно затянула...

— Нормально, — отвечаю ровным тоном.

Она слышимо выдыхает с облегчением — видимо, ожидала крика или пощёчины.

Теперь макияж — целое искусство, отточенное веками. Сначала толстый слой белил из рисовой пудры. Потом лёгкие румяна бэни из сафлора — едва заметный розовый оттенок на выступающие яблочки щёк и скулы.

Губы красят густой алой краской в форму маленького сердечка — символ молодости и страсти. Глаза тщательно подводят чёрной тушью суми — длинные драматичные стрелки, уходящие к вискам, делающие взгляд глубоким и таинственным.

Смотрю на своё отражение в большом зеркале. Фарфоровая кукла смотрит в ответ из глубины стекла.

Процесс одевания — отдельный сложнейший ритуал. Три служанки, целый час напряжённой работы.

Служанки работают одновременно, слаженно — надевают кимоно расправляют, тянут пояс, подтягивают, поправляют угол. Затягивают пояс — я вынуждена держаться обеими руками за деревянный столб в центре комнаты — иначе просто упаду от их усилий.

Когда все пятнадцать слоев на мне, остаётся дополнить только обидзимэ — декоративным шнуром, который надевают поверх основного оби. Толстый красный шёлк с длинными золотыми кисточками по концам. Завязывают его спереди маленьким изящным узлом

Всё. Наконец закончено. Пятнадцать слоёв различных тканей. Общий вес костюма около десяти килограммов. Двигаться в этом возможно только очень мелкими, семенящими шажками — широкий шаг физически невозможен. Сесть на пол целое искусство, требующее практики, Дышать полной грудью недоступная роскошь.

Медленно поворачиваюсь перед большим зеркалом, очень осторожно, чтобы случайно не сместить тщательно уложенные слои ткани. Серебряные журавли на чёрном фоне словно оживают, будто действительно летят над волнами.

Красиво. Невероятно дорого. И абсолютно чуждо моему телу.

За моей спиной О-Цуру тихо шепчет, сложив руки:

— Вы прекрасны, Нана-сама... Министр непременно будет...

Не договаривает фразу до конца. Боится сглазить неосторожным словом.

В комнату решительно входит госпожа Мори. Обходит меня медленным кругом, осматривает критическим взглядом, не упуская ни одной детали. Наклоняется, поправляет одну едва заметную складку на левом плече. Выпрямляется, кивает с видом мастера, оценившего работу:

— Подойдёт. Вполне прилично. — Её голос становится наставительным. — Помните основные правила: разговаривайте, но не слишком много — пусть он говорит больше. Смейтесь, но негромко, прикрывая рот веером. Будьте интересной собеседницей, но ни в коем случае не демонстрируйте излишнюю учёность. Мужчины не любят женщин умнее себя. Это их пугает и отталкивает.

— Мужчины вообще не любят настоящих женщин, — говорю задумчиво. — Они любят только собственную идею о женщинах.

Госпожа Мори резко вздрагивает всем телом. Поворачивает голову, смотрит на меня испуганно-настороженно.

— Шутка, — быстро добавляю, изображая лёгкую улыбку. — Просто пошутила неудачно.

Она явно не верит, что это была шутка. Но благоразумно молчит, поджав тонкие губы.

В коридоре за закрытой дверью раздаются тяжёлые мужские шаги. Уверенная поступь Рэна.

Он никогда, ни разу не приходил в комнату для одеваний. Но сейчас пришел, раздвинул седзи.

Он входит, останавливается на пороге. Смотрит на меня долго, молча изучает каждую деталь костюма.

Я всё ещё стою у зеркала. Вижу его отражение высокой тёмной фигуры на фоне залитого утренним светом коридора.

Он кланяется мне. Не низко, совсем не как слуга хозяйке, но уважительно, как равный равному.

— Нана-сама, — произносит ровным голосом. — Я пришёл попросить вас о важном одолжении. Прошу проявить максимальное терпение сегодня. И сделать всё возможное, чтобы угодить министру Сато. От исхода этой встречи напрямую зависят крупные контракты Огуро-сама. Очень важные контракты. Если министр останется доволен впечатлением…

Не договаривает до конца. Не нужно продолжать. Всё и так предельно понятно.

Смотрю на его отражение в зеркале. Он смотрит в ответ — серо-зелёные глаза абсолютно спокойные, как поверхность горного озера в безветренный день. Но они просят. Рэн просит меня о чём-то. Во второй раз за всё время нашего знакомства.

Первый раз просил помочь с кражей вазы из дома Ямады. Тогда я согласилась без раздумий, украла бесценную реликвию, стала настоящей воровкой.

Теперь просит снова. Быть покорной игрушкой, угодить стареющему чиновнику. Не ради себя. Ради денег хозяина. Ради благополучия Огуро.

Внутри меня что-то холодное и острое сжимается в комок. Злость? Глубокая обида? Или просто невыносимая усталость от постоянных просьб. От того, что меня все постоянно просят что-то сделать.

— Сам просишь меня, — говорю медленно, тщательно выговаривая каждое слово. Продолжаю смотреть в зеркало, на его тёмное отражение. — Снова просишь. Рэн.

Он молчит. Терпеливо ждёт моего решения. Намеренно растягиваю паузу.

Потом я медленно киваю:

— Хорошо. Согласна. Я сделаю абсолютно всё, что требуется. Буду милой, обаятельной собеседницей. Покорной. Очаровательной. Угожу министру ради контрактов Огуро.

Рэн почти неслышно выдыхает.

— Но, — добавляю я, всё ещё не отрывая взгляда от его отражения в зеркале. — При одном обязательном условии. Тогда и ты, в свою очередь, будешь должен исполнить мою просьбу, без лишних вопросов и сомнений. Одну-единственную. Однажды в будущем. Любую просьбу, какую я пожелаю озвучить.

Медленно поворачиваюсь всем телом к нему. Шпильки качаются, звонко звенят. Смотрю теперь прямо, не через зеркальное стекло — непосредственно в его спокойное лицо.

— Договорились? — чётко спрашиваю.

Он смотрит в ответ пристально, потом очень медленно, обдуманно кивает:

— Договорились. Принимаю ваши условия.

— Подчеркну ещё раз — абсолютно любую мою просьбу, — настойчиво повторяю. — Даже если она покажется тебе... очень странной. Или опасной для жизни. Или вообще невозможной для исполнения.

— Любую просьбу, — подтверждает без колебаний.

— Поклянись мне. Дай клятву.

Он не колеблется ни секунды:

— Клянусь. Однажды в будущем я исполню любую вашу просьбу, какой бы она не была.

Этого достаточно, Рэн не врет. Он исполнит обещанное.

— Тогда иди, — говорю. — Министр скоро придёт. Не хочу, чтобы он увидел тебя здесь. Подумает, что ты мой любовник.

Усмехается едва заметно:

— Был бы странный любовник.

— Самый странный, — соглашаюсь.

Он уходит, шаги удаляются по коридору. О-Цуру и госпожа Мори стоят как статуи. Рты приоткрыты. Они слышали сделку.

— Что? — спрашиваю. — Никогда не видели, как торгуются?

Госпожа Мори первая приходит в себя:

— Вы... вы взяли с него клятву...

— Да. А что? Он взял с меня обещание. Честный обмен.

— Но Огуро-сама...

— Огуро-сама получит свои контракты. Если я не сломаюсь во время свидания. Так что молитесь, госпожа Мори. Молитесь, чтобы министр был интересным собеседником.

Сажусь у окна. Жду. Считаю вдохи, трудно дышать в пятнадцати слоях. Раз. Два. Три.

Приходит время, меня ведут в гостиную, пропитавшуюся запахом сандаловых палочек, которые О-Цуру зажгла ещё час назад, готовя пространство к встрече, и теперь дым стелется под потолком тонкой вуалью.

О-Цуру заваривает чай с таким благоговением, словно совершает священный ритуал перед божеством, которое может разгневаться от одного неловкого движения

Я сижу на шёлковой подушке цвета переспелой хурмы и чувствую, как под пятнадцатью слоями кимоно колени начинают затекать, как оби давит на рёбра.

Слышу мягкие шаги в таби и легкий шелест одежды. Министр Сато не то чтобы входит, скорее возникает.

Сёдзи отъезжают почти бесшумно, в щёлочки двери просачиваются капли синего кимоно. В этот раз он в таби. Хорошо. В прошлый раз его скрипучие туфли раздражали.

О-Цуру разливает чай: зелёная струйка, похожая на жидкий нефрит, наполняет мою чашку с узором из тонкого бамбука, а его — с изображением старой сосны, и я думаю о том, как тщательно госпожа Мори продумала даже эту деталь, вложив в каждую чашку послание. Для меня гибкость и пустота бамбука, для него мудрость и сила сосны.

О-Цуру бесшумно скользит к выходу, закрывая за собой сёдзи, и мы остаёмся одни в этой комнате.

Тишина опускается и я понимаю, что должна заговорить первой — так делают настоящие куртизанки, те, кого я наблюдала в чайных домиках, подслушивала сквозь тонкие стены, подмечала каждый жест и каждую интонацию, пытаясь понять, как они превращают обычный разговор в искусство. Но сейчас, когда пришло время применить всё выученное, в голове пустота.

Похвалить чай за его тонкий аромат? Заметить, как изящно дрожит пламя свечи? Или сказать правду — что свет выхватывает из темноты его лицо так, что морщины становятся похожи на высохшие русла рек?

Я поднимаю чашку, делаю маленький глоток, и чай оставляет горьковатое послевкусие, которое потом превращается в сладость. Министр тоже пьёт, медленно, смакуя, и его маленькие глаза не отрываются от моего лица.

И тогда он говорит:

— Благодарю вас за это время, госпожа Нана, за то, что согласились провести со мной этот вечер, хотя сердце моё сегодня тяжело от печали, которую не так-то просто нести в одиночку.

Сейчас он будет изливать свои жалобы — на интриги в министерстве, на некомпетентность подчинённых, на холодность жены, которая спит в отдельной комнате вот уже десять лет. А я буду кивать, изображая сочувствие, подливать чай.

— Вчера умерла моя Ханако, — произносит он, и в его глазах появляется влажный блеск.

Ханако. Имя женщины. Дочь? Любовница? Жена? Внучка? Внутри поднимается холодная волна — неужели мне придётся утешать его горе?

— Моя собачка, — добавляет он тихо, почти извиняющимся тоном, и я вижу, как слеза скатывается по морщине на его щеке, оставляя мокрую дорожку. — хин, маленький, белый, с чёрными пятнами вокруг глаз, больших, как у вас.

Собачка. Всего лишь собачка. Я выдыхаю воздух. Напряжение отпускает, оставляя странную лёгкость, похожую на опьянение.

Хин — я видела таких. Изнеженные существа, похожие на ожившие помпоны, которые всю жизнь проводят на шёлковых подушках и питаются деликатесами с хозяйского стола.

— Прошу принять мои глубочайшие соболезнования, Сато-сама, — произношу я заученную фразу, стараясь вложить в неё нужное количество сочувствия, не слишком много, чтобы не показаться фальшивой, но и не слишком мало, чтобы не обидеть. — Потеря верного друга — это горе, которое трудно выразить словами.

Он кивает благодарно, почти детским жестом вытирает слезу тыльной стороной ладони.

И я вдруг понимаю, что в этот момент передо мной не министр внутренних дел, не человек, принимающий решения о судьбах тысяч людей, а просто одинокий старик, потерявший единственное существо, которое любило его не за власть и не за деньги.

— Она любила, когда я разговаривал с ней на её языке, — говорит он, поднимая на меня взгляд, в котором читается такая надежда, что мне становится не по себе. — Прошу вас, не сочтите мою просьбу за странность, но… не могли бы вы… погавкать?

Мир замирает. Свечи перестают мерцать. Сандал перестаёт пахнуть. Даже моё сердце, кажется, пропускает удар, и в этой тишине я слышу только звон в ушах.

Погавкать?

Министр внутренних дел, человек, от решения которого зависят контракты Огуро, человек, ради встречи с которым меня готовили три дня, просит меня погавкать, как собачка, не знаю смеяться мне или плакать.

Внутри просыпается Мики, та девчонка из грязного борделя, которая смеялась над странностями клиентов с другими девчонками, сидя на грязном полу и считая заработанные монеты, и она хочет расхохотаться. Нана хочет просто уйти.

Но обещание.

Я прикрываю лицо веером, будто от смущения, хотя на самом деле просто выигрываю время, пытаюсь справиться с истерическим смехом, который поднимается из груди.

И потом, опустив веер, я издаю тихий, неуверенный звук:

— Гав.

Получается жалко, больше похоже на писк испуганного щенка, чем на лай, но министр Сато расцветает, его лицо разглаживается, морщины становятся менее глубокими, глаза загораются радостью.

— Гав-гав! — отвечает он звонко, и его голос теряет старческий скрип, становится моложе. — Вот так, именно так мы общаемся с моей Ханако, когда она уже в лучшем мире, и я говорю ей через вас, что я скучаю, что я помню.

И я гавкаю снова:

— Гав! Гав-гав!

— Гав-гав-гав! — вторит он восторженно, и мы лаем друг на друга через низкий столик с остывающим чаем.

— Она любила ползать за бабочками в саду, гоняться за ними по траве, — говорит министр, — и, если вас не затруднит… не могли бы вы…

Он опускается на четвереньки, и я слышу, как хрустят его старые суставы, как тяжело даётся ему это движение.

Я смотрю на этого человека, который держит в руках судьбы тысяч людей, который одним словом может начать войну или заключить мир, и вижу просто старика, ползающего по полу в память о мёртвой собачке, и в этом есть что-то такое, что я не могу отказать.

Опускаюсь на пол, оби впивается в спину, шпильки сползают, угрожая упасть, но я становлюсь на четвереньки и начинаю медленно ползти по татами, изображая маленького хина, гоняющегося за невидимой бабочкой.

Министр ползёт за мной, пыхтит, иногда останавливается, чтобы отдышаться. И вдруг сёдзи бесшумно отодвигаются и на пороге возникает Рэн.

Высокий и неподвижный, он стоит и смотрит сверху вниз на эту картину: я, одетая в кимоно стоимостью в небольшое состояние, ползаю на четвереньках по полу, а министр внутренних дел ползёт за мной, радостно тявкая.

— Всё ли в порядке, Нана-сама? — спрашивает он ровным голосом, в котором нет ни капли насмешки, словно видит перед собой самую обычную сцену вечернего приёма.

Я замираю, всё ещё стоя на четвереньках, и смотрю на него снизу вверх, и давлю смех, что прорывается изнутри.

— Всё… всё прекрасно, Рэн, — выдавливаю я сквозь приступ смеха. — У нас… философская беседа о… о природе бытия.

Рэн смотрит ещё мгновение на меня, на министра, который тоже начинает хихикать, прикрывая рот ладонью, потом коротко кивает:

— Понял. Прошу прощения за беспокойство.

Сёдзи закрываются так же тихо, как открылись, и мы с министром начинаем смеяться.

После лая и смеха, министр Сато поднимается с пола, отряхивает кимоно и произносит просто, как объявляют о завтрашнем дожде:

— До завтра, Нана-сама.

До завтра. Два слова, как два удара гонга. Завтра. Завтра будет ночь с министром. Настоящая ночь, не чайная церемония с лаем и ползанием.

Ночь, когда тело перестаёт быть своим и становится товаром, оплаченным заранее.

Следующий день проходит в странном оцепенении, будто я смотрю на себя со стороны, из-за полупрозрачной сёдзи. О-Цуру приносит скромный завтрак, порции меньше чем обычно — рис с маринованными сливами. Кажется эта порция может уместиться на паре монет.

К обеду приносят лапшу удон в бульоне с водорослями. На один глоток и я его выпиваю. Больше не положено.

Вечер приходит слишком быстро. Одевают снова — пятнадцать слоёв, но на этот раз кимоно проще, без журавлей и серебряных нитей. Тёмно-синее, почти чёрное, с узором из хризантем.

Министр Сато приходит, когда в саду уже сгустились сумерки, и цикады начали свою вечернюю песню.

Он здоровается, кланяется. Я отвечаю. Мы молча пьём чай. Формальность, которую нужно соблюсти.

Потом он подходит ближе. Садится рядом. И начинает раздевать меня. Медленно, методично, как разворачивает драгоценный подарок. Первый слой. Второй. Третий. Его пальцы неумелые, дрожащий от старости. Четвёртый слой. Пятый. Я стою неподвижно, как кукла, которую переодевают для другого представления.

К восьмому слою нетерпение накрывает меня, как волна. Хочется сорвать оставшиеся кимоно, покончить с этим ритуалом разворачивания. Но я стою. Жду. Потому что так положено.

Наконец остаётся только нагадзюбан. Он снимает и его.

Ложусь на футон. Деревянная подушка твёрдая под затылком, неудобная. В борделе подушки были мягкие, набитые гречневой шелухой. Здесь — твёрдое дерево, покрытое тонким шёлком. Символ статуса. Символ того, что я дорогая вещь, а не дешёвая шлюха.

Он ложится рядом. Тело его тяжёлое, дряблое. Кожа покрыта старческими пятнами, как листья перед опаданием.

Когда я была бордельной девкой, во время этого я считала. Считала, сколько у меня будет денег после. Пять монет — хватит купить дайфуку на рынке, те сладкие рисовые пирожки с пастой из красных бобов, которые продаёт старуха у северных ворот. Десять монет — можно купить ещё и гребень для волос, деревянный, с резными цветами. Пятнадцать — новые таби, белые, без дырок на пальцах.

Считала и мечтала. Но теперь, пока министр между моих ног, пока его лицо так близко к моему, что я чувствую запах саке изо рта и старость кожи, пока он пыхтит мне в щёку. О чём мне думать?

Денег мне не дадут. Я не получу ни монеты. Всё уходит Огуро, госпоже Мори, в содержание этого прекрасного чайного дома.

Дайфуку я могу съесть, когда захочу — О-Цуру принесёт на подносе, красиво разложенные.

Гребень у меня есть — лаковый, с инкрустацией перламутром, стоимостью в месячный заработок торговца рисом.

Думать не о чём. Мечтать не о чём.

Я устала считать толчки — сбивалась после тридцати, путалась, начинала заново. Поэтому начала стонать. Не от удовольствия — его нет и не было никогда. Стонать, словно мне больно, словно его орган такой большой, что едва помещается, что невыносимо терпеть эту полноту.

Ахх... Больно... Вы такой... большой, Сато-сама...

Это помогает. Мужчины любят думать, что они огромны, что причиняют эту сладкую боль. Министр ускоряется, пыхтит громче, лицо краснеет. Ещё несколько фрикций — и он содрогается, замирает, выдыхает с облегчением.

Всё. Кончено. Он получил своё удовольствие.

Тяжело слезает. Одевается, не глядя на меня. Благодарит формально, как благодарят за поданный чай. Уходит.

Я лежу ещё минуту, потом встаю. Ноги ватные, между ног влажно. Надеваю нагадзюбан. Выхожу в коридор. О-Цуру стоит у стены. Смотрит на меня. В глазах вижу что-то похожее на жалость. Или на отвращение. Или на то и другое сразу.

— Что смотришь? — спрашиваю резче, чем собиралась.

Она вздрагивает, отводит взгляд:

— Ничего, госпожа Нана... Простите...

Иду дальше. В саду под деревом стоит Рэн. Точит нож. Не поднимает головы, но я знаю — он слышал. Слышал пыхтение министра, мои стоны, скрип футона.

— Всё выполнила, — говорю, останавливаясь рядом. — Контракты будут подписаны. Огуро-сама будет доволен.

Он кивает. Продолжает точить.

— Теперь ты должен мне, — добавляю тише.

— Помню.

Ухожу в свою комнату. Закрываю сёдзи. Сажусь у окна. Смотрю в темноту сада.

Странно. В борделе клиенты были хуже — грубее, грязнее, жестокие иногда. Но там все девочки проходили через это. Мы были вместе. Делились историями, смеялись над уродливыми членами, над смешными звуками, которые издавали мужчины. Было легче, когда не одна.

А в этом чайном доме с его красотой и дорогими кимоно, с чаем за небольшое состояние и подушками из лакированного дерева — только я. Одна. Прохожу через это одна. Без других девочек, без их смеха, без их понимания.

Дорогая, красивая, одинокая шлюха.

Хуже ли это, чем быть дешёвой в толпе таких же?

Не знаю. Наверное, и то, и другое — разные оттенки одного и того цвета.

Ложусь на свой футон. Закрываю глаза. Но сон не приходит. Вместо него — воспоминания о том, как министр пыхтел, как его кожа пахла старостью, как О-Цуру смотрела с жалостью.

Утро приходит с запахом зелёного чая и варёного риса, но не О-Цуру приносит завтрак, а Рэн. Он входит бесшумно, ставит поднос на низкий столик. Рис в лаковой чаше, маринованные овощи, зелёный чай, от которого поднимается тонкая струйка пара. Большая порция. Поощрение.

Вижу ещё что-то — небольшая деревянная шкатулка, покрытая лаком.

— От Огуро-сама, — говорит Рэн.

Открываю. Внутри на шёлковой подушечке лежит гребень. Черепаховый, с инкрустацией золотом и перламутром. Дорогой. Очень дорогой. Узор — журавли над сосной. Долголетие и верность. Символы, которые должны радовать женщину, получившую такой подарок.

Но я чувствую только тяжесть. Вес благодарности, которую от меня ждут. Цену моего тела прошлой ночью, переведённую в черепаховый панцирь и золотые нити.

— Пусть Исидзу Огуро приподносит свои подарки сам, — говорю, закрывая шкатулку со щелчком. — Если считает нужным благодарить.

Рэн поднимает удивленный взгляд, забирает шкатулку.

— Передам, — кивает он и уходит, оставляя меня наедине с завтраком.

Я не ожидала, что он действительно придёт. Огуро Исидзу. Человек, который никогда не приходит сам — посылает Рэна, госпожу Мори, слуг. Но он приходит. Вечером, когда я с госпожой Мори ужинаем в тихой комнате, выходящей в сад, где уже зажглись первые светлячки.

Сёдзи раздвигаются. Входит мужчина, которого я видела всего дважды. Высокий, худой, с лицом, словно вырезанным из слоновой кости — ровные черты, холодные глаза, рот, который не привык улыбаться. Кимоно строгое, тёмно-серое, с малозаметным гербом и никаких украшений, кроме ножа за поясом.

Госпожа Мори дёргается и чай в её руках чуть не проливается.

— Огуро-сама! Какая честь! Мы не ожидали... не были предупреждены...

Он не смотрит на неё. Смотрит на меня.

— Нана, — голос низкий, спокойный, — Министр Сато очень доволен. Контракты подписаны сегодня утром. Благодарю за... искусство.

Искусство. Красивое слово для того, что я стонала под старым телом, изображая боль от его величия.

Он ставит на стол ту самую шкатулку с гребнем. Потом достаёт ещё одну вещь из рукава — маленькую коробочку, обтянутую синим шёлком.

— И кое-что ещё, — говорит, открывая её.

Внутри на чёрном бархате лежит золотой перстень. На широкой пластине выгравированы два символа — дракон, обвивающийся вокруг иероглифа «удача». Работа тонкая, искусная. Старинная, судя по патине на золоте.

Огуро берёт мою руку. Я не успеваю отдёрнуть. Надевает перстень мне на средний палец правой руки. Сидит идеально, будто делали специально для меня.

— Завтра ты сопровождаешь меня, — говорит он, всё ещё держа мою руку. — Надень этот перстень. И не наряжайся. Иди как простая гейша, без сложной причёски, без белил. Простое кимоно, без макияжа.

Госпожа Мори подаётся вперёд, губы поджаты так, что почти исчезают, но она не смеет возразить. Я чувствую её негодование, но не понимаю от чего — от непонимания как можно выводить самую дорогую ойран в Токио без должной пышности? Или от зависти?

— Это моя последняя просьба, — добавляет Огуро, отпуская мою руку. — В этот раз.

— Хорошо, — соглашаюсь, потому что выбора нет.

Огуро кивает. Уходит так же бесшумно, как пришёл, и тишина возвращается в комнату, но она уже другая.

Смотрю на перстень. Дракон блестит в свете фонаря, обвивается вокруг иероглифа, словно душит его.

Потом встаю. Не говоря ни слова госпоже Мори, которая всё ещё сидит с поджатыми губами, иду в свою комнату.

Открываю шкатулку, где храню немногие личные вещи. Достаю монету. Ту самую, что дал мне тот мужчина в борделе госпожи Мурасаки. Красивый, опасный, похожий на демона. «За родинку удачи», сказал он тогда. И я спрятала её, не понимая зачем.

Переворачиваю монету. На одной стороне дракон. На другой иероглиф «удача».

Точно такие же символы. Точно такой же дракон с изогнутым телом, с раскрытой пастью, с когтями, впивающимися в края монеты.

Кладу монету рядом с перстнем, внимательно смотрю на них. Два одинаковых символа, разделённых временем, местом, формой. Но одинаковых.

Сердце бьётся странно. Слишком быстро. Считаю удары — раз, два, три, четыре... Сбиваюсь. Начинаю заново.

Вспоминаю камни, которые кидала на настоящую Нану в колодце. Раз, два, три...

Раз, два, три...

Огуро-сама. И тот демон из борделя?

Невозможно. Но монета и перстень. Одинаковые символы.

Совпадение?

Или...

Красный фонарь

Утром О-Цуру приносит серо-голубое кимоно, цвета неба перед рассветом или воды в глубоком колодце. Простое, без вышивки, без золотых нитей и серебряных журавлей. Ткань хорошая, шёлк скользит между пальцами, но узор минимальный — едва заметные волны по подолу.

Кимоно гейши, не ойран. Кимоно женщины, которая развлекает беседой и музыкой, а не роскошью своего наряда.

Одеваемся быстро — всего три слоя вместо пятнадцати. Тело дышит свободно, грудная клетка расправляется полностью. Непривычное ощущение лёгкости, почти невесомости.

Оби узкий, шириной в ладонь, завязан простым узлом тайко сзади, без сложных конструкций. Двигаться можно нормально, не семеня крошечными шажками. Почти как обычная женщина. Почти как Мики из борделя.

Лицо. О-Цуру наносит минимум — лёгкий слой пудры, едва заметные румяна. Брови не подрисовывает совсем, оставляя мои натуральные, тонкие, чуть неровные. Губы красит бледно-розовым, почти незаметным. Смотрю в зеркало и вижу почти себя. Почти Мики. Если бы Мики умылась и причесалась.

Причёска простая. Волосы собраны в низкий пучок на затылке, две шпильки вместо двенадцати.

О-Цуру работает молча, тонкие губы плотно поджаты в прямую линию неодобрения. Она явно недовольна — для неё это почти оскорбление профессионального мастерства, выводить меня на люди в таком простецком виде. Но прямой приказ господина Огуро невозможно обсуждать вслух или подвергать сомнению.

— Господин Огуро просил надеть перстень, что он подарил, — говорит О-Цуру тихо, когда заканчивает с причёской.

Перстень. Беру его со столика. Золото тяжёлое, холодное. Дракон смотрит на меня пустыми металлическими глазами. Надеваю на средний палец правой руки. Металл сжимает кожу.

Мы с О-Цуру выходим из чайного дома. Рикша уже ждёт у ворот — молодой мужчина с жилистыми руками и выгоревшими на солнце волосами. Садимся. О-Цуру рядом, молчаливая, напряжённая.

— Куда везти, госпожа? — спрашивает рикша.

— В Асакуса, к чайному дому "Красный фонарь", — отвечает О-Цуру вместо меня.

"Красный фонарь". Я слышала о нём. Это не высококлассное заведение, не для придворных и министров. Это рёритэй — простой мужской чайный дом, где по вечерам собираются средней руки торговцы рисом и рыбой, мелкие районные чиновники, ронины — самураи, потерявшие своих господ и жалование.

Там курят дешёвый табак, пьют крепкое рисовое саке низкого качества, играют азартно в го и сёги на медяки, иногда приглашают недорогих гейш третьего разряда для развлечения и песен. Место простое, шумное, земное.

Зачем Огуро вызвал меня туда?

Едем через весь город. Рикша бежит ровно, не торопясь. Мимо проплывают узкие улицы, запутанные, полные жизни. Торговцы выставляют товар, домохозяйки набирают воду из колодцев, дети гоняют деревянный мяч, смеясь так громко, что слышно даже сквозь грохот колёс по булыжникам. Обычная жизнь. Чужая жизнь. Та, которой у меня никогда не было и не будет.

Асакуса встречает запахом жареных каштанов и дешёвого табака. Здесь людно, шумно, пахнет потом и едой. "Красный фонарь" стоит в конце узкого переулка — двухэтажное здание с выцветшей краской и фонарём у входа, который горит даже днём, отбрасывая багровый свет на дорогу.

Рикша останавливается.

Выхожу. Идем к входу. Деревянные ступени скрипят под ногами. Вместо традиционных раздвижных сёдзи из рисовой бумаги здесь висит грубая тяжёлая ярко-алая ткань, полупрозрачная, пропускающая размытый свет изнутри и движущиеся тени людей. О-Цуру осторожно отодвигает её в сторону. Переступаем порог.

Внутри пахнет табаком и рыбным бульоном. Низкие столики, потёртые подушки, стены, закопчённые дымом. В углу несколько мужчин играют в го, не поднимая головы. У окна кто-то храпит, уронив голову на стол.

Вижу господина Огуро. Он сидит в самом дальнем тёмном углу комнаты, у грязноватого окна. Рядом с ним, на соседней подушке — незнакомый мужчина.

О-Цуру делает шаг вперёд, но Огуро резко поднимает руку коротким властным жестом. Она останавливается как вкопанная.

— Уходи, — говорит он. Не громко. Но голос режет воздух.

О-Цуру пятится к выходу, не поворачиваясь спиной. Кланяется торопливо, неловко, сбиваясь с ритуала. Исчезает за алой тканью занавеса.

Я осталась одна.

Иду к Огуро. Мужчина рядом с ним сидит неподвижно, как статуя. Взрослый, сорока, может сорока пяти. Челюсти сжаты так, что желваки играют под кожей. Смотрит прямо перед собой, не на меня.

Кожа смуглая, обветренная как у человека, проводящего много времени на улице. Причёска самурайская — волосы собраны в узел на макушке.

Осанка тоже безошибочно самурайская — спина идеально прямая как бамбуковый ствол, широкие плечи расправлены, жилистые руки лежат на коленях именно так, будто в любое мгновение готовы молниеносно схватить рукоять меча.

Клиент? Но Огуро не торгует мной в таких местах.

Кланяюсь. Сажусь напротив. На столе — чайник, три чашки, бутылка саке. Тянусь к чайнику, чтобы разлить чай и начать беседу, как положено. Сделать вид, что понимаю, зачем здесь.

Огуро перехватывает моё запястье. Движение быстрое, жёсткое. Отодвигает чайник. Потом берёт моё лицо одной рукой — пальцы впиваются в щёки, заставляя повернуть голову.

Я смотрю на мужчину. Он смотрит на меня.

Глаза тёмные, почти чёрные как ночное небо без звёзд. В их глубине читается стальное упрямство. Та же несгибаемая твёрдость характера, что всегда у Рэна. Но это определённо не Рэн. Черты лица совершенно другие. Нос заметно шире, губы значительно тоньше, старый белый шрам рассекает левую бровь по диагонали. Возраст другой, более зрелый. И что-то ещё другое — что-то неуловимое на первый взгляд, но очень важное.

Мужчина смотрит. Молча. Изучает моё лицо, будто ищет что-то конкретное.

Я начинаю считать. Удары сердца — раз, два, три... Дыхание — вдох, выдох, вдох... Считаю, с какой силой пальцы Огуро сдавливают мои щёки — больно, но не невыносимо, пять из десяти по шкале боли...

Раз. Зрачки мужчины чуть сдвигаются. Справа налево. Изучают разрез моих глаз.

Два. Он моргает. Медленно. Долго.

Три. Сглатывает. Кадык дёргается.

Четыре. Поворачивается боком. Резко. Падает в поклоне — лбом упирается в татами, обе руки вытянуты далеко вперёд ладонями вниз.

Повисает тяжёлая, давящая тишина.

Огуро наконец отпускает моё лицо. Я физически чувствую, как горячая кровь болезненно возвращается в сдавленные щёки, неприятно покалывает раздражённую кожу.

— Иди отсюда, — строго говорит Огуро мне. — Немедленно. Без лишних вопросов.

— Но я не понимаю… — начинаю растерянно.

— Я сказал — уходи прочь, — жёстко обрывает он. Голос становится железным, не допускающим возражений.

Тишина.

Неуверенно поднимаюсь на ноги. Незнакомый мужчина всё ещё распростёрт в унизительном поклоне. Не поднимает головы с пола.

— Искренне простите меня, госпожа, — глухо говорит он в татами. Голос низкий, хриплый, сдавленный непонятными эмоциями. — Пожалуйста… простите… если сможете…

За что просит прощения? За какой проступок? Кто этот странный человек? Зачем господин Огуро специально привёл меня сюда, в это убогое место?

Но бесчисленные вопросы намертво застревают в пересохшем горле. Покорно отступаю назад. Медленно оборачиваюсь спиной. Иду к выходу, не понимая ничего. Отодвигаю тяжёлую алую ткань. Выхожу на залитую солнцем улицу, щурясь от яркого света.

О-Цуру мгновенно вскакивает со своего места в рикше:

— Госпожа Нана! Всё в порядке? Что там произошло? Почему так быстро?

Не нахожу слов для ответа. Механически сажусь в рикшу на своё место. Бессмысленно смотрю на собственные руки, лежащие на коленях. Массивный золотой перстень ярко блестит на среднем пальце в лучах солнца. Дракон обвивается своим хвостом вокруг иероглифа, означающего «удача».

Полностью ошеломлена происшедшим. Абсурдная, странная встреча. Очень, очень странная.

Взрослый незнакомый мужчина с безошибочной самурайской выправкой и шрамом, который внимательно посмотрел мне прямо в глаза и после этого упал в унизительный земной поклон. Просил искреннего прощения. За что конкретно?

Огуро заставил его смотреть на меня. Зачем? Что он искал в моём лице?

И почему, когда наши взгляды встретились, его зрачки дрогнули так, будто увидел призрака?

— Домой, — говорю О-Цуру тихо.

Рикша трогается. Везёт обратно через город. А я считаю.

Раз — удары сердца.

Два — вопросы без ответов.

Три — как множится липкое тревожное ощущение.

И перстень на пальце тяжелеет с каждой минутой, как камень, привязанный к утопленнику.

Письмо

Вечер приходит с запахом варёного риса и мисо-супа. Мы едим втроём — я, госпожа Мори и Рэн.

О-Цуру прислуживает, бесшумно подливает чай, меняет пустые тарелки на полные. Обычный ритуал, повторяющийся каждый вечер.

Госпожа Мори ест медленно, как всегда. Каждый кусочек рыбы откусывает по чуть-чуть, пережёвывает тридцать два раза — я знаю, я считала.

Рис берёт палочками аккуратно, по нескольку зёрен. Пьёт ароматный суп крошечными глотками, промокает губы платком после каждого. Манеры идеальные, выученные до полного растворения в них.

Рэн ест быстро. Словно это работа, с которой надо скорее управиться, чтобы перейти к следующей. Три движения палочками — рис в рот. Четыре глотка — суп кончился. Рыбу съедает целиком, включая кости — хрустит тихо.

Через десять минут его тарелка пуста, он откладывает палочки и сидит неподвижно, ждёт, когда мы закончим. Вежливость требует не вставать из-за стола, пока старшие едят.

Я ем не спеша. Не так медленно, как госпожа Мори, но и не так быстро, как Рэн. Середина. Всегда середина — не слишком аристократично, не слишком по-простонародному.

Рис мягкий, клейкий. Рыба — морской окунь, жареный с имбирём. Слуги Огуро готовят хорошо. В борделе рыба была всегда несвежая, пахла тиной и гнилью. Здесь пахнет морем и солнцем.

Но я не чувствую вкуса. В голове всё ещё тот мужчина из "Красного фонаря". Самурайская выправка, смуглая кожа, шрам через бровь. Как он смотрел на меня. Как упал в поклоне, попросил прощения. За что? Зачем Огуро устроил эту встречу? Что он хотел проверить? Или доказать?

Вопросы крутятся. Раз, два, три, четыре — считаю зёрна риса, которые беру палочками. Пять, шесть, семь — считаю глотки супа. Восемь, девять, десять — считаю вдохи между укусами. Считать помогает не думать. Или делать вид, что не думаешь.

За окном звонкий, пронзительный детский голос:

— Слышали новость?! Ронин совершил сеппуку у ворот храма Хонган-дзи! Читайте подробности! Вечерние новости Токио!

Мальчишка, продающий газеты. Их несколько, детские голоса все одинаковые — высокие, ещё не сломавшиеся. Бегают утром и вечером, выкрикивают заголовки, продают листы бумаги с тушью, которая ещё не высохла. Обычно я не обращаю внимания. Но сегодня Рэн вскидывает голову. Откладывает палочки. Встаёт.

— Прошу прощения, — говорит формально и исчезает за сёдзи.

Через минуту возвращается с газетой в руках. Разворачивает. Садится. Госпожа Мори смотрит на него вопросительно.

— Зачитайте, пожалуйста, Рэн-сан, — просит она, и в голосе странная нотка любопытства.

Рэн разглаживает газету.

Читает ровным голосом, без выражения:

— “Сегодня в четвёртом часу пополудни у западных ворот храма Хонган-дзи обнаружено тело мужчины. Опознан как Мураками Сёдзо, сорока восьми лет, бывший слуга опального клана. По заключению врача — ритуальное самоубийство сеппуку. Мотивы не установлены. Тело передано городским властям для захоронения.”

Сеппуку. Я знаю, что это такое. В борделе одна из старших девушек рассказывала — её отец был самураем низкого ранга. Сеппуку — это когда вспарываешь себе живот коротким клинком, слева направо. Ритуальная смерть. Способ сохранить честь, когда жить уже невозможно. Способ искупить позор — свой или чужой. Больно невыносимо — поэтому рядом обычно стоит помощник, кайсякунин, который отсекает голову после первого разреза. Но если сеппуку совершается в одиночестве, у храма… значит, без помощника. Значит, умирал долго.

Мураками Сёдзо. Сорок восемь лет. Бывший слуга опального клана.

Поднимаю взгляд — и замечаю, что госпожа Мори улыбается. Тонко, едва заметно. Морщинки собираются у глаз. Улыбка человека, получившего хорошую весть.

— Госпожа Мори, — говорю осторожно. — Почему вас так обрадовала смерть несчастного ронина?

Она смотрит на меня долгим взглядом. Улыбка не исчезает:

— Просто так, — отвечает мягко. — Хороший вечер, хорошие новости. Просто так.

Берёт палочки. Продолжает есть. Больше не говорит ни слова.

Доедаем молча. Я считаю: семь кусочков рыбы осталось на общем блюде, три сливы умэбоси в моём блюдце, один вопрос в голове — разрастается, не даёт покоя.

После ужина расходимся. Госпожа Мори удаляется в свои покои. О-Цуру убирает посуду, звенит фарфором. Рэн остаётся, сидит у окна, смотрит в сад, где последний свет дня догорает на кленовых листьях.

— О-Цуру, — говорю. — Можешь идти. Спасибо за ужин.

Она вскидывает голову удивлённо. Но не спорит. Откладывает поднос, кланяется, выходит.

Поворачиваюсь к Рэну:

— Что это был за ронин? Мураками Сёдзо. И почему госпожа Мори так рада его смерти?

Он молчит несколько секунд. Смотрит в окно. Потом говорит — голос ровный, как всегда:

— Этот ронин служил клану Хара. Был одним из их верных людей. Давние враги Огуро.

— Что за враги?

— Я был слишком мал, чтобы помнить подробности. Но знаю, что император казнил их. Всех. Весь клан Хара. Всю большую семью — господ, слуг, жён, детей. Никого не оставили.

Казнь целого клана. Я слышала о таком. Когда семья обвиняется в измене, в заговоре против императора — уничтожают всех. До девятого колена иногда. Чтобы не осталось никого, кто мог бы отомстить.

— Но этот Мураками Сёдзо выжил, — говорю медленно, складывая картину. — Сбежал. Стал ронином.

— Да.

— И теперь убил себя. Почему?

Рэн пожимает плечами — редкий жест для него, почти по-мальчишески беспомощный.

— Опозорил своих мёртвых господ, наверное. Сбежал, когда должен был умереть вместе с ними. Прожил лишние годы. Стыд стал невыносим.

— Или он сделал что-то ужасное, — говорю тихо.

Рэн молчит.

— Можно мне идти? — спрашивает.

Киваю. Он уходит, закрывает за собой сёдзи.

Я остаюсь одна. Сажусь у окна. За ним темнота, светлячки мигают в саду, будто звёзды упали на землю и забыли, как вернуться обратно… Считаю вспышки. Раз, два, три, четыре...

Мураками Сёдзо.

Мужчина в "Красном фонаре".

Они связаны? Или совпадение?

Огуро заставил меня встретиться с тем мужчиной. И вечером враг совершает самоубийство.

Госпожа Мори радуется смерти. Что происходит? Какую игру ведёт Огуро? И какую роль играю я?

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

Контракты подписаны. Моя цель выполнена. Министр Сато доволен, Огуро получил свои контракты, а я — гребень и перстень, как награду за хорошо сыгранную роль. Теперь нужно возвращаться в Киото. Домой. Хотя что такое дом для того, кто украл чужую жизнь?

Ещё не собираемся. Госпожа Мори ждёт письма от Огуро с точной датой. Но в чайном домике уже чувствуется призрак уныния, как утренний туман тонкого, но проникающего во все углы.

Слуги работают медленнее, без прежнего рвения. Зачем стараться, если совсем скоро здесь никого не будет? Пыль оседает на лаковых столиках и остаётся до вечера. Цветы в токономе меняют раз в три дня, а не каждое утро. В саду опавшие лепестки лежат на дорожках, никто не подметает.

Нет смысла так заботиться о том, что скоро опустеет.

Я не выезжаю по приглашениям. Отказала чайному дому "Цветущая слива" — там хотели меня на вечер поэзии. Отказала и гостинице "Сосна у воды", где просили исполнить танец с веерами для торговца шёлком из Осаки. О-Цуру передавала отказы с виноватым лицом, будто это она не хотела ехать.

Госпожа Мори поджимала губы, но молчала. Зачем спорить? Деньги уже заработаны, контракты подписаны, миссия завершена.

Дни текут медленно, как мёд из перевёрнутой ложки. Играю с О-Цуру в карточную игру со стихами. Она читает первую половину танка, я должна найти карточку со второй половиной.

Раньше я проигрывала всегда — не знала стихов. Теперь знаю большинство. Память у меня цепкая на всё, что может пригодиться для выживания.

— "Пока я ждала тебя, осенний ветер..." — начинает О-Цуру.

— "...примял траву у моего порога," — заканчиваю я, хватая нужную карточку.

— “Цветы вишни опадают…”

— “…но весна вернётся снова. А вернёшься ли ты?”

— “Рукав намок от слёз…”

— “…но высохнет ли когда-нибудь моё сердце?”

Она улыбается. Грустно. Знает, что скоро мы уедем в Киото.

Иногда сижу с Рэном в саду. Он чинит ограду, которую уже чинил месяц назад. Или точит меч, хотя тот и так острый как бритва. Или просто сидит под сливовым деревом, смотрит в пустоту. С ним хорошо молчать. Не нужно говорить, заполнять тишину словами. Он принимает молчание как естественное состояние, не требует объяснений, не спрашивает "о чём думаете?"

Я перестала спрашивать его про женщин, про его странность — почему не хочет, не может, не чувствует. Уже даже не хочется его соблазнять. Хотя его шея — длинная, с чётким изгибом, когда он наклоняет голову. Его запястья — жилистые, сильные, когда он точит меч. То, как он смотрит — спокойно, внимательно, без желания, но и без равнодушия.

Всё это вызывает во мне странный отклик — не похоть, не желание обладать. Что-то другое. Нежность, может быть. Или просто тихая радость от присутствия.

Но не у него. У него ничего не вызывает отклика. Я для него — работа, задание, обязанность. Красивая обязанность, но не более. Или может даже не красивая. Просто обязанность.

Сидим под сливовым деревом. Середина мая. Воздух сладкий от запаха цветущей глицинии. Едим умэ — абрикосы, только что сорванные. Кислые, вяжущие, но освежающие. О-Цуру принесла их с рынка в маленькой бамбуковой корзинке. Я беру один, откусываю — сок брызгает на губы. Кислота обжигает язык, но приятно.

Рэн ест методично — откусывает мякоть вокруг косточки, потом откладывает косточку на камень рядом. У него уже пять косточек лежит ровной линией.

Солнце поднимается выше. Становится жарко. Я откидываюсь на траву, закрываю глаза. Свет просачивается сквозь веки красными пятнами.

— Госпожа! — голос О-Цуру, звонкий и взволнованный. — Госпожа Мори велела передать — не сидите на солнце! Кожа потемнеет!

Не открываю глаза. Не двигаюсь.

— Передай госпоже Мори, что я слышала, — говорю лениво.

— Но... она сказала именно сейчас... кожа...

— Слышала, О-Цуру.

Она стоит ещё минуту, переминается с ноги на ногу. Потом убегает — слышу шлёпанье её гэта по камням.

Рэн усмехается. Тихо, но я слышу.

— Что смешного? — спрашиваю, всё ещё не открывая глаза.

— Вы стали смелее. Раньше боялись госпожу Мори.

— Раньше она могла меня наказать. Теперь контракты подписаны. Я выполнила задачу. Можно расслабиться.

— До следующей задачи.

— До следующей, — соглашаюсь.

Шаги. Быстрые, решительные. Госпожа Мори собственной персоной.

— Нана! — голос резкий, как удар бамбуковой палкой. — Немедленно в тень! Хочешь вернуться в Киото с кожей крестьянки?!

Открываю глаза. Она стоит надо мной, руки на бёдрах, лицо красное от возмущения.

— Может, хочу, — говорю. — Может, устала быть фарфоровой куклой.

— Не можете себе позволить...

— Могу. Контракты заключены. Министр доволен. Огуро доволен. До следующего задания могу не угождать вам, госпожа Мори.

Её лицо бледнеет, потом снова краснеет.

— Ты... ты...

— Неблагодарная? Дерзкая?

Она открывает рот, закрывает. Потом разворачивается и уходит. Спина прямая, шаги гневные.

Рэн смотрит на меня зелёными глазами, яркими на солнце.

— Это было глупо, — говорит он спокойно.

— Знаю.

— Она отомстит. Позже.

— Пусть. Устала притворяться покорной.

Он кивает. Берёт ещё один умэ. Откусывает.

Я лежу ещё несколько минут. Солнце печёт лицо. Чувствую, как кожа нагревается, краснеет. Завтра будут веснушки, послезавтра загар. Госпожа Мори будет в ярости. Мне всё равно.

Но жара становится невыносимой. Встаю. Неохотно.

— Иду в комнату, — говорю Рэну.

Он кивает. Продолжает есть.

Иду через сад, по коридору. В комнате прохладно, полумрак. Сажусь у окна. Открываю шкатулку — ту, где храню личные вещи. Гребень от Огуро на месте. Тянусь к перстню.

Нет перстня.

Роюсь в шкатулке. Вынимаю всё — гребень, две шпильки, платок. Переворачиваю шкатулку. Вытряхиваю на пол.

Перстень исчез.

Золотой перстень с драконом и иероглифом "удача". Тот самый, что Огуро надел мне на палец. Тот самый, что я носила в "Красный фонарь". Пропал.

Сердце бьётся быстрее. Кто мог взять? О-Цуру? Нет, она не крадёт. Госпожа Мори? Зачем ей? Рэн? Абсурд.

Или...

Или Огуро забрал сам. Или велел забрать. Но зачем? Это был подарок. Награда.

Или метка? Которую теперь сняли, потому что задание выполнено? Сижу на полу среди рассыпанных вещей. Считаю вдохи. Раз, два, три...

Перстень пропал. Что происходит? Почему Огуро играет со мной в эти игры?

И главное — кто была настоящая Нана Рэй? Почему её лицо заставило самурая упасть в поклоне? Или моё?

Закрываю шкатулку. Пустую. Как и я. Ложусь на футон. Смотрю в потолок. Сорок одна трещина смотрит в ответ.

Вечером, когда О-Цуру приходит помочь мне раздеться, я спрашиваю. Стараюсь говорить спокойно:

— О-Цуру, ты не видела мой перстень? Золотой, с драконом?

Она моргает, останавливается с расчёской в руках.

— Перстень, госпожа? Нет, не видела. А где вы его оставили?

— В шкатулке. Где всегда.

Она качает головой, и я вижу — она не врёт. О-Цуру не умеет врать. Когда врёт, краснеет, начинает заикаться, трясутся руки. Сейчас она просто растеряна, искренне не понимает.

— Может, упал? Я помогу поискать...

— Не надо, — обрываю я. — Спасибо.

Жду, пока она уйдёт. Накидываю простое кимоно. Волосы распущены.

Иду искать Рэна.

Нахожу его в саду, как всегда. Сидит под деревом, точит короткий нож. Движения методичные — раз, два, три, четыре взмаха точильным камнем, проверяет остроту большим пальцем, снова точит со скрежетом, от которого ноют зубы.

Это песня ожидания. Нож, который не режет, — это просто украшение, дорогая безделушка для пояса. А его нож не украшение. Он точит его, чтобы чувствовать потенциал насилия, скрытый в металле. Чтобы знать: если мир рухнет в следующую секунду, у него будет чем встретить этот крах.

— Рэн, — говорю, останавливаясь рядом. — Мой перстень пропал. Тот, что Огуро-сама подарил.

Он не поднимает головы. Продолжает точить.

— Не видел, — говорит коротко.

— Ты уверен?

Теперь поднимает взгляд. Зелёные глаза спокойные, холодные.

— Я не беру чужие вещи. И не знаю, где ваш перстень.

Правда. Рэн не врёт. Никогда. Если он говорит, что не знает — значит, не знает. Или не скажет, даже если его пытать.

Иду к госпоже Мори.

Она сидит у низкого столика, пишет что-то кистью на рисовой бумаге. Иероглифы ровные, красивые — годы практики каллиграфии.

— Госпожа Мори, — говорю с порога.

Она не поднимает головы.

— Да, Нана?

— Мой перстень пропал. Золотой, с драконом. Тот, что Огуро-сама подарил.

Она откладывает кисть. Поднимает взгляд.

— Какой перстень? О чём вы?

Кровь стучит в висках.

— Перстень, который Огуро-сама надел мне на палец. При вас. Помните? Когда пришёл с подарками после министра.

Она наклоняет голову, будто вспоминает. Потом качает головой.

— Не помню такого. Может, приснилось? Ты в последнее время... неспокойна.

Лжёт. Она помнит. Я вижу — в уголках глаз, в лёгком напряжении челюсти. И улыбка. Тонкая, едва заметная, торжествующая.

Специально. Она специально врёт мне в лицо.

— Верни перстень, — говорю тихо, но злость закипает внутри, поднимается к горлу.

Госпожа Мори встаёт. Медленно, величественно. Смотрит сверху вниз — она выше меня на полголовы.

— Нана, если не успокоишься, мне придётся позвать доктора. Понимаешь, что это значит? Сумасшедшая таю никому не нужна. А ты... — пауза, многозначительная, —... ты уже была неуравновешенной. После истории с принцем. Один неверный шаг — и твоя репутация погибнет окончательно.

Угроза. Открытая, наглая.

Хочу вцепиться ей в волосы. Сорвать эту идеальность, выдрать пряди из её прически, разбить фарфоровую маску спокойствия. Руки сжимаются в кулаки. Делаю шаг вперёд.

Она не двигается. Смотрит спокойно, почти с любопытством.

Я замираю. Разворачиваюсь. Вместо её волос хватаю край столика. Переворачиваю.

Всё летит. Тушечница, кисти, бумага, чайник, чашки — рассыпается, разбивается, окрашивает пол чёрными кляксами туши и зелёными лужами чая. Грохот оглушительный в ночной тишине.

Госпожа Мори не вскрикивает. Только отступает на шаг, чтобы не испачкать кимоно.

Я ухожу. Хлопаю сёдзи так, что рама дрожит.

В своей комнате сажусь на пол. Дышу часто, неровно. Считаю вдохи, пытаюсь успокоиться. Раз, два, три... Не помогает.

Перстень украли. Или забрали. Госпожа Мори знает, но не скажет. И я ничего не могу сделать. Ничего.

Начинаю искать. Сама не знаю что. Доказательство? Ответ? Что-то, что объяснит всё происходящее?

Рою шкаф. Достаю кимоно, оби, шкатулки. Под ними — ещё одна коробка. Деревянная, потёртая, без украшений. Открываю.

Внутри — бумажки. Много бумажек. Сухие цветочки — хризантема, сакура, глициния. Ленточки — красная, синяя, жёлтая, все выцветшие. Обрывки газет — статья о театре Но, объявление о каком-то празднике, реклама лавки тканей. Гравюра — дешёвая, стёртая по краям, изображает гору Фудзи на закате.

Что это? Зачем хранить весь этот мусор?

Переворачиваю бумажки. На одной — надпись выцветшими чернилами: "Весна, четырнадцатый год Мэйдзи. Первая сакура." На другой: "Лента из волос Йошихары." На третьей ничего не написано, но цветок засушен аккуратно, лепестки целые.

Собирала память. Прямо как я.

Я храню монету от демона из борделя. Нана Рэй хранила цветочки и ленточки.

Обе собираем осколки жизни, пытаясь склеить из них что-то цельное.

Сёдзи раздвигаются. О-Цуру входит тихо, неуверенно.

— Нана-сама... госпожа Мори велела передать... мы уезжаем через день. Послезавтра утром.

Так быстро? Почему так быстро?

— Письмо от Огуро-сама пришло только что, — объясняет О-Цуру, видя мой взгляд. — Сказал — немедленно в Киото. Ваши вещи соберут и привезут потом. В дорогу возьмём только необходимое.

Через день. Послезавтра я покину этот чайный дом, этот город, эту странную, запутанную игру.

Но без ответов. Без перстня. Без понимания, что вообще происходит.

О-Цуру начинает собирать вещи. Достаёт дорожный сундук, укладывает кимоно, складывает аккуратно, перекладывает бумагой.

— О-Цуру, — говорю тихо. — Если найдёшь перстень... золотой, с драконом... верни мне, пожалуйста.

Она кивает серьёзно:

— Конечно, Нана-сама. Обязательно.

Но я понимаю — его нет. Не найдёт она ничего. Перстень исчез так же, как появился. По воле Огуро. Зачем дал — не знаю. Зачем забрал — тоже.

Сижу на полу среди бумажек Наны. Беру засушенную хризантему. Лепестки хрупкие, рассыпаются при прикосновении. Как жизнь. Как ложь. Как всё, на чём я строю своё существование.

Считаю лепестки. Раз, два, три, четыре...

Через день отправлюсь в Киото. В тот чайный дом, где всё началось. Где я украла жизнь мёртвой девушки.

Пять, шесть, семь...

А здесь, в Токио, останутся вопросы без ответов. Мёртвые ронины. Пропавшие перстни. Странные встречи в дешёвых заведениях.

Восемь, девять, десять...

И госпожа Мори с её торжествующей улыбкой. Она знает. Что-то знает. Но не скажет.

Никто не скажет. Лепестки кончаются. Хризантема превращается в горстку пыли на моей ладони.

Завтра последний день в Токио. Послезавтра — дорога.

А там... что там? Считаю до утра. До отъезда. До того момента, когда вся эта токийская глава закроется, но не кончится. Ничего никогда не кончается, просто переходит в следующую страницу.

Следующую ложь. Следующий подсчёт. Раз, два, три...

Уезжаем как воры. Или как те, кто бежит от чего-то невидимого, но неотвратимого. На лёгке — всего два сундука с необходимым. Остальное обещают прислать потом.

О-Цуру почти плачет. Вытирает глаза рукавом, стараясь скрыть, но я вижу. Она полюбила столицу — широкие улицы, новые здания со стеклянными окнами, европейские магазины, где продают духи и кружева. В Киото всё старое, традиционное, медленное. В Токио — жизнь бурлит, кипит, обещает перемены.

— А вот было бы хорошо, — бормочет она, укладывая последнее кимоно, — чтобы вы приглянулись принцу. Тогда бы остались. А может, он бы показал дворец... императорский дворец, представляете, Нана-сама? Там говорят...

— Замолчи, — обрываю я. Голос резче, чем хотела.

О-Цуру вздыхает. Закрывает сундук. Вытирает глаза снова.

И вот сейчас, когда всё готово, повозка у ворот, сундуки погружены, она почти плачет по-настоящему. Стоит, смотрит на чайный дом, будто прощается навсегда.

Может, так и есть. Может, мы действительно больше не вернёмся сюда.

Рэн с нами. Это хорошо. Безопаснее. На дорогах между Токио и Киото бывают бандиты — те, кто грабит путешественников, не спрашивая, кто они и куда едут. Рэн сидит снаружи, рядом с возницей. Меч за поясом, короткий нож на бедре. Спина прямая, взгляд настороженный.

Мы сидим втроем в просторном паланкине — я, О-Цуру, госпожа Мори. Тесно, душно, пахнет белилами и старым шёлком. Но терпимо.

Лошади двинулись. Качнулись. Почти тронулись.

— Остановитесь! Остановитесь! — крик извне, женский, задыхающийся.

Извозчик резко тормозит, что я ударяюсь плечом о стенку. О-Цуру вскрикивает.

Раздвигается занавеска. В проёме девушка в кимоно цвета увядшей сливы. Лицо красное, дышит часто. В руках свёрток, перевязанный шёлковым шнуром. Печать на шнуре — императорская хризантема.

— Для уважаемой Наны, — выдыхает она, протягивая свёрток. — От его высочества принца Ясухито. Срочно. Передать лично в руки.

Принц. Тот самый, перед которым я упала в поклоне, рассмеялась истерически, сломалась. Тот, кто убежал, как от прокажённой.

Беру свёрток. Тяжёлый. Разворачиваю шёлк. Ломаю печать. Разворачиваю. Иероглифы ровные, изящные, написаны тонкой кистью:

"Достопочтенной Нана Рэй.

Прошу простить мою поспешность во время нашей последней встречи. Я вёл себя недостойно. Хочу исправить впечатление о себе.

Приглашаю вас на празднование Нового года в императорский дворец. Февраль, первая неделя. Детали сообщу позже.

Буду ждать вашего согласия.

С уважением,

Принц Ясухито."

Перечитываю. Раз. Два. Три раза. Слова не меняются.

Императорский дворец. Празднование Нового года. Принц приглашает меня. После того истерического представления.

Служанка ждёт, переминается с ноги на ногу.

— Что передать его высочеству? — спрашивает робко.

Складываю письмо обратно. Смотрю на неё спокойно, хотя внутри всё кипит.

— Передай, что я напишу ответ, когда доберусь до Киото. Благодарю его высочество за приглашение.

Служанка кланяется низко, почти до земли. Убегает, поднимая пыль.

Занавеска закрывается. Трогаемся. Качка мерная, убаюкивающая.

Госпожа Мори сидит напротив. Смотрит на письмо в моих руках. В глазах любопытство, жадное, почти хищное. Молчу. Держу письмо на коленях.

Она не выдерживает. Тянется. Выхватывает письмо из моих рук — быстро, грубо, без притворной вежливости.

Читает. Глаза бегают по строчкам. Вижу удивление — брови ползут вверх. Потом огорчение — губы поджимаются. Потом что-то ещё — расчёт? облегчение?

— Императорский дворец, — говорит она медленно, возвращая письмо. — Празднование Нового года. Принц... хочет исправить впечатление.

— Да, — коротко отвечаю.

Она смотрит на меня долго. Изучает лицо, будто видит впервые.

— Что, госпожа Мори? — спрашиваю, и в голосе яд. — Теперь снова станете любезной? Теперь снова будете бояться, что я что-нибудь выкину и господин Огуро вам не простит это? Теперь я снова вам нужна?

О-Цуру вздрагивает, отводит взгляд.

Госпожа Мори не отвечает сразу. Смотрит в окно — за тонкой занавеской проплывают дома, деревья, люди. Токио остаётся позади.

— Ты всегда была мне нужна, Нана, — говорит наконец. Голос ровный, формальный. — Просто иногда ты забываешь, зачем здесь. Приходиться напоминать.

— Чтобы быть куклой Огуро, — отвечаю.

— Чтобы быть самой дорогой куклой в Японии, — поправляет она. — Разница существенная.

Складываю письмо. Прячу в рукав. Перстень пропал, но письмо останется со мной. Доказательство. Что я всё-таки чего-то стою. Что даже после срыва, после истерики принц императорской крови захотел видеть меня снова.

Токио исчезает за поворотом дороги. Впереди — Киото. Старый город, где всё началось. Где я украла жизнь мёртвой девушки из колодца.

Замыкается круг. Или открывается новый виток спирали?

Госпожа Мори смотрит в окно. О-Цуру всхлипывает тихо. Рэн снаружи, невидимый, но ощутимый.

А я держу письмо в рукаве и считаю.

Потому что считать — это единственное, что я умею делать, когда мир вокруг сходит с ума. И когда я сама схожу вместе с ним. Раз, два, три...

Исполнение желаний

Дорога обратно всегда кажется короче. Кто-то замечал? Туда — бесконечность, каждый поворот в новинку, каждый холм — открытие. Обратно — будто земля сама сворачивается под колесами, торопится вернуть тебя на место.

Или это потому, что багаж остался там? Подарки, кимоно, веера — всё поедет отдельно, медленным обозом. А мы — налегке. Пустые, как бамбук после того, как из него вылили сок.

Считаю указательные столбы вдоль дороги. Сорок три. Сорок четыре. Сбиваюсь на пятьдесят втором — О-цуру толкает локтем, показывает на что-то за окном. Цаплю в рисовом поле. Белую, неподвижную, как фарфоровая статуэтка. Красиво. Но я уже видела красивое. Устала от красивого.

О-цуру довольна. Светится изнутри, как бумажный фонарь. В феврале снова в Токио. Императорский дворец. Она уже прикидывает, какое кимоно возьмёт для меня. Бормочет себе под нос — лиловое с серебром? Или то, зеленое, что подарила госпожа из Осаки?

Госпожа Мори молчит. Смотрит в окно. Пальцы машинально трогают шрам на щеке. Старая история с ревнивым покровителем. Очень старая. Но я знаю — она до сих пор не привыкла. Каждое утро смотрит в зеркало и удивляется, будто шрам появился вчера.

Едем к господину Такэда Ясумаса. Снова. К тому, кто нашел Нану. Кто искал именно её — не любую таю, не просто красивую девочку. Её. Зачем? До сих пор не понимаю. Может, сегодня пойму. Может, никогда.

Тяжелые, деревянные, с железными заклепками ворота открываются. Считаю заклепки на левой створке. Двенадцать. На правой — тринадцать. Несимметрично. Раздражает.

Повозка останавливается. Скрип колес, фырканье лошади, шорох гравия.

Голос снаружи. Знакомый. Низкий, с хрипотцой. Господин Исидзу Огуро. Запомнила его, хотя говорили нечасто. Три раза? Четыре? Но голос врезался в память острой занозой.

Здоровается с Реном — слышу через стенку повозки. Рэн отвечает что-то односложное. Он всегда односложный с теми, кто выше рангом.

Госпожа Мори выпрямляется. Поправляет волосы — левую прядь за ухо, правую чуть вперед, чтобы прикрыть шрам. Трогает его снова. Привычка. Нервная, выдающая.

О-цуру поворачивается ко мне. Руки — в мои волосы. Поправляет шпильку, которая съехала за дорогу. Приглаживает выбившуюся прядь. Щиплет щеки, чтобы порозовели.

— Должна выглядеть свежей, — шепчет. — Даже если не спала. Даже если ехала всю ночь. Нана Рэй не устает.

Нана Рэй не устает. Нана Рэй не потеет. Нана Рэй не чувствует, как затекли ноги от многочасового сидения. Нана Рэй — не человек. Картинка. Гравюра. Миф.

А я — устала. Потею. Чувствую каждую мышцу, каждую косточку. Но киваю.

Наконец выходим.

Яркий, полуденный свет бьет в глаза. Жмурюсь. Нельзя жмуриться. Нана Рэй смотрит на солнце и не моргает.

Господин Огуро стоит у ворот. И я... я почти не узнаю его.

Кимоно цветное. Бордовое — нет, не бордовое. Глубокий винный цвет, как загустевшая кровь. На ткани — тигры. Золотые, с черными полосами, оскаленные. Три тигра — на груди, на спине, на подоле. Непривычно. Он всегда в темном. Черный, серый, темно-синий.

И лицо другое. Довольное. Отдохнувшее. Морщина между бровей — та, что всегда делала его похожим на злого демона — разгладилась. Он... улыбается? Нет. Не улыбается. Но уголки губ не опущены, как обычно. Это уже много.

Рэн стоит чуть позади. Соломенная шляпа в руках — круглая, с широкими полями. Крутит её за край. Привычка — когда нервничает или когда скучно. Сейчас, кажется, второе.

Загорел. Сильно. Шея, руки, лицо — темнее на два тона. Шляпа не спасла. Или он снимал её, когда думал, что никто не видит. Глупый. Красивый.

Потому что загар ему... красиво. Даже это слово звучит неправильно, недостаточно. Кожа стала цвета меда на просвет. Или чая, крепко заваренного. Веснушки проступили на носу — раньше не было. Три. Пять. Семь — считаю машинально, пока он не отворачивается.

Должно быть, господин Огуро знает о приглашении принца. Рэн послал письмо в пути, когда мы останавливались в гостинице.

Потому и тигры на кимоно. Потому и разгладившаяся морщина. Приглашение ко двору — это не просто честь. Это деньги. Связи. Власть.

Господин Огуро кивает госпоже Мори. Коротко, небрежно. Кивок подчиненной, не равной. Она склоняет голову в ответ — ниже, чем нужно. Шрам блестит на солнце.

О-цуру кланяется, но он не замечает. Вообще. Будто её нет. Будто она часть повозки — как колесо, как оглобля. Удобное приспособление для перевозки таю. Не человек.

Я вижу, как О-цуру сжимает губы. Как пальцы впиваются в рукав собственного кимоно. Но лицо остается спокойным. Она тоже умеет носить маску. Мы все здесь умеем.

Идет ко мне. Сразу. Мимо Мори, мимо О-цуру, мимо Рена с его соломенной шляпой и медовой кожей.

Останавливается в двух шагах. Смотрит. Считаю удары сердца. Раз. Два. Три. Семь. Одиннадцать. Он всё еще смотрит.

— Нана-сама, — он склоняет голову. Не низко, ровно настолько, чтобы показать уважение, но не подчинение. — Сокровище вернулось в шкатулку.

Сокровище. Это слово он произносит медленно, со вкусом, растягивая.

— Господин Огуро, — отвечаю. Голос ровный, безмятежный. Голос Наны. — Надеюсь, дорога была к вам благосклонна.

— Благосклоннее, чем к вам, судя по всему. — Он окидывает меня взглядом. Быстрым, цепким. Замечает всё — и тень под глазами, которую не скрыла пудра, и чуть съехавшую шпильку, которую О-цуру не успела поправить. — Прогуляемся по саду? Господин Такэда приказал высадить новые пионы. Специально для вас.

Пионы. Специально для меня. Для Наны. Которая любит пионы. Или любила? Я до сих пор не знаю, что она любила на самом деле. Играю роль по обрывкам чужих воспоминаний.

— Благодарю, но я устала после дороги. Может быть, позже...

— Устала?

Голос за спиной. Другой. Мягче, теплее. С насмешкой, которая не обижает, а обнимает.

Оборачиваюсь. Господин Такэда Ясумаса стоит на веранде. Серое кимоно, простое, без узоров. Веер в руке — закрытый, постукивает по ладони. Раз. Два. Три. Считаю удары машинально.

— Нана-сама произнесла слово «устала»? — Он спускается по ступеням. Легко, пружинисто. Не скажешь, что ему за пятьдесят. — Запишите этот день в хроники. Такого не случалось со времен императора Мэйдзи.

Шутит. Конечно, шутит. Но в шутке — правда. Нана Рэй не уставала. Нана Рэй танцевала до рассвета и выглядела свежей, как горный ручей. Нана Рэй...

Нана Рэй мертва. На дне колодца. Под камнями и прелыми листьями.

— Простите, господин Такэда. — Склоняю голову. Шпильки звенят. — Дорога была долгой. Солнце немилосердно.

— Тогда вам нужно освежиться. — Он останавливается рядом. — Офуро готово. Или предпочитаете горячие источники?

Источники — это на улице. Пар, камни, чужие взгляды сквозь туман. Служанки, которые могут заметить то, чего не должны.

— Офуро, — говорю. — Если позволите.

— Офуро так офуро. — Он кивает кому-то за моей спиной. — А вечером — представление. Мой собственный театр. Труппа из Осаки, лучшие актеры. И потом... — Пауза. Веер снова стучит по ладони. Четыре. Пять. — Игра на желания. Вы ведь любите играть, Нана-сама?

Люблю ли я играть? Я не знаю. Любила ли Нана? Наверное. Иначе зачем всё это — маски, кимоно, жизнь напоказ?

— Обожаю, господин Такэда.

Он улыбается. Довольно, как кот, которому почесали за ухом.

— Тогда отдыхайте. Набирайтесь сил. Вечер будет долгим.

Разворачивается. Уходит. Серое кимоно мелькает в дверях и исчезает.

Иду к купальне, ведёт молодая служанка. Коридоры знакомые. Стены из светлого дерева, сёдзи с рисунком журавлей. Пахнет татами и чем-то сладким. Варят сливы на кухне?

Шаги за спиной. Легкие, почти бесшумные. Но я слышу.

— Даже здесь будешь следить? — Не оборачиваюсь. Знаю, кто это.

— А вы как думали? — Голос Рена. Насмешливый. Самую малость.

— Думала, что в купальне мне позволят побыть одной.

— Побудете. Я снаружи постою.

— Снаружи. — Останавливаюсь. Поворачиваюсь. Он стоит в трех шагах. Соломенная шляпа всё еще в руках. Веснушки на носу — пять, шесть, семь. — И что ты там будешь делать?

— Считать время. — Пожимает плечами. Ткань кимоно натягивается на широких плечах. — Чтобы вы не уснули и не утонули.

— Я не усну.

— Все так говорят. А потом — буль-буль.

— Буль-буль? — Приподнимаю нарисованную бровь. — Это официальный термин?

— Самый официальный, — отвечает невозмутимо.

Фыркаю. Непроизвольно. Нана Рэй не фыркает. Нана Рэй смеется мелодично, как колокольчики. Но сейчас никто не видит. Только он.

— Глупая смерть, — отвечаю.

— Популярная. — поправляет он. Как и падения с лестниц. И отравления плохим саке. — Он почти улыбается. Уголок рта дергается вверх. Одна восьмая улыбки. — Вам рассказать подробнее? Могу пересказать, пока вы купаетесь. Через дверь.

— Избавь меня.

— Как пожелаете, Нана-сама.

«Нана-сама». Он произносит это иначе, чем Огуро. Без придыхания. Без жадности. Просто имя. Просто роль.

Знает ли он, что я не Нана? Иногда кажется — да. Иногда — нет. С ним никогда не понять.

— Один вопрос, — говорю, уже отворачиваясь.

— Слушаю.

— Шляпа не помогла?

Пауза. Короткая, в три удара сердца.

— Шляпа?

— От солнца. — Указываю на его лицо. На загар цвета гречишного меда. — Судя по веснушкам — не очень.

Он трогает нос. Машинально. Потом опускает руку — резко, будто поймал себя на чем-то постыдном.

— Ветром сдуло.

— Ветром?

Молчит. Смотрит. Глаза темные, непроницаемые. А потом смеется. Тихо, коротко. Почти беззвучно.

— Идите купаться, Нана-сама. Пока вода не остыла.

Иду. Сёдзи закрывается за спиной. Слышу, как он привалился к стене снаружи. Шорох ткани. Скрип дерева.

Считаю шпильки, пока вынимаю из волос. Одна. Две. Семь. Одиннадцать.

Веснушек у него было семь. Это я запомнила точно.

Вечер начинается с кукольного театра.

Нас провожают в западное крыло дома — то, что обычно закрыто для гостей. Коридор длинный, пахнет свежим воском и старым деревом.

Зал для представлений небольшой, на тридцать человек, не больше. Татами устланы коврами — не японскими, а китайскими, с драконами и облаками. Подушки для сидения расставлены полукругом перед небольшой сценой.

Сцена приподнята на полметра над полом, огорожена резными панелями из тёмного дерева. Пахнет маслом для ламп, их много, выставлены по периметру, создают мягкий золотистый свет.

Людей больше, чем я ожидала. Не только хозяева и гости. Слуги тоже здесь стоят вдоль стен, притихшие, с горящими глазами. Повариха в белом переднике. Садовник, всё ещё в рабочей одежде, пахнущей землёй. Молодая служанка, которая утром провожала в комнату с офуро. Даже конюх, я узнаю его по мозолям на руках, когда он складывает их на коленях.

Господин Такэда разрешил всем смотреть. Редкость. Обычно театр — для избранных. Для тех, кто понимает. Для тех, кто может оценить. Но сегодня — для всех.

Меня усаживают рядом с Огуро. Слева от него почётное место. Справа сидит сам Такэда, в том же сером кимоно, что днём. Веер в руке. Закрытый, как всегда.

Огуро смотрит на меня. Не на сцену — на меня. Проверяет. Нравится ли? Интересно ли? Я держу лицо безмятежным. Нана Рэй всегда восхищена театром. Нана Рэй обожает Бунраку.

А я — я видела Бунраку один раз. В Киото, когда ещё работала в борделе. Хозяйка взяла нас, старших девушек, на уличное представление — для культурного развития, и потому что бесплатно. Я заснула на третьей сцене. Проснулась от толчка соседки только к финалу.

Но сейчас спать нельзя. Сейчас я — Нана. Я смотрю, восхищаюсь, понимаю.

Свет лампадок приглушается. Остаётся только ярко освещённая сцена.

Появляются кукловоды. Трое. Одеты в чёрное с головы до ног — чёрные кимоно, чёрные капюшоны, закрывающие лица. Они должны быть невидимы. Мы должны видеть только кукол, не их.

Куклы входят на сцену. Первая — женщина. Высокая, в красном кимоно с золотым узором. Лицо белое, как фарфор. Глаза нарисованы — узкие, с длинными ресницами. Губы алые. Волосы чёрные, собраны в высокую причёску с шпильками.

Она похожа на настоящую женщину. Слишком похожа. Движения плавные, кукловоды управляют ею так искусно, что забываешь: это дерево и ткань.

Вторая кукла — мужчина. Самурай. В тёмно-синем кимоно, с мечом на поясе. Лицо суровое, брови нахмурены. Он движется резко — мужские движения, угловатые, властные.

Начинается история. Её поет рассказчик, сидящий сбоку от сцены. Голос у него низкий, гортанный, он говорит нараспев, под аккомпанемент сямисэна. Музыкант сидит рядом, щипает струны.

История о любви. Конечно, о любви. Всегда о любви в этих представлениях.

Женщина любит самурая. Самурай любит долг. Не может быть вместе — он связан клятвой, она связана долгом перед семьёй. Они встречаются тайно. Под луной. В саду. Возле пруда.

Сцена с прудом: кукловоды выносят декорацию. Картонная луна на палке. Синяя ткань, изображающая воду, колышется, когда её двигают снизу. Звук воды — кто-то за сценой переливает воду из кувшина в кувшин.

Женщина-кукла плачет. Слёзы нарисованы на лице, но кукловоды так двигают её голову, плечи — кажется, она действительно рыдает. Самурай стоит рядом. Не касается. Не обнимает. Только смотрит.

Я считаю. Сколько раз она склоняет голову — семь. Сколько раз он сжимает рукоять меча — одиннадцать.

Огуро всё ещё смотрит на меня. Я чувствую его взгляд. Не поворачиваю головы. Смотрю на сцену. Лицо безмятежное. Нана наслаждается.

История движется к финалу. Женщина решает умереть, чтобы освободить самурая от мук выбора. Она пьёт яд. Падает. Кукловоды опускают её на сцену так плавно, будто она правда умирает, а не просто деревяшка ложится.

Самурай стоит над ней. Вынимает меч. Совершает сеппуку. Кукловоды показывают это — не кровь, конечно, но движение понятно. Он падает рядом с ней.

Луна гаснет, кто-то убирает декорацию. Звук воды смолкает. Тишина.

Все вокруг затаили дыхание. Молчание длится пять секунд. Десять. Пятнадцать.

Потом — аплодисменты. Кукловоды кланяются. Куклы лежат на сцене — мёртвые любовники.

Я тоже хлопаю. Нана хлопает изящно, ладони едва касаются друг друга. Я считаю хлопки — десять раз.

Огуро наклоняется ко мне:

— Понравилось?

— Прекрасно, — отвечаю. — Очень трогательно.

Он кивает. Довольный. Значит, я сыграла правильно.

Потом его рука движется. Он берёт мою ладонь. Просто так. Не спрашивая. Его пальцы сухие, тёплые. Поглаживает круговыми движениями. Раз. Два. Три.

Я застываю. Нельзя вырывать руку. Нана не вырывает. Нана позволяет.

Он что-то вкладывает в мою ладонь. Маленькое. Сухое. Я не смотрю вниз, смотрю на сцену, где кукловоды убирают декорации.

Только когда он отпускает руку, опускаю взгляд. В ладони лежит одинокий сухой цветок сливы умэ. Маленький, пятилепестковый. Когда-то белый, теперь пожелтевший от времени. Высушенный. Хрупкий.

Я смотрю на него. Не понимаю.

Это что-то значит. Для него. Для настоящей Наны, наверное, тоже значило. Какой-то знак. Символ. Память.

Но я не знаю что.

Сжимаю пальцы вокруг цветка. Он тихо, едва слышно хрустит.

— Помнишь? — шепчет Огуро.

Не поворачиваюсь к нему. Киваю. Один раз. Неопределённо.

Конечно, помню. Нана помнит. Как же не помнить?

А я — я понятия не имею. Просто держу цветок. И улыбаюсь. Нана всегда улыбается.

После театра — игра.

Нас переводят в другую комнату — меньше, уютнее. Низкий стол посередине, подушки вокруг. На столе кувшины с сакэ, маленькие чашки, игральные кости.

Игра называется «Исполнение желаний». Правила простые: бросаешь кости, у кого меньше всего — проигрывает. Проигравший выпивает чашку горячего сакэ и исполняет желание победителя.

Играют почти все. Не только господа. Слуги тоже. Господин Такэда разрешил — сегодня особый вечер, границы стёрты.

Экономка Такэды — госпожа Фудзивара Юки — садится за стол первой. Пожилая женщина, лет шестидесяти, с седыми волосами, собранными в строгий пучок. Лицо как у ястреба — острое, внимательное. Она управляет всем хозяйством, знает каждую монету, каждый мешок риса.

Рядом телохранитель господина Такэды, самурай Хаяси Кэндзи. Молодой, лет тридцати. Меч всегда с собой, даже сейчас — лежит рядом, на расстоянии вытянутой руки.

Садится О-Цуру, она счастлива, щёки розовые от волнения. Господин Огуро кивнул ей, разрешил присоединиться. Честь невероятная.

Госпожа Мори отказывается — качает головой, остаётся сидеть у стены. Она не играет. Никогда. Я не видела, чтобы она играла хоть во что-то.

Рэн стоит у двери. Как всегда. Страж. Но господин Такэда машет ему:

— Садись, Рэн-сан. Сегодня все равны.

Рэн колеблется. Смотрит на Огуро. Тот кивает. Рэн медленно садится. На краю, подальше от остальных. Неловко. Непривычно.

Ещё несколько слуг присоединяются — повариха, две служанки, садовник. Всего за столом двенадцать человек.

Господин Такэда берёт кости — три маленькие кубика из слоновой кости. Бросает на стол. Они катятся, звенят.

— Начинаем! — объявляет он.

Первый раунд.

Все по очереди бросают кости. Считают точки. У господина Такэды — пятнадцать. У Огуро — тринадцать. У госпожи Фудзивары — девять. У телохранителя Хаяси — одиннадцать.

У О-Цуру — четыре. Она проиграла.

— Пей! — смеются остальные.

О-Цуру берёт чашку. Сакэ горячее — пар поднимается. Она выпивает залпом. Лицо краснеет мгновенно. Закашливается.

— Желание! — говорит господин Такэда. — Моё желание — спой нам песню. Любую.

О-Цуру смущается. Качает головой. Но все хлопают, требуют. Она встаёт. Поправляет кимоно. Начинает петь — тихо, дрожащим голосом.

Поёт старую песню о рыбаке и морской деве. Голос слабый, но мелодия красивая. Все слушают. Когда заканчивает — аплодируют. Она кланяется, садится. Счастливая.

Второй раунд.

Проигрывает телохранитель Хаяси — у него всего три точки.

Пьёт сакэ без выражения, как воду. Не морщится.

— Желание! — госпожа Фудзивара улыбается. — Расскажи, как получил шрам на руке.

Он трогает кисть. Усмехается:

— Драка в таверне. Пять лет назад. Пьяный ронин с ножом. Я был быстрее — он мёртв, я со шрамом.

— Романтично, — смеётся кто-то.

— Очень, — соглашается Хаяси сухо.

Третий раунд.

Проигрывает молодой повар. Выпивает сакэ — давится, слёзы на глазах. Крепкое.

— Желание — станцуй! — кричит садовник.

Повар встаёт. Пытается танцевать — нелепо, смешно. Машет руками, приседает. Все смеются. Он тоже смеётся, падает обратно на подушку.

Четвёртый раунд.

Проигрываю я.

Тишина на секунду. Все смотрят. Нана Рэй проиграла.

Беру чашку. Сакэ горячее, обжигает губы. Пью быстро. Алкоголь растекается внутри — жар, резкость.

— Желание, — говорит Огуро. Смотрит на меня. В глазах — огонёк. — Расскажи нам... о самом счастливом дне твоей жизни.

Самый счастливый день.

Я не знаю, какой был самый счастливый день у Наны. Не знаю.

Молчу три секунды. Пять. Думаю.

Потом говорю:

— День, когда я впервые увидела цветущую сакуру. Мне было четыре. Весна. Я шла с матерью по храмовому саду. Деревья были все розовые. Лепестки падали как снег, только тёплый. Я смеялась. Ловила лепестки. Мать тоже смеялась. Мы были счастливы.

Ложь? Или правда? Может, это был мой день. Мики. Может, Наны. Не помню. Всё смешалось.

Все кивают. Довольны ответом. Красиво. Трогательно. Огуро смотрит — долго. Потом кивает. Тоже доволен.

Игра продолжается.

Седьмой раунд.

Кости катятся по столу — звенят, отскакивают друг от друга. Все наклоняются, считают точки.

Господин Такэда смотрит на свои кости. Лицо каменеет. Три точки. Всего три.

Я смотрю на свои. Пятнадцать.

Тишина за столом на три удара сердца. Все понимают: хозяин проиграл. Гостья выиграла.

Господин Такэда медленно тянется к чашке с сакэ. Наливает себе до краёв. Выпивает залпом. Ставит чашку на стол с негромким стуком.

— Ваше желание, Нана-сама, — произносит он ровно. Слишком ровно.

Я смотрю на него. Сакэ в крови. Голова лёгкая. Язык развязан. Вопрос, который сидел внутри неделями — вырывается сам:

— Зачем вы искали меня? — говорю тихо. — Именно меня. Не ойран. Не другую девочку. Не просто ученицу гейши. Меня. Зачем вы меня забрали?

Стол замирает. Все, кто секунду назад смеялись, болтали — молчат. Служанки, повар, садовник — все смотрят вниз, в татами, будто их здесь нет.

О-Цуру бледнеет. Губы шевелятся беззвучно — молится, наверное.

Госпожа Мори прикрывает глаза. Одной рукой сжимает край своего кимоно.

Огуро смотрит на Такэду. Лицо нечитаемое. Ждёт.

Рэн сидит еподвижно. Только глаза стали внимательнее, настороженнее. Рука легла на рукоять меча, почти незаметно.

Господин Такэда смотрит на меня долго. Пять секунд. Десять. Пятнадцать.

Потом улыбается. Тонко. Печально.

— Потому что ты хорошая актриса, Нана-сама, — произносит он спокойно, негромко. — Лучшая, что я видел за тридцать лет.

Это всё. Больше он ничего не говорит. Берёт веер — тот самый, что всегда с собой. Раскрывает. Обмахивается. Будто разговор окончен.

Но это ничего не объясняет. Совсем ничего. Хорошая актриса? Что это значит? Почему именно она? Почему Нану искали? Хочу спросить ещё. Хочу требовать ответа.

Но Огуро кашляет. Предупреждающе. Не сейчас. Не здесь. Не при всех.

Я замолкаю. Опускаю взгляд. Нана знает, когда остановиться.

— Следующий раунд, — объявляет господин Такэда весело, будто ничего не произошло. — Кто бросает кости?

Девятый раунд.

Проигрывает Рэн. Смотрит на свои кости без выражения. Наливает себе сакэ. Выпивает. Не морщится, но на скулах проступают красные пятна. Алкоголь действует.

— Желание! — повариха, полная женщина лет сорока, хихикает. Щёки румяные, глаза блестят от выпитого. — Поцелуй любую женщину в этой комнате! Любую! Выбирай!

Рэн замирает. Чашка в руке. Смотрит на повариху — долго, тяжело.

— Нет, — говорит коротко.

— Как — нет? — она смеётся. — Это игра! Правила! Проиграл — исполняй!

— Я отказываюсь от этого желания.

— Нечестно! — вмешивается садовник, тоже пьяный. — Все исполняли! Ты тоже обязан!

— Правила есть правила, — кивает господин Огуро. Усмехается. — Или ты выше правил, Рэн-сан?

Рэн молчит. Челюсть сжата. Рука на рукояти меча — снова, инстинктивно.

— Давай, давай! — хлопают в ладоши. — Выбирай! Хоть повариху, хоть служанку, хоть...

Взгляды скользят на меня. Не говорят вслух, но все думают.

Рэн встаёт. Медленно идёт по комнате. Мимо госпожи Фудзивары — она смотрит в сторону. Мимо служанок — они хихикают, прячут лица в ладони. Мимо О-Цуру — она застыла, глаза огромные.

Останавливается передо мной.

Все за столом затихают. Дышать боятся.

Он смотрит на меня сверху вниз. Лицо каменное. Только глаза живые — в них что-то мелькает.

Наклоняется. Медленно. Я вижу каждую деталь — веснушки на носу, шрам на подбородке, который раньше не замечала. От него пахнет сакэ — резко, горячо. Губы касаются моих. Коротко. Сухо. Целомудренно почти как брат сестру.

Но всё равно мир качается. На секунду. Одну.

Он отстраняется. Выпрямляется. Разворачивается. Идёт к двери — быстро, почти бежит.

— Куда? — окликает Огуро резко.

— Подышать, — бросает Рэн через плечо. — Душно здесь.

Сёдзи открываются. Закрываются за ним. Шаги удаляются по коридору.

За столом — гробовая тишина. Три секунды. Пять. Потом повариха фыркает:

— Ну и поцелуй! Как монах в храме! Меня муж страстнее целует!

Смех. Облегчённый, громкий. Все подхватывают. Напряжение спадает.

Только я не смеюсь. Сижу. Смотрю на закрытые сёдзи.

На губах — привкус сакэ. Чужого. Его.

Одиннадцатый раунд.

Все уже пьяные. Слова путаются. Кости катятся криво. Смех громкий, почти истеричный.

Я бросаю кости. Плохо. Четыре точки. Огуро бросает. Четырнадцать.

Он выиграл. Я проиграла.

Наливает мне сакэ сам — полную чашку. Подаёт. Пальцы касаются моих на секунду дольше, чем нужно.

Пью. Горло горит. Голова кружится. Сколько уже выпила? Пять чашек.

— Желание, — говорит Огуро. Голос низкий. Только для меня — остальные не слышат, шумят, смеются. — Приди ко мне сегодня ночью.

Я смотрю на него. На это лицо — довольное, хищное. На глаза — тёмные, голодные.

— Это... это не игровое желание, — говорю тихо. — Это...

— Это моё желание, — перебивает он. — Ты проиграла. Я выиграл. Правила. — Пауза. — Или ты отказываешься? Как Рэн?

Ловушка. Он знает — если я откажусь, все увидят. Все поймут. Нана Рэй отказывает покровителю. Нана Рэй нарушает правила игры.

Нана Рэй — ненастоящая.

Я опускаю взгляд. В чашку. В пустую чашку, где ещё остались капли сакэ на дне.

— Приду, — шепчу.

— Что? — он наклоняется ближе. — Не расслышал.

— Приду, — громче. — Я приду.

Он гладит мою щеку одним пальцем, медленно.

— Жду. После полуночи. Восточное крыло. Третья комната слева. Знаешь, где?

Киваю. Не знаю. Но найду.

— Не заставляй ждать, — он убирает руку. Встаёт. Обращается ко всем: — Игра окончена! Всем спать! Завтра рано вставать!

Все слушаются. Даже хозяин дома. Послушно расходятся — качаются, держатся за стены. Служанки поддерживают друг друга. Повар икает. Садовник напевает что-то непристойное.

Я встаю. Ноги ватные. Голова кружится. О-Цуру подхватывает меня под локоть:

— Госпожа... вы...

— Помоги дойти до комнаты, — говорю. — Просто помоги.

Она кивает. Молчит. Умная девочка. Не задаёт вопросов. Идём по коридору. Медленно. Мир качается или это я качаюсь?

В комнате О-Цуру укладывает меня на футон. Снимает кимоно — верхний слой, потом второй. Оставляет в нагадзюбане.

— Спите, — шепчет. — Я разбужу... когда нужно.

— Когда нужно, — повторяю. Глаза закрываются сами.

Она гасит лампу. Уходит. Сёдзи закрываются.

Тишина.

Я лежу. Смотрю в темноту. Считаю удары сердца. После полуночи. Восточное крыло. Третья комната слева.

Огуро ждёт.

Не хочу идти. Но я проиграла. Это правила игры.

А Нана всегда играет до конца. Всегда.

Восточное крыло

Меня будят прикосновением. Лёгким, почти невесомым, как если бы птичье крыло коснулось щеки. О-Цуру склоняется надо мной в темноте, единственная свеча горит где-то в дальнем углу комнаты, её пламя дрожит от сквозняка, отбрасывая на стены из рисовой бумаги тени.

— Госпожа, — шепчет она так тихо, что я скорее читаю по губам, чем слышу слова.

Пора. Всего два слога, а за ними — все.

Голова раскалывается. Тупая боль пульсирует за глазами. Виски сдавлены невидимыми тисками, которые с каждым ударом сердца затягиваются всё туже.

Рот сухой, на языке горький привкус, от которого хочется сплюнуть, но даже слюны нет. Сакэ. Слишком много сакэ вчера вечером.

О-Цуру помогает мне сесть, поддерживая за плечи с той осторожностью, с какой поднимают больного ребёнка или очень старого человека. Подносит к губам чашку с тёплой водой. Вода пахнет мятой, имбирем, может быть. Должно быть, она приготовила это специально, чтобы прогнать тошноту, которая подступает к горлу волнами.

Пью медленно. Маленькими глотками. Вода стекает по пересохшему горлу, оставляя прохладный влажный след облегчения. Считаю глотки машинально — один, два, три, четыре, пять, шесть, семь — и на седьмом мир перестаёт раскачиваться так сильно, будто лодка после долгого шторма наконец вошла в тихую гавань.

О-Цуру работает молча, но руки её говорят за неё — каждое движение отточено годами службы, повторено столько раз, что стало частью мышечной памяти. Вытирает моё лицо влажной тканью, холодной и пахнущей рисовой водой. Ткань скользит по щекам, по лбу, по шее, стирая остатки пота и беспокойного сна.

Проводит гребнем по волосам, они спутались за те несколько часов, что я провела в забытьи, но она не дёргает, не торопится, терпеливо распутывает каждый узелок пальцами, прежде чем провести гребнем.

Поправляет нагадзюбан — внутреннее кимоно, тонкое, почти прозрачное, единственное, что осталось на мне после вчерашнего. Затягивает пояс не слишком туго, но достаточно крепко, чтобы ткань держала форму, не сползала.

Верхнее кимоно не надевает. Причёску не делает. Губы не красит. Я остаюсь почти обнажённой — только один слой шёлка между мной и ночным воздухом, который просачивается сквозь щели в деревянных стенах.

Нана идёт к господину. Зачем ей сложная причёска, для создания которой нужно два часа? Зачем пятнадцать слоёв кимоно, каждый дороже, чем дом бедняка? Всё это всё равно окажется на полу через десять минут — бесполезная груда дорогого шёлка, который потом придётся аккуратно складывать, проветривать, гладить.

О-Цуру отворачивается, когда заканчивает. Не смотрит мне в глаза — так было всегда, когда она готовила меня для этого. Просто показывает рукой на дверь, безмолвный жест, в котором больше смысла, чем в любых словах.

Встаю. Мир качается — раз, два, три качка, как на палубе корабля — потом стабилизируется, встаёт на место, перестаёт ускользать из-под ног. Ноги держат. Пока что держат.

Выхожу в коридор.

Рэн ждёт там.

Стоит у противоположной стены, прислонившись спиной к деревянной колонне, руки скрещены на груди. Одна масляная лампа горит над его головой, тусклая, коптящая, отбрасывающая на его лицо резкие тени, которые делают черты жёстче, старше, чем есть на самом деле.

Он не смотрит на меня сразу, взгляд опущен вниз, туда, где соломенные волокна татами переплетаются.

Когда я появляюсь, он медленно поднимает глаза, будто это требует усилий.

Секунда молчания — тяжёлая, как камень, положенный на грудь.

Потом он отталкивается от стены, выпрямляется и идёт. Просто идёт. Не говорит ни слова, не протягивает руку помощи, не спрашивает, как я себя чувствую. Просто идёт — и я понимаю без слов, что должна следовать за ним.

Мы идём по коридору. Длинному, извилистому, уводящему в глубь огромного дома, который я до сих пор не изучила полностью. Пахнет воском, кто-то недавно натирал полы, наверное, ещё вчера вечером, и чем-то ещё, едва уловимым, чуть сладковатым. Ночные цветы в саду? Или благовония, которые жгут в одной из комнат для какой-то церемонии?

Поворачиваем налево. Проходим мимо закрытых сёдзи — за ними тишина, сон, чужие жизни, до которых мне нет дела и не будет никогда.

Ещё один поворот — направо на этот раз. Коридор становится уже, потолок опускается ниже. Мы входим в восточное крыло, здесь всегда прохладнее, потому что окна выходят на ночной сад, и сквозь малейшие щели в стенах просачивается влажный воздух, пахнущий мокрой землёй.

Считаю шаги машинально, даже не осознавая зачем. Двадцать три. Тридцать семь. Сорок один.

Рэн идёт впереди ровно на два шага — не больше, не меньше, будто вымерял это расстояние специально. Спина прямая, руки свободно висят вдоль тела, но я замечаю, как правая рука держится чуть ближе к боку — там, где в обычное время висит меч. Сейчас меча нет, он оставил его где-то, наверное, в своей комнате или у охраны. Но привычка сильнее сознания.

— Освежился? — спрашиваю тихо. Просто чтобы нарушить это давящее молчание, которое висит между нами.

Он не понимает сразу. Оборачивается вполоборота, бросает короткий взгляд через плечо. Брови чуть сдвинуты — немой вопрос.

— На улице, — добавляю, и в горле вдруг пересыхает. — Ты выходил. Освежиться. На улицу. После того, как... после поцелуя.

Он отворачивается. Молчит. Просто продолжает идти, будто я вообще ничего не говорила, будто мои слова растворились в воздухе.

Может, так и есть. Может, для него это действительно ничего не значило — просто выполнение глупого желания в дурацкой пьяной игре, нелепая случайность, о которой лучше забыть к утру, как забывают неловкие слова, сказанные впопыхах.

А для меня?

Я не знаю. Не успела понять, не дала себе времени разобраться. Всё произошло слишком быстро, и теперь я иду на встречу с другим мужчиной, и думать о поцелуе Рэна кажется предательством. Не знаю только, перед кем. Перед Огуро, который меня купил? Перед собой, которая продалась?

Ещё один поворот. Коридор становится совсем узким. Стены давят с обеих сторон, тёмные — здесь нет ламп, только лунный свет просачивается сквозь высокие узкие окна.

Рэн останавливается перед закрытыми сёдзи, стоит секунду неподвижно. Дышит ровно. Я слышу его дыхание в тишине коридора. Потом медленно, очень медленно, протягивает руку и отодвигает сёдзи в сторону. Рисовая бумага в раме шелестит почти нежно, как крылья мотылька о стекло фонаря.

За дверью — комната, залитая мягким светом. Несколько свечей расставлены по периметру — у стен, на низких столиках, в специальных подставках. Тепло. Пахнет сандаловым деревом и мужским одеколоном, европейским, дорогим; крепким табаком; и властью. Власть тоже имеет запах, я поняла это давно, она пахнет как старые деньги и новая кровь.

Рэн отступает на шаг в сторону. Склоняет голову — короткий, формальный поклон, механический, без всякого чувства. Не смотрит на меня. Смотрит куда-то в сторону, в пустоту коридора за моей спиной, в темноту, которая там сгущается.

Я стою на пороге. Одну секунду. Две. Три. Считаю удары сердца — быстрые, неровные, испуганные.

Потом делаю шаг вперёд, переступаю порог. Сёдзи закрываются за моей спиной. Шаги Рэна удаляются по коридору. Становятся тише. Ещё тише. Исчезают совсем, растворяются в ночной тишине огромного дома.

Я остаюсь одна в комнате с Огуро.

Он сидит у окна, спиной к лунному свету, так что лицо его в тени. Кимоно расстёгнуто — не полностью, но достаточно, чтобы была видна грудь, худая, жилистая, мускулистая даже в его возрасте.

Смотрит на меня молча. В руке у него чашка с сакэ. Он медленно допивает остатки, не отрывая от меня взгляда, ставит чашку на низкий лакированный столик рядом, негромкий стук керамики о дерево, который в тишине звучит как удар гонга.

— Нана-сама, — произносит он наконец. Голос низкий, хриплый от выпитого алкоголя и, наверное, от возраста. — Как пунктуальна. Ценю это в женщинах. Точность — редкая добродетель.

Я молчу. Не знаю, что сказать. Нана знала бы — настоящая Нана, та, что лежит на дне колодца с камнями на груди. Она бы улыбнулась, сказала что-то остроумное, лёгкое, кокетливое, заставила его рассмеяться или хотя бы улыбнуться.

Но я не Нана. Я Мики. Девка из борделя, которая считает вдохи и выдохи, чтобы не сойти с ума. И Мики в этот момент хочет только одного — убежать. Назад, по тёмному коридору, через сад, через ворота, прочь из этого дома, прочь из этой украденной жизни.

Но ноги не слушаются. Стоят на месте, будто приросли к татами, будто корни ушли сквозь пол глубоко в землю.

Огуро улыбается, медленно растягивая тонкие губы. Улыбка не добрая, но и не злая. Просто... заинтересованная.

— Иди сюда, — говорит он, и это не просьба. Приказ, обёрнутый в мягкую интонацию, как меч, обмотанный шёлком. — Не стой у двери, как напуганная мышь. Ты же не боишься меня, Нана-сама?

Боюсь. Боюсь до дрожи в коленях, до холода в животе, до того острого желания закричать и бежать, бежать, бежать, пока не кончатся силы.

Но Нана не боится. Нана идёт к мужчине, который её купил, с улыбкой и с изяществом, которому учат годами.

Делаю шаг. Один. Два. Три. Пять. Семь. Считаю, чтобы не споткнуться, чтобы не упасть.

Мир качается. Или это я качаюсь? Не разобрать.

Огуро протягивает руку, жест приглашающий, почти нежный.

— Садись рядом. Составь компанию старику. Выпьем вместе за эту прекрасную ночь, которую боги подарили нам обоим.

Сажусь рядом с ним. На расстоянии вытянутой руки — не ближе, пока не ближе, если возможно не ближе никогда.

Он медленно наливает сакэ в две чашки, не проливая ни капли. Подаёт мне одну.

— За тебя, Нана-сама, — произносит он, поднимая свою чашку. — За лучшую актрису, что я когда-либо встречал.

Актриса. Он опять называет меня актрисой.

Что он знает? Что видит, когда смотрит на меня?

Поднимаю чашку. Пью. Не чувствую вкуса, только жжение в горле, горькое и острое.

Огуро смотрит на меня поверх края своей чашки. Глаза тёмные, блестящие в свете свечей, отражающие маленькие огоньки пламени.

— Знаешь, — говорит он задумчиво, медленно, словно взвешивая каждое слово перед тем, как произнести его вслух, — я давно хотел спросить. Трудно ли это — быть кем-то другим? Каждый день, каждую минуту, каждый вдох и выдох? Не устаёшь носить чужую маску?

Мир останавливается.

Сердце замирает на одном ударе, застывает, не может сделать следующий.

Он знает.

Он знает, что я не Нана.

И всегда знал.

Соловей

Выдыхаю, считая про себя длину выдоха — пять, шесть, семь секунд. Воздух медленно выходит из лёгких, унося с собой последнюю призрачную надежду на то, что я ослышалась, что он говорит о ком-то другом, о какой-то другой женщине.

Смотрю на свои руки, лежащие на коленях поверх тонкого шёлка нагадзюбана. Они кажутся чужими — бледными, почти прозрачными в мерцающем свете свечей. Перстня с драконом больше нет — украли или забрали по чьему-то приказу, не важно уже.

— Только я знаю, кто ты на самом деле, — продолжает Огуро, растягивая слова, словно смакуя каждый звук. Голос его мягкий, обволакивающий, опасный — как шёлковый шнур, которым душат приговорённых. — И никто больше не знает. Это наш секрет, Нана-сама. Или мне следует называть тебя иначе?

Он наклоняется к столику, берёт кувшин с сакэ и наливает снова. Алкоголь льётся тонкой струйкой, наполняя чашку до самых краёв. Протягивает мне, не отрывая взгляда.

— Выпей. Тебе станет легче. Обещаю.

Беру чашку. Руки дрожат. Он видит это.

Подношу к губам. Пью залпом, не дыша. Сакэ обжигает горло жидким огнём, проникает глубже, падает в пустой желудок тяжёлым раскалённым камнем. Мир качается сильнее, теряет чёткость границ.

Голова кружится. Тело становится ватным, непослушным. Но вместе с головокружением приходит странное облегчение — тёплое, почти сладкое, разливающееся по жилам.

Устала. Так невыносимо устала притворяться каждую минуту, каждый вдох, каждое движение контролировать.

Может, рассказать всё? Про колодец, про камни, которые я бросала, считая каждый, про настоящую Нану, лежащую на дне?

Плечи опускаются сами собой. Дыхание замедляется, становится глубже. Напряжение, державшее меня последние часы, растворяется.

Огуро придвигается ближе, скользя по татами с тихим шелестом кимоно. Совсем близко теперь.

Рука его касается моей щеки. Пальцы тёплые, гладят медленно — от виска вниз к скуле, к углу губ, к подбородку.

— Маленькая испуганная камуро из «Утренней звезды», — шепчет он, наклоняясь так близко, что я чувствую его дыхание на своей коже. — Помнишь, как боялась подавать чай господам? Как дрожала, пряча руки в рукавах? Как пряталась за спину старших девочек, когда важные клиенты приходили?

«Утренняя звезда» — чайный дом, где господин Такэда нашёл Нану.

Он говорит не о том. Он думает, что я — та самая настоящая Нана Рэй, выросшая из испуганной камуро в блистательную таю. Он не знает про колодец. Про воровку. Про подмену.

Но уже неважно, кажется. Голос его гипнотизирует. Прикосновения пальцев к коже. Близость тела. Запах сандала, смешанный с табачным дымом. Всё сплетается в кокон, тёплый и душный, из которого нет сил вырываться.

Лицо его приближается. Губы почти касаются моих — я чувствую их близкое тепло, их учащённое дыхание, пахнущее алкоголем.

Отдёргиваюсь. Резко, инстинктивно, не думая.

Не знаю, что делать. Не знаю, как поступила бы настоящая Нана — та, что умела играть в эти игры мужчин и женщин, власти и подчинения. Выиграю, если останусь и отдамся ему? Получу больше влияния, привилегий, защиты? Или проиграю окончательно, став просто телом, которое он использует по желанию? Что случится, если переспала с ним сейчас, пьяная и растерянная?

Огуро замирает на мгновение, не убирая горячую руку с моей щеки. Вся прежняя мягкость мгновенно испаряется без следа, и в тёмных глазах стремительно разрастается опасный леденящий холод.

Затем он движется — быстро и решительно толкает меня обеими руками, заставляя упасть навзничь на шёлковые подушки. Наваливается сверху всем своим весом — тяжёлый, горячий, давящий, не оставляющий пространства. Целует жадно, грубо, без нежности. Его губы больно впиваются в мои, язык бесцеремонно проникает в рот, не спрашивая разрешения или согласия.

Замираю. Не сопротивляюсь. Просто лежу неподвижно, безвольно, как кукла. Как настоящая Нана, лежащая на дне колодца среди камней и опавших листьев, с пустыми глазами, смотрящими в никуда.

Он целует ещё секунду, прижимаясь всем телом. Две секунды. Три, считаю я механически.

Потом внезапно останавливается. Отстраняется, приподнимаясь на локтях. Смотрит на меня сверху вниз — лицо в тени, только глаза блестят в отражённом свете свечей.

— Можешь уйти, — произносит он хрипло. — Если хочешь. Дверь не заперта.

Тишина накрывает комнату, плотная и липкая, как паутина.

Лежу неподвижно, считая про себя, перебирая варианты с отчаянной скоростью. Удары сердца — раз, два, три, четыре, пять, шесть... Варианты — остаться и отдаться, показав покорность; уйти и проиграть эту партию; остаться и попытаться взять инициативу... Семь, восемь, девять... Последствия каждого выбора раскладываются цепочками событий — если остаться, то он получит власть надо мной, но, может, и я получу что-то взамен; если уйти, то покажу слабость, неопытность, но сохраню... что? Достоинство? У куртизанки нет достоинства. Десять, одиннадцать, двенадцать...

Медленно встаю на ноги, неловко путаясь в складках белого нагадзюбана. Дрожащими руками поправляю скомканную ткань, которая предательски сползла с правого плеча, обнажая острую ключицу и часть груди.

Иду к выходу, упрямо не оглядываясь на него. Протягиваю руку, отодвигаю сёдзи в сторону. Тонкая бумага тихо шелестит, как крылья ночного мотылька, бьющегося о фонарь. Выхожу в тёмный пустой коридор.

Рэн стоит там, прислонившись к стене. Не ушёл. Ждал всё это время, пока я была внутри.

Стоит неподвижно, скрестив руки на груди. Когда я появляюсь в дверном проёме, он резко поднимает голову. Не ожидал, что выйду так скоро. Взгляд скользит по растрёпанным чёрным волосам, по покрасневшим губам, по скомканному нагадзюбану, по обнажённому плечу. Всё видит. Всё понимает без единого слова.

В его загорелых руках — аккуратно сложенная тёмная ткань. Женское хакама — простое, чёрное как воронье крыло, без единой вышивки, без украшений и узоров. Протягивает молча, упрямо не глядя мне в глаза, отводя взгляд куда-то в сторону, в пустоту коридора.

Беру дрожащими руками. Надеваю поверх тонкого нагадзюбана, торопливо прикрывая прозрачный шёлк, который внезапно стал казаться неприлично откровенным.

Пальцы трясутся сильнее, чем раньше — от холода, от остатков алкоголя в крови, от того, что только что произошло. Длинные завязки хакама предательски путаются, узел на поясе получается кривым, асимметричным, но в конце концов кое-как справляюсь.

Рэн резко поворачивается, даже не дожидаясь, пока я полностью закончу одеваться. Молча идёт обратно тем же извилистым путём — мимо бесконечной череды тёмных закрытых сёдзи, за которыми спят или притворяются спящими обитатели дома, через узкий сумрачный коридор, где густо пахнет ночной сыростью, старым деревом и угасающими масляными лампами.

Послушно следую за его широкой спиной, машинально считая шаги в обратном порядке, возвращаясь по собственным следам.

С каждым шагом понимание растёт внутри, холодное и беспощадное — я проиграла.

Должна была остаться, несмотря на страх и отвращение. Отдаться, показать готовность служить. Угодить хозяину, закрепить своё положение в этом доме, в этом мире. Вместо этого сбежала, как испуганная девственница, впервые увидевшая мужчину.

Но одновременно понимаю — проиграла бы в любом случае. С такими людьми, как Исидзу Огуро, лучше вообще не играть. Правила он устанавливает сам, меняя их по ходу игры. Колода заведомо меченая. Кости налиты свинцом с одной стороны. Исход предрешён до начала партии.

И ещё одно понимание приходит — острое, неожиданное, пугающее своей честностью. Не осталась я в той душной комнате не из-за страха или отвращения. Не осталась из-за Рэна.

Не из-за каких-то романтических иллюзий, не из-за глупых девичьих чувств, которых у меня, воровки и самозванки, нет и не может быть. Но категорически не хотела, чтобы именно он стоял там, в тёмном коридоре, прислушиваясь к доносящимся звукам. Не хотела, чтобы именно он знал, слышал, неизбежно представлял происходящее за тонкими стенами из рисовой бумаги.

Не хотела предать тот короткий поцелуй во время пьяной игры — поцелуй, который ничего не значил для него, выполнение глупого желания, но который почему-то стал важен для меня самой.

Великая, непростительная глупость. Сентиментальная дура из дешёвого борделя.

Идём по коридору в тишине, нарушаемой только скрипом половиц под нашими ногами да далёким кваканьем лягушек в пруду. Проходя мимо большого окна, выходящего в сад, слышу звук — чистый, пронзительный, неземной. Соловей поёт свою ночную песню, одинокую трель, полную щемящей тоски.

Останавливаюсь невольно. Подхожу к окну. Смотрю.

Сад залит бледным лунным светом — чёрные силуэты сосен, белые пятна гравия на дорожках, серебристые пятна теней под карликовыми клёнами. И там, на извилистой тропинке среди камней и мха — фигура.

Мужчина в тёмном кимоно прогуливается неспешно, размеренно, держа руки за спиной, сложив их в характерном жесте созерцания. Седые волосы собраны в традиционный узел.

Такэда-сама. Хозяин дома. Он идёт по саду посреди глубокой ночи, когда все спят или притворяются спящими. Слушает пение соловья, который сидит где-то в ветвях старой сливы. Голова его чуть приподнята, обращена к невидимым мне веткам.

Рэн бесшумно останавливается рядом со мной, не произнося ни слова. Молча смотрит туда же, куда направлен мой заворожённый взгляд.

— Такэда-сама всё ещё бодрствует в такой поздний час, — шепчу я почти беззвучно, сама не зная зачем. Слова срываются с губ сами собой, нарушая ночную тишину сада.

— Он давно уже не спит по ночам, — тихо отзывается Рэн, говоря почти шёпотом, едва шевеля губами. — Уже много лет. С тех пор, как умерла его жена. Выходит в сад, слушает угуису, вспоминает то, что было.

Мужчина в саду останавливается под деревом. Поднимает голову, запрокидывая её, чтобы лучше видеть луну, висящую над чёрными силуэтами крыш. Лицо его погружено в тень, но вся поза излучает печаль — глубокую, старую, въевшуюся в кости за годы одиночества.

Внезапное лёгкое прикосновение к моему плечу — почти несуществующее, эфемерное, словно ночной мотылёк на мгновение присел на ткань и тут же испуганно упорхнул. Но кожа предательски вспоминает тепло чужих рук. Жжёт там, где всего секунду назад были его пальцы. Считаю секунды после этого короткого прикосновения — раз, два, три, четыре, пять — а приятное тепло всё никак не уходит, не растворяется.

— Пойдёмте, Нана-сама. Вам нужно отдохнуть. И протрезветь.

Протрезветь. Вернуться в реальность. Забыть эту странную ночь.

— Отведи меня к Такэда-сама, — прошу я, не отрывая взгляда от фигуры в саду.

Рэн молчит. Потом вдох — медленный, как у человека, готовящегося к трудному разговору.

— Нана-сама, — голос его осторожен. — Ночь глубока. Такэда-сама ценит своё уединение в эти часы. К тому же вы устали, выпили...

Поворачиваюсь к нему. Мир качается — море внутри головы поднимается волной, опускается, снова поднимается. Но сквозь эту качку вижу его лицо, освещённое бледным лунным светом, просочившимся в коридор.

— Утром мы снова будем притворяться, — говорю медленно. — А сейчас есть возможность узнать правду.

— Это опасно, — Рэн качает головой, но не решительно, скорее задумчиво. — Правда опаснее любого меча.

— Знаю.

Он стоит неподвижно, но что-то меняется в его позе — едва заметное, как дыхание ветра меняет направление, не переставая быть ветром.

— Я не могу вам помочь, — произносит наконец, и в голосе слышится не отказ, а сожаление. — Если я приведу к нему пьяную гостью посреди ночи... это предательство доверия.

Смотрит на меня долго. Борьба происходит внутри, но лицо остаётся спокойным, как поверхность пруда в безветренный день. Только в глазах — в этих зелёных глазах что-то колеблется.

— Делайте, что считаете нужным, — говорит он, отступая на шаг. — Я не видел вас. Я смотрел в другую сторону.

Иду к двери, ведущей в сад. Ноги слушаются плохо, хакама путается между ног, но я добираюсь. Отодвигаю сёдзи. Влажный ночной воздух врывается внутрь, пахнущий мокрой землёй и цветущим жасмином.

Рэн не останавливает меня. Просто стоит, смотрит, как я выхожу.

— Нана-сама, — окликает он тихо, когда я уже сделала несколько шагов. — Будьте осторожны. Такэда-сама… он добрый человек. Но даже у доброты есть пределы.

Оборачиваюсь. Киваю. Иду дальше.

По лунной дорожке. К человеку, который слушает пение соловья.

Такэда-сама стоит под деревом, спиной ко мне. Но слышит шаги — как не услышать, когда ночь такая тихая, что даже дыхание кажется громким.

— Такэда-сама, — голос мой звучит странно в ночной тишине, где до этого были только соловей и шёпот ветра в листьях сливы. — Простите, что нарушаю ваше уединение. Но мне нужно поговорить. Честно.

Он поворачивается ко мне медленно, величественно, словно актёр традиционного театра Но, отрепетировавший каждый жест до совершенства.

— Честно? — повторяет он задумчиво, медленно произнося каждый слог, и в его негромком голосе слышится что-то похожее на глубокую печальную усмешку. — Вам нельзя быть честной. Вы же ойран высшего ранга. Честность убьёт вас быстрее любого яда. Честность — это роскошь, недоступная женщинам вашей профессии.

— А вам? — спрашиваю, садясь на каменную скамью рядом с ним, не дожидаясь приглашения. Холод камня проникает сквозь тонкий шёлк хакама, заставляет кожу съёжиться. — Вам можно быть честным?

— Можно, безусловно можно, — отвечает он медленно, задумчиво, продолжая смотреть не на меня, а куда-то вдаль, в непроницаемую темноту дальних уголков ночного сада, где лунный свет уже не достаёт. — Но не нужно. Старику, потерявшему всё, что имело значение, честность — роскошь бесполезная. Как дорогое кимоно для мёртвого.

Молчим. Холод ползёт выше — от бёдер к животу, к груди. Дрожь пробирает, но стискиваю зубы, не показываю.

— Зачем я была вам нужна? — спрашиваю наконец, когда тишина становится невыносимой. — И при чём тут клан Хара?

Он поворачивается ко мне так резко, что я вздрагиваю.

— Хара... — произносит он почти шёпотом, словно само это имя физически обжигает язык. — Предатели императора. Их имя умерло вместе с ними. Их кровь смыта с земли. Их потомки стёрты из всех записей. Их не существовало и нет.

— Но вы их помните, — говорю.

— Я многое помню. Слишком многое для одного человека.

Он отворачивается снова, смотрит туда, где в ветвях сливы сидит невидимый соловей.

— Вы должны притворяться, Нана-доно, — говорит он медленно, отчеканивая каждое слово, — что никогда не слышали имени Хара. Как я притворяюсь, что вы — настоящая Нана Рэй.

Моё сердце внезапно замирает в груди. Полностью перестаёт биться на один бесконечно долгий удар. Два мучительных удара. Три. Потом судорожно возобновляет свою работу, но теперь слишком быстро, слишком громко, слишком неровно. Кровь болезненно стучит в висках.

Он улыбается — тонко, невыразимо печально, без малейшей радости или тепла.

— Когда в середине акта меняют актрису, — продолжает он, не глядя на меня, — порядочный зритель сделает усилие и не заметит этого. Продолжит смотреть представление, как будто ничего не изменилось. Это правила театра, Нана-доно. Мы все играем. Вопрос только — кто из нас знает, что находится на сцене.

— Вы... знали? — голос едва слышен. — С самого начала?

— Да. Понял сразу, ещё в прошлый раз, когда вы были здесь. — Он смотрит прямо в глаза, и взгляд его видит насквозь, до самого дна. — Настоящая Нана двигалась иначе. Смеялась иначе. Молчала иначе. Вы хорошая актриса, но не идеальная. Ещё не научились забывать себя полностью.

Хочу встать, убежать, но ноги не слушаются. Сижу, мёрзну, жду приговора.

— Более того, — добавляет Такэда-сама задумчиво, слегка наклонив седую голову набок, — я знаю о вас и вашем прошлом значительно больше, чем вы сами знаете о себе.

— Тогда скажите мне всё, пожалуйста, — прошу я, и в моём сорвавшемся голосе звучит неприкрытое отчаяние, которое уже невозможно скрыть. — Умоляю вас. Что вы знаете обо мне? Кто я на самом деле? Кем была настоящая Нана Рэй? Почему всё это происходит именно со мной?

Он медленно встаёт с каменной скамьи. Очень медленно, осторожно, именно так, как обычно встают глубокие старики, для которых каждое движение застывших суставов — ощутимое физическое усилие. Аккуратно отряхивает складки дорогого серого кимоно от невидимой пыли.

— Я обязательно расскажу вам всё, что мне известно, — произносит он ровным голосом. — Но не просто так. Сначала принесите мне кое-что ценное взамен моих знаний.

— Что? — Встаю тоже, шатаясь от холода и алкоголя в крови. — Что вам нужно?

Он долго, оценивающе смотрит на меня сверху вниз, словно решая, действительно ли я достойна задания, которое он собирается мне поручить.

— Настоящее имя Наны Рэй, — произносит он наконец. — Не то, которое ей дали в «Утренней звезде», когда она стала камуро. Не то, которое она взяла, став Наной Рэй и прославившись. А то, с которым она родилась. Имя, которое дали ей родители. Найдите его — и я расскажу всё, что знаю.

Поворачивается и уходит. Неспешно, величественно, растворяясь в тенях сада.

Остаюсь одна.

Соловей замолчал.

Киото

Дорога до Киото растянулась на целых пять бесконечных дней.

Пять долгих изнурительных дней трястись в тесной закрытой повозке по знаменитому тракту Токайдо — главной артерии страны, связывающей две столицы.

Пять дней монотонно слушать непрерывный скрип деревянных колёс по неровной дороге.

Пять дней неотрывно смотреть на госпожу Мори, которая обмахивается своим веером даже в те моменты, когда в повозке прохладно, и непрерывно думать — знает ли она правду? Уже давно догадалась о подмене? Может, просто терпеливо ждёт наиболее удобного момента для разоблачения?

О-Цуру всю дорогу щебечет без умолку — восторженно рассказывает о Токио, о модных новых причёсках, о восхитительных сладостях вагаси в форме изящных журавлей, которые она хочет попробовать в императорском дворце, когда мы приедем в феврале.

На третий день пути останавливаемся на ночлег в придорожной гостинице хатаго в городе Хамамацу — на полпути между домом господина Такэда и Киото.

Домашняя ванна офуро уже готова и ждёт. Горячая вода почти обжигает кожу, на поверхности плавают разрезанные пополам плоды юдзу. О-Цуру молча помогает мне раздеться, осторожно снимая слой за слоем дорожной одежды. Льёт горячую воду маленьким деревянным ковшом на напряжённые плечи. Тёплые струйки медленно стекают по спине, и я считаю их механически — одна, две, три струйки...

— Госпожа, — неожиданно шепчет она, осторожно наклонившись так близко к моему уху, что я чувствую её тёплое дыхание. — Вы стали такой печальной после посещения дома Такэда. Что именно случилось той ночью? Когда вы пришли к Огуро-сама?

Что ей сказать в ответ? Голую правду? Но какую именно правду выбрать? У меня их накопилось так много разных, противоречивых, что я сама окончательно путаюсь во всех них.

— Это не твоё дело, О-Цуру.

Она больше не задаёт вопросов, молча продолжает лить горячую воду на мои плечи. Я закрываю усталые глаза, погружаясь в медитативное состояние, считаю размеренные удары сердца в абсолютной тишине.

На пятый день пути наконец вижу Киото вдали.

Сначала замечаю знаменитую пагоду Тодзи-дэра — пять изящных ярусов, гордо устремлённых высоко в бледное небо, словно кто-то отчаянно пытается достучаться до равнодушных богов.

Потом начинают проступать бесчисленные крыши городских домов, теснящиеся плотно друг к другу, как сплетничающие любопытные старухи на рынке.

Потом широкая река Камо с группами женщин, усердно стирающими бельё на плоских гладких камнях у берега.

Город, где всё началось. Или где всё окончательно закончилось? Город, где я стала Наной Рэй. Где настоящая Нана...

Не думать. Просто не думать об этом.

Наша повозка наконец останавливается прямо у знакомых ворот дома. Как будто мы никуда и не уезжали вовсе. Как будто весь Токио мне просто приснился в лихорадочном сне — Рэн со своим странным поцелуем, который не был настоящим поцелуем, тайное знание Такэда о том, что я всего лишь актриса, играющая чужую роль, министр с противными мокрыми губами, принц Ясухито, перед которым я неожиданно рассмеялась в истерике, тот пропавший золотой перстень с вырезанным драконом.

Всё это действительно было в реальности? Или мне только показалось, привиделось в бреду?

Рэн молча открывает дверцу повозки. Учтиво протягивает мне сильную руку — обычный жест помощи, который он проделывал уже сотни, тысячи раз. Держит крепко. Пальцы теплые.

Значит, это не сон. Всё было по-настоящему.

— Добро пожаловать домой, Нана-сама, — произносит он ровным голосом.

Домой. Это слово звучит странно, чужеродно. Отчаянно хочется либо горько рассмеяться, либо заплакать навзрыд. Какой это дом? Чей это дом в действительности?

Но я только безмятежно улыбаюсь натянутой улыбкой. Вежливо киваю в ответ. Начинаю подниматься по деревянным ступеням ко входу, считая каждую — раз, два, три, четыре, пять ступеней...

Тяжёлая входная дверь медленно открывается передо мной. Пахнет до боли знакомо — пчелиный воск для полировки, свежие татами, ужин, готовящийся на дальней кухне.

Переступаю порог.

И вдруг понимаю — я действительно вернулась домой. В единственный дом, который у меня есть в этом мире. В тщательно построенный дом лжи, которую я сама возвела, укладывая камень за камнем, слово за словом, фальшивую улыбку за улыбкой.

Иду по знакомому коридору, продолжая считать шаги.

Одиннадцать, двенадцать, тринадцать шагов по скрипучим доскам...

Совсем скоро придётся отправиться на поиски настоящего имени Наны.

Но сегодня — сегодня я просто буду таю, благополучно вернувшейся из далёкого Токио. Сегодня этого вполне достаточно.

Проблема — Рэн.

Он повсюду. Всегда. Как тень, которая не отстаёт даже в полной темноте.

Утром, когда я выхожу в сад посмотреть на карпов в пруду — он там, проверяет ворота. Днём, когда сижу в гостиной и делаю вид, что вышиваю, — он во дворе, точит меч. Вечером, когда О-Цуру расчёсывает мои волосы, — слышу его шаги по коридору. Мерные, неспешные, но неизменные.

Пыталась улизнуть три раза за эти дни.

Первый раз — через заднюю дверь, ту, что ведёт в хозяйственный двор. Не успела сделать пять шагов — он материализовался из-за угла. «Нана-сама, вам что-то нужно?» Голос вежливый. Глаза внимательные. Я соврала про желание купить сладостей. Он предложил сопровождать. Пришлось вернуться.

Второй раз — рано утром, когда все ещё спали. Или я так думала. Спустилась по лестнице, считая скрипучие ступени — одна, две, три... На седьмой услышала дыхание за спиной. Обернулась — Рэн. В одной набедренной повязке, волосы растрёпаны, но глаза бодрые. «Не спится, Нана-сама?» Снова пришлось врать — про бессонницу, про желание подышать воздухом. Он кивнул. Остался стоять у двери, пока я не вернулась в комнату.

Третий раз даже не попыталась. Просто увидела, как он сидит у окна, смотрит во двор — и поняла бесполезность затеи.

Он следит. Не грубо, не очевидно. Но следит.

Вечером четвёртого дня после возвращения вижу его через щель в сёдзи. Сидит в своей комнате. Перед ним — бумага, кисть, тушь.

Пишет. Медленно, сосредоточенно. Иероглифы выводит старательно — я вижу, как он несколько раз макает кисть, как проверяет линию, прежде чем продолжить.

Доклад. Конечно, доклад. Огуро велел ему следить и докладывать. Что я делаю, куда хожу, с кем говорю. Рэн — его глаза и уши здесь, в Киото.

Злость поднимается горячей волной. Хочу ворваться, вырвать бумагу, прочитать, что он пишет обо мне. Но останавливаю себя. Считаю до десяти. До двадцати. До тридцати.

Злиться бесполезно. Он просто выполняет работу. Как всегда.

Просыпаюсь рано. Очень рано. Небо за окном ещё серое, звёзды не погасли полностью. В доме тишина — только дыхание спящих людей, скрип стропил да далёкий лай собаки где-то за стеной.

Поднимаюсь. Не зажигаю лампу. Одеваюсь в темноте на ощупь — простое кимоно, серое, без узоров. То, в котором можно затеряться в толпе. Волосы собираю в низкий пучок, закалываю одной шпилькой. Никакой косметики. Никаких украшений.

Не Нана Рэй. Просто женщина.

Спускаюсь по лестнице. Ступени знаю наизусть, которая скрипит, которая нет. Обхожу седьмую, она самая громкая. Иду по коридору к чёрному ходу. Мимо комнаты Рэна.

Останавливаюсь у его двери. Слушаю. Дыхание ровное, глубокое. Спит. Наконец-то спит.

Открываю дверь на улицу медленно, по миллиметру. Петли смазаны, не скрипят. Госпожа Мори хорошо следит за домом.

Выхожу. Воздух холодный, влажный. Пахнет росой и дымом, кто-то из слуг уже проснулся, греет воду для утреннего чая.

Иду вдоль стены дома к сараю. Нахожу нужный сарай по памяти. Дверь неплотно закрыта. Заглядываю внутрь.

Кадзу спит на соломе в углу, свёрнулся калачиком, как ребёнок. Храпит тихо — не громко, но слышно.

— Кадзу, — зову тихо.

Не слышит. Продолжает храпеть.

— Кадзу! — громче.

Вздрагивает. Открывает мутные, невидящие глаза. Смотрит на меня секунд пять, не узнавая. Потом вскакивает резко, чуть не ударяется головой о низкую балку.

— Нана-сама?! — голос хриплый от сна, удивлённый. — Вы... это действительно вы?

— Да. Прости, что разбудила.

— Нет, нет! — он торопливо кланяется, потом спохватывается, что в одной набедренной повязке, хватает кимоно с крюка на стене, натягивает на себя. — Честь! Великая честь! Я... я рад! Очень рад вас снова видеть! Рад служить!

Говорит быстро, запинаясь. Глаза блестят — искренняя радость. Он действительно рад. Почему? Потому что я Нана Рэй? Или просто рад, что кто-то его помнит?

— Мне нужно попасть в один квартал, — говорю. — Ты свободен?

— Свободен! Конечно, свободен! Для Нана-сама всегда свободен!

Выкатывает рикшу из сарая. Проверяет колёса, оглобли. Приглашает сесть. Помогает забраться — руки сильные, натруженные, пахнущие потом и чем-то кислым — саке, наверное.

— Куда везти, Нана-сама?

Называю район. Бедный квартал на окраине Киото, где живут ремесленники, мелкие торговцы, бывшие куртизанки, доживающие век в нищете.

Кадзу удивлённо приподнимает брови:

— Туда? Вы уверены?

— Уверена. Мы там уже были когда-то. Помнишь?

Он вспоминает — вижу, как в глазах проскальзывает узнавание.

— А, да! Тогда! В... тот... как его...

Не договаривает. Не помнит. Или делает вид, что не помнит, из вежливости.

— К «Серебряной иве», — подсказываю.

— Точно! К «Серебряной иве»! — кивает энергично. — Сейчас, сейчас, довезу! Быстро довезу!

Берётся за оглобли. Выходит на улицу. Трогается — сначала медленно, потом ускоряется. Бежит ровно, не трясёт. Хороший рикша. Опытный.

Откидываюсь на сиденье. Смотрю, как мимо проплывают дома, заборы, закрытые лавки. Город просыпается. Появляются люди — торговцы с тележками, монахи с чашами для подаяний, женщины с вёдрами, идущие к колодцу.

Считаю повороты. Раз — направо. Два — налево. Три — снова направо. Четыре...

Думаю о Рэне. Он проснётся скоро. Обнаружит, что меня нет. Что будет делать? Поднимет тревогу? Побежит искать? Или просто подождёт — зная, что я вернусь? Потому что мне некуда больше идти?

Пять — прямо через мост. Шесть — налево, в узкий переулок.

Квартал становится беднее. Дома ниже, грязнее. Стены облупленные, крыши латаные. Пахнет помоями и чем-то гниющим. Дети босые бегают по улицам, хватаются за подол моего кимоно — «тётя, денежку, тётя!» Кадзу отгоняет их рукой.

Семь — ещё один поворот.

И вот он. Дом с красной крышей.

Маленький, покосившийся. Красная черепица выцвела, стала розовой. Стены когда-то были белыми, теперь серые. Окна закрыты ставнями. У входа — каменная ваза с мёртвыми цветами, никто не менял их, наверное, месяцами.

— Приехали, Нана-сама, — объявляет Кадзу, останавливаясь.

Выхожу из рикши. Смотрю на дом. Бордель. Тот, в котором я выросла.

— Подожди здесь, — говорю Кадзу. — Не уезжай.

— Конечно! Буду ждать! Сколько нужно!

Иду к двери. Стучу — три раза, негромко. Жду.

Тишина.

Стучу снова — громче. Пять раз.

Шаги внутри. Медленные, шаркающие. Кто-то подходит. Останавливается за дверью.

— Кто там? — голос женский, старый, недовольный.

— Госпожа Мурасаки, — говорю. — Это Нана Рэй. Откройте.

Пауза. Долгая. Потом дверь открывается. Медленно. Скрипит. И я вижу её.

Госпожа Мурасаки стоит на пороге. Кимоно фиолетовое, слишком яркое для утра. Золотые зубы блестят, когда она улыбается.

— Нана? — протягивает она, и в голосе смешок. — Нана-сама собственной персоной? В моей скромной обители?

Не отвечаю. Считаю золотые зубы. Два верхних. Три нижних. Как всегда.

— Проходи, Мики, — говорит она уже другим тоном. Обыденным. Каким разговаривают с собакой, которая вернулась после побега.

За её спиной — лица. Любопытные, испуганные. Девочки высовываются из-за углов, из-за дверей. Узнаю Юки — похудела, щёки впали. Томоко — или это не она? Все они похожи, все одинаковые в этих стенах.

— Мне нужно поговорить, — говорю тихо. — Наедине. Без свидетелей.

Госпожа Мурасаки приподнимает бровь. Одну. Левую. У неё этот жест всегда означал либо удивление, либо расчёт. Обычно второе.

— Наедине, — повторяет она. — Значит, дело серьёзное. — Поворачивается к девочкам, которые так и стоят, вытянув шеи. — Чего уставились? Работать! Полы не сами себя моют! Живо!

Они разбегаются. Слышу шарканье ног, приглушённый шёпот.

Госпожа Мурасаки ведёт меня в глубь дома. Коридор знакомый до боли. Седьмая половица скрипит — сейчас скрипнет. Скрипит. Одиннадцатая тоже. Тоже скрипит. Ничего не изменилось. Даже запах тот же — татами, дешёвые благовония, кислая затхлость.

Её комната. Маленькая. Низкий столик, на нём счёты — костяшки передвинуты. Считала что-то до моего прихода. Деньги, наверное. Всегда деньги.

— Садись, — указывает на подушку.

Сажусь. Она напротив. Тяжело опускается. Кимоно натягивается на животе. Достаёт кисет, набивает трубку табаком. Закуривает от свечи. Серый, вонючий дым поднимается к потолку.

— Зачем пришла? — спрашивает прямо, без прелюдий.

Молчу секунду. Две. Семь.

— Говори, — торопит она. — Время — деньги. Твои деньги, между прочим. Чем дольше сидишь молча, тем дороже обойдётся разговор.

— Я хочу узнать о клане Хара, — выпаливаю быстро.

Она затягивается. Выдыхает дым в мою сторону.

— Хара, — повторяет медленно. — Хара. Давно не слышала этого имени. Думала, все забыли.

— Вы знали их? — наклоняюсь вперёд. — Видели?

Усмехается:

— А ты думала, я всю жизнь в этой дыре сидела? Я, между прочим, в молодости красавицей была. Не так, как твоя Нана — не ойран, конечно. Но работала для важных господ. — Гордость в голосе. — Самураев Хара видела не раз. Приезжали в столицу. Богатые были. Очень богатые. Как сам Император, не меньше. У них даже свои монеты были. Собственная чеканка. Представляешь?

Представляю. Лезу в рукав кимоно. Пальцы нащупывают знакомую холодную круглость. Достаю. Кладу на стол между нами.

Монета. Серебряная. Дракон на одной стороне. Иероглиф на другой.

Госпожа Мурасаки смотрит. Трубка застывает на полпути ко рту. Глаза сужаются.

— Где ты это взяла? — голос изменился. Стал острым.

— Мне дали. Той ночью. Когда Нана...

— Он, — перебивает она. — Мужчина. Тот самый.

Киваю.

Она тянется к монете. Берёт. Вертит в пальцах. Подносит к свече. Смотрит на просвет.

— Да, — бормочет она. — Это она. Монета клана Хара. Видела такие. Редкость. Большая редкость. Особенно сейчас, когда их всех... — замолкает.

Продолжает разглядывать монету. Тянусь, чтобы забрать. Она отдёргивает руку. Быстро. Прячет монету в кулак.

— Эта монета стоит дорого, — говорит она. — Очень дорого. Для коллекционеров. Для тех, кто знает историю.

— Отдайте, — требую. — Это моё.

— Твоё? — усмехается она. — А кто тебе дал право владеть такими вещами? Ты знаешь, сколько я потеряла из-за твоей Наны? Колодец пришлось закидывать. Землёй. Камнями. Подушками старыми. Вонь была неделю. Клиентов отпугивала. Убытки! Огромные убытки!

— Я не виновата...

— Виновата! — рявкает она. — Это ты должна была следить! Это из-за тебя всё случилось! Должна компенсацию заплатить!

Смотрю на её кулак с монетой. На жадные глаза. На золотые зубы в оскаленном рту.

Вздыхаю. Лезу в другой рукав. Там, в потайном кармане, — гребень. Черепаховый. С инкрустацией жемчугом. Подарок от Огуро. Самая дорогая вещь, что у меня есть.

Знала, что может понадобиться. Знала, что госпожа Мурасаки не упустит возможности вытрясти деньги.

Достаю. Кладу на стол.

— Вот, — говорю. — Компенсация. Черепаха настоящая. Жемчуг тоже. Стоит больше, чем ваш вонючий колодец.

Её глаза загораются. Трубка падает на стол, она даже не замечает. Хватает гребень. Подносит к свече. Рассматривает каждую жемчужину. Считает. Губы шевелятся беззвучно.

— Настоящая, — бормочет она. — Действительно настоящая. — Смотрит на меня. — Хорошая вещь. Очень хорошая.

— Так отдавайте монету, — протягиваю руку.

Она медлит. Секунду. Две. Пять.

Потом неохотно разжимает кулак. Монета падает на стол, глухой звук металла о дерево.

Хватаю. Быстро. Прячу обратно в рукав. Глубоко. Где не достанет.

Госпожа Мурасаки жадно, любовно гладит гребень.

— Хара, — говорит она, не отрывая взгляда от жемчужин. — Что ещё хочешь знать?

— Всё, — отвечаю. — Кто они были? Что с ними случилось? И почему монеты такие редкие?

Она откладывает гребень. Неохотно. Снова закуривает трубку.

— Это длинная история, — говорит. — И страшная. Ты уверена, что хочешь знать?

— Уверена.

— Тогда слушай...

Клан Хара

— Хара, — затягивается она. Дым выходит кольцами. Три кольца. Четыре. — Клан старый. Очень старый. Богаче императора были, говорят. Сто тридцать поместий. Двести тысяч коку риса в год. Может, больше.

Откидывается на подушку. Трубка в зубах. Золото блестит.

— Огуро с ними соперничали. Десятилетиями. Сначала за земли в западных провинциях. Потом за право торговли с китайцами. Потом за что-то ещё. Всегда что-то. Дважды чуть до войны не дошло. Первый раз — из-за спорной границы. Второй — из-за оскорбления на приёме у даймё.

Считаю затяжки. Раз. Два. Семь.

— Но Император запретил, — продолжает она. — Прямой указ. «Кто поднимет меч на соседа — лишится головы». Ясно? Ясно. Мир продержался сорок лет. Сорок долгих лет они смотрели друг на друга через границу, скрипели зубами, но не трогали.

Ещё затяжка.

— А потом Хара решили взять не мечом, а хитростью. У них была девочка. Красивая. Очень красивая. Из боковой ветви рода. Обучили её всему — музыке, поэзии, искусству спальни. Три года обучали. Или пять? Долго. Потом ввели ко двору. Император увидел — влюбился. Сделал наложницей. Не главной, но близкой. Очень близкой.

Пепел падает на стол. Она смахивает его ладонью.

— План был простой. Девочка отравит императрицу. Медленно, чтобы похоже на болезнь. Император, в горе, возьмёт эту девочку главной женой. Хара получат прямой доступ к трону. Через двадцать лет, может, их человек станет императором. Хороший план. Почти сработал.

Смотрю на её лицо. На морщины. На усмешку.

— Но императрица оказалась не дурой, — говорит госпожа Мурасаки. — У неё были свои шпионы. Свои люди. Узнала всё. Рассказала мужу. Император... — пауза. Долгая. — Император разозлился. Очень разозлился. Знаешь, что он сделал?

Мотаю головой.

— Вызвал Огуро. Старого врага Хара. И сказал: «Одна ночь. С заката до рассвета. Делай что хочешь. Закон не действует». Понимаешь? Дал разрешение на резню. Официальное разрешение.

В животе холодеет.

— Огуро не медлили, — продолжает она. — Собрали всех самураев. Двести человек. Триста. Точно не знаю. Ночью ворвались в главное поместье Хара. Резали всех. Мужчин, женщин, детей. Даже слуг не пощадили. Говорят, кровь текла ручьями. Буквально. По ступеням, по дорожкам в саду.

Трубка погасла. Она снова закуривает.

— К рассвету от клана Хара ничего не осталось. Ну, почти ничего. Кто-то успел сбежать. Немного. Очень немного.

Молчание. Долгое.

— Монеты собрали, — говорит она. — Переплавили. Говорят, из серебра Хара сделали статую Будды для храма в Киото. Искупление, — Усмехается. — Но некоторые монеты всплывают. Редко. Очень редко. Как эта, у тебя.

Смотрит на мой рукав, где спрятана монета.

— Так что если у тебя есть монета Хара, — говорит она медленно, — значит, тот мужчина... он из тех, кто выжил. Или из тех, кто помог им выжить. Или просто нашёл в старом кладе. Кто знает?

Встаёт. Идёт к двери. Открывает.

— Иди, Мики. И не возвращайся. Ты притащила сюда беду один раз. Не надо второго.

Встаю. Разговор окончен. Гребень отдан. Информация получена. Пора уходить.

— Стой, — говорит госпожа Мурасаки.

Замираю у двери. Рука на раме сёдзи.

— Это из-за меня ты теперь ничем не нуждаешься, — продолжает она. — Я тебя Наной сделала. Гребня мало. Нужно ещё кое-что.

Оборачиваюсь медленно. Смотрю на её лицо. На золотые зубы. На жадные глаза.

— Я уже заплатила, — говорю ровно. — Гребень дорогой. Вы сами сказали.

— Гребень — за информацию, — парирует она. — А вот за то, что я рот держала все эти месяцы... за то, что не рассказала, как Нана Рэй на дне колодца лежит... за это надо отдельно заплатить.

Молчу. Считаю до десяти. До двадцати.

— Что вы хотите?

— Не деньги, — машет рукой. — Деньги мне не нужны. А вот кое-что другое...

Встаёт. Идёт к двери. Открывает. Кричит в коридор:

— Мэй! Иди сюда! Живо!

Шаги. Лёгкие. Детские. Топ-топ-топ по половицам.

В дверях появляется девочка.

Маленькая. Семь лет. Может, восемь — трудно понять, худая очень. Кости торчат под тонким хлопковым кимоно. Волосы чёрные, прямые, острижены неровно, будто кто-то резал в темноте, на ощупь. Глаза большие, слишком большие для лица. Карие. Испуганные. Смотрят в пол.

Стоит, сжавшись. Руки сложены на животе. Пальцы переплетены так крепко, что костяшки побелели.

На шее верёвочный след. Старый. Побелевший. Кто-то душил её. Или вешал? Выжила, значит.

— Вот, — говорит госпожа Мурасаки, указывая на девочку, как на товар на рынке. — Купила три недели назад. У торговца. Тот её из деревни привёз. Сирота. Родители умерли — чахотка. Или голод. Какая разница?

Обхожу девочку. Разглядываю. Она не поднимает глаз. Дрожит мелко — вижу, как плечи трясутся.

— Зачем она мне? — спрашиваю.

— Обучишь, таю сделаешь. Или просто служанкой оставишь. Неважно. Главное — из моего дома вышла. Значит, качество. Мои остальные девочки в цене поднимутся. «Смотрите, даже Нана Рэй к госпоже Мурасаки за людьми ходит!»

Понимаю.

Смотрю на девочку снова. Она всё ещё в пол глядит.

— Наверное, она тупая, — говорю. — Или неловкая. Раз вы её отдаёте просто так. Что с ней не так?

— Ничего! — возмущается Мурасаки. — Умная девочка! Быстро учится! Уже неделю здесь — уже полы моет без разводов! Бельё стирает! Воду носит — не капли не прольёт!

Чем больше хвалит, тем больше понимаю — девочка бесполезная. Иначе не отдавала бы.

— Значит, точно бесполезная, — говорю вслух. — Раз вы так расхваливаете.

Госпожа Мурасаки открывает рот. Закрывает. Смотрит на меня долго. Странно смотрит.

— Это не ты, Мики, — говорит медленно. — Где твой забитый взгляд? Тот, что в пол? Где твоё «да, госпожа, конечно, госпожа, как скажете, госпожа»? — Качает головой.

Молчу. Она права. Старая Мики молчала бы. Брала бы что дают. Кланялась бы в ноги.

Но я больше не Мики. Не знаю, кто я. Но не она.

Смотрю на девочку. Она всё ещё дрожит. Бедняжка. Напугана до смерти.

Думаю быстро. Рэн спросит — где была? Что делала? Нужна причина. Хорошая причина.

«Ездила выбирать служанку для обучения» — сойдёт. Правдоподобно. Нана Рэй могла бы так поступить. Инвестиция в будущее.

— Беру, — говорю. — Пусть будет.

Девочка вздрагивает. Первый раз поднимает глаза. Смотрит на меня — секунду, не больше. Потом снова в пол.

Госпожа Мурасаки довольно кивает:

— Вот и славно! Мэй, собирай вещи. Быстро!

Девочка убегает. Слышу топот ног по коридору.

Мурасаки садится обратно. Закуривает трубку снова. Молчит долго. Дым поднимается кольцами.

— Слухи ходили, — говорит наконец тихо. — Уже после резни. Когда кровь высохла, когда трупы закопали.

— Какие слухи?

— Что никакого отравления не было.

Замираю.

— Как это — не было? Вы же сами сказали...

— Я сказала официальную версию, — перебивает она. — То, что всем объявили. Но на улицах... в тавернах... в публичных домах... шептались по-другому.

Наклоняюсь вперёд:

— Говорите.

— Говорили, что императрица не болела, — продолжает Мурасаки. — Что девочка — та, Юки — ничего не подсыпала. Что её подставили. Специально. Кто-то подложил яд в её комнату. Кто-то рассказал императрице «правду». Кто-то устроил всё так, чтобы Хара обвинили. А император дал добро на резню.

Кровь стучит в висках.

— Кто? — спрашиваю. — Огуро? Это они подставили?

Мурасаки пожимает плечами:

— Не знаю. Может, они. Может, кто-то другой. У богатых всегда много врагов. Хара были слишком сильны. Слишком влиятельны.

— Но если это правда... — начинаю.

— Если это правда, — перебивает она, — то клан Хара уничтожили за преступление, которого не совершали. — Затягивается.

Молчу.

— Это просто слухи, — говорит Мурасаки. — Может, правда. Может, сплетни. Кто теперь узнает? Все мертвы. Или молчат. Молчание куплено золотом. Или страхом.

Топот ног. Мэй возвращается. В руках маленький, тощий узелок. Всё её имущество, видимо.

— Готова, госпожа, — шепчет она.

Встаю. Беру девочку за руку. Холодная рука. Маленькая.

— Идём.

У двери оборачиваюсь:

— Спасибо. За информацию.

— Не благодари, — отвечает Мурасаки. — Просто... будь осторожна. Ты влезла в игру, правил которой не знаешь.

Выхожу. Мэй семенит рядом. Кадзу ждёт у рикши. Видит девочку. Приподнимает брови, но не спрашивает. Умный.

— Домой, — говорю.

— Слушаюсь, Нана-сама.

Сажусь в рикшу. Мэй втискивается рядом. Прижимается к стенке. Узелок на коленях.

Кадзу берётся за оглобли. Трогается. Считаю удары сердца. Раз. Два. Семь. Одиннадцать.

Девочка рядом дрожит. Кладу руку на её плечо. Она вздрагивает, но не отстраняется.

— Не бойся, — говорю тихо. — Теперь ты со мной. Никто не обидит.

Рикша катит по улицам. Мимо лавок. Мимо храмов. Мимо людей, которые кланяются, увидев золотое кимоно.

Нана Рэй возвращается домой. С новой служанкой. И со старой тайной, которая может всех нас убить.

Рикша останавливается у ворот. Кадзу опускает оглобли — медленно, аккуратно, как всегда. Дерево скрипит тихо. Один раз. Два.

— Приехали, Нана-сама, — говорит он, не глядя на меня. Смотрит в сторону. Вежливо.

Не смотрит на меня. Смотрит в сторону, на дерево ворот, на камень ограды. Куда угодно, только не в лицо. Вежливость слуги, знающего своё место.

Выхожу из рикши. Придерживаю край кимоно. Ткань тяжёлая, цепляется за порог, норовит зацепиться. Протягиваю руку Мэй. Девочка смотрит на эту руку. Секунду, две, три. Потом осторожно, двумя пальцами, берётся. Пальцы холодные, влажные от пота страха.

— Иди, — говорю тихо. — Не бойся.

Она вылезает из рикши, неловко цепляясь за край. Узелок с вещами прижимает к груди обеими руками. Маленький узелок. Жалкий. В нём, наверное, одно запасное кимоно. Или даже не целое — обноски.

Ворота открыты. Не распахнуты, а приоткрыты. Щель шириной в ладонь, не больше. За ней темнота двора, не рассеянная утренним солнцем. Оттуда тянет прохладой, сыростью земли. Пахнет мокрой землёй, мхом, водой. Садовник, должно быть, поливал ещё на рассвете, когда я уезжала.

Делаю шаг к воротам. Мэй семенит рядом. Топ-топ-топ маленькими ногами в дешёвых соломенных сандалиях. Даже не таби. Босые ступни в сандалиях. На пятках мозоли.

В проёме вырастает фигура. Рэн.

Он стоит, прислонившись плечом к воротному столбу. Непринуждённо, почти лениво. Руки скрещены на груди. Кимоно на нём тёмно-синее, простое, рабочее. Без гербов, без вышивки. Волосы собраны в хвост, но несколько прядей выбились, падают на лицо, прилипают к виску. Он не поправляет их. Или не замечает. Или просто не считает нужным.

Смотрит на меня. Молча. Долго. Слишком долго.

Я останавливаюсь. Инстинктивно отмеряю расстояние. Раз. Два. Три шага между нами. Безопасная дистанция для разговора. Или нет? Не знаю больше, какая дистанция безопасная с ним.

— Доброе утро, Рэн-сан, — произношу.

Голос ровный, спокойный, отрепетированный. Голос Наны Рэй, который звучит одинаково, говорит ли она с императором или с торговцем рыбой.

— Извини, что ушла без предупреждения. Мне нужно было съездить по делам.

Он не отвечает. Продолжает смотреть. Взгляд скользит — с моего лица на Мэй, потом обратно. На узелок в её руках. На наши сплетённые пальцы — мою руку, держащую её маленькую холодную ладошку.

— По делам, — повторяет он наконец. Голос низкий. Без интонации. — В такую рань. Без сопровождения. Без предупреждения.

— Да, — киваю. — Ездила за служанкой. Новой служанкой. Для обучения.

Показываю на Мэй. Девочка сжимается. Опускает голову ниже — подбородок почти касается груди. Дрожит мелко. Я чувствую эту дрожь через наши соединённые руки.

Рэн смотрит на неё. Долго. Считаю секунды его взгляда. Пять. Семь. Десять. Потом снова на меня.

— Служанка, — говорит он медленно. — Из Симбара, из притона.

Замираю. Он узнал. Конечно, узнал. Эти дешёвые благовония из опилок и рыбьего клея — они въедаются в одежду, в волосы. Их ни с чем не спутать.

— Да, — признаюсь. Нет смысла врать. — Оттуда.

— Понятно, — кивает он. Отстраняется от столба. Выпрямляется. — Проходите. Госпожа Мори ждёт. Она... беспокоилась.

Последнее слово звучит странно. С нажимом. «Беспокоилась» — или злилась? Или что-то ещё?

Прохожу мимо него. Наши плечи почти касаются — я чувствую тепло его тела, запах — мужской, чистый, с лёгким оттенком стали. От меча, наверное. Или просто от него.

Не оборачиваюсь. Иду дальше. По каменной дорожке. Мимо карликовых сосен. Мимо каменного фонаря, покрытого мхом с северной стороны. Но чувствую его взгляд. На спине. Он смотрит, как я ухожу. Смотрит и думает. О чём?

Понимаю вдруг, ясно и холодно — он больше мне не верит. Если вообще когда-то верил. Каждое моё слово теперь будет взвешивать. Каждый поступок. Каждый взгляд.

Доверие — хрупкая вещь. Как фарфоровая чашка. Разбить легко. Склеить невозможно. Даже если соберёшь все осколки, даже если скрепишь золотым лаком в технике кинцуги — трещины останутся. Навсегда.

Ворота за спиной закрываются. Скрип. Лязг засова. Два звука. Окончательные.

Иду по коридору к главной комнате. Мэй плетётся следом. Слышу её дыхание — частое, прерывистое. Испугана. Новое место. Незнакомые люди. Я помню это чувство. Когда меня привели в бордель. Мне было пять. Или шесть? Не помню точно.

У двери останавливаюсь. Поправляю кимоно, ворот, пояс. Проверяю, на месте ли монета в рукаве. На месте.

Оборачиваюсь к Мэй:

— Стой здесь. Молчи. Не двигайся. Поняла?

Она кивает. Быстро. Несколько раз подряд. Узелок прижимает ещё крепче.

Отодвигаю сёдзи. Вхожу.

Госпожа Мори сидит у окна. Спиной к двери. Смотрит в сад. Веер в руке закрытый. Постукивает им по ладони. Тук. Тук. Тук.

— Нана-сама, — произносит она, не оборачиваясь. — Как хорошо, что вы соизволили вернуться. Мы так волновались. Искали повсюду.

Ложь. Конечно, ложь. Просто злится, что я исчезла без разрешения.

— Прошу прощения, — говорю, кланяясь. Низко. Под сорок пять градусов. — Мне нужно было съездить по срочному делу.

— По срочному делу, — повторяет она. Всё так же не оборачивается. — В шесть утра. На рикше. Куда именно?

— За служанкой. Новой служанкой для обучения.

Наконец оборачивается. Медленно. Лицо спокойное. Слишком спокойное. Глаза холодные.

— Служанкой, — говорит она. — У вас уже есть О-Цуру. Верная, обученная, знающая все ваши привычки. Зачем вам ещё одна?

— Нужна молодая. Которую я обучу сама. Под себя.

— Покажите.

— Что?

— Покажите эту служанку.

Иду к двери. Открываю. Мэй стоит там, где оставила. Не шелохнулась. Статуя. Или пугало.

— Входи, — говорю.

Она медленно переступает порог. Семенит внутрь. Останавливается рядом со мной. Голова опущена. Руки с узелком дрожат.

Госпожа Мори смотрит. Долго. Веер замирает.

— Это? — наконец спрашивает она. — Эта замухрышка? Эта худая, грязная, запуганная мышь?

— Она молодая. Обучаемая. Послушная.

— Она бесполезная, — обрывает госпожа Мори. — Вы потратили утро на эту... эту... — Слов не хватает. Или брезгливость мешает. — Почему вы не посоветовались? Не спросили разрешения? Вы думаете, вы вольны делать что угодно?

Молчу три секунды. Пять. Семь. Потом говорю медленно, чётко:

— У всех таю есть ученицы. Девочки, которых они растят, обучают, готовят. Это традиция. Это часть образа. Нана Рэй без ученицы выглядит странно. Неполноценно.

Госпожа Мори встаёт. Подходит ближе. Останавливается в двух шагах. Смотрит сверху вниз.

— И ещё, — продолжаю я, не отводя взгляда. — Скоро поездка во дворец Императора. Туда нужна маленькая служанка. Незаметная. Такая, которая может пройти куда угодно. Которую никто не видит. Дети — лучшие шпионы. Они везде проникают. Всё слышат.

Это приходит в голову внезапно. Но звучит правдоподобно. Даже убедительно.

Госпожа Мори молчит. Веер раскрывается. Закрывается. Раскрывается. Закрывается. Три раза. Четыре.

— Шпион, — повторяет она наконец. — Вы хотите сделать из этой замухрышки шпиона.

— Да.

Ещё пауза. Долгая. Считаю удары сердца. Двадцать три. Двадцать четыре.

— Хорошо, — говорит госпожа Мори. Веер щёлкает, складываясь окончательно. — Пусть остаётся. Но вы отвечаете за неё. Обучение. Поведение. Ошибки. Всё на вас. Поняли?

— Поняла.

— Тогда идите. Мойте эту... девочку. Она воняет нищетой.

Кланяюсь. Хватаю Мэй за руку. Выходим.

В коридоре Мэй наконец поднимает голову. Смотрит на меня снизу вверх. Большие глаза. Благодарные? Испуганные? И то, и другое.

— Спасибо, госпожа, — шепчет она. — Спасибо, что...

— Молчи, — обрываю я. — И запомни. Ты здесь не для благодарностей. Ты здесь работать. Понятно?

Кивает. Быстро. Веду её к служебному крылу. Где комната О-Цуру.

О-Цуру встречает нас у двери своей комнаты. Видит Мэй.

— О-Цуру, — говорю. — Это Мэй. Новая служанка. Помой её. Одень во что-нибудь приличное. Накорми. Потом приведёшь ко мне. Будем обсуждать обязанности.

— Слушаюсь, Нана-сама, — кланяется О-Цуру.

Отдаю ей Мэй. Девочка оглядывается на меня — один раз, быстро. Потом покорно идёт за О-Цуру.

Остаюсь одна в коридоре.

Захожу. Закрываю сёдзи. Опускаюсь на футон.

Вытаскиваю монету из рукава. Кладу на ладонь. Дракон смотрит на меня пустыми глазами.

Клан Хара. Уничтоженный. Может быть, невинный.

Огуро. Убийцы. Или исполнители чужой воли?

Мужчина той ночью. Демон. Или человек с монетой мёртвого рода?

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

И теперь ещё Рэн не доверяет. Госпожа Мори злится. Мэй — обуза, которую нужно кормить, обучать, за которую отвечать.

Мэй

Мэй — это моё наказание. Должно быть, в прошлой жизни я совершила что-то ужасное, и теперь боги послали мне её. Маленькую, худую, с огромными мечтательными глазами и абсолютной неспособностью сосредоточиться на чём-либо дольше тридцати секунд.

Вот она несёт поднос с чаем. Смотрю, как она идёт — медленно, осторожно, будто по льду. Поднос дрожит в руках. Чай плещется. Три шага от кухни. Четыре. На пятом она видит бабочку за окном. Останавливается. Голова поворачивается вслед за бабочкой. Тело тоже начинает поворачиваться. Поднос наклоняется.

— Мэй! — окрикиваю.

Она вздрагивает. Дёргается. Чашка соскальзывает. О-Цуру успевает — ловит её в последний момент, в сантиметре от пола. Чай выплёскивается ей на руку. Горячий. Вижу, как она морщится. Но молчит.

— Простите! — Мэй падает на колени. Поднос грохается рядом. — Простите! Я не хотела! Там бабочка была! Такая красивая! Синяя с золотыми пятнышками!

О-Цуру ставит чашку. Поворачивается ко мне. В глазах — усталость. Бесконечная усталость человека, которому приходится нянчиться с чужой глупостью.

— Нана-сама, — говорит она ровно. — Это четвёртая чашка за сегодня. Четвёртая. Сегодня ещё только полдень.

— Она старается...

— Она мечтает! — впервые О-Цуру перебивает меня. — Вчера я застала её в саду. Знаете, что она делала? Разговаривала с муравьями! Сидела на корточках и рассказывала им сказку! Муравьям!

Смотрю на Мэй. Она всё ещё на коленях. Смотрит в пол. Но вижу — глаза бегают. Следит за чем-то. За трещиной в полу? За пылинкой? За собственными мыслями?

— А позавчера, — продолжает О-Цуру, — она готовила рис. Простой рис! Знаете, что она сделала? Забыла про него! Ушла смотреть на закат! Рис сгорел! Кастрюля испорчена! Кухня в дыму! Госпожа Мори чуть не задохнулась!

Это правда. Госпожа Мори вышла из задымленной кухни, кашляя. Но на лице у неё была улыбка. Довольная такая улыбка. «Ваша ученица показывает успехи», — сказала она тогда. И ушла, посмеиваясь.

Она наслаждается. Каждой моей неудачей. Каждым провалом Мэй.

Второй день был хуже.

Мэй поставили стирать бельё. Простое дело — намочить, намылить, потереть, прополоскать, отжать, повесить. Шесть действий. Простых действий.

Она забыла намылить. Просто намочила и начала тереть. Вода брызгала во все стороны. Потом вспомнила про мыло. Насыпала слишком много — половину куска. Пена поднялась до потолка. Белая, пушистая, красивая. Мэй смотрела на неё с восторгом — рот приоткрыт, глаза блестят.

— Как облака! — сказала она. — Как настоящие облака!

О-Цуру нашла её сидящей посреди мыльного потопа, играющей с пеной. Лепила из неё фигурки. Птичку. Рыбку. Дракона.

— Что ты делаешь? — спросила О-Цуру тихим, недовольным голосом.

— Я... я стираю! — Мэй вскочила. Поскользнулась на мыльной воде. Упала. Прямо в таз с бельём.

О-Цуру закрыла глаза. Посчитала до десяти — я видела, как шевелятся её губы. Открыла.

— Вставай. Иди переоденься. Потом вернёшься и всё уберёшь.

Мэй ушла. Мокрая. Мыльная. Оставляя пенные следы на полу.

Вернулась через час. В моём кимоно — О-Цуру дала ей моё запасное кимоно. Оно было ей велико. Подол волочился по полу. Рукава свисали ниже кистей.

— Я готова убирать! — объявила она.

Начала убирать. Разлила ещё больше воды. Размазала пену по всему полу. В итоге О-Цуру пришлось убирать самой. Два часа убирала. Молча.

А бельё? Бельё пришлось стирать заново. Я стирала. Сама. Потому что О-Цуру сказала:

— Это ваша служанка, Нана-сама. Ваша ответственность.

Вечером того же дня Мэй доверили нести поднос с ужином для госпожи Мори. Лёгкий поднос — чашка чая, тарелка с рыбой, миска риса. Три предмета.

Она донесла. Но забыла палочки для еды.

Вернулась за палочками. Забыла, куда шла. Принесла палочки мне.

— Это не мне, — сказала я. — Госпоже Мори.

— Ах да! Конечно! Госпоже Мори!

Побежала к госпоже Мори. По дороге встретила кошку. Остановилась поиграть с кошкой. Палочки положила на пол. Кошка убежала. Мэй побежала за кошкой. Палочки остались лежать в коридоре.

Госпожа Мори ждала пятнадцать минут. Потом вышла. Увидела палочки на полу. Подняла их. Принесла мне.

— Ваша... ученица... потеряла это, — сказала она. И снова улыбнулась той нехорошей улыбкой. — Видимо, решила, что я буду есть руками. Как животное.

Я молчала. Что тут скажешь?

— О-Цуру жалуется, — продолжила госпожа Мори. — Говорит, девочка неспособная. Мечтательная. Витает в облаках. Забывает простейшие вещи. Путает лево и право. Не может запомнить, где что лежит.

— Она учится, — сказала я.

— Учится? — Госпожа Мори наклонила голову. Шрам дёрнулся. — И что выучила? Как разбивать посуду? Как портить еду? Как терять вещи?

Молчала.

— Знаете, что я думаю? — продолжила она. — Вас обманули. Продали бракованный товар. Девочка либо слабоумная, либо больная. Может, и то, и другое.

— Она не слабоумная, — возразила я. — Просто... рассеянная.

— Рассеянная, — повторила госпожа Мори. — В нашем деле рассеянность — смертный грех. Что будет во дворце императора? Она уронит поднос перед Его Величеством? Забудет, куда идёт? Потеряется в коридорах?

Я представила это. Содрогнулась.

— Не потеряется, — сказала неуверенно.

— Потеряется, — уверенно сказала госпожа Мори. — И опозорит нас всех. Но это ваш выбор. Ваша ответственность. Я предупредила.

Ушла. Довольная. Очень довольная моим провалом.

Третий день — сегодня.

Утром Мэй разбудили рано. В пять утра. Сказали — будешь помогать на кухне. Готовить завтрак.

Она проспала.

О-Цуру пришла будить её в половине шестого. Мэй вскочила, начала одеваться. Надела кимоно наизнанку. О-Цуру молча показала. Мэй переоделась. Теперь правильно, но задом наперёд — левая пола поверх правой. Как покойников одевают.

О-Цуру побледнела:

— Переоденься. Немедленно.

— А что не так?

— Всё не так. Всё.

На кухне Мэй дали резать редьку. Простая редька. Обычный нож. Резать кружочками.

Она порезала палец. Не сильно — царапина. Но кровь капала на редьку. Красные капли на белых кружках.

— Как ты умудрилась? — спросила О-Цуру устало.

— Я смотрела в окно, — призналась Мэй. — Там птичка была. Красивая птичка. С жёлтой грудкой.

— Птичка, — повторила О-Цуру. — С жёлтой грудкой.

Взяла нож у Мэй. Редьку выбросила — всю, не только окровавленные кружки.

— Иди перевяжи палец. И сиди тихо. Ничего не трогай. Вообще ничего.

Мэй ушла. Через десять минут услышали грохот. Побежали смотреть.

Она уронила аптечку. Пыталась достать бинт с верхней полки. Встала на табурет. Табурет качнулся. Она схватилась за полку. Полка рухнула.

Бинты, мази, порошки — всё на полу. Склянка с какой-то коричневой жидкостью разбилась. Запах — резкий, лекарственный. Лужа растекается по татами. Мэй стоит посреди этого разгрома. Палец всё ещё кровоточит. Капли падают в лужу лекарства — я считаю их. Раз. Два. Пять. Семь.

— Я хотела как лучше, — шепчет она. — Не хотела беспокоить. Думала, сама справлюсь.

О-Цуру молчит. Совсем молчит. Это хуже крика.

Потом поворачивается ко мне:

— Нана-сама. С всем уважением. Но я не могу. Эта девочка... она... — ищет слова. — Она катастрофа. Ходячая катастрофа. Она разрушает всё, к чему прикасается.

— Она старается, — говорю я.

— Старается? — О-Цуру первый раз повышает голос. Первый раз за все годы службы. — Она мечтает! Витает в облаках! Смотрит на птичек, играет с кошками, лепит фигурки из мыльной пены! У неё в голове что угодно, только не работа!

— Она ребёнок, — защищаю я Мэй. Почему защищаю? Не знаю.

— Я в её возрасте уже два года служила! — О-Цуру краснеет. — Умела всё! Стирать, готовить, убирать, прислуживать! А она... она не может запомнить, где кухня! Вчера заблудилась в доме!

— Она привыкнет...

— Когда? Через месяц? Через год? — О-Цуру качает головой. — Нана-сама, простите мою дерзость. Но если вы везёте её во дворец императора... это будет позор. Страшный позор. Она уронит что-нибудь. Или разобьёт. Или потеряется. Или забудет поклониться. Или поклонится не тому человеку. Или...

— Достаточно, — обрываю я.

О-Цуру замолкает. Кланяется. Уходит убирать аптечку.

А я смотрю на Мэй. Она стоит, опустив голову. Плечи дрожат. Плачет? Нет, не плачет. Просто дрожит.

— Почему? — спрашиваю. — Почему ты такая... рассеянная?

Она поднимает голову. Глаза большие. Карие. Чистые.

— Я не знаю, госпожа. Я стараюсь. Правда стараюсь. Но... — голос срывается. — В голове всё путается. Я вижу что-то красивое или интересное, и забываю, что делала. Или думаю о чём-то, и руки сами что-то роняют. Или иду куда-то, и по дороге забываю, куда шла.

— И так всегда было?

Кивает:

— Мама говорила, у меня голова в облаках. Била иногда. Чтобы на землю вернулась. Но не помогало. Я опять улетала.

Голова в облаках. Точное описание.

Слышу шаги. Госпожа Мори. Узнаю её походку. Появляется в дверях. Видит разгром. Видит Мэй. Видит меня.

И улыбается. Широко. Искренне. Впервые вижу её искренне радостной.

— О, — говорит она. — Что тут у нас? Очередное достижение вашей ученицы?

Молчу.

— Сколько дней прошло? Три? — продолжает она. — И каждый день новый сюрприз. Вчера мыльное наводнение. Сегодня аптечный погром. Что будет завтра? Пожар? Потоп?

— Она учится, — упрямо повторяю.

— Учится, — кивает госпожа Мори. — Конечно. А во дворце императора она тоже будет учиться? Методом проб и ошибок? Сколько фарфора там перебьёт, пока научится?

Уходит смеялась. Тихо, прикрывая рот рукавом. Но плечи тряслись. Шрам на лице розовел от удовольствия.

Веранда выходит в сад. Вечер такой, когда время расплывается, и не поймёшь, уже поздно или ещё рано. Тени на гравии темнеют до фиолетового, небо тянет цветом недозрелой сливы. Где-то в глубине сада шуршит вода, как дыхание человека.

Я сижу на плоской подушке. Колени ноют, но я делаю вид, что это неважно. Передо мной низкий лакированный столик. Лак потемнел от времени, в углу тянется старая трещина, аккуратно залитая золотом. Я каждый раз цепляюсь взглядом за этот шов.

На столике стоит чайник из грубой керамики и две чашки. Одна полная, другая пустая.

Рэн сидит напротив. Спина держится ровно, плечи остаются напряжёнными, как у человека, который готов вскочить при первом звуке. Он смотрит мимо меня, туда, где в саду стоит каменный фонарь. Фонарь зарос мхом с северной стороны. Огня внутри нет. Рано.

Так продолжается уже третий день. Он почти не смотрит на меня, отвечает коротко и правильно. «Да, Нана-сама». «Нет, Нана-сама». «Слушаюсь, Нана-сама». Эта вежливость давит сильнее грубости. От грубости хотя бы можно оттолкнуться.

Я пью чай медленно и считаю глотки. Раз. Два. Три. Чай получился правильный, сладковатый, с травяным послевкусием. О-Цуру следит за водой, держит температуру, засекает время, не даёт листьям перегореть. Хорошая служанка.

Мэй сидит в углу веранды на пятках. Она держит на коленях моего рыжего кота. Мэй гладит его монотонно, одним и тем же движением от головы к хвосту. Я уже насчитываю сто двадцать. На сто двадцать первом произношу:

— Ты соврал.

Рэн наконец смотрит на меня. Брови поднимаются совсем чуть-чуть. Этого хватает, чтобы у меня в груди щёлкнуло.

— О чём соврал, Нана-сама?

— О том, что тебе всё равно. Ты обижаешься, что я ушла без тебя.

Он молчит. Мэй продолжает гладить кота, кошачье урчание заполняет паузы лучше любых слов. В саду начинает петь цикада. Звук выходит металлический и неприятный, как ножницы, которые давно не смазывали.

Рэн поднимает голову чуть выше. В глазах мелькает что-то похожее на усмешку, но я не уверена. Свет на веранде уже слабый.

— Я не обижаюсь, — говорит он ровно. — Я раздосадован. Это разные вещи.

— Раздосадован?

— Тем, что не слышал, как вы уходите. Это моя работа. Охранять вас. Я проспал ваш уход. Для меня это плохо.

Я ставлю чашку на столик. Керамика тихо звякает о лак.

— Седьмая ступень лестницы скрипит, — говорю я. — И одиннадцатая. В коридоре скрипят третья и девятая половицы. Я их обхожу.

— Скрипит ещё четырнадцатая, — добавляет он. — У самого выхода.

Мэй роняет кота. Не специально. Она просто задумалась, руки ослабели. Кот глухо шлёпается на доски, возмущённо мяукает и убегает в дом. Хвост стоит трубой, будто его унизили перед всем миром.

— Простите! — пищит Мэй. — Я не хотела! Он такой мягкий, я просто…

— Иди принеси ещё чаю, — говорю я. — И постарайся не разбить чайник.

Она вскакивает и кланяется слишком низко, едва не теряет равновесие. Потом убегает. Я слышу, как она спотыкается о порог, потом по коридору стучат босые ноги.

Мы остаёмся вдвоём.

— Мы едем к господину Такэда, — говорю без предисловий. — Погостить несколько дней. По дороге заезжаем кое-куда.

Рэн выпрямляется ещё сильнее, хотя кажется, что дальше уже некуда.

— Господин Огуро не даёт разрешения…

— Господин Огуро твоя проблема, — перебиваю я. — Ты мне должен. Помнишь?

Он помнит. Я вижу это по тому, как он сглатывает.

— Пришло время, — продолжаю я. — Мне не важно, как ты объяснишь это Огуро. Скажи, что я настаиваю. Скажи, что это нужно для моей репутации. Ты справишься.

— А если он откажет?

— Не откажет, — отвечаю я и сама удивляюсь уверенности в голосе. — Ты найдёшь способ.

Рэн смотрит долго. Я успеваю сосчитать два вдоха и три удара сердца, пока он молчит. В глазах у него идёт работа, как у человека, который в голове складывает карту и ищет обходной путь.

— Куда мы заезжаем? — спрашивает он наконец.

— В один храм. Помолиться.

Я говорю спокойно. Ложь даётся легко. Он не просит подробностей.

— Когда выезжаем?

— Послезавтра. На рассвете.

— Понял.

Из дома доносится грохот. Потом стеклянный звон. Голос О-Цуру звучит сдержанно и устало:

— Мэй, это уже пятая чашка…

Следом слышится быстрый виноватый лепет Мэй:

— Там паук был! Огромный! Я испугалась и…

Рэн поворачивает голову на звук. На губах у него мелькает что-то похожее на улыбку. Совсем лёгкая улыбка.

— Интересный выбор служанки, — говорит он.

— Она особенная, — отвечаю я.

— Это да. Особенно неуклюжая.

— Зато искренняя. Она не умеет притворяться. Сейчас это редкость.

— В нашем мире такое не всегда плюс, — замечает он.

— Иногда минусы работают лучше плюсов. Если их правильно использовать.

Я встаю.

— Приготовь всё нужное для поездки, — говорю я. — Предупреди О-Цуру. Она едет с нами.

Он кивает молча.

В коридоре Мэй стоит на коленях и собирает осколки. О-Цуру нависает над ней с подносом и тряпкой. На полу расползается лужа чая и впитывается в доски.

— Простите, простите, простите! — бормочет Мэй. — Он был такой большой! С волосатыми лапами! Он полез прямо на меня!

— Где паук? — спрашиваю я.

— Убежал, — говорит она виновато. — В щель под лестницей.

Я смотрю на щель. Узкая, в палец. Даже маленькому пауку тесно.

— Большой паук?

Мэй мнётся.

— Ну… может, не очень большой. Но точно волосатый. И страшный.

О-Цуру тяжело вздыхает:

— Пятая чашка, Нана-сама. Из хорошего сервиза.

— Купим новый, — говорю я. — Мэй, собирай осколки аккуратно. Потом вымой пол три раза. Возьми разные тряпки.

— Слушаюсь! Три раза! Разными тряпками!

Она так энергично кивает, что снова теряет равновесие. Рука плюхается прямо в чай. Мэй поднимает ладонь и смотрит на неё с таким удивлением, будто рука не её.

О-Цуру закрывает глаза и начинает считать до десяти. Я вижу, как двигаются губы.

Я ухожу в свою комнату.

За стеной Мэй снова говорит слишком громко и слишком искренне:

— О-Цуру-сан, а почему чай зелёный? Трава же зелёная, потому что… ой! Простите! Я опять пролила!

Я закрываю глаза.

Кицунэ

Утро отъезда. Смотрю вверх на пепельное небо и понимаю, что к полудню пойдёт дождь. Воздух сырой, тяжёлый, он пахнет мокрой землёй и гниющими листьями камфорного дерева во дворе.

Стою у повозки и считаю узлы с вещами. Три. Четыре. Пять. О-Цуру ходит вокруг, проверяет крышки корзин, поправляет верёвки, трогает ткань на узлах. Она делает это привычно и уверенно, как человек, который всю жизнь готовит господ к путешествиям.

Рэн помогает седлать лошадь. Кобыла серая, с белым пятном на лбу, которое напоминает молодой месяц. Она переступает с ноги на ногу, фыркает. Рэн затягивает подпругу, проверяет ремни, проводит рукой по шее. Лошадь успокаивается под его ладонью.

И тут раздаётся крик.

Высокий, пронзительный, он летит из дома и ударяет в сырой утренний воздух. Я бегу, не думая. Каменная дорожка стучит в подошвы. Пролетаю мимо фонаря, мимо мокрых кустов, запрыгиваю на веранду. Доски под ногами отзываются знакомыми скрипами. Третья. Седьмая. Одиннадцатая.

В коридоре на полу лежит Мэй. Под ней расползается кровь. Её много, и она быстро находит щели между отполированными досками. Алая жидкость выглядит чужеродно на тёплом золотистом дереве, как пролитая краска.

В правой руке Мэй сжимает осколок. Большой, острый, изогнутый, как коготь. Я сразу узнаю его. Ваза эпохи Муромати из токонома, та самая, которую госпожа Мори хранит как реликвию. Сейчас от неё остались только куски, разбросанные по полу белыми осколками.

— Я хотела протереть пыль! — рыдает Мэй сквозь слёзы. — Там было так пыльно! Я думала, пока вы собираетесь, я успею! Но она выскользнула! Разбилась! Я хотела собрать осколки, но порезалась! Глубоко!

Она держит левую ладонь раскрытой. Порез идёт через всю ладонь от основания большого пальца к мизинцу. Я вижу мясо. Вижу, как кровь выталкивается толчками. Раз. Два. Три. Я ловлю этот ритм и чувствую тошноту.

О-Цуру уже рядом. Она прижимает тряпку к ране. Ткань темнеет мгновенно, становится тяжёлой и мокрой. Кровь проходит насквозь.

— Нужен лекарь, — говорит О-Цуру. — Срочно. Рана глубокая. Может быть задета жила.

В дверях появляется Рэн. Он оценивает ситуацию одним взглядом. Кровь. Осколки. Мэй. Ваза.

— Я приведу лекаря. Десять минут.

Он исчезает быстро. Я слышу топот по дорожке, потом хлопок ворот.

Через несколько секунд по коридору идут другие шаги. Медленные, размеренные. Я узнаю их раньше, чем вижу хозяйку.

В дверях стоит госпожа Мори. Она смотрит на осколки, потом на кровь, потом на Мэй. Шрам на её лице становится почти белым. Так бывает только при сильном гневе.

— Ваза эпохи Муромати, — произносит она тихо, почти шёпотом, и от этого страшно. — Самая ценная вещь в этом доме. Ей было двести лет.

— Простите! — Мэй пытается поклониться, но О-Цуру удерживает её. — Я заплачу! Отработаю!

— Чем заплатишь? — Госпожа Мори делает шаг вперёд. Потом ещё один. — Твоей жизни не хватит на такую вазу. Десяти не хватит.

Лекарь приходит быстро. Старик с седой бородкой пахнет травами и рисовым вином. Он опускается рядом с Мэй, берёт её руку осторожно, как птицу. Начинает шить. Я считаю стежки вместо того, чтобы смотреть на иглу. Пятнадцать. Шёлковая нить блестит в утреннем свете. Мэй лежит тихо, бледнеет. Губы искусаны до крови, но она не кричит.

— Повязку менять два раза в день, — говорит лекарь, выпрямляясь. — Руку держать неподвижно минимум неделю. Никаких нагрузок, иначе швы разойдутся.

Я плачу ему щедро, почти не торгуясь. Он кланяется и уходит. Запах трав ещё держится в воздухе, смешивается с железным запахом крови.

Смотрю на Мэй, на её перевязанную руку. На О-Цуру, которая собирает осколки в тряпицу. На госпожу Мори, у которой шрам так и не возвращает обычный цвет.

Мэй должна ехать с нами. Теперь не может. Рука не выдержит тряску, кровь пойдёт снова. Оставить её не с кем. В доме нет слуг, кто согласится, кроме О-Цуру, а О-Цуру нужна мне.

Подхожу к госпоже Мори.

— Нужно поговорить. Наедине.

Она смотрит холодно, но кивает. Мы идём в её комнату. Там пахнет сухими травами и старой бумагой. На стене висит свиток с каллиграфией, чернила выглядят свежими.

— Мэй не может ехать, — говорю сразу. — Рука. И оставить её не с кем.

— Это ваши проблемы, — отвечает госпожа Мори спокойно. — Ваша служанка, ваша ответственность.

— Я прошу вас присмотреть за ней. Три дня. Может, четыре.

Она смеётся коротко и зло.

— Присмотреть? После того как она уничтожила единственную ценную вещь в доме?

— Я заплачу за вазу.

— И будете должны мне до конца жизни. Вы знаете, сколько стоит ваза эпохи Муромати?

Знаю. Примерно.

— Госпожа Мори, пожалуйста. Мне больше не к кому обратиться.

— К Такэда едете снова, — говорит она задумчиво. — И по пути куда-то ещё. Куда именно?

— Это личное дело.

Она приподнимает бровь.

— У Наны Рэй нет личных дел. Всё, что вы делаете, касается репутации дома.

Молчу. Она права. Но я не могу сказать правду. Не могу сказать, что еду искать настоящее имя мёртвой Наны, чтобы понять, кто и зачем играет со мной в эти игры.

Госпожа Мори начинает ходить по комнате. Пять шагов в одну сторону, пять в другую. Я считаю вместе с ней.

— Хорошо, — говорит она наконец. — Я присмотрю за девчонкой.

Я выдыхаю, но слишком рано.

— Но вы окажете мне услугу, когда я попрошу. В любое время. Без вопросов.

— Формулировка слишком широкая, — отвечаю я. — Я не могу согласиться на что угодно.

— Тогда ищите кого-то другого, — обрывает она.

Она загоняет меня в угол аккуратно и без суеты. Я вижу, как она это делает, и всё равно не нахожу выхода.

— Ничего противозаконного, — говорю твёрдо. — И ничего, что повредит моей репутации.

Она улыбается краем губ.

— Договорились. Ничего противозаконного. А репутация — понятие растяжимое.

Мне не нравится ни одно слово, но выбора нет.

— Хорошо. Одна услуга. В будущем.

— И плата за вазу.

— И плата за вазу.

— Я тоже умею торговаться, — говорит она с усмешкой. — Не хуже тебя, Нана.

Дождь начинается ровно в полдень, как я и предсказывала. Сначала редкие капли барабанят по крыше повозки, потом их становится больше. Через десять минут льёт как из ведра. Вода стучит по дереву, по ткани балдахина, по земле. Всё вокруг превращается в серую пелену, сквозь которую едва видна дорога.

О-Цуру сидит рядом со мной, молчит. Она сжимает край своего кимоно, выжимает воду, которая всё равно набирается снова. Балдахин протекает в трёх местах. Я считаю капли, которые падают на пол повозки. Раз. Два. Семь. Одиннадцать. Тридцать. Сбиваюсь и начинаю заново.

Рэн едет снаружи с извозчиком. Его силуэт размыт дождём, но я вижу, как он сидит прямо, не сгибается под потоками воды. Кимоно на нём темнеет, становится тяжёлым. Лошадь идёт медленно, осторожно. Грязь хлюпает под копытами.

Из-за задержки с Мэй мы выехали позже, чем планировали. Вместо рассвета выехали ближе к середине утра. Теперь время работает против нас. До трактира, где должны были остановиться засветло, добираемся только к ночи.

Когда повозка останавливается, уже темно. Дождь не прекращается. Я выглядываю наружу сквозь мокрую ткань балдахина. Вижу низкое деревянное здание с покосившейся крышей. Над входом висит фонарь, но свет в нём тусклый, едва пробивается сквозь потоки воды.

Рэн спрыгивает с лошади. Вода стекает с его плаща, с волос, капает с подбородка. Он подходит к повозке, протягивает руку.

— Выходите. Быстро. Промокнете ещё больше.

Беру его руку. Выхожу под дождь. Холодная вода сразу бьёт в лицо. Кимоно намокает за секунды, становится тяжёлым, липнет к телу. О-Цуру выбирается следом, прикрывает голову рукавом.

Мы бежим к трактиру. Грязь хлюпает под ногами, брызгает на подол. Я слышу, как О-Цуру спотыкается, ругается тихо под нос. Рэн толкает дверь трактира.

Из-за двери выскакивает мужчина. Хозяин, видимо. Невысокий, полноватый, с лысеющей головой. Лицо круглое, красное от возбуждения или страха. Он машет руками, будто отгоняет кур.

— Нет, нет, нет! Уходите! Немедленно! Здесь нельзя!

Я замираю под дождём. Вода стекает по лицу, попадает в глаза. Вытираю их рукавом.

— Что значит нельзя? Мы промокли. Нам нужна комната. И еда.

— Уходите! — повторяет он громче. — Особенно мужчина! Мужчинам здесь нельзя! Совсем нельзя!

Я чувствую, как злость поднимается откуда-то из живота. Я промокла. Я замёрзла. Я устала. И этот человек машет на меня руками, как на бродячую собаку.

— Как вы смеете! — Голос выходит резче, чем я хотела. — Я — Нана Рэй. А это мой охранник и служанка!

Мужчина мнётся, переминается с ноги на ногу. Смотрит на Рэна с опаской, потом на меня.

— Вы не понимаете, госпожа. Здесь... здесь кицуне. Лисий дух. Она охотится. На мужчин. Всех, кто останавливается в этом трактире. Соблазняет. Убивает. Уже трое погибли за последний месяц. Трое!

О-Цуру резко втягивает воздух. Рэн не меняется в лице.

— Меня не соблазнит, — говорит Рэн спокойно. Вода стекает с его волос на плечи, капает на землю. — И не убьёт.

Голос звучит уверенно, почти безразлично. Я смотрю на хозяина трактира. Он качает головой, лицо искажается от страха.

— Все так говорили. Все. И все умерли. Кицуне хитрая. Она приходит ночью. Красивая. Неотразимая. Никто не может устоять.

— Рэн устоит, — говорю я твёрдо. — Он не обычный охранник.

Мужчина колеблется. Смотрит на нас. Дождь барабанит по крыше, по земле. Вода течёт между нами ручьями.

— Если что случится... — начинает он.

— Ничего не случится, — перебиваю я. — А если вы не пустите нас, я отправлю письмо господину Огуро. Лично. Он узнает, что вы отказали мне в крове. Мне, Нане Рэй. Вы знаете, чем это закончится?

Имя Огуро срабатывает как ключ. Мужчина бледнеет. Кивает быстро, несколько раз подряд.

— Да. Да, конечно. Простите, госпожа. Проходите. Только... только будьте осторожны. Особенно ночью. Не открывайте дверь, если кто-то постучит. Даже если голос будет знакомый. Особенно если будет знакомый.

Мы заходим внутрь. Трактир внутри тёмный, пахнет сыростью, дымом, старым деревом. В очаге горит огонь, но он слабый, даёт мало тепла. Несколько столов стоят вдоль стен. За одним сидит старуха, пьёт что-то из чашки. Она смотрит на Рэна долго, потом качает головой и отворачивается.

Хозяин ведёт нас наверх по узкой лестнице. Ступени скрипят под ногами. Третья. Седьмая. Восьмая. Я считаю.

— Две комнаты, — говорю. — Одна для меня и О-Цуру. Вторая для охранника.

— Две комнаты, — повторяет хозяин. Открывает первую дверь. — Это ваша, госпожа. А охраннику... — он колеблется. — Охраннику дам комнату в конце коридора. Подальше от... от других.

Рэн кивает молча. Вода всё ещё капает с его волос, оставляет мокрые следы на полу.

Хозяин уходит. Я захожу в комнату. Маленькая, тесная. Футоны свёрнуты в углу. Окно закрыто ставнями, сквозь щели пробивается ветер. О-Цуру сразу начинает расстилать постель.

— Нана-сама, — говорит она тихо. — Кицуне... это не шутки. Если она правда здесь...

— Рэн справится, — отвечаю я. — Он не из тех, кого легко соблазнить.

Но говоря это, я чувствую сомнение. Кицуне коварны. Они принимают любой облик. Любой голос. Находят слабости там, где их, кажется, нет.

Снимаю мокрое кимоно. О-Цуру помогает, промокает волосы сухой тканью, одевает меня в сухой нагадзюбан. Я дрожу. От холода или от чего-то другого, не знаю.

За окном дождь льёт всё сильнее. Где-то вдалеке воет собака. Или это не собака?

Ложусь на футон. Закрываю глаза. Считаю капли дождя, которые стучат по крыше. И думаю о Рэне. О том, что он сейчас один. В комнате в конце коридора. Где, возможно, ночью постучать. И что случится, если он откроет дверь?

Пытаюсь успокоиться. Рэн не глупый. Он осторожный. Он не из тех, кто поддаётся на обман.

Но кицуне не обман. Кицуне искусство. Она не обманывает. Она становится тем, чего человек хочет больше всего. И как устоять против собственного желания?

Сажусь. Сердце стучит быстро. Слишком быстро. Я считаю удары. Раз. Два. Семь. Одиннадцать. Не могу остановить счёт.

Что я чувствую? Беспокойство? Да. Страх за него? Тоже да.

Но есть ещё что-то. Что-то острое и неприятное, что копошится в груди, как заноза. Ревность? Глупая, бессмысленная ревность к духу, которого, может быть, даже не существует.

Но если существует. Если придёт. Если примет облик, который Рэн захочет увидеть. Чей облик она примет?

Наклоняюсь к О-Цуру. Трясу её за плечо.

— О-Цуру. Проснись.

Она открывает глаза медленно, моргает.

— Нана-сама? Что случилось?

— Иди за Рэном. Позови его сюда.

О-Цуру садится, протирает глаза.

— Сейчас? Посреди ночи?

— Да. Сейчас.

Она смотрит на меня долго. В глазах читается понимание. Слишком много понимания.

— Нана-сама, если вы беспокоитесь о кицуне...

— Если кто-то постучит к нему, он может открыть, — перебиваю я. — Не осознавая. Не понимая. Мы не дадим ему открыть. Если он будет здесь.

О-Цуру мнётся. Теребит край одеяла.

— Но... как я объясню? Зачем его звать посреди ночи?

— Скажи, что мне страшно, — говорю быстро. — Что я боюсь. Вдруг начнётся гроза. Вдруг кто-то ворвётся. Пусть охраняет меня. Здесь. В этой комнате.

О-Цуру смотрит на меня так, будто видит насквозь. Но кивает. Встаёт. Накидывает кимоно поверх ночного. Выходит в коридор.

Я остаюсь одна. Жду.

Дверь открывается. Входит О-Цуру. За ней Рэн.

Он уже переоделся. Кимоно на нём сухое, тёмно-синее, простое. Волосы почти высохли, собраны в небрежный хвост.

Красивый. Это слово приходит в голову само, и я не могу его остановить. Он красивый даже сейчас, в тусклом свете, с усталым лицом и настороженным взглядом. Холодный. Молчаливый. Он смотрит на меня, ждёт объяснений, но не спрашивает.

— Нана-сама испугалась, — говорит О-Цуру тихо. — Попросила вас остаться здесь. Охранять.

Рэн кивает. Один раз. Коротко.

— Понял.

Он проходит к углу комнаты. Садится на пол, прислоняется спиной к стене. Рука лежит на мече. Не на рукояти, но рядом. На расстоянии мгновения.

Я ложусь обратно на футон. О-Цуру устраивается рядом. Дождь продолжает стучать по крыше.

Закрываю глаза. Пытаюсь заснуть. Но чувствую его присутствие. Слышу его дыхание. Считаю вдохи. Его и свои. Они не совпадают. Я дышу быстрее. Он медленнее. Я сбиваюсь. Начинаю заново. Раз. Два. Семь.

Сон приходит медленно, как вода, просачивающаяся сквозь ткань.

Просыпаюсь от холода.

Ледяной воздух бьёт в лицо. Открываю глаза. Окно распахнуто настежь. Ставни стучат о стену. Дождь больше не идёт. Ветер несёт запах мокрой земли.

В центре комнаты стоит женщина.

Она в белом кимоно. Ткань струится, будто живая. Волосы длинные, чёрные, падают почти до пола. Лицо бледное, идеально гладкое. Глаза миндалевидные, тёмные, бездонные.

Она смотрит на Рэна.

Рэн стоит. Уже не сидит. Стоит и смотрит на неё. Рука на рукояти меча. Но не вытаскивает. Просто держит.

Женщина улыбается. Губы изгибаются плавно, как линия, нарисованная кистью мастера.

— Рэн-чан, — говорит она.

Голос мягкий. Тёплый.

— Я так долго ждала, — продолжает она. — Так долго искала. Наконец ты здесь.

Рэн молчит. Лицо каменное. Но я вижу, как напрягаются пальцы на рукояти.

Женщина делает шаг вперёд. Босые ноги не издают звука на деревянном полу. Белое кимоно колышется, будто от ветра, хотя ветра нет.

— Ты помнишь меня? — спрашивает она тихо. — Конечно помнишь. Ты не мог забыть.

Бамбуковый лес

Рэн молчит, и от его молчания становится страшно. Женщина в белом неподвижно стоит и ждет.

Пытаюсь найти голос и не нахожу. В груди стучит сердце, считаю толчки. Раз. Два. Семь. Сбиваюсь, потому что женщина улыбается и произносит:

— Рэн-чан.

Это «чан»... Так зовут младших в семье — младших братьев, сестёр. Так зовут детей, которых любят. Так зовут своих. Так не зовут чужих. Никогда.

Она говорит ещё что-то, мягко, тёпло, будто зовёт домой. Я не слышу смысла, только липкую как мед интонацию, под которой прячется крючок.

Я заставляю себя произнести хоть одно слово.

— Рэн, — наконец выдавливаю я. Голос звучит хрипло. — Это кицунэ.

Женщина резко разворачивается ко мне. Взгляд у неё меняется, и мне на секунду кажется, что в белом лице проступает что-то лисье. Не нос, не уши, а выражение. Хищное и насмешливое.

— Не трожь нас, — говорит она. — Это дело семейное.

Она возвращает взгляд к Рэну и снова становится мягкой. Так быстро, что у меня холодеют ладони от страха.

— Да, Рэн-чан.

Рэн не отвечает. Только губы у него чуть шевелятся, будто он выдыхает имя, но не хочет его произносить.

Женщина делает шаг ближе и говорит уже иначе, будто сдерживает слёзы.

— Меня зовут Юри. Я сестра Рэна. Да, я кицунэ. Но я пришла не за кровью.

О-Цуру за моей спиной дёргается. Слышу тихий всхлип. Она натягивает одеяло на голову, закрывается с головой, делает вид, что спит, что ничего не видит, что всё это ей снится.

— В горах, на тропе к перевалу Момидзи, случился камнепад, — Юри говорит быстро, сбивчиво, как говорят люди в отчаянии. — Мои дети… мои лисята там. Их завалило. Они ещё маленькие, слабые. Не могут выбраться. Я пыталась сама откопать. Камни слишком тяжёлые. Мои лапы… мои руки… — она смотрит на свои ладони, белые и тонкие, — не справляются. Мне нужен ты. Только ты.

Она опускает голову низко, и длинные чёрные волосы падают вперёд, скрывая всё лицо полностью, оставляя только белую шею, тонкую, как у журавля.

Она может лгать. Она может говорить правду. Кицунэ умеют и то и другое.

Рэн смотрит на неё так, будто видит не женщину, а задачу. Как на узел, который надо развязать. И в этом взгляде тоже есть что-то семейное. Не нежность. Привычка.

— Я пойду, — говорит он.

— Нет! — Слово вырывается слишком громко, слишком резко. Это не голос Наны Рэй — утончённой, сдержанной, правильной. Это крик Мики — уличной девки, которая дерётся за своё, вцепляется зубами и не отпускает. — Нет, Рэн! Я не разрешаю! Ты никуда не уйдёшь!

Он поворачивает голову медленно, как во сне. Бледная полоса лунного света из окна режет его лицо пополам — половина в свете, половина в темноте.

Хватаюсь за последнюю соломинку власти, за единственное оружие, которое у меня есть:

— Это приказ, — говорю твёрдо, как говорила бы настоящая Нана Рэй, привыкшая, что ей подчиняются. — Ты мой охранник. Твоя обязанность — защищать меня. Оставаться рядом.

Рэн отвечает без резкости. От этого больнее.

— Мой начальник господин Огуро. Не вы, Нана-сама.

"Нана-сама" звучит идеально правильно, с нужной степенью почтения и дистанции. Как будто между нами ничего не было. Ни взглядов, ни молчания, ни той странной близости, которую я, может быть, придумала себе в бессонные ночи, считая трещины на потолке.

— Я вернусь до рассвета, — добавляет он. — Обещаю.

Юри уже у двери. Стоит спиной к нам, не смотрит, не проверяет. Знает, что он пойдёт за ней. Не сомневается ни секунды.

Они выходят.

Я успеваю услышать, как по коридору скрипит ступеньки. Те самые, третья и пятая. Потом тишина.

Вскакиваю и подхожу к окну, ставни распахиваю шире, холодный ночной воздух бьёт в лицо. Он пахнет мокрой корой и прелыми листьями, и ещё дымом из очага внизу. Дождя больше нет, но всё вокруг мокрое.

Внизу, у крыльца, две фигуры. Рэн тёмный. Юри светлая. Белая ткань её кимоно лежит на мокрой земле, касается грязи, луж, но не пачкается. Остаётся чистой. Мне становится дурно от этой детали — живот сжимается, горло перехватывает.

Они движутся к лесу за трактиром. Сначала бамбуковая роща, шелестящая на ветру, потом кедры. Узкая тропа, заросшая папоротником, вьётся между ними. В темноте она похожа на шрам — на тот шрам, что идёт по щеке госпожи Мори, белый, давний, о котором никто не смеет спрашивать.

Юри оборачивается. На секунду поднимает лицо к окну. Она видит меня и улыбается.

Потом лес проглатывает их.

Стою у окна. Дрожу от холода, от злости, от страха. Мокрые рукава льнут к коже, пальцы немеют. Но больше всего трясёт от злости. На себя. На свою беспомощность. На то, что не могу удержать даже одного человека, не могу приказать ему остаться, не могу защитить.

— Нана-сама… — О-Цуру подкрадывается сзади на цыпочках, шепчет дрожащим голосом, едва слышным. — Это правда была… кицунэ? Лиса-оборотень?

Не отвечаю на вопрос. Просто поворачиваюсь резко, хватаю её за плечи:

— Дай кимоно. Сейчас. Любое. Дорожное. Тёмное.

— Зачем?

— Я иду за ним.

Она хватает меня за рукав, но пальцы у неё слабые, она боится трогать меня сильно.

— Нана-сама, вы погибнете. Там лес. Там зверь. Там дух.

— Там Рэн, — говорю я. И сразу понимаю, что сказала лишнее.

О-Цуру смотрит на меня так, будто впервые видит моё лицо. Понимает что-то.

— Вы… вы правда…

Не даю ей закончить. Не хочу слышать вслух то, что она поняла.

— Кимоно.

Она кивает и суетится. Открывает узел, вытаскивает тёмное, грубое кимоно, для дороги. Я надеваю его быстро, криво, не попадаю в рукава с первого раза. О-Цуру помогает завязать пояс. Узел выходит туже, чем нужно. Он давит на ребра, но времени перевязывать уже нет.

Я спускаюсь по лестнице. Ступени мокрые, таби скользят. Я хватаюсь за перила.

Внизу темно. В очаге тлеет уголь. За бумажной перегородкой хозяин с женой перешёптываются, боятся выйти. Притворяются, что нас здесь нет, что ничего не происходит.

Я у двери натягиваю соломенные дзори. Пальцы ног сразу мерзнут.

О-Цуру догоняет меня и снова шепчет, уже почти плача:

— Нана-сама, что вы будете делать, если найдёте их?

Я открываю дверь. Холодный воздух бьёт в лицо. В темноте шевелятся ветки.

— Не знаю, — говорю честно и выхожу.

Тропа к лесу блестит мокрой грязью. Лунный свет отражается в лужах и глубоких отпечатки мужских варадзи, тяжёлых сандалий Рэна. Рядом почти ничего нет — только лёгкие, едва заметные следы босых ног. Будто Юри скользила по земле, не касаясь её по-настоящему.

Иду за ними. Считаю шаги, чтобы не думать, не паниковать. Раз. Два. Семь. Одиннадцать. Тринадцать.

С каждым шагом трактир остаётся дальше. Мутный жёлтый свет фонаря у входа тонет в темноте. Лес поглощает меня. Пахнет мокрым бамбуком, грибами, гниющими листьями.

Я не понимаю, зачем иду. Я не понимаю, что смогу сделать, но ноги продолжают идти.

Потому что если кицунэ лжёт, Рэн не вернётся.

А если кицунэ говорит правду, Рэн всё равно может не вернуться.

Тропа сужается, бамбук смыкается над головой, и я иду будто по тоннелю из мокрых стеблей. Капли падают за шиворот, холодными иглами. Дзори скользят на глине, и я хватаюсь за стволы, чтобы не упасть, под пальцами остаётся зелёная слизь.

Ноги мёрзнут. Пальцы уже не чувствуют соломенных ремешков дзори. К без фонаря. Ладонь открытая, приглашающая.

— Пойдёмте, Нана-сама. Вместе быстрее справимся.

— Рэн, — говорю медленно. — Ты помнишь, что случилось? В ту ночь, когда мы играли?

Он улыбается. Лёгкая улыбка, которую я никогда не видела на его лице.

— Конечно помню. Мы целовались.

Правильный ответ. Делаю шаг к нему. Потом ещё один.

— Рэн, — говорю тихо. — Я замёрзла.

Поднимаю руку. Кладу ладонь ему на грудь. Чувствую тепло через ткань. Он смотрит на мою руку.

— Согрей меня, — прошу я.

Беру его руку, подношу к своей груди. Кладу на ткань кимоно, прямо над сердцем.

Настоящий Рэн отдёрнул бы руку. Отступил бы. Отвернулся бы.

Этот не отдёргивает руку. Пальцы скользят по ткани, ищут тепло под кимоно.

— Вы пришли за мной, — говорит он тихо. — В лес. Ночью. Одна.

Голос Рэна и его интонация.

— Я убил кицунэ, — продолжает он. — Ту, что называла меня братом. Она лгала. Хотела заманить меня в ловушку.

Пальцы на моей груди сжимаются чуть сильнее.

— А вы пошли за мной. Рисковали.

Он наклоняет голову, и волосы падают на лицо так, как у Рэна.

— Это честь, — шепчет он.

Он подходит ближе, почти вплотную, поднимает руку к моему лицу, теплыми пальцами касается щеки, ведет линию к подбородку. Наклоняется ко мне медленно. Осторожно. Рэн бы так и наклонялся, если бы решился на поцелуй. Но он бы не решился.

Губы почти касаются моих. Я отталкиваю его, обеими руками в грудь.

Он отступает на шаг. Смотрит на меня удивлённо. Потом лицо меняется.

Плывёт. Растекается. Черты стираются, как мокрая тушь на бумаге. На их месте проступает что-то другое.

Кожа становится серой. Рот расширяется, губы трескаются, обнажают острые зубы. Глаза чернеют полностью, без белков. Изогнутые рога вырастают из висков, короткие. Они. Демон.

— Глупая, — говорит существо. — Могла бы умереть быстро. В наслаждении. Как умирают те, кто идёт добровольно.

Он делает шаг ко мне. Я пячусь. Спина упирается в ствол.

— Теперь будет больно, — продолжает Они. — Я выпью твою кровь. Медленно. Ты будешь чувствовать, как она уходит. Капля за каплей.

Он тянется ко мне длинными, чёрными, блестящими в свете фонаря когтями.

Я не могу двигаться. Ноги не слушаются, приросли к земле. Горло сжато, не могу даже кричать. Только считаю про себя — раз, два, три, последние секунды жизни…

Когти почти касаются моего горла.

И тут из темноты вылетает лезвие.

Оно проходит сквозь шею демона. Одним движением. Я слышу сухой треск, как ломается старая ветка.

Голова Они падает отдельно от тела. Катится по земле. Останавливается у моих ног. Глаза ещё моргают. Рот открывается и закрывается беззвучно.

Тело стоит секунду, две, потом оседает. Падает на колени. Потом на бок. Чёрная кровь разливается по земле. Она не впитывается. Лежит лужей, как масло.

За упавшим телом стоит Рэн. Настоящий. Я узнаю это сразу. Лицо у него жёсткое. Губы поджаты. В глазах злость.

Он держит меч низко, дышит ровно, но чуть чаще, чем обычно. Вода блестит у него на ресницах. Волосы тоже влажные. Значит, он бежал. Быстро. И долго.

Смотрит на меня. Не говорит ничего несколько секунд. Только смотрит, изучает лицо, фигуру, будто проверяет, целая ли я, не ранена ли.

Потом произносит одно слово:

— Нана-сама.

От этого обращения становится легче. Дыхание возвращается. Так говорит только он. Упрямо, формально, правильно. Держа дистанцию, которую не нарушает никогда.

— Вы… — начинает он.

Голос низкий. Ровный. Слишком спокойный для того, что только что произошло.

— Вы пошли за мной.

Я киваю. Не доверяю голосу.

Рэн вытирает лезвие о траву. Кровь Они остаётся на клинке чёрной полосой. Он вкладывает меч обратно в ножны.

— Это глупо, — говорит он. — Даже для обычного человека. А для таю...

Он делает паузу. Смотрит на меня так, будто оценивает, стоит ли продолжать.

— Особенно для таю, которой покровительствует клан Огуро.

Рэн подходит ближе. Останавливается в шаге от меня. Смотрит сверху вниз.

— Вы понимаете, что могли умереть? — продолжает он. — Что если бы я опоздал на минуту, вас бы здесь не было?

Я молчу. Что я могу сказать? Что боялась за него? Что не могла сидеть в комнате и ждать? Что не понимала сама, зачем пошла?

— Нана-сама, — говорит он тихо. — Я не ваша нянька. Я охранник. Но охранять вас невозможно, если вы сами бросаетесь в опасность.

Я смотрю на него и понимаю. Это точно Рэн. Настоящий. Он не пытается меня утешить. Не говорит, что всё хорошо. Он просто говорит правду. Жёсткую, неприятную, необходимую.

— Прости, — говорю тихо.

Он устало вздыхает. Отворачивается.

— Идёмте. Обратно. Пока другие духи не почуяли кровь.

Он поднимает фонарь, который валяется у тропы. Я даже не заметила, когда он упал. Фитиль ещё горит, бумага на стенках размокла и провисла. Рэн прикрывает фонарь ладонью, чтобы огонь не задуло ветром.

— Держитесь за мой рукав, — говорит. — Тропа скользкая.

Я беру его за мокрый, холодный рукав, под которым чувствуется тепло его руки.

Мы идём обратно. Рэн впереди, я за ним. Фонарь освещает путь на два шага вперёд, только грязь и корни, а дальше всё снова превращается в чёрную стену.

— А Юри? — спрашиваю я тихо. — Лисята?

— Юри не существовало, — отвечает Рэн без эмоций. — Это была приманка. Они умеют превращаться. Принимать любой облик. Искать слабости.

Он молчит секунду. Потом добавляет:

— Принимают облик самого дорогого, важного человека.

Я не спрашиваю, что он имеет в виду. Не хочу об этом думать.

Мы идём молча. Считаю шаги. На двадцать третьем шаге замечаю, что дрожу. От холода. От страха. От всего сразу.

Рэн замечает тоже, останавливается, снимает накидку и набрасывает мне на плечи.

— Она мокрая, — говорю я.

— Зато ветер не продует, — отвечает он и сразу идёт дальше, не оставляя мне времени спорить.

Я стою секунду. Смотрю на его спину. На то, как он держит фонарь. На то, как ступает по грязи, выбирая твёрдые места.

Это Рэн. Настоящий. Тот, кто не целует. Не утешает. Не говорит красивых слов. Но накидку отдаёт. И оказывается рядом, когда я в опасности.

Мисима

Утро приходит серым и мокрым. Небо затянуто тучами низкими и тяжёлыми. Дождь не идёт, но воздух такой влажный, что кажется, будто дышишь водой. Пахнет сыростью и дымом от очагов в деревне, где жгут сосновые дрова.

Мы уезжаем рано. Хозяин трактира суетится у повозки и кланяется низко, слишком низко. Спина сгибается почти пополам, руки складываются перед грудью так, будто он молится. Пальцы трясутся, когда он принимает деньги от Рэна. Монеты звенят тихо, падая в холщовый мешочек. Лицо бледное, под глазами глубокие тени. Не спал, видно. Жена его вообще не выходит.

Садимся в повозку. О-Цуру помогает мне устроиться на узких деревянных скамейках, поправляет подушки, набитые гречневой шелухой, укрывает пледом. Сама садится напротив, поджав ноги под себя, прижимает к груди узелок с нашими вещами.

Рэн садится рядом со мной. Не спрашивает разрешения. Просто садится, занимая место у стенки повозки так, чтобы видеть дорогу через переднюю щель между досками. Рука ложится на рукоять меча сразу, большой палец чуть касается цубы, квадратной гарды с гравировкой. Всегда начеку. Даже утром, уставший, не спавший.

Возница, пожилой мужчина с лицом, похожим на печёное яблоко, берёт вожжи из конопли и цокает языком. Лошадь фыркает, встряхивает головой, колокольчик на упряжи тонко звенит.

Повозка трогается, качается, скрипит. Колёса вязнут в грязи, вылезают с хлюпаньем, оставляя глубокие борозды.

Трактир остаётся позади. Становится меньше, его крыша из соломы тонет в утреннем тумане. Растворяется, как будто его никогда и не было.

Едем молча первый час. Только скрип колёс, редкое фырканье лошади, команды возницы протяжные и убаюкивающие: «но-но, но-но». Где-то вдалеке каркает ворона, звук резкий и одинокий.

Я сижу и смотрю в щель между досками. Мимо проплывают рисовые поля, залитые водой, отражающие серое небо, как мутные зеркала.

Я считаю ряды риса. Раз, два, три. Сбиваюсь на четырнадцати. Начинаю заново.

Не могу перестать думать о ночи. О демоне в обличье Рэна. О том, как он касался моей груди, как наклонялся для поцелуя. О настоящем Рэне, вернувшемся вовремя, отрубившем голову Они одним движением, о чёрной крови, которая не впиталась в землю. О накидке, которую он накинул на мои плечи, ещё тёплой от его тела. О его словах: «это моя работа».

Работа.

Рэн сидит рядом. Близко. Плечо почти касается моего плеча, когда повозка подпрыгивает на ухабах. От него пахнет мокрой тканью, и ещё чем-то металлическим, как пахнет меч после боя. Знакомый запах. Почему-то успокаивающий.

О-Цуру нарушает молчание тихим шёпотом, наклоняется вперёд так, что узелок в её руках сминается.

— Нана-сама, можно спросить?

Я киваю, не отрывая взгляда от полей, где крестьянка в красном хаори выпрямляется и вытирает лоб тыльной стороной ладони.

— Зачем ёкаи мучали бедного владельца трактира? Что он им сделал? Он же простой человек. Зачем духам его мучить?

В голосе у неё искреннее недоумение.

Рэн отвечает спокойно, не поворачивая головы, глядя в щель на дорогу, где проплывает каменная статуя дзидзо, покрытая мхом.

— Конкуренты.

— Что? — О-Цуру моргает.

— У хозяина есть конкуренты. Хотят выкупить землю и трактир за бесценок. Запугать, чтобы продал дёшево или вообще бросил всё и ушёл. Наняли ёкаев. Обычная практика.

— Духов? Наняли духов? Разве так можно?

О-Цуру округляет глаза так, что становятся видны белки.

Смех вырывается из меня громкий и неожиданный. Я прикрываю рот рукавом кимоно, но не могу остановиться. Наняли духов. Как наёмных рабочих. Как грузчиков на пристани в Осаке.

Рэн поворачивает голову. Смотрит на меня. И улыбается тонко, едва заметно, но улыбается. Уголки губ приподнимаются. В серо-зелёных глазах мелькает что-то тёплое, как свет сквозь бумагу сёдзи.

Сердце спотыкается. Пропускает удар. Не дышу секунду. Две.

Он отворачивается, возвращает взгляд на дорогу, где показывается деревянный мост через узкую речку.

— Нет, О-Цуру. Не духам напрямую заплатили. Духам платят через посредника.

— Зачем ёкаям деньги?

О-Цуру не унимается, теребит край узелка.

Рэн вздыхает. Долго. Я понимаю по напряжению в его плечах, что терпение на исходе.

— Этим духам деньги не нужны. Они служат кому-то из людей. Онмёдзи, может быть. Или колдуну. Тому, кто умеет заключать договоры с ёкаями. Духи делают работу, получают своё: кровь, страх, жертвы. А деньги достаются их хозяину.

Он откидывается назад, прижимается спиной к стенке повозки. Закрывает глаза. Руки скрещивает на груди. Разговор окончен, это понятно без слов.

Но О-Цуру не понимает намёка.

— Рэн-сан, вы же сказали, что ёкай принимает облик самого близкого человека? Самого дорогого. Той ночью притворился вашей сестрой...

Рэн не открывает глаз. Кивает едва заметно, и прядь волос падает на лоб.

— А кого увидели вы, Нана-сама?

Я вздрагиваю, как от удара. Весь воздух выходит из лёгких, и в груди остаётся пустота.

Молчу. Рот открывается, закрывается. Ищу слова, любые слова.

Я чувствую, как Рэн напрягается рядом. Руки на груди сжимаются сильнее, костяшки белеют. Глаза закрыты, но челюсть напряжена, мышца дёргается под кожей. Он слушает. Ждёт.

— Господина Исидзу Огуро. — Он произносит это вдруг хрипло, не открывая глаз. Голос низкий, натянутый, как струна на сямисэне перед разрывом.

Он врёт. За меня. Прикрывает меня.

— Да, — подхватываю быстро. Хватаюсь за эту ложь, как за соломинку. — Господина Огуро. Я увидела господина Огуро.

Ложь звучит фальшиво. Голос дрожит. Слова спотыкаются, как пьяный на скользких камнях моста.

О-Цуру смотрит на меня долго. Потом на Рэна. Снова на меня.

— Понятно, — говорит она медленно, почти шёпотом.

Больше не спрашивает.

Рэн резко открывает глаза. Поворачивается к О-Цуру. В глазах стальной блеск.

— О-Цуру, прекрати болтать. Дай мне отдохнуть. Всю ночь не спал. Устал. Хочу тишины.

Она вздрагивает. Кивает быстро, несколько раз подряд. Прижимает узелок ещё сильнее к груди, будто он может защитить от его взгляда. Замолкает.

Рэн снова закрывает глаза. Откидывает голову назад, на деревянную стенку. Дыхание замедляется, становится глубже. Засыпает? Или притворяется?

Я смотрю на его профиль. Прямой нос. Сжатые губы. Родинка на шее, чуть ниже подбородка. Ресницы длинные, тёмные, чуть дрожат, отбрасывая тени на скулы.

Он соврал за меня. Сказал, что я видела Огуро.

Повозка трясётся на ухабе, колесо попадает в глубокую выбоину. Моё плечо ударяется о его. Он не отстраняется. Остаётся на месте.

Я считаю его вдохи. Раз, два, три. Засыпает по-настоящему. Дыхание становится глубже, ровнее, грудь поднимается и опускается размеренно.

О-Цуру смотрит в окно, делает вид, что ничего не замечает. Пальцы теребят угол узелка, разглаживают складки на ткани.

А я сижу рядом с Рэном. Плечо к плечу. Считаю его дыхание.

И понимаю.

Я видела не Огуро той ночью.

Я видела его. Рэна.

Демон принял его облик. Потому что он самый...

Не думать. Не заканчивать эту мысль.

Опасно.

Я закрываю глаза. Притворяюсь, что сплю тоже. Голову склоняю чуть набок, будто уснула сидя.

Но считаю его вдохи. Раз, два, три. Семь, восемь.

Мы едем дальше по дороге Токайдо, мимо сосен, искривлённых ветром, мимо чайных домиков с выцветшими ставнями, мимо каменных фонарей, заросших папоротником.

К тайнам.

К концу этой истории.

К полудню подъезжаем к Мисиме. Город небольшой, не сравнится с Киото или Токио. Деревянные дома жмутся вдоль главной дороги, с выцветшими от солнца и дождя фасадами. Крыши из черепицы, местами покрыты мхом. Вывески над лавками качаются на ветру, краска на них стёрта, иероглифы едва читаются. Пахнет солёной рыбой с рынка, дымом от очагов, навозом от лошадей.

Но Мисима стоит на тракте, чуть в стороне от основного потока, и здесь всегда останавливаются путники. Отдохнуть. Помолиться в храме. Выпить сакэ в чайных, которые после заката превращаются в увеселительные заведения.

«Утренняя звезда».

Повторяю про себя это название и ловлю себя на том, что губы шевелятся беззвучно. Надо узнать, где оно находится. Вечером пойду с Рэном. Он не откажет. Не после того, что случилось в лесу.

Повозка останавливается у гостиницы на окраине города. Простая, чистая. Двухэтажное здание из светлого дерева, недавно отмытого дождями. Перед входом растёт старая сосна, ствол покрыт мхом с северной стороны. Под сосной каменный фонарь и небольшая статуя Дзидзо в красном нагруднике, выцветшем и потрёпанном.

Хозяйка выходит встречать нас. Женщина лет пятидесяти, круглолицая, в синем хлопковом кимоно с узором из белых хризантем. Кланяется низко, руки складывает перед грудью.

— Добро пожаловать. Комнаты готовы. Вода горячая. Ужин будет готов к закату.

Голос приятный, спокойный. Она не суетится, не заглядывает в глаза, не пытается угодить сверх меры. Просто делает своё дело.

Рэн расплачивается. Хозяйка пересчитывает монеты, кивает, прячет их в рукав. Показывает нам дорогу наверх по узкой деревянной лестнице, которая скрипит под ногами. Третья ступень. Пятая. Восьмая. Я считаю автоматически.

Комната на втором этаже. Маленькая, но чистая. Пахнет свежими татами и ладаном. Окно выходит на внутренний дворик, где растёт бамбук и стоит каменная чаша для воды, покрытая зелёным налётом. Футоны свёрнуты в углу. В токонома висит свиток с изображением журавля и сосны. Простая каллиграфия, но аккуратная.

О-Цуру сразу начинает разбирать вещи. Раскладывает кимоно, проверяет, не помялись ли, вешает на деревянные вешалки. Достаёт гребни, косметику, зеркало в лаковом футляре.

Я подхожу к окну. Смотрю на бамбук, как он качается от ветра. Стебли тихо стучат друг о друга, мелодично.

— Нана-сама, — О-Цуру оборачивается. — Может быть, сходим в храм? Помолимся. Возьмём предсказание.

Киваю. Почему бы и нет. Всё лучше, чем сидеть в комнате и считать удары сердца.

Переодеваемся в чистые кимоно. У меня тёмно-синее, простое, без вышивки. У О-Цуру серое с мелким узором из осенних листьев. Поправляем волосы, смотримся в зеркало. Я вижу своё лицо бледное, под глазами тени. Не спала толком уже два дня.

Выходим.

Храм находится на холме, за городом. Идём пешком по узкой тропе, вымощенной камнями, покрытыми мхом. По сторонам растут кедры, высокие, старые, кора на них потрескалась от времени. Ветер шумит в кронах, несёт запах хвои и сырой земли.

Поднимаемся по каменным ступеням. Считаю. Раз, два, три. Всего сорок две ступени. На последней останавливаюсь, переводя дыхание. О-Цуру тоже дышит тяжело, прикладывает ладонь к груди.

Перед нами тории*. Деревянные, покрашены в тусклый красный цвет, краска облупилась. Проходим под ними. Справа каменный бассейн для омовения. Вода в нём чистая, холодная, пахнет металлом.

*тори ворота перед храмом. Пример на фото.

Подходим к бассейну. Беру деревянный ковш на длинной ручке. Зачерпываю воду. Лью на левую руку. Потом на правую. Потом набираю воду в ладонь, полощу рот, сплёвываю в сторону. О-Цуру делает то же самое. Движения знакомые, автоматические.

Идём к главному залу храма. Небольшой, деревянный, с покатой крышей из черепицы. Перед входом висит толстая верёвка с колокольчиками. Дёргаю верёвку. Колокольчики звенят громко, резко. Кланяюсь дважды. Хлопаю в ладоши два раза. Кланяюсь ещё раз.

Молюсь. Не знаю кому. Не знаю о чём. Просто стою с закрытыми глазами и слушаю тишину.

О-Цуру молится рядом, губы шевелятся беззвучно.

Открываю глаза. Смотрю на алтарь. Там статуя Будды, покрытая золотой краской, которая потрескалась и осыпалась местами. Перед статуей подношения: рис в чашках, апельсины, благовония. Дым поднимается тонкими струйками, рисует узоры в воздухе.

Отходим от алтаря. Справа от входа стоит ящик для предсказаний омикудзи. Деревянный, покрыт резьбой с изображением драконов. В нём прорезь, из которой торчат бамбуковые палочки с номерами.

О-Цуру подходит первой. Бросает монету в щель. Трясёт ящик, пока одна палочка не выпадет. Смотрит на номер. Подходит к стойке, где лежат свёрнутые полоски бумаги. Находит нужный номер. Разворачивает.

Читает. Лицо вытягивается. Брови сдвигаются.

— Что там? — спрашиваю.

— Несчастье, — бормочет она недовольно. — Будь осторожна в делах. Не принимай поспешных решений. Путешествие не благоприятствует.

Она фыркает, сворачивает бумажку и идёт к дереву рядом с храмом. Старая сосна, ветви низко свисают. На ветках уже висят десятки других предсказаний, белые полоски развеваются на ветру. О-Цуру завязывает своё предсказание на ветке, туго, с силой.

— Пусть здесь остаётся, — говорит она. — Не хочу его с собой тащить.

Я подхожу к ящику. Бросаю монету. Трясу. Палочка выпадает быстро. Номер семнадцать.

Нахожу нужную бумажку. Разворачиваю медленно. Иероглифы мелкие, старомодные, написаны чёрной тушью.

Читаю.

То, что потеряно, будет найдено. То, что скрыто, выйдет на свет.

Но будь осторожна: правда режет острее меча.

Тот, кого ищешь, ближе, чем кажется. Тот, кто рядом, дальше, чем хочешь.

Стою и смотрю на бумажку. Читаю снова. Потом ещё раз.

О-Цуру подходит, заглядывает через плечо.

— Что у вас, Нана-сама?

Не отвечаю. Складываю бумажку. Прячу в рукав.

Не буду вязать её на дереве.

Оставлю при себе.

Может быть, она мне ещё пригодится.

Вечером говорю Рэну, что хочу пойти в чайный дом. Развлечься. Выпить сакэ.

Он смотрит на меня долго, будто пытается понять, шучу я или нет. Потом кивает коротко.

— Хорошо.

Знает, что меня без приглашения не пустят. Но он может взять меня с собой. Мужчине позволено привести спутницу, если она не из местных гейш. Особенно если он платит.

Возвращаюсь в комнату. О-Цуру уже ждёт, видимо, слышала разговор через тонкие стены.

— Наконец-то! — Глаза у неё загораются. — Я вас соберу так, что весь дом ахнет.

Усаживает меня перед зеркалом. Начинает расчёсывать волосы длинным деревянным гребнем с редкими зубьями. Волосы путаются, гребень цепляется, тянет. Я морщусь, но не жалуюсь.

— Поменьше шпилек, — говорю. — Попроще. Не хочу приходить в провинциальный чайный дом такой разряженной.

О-Цуру кивает, но я вижу по её лицу, что она не собирается слушаться.

Она собирает волосы высоко, в сложную причёску, которая называется симада. Оборачивает пряди вокруг основания, закрепляет длинными шпильками с нефритовыми наконечниками. Одна. Вторая. Третья. Четвёртая. Я чувствую тяжесть на голове.

— О-Цуру, я же просила...

— Нана-сама, доверьтесь мне, — перебивает она, не останавливаясь. — Вы должны быть самой красивой. Мужчины будут спрашивать, откуда такая таю. Кто она. Завидовать Рэну будут.

Она улыбается, глаза блестят от удовольствия.

Потом достаёт кимоно. То самое, которое я редко ношу. Из тонкого шёлка цвета вечерней глицинии, между синим и фиолетовым. На нём вышиты белые цветы сливы и летящие журавли серебряной нитью. Оби широкий, парчовый, золотой с узором из хризантем.

Помогает мне надеть кимоно. Поправляет воротник, чтобы он открывал шею сзади ровно на три пальца. Завязывает оби сложным узлом тайко, который носят молодые незамужние женщины. Узел получается объёмным, тяжёлым, давит на спину.

Потом грим. Белила на лицо, но тонким слоем, не как у гейши. О-Цуру растирает рисовую пудру с водой, наносит кистью на щёки, на лоб, на нос. Кожа становится фарфоровой. Потом красная помада на губы, тонкой линией. Румяна на скулы, совсем чуть-чуть. Чёрная тушь на брови, которые она подводит тонко, изящно.

Смотрю в зеркало. Не узнаю себя. Вижу таю. Красивую, холодную, недоступную.

— Вот, — О-Цуру отступает, любуется своей работой. — Теперь вы как луна в безоблачном небе.

Я хочу сказать, что это слишком, но дверь открывается. Входит Рэн.

Останавливается на пороге.

Он не в привычном хакама. Не в тёмной одежде охранника. На нём кимоно из хорошего шёлка, тёмно-синего, почти чёрного, с тонкими серебряными полосками на рукавах. Оби серый, завязан просто, по-мужски. Волосы собраны аккуратно, не торчат, как обычно. Он побрился, кожа на щеках гладкая.

Выглядит иначе. Не как охранник. Как кто-то из хорошей семьи. Как наследник, который может позволить себе не работать.

— Выглядишь как избалованный наследник, — говорю.

Он смотрит на меня без улыбки. Долго. Слишком долго. Взгляд скользит по причёске, по лицу, по кимоно. Останавливается на губах.

Я не могу отвести взгляд. Чувствую, как щёки горят под белилами.

О-Цуру прикрывает рот рукой, сдерживая смех. Глаза у неё искрятся.

Рэн первым отводит взгляд. Прочищает горло.

— Готовы?

Киваю, не доверяя голосу.

Встаю. Кимоно тяжёлое, сковывает движения. Шаги получаются мелкие, семенящие. Иду к двери.

Рэн придерживает дверь, пропускает меня вперёд. Пахнет от него чисто. Мыло, вода, что-то хвойное.

Спускаемся по лестнице. Хозяйка внизу смотрит на нас, глаза округляются. Кланяется низко.

— Приятного вечера, — говорит тихо.

На улице уже темнеет. Небо цвета сливы, между синим и серым. Фонари зажигают, тёплый свет падает на мокрые камни. Пахнет дождём и жареной рыбой из лавок.

Останавливаем рикшу. Мужчина средних лет, худой, жилистый, в выцветшем кимоно. Смотрит на нас, оценивает.

— Куда везти, господин?

— В «Утреннюю звезду», — говорит Рэн.

Рикша кивает. Усмехается чуть.

Помогает мне забраться в коляску. Сиденье узкое, деревянное, покрыто тонкой подушкой. Рэн садится рядом. Плечи почти касаются. Тесно.

Рикша берёт оглобли, трогается. Коляска качается, скрипит. Дорога ухабистая, и меня подбрасывает. Хватаюсь за край сиденья.

Едем через город. Мимо лавок, закрывающихся на ночь. Мимо храма, где горят фонари у входа. Мимо дома с красным фонарём над дверью, откуда доносится смех и звуки сямисэна.

— Рэн, — говорю тихо. — Ты не будешь пить сакэ?

Он качает головой.

— Не буду.

— Играть тоже?

— Тоже.

— Тогда зачем мы идём?

Он поворачивает голову. Смотрит на меня. В глазах что-то тёмное.

— Вы хотели пойти. Я иду с вами.

— Только поэтому?

Молчит. Отворачивается. Смотрит на дорогу.

— Только поэтому, — повторяет тихо.

Не верю.

Рикша сворачивает в узкий переулок. Дома здесь ближе друг к другу, стены деревянные, потемневшие от времени. Окна закрыты бумажными сёдзи, сквозь которые пробивается мягкий свет.

Останавливаемся у дома в конце переулка.

Двухэтажный, с широкой верандой. Над входом висит фонарь с иероглифами. Я читаю их медленно, по одному. «Утренняя звезда».

Сердце пропускает удар.

Мы приехали.

_________________________

Дорогие читатели, когда я пишу историю — храню всю информацию в голове. Но в этот раз я забыла — писала ли я название города где нашли Нану? Или нет. Я точно знаю, что искала в интернете города между Токио и Киото. Но написала я или нет? Я перечитала отрывки, где могла быть информация и не нашла. Если вы вспомните — напишите, пожалуйста название в комментариях. Пока город носит название — Мисима.

Утренняя звезда

Мы заходим внутрь.

Первое, что чувствую, это запах. Густой, сладковатый, дурманящий. Опиум смешивается с запахом супа мисо, рисового вина, дыма от курильниц. Воздух тяжёлый, липкий, оседает на коже.

Прихожая небольшая. Пол из тёмного дерева, отполирован до блеска. У входа стоят деревянные полки для обуви, уже заполненные наполовину.

Начинаю считать. Первая полка: семь пар. Мужские гэта с высокими деревянными подставками. Женские дзори с красными ремешками — молодая жена или любовница. Детские варадзи из соломы — странно, зачем ребёнок в таком месте?

Вторая полка: одиннадцать пар. Все мужские, все дорожные, покрыты пылью. Третья: девять. Четвёртая, верхняя: пять пар женской обуви, вся одинаковая — рабочая обувь служанок этого дома. Итого тридцать две пары. Тридцать два человека, чьи истории пересеклись сегодня в этом месте.

Снимаем дзори, оставляем на нижней полке.

Слева коридор ныряет в темноту, оттуда доносятся звуки подпольного казино — стук игральных костей о лакированную доску, мужской смех с хрипотцой, звон монет, чей-то пьяный выкрик: "Чо-хан! Всё на чётное!"

Справа другой коридор, освещённый красными фонарями. Оттуда звуки сямисэна и женский голос, поющий старую песню о женщине, которая ждала любимого у реки Сумида, пока не превратилась в ивовое дерево.

Идём прямо. Коридор расширяется. Впереди решётка из красных деревянных палок, толщиной в ладонь, расположенных далеко друг от друга. За решёткой сидят девушки.

Подхожу ближе.

Их восемь. Молодые, все молодые. Шестнадцать, семнадцать, может, восемнадцать лет. Одеты в яркие кимоно: розовые, жёлтые, зелёные, расшитые цветами. Причёски высокие, украшены шпильками с бумажными цветками. Лица набелены, губы накрашены алой помадой, которая блестит в свете фонарей.

Они сидят на подушках в ряд, как куклы на витрине. Улыбаются. Одна машет рукой игриво. Другая наклоняет голову, прикрывает рот рукавом. Третья смотрит прямо на Рэна, глаза прищурены кокетливо.

Выставка. Самые красивые здесь, чтобы привлечь взгляд. Внутри будут обычные. Те, кого не показывают сразу.

Рэн не смотрит на девушек. Стоит рядом, руки сложены перед собой, взгляд направлен куда-то поверх решётки. Лицо без выражения.

Из-за угла выплывает хозяйка — именно выплывает, как огромная красная рыба из мутной воды. Очень толстая. Кимоно на ней тёмно-красное, туго обтягивает тело, оби завязан низко под грудью. Лицо круглое, щёки обвисшие, шея исчезает в складках. Волосы зачёсаны назад, заколоты простым деревянным гребнем.

В правой руке веер из белой бумаги с нарисованными хризантемами. Обмахивается медленно — раз в три секунды, я считаю взмахи. От неё пахнет потом, рисовой пудрой и табаком.

Она смотрит на меня, потом на Рэна. Оценивает. Глаза маленькие, умные, опытные.

— Добрый вечер, госпожа, — говорит она. Голос низкий, хриплый, как будто она курит слишком много. — Впервые у нас?

Киваю. Делаю маленький поклон, не слишком низкий.

— Мой господин, — киваю в сторону Рэна, — везёт в столицу коконы шелкопряда. Триста коробов отборного товара. Дорога была долгой, семь дней в пути. Он утомлён. Желает отдохнуть и развлечься.

Говорю спокойно, ровно. Играю роль. Роль спутницы богатого купца.

— Нужна хорошая комната. Чистая. И девушка для услаждения. Может, две. Платим щедро.

На слове "щедро" её веер замирает между взмахами. Она снова оценивает Рэна — теперь внимательнее. Замечает мозоли на его руках от меча, прямую спину самурая, шрам на шее. Соображает. На купца не похож. Но деньги должны быть.

— Конечно, конечно, — кивает так энергично, что тройной подбородок колышется. — Для уважаемых гостей у нас всегда найдётся самое лучшее. Следуйте за мной.

Она разворачивается, тело качается при движении. Отодвигает бамбуковую штору сбоку от решётки. За ней открывается коридор.

Узкий, длинный как кишка. Стены оклеены бумагой с рисунком из бамбука и воробьёв, местами бумага порвана, видны тёмные деревянные доски под ней. Пол скрипит под ногами. По обеим сторонам двери, закрытые, за некоторыми слышны голоса, смех, приглушённые звуки.

Алые бумажные фонари висят на крючках вдоль стены, свет от них тусклый, создаёт тени, которые прыгают по стенам. Пахнет ладаном и потом, и телами.

Идём за женщиной. Она двигается медленно, переваливаясь с ноги на ногу, кимоно шуршит. Рэн идёт рядом со мной, почти касается плечом.

Думаю о том, что все говорили, будто Нану нашли в дыре. Но этот дом сложно так назвать. Чистый. Ухоженный. Девушки молодые, красивые. Комнаты, судя по звукам, заполнены. Либо купцы, что едут по дороге, оставили здесь много денег и стало лучше, либо у аристократов свои представления о дырах.

Женщина останавливается у двери в конце коридора. Отодвигает сёдзи. Внутри маленькая комната.

Татами на полу новые, пахнут свежей соломой. В центре низкий столик из тёмного дерева. На столике керамическая курильница, дым поднимается тонкой струйкой. У стены токонома с простым свитком, на нём нарисован бамбук под луной. Подушки для сидения разложены вокруг столика. В углу ширма, расписанная пионами.

Окно закрыто бумажным сёдзи, сквозь него пробивается слабый свет от уличного фонаря.

— Саке и чай, — говорю. — Принесите, пожалуйста.

Женщина кивает. Рэн проходит внутрь, садится на подушку у столика. Спина прямая, руки на коленях. Он смотрит на стол, не на меня, не на женщину.

— Девушку выбирать будете? — хрипит хозяйка, глядя на рэна. — Или пусть сама придёт, которая свободна?

— Я выберу, — говорю спокойно. — Выберу ту, что подойдёт моему господину для беседы и отдыха.

"Беседы и отдыха" — слова, которые означают всё что угодно, от невинного разговора до того, о чём в приличном обществе не говорят.

Хозяйка кивает понимающе.

— Сейчас приведу лучших. Все чистые, все умелые.

Разворачивается и уплывает, оставляя за собой шлейф из запаха пота и дешёвых благовоний.

Возвращается минут через пять. За ней три девушки.

Я выхожу в коридор, прикрываю сёдзи, чтобы Рэн не видел. Женщина выстраивает их в ряд, как товар на рынке.

Первая совсем молодая. Моложе меня. Шестнадцать, может быть. Лицо круглое, детское, губы пухлые. Кимоно розовое с бледными веточками сакуры, рукава длинные — знак девственности, которую она либо ещё хранит, либо уже продала десять раз, но изображает. Волосы собраны высоко, в сложный узел, украшенный красными лакированными шпильками — семь штук, я быстро считаю. Руки теребят край рукава нервно, ногти обгрызены. Улыбается неуверенно.

Смотрю на неё и думаю: эта не помнит Нану. Десять лет назад она сама была ребёнком.

Перехожу ко второй.

Постарше. Двадцать, может. Лицо длинное, скулы острые. Волосы редкие, собраны в простой пучок, видна кожа головы сквозь пряди. Зубы торчат вперёд, когда она улыбается. Кимоно зелёное.

Киваю ей. Она вздрагивает и говорит быстро, испуганно:

— Изуми. С острова Кюсю, госпожа. Буду стараться угодить.

Акцент густой, южный. Островитянка. Не местная. Бесполезна.

Третья девушка снова молодая. Семнадцать. Красивая, надо признать. Лицо овальное, глаза большие, ресницы длинные. Кимоно синее с белыми цветами ириса — дорогая ткань, новая. Она любимица хозяйки, раз одета так. Держится уверенно, спина прямая, подбородок поднят. Смотрит мне в глаза без страха. Вычисляет, богата ли я, щедра ли, опасна ли.

Слишком молода. Бесполезна.

Отхожу на шаг, поворачиваюсь к хозяйке. Качаю головой.

— Не подходят.

Лицо у неё каменеет. Веер замирает на полувзмахе. Глаза сужаются.

— Как это "не подходят"? — голос хриплый, обиженный. — Самые лучшие мои девочки. Самые молодые. Позвала специально с выставки взяла, не из комнат. А вы говорите — не подходят.

Подхожу к ней ближе. Опускаю голос так, чтобы девушки не расслышали.

— Моему господину нужна женщина постарше. Опытная. Которая умеет не только ногами раздвигать, но и языком работать. — Пауза, смотрю ей прямо в глаза. — Языком для разговоров, я имею в виду. Он хочет узнать о префектуре. Истории местные. Люди. Сплетни старые. А эти... — киваю на девушек, — эти вчера родились. Что они знают?

Добавляю тише, с лёгкой улыбкой:

— И потом... я не терплю соперниц моложе себя. Понимаете? Не хочу, чтобы господин сравнивал.

Хозяйка смотрит на меня долго — десять секунд, пятнадцать. Оценивает. Ревнивая любовница или расчётливая сводня? Пытается понять, кто я. Потом медленно кивает. Веер возобновляет движение.

— Есть одна. Юки её зовут. Двадцать восемь ей. Здесь с пяти лет. Местная, родилась в соседней деревне. Знает всех и всё. Сплетни — её второе ремесло. — Пауза. — Но она сейчас занята. Клиент у неё. Освободится... — смотрит на потолок, прикидывает, — через полчаса. Может, через двадцать минут, если постарется.

Юки. Конечно. "Снег". В таких местах имена самые простые — Сакура, Хана, Юки, Момо. Чтобы пьяные клиенты запоминали легко. И чтобы забывались так же легко, когда надо. Чтобы не путать с настоящими людьми, у которых есть фамилии и прошлое.

— Хорошо, — говорю. — Подождём.

Женщина машет девушкам, и те уходят по коридору, шаркая босыми ногами по дереву.

Возвращаюсь в комнату. Рэн сидит в той же позе. Не двинулся. Смотрит на курильницу, как будто изучает завитки дыма.

Закрываю сёдзи. Сажусь напротив него.

Через минуту приходит молодая девушка-служанка, лет четырнадцати, в простом сером кимоно. Ставит на стол поднос. Керамический чайник, две чашки, бутыль сакэ, две рюмки. Кланяется низко и уходит, не поднимая глаз.

Наливаю себе сакэ. Подношу чашку к губам, нюхаю. Пахнет рисом и чем-то кислым. Дешёвое. Делаю глоток. На вкус ещё хуже. Жжёт горло, оставляет неприятное послевкусие.

Наливаю чай. Цвет бледный, жёлто-зелёный. Пахнет старой травой. Пью. Горький, остывший. Заварка плохая, её использовали много раз.

Рэн наливает себе чай. Делает глоток. Лицо не меняется, но вижу, как он морщится чуть.

— Поиграем? — предлагаю, кивая на бутыль. — В вопросы-ответы. Кто не отвечает — пьёт.

Он качает головой медленно, решительно.

— Нет.

— Почему?

— Сказал же. Не пью. Не играю.

Голос ровный, без эмоций. Стена.

Наливаю себе ещё. Вторую рюмку. Выпиваю быстрее — жжёт меньше, тело привыкает. Алкоголь растекается тёплой волной, размывает края страха.

— Ты знал, что меня забрали отсюда? — говорю тихо, глядя в пустую чашку. — Из этого места. Тут я росла. Была служанкой.

Рэн смотрит на меня. Лицо становится мягче. Немного.

— Не знал, — говорит. — Но это не важно.

— Не важно? — усмехаюсь. — Конечно, не важно. Откуда человек, что с ним было. Не важно.

Наливаю ещё. Третью рюмку.

— Нана-сама, — произносит Рэн тихо. — Не пейте много.

— Почему?

— Можете сделать что-то, о чём будете жалеть.

Смотрю на него. На его серьёзное лицо. На сжатые губы. На зелёные глаза, в которых беспокойство.

— А если я хочу сделать что-то, о чём буду жалеть?

Он не отвечает. Только смотрит.

Выпиваю третью рюмку. Опускаю её на стол громче, чем нужно.

Жду.

Жду Юки.

Жду ответов.

Жду, что будет дальше.

— Зачем вам девушка? — спрашивает Рэн.

Я смеюсь.

— Для себя.

Он смотрит на меня непонимающе.

Смеюсь снова, на этот раз громче. Сакэ начинает действовать, голова становится лёгкой.

— Чтобы кое-что вспомнить. И найти.

Рэн открывает рот, чтобы спросить ещё, но сёдзи отодвигается.

Входит женщина.

Не девушка. Женщина.

Юки выглядит старо. Двадцать восемь, сказала хозяйка, но можно дать тридцать пять, может, больше. Такие места не щадят. Лицо усталое, под глазами глубокие тени, которые не скрывает даже толстый слой белил. Кожа на шее дряблая, морщины у рта глубокие. Волосы собраны в простой пучок, без украшений. Кимоно тёмно-зелёное, старое, но чистое, аккуратно заштопанное на рукаве.

Она только что помылась после клиента. Чувствуется запах мыла, щиплющий ноздри. Волосы ещё влажные у висков и на затылке, оставляют тёмные пятна на воротнике. Она торопилась, наверное, не хотела заставить ждать — богатый клиент, надо угодить.

Входит с надеждой в усталых глазах. Надежда на хорошую ночь, на щедрую оплату, на то, что клиент не будет груб, не будет извращаться, быстро кончит и уйдёт.

Смотрит сначала на Рэна — быстрая профессиональная оценка: кимоно хорошее, ткань дорогая, лицо суровое, но не злое, руки сильные. Богатый. Молодой. Красивый. Не пьяный. Везение. Потом переводит взгляд на меня. Улыбается — губы растягиваются, обнажая зубы.

Зубы чёрные.

Охагуро. Чернение зубов железными опилками и уксусом. В Киото и Токио это уже не делают, мода прошла лет десять назад, осталась только у старых гейш и аристократок. Но до провинции всё доходит с опозданием на десятилетие. Здесь ещё считают, что чёрные зубы — признак элегантности. Или просто привычка, от которой некуда деться.

Пример:

Она садится на подушку рядом с Рэном — не слишком близко, соблюдая дистанцию, но и не далеко. Ждёт приглашения пододвинуться. Руки складывает на коленях — пальцы сплетены, костяшки белеют. Нервничает.

Я поворачиваюсь к ней. Смотрю прямо в лицо, в глаза. Долго. Считаю про себя секунды — пять, шесть, семь. Она начинает ёрзать под взглядом.

— Ты меня узнаёшь? — спрашиваю тихо.

Она вздрагивает. Улыбка исчезает. Смотрит на меня внимательнее, всматривается. Брови сдвигаются.

Молчит долго. Секунд десять. Пятнадцать.

Потом глаза расширяются. Зрачки становятся огромными.

— Чика? — Голос тихий, неуверенный, дрожащий. — Чика, это ты?

Киваю медленно, не отрывая взгляда.

Чика. Имя настоящей Наны Рэй? Или то, что дали тут?

Юки смотрит на Рэна — быстрый испуганный взгляд.

— Это мой охранник, — говорю спокойно, почти небрежно. — Не бойся его.

Она не отрывает глаз от него ещё несколько секунд — оценивает, насколько опасен, верить ли моим словам. Потом медленно переводит взгляд обратно на меня.

— Значит, ты та самая, — произносит тихо, почти шёпотом, с благоговением и страхом. — Нана Рэй. Чика, которая стала Наной Рэй.

Изучает моё лицо, причёску, кимоно — дорогое кимоно, которое стоит больше, чем она заработает за год.

— Про тебя здесь говорят каждый божий день. Каждый вечер. Девочки новые приходят, спрашивают: "Правда, что отсюда одну забрали в столицу? Правда, что она теперь таю — высшая куртизанка?" Я им отвечаю: "Правда". И они надеются. Надеются, что их тоже заберут. — Она усмехается горько, обнажая чёрные зубы. — Дуры. Никого больше не забирали. Никого. Ты одна.

Качает головой медленно, будто всё ещё не может поверить.

— И зачем ты здесь? — спрашивает настороженно, почти враждебно. — Зачем вернулась в эту помойку? У тебя теперь всё есть — деньги, слава, красивые кимоно. Зачем?

— Хочу кое-что вспомнить, — отвечаю, наливая себе пятую рюмку сакэ. Рука дрожит чуть, саке плещется. — Прошло десять лет. Я многое забыла.

— Забыла что?

Поднимаю рюмку. Смотрю на мутную жидкость — в ней плавают мелкие частички осадка. Выпиваю залпом. Горло горит, живот сжимается. Ставлю рюмку на стол громко — она звякает о дерево.

— Своё настоящее имя.

Юки смотрит на меня странно. Очень странно. Лицо меняется. Что-то проскальзывает в глазах. Знание. Страх. Расчёт.

Молчит долго. Слишком долго.

Потом говорит медленно, взвешивая каждое слово:

— Могу солгать за дорого. А могу открыть правду, но ещё дороже.

Она делает паузу. Смотрит мне в глаза.

— Но тогда ты, Чика, возможно, сойдёшь с ума ещё сильнее. Станешь ещё безумнее, чем была. Согласна?

Я замираю.

Рюмка останавливается на полпути к губам. Сердце пропускает удар. Раз. Два.

Рэн рядом напрягается. Я вижу, как он подаётся вперёд чуть. Готовится вмешаться.

Смотрю на Юки. На её усталое лицо с чёрными зубами. На глаза, в которых прячется что-то тяжёлое.

— Согласна, — говорю твёрдо. — Любая цена.

Мики

Юки откидывается назад. Плечи расслабляются чуть. Но молчит, словно не знает, с чего начать. Или боится начинать.

Потом называет цену.

— Десять рё.

Голос тихий, почти извиняющийся.

Десять рё. Это немного. Очень немного за правду, которая может свести с ума. Может, не знает, сколько у меня есть. Может, боится просить больше и получить отказ.

Киваю.

— Хорошо.

Достаю из рукава кошелёк. Отсчитываю монеты. Кладу на стол. Они звенят тихо.

Юки смотрит на деньги, но не берёт сразу. Смотрит на меня. Потом на Рэна.

— Говори при нём, — говорю. — Он мой охранник. Всё равно узнает.

Что она может сказать такого? Должно быть, Исидзу Огуро знает всё. Может, и Рэн знает.

Юки снова молчит. Потом берёт бутыль сакэ. Наливает себе. Руки дрожат. Выпивает залпом. Ставит рюмку на стол.

— Помнишь госпожу Симидзу? — спрашивает она.

Откуда мне помнить? Я не Нана. Но киваю, чтобы она побыстрее к делу перешла.

— Она умерла. От лихорадки. Три года назад. Должно быть, ты довольна.

Киваю снова. Медленно. Жду.

— Имя... — пытаюсь спросить, но голос застревает в горле.

— До сих пор не знаешь, кто ты? — Юки смотрит на меня с чем-то похожим на жалость.

Молчу.

— Я старше тебя, — говорит она медленно. — Была старше. Мне казалось забавным издеваться над маленькой пятилетней камуро. Теперь так не кажется.

Она наливает себе ещё. Выпивает.

— Возможно, из-за этого ты и сошла с ума.

— Из-за чего? — спрашиваю тихо.

Юки смотрит на меня долго. В глазах что-то тяжёлое. Вина? Страх?

— Из-за того, что мы все убедили тебя, что никакой сестры у тебя не было.

Воздух застывает.

Я не дышу. Сердце останавливается. Потом бьётся снова. Раз. Два. Слишком быстро.

Сестры?

У Наны была сестра?

— Да, — продолжает Юки, как будто слышит мой вопрос. — Вас привели в пять лет. Тебя и твою сестру-близняшку. Две маленькие девочки. Одинаковые до последней родинки. Как два отражения в зеркале. Даже мы, кто видел вас каждый день, путались — кто есть кто.

Она качает головой.

— Надо было сразу разделить вас. Кто так делает? Кто оставляет близнецов вместе в таком месте? Но госпожа Симидзу пожалела. Или пожадничала — думала, что две одинаковые девочки принесут больше денег, когда вырастут. Богачи любят диковинки.

Голос у неё становится тише.

— Вы сбежали в том же году. Осенью. Ночью, когда все спали. Обе. Маленькие, глупые, босые. Думали, что найдёте дорогу домой. В ту деревню, откуда вас привезли. К маме, которая вас продала за мешок риса.

Она замолкает. Наливает ещё сакэ, но не пьёт. Смотрит на рюмку.

— Нашли только тебя. На следующий день. В лесу. Одну. Избитую, грязную, в лихорадке. Ты кричала про сестру. Звала её. Рыдала.

Я чувствую, как руки холодеют. Как пальцы начинают дрожать.

— Твоя сестра пропала. В лесах. Искали три дня. Не нашли. Решили, что умерла. Звери, может. Или утонула в реке. Не знаю.

Юки смотрит на меня.

— А ты всё кричала. Кричала и кричала. Про сестру. Что её зовут Иоши. Что вы вместе. Что вы не можете быть врозь.

Она делает паузу.

— Госпожа Симидзу разозлилась. Сказала, что так нельзя. Что ты будешь бесполезной, если не успокоишься. И решила... убедить тебя.

— Убедить? — Голос мой звучит чужим. Далёким.

— Что никакой сестры не было. Что ты сама и есть Иоши. Что ты выдумала себе сестру-близняшку. Что её никогда не существовало.

Юки наклоняется ближе.

— Мы все говорили тебе это. Каждый день. Каждую ночь. «Никакой сестры нет. Ты Иоши. Ты выдумала сестру. Ты больна. Ты сумасшедшая».

Она отводит взгляд.

— Через месяц ты поверила. Перестала кричать. Перестала плакать. Просто... приняла. Больше не говорила про сестру. Тебе дали новое имя — Чика.

Я сижу и смотрю на Юки. Не моргаю. Не дышу.

— Поэтому ты такая безумная, — говорит она тихо. — Ты не знаешь, кто ты.

Она делает паузу. Долгую. Невыносимо долгую.

— И твоё настоящее имя. То, которое дала тебе мать при рождении. До того, как стала Иоши, до того, как стала Чикой, до того, как стала Наной Рэй...

Моё сердце колотится так громко, что я слышу кровь в ушах.

—...было Мики

Мики.

Слово звучит, как удар в грудь.

Мики.

Не Иоши. Мики.

Я... я Мики?

Или Нана?

Или обе?

Или ни одна?

Комната качается. Стены плывут. Пол уходит из-под ног.

Рэн встаёт резко. Подходит ко мне. Рука ложится на плечо.

— Нана-сама, — говорит он тихо.

Но я не слышу. Не могу слышать.

Потому что мир только что перевернулся.

И я больше не знаю, кто я.

Рэн встаёт резко. Подходит ко мне. Наклоняется.

— Нана-сама, — говорит тихо.

Мир качается. Звуки приглушены, будто я под водой.

Мики.

Почему Мики?

При чём тут Мики?

Рэн берёт меня за плечи. Поднимает. Я не сопротивляюсь. Тело не слушается. Ноги подкашиваются.

Он подхватывает меня. Одной рукой под спину, другой под колени. Поднимает, как ребёнка. Я лёгкая. Слишком лёгкая.

— Простите, — бросает он Юки коротко.

Она кивает молча. Лицо виноватое, испуганное.

Рэн несёт меня к двери. Отодвигает сёдзи ногой. Выходит в коридор.

Мики.

Почему Мики?

Кто-то выходит из соседней комнаты. Мужчина средних лет, лицо красное от сакэ. Смотрит на нас с любопытством.

— Что случилось?

Юки выходит следом. Закрывает сёдзи за собой.

— Гостье стало плохо, — говорит она. — Накурилась, наверное. Бывает.

Мужчина кивает понимающе. Усмехается. Возвращается в комнату.

Рэн идёт по коридору быстро. Я болтаюсь у него на руках, голова на его плече.

Мимо решётки с девушками. Они смотрят, шепчутся. Одна прикрывает рот рукой.

Мимо толстой хозяйки. Она открывает рот, чтобы спросить, но Рэн проходит мимо, не останавливаясь.

Выходим наружу. Холодный воздух бьёт в лицо. Пахнет дождём и дымом.

Рэн останавливается. Оглядывается. Видит рикшу на углу переулка. Тот же, что привёз нас.

— Эй! — кричит Рэн. — Сюда!

Рикша поворачивается. Видит нас. Бежит, колеса стучат по камням.

Подбегает. Смотрит на меня с беспокойством.

— Что с госпожой?

— Плохо стало, — отвечает Рэн коротко. — Везите нас обратно. В гостиницу. Быстро.

Рикша кивает. Помогает усадить меня в коляску. Рэн садится рядом. Придерживает меня, чтобы не упала.

Рикша берёт оглобли. Трогается. Коляска качается.

Я сижу и смотрю в пустоту.

Мики.

При чём тут Мики?

Я Мики. Мики это я.

Но как?

Я притворяюсь Наной. Я играю её роль. Я не Нана. Я Мики.

Но Юки сказала... Юки сказала, что Нану звали Иоши. Или Мики?

Мики.

Не Иоши. Мики.

Как будто она знала. Как будто кто-то ей сказал.

Голова раскалывается. Мысли путаются, наползают друг на друга, как волны.

Я Мики. Я притворяюсь Наной. Но Нана это Иоши. Или Чика. Или обе.

А её сестра это Иоши.

Я её сестра?

Нет. Не может быть. Это невозможно.

Но почему моё имя Мики?

Почему именно Мики? Как у Наны.

Рэн смотрит на меня. Лицо напряжённое, губы поджаты.

— Нана-сама, — говорит тихо. — Дышите. Дышите глубже.

Я пытаюсь. Втягиваю воздух. Выдыхаю. Снова. Снова.

Раз. Два. Три.

Не помогает.

Мики.

При чём тут Мики?

Рикша везёт нас быстро. Улицы проплывают мимо. Фонари качаются на ветру. Где-то лает собака.

Доезжаем до гостиницы. Рикша останавливается.

Рэн платит. Достаёт меня из коляски. Снова несёт на руках.

Хозяйка гостиницы выходит встречать — должно быть, услышала шум. Глаза округляются от удивления и страха.

— Что случилось? Что с госпожой? Может, врача?

— Переутомилась, — отвечает Рэн ровно, спокойно. — Долгая дорога, мало ела, много волновалась. Отдохнёт, и всё пройдёт. Не беспокойтесь.

Хозяйка кивает неуверенно. Хочет спросить ещё, но видит лицо Рэна — закрытое, непроницаемое — и замолкает. Отступает в сторону, пропуская нас.

Рэн несёт меня вверх по лестнице. Ступени скрипят под его весом — третья, пятая, восьмая, десятая. Я считаю, не могу остановиться.

Заходит в нашу комнату. О-Цуру сидит у окна, чинит порванный рукав кимоно. Вздрагивает, поворачивается. Видит нас. Роняет ножницы, которые держала — они падают на пол, звякают.

— Нана-сама! — Она вскакивает, бросается к нам. — Что случилось? Боги милостивые, что произошло?

— Помоги её раздеть, — говорит Рэн коротко, опуская меня на футон. — Уложи спать. Дай воды. Останься рядом. Если станет хуже — зови меня немедленно.

О-Цуру кивает быстро, испуганно. Бросается ко мне, начинает вытаскивать оставшиеся шпильки из волос. Пальцы дрожат, путаются в прядях.

Рэн задерживается — стоит, смотрит на меня долго.

Потом разворачивается резко и выходит. Закрывает сёдзи за собой.

Я лежу на футоне. Смотрю в потолок — на тёмные балки, на паутину в углу, на пятно от протёкшей когда-то крыши.

О-Цуру суетится рядом. Шепчет что-то успокаивающее — бессвязные слова, обрывки фраз. Снимает с меня кимоно. Развязывает оби. Укрывает одеялом. Поправляет подушку под головой.

Но я ничего не чувствую.

Потому что в голове только одно слово.

Мики.

Мики.

Мики.

При чём тут Мики?

Кто я?

Кто из нас настоящая?

Бумажный зонт

Повозка качается на ухабах проселочной дороги. монотонно, как маятник старинных часов. Счёт удара за ударом, толчка за толчком.

Раз — колесо попадает в яму. Два — вылезает. Три — снова яма. Четыре. Пять.

Сижу, укутавшись в колючий шерстяной плед цвета увядшей травы. О-Цуру принесла его утром, когда увидела, что я не могу согреться.

Дрожу, хотя день тёплый, почти жаркий. Дрожь идёт изнутри, из того места, где раньше было что-то, что я считала собой, а теперь — пустота, ледяная и бездонная.

О-Цуру сидит напротив. Спина прямая, руки сложены на коленях. Образец покорности и правильного поведения. Но я вижу, как она поглядывает на меня украдкой.

Быстрый взгляд — две секунды, не больше — потом отворачивается, делает вид, что смотрит в окно. Потом снова. И снова. Считаю — семнадцать взглядов за последние десять минут.

Она боится.

Она знает. Все служанки знают: перед тем как Нана что-то выкинет, она всегда тиха и спокойна. Затишье перед бурей. Мёртвая тишина перед тем, как волна накроет корабль.

О-Цуру ждёт, когда я взорвусь, сорвусь, сделаю что-то безумное и непоправимое.

Но я не взрываюсь. Просто сижу, укутанная в плед, и смотрю в окно на проплывающий мимо пейзаж — рисовые поля, залитые водой, отражающие небо; бамбуковую рощу, шелестящую на ветру; крестьянские домики с соломенными крышами, серыми от времени и дождя.

Рэн сидит рядом со мной.

Это странно. Обычно на таких опасных дорогах он едет впереди, с возницей — так положено охраннику. Но сегодня утром он молча забрался в повозку и сел на скамью рядом. Не спросил разрешения. Просто сел, скрестил руки на груди и устроился так, будто всегда здесь ездил.

О-Цуру удивилась. Я видела, как её глаза расширились, как она открыла рот, чтобы что-то сказать, но потом передумала. Закрыла рот. Промолчала. Мудрое решение.

Наверное, он тоже думает, что я не в порядке. Что за мной нужен глаз да глаз. Что я могу выпрыгнуть из повозки на полном ходу или попытаться задушить О-Цуру её же косой. Он не знает, что я уже ничего не могу. Что внутри меня так пусто, что даже на безумие не осталось сил.

Молчим все трое. Только скрип колёс, фырканье лошадей, редкие покрикивания возницы: "Но-о-о! Живее!" Мимо проезжает другая повозка, груженная мешками с рисом, возница кланяется нашему, они обмениваются парой фраз о погоде и дороге. Потом снова тишина.

Едем к господину Такэда. Который, может быть, единственный знает правду — всю правду, без недомолвок и искажений. Который может сказать мне, кто я.

Иоши, укравшая чужую жизнь?

Или Мики, вернувшая свою собственную?

От этого вопроса голова раскалывается, как от удара молотом.

Дорога идёт вдоль мутной реки, несущей на поверхности ветки, листья, чей-то сломанный плот. Слышу плеск воды о берег, крики речных птиц — цапель, наверное, или чаек. Возница останавливает повозку.

— Передохнуть надо, — говорит он, слезая с козел. — Лошадей напоить. Ноги размять. Полчаса, не больше.

Рэн кивает, выходит первым. Протягивает мне руку помочь спуститься. Я смотрю на его руку долго — пять секунд, шесть, семь — будто вижу её впервые. Загорелая кожа, шрам через костяшки указательного пальца, короткие аккуратные ногти. Живая, тёплая, настоящая рука.

Беру её. Спускаюсь. Ноги затекли, покалывают иголками. Делаю несколько шагов по траве — она примята множеством ног, здесь, видимо, часто останавливаются путники.

О-Цуру выскакивает из повозки суетливо, как вспугнутый воробей. Руки дрожат, ищут что-то в складках кимоно — достаёт бумажный зонт, раскрывает его резким движением. Спицы щёлкают, разворачиваясь. Зонт бледно-голубой, с нарисованными белыми журавлями.

Она подбегает ко мне, встаёт сзади, держит зонт над моей головой, хотя солнце неяркое, скрытое за тонкой пеленой облаков. Дышит часто, прерывисто.

Раздражение вспыхивает внезапно.

— Да отдай ты уже, — говорю резко, оборачиваясь и вырывая зонт из её рук.

Она вздрагивает, отшатывается, руки инстинктивно поднимаются, прикрывая лицо — ждёт удара. Жалкая. Испуганная. Виноватая ни в чём.

Я выдыхаю, заставляю голос звучать мягче:

— Здесь нет никого. Я могу сама подержать зонт. Иди... иди. Проверь багаж или что там ещё служанки делают.

Она кивает быстро, много раз подряд, как механическая игрушка. Отступает, пятится спиной, не поворачиваясь — не смеет повернуться ко мне спиной, это было бы непочтительно. Только когда отходит на десять шагов, разворачивается и почти бежит к повозке.

Я остаюсь одна. С зонтом в руках. Смотрю на реку — вода коричневая, мутная, течёт быстро, образуя водовороты у камней. Где-то вдалеке рыбак закидывает сеть. Сеть взмывает в воздух, раскрывается веером, падает на воду.

— Рад, что для вас я уже "никто".

Голос Рэна — совсем близко, слева от меня. Я не слышала, как он подошёл. Бесшумный, как кошка. Или как убийца.

Поворачиваю голову. Он стоит в двух шагах, руки за спиной, лицо спокойное.

Молчу. Не понимаю, что он имеет в виду. Или понимаю, но не хочу думать об этом, потому что голова и так раскалывается от одного большого вопроса: кто я?

Рэн делает шаг ближе. Смотрит не на меня, а на реку, как будто разговаривает с водой, а не со мной.

— Вы сказали О-Цуру: "Здесь нет никого". — Пауза. Ветер треплет его волосы, выбившиеся из узла на затылке. — Значит, вы больше не считаете меня наблюдателем. Свидетелем. Чужим, перед которым нужно держать маску.

Я всё ещё молчу. Зонт тяжелеет в руке — бамбуковая ручка впивается в ладонь. Считаю речные камни на противоположном берегу — три больших, семь средних, двенадцать маленьких. Сбиваюсь. Начинаю заново.

— Для вас я стал частью того мира, где можно не притворяться, — продолжает он тихо, задумчиво. — Где можно быть собой.

Он замолкает. Птица пронзительно кричит над рекой. Звук эхом отражается от противоположного берега.

— Я не знаю, кто я, — говорю наконец. Голос выходит хриплым, будто я не говорила несколько дней. — Как я могу быть собой, если не знаю, кто это?

Рэн поворачивается ко мне.

Молчит. Потом пожимает плечами небрежно, почти грубо.

— Какая разница? — говорит просто. — Вы — это вы. Каким именем вас ни назови.

Я смотрю на него. Пытаюсь понять, издевается ли он. Но лицо его серьёзное, без насмешки.

Отворачиваюсь. Смотрю на реку. Возница отвёл лошадей к воде — они опускают морды, пьют жадно, шумно. Вода стекает с их губ, оставляет тёмные круги на влажном песке. Одна лошадь — рыжая, с белой звездой на лбу — фыркает, мотает головой, обрызгивает соседку.

Ветер усиливается. Зонт в моих руках дрожит, спицы скрипят. Потом — резкий порыв, сильный и неожиданный.

Зонт вырывается из пальцев. Взмывает вверх, кувыркается в воздухе — голубая бумага, белые журавли, бамбуковые спицы. Летит к реке.

Рэн движется мгновенно. Три быстрых шага — даже не бег, просто очень быстрая ходьба. Рука выбрасывается вперёд, ловит зонт за ручку в последний момент, до того как тот коснётся воды.

Разворачивается. Идёт обратно. Протягивает мне зонт молча.

Беру. Пальцы касаются его пальцев на секунду.

— Спасибо, — говорю тихо.

Он не отходит. Стоит близко — так близко, что я чувствую запах его кожи, смешанный с запахом дороги и лошадей. Наклоняется чуть ближе. Голос становится тише — не шёпот, но почти шёпот.

— Знаете, что я думаю?

Качаю головой. Не могу говорить. Горло пересохло.

— Мне кажется, даже Нана не была Наной, — произносит он медленно, отчётливо, вкладывая в каждое слово вес. — Какая разница, кто изображает призрака? Призрак всё равно не настоящий.

Он так близко, что я вижу золотые крапинки в зелени его глаз. Вижу тонкий шрам над бровью — белая линия на загорелой коже. Вижу, как движется его кадык, когда он сглатывает.

И я хочу его.

Сильно. Безумно. С такой силой, что дыхание перехватывает, а пальцы сжимаются на ручке зонта так, что бамбук скрипит.

Хочу, чтобы он ещё ближе. Хочу, чтобы его руки на мне, его губы на моих губах, его тело прижато так сильно, что невозможно дышать, невозможно думать, невозможно быть кем-то ещё.

Хочу исчезнуть в нём. Забыться. Перестать быть Мики, Наной, Иоши, кем угодно. Просто быть телом, которое чувствует другое тело.

Он видит это. Должно быть, видит — по тому, как я смотрю, как дышу, как замираю.

Но он не двигается. Не прикасается. Только смотрит ещё секунду.

Потом отступает на шаг.

— Лошади напились, — говорит ровно, спокойно, будто ничего не было. — Пора ехать дальше.

Разворачивается. Идёт к повозке.

Я стою. Смотрю ему вслед. И считаю его шаги. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь.

Семь шагов между нами. Семь шагов, которые я не решаюсь преодолеть. Пока не решаюсь.

Лежу на футоне и смотрю в потолок. Считаю трещины в штукатурке — семнадцать, восемнадцать, девятнадцать. Сбиваюсь, начинаю заново. Одна, две, три.

Не помогает.

Гостиница "Цветущий лотос" — дешёвая придорожная ночлежка, где останавливаются мелкие торговцы и паломники без денег. Стены тонкие. Слышу всё: храп в соседней комнате справа, скрип половиц в коридоре, где кто-то идёт к отхожему месту, женский смех внизу — служанка и кто-то из постояльцев.

И дыхание Рэна за стеной слева.

Ровное. Медленное. Он не спит — спящие дышат иначе, глубже. Он бодрствует, как и я. Делает что-то в своей комнате. Читает, может быть. Или точит меч — нет, слишком поздно, разбудит других постояльцев.

О-Цуру спит рядом, свернувшись калачиком на своём тонком футоне у стены. Дышит тихо, посапывает иногда. Устала за день — помогала разгружать вещи, стирала моё дорожное кимоно в речке за гостиницей, готовила мне офуро. Спит крепко, как ребёнок.

А я лежу. Считаю. Сбиваюсь. Считаю снова.

Тело горит. Не снаружи — внутри. Под кожей, в животе, ниже. Такое ощущение, будто проглотила горячие угли, и они медленно прожигают меня изнутри. Хочу прикосновений. Хочу рук на коже. Хочу забыться в чужом теле, перестать думать, перестать быть Мики-Наной-Иоши-кем-угодно.

Просто быть.

Переворачиваюсь на бок. Потом на другой. Подушка слишком жёсткая, набитая гречневой шелухой, колется сквозь наволочку. Одеяло слишком тяжёлое. Воротник ночного кимоно душит.

Встаю. Резко, не думая.

О-Цуру вскакивает мгновенно — будто и не спала вовсе, только ждала этого момента. Глаза широко раскрыты, испуганные.

— Нана-сама? — шепчет хрипло. — Что случилось? Вам плохо? Воды принести? Врача позвать?

— Нет, — говорю тихо. — Мне не плохо.

— Тогда куда вы? — Она уже на ногах, тянется к моему кимоно, сложенному у стены. — Оденьтесь хотя бы, ночь холодная...

— К Рэну.

О-Цуру замирает. Руки с кимоно повисают в воздухе. Лицо становится белым. Даже в тусклом свете комнаты вижу, как уходит краска.

— Нана-сама, — шепчет она, и в голосе паника. — Нельзя. Нельзя, пожалуйста. Это... это неприлично. Что люди подумают? Что хозяйка скажет? Вы — благородная дама, а он... он всего лишь охранник.

— О-Цуру.

Она замолкает. Смотрит на меня, и в глазах — страх. Не за себя. За меня.

— Отойди от двери.

Она не двигается. Пальцы сжимают кимоно так сильно, что ткань мнётся.

— Нана-сама, вы не в себе, — говорит быстро, отчаянно. — Вы устали, вам нужно отдохнуть, выспаться, завтра всё будет иначе...

— Я прекрасно в себе. И я не прошу разрешения. Я говорю тебе: отойди.

Она стоит ещё секунду. Две. Три.

Потом медленно, очень медленно отступает в сторону. Опускает руки с кимоно. На лице написано всё — страх, отчаяние, понимание того, что она не может меня остановить. И знание. Она знает, что произойдёт. И боится этого.

Прохожу мимо неё. Открываю сёдзи тихо, чтобы не разбудить других постояльцев. Выхожу в коридор.

Темно. Только один бумажный фонарь в конце, у лестницы — тусклый красный свет, похожий на тлеющий уголь. Пол холодный под босыми ногами. Иду три шага направо. До двери Рэна.

Останавливаюсь. Рука зависает над сёдзи.

Ещё не поздно. Можно вернуться. Лечь. Заснуть. Сделать вид, что ничего не было.

Но пальцы уже двигаются сами. Отодвигают сёдзи.

Рэн сидит у низкого столика, спиной ко мне. Не спит, как и думала. Перед ним бумага — письмо, кажется. Он пишет быстро, кисть скользит уверенными движениями. Слышит меня — спина напрягается, плечи приподнимаются. Но не оборачивается.

Быстрым движением складывает письмо, прячет в рукав кимоно. Только потом поворачивает голову.

Лицо спокойное. Ничего не выражает. Только глаза — в них вопрос.

Вхожу внутрь. Закрываю сёдзи за собой.

Молчим. Я стою у двери. Он сидит у столика. Между нами три татами — девять шагов, если считать маленькими шагами в ночном кимоно.

— У меня осталось одно желание, — говорю тихо. — Помнишь?

Он помнит. Вижу по тому, как что-то меняется в его лице. Едва заметно, но меняется.

— Помню.

— Я хочу его использовать. Сейчас.

Он ждёт. Не говорит ни слова. Просто смотрит.

— Я хочу, чтобы ты переспал со мной.

Рэн смотрит на меня долго. Потом усмехается.

— Вам не понравится, — говорит просто. — Зря потратите желание.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

— Мне нужно, — говорю, и слышу, как голос дрожит. — Мне нужно забыть. Хоть на час. Хоть на полчаса. Перестать думать. Просто... почувствовать что-то. Что-то настоящее.

Он молчит. Смотрит не отрываясь.

— Даже если я не хочу? — спрашивает тихо.

Вопрос застаёт врасплох.

— А что ты хочешь? — спрашиваю, делая шаг вперёд. Один. Ещё один. — Что ты хочешь сделать со мной?

Он молчит.

Долго.

Неприлично долго.

Я вижу, как движется его кадык — сглатывает. Вижу, как пальцы сжимаются и разжимаются на коленях. Вижу, как в глазах что-то мелькает — не желание, что-то другое. Растерянность? Страх? Не могу определить.

— Я не знаю, — говорит он наконец. Голос выходит хриплым, будто давно не использовался. — Впервые в жизни не знаю.

Встаёт. Подходит ко мне — четыре шага, пять, шесть. Останавливается в шаге от меня.

Смотрим друг на друга. Я вижу своё отражение в его глазах — бледное лицо без белил, распущенные волосы, тонкое ночное кимоно, сквозь которое проступают контуры тела.

Он поднимает руку. Касается моего плеча. Ладонь тёплая, тяжёлая. Просто лежит, не двигаясь. Потом вторая рука — на другом плече.

И он притягивает меня к себе резко. Прижимает к груди.

Я стою, не двигаясь. Не понимая, что происходит.

Это не то, чего я ожидала. Не то, зачем пришла.

Но руки Рэна вокруг меня. Под ухом слышу его сердцебиение.

Считаю удары. Раз. Два. Три. Четыре.

Напряжение, которое держало меня последние дни, начинает таять. Медленно, как лёд под весенним солнцем.

Поднимаю руки. Обнимаю его в ответ. Вцепляюсь в ткань его кимоно на спине — крепко, отчаянно, как тонущий хватается за бревно.

И мы стоим так. Обнимаемся. Просто обнимаемся. Ничего больше.

Стоим так долго. Я не считаю время — забыла как. Просто стою, прижавшись к его груди, слушаю, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. Как маятник часов в доме госпожи Мори.

Потом Рэн осторожно, очень осторожно отстраняется. Руки скользят с моих плеч. Он делает шаг назад.

— Ложитесь, — говорит тихо. — Вы устали. Вам нужно спать.

Смотрю на футон в углу комнаты — простой, без украшений, покрывало тёмно-синее, выцветшее от стирок. Одна подушка, набитая гречихой.

— С тобой, — говорю. — Хочу спать с тобой.

Он молчит несколько секунд. Потом кивает. Коротко, один раз.

Подхожу к футону. Руки поднимаются к вороту ночного кимоно — развязываю тонкий шнурок. Ткань соскальзывает с плеч, падает на татами мягкой лужицей.

Ложусь на футон. На бок, лицом к стене. Подтягиваю колени к груди — поза, в которой спала в борделе, когда было холодно и страшно.

Слышу, как за спиной шуршит ткань. Рэн снимает своё кимоно. Складывает его — слышу чёткие движения, привычку к порядку. Потом гасит ночник. Комната погружается в темноту — не полную, немного света просачивается сквозь сёдзи от фонаря в коридоре.

Он ложится за моей спиной. Не прикасается, оставляет расстояние между нами — ладонь, может, чуть больше.

Лежим в тишине. Его рука находит мою в темноте. Пальцы переплетаются.

Сжимаю его пальцы. Крепко.

Лежим так. Голые тела рядом, но не сплетённые в страсти. Просто вместе.

Иоши

Повозка останавливается у тех же тяжёлых деревянных ворот с железными заклёпками. Считаю на левой створке — двенадцать. На правой — тринадцать. По-прежнему несимметрично. По-прежнему раздражает.

Рэн спрыгивает первым. Протягивает руку. Беру её — пальцы тёплые, шершавые от мозолей.

О-Цуру выбирается следом, прижимая к груди узел с вещами. Лицо серое от недосыпа. Всю дорогу не спала — сидела, вглядывалась в темноту за окном повозки, вздрагивала от каждого шороха.

Боится. Всё ещё боится Они. Или боится меня. Не знаю, что хуже.

Ворота открываются бесшумно. За ними двор, выложенный серым гравием. Грабли оставили на нём узор — параллельные волны, как рябь на воде.

Ни одного камушка не лежит неправильно. Ни одной веточки.

Господин Такэда Ясумаса уже стоит на веранде.

Он в том же сером кимоно, что и в прошлый раз — или в другом, но точно таком же. Волосы седые, собраны в узел.

Веер в руке — закрытый, постукивает по ладони. Раз. Два. Три.

Легко пружинисто спускается по ступеням.

— Нана-сама, — произносит он с лёгким поклоном. Неглубоким. По-домашнему. — Вернулись к нам. Надеюсь, дорога не была слишком утомительной?

Отвечаю на поклон ровно настолько, насколько позволяет дорожное кимоно и причёска, которую О-Цуру кое-как собрала утром.

— Господин Такэда. Благодарю за гостеприимство. Дорога была… долгой.

Он улыбается той же тонкой, почти незаметной улыбкой.

— Долгая дорога требует хорошего отдыха. Комната готова. Источники ждут. — Пауза. Веер постукивает снова. — И, если позволите, после ужина я бы хотел пригласить вас на партию в го. Давно не играл с достойным соперником.

Го. Игра в камни. Чёрные против белых. Окружение территории. Захват пленных.

— Буду рада, господин Такэда.

Он кивает. Довольный.

— Тогда до вечера. Отдыхайте.

Разворачивается и уходит в глубину дома — неспешно, руки за спиной. Веер торчит из пояса.

Комната та же, что в прошлый раз. Восемь татами. Низкий столик из тёмного дерева. Токонома с веткой — на этот раз не айва, а сосна. Свежая, с каплями смолы на коре.

О-Цуру сразу опускается на колени, начинает раскладывать вещи. Достаёт сменное кимоно — светло-серое, с узором из бамбука. Юкату для купания. Шкатулку с гребнями. Маленькое зеркальце.

Руки дрожат. Роняет одну шпильку — та звенит, катится по татами. О-Цуру ловит её, прижимает к груди.

— Нана-сама, — шепчет она, не поднимая глаз. — Может, я помогу вам переодеться? Или принесу чай?

— Нет. Я сама.

Она колеблется. Хочет что-то сказать. Губы шевелятся беззвучно.

— Говори, — разрешаю.

— Простите… но вы… вы выглядите уставшей. Может, вам не стоит сегодня купаться? Или идти к господину Такэда? Можно сослаться на недомогание…

Смотрю на неё.

— Я в порядке, О-Цуру.

— Но вы почти не спали в дороге. И не ели. И…

— Я. В. Порядке.

Она замолкает. Кивает. Торопливо заканчивает раскладывать вещи и выходит, тихо задвинув сёдзи.

Остаюсь одна.

Снимаю дорожное кимоно — медленно, слой за слоем. Потом нижнее кимоно. Потом нагадзюбан.

Стою обнажённая посреди комнаты. Кожа покрывается мурашками — прохладно, несмотря на то, что день тёплый.

Или это не от холода.

Беру белую юкату. Накидываю на плечи. Завязываю пояс простым узлом. Волосы распускаю, они падают тяжёлой чёрной волной до поясницы. Расчёсываю пальцами. Нахожу узел, распутываю медленно, считая движения. Раз. Два. Три.

Думаю об имени.

Мики.

Юки в публичном доме сказала: настоящее имя Наны — Мики. А сестру её звали Иоши. Или наоборот? Уже не помню точно — алкоголь в крови, страх, шок — всё смешалось в одно мутное пятно.

Но помню главное: были две девочки. Близнецы. Одинаковые. Их разлучили. Одна выжила. Другая умерла. Или пропала. Или…

Или я — та, что должна была умереть?

Но тогда почему не помню? Почему пять лет жизни — пустота? Почему я помню только бордель, госпожу Мурасаки, девочек, с которыми делила циновку?

Может, Юки солгала. Может, придумала историю, чтобы получить деньги. Десять рё — неплохая цена за красивую ложь.

Но зачем выбирать именно это имя? Именно Мики? Из тысяч имён в мире?

Совпадение?

Не верю в совпадения.

Ужин подают в той же комнате, где я остановилась. Низкий столик. Две подушки, одна для меня, одна для господина Такэда.

О-Цуру приносит еду на лакированных подносах — чёрных, с золотым узором. Рис в пиале из белого фарфора. Мисо-суп с тофу и водорослями. Жареная рыба — небольшая, с хрустящей кожей. Маринованные овощи — редька, огурец, баклажан. Всё разложено красиво, симметрично, с листочком мяты для украшения.

Господин Такэда приходит ровно когда О-Цуру заканчивает накрывать. Как будто ждал за дверью, считая секунды.

Садится напротив. Складывает руки перед собой. Кланяется.

— Итадакимасу.

— Итадакимасу, — повторяю.

Берём палочки. Он ест медленно, методично. Сначала рис — три небольших порции. Потом суп — пьёт из пиалы. Потом рыба — отделяет мясо от костей аккуратно, не спеша.

Я копирую его движения. Ем в том же темпе. Считаю куски — рис пять раз поднесла ко рту, суп три глотка, рыба… рыба не лезет. Горло сжато. Проглатываю через силу.

Он замечает. Но не говорит ничего. Только веер вынимает из-за пояса, раскрывает, обмахивается.

На веере чёрной тушью нарисована сосна, несколько точных мазков. Красиво. Просто.

Заканчиваем есть одновременно. Он кладёт палочки на подставку. Я тоже.

— Готовы к игре, Нана-сама?

— Готова.

О-Цуру убирает посуду, приносит доску для го. Деревянная, потёртая, с вертикальными и горизонтальными линиями — девятнадцать на девятнадцать.

Потом две чаши с камнями — белые в деревянной, чёрные в лакированной.

Господин Такэда жестом предлагает мне выбрать цвет. Беру чёрную чашу. Чёрные ходят первыми.

Он кивает. Берёт белую.

Начинаем.

Я ставлю первый камень — в верхний правый угол, на четвёртую линию от края. Стандартный ход. Безопасный.

Он ставит свой — в нижний левый угол, симметрично.

Я ставлю второй — в нижний правый.

Он — в верхний левый.

Четыре камня на доске, по одному в каждом углу. Классическое начало.

Дальше — середина. Я ставлю камень в центр. Хочу контролировать территорию. Он ставит рядом — не вплотную, на расстоянии двух пересечений. Угроза окружения.

Отвечаю, выстраивая защиту. Он атакует с другой стороны. Я защищаюсь. Он атакует снова.

Десять ходов. Пятнадцать. Двадцать.

Проигрываю. Это очевидно даже мне. Мои камни разрознены, его — связаны в группы. Моя территория маленькая, его — большая. Мои камни в опасности, его — в безопасности.

Не могу сосредоточиться. Смотрю на доску, а вижу лицо Юки в красном свете фонаря. Слышу её слова: «Настоящее имя — Мики».

Ставлю камень не туда.

— Рассеяны, Нана-сама, — говорит он мягко. — Думаете о чём-то другом?

— Простите. Устала с дороги.

— Понимаю. — Он ставит ещё один камень. — Но даже усталость не объясняет такую игру. Вы раньше играли лучше.

Молчу. Ставлю следующий камень. Снова не туда.

Он смотрит на доску долго. Потом на меня.

— Хотите остановиться?

— Нет. Продолжим.

— Как скажете.

Играем дальше. Я проигрываю всё больше. Он захватывает мою территорию, окружает мои камни, отрезает мои пути. Я защищаюсь слабо, без плана, без стратегии.

Думаю о сестре. Если у Наны была сестра-близнец, где она сейчас? Умерла в том лесу, десять лет назад? Или жива?

Может, нас две — две Мики, две половинки одного человека, разорванного пополам?

Ставлю камень. Господин Такэда качает головой.

— Этот ход делает ваше положение безнадёжным, — говорит он. — Уверены?

Смотрю на доску. Да, безнадёжно. Могу взять камень обратно — в го это разрешено, если противник согласен. Но не хочу.

— Уверена.

Он ставит свой камень. Окружает ещё одну мою группу. Пять камней мертвы. Снимает их, кладёт к остальным пленникам.

Ещё десять ходов. Я пытаюсь спасти то, что осталось. Безуспешно. Он методично уничтожает мои позиции.

Наконец он кладёт последний камень. Смотрит на меня.

— Хотите продолжать? Или признаёте поражение?

Смотрю на доску. Считаю свою территорию — двадцать пересечений, может, двадцать пять. У господина Такэда — больше ста. Считаю пленников — у меня два белых, у него семнадцать чёрных.

— Признаю поражение.

Он кивает. Начинает убирать камни с доски. Аккуратно, по одному, складывает обратно в чаши. Я помогаю.

Когда доска пуста, он смотрит на меня долго. Веер в руке снова, постукивает по ладони. Раз. Два. Три.

— Сильно вас что-то тревожит, Нана-сама, — говорит он тихо. — Хотите рассказать?

— Нет.

— Понимаю. — Пауза. — Но знайте: иногда проговорить проблему вслух помогает найти решение.

Молчу. Смотрю на пустую доску — линии, пересечения, углы.

— Вы просили принести вам имя, — говорю наконец. — Настоящее имя Наны Рэй. Имя, с которым она родилась.

— Да. Просил.

— А если я не найду его?

Он улыбается — тонко, печально.

— Тогда останетесь без ответов на свои вопросы. — Пауза. — Но, полагаю, вы уже кое-что нашли. Иначе не выглядели бы так… растерянно.

Смотрю на него. На седые волосы, на морщины вокруг глаз, на руки, сложенные на коленях — старые руки, с бугристыми венами и пятнами возраста.

Господин Такэда смотрит на пустую доску долго. Веер в руке постукивает по ладони — раз, два, три, четыре. Потом поднимает взгляд на меня.

— Мики, — произносит он тихо, почти задумчиво. — Красивое имя. Означает «прекрасная принцесса». Или «три дерева» — в зависимости от иероглифов, которыми пишут.

Воздух застывает в горле. Не могу вдохнуть. Не могу выдохнуть.

Он кивает, как будто я что-то сказала.

— Вижу по вашему лицу, что вы уже узнали. Хорошо. Значит, не придётся начинать с самого начала.

Сёдзи за моей спиной отодвигаются — тихо, осторожно. Оборачиваюсь. О-Цуру стоит в дверном проёме, держа поднос с чайником. Лицо испуганное, глаза широко раскрыты.

— Нана-сама, я принесла чай…

Господин Такэда поднимает руку — один жест, короткий, властный. Даже не смотрит на неё.

О-Цуру замирает. Поднос дрожит в руках. Чайник тихо звенит о чашки.

— Уйди, — говорит он негромко, но так, что спорить невозможно.

Она пятится назад, кланяется низко, испуганно. Сёдзи закрываются. Слышу быстрые шаги по коридору, удаляющиеся.

Тишина.

Господин Такэда достаёт из-за пояса кисеру — длинную, тонкую трубку с металлическим чубуком.

Набивает табаком из маленького кожаного мешочка. Движения медленные, ритуальные.

Чиркает кремнем. Раз. Два. Искра. Затягивается.

Дым поднимается — белый, густой. Пахнет резко, едко.

Не просто табак. Что-то ещё. Опиум? Не знаю.

Но запах въедается в ноздри, ползёт в голову, делает её тяжёлой, ватной.

Он выдыхает дым медленно. Смотрит, как тот растворяется в воздухе.

— Я уже говорил вам однажды, Нана-сама, — произносит он задумчиво, — что торгую историями. Не девушками, не куртизанками. Историями. Драмами. Трагедиями.

Молчу. Смотрю на него. На дым. На пальцы, держащие кисеру — длинные, тонкие, с выступающими венами.

— Одну из таких историй я продал господину Исидзу Огуро, — продолжает он, затягиваясь снова. — Не просто талантливую таю. Не просто красивую девушку с хорошими манерами. Историю.

Пауза. Долгая. Я считаю удары сердца. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Он поворачивается ко мне. Смотрит прямо в глаза.

— Иоши, — говорит он мягко, почти ласково. — Ты так же талантлива, как твоя сестра. Такая же удивительная плавность в движениях. Такая же грация. Будто вы одно существо, разделённое пополам.

Сестра.

Он окончательно подтвердил. Сестра. Была сестра. Мики — моя сестра. Или я — её сестра. Или мы обе — одно.

Но я не помню. Ничего не помню. Ни её лица, ни голоса, ни того, как мы играли вместе, спали вместе, дышали вместе.

Молчу. Не перебиваю. Жду.

Он затягивается снова. Дым становится гуще. Голова кружится сильнее. Хочется встать, распахнуть сёдзи, впустить свежий воздух. Но не двигаюсь. Сижу. Смотрю.

— Прошу, — говорю хрипло. — Продолжайте.

Он кивает. Стряхивает пепел в маленькую медную пепельницу.

— Клан Хара, — произносит он медленно, отчётливо. — Слышали это имя?

Качаю головой.

— Хорошо. — Усмешка — тонкая, горькая. — Клан Хара правил провинцией Бидзэн. Богатые, но гордые. Верные старому порядку.

Он замолкает. Смотрит в пространство перед собой.

— Клан Огуро расправился с ними за одну ночь. Пятнадцатого апреля. Все мужчины убиты. Женщины — тоже. Дети — большинство. Дом сожжён. Земли конфискованы. Имя вычеркнуто из всех записей. Клана Хара больше не существует. Официально.

Пауза. Он затягивается снова, долго, глубоко.

— Но кому-то удалось спастись, — продолжает тише. — Вы были младенцами. Несколько месяцев от роду. Служанка — не знаю её имени, никто не знает — вынесла вас из горящего дома. Спрятала. Бежала. Далеко, в горы, в свою родную деревню в провинции Ямагата. Воспитывала как дочерей. Своих дочерей. Двух девочек-близнецов.

Он смотрит на меня.

— Но это раскрылось. Через пять лет. Кто-то узнал. Кто-то донёс. Убить вас уже было нельзя — слишком много свидетелей, слишком много вопросов. Убийство детей — даже детей предателей — плохо для репутации нового правительства. Поэтому от вас просто… избавились. Отдали в бордель. Дешёвый, грязный бордель.

Голос его ровный, безэмоциональный. Как читает хронику. Сухие факты. Даты. Имена.

— А мать? — спрашиваю. Голос чужой, далёкий. — То есть служанка?

— Убили, — отвечает он просто. — В ту же ночь, когда вас забрали. Тихо. Быстро. Никто не задавал вопросов.

Дышать тяжело. Воздух густой, как вода. Тону в нём.

— Зачем вы забрали Мики? — спрашиваю, сжимая пальцы на коленях. Ногти впиваются в ладони. — Зачем выкупили её из борделя, обучили, сделали таю?

Он улыбается. Тонко, без тепла.

— Чтобы продать месть.

Не понимаю. Смотрю на него, не моргая.

— Давняя вражда, — объясняет он, постукивая кисеру о край пепельницы. — Сторонники клана Хара ещё живы. Ещё помнят. Прячутся, молчат, но помнят. И господин Исидзу Огуро это знает. Он один из тех, кто расправился с Хара. Один из палачей. И он всю жизнь боится мести.

Он встаёт. Подходит к окну. Смотрит в сад, где уже опускаются сумерки.

— Я выкупил тебя, — говорит, не оборачиваясь.

Почему он говорит «тебя»? Он же знает, что я не Мики. Что я — Иоши. Или он думает… или он не различает нас? Или ему все равно?

— Я выкупил тебя, чтобы продать Огуро дороже, — продолжает он спокойно. — Ты стала таю. Талантливой, красивой, обученной. Ты не знала, кто ты. Не помнила. Это было идеально. Он мог использовать тебя как инструмент. Возить на встречи со сторонниками Хара. Показывать: смотрите, ваша принцесса теперь моя. Она танцует для меня, поёт для меня, спит со мной. Ваш клан умер окончательно.

Голос его становится жёстче.

— Ты должна была влюбить в себя… — Замолкает. Не договаривает. Не называет имени. — Но Огуро влюбился сам. И всё испортил.

Поворачивается ко мне. Смотрит долго.

— Он влюбился. По-настоящему. Как дурак. Как мальчишка. Он больше не хотел использовать тебя как инструмент мести. Он хотел тебя. Просто тебя. Это разрушило весь план. Всю драму.

Откидывается назад, садится, обмахивается веером. Раз. Два. Три. Дым от кисеру медленно растворяется.

А я не знаю, что сказать. Сижу. Смотрю на него. На доску для го между нами — пустую, с ровными линиями.

— Я не помню сестру, — говорю наконец хрипло. — Не помню своего настоящего имени. Не помню клана Хара. Вы рассказали мне историю, но она всё ещё кажется… ненастоящей. Чужой. Как пьеса, которую я смотрю со стороны.

Он молчит. Веер замирает.

— Зачем вы мне это рассказали? — спрашиваю тише. — Зачем сейчас? Зачем здесь?

Он улыбается — той же тонкой, печальной улыбкой.

— Потому что Исидзу всё испортил. Я хотел увидеть самое великое представление. Срежиссированное мной лично. Драму, финал которой я сам не знаю. Трагедию или торжество — зависело бы от актёров. — Качает головой. — А он влюбился. Как последний дурак. И развязка стала предсказуемой, скучной, банальной.

Встаёт. Подходит ближе. Останавливается в двух шагах от меня.

— Теперь, когда ты знаешь свою роль, — говорит медленно, отчеканивая каждое слово, — теперь ты можешь сделать то, что должна делать наследница клана Хара.

— Что же? — шепчу.

Он наклоняется. Смотрит прямо в глаза.

— Очистить имя своего дома. И отомстить.

Выпрямляется. Разворачивается. Идёт к двери.

— Подумай об этом, Иоши. Или Мики. Или Нана. Неважно, как ты себя называешь. Важно, что ты сделаешь дальше.

Сёдзи открываются. Закрываются.

Остаюсь одна.

Сижу на подушке перед пустой доской для го.

Смотрю на линии. На пересечения. На углы.

Считаю их. Раз. Два. Три. Четыре.

Сбиваюсь на пятнадцати.

Начинаю заново.

Три дня молчания

Гостила ещё три дня.

Три дня, когда мы больше не говорили об этом. О клане Хара. Об Иоши и Мики. О мести. Словно разговор тот ночью — просто дурной сон, который растворяется с рассветом.

Господин Такэда был безупречно вежлив. Приглашал на чай. Показывал новые свитки в своей коллекции — один с журавлями работы художника периода Камакура, другой с каллиграфией монаха Иккю.

Рассказывал истории о каждом — где купил, у кого, за какую цену. Голос ровный, спокойный, увлечённый.

Мы играли в го ещё дважды.

Я проигрывала оба раза — не так катастрофически, как в первый вечер, но всё равно проигрывала.

Он хвалил отдельные ходы, указывал на ошибки, объяснял, где можно было сыграть лучше. Терпеливо. Обстоятельно. Как учитель — ученицу.

Со стороны он был именно этим: наставником Наны Рэй, человеком, который разглядел талант в грязной девочке из борделя и вытащил её на свет.

Добрым старым господином, гордящимся успехами своей воспитанницы.

А на деле… на деле он был одиноким скучающим стариком, который играл людьми, как куклами в театре Бунраку.

Дёргал за ниточки — одну, другую, третью — и смотрел, что получится. Драма? Трагедия? Фарс? Неважно. Главное — не скучно.

Я не злилась. Совсем не злилась.

Странно, но это правда.

Может, потому что злость требует энергии, а у меня её не осталось.

Может, потому что за годы в борделе, за месяцы в доме Мори я привыкла быть вещью. Красивой, дорогой, желанной — но вещью.

Кто-то покупает. Кто-то продаёт. Кто-то использует. Я просто есть. Существую. Играю роль, которую мне дали.

Раньше роль называлась Мики.

Потом Нана Рэй.

Теперь Иоши из клана Хара.

Имена меняются. Суть остаётся.

Утром четвёртого дня мы уезжали.

Господин Такэда провожал нас у ворот. Те же серое кимоно. Тот же веер в руке. Та же тонкая улыбка на губах.

— Счастливого пути, Нана-сама, — сказал он, кланяясь. — Надеюсь, визит был приятным. И… полезным.

— Очень, — ответила я, отвечая на поклон. — Благодарю за гостеприимство, господин Такэда.

Он выпрямился. Внимательно посмотрел мне в глаза. Потом кивнул. Один раз. Всё понял без слов.

— Передавайте мои наилучшие пожелания господину Огуро, — добавил он негромко.

— Обязательно.

Развернулся и пошёл обратно в дом. Спина прямая. Шаги лёгкие. Веер торчит из-за пояса.

Не обернулся ни разу.

Рэн стоял у повозки, проверяя упряжь.

Дёрнул один ремень — крепко. Второй — тоже. Провёл рукой по боку лошади — та фыркнула, мотнула головой. Он похлопал её по шее. Тихо что-то сказал — не расслышала что. Лошадь успокоилась.

Волосы он собрал в узел на затылке, но несколько прядей выбились, падали на лоб. Отводил их раздражённо, но они упрямо возвращались. Наконец плюнул, перестал обращать внимание.

Одет в дорожное кимоно тёмно-синее, короткое, подвязанное широким поясом. На поясе — меч. Как положено самураю. Или бывшему самураю. Или тому, кто притворяется самураем. До сих пор не знаю точно.

Он поднял голову, увидел меня. Кивнул. Коротко, по-деловому. Открыл дверцу повозки, протянул руку помочь подняться.

Взяла. Пальцы тёплые, шершавые. Уже привычные.

О-Цуру влезла следом — торопливо, суетливо, как всегда. Прижимала к груди узел с вещами, хотя большую часть багажа уже погрузили заранее. Уселась на скамью напротив меня. Поправила кимоно. Пригладила волосы. Сложила руки на коленях.

Лицо серое. Под глазами синяки — тёмные, как чернильные кляксы. Губы поджаты. Она боится. До сих пор боится. Три дня в доме Такэды ничего не изменили.

Рэн сел последним, захлопнул дверцу.

Повозка тронулась плавно, без рывков. Колёса заскрипели по гравию. Ворота остались позади.

Сижу, глядя в окно. За ним деревья, рисовые поля, редкие домики под соломенными крышами. Мимо проходит крестьянин, тащит на спине вязанку хвороста. Кланяется, видя повозку богатых господ. Мы проезжаем мимо.

Думаю.

Знает ли Рэн, кто я?

Вряд ли. Кажется, нет. Кажется, он не знает, что я — Иоши Хара. Одна из последних потомков уничтоженного клана. Клана, который стёрли с лица земли за одну ночь.

Уничтоженного Огуро и его самураями.

Рэн — один из них?

Нет. Слишком молод. Ему сейчас нет и тридцати. Он был ребёнком. Не мог участвовать в резне.

Но его семья… Он говорил, что они служат дому Огуро уже много лет. Поколение за поколением. Значит, его отец был там. Или дед. Или дядя. Кто-то из его крови держал меч в ту ночь. Кто-то убивал.

Не он. Не Рэн.

Но кто-то из его.

Смотрю на него украдкой. Широкие плечи. Прямая осанка. Руки, лежащие на коленях.

Руки, которые держали мои. Губы, которые целовали мои.

Нет. Не он. Повторяю себе снова. Не он.

Отворачиваюсь, смотрю в угол повозки. На пол, устланный тонкой циновкой.

— Нана-сама? — тихий голос О-Цуру. — Всё… всё в порядке?

Поднимаю взгляд. Она смотрит на меня испуганно. Руки сжаты в кулаки на коленях.

Киваю. Медленно.

— Всё в порядке.

Она не верит. Вижу по глазам. Но не решается спросить ещё раз.

Молчим.

Повозка качается. Скрип колёс. Фырканье лошади. Редкие покрикивания возницы: «Но! Давай, давай!»

Думаю дальше.

Надо бы узнать — понял ли Рэн, кто я? Заметил ли что-то? Слышал ли разговор с Такэда? Нет, не мог слышать.

Пока не знает.

Но рано или поздно надо будет спросить. Проверить.

Только не сейчас. Не при О-Цуру.

Смотрю на неё. Она отводит взгляд быстро. Смотрит в окно. Делает вид, что интересуется пейзажем.

Она что-то видит. Что-то чувствует. Между мной и Рэном. Служанки всегда чувствуют. Это их работа — замечать то, что не должны замечать, и молчать об этом.

Или не молчать. Если спросят.

Она донесёт госпоже Мори. Обязательно донесёт. Не из злости — из страха. Чтобы не наказали за недосмотр. Чтобы не обвинили в том, что не уследила за Наной-сама, позволила ей вести себя неподобающе.

Надо припугнуть. Предупредить. Дать понять, что молчание — в её интересах.

Но как пугать служанок? Я не знаю. В борделе старшие девочки пугали младших — щипали, таскали за волосы, прятали еду. Примитивно. Грубо. Здесь так нельзя. Здесь нужна утончённость. Намёки. Холодные взгляды. Ледяное молчание.

Улыбаюсь сама себе. Своим мыслям.

Госпожа Мори… О, наверное, она знает тысячу способов пугать служанок, не поднимая голоса. Не пошевелив бровью. Просто взглядом. Или паузой. Или тем, как ставит чашку на стол. Мне в этом не сравниться. Я всё ещё девочка из борделя, которая все считает и прячется в углах.

Но учусь. Быстро учусь.

Откидываюсь на стенку повозки. Закрываю глаза.

Мысли выматывали. Такие тяжёлые, словно держишь ведро, полное камней. И не можешь поставить. Потому что если поставишь — оно опрокинется, и камни раскатятся по полу, и все увидят, что там внутри.

— Разбудите меня, когда доедем до следующей станции, — говорю О-Цуру негромко.

— Слушаюсь, Нана-сама.

Задремала.

Хотя «задремала» — не то слово. Скорее провалилась. В чёрную воду без дна. Сон пришёл тяжёлый, липкий, без сновидений. Просто темнота. Пустота.

Спала. Не знаю сколько.

Проснулась, когда темнело.

Открыла глаза. За окном — вечер. Небо из синего превратилось в тёмно-лиловое. На горизонте ещё виднелась полоса света — узкая, оранжевая, как раскалённое железо. Но уже угасала. Тихо. Неумолимо.

Считаю секунды, пока она исчезает совсем. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь.

Погасла почти.

Повозка качается в темноте. Слышу стрёкот цикад. Лето ещё не кончилось. Жара спала, но цикады помнят.

О-Цуру дремлет напротив — голова склонилась набок, рот приоткрыт. Дышит тихо, ровно. Устала.

Рэн сидит рядом с ней, у окна. Смотрит наружу. Неподвижный. Меч на коленях — рука лежит на рукояти, пальцы расслаблены, но готовы сжаться в любой момент.

Хочу снова закрыть глаза, когда—

Резкий рывок.

Повозка встаёт колом. Тормозит так внезапно, что меня швыряет вперёд. Вылетаю с сиденья. Ударяюсь о О-Цуру — плечом в её грудь, лбом в её подбородок. Она вскрикивает. Я тоже.

Сердце бешено колотится. Раз. Два. Три. Не могу сосчитать — слишком быстро.

Распутываюсь из объятий О-Цуру. Она плачет тихо, прижимает руки ко рту. Подползаю к окну. Выглядываю.

Снаружи — крик. Не слова. Просто крик. Гортанный. Нечеловеческий.

Потом удар. Глухой. Мокрый. Как мешок с рисом бросили на землю.

Рэн срывается с места мгновенно.

— Сидеть! — бросает он резко, не глядя на нас. — Не выходить!

Дверца распахивается. Он выскакивает наружу. Меч уже в руке — вижу блеск лезвия в сумерках. Дверца хлопает за ним.

Снаружи — звуки борьбы. Лязг металла. Крики. Топот ног по земле.

О-Цуру вцепляется в моё плечо. Пальцы впиваются так сильно, что больно.

— Нана-сама, — шепчет она. Голос дрожит. — Нана-сама, что это? Что происходит?

Не знаю. Не отвечаю.

Распутываюсь из её рук. Ползу к окну. Выглядываю.

Темнота почти полная. Только узкая полоса света на западе — последние отблески дня. Вижу силуэты. Движение. Рэн — спиной ко мне, широкие плечи, меч в руке. Перед ним — фигуры. Три. Нет, четыре.

Высокие. Слишком высокие.

Одна движется — резко, неестественно быстро. Рэн отбивает удар. Искры высекаются — значит, металл о металл. У них оружие.

Разбойники. Должно быть, разбойники.

Но почему они такие высокие? И почему двигаются так странно?

О-Цуру позади меня начинает молиться. Тихо, быстро, слова сливаются в один невнятный шёпот:

— Наму Амида буцу, Наму Амида буцу, Наму Амида буцу…

Раздражает. Почему-то невероятно раздражает. Хочу крикнуть — замолчи, это не поможет, боги не слышат. Но губы не слушаются.

Снаружи — ещё один крик. Рэн отступает. Вижу, как он делает три быстрых шага назад. Одна из фигур преследует его — движется рывками, как кукла на ниточках.

Потом ещё удар. Глухой. Мокрый.

Тишина на три секунды.

Дверца распахивается резко. Рэн в проёме. Лицо в крови — тёмные потёки на щеке, на подбородке. Дышит тяжело. Меч зажат в руке, лезвие тоже в крови.

— Бежим, — говорит хрипло. — Сейчас.

Хватает меня за талию — одной рукой, второй держит меч. Перекидывает на плечо как мешок. Мир переворачивается. Вижу его спину, пояс кимоно, рукоять второго меча за поясом. Голова болтается. Волосы падают вниз, закрывают лицо.

— О-Цуру! — кричит Рэн. — За мной! Быстро!

Прыгает из повозки. Бежит. Каждый его шаг отдаётся в моём животе. Дыхание сбивается. Хочу сказать — больно, поставь, не могу дышать. Но не говорю. Понимаю — сейчас не время.

Слышу позади О-Цуру. Её молитва:

— Наму Амида буцу, Наму Амида буцу…

Потом крик. Короткий. Оборванный.

Молитва обрывается.

Тишина.

— О-Цуру? — шепчу. — О-Цуру!

Рэн не останавливается. Бежит. Ветки хлещут по лицу — чувствую через волосы. Корни под ногами — он спотыкается, выравнивается, бежит дальше.

— О-Цуру! — кричу громче.

Ничего. Только стрёкот цикад. Да собственное дыхание. Да шаги Рэна.

Она не идёт. Она осталась.

Понимаю это медленно. Как будто мысль продирается сквозь густой туман. Осталась. В повозке. Или рядом с ней. Молилась. И теперь — тишина.

— Рэн, — говорю. — Рэн, О-Цуру…

— Знаю, — отвечает он коротко. Голос жёсткий. Без эмоций. — Не могу вернуться.

Бежит ещё несколько секунд. Десять. Пятнадцать. Двадцать.

Потом останавливается резко. Опускает меня на землю — неаккуратно, но быстро. Ноги подкашиваются. Хватаюсь за его рукав, чтобы не упасть.

Он ставит меня спиной к дереву. Большому, с толстым стволом. Сам встаёт передо мной. Меч держит перед собой. Дышит тяжело, ровно. Считаю вдохи. Раз. Два. Три.

— Стой здесь, — говорит, не оборачиваясь. — Не двигайся.

Смотрю через его плечо.

Темнота между деревьями. Силуэты. Движутся медленно.

Фигура высокая. Очень высокая. Выше любого человека. Два с половиной метра? Три?

Шея длинная. Руки длинные. Ноги…

Не вижу ног. Внизу — просто темнота. Будто фигура растворяется в земле.

Они.

Дух.

Вернулись, чтобы убить Рэна.

Они движется. Плывёт. Не идёт — плывёт над землёй.

Рэн сжимает рукоять меча сильнее.

Оборачиваюсь. Смотрю на дорогу. Вижу повозку — тёмное пятно между деревьев. Рядом с ней — другое пятно. Меньше. Неподвижное.

Извозчик.

Лежит на земле. Не двигается.

Ещё одно пятно. Поменьше. Рядом с дверцей повозки.

О-Цуру.

Тоже не двигается.

Мёртвая. Мёртвые.

Желудок сжимается. Хочу закричать. Не могу. Горло сжато. Звук не выходит.

Они ближе. Вижу лицо. Белое. Плоское. Без черт. Как маска. Пустая маска.

Рэн делает шаг вперёд.

— Иди, — говорит тихо. Не мне. Духу.

Они останавливается. На три секунды. Потом движется опять. Быстрее.

Руки поднимаются.

Рэн ждёт. Не двигается. Дыхание ровное. Меч перед собой — горизонтально, лезвие вверх.

духатакует.

Движется так быстро, что не вижу. Просто размытое пятно.

Рэн отбивает. Меч сверкает. Удар. Лязг — но не металл о металл. Другой звук. Глухой. Как по дереву.

Дух отступает. Шипит. Звук высокий, противный. Как ноготь по стеклу.

Снова атакует.

Рэн уворачивается. Шаг влево. Режет снизу вверх. Попадает. Они кричит — оглушительно, пронзительно. Звук вибрирует в костях.

Но не падает. Только отступает. Из раны — не кровь. Дым. Чёрный. Густой.

Третья атака.

Рэн не успевает. Когти проходят по его боку. Ткань кимоно рвётся. Кровь заливает кимоно. Он шатается, но не падает. Разворачивается, бьёт горизонтально. Всей силой.

Меч проходит сквозь шею Оно.

Голова отлетает. Катится по земле.

Тело растворяется. Дым. Чёрный дым, который поднимается вверх и исчезает.

Тишина.

Рэн стоит спиной ко мне. Меч опущен. Дрожит в руке.

Потом падает на колени.

Меч выпадает из пальцев.

— Рэн! — срываюсь с места. Подбегаю. Падаю рядом на колени. — Рэн!

Переворачиваю его на спину. Руки в крови. Его кровь тёплая и липкая.

Рана на боку. Глубокая. Вижу мясо. Что-то белое. Может, кость. Не знаю. Слишком темно. Но крови много. Слишком много.

Он смотрит на меня. Глаза открыты. Дышит тяжело, с хрипом.

— Деревня, — говорит хрипло. — Проезжали… два ри назад. Беги. Пока… пока не стемнело совсем.

Качаю головой. Слёзы текут. Не заметила, когда начали.

— Нет. Не брошу. Не уйду.

— Беги, — повторяет он. — Это… приказ.

— Нет!

Он закрывает глаза. Вдыхает — долго, со свистом.

— Если я… не защищу тебя… если погибнешь — Пауза. Кашель. Кровь на губах. — Умру с позором. Понимаешь? Это… моя предсмертная воля. Беги.

Смотрю на него. На кровь. На лицо, которое становится белым. На руку, которая дёргается, пытается дотянуться до меня, но не может.

— Хорошо, — шепчу. — Хорошо, Рэн. Но тогда… ты выживешь и исполнишь мою волю. Исполнишь потом моё желание.

— Обещай.

Кивает. Один раз.

Голова падает набок.

Дыхание останавливается.

— Рэн? — трясу его за плечо. — Рэн!

Ничего. Не дышит. Не двигается.

Встаю. Шатаюсь. Ноги ватные. Оглядываюсь.

Темнота. Деревья. Дорога — там, за деревьями. Деревня — два ри назад.

В темноте. По дороге, где, может, ещё остались Они.

Смотрю на Рэна. На кровь, которая растекается под ним. На лицо, белое как бумага.

Считаю удары собственного сердца. Раз. Два. Три. Четыре.

Разворачиюсь.

Бегу.

Деревня.

Сначала это именно бег — дикий и панический, без мысли о дыхании или усталости. Ноги сами несут вперёд, руки разгребают ветки, кимоно цепляется за кусты, рвётся, но неважно. Важно только одно — расстояние. Между мной и тем местом, где лежит Рэн. Где его кровь впитывается в землю. Где О-Цуру больше не молится.

Два ри. Может, меньше — Рэн мог ошибиться. Или я неправильно помню.

Через пять минут бег превращается в быструю ходьбу — лёгкие горят, в боку колет, ноги путаются в подоле. Останавливаюсь на секунду, задираю кимоно, засовываю край подола за оби — получается что-то вроде штанов, неприлично короткое, но удобное. Ноги теперь свободны.

Иду дальше. Быстро. Почти бегом, но не совсем — экономлю силы. Считаю шаги. Раз, два, три, четыре. Сто. Двести. Триста. Теряю счёт. Начинаю заново.

Луна поднимается. Тонкий серп, почти ничего не освещает. Звёзды густые, яркие, но от них мало толку.

Дорога видна плохо — серая лента между чёрных стволов деревьев.

Спотыкаюсь о корни, о камни. Падаю один раз — ладони в грязь, колени тоже. Встаю. Иду дальше.

В голове одна мысль, как молитва: Рэн жив. Пока жив. Нужно торопиться. Жив, жив, жив.

Слышу собственное хриплое дыхание. Сердце стучит так громко, что кажется, его слышно на много ри вокруг. Цикады снова поют, их стрёкот заполняет всё, давит на уши. Или это кровь стучит в висках?

Проходит время. Не знаю сколько. Двадцать минут? Тридцать? Пятьдесят? Нет часов, нет способа узнать. Только шаги, дыхание, боль в ногах.

Потом чую запах.

Дым. Древесный дым от очагов. Слабый, но явственный. Деревня. Должна быть близко.

Ускоряюсь. Почти бегу снова, хотя ноги уже еле слушаются. Ещё поворот дороги — и вижу.

Огоньки. Маленькие, редкие. Бумажные фонари у ворот домов. Деревня.

Маленькая — домов двадцать, может тридцать, приземистых, с соломенными крышами. Стоят вдоль одной улицы. Вокруг рисовые поля, чёрные квадраты в лунном свете. Пахнет водой, илом, навозом. Обычная деревня. Бедная. Но живая.

Все спят. Окна тёмные, только в одном доме горит слабый свет — наверное, кто-то не может заснуть или ухаживает за больным.

Собаки чуют меня раньше, чем я вхожу в деревню. Начинают лаять, сначала одна, потом вторая, третья. Лай разносится в ночной тишине, эхом отражается от домов.

Подхожу к первому дому. Останавливаюсь у низкой деревянной калитки. Стучу в неё костяшками пальцев.

— Простите! — голос хриплый, чужой. — Откройте! Пожалуйста!

Тишина. Только лай собак.

Стучу сильнее.

— Откройте! Нужна помощь!

Ничего. Дом молчит, как могила.

Иду дальше — ко второму. Третьему. Собаки лают яростнее. В одном доме зажигается тусклый свет, за бумажными сёдзи видна тень человека. Но дверь не открывается.

Четвёртый дом. Стучу снова, уже отчаянно, ладонью.

— Пожалуйста! Люди умирают! Помогите!

За дверью шаги. Голос — мужской, старый, настороженный:

— Кто там? Что случилось?

— На нас напали! На дороге! Двое мертвы, один при смерти! Прошу, помогите!

Молчание на несколько секунд. Потом засов скрипит, дверь приоткрывается — щель шириной в ладонь. В щели — лицо старика. Морщинистое, с седой щетиной. Глаза узкие, подозрительные. Держит в руке масляную лампу. Свет жёлтый, дрожащий.

Смотрит на меня. На лицо — наверное, в грязи, в царапинах. На кимоно — порванное, в пыли, подол заткнут за пояс. На таби — серые от грязи, порванные на пальцах.

— Кто напал? — спрашивает он, и в голосе страх. — Разбойники?

Открываю рот. Закрываю. Что сказать? Что на нас напал дух? Они с длинной шеей и когтями? Он решит, что опасно связываться. Закроет дверь. Оставит нас умирать.

— Не знаю, — говорю наконец. — Темно было. Не видела. Но люди мертвы. И один умирает. Пожалуйста. У вас есть доктор? Лекарь?

Старик смотрит ещё несколько секунд. Потом кивает медленно.

— Есть. Окаяма-сан. В том доме, — кивает головой налево, — с фонарём у ворот.

— Спасибо, — выдыхаю.

Разворачиваюсь, чтобы бежать, но он окликает:

— Погоди. Ты пить хочешь?

Хочу. Горло пересохло так, что больно глотать. Киваю.

Он исчезает внутри дома. Возвращается с деревянным ковшом, полным воды. Протягивает через щель в двери.

Беру дрожащими руками. Пью жадно, большими глотками. Вода холодная, чуть затхлая — из колодца, наверное. Но вкус лучше, чем самое дорогое сакэ в чайном доме. Допиваю до дна. Отдаю ковш.

— Спасибо.

Он кивает. Дверь закрывается. Засов встаёт на место.

Бегу к дому с фонарём. Колочу в дверь обеими руками.

— Окаяма-сан! Откройте! Человек умирает!

На этот раз открывают быстрее. Мужчина средних лет — лет сорок пять, может пятьдесят. Лицо строгое, умное. Волосы седые, собраны в короткий хвост. Кимоно простое, но чистое. Глаза внимательные — оценивают меня за две секунды.

— Где? — спрашивает коротко.

— На тракте что ведёт в Киото. Два ри отсюда, может меньше. Мужчина. Рана на боку. Глубокая. Много крови.

Он кивает. Разворачивается, кричит в глубь дома:

— Дзиро! Хватай носилки! Быстро!

Голос молодой отзывается — сын, наверное:

— Иду, отец!

Окаяма-сан кричит снова:

— Дзиро, веди лошадь. Факелы — два, чтобы дорогу видеть. Быстро.

Через пять минут все готовы.

Окаяма-сан несёт деревянный ящик лекаря — потёртый, с железными уголками.

Дзиро тащит бамбуковые носилки — лёгкие, но прочные, с натянутой парусиной цвета старой соломы.

Двое крестьян — один ведёт лошадь, низкорослую, с тяжёлыми боками, рабочую. Второй держит два дымных факела.

— Оставайся здесь, — говорит мне Окаяма-сан негромко, но веско. — Отдохни. Жена даст чаю. Ты только помешаешь.

Хочу возразить — хочу ехать, быть там, когда найдут Рэна, видеть своими глазами, что он ещё дышит. Но он прав. Я бесполезна сейчас. Груз, а не помощь.

Киваю молча.

Они уходят быстро, не оглядываясь.

Факелы удаляются, становятся двумя оранжевыми точками в темноте, потом тонкими нитями света. Потом исчезают за поворотом, где дорога ныряет в бамбуковую рощу.

Жена лекаря зовёт меня внутрь. Даёт воды умыться. Чаю горячего — простого, крестьянского банча с запахом жареного риса. Сижу на дзабутоне с вышитыми журавлями, держу чашку дрожащими руками. Жду.

Время тянется — вязкое, тягучее, как нагретый мёд. Не знаю сколько проходит. Полчаса? Час? Больше?

Пью чай — она подливает молча, не задавая вопросов. Считаю трещины на белёной стене — длинные, как молнии. Сорок три штуки. Пересчитываю — сорок пять. Ошиблась.

За окном светлеет постепенно. Небо из чёрного, как тушь, становится тёмно-синим, потом серым, как мокрая бумага. Полоска света на востоке проступает бледным, холодным пятном. Рассвет подбирается.

Слышу снаружи топот копыт по утоптанной земле, мужские голоса приглушённые, осторожные.

Поднимаю голову. Жду. Не встаю — ноги не держат.

Дверь распахивается.

Они вносят его.

Дзиро и старший крестьянин держат носилки за ручки. На носилках — тело, накрытое какой-то грубой тканью. Рэн. Лицо видно — бледное, губы посинели.

Окаяма-сан идёт следом, несёт свой ящик. Лицо усталое, каменное.

Они осторожно, почти благоговейно опускают носилки на пол. Потом берут Рэна — двое за плечи, двое за ноги — и переносят на футон, уже расстеленный посреди комнаты. Там, где свет ярче всего от масляных ламп, расставленных по углам. Пять ламп — расточительство для деревенского дома.

Укладывают его на спину. Голова на маленькой жёсткой подушке.

Я всё ещё на коленях. Смотрю на его лицо.

— Он жив? — спрашиваю, и голос чужой, хриплый.

Окаяма-сан опускается рядом. Прикладывает два пальца к шее Рэна — ищет пульс.

Молчание длится вечность.

Потом кивает:

— Жив. Едва. Но жив.

Выдыхаю.

Только сейчас замечаю — двое других мужчин вышли. Вернулись без носилок. Стоят у двери. Лица мрачные, опущенные.

— А где... — начинаю. Голос обрывается. — Где О-Цуру? И извозчик?

Окаяма-сан не смотрит на меня. Начинает доставать из ящика склянки, ткань.

— Снаружи, — говорит один из крестьян глухо. — У стены дома. Мёртвых в дом не вносят. Нельзя. Осквернение.

Мёртвых.

Значит, точно мертвы. О-Цуру, которая молилась до последнего. Старик-извозчик, который всю дорогу молчал.

Лежат снаружи. У стены. Как мешки с рисом.

Проглатываю комок в горле. Киваю.

— Понятно.

Больше нечего сказать.

Окаяма-сан достаёт большие ножницы, с загнутыми концами. Начинает разрезать кимоно Рэна — от ворота вниз, вдоль по центру.

Ткань тёмная, пропитанная кровью, присохла к коже. Отлипает медленно, с тихим чавкающим звуком. Стягивает с плеч осторожно. Потом пояс, тоже в крови. Снимает хакама. Потом нагадзюбан — нижнее кимоно, когда-то белое, теперь красное.

Рэн лежит почти обнажённый, только в фундоси* (набедренной повязке) остался.

Я никогда не видела его раздетым. Ни разу. Я не разглядывала. Не пыталась подсмотреть.

Теперь вижу.

Тело худощавое, жилистое. Мышцы сухие, жёсткие — как у человека, который тренируется каждый день, но ест мало. Рёбра проступают. Шрамы — много шрамов. На плече — длинный, белый. На руках — короткие, параллельные. На груди — круглый, как от ожога.

И татуировка.

Вижу её — и дыхание застревает.

Змеи. Чёрные змеи, переплетённые в клубок. Начинаются на груди — под левым соском, спускаются вниз, закручиваются вокруг живота. Продолжаются ниже — скрываются под краем фундоси, уходят на бёдра. Головы змей направлены вверх — одна к шее, две к плечам. Глаза красные — единственный цвет в татуировке. Пасти открыты, клыки оскалены.

Красиво. Жутко. Завораживающе.

И все сразу понимают.

Окаяма-сан замирает — руки застывают над раной. Дзиро, который как раз входит с кипятком, останавливается на пороге. Роняет взгляд на татуировку. Глаза расширяются.

Крестьяне переглядываются. Один делает шаг назад, к выходу.

Тишина длится пять секунд. Десять.

Потом Окаяма-сан медленно выдыхает. Продолжает работу, как будто ничего не случилось. Но руки дрожат. Едва заметно, но дрожат.

Я смотрю на татуировку. Потом на лицо Рэна. Потом снова на змей. Красиво и страшно одновременно — завораживает, не отпускает взгляд.

Работа мастера. Дорогая работа. Такую делают месяцами, может быть годами. Каждая линия требует сотен уколов иглы, каждая чешуйка — боль и кровь. Это не просто украшение. Это знак. Печать.

Знак шиноби.

Ниндзя.

Не самурай. Никогда не был самураем.

С Огуро связан не честью — деньгами. Контрактом. Работой.

Если клан Огуро падёт — Рэн не станет ронином. Не будет обязан вспороть себе живот, чтобы последовать за господином в смерть. Он просто уйдёт. Найдёт другого хозяина, другую работу. Или не найдёт — будет жить как живут шиноби без заказов. В тени.

Слышу, как Окаяма-сан резко выдыхает. Ножницы выпадают из рук, звенят о татами.

Потом лекарь медленно поднимает ножницы. Голос глухой:

— Дзиро. Воду. Ткань. Сакэ.

Сын не двигается.

— Но отец... это же...

— Знаю, — обрывает Окаяма-сан. — Делай, что сказано.

Дзиро уходит медленно, оглядываясь.

Лекарь смотрит на татуировку. Потом на меня.

— Ты знала?

Качаю головой.

— Нет. Клянусь.

Окаяма-сан кивает. Лицо каменное.

— Понятно.

Молчание. Потом крестьянин у двери — голос тихий, испуганный:

— Окаяма-сан... если не вылечим... он умрёт, и клан шиноби... они же узнают... пришлют людей...

Не договаривает.

Если Рэн умрёт — клан накажет деревню.

Второй крестьянин:

— Но если вылечим... мы же видели... все видели... шиноби не оставляют свидетелей...

Тоже не договаривает.

Если вылечат — Рэн вернётся потом. Или пришлёт других. Убрать тех, кто видел.

Проклятие: вылечишь — умрёшь, не вылечишь — умрёшь.

Все понимают.

Окаяма-сан смотрит на Рэна. На змей. На рану.

Потом на меня:

— Вылечу. Потому что если он умрёт, а ты жива — ты скажешь, что мы не помогли. И деревню сожгут. Всю.

Говорит спокойно.

Крестьяне переглядываются. Бледные. Испуганные. Но остаются.

Выбора нет.

Дзиро возвращается с тканью, сакэ. Руки дрожат.

Окаяма-сан молча берёт ткань, смачивает в горячей воде, отжимает. Начинает промывать рану. Стирает запёкшуюся кровь, грязь, пыль. Рэн стонет низко, глухо, но не просыпается. Тело дёргается, мышцы напрягаются под кожей.

Лекарь промывает сакэ — льёт прямо в рану щедро. Рэн снова стонет, громче. Спина выгибается дугой, пальцы сжимаются в кулаки. Но глаза остаются закрытыми.

Окаяма-сан наклоняется ближе, осматривает рану — долго, внимательно, с лампой почти у самого лица. Пальцами осторожно раздвигает края — мясо видно внутри, красное, мокрое, что-то белое между — сухожилия или кость.

— Глубоко, — говорит наконец негромко. — До рёбер дошло. Но рёбра целы, не сломаны, не треснуты. Внутренности, кажется, не задеты — иначе уже умер бы, кровь была бы другая, пахла бы иначе. — Пауза. — Повезло ему. Или очень опытен — знал, как отклониться в последний момент, чтобы удар не убил сразу наповал.

Опытен. Конечно опытен. Шиноби тренируют с детства — падать, уворачиваться, выживать там, где другие умирают.

Окаяма-сан достаёт иглу из футляра. Специальную иглу, изогнутую, толстую, для кожи, а не для ткани. Вдевает шёлковую нить. Протыкает край раны медленно, с нажимом. Игла входит в мясо с тихим звуком, как в плотную ткань.

Рэн снова стонет. Голова дёргается в сторону — влево, потом вправо. Пальцы сжимаются, разжимаются конвульсивно.

Я смотрю на его лицо — на скулы острые, на веки с тонкими синими венами, на губы потрескавшиеся. Хочу коснуться, сказать — потерпи, ещё немного, почти всё. Но не решаюсь. Не имею права. Кто я для него? Груз. Работа.

Считаю стежки вместо этого. Раз. Два. Три. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Двадцать два.

Окаяма-сан завязывает нить тугим узлом. Отрезает конец маленькими ножницами. Накрывает рану чистой тканью, сложенной в четыре слоя. Обматывает вокруг груди и спины Рэна длинной полосой — туго, плотно, чтобы не сползла, не открылась. Завязывает узлом на спине между лопаток.

— Готово, — говорит он, вытирая руки о влажную ткань. — Теперь только ждать и молиться. Либо очнётся к вечеру, либо не очнётся вовсе. Много крови ушло. Слишком много. Но молодой ещё. Сильный. Тело крепкое, закалённое. Может, вытянет, если боги захотят.

Может.

Это слово — как тонкая нить над пропастью. Держишься за неё, но знаешь, что может оборваться в любой момент.

Киваю медленно. Слов нет — застряли в горле.

Окаяма-сан смотрит на меня. В глазах усталость, страх, обречённость.

— Если он выживет, — говорит тихо, но чётко, — попроси его... попроси пощадить деревню. Скажи, что мы помогли. Сделали всё, что могли. Спасли его жизнь, если спасём.

— Попрошу, — шепчу хрипло. — Обещаю.

Не знаю, послушает ли Рэн. Не знаю, имеет ли моё слово хоть какой-то вес для него. Но киваю. Обещаю.

Лекарь встаёт. Колени хрустят. Мужчины уходят один за другим — молча, согнув спины, как люди, несущие невидимую ношу. Дзиро уносит лишние лампы, оставляет одну — у изголовья. Свет тусклый, тёплый, не режет глаза.

Остаюсь одна с Рэном. Сижу. Смотрю на лицо. Слушаю дыхание. Считаю вдохи.

За окном петух кричит. Рассвет. Ночь кончилась.

Но что будет дальше? Что будет, когда он проснётся?

Если проснётся?

Не знаю.

Смотрю на одеяло. Под ним змеи. Кто ты, Рэн? Я ничего не знала о тебе. И что ты сделаешь, когда откроешь глаза?

Убьёшь тех, кто спас тебя? Убьёшь меня?

Не знаю.

Но хочу, чтобы ты выжил. Хочу, несмотря на страх. Хочу увидеть твои глаза. Даже если это будет последнее, что увижу.

Жена Окаямы отводит меня в соседнюю комнату — маленькую, узкую, пахнущую старыми татами и сушёной полынью. Расстилает тонкий футон, с выцветшим чехлом. Приносит подушку, набитую гречневой шелухой, шуршащую при каждом движении.

— Отдыхай, — говорит тихо. — Тебе нужно. Если что-то случится с ним — позову.

Киваю. Ложусь не раздеваясь — кимоно всё ещё грязное, порванное, но сил переодеваться нет. Натягиваю тонкое одеяло до подбородка.

Закрываю глаза.

Думаю, что не усну. Что буду лежать и слушать тишину, считать удары сердца, представлять, как Рэн перестаёт дышать в соседней комнате.

Но проваливаюсь почти мгновенно в густую, липкую темноту без снов, без мыслей. Тело просто выключается, как лампа, в которой кончилось масло.

Просыпаюсь резко, будто кто-то толкнул в плечо.

Открываю глаза. Комната залита светом. Окно затянуто бумагой, но сквозь неё просачивается дневной свет. Какое время? Утро? День? Вечер?

Не знаю. Совсем не знаю.

Лежу несколько секунд. Слушаю тишину.

Слишком тихо.

Нет голосов. Нет скрипа половиц. Нет звуков готовки — стука ножа, шипения масла, плеска воды. Ничего.

Встаю с трудом. Тело ломит, будто меня избили палками. Спина болит. Ноги ватные. Голова тяжёлая, мысли вязкие.

Иду к двери босиком, таби где-то потеряла. Пол холодный под ступнями. Раздвигаю седзи — бумага шуршит.

Смотрю в соседнюю комнату.

Рэн лежит на том же месте. На спине. Одеяло до подбородка. Лицо бледное, но не серое — есть в нём что-то живое. Губы чуть приоткрыты.

Дышит ли?

Смотрю внимательно. Вижу грудь поднимается. Медленно. Опускается. Поднимается снова.

Дышит.

Выдыхаю. Не заметила, что задержала дыхание.

Он жив. Пока жив.

Оглядываюсь. Комната пустая. Ламп нет — унесли. Ящик лекаря тоже исчез. Только миска с водой стоит у изголовья, да ткань чистая сложена рядом.

— Окаяма-сан? — зову негромко.

Тишина.

— Окаяма-сан? — громче.

Снова ничего.

Иду дальше через комнату, в коридор… Заглядываю в другие комнаты — пустые. Постели не разобраны. Вещей нет.

Кухня. Очаг холодный — зола серая, без единого уголька. Котелок пустой, перевёрнутый. Чайник исчез.

Никого.

Выхожу на улицу.

Останавливаюсь на пороге.

У стены дома — два тела. Накрыты простынями. Одно большое — извозчик, наверное. Второе поменьше, аккуратнее — О-Цуру.

Лежат рядом. Неподвижные.

Смотрю на них долго. Хочу подойти, приподнять простыню, посмотреть на её лицо в последний раз. Но не могу. Ноги не двигаются.

Прости, О-Цуру. Прости, что не спасла. Что твои молитвы не помогли.

Отворачиваюсь. Выхожу за ворота.

Улица пустая.

Дома закрыты — двери, ставни, всё наглухо. Ни дыма из труб, ни одной тонкой струйки. Ни лая собак, хотя вчера их было много, лаяли яростно. Ни голосов. Ни шагов. Ни скрипа колодезного ворота.

Тишина абсолютная — мёртвая, как в заброшенном храме.

Иду дальше по улице мимо одного дома, второго, третьего. Заглядываю в щели между ставнями.

Пусто. Везде пусто.

Понимаю.

Пока я спала они уехали.

Вся деревня. Собрали самое необходимое — еду, одежду, деньги, если были. Увели скот, собак. Погрузили на телеги, может, на спины. И ушли.

Бросили дома. Бросили огороды, рисовые поля, колодцы. Всё, что строили годами, поколениями.

Бежали.

Потому что оставаться — смерть. Либо от руки Рэна, когда очнётся. Либо от руки людей которые, которые придут проверить.

Свидетели не нужны. Свидетели опасны.

Оставили меня здесь. С умирающим Рэном. С двумя трупами у стены.

Одну.

Стою посреди пустой улицы. Смотрю на закрытые дома. Ветер поднимается — тёплый, сухой.

Крутит пыль маленьким вихрем.

Где-то вдали каркает ворона — один раз, протяжно. Потом тишина снова.

Я одна.

С Рэном, который может не проснуться.

С мертвецами, которых некому похоронить.

В деревне-призраке, откуда сбежали все живые.

Стою и считаю удары собственного сердца.

Раз. Два. Три.

На двадцатом разворачиваюсь.

Иду обратно в дом.

Что ещё остаётся?

Рэн

К вечеру второго дня я уже знаю эту деревню наизусть: двадцать шесть домов, три колодца, один общий сарай с дырявой крышей.

В пяти домах нашлись запасы: сушёные сливы умэбоси в глиняных горшках, немного риса на дне деревянных бочонков, связки сушёной редьки-дайкон, банча в жестяных коробках с облупившейся краской.

В одном сарае обнаружила мешок с углём и вязанку хвороста. В другом соль, соевый соус в бутыли, кусок вяленой рыбы, твёрдой как дерево.

Воровка. Опять воровка. Краду у тех, кто сбежал от страха. У крестьян, которые бросили всё из-за нас.

Готовлю рис на очаге в кухне Окаямы — плохо, слишком водянистый, комками. О-Цуру смеялась бы, увидев. Она варила рис идеально — каждое зерно отдельно. Я не умею. Никогда не училась. В борделе готовила другая девочка, в чайном доме — прислуга.

Ем одна. Рис безвкусный, умэбоси кислые до ломоты в скулах. Пью чай — горький, перезаваренный. Оставляю порцию для Рэна, накрываю тарелкой, чтобы мухи не сели.

Захожу к нему проверить. Дышит. Ровнее, чем утром. Цвет лица чуть лучше, уже не серый, а бледный. Или мне кажется, потому что хочу верить.

Выхожу. Сажусь на крыльцо. Смотрю на оранжевый закат — густой, как разлитый мёд. Тени ложатся длинные.

Два тела у стены. Простыни пожелтели за день, ткань чуть провисла, обрисовывая контуры. О-Цуру маленькая — ноги не достают до края. Извозчик крупнее, простыня натянута.

Запах ещё не чувствуется. Или я просто не замечаю.

Отворачиваюсь.

Утром третьего дня аккуратно раздвигаю сёдзи в его комнату, стараясь не шуметь.

И замираю.

Рэн стоит.

Посреди комнаты. Босой. В одной набедренной повязке и бинтах вокруг груди — белая ткань с бурым пятном на левом боку, там где рана.

Одной рукой опирается о стену, пальцами вжимаясь в штукатурку. Другая рука прижата к ране. Лицо мокрое от пота, бледное, скулы острые, как лезвия.

Но стоит. На ногах. Живой.

Вскрикиваю негромко, но он оборачивается. Резко, всем телом и морщится от боли, губы сжимаются в тонкую белую линию.

— Ты… — начинаю. Голос ломается. — Ты что делаешь? Тебе нельзя вставать! Ложись, ложись сейчас же!

Делаю шаг к нему, протягиваю руки — уложить, вернуть на футон. Но он качает головой:

— Нет. Нужно двигаться.

— Рэн, у тебя рана до рёбер, ты…

— Именно поэтому, — перебивает он. — Если лежать — мышцы стянутся вокруг шва. Кожа срастётся неправильно. Потом не смогу наклониться, не смогу повернуться. Тело забудет, как двигаться. — Пауза, тяжёлый вдох. — Нужно ходить. Понемногу. Каждый день. Чтобы рана затягивалась вместе с движением.

Говорит спокойно, как о чём-то привычном. Будто не первый раз такое.

Наверное, не первый.

— Хотя бы сядь, — прошу. — Сядь и поешь. Я приготовила.

Он смотрит на меня долгим, внимательным взглядом.

— Хорошо, — говорит наконец. — Есть нужно. Пить тоже. Много пить.

Медленно опускается на футон, контролируя каждое движение. Садится, скрестив ноги. Морщится от боли в боку. Но сидит прямо.

Иду на кухню. Разогреваю рис — он стал ещё хуже за ночь, слипся в один комок. Раскладываю на лакированном подносе, который нашла в шкафу: рис в деревянной миске, три сливы умэбоси на маленькой тарелке, кусок вяленой рыбы, нарезанный тонко. Завариваю чай — банча, горьковатый, но горячий. Ставлю кувшин с колодезной водой.

Приношу в комнату. Ставлю перед ним.

Рэн смотрит на поднос. Потом на меня.

— Сама готовила?

— Да.

— Рис плохой, — говорит без выражения.

— Знаю.

Почти улыбается. Почти. Уголок рта дёргается — и всё.

Берёт палочки левой рукой, правая прижата к боку. Ест медленно. Рис, сливы, рыбу. Пьёт чай маленькими глотками. Потом воду — много, жадно, три чашки подряд.

Я сижу напротив. Тоже ем без аппетита, механически. Рис в рот, прожевать, проглотить. Слива — кислота сводит скулы. Чай — горечь на языке.

Молчим.

Странное молчание, не то мучительное безмолвие секая с министром, когда каждая секунда тянется, как пытка. Другое. Тёплое, почти уютное. Молчание двух людей, которым не нужно заполнять тишину словами, потому что они пережили что-то, для чего слов ещё не придумали.

Рэн откладывает палочки. Вытирает губы тыльной стороной ладони.

Молчание меняется. Становится другим, тяжелеет.

— О-Цуру, — говорит он негромко.

Проглатываю комок в горле.

— У стены. Снаружи. Извозчик тоже.

Рэн кивает. Лицо неподвижное.

— Накрыты?

— Простынями.

Снова кивает. Молчит несколько секунд. Потом:

— Деревня?

— Пустая. Все ушли. Пока я спала — собрались и ушли. Дома, поля, всё бросили. — Пауза. — Они видели твою татуировку. Испугались.

Рэн не отводит взгляда. Не вздрагивает. Не пытается объяснить, оправдаться.

— Правильно поступили, — говорит ровно.

Слово застревает, как кость в горле:

— Правильно?

— Если бы остались — их бы нашли. — Пауза. — Никто бы не остался.

Говорит это так же спокойно, как Окаяма-сан говорил о том, что лечить всё равно придётся.

Спокойно. Обыденно. Как о погоде.

У меня холодеет в животе.

— Нас ищут? — спрашиваю.

Рэн пьёт воду. Ставит чашку.

— Должны. Я отправлял донесения с каждой станции. Письмо уходило с почтовым курьером раз в два дня. Если донесение не придёт вовремя — значит, что-то случилось. Клан пошлёт людей по маршруту. Найдут повозку, тела. Потом следы сюда.

— Сколько времени?

— Дня три-четыре. Может, пять. Зависит от того, когда заметят пропажу письма.

Три-четыре дня.

— Вот как, — говорю тихо.

— Вот как, — повторяет он.

Молчим снова. За окном ветер треплет бумажные стены — шуршит, как живое существо.

— Нам нужно переждать здесь ещё один день, — говорит Рэн. — Мне нужно окрепнуть, чтобы идти. Но завтра уходим. Найдём другой дом, дальше.

— Почему не остаться здесь?

— Запах, — говорит он коротко. Кивает в сторону стены, за которой лежат тела. — Сейчас ещё ничего, ночи прохладные. Но к завтрашнему вечеру начнётся. Сначала слабый, сладковатый. Потом сильнее. Мухи первыми учуют, потом животные. Лисы, одичавшие собаки. Нельзя оставаться рядом.

Говорит о мертвецах так же без эмоций, как говорил о ране. Это его язык. Язык человека, для которого смерть — часть работы.

Но О-Цуру — не часть работы. О-Цуру носила мои вещи. Улыбалась, когда я грубила. Мечтала вернуться в Токио.

— Завтра… — начинаю, и голос дрожит. — По обычаю нужно… нужно похоронить. Омовение, сожжение или погребение. Нельзя оставлять тело непогребённым после второго дня. Душа не уйдёт. Будет бродить.

Рэн молчит долго. Потом:

— Я не смогу копать.

— Знаю.

— А ты?

Представляю: лопата, земля, яма. Два тяжёлых тела. О-Цуру маленькая, но мёртвое тело тяжелее живого — я знаю это, я тащила Нану к колодцу, я помню. Извозчик — крупный мужчина.

— Нет, — шепчу. — Не смогу.

Рэн кивает. Без осуждения.

— Тогда сделаем, что можем. Перенесём их дальше от дома. Накроем тяжёлым — камнями, досками. Это не похороны, но… лучше, чем ничего. Замедлит… процесс.

Процесс. Красивое слово для гниения.

Киваю.

Молчим.

Он знает, что я видела змей.

Я знаю, что он знает.

Но ни он, ни я не произносим этого вслух. Может быть, завтра. Может быть, никогда.

Весь день Рэн спал. Тело само знает, сколько ему нужно.

Просыпался ненадолго, пил воду жадно, большими глотками, просил ещё. Потом вставал, цепляясь за стену, за дверной косяк.

Ходил по комнате — три шага туда, три обратно, придерживая бок. Лицо белело от боли, пот выступал на лбу, но он не останавливался, пока ноги не начинали дрожать. Тогда ложился. Засыпал почти мгновенно.

Я приносила воду, меняла ткань на ране. Рана выглядела страшно — красная, припухшая, стежки чёрные на фоне воспалённой кожи. Но гноя не было. Пахло кровью и сакэ — не гнилью.

Вечером, когда он уснул в очередной раз, я принесла свой футон в его комнату.

Расстелила рядом, на расстоянии вытянутой руки. Легла. Уснула под звук его дыхания — хриплого, но ровного.

Кимоно. Тела. Новый дом. Сёги

Я проснулась с первыми лучами. За бумажными стенами запели птицы, много птиц. Воробьи, должно быть. Их трескотня заполняла тишину пустой деревни.

Рэн уже не спал, когда я открыла глаза. Сидел на футоне, прислонившись спиной к стене.

— Доброе утро, — сказала я.

Он кивнул. Не обернулся.

Пошла на кухню. Разожгла очаг — руки уже привыкли, угли занялись быстрее, чем вчера. Поставила воду для чая.

Вчера, обходя дома, нашла в одном кладовку, которую пропустила в первый раз, спрятанную за сдвижной панелью. Там стояли банки с маринованными огурцами в рисовом уксусе. Мешочек с сушёными грибами шиитаке. И мисо — густое, тёмное, в деревянной бочке. Хозяйка, видимо, прятала от мышей. Или от соседей.

Сварила мисо-сиру — простой, без тофу, только с грибами.

Мисо распустилось в горячей воде мутным облаком, запахло солёным, тёплым, почти домашним. Рис получился лучше, чем вчера. Не идеальный, но съедобный. О-Цуру бы всё равно посмеялась.

О-Цуру.

Стиснула зубы. Продолжила готовить.

Разложила на подносе: рис, суп, огурцы, чай. Понесла Рэну.

Он ел молча. Тоже левой рукой, правую берёг. Суп выпил до дна, рис съел весь. Огурцы похрустывали на зубах.

— Лучше, чем вчера, — сказал он, не глядя на меня.

— Рис?

— Всё.

Не поняла — рис имел в виду или себя. Спрашивать не стала.

Допили чай. Он поставил чашку точно в центр подноса, как всегда.

— Нужно уходить, — сказал.

— Знаю.

— Сегодня.

— Да.

Пауза. Он посмотрел вниз — на себя. Бинты на груди, фундоси. Больше ничего.

— Мне нужна одежда.

Замерла.

Его кимоно. Окаяма-сан разрезал его ножницами от ворота до подола, вдоль рукавов. Хакама, нагадзюбан — всё в крови, всё изрезано. Лежит в углу бурой кучей, пропитанной, затвердевшей. Не наденешь.

А я... я нашла вчера в одном из домов сундук с кимоно. Женскими. Простыми, крестьянскими, из грубого хлопка, с незатейливым рисунком. Взяла несколько себе.

Переоделась, выбросила своё порванное, грязное, окровавленное.

А ему не подумала поискать. Просто не подумала.

— У меня... — начала и осеклась. — Рэн, я нашла только женские.

— Дай что есть.

— Но это...

— Дай.

Принесла. Два кимоно — оба женских, оба крестьянских. Одно лиловое, выцветшее, с мелкими цветами хризантем. Другое коричневое, попроще, почти без рисунка. И оби — узкий, женский, завязывающийся бантом спереди.

Рэн взял коричневое. Осмотрел, пощупал ткань. Поднялся морщась, придерживая бок. Надел. Левый рукав, потом правый осторожно, чтобы не потревожить рану. Запахнул. Взял оби, обмотал вокруг талии. Завязал аккуратно, привычным движением.

Кимоно было ему коротко — до середины голени, вместо положенных щиколоток. Рукава тоже короткие — кисти торчат. Плечи натягивают ткань в ширину, ворот расходится, обнажая ключицы и верхний край бинтов. Цветочный рисунок по подолу выглядит нелепо на его жилистом, покрытом шрамами теле.

Я смотрела на него. Он стоял — серьёзный, прямой, с каменным лицом, в женском кимоно с хризантемами.

И я засмеялась.

Не удержалась. Просто вырвалось неожиданно и громко. Прикрыла рот ладонью, но смех просачивался сквозь пальцы, как вода сквозь решето. Плечи тряслись. Глаза слезились.

Рэн посмотрел на меня. Лицо абсолютно неподвижное. Ни тени улыбки. Ни намёка.

— Прости, — выдавила сквозь смех. — Прости, я не...

— Что смешного? — спросил ровно.

— Ничего, — соврала. — Ничего. Просто... ты мог бы притвориться женщиной. Со спины — почти убедительно.

— Со спины, — повторил он бесстрастно.

— Ну... если не оборачиваться. И шляпу надеть. Большую, соломенную, чтобы лицо закрывала. И сгорбиться немного. И... — я осеклась. Потому что он смотрел на меня, и в его глазах вдруг мелькнуло что-то живое. Не улыбка — он, кажется, вообще не умел улыбаться. Но что-то похожее на искру.

— Я притворялся женщиной, — сказал он.

Замолчала.

— Что?

— Дважды. Один раз в Осаке — нужно было войти в женские покои дайме. Надел учикакэ, накрасил лицо, подложил ткань в грудь. Прислуживал весь вечер. Наливал сакэ. Танцевал. Никто не заметил.

Я смотрела на него, на квадратные плечи, на жилистую шею, на жёсткое лицо с острыми скулами. Танцевал. Наливал сакэ. В учикакэ.

— Не верю, — сказала честно.

— Тебе не нужно верить, — ответил он. — Тем людям нужно было. И они поверили.

— А второй раз?

Молчание. Длинное. Он отвернулся к окну.

— Второй раз не получилось, — сказал наконец. — Узнали.

— И что случилось?

— Я убил шестерых и ушёл через крышу. В кимоно.

Сказал это тем же тоном, которым говорил «рис лучше, чем вчера».

Смех умер мгновенно. Как свеча на ветру.

Молчим. Он стоит у окна в женском кимоно с хризантемами. Я сижу на футоне. Между нами поднос с пустыми чашками.

— Ладно, — говорю наконец. — Нужно идти.

Тела.

Работали молча.

Я таскала доски, отрывала от забора Окаямы, сухие, серые, с ржавыми гвоздями. Рэн нёс камни — небольшие, по одному, левой рукой. Правой придерживал бок. Лицо белело с каждым наклоном, но он не останавливался.

Сначала я отвернула простыни — проверить. О-Цуру лежала прямо, словно спала. Лицо спокойное, даже мирное. Не стала разглядывать. Накрыла обратно.

Извозчик — на спине, руки раскинуты. Глаза открыты. Стеклянные. Мухи уже нашли — ползали по лицу, по губам. Отогнала рукой. Закрыла ему глаза — веки холодные, неподатливые. Накрыла.

Обложили тела досками крест-накрест. Сверху положили камни, тяжёлые, чтобы лисы не стащили. Старые тряпки, ветошь, мешковину — всё, что нашлось. Не гроб, не могила, не кремация с благовониями и сутрами. Просто баррикада от зверей.

Сложила ладони. Прошептала:

— Наму Амида буцу. Прости, О-Цуру. Прости, что не по обычаю. Прости, что так.

Рэн стоял рядом. Молчал. Не молился — не его боги, наверное. Или у шиноби нет богов.

Но стоял. Ждал, пока я закончу.

Новый дом

Шли через деревню медленно, Рэн опирался на палку, которую я выломала из ограды. Женское кимоно с хризантемами развевалось вокруг его ног. Мы выглядели нелепо — две женщины в крестьянском, одна из которых слишком высокая, слишком широкая в плечах и слишком мрачная для женщины.

Выбрали дом на другом конце деревни — маленький, в два раза меньше дома лекаря. Никакой ниши-токонома, никаких свитков с каллиграфией. Одна комната, кухня, земляной пол в прихожей. Татами старые, потемневшие, но без дыр. Стены тонкие — слышно, как ветер гуляет снаружи. Пахнет пылью, соломой, мышами.

Дверь была заперта на деревянный засов — простой, без замка. Рэн надавил плечом. Дерево хрустнуло, засов сломался. Вошли.

Внутри — следы бегства. Футон скомканный в углу. Перевёрнутый табурет. На полке — пустые банки, одна с остатками маринованной редьки на дне. Очаг с холодной золой. Чайник — забыли, наверное. Или не поместился на телегу.

— Здесь, — сказал Рэн. Осмотрел комнату, окно, выход. — Нормально. Далеко от того дома. Дорогу видно. Если кто появится — увидим первыми.

Я расстелила футон — один, других не было. Принесла из дома лекаря второй, притащила по улице волоком. Расстелила рядом.

Рэн опустился на свой — тяжело, с выдохом. Прислонился к стене. Закрыл глаза.

— Теперь ждать, — сказал.

— Сколько?

— Два дня. Три. Может, больше.

Два дня. Три. В пустой деревне, вдвоём, без гарантии, что кто-то придёт.

Сёги

Доски для сёги не было — откуда ей взяться в крестьянском доме. Но Рэн, сидя у стены на второй вечер, сказал:

— Принеси камешки. Плоские, мелкие. Штук сорок.

Не поняла зачем, но пошла. За домом нашла узкий ручей, пересохший почти, с лужицами стоячей воды между камнями, в которых отражалось вечернее небо. Набрала гладких камешков, обкатанных водой, тёплых от дневного солнца. Светлые и тёмные отдельно. Принесла в подоле кимоно — ткань оттянулась, камешки постукивали друг о друга.

Рэн взял обломок широкой плоской доски от чего-то хозяйственного. Достал из-за пояса маленький нож — я не знала, что у него есть нож. Откуда? Когда успел? Спрашивать не стала. У шиноби, наверное, нож появляется из воздуха, как у фокусников на ярмарке.

Начал чертить линии на доске — ровные, уверенные, несмотря на левую руку. Девять на девять. Поле для сёги.

Потом взялся за камешки. Брал по одному, поворачивал в пальцах — выбирал подходящий, с плоской стороной. И выцарапывал остриём ножа иероглифы. Мелко, тщательно, с той же сосредоточенностью, с которой, наверное, точил меч. Король. Ладья. Слон. Генерал. Серебро. Конь. Копьё. Пешка. Один за другим.

Я смотрела. Он работал молча — губы чуть сжаты, глаза прищурены в слабом свете масляной лампы. Как будто это важнейшее дело в мире. Не рана, не мертвецы на другом конце деревни, не люди его клана, которые могут прийти завтра или никогда. А иероглиф «конь» на речном камешке.

Стружка от камня сыпалась на татами мелкой пылью. Пахло мокрым речным песком и маслом от лампы.

— Умеешь играть? — спросил, не поднимая головы.

— Немного. Видела, как другие играют. Знаю правила. Но… не очень хорошо.

Не стала уточнять, что «другие» — это старые клиенты в борделе, которые играли между собой, пока ждали своей очереди. Я подглядывала из-за ширмы. Запоминала. Иногда один из них — пожилой торговец с добрым лицом — объяснял мне ходы. Тихо, чтобы хозяйка не услышала.

— Этого достаточно, — сказал Рэн. Положил последний камешек — пешку — на доску. Отряхнул пальцы.

Расставили фигуры. Тёмные — его. Светлые — мои. Камешки лежали на доске неровно — не гладкие деревянные фишки из дорогих наборов, а камни из ручья с корявыми иероглифами. Но доска была доской, и война была войной.

Первую партию я проиграла быстро. Он играл жёстко, без пауз, каждый ход как удар. Не давал мне думать, не давал привыкнуть.

Мои фигуры исчезали с доски одна за другой и появлялись на его стороне — в сёги захваченные фигуры становятся твоими, можно выставить их обратно куда хочешь. Это самое страшное в сёги — то, что было твоим, оборачивается против тебя.

— Ещё, — попросила.

— Можно.

Вторую партию проиграла тоже, но медленнее. Начала видеть его манеру — он всегда атаковал с левого фланга. Всегда жертвовал пешку, чтобы открыть линию для ладьи. Предсказуемо? Нет. Просто… узнаваемо. Как почерк.

Третья партия. Четвёртая. Темнело за окном, лампа горела ровно, от масла пахло чем-то ореховым.

На пятой партии он забрал мою ладью — я не увидела ловушку, простую, очевидную. Должна была увидеть. Но не увидела. Мой камешек перешёл на его сторону, выстроился в ряд с остальными захваченными.

— Это нечестно, — сказала я.

— Это единственный способ выиграть, — ответил он ровно.

— Шиноби и в сёги жульничают?

Сказала — и замерла. Слово вылетело раньше, чем успела подумать. Шиноби. Первый раз произнесла вслух. Между нами.

Рэн замер тоже. Рука зависла над доской — пальцы держали камешек-пешку на весу.

Потом он положил пешку на доску. Аккуратно, точно в клетку.

— Не жульничаю, — сказал ровно. — Считаю. Это разное.

— Разное, — повторила я.

— Да.

Снова молчание. Но другое — не тяжёлое. Осторожное. Как два человека, идущие по тонкому льду, которые наконец начали доверять тому, что лёд выдержит.

Пятую партию я тоже проиграла, но с достоинством. Его король оказался в углу, мой тоже, и несколько ходов мы кружили друг вокруг друга, как бойцы на арене, прежде чем он нашёл брешь.

— Ещё одну, — попросила.

— Последнюю, — сказал он. — Поздно.

— Последнюю, — согласилась. И, помедлив: — На желание.

Рэн поднял глаза. Посмотрел на меня — тем самым своим долгим, внимательным взглядом.

Молчание.

Потом кивнул. Один раз.

Расставили камешки. Я — первая, его очередь уступить.

Играла иначе — не знаю, что изменилось. Может быть, перестала бояться проиграть. Может, перестала думать о правилах и начала чувствовать доску — камешки под пальцами, линии, пространства между фигурами. Видела не отдельные ходы, а рисунок — как в вышивке, когда отдельные стежки складываются в картину.

Рэн играл так же, как всегда, — жёстко, точно, без жалости. Не поддавался. Я видела — не поддавался. Каждый его ход был опасным, продуманным. Он хотел выиграть. По-настоящему хотел.

Но я выиграла.

Мой генерал и конь — его бывший конь, тот самый, который перешёл на мою сторону три партии назад — зажали его короля. Некуда. Совсем некуда.

Рэн посмотрел на доску. Долго. Потом перевернул своего короля — камешек лёг иероглифом вниз. Знак поражения.

— Твоё желание, — сказал ровно.

Тишина. Лампа потрескивала. За стеной — цикады, бесконечные, оглушающие. Тени от камешков на доске — маленькие, острые.

Сердце стучит так громко, что, наверное, он слышит. Раз. Два. Три.

— Поцелуй меня, — сказала я.

Голос не дрогнул. Удивительно.

Синее хаори

Рэн не двинулся. Сидел так же — прямой, прислонившись к стене, руки на коленях. Женское кимоно с хризантемами мягко лежало на плечах, ворот расходился, обнажая край бинтов. Лицо неподвижное — маска, как всегда. Ни удивления, ни смущения, ни отказа. Ничего.

Молчание.

Одна секунда. Две. Три. Четыре. Пять.

Я уже хотела сказать — забудь, глупость, не нужно. Уже открыла рот, уже набрала воздух для слов, которые всё отменят, всё сотрут.

Но он наклонился вперёд.

Медленно. Очень медленно.

Левая рука упёрлась в татами рядом с моим бедром, я почувствовала тепло его пальцев сквозь ткань кимоно. Правая осталась прижатой к боку — рана не позволяла. Он морщился, совсем чуть-чуть, между бровей, как всегда от боли. Но не остановился.

Лицо приблизилось. Я видела его глаза — совсем близко, на расстоянии ладони. Тёмные, без блеска.

Губы коснулись моих.

Сухие. Тёплые. Потрескавшиеся от жара, от обезвоживания, от трёх дней без нормальной еды.

Поцелуй длился три секунды. Может, четыре.

Без языка, без нажима, без жадности, без того мокрого голодного давления, которое я знала от мужчин в борделе, когда рот становился просто ещё одной дырой для их удовольствия. Ничего похожего.

Просто губы на губах — легко, осторожно, как прикосновение к рисовой бумаге, которая может порваться.

Отстранился. Сел обратно. Прислонился к стене. Лицо — то же. Маска — та же. Как будто ничего не произошло. Как будто просто передвинул фигуру на доске.

— Желание исполнено, — сказал ровно.

Я смотрела на него. На камешки между нами, разбросанные по доске, тёмные и светлые вперемешку. На перевёрнутого короля.

Хотела сказать — ещё.

Не сказала ничего.

— Да, — ответила. — Исполнено.

— Поздно, — сказал.

— Да. Поздно.

Он задул лампу одним выдохом. И пламя дрогнуло, качнулось и погасло. Тонкая нитка дыма поднялась от фитиля, я не видела, но чувствовала горький запах горелого масла.

Темнота. Сразу полная, плотная, как чёрная ткань, которую набросили на глаза. Потом, постепенно, проступили контуры: бледный прямоугольник окна, слабый свет луны сквозь бумагу, доска для сёги в углу, тёмное пятно на светлом татами.

Легли. Каждый на своём футоне. Между нами — ладонь расстояния, может меньше. Я слышала, как он устраивается, оберегая правый бок, дыхание сбилось на секунду, когда повернулся. Хрип. Выдох. Ровно.

Лежала на спине. Смотрела в потолок на тёмные балки, едва различимые, как линии на ладони при лунном свете.

Цикады за стеной поют оглушающе, как будто кто-то трёт железную пластину о железную пластину. Ритмично. Без остановки.

Кожа на губах ещё помнила. Сухое. Тёплое. Потрескавшееся.

Три секунды.

Может, четыре.

Этого мало. Этого так мало, что хочется плакать.

Но я не плачу.

Закрыла глаза. Открыла — ничего не поменялось.

Потолочные доски рассохлись от времени, а между ними тонкие щели, через которые днём пробивались пылинки, а ночью ничего. Только темнота.

В борделе за поцелуй с языком брали дополнительно. Три мон, если клиент новый. Два — если постоянный.

Хозяйка вела записи: кто, сколько, за что. Поцелуй — строчка в книге, мелкая монета на дне ящика.

Должна быть довольна. Я попросила — он сделал. Не отказал, не засмеялся, не спросил «зачем». Просто наклонился и поцеловал. Ровно, точно, как всё, что он делает.

Должна быть довольна.

Не довольна.

Лежала. Считала полосы лунного света на татами. Три. Пересчитывала. Три. Смотрела, как они ползут. Луна двигалась по небу. Тени двигались по полу. Время двигалось. Всё двигалось — кроме меня.

Думала. Не о поцелуе — о руках. О том, как он не дотронулся. Не взял лицо, не притянул, не положил ладонь на затылок. Просто наклонился, коснулся губами и ушёл обратно. Аккуратно, чисто, не оставив следов. Как шиноби — пришёл, сделал, ушёл. Никто не заметил.

В борделе мужчины хватали. За щёки, за подбородок, за волосы. Тянули к себе. Их руки — везде, сразу, как осьминог в бочке. Поцелуй был не поцелуем, а началом — ключ в замке, дверь открылась, дальше всё остальное.

Он не схватил. Он вообще не дотронулся. И это было хуже. Хуже, чем если бы схватил.

Цикады звенели. Его дыхание — ровное, с хрипом на выдохе. Двенадцать вдохов в минуту. Тринадцать. Двенадцать. Считала, потому что больше нечего считать.

Долго.

Луна сдвинулась и прямоугольник на стене стал ярче.

Потом он заговорил.

— Ты не это загадывала.

Голос из темноты. Тихий, ровный. Не вопрос — утверждение.

— Не такой поцелуй.

Не шевельнулась. Лежала на спине, смотрела в невидимый потолок.

— Да, — сказала. — Не такой.

— Тогда почему засчитала?

Молчание.

Почему. Почему я сказала «исполнено» — ровно, спокойно, как будто получила то, что просила. Как будто три секунды сухих потрескавшихся губ — это и есть поцелуй. Как будто я не знаю разницы.

Почему засчитала?

Потому что привыкла. Потому что просить дважды — значит признать, что первый раз дали мало. А признать, что дали мало — значит признать, что хотела больше. А хотеть больше — нельзя.

Не ответила. Не смогла.

Шорох ткани. Движение — не увидела, почувствовала. Воздух сместился, татами чуть скрипнул. Он двигался в темноте бесшумно, как всегда. Просто воздух стал теплее, ближе.

Пальцы коснулись моего подбородка.

Взял подбородок. Не попросил. Не предупредил. Повернул моё лицо к себе — в темноте, на ощупь, безошибочно. Как будто видел сквозь черноту. Как будто знал заранее — где мои губы, где подбородок, где кончается моё лицо и начинается воздух.

И поцеловал.

Не так.

Совсем не так.

Губы — те же, сухие, потрескавшиеся. Всё остальное — другое. Нажим сильный, уверенный, от которого голова откидывается и позвоночник прогибается сам, без спроса. Язык коснулся моих губ — не попросил, раздвинул. Вошёл горячий мокрый язык.

Пальцы на подбородке сжались крепче. Не больно, но так, что не отвернуться.

Не считала секунды. Впервые в жизни — не считала.

Его дыхание — моё дыхание. Его язык — мой язык. Граница стёрлась, как меловая линия на доске, как линия между светлым камешком и тёмным — была, и нет.

Отстранился. Не сразу, по миллиметру, как разматывают свиток от конца к началу. Губы, дыхание, тепло. Пальцы последними соскользнули с подбородка, задели шею, ключицу. Мимолётно. Может случайно. Нет, у шиноби не бывает случайных касаний.

Темнота между нами. Его дыхание на моих мокрых губах. Близко — настолько, что чувствовала тепло его лица.

— Засчитано? — спросил. Голос хриплый. Ниже, чем обычно.

— Да, — сказала.

И это «да» было другим.

Он лёг обратно. На свой футон, рядом.

Лежала на спине. Потолок. Темнота. Губы мокрые, припухшие. Провела пальцем осторожно, как по ожогу. Вкус остался.

В борделе за поцелуй с языком — три мон. За этот — сколько? Нет графы. Нет строчки. Нет монеты. Этот поцелуй нельзя записать ни в одну книгу.

Луна ползла по окну. Тени на татами сдвигались. Три полосы стали двумя, потом снова тремя, под другим углом.

Не спали. Оба не спали — я знала. Его дыхание ровное, но не сонное. Я научилась различать — за эти дни, за эти ночи, за эти футоны рядом.

Сонное дыхание — глубже, медленнее, с длинным выдохом. Это — другое. Он не спал. Думал.

Долго.

Луна прошла полпути по окну.

— Мне нельзя, — сказал.

Голос тихий, словно не мне говорил, а потолку, или темноте, или бумажным стенам. Как будто говорил сам с собой, проверял слова на звук, а я случайно оказалась рядом.

— Когда вернутся люди клана — попрошу перевод. Другое задание. Или уйду.

Повернула голову. Его силуэт — тёмный на светлом. Плечо, линия шеи, контур скулы. Кимоно с хризантемами белело на груди, там, где расходилось, обнажая бинты.

— Из-за меня? — тихо. — Из-за поцелуя?

— Из-за тебя. Поцелуй не причина. Следствие.

— Тогда из-за чего?

Молчание. Длинное. Считала его вдохи — четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать.

— Нельзя охранять того, к кому привязан.

Привязан.

Рэн сказал привязан?

Привязан. Ко мне?

Хозяйка борделя говорила: привязанность клиента — деньги, привязанность девочки — глупость. Я видела, как девочки, которые привязывались, плакали потом в подушку ночами. Привязанность — петля. Чем сильнее тянешь — тем туже.

— Глаз видит не угрозу, а человека, — продолжил, и голос стал жёстче, суше. — Тело закрывает не выход, а её. Решения медленные. Появляется лишнее.

— Эмоции, — сказала.

— Да.

Цикады. Луна сдвинулась на полпальца. Тени на татами — еле заметно — поползли.

— Разве у тебя есть эмоции? — спросила. — Я думала, ты…

— Появились, — сказал Рэн. Ровно. Просто. Без паузы. — Мне они не нравятся.

Четыре слова. Без горечи, без жалости, без надрыва. Как о погоде, которую нельзя изменить — можно только учесть.

Есть. Не нравятся. Живу с ними.

Лежала. Думала. Что он имеет в виду — что эмоции мешают? Что болят? Что делают его медленным, а ему нельзя быть медленным?

— А если, — начала. — Если Огуро больше не будет твоим хозяином. Если ты станешь свободным. Ты будешь…

Замолчала. Три слова — «ты будешь со мной» — стояли в горле.

Его дыхание — двенадцать вдохов. Тринадцать. Двенадцать.

Потом — движение. Шорох ткани. Скрип татами под тяжестью тела. Он повернулся ко мне всем телом, и я услышала, как дыхание запнулось о боль. Короткий звук, не стон, тише, как хруст ветки под ногой, но он не остановился.

Губы коснулись моего носа. Кончика — там, где кожа тонкая, глупая, мёрзнет первой.

Короткое касание. Сухие губы, тёплое дыхание. Секунда — и ушёл.

Тишина. Один вдох. Мой. Его.

Щека. Правая, ближе к виску. Губы задержались дольше, чем на носу. Насколько — не считала. Не могла.

Щеку в борделе не целуют. Щека не товар. У щеки нет цены. Три мон за губы, пять за шею, ниже — дороже. Щека бесплатно. Значит бесполезно. Значит — никому не нужно.

Ему — нужно. Он целовал мне щёку сухими потрескавшимися губами, тщательно, сосредоточенно. Как вырезал иероглифы на камешках. Как точил нож. Как ставил чашку в центр подноса.

С неистовой точностью, которая у другого человека называлась бы нежностью, а у него не называлась никак. У него для этого не было слова.

Тишина. Ещё один вдох.

Висок. Губы в волосах — грязных, пахнущих дымом и речной водой. Не отстранился. Прижался — туда, где бьётся жилка. Маленькая, быстрая, испуганная. Как бабочка в кулаке. Он чувствовал — конечно чувствовал, он считает чужой пульс. Знал, что сердце колотится. Знал и не сказал.

Просто держал губы на моём виске. И от этого — мурашки. Мелкие, частые. От затылка вниз по позвоночнику, до кончиков пальцев. Как рябь на воде от камешка — расходится кругами, и кругами, и кругами.

Три поцелуя. Ни один — в губы. Нос, щека, висок. Три точки на карте лица.

— Не нужно думать о невозможном, — сказал тихо. — Это тоже лишнее. В голове.

Не ответ. Не отказ. Не обещание. Что-то третье, для чего нет слова.

Нашла его руку, она лежала между футонами, на татами, в ничейном пространстве. Нашла в темноте по теплу, на ощупь. Взяла. Переплела пальцы — мои тонкие в его широких, мозолистых. Сжала.

Его пальцы не ответили. Секунда. Две. Три.

Потом сжались. Медленно, осторожно. Как будто тело спросило у головы — можно? — и голова долго думала, считала, взвешивала. И кивнула.

Лежали рядом, на разных футонах. Руки лежали между, как мост через узкую реку. Моё запястье у его — пульс к пульсу.

Луна прошла через всё окно и ушла. Прямоугольник потускнел, побледнел и пропал. Темнота стала полной.

Цикады смолкли. Перед рассветом они всегда смолкают — есть такой час, пустой, тихий, ничей. Ночные замолчали, утренние ещё не начали. Час, когда слышно только дыхание.

Его — ровное, медленное, с хрипом.

Моё — чуть быстрее.

Где-то между двумя дыханиями мы уснули. Не разжимая пальцев.

Я открыла глаза.

Предрассветный серый свет заливал комнату. Цвет пепла, цвет золы в остывшем очаге, цвет стираного хлопка. Свет приходил без теней, без направления. Мир ещё не решил, каким будет сегодня.

Его футон лежал пустой. Одеяло было сложено углами к углам — аккуратно, точно, как складывают в казармах. Или в клане. Или везде, где мальчиков учат не оставлять следов.

Рэн стоял у дальней стены. Одетый. Кимоно с хризантемами — то самое, женское, нелепое.

На ногах белели таби — чистые, я стирала их позавчера. Тёрла о камни у ручья, пока пальцы не заныли. Сушила на траве.

Правая рука придерживала бок — привычно, машинально, как другой человек поправляет шляпу или придерживает рукав. Левой он проверял что-то за поясом. Нож. Тот самый маленький нож, который появлялся из воздуха.

— Рэн?

Голос вышел сонным.

Он обернулся.

— За нами приехали.

Я прислушалась. И на самом краю слуха, далёко, едва различимо донёсся стук копыт по каменистой дороге. Несколько лошадей. Скрип колёс. Мужские голоса, приглушённые расстоянием.

Клан.

Рэн подошёл и сел передо мной на пятки, как садятся для чайной церемонии. Спину держал прямо — даже сейчас, даже с раной. Его лицо оказалось на уровне моего. Серый свет лежал на скулах, на шрамах, на сухих губах. На тех самых губах, которые ночью были на моих губах, на моём носу, на моей щеке, на моём виске.

— Я должен тебе ещё желания, — сказал он негромко.

Я моргнула.

— Мики, — добавил он. — Я помню.

Мики.

Моё имя. Настоящее.

Тихо. Как пароль. Как ключ от двери.

За стенами голоса зазвучали ближе. Копыта застучали громче. Кто-то крикнул — резко, отрывисто, на диалекте, которого я не разобрала.

Рэн встал. Одним движением без паузы, без боли на лице.

— Одевайся, — сказал. — Быстро.

Вышел. Бесшумно.

За стеной звучал его голос — жёсткий, командный, чужой. Язык клана. Ответы, приказы, порядок.

Я встала. Оделась быстро, как он сказал.

На пороге обернулась. Комната лежала передо мной маленькая, крестьянская, бедная. Ничего особенного. Комната, в которой двое спали рядом. На разных футонах. С переплетёнными пальцами.

Я вышла.

К крыльцу подошёл мужчина.

Не сразу увидела его. Сначала заметила крытую повозку с выгнутой крышей из промасленной ткани. Две гнедые лошади стояли в упряжке, обе с белыми пятнами на морде. На козлах сидел молодой возница с повязкой на лбу, жевал что-то, не глядя в мою сторону.

Мужчина стоял у подножья крыльца. Невысокий, плотный. Он носил тёмно-синее хаори без гербов — чистое, выглаженное.

Волосы собрал в небольшой узел на затылке, без шпильки, просто завязал. Лицо у него было самое обычное — широкое, с мягкими чертами, с глубокими морщинами у рта. Возраст я определить не могла. Сорок? Пятьдесят? У мужчин после сорока все лица становятся похожими: усталые, обветренные, одинаковые.

Он напоминал старшего брата подруги. Или торговца солёной рыбой с рынка — из тех, что взвешивают товар не глядя, а на глаз, и никогда не обманывают.

Или доктора, который приходит к больному ребёнку ночью и не берёт денег, если семья бедная.

Совсем не выглядел как тот, кто убивает.

Но может, в этом и был смысл.

Он поклонился. Неглубоко, вежливо, как кланяются равному. Не как слуга кланяется хозяину. Не как охранник кланяется объекту охраны. Как равному.

— Доброе утро, — сказал негромко. — Прошу простить беспокойство в столь ранний час.

Его голос звучал приятно — глубокий, с лёгкой хрипотцой. Как у человека, который много говорит или много курит. Или и то, и другое.

Он не представился. Ни именем, ни званием, ни тем, кто он в клане.

Я кивнула молча. Не знала, что сказать. Хозяйка борделя учила: когда не знаешь — молчи и кланяйся. Безопаснее. Но кланяться этому человеку почему-то не хотелось. Я просто стояла и смотрела.

— Повозка готова, — продолжил он и указал жестом на экипаж. — Дорога неблизкая. Если позволите?

Позволите. Вежливое слово. Формальное. Как будто я могла не позволить.

Я оглянулась.

Искала Рэна.

Деревня лежала пустая, как всегда. Дома с провалившимися крышами стояли по обе стороны. Тропинка заросла травой по краям. На другом конце улицы виднелась ещё одна повозка, поменьше, открытая. Рядом стояли две фигуры — мужчины, оба в тёмном. Один курил, дым поднимался белой струйкой. Второй перебирал что-то в мешке на земле.

Рэна я не видела.

Мужчина заметил мой взгляд, улыбнулся — тонко, едва заметно, одними уголками губ.

— Я доставлю вас, госпожа, — сказал спокойно. — Не беспокойтесь.

Он подошёл к повозке и откинул полог. Внутри было темно и прохладно. Пахло новым деревом, маслом для колёс, соломой.

Он протянул мне руку — помочь подняться.

Широкая ладонь, короткие пальцы, чистые ногти. Рука торговца. Или доктора. Не мозолистая, не шершавая. Не та.

Я взяла её. Холодная.

Он помог мне подняться в повозку, аккуратно придерживая за локоть. Я села на скамью.

Мужчина забрался следом. Он сел напротив, поправил хаори и устроился удобно, расслабленно, как человек, которому предстоит долгая дорога и он к ней привык.

Снаружи раздались шаги. Тяжёлые, неровные. Кто-то подошёл к повозке.

Я обернулась. Инстинктивно, не думая.

Полог откинулся.

Рэн стоял снаружи. Одет в то самое женское кимоно с хризантемами. Волосы собраны в узел. Лицо спокойное, каменное. В руке он держал небольшой свёрток, завязанный в ткань.

Он посмотрел на меня. Не на мужчину в синем хаори, не на возничего. На меня.

Один взгляд. Долгий, внимательный. Как будто запоминал.

Потом кивнул. Коротко, формально. Как кивают знакомому при встрече на улице. Вежливо, правильно, ни к чему не обязывающе.

Опустил полог.

Ткань упала и отрезала свет. Внутри стало сумрачно.

Мужчина в синем хаори хлопнул в ладоши один раз, громко.

— Трогай, — крикнул он возничему.

Повозка качнулась. Лошади фыркнули. Колёса скрипнули и провернулись. Повозка тронулась.

Я не попрощалась.

Не успела. Или не поняла, что это было прощание. Или поняла, но не знала, что сказать, как сказать, нужно ли вообще говорить.

Не попрощалась.

Повозка качалась на ухабах. Мужчина сидел напротив, положил руки на колени и смотрел куда-то в сторону, в полог, за которым проплывала дорога.

Я смотрела на свои руки. Сложенные на коленях, бледные, пустые. Пальцы левой руки были чуть разжаты — как будто всё ещё ждали, что кто-то их возьмёт, сожмёт, не отпустит до рассвета.

Я считала вдохи. Свои — пятнадцать в минуту. Шестнадцать. Пятнадцать.

Полог дрожал от ветра. Щели в нём расширялись и сужались, свет менялся — то ярче, то тусклее. За пологом мелькали деревья, слышались птичьи крики, стук копыт, скрип колёс.

Дорога шла под уклон. Повозка набирала скорость.

Я не обернулась.

Не посмотрела назад, через щель в пологе, туда, где оставалась заброшенная деревня. С домом лекаря. С двумя футонами. С доской для сёги. С камешками, на которых корявыми иероглифами были вырезаны: король, ладья, конь.

Не обернулась.

Мужчина в синем хаори достал из-за пояса кисеру — длинную трубку с металлическим мундштуком. Набил её табаком. Чиркнул огнивом. Затянулся.

Молчали.

Я закрыла глаза и откинула голову на деревянную стенку повозки. Жёсткая, неудобная, стучала в затылок на каждом ухабе.

Я считала. Раз. Два. Три. Сбилась на семнадцати. Начала заново.

Раз. Два. Три.

Не попрощалась.

Белый фонарь

Мужчина достал длинную кисеру. Набил душистым табаком, чиркнул огнивом. Дым поплыл белый, густой, сладковатый.

Госпожа Мурасаки курила такой же табак. Сидела тёмными вечерами у раскалённой жаровни, выпускала горький дым через нос и говорила — девочки, не горбитесь. Я выпрямилась, как тогда. Потом поняла что сделала и разозлилась на себя.

Он смотрел в сторону, на пыльный полог. Не говорил ничего. Я была ему благодарна за это — потому что если бы он заговорил, пришлось бы отвечать. А я не знала, что говорить.

Ехали через тёмный лес, потом по широкому тракту, что шёл на Киото. Попутных повозок было мало. Лошадь шла быстро.

Остановились на ночь в придорожной гостинице. Старый хозяин встретил у ворот, поклонился молча, провёл внутрь.

Я заметила раньше, чем он сказал что-нибудь.

Фонарь у ворот был завешен белой тканью. Грубой, наспех прибитой. Тусклый свет сквозь неё шёл, не освещал — просто обозначал присутствие. Второй такой же у соседнего дома. Третий дальше по улице. Четвёртый.

Вся улица светилась белым.

Что-то случилось. Что-то большое, если целая улица в трауре. У меня внутри дёрнулось. Последний раз, когда что-то случалось, О-Цуру лежала на земле и не дышала.

Слуги двигались тихо. В комнате для ужина не было музыки — ни сямисэна, ни флейты, ничего. Только глухой звук посуды и чужие голоса за тонкой стеной.

Поели молча. Мужчина ел методично и спокойно, как ехал, как курил. Я почти не притронулась к остывшей еде. Я смотрела на белый фонарь за тёмным окном и думала — кто умер. Кто умер на этот раз.

Комната маленькая. Татами старые, потёртые. Узкое окно выходило в тесный двор, где росло одинокое дерево. Листья висели неподвижно. Легла не раздеваясь. Смотрела в потолок. Потолок был низкий, тёмный, с сырым пятном в углу. Я смотрела на пятно и думала — похоже на раскрытую руку. Потом перестала думать. Потом заснула. Потом проснулась и не поняла где я.

Утром он постучал негромко. Вошёл и положил аккуратно сложенное кимоно. Светлое, почти белое.

Я взяла его в руки. Траурное.

Подумала — правильно. Так и должно быть. О-Цуру умерла, и я должна носить по ней траур. Поздно, но всё равно. Хоть так.

— В империи горе, — сказал он тихо. — Император скончался. Переоденьтесь до выезда. Так нужно.

Поклонился. Вышел.

Я осталась с кимоно в руках. Не по О-Цуру траур. По императору. Целая огромная страна в трауре, белые фонари на каждой улице — а О-Цуру никто не оплакал. Никто не завесил фонарь. Никто не надел белое. Только я, и то — не успела.

Переоделась сама. О-Цуру всегда помогала с оби, придерживала скользкую ткань, затягивала тугой узел сзади. Я затянула сама. Неровно. Никто не поправил.

За окном деревня просыпалась. Белые ленты на воротах домов. Белые повязки на головах. Молодая женщина перевязывала красный фонарь у своей лавки — неловко, второпях, белая ткань не слушалась, падала. Мужчина рядом помогал, придерживал. Оба молчали.

Я думала о Киото. О квартале развлечений — о красных фонарях, о громком смехе из открытых окон, о сямисэне, который слышен с улицы. Всё это теперь замолчало. Театры закрылись. Чайные дома опустели. Таю, гейши юдзё сидят по тёмным комнатам в белом, не танцуют, не поют.

В квартале горе. Никто не веселится.

Я подумала об этом и улыбнулась. Сама не ожидала.

Потому что следом пришла другая мысль.

Принц Ясухито.

Если император умер — принц больше не принц.

Принц Ясухито станет императором.

Я вспомнила ровные тонкие иероглифы.

Буду ждать вашего согласия.

Он писал это как принц. Теперь он император. И письмо всё ещё существует.

Значит поеду не к принцу — к императору. К человеку, в чьих руках теперь всё. Земли, кланы, имена. Закрытые архивы, куда не войдёшь без его воли.

Клан Хара. Мики. Иоши.

Может быть, там есть что-то. Может быть, там есть всё.

Может быть, там есть что-то о Рэне. О невидимой верёвке, которой его держат. О том, насколько она крепка.

Может быть, там его свобода.

Он принёс чай. Поставил у порога — зелёный, в простой глиняной чашке без рисунка. Сел рядом с дверью, не входя. Ждал, пока возьму чашку.

Пила молча. Чай горчил. Смотрела на него через край.

— Как вас зовут? — спросила.

Он чуть улыбнулся. Одними уголками сухих губ.

— Сато Кэндзи. — Пауза. — Я представлялся вам раньше. Но вы забыли.

Сказал легко. Как говорят о чём-то совсем незначительном. Как будто это смешно, что забыла.

Я кивнула. Подумала мельком — может, Нана знала его. Мало ли кого знала Нана Рэй.

Он допил чай, поставил чашку, встал. Поклонился. Ушёл.

Вышла следом. Повозка стояла у ворот, лошадь переступала, фыркала. Утро было серое, холодное. Сато Кэндзи уже сидел внутри. Я забралась, устроилась на жёсткой скамье. Тронулись.

Та же дорога. Тот же скрип колёс. Тот же горький дым от кисеры. Тот же сладковатый запах и я снова выпрямила спину. И снова разозлилась.

Я смотрела на его руки.

Широкие ладони. Короткие крепкие пальцы. Лежали на коленях спокойно, без движения.

Горная деревня. Раннее утро. Женщина с тёплыми руками не вышла к завтраку. Дверь её комнаты закрыта. Я ждала в пустых сенях. Потом пришёл мужчина. Взял за руку. Сказал — пойдём.

Широкие ладони. Короткие крепкие пальцы.

Те самые.

Я не пошевелилась. Смотрела в полог. Считала белые фонари за щелью в ткани — раз, два, три, четыре. Сбилась. Начала заново.

Киото встретил мелким дождём.

Повозка остановилась у знакомых ворот.

Сато Кэндзи сошёл первым. Подал сухую руку. Я не взяла — спрыгнула сама. Он не обиделся. Постучал в ворота.

Открыли не сразу. Тяжёлая створка отошла медленно. За ней — сад. Знакомая дорожка из плоских камней. Густой мох по краям. Пруд с карпами — я увидела его сразу, за плавным поворотом дорожки. Карпы плавали лениво, красные спины мелькали под мутной водой. Как тогда. Ничего не изменилось. Как будто я не уезжала, как будто ничего страшного не случилось. Карпам всё равно.

У низкого крыльца стояли двое.

Госпожа Мори — прямая, сухая, в строгом белом кимоно. Жилистые руки сложены перед собой. Лицо неподвижное. Только глаза — быстрые, острые, цепкие — прошлись по мне сверху вниз. По неровному оби. По пустому месту справа, где должна была стоять О-Цуру. По другому пустому месту слева, где должен был стоять Рэн.

Уехала по своей капризной воле. Вернулась одна. Без верной служанки, без молчаливого телохранителя. Снова эта женщина. Снова от неё беспросветное горе. Ничего доброго от Наны Рэй никогда не приходило — вот что стояло в тёмных глазах госпожи Мори. Она не сказала этого вслух. Она никогда не говорила таких вещей. Но я видела. Ясно, как белые фонари на чужих воротах.

Рядом с ней — Мэй.

Я не сразу узнала. Вытянулась. Похудела в лице, острые скулы обозначились, узкий подбородок заострился. Чёрные волосы убраны наверх, по-взрослому. Стояла ровно, тонкие руки по швам — железная выучка госпожи Мори. Но глаза бегали — туда, сюда, на меня, на Сато, на повозку, на ленивых карпов, обратно на меня. Не могла устоять на месте, переступала с ноги на ногу. Тоже в белом.

Госпожа Мори поклонилась. Глубоко, медленно, как положено.

Выпрямилась. Посмотрела на меня долгим взглядом. Я увидела как узкие плечи её чуть опустились. Совсем немного. Тихий выдох.

— Нана, — сказала она. Только имя. На выдохе, как будто держала его в сухой груди всё время, пока меня не было. — Вы прибавили мне седых волос.

Мэй рядом закивала быстро-быстро.

Я хотела сказать что-нибудь. Что доехала. Что живая. Что простите. Но горло перехватило и я просто молча кивнула.

Прошла внутрь. Длинный тёмный коридор. Знакомый запах старого дерева, тёплых татами, чего-то варёного из дальней кухни.

Дом Наны Рэй. Мой дом — не мой дом. Чужое место, которое стало привычным, а привычное — почти своим.

Комната была такой, какой я её оставила. Свёрнутый футон в углу. Расписная ширма у стены. Низкий столик. Широкое окно в сад — те же карпы, та же тёмная вода, тот же мягкий мох.

Села на татами.

Раньше бы позвала О-Цуру.

— Мэй, — позвала я.

Шаги за дверью — быстрые, лёгкие, неровные. Дверь отъехала.

— Принеси бумагу, кисть и тушь.

Она кивнула. Убежала. Я слышала как торопливый топот удалился в другую сторону — не к кладовой, дальше, мимо, к кухне. Потом остановился. Потом развернулся. Потом — правильно, к кладовой. Вернулась быстро. Бесшумно поставила всё передо мной на низкий столик. Каменная тушечница, тонкая кисть, бумага — рисовая, хорошая, плотная.

Я посмотрела на тушечницу. Тушь не расплескала.

— Госпожа Мори хорошо тебя воспитала, — сказала я.

Мэй просияла. Вся — лицом, тёмными глазами, худыми плечами. Как бумажный фонарь, в который вдохнули живой огонь.

— Идти? — спросила шёпотом.

— Иди.

Дверь тихо закрылась.

Я осталась одна. Перед кистью, перед бумагой, перед пустым белым листом.

Растёрла тушь. Медленно, по кругу, как учили. Густая чёрная вода заполнила углубление в холодном камне.

Подняла кисть.

Теперь пишу не принцу. Теперь пишу будущему императору Японии. Человеку, который через несколько коротких недель сядет на Хризантемовый трон и получит безраздельную власть над всем — над каждым древним кланом, каждым закрытым архивом, каждым вписанным именем, каждой спрятанной тайной, которую берегли от чужих глаз.

Клан Хара. Их обширные земли, их преданные люди, их неоплаченные долги.

И Рэн. Где-то среди этих имён, этих старых бумаг.

Новый император может потянуть за любую нитку. Может открыть любой запечатанный свиток. Может спросить — и ему ответят. Обязаны ответить.

Я обмакнула кисть в чёрную тушь. Стряхнула лишнее.

И начала писать.