Я родился 15 августа 1769 года, в Аяччо, на острове Корсика. Родители мои были дворяне; обстоятельство, для меня совершенно ничтожное. Полководец, прославивший свою отчизну и своими заслугами восстановивший трон Карла Великого, не нуждается в предках.

Исполненное чудес поприще моей жизни побудило многих искать чего-то сверхъестественного даже в моем детстве, которое, однако же, было очень обыкновенно.

Я воспитывался сперва в бриенской военной школе, куда поступил в возрасте десяти лет, а потом был переведен в парижскую.

Предположив себе цель, я всегда стремился к ней со всею силой воли и от того успевал в моих предприятиях. Воля моя была сильна, характер тверд и решителен; это возвышало меня над всеми. Воля зависит от силы душевной, и потому не всякий может совершенно владеть самим собой. Если в моих поступках и заметна была иногда какая-то нерешительность, то это происходило не от недостатка

воли, но от излишней быстроты воображения, которое мгновенно представляло мне все обстоятельства дела.

Я занимался прилежно теми науками, которые могли мне быть полезны, в особенности историей и математикой. Первая раскрывает гений, вторая дает правильность, безошибочность его действиям. Способности развились во мне сами собой. Я имел быстрое соображение, хорошую память; хладнокровно, основательно судил о предметах. Соображая скорее других, я имел всегда время обдумывать; и в этом-то, собственно, и состояла глубина моих мыслей.

Обыкновенные забавы юности не могли занимать меня; впрочем, я не чуждался их совершенно, как утверждают иные. Я искал того, что могло меня увлечь, и подобное расположение духа поставляло меня всегда в какой-то вид уединения, в котором я вполне предавался размышлению. Наклонность эта обратилась в привычку и никогда меня не покидала.

Рождение предназначало меня на службу, и, за четыре года до революции я был уже поручиком артиллерии. Ни один чин не принес мне столько удовольствия: честолюбие мое ограничивалось надеждою быть генералом.

Я получил роту в 1789 году; тут загремела революция: она обещала мне много деятельности.

Против Франции составлялась коалиция для поддержания короля; уже войска ее вторгались во французские пределы. Англия торжествовала, видя наши смуты и совершенное расстройство в государственном управлении. Россия также была довольна этим, потому что Швеция и Пруссия вооружались против нее, для спасения Турции, изнемогавшей под соединенными ударами русской императрицы Екатерины и австрийского императора Иосифа II. Мудрая Екатерина видела, что она совершенно обеспечит себя, направив на Францию силы всех своих врагов соседей, и потому-то она так сильно восставала против революции и с таким старанием составляла союз против нас, сберегая собственные силы.

Французское Национальное собрание, видя, что со всех сторон неприятели готовы вторгнуться во Францию, решилось само начать войну. Но войска наши были разбиты горстью австрийцев под предводительством Болье (в апреле 1792 года).

Три месяца спустя герцог Брауншвейгский, выступив из Кобленца с 60 000 пруссаков и 10 000 эмигрантов, проникнул в Шампань через Тионвиль. На пути он объявлял, что предаст огню и мечу все, что не покорится без сопротивления.

Войска союзников достигли до Вердена, открывшего им свои ворота. Но грозный манифест брауншвейгского герцога произвел во Франции действие, совершенно противное тому, какого от него ожидали. Любовь к отечеству воспламенила все благородные сердца. 60 000 охотников стеклось со всех сторон в Шампанию, куда временный исполнительный совет направил также Дюмурье с войсками из Седана, Келлермана из Меца и Бернонвиля с северной армией.

Арагонское дефиле, где собрались все эти силы, сделалось Фермопилами Франции. Пруссаки, думавшие нас обойти, увидели себя в опасности быть отрезанными и отступили почти без выстрела.

Не меньше счастливы были войска наши и в Альпах. Савойя и графство Ниццское покорились после слабого сопротивления.

В 1793 году англичане заняли Тулон. Мне предложили командовать артиллерией в армии генерала Карто, осаждающей Тулон, так как прошлый командир артиллерии получил ранение.

По приезде я занялся строительством двух береговых батарей. С их помощью можно было захватить высоты вблизи Тулона, которые были укреплены фортами неприятели, и с этих позиций расстреливать своей артиллерией и город, и вражеские корабли на рейде.

Генерал Карто не поддержал мой план, однако вскоре командующим армией был назначен Дюгомье. Он принял план взятия города, и 14 декабря 1793 года начался обстрел позиции врага артиллерией, он продолжался несколько дней. Ночью 17 декабря начался штурм, и 18-го неприятельские войска покинули город, Тулон был взят.

Мне дали звание бригадного генерала, на тот момент мне было 24 года.

В марте 1796 года я получил назначение на должность командующего Итальянской армией Французской республики. Я решился обратить на себя внимание, дав другое направление войне, и готовил неприятелю удары сильные и решительные.

Я прибыл в Ниццу; армия, недавно победоносная, находилась теперь в самом дурном положении. Разбросанная по высям апеннинским, она была слишком растянута, а сообщения ее с Францией вдоль берега, в направлении, почти параллельном неприятельской линии, были весьма опасны.

В течение четырех лет войны главная квартира спокойно оставалась в Ницце. Я перенес ее в Альбенгу по дурной дороге, под огнем английской флотилии. Армия моя была в точном смысле армия спартанская. Несмотря на все претерпеваемые ею недостатки, она дышала только любовью к отчизне и жаждою битв. [В армию почти не высылали жалованья: офицеры не получали в месяц более 10 франков.

Одежда, обувь, раздача провианта была в самом неисправимом положении. Неприятель называл нас в насмешку «героями в лохмотьях». Он не ошибался: мы были действительно и герои, и в лохмотьях.]

План мой был прост: я требовал у генуэзского сената в возмездие за обиду, нанесенную в гавани этого города нашему фрегату «la Modeste», свободного пропуска через город и проход боккетский, обещая за это отдалить навсегда театр войны от границ генуэзской республики и доставить ей покровительство нашего правительства и союз с ним.

Если бы сенат согласился, я вышел бы через Геную на левый фланг австрийцев, разбил бы его, опрокинул на Александрию и, отрезав от Пьемонта, заставил бы сардинского короля отказаться от союза с императором; потом я соединился бы с небольшою армией Келлермана и преследовал бы Болье до самого Тироля.

Если же сенат не согласился бы исполнить мое требование, он не преминул бы выставить этот отказ как доказательство приверженности к союзникам, которые в таком случае без сомнения двинули бы вперед свой левый фланг, чтобы предупредить меня у Боккетты; неприятельские силы, растянутые от Чевы до Генуи и собранные в значительном количестве только на флангах, подвергли бы всей силе моих ударов свой ослабленный и разобщенный центр.

Подкрепления, прибывшие из Ломбардии, и новые наборы, сделанные во владениях короля сардинского, укомплектовали его армию, а неаполитанский вспомогательный отряд должен был увеличить ее до восьмидесяти тысяч. Союзники надеялись вытеснить нас из Лигурии. Но войска их были дурно распределены. Более 25 000 сардинцев были разбросаны по всем проходам альпийских гор. Здравый рассудок ясно показывал, что надобно было прорвать эту длинную паутину в центре; я решился действовать сообразно с этою мыслью, а счастье помогло выполнить ее с полным успехом.

Болье, командовавший австрийцами, решился действовать наступательно. Известившись о намерении моем насчет Генуи или, может быть, желая обеспечить этим пунктом сообщения свои с Нельсоном и Джервисом, находившимися близ этих берегов с английской эскадрой, он двинулся к Генуе. Мысль его была хороша сама по себе, но ее можно было исполнить вернее и принудить нас к быстрому отступлению, действуя главными силами против нашего левого крыла. Болье решился, напротив того, идти прямо на Геную с третью своей армии, между тем как остальная часть должна была беспокоить меня с фронта.

Он сам спустился с Апеннин 10 апреля с левым крылом своим; я доставил ему удовольствие вытеснить небольшой наш авангард из Вольтри, а между тем собрал главные силы против центра австрийцев. Три редута прикрывали ту часть Апеннин, которая тянется к Савойе. Полковник Рампон, зачищавший здесь главное укрепление, взял клятву с 32-й полубригады, что она умрет на развалинах редута, но не уступит его. Французы сдержали эту клятву, несмотря на беспрестанно повторяемые приступы, дорого стоившие неприятелю. [Некоторые писатели, ничего не понимая в военном искусстве, уверяют, что победою мы обязаны храброй защите Рампона; но если бы Аржанто, командовавший австрийским центром, и взял укрепление, то все-таки был бы разбит, даже совершенно уничтожен, если бы подался еще ближе к Савойе. Устремив против него половину моих сил, я не сомневался в успехе, где бы ни произошел удар.

Аржанто был атакован 12-го числа с фронта и с тыла превосходными силами, разбит и отброшен. Этот первый успех был тем более важен, что он совершенно расстроил план неприятеля; но чтобы воспользоваться им вполне, нужно было удвоить деятельность.

Все войска мои были уже за Апеннинами. Из четырех дивизий, составлявших мою армию, дивизии Лагарпа, Массены и Ожеро шли со мною; Серюрье оставался у Гаррессио для удержания пьемонтцев. Я решился обратиться против этих последних, чтоб совершенно отделить их от Болье. Главные силы их стояли все еще у Чевы; а генерал Провера с небольшим австрийским отрядом, связывая войска Колли и Аржанто, занимал высоты Коссерии.

Я двинулся против него с дивизиями Массены и Ожеро, оставив Лагарпа для наблюдения за Болье. 13-го Ожеро завладел проходом Миллезимо, и генерал Провера, поражаемый и теснимый со всех сторон, был принужден искать убежища в развалинах замка Коссерии. Напрасны были попытки пьемонтцев освободить его: он сдался 14-го утром со своими полутора тысячами гренадер.

Едва успели мы разбить Аржанто, как новый австрийский корпус явился на поле битвы. Он шел под начальством генерала Вукасовича с намерением соединиться с Аржанто. Храбрый иллириец изумился, найдя наши войска вместо тех, к которым он шел, но не потерял присутствия духа и отважно бросился на отряд, охранявший малианские редуты, овладел ими и отбросил испуганный гарнизон к Дего. Наши войска преследовали в это время бегущих по направлению к Сниньо и вдруг были атакованы с тылу правого фланга.

Неожиданность произвела минутный беспорядок, которым Вукасович воспользовался с редким мужеством; но с пятью батальонами ему трудно было восстановить перевес.

Массена, с помощью своего резерва остановив бегущих, возобновил битву; дивизия Лагарпа, горя желанием отмстить за кратковременную неудачу, также бросилась на неприятеля, и в несколько минут он был опрокинут.

Отделавшись от австрийцев, я снова двинулся на Пьемонт с дивизиями Ожеро, Массены и Серюрье. 26-го мои три дивизии соединились в Альбе. Еще одно сражение — и Турин был бы в нашей власти: мы находились от него в десяти милях; но неприятель занимал в это время прекрасную позицию за Стурой, прикрытую с правого фланга крепостью Кони, а с левого — городом Кераско, который тоже трудно было взять открытой силой. Колли мог быть подкреплен в этой позиции тысячами двадцатью войска, рассеянного в окрестностях, и присоединением Болье, у которого оставалось еще столько же.

Союзникам было бы довольно двух дней деятельности и решительных действий, чтобы поправить свое положение; к тому же и сильно укрепленный Турин мог спасти, в случае неудачи, войска их, впрочем, еще далекие от крайности, потому что Австрия имела полную возможность доставить им и подкрепления, и все средства к продолжению войны. Мы должны были тем более опасаться этого, что Турин мог затруднить нас продолжительным сопротивлением, потому что мы не имели способов вести осаду крепости.

Я видел необходимость приготовить войско мое к новым победам, утвердить в нем дисциплину и навести страх на врагов. Следующая прокламация должна была выполнить эту тройную цель.

«Солдаты! За две недели вы одержали шесть побед, взяли двадцать одно знамя, пятьдесят орудий, несколько укрепленных мест, покорили богатейшую часть Пьемонта, захватили в плен 15 тысяч, до 10 тысяч положили раненых и убитых. Лишенные всего, вы ни в чем не нуждались; без орудий сражались вы и выигрывали битвы, без мостов переправлялись через реки, без обуви пришли сюда усиленными переходами, без хлеба стояли на биваках: благодарю вас, солдаты!

Две армии, атаковавшие вас некогда с такою дерзостью, бегут перед вами. Вы привели в трепет тех, которые всегда радовались нашим неудачам.

Но я не скрою перед вами, вы еще ничего не сделали, потому что еще много предстоит совершать вам. Ни Турин, ни Милан еще не в вашей власти. Враги ваши попирают еще прах тех, пред которыми пали Тарквинии.

В начале похода вы нуждались во всем; теперь у вас нет ни в чем недостатка. Магазины, захваченные у неприятеля, изобильны. Осадная артиллерия прибыла. Отечество ожидает от вас великих подвигов; вы оправдаете его ожидания.

Да! Вы горите желанием пронести далеко славу французского народа и унизить гордых властелинов, мнивших заковать вас в цепи неволи; вы хотите предписать славный мир, который бы вознаградил отечество за его великие жертвы; вы хотите, наконец, возвратясь в круг родных и друзей своих, сказать с гордостью: я из победоносной армии итальянской.

Друзья, я обещаю вам все это, но вы должны мне поклясться уважать народ, который освобождаете от рабства; должны отказаться от грабежа, которому предаются злодеи, подстрекаемые нашими врагами. Без этого вы будете не избавителями, а бичом народов; тогда отечество от вас отступится; тогда погибнет все: и пролитая кровь, и победы, и ваше мужество, и ваша слава. Мне и любимым генералам вашим будет стыдно предводительствовать войском, которое не знает других законов, кроме права сильного. Но между вами мало людей, забывающих честь и человеколюбие, и я, облеченный властью народом, заставлю их повиноваться; я не хочу, чтобы в рядах ваших стояли разбойники, могущие запятнать ваши лавры.

Народы итальянские! Французы пришли к вам свергнуть ваше иго; народ французский — друг всех народов. Доверчиво встречайте знамена республиканцев. Ваша вера, имущество и обычаи останутся для нас святынею неприкосновенною. Мы ведем войну великодушно; враги наши — только те, под властью которых вы находитесь».

Чтобы придать более весу этим прокламациям, пьемонтские демократы составили в Альбе комитет, который также делал воззвания пьемонтцам и ломбардцам, угрожая одним, ободряя других.

Успех превзошел мои ожидания. Столица пришла в трепет и беспорядок. Двор, сожалея, что не воспользовался прежде удобным случаем отстать от коалиции, почувствовал теперь, какой опасности подвергает его наше быстрое приближение, могущее возбудить приверженцев демократии, которых было так много и в Турине, и в других городах Пьемонта. Страх увеличивал пред ним опасность его положения. Хотя Болье шел из Акви в Ниццу на соединение с Колли, но двор, вероятно, не знал этого и, думая, что он лишен уже всякой помощи, решился отдаться на произвол наш.

Ко мне прислан был адъютант от имени короля просить мира. Это меня обрадовало. Поспешность Туринского двора не только льстила моему самолюбию и надеждам, но еще вывела меня из больших затруднений. Успехи наши были блистательны; но грабеж, нераздельный с недостатком в продовольствии, дурно расположил к нам поселян пьемонтских и ослабил дисциплину в моей армии. Если бы король, притянув с Альп часть войска принца Кариньяно, держался в Турине, и если бы австрийцы, подкрепленные гарнизонами, остававшимися в Ломбардии, поддержали его, я мог бы быть отброшен к морю и приведен в отчаянное положение. Полагая даже, что я удержался бы в Пьемонте, остановленный крепостями, каковы Турин и Александрия, и лишенный средств осаждать их, я не мог бы сделать шагу далее; а между тем подкрепления с Рейна, усилив армию неприятельскую до ста тысяч человек, заставили бы меня очистить Италию. Быстрота моего вторжения и прокламации, приводившие в трепет моих неприятелей, спасли меня.

Мир с Пьемонтом почти решал судьбу всей кампании. Если я один разбил две соединенные армии, то что же мог сделать Болье, лишенный союзников, между тем как я был подкреплен частью альпийской армии под предводительством Келлермана? Жребий Италии был почти решен, и воображение уже представляло мне эту прекрасную страну в моей власти. Тогда-то впервые почувствовал я себя выше обыкновенных полководцев и приподнял завесу моей будущности. Я уже жил в истории.

Так как мне не дано было права заключать мир, то нужно было ожидать, пока утвердят его в Париже; но чтобы не упустить своей добычи, я заключил перемирие, которое могло считаться за предварительный мирный договор и давало мне возможность расположиться в сердце Пьемонта. Король обязывался отстать от коалиции и действительно послал в Париж графа Ревеля для окончательного утверждения мира. Желая нетерпеливо ускорить ход этого дела, я даже дал заметить графу Сен-Марсану, посланному ко мне из Турина, что вовсе не намерен разрушать престолы и алтари, но, напротив, готов защищать их, если они захотят только обратиться к нам с дружественным расположением; одним словом, я дал ему почувствовать, что Пьемонт скорее приобретет себе вознаграждение от союза с Францией, нежели от двора венского.

В две недели я успел сделать более, нежели прежняя итальянская армия в четыре кампании: но надежды мои еще не свершились. Исторгнуть эту классическую страну из рук германцев, уничтожить старинную поговорку, называвшую этот очаровательный край гробницей французов, было целью, достойной меня.

На другой день после заключения перемирия я двинул четыре дивизии свои на Александрию. Чтобы обмануть Болье на счет моих намерений, я поставил в число условий перемирия с Пьемонтом, чтобы мне позволено было перейти По в окрестностях Валенции. Эта хитрость достигла своей цели. Болье думал, что я стану атаковать его с фронта; чтобы поддержать его в этом мнении, я двинул отряд к Сале, как будто с намерением переправиться через По в Камбио. Маскированная этим армия моя быстро спустилась вниз по реке, и 7 мая мы были в Пьяченце.

Чтобы ускорить движение и не дать неприятелю времени разгадать мои намерения, я сам вел авангард; дивизии наши следовали эшелонами за мною. Нужно было быстро выполнить эту переправу, чтобы неприятель не успел ей воспротивиться; но По, не уступая в ширине и глубине Рейну, остановила наше стремление: не имея средств устроить мост, нужно было довольствоваться судами, найденными в окрестностях города.

Ланн с авангардом переправился первый. У австрийцев на противоположном берегу было только два эскадрона, и в несколько минут они были опрокинуты. Переправа продолжалась беспрепятственно, но чрезвычайно медленно. Если бы у меня были понтоны, я бы уничтожил тогда же всю неприятельскую армию; необходимость переправляться небольшими частями спасла ее.

Я воспользовался двухдневной переправой, во время которой оставался в Пьяченце, и заключил перемирие с герцогом Пармским, заставив его заплатить около 10 миллионов, дать мне амуницию, лошадей для артиллерии и кавалерии и значительный запас провианта для походных магазинов; а что всего важнее, я приобрел тут большое число превосходных произведений по части живописи и ваяния, выбранных мной в галереях герцога.

При известии о моем движении к Милану Директория, являвшаяся в это время правительством Франции, предписала начальство над нашей итальянской армией вручить Келлерману, а мне с остальной частью, состоящей из 25 тысяч человек, идти на Рим и Неаполь. Такое раздробление сил, в то время когда мы должны были нанести последний, решительный удар австрийцам и готовились бороться со всеми их силами, было слишком безрассудно, чтобы я мог согласиться его выполнить; я отказался, прося увольнения от службы, и этим спас армию от неизбежной гибели.

Ожидая решения Директории, я сделал воззвание к воинам своим, призывая их к новым победам.

Ни в одной из прочих моих прокламаций не отражается так сильно дух времени. Вот она:

«Солдаты! С вершин скал апеннинских, как бурный поток, низверглись вы в эти долины, опрокидывая, разрушая все, что противилось вашему стремлению. Пьемонт предался своим естественным чувствам мира и дружбы к Франции. Милан ваш; знамя республики развевается над всею Ломбардией; Парма и Модена одолжены своим политическим существованием только вашему великодушию.

Армии, столь недавно и столь гордо угрожавшие вам уничтожением, бегут пред вами и не могут найти оплота против вашего могущества. Ни По, ни Тессин, ни Адда, эти вечные оборонительные линии Италии, не могли удержать вас; вы перешли их так же быстро, как хребет апеннинский. Эти успехи распространили радость в нашем отечестве; представители народные совершают празднества в честь побед ваших; там ваши отцы, матери, супруги, сестры и все милые сердцу радуются успехам вашим, гордятся честью принадлежать вам.

Да, воины! Вы много сделали: но неужели нам более ничего не остается делать? Допустим ли мы сказать про нас, что мы умели побеждать, но не умели пользоваться победами? Не упрекнет ли нас потомство в том, что мы нашли новую Капуу в Ломбардии?.. Но вы уже бежите к оружию! Постыдное бездействие томит вас: вы знаете, что дни, потерянные для славы, потеряны и для вашего счастья…

Идем же! Нам предстоит еще и делать усиленные переходы, и поражать неприятеля, и пожинать лавры, и мстить за обиды… А вы, раздувавшие пламя междоусобной войны во Франции, вы, которые так низко умертвили наших министров и сожгли корабли ваши в Тулоне, трепещите!.. Час мщения ударил. Но да будет нам священно спокойствие народов, и в особенности потомков Брута, Сципиона и других великих мужей древности, восстановить древнюю столицу мира, воздвигнуть в ней статуи героев, ее прославивших, пробудить народ римский ото сна, в который погрузили его многие столетия рабства: вот цель ваших побед. Солдаты! Вам принадлежит слава преобразования прекраснейшей страны Европы.

Торжествующая Франция даст Европе славный мир, который вознаградит народ наш за все великие усилия и жертвы; вы возвратитесь на родину, и граждане, с восторгом встречая вас, будут говорить: “Он служил в Итальянской армии”».

Я хорошо понимал людей, с которыми имел дело; я знал, как должно было подействовать это воззвание на пылкого французского солдата; знал, что в Риме и Неаполе оно произведет то же действие, какого достигла моя первая прокламация.

Между тем были взяты нужные меры, чтобы овладеть миланской цитаделью, близость которой беспокоила город. Из Александрии в Тортоны должна была скоро прибыть в Ломбардию осадная артиллерия; а в ожидании ее я оставил Милан и пошел к Лоди.

Прием, сделанный мне в столице, мог убедить меня в том, что итальянцы принимают искреннее участие в моих намерениях. Сохранив все уважение к религии и обеспечив неприкосновенность дворянских имуществ, я надеялся на благодарность двух сословий, пользовавшихся наибольшими правами. Но умеренность моя не уменьшила их опасений, не укротила ненависти.

В тот самый день, когда я выступил из Милана против австрийцев, набат загремел в тылу моей армии. Деревенские жители, приведенные в исступление духовенством, взялись за оружие, овладели Павией и даже замком, в котором я оставил гарнизон. Малейшая нерешительность с моей стороны могла сделать это восстание всеобщим. С 300 кавалеристов и батальоном гренадер я поспешил к Павии, сделавшейся главным местом возмущения. Когда отвергнуты были все убеждения архиепископа миланского, уговаривавшего народ положить оружие и выдать виновников мятежа, гренадеры мои, выбив ворота, ворвались в город и разграбили его.

Помилование было бы тут преступлением относительно войска. Простить вероломных значило подвергнуть наших храбрых воинов новым сицилийским вечерням. Я расстрелял муниципалитет, и все пришло в порядок. Между тем армия наша направлялась к Минчио вслед за австрийцами.

Мирный договор с королем сардинским был окончательно подписан в Париже 15 мая; король обязался оставить в нашей власти Александрию и Тортону во все продолжение войны, срыть Сузу, Брюнетту, Экзиль и устроить линию запасных магазинов для продовольствия моей армии через Мон-Сени и Аржантьер.

Менее чем за месяц я обошел Альпы, выиграл три битвы, отторгнул Пьемонт от коалиции, захватил 12 000 пленных, овладел укрепленными местами, сделал их опорными точками основания наших действий и через Савойю проложил прямое сообщение с Францией.

Все это было только вступлением к важнейшим успехам.

Торжество, с которым приняли меня в столице, сделало бы гордым самого скромного человека, одушевило бы самого ничтожного честолюбца. Я уже мог надеяться достигнуть всего во Франции; но чтобы вполне воспользоваться моим положением, нужно было привязать к себе народ и выждать, пока Директория совершенно лишится доверия. Франция признала меня своим героем; но этого было мало. Чтоб сделаться главою государства, нужно было быть его спасителем и восстановителем.

Каковы бы ни были мои права на благодарность Отечества, они не позволяли мне низвергнуть правительство, которому я был обязан и моим быстрым возвышением, и частью славы моей; надобно было, чтоб оно само себя уничтожило своей неспособностью и несчастиями, которым подвергало Францию: тогда только я мог явиться в глазах народа как спаситель Отечества, знал, с кем имел дело, и потому не сомневался, что рано или поздно это должно случиться. Стоило только оставить Директорию действовать по собственному произволу; порядок вещей, даже без слабых, ограниченных умов их, изменился бы непременно.

Роль, которую я должен был разыгрывать в ожидании возвышения, была затруднительна. Мне дали громкое, но пустое, мечтательное звание главнокомандующего нашей Английской армией. Этим напрасно хотели испугать лондонский кабинет, когда ничего еще не было приготовлено к войне с англичанами. Можно было только отрядить в Ирландию тысяч 20 или 30 войска; предприятие, конечно, выгодное; но для меня оно было слишком ничтожно; а с моею головою я не мог жить, сложа руки в Париже. Директория смешивала свои возгласы с восторженными кликами народа; но я знал, что Ревбель и Мерлень были против меня. Они обвиняли меня в том, что я заключил мир с Австрией, а не пошел в Вену, утверждая, что это было бы верное средство возмутить Германию; то есть это принесло бы Ревбелю удовольствие устроить несколько демократических республик на развалинах римской империи. По их мнению, это должно было утвердить преобладание Франции над всеми ее соседями. Они не рассчитывали того, что поднять империю против Австрии не так легко; или, лучше сказать, они не знали, что нигде народ не был так мало расположен к их утопическим предположениям, как в землях, подвластных Австрии.

Их глухие возгласы против меня становились невыносимы. Нужно было пристать к какой-нибудь партии, из которых каждая старалась склонить меня на свою сторону. То агенты роялистов старались доказать мне невозможность существования республиканского правления во Франции и убеждали восстановить монархию; то республиканцы жаловались на директорию за ее посягательства на свободу народную и хотели, чтобы я был новым Гракхом.

Мне нужно было или стать на стороне Директории, или составить заговор против нее; но от первого я уже отказался решительно, а начать второе было еще рано. Благоразумие советовало мне удалиться, но удалиться с блеском. Я знал, что, скрываясь с глаз толпы, нужно сильно поразить ее внимание, чтоб остаться в памяти, а для этого надобно было выбрать что-нибудь необычайное: люди любят, чтоб их изумляли. Я получал много безымянных писем, предварявших меня о затруднительной роли, которую начинал я играть во Франции. В одном из них мне советовали создать себе государство в Италии, но этот план был слишком мечтателен.

Находясь еще в Италии, я упомянул вскользь об экспедиции в Египет; хотя тогда я вовсе не думал сделаться исполнителем этого проекта, который был одобрен Талейраном. Возвратясь в Париж, я предложил приступить к этому делу. Последствия могли быть огромными, и этого было достаточно, чтобы заставить меня за него взяться.

Весьма естественно, что большая часть директоров, которым не нравились моя известность и привязанность народа ко мне, с восторгом приняли предложение, избавлявшее их от опасного посредника. Я сам предупреждал их желания, добровольно удаляясь из Франции.

Некоторые государственные люди хотели удержать меня, давая чувствовать, что, судя по тому положению, в котором я находился, мне должно надеяться завладеть кормилом государства. Я отвечал им, что время еще не настало и что я хочу приобрести новые права на их доверенность.

Мы не имели точных сведений о том, что делалось в это время на востоке, потому что положение, в котором находилась республика, не давало ей возможности заниматься делами Индии; но мы знали, что Типпо-Саиб, владыка мизорского государства, которое основал Гидер-Али, предлагал Людовику XVI еще в 1788 году изгнать англичан из Индии, требуя для этого только 8000 европейцев и достаточного числа офицеров для начальствования над его войсками, и что Людовик XVI отказал ему, не желая начинать морскую войну, в то время когда ему угрожало внутреннее беспокойство.

Мы знали также, что англичане отмстили Типпо-Саибу за это предложение, помогая Низаму действовать против него и осадив его в Серингапатиаме, предписали ему в 1792 году мир, по которому он лишился части своих владений. Из этого ясно можно было заключить, что мы могли надеяться на помощь мизорского султана.

Нам также было известно, что Маратты, враги Моголов и мусульмане, ненавидят столько же и английскую компанию, и потому не трудно было сделать их своими союзниками.

Трудно сделать совершенно определительный очерк всех происшествий последнего полувека на берегах Ганга. Они имеют свой особенный характер и скорее похожи на арабские сказки, нежели на историю. Возвышение и упадок множества мелких деспотов беспрестанно изменяли границы областей; но достаточно схватить одни главные черты, чтоб объяснить положение Индии, во время первых революционных войн, когда я обратил мое внимание на восток.

В половине XVIII века Ост-Индская компания в первый раз приняла участие в ссорах владетелей этих стран. Здесь, как и в Европе, политика Англии заключалась в том, чтоб управлять государствами, разделяя их. Компания искусно достигала своей цели и скоро завладела важнейшими участками здешних земель, то поддерживая индейских владельцев в войнах против мусульман могольской династии, то действуя против первых, когда они делались слишком сильными.

Тонкая политика лорда Клайва, глубокий макиавеллизм Гастингсаи мудрые действия лорда Корнуолиса достигли своей цели. Они заставили компанию обратить все внимание на многосложные разнородные выгоды этих земель и с видом миролюбия брать участие в их распрях. Она всегда являлась посредницей, помогала слабейшему, для того чтоб поделиться с ним добычей, приобретенной от сильнейшего, который становился ей опасен.

Но компания была уже сама по себе страшна, потому что три президентства, ее составлявшие, равнялись трем сильным государствам. Главнейшее, включая Калькутту, Бенгаль, берег Орикса и богатую равнину от Ганга до Уда, было средоточием владений и не уступало самой Англии ни в могуществе, ни в богатствах. Второе, в Декане, состояло из земель, окружавших Мадрас, главный город его, и наконец, третье, в Бомбее, заключало Суратский и Малабарский берега и сверх того конторы, основанные у Персидского залива. Войско их могло простираться до 25 000 европейцев и 60 000 хорошо обученных сипаев.

Таково было положение Индии, в то время когда я решился открыть с ней прямое сообщение. Я был уверен, что это вернейшее средство поразить Англию в сердце, потому что тогда Индия была для нее все. Потеряв владения на твердой земле Америки, она не могла более властвовать на этом богатом полушарии.

Египетская экспедиция имела три цели: основать французскую колонию, которая могла бы заменить для республики Сант Доминго и все острова, доставлявшие ей сахарный тростник; открыть мануфактурам путь к сбыту своих изделий в Африке, Аравии и Сирии и передать в руки нашей торговли все товары этих стран; наконец, основать операционную базу в Египте, чтобы двинуть на Инд 50 000 войска и произвести восстание индусов, мусульман, народов, одним словом, всех притесняемых компанией в этой обширной стране.

Хорошая армия, составленная частью из европейцев, частью из новоизбранных жителей тропических стран, с 10 000 лошадей и таким же числом верблюдов, имеющая с собой на 50 или 60 дней жизненных припасов, на 5 или на 6 дней воды и артиллерию из 150 полевых орудий с двойным запасом зарядов, могла бы месяца в четыре достигнуть берегов Инда. Песчаные степи и пустыни не препятствуют походу войска при достаточном количестве верблюдов и дромадеров.

Экспедиция эта должна была дать высокое мнение о могуществе Франции, обратить всеобщее внимание на своего исполнителя, изумить и устрашить Европу своею смелостью. Этих причин было для меня достаточно, чтобы предложить ее. Египет был данник Порты, древнейшей союзницы Франции, потому что со времен Франциска I она не переставала быть всегда с нашей стороны. Можно было ожидать, что не трудно будет уверить турецкое правительство в нашем дружественном к нему расположении, если это поручено будет искусному дипломату. С этою целью назначен был в Турцию Талейран; совершенно уверенный в успехе его посольства, я не переставал торопить приготовления к моему отъезду.

Между тем новая буря собиралась на политическом горизонте Европы. После отъезда моего из Раштадта конгресс начал переговоры для утверждения мира с империей. Французские уполномоченные не без труда достигли согласия на уступку левого берега Рейна, потому что уничтожение курфюршеств Майнца, Трира и Кельна производило совершенный переполох в составе Германии. Но сильнейшие государства соглашались на обращение духовных владений в светские, потому что надеялись получить значительные приобретения.

Вследствие этого за главное основание была принята обширная система вознаграждений и левый берег Рейна признан границею Франции. Но дела не могли так оставаться, потому что сильная буря собиралась уже на политическом горизонте. Очевидно, что занятие Швейцарии, образование лигурийской республики и перевороты в Риме разрушали Камио-Формийский мир и что Австрия, допуская выполнение всех условий этого трактата относительно Германии, должна была теперь требовать того же и от директории, которая слишком далеко зашла, придерживаясь пропаганды, чтобы возвратиться назад.

Англия спешила воспользоваться несправедливыми поступками Директории, чтобы снова вооружить Европу на Францию, и начала восстановлять против нас Россию, Вену, Берлин, Турин, Тоскану и Неаполь. Она скоро убедилась, что нет ничего легче, как составить новую коалицию.

Правда, что восшествие на престол императора Павла I изменило ход дел на севере. Везде носилась молва, что смерть Екатерины остановила заключение договора с Англией о денежном вспоможении. Уже указом ее обнародован был рекрутский набор 130 000 человек. Желала ли императрица принять участие в войнах европейских, или предпринимала поход в Турцию, или, наконец намеревалась отомстить молодому Густаву, будущему королю шведскому, неизвестно; но во всяком случае нужно было ожидать с этой стороны важных событий.

Первой заботой императора Павла I было остановить эти приготовления к войне. Он изъявил желание вступить в союз с королем прусским и предался совершенно внутренним делам своей огромной державы.

Эти доказательства мирного расположения не замедлили подействовать на общую доверенность, и первым следствием их было возвышение курса ассигнаций, поднявшихся даже выше своей первоначальной ценности: разительный пример того, как огромны были способы России к исполнению величайших предприятий. Но мирные отношения продолжались недолго. Лондонский кабинет решился вовлечь императора Павла I в войну против Франции и не упустил ничего из виду, чтобы достигнуть своей цели. Старались убедить его, что выгоды России не позволяют допустить Австрию изнемочь под могуществом соперницы, постоянно поддерживавшей, несмотря на маловажность этой причины — она произвела Порту, свое действие.

К несчастью, скоро нашлись и другие: уступка Франции Ионических островов, дела в Швейцарии и Пьемонте заставили петербургский кабинет и российского императора, бывшего, по Тешенскому договору, порукой сохранения германской империи, не оставаться долее чуждыми неизбежных переговоров.

Странное происшествие обнаружило Директории неприязнь австрийцев. Бернадотт, назначенный посланником в Вену, празднуя день победы, одержанной над австрийцами, выставил над домом своим трехцветное знамя. Подобный поступок равно не понравился и кабинету, и народу. Дом посольства был окружен разоренною чернью, и Бернадотт, выказав всю республиканскую гордость, должен был видеть, как народ ворвался в дом его, сорвал и сжег знамя. На другой же день он оставил Вену.

Директория хотела объявить войну и вверить мне главное начальство. Я старался отклонить ее от этого намерения, доказывая, что Бернадотт не прав и что если бы Австрия желала войны, то старалась бы избежать подобного разрыва, чтоб выиграть время для приготовлений.

Я скоро переменил мысли. Многие обстоятельства ясно показывали, что дела примут другой оборот. Мне хотелось отложить отъезд; но Директория, удовлетворенная по делу Бернадотта, стала настаивать, и, поставленный в необходимость погубить себя или повиноваться, я покорился ее воле.

Восхищенная тем, что могла от меня отделаться, она согласилась на все мои требования. Я приготовился к отъезду в величайшей тайне; это было необходимо для успеха и придавало экспедиции какой-то особенный характер. Никогда еще такие огромные приготовления не были произведены так скрытно.

10 мая 1798-го я был в Тулоне. 19-го я отплыл с 13 линейными кораблями, 6 фрегатами и транспортными судами, на которых было 25 000 десантного войска. Вскоре ко мне присоединились эскадры, вышедшие из гаваней Бастии, Генуи и Чивитта-Веккии, с 7 или 8 тысячами человек, назначенных участвовать в моей экспедиции; 9 июня мы достигли Мальты.

Мы имели сношения с несколькими французскими мальтийскими рыцарями, более привязанными к родине своей, нежели к ордену, приходившему уже в упадок. Рыцари нас не ждали и не приготовились к обороне. Если бы я не завладел Мальтой, англичане не преминули бы взять ее; пост этот был необходим для сохранения наших сообщений с Францией. Я опасался, чтобы воспоминание прежней славы не подало рыцарям мысли защищаться. Подобное обстоятельство могло замедлить и даже совершенно расстроить мое предприятие; к счастью, они сдались скорее еще, нежели я надеялся. Достаточно было нескольких демонстраций, чтобы завладеть одной из значительнейших крепостей в Европе.

Оставив в Мальте сильный гарнизон и дав нужные наставления на случай обороны, я окончил переезд мой с редким счастьем. Английский флот, везде нас искавший, перерезал линию нашего пути, не встретившись с нами. Адмирал Нельсон ранее нас прибыл в Александрию; но, узнав, что мы еще не показывались там, отправился искать нас у берегов Сирии.

30 июня вечером мы достигли Александрии. В ту же ночь я начал высадку на рейде Марабу, а на другой день двинулся к Александрии с высаженной частью войск. Одна колонна шла по отлогому берегу Марабу и произвела нападение со стороны новой гавани; две другие обошли город и атаковали его со стороны помпеевой колонны и розетских ворот. Многочисленные толпы покрывали стены и башни этого арабского города. Артиллерия моя не была еще выгружена; однако же колонны наши взяли приступом эту первую преграду; новый город и укрепления сдались в тот же день, обладание Александрией дало мне средство стать твердою ногою в Египте. Высадка продолжалась беспрепятственно. Армия моя состояла из 30 000 человек, разделенных на 5 дивизий. У кавалерии моей, числом до 3000, было не более 300 лошадей; остальных надлежало достать на месте.

Должно было быстро завоевать Египет, чтобы не дать мамелюкам времени приготовиться к обороне. Страшнейшая и лучшая в свете кавалерия составляла главную часть их сил; пехота же не была в состоянии противостоять нашим войскам. Успех зависел от быстроты атак наших и от изумления, в которое они должны были привести неприятеля. Крестоносцы претерпели неудачи в Египте, потому что вели войну за веру; войска их, приведенные из стран отдаленных, боролись со всею массою исламизма, которого каждый приверженец, можно сказать, родился воином.

Благодаря возмущению и независимости мамелюков мусульманское народонаселение было разделено. Нам должно было явиться друзьями Порты и таким образом привлечь к себе значительную часть турок. Победа есть вернейшее средство склонять жителей на свою сторону; предлагая в одно время оливу и лавр, мы могли привязать к себе мирных жителей, угнетенных жестоким правлением воинственного племени.

Людовик IX употребил четыре месяца, чтобы достигнуть Каира, и там остановился в бездействии. Я решился поспеть туда в две недели и, не теряя времени, доканчивать свое предприятие.

6 июля я оставил Александрию и направился на Раманию через степь. Дивизия Клебера двинулась на Розетту, овладела ею и соединилась со мною в Рамании. Дорогой мы имели первую схватку с мамелюками, отряд которых был опрокинут генералом Дезе, составлявшим мой авангард. Мы продолжали и движение к Каиру вверх по берегу Нила; но вход в столицу нужно было открыть победами.

13 июля мы встретили Мурад-Бея, отважнейшего из начальников мамелюков. Он расположился с 4000 кавалерии близ деревни Шебрейссы, прикрыв правый фланг флотилией. Ничто не может сравниться с красотой картины, представляемой этой африканской кавалерией. Красивые стати арабских лошадей в богатой сбруе, воинственный вид всадников, блестящая пестрота их наряда, величественные, украшенные перьями чалмы их начальников, все это вместе составляло картину и новую, и любопытную. Прекрасная турецкая кавалерия далеко отстала от мамелюков.

Бой завязался между флотилиями: неприятельская атаковала нашу, сопровождавшую движение моих войск вверх по Нилу. Чтобы освободить ее, я пошел на Мурад-Бея, устроившись в боевой порядок, употребляемый обыкновенно русскими в войнах против турок.

Каждая дивизия составляла огромное каре, внутри которого находился обоз и малочисленная кавалерия. Эти каре, расположенные уступами, доставляли друг другу фланговую оборону. Напрасно мамелюки наскакивали на нас со всех сторон: встречаемые огнем артиллерии из наших каре, они не решились продолжать атаку и отступили к столице.

21 июля мы увидели Каир. Уже несколько дней любовались мы пирамидами. Взгляд на эти мавзолеи и на славную кавалерию мамелюков, носящуюся по долине, произвел в солдатах моих изумление, смешанное с какой-то гордостью. Пользуясь таким расположением духа, я обратился к ним с воззванием, которое, без сомнения, будет так же вечно, как и пирамиды, при которых я произнес его.

«Солдаты! вы пришли в эту страну, чтоб образовать ее, чтобы пронести просвещение на восток и освободить эти прекрасные земли от ига Англии. Вспомните ж, что сорок веков взирают на вас с вершин этих пирамид».

Мурад-Бей занял артиллерией деревню Эм-бабе; в укреплениях поставлена была милиция, которую поддерживали 6000 кавалерии из мамелюков и арабов. Я двинул мои каре. Дезе и Ренье пошли правым флангом вперед, чтобы отрезать сообщение Эмбабе с верхней долиной Нила; а дивизии Бона и Клебера атаковали ретраншементы с фронта.

Мамелюки, заметив движение Дезе, понеслись на него всей массою; но их быстрые, отчаянные атаки ничего не могли сделать против стойкости и непоколебимого мужества каре. Чрезвычайная быстрота и горячность славных коней мамелюкских только увеличивали беспорядок в рядах их; отчаиваясь врубиться, они бросались в каре на верную смерть. Между тем войска, двинувшиеся на Эмбабе, овладели укреплениями.

Неприятель, сжатый между линией наших каре и Нилом, обратился в бегство к верхнему Египту, потеряв в волнах Нила тысячи полторы человек. Весь стан его и 40 орудий достались нам в добычу. [Вальтер Скотт, так много уронивший себя, взявшись писать историю, решился сравнить сражение при пирамидах с битвою под Ватерлоо. Может ли существовать хоть какое-нибудь сходство между небольшим кавалерийским корпусом, половина которого погибает в волнах Нила, а другая несется по огромной равнине и двумястами тысяч пехоты с 800 орудий, искусно маневрирующими с той и другой стороны на полях Ватерлоо? Ни местные обстоятельства, ни распорядок битвы, ни роды войск, ни маневры их с обеих сторон, ни относительная важность дела, словом, ничто не даст и малейшей тени сходства. Это все то же, что сравнить сражение Бородинское или Лейпцигское с Фермопильским.

Если бы я привел Веллингтона в то положение, в котором находились мамелюки, и если бы 60-тысячная армия не подоспела к англичанам на выручку, у них не осталось бы ни одного человека, чтобы принести в Лондон весть о поражении. Знаменитый английский романист гораздо выше стоял во мнении образованного света, пока писал свои исторические романы. Писать историю в наше время не так легко, как, например, разграбление Литтиха, которое Вальтер Скотт так хорошо представил в своем Кентин-Дорварде.]

Эта блистательная победа, стоившая нам всего 200 человек, отворила мне врата Каира. Я вступил в столицу 25-го числа.

Ибрагим-Бей, начальствовавший мамелюками правого берега Нила, отступил к Бельбейссу. Мурад-Бей с мамелюками левого берега направился к верхнему Египту. Я послал Дезе его преследовать. Этот отличный генерал с горстью своих войск успел утвердиться в верхнем Египте и отражал Мурад-Бея, который, терпя постоянные поражения, не терял надежды, беспрерывно возобновлял свои попытки с изумительным постоянством.

Чтоб окончить наше завоевание, надобно было разбить Ибрагим-Бея. 7 августа с дивизиями Ренье, Мену, Клебера и кавалерией я пошел на Бельбейсс. Ибрагим отступал к сирийской степи. Я следовал за ним. 11 мая моя кавалерия настигла его арьергард и разбила при Сальших. У Ибрагима оставалось еще около тысячи всадников. Он ускакал с ними через степь и остановился в Газе. Я оставил Ренье в Салыпихе с приказанием укрепить этот пост, прикрывающий Египет со стороны Сирии. Дивизия Клебера завладела Дамиеттой, и тогда весь берег был в моей власти. Я возвратился в Каир с дивизией Мену.

До сих пор все шло хорошо; по крайней мере я так думал; но между тем неудача, происшедшая от невыполнения моих приказаний, нанесла гибельный удар моим надеждам. Я несколько раз упорно настаивал, чтобы флот наш отступил в старый александрийский порт; если же это невозможно, то чтобы возвратился во Францию.

Моряки наши утверждали, что фарватер этого порта не пригоден для прохода линейных кораблей. Измерение глубины, сделанное по моему приказанию, доказало, что по нему могут проходить 74-пушечные, и я торопил адмирала Брюэса войти в порт. Ему казалось это опасным. Он говорил, что его можно запереть тремя кораблями в этом дефиле, из которого потом нельзя будет выйти, и предпочел держаться на море. Разгрузив свои корабли, он ожидал съестных припасов и стал на рейд у Абукира, в боевой порядок у самого берега, ожидая возможности возвратиться в Тулон или Корфу. 1 августа при наступлении ночи он был атакован.

Адмирал самонадеянно ожидал неприятеля, думая, что тот нападет на него с фронта. Но Нельсон смело провел несколько судов у самых отмелей, между нашей линией и берегом, прорвал центр, разбил и уничтожил левый фланг, поставив его между двух огней, в то время как правый оставался бездейственным зрителем этой странной битвы. Бой продолжался 36 часов и кончился уничтожением трех четвертей нашего флота. Адмирал Брюэс загладил отчасти славной смертью свою ошибку, столь гибельную для французского флота.

Это несчастие чрезвычайно уменьшило вероятность удачи нашей экспедиции, но еще не совершенно лишило меня надежды на успех, склонив жителей на свою сторону, нам можно было удержать в своей власти эту страну.

Снабженные деньгами, офицерами и оружием, мы могли бы комплектовать войска свои, подобно мамелюкам, и я устремил к этому все мои усилия; но тут надо было преодолеть два могущественных препятствия. Первое было то, что война на море останавливала внешнюю торговлю, единственный источник богатства этой земли; второе препятствие была религия. Коран повелевает уничтожать неверных или делать их данниками; он не позволяет им повиноваться. В X, XI и XII веках догматы исламизма, которые были важными препятствиями христианам в Сирии, переродив войну в разбой и убийства, в которых Европа теряла миллионы людей.

Если бы тот же дух одушевлял египтян в 1798 году, гибель наша была бы неизбежна. Малочисленное войско мое, не воспламененное фанатизмом, не могло бы и шести месяцев устоять против народонаселения из нескольких миллионов отчаянных мусульман. К счастью, Коран потерял много влияния своего при беспрерывных сношениях египтян с Европою. Существовавшая еще ненависть далеко не походила на изуверство X века. Я не терял надежды преклонить имамов и все мусульманское духовенство на мою сторону. Со времен революции французская армия была очень хладнокровна ко всем вероисповеданиям; даже в Италии солдаты наши никогда не ходили в церковь.

Я воспользовался этим обстоятельством, чтобы уверить мусульман, что войска мои готовы принять магометанскую веру. Христиане различных вероисповеданий думали воспользоваться нашим пребыванием, чтобы освободиться от некоторых притеснений, терпимых ими в отправлении предписаний религии; но я всячески старался не вмешиваться в духовные дела и оставить их в том же положении.

С восходом солнца являлись ко мне ежедневно шейхи главной мечети; их принимали с большими почестями, и я часто рассуждал с ними о жизни пророка и различных главах Корана. Я присутствовал при совершении многих их обрядов, и уважением к их обычаям и вере успел внушить им полное ко мне доверие.

Следуя этой системе, я употребил все средства, чтобы успокоить Порту. Сделав высадку в Египет, я всячески старался доказать турецкому правительству, что я хочу только наказать беев, которыми оно было недовольно, подорвать торговлю англичан в Индии и сделать в Египте складочное место произведений Востока.

Я надеялся, что Талейран для этой же цели поедет в Константинополь; но хитрая лисица слишком боялась семибашенного замка. Талейран под различными предлогами передал поручение другому, остался сам в Париже и дал полную свободу Англии и России возмущать против нас Порту. Однако ж она не смела еще действовать открыто и только с уничтожением нашего флота решилась объявить войну; 1– сентября Рюффен, наш поверенный в делах в Константинополе, заключен был в семибашенный замок.

До сего времени я имел основательные причины надеяться на успех учреждения колонии в Египте, который, казалось, уже успокоился; только изредка тревожили нас набеги мамелюков. Различные заведения, учрежденные в Каире бывшими при мне учеными, развлекали нашу скуку в этой чуждой стране. Устроены были мастерские, литейные и пороховые заводы и вообще все пособия, какие доставлялись искусством войны. Разрыв с Портой разрушил наши блестящие надежды.

Слух о войне быстро разнесся по Египту и произвел всеобщее волнение. Лишь только глава мусульман объявил себя против нас, мы сделались в глазах народа неверными собаками, которых закон велит истреблять. 22 октября закипел бунт в Каире. Генерал Дюпюи, там начальствовавший, и до 300 человек наших солдат и офицеров были изрублены. Необходимо было прибегнуть к строгим и решительным мерам. Войска мои, расположенные вокруг города, ворвались в него и умерщвляли всех, кто попадался с оружием в руках.

После двух дней самого ужасного кровопролития тишина была восстановлена, и этот укрощенный бунт еще более упрочил наше могущество в Египте; к тому же Дезе окончил завоевание верхнего Египта и разбил остатки мамелюков при Седимане.

Отдых наш недолго продолжался. Я узнал, что турки собрали армию в Анатолии с намерением проникнуть в Египет по восточному берегу Средиземного моря. Джезар, паша Сен-Жан-д'Акрский, уже заготовил магазины для прохода этой армии, которую он должен был усилить собранными в Сирии войсками. Лучшее средство против этого было тотчас же поспешить уничтожить все приготовления Джезара, прежде чем оттоманская армия успеет поддержать его, и я решился идти в Сирию с тою частью войск моих, которая не была необходима для охранения Египта и удержания его в покорности в мое отсутствие.

Со мною было всего около 13 000 войска, но и те шли отдельными отрядами, чтоб не истощить колодцы, составляющие единственное средство к освежению войск в этой безводной стране. После двух суток самого тягостного перехода мы пришли в долину Газы. Вся армия моя соединилась перед этим городом, в котором неприятель оставил нам значительные запасы. 3 марта мы достигли Яффы. Гарнизон был велик и готовился к обороне. Я устроил батареи, чтобы разрушить стену, окружающую город. 7-го сделан был довольно широкий пролом, и город взяли приступом.

Мы захватили тут 2000 пленных, которые чрезвычайно меня затруднили. Малочисленность моей армии не позволяла мне отделить достаточные силы для охранения их. Отпустить же на слово этих людей, не имеющих понятия о чести, было бы еще безрассуднее; тем более что между ними очень многие были уже отпущены мною после Эль-Аришского дела, с условием против нас не сражаться; я велел расстрелять всех их. Я отдал это приказание неохотно; одна лишь мысль, что эти азиатские варвары не иначе поступают с нашими пленными и считают за честь представлять головы их султану, заставила меня решиться на это. Меня осуждали враги мои за этот поступок, непростительный по законам человеколюбия; но мое затруднительное положение и спасение армии, быть может, извинят меня перед потомством.

Джезар-паша собрал все средства к защите Акры, которую обложили мы 18 марта. Укрепления города состояли из стены со рвом, фланкированной башнями. Средства мои к осаде были тем ограниченнее, что Сидней Смит, командовавший английскими крейсерами, успел захватить нашу осадную артиллерию, отправленную мною морем из Александрии, и действовал ей против нас. Траншеи были открыты 20 марта. Джезар, руководимый французскими инженером и артиллеристом [Фелиппо и Тромлен. Последний просил меня потом принять его на французскую службу. Я принял его полковником, сказав ему, чтобы он так же вредил моим неприятелям, как мне в Египте], дал мне отчаянный отпор.

Осада продолжалась деятельно, но безуспешно. Турки с помощью англичан защищались превосходно. Уже пять приступов были отбиты, когда флотилия, снаряженная в Родосе, привезла осажденным съестные припасы и знаменитый корпус, устроенный по-европейски Гуссейн-пашой. Думая предупредить высадку этого корпуса, я сделал шестой приступ 8 мая. Мы были еще раз отражены и уже теряли надежду овладеть городом. Упрямо продолжая осаду, я мог бы погубить мою небольшую армию; это заставило меня готовиться к отступлению.

Я так мало привык к неудачам, что не мог решиться начать отступление, не испытав еще раз счастья. Клебер присоединился ко мне со свежим войском, и это давало мне надежду взять крепость, в которой пробиты были широкие бреши. 10 мая утром и вечером, в седьмой и восьмой раз повторил я атаку. Рвение солдат моих, казалось, удвоило их силы, но ничто не могло преодолеть упорного мужества осажденных.

Я снял осаду 21 мая и возвратился в Египет. Дорогой мы совершенно разорили страну, как для того, чтобы воспользоваться представляемыми ей средствами к обеспечению перехода через степь, так и для того, чтобы уничтожить те пособия, которые мог найти неприятель, направляясь к границам Египта. Я взял всех больных и раненых. Только пятьдесят из них должно было оставить на жертву свирепому Джезару, потому что, зараженные чумой, они не могли за нами следовать. Чтоб избавить их от мучительной смерти, я велел отравить их опиумом.

Меня и тут упрекают в жестокости; признаюсь, что я был не прав; но не из одного ли человеколюбия решился я поступить так? И какую выгоду могла принести мне смерть этих несчастных? Я поступил с ними, как бы желал, чтобы со мною поступили в подобном случае, и никогда не думал, чтобы этим мог дать врагам моим еще предмет для злословия. Мне следовало бы оставить их на произвол судьбы и жестоких турок.

Возвратясь в Египет, я направился с главными силами к Каиру, куда и прибыл 14 июля.

Дурной успех предприятия моего в Сирии поставил меня еще в большую необходимость вступить в переговоры с главами духовенства, чтобы действовать на умы черни. Я предложил им издать фетву, которая бы повелевала народу присягнуть в повиновении главнокомандующему.

Это предложение привело их в трепет; старейший из них отвечал мне: зачем сами вы с вашим войском не сделаетесь мусульманами? 100 000 человек сбегутся тогда под ваши знамена, и, устроив их по-вашему, вы восстановите аравийское государство и покорите восток.

Обрезание и запрещение пить вино были единственными препятствиями, которые я противопоставлял им. Стали рассуждать о том, как бы устранить их, и наконец положили, что можно быть мусульманином и пить вино, искупая это преступление благодеяниями.

Я начертал тогда план мечети, большей, нежели существующая в Жемиль-Эль-Азаре, как бы желая оставить памятник обращения нашей армии в мусульманскую веру. Но на самом деле я хотел только выиграть время. Фетва о всеобщем повиновении была обнародована шейхами, объявившими меня поклонником пророка, покровительствуемым свыше. Разнеслась молва, что через год все войско наденет чалму; солдаты скоро почувствовали благодетельные последствия этой хитрости, весьма невинной и извинительной в том положении, в котором я находился; в конце июля мамелюки снова показались в нижнем Египте, и Мурад-Бей спустился по берегу к Гизеху.

Между тем как я делал распоряжения, чтоб встретить его, мне дали знать, что 15 000 турок, прибыв на судах из Родоса, сделали высадку на полуостров Абукир и завладели уже крепостью этого имени. Я чувствовал необходимость разбить этот корпус, прежде чем к нему присоединятся мамелюки и восставшие против нас туземцы; 24 июля часть армии, назначенная для этой экспедиции, собралась у колодцев между Александрией и Абукиром. На другой день я атаковал турок.

Они более всего надеются на кавалерию; но у них не было этого рода войск, потому что они прибыли водой. На этом основал я план моей атаки. Две линии укреплений, которыми заградили они полуостров, были взяты, несмотря на упорное сопротивление неприятеля. В то же время Мюрат успел прорваться с несколькими эскадронами между линий и довершил поражение.

Все бросились к берегу, спеша достигнуть судов своих, но не успели: спасшиеся от штыков погибли в волнах. Из 12 или 13 000 избежали смерти всего 2 000 человек, запершихся в крепости, и 200 взятых в плен вместе с пашой, начальником всего отряда. Мы потеряли около 1 000 человек выбывшими из строя.

Эта победа принесла мне тем более удовольствия, что она некоторым образом омыла стыд поражения нашего флота при Абукире. Сильно бомбардированная нами крепость сдалась 2 августа.

Успехи эти так упрочили наши завоевания в Египте, что достаточно было получать ежегодно 5 или 6 000 войска в подкрепление, чтобы удержаться в этой стране.

Между тем события гораздо важнейшие привлекли мое внимание. Я узнал о новой коалиции против Франции. Потом, через Сиднея Смита, получили мы несколько английских журналов и французскую франкфуртскую газету, в которых описаны были поражения войск наших в Италии и на Рейне и беспрестанные перевороты во Франции, доведшие Директорию до совершенного уничижения.

Я получил также извещение от правительства, которое сообщало мне, что адмирал Брюи вышел из Бреста, чтобы соединиться с испанской и тулонской эскадрами, очистить Средиземное море и перевезти обратно египетскую армию, если того потребуют обстоятельства. Меня снова уполномочивали возвратиться во Францию.

Брюи не показывался, и должно было думать, что английский флот не допустил его до берегов Африки.

Я чувствовал себя способным возвратить отечеству его недавнюю славу, победы и благоденствие мира внешнего и внутреннего. Все показывало, что в умах уже потухли гибельные идеи революции и что настала минута окончить ее, завладев ее наследием. Нужно было торопиться, чтобы кто-либо другой не опередил меня.

Ничто не удерживало меня в Египте. Все распоряжения были уже сделаны, чтоб основать колонию в этой завоеванной стране; Клебер был не менее меня способен довершить исполнение предприятия. Я мог гораздо более принесть пользы моему отечеству, служа в Европе. Теперь же настала самая удобная минута для удаления из Египта: слава моя, помраченная неудачею сирийской экспедиции, была восстановлена в прежнем блеске победою при Абукире.

Не теряя времени, я велел изготовить небольшую эскадру из четырех судов и отплыл с ней 24 августа, оставив Клеберу главное начальство над войсками в Египте.

Многие обвиняли меня за этот отъезд, и весьма несправедливо. Во-первых, я был уполномочен Директорией возвратиться. Во-вторых, если бы экспедиция была безуспешна, то стоило только подписать условия, на которых оставляли мы страну, что всякий мог исполнить не хуже меня; если же она могла продолжаться с успехом, то Клебер был способен бороться с остававшимися там врагами.

Этот генерал, с его деятельным, возвышенным умом, с его образованием и храбростью, был, сверх того, одним из первых красавцев в Европе. Он мог служить идеалом Марса. Пылкий, ужасный в битвах, спокойный и холодный в суждениях, великий администратор, любимый солдатами, он походил во всем на маршала де Сакса.

Если он не имел случая стать в ряд величайших полководцев, то по крайней мере обладал всеми нужными для этого достоинствами. Быть может, он не понимал стратегии во всей обширности ее соображений; но он достиг бы и этого с его гениальным умом, приучившись со временем к обязанностям высшего начальника.

Наш корабль вышел в море из Александрии 24 августа, он нес меня и судьбу всей Европы. Переезд наш был несколько продолжителен, но счастлив: 6 октября я вышел на берег в Фрежюсе.

Присутствие мое возбудило энтузиазм народа. Военная слава моя успокоила всех, страшившихся неприятельского вторжения. Проезд мой походил на триумфальное шествие, и, достигнув Парижа, я убедился, что Франция зависела от моей воли, что все в ней созрело для великого переворота.

После революции, сокрушившей до основания общественное здание, изменившей все выгоды, все обычаи, правительство, желающее положить конец этим потрясениям, не должно довольствоваться исправлением законов, рожденных безумием духа партий или изданных в состоянии совершенного исступления; оно должно заменить их конституционной хартией, которая бы нерушимо утвердила главные, основные положения органических законов и в особенности обеспечила общественную свободу; предоставить времени и опытности издавать исподволь частные законы, утверждающие ход правления и собрание узаконений, которыми бы определялись права и обязанности граждан.

Каждый просвещенный человек чувствовал, что конституция III года никуда не годилась и что утвержденное ей управление было вовсе несообразно, а правители не имели никаких способностей; но не все соглашались на счет средств, могущих исправить зло.

Способы для уничтожения этого зла, разрушающего представительную и избирательную державу, более или менее затруднительны, смотря по положению, в которое она приведена прежними событиями. С первого взгляда кажется самым простым и естественным средством вверить Законодательному корпусу право исправить конституционную хартию. Но, придерживаясь этой системы, не должно ли опасаться, что совещательные сословия, желая ограничить исполнительную власть, станут пользоваться всяким случаем уничтожать ее, что каждый день будут являться новые честолюбцы и что наконец неприязненные столкновения двух властей ниспровергнут вскоре первоначальные учреждения.

Если же, напротив того, вверить исполнительной власти это право изменений, то не увеличится ли опасность и, налагая оковы на совещательные собрания, не принудят ли их под предлогом общественного блага к самоуничтожению, подобному тому, которое разрушило 18 фруктидора Законодательный корпус? Притом какую доверенность может внушить договор, существование которого зависит от произвола правительствующих лиц, которых обязанности в нем едва означены, а власть весьма неопределенна?

Если бы, избегая этих двух опасностей, вверили охранение конституции третьей власти и вместе с тем возложили бы на нее введение больших преобразований, требуемых нуждами и желаниями всего народа, то нетрудно предвидеть, что цель не была бы достигнута; исполнительная власть, распоряжающаяся государственною казною и армией, заключающая союзы и раздающая места, будет неминуемо управлять этою новою властью или вскоре придет с нею в столкновение.

Каковы бы ни были последствия этой борьбы, они всегда будут гибельны, потому что государственный удар против этого собрания сделается неизбежным, если оно не согласится добровольно принять недостойную роль Тибериева сената или, напротив того, не овладеет верховною властью, как некогда мятежный сенат в Стокгольме.

Эта истина, выведенная из многих опытов, служит доказательством, что представительное правление, зараженное духом безначалия, не может быть подвержено переменам без того, чтобы не приводить ежеминутно в опасность свободу или не потрясать государство учреждениями, рождающими то зло, которое хотят искоренить.

Но когда учрежденная для этого власть не представляет в пользу исправлений почти никакого ручательства, то необходимо должно прибегнуть к переворотам, производимым штыками. Это средство хотя не менее ужасно, но применение его не всегда было гибельно для народов, к нему прибегавших. И в самом деле, что бы ни говорили против этого политики, которые хотят подвергнуть ход государственных дел неизменным правилам, но разгон парламента Кромвелем, Стокгольмского сената Густавом III и 18 брюмера служат доказательствами, что употребление вооруженной силы в великих опасностях, угрожающих народу, также может быть признано одним из спасательных средств.

Впрочем, если мое мнение и подкрепляется этими важными историческими событиями, то еще остается вопрос, через кого и в каких обстоятельствах должно прибегать к этим мерам, чтобы не сделать их в тысячу раз ненавистнее, нежели все зло, происходящее от ошибочных учреждений, или чтобы не довести народа до отвратительных переворотов римской империи во время ее падения. Так как я не намерен углубляться в подробности относительно гражданского права, то ограничусь лишь теми замечаниями, которые необходимы, чтобы справедливо оценить событие, которое считаю долгом представить с некоторыми подробностями.

В то время, о котором мы говорим, вся Франция требовала рассмотрения конституции и уничтожения множества законов, введенных исступленными собраниями. Общественное мнение отвергало эту Директорию, которая в продолжение двухлетнего управления своего произвела только одни бедствия.

Постыдные споры, ежедневно рождавшиеся в совещательных собраниях, также уже наскучили, а постоянно неприязненное положение их против исполнительной власти заставляло желать более определенного равновесия между высшими присутственными местами республики. Сийес, занимавший три месяца высшее правительственное место, следил наблюдательным оком за общественным мнением.

Известный не только хорошим успехом своих дипломатических поручений, но и способностью в делах управления, он, сверх того, обладал еще народностью, которую приобрел первыми своими сочинениями; он составил план, по которому существовавшие высшие правительственные места должны были замениться правлением, имеющим более силы и единства, которое в особенности обеспечило бы права и собственность граждан.

Он желал этого тем более, что якобинцы, недовольные закрытием манежа, уже явно нападали на него в своих журналах и требовали, чтобы советы объявили выбор его недействительными противным правилам конституции: некоторые полагали, что он хотел возвести на престол одного из Брауншвейгских принцев и что поездка его в Берлин не имела иной цели.

Другие же думали, что этот хитрый изобретатель конституций готовил, собственно, для себя пожизненное президентство республики. Предприятие это, конечно, было опасно, однако возможно; потому что вся Франция была некоторым образом в заговоре и сами члены директории содействовали к разрушению здания, которое поддержать были уже не в состоянии.

План Сийеса был скоро принят многими членами Законодательного собрания, и в особенности совета старейшин; одних побуждало обманутое честолюбие, других — желание иметь вес в государстве; наконец, благоразумнейших страшила мысль, что при множестве препятствий ход государственных дел непременно должен остановиться.

Напротив того, Совет пятисот, считавший еще в числе своих членов многих ревностных республиканцев, несмотря на то что был очищен в знаменитый день флореаля, не хотел согласиться на перемены, клонящиеся к уничтожению конституции III года.

Между тем, озаренный славой, которой я покрыл все мое семейство, и движимый пронырливым нравом своим, не изменившимся и впоследствии, брат мой Луциан, президент этого совета, сумел составить в нем сильную партию.

Человек, на которого Сийес более всего надеялся, был Талейран, под начальством которого он находился во время посольства своего в Берлин, когда Талейран заведовал портфелем иностранных дел. Кроме согласия в образе мыслей, бывший министр горел нетерпением отмстить за клевету, жертвой которой он стал несколько месяцев тому назад. Только блистательным торжеством мог он приобрести прежнее уважение и для этого готов был на все решиться.

Но подобный переворот не мог быть исполнен без содействия и согласия войск: должно было привлечь на свою сторону кого-нибудь из генералов, известных в армии, который был бы столько уступчив, чтобы следовал по начертанному пути и остановился там, где ему назначат.

Из этого можно видеть, что умы были надлежащим образом приготовлены, когда я, руководимый счастьем, вышел на берег в Фрежюсе 6 октября, ускользнув как бы чудом от английских крейсеров. Приезд мой и единодушный восторг, сопровождавший меня до Парижа, заставили меня действовать решительно. Сийес понял, что без меня ничего не сделает, и потому поспешил, вместе с Луцианом, представить мне все ветви заговора; и тогда было решено мечом моим окончить все, что предположили они и приготовили.

Никогда, может быть, обстоятельства не были так благоприятны для исполнения подобного плана. Большинство Директории состояло из трех ничего не значащих людей. Один только Баррас пользовался некоторой известностью. Если бы эти три директора имели более народности и были искуснее, то легко бы могли разрушить наш заговор тем оружием, которое представляла им самая Конституция. Но они допустили обмануть себя и оставались в бездействии. Они даже не были согласны между собою, и Баррас первым готов был признать необходимость изменения государственных постановлений, с тем только, чтоб играть роль и при новом порядке вещей.

Хотя трое из членов Директории были замещены другими, но не менее того общее мнение о ней не переменилось, и вновь избранные должны были страдать за ошибки своих предшественников, потому что произведенное зло все еще было чувствительно. Следовательно, руководители совещательных собраний могли, наверное, полагать, что никто не подаст голоса в пользу большинства Директории. Триумвират этот не мог ожидать никакой помощи ни вне границ, ни в армиях. Хотя новобранцы и шли в поход, но это вынужденное отправление увеличивало только всеобщее негодование. Патриотический восторг 1792 года исчез вместе с обстоятельствами, его породившими; а действия правительства стремились погасить и последнюю искру его.

Прибавьте к этому, что победы иностранцев раздули опять пламя междоусобной войны в западных департаментах и что бурные отголоски 1793 года, раздававшиеся в клубе манежа, были некоторым образом причиной восстановления ненавистного закона избрания аманатов между дворянством, родственниками эмигрантов и богатейшими владельцами областей, объявленных преданными королю. Эта бедственная мера не только не привела к желанной цели, но еще сильнее раздула пламя: в Пуату и в Бретани снова начались кровопролития и убийства.

Финансы были расстроены, кредит подорван; слабое вспоможение, доставленное вынужденным займом, ничего не исправило, и эти ненавистная мера возбудила только всеобщее негодование, не покрыв недоимка финансов.

Слабость правительства и ошибочные постановления его равно содействовали к падению Франции. Я опять нашел в ней полное безначалие. Всякий хотел спасать отечество и предлагал свои планы. Мне сообщали их, и я скоро заметил, что при всех этих предположениях не было ни одного человека, способного счастливо исполнить их и дать им соответственное направление.

Итак, я должен был сделаться опорой для всех, почитавших перемену во Франции необходимой. Они все надеялись на меня, потому что им был нужен меч. Я же ни на кого не надеялся, и потому ничто не препятствовало мне избрать тот план, который наиболее согласовался с моими собственными видами.

Счастье вручало мне кормило правления. Мне было назначено быть не предводителем переворота: эта роль была уже мала для меня; но полным распорядителем, властелином его. Мне предстояло решить будущую судьбу Франции, а может быть, и всей вселенной.

Правление Директории клонилось к концу. Ее должно было заменить грозной, внушающей уважение властью, а для этого необходима была слава военная. Директория могла быть замещена только мной или анархией. Франция не могла колебаться в этом выборе, и я должен был покориться общественному мнению.

Тогда все партии собрались под двумя знаменами: на одной стороне были республиканцы, сопротивлявшиеся моему возвышению, на другой — вся Франция, желавшая его. Однако же государственный удар и действие штыков были необходимы для произведения переворота 18 брюмера. Я надеялся некоторое время, что нам удастся совершить его, не прибегая к крайним мерам.

Знак к началу был подан в совете старейшин, где мы имели на своей стороне всех умеренных и образованнейших людей, уступчивых и гибких честолюбцев, и наконец, нескольких ученых законодателей, настоящих алхимиков политики, искавших совершенного равновесия властей в государстве, как философского камня. Но, ожидая сильной оппозиции, мы согласились со смотрителями определенной для заседания залы, принадлежавшими также к заговору, назначить 18 брюмера (9 ноября) чрезвычайное собрание в 8 часов утра, соблюдая притом ту предосторожность, чтобы члены, могущие более прочих восстановить против нас мнение своих товарищей, были уведомлены об этом несколько позже.

Как только собралось достаточное большинство в 150 членов, тотчас же положено было перевести совещательные собрания в Сен-Клу, где они были более безопасны от демагогов и приверженцев Директории, если бы те или другие покусились привлечь на свою сторону жителей столицы. Вместе с тем мне было поручено главное начальство над войсками и дана необходимая власть, чтобы выполнить это перемещение и обеспечить безопасность как общественную, так и совещательных собраний.

Поручение это само по себе было уже ударом государственным, потому что если совет старейшин имел право переменить местопребывание собраний, он не был вправе раздавать военные места. Все необходимые меры были взяты в точности. Совет пятисот, извещенный о декрете перемещения заседаний, начинал уже роптать; но президент его Луциан объявил заседание закрытым и назначил следующее на другой день в Сен-Клу.

До сих пор я разделял главную роль с Сийесом; но, приняв начальство над войсками, я расположил главную квартиру мою в Тюильри и тотчас же сосредоточил там 8 000 ч. Я сделал им смотр и произнес речь. Важнейшие посты были вверены преданнейшим генералам. Все недовольные Директорией спешили под мои знамена и просили употребить их. Высокопарными прокламациями требовалось от жителей Парижа спокойствия и доверенности к любимцу счастья и побед: я обещал им благоденствие отечества и мог выполнить обещание, потому что половина поля сражения уже была в моей власти.

Я послал к директорам Баррасу, Гойе и Муленю повелительное предложение подать в отставку; военные решились повиноваться; но адвокат сопротивлялся. Баррас доставил мне просьбу об увольнении через своего секретаря, вероятно в той мысли, что я, из уважения к нашим прежним отношениям, дозволю ему принять значительное участие во вновь образуемом правлении; но я слишком хорошо знал Барраса, чтоб взять его в товарищи.

Посланный его прибыл в комитет, который был составлен нами в Тюильри, из части совета старейшин и меньшей половины директории, и в котором находилась большая часть начальников войск. Я чувствовал, что эта минута была очень выгодна, чтобы произвести сильное впечатление на войска и присутствующих, и потому, дав довольно сухой ответ посланному Барраса, я прибавил громко:

«Что сделали вы из этой Франции, которую я вам оставил в таком блистательном положении?

Я оставил вам мир — и нахожу войну; оставил вам победы — и нахожу одни поражения; оставил миллионы Италии — и нахожу везде угнетения, грабежи и бедствия. Что сделали вы из сотни тысяч французов, которых всех я знал, которые все были моими сподвижниками в победе и славе? Их уже нет!..

Подобный ход дел не может продолжаться. Еще три года, и он доведет нас до деспотизма! Время, наконец, отдать защитникам отечества ту доверенность, на которую они приобрели столько права. По мнению некоторых бунтовщиков, мы враги республики; мы, которые утвердили ее нашими подвигами и нашим мужеством: пусть все любят свое отечество так, как эти храбрые, изувеченные на службе республики».

На следующий день законодатели отправились в Сен-Клу в сопровождении пяти тысяч войска, занявшего все выходы и ворота замка. Совет старейшин имел заседания свои в старой галерее и в оранжерее. Необходимые приготовления этих комнат позволили открыть заседание не прежде двух часов пополудни и дали время начальникам республиканской партии условиться в плане сопротивления или, лучше сказать, нападения.

Заседания открылись самым бурным образом. Я вошел сперва к старейшинам, доказал им существование заговора, объявив им сделанные мне Баррасом и Муленем открытия насчет предполагаемого ими государственного переворота и требовал принять решительные меры для спасения республики. Мне противопоставляли конституцию, но я убедил их, что она, нарушенная несколько раз, была уже не что иное, как пустой звук, которым партии по очереди пользовались для выгод своих.

Наконец, предложив старейшинам исполнить ожидания Франции, я присовокупил:

«Мне ли страшиться мятежников, когда я бестрепетно боролся против внешних врагов республики? Если я действую коварно, будьте Брутами, пронзите грудь мою, к вам обращаюсь, храбрые гренадеры, меня сопровождающие и стоящие вокруг этой ограды! Пусть в таком случае эти штыки, которые столько раз доставляли нам победу, пусть эти штыки, говорю я, вонзятся в грудь мою! Но если какой-нибудь оратор, подкупленный иностранцами, осмелится произнести грозное слово: “Вне закона!” — пусть обрушится на его главу ваше мстящее оружие. Помните, что меня сопровождают бог счастья и бог войны».

Я говорил, как Магомет сеидам. Хотя я обратился в воззвании к моим гренадерам, но оно явно относилось к членам оппозиции; впрочем, я не мог думать о пощаде в начатой мною борьбе; я должен был или выйти из нее победителем, или поплатиться головой. Должно прибавить, что со стороны старейшин я и не опасался значительных препятствий; страшнейшие противники мои заседали в Совете пятисот.

При открытии заседания этого совета один из секретарей, Годен, сделал предложение составить комиссию из семи членов, чтобы до закрытия заседания донести об опасностях, угрожающих общественному благоденствию, и представить для устранения их соответственные меры. Общий крик заглушил его голос. Дельбрель стал требовать, чтобы прежде всего представители возобновили клятву свою в сохранении конституции III года; предложение его было единодушно принято. Луциан должен был, вероятно, против его желания, присягнуть первым.

Республиканцам удалось возбудить мгновенный восторг и увлечь тех, которым заговор не был известен. Но они не сумели воспользоваться этою выгодой; вместо того чтобы объявить отечество в опасности и принятием какой-нибудь решительной меры заставить, может быть, и совет старейшин раскаяться в ошибке, они провели три часа над присягою и бесполезными прениями об отставке Барраса.

В это самое время я вышел из залы старейших и явился в Совете пятисот. Меня известили о том, что там происходило, и мне необходимо было, не теряя времени, поспешить на помощь к упавшим духом приверженцам моим; наперед зная, что дело не окончится без шума, я поставил войска под ружье и назначил отряд гренадер, который бы мог в случае нужды поддержать меня, эта предосторожность оказалась не излишней: едва я переступил порог, как раздался со всех сторон крик: «Вне закона!..». Депутат Бигонне бросился на трибуну и с жаром требовал, чтобы я удалился. Одни теснились возле трибуны, другие взорами и грозными телодвижениями выражали, что мне готовится судьба Цезаря.

Тщетно старался я заставить себя выслушать; злейшие враги мои, между которыми находились Арена и Дестрем, стали ко мне приближаться: (они, как говорят, были вооружены кинжалами) убедившись, что словами ничего нельзя сделать, я вышел наконец из этого собрания, кипевшего как бурное море, под защиту моих храбрых воинов.

Я только и ждал этой минуты, чтобы отмстить за множество перенесенных мною обид. Между тем Луциан, желая придать моему поведению по возможности законный вид, произнес речь к войскам, в которой объявил им, что представителям народа угрожают кинжалы бунтовщиков и что он в качестве председателя просит их содействия для изгнания непокорных из совета.

На эту речь, которую он заключил обыкновенным восклицанием: «Да здравствует республика!», — солдаты отвечали криком: «Да здравствует Бонапарт!» Двадцать гренадер вошли в залу, и командовавший им и штаб-офицер предложил депутатам выйти вон. Прюдон, Бигонне и генерал Журдан сослались на конституцию и, обратившись к гренадерам, стали упрекать их в неисполнении своего долга; солдаты, узнав Журдана, который еще незадолго перед тем водил их к победам, изумились и остановились в бездействии. Безделица могла уничтожить наше предприятие. Но тут Мюрат все кончил, объявив, что законодательный корпус распущен. Загремели барабаны, показались новые войска, и в одно мгновение зала, в которую ворвался целый батальон, была оставлена депутатами.

Старейшины узнали о случившемся от убежавших. Совету не было еще известно, чем кончится этот день, когда некоторые из числа пятисот явились и объявили о насилии, против них употребленном. Не беспокоясь об их участи, комиссия, едва за несколько минут составленная, только и ожидала этого известия, чтобы потребовать отсрочки законодательного собрания и образования временного консульского правления.

Этот поступок был противозаконен: подобная мера должна была быть предложена Советом пятисот. И потому закрыто было заседание на несколько часов, чтоб отыскать членов этого Совета.

В 9 часов собралось в оранжерее достаточное число депутатов, и Луциан, объявив совет довольно полным, открыл заседание. Членов оппозиции почти вовсе не было, а малое число находившихся тут республиканцев было объято таким страхом, что ни один из них не осмелился произнести ни слова против различных сделанных тут предложений.

Вскоре Шазаль предложил проект закона, составленного с согласия старейшин, который был поддержан всеми зачинщиками заговора, и единодушно принятого. Главные его статьи состояли в уничтожении Директории, в ссылке объявленных демагогами депутатов (в числе 61), в поручении исполнительной власти мне, Сийесу и Рожеру Дюко в звании консулов республики, в отсрочке законодательного собрания на три месяца и составлении двух временных комиссий из обоих советов, чтобы без замедления произвести в одной из них перемены, которые предполагалось сделать в органических, основных постановлениях конституции, а другой образовать гражданское уложение.

Этот закон тотчас был утвержден старейшинами, и оба совета закрыли в 5 часов утра это долгое и бурное заседание, приняв клятву в верности от новых правителей Франции. В продолжение этой двухдневной борьбы жители столицы были совершенно спокойны. Привыкнув к политическим бурям и мало доверяя обещаниям свободы, которыми осыпали их демагоги, они радовались происшествию, обещавшему лучшее будущее.

Никто не заботился о судьбе конституционной хартии, столько раз уже нарушенной и слишком слабой для обуздания духа партий, никто не сожалел о членах высших государственных мест, потерявших всю доверенность и любовь народа, и каждый, напротив, казалось, ждал наступления лучших, счастливейших дней.

Дворянство и духовенство, эти естественные приверженцы всякого правительства, приближающегося более к монархическому, видели в новом образе правления конец своим бедствиям; купцы — восстановление кредита; покупщики народных имений — обеспечение своей собственности; войско — конец поражениям; словом, все народонаселение ожидало нового века благоденствия и безопасности. Уничтожение ненавистных законов аманатства и вынужденного займа вскоре оправдало отчасти эти счастливые ожидания, и с этого времени во всех классах народа начала мало-помалу восстановляться доверенность, которая, казалось, навсегда была потеряна.

По уничтожении советов они были замещены законодательной комиссией; сверх того, особенному комитету было поручено составить новую конституцию. Сийес одарил нас своим проектом великого избирателя, который имел бы право выбирать двух консулов и сменять их, в случае если они дерзнут употребить во зло данную им власть. Один из этих консулов должен был управлять политикою и военным ведомством, другой — внутренними делами. В самом этом подчинении общественного управления двум независимым друг от друга консулам заключалась уже нелепость: как будто внутреннее управление не имеет влияния на мир или войну, а победы или выгодные договоры не касаются внутреннего управления государства. Но забавнее всего был этот избиратель без власти и силы, имевший право руководствовать и сменять консула, командовавшего армией в полмиллиона.

Очевидно, что Сийес готовил для себя эти постановления; он полагал, наверно, быть этим всемогущим избирателем и управлять всем, без труда и ответственности со спокойствием каноника. Этот род далай-ламы не приличествовал такому воинственному народу, как французы; и еще менее народу, глубоко погрузившемуся во все бедствия неслыханной революции и внешней и внутренней войны, беспримерной в летописях истории.

Я выставил эти недостатки и предложил избрать первого консула как верховного правителя и двух других как совещательных членов. Предложение это было одобрено, к большой досаде нового Ликурга, обманувшегося в расчете. По всей справедливости, первая роль принадлежала мне; и для избегания всякого соперничества я старался, чтобы товарищи мои были избраны не из военных и не из честолюбцев; мне удалось заставить выбрать Камбасереса и Лебрена. Первый из них был известный ученостью законовед, а другой просвещенный административный человек: оба люди деловые, но без сильной воли, словом, точно такие, каких мне было надобно.

Общий голос дал мне первое место в государстве. Сопротивление, которое мне противопоставляли, не беспокоило меня, потому что происходило от людей, не имевших веса в общественном мнении. Роялисты не показывались, видя, что их предупредили. Масса народа, убежденная в том, что революция нашла во мне надежнейшую поруку, имела ко мне доверенность. Я был могуч только тем, что сделался первым защитником созданных ей выгод; заставив ее идти назад, я бы поставил себя в положение Бурбонов.

В образовании моей власти все должно было быть новым, чтобы всякий род честолюбия мог найти для себя пищу; однако ж в этом образовании не было ничего определенного. Теоретики, которые во всем ищут определительности, скажут, что это была ошибка; но, напротив, в этом-то и было главное достоинство нового образа правления, который был не что иное, как диктаторство, скрытое под иными формами, и более всякого другого соответствовал времени перелома и переворота в порядке вещей.

Быть может, я сделал бы лучше, если бы прямо присвоил себе звание диктатора; тогда каждый мог бы оценить мою власть, и это было бы лучше. Диктаторство имело ту выгоду, что не допускало делать предложений насчет будущего, могло остановить волнение мнений и устрашить неприятеля, показав ему твердую решимость Франции; но самое название оскорбляло еще слух и время для учреждения определительного порядка вещей еще не приспело.

Но если я по уставу конституции был только первым чиновником республики, зато мой жезл был меч страшнее сабли Скандербека.

Трудно было согласить мои конституционные права с тем влиянием, которое давали мне сила моего характера и моя слава.

Просвещенная часть народа чувствовала это так же, как и я; и потому дела не могли оставаться в прежнем положении; все само собой готовилось к переменам, которые должны были иметь целью силу и твердость государства.

Я нашел более ласкателей, нежели желал; передние мои были полны, и я нисколько не беспокоился насчет утверждения моей власти.

Положение Франции внушало мне опасения, я посчитал нужным просить мира. В то время мне нетрудно было на это решиться; мир был бы для меня счастьем, а предшествовавшие бедствия произошли не от меня. Если бы я стал просить мира несколько позже, я бы унизился в общем мнении.

Англия отвергла мои предложения и сделала величайшую ошибку; потому что это мгновение было, может быть, единственное, в которое союзные державы могли с уверенностью заключить мир с Францией. Требуя мира, она признавала себя побежденной, а народы легко оправляются от всех бедствий, кроме необходимости склониться под иго превратности счастья.

Английский министр [Гренвилль] отказом своим заставил меня открыть себе обширнейший круг действия и этим помог мне распространить владычество над всей Европой. Форма отказа была так же необыкновенна, как и самые причины его. Я обратился непосредственно к английскому королю; письмо мое осталось без ответа; а секретарь министерства иностранных дел написал Талейрану ответ, в котором говорил, что возвращение Бурбонов во Франции есть единственное средство для окончания беспокойств в Европе.

Странно было видеть, что правительство, которое, два раза договариваясь в Лилле, признавало республику и Директорию, впоследствии не хотело вступить в переговоры с правлением, более твердым и прославленным победами. Конечно, шаткое правление Директории более нравилось Англии, находившей свои расчеты во всех наших бедствиях.

Предлагая Англии мир, я в то же время старался сблизиться с Россией. Император Павел I негодовал на неудачи, которые его войска претерпели в Голландии, и приписывал их англичанам; Суворов жаловался на австрийских генералов, которые очистили малые кантоны в то самое время, когда он производил свое смелое движение. Оскорбленный действиями их, принудившими его к гибельному, хотя и славному отступлению, он имел неудовольствия с эрцгерцогом Карлом, вследствие которых российская армия отделилась от австрийской и вступила в Баварию.

Я воспользовался этим случаем, чтобы примириться с императором Павлом I. Без обмена и выкупа я возвратил ему от 5 до 6 000 человек пленных, одев их, как говорится, с ног до головы; этот поступок произвел желаемое действие; правда, что между нами не было заключено никакого договора; но русские не принимали более участия в коалиции, и армия их вскоре после того отступила в Польшу. Хотя сила этой армии простиралась только от 30 до 35 000, но тем не менее отступление было решительным событием.

Заставят ли меня упорно вести войну отказы Англии и Австрии? Хотя действия на твердой земле Европы более всего обращали на себя мое внимание, но тем не менее я не забывал армии.

Наша Итальянская армия уменьшилась до 30 000 и была оттеснена к скалам генуэзским; 10 000 человек охраняли береговые Альпы и Дофине. Рейнская армия силой более 100 000 человек была расположена на квартирах в Альзасе и Швейцарии, от Страсбурга до Шафгаузена.

Войска наши не осмеливались снова перейти Альпы ввиду превосходящих сил неприятеля, сосредоточенных в долине реки По; однако ж нам необходимо было или в одно и то же время ворваться в Италию и Германию, или нанести на Дунае такие решительные удары, чтобы, предписывая Австрии мир, можно было снова приобрести полуостров.

Я созывал конскриптов, приготовлял оружие, возбуждал чувство народной чести, которое в душе французов бывает усыплено, но никогда не угасает совершенно; скоро я составил армию хотя из молодых и неопытных, но пылких, храбрых солдат.

Как дурна была армия в Италии, так же превосходны были соединенные теперь армии рейнская и швейцарская; я вверил начальство над ними Моро, отправив к нему необходимое число рекрутов, чтобы пополнить его корпуса и дать ему возможность действовать наступательно. Остаток бывших в моем распоряжении войск я собрал под Дижоном, где приказал образовать 40-тысячную резервную армию, которая должна была быть в готовности идти с этого центрального пункта, смотря по обстоятельствам, в Швабию, Швейцарию или Италию.

Так как по конституции VIII года не позволялось консулам лично начальствовать войсками, я решился вверить кому-нибудь резервную армию, а большую предоставить Моро; но, следуя за главной квартирой этой последней, я мог сам управлять действиями обеих.

Но не было никакой возможности преодолеть упрямство Моро, непременно хотевшего играть блистательную роль. Я еще не довольно утвердился, чтобы войти в открытую вражду с человеком, имевшим значительное число приверженцев в войсках, которому не доставало только силы воли, чтобы стать на мое место. Надлежало с ним договариваться как с самостоятельной властью, потому что он действительно имел тогда весьма сильную власть.

Итак, я должен был оставить ему начальство над прекраснейшей армией, какой Франция давно уже не видела, и позволить ему вести ее к Дунаю по его произволу; а сам решился идти с конскриптами своими через С. Готард в Ломбардию и приказал Лекурбу содействовать мне при первых успехах Моро.

Я чувствовал, что наступила выгоднейшая минута напасть на Италию с той стороны, с которой меня менее всего ожидали. Нельзя было терять ни одной минуты, чтобы успеть спасти Геную; переход через С. Готард был бы несколько продолжителен, и потому я предпочел двинуться через С. Бернард, предоставляя первую из этих двух дорог корпусу, который я намеревался взять в подкрепление из рейнской армии.

Я отправился в Дижон в первых числах мая, чтобы ускорить прибытие подкреплений, которые Моро должен был мне прислать, ему необходимо было начать действовать наступательно, и его армия тронулась в последних числах апреля. Силы его простирались до 100 000, не считая значительных гарнизонов в Майнце, Страсбурге и других крепостях на Рейне.

8 мая я прибыл в Женеву и приказал сделать несколько демонстраций к Дофине, между тем как колонны резервной армии уже тянулись через Лозанну в нижний Валис.

Переход верхних Альп был чрезвычайно затруднителен, но я знал, что он возможен. Главную 35-тысячную колонну я направил через большой С. Бернард; генерал Шабран с небольшой дивизией из 4 000 человек двинулся по дороге через малый С. Бернард; генерал Монсее, отряженный с 15-тысячным корпусом из рейнской армии, получил приказание спуститься с С. Готарда к Беллинцоне; небольшая колонна под командой генерала Бетанкура должна была идти через Симплон в направлении к Домо-Доссоле; генералу Тюрро я приказал для отвлечения внимания неприятеля собрать из разных крепостей в Дофине тысяч пять войска и идти через Мон-Ценис и Мон-Женевр к Сузе.

Генерал Ланн, командовавший моим авангардом, вышел 17 мая из местечка Сен-Пьер и направился на большой С. Бернард; обоз был по возможности облегчен, пушки сняты с лафетов, и люди везли их в корытах и в колодах, выдолбленных наподобие саней.

Присутствие мое и величие самого предприятия одушевляли войска, не знавшие преград, когда они следовали за мною.

Я вступил в ущелья Альп, исполненный самого счастливого предчувствия. Эхо вторило громким, радостным кликам армии, предвещавшим мне несомненную победу. Я снова приближался к Италии, первому поприщу моих военных подвигов. Гренадеры мои, взошедши на вершину С. Бернарда, бросали вверх украшенные красными перьями шляпы свои с громкими криками, обыкновенными предвестниками победы.

Мы сделали привал у монастырской гостиницы, где распоряжениями моими, с помощью добрых монахов, совершенно посвятивших себя человеколюбию, заготовлено было несколько жизненных припасов для освежения наших войск. После кратковременного отдыха они весело взялись за оружие и спустились с горы, южный скат которой, представляющий прелестнейшее зрелище, восхищал моих пылких воинов и воспламенял их мужество.

Армия перевалилась за Альпы и, как бурный поток, готова была разлиться в долины Пьемонта. Мы тогда все были молоды: и солдаты, и генералы, — презирали труды и опасности и не заботились ни о чем, кроме славы.

Между тем препятствие, которого важность не была вполне оценена, могло остановить победоносный поход наш в самом его начале. Армия спускалась по долине Дории, опрокинув при Шатильоне небольшой неприятельский отряд, слишком слабый, чтобы остановить наше движение, и достигла крепости Бард, совершенно неприступной и заслонявшей нам дорогу. Гарнизон, составленный всего из 400 человек, не внимал никаким предложениям и отбил все нападения, произведенные мною с помощью штурмовых лестниц.

Можно было прийти в отчаяние, видя себя остановленным подобною горстью неприятелей; но труды и отвага освободили нас из этого сомнительного положения. Пехота Ланна взобралась по тропинке на высоты Альбаредо, но ни лошади, ни орудия не могли следовать за нею.

Я приказал проложить новую дорогу посреди скал, чтобы провести мою кавалерию. Подобно воинам Ганнибала, мои солдаты шли по дороге, проложенной их собственными руками. Карфагенского полководца затрудняли его слоны, а меня — мои орудия. Я отважился провезти их на полуружейный выстрел от крепости через улицы предместья, обстреливаемые с укреплений. Чтобы неприятель не услышал стук колес, я приказал обернуть их соломой.

Все удалось, и мы, полные новою надеждою, продолжали свое движение к Иврее. Этот город уже был взят Ланном, а занимавшие его австрийцы опрокинуты к Романе.

Я прибыл в Иврею, оставив Шабрана для продолжения осады крепости Бард. Я двинул свой авангард в Кивассо, чтобы заставить неприятеля думать, что иду к Турину, но вовсе не намерен был взять это направление. Чтоб успешно исполнить предположение мое и овладеть всеми сообщениями австрийцев, должно было непременно действовать против Милана: взятие его нанесло бы блистательный удар, который, в одно и то же время действуя на мнение народов Италии и распространяя ужас в неприятельской армии, ускорил бы соединение мое с 15-тысячным корпусом, который вел Монсей из рейнской армии.

12 июня мы развернулись на равнине Сан-Джульяно. Слабость сопротивления, оказанного неприятелем при обороне Сан Джульяно, заставляла меня думать, что он отнюдь не предполагал вступить в сражение, но, напротив того, намерен был маневрировать, чтобы достигнуть Генуи и оттуда пробраться в Парму и Модену. Он даже утвердил меня в этом ложном мнении известиями лазутчика, который брал деньги с обеих сторон и, казалось, был предан нам. Ошибка эта, за которую, без сомнения, нельзя обвинять меня, обошлась было нам очень дорого.

Противник 13-го числа сосредоточил свою армию. На следующий день он с рассветом стремительно атаковал нас. Мы не были в готовности принять сражение. Я поспешил расположить свои уступы так, чтоб они взаимно могли друг друга поддерживать.

С обеих сторон открыли живой, убийственный огонь: австрийцы теряли много людей, и Меласс, командовавший австрийцами, пустил в атаку половину оставшейся у него резервной кавалерии. Эта отдельная бригада была опрокинута в болотистый ручей, и неприятель, имевший вдвое более кавалерии, чем мы, уже в начале битвы был лишен ее действия на том пункте, где она могла бы решить победу.

Ланну удалось удержать центр неприятеля; но между тем Отт прошел за Кастель-Чериоло, подкрепленный кавалерией, и угрожал обходом нашему правому флангу. Я противопоставил ему моих гвардейских гренадер. Эти восемь сотен храбрых, подавшись вперед по равнине между Кастель-Чериоло и Виллановой, построились в каре, подобно неприступному редуту, и отбивали повторные атаки австрийских эскадронов.

Пользуясь славным сопротивлением этого отборного войска, я отрядил 5 батальонов из дивизии Моннье к Кастель-Чериоло, чтобы вытеснить засевшую там неприятельскую легкую пехоту. К несчастью, стремительная атака австрийцев на левый фланг дивизии Моннье отделила этого генерала от части войск его, принудила примкнуть к Ланну, оттеснила левую фланговую бригаду и заставила, таким образом, и бригаду Карра-Сен-Сира следовать за движением всех, лишив то самое время, когда застрельщики ее уже вторгались в Кастель-Чериоло.

Однако же кратковременное занятие этой деревни дало моему правому флангу опорный пункт и восстановило дела мои на этом крыле. Зато на левом фланге они шли хуже. Виктор, несколько часов сопротивлявшийся усиленным атакам неприятеля, не мог долее держаться; левый фланг его отступил; центр был прорван и весь корпус его опрокинут в беспорядке. Поражение левого крыла моего, открыв фланг Ланна, заставило его также начать отступление, которое он и произвел в большом порядке.

Уже победные клики раздавались в рядах австрийцев. Все мои генералы считали сражение проигранным. Но Дезе и я думали иначе. Быстрыми шагами приближался Дезе к Сан-Джульяно; 6 000 свежего войска, которые он мне вел, должны были сделать чудеса под предводительством такого начальника. Я употребил все возможные усилия для замедления отступления моего левого фланга, чтобы дать Дезе время прибыть на поле сражения.

После кратковременного отдыха неприятель снова начал сильно наступать; но ошибка, которую сделал Мел ас, лишив свой правый фланг кавалерии, лишила его возможности преследовать нас с должною стремительностью и собрать трофеи победы; если бы эта кавалерия могла быть употреблена для преследования Виктора, она привела бы всю армию мою в величайшее расстройство и доставила бы австрийцам неотъемлемую победу.

Мелас так был уверен в победе, что поспешил в Алессандрию для отправления известия в Вену и Геную об одержанном им успехе, приказав своему начальнику штаба Цаху продолжать наступление походными колоннами по большой дороге в Тортону и собирать плоды победы.

Нисколько не сомневаясь в успехе, Цах двинулся уступами, весьма отдаленными один от другого. За первым уступом, состоявшим из 5 000 отборнейших войск под личным его начальством, следовали на четверть лье расстояния другие три. Как только голова колонны достигла Сан-Джульяно, моя замаскированная резервная артиллерия открыла сильный огонь и распространила смерть в рядах неприятельских; в то же время Дезе произвел стремительную атаку; к несчастью, одна из первых пуль поразила в грудь этого храброго генерала и лишила Францию одного из преданнейших сынов ее, а меня — одного из любимейших сподвижников.

Солдаты наши, озлобленные смертью своего знаменитого начальника, удвоили усилия; неприятель, спешивший навстречу верной победе, остановился в изумлении. Келлерман воспользовался этим мгновением и атаковал его с фланга четырьмя эскадронами. Приведенная в беспорядок неприятельская колонна смялась в кучу, и передняя часть ее, отрезанная и окруженная, положила наконец оружие.

В конце дня вся неприятельская армия отступила в величайшем беспорядке, оставив нам 8 знамен, 20 орудий и 10 000 пленных.

Эта победа была блистательна; последствия ее неисчислимы. На другой день после сражения Мелас прислал ко мне парламентера, чтобы вступить в переговоры. Я с радостью принял предложение, возвращавшее мне одним росчерком пера обладание большею частью Италии, и дозволил Мел асу удалиться с армией на Минчио, с тем чтобы он сдал мне крепости Кони, Алессандрию и Геную, крепостцу Урбино, цитадели Тортоны, Милана, Турина, Пидзигетоне, Пиаченцы, Чевы и Савоны и, наконец, Аронский замок.

Венский кабинет прислал ко мне генерала Сен-Жульена с доверительным письмом самого императора, позволявшим мне полагаться на слова посланного. Намерение двора его было договариваться вместе с Англией, с которою Австрия за два дня до получения известия о Маренгском поражении заключила договор о вспоможении деньгами. Положение было критическое, и договариваться отдельно, спустя неделю после подобного трактата, значило изменять своему слову.

Приняв от генерала Сен-Жульена доверительные письма, я объяснил ему все выгоды, которые могло доставить двору его поспешное заключение мира: без верного поручительства я не мог согласиться ни на малейшую отсрочку; победа поставила меня в такое положение, что я всюду мог с успехом продолжать действия; следовательно, каждая неделя промедления стоила бы Австрии или крепости, или целой области.

Сен-Жульен, более взвешивавший военные выгоды, нежели дипломатическое положение своего кабинета, подписал 28 июля предварительные статьи на основаниях договора в Кампо-Формио. Дюрок отправился с ним в Вену для ратификации.

Между тем как победы и переговоры увеличивали славу Франции, внутренние дела шли также по моему желанию. Государство перерождалось с удивительной быстротой. Я ревностно этим занимался: исключая нескольких жителей Сен-Жерменского предместья, которых нельзя было ничем исправить, и нескольких демократов-фанатиков, вся нация рукоплескала моим деяниям и пламенно обнаруживала свой восторг.

Чтобы не обвинили меня в преувеличении при рассказе моих собственных дел, я приведу слова человека, который был моим поклонником как идеолог и врагом как фанатик и историк.

«Славный в войне и в мире, Наполеон помрачил блеск всех великих мужей древнего и нового мира; воспоминание о его подвигах в Египте и в Италии воспламеняло все умы, было предметом всех разговоров. Отблеск древности в его прокламациях и речах переносил нас в лучшие времена Афин и Рима, выказывая и великий гений его, и возвышенную душу.

Он извлек республику из ничтожества и дважды возвел ее на высочайшую степень славы и могущества. Он удалился, и она упала; возвратился, и она восстала снова, враги его торжествовали в его отсутствие; как новый Геркулес, он восторжествовал над ними. Его удаление было знаком к войне; его присутствие — залогом победы и мира, не только с Австрией, но и с Россией, Англией, Турцией, Португалией, Германией и принцем Оранским. Даже от варваров исторг он выгодный для Франции союз. Тунис и Алжир сделались нашими друзьями; французы, не опасаясь более жестокости дикого африканца, уже свободно проходят с судами своими Средиземное море; ливийские морские разбойники не оскорбляли более флага республики.

Наполеон потушил междоусобные раздоры, возвратил изгнанникам их Отечество и папе Пию VI почести погребения, договором с Пием VII он успокоил совесть и сохранил нравственность французов.

Он обессмертил свой век, издав несколько важных уложений и узаконений. Наши финансы одолжены ему своим благосостоянием; должностные люди — исправною платою жалованья; армия — честью своих знамен и точным получением содержания; путешественники — спокойными дорогами; купцы — восстановлением каналов; мореходцы будут ему обязаны со временем свободою мореплавания.

Франция приняла во всем свой прежний блеск: дворцы, разрушенные временем или яростью людей, восстановлены; воздвиглись новые памятники, которые будут говорить некогда о нашей славе. Искусство повсюду украшает природу; развалины, плачевные памятники прошедших раздоров, исчезают; великолепные здания оканчиваются под влиянием мудрого правления. Вот плоды достигнутого им мира и водворенного им согласия. Он положил конец революции и уничтожил источник несчастий всего мира».

Эти похвалы были только повторением того, что говорила вся Франция. Ораторы на кафедрах, магистраты в своих депутациях, писатели в сочинениях не находили достаточно сильных выражений для прославления моих подвигов, не могли вполне передать порывы народной благодарности. Но как ни были преувеличены выражения тех, которые выдавали себя за отголоски общего мнения, совесть говорила мне, что похвалы их были истинны и что я их заслуживал.

При всем том я чувствовал, что нашей системе недоставало определительности. Хотя я и желал дать революции твердое и прочное основание; но видел, что для достижения этой цели мне должно было победить антипатию между новым и старым порядками вещей. Они образовали два разряда, которых выгоды были совершенно противоположны. Все прежние государства, существовавшие согласно с древним народным правом, считали себя в опасности от духа революции; она же, наоборот, только сама могла найти поручительство в своей самостоятельности, или заставив неприятеля договариваться, или уничтожив его, если он не согласится ее признать.

Мне назначила судьба каким бы то ни было образом окончить эту борьбу; я был главою той многочисленной партии, которая стремилась ниспровергнуть систему управления всего мира со времени падения Римской империи, и потому я сделался предметом ненависти всех, находивших свои выгоды в сохранении этой вековой ржавчины; ненависть их была несправедлива, потому что только я один мог восстановить порядок и согласить выгоды обеих сторон. Если бы партии могли рассуждать и принудить себя к взаимным уступкам, мы бы через неделю были во всем согласны.

Более гибкий характер мог бы предоставить времени разрешить часть этой задачи; но, читая в глубине сердец этих партий, я уверился, что они делили надвое Европу, как во времена реформации, и что трудно и продолжительно будет их примирение.

Несмотря на это, я готов был все предпринять для достижения подобной цели. Задача эта была сложнее, нежели полагала подложная рукопись острова св. Елены. Нужно было не только доставить победу революции или погибнуть с нею, но еще примирить ее с внешними неприятелями и успокоить внутренних врагов до того времени, пока не произойдет совершенное слияние их выгод; а для этого нужны были по крайней мере два поколения. Я позже буду иметь случай объяснить, что автор рукописи несправедливо смешивает революцию в отношениях ее собственно к Франции с революцией в различных проявлениях ее относительно прочих держав, и в особенности эпоху признанной уже империи с эпохою республики.

Я посвятил целых два года (1801–1803 гг.), чтобы излечить раны Франции, сблизить выгоды и мнения и утишить волнения страстей. Успех превзошел все мои надежды; но он не должен был слишком увлекать меня. Роялисты смотрели на тогдашнее положение дел как на путь к контрреволюции, а их противники находили, что я слишком далеко зашел по стезе, которой они так страшились.

Создать во Франции одну общую выгоду и заставить другие державы уважать и признавать ее, вот в чем заключалась явная цель моего назначения; я понял: чтобы дать Франции твердое основание, нужно было согласить ее внутренние учреждения с учреждениями древних держав, а потом усилить ее до того, чтобы они не могли безнаказанно нападать на нее.

Между тем против меня составился заговор. Для лучшего успеха было собрано множество заговорщиков. В течение суток мы были уведомлены обо всем, так хорошо были выбраны поверенные. Я хотел только наказать людей, старающихся нарушать спокойствие государства, и потому должен был собрать неопровержимые доказательства, чтоб уличить их.

Пишегрю был главою заговора. Этот человек имел более храбрости, нежели талантов. Подобные намерения меня мало беспокоили; я знал, что они не слишком важны и что притом общее мнение не одобряло их. Роялисты могли меня захватить или даже умертвить, но не продвинулись бы ни на шаг вперед. Все хорошо в свое время.

Партии хотя еще не пали, но уже теряли свои силы; взаимные опасения их приковывали к моей колеснице всех рассудительных людей. Предводители роялистов, совершенно забытые со времен успокоения Вандеи, хотели снова появиться на политическом горизонте. Желание их было естественным следствием усиления моего могущества; я возобновлял единодержавную монархию: это значило охотиться на их полях.

Республиканцы страшились высоты, на которую я был вознесен обстоятельствами, и не доверяли употребление моей власти. Они боялись, чтобы я не восстановил древнюю монархию с помощью моей армии. Роялисты поддерживали этот слух и старались выставить меня неблагоразумным подражателем государей древности. Другие, более хитрые, глухо распространяли, что я старался восстановить власть только для того, чтобы поднести ее Бурбонам, когда она будет доведена до того состояния, что им можно будет предложить ее.

Умы посредственные, не умевшие оценить моих сил, верили этим слухам, целью которых было увеличить партию роялистов и уронить меня во мнении народа и армии; потому что как тот, так и другая стали сомневаться в моей приверженности к их пользам.

Я не мог позволить этому мнению распространяться, потому что оно могло расстроить нас. Надобно было во что бы то ни стало разуверить в этом Францию, роялистов и Европу, чтобы они знали, что обо мне думать. Частное преследование подобных слухов всегда производит дурные следствия, потому что оно не искореняет зла. Впрочем, это средство было невозможно.

Я вскоре узнал, что Моро был в сношениях с заговорщиками. Дело становилось более щекотливым, потому что он был чрезвычайно любим народом. Ясно, что им выгодно было его привлечь. Он был слишком славен, и мы не могли ужиться в согласии. План кампании 1800 года, который он не хотел или не умел оценить, был первым поводом к несогласию между нами и открыл притязания Моро. Он слишком много мечтал о своем превосходстве, чтобы слепо мне повиноваться. Надобно было отыскать приличный способ нас разлучить, и он нашел его, осуждая при всяком случае все меры, которые я предпринимал, и нимало не обращая внимания на мои старания привлечь его к себе.

Говорили, будто я завидовал его славе: это клевета; но он действительно мне завидовал. Я уважал его, как хорошего полководца. Его друзьями были все мои недоброжелатели, то есть очень многие. Они бы прославили его как героя, если б он погиб. Я хотел его сделать тем, чем он был в самом деле, то есть человеком второстепенным, и успел в этом: удаление погубило его, друзья о нем забыли, и впоследствии никто уже не вспоминал Моро.

Более важное обстоятельство присоединилось к этому делу. Моя внешняя полиция вместе получила сведения о заговорах, составленных в Лондоне Жоржом, Пишегрю и другими агентами роялистов и в Штутгарте англичанином Дрейком. Не совсем доказано, было ли что-нибудь общее между этими заговорами. В то же самое время герцог Энгиенский находился у берегов Рейна, и уверяли, что Дюмурье также прибыл туда.

Тотчас началась страшная тревога между шпионами Фуше: нет никакого сомнения, говорили они, что герцог — душа заговора: зачем бы иначе Бурбон прибыл к вратам Страсбурга, в страну, где он хотя и имеет много сношений, но вместе с тем подвергается великим опасностям? Как поверить, что его присутствие и пребывание Жоржа и Пишегрю в Париже не условлены?

Сосредоточив революцию на главе моей, я облегчил способы ниспровергнуть ее. Казалось, что как скоро не станет первого консула, то можно будет тотчас же поднять белое знамя; это было несправедливо; но все обстоятельства этого происшествия невероятным образом согласовались с теми, которые побуждали меня утвердить мнение Франции.

Желание угодить мне подстрекало тайную полицию открыть этот заговор; несколько перехваченных писем побудили меня приказать захватить герцога; по донесениям шпионов, мы должны были найти в его бумагах тысячу доказательств.

Мне было важно утушить, с одной стороны, жалобы партии, желавшей революции без демагогии, а с другой — отбить у предводителей роялистов охоту производить новые раздоры во Франции. Я принял намерение нанести решительный удар, необходимый для того, чтобы утвердить мнение двух миллионов французов, прилепившихся к революции и за нее сражавшихся.

В Страсбург были посланы приказания выслать ночью незначительную колонну в Кель, чтоб окружить деревню Эттенгейм, где находился принц Энгиенский, и, забрав там и в Оффенбурге всех чужестранцев, доставить их в Париж. Моему адъютанту Коленкуру, бывшему тогда дежурным, было поручено передать эти приказания и оправдать исполнение их перед Баденским герцогом. Известно, что Дюмурье там не было; ошибка произошла от имен: графа Тюмери почли за него. Впрочем, все было в точности исполнено.

Полиция продолжала уверять в существовании огромного заговора и в скором прибытии нескольких сундуков с бумагами, которые его вполне докажут. Намерение мое было собрать высший национальный суд, пригласить в оный часть сената, высших чиновников и предводителей армии и заставить его произнести торжественный приговор; приказания мои для этого были отданы.

Кирасирский полковник Преваль, отличный офицер, был призван из Компьеня для составления донесения согласно с существующим постановлениями. Отец его был полковником того же полка под начальством принца Энгиенского, и он благородно отверг это предложение.

Между тем полиция осмотрела бумаги принца и не нашла в них ни малейшего признака заговора. Должно было отказаться от мысли высшего национального суда, ибо оправдание принца еще более бы сделало ненавистным нарушение неприкосновенности империи и вообще все это дело. Оставалось два пути: первый и единственно благоразумный был удержать его до заключения общего мира, на основании полицейской предосторожности, как хотевшего произвести беспорядок в Эльзасе; второй — предать его военному суду как эмигранта, поднявшего оружие на Отечество, с условием, однако же, удержать его военнопленным до заключения мира, в случае если он будет оправдан судом. Я предпочел второй, согласно с мнением главнейших лиц государства.

Всем известно, что комиссия приговорила принца по его собственному признанию, ибо он в 1793 году входил с оружием в руках во Францию. Всякий также знает, что мне вовсе не было известно о том, что он вверял судьбу свою моему великодушию, ибо мне сказали об этом и о письме, которое он хотел мне писать, уже по исполнении приговора, который, согласно с военными законами, был исполнен до закрытия заседания. Мне совершенно не были известны печальные подробности, сопровождавшие это несчастное происшествие; достаточно уже и того, что на меня пала ответственность за самое событие…

Я был увлечен вероломными наущениями, ложными доносами, силою обстоятельства. Рассматривая это дело как дело государственное, я мог допустить даже преступление, ибо оно распространило страх в приверженцах возврата прежнего образа правления, прекратило внутренние беспокойства и дало трем миллионам французов, столь высоко возведшим меня, непреложное доказательство вечного моего разрыва с Бурбонами…

Процесс Моро и заговорщиков, к которым он был причислен, производился с большею торжественностью и продолжался еще несколько месяцев. Прочие преступники не заслуживали подобного снисхождения. Они все были старые заговорщики, от которых надобно было очистить Францию. Мы в этом успели, потому что с того времени они более не появлялись.

Пишегрю был найден удавленным на своей постели; разумеется, сказали, что это сделалось по моему приказанию; но к чему мне было спасать этого преступника от неизбежного приговора? Он был не лучше других, и для его осуждения существовали судилища. Я никогда ничего не делал без цели.

Много рассуждали об этом происшествии и о том, что я должен был предпринять в такую решительную минуту. Всякий рассуждал, согласно со своими видами: одни хотели, чтобы я докончил уничтожение республиканской гидры, остался бы консулом и приготовил Бурбонам цветочное ложе для их возвращения. Другие хотели, чтобы я соединил выгоды революции с моими и остался бы на всю жизнь консулом; это бы утвердило, по их мнению, свободу в республике и дало вместе с тем правлению приличную твердость.

Такие доводы хороши для школьников. Избирательное правление всегда порождает смуты; оно даже достойно порицания там, где допускаются к избранию одни только законные династии, как это было в Польше или Германской империи. Но в государстве, царствовавший дом которого в изгнании в чужих краях, избирательное правление было бы верхом безумства. Как, в самом деле, избежать, чтобы всякое избрание не породило междоусобной войны, в которую вмешались бы и чужеземцы? Мы могли бы почесть счастьем, если б отделывались при каждом консуле потерею провинции, колонии или части прав народной независимости. Если б Англия по смерти Кромвеля осталась избирательным государством, то Людовик XIV и Стюарты покорили и раздробили бы ее.

Разумеется, если бы это касалось только до меня, то я очень легко мог бы остаться властелином и в звании консула; но тут дело шло о благе Франции, и я слишком ее любил, чтобы оставить в ней избирательное консульство; я лучше призвал бы Бурбонов. Тысячи томов написаны о правилах правления и учреждениях, наиболее приличных государствам; но мы немного подвинулись вперед со времен Ксенофонта.

Эти прения, вероятно, еще долго будут занимать мир, от того что их поддерживают одни без убеждения в своих собственных словах, другие без надлежащего познания дела. Одни, проповедуя неисполнимые теории, все запутывают в пустой надежде увеличить, как они называют, свободу народа: дело, без сомнения, достойное всякого уважения, но весьма не определительное, и которое каждый хочет определять согласно со своими выгодами и страстями. Много пустых голов даже твердо уверены в возможности народного правления, или чистой демократии.

Другие предлагают допустить аристократическое правление или учреждением патрициев в республиках, или влиянием высшего дворянства в монархиях. Они имеют своих якобинцев, которые под видом защиты народных прав против трона защищают только свои феодальные привилегии насчет королевской власти. Таковы были стокгольмский сенат, польские сеймы и даже французский парламент.

Наконец, третьи проповедуют неограниченное правление, или от того, что они к нему привыкли при ведении дел, или от того, что они привержены к власти, которую со временем надеются захватить в свои руки. Однако ж кажется, что история и рассудок могли бы привести различные теории насчет правления к простейшим выражениям, и, вероятно, мои слушатели пожелают, чтоб я им развил мысли мои насчет этого предмета, в то время когда я приобрел некоторую опытность в правлении.

Демократия может только там назваться господствующей, где народ непосредственно избирает своих предводителей и где они поочередно опять вступают в класс народа. Она никогда иначе не существовала, как только по названию и в малых государствах; даже в Риме она существовала временно. Везде народ, возбужденный честолюбцами, подпадает, но по прошествии нескольких лет, под владычество аристократии.

При теперешнем положении Европы ни одна большая держава не могла бы существовать, как демократическая республика; даже и небольшие швейцарские кантоны едва удерживаются, и стоит только знать, что там происходит, чтобы постичь глубокий смысл стихов Корнеля: Mais quand le peuple est maître on n'agit qu'en tumulte, La voix de la raison jamais ne se consulte; Les honneurs sont vendus aux plus ambitieux, L'autorite livroe aux plus séditieux и проч. [Когда управляет народ, владычествует беспорядок; голос рассудка безмолвствует; почести продаются честолюбивейшим; а власть предоставлена дерзости бунтовщиков и т. д.].

Пример Соединенных Штатов, приводимый идеологами при всяком случае, есть в глазах рассудительного публициста лучшее доказательство, что республиканское правление истощает способы народа, или обращается в ужасное диктаторство. Американские штаты так слабы, что, имея 10 миллионов жителей, они со стыдом были свидетелями взятия и разорения своей столицы одной английской дивизией, прибывшей морем! Подобный позор мог быть только следствием системы, не допускающей в республиках учреждения сильной регулярной армии и старающейся сколь как можно более противиться мерам правительства.

Республика не может избегнуть этой опасности иначе, как через учреждение неограниченной власти, какую имел, например, комитет общественного благосостояния; но ни один благоразумный человека не пожелает этого своему отечеству вместо умеренной, но твердо основанной монархии. Американские штаты под правлением более твердым сделались бы уже обладателями Америки, по крайней мере до Панамы.

Притом же их ни в чем нельзя уподобить Франции. Нации, имеющей соседями слабых ирокезов или европейские колонии, отдаленные от центра своих действий и силы двумя тысячами лье моря, нечего опасаться, каково бы ни было ее управление: она всегда будет сильнее своих соседей. Соединенные Штаты, перенесенные в центр Европы, не существовали бы десяти лет после мира 1783 года. Нравы народа, совершенно юного, трудолюбивого, занимающегося земледелием, не имеющего ни низшего, совершенно бедного класса, ни дворянства, ни предрассудков, ни опасных соседей, могли способствовать к развитию демократических начал. Все данные были совершенно отличны во Франции; нельзя создать римлян и спартанцев из старой безнравственной монархии.

Аристократия имеет ту выгоду, что она сосредоточивает власть в руках людей более искусных, более безопасных, нежели необразованная чернь; но аристократия всегда должна быть исключительно себялюбива и ревнива.

Монарх облагораживает заслуги простолюдина; аристократия их отвергает: бернский или венецианский патриций более горд, нежели герцог или гранд испанский. Кроме того, под аристократией понимается всегда избирательное управление, коего члены временны и переменяются. Большая держава не может быть избирательной: она неминуемо погибнет. Сколько внутренних войн родилось в Германии за избрание императоров? Какие были последствия избирательной системы в Польше, которой попеременно давали королей Франция, Россия и Швеция?

Из этого следует, что наследственное монархическое правление есть единственное, приличное большому государству, единственное, которое в состоянии твердой рукой держать бразды его, доставить ему внутреннее спокойствие и постоянно следовать мудрой системе во внешней политике.

Величие и упадок государств никогда не проистекают из внутренних беспорядков или из учреждений более или менее народных; она всегда происходит от внешних обстоятельств. Греческая империя существовала бы еще поныне со своими слабыми царями и по-варенками [в восточной империи почиталось за честь иметь титул в доме в даже в кухне императора. В византийском дворце считалось более 5 000 поваренков], если бы Магомет II не взял Константинополь; римляне по сие время господствовали бы над Италией, несмотря на дурные законы и недостойных императоров, если бы Аттила, Гензерик и Феодорик не покорили империю.

Следовательно, внешняя политика есть первая потребность образованной нации; но нельзя найти хорошую политическую систему там, где дипломатические дела обсуживаются в многочисленных палатах; даже секретные комитеты не уменьшают опасности предоставлять народную политику шумным собраниям или открывать государственные тайны пятистам законодателям, не согласным между собою во мнениях и обыкновенно мало понимающим свое дело.

Народ, окруженный монархиями, может найти свое спасение только в монархическом правлении.

Допустивши это, остается только решить, должно ли быть монархическое правление неограниченное или ограниченное, и в последнем случае кем и как должно оно быть ограничено?

В этой точке все теории смешиваются, все системы разбиваются о человеческие страсти и слабости. Если народ предписывает границы власти монарха через своих депутатов, то эти законодатели должны быть сильнее законов. В таком случае депутаты нынешнего поколения могут быть благоразумны, честны, привержены к законам, ими составленным; но депутаты следующего поколения будут ли также мыслить? Не будут ли они обвинять в раболепстве депутатов, довольствовавшихся ролью почтительных советников? Не захотят ли они начать борьбу для распространения прав так называемой народной свободы?

Стыдясь незначительной власти, оставленной им законами, не захотят ли они их переделать, а борьба между престолом, старающимся сохранить порядок, и нововводителями, стремящимися ниспровергать его, начавшись раз, не должна ли окончиться, подобно борьбе между конституционным и национальным собраниями? Во всех революциях, происходивших в Англии, Швеции Польше, Карфагене, Риме, Флоренции, одним словом, почти на каждой странице истории, не находим ли мы доказательств справедливости этих истин?

Если депутаты не будут участвовать в законодательстве, то потеряют свое влияние; но при невозможности делать добро они сохранят власть делать зло. Они будут тогда отвергать законы, отказывать в податях и делать все возможные затруднения правительству. Если другие державы захотят этим воспользоваться и нападут на управляемую таким образом страну, то целые области ее будут отторгнуты, а раздирающие ее партии станут поддерживаться штыками чужеземцев. Войны Фронды, Лиги, борьба Польши с Карлом XII и Екатериной II могут служить этому доказательством.

В ограниченном правлении остается еще решить, кому будет поручено это ограничение: аристократии или городским обществам. Как то, так и другое опасно; потому что все эти многочисленные правительственные собрания весьма естественно находят, что они принимают слишком мало участия в управлении, и, чтобы увеличить его, нарушают спокойствие государства.

Очень затруднительно провести точные пределы между политической свободою народа и правами верховной власти. Должно ли быть свободно книгопечатание? Должно ли дозволять каждому безумцу ежедневно осуждать действия правительства и не лишится ли оно через это должного внутреннего и внешнего уважения? Не взволнует ли эта свобода страстей черни, всегда готовой рукоплескать всем лжепророкам, объявляющим себя отголосками общего мнения?

Неограниченная свобода периодических изданий есть настоящий ящик Пандоры. Нет ни одного правительства, которое могло бы ему противиться, в особенности после того, как революции возродили тысячу противоположных выгод и страстей.

Книгопечатание должно быть ограничено, но не порабощено, потому что если есть зло, большее необузданности книгопечатания, то это именно порабощение его выгодам фанатизма: его необузданность ведет к комитету общественного благосостояния, его порабощение — к инквизиции; первое прилично демагогии, второе — такому чудовищу, как Филипп II. Мудрый законодатель должен стараться ввести справедливую систему ограничения.

Проникнутый этими истинами, я уверился, что лучший образ правления есть наследственный, с сосредоточением верховной власти в одном лице, управляющем согласно с общей и народной пользой, не руководствуясь частными выгодами, с помощью совещательного собрания, которое имело бы полное право давать советы, но не останавливать хода правления, если б ему это вздумалось для осуществления какой-нибудь утопии или для удовлетворения какого-нибудь частного тщеславия. К этим главным основным правилам следовало присоединить для Франции:

мудро обдуманную избирательную систему, которая ручалась бы каждому за приличное представительство народа в палате депутатов, то есть служила бы порукою сохранению собственности, промышленности и даже самому правительству, потому что безумно предполагать возможность учреждения правления, не принимающего никакого участия в составлении законов;

равенство граждан перед законом и в общественных должностях;

дворянство или пожизненное благородство за заслуги, государству оказанные, не допуская наследственности, за исключением звания пэра, переходящего на старшего в семействе, глава которого славными победами или искусными переговорами приобрел право на народную благодарность; но с тем, чтобы, оставляя это достоинство только двум или трем поколениями, открывать дорогу новым заслугам, с опасением лишиться достоинства заставлять детей пэров оказывать в свою очередь услуги государству;

независимость судилищ и обеспечение личной свободы, исключая только случай государственной измены;

хорошее уложение наказаний за злоупотребления книгопечатания и цензурное судилище, составленное из известных, безукоризненных и достойных уважения людей;

народное вероисповедание, не подчиненное влиянию чужеземного духовенства.

Без сомнения, эти учреждения не могут быть доведены до такого совершенства, чтобы нельзя было найти в них недостатков; я не верю в возможность подобного совершенства в делах человеческих, но почитаю необходимыми эти установления для предохранения государственного правления от ораторов, полагающих, что словами можно управлять государством, и от честолюбцев, которые, показывая вид, что также этому верят, ищут между тем только случая играть важную роль, не заботясь о том, какие это может иметь последствия на спокойствие народа, на величие и благосостояние государства.

В то же время мои сношения с Англиею снова сделались неприязненными. Я должен был жаловаться на грубые оскорбления моего сана, печатавшиеся в английских и эмигрантских журналах. Генерал, вознесенный победами на степень владыки одной из могущественнейших держав Европы и оскорбляемый ежедневно журналами и пасквилями, в которых легко было узнать руку министерства, должен был, наконец, потерять терпение. Более раздражительный, чем принц, рожденный на престоле, я не мог видеть без негодования, что не отдавали должной справедливости моим военным предприятиям и моему правлению; что старались представить мои победы как пустое кровопролитие без искусства, а мое правление как деспотизм и похищение престола; по правилам и по сердцу уподобляли меня Калигуле.

Я жаловался; мне противопоставляли английские законы свободы книгопечатания.

Я заметил, что изгнанники не имели права ссорить две державы, под предлогом злоупотреблений книгопечатания, и просил, чтобы, основываясь на билле о чужестранцах (аliennbill), удалили этих людей, возмущавших спокойствие Европы.

Англия, отказав нам в этой просьбе, хотела заставить нас на все согласиться. Мало того, что способствовала к отнятию у нас С. Доминго, она хотела еще нас разорить торговым договором. Тот, который был заключен в 1786 году, был слишком худо принят народом, чтоб я решился возобновить его. Без сомнения, вывоз невыделанных произведений Франции мог бы вознаградить, как полагали некоторые министры, упадок мануфактур; но нам необходимо было заменить потерю колонии хорошею промышленностью, чтобы никогда не получать от англичан товаров, которые Франция сама может производить; я отверг предложение торгового договора и требовал очищения Мальты.

Лондонский кабинет прислал ко мне лорда Уитворта под предлогом изыскания средств к сохранению мира, но более кажется для того, чтобы побудить меня к войне; потому что этот посланный не сделал ничего, чтобы привести нас к согласию.

Спустя несколько недель после его приезда я имел с ним довольно продолжительный разговор, в котором, может быть, слишком откровенно объяснил положение мое и всей Европы. Я ему объявил, что низко заключать договоры и на другой же день отказываться от их выполнения; что ничто не заставит меня отказаться от очищения Мальты и что я лучше соглашусь видеть английские войска на Монмартрских высотах, нежели обладателями этого острова.

Я жаловался на журналы, но в особенности на то, что Жоржу и сообщникам его дают прибежище и содержание, вместо того чтобы отправить их в Канаду, как это было обещано.

«Каждый попутный ветер приносит мне из Англии только вражду и ненависть; как же мне не потерять терпения?» — говорил я; далее коснувшись Египта, я его уверял, что Себастиани был послан совершенно без неприязненной цели; что от меня зависело послать туда 25 000 войска, чтобы помочь Порте вытеснить англичан, которых пребывание там давало мне полное право это сделать; что хотя бы я имел желание основать там колонию, но не сделал этого потому, что не стоило нарушать мир и казаться зачинщиком войны для завладения страною, которая рано или поздно подпадет под власть Франции, или через разрушение турецкой империи, или через договор с Портой.

Хитрый Уитворт не проронил этих необдуманных слов, которыми Англия впоследствии оправдывала свои поступки. Объявив желание мира, я исчислил все выгоды и невыгоды войны с той и с другой стороны; я откровенно изложил намерение мое сделать высадку и все опасности, представляемые этим предприятием: хотя неудача была в сто раз вернее удачи; но и тени надежды на успех была достаточно, чтобы заставить меня решиться.

Я ему напомнил, что у меня 480 000 человек под ружьем, готовых явиться по первому мановению; что Европа не захочет более соединяться с Англиею и жертвовать для нее собою и что, несмотря на все это, я желаю мира.

«Я всех могущественнее на суше; вы владычествуете на морях; оставаясь в согласии, мы бы управляли всем миром; напротив того, малейшая ссора наша произведет в нем сильнейшие перевороты. Если б я не испытывал при каждом случае дурного расположения Англии, я бы всем пожертвовал, чтобы приобрести ее дружбу; она получила бы участие в вознаграждениях, влияние на твердой земле, торговый договор; я на все бы согласился для державы, уважающей меня и хорошо ко мне расположенной, между тем как я должен во всем отказывать таким непримиримым врагам, как вы».

Этот продолжительный разговор нисколько нас не сблизил; англичане заметили в нем только желание мое обратить Египет в колонию и почли это поводом к удержанию Мальты и к начатию вооружений и первых неприязненных действий.

Послание короля к парламенту от 8 марта уничтожило всякое сомнение. Это объявление раздражило меня потому, что причины его были несправедливы. В самом деле, с какого времени предполагаемые и дальние виды какого-либо кабинета на провинцию, принадлежащую третьей державе, стали считаться законными причинами разрыва? Англия сознается, что еще при Георге I она желала обладать южной Америкой; но неопределенное желание ее министерства утвердиться в этой стране было ли законною причиною разрыва с Францией?

Я не мог скрыть моего неудовольствия перед Уитвортом при первом его появлении в Тюильри и, может быть, говорил с ним слишком вспыльчиво:

«Мы вели войну в продолжение 10 лет, — сказал я, — вы хотите вести ее еще десять, вы принуждаете меня к этому!»

Потом, обратясь к посланникам других дворов, я прибавил: англичане желают войны; но ежели они заставят меня обнажить меч, то, без сомнения, не я первый вложу его в ножны. Они не уважают договоров; но можно их заставить раскаяться в этом. Чувствуя, что я зашел немного далеко, я снова обратился к Уитворту с этими словами:

«Для чего все эти вооружения? Против кого эти предосторожности? У меня во всех французских гаванях нет ни одного линейного корабля: если вы хотите драться, я буду драться; может быть, вам удастся уничтожить Францию, но устрашить ее — никогда! Вы говорите, что желаете мира; в таком случае уважайте договоры. Горе тем, которые их не исполняют! Они будут ответствовать перед всею Европой, которую они влекут к погибели!»

Я был слишком раздражен и удалился, опасаясь снова зайти далее, нежели следовало. Между тем мои министры предложили согласиться на условия англичан для обеспечения их насчет Египта. Англичане показали вид, что согласны не удерживать Мальту и не считать ее своей собственностью, но предоставляли себе право занимать ее в продолжение десяти лет. Они сверх того требовали:

чтобы им был уступлен королем Неаполитанским остров Лампедуза;

чтобы мои войска очистили Голландию и Швейцарию;

чтобы королю Сардинскому назначили вознаграждение в Италии.

Только на этих условиях они соглашались признать короля Этрурского и Лигурийскую республику. Твердо решившись не отступать от условий Амьенского договора, я отверг эти предложения и должен был снова прибегнуть к оружию. Сознаюсь, что я многим жертвовал для ничтожной выгоды: я бы мог без стыда и опасности принять эти предложения, которые, впрочем, были, может быть, сделаны не от чистого сердца.

Я не мог вести войны, не обеспечив себя вознаграждением за потерю колонии, которых мы легко могли лишиться и, не заняв приморских стран, могущих служить нам важным пособием. Мои войска вступили в Неаполитанское королевство, чтобы снова занять Тарентский полуостров и запереть гавани Италии для торговли англичан. Сен-Сир заключил по этому случаю новый договор и занял Абруццо.

Усиленные в Голландии войска наши перешли Рейн и проникли в Ганновер, который Мортье и занял. Ганноверские войска, собранные в числе 15 000 на нижней Эльбе, сдались на капитуляцию в Артленбурге и были распущены с условием возвратиться по домам.

Эти вторжения, без сомнения, были нам очень выгодны, но они вовсе не нравились другим державам: говорили, что они противны признанным народным правам, которые не дозволяют всякой державе захватывать все, что ей выгодно.

Россия принимала некоторое участие в судьбе Голландии, а Австрия не могла без неудовольствия смотреть на вторжение в Ганновер, нарушавшее неприкосновенность Германской империи. Но Венский кабинет видел, что я в войне с королем Георгом и что нельзя было препятствовать мне в справедливых нападениях на его владения; и потому он удовольствовался разменом нескольких незначащих дипломатических нот.

Хотя Люневильский мир и был предписан Австрии, но он оставил ее в таком могущественном положении, что она не могла решиться подвергнуть себя снова неверным случайностям войны, вся польза которой состояла в отвлечении моих сил; что, конечно, было бы весьма выгодно для Англии. Место Тугута в министерстве занимал граф Кобенцль, государственный человек более умеренный; и так я мог надеяться сохранить с Австрией дружественные отношения, Пруссии был очень выгоден ее нейтралитет, и она не имела никакой причины перервать его.

Россия наблюдала за мной и протестовала в пользу Голландии, Неаполя и сардинского короля. Почти вся Италия вошла уже в мою систему.

Испания затруднялась снова принять участие в войне, так много повредившей ее колониям; она старалась сохранить нейтралитет. Переговоры по этому предмету продолжались от 6 июня до половины октября 1803 года. В это время мне было вовсе бесполезно присоединение испанского флота к нашему, и я был бы даже очень доволен, если бы торговля Испании стала процветать под сенью нейтралитета, потому что и Франция получила бы от этого значительную прибыль. Однако же, чтобы не лишиться выгод договора, я вытребовал вместо вспомогательного войска 60 миллионов ежегодного денежного вспоможения и утвердил это договором, подписанным в Мадриде 19 октября Бернонвилем и Севальосом, испанским министром иностранных дел.

Англия узнала об этом договоре и тотчас же приняла грозный вид, в самом деле, подобное положение дел не могло нравиться английскому министерству: ему необходимо было, чтобы Испания или сохраняла совершенный нейтралитет, или по крайней мере дала позволение англичанам производить торговлю в ее гаванях; в противном случае выгоднее было вести войну. Переговоры длились целый год и приняли неприязненный оборот, когда адмирал Кохрейн донес министерству, что французская эскадра, состоявшая из 10 или 12 кораблей, пришедшая из С. Доминго в Ферроль, была там вооружена и исправлена и что Испания делает значительные приготовления.

Партия, желавшая войны, имела в Лондоне множество приверженцев. Испанский флот в тогдашнем упадке своем был не опасен и мало увеличивал настоящие силы Франции; следовательно, в продолжение войны все испанские владения в Америке были бы открыты английским экспедициям или влиянию агентов Сент-Джеймского кабинета, которые привели бы там в волнение дух независимости; а испанские корабли и галеоны сделались бы добычею их крейсеров и каперов.

Такая значительная выгода должна была произвести разрыв. Лондонский кабинет отдал приказание своему флоту атаковать испанцев, и многие фрегаты, возвращавшиеся из Мексики с грузом от 15 до 20 миллионов, частью в пиастрах, а частью в слитках золота, были атакованы и взяты адмиралом Муром без предварительного объявления войны. Стали говорить, что это просто морской разбой; Англия оправдывалась, утверждая, что Испания — союзница Франции и подает ей помощь. Испания, пылая мщением, объявила, наконец, формально войну, от которой она тщетно хотела избавиться, сохраняя дружелюбные сношения с английским правительством.

Португалия также купила нейтралитет ежегодною податью в 16 миллионов вследствие договора, заключенного 25 декабря и подписанного в Лиссабоне генералом Ланном и министром Португалии. Остальная часть Европы была также в дружеских с нами сношениях.

Чтобы укрепить наш союз с Соединенными Штатами, я уступил им за 70 миллионов Луизиану. Мне приятнее было видеть ее в руках американцев, нежели подвергнуть ее опасности перейти во власть Англии; причиною тому было соседство Луизианы с Мексикою и Соединенными Штатами, откуда я также намерен был вытеснить торговлю англичан.

Война едва началась, как уже англичане собрали плоды с успехов, приобретенных ими в прошедшие годы. Они удвоили свое могущество на востоке, покорив Индостан. Смерть Типпо-Саиба избавила их от одного опасного соперника; но оставался другой, еще более страшный, из поколения Маратхов; это был славный Синдхия.

Ему удалось захватить власть над магометанскою кастою Шах-Алуна: Могольской империей управлял собственно он. Пока эта монархия существовала, могущество англичан могло еще быть сомнительным. Капитуляция египетской армии уменьшила опасность. Только что она сделалась известной в Индии, как ободренный этим Уэлсли атаковал Синдхию. По обычаю компании, он подкреплял выгоды мусульман против Маратхов, как прежде он поддерживал выгоды туземцев и Низама против мусульманина Типпо-Саиба. Победа недолго колебалась: войска, образованные Перроном по-европейски, изменили мараттскому владельцу, который и был разбит Лейком и Веллингтоном в решительном сражении при Ассие.

Дели и Агра подпали под власть англичан, которые, овладев богатой монгольской империей, повелевают поныне 40 миллионами индусов.

На твердой земле не предвиделось скорого нападения на Францию, и я воспользовался этим, чтоб угрожать Англии высадкой. Это предприятие всегда казалось хотя и весьма затруднительным, но возможным; если бы оно удалось, взятие Лондона было почти несомненно. При занятии столицы тотчас бы образовалась сильная партия против олигархии.

Может быть, мы подвергались бы и опасностям; но думал ли о них Ганнибал, переходя Альпы, или Цезарь, делая высадку в Эпир, в Африку или в Англию?

Лондон отстоит только на несколько переходов от Кале, и английская армия, рассыпанная для защиты берегов, не могла бы вовремя соединиться для прикрытия столицы. Без сомнения, эта экспедиция не могла быть предпринята с одним корпусом, но успех ее был верен при 150-тысячной армии, которая на пятый день после выступления своего на берег явилась бы перед Лондоном.

Флотилии послужили бы только к тому, чтобы перевезти в несколько часов 150 000 человек и овладеть всеми мелководными местами. Переезд должен был совершиться под прикрытием эскадры, которая, собравшись в Антильском море, принеслась бы оттуда на всех парусах в Булонь. Если бы предположенное соединение не удалось в этом году, оно могло исполниться в другой раз. Пятьдесят кораблей, вышедших из Тулона, Бреста, Рошфора, Лориана, Кадиса, соединились бы при Мартинике; их отплытие заставило бы трепетать за Индию, и покуда англичане отыскивали бы их у мыса Доброй Надежды или в Антильском море, эти корабли возвратились бы в Булонь и обеспечили бы высадку в Англию.

Мне нужно было не более 10 часов, чтоб высадить 150 000 старых, победоносных воинов в страну, совершенно не имеющую укрепленных мест и регулярной армии. Полагали, что патриотизм англичан заставит их сделать общее восстание для защиты Отечества и что отступление моей армии сделается невозможным. Во всяком другом случае этот патриотизм мог бы быть преградою; но когда авангардом моим были бы демократические начала, которые нашли столько приверженцев в Англии, мы бы разделили выгоды нации и таким образом противопоставили одну часть ее другой. Если когда-либо система пропаганды могла служить средством к успеху, то именно в этом случае. Впрочем, одни последствия могли решить эту задачу; я ее не привел к окончанию.

Более важная причина могла заставить меня отказаться от этого предприятия; а именно сомнительное положение сношений моих на твердой земле, в особенности с Россиею. Стараниями Петербургского или Лондонского кабинетов Австрия могла возобновить войну в тот самый день, когда бы я вступил на великобританский берег, и отнять у нас, таким образом, плоды десятилетних побед из-за сомнительного успеха. Достоверно то, что без союза какой-либо из этих держав высадка была бы не благоразумна, и это обстоятельство много способствовало мне решиться на брак, заключенный мною несколько лет спустя.

Во всяком случае, угроза ничего не стоила, потому что мне нечего было делать с моими войсками, и все равно было, расположить ли их на берегах или в другом месте. Одни приготовления высадки уже вовлекли Англию в разорительные издержки для защиты: и это было выгодно. В течение 1803 и 1804 годов я занял лагерями прибрежные окрестности Булони, Дюнкирхена и Остенде; значительные эскадры готовились в Бресте, Рошфоре, Тулоне; французские верфи были наполнены прамами, шлюпками, канонерскими лодками, и всякого рода большими и малыми транспортными судами; тысячи рук были употреблены для расчищения в Ла-Манше гаваней к принятию этой многочисленной флотилии.

Англия со своей стороны принялась за оружие. Питт, не устрашась грозной опасности, полагал обязанностью принять на себя управление делами в этих трудных обстоятельствах. Он не удовольствовался известным биллем о защите (18 июня 1804), но, оставив мирные занятия финансами, надел мундир и только мечтал о военных машинах, батальонах, укреплениях, батареях. Старый и почтенный Георг III покинул свои царские палаты и ежедневно делал смотры; на песчаных берегах Дувра, графств Кента и Суссекса появились лагеря.

Английская армия, доходившая в 1792 году только до 70 000 человек, возросла до 150 000 линейных войск и регулярной милиции, не считая сил, находившихся вне трех королевств. Опасность Отечеству побудила записаться 300 000 волонтеров (fencibles). Флотилия в 800 канонерских лодок окружила берега Англии и Ирландии, кроме флота, простиравшегося до 470 судов. Противные армии стояли в виду друг от друга; они были разделены только проливом.

Эти меры дорого обошлись Англии; но надобно признаться, что они оживили военный дух ее подданных и приготовили их противостоять мне на суше.

Расположение 160 000 войска на берегах против Англии, в 20 лье от ее гаваней, должны были внушить ей справедливые опасения; она почувствовала необходимость выйти во что бы то ни стало из своего затруднительного положения. Питт снова сделался главой министерства; этот непримиримый враг Франции стал тотчас же искать во всех державах Европы союзников, чтобы составить новую коалицию против нас.

Начало этой третьей коалиции еще не совсем известно: кажется, Россия подала первую мысль; другие приписывают это Лондонскому кабинету; впрочем, как бы то ни было, этим двум державам нетрудно было согласиться между собой, после того как российское посольство оставило Париж, не получив от меня удовлетворения ни на одно из своих требований, и когда шведский посланник последовал этому примеру.

Сент-Джеймский кабинет прилагал все старания увеличить неудовольствия: князь Чарторыйский, русский министр иностранных дел, дал почувствовать английскому министерству готовность императора Александра противиться с оружием в руках всякому новому увеличению власти с моей стороны.

Питт с жадностью принял эту мысль: тотчас же начались переговоры для составления ужасной коалиции, единственного средства к отвращению удара, готового поразить Англию. Говорят, что эти сообщения Чарторижского были следствием происков людей, приверженность которых к Англии не была тайной.

Нашему неумолимому сопернику казалось недостаточным поставить пределы могуществу Франции в ее тогдашних границах, освященных трактатами; он хотел заставить нас принять границы 1792 года. Без этого нельзя было ни обещать Австрии увеличений, желание которых увлекло ее к объявлению войны, ни побудить к ней Пруссию.

Знаменитая нота 16 января, предлагавшая Европе раздел всего, что у нас отнимется, есть любопытный памятник, оправдывающий все мои действия для ограждения Франции от опасности подобных намерений.

Питт предлагал возвратить Австрии Ломбардию, а Сардинскому королю не только Пьемонт, Савойю и Ницу, но, для укрепления его против нас, уступить ему и Генуэзскую республику; Пруссии отдать Бельгию, чтоб этим отделить нас от Голландии и лишить меня влияния на нее. Малые княжества, расположенные на левом берегу Рейна, уступленные нам по договорам Кампо-Формийскому и Люневилльскому, Питт хотел отдать Пруссии, Австрии или другим членам германской империи, которые примут участие в коалиции.

Сколь справедливо было, с одной стороны, чтобы европейские державы противились увеличению моей империи, столь — с другой — было несправедливо стеснять Францию в границы 1792 года. Это бы еще имело вид справедливости, если б и другие державы согласились войти в прежние свои границы; но Россия, Австрия и Пруссия не разделили ли Польшу в 1795 году? Не приобрела ли Англия почти половину Индии? Франция же, напротив того, не утратила ли своих семейственных связей с Испанией, Австрией, Сардинией и Неаполем? Не сделались ли ее союзники в Индии английскими провинциями? Разорение С. Доминго не лишило ли ее первенства в Антильском море?

Лишить теперь Францию всего того, что приобрела она в Европе после 1792 года, значило привести ее в положение, еще вдвое слабейшее того, в каком она была в 1792 году. Великая нация, победоносная в продолжение десяти лет, не должна упадать, когда неприятели ее возвышаются. Подвергать меня такому унижению значило заставить меня или умереть с оружием в руках, или покорить Европу.

Опасения, внушенные Европе моим предприимчивым гением и моим превосходством, могут объяснить согласие, с которым сухопутные державы приняли проект Лондонского кабинета; а опасение беспрестанно подвергаться подобной опасности оправдывает все меры, принятые мной, чтобы первенствовать в Европе и тем избегнуть угрожавшей мне погибели. Такие обоюдные опасения, слишком далеко простертые, служат часто поводом к самым ужасным политическим несогласиям и увлекают людей за границы благоразумия, в особенности после революций.

Как худо ни был расположен ко мне Российский кабинет, но не мог не найти проект Питта преувеличенным; новое происшествие отстранило все затруднения. Я чувствовал, что Италия не могла существовать под республиканской формой рядом с моей империей; это бы было противоречие. Я не мог также никому предоставить управлять ею, потому что Европа мне ее уступила, и полуостров этот был необходим для моих морских планов.

Итальянская депутация, прибывшая к моему коронованию, была обращена в совет под председательством Мельци, и после прений, продолжавшихся несколько недель, поднесла мне 17 марта конституционный акт, по которому Итальянская республика обращалась в наследственное королевство и корона предоставлялась мне.

Чтоб успокоить Европу, хотя б на время, я велел предложить эту корону моему брату Иосифу, надеясь уменьшить этою тенью раздельности опасное впечатление, произведенное таким увеличением моего могущества.

Но Иосиф затруднился принять трон, платящий дань, и хотел предписать мне уничтожение договора, по которому Италия обязана была платить ежегодно 30 миллионов, или содержать 30 000 французов, необходимых для ее защиты.

Мне не понравилась эта кичливость, несогласная с моими намерениями, и я возложил на мою собственную главу железную корону Ломбардских королей, венчавшую некогда чело Карла Великого и уже несколько веков забытую. Однако, чтобы предупредить возражения моих неприятелей, я обещал передать венец другому и отделить его от короны французской, когда англичане возвратят Мальту, а русские очистят республику Семи островов: это бы мне позволило оставить владения Неаполя и возвратить Ломбардии некоторый род независимости.

Впрочем, в сущности, Европе было все равно, был ли я пожизненный президент или король: важно было то, чтобы корона Италии была отделена от французской тотчас же или по крайней мере после моей смерти. В особенности настаивала на этом Австрия, охотнее соглашаясь, однако же, иметь на границе своей королевство, нежели демократическую республику.

Для объявления этой важной перемены я прибыл 18 марта в сенат и снова имел случай объяснить перед Европою мои политические виды: я заключил речь свою следующими словами:

«Гений зла тщетно будет искать повод возжечь войну на твердой земле: что присоединено к нашей империи конституционными законами, то и останется к ней присоединенным. Никакая новая держава не будет с ней соединена; но постановления Батавской республики, акт посредничества 19 швейцарских кантонов, и этот первый статут Итальянского королевства останутся постоянно под нашим покровительством; мы никогда не потерпим, чтобы на них посягнули! Всегда и во всех обстоятельствах мы будем так же умеренны и надеемся, что народ наш не будет более в необходимости снова напрягать те усилия и то мужество, с которыми он всегда защищал свои законные права».

То, что я считал умеренностью, казалось насильством в глазах остальной части Европы. Император Александр стал договариваться с Англией насчет проекта Питта, в то время когда получил это известие. Он рассудил, что нельзя было более колебаться объявить войну, и, не теряя времени, подписал 11 апреля оборонительный и наступательный договор с Лондонским двором. Однако ж Россия, по благоразумной умеренности, не определила в нем ничего положительного насчет Бельгии и Рейнских провинций; она требовала только очищения Неаполя и Голландии, возвращения Пьемонта сардинскому королю и независимости Швейцарии.

Хотя эти первоначальные распоряжения делались в величайшей тайне, но я не мог обманываться насчет неприязненного расположения России; впрочем, пока Австрия не приступила к союзу, чего мне было опасаться неприятеля, отделенного от меня 500 лье непроходимого для нас пространства?

Может быть, я избежал бы грозы, если бы согласился заплатить за нейтралитет Австрии совершенной независимостью Итальянской республики; но я повторяю, это было бы противоречие в организации Европы; а как только в Италии утверждалось монархическое правление, то следовало или овладеть самому короной, или видеть ее на главе чужеземного принца; в таком случае для чего же мы покорили эту страну? Впрочем, кто мог ручаться, что моя умеренность не будет принята Венским кабинетом за слабость?

Я не мог доверять Австрии: она была слишком дурно ко мне расположена, и я полагал, что довольно сделал со своей стороны, обязавшись торжественным актом, отделить Италию от Франции.

В самом деле, большая часть древних династий ужасалась, видя меня на троне. Несмотря на учтивость, нами друг другу оказываемую, они видели во мне опасного противника. Я в самом себе заключал уже революцию. Они опасались империи не менее республики; даже еще и более, потому что империя была могущественнее.

Со временем я бы успокоил их моей умеренностью; но жестокая необходимость, заставлявшая меня закрыть для англичан Неаполь, Голландию и Ганновер, распространила везде опасения. Несмотря на мои уверения, что эти действия клонились к общей выгоде и составляли меру чисто оборонительную, все великие державы уверились, что политика их требует напасть на меня сколь возможно скорее, то есть не дав мне времени собрать все мои силы.

Однако же Австрия колебалась еще несколько времени, или от того, что она опасалась принять участие в борьбе, которой первые удары ей самой должно было выдержать, или от того, что хотела лучше приготовиться. Венский кабинет, уверенный, что не следовало торопиться, но, напротив, выждать благоприятнейшую минуту, медлил; он, впрочем, и не был согласен с англичанами насчет организации, предположенной ими для государств твердой земли.

В то самое время, как мои эскадры плыли к Мартинике, чтобы совершить соединение легче и удобней, чем в Европе, я решился отправиться в Италию, чтобы короноваться в Милане. Эта поездка соответствовала многим равно важным целям. Первой из них было усыпить англичан, обманув их совершенно насчет моего предприятия; во-вторых, я хотел устрашить Австрию моим присутствием на ее границах; наконец, возбудить народный дух итальянцев, явясь в блеске, который был для них нов и должен был возбудить любовь к славе и Отечеству.

По дороге к Лиону я заехал в Бриенн, где получил воспитание, которому был всем обязан и где судьба готовила мне впоследствии ужасные удары. Лион меня встретил с невиданным восторгом; роскошь, которою я окружал мой двор, была ему порукой за процветание его мануфактур: слава и выгоды одушевляли прием лионцев.

Проезжая Алессандрию, я предписал приступить к работам, которые сделали ее в несколько лет сильнейшим пунктом Европы и ключом Италии. Двадцать миллионов были назначены для этого предмета. Находясь в южной долине реки По, в выгодном расстоянии от Турина, Генуи, Милана, Пьаченцы и Пармы, Алессандрия должна была в случае неудач служить убежищем большой армии и основанием всех наших наступательных действий в северной Италии. Может быть, Павия или Кремона более бы способствовали к военным действиям против Австрии и к господствованию линию реки По; но как политический пункт Алессандрия вполне соответстовала моим видам.

Шестнадцать полков пехоты, собранных для маневров в лагере при Маренго, должны были представить выигранное нами сражение и напомнить австрийцам о превосходстве нашего оружия; другой лагерь, собранный у Кастильоне для той же цели и состоявший из 17 полков, доказывал Венскому кабинету, что я готов был вступить с ним в бой, если бы ему это вздумалось.

Коронация моя в Милане совершилась 26 мая с торжественностью, достойною великолепного собора, в котором она происходила. Даже во времена Карла Великого подобная пышность не ослепляла итальянцев. После благословения, данного архиепископом и кардиналом Капрарой, я взял железную корону ломбардских королей и возложил ее на себя.

Милан был в восторге, который Ломбардия тем откровеннее разделяла, что духовенство возносило меня до небес как восстановителя алтарей. Папа, ехавший впереди меня на расстоянии двух дней пути, раздавал благословения подвластным мне народам и тем возвысил в глазах черни блеск моих побед.

Стоустая слава верно не передаст потомкам той деятельности, с которой я во время этого путешествия в одно и то же время учреждал организацию Итальянского королевства, отдавал приказания Булонской экспедиции моим эскадрам, находившимся в море, занимался приведением в порядок внутренних дел Франции и, наконец, переговорами с европейскими кабинетами о присоединении к моей империи Генуэзской республики. Один из красноречивейших писателей сего века [Mathieu Dumas: Précis des evenenients militaires], ko-торому не достает только более твердой точки зрения, чтобы сравниться с известнейшими писателями древности, занялся изображением этой занимательной картины, которое потомство верно поставить наряду с лучшими местами Тита Ливия. Оставив Милан, я передал бразды правления Евгению с титулом вице-короля; он во всех отношениях был достоин моей доверенности и сделался искреннейшим другом моим и одним из лучших моих генералов. Вскоре после этого лукский трон был отдан моей сестре Элизе.

Я прибыл в Геную и занял ее с торжеством и пышностью, которая на несколько минут заставила генуэзцев забыть перемену их положения: Генуя присоединена была актом 4 июня.

Между тем как я составлял в Милане, Турине, Алессандрии и Генуе эти великие предположения, Вильнев возвращался в Европу согласно данным ему приказаниям. Это возвращение, которого англичане не ожидали, сильно беспокоило их. У них было в готовности только десять кораблей под командой адмирала Колдера у Ферроля, где считалось до восемнадцати французских и испанских кораблей. Только пять кораблей под начальством адмирала Стирлинга были расположены перед Рошфором, где у нас было шесть кораблей и столько же прекрасных фрегатов, которые скоро нашли случай выйти из гавани под командой адмирала Аллемана.

Вильнев, выиграв более двух недель времени перед английскими вестовыми судами, казалось, легко мог напасть врасплох на англичан у Ферроля, прогнать их, соединиться с собранной в этой гавани эскадрой, прибыть к Рошфору и потом с 40 кораблями идти к Бресту. Но, по непредвиденному несчастью, английские вестовые суда, благоприятствуемые попутным ветром, прибыли вовремя для извещения разных эскадр, и Рошфорской флот получил приказание немедленно присоединиться к Колдеру; тогда предположенное нами соединение не могло уже обойтись без боя.

В самом деле, Колдер с 15 кораблями и тремя фрегатами 22 июля, на высотах Финистера, встретил Вильнева, имевшего 19 кораблей и 7 фрегатов. Пасмурная погода не позволила им рекогносцировать друг друга; оба устроились в боевую линию, сошлись борт к борту и дали одно из тех сражений в параллельном боевом порядке, где искусство ничего не значит. Два испанских корабля, сильно поврежденных, вогнаны были в середину английского флота и взяты; впрочем, это сражение не было ознаменовано никакими решительными последствиями.

Вильнев преследовал на другой день отступающего неприятеля, который, подтянув крейсеры, оставленные у Ферроля, отправился к Бресту для соединения с находившимся там флотом, но он был принужден бурей войти 25 июля в залив у Виго, будучи не в состоянии, по причине противного ветра, достигнуть желаемой пристани. Он возвратился в Ферроль спустя несколько дней и, соединившись с 5 французскими и 10 испанскими кораблями, отправился 13 августа с 30 кораблями в Виго, а потом к Кадиксу, куда и прибыл 21 августа, в то самое время, когда, по моему расчету, ему следовало появиться перед Брестом, где Гантом уже начал маневрировать, чтобы поддержать его действия.

Адмирал Коллингвуд снова блокировал Кадикс; у него не было и половины сил Вильнева, и надо было ожидать, что наш адмирал, воспользовавшись своим превосходством, нападет и разобьет его, поставив между двух огней: берега и флота. Но он ничего не сделал и удовольствовался тем, что вошел в гавань. Он так потерялся, страшась большой ответственности, что даже забыл оставить в Виго нужные приказания адмиралу Аллеману, который искал его с 6 прекрасными французскими кораблями, вышедшими из Рошфора, и явился в Виго двумя днями позже Вилльнева. Но, не зная его пути, Аллеман не мог к нему присоединиться и стал крейсировать между Бискайей и Ирландией.

Корнуоллис, узнав о соединении нашего флота, отправил Кольдера с 20 кораблями к Финистерре, приказав наблюдать за нами или вступить в бой. Не найдя нашего флота,

этот адмирал дошел до Кадикса, где соединился с Коллингвудом. Корнуоллис способствовал бы этим исполнению моего предположения, если бы Вилльнев, по приказанию моему, направил свои силы к Бресту.

В самом деле, здесь могли представиться два случая: или бы Вилльнев встретил Кольдера на пути, или бы они разошлись; в первом случае, имея 38 кораблей против 20 неприятельских, он разбил бы их и тем принудил бы Корнуализа подать помощь Колдеру и освободить Гантома; во втором — Вильнев, разъехавшись с Колдером, явился бы перед Брестом, напал бы там врасплох на Корнуоллиса, бывшего вдвое его слабее; сей последний случай, более вероятный, был вместе с тем и самый выгодный. Вильнев, отступив совершенно от моего плана, вместо того чтобы явиться с торжеством у Бреста, отправился на самый южный конец полуострова, с 33 кораблями и 10 000 десантного войска, без всякой пользы для Франции.

Таким образом, через малодушие одного человека и случайную скорость двух вестовых судов разрушился план, так глубоко обдуманный; я уверен, что Вильнев, несмотря на недостаток силы духа, вполне выполнил бы свое поручение, если бы успел напасть врасплох у Финистерре на одного Колдера, крейсировавшего и не бывшего в состоянии с успехом сразиться, и таким образом не допустил бы сего последнего соединиться со Стирлингом и совершенно изготовиться к бою.

Направление на Кадикс, взятое Вильневом, сделало высадку совершенно невозможной в этом году, потому что англичане, узнав наши намерения, приняли против них свои меры. Притом же полученные мной донесения от моего посланника из Вены, извещавшие о грозных приготовлениях Австрии, заставили меня решиться обратить удары на твердую землю, которыми я надеялся если не уничтожить Англию, то по крайней мере лишить ее владычества на морях и влияния на твердой земле.

Моя поездка в Италию решила недоумение Австрии, которая уже четыре месяца продолжала переговоры с Англией и Россией для образования новой коалиции. Самым ревностнейшим агентом ее был Винцингероде, генерал-адъютант императора Александра. Венский кабинет хотел прежде испытать вооруженное посредничество и только в случае неудачи решиться на открытый разрыв.

Однако, чтоб угодить Францу II и самому испытать, нельзя ли кончить дело переговорами, император Александр решился послать Новосильцева в Париж. Этот посланник доехал до Берлина, но известие о присоединении к Франции Генуэзской республики заставило послать ему приказание не продолжать путь. Это присоединение в самом деле разрушало последнюю возможность сближения, потому что только эту республику можно было предложить Сардинскому королю в вознаграждение за Пьемонт.

Притом же как заставить меня отказаться от короны Италии, когда я только что присоединил к моей империи государство, объявленное независимым по Люневилльскому договору?

Война становилась неизбежной. Подкупленные Англией публицисты обвиняли меня как зачинщика неприязненных действий, как будто бы предложение отнять у нас Бельгию и Рейнские провинции не было уже само по себе объявлением войны!

Впрочем, я должен сознаться, что из всех моих политических действий нет ни одного неосновательнее этого присоединения, не вовремя произведенного. Выбранная для этого минута была неблагоприятна; я готовился оставить Италию и отправиться в Булонь, чтобы приготовить мою армию к произведению десанта, когда Вильнев появится в канале. Мои выгоды требовали щадить Австрию, чтобы остановить неприязненные намерения России. Когда Венский кабинет соглашался признать меня президентом Итальянской республики, я мог быть уверенным, что он также признает меня и королем (что в сущности не изменяло положения дел), если эта новая корона должна была после моей смерти отделиться от короны французской. Но присоединять к этому насильству еще другое, то есть уничтожение республики, освященной договорами, и открывать этими постепенными присоединениями дальнейшие виды на Италийский полуостров, вопреки всем договорам, значило добровольно подавать повод к общей коалиции в то самое время, когда я готовился двинуться на берега Темзы.

Время, в которое Австрия тайно приступила к С.-Петербургскому договору 11 апреля, в точности неизвестно: но с половины июля она занималась составлением операционного плана, на случай если вооруженное посредничество не достигнет своей цели; она формально к нему приступила 9 августа, но только в таком случае, когда предложенные ею перемены в преобразовании положения государств твердой земли будут приняты.

Первоначальный план союзников был следующий: выставить в поле 400 000 войска, а именно 250 000 австрийцев, 115 000 русских и 45 000 шведов или других малых держав, на содержании Англии. Австрия находила, что этих войск было недостаточно для сильных совокупных действий в Италии и против грозной преграды Рейна.

Она объявила хорошо составленной нотой, что так как французские военные силы простираются, по предположениям, до 600 000, то необходимо увеличить и действующие войска. Так как затруднение состояло в прибытии русских прежде моего нападения на австрийцев, то почитали необходимым действовать главными силами в Италии, а в Германии только обороняться.

Предложение было справедливо, но выведенное из него заключение нелепо. Место соединения русских в Германии было главным пунктом, а потому-то именно и следовало расположить главные силы на операционной линии, где это соединение должно было совершиться; к тому же эта линия была для меня и кратчайшая, и важнейшая. Эгоизм Венского кабинета его ослепил; он вел войну только для возвращения Италии и потому полагал, что туда следовало устремить все свои усилия. Австрия ошибочно увеличила силы, которые я мог противопоставить коалиции. Она полагала, что будет иметь дело со всей нашей ар-миею, что было совершенно невозможно при охранении наших обширных границ: я никогда не мог бы выставить против нее более 250 000 человек.

Петербургский кабинет послал в Вену генерала Винцингероде условиться и положительно определить план действий. Этот генерал заметил, что русским предстояло пройти от Бродов до Браунау 284 лье, а большой армии от Булоня туда же 274. Итак, рассчитывая время, нужное для извещения меня о вступлении русских в Австрию и распоряжений для направления армии по различным дорогам для прохода Франции, русские должны дойти ранее меня до Инна и даже до Изера. Александр обещал иметь в совершенной готовности значительные резервы, так что он мог бы даже увеличить положенное число войск.

Австрия решилась объявить войну, и окончательно было положено: она выставит для действий в Италии 130 000 пехотинцев и 13 500 кавалеристов, в Тироле 50 000 и 2 000, в Германии 66 000 и 23 000, в отдельных корпусах 28 000 и 1 500. Всего 274 000 и 40 000; Россия двинет в Германию 100 000 человек, половина которых прибудет в середине октября; отправит один корпус из Корфу и, высадив его в Неаполь, велит ему присоединиться к неаполитанцам и англичанам и вместе с ними направится к По.

Третий англо-русский корпус выйдет в Ганновере и Померании, присоединится к шведским войскам под начальством Густава IV; наконец, четвертая русская армия, собранная на Буге и под стенами Варшавы, будет угрожать Пруссии с целью или увлечь ее к войне, или, если она на это не согласится, удержать ее в нейтральном положении.

Однако же надежды союзников разрушились о твердую волю Фридриха-Вильгельма, который решился во что бы то ни стало сохранить нейтралитет. Союзники испрашивали у него дозволения пройти через польские его провинции, но он в ответ на это собрал на Висле военные силы, достаточные, чтобы внушить почтение к неприкосновенности его державы.

Я довольно поздно получил известие о намерениях союзников; но в июле я предугадывал существование коалиции по сбору австрийцев в Италии, а русских — на Буге. Русские меня бы не беспокоили, если бы Австрия не принимала участия в моей борьбе с Англией. Я через Талейрана требовал объяснений; Кобенцль отвечал уклончиво. Я велел объявить Венскому кабинету, чтоб он отозвал свои войска или я приму их расположение за нарушение мира. Между тем как с той, так и с другой стороны готовились к войне.

Австрия, постигая всю выгоду союза с Баварией, употребляла все возможные усилия, чтоб привлечь ее на свою сторону, но не преуспела; курфюрст Максимилиан Иосиф слишком хорошо понимал всю важность союза, доказанную действиями его предков, и помнил недавние притязания Австрии, желавшей увеличить на его счет свои владения; он был лично предан Франции и, уверенный, что я вовремя успею, чтобы помочь ему, решился присоединиться к нам, если бы австрийцы ворвались в его владения.

Курфюрсты Вюртембергский и Баденский желали вступить в коалицию, что было весьма естественно по их родственным связям с Австрийским двором; но соседство Страсбурга и Майнца заставило их опасаться стать первыми моими жертвами и помогло моим министрам привлечь в наши ряды этих владетелей.

Австрийцы начали кампанию хуже, чем когда-либо. Они надеялись напасть на меня врасплох, и эта надежда послужила к их погибели. Я принял все меры, чтобы обратиться на Темзу при спокойствии на твердой земле, или на Дунай, в случае если твердая земля вызовет меня на бой и помешает исполнению моего предприятия. Отъезжая из Парижа в Булонь, я объявил Кобенцлю, что желаю мира на твердой земле и что, уверенный в дружелюбном расположении его государя, еду отдать последние приказания насчет высадки. Я велел производить частые репетиции амбаркаций и десантов для приучения войск исполнять их с быстротой; мы посадили на суда 150 000 человек в полчаса; все военные тяжести уже были заранее загружены; я приказал удвоить репетиции и наложил эмбарго [запрещение выходить судам из гаваней] на все гавани.

Авангард корпуса Нея выступил из Монтреля, чтоб следовать по берегу и потом присоединиться к булонскому сбору. Корпус Сульта целых два дня оставался на судах, равно как и мои экипажи. Эти приготовления обманули Кобенцля; он донес, что через неделю я буду в море. Австрийцы, поверив ему на слово, немедленно ворвались с 84 000 в Баварию, не дождавшись прибытия русских. Они надеялись этим увлечь курфюрста, что бы им доставило 20 000 подкрепления и выгоду перенесть театр войны на Рейн; но вместе с тем это отдаляло соединение с русскими войсками и увеличивало все трудности выполнить его.

Они вдвойне обманулись в расчете: Максимилиан, узнав о намерениях неприятеля, приготовился к отъезду из Мюнхена, и только что австрийцы перешли Инн, он удалился в Вюрцбург со всем своим двором и армией. Австрийцы продолжали, однако же, свой поход, хотя он был уже после этого безрассуден и не имел вовсе никакой цели. Войдя в Баварию и перейдя Изер и Лех, они расположились на Дунае и Иллере. Эрцгерцог Фердинанд предводительствовал ими только по имени: он имел приказание слепо повиноваться генералу Маку, которого вся Германия признавала за великого полководца, хотя он показал свою неспособность во Фландрии и Неаполе.

Я предоставил себе командовать большой армией и наказать Мака за дерзость, с которою он сам шел под наши удары.

Австрийцы сделали ошибку, начав слишком рано неприязненные действия; но их можно было извинить тем, что они питали надежду привлечь, волей или неволей, Баварию на свою сторону; но когда двор и армия оставили Мюнхен и перешли в Вюрцбург, то непонятно, зачем Мак продолжал наступать до Ульма и там остановился. Если он имел хотя малейшее известие о быстроте, с которой моя армия подвигалась из Булони к Рейну, то непростительно рисковал успехом всей кампании, ведя силы в бой отдельно, когда только успешное соединение их с русскими могло доставить победу коалиции; если же он ничего не знал, то это еще страннее, потому что всей Германии это было известно.

Я не терял ни минуты, чтобы наказать Мака за его грубую ошибку. Действия самого Мака нам удивительно помогали. Этот знаменитый ученик Ласси не мог ни на что решиться. Он надеялся прикрыть линию Дуная, направив свой правый фланг под командой генерала Кинмайера к Раину, центр на Гунтцбург, а левый фланг под Ульмские укрепления. Он выстраивал таким образом боевой порядок, фронтом к Рейну, в то самое время, когда мы выходили уже на оконечности его линии, чтоб напасть на него с тылу.

Кинмайер был слишком слаб, чтобы воспрепятствовать нам перейти Дунай. 6 октября Вандам, подкрепленный другими дивизиями Сульта, овладел Донаувертским мостом; на другой день Мюрат переправился со своей кавалерией на правый берег и, перейдя Лех открытой силой, дошел до Раина. Кинмайер отступил на Айху. Даву и Мармон шли по тому же направлению, через Нейбург.

Сульт 8-го двинулся из Донауверта прямо к Аугсбургу. Ней поднялся вверх по левому берегу Дуная из Диллингена к Гунцбургу, а Мюрат и Ланн — вверх по правому берегу. Придя в Вертинген, они встретили там отряд из 12 батальонов под начальством генерала Ауффенберга, посланный Маком слишком поздно из Инсбрука на помощь Кинмайеру. Наша кавалерия, подкрепленная гренадерами Удино, рассеяла этот корпус и взяла 3000 пленных. С другой стороны, Кинмайер не осмелился принять бой и отступил к Изеру. 9-го Сульт прибыл в Аугсбург, куда также явился и Мармон. Даву направился через Айху, Мюрат остановился со своей кавалерией в Цумарсгаузене. Таким образом, более 120 000 человек разлились подобно грозному потоку на всех сообщениях неприятеля с Веною.

Мак, совершенно не понимая наших действий, полагал избегнуть опасности, сделав перемену фронта назад; он растянул свой правый фланг до Меммингена, а центр между Иллером и Гунцбургом, оставив левый фланг под Ульмом и не составив никакого решительного плана, чтобы противостоять ударам, ему угрожавшим.

Я отдал приказание Бернадотту и Даву двинуться к Мюнхену как для преследования Кинмайера, так и для удержания русской армии, которая шла к нему на помощь и уже миновала Линц. Сульт был направлен через Ландсберг к Меммингену, чтоб отрезать Макку путь в Тироль. Я же сам пошел к Ульму по правому берегу Дуная с кавалерией Мюрата и корпусами Ланна и Мармона.

Но недостаточно было отразить Мака от основания его действий на Инне и от большой дороги, ведущей через Мюнхен в Вену; цель этого генерала была соединиться с русскими, и он легко мог достигнуть Богемии, следуя из Ульма по правому берегу Дуная. Тем более следовало опасаться этого движения, что неприятель, зайдя нам в тыл, захватил бы наши парки, обозы и отставших и, разрушив мосты на Дунае, обезопасил бы себя от наших ударов.

Я предвидел все эти неудобства и усилил Нея дивизией Газана, драгунами Бараге д'Иллье и кавалерийской дивизией Бурсье. Ему было предписано подняться по левому берегу Дуная с 40 000 войска, во-первых, чтобы прикрыть наши сообщения, во-вторых, чтобы отрезать сообщения неприятеля и, в-третьих, чтобы маскировать Ульм, единственный пункт для дебуширования австрийцев. Однако же, чтобы не лишиться столь значительной части сил, я приказал Нею овладеть мостами на Дунае, переправить через них авангарды, поручив им защищать эта мосты и уведомлять маршала о происходящем на моей стороне, чтоб он мог принять участие в решительном сражении, если бы оно произошло недалеко от него. Он имел славное дело в Гунцбурге, где овладел мостом; он захватил также мосты эльхингенский и лейнгеймский. Его правый фланг под начальством Дюпона занял позицию у Альбека. Мюрат своим прибытием в Бургау облегчил эти успехи, зайдя в тыл войскам, противопоставленным Нею.

Хотя мы были многочисленнее неприятеля, но мои сложные движения рассеяли армию; помня нашу неудачу при Маренго, я думал избегнуть подобного несчастья, вверив Мюрату войска Нея, Ланна и кавалерийские резервы, чтобы дать более единства моим отрядам. Эта предосторожность дозволяла мне самому устремиться навстречу русским, если б они вышли на Мюнхен ранее совершенного разбития Мака.

Мак совершенно потерялся, видя наши смелые и быстрые действия; наконец, опомнясь, он почувствовал, что время искать средства выпутаться из своего опасного положения. Собран был военный совет, и после долгих прений решили, как говорят, чтобы эрцгерцог Фердинанд с 20 000 отборного войска пробился по дороге на Гейденгейм и Нордлинген.

Мак для прикрытия этого движения решился удерживать Ульм с остальною частью армии, надеясь, без сомнения, пробраться потом в Тироль. Если действительно австрийские генералы приняли план этого эксцентрического отступления по методе Бюлова, то они достойно увенчали все сделанные ими ошибки. Для их спасения им следовало оставить в Ульме 4 000 человек гарназона, а остальные силы собрать в массу и стараться пробиться или в Богемию, или в Тироль, а не рассыпаться по всем дорогам, доставляя мне этим возможность истребить по частям всю армию.

Как бы то ни было, но корпус в 25 000 вышел из Ульма по левому берегу, в тот самый день, когда Ней, дурно направленный Мюратом, оттянул обратно дивизию Луазона из Эльхингена на Роту и, чтобы соединиться с нею, вышел сам из Гунцбурга с дивизиею Малера. Мои генералы, казалось, сговорились очистить неприятелю свободный проход, чего он никак не должен был ожидать. К довершению неудачи Бараге д'Иллье, получивший приказание соединиться с Дюпоном в Альбеке, чтобы вместе идти на Ульм, не исполнил этого. Дюпон прибыл один 11 октября, в деревню Гаслах с 6 батальонами и 3 полками кавалерии, наткнулся на главные силы Мака.

Счастье поправило эти ошибки. Австрийский генерал хотел растянуть свои фланги, чтоб окружить наш малый отряд: его многочисленная кавалерия сделала слишком дальнее движение влево; между тем Дюпон сосредоточил свои силы в центре у Юнгингена. Эта деревня переходила из рук в руки до 6 раз. 9-я легкая полу бригада, заслужившая под Маренго название несравненной, и храбрая 32-я, краса бывшей Итальянской армии, обессмертили себя в этот день. Благодаря их мужеству Дюпон прорвал 1-ю неприятельскую линию, окружил и взял отдельно стоявшую колонну…

Вскоре все было приготовлено к совершенному окружению неприятеля. Что бы он ни предпринял, его погибель была неизбежна и зависела от успеха сражения 14 октября.

Несколько дней сряду продолжалась ужасная погода: мы стояли в грязи по колени; Дунай выступил из берегов.

14 октября утром погода прояснилась. Ней мужественно перешел на рассвете мост со стрелками 6-го легкого и гренадерами 39-го полков. Деревня Эльхинген возвышается амфитеатром на крутом берегу Дуная, на некотором расстоянии от него; она окружена садами со стенами, командующими постепенно друг над другом; огромный монастырь венчает вершину возвышенности. Это один из крепчайших пунктов, какие только можно себе вообразить. Надобно было овладеть первыми домами, чтобы прикрыть переход и построение войск, и потом теснить неприятеля из дома в дом по мере прибытия наших отрядов.

Подобный подвиг, произведенный в виду 15 000 войска и 40 орудий, требовал всей неустрашимости Нея, никогда не обнаружившего столь блестящего мужества, как в этом случае [он имел довольно жаркий спор с Мюратом, и как бы вызывая его на испытание храбрости, он в полном мундире направлял сам голову каждого батальона. Находясь везде, где было более опасности, он, казалось, искал погибели: смерть не смела сразить бесстрашного].

После нескольких нерешительных успехов монастырь был взят 6-м легким полком, и вся дивизия успела выстроиться на площадке, обойдя левый фланг неприятеля через часовню св. Вольфганга. Тут закипел настоящий бой; Ней видел, что ему надлежало произвести перемену фронта, чтоб не быть опрокинутым в Дунай и очистить переход через него; но, вытянув свое правое крыло на высоты, он должен был обеспечить левое, составлявшее решительный пункт, где австрийцы удерживались под покровительством леса и могли снова взять Эльхинген.

Храброму 69-му полку было поручено взять этот лес, который должен был сделаться опорою нашей новой линии. Этот полк бросился в дело с неимоверною смелостью, посеял смерть и страх в рядах неприятеля и преодолел все преграды. В это самое время кавалерия Кольбера и Бурсье, поддерживаемая пехотою Луазона, исполнила блестящую атаку; вскоре дивизия Малера перешла, в свою очередь, мост и дала Нею возможность продолжать его успешные действия. Разбитый неприятель был отброшен через Кесселбрун на Гаслах, в направлении к Ульму, с потерей 20 орудий и 3 000 пленных; один только отдельный корпус успел направиться по дороге в Альбек, куда, как все заставляло полагать, дивизии Луазона назначено было двинуться вслед за Вернеком. Ней, извещенный, что близ правого его фланга находится неприятельский отряд, полагал опасным провести ночь на Гаслахских высотах и возвратился для удобнейшего прикрытия мостов на Альбекские высоты, где и расположил свою главную квартиру.

Между тем как Ней собирал столь дорого купленные лавры, Дюпон между Альбеком и Лангенау сражался с пехотою Вернека, которая, по-видимому, хотела действовать наступательно.

15-го поутру армии были еще в виду одна другой, но в таком положении, что погибель неприятеля казалась неизбежною. Мак занимал прежним левым своим флангом, превратившимся в правый, высоты Лара и Морингена, впереди Ульма. Войска Вернека были растянуты к северу за Альбек, по направлению к Неренштеттену.

Дождь, переставший 14-го, снова пошел сильнее прежнего; несмотря на ужасную погоду, наши войска удвоили усилия, одушевленные уверенностью в победе. Бой продолжался недолго; Мак, потеряв надежду держаться под стенами Ульма, вошел в город [полагают, что тут только эрц-герцог Фердинанд, видя, что сообщение с Вернеком прервано, решился выступить с 3 000 кавалерии, чтоб лишь соединиться и достигнуть Богемии], арьергард его был сильно тесним; на всех пунктах неприятель бежал в беспорядке.

Ульм, окруженный хорошими бастионными фронтами с водяными рвами, расположен в долине, над которою господствуют Михельсбергские и Гайсбергские высоты. Край расположил там в 1800 году укрепленный лагерь, единственный способ долго защищать этот пункт. Эти наружные укрепления были уже срыты: Мак принялся их возобновлять, но эта работа была только что начата. Ней бросился с дивизией Малера на Михельсберг и взял редут, вслед за ним направлялся Луазон. Сюше овладел Гайсбергским укреплением.

Заняв Михельсберг и обозревая Ульм, Ней заметил несколько австрийских войск вне города и послал к штутгартским воротам 50-й полк. Цель его была устрашить неприятеля и потом заставить его сдаться, потому что не было сделано никакого распоряжения, чтобы поддержать эту атаку. Храбрый 50-й полк, досадуя, что не принимал участия в Эльхигенском сражении, с яростью бросился на неприятеля и, смешавшись с ним, проник до самых ворот города; один батальон бросился даже направо в укрепление. Сюше, видя эту атаку, послал туда 17-й легкий полк, не зная цели Нея: этот полк смешался с 50-м; но австрийцы, заметив, что натиск не поддержан, ободрились, взяли в плен проникнувшую в город часть войск и опустили решетку. Ней послал офицера в Ульм требовать сдачи, угрожая Маку новою, сильнейшею атакою.

На другой день, 16-го, я велел бросить в Ульм несколько гранат и послал полковника Сегюра к Маку с предложением о сдаче, угрожая ему приступом и гибелью всего гарнизона: я уполномочил его дать 6 дней срока.

Мак требовал 8 дней; он полагал, что русские были в Дахау и могли в это время подкрепить его; он объявил парламентеру, что прежде съест 3 000 лошадей, у него бывших, нежели сдастся; это значило признаться в недостатке жизненных припасов, и я очень хорошо знал, что его нападение было слишком быстро, чтоб дозволить ему достаточно снабдить магазины. Все, что он привез с собою или собрал посредством реквизиций, было едва достаточно для продовольствия на две недели, проведенные им без всякой пользы на Иллере.

Сегюр был вторично послан в Ульм 17-го; Бертье вскоре за ним последовал для переговоров и после нескольких Мак прислал в мою главную квартиру князя Лихтенштейна, чтоб кончить это дело.

Я ему представил в самом мрачном виде отчаянное положение, в котором находились австрийцы; намекнул о приступе, припомнив ему, что в Яффе упрямство шейха заставило меня предать мечу 4 000 турок: он возвратился вполне уверенный, что оставалось одно только средство: сдаться на капитуляцию. Уверенный, что Бернадотт, Вреде и Даву занимают Мюнхен, что эрцгерцога Фердинанда преследуют на дороге к Нордлингену превосходные силы и что русские еще не думали переходить Инн; одним словом, считая совершенно невозможным получить скорую помощь, австрийский фельдмаршал решился сдать город 25 октября, если до истечения этого срока не будет освобожден; а до того времени он сдал одни ворота Нею. Я тотчас же отрядил Ланна на Аален, чтобы содействовать Мюрату в преследовании эрцгерцога.

Спустя сутки после заключения этого условия мы получили известие о блистательных успехах, одержанных Мюратом над эрцгерцогом Фердинандом. Неутомимый в случае удачи Мюрат настиг сначала арьергард Вернека (16-го у Лангенау). Рекогносцировать, атаковать вместе с Дюпоном и опрокинуть неприятеля было для него делом одной минуты. Он взял 2 000 пленных и до рассвета отправился преследовать главный корпус по дороге в Нересгейм. Затрудненный 500 артиллерийскими повозками и обозом, Вернек не мог не быть настигнут нашими войсками, которым победа придавала крылья; принужденный принять невыгодный бой, он потерял еще около 1 000 человек. Эрцгерцог, чтоб ускорить свое отступление, снова отделился от пехоты Вернека и направился по дороге в Нюремберг.

Вернек, сильно атакованный 18-го у Трохтельфингена, близ Нордлингена, обойденный и окруженный с усталыми и всего лишенными войсками, сдался на капитуляцию с 8 000 человек. Общее мнение обвиняло этих старых генералов, отличавшихся во многих сражениях, за то, что они положили оружие почти перед равными силами; в самом деле, нельзя быть окруженным меньшим числом кавалерии, когда имеешь хорошую пехоту и артиллерию. Большой парк, направленный влево, был в тот же день взят у Топфингена бригадою драгун.

Извещенный в тот же вечер об этих победах, я тотчас увидел, какую можно извлечь из них пользу. Мне важно было ускорить развязку, потому что войска, собранные около Ульма, терпели во всем недостаток. При быстром походе нашем мы не устроили ни одного магазина; правда, мы занимали очень большое пространство и земля была весьма изобильна; но на позиции, где войска в сборе, необходимы большие запасы продовольствия.

Притом же мне необходимо было идти к Инну, чтобы не подвергнуть Бернадотта и Даву ударам русской армии. Я пригласил Макка в мою главную квартиру; он был так прост, что явился. Я ему сообщил плен Вернека; объявил, что Бернадотт и Вреде опрокинули Кинмайера за Инн, взяв у него 2 000 пленных; что Сульт, перейдя Дунай выше Ульма, занял сообщения с Тиролем и Форарльбергом; наконец, я ему предложил сдать Ульм, не ожидая срока, что было бы совершенно без пользы и цели.

Он так потерялся, что попал в расставленные ему силки и забыл о только что выпущенной прокламации против первого, кто осмелится говорить о сдаче, и о том, что он хотел прежде съесть последнюю лошадь, нежели сдаться. Ослепленный соблазнительными моими предложениями оставить в Ульме корпус Нея в полном составе, казавшийся достаточным для его осады, он полагал спасти свою честь и славу смешным расчетом, которым бы нельзя было обмануть последнего из его солдат.

Он согласился сдать Ульм на другой день. Согласно с этою прибавочной статьей, 30 000 австрийцев, предводимые 16 генералами, прошли мимо меня утром 19-го числа и сложили свое оружие, которое назначалось отправить во Францию. Многие из австрийских солдат, вышедших из себя, бросали свои ружья при выходе из города, вместо того чтобы класть их в кучи, показывая этим негодование против своих предводителей. 40 знамен, 60 пушек и 3 000 кавалерийских лошадей были сверх того трофеями этого славного дела.

В числе пленных генералов находились Кленау, Дьюлаи, Готтесхайм, два князя Лихтенштейна, о храбрости и дарованиях которых говорит каждая страница истории.

В продолжение десяти лет я одержал много побед, но никогда еще не наслаждался подобным торжеством: целая неприятельская армия складывала у моих ног оружие, знамена и пушки. Став на возвышении, господствующем над городом и всем Дунаем, я мог насмотреться на эту чудную картину, обещавшую мне так много в будущности.

Начало кампании было блистательно; но чтобы решить успех ее, нам нужно было разбить русских, шедших усиленными маршами на помощь к своим союзникам. Еще до сдачи Ульма я направил Сульта на Ландсберг и Мюнхен; Ланн и Мюрат двинулись по тому же направлению, разбив эрцгерцога Фердинанда.

Несмотря на все наши успехи, мое положение делалось затруднительно. Прусский король (Фридрих Вильгельм III), приказавший 8 сентября двинуть 60 батальонов и столько же эскадронов на Вислу для встречи русских, получил известие о переходе наших войск через Аншпах; его десятилетняя политика вдруг рушилась; всеобщий крик мщения раздался во всем государстве. Берлинский кабинет предписал образовать 4 корпуса в Гофе, Гильдесгейме, Мюнстере и резерв в Берлине. Одна дивизия вступила в Ганновер, оставленный Бернадоттом, и восстановила правление курфюрста; в то же самое время я получил ноты, коими требовали от меня удовлетворения за переход через прусские владения. Однако же совершенное разбитие Мака немного усмирило этот воинственный порыв; я отчасти на это рассчитывал: я был уверен в успехе моих действий с той минуты, как Мак остался в Ульме; я полагал, допустив движение моих войск через нейтральные владения, что всегда буду иметь довольно времени и способов удовлетворить Фридриха Вильгельма, если мой план удастся.

Чтоб рассеять вновь собиравшиеся над нами тучи, было необходимее, нежели когда-либо, воспользоваться огромными выгодами и превосходством, которое они мне доставили над первой русской армией, предоставленною нашим ударам погибелью Мака. Кутузов пришел с 40 000 в Браунау на Инне, где он принял колонну Кинмайера, которую Бернадотт и Вреде преследовали и разбили в двух сражениях. Генерал Мерфельдт присоединился к ней с несколькими подкреплениями и принял над нею начальство.

Первое движение неприятелей было вперед на Хааг, но известие об Ульмской капитуляции недолго оставило их в приятном заблуждении возможности наступления.

Окончив распоряжения об отправлении пленных во Францию и приказав приступить к работам для обеспечения Аугсбурга от нападений, построив на Лехе сильное мостовое укрепление, я прибыл 24-го вечером в Мюнхен и, пробыв там три дня, поспешил на Инн с довольно основательной надеждой уничтожить Кутузова подобно Маку. Без сомнения, я должен был ожидать здесь более сопротивления, но неравенство способов было так велико, что я не мог сомневаться в результатах.

Неприятель отступал на всех пунктах при приближении наших колонн, после нескольких выстрелов, понимая опасность вступить в генеральное сражение. Он оставил без выстрела Браунау, бастионные фронты которого не были даже вооружены, до того австрийцы были уверены, что они скорее займут Францию, нежели увидят нас под Веной. Браунау — хороший пункт, могущий служить основанием действий, равно как и Зальцбург, который хорошо укреплен, несмотря на то что окрестная местность им господствует. Мы с этого времени могли принять Зальцу и Инн за прекрасную операционную линию, потому что Бавария, Ульм, Ингольштадт и все пространство до Рейва были или в наших руках, или в союзе с нами.

Перейдя Зальцу и Инн, Мюрат со своей кавалерией составил авангард преследовавших войск; 29-го он имел стычку с арьергардом Кинмайера у Рида; 31-го произошло более важное дело при Ламбахе, где мы в первый раз сошлись с русскою пехотою; отряд, состоявший из 4 000 человек, держался по эту сторону Трауна, чтобы дать время обозам пройти дефиле. Дивизия Биссона атаковала их; 17-й линейный полк хотел отмстить за поражение при Требии и выполнил это со славою; но он встретил достойных противников; только после жаркого сражения, во время которого ранили Биссона, неприятель, начав отступление, был опрокинут со значительным уроном.

Я решился идти на Вену, не останавливаясь. Нашлись люди, которые меня осуждали и хотели, чтоб я остановился на Инне, чтоб собраться с силами: они не стыдились называть мое движение на Аустерлиц сумасбродством, и главною причиной этого выставляли то, что прусская армия угрожала направиться к верхнему Дунаю.

Не в укор этим господам, я скажу, что всегда лучше их умел рассчитывать марши. Армии нужно время, чтобы дойти от Берлина к Ульму, в особенности когда эта армия была двинута на Вислу против русских и при двадцатилетием мире уже отвыкла от быстроты, потребной в движениях. Самое непреложное правило войны есть быстро ударять на неприятеля, который не приготовлен к встрече. Кутузов сам спешил под мои удары; следовало наказать его за это.

Последовало сражение при Аустерлице, принесшее нам славную победу и мир с Австрией и Пруссией.

Как только двойной мир с Австрией и Пруссией восстановил, хотя на некоторое время, спокойствие в Европе, я поспешил возвратиться во Францию, где дела, не менее важные, требовали моего присутствия.

Возвращение мое в Мюнхен было истинным торжеством. Со времен Карла-Теодора, союзника Людовика XIV, с тех пор, как Австрия покушалась в 1778 году овладеть их Отечеством, баварцы сохраняли непримиримую ненависть к честолюбивому Венскому кабинету: они встретили меня с такою чистосердечною, такою трогательною радостью, какой никогда еще ни в ком не встречал я.

Народ, видя, как много королевская корона, которою я увенчал любимого им государя, увеличивала его могущество и внешнее к нему уважение, ясно понял различие моих поступков с действиями Австрии.

Несколько старых пушек, отнятых у курфюрстских войск в 1703 году и найденных в Венском арсенале, были по моему приказанию препровождены в Мюнхен с несколькими австрийскими орудиями, взятыми в возмездие. Их везли со всеми военными почестями. Патриотический порыв одушевил баварцев во всех концах государства.

Я воспользовался этим расположением Баварии, чтоб укрепить наши сношения родственным союзом. Принц Евгений, вице-король Италии, соединился браком с принцессою Амалиею, старшею дочерью Баварского короля, а Бертье, которого я вознес на степень владетелей, дав ему княжество Невшатель, вступил в брак с племянницею короля.

Пребывание мое в Мюнхене было ознаменовано большими празднествами; общая радость достигла высочайшей степени. Я не ожидал такого лестного приема при Вюртембергском дворе, где курфюрст, государь, имевший твердый характер, не питал к нам подобного расположения. Он уступил только силе, присоединившись к нам в начале похода, хотя по матери он был дядя императору Александру. Положение его владений побудило меня поступать с ним так же, как и с Баварским королем: я с достаточною вероятностью полагал, что, возведя его на трон, привяжу его к себе неразрывными узами. Я не ошибся в этом расчете.

Возвращение мое представляло непрерывную цепь торжеств: в особенности вид моста в Келе представлял удивительную картину по необыкновенному стечению народа на обеих сторонах Рейна.

Людовик XIV сказал, что нет более Пиренеев; я с большею основательностью мог сказать, что граница Рейна между Францией и Германией уже не существует. Мне предшествовала в столицу депутация сената, прибывшая в Вену для поздравления меня с победами, подобных которым не было в летописях Франции и которые так славно омыли стыд поражения нашего флота при Трафальгаре.

Мне приготовляли в Париже блистательный прием; я въехал ночью, чтоб избавиться от торжеств, мне назначенных, которые я так хорошо умел устраивать, когда мои виды того требовали.

Великие события, ознаменовавшие поход 1805 года и на суше, и на море, совершенно изменили взаимное положение двух соперниц, оспаривавших друг у друга всемирную торговлю и первенство. Трафальгарский день довершил владычество англичан на морях; чтобы уравновесить их могущество, надобно было создать новую систему.

Старинная поговорка «владыка морей, владыка земли» как ни странна с первого взгляда, но нельзя отвергать, что она по крайней мере отчасти справедлива, припомнив, чего достигали самые мелкие государства посредством флота и как быстро распространилось владычество римлян, когда они освободились от соперничества с Карфагеном. Открытие Америки и изобретение компаса удвоили важность флота. Могущество, которого достигли мореплаванием Голландия, Испания и Англия, утвердило эту поговорку.

Высоко ценя влияние, приобретаемое владычеством на морях, я, однако же, справедливо полагал, что это влияние происходит от несогласия держав твердой земли; что при согласии их поверье сделается ложным. Зная, что Франция никогда не достигнет высшей степени счастья и могущества, если не будет в состоянии по крайней мере бороться с Англией на морях, я уже употребил все возможные средства, чтобы восстановить наш флот и извлечь из побед Ульмской и Аустерлицкой средства спасти Америку, освободить Индию и набавить Европу от ига, подавлявшего ее торговлю.

Со времен моей египетской экспедиции могущество англичан в Индии утроилось: падение Типпо-Саиба, а еще более уничтожение Синдхии и берарского раджи (Рагходжа II Бхонсле), побежденных Лейком и Уэлсли при Дели, Ласвари и Ассайе, наконец покорение раджей буртпурского и голкарского возвысили могущество английской компании до 40 миллионов жителей и до 200 000 регулярных войск, частью сипаев, частью европейцев. Англия угрожала покорить всю Азию.

Вся Европа принималась за оружие, чтобы не дать Франции присоединить несколько Апеннинских долин, и никто не думал поставить преграды увеличению английского могущества на востоке и в Мексиканском заливе.

Для достижения моей цели мне были необходимы время и мир; но мир на таких условиях, которые не лишали бы меня средств успеть в желаемом; он должен был быть блистателен. Трудно было надеяться на подобный мир, вспомнив о сильной ненависти, которую возжигали против меня возгласы английских журналов, которых неизбежным следствием было возбуждение в душе моей чувства непримиримой вражды, чувства, мне не свойственного.

Я не поклялся, подобно Ганнибалу, в вечной войне против врагов моего Отечества; но я должен был отмстить за личные обиды, причиною которых было английское правительство. Я чувствовал, что равно ненавидели и Францию, и меня самого и что следовало готовиться к борьбе бесконечной; что оставалось, или пасть, или достигнуть моей цели: будущее величие Франции, моя честь и спокойствие равно от этого зависели.

Не имея возможности бороться с Англией ни посредством больших флотов, ни посредством высадки, я решился наносить ей удары, где только было возможно. Следовало найти способ уничтожить могущество и торговлю англичан на твердой земле; но я не иначе мог иметь достаточное число моряков и кораблей, как подчинив моему влиянию все прибрежные страны, а в ожидании этого я мог закрыть, обладая этими странами, всякий доступ неприятельской монополии.

Самое верное средство успеха в этом представлялось в тесном соединении держав твердой земли; но каким способом достигнуть этого общего согласия, которое было противно торговым выгодам одних и честолюбивым видам других? Последние, униженные нашими победами, дышали только мщением; первые обязаны были всем благосостоянием своим торговым сношениям под сенью благодетельного нейтралитета. Чтоб заменить это общее согласие, мне нужен был по крайней мере союз хотя одной первостепенной державы.

Недавний опыт убедил меня в невозможности бороться с британским колоссом, пока мы не будем в состоянии иметь на твердой земле надежного оплота, чтобы противостоять коалициям, которые Сент-Джеймский кабинет готов был всякий раз устраивать, видя себя в опасности. Только тогда мог бы я обратить наши силы на твердой земле во вспомогательные и имел бы возможность употребить силы, народонаселение и доходы Франции на морскую войну.

Союз Людовика XV с Австрией в 1756 году имел подобную цель; скоро распространившись на царствующие дома Неаполя и Сардинии, он дополнил федеральную систему Франции. Союз с Испанией был возобновлен; для успеха следовало возобновить и союз с Австрией.

Но была ли хотя бы малейшая вероятность привлечь на свою сторону эту державу, побежденную нами в ста сражениях и лишенную мною преобладания над Германией и Италией? Революционная война не произвела ли между этими двумя старыми союзниками если не вечную, то по крайней мере продолжительную вражду? Должен ли я был для окончания этой вражды лишить Францию плодов ее побед и обогащать побежденную державу, которой выгоды могли быть одинаковы с выгодами Людовика XV, но которой правила и виды были теперь совершенно противоположны нашим?

Россия, для которой Англия была так опасна, должна была страшиться и того преобладания, более непосредственного, которым грозил я Европе. Она вооружилась против меня, и я не мог искать ее союза.

Пруссия, обогащенная плодами своего нейтралитета, надеялась, что все политические бури пройдут мимо, не касаясь ее: притом же она была слишком слаба, чтобы собственным своим союзом восстановить равновесие: 7 миллионов жителей могли бы только тогда удерживать Австрию и Россию, когда бы все силы Франции подкрепляли их; а это не соответствовало цели [я говорю тут, что союз Пруссии не был достаточен для обеспечения равновесия на твердой земле; впоследствии я скажу, что она была необходимейшим союзником во время войны против севера и делала меня обладателем Германии: в этом нет противоречия. Первое предположение применяется к войне на море, при положении Европы в 1805 году, то есть к борьбе, в которой Франция желала бы употребить все свои силы, не становясь главным действователем на твердой земле. В войне же собственно на твердой земле, где вся Германия была на нашей стороне, Пруссия, присоединяясь к нам, разумеется, делала нас повелителями Европы. В первом предположении Пруссия была главным действующим лицом, во втором — только вспомогательным].

Что же мне следовало предпринять? Мне оставалось одно средство: окружить себя второстепенными государствами, соединенными

между собою. За благодеяния Франции они должны были действовать заодно с нею. Этим средством можно было приобрести достаточный перевес на твердой земле, чтобы удержать Австрию и Россию от новых попыток на поле брани и иметь в последствии возможность обратить все мое могущество на Англию и все мое влияние против ее торговли.

Таковы были первоначально настоящие причины этих присоединений к моей империи этих королевств, отданных членам моей фамилии. Я искал не увеличения пространства, а источников силы для борьбы против Англии и ее союзников.

По мере того как британские эскадры приобретали новые успехи и покоряли какую-либо колонию в Индии, я спешил объявить новое присоединение какой-нибудь провинции в Европе, желая убедить англичан, что они ничего не выиграют, продолжая войну; что с каждым их приобретением я удваиваю мое могущество и что из моих присоединений к Франции извлекаю более выгод, нежели они из вновь приобретенных колоний.

Без сомнения, эта система была противна принятым понятиям о народном праве, которого закон отвергает всякое завоевание, если наследственность или браки не дают на него права; но я не первый попирал эти столь прославленные правила публицистов; Фридрих Великий и Екатерина II 40 лет до меня, а другие еще прежде их поступали подобным образом. Притом англичане считали себя вправе делать на море все, чему Европа не могла воспротивиться. От чего же я не мог действовать на суше, как они на море? Если море принадлежит тому, у кого наиболее кораблей, от чего же твердая земля не может принадлежать тому, у кого более батальонов и кто умеет их употреблять лучшим образом?

Основываясь на этих рассуждениях, я решился воспользоваться важными успехами, приобретенными мною в войне 1805 года, чтобы дать решительный перевес моей федеративной системе; следствием этого было присоединение к ней Неаполитанского и Голландского королевств и образование Рейнского союза.

Между тем, как я полагал основания этой новой системы, знаменитый Питт умер скоропостижно (23 янв.).

Говорят, что кончина этого великого человека была ускорена известием об Аустерлицкой победе, обещавшей продолжительное благоденствие империи, которую он хотел ниспровергнуть. Не знаю, справедлива ли всеобщая молва, но преемники Питта, назначенные королем, объявили вначале, что Англия, видя успехи наши, чувствовала необходимость переменить свою систему. Фокс был назначен главою нового правления.

Выбор этого оратора, известного приверженца мира, служил хорошим предзнаменованием, хотя по положению и образу мыслей человека нельзя судить о его будущих поступках, когда он сделается министром: Людовик XII сказал, что король французский не мстит за обиды герцога Орлеанского; выбранный из оппозиции министр не был бы достоин управлять государством, если бы он не сказал также, что мнения оратора должны измениться, когда он поставлен на первую степень правления в государстве. Питт также, пока не овладел браздами правления, принадлежал к оппозиционной партии. Однако товарищи, назначенные Фоксу (Эрскин и Грей), были тоже из числа благоразумных людей, постоянно желавших мира.

Как ни умеренны были эти министры, но все же они были англичане. Притом с ними вместе заседали Гренвилль, Уиндем и Мойра, которых чувства были совершенно противоположны. Одною из первых мер, ими принятых, было объявление приказом совета (от 16 мая) блокады портов Ла-Манша, начиная от Антверпена до Гавра. Эта совершенно новая мысль, блокировать страну по одному только приказу совета, была вполне непонятна; тем более что на этом блокированном берегу у меня не было даже армии, которая бы угрожала англичанам. Я тотчас же отомстил бы за это алжирское распоряжение, если бы меня не остановили новые переговоры, начатые в это самое время с Сент-Джеймским кабинетом.

Положение твердой земли было не так мирно, как казалось; новые тучи, хотя еще отдаленные, показались на всех краях горизонта.

Я получил еще в Мюнхене неожиданное известие, что прусский король не соглашался утвердить договор Гаугвица иначе, как с оговорками, которые совершенно изменяли самую сущность его. Правда, что по извинительному усердию этот министр поступил против данных ему наставлений и, может быть, худо выполнил приказания своего государя. Положение короля было весьма затруднительно: он только что заключил с Англией договор, по которому обязывался покровительствовать в Ганновере ее войскам, которые со своей стороны должны были помогать Пруссии в случае нападения французов: этот договор был заключен позже венского.

С другой стороны, император Александр предлагал королю отдать в его распоряжение всю русскую армию по договору, заключенному в Потсдаме.

Нельзя было ожидать, чтобы человек со столь благородным и возвышенным характером, как Фридрих Вильгельм, мог согласиться на союз со мною, несмотря на только что принятые обязательства. Король весьма дурно встретил Гаугвица: но выгоды государства перевесили внушения души его, ему оставалось или решиться испытать всю тяжесть моего гнева, или принять мои условия.

Увлеченный своими советниками, король решился на одну из тех мер, которые только запутывают дела, вместо того чтоб уладить их: он утвердил договор, с условием что он временно займет Ганновер, до заключения мира, и что тогда только уступит свои три провинции, когда Англия утвердит его приобретение.

Я так мало ожидал подобного поступка, что уже отдал Аншпах Баварии, имевшей полное право на это вознаграждение за уступленное ею герцогство Вюрцбург, доставшееся по Пресбургскому договору великому герцогу Тосканскому взамен Зальцбурга, отданного Австрии. Мне следовало бы подождать ратификации берлинского кабинета для распоряжения этими аншпахскими провинциями; но они уже были отданы; дело конченное нельзя было поправить.

В том грозном положении, в которое поставила меня Аустерлицкая победа, я тем менее был расположен сносить унижение от короля, что смотрел с весьма хорошей стороны на поведение Гаугвица. Уступив королю богатое курфюршество взамен малых провинций, расположенных в дальнем расстоянии от его государства, я ему дал втрое более народонаселения и доходов, нежели сколько получал от него; сверх того наши границы не были смежны, как прежде, и следовательно, Пруссия избавлялась от участия во всех распрях, могущих возникнуть между мною и Германией.

Это было самое полное удовлетворение, какое только я мог ему предложить, за нарушение неприкосновенности его земель. Лучше ли бы поступил я, наказав Бернадотта за исполнение моих собственных приказаний? Неужели я должен был прийти с веревкою на шее в Берлин, подобно древним германским императорам, отправлявшимся некогда таким образом в Рим испрашивать себе прощения?

Мне казалось гораздо проще согласиться, что мы были естественные союзники, что Ганновер принадлежал мне как победителю; уступая его Пруссии, я ее увеличивал на счет самых злейших моих врагов, производивших все коалиции; что выгоды Пруссии были в этом случае согласны с моими и что благоразумнее было принять мои предложения, нежели удары моей победоносной армии, в то время когда Австрия была не в состоянии подать помощь Пруссии, а Россия «была слишком удалена, чтобы приспеть вовремя».

Врожденное благородство души — вот причина, побуждавшая Фридриха Вильгельма иначе понимать вещи и отказаться принять земли, отнятые у Георга III, с которым он был более в дружеских, нежели в неприязненных сношениях; она была достойна всякого уважения. Очевидно и то, что это приобретение сделалось бы только тогда верным, когда бы Англия признала его при заключении мира. Занятие земли войсками есть следствие побед; но обладание ею получает законность только через договоры или продолжительное овладение, которого уже нельзя более оспаривать.

Итак, Фридрих Вильгельм должен был уступить мне три провинции за землю, хотя и гораздо обширнейшую, но на обладание которой он никогда не получил бы согласия Англии, что ввергло бы его в беспрерывные распри с этой державой.

В случае же отказа с моей стороны Фридрих Вильгельм должен был избрать или опасную и неминуемую войну со мною, или менее вероятную войну с англичанами. Решаясь на первое, следовало послать с наивозможной поспешностью и тайною доверенное лицо в Петербург, призвать русских в Силезию и вступить в переговоры с Австрией; решаясь на второе, следовало просто и без всяких оговорок утвердить трактат, заметив только, что если это вовлечет Пруссию в войну с Англией, то Берлинский кабинет, согласившись делить со мною удачи и неудачи войны, должен заключить наступательный и оборонительный договор, который обеспечил бы и участие его в выгодах в случае успеха.

Из всех представлявшихся способов действий король выбрал самый худший, и самый невыгодный для меня, и самый опасный для Пруссии.

Еще труднее было понять, как в то самое время, когда кабинет этою условною ратификацией затруднял свои сношения со мною, он приказал одной части своих войск вступить в Ганновер, а остальных привел в состав по мирному положению и, уменьшив таким образом число их в половину, разместил по всему протяжению государства. Он думал отстранить все затруднения, прислав ко мне в Париж Гаугвица, чтобы продолжать переговоры.

Если бы отказ, им привезенный, был сопровождаем объявлением войны, я бы понял его; но принять стыд вторжения пруссаков в Ганновер и начать снова уже оконченные со мною переговоры было такое запутанное дело, которое самому искуснейшему дипломату было бы трудно уладить. Этот случай и возрастающая ненависть ко мне берлинцев, доверием которых пользовался Гарденберг, известный приверженец Англии (он родился в Ганновере и был английский подданный), одним словом, тысячи обстоятельств показывали мне, что, несмотря на благородный характер Фридриха Вильгельма, я должен был остерегаться Пруссии. В Берлине все, исключая кабинет, принимало неприязненный вид; армия, стыдясь той роли, которую возлагала на нее политика, громко требовала войны; многочисленные толпы офицеров оскорбили в его собственном доме миролюбивого министра, предпочитавшего увеличение государства несвоевременной и невыгодной войне. Гусарские поручики хотели самовольно решать важнейшие вопросы политики и выгод государства.

Я тотчас же заметил все выгоды, которые можно было извлечь из моего положения относительно остальной части Европы. Пруссии должно было в две недели или решиться принять мою систему и отдаться под мое непосредственное влияние, или пасть под моими ударами.

Очевидно, что Венский трактат, обезображенный десятью строками, разрушавшими самые основания его, совершенно уничтожался: я объявил Гаугвицу, что Берлинский кабинет сам его уничтожил и что дела должны быть подвергнуты новым переговорам. Я требовал, чтобы немедленно были уступлены обмененные провинции, потому что уже Аншпах был мною отдан; чтобы Пруссия отказалась от уступки Баварией 20 000 жителей; наконец, чтобы Берлинский кабинет запер гавани для английской торговли. Те самые министры, которые отвергли договор Гаугвица, заключенный со взаимными выгодами, почли себя счастливыми, не имея уже в своем распоряжении армии, что могут заключить со мною мир, хотя на постыдных условиях.

Я отчасти ожидал этого результата: я обнял одним взглядом положение, в которое поставили короля его слабые советники, и рассчитал, что он не мог иначе из него выйти, как покоряясь безусловно закону необходимости или подвергая себя бедственным случайностям войны. При всем том я был удивлен поспешностью, с которою он согласился на эту уступку: я привык видеть в поступках Фридриха Вильгельма глубокую обдуманность.

Даже Потсдамский договор, несмотря на то что он был заключен почти непосредственно после неприязненного движения пруссаков на Вислу против русских, проистекал слишком ясно из нарушения нами неприкосновенности нейтральных владений, и его можно было рассматривать как результат умно начертанной системы; он даже обнаруживал такую сильную волю, что заставлял меня ожидать скорее разрыва, нежели такой развязки, которая, без помощи оружия, выполнила все мои желания: эта победа, одержанная одним почерком пера, превзошла все мои ожидания. Я держал в своих руках Европу; надобно было этим воспользоваться; случай не замедлил представиться.

Лишь только новый трактат, заключенный 16 февраля и ратифицированный неделю спустя в Берлине, поставил Пруссию в зависимость, в которой она до сих пор не находилась, как новые неприятности чуть не произвели разрыва с Австрией вследствие двух, довольно важных происшествий: Венский кабинет, уступая мне венецианскую Далмацию, обязался передать Франции весьма важную гавань Каттаро; австрийцы ограничились тем, что вывели свой гарнизон; но русские войска 15-й дивизии, расположенной на семи островах, послали туда отряд, усиленный черногорцами, так что мы только с помощью оружия могли овладеть этим местом.

Я требовал, чтобы Австрия ввела меня во владение этою гаванью, и как я не мог сухим путем пройти из Венеции в Далмацию, иначе как через Триест и Кроацию (Хорватию), то просил Австрию дозволить мне проход через ее владения, в котором она никогда не отказывала Венеции.

В Германии происшествие другого рода едва не поссорило нас: австрийцы послали свои войска занять Вюрцбург, который был уступлен не им, а великому герцогу Тосканскому. Это могло быть допущено по древним правам германской империи, но не соответствовало моим видам на Германию.

Я приказал остановить движение пленных, проходивших Швабию; присоединил к моей армии батальоны депо, которые составляли резервные корпуса Лефебра и Келлермана, что увеличило армию сверх комплекта, и предписал князю Невшательскому, оставленному мною в Баварии, не сдавать австрийцам Браунау и захватить батальоны, которые дерзнут войти в Вюрцбург, если они не удалятся по первому требованию.

Уверенный в союзе Пруссии, я решился броситься с 250 000 на Австрию, не имевшую армии, или воспользоваться моим положением, чтобы заставить ее исполнять условия договора и вместе с тем отказаться от мысли преобладания в германской империи.

Твердость моего положения и укомплектование армии тем более внушали ей опасения, что ее войска были совершенно расстроены и что напрасно ожидали возвращения пленных корпусов Мака для преобразования армии. Слабое положение Австрии и война, объявленная Англии Пруссией, делали меня властелином Германии; я решился воспользоваться удобным случаем, какого, может быть, мне никогда бы более не представилось, чтоб получить на твердой земле такое мощное преобладание, которое бы сделало меня ее повелителем и дало бы мне все средства восторжествовать в войне на море.

Я уже сделал некоторые предварительные распоряжения для приведения в исполнение этой системы, возведя моих братьев на троны, которые должны были вместе и возвысить мою фамилию, и привести пограничные державы под непосредственное влияние Франции. Императорский трон был наследственным в моем роде: я был родоначальник новой династии, которой века придали бы такую же законность, как и всем другим венценосным домам.

Со времен Карла Великого ни одна корона не была возлагаема с такою торжественностью: моя власть была освящена и желанием народа, и благословением церкви. Члены семейства моего, призванного царствовать, не должны были оставаться в разряде частных людей.

Мы были богаты завоеваниями: следовало привязать тесными узами эти державы к системе империи, чтобы склонить на ее сторону весы твердой земли. Мысль, что между народами нет других уз, кроме общих выгод, есть чистый парадокс. История наполнена доказательствами противного: как много встречаем мы в ней договоров, заключенных для выгод одних царствующих домов. Великое несчастье, без сомнения, когда общие выгоды народа не согласны с выгодою главы государства; но это нередко случается: сколько раз государи и даже правители республик заключали договоры, совершенно противные выгодам народа.

Свобода на море, к которой я стремился, без сомнения, должна была быть желанием всех народов, и в особенности тех, которые имели приморские владения; но малые державы недостаточно ценили столь отдаленную надежду, чтобы совершенно отказаться от торговли на двадцать лет. Смотря с этой точки зрения, их настоящие выгоды, равно как и выгоды царствующих домов, согласовались против нас, как скоро мы препятствовали сношениям их с англичанами.

Я не мог переменить это положение дел; довольно и того, что я заменил неприязненное для нас правительство другим, которого выгода требовала нашего союза, которого самое существование было тесно сопряжено с нашими успехами: мне не представлялось другого средства заставить действовать в нашем духе народы, совершенно к этому равнодушные, не было другого способа принудить их к пожертвованиям, плоды которых были выше их понятий.

Выполняя эту мысль, я роздал моим ближайшим родственникам свободные троны. Первый из них был неаполитанский. Эта несчастная страна нуждалась в короле, чтоб избавиться от безначалия, и брат мой Иосиф вступил на престол, только что приобретенный победами Массены.

Голландия уже давно утратила ту силу духа, которая поддерживает республики: она не имела уже довольно могущества, чтоб играть надобную роль, и доказала это при высадке герцога Йоркского. Шиммельпеник предсказывал республике скорый конец. Нельзя было предоставить прихотям избирательной системы успех моего союза с народами, столь необходимый для моих предприятий против англичан. Я не должен был предполагать, после событий 1787 года, что народ сожалеет об Оранском доме. Но казалось, что Голландия нуждалась в государе, и я дал ей королем моего брата Людовика.

Я был уже сам увенчан железною короною ломбардских королей; было бы неблагоразумно передать ее другому: такой пример был бы опасен. Притом же Австрия, принимавшая в этом наиболее участия, признавала учреждение королевства; но чтобы отстранить опасения как Австрии, так и всей Европы, я наименовал Евгения Богарне вице-королем, утвердив за ним наследственность этого престола после моей смерти.

Я отдал Мюрату великое герцогство Берг; сестра моя Полина получила княжество Гвасталу; Елизавета была объявлена владетельницею Лукки, Пьомбино, Массы и Каррары; Бертье, как уже я говорил выше, получил княжество Невшатель, уступленное Пруссией.

Увлеченный рассказом, я упомянул, что отдал Неаполь, забыв сказать о происшествиях, предоставивших моей власти это государство. После Пресбургского мира я приказал Массене отмстить за несоблюдение двором обеих Сицилий заключенного со мною договора. 8 февраля Массена перешел Гаральяно и двинулся тремя колоннами на Гаэту, Капую и Итри. Неаполитанские войска везде отступали без малейшего сопротивления. Двор удалился в Сицилию, объятый ужасом от моей прокламации 27 февраля.

Депутаты регентства уже сдали Капую; ни одно завоевание не было произведено с меньшим кровопролитием. Можно было подумать, что нас завлекают в нарочно расставленные сети, стараясь усыпить нашу недоверчивость слишком легким покорением этой страны.

Сицилийский принц собрал в Калабрии отборное неаполитанское войско силою от 18 до 20 000 под начальством князя Розенхайма и графа де Дама, надеясь, что калабрийцы поддержат его поголовным восстанием, как в 1799 году, при кардинале Руффо.

Генералу Сен-Сиру было поручено покорить Апулию в Абруццо до Тарента, а Ренье очистить Калабрию; Массена принял на себя охранение Неаполя и осаду Гаэты. Ренье совершенно разбил дивизию графа де Дама при Кампо-Тенезе, между тем как Дюэм направился через Базиликате против дивизии Розенгейма; вся неаполитанская армия была рассеяна. Принцы сели на суда в Реджио всего с 2 000 человек.

Однако Калабрия не была покорена; и хотя наши колонны прошли через нее, но свирепые ее обитатели были готовы по первому знаку восстать, или, лучше сказать, они были покорены только на местах, занимаемых нашими войсками: на расстоянии пушечного выстрела от них все было взволновано, наполнено инсургентами.

Мой брат получил во время своего похода в Калабрию декрет, возводивший его на неаполитанский престол. Эта новость была с радостью принята в столице, недовольной своим старым правительством и ожидавшей лучшей будущности от нового.

Можно было полагать, что дело кончится совершенно спокойно; но восторг наших приверженцев был возмущен появлением Сиднея Смита, который в то время принял начальство над английскою эскадрою и мог присоединить бомбардирование к иллюминации и публичным увеселениям, учрежденным для празднования этого события. Но, не имея той готовности жечь совершенно без нужды дворец, с какою он некогда сжег тулонский арсенал, этот адмирал удовольствовался тем, что устрашил неаполитанцев и взял остров Капри, несмотря на храбрую защиту оставленной там роты.

При всем том положение Иосифа в Неаполе было еще весьма нетвердо. Гаэта еще защищалась. Эта крепость, построенная на скале и соединенная с твердою землею перешейком в 400 туазов, превосходно укрепленным в виде амфитеатра, представляла для атаки только одну эту сторону, и то усеянную разного рода преградами. Там был начальником принц Гессен-Филипштадтский, генерал, исполненный мужества и силы духа. Гарнизон, поддержанный и получающий продовольствие с моря, был готов ему содействовать. Осада началась в конце мая, под руководством генералов Кампредона и Валлонга; Дедон начальствовал артиллерией.

Уже четыре месяца Ренье занимал Калабрию; в продолжение этого времени Сицилийский двор успел образовать там восстание. Когда все было готово и когда англичане полагали с выгодою напасть на слабый отдельный корпус, генерал Стюарт вышел на берег у залива Санта-Ефемии, с 9 000 англо-сицилийцев. Ренье, собрав поспешно отряд в 6 000 человек, двинулся ему навстречу и атаковал его на высотах между Майдою и морем; но был опрокинут и принужден отступить к Кротоне.

Эта неудача послужила знаком к общему восстанию. Калабрийцы, собравшиеся при звуках набата, бросились на наши отдельные отряды; на всем полуострове французские войска были умерщвлены или принуждены пробиваться с оружием в руках.

Между тем Массена осаждал Гаэту. Инженерный генерал Валлонг, распоряжавшийся осадными работами, был убит 14 июля ядром при устройстве большой брешбатареи.

Работы продолжались до 28-го с удивительным постоянством: два месяца крепость осыпала войска наши разного рода снарядами, между тем как мы не сделали ни одного пушечного выстрела. Наконец, в этот день батареи, на которых благодаря попечениям генерала Дедона находилось до 50 33-фунтовых орудий и 24 мортиры самого большого калибра, открыли огонь в присутствии короля. Гессенский принц упорно ответствовал; но в десятый день он был ранен в голову и принужден оставить начальство.

Брешь была пробита в цитадели; другая, труднейшая была сделана в трехъярусном бастионе, который командовал фронтом. Массена собрал 2 500 гренадер для приступа, но в то самое время крепость сдалась на капитуляцию. Гарнизону было дозволено (чему мы не были в силах воспрепятствовать) удалиться в Сицилию. Крепость выпустила в 3 месяца 117 000 ядер и 20 000 бомб.

Как скоро взятие этой важной крепости обезопасило нас от неприятельской высадки, Массена отправился с 15 000 для соединения с Ренье и покорения Калабрии. Разбив наголову инсургентов при Колодзе, он рассеял без труда, но и не без боя это сборище полудиких, возмущенных их священниками. Генерал Стюарт, опасаясь за честь британского оружия, не проникал во внутренность страны, не слишком надеясь на помощь жителей и не полагая полезным бороться с превосходными силами, сел на суда и отплыл 5 сентября в Мессину.

Восстание было мало-помалу утушено, частью кроткими, а частью сильными и строгими мерами, и благодаря отеческим попечениям Иосифа о своих подданных он мог полагать, что успел утвердиться на троне Фердинанда IV.

Мне оставалось только устроить судьбу Германии, которая была важнее всех остальных держав для приведения в исполнение моей великой Федеративной системы.

Реформация, 30-летняя война и Вестфальский мир, войны Карла-Теодора против Леопольда, Фридриха Великого против Марии-Терезии и, наконец, война 1799 года сильно потрясли германскую империю. Присоединив к этому еще несогласия, происшедшие от нейтралитета северных держав, поступок мой с Ганновером и поступки с Померанией собственного ее владетеля, наконец, возвышение курфюршеств Баварии и Вюртемберга в королевства, легко понять, что эта искаженная политическая мумия должна была пасть при первом ударе.

Моя армия находилась на Дунае; Сульт удерживал еще Браунау. Я заставил подписать 12 июля договор, над которым я трудился уже 6 месяцев и по которому Бавария, Вюртемберг, Баден, Гессен-Дармштадт и Нассау отказались совершенно от уз, связывавших их с германскою империей, и составили рейнский союз под председательством барона д'Алберга, архиканцлера, который должен был принять титул князя-примаса. Мне предоставлялось звание протектора.

За исключением этих двух последних условий и всего, что касалось собственно до меня в этой важной реформе, она совершенно согласовалась с новым положением Европы и с частною выгодою Германии. Чтобы в этом удостовериться, стоить только обратить внимание на роль, которую она в продолжение двух веков играла в Европе; внутренние силы ее были ничтожны, а внешние отношения еще хуже. Она колебалась между преобладанием Австрии и противоположными ему выгодами Пруссии, под влиянием Франции, России, Англии через Ганновер и Швеции через Померанию. Подобно Италии, Германия как государство существовала только на карте. Неизбежная участь всех федеративных и избирательных держав, когда они окружены соседями, довольно сильными и довольно искусными, для того чтоб с успехом стремиться к обладанию.

Прежний порядок вещей, имевший целью разделять, чтобы властвовать, приличествовал Франции в XVI веке, когда она была слабее Австрии; но со времени разрушения Польши победоносная Франция должна была стараться восстановить Германию, независимую от Венского кабинета и от России. Дать общее средоточие 16 миллионам германцев было равно выгодно и для нас, и для них: будучи не в состоянии удерживаться без нашей помощи, они должны были поневоле надолго остаться в наших рядах, с другой стороны, они бы образовали одно целое, имеющее свои союзы, свои частные выгоды, независимые от выгод и союзов Австрийского дома; одним словом, они бы образовали Германию.

Проект был превосходный; но в выполнении его я сделал ошибку. Я должен был дать главою этому союзу человека, избранного из какого-либо древнего германского дома, и удовольствоваться оборонительными и наступательными договорами, не принимая титула, который, не увеличивая моей власти, оскорблял их народную гордость.

Союз в том виде, как он был образован, выгоден был только для моей империи, между тем как следовало сделать его полезным и Франции, и Германии, и остальной Европе.

Этот договор был отправлен в Вену для признания его Австрией. Я послал его также к Бертье и к Отто в Мюнхен для размена ратификаций; а на случай отказа приготовил армию к немедленному движению на Инн.

Венский кабинет, получив его вместе с известием о договоре, подписанном Убри, не почел за нужное начать воину, не имея ни армии, ни союзников для сохранения титула избирательной главы древней империи Оттонов, титула уже пустого в течение последнего века. Он предпочел отказаться от короны, которая вовлекала его во многие разорительные войны, удовольствовавшись титулом наследного императора Австрии, Венгрии и Богемии.

Так Франц II отказался от германской короны, полученной им в 1792 году, и начал под именем Франца I новую династию австрийских императоров. Это решение, признаюсь, превзошло мои ожидания: я думал, что должен буду сам идти в Вену для получения согласия. Нет сомнения, что договор, подписанный Убри, во многом содействовал успешному окончанию этого дела.

Подобное событие, узнанное в Берлине вскоре по восшествии моего брата Людовика на голландский престол и назначении моего зятя великим герцогом Бергским, угрожало Пруссии новыми столкновениями со мною, которых она надеялась избегнуть. Советники Фридриха Вильгельма только тогда поняли, как опасно было положение государства, и раскаялись, что не придержались договора, заключенного с русскими в Потсдаме, или что не приняли вполне первого нашего трактата с Таугвицем; но благоприятная минута была пропущена; могли ли они теперь одни выступить в борьбу со мною?

Представляла ли им война непосредственную выгоду? Конечно, нет. Правда, что Пруссия занимала вторую степень в ряду германских государств; ее выгода требовала сохранить древний союз для увеличения своей федеративной системы и прикрытия себя нейтральными государствами; но ее вероисповедание лишало ее права на первую роль в Римской империи.

К тому же она могла вознаградить себя, образовав на севере контрфедерацию и соединясь с Саксонией, курфюрстом Гессенским, Померанией, герцогами Мекленбургскими и Брауншвейгскими; все эти земли находились уже под влиянием Пруссии, и она могла еще более усилить это влияние своим покровительством. Таким образом, силы Пруссии возросли бы по мере увеличения могущества Франции и взаимное отношение наше не изменилось бы нисколько. Фридрих Вильгельм предпочел это средство войне: он стал договариваться об этом союзе; но договаривался почти как равный с равными, тогда как я имел более вассалов, нежели союзников, и подписывал скорее приказания, нежели договоры.

Может быть, я бы должен был для твердости моего здания передать Пруссии президентство рейнского союза, а не слабому принцу, наследник (Эммерих Дальберг) которого, осыпанный моими благодеяниями, отплатил мне впоследствии неблагодарностью. И нация, и прусский двор, увлеченные таким расположением, искренне присоединились бы ко мне. Я бы имел верных союзников от Рейна до Немана и, следовательно, мог бы все предпринять.

Может быть, скажут, что бесполезно было уничтожать могущество Австрии, воздвигая столь же страшное могущество другой державы, но Австрия имела без германской империи 24 миллиона жителей; а Пруссия вместе с Ганновером не имела и 10 миллионов; следовательно, президентство в союзе, который едва ли заключал весь еще столько же подданных, не увеличило бы в такой огромной соразмерности могущества Пруссии.

Притом же она была бы мне одолжена своим величием, а Австрия во всяком случае видела бы во мне виновника ее неудач и унижения. Пруссия, возвышенная в импорт насчет влияния Австрии, была бы в вечной вражде с Венским кабинетом и, следовательно, осталась бы в союзе с нами на целое столетие. Наконец, если бы политика того потребовала, то достаточно бы было одного моего слова, чтобы восстановить членов союза против президента.

Недостаточно было думать о внешних делах, следовало утвердить мое здание, дав Франции учреждения, соответственные новому порядку вещей. «Мне следовало, как сказал человек, хорошо меня понимавший, создать для себя свои собственный особый век, потому что я сам создан был для своего века. Прославившись как воин, я должен был сделаться законодателем. Нельзя было заставить революцию идти обратно, ибо для этого должно было снова подчинить сильных слабым, что противно порядку вещей, и так следовало постичь дух революции, чтобы применить к ней особый способ законодательства; я полагаю, что преуспел в этом.

Моя система переживет меня; я оставил Европе наследие, которого она не может отвергнуть, не впадая снова в варварство или в анархию.

В сущности, правление Франции представляло обширную демократию, руководимую диктатурою. Этот образ правления удобен относительно исполнения, но он не прочен по причине пожизненности звания диктатора. Я должен был сделать его постоянным, издав неизменные учреждения и установив между троном и демократией твердые общества. Я не мог достигнуть цели с помощью могучей силы привычек и ослепления: я должен был все созидать, основываясь на истине; итак, следовало основать мое законодательство на непосредственных выгодах большей части народа и создать выгоды для обществ, ибо выгоды всего важнее.

Я издал законы, которых действие было обширно, но однообразно. Основанием их было поддержание равенства. Оно так глубоко начертано в этих узаконениях, что их одних достаточно для его сохранения».

Я решился с этого времени учредить среднее сословие. Оно было демократическое, потому что в него могли вступать лица, всегда и отовсюду. Оно было и монархическое, потому что не могло прекратиться и составляло бы ограду против этой самой демократии. Оно было, наконец, народное, потому что составлялось из всех, оказывавших великие услуги Отечеству. Но мне надлежало приготовить к этому мало-помалу умы, и я откладывал для лучшего успеха.

Между тем декрет 30 марта, извещавший сенат о розданных мною членам моей Фамилии государствах и о внутреннем управлении, им предписанном, уведомлял его также и об учреждении двадцати одного поместья в Италии. Поместья эти состояли в зависимости от моей империи. Бернадотт по родству своему с моим братом Иосифом [Бернадотт был по жене своей зять Иосифа; они были женаты на двух девицах из фамилии Клари, марсельских уроженках; следовательно, родство с Наполеоном было весьма дальнее] получил княжество Понте-Корво, Талейран — герцогство Беневенуто.

Эти титулы, а потом достоинства, розданные генералам и важнейшим государственным лицам, различные степени почетного легиона и сенаторства, мало-помалу разрушили мысль о равенстве и уничтожении чинов. Равенство было сохранено в одних правах: оно только в этом случае благоразумно. После беспорядков революции надлежало восстановить порядок, этот непреложный признак силы и твердости.

Администраторы и судьи были необходимы для государства, потому что от них зависел общественный порядок, то есть исполнение законов. Я предоставил им те же награды: я учредил орден, который делал им честь, потому что войско его отблагодарило; я его сделал общим для всех, принесших пользу государству, потому что первая добродетель есть преданность к Отечеству.

Не понимавшие причин упрекали меня в этом. Они говорили, что один и тот же орден не должен быть наградою и славным воинам, заслужившим его кровью в ста победах, и гражданским чиновникам, которые в недре неги и спокойствия всегда обогащают себя, если и доставляют трудами своими пользу Отечеству. Не отвергая необходимости ордена, чисто военного, я хотел сделать это позже, учредив новый орден Тройного руна. Но почетный легион имел двоякую цель, которой бы я не достиг, предоставив его только военным. Он соединял выгоды всех классов народа, потому что ни один не был поставлен ниже или совершенно исключен. Около меня образовался средний класс, род дворянства, составленного из избранных людей нации, класс которой был привязан к империи своим призванием, выгодами и мнениями: орден Почетного легиона был, одним словом, то самое, что в Риме кольцо всадников. Этот многочисленный класс, хотя облеченный или в гражданскую, или в военную власть, не был, однако, противен народу, потому что он был взят из его среды. Народ имел к нему доверие, потому что имел общие с ним выгоды.

Империя утверждалась на твердых основаниях. Армия была образована в школе войны: она научилась и драться, и переносить труды.

Гражданские чиновники приучались строго исполнять законы, потому что я не терпел ни самоуправства, ни толкований. Они привыкали через это к точности и скорому производству дел. Я дал всему однообразное направление; вся машина правления была в действии, но движение производилось только там, где я назначал. Несколько времени я имел мысль сделать все места пожизненными, исключая случаев преступлений против долга службы и отрешения по судейскому приговору. Я видел в этом великую нравственную пользу. Человек, занимающий какую-либо должность пожизненно, зрело обдумает каждый свои поступок, прежде нежели решится утратить место. Государство приобрело бы верных слуг, а чиновник — защиту от всяких самовольных отставок; происки и протекция имели бы гораздо менее силы.

Я остановил лихоимства в общественных сборах, сосредоточив в одной точке все управление по этой части, в которой все было с точностью определено, потому что в денежных делах иначе и быть не должно. В особенности я ничего не предоставил этой провинциальной полуответственности, ибо опыт доказал мне, что подобные распоряжения служат только к обогащению некоторых мелких взяточников на счет казны, народа и пользы общественной.

Я возвратил государству кредит, не употребляя его без нужды, не прибегая к новым займам и учредив верную систему погашения долгов. За злоупотреблением долгов, ослабивших Францию, последовала система налогов, которая ее снова укрепила. Во всяком случае, я мог дать обширнейшее основание нашему биржевому кредиту. Опасение злоупотреблений удалило меня от займов, ибо следует беречь эту драгоценную меру. Я не покровительствовал торгу акциями, отказав выдавать векселя на общественные фонды. Не раз в руках наших было достаточно денег, чтобы произвести возвышение фондов: но мне не нравились подобные способы, и эта совестливость лишила меня значительных выгод.

Я усовершенствовал конскрипцию, этот жестокий, но великий закон, достойный народа, которому драгоценны слава и свобода его; он сам должен быть своим защитником. Это доказывается тем, что меру эту и впоследствии не могли ничем заменить, как ни старались первоначально представлять ее ненавистною.

Я присовокупил много памятников к тем, которые уже находились во Франции. Четыре лучших из них не были окончены: памятник Мон-Сениса, триумфальная арка Симплона в Милане, ворота Этуальские и храм Магдалины. Они должны были свидетельствовать грядущим векам о славе и величии Франции, должны были возвысить дух наших потомков; народы привязаны к таким благородными выражениям своей истории. Колонна на Вандомской площади будет так же долговечна, как и колонна Траянова.

Мой трон ослеплял только блеском военной славы; но французы любят величие, даже и в наружности. Я украсил дворцы, собрал в них многочисленный двор и придал ему вид величия: всякий другой был бы неприличен ему.

Говорили, что при дворе моем не было ни веселости, ни любезности и что женщины меня ненавидели. Правда, что они играли теперь жалкую роль, в сравнении с тем, что они были при г-же Дюбарри, и что их принесли в жертву величию государства. Двор Людовика XV, может быть, был бы более по их вкусу. Но я полагаю, что, исключая старух Сен-Жерменского предместья и женщин, жертвующих даже всеми добродетелями своего пола, чтоб сделаться во что бы то ни стало известными, все прочие француженки отдавали мне справедливость, по крайней мере до 1813 года. При моем дворе веселились; но только степеннее, нежели в оленьем парке или посреди оргий регентства.

Я не ограничился памятниками, признаками славы и могущества; я не менее ценил заведения промышленности и торговли; разумеется, я не забывал и военных заведений. Новые многочисленные сообщения были открыты для торговли: я соединил Италию с Францией, проложив четыре прекрасных шоссе через Альпы. Я предпринял в этом роде то, что казалось невозможным. Дороги через Симплон и Мон-Сенис, дорога корнишская, которая ведет из Ниццы через Геную во Флоренцию, останутся вечными памятниками моего правления.

Я поощрял успехи земледелия, издал законы, охранявшие собственность каждого, и разделил однообразно общественные подати.

Сенкентепский, Бургонский и Альзасский каналы соединили Сену и Саону с Рейном и Северным морем: этим обеспечивался вывоз наших произведений в Голландию и до Везера, даже и в случае прекращения прибрежного плавания. Сенкентенский канал обеспечивал наше сообщение с Бельгией.

Все роды промышленности были поощряемы и премиями, и постановлениями, не допускавшими совместничества иностранных изделий.

Я много заботился о нашей системе укрепления. Работы, производимые в Алессандрии, доставляли нам твердый, вечный опорный пункт по ту сторону Альп; полагали, что я бы лучше сделал, устроив хорошую крепость в Павии или Кремоне: этот вопрос слишком сложен, чтобы здесь говорить о нем.

Я в то же время составил предположение работ в Будерихе для обеспечения Везеля с обеих сторон Рейна и, чтобы усовершенствовать оборону этой отличной естественной преграды, начертал планы укрепления Касселя и Келя, уступленных мне курфюрстами Баденским и Дармштадским. Я употребил часть взятой с Австрии контрибуции для постройки мостового укрепления на Лехе; в то же самое время я обеспечил обладание Далмацией хорошими полевыми укреплениями.

В особенности я занялся Антверпеном и Венецией. Описания огромных работ, которые велено было произвести в этих двух гаванях, составили бы целый том. Отечество Морозини, Альвиано и Дандоло (эти фамилии носили венецианские дожи и полководцы) могло благодаря моим попечениям восстать со временем из развалин если не как столица, то по крайней мере как большая военная крепость и складочное место торговли восточной. Прекрасный арсенал, единственный остаток от владычества Венеции на морях, снова приведен был в деятельность; огромные леса Иллирии и Македонии доставляли нам дерево, а Венгрия — медь; торговля могла нас снабдить канатами и парусиною; Далмация и Албания — хорошими матросами. Кто знает: может быть, Греция и ее пятьдесят островов могли сделаться для нас со временем рассадником неустрашимых моряков?

Восстановляя эти важные гавани, я в то же время приказал увеличить укрепления Бреста, Шербура и Рошфора; в одно и то же время я занимался самыми важными переговорами, крепостными работами, арсеналами, гражданскою архитектурою, устроением каналов, заботами управления и законодательства. Не только Франция, целая Европа казалась мне недостаточною, чтобы занять мое воображение всеобъемлющее и мое трудолюбие, возраставшее вместе с затруднениями.

Я не требую похвал моему царствованию, пусть только сделают известною мою переписку с начальниками армий и различных министров и проекты, представленные на рассмотрение моего совета.

В числе этих проектов был один, который я здесь приведу, ибо он касается нашего военного устройства. Я чувствовал необходимость иметь немного легких войск для употребления их как партизан.

Хотя казаки не успели еще выказать мне достоинства подобного рода войск, потому что мы видели их только в Аустерлицкой битве, но я приказал 8 июля 1806 года образовать такой корпус.

Мы могли употребить для этого малорослых лотарингских и арденских лошадей, негодных для регулярной кавалерии; в состав его могли пойти также малорослые люди, которые хотя и не годилась по росту для красивых кавалерийских полков, но были бы столь же хорошие солдаты, и притом расторопнее. Этот род пандуров мог бы укомплектовываться в каждой земле, быть всегда в авангарде и тем сберегать мою кавалерию.

Приказания по этому предмету была отданы; но впоследствии, по представлениям моих генералов, я отменил их, и напрасно.

Но оставим труды мои для доведения внутреннего благосостояния до той точки, какой только могло оно достигнуть при недостатке морской торговли, и возвратимся к делам Европы.

Прусский король удалился в Кенигсберг. Из всей армии у него едва оставалось 20 000 человек под ружьем, но 100 000 русских шли к ним на помощь и приближались к Висле.

Я двинулся к ним навстречу и сам поспешил в Польшу. Новый театр войны открылся передо мною; мне суждено было увидеть эту древнюю страну анархии и свободы; поляки ждали моего прибытия, чтобы присоединиться ко мне.

Кто знает историю Средних веков, тот поймет, какие необъятные выгоды мог я извлечь из Польши; но чтобы в одно время сделать из нее оплот против России и уравновесить могущество Австрии, надобно было восстановить ее вполне.

Только продолжительной и весьма счастливой войной мог я до этого достигнуть: мои министры не соглашались, наступило ли для этого благоприятное время; Талейран, дряхлый и устаревший, вздыхал о своих парижских палатах и вовсе не желал зимней прогулки в Польшу, он был против войны; но Маре соглашался со мною, видя огромные выгоды и возможность успеха.

Обещания Домбровского и Зайончека были увлекательны. Торжественное посольство великой Польши под предводительством Дзялыньского утвердило мои намерения, уверив меня в поспешном наборе войск, так называемой посполиты (род восстания, в котором каждый дворянин садится на коня и ведет известное число своих крестьян). Мои приказания были уже готовы, когда записка, поданная мне одним из приближенных ко мне генералов, поколебала мое намерение.

Он мне представил самыми живыми красками выгоды заключения союза с Пруссией, которую простить было бы великодушно и которую можно бы было увеличить всеми польскими землями, присоединенными в последнее время, сохранив этим землям их народность: это было средство получить перевес, которого требовала моя политика, и получить его, не подвергая себя превратностям бесконечной воины с Пруссией, Россией и Австрией.

Эта записка в особенности доказывала опасность дать политике этих трех естественно соперничающих держав одну общую точку соединения и подвергнуть себя превратностям военного счастья при переходе через Вислу, если Австрия двинет 150 000 нам в тыл, когда мы не будем иметь опору в Пруссии. Она также выставляла выгоду для поляков, от слияния их с образованным и промышленным народом. Это была мысль великая.

Признаюсь, что я почти был увлечен; о перемирии уже договаривались; но размышления о слабости и упадке прусской армии, порожденные непонятными сдачами Эрфурта, Штеттина, Пренцлау, Магдебурга и Любека, заставили меня мало ценить подобного союзника. Условия перемирия дали это почувствовать; но я ждал, что прибытие русских прекратит переговоры, и решился испытать поляков, несмотря на приближение дурного времени года. В сущности, лучше было идти в Варшаву и сразиться там с русской армией, посреди народа, готового к нам присоединиться, нежели ожидать эту армию среди униженных пруссаков, которые при первой моей неудаче принялись бы снова за оружие.

Косцюшко жил уже несколько лет в Париже, я его призвал; но он не слишком желал частного восстания. Он требовал полного восстановления своего Отечества, а я не мог зайти так далеко и связать себя, объявляя намерение восстановить государство, которого две трети принадлежали Австрии и России. Это бы значило прекратить совершенно всякую возможность сближения с Россией и в то же время вооружить против себя Австрию.

Я удовольствовался тем, что послал Домбровского и Зайончека в Познань, чтоб уверить поляков в участии, которое я принимаю в судьбе их Отечества, если они станут мне помогать, и объявить, что я скоро сам прибуду к ним.

Я уехал 24-го из Берлина и прибыл 28-го в Познань. Меня приняли с восторгом. В нашу честь давали праздники, которые могли бы равняться с самыми блестящими парижскими собраниями. Я остался около двух недель в этом городе. Это время не было потеряно, потому что колонны направлялись между тем к Варшаве; мне достаточно было нескольких дней, чтобы догнать их на почтовых.

Несмотря на благородный порыв, произведенный мною в Познани и в Варшаве, поляки не оправдали вполне моих ожиданий. Характер этого народа пылкии, рыцарский, легкомысленный: у них все делается по увлечению, ничего по системе. Их восторг силен; но они не умеют ни направить, ни продлить его. Те, которые последовали за моими знаменами, оказали чудеса храбрости и преданности.

Я плачу им здесь долг моей благодарности; но как нация Польша могла более сделать. Это произошло не от людей, но от обстоятельств. Если бы Польша имела более сильный и более многочисленный средний класс, то она бы восстала за нас в массе. Может быть, если бы дали полякам другой план и систему, и опору более твердую, нежели саксонский дом, то они со временем успели бы сохранить самостоятельность и независимость своего отечества.

Не в моем духе было делать вещи вполовину; но я так действовал в Польше и впоследствии раскаялся. Впрочем, в моем политическом положении едва ли можно было поступить иначе.

Во время пребывания моего в Познани я подписал с саксонским курфюрстом мирный договор и усилил этим старым союзником Франции систему Рейнского союза. Первое вспомогательное войско его (8 000 чел.) двинулось, чтобы присоединиться ко мне на Висле. Я в то же время принял нужные меры к окончательному обеспечению нашего тыла.

Еще перед отъездом моим из Берлина и Мезерица я дал Мортье предписание касательно того, что он должен предпринять со своим 8-м корпусом. Войска моего брата, перешедшие под начальство Савари, покорили крепости Гамельн и Шенбург и докончили покорение Ганновера; а потому присутствие Мортье становилось там бесполезным; он возвратился в Голландию, которую англичане могли беспокоить. Оставив Гессен, он вступил в Мекленбург и должен был охранять берега немецкого и балтийского морей, начиная от Гамбурга и устья Везера до Штеттина, и наблюдать за шведами и англичанами.

Нам необходимо было принять обширную систему, чтобы хотя несколько утвердиться в странах, в которых мы разлились с быстротой разъяренного потока и в которых могли мы встретить еще большие препятствия. В Гессене произошли уже некоторые беспорядки: приверженцы курфюрста воспользовались отсутствием 8-го корпуса, чтобы взволновать умы, пользуясь отяготительными угнетениями, неизбежными следствиями войны: я тотчас же принял меры к усмирению этого волнения. Легкие колонны, отправленные Келлерманом из Майнца, Луазоном из Мюнстера и генералом Мишо из Магдебурга, восстановили порядок.

Келлерман устраивал в Майнце запасные полки из конскриптов, назначенных в разные корпуса армии, для их укомплектования.

Этим способом сосредоточивалось наблюдение и отстранялась опасность малых отрядов; таким образом, толпа отдельных людей приобретала всю силу значительной армии. Четыре таких полка уже прибыли в Берлин, где они сменили вспомогательные войска баденские и вюрцбургские и северный легион, образованный из гессенских и прусских солдат, добровольно вступивших в мою службу.

Эти же войска двинулись в пространство между Одером и Вислою для прикрытия наших сообщений и наблюдения Кольберга. Кирасирская дивизия, притянутая из Италии и собранная в Лейпциге под начальством д'Еспанья, двинулась к Познани и Торну. Гренадерская дивизия Удино, переформированная в Берлине, направлялась к Варшаве.

Другие четыре запасных полка устраивались в Майнце, и моя армия, постоянно таким образом подкрепляемая, имела всегда обеспеченное укомплектование, в подвижные колонны, прикрывавшие ее тыл. Никто лучше меня не постигал механизма подобного устройства в тылу армии этих последовательных наборов, которые служили периодическими подкреплениями полкам и резервами для охранения нашей операционной линии.

Прусский король, получив в Кенигсберге перемирие, подписанное в Шарлоттенбурге Лукезини и фон Цастровым, тем более не мог утвердить его, что он тесно соединился с Россией договором, подписанным в Гродно 20 октября; первый вспомогательный русский корпус под командою Беннигсена уже вступил в прусские владения. Король отказал в ратификации перемирия, и война снова закипела. Итак, мы снова должны была встретиться с русскими: трудно было решить вопрос, ожидать ли их или идти к ним навстречу. Время года было равно не благоприятно и для них, и для нас. Допустив их двинуться вперед, я лишал себя вспомогательных средств, представляемых Польшей; сверх того они могли увлечь Австрию, которая только от того и колебалась, что они были слишком удалены, чтобы непосредственно поддержать ее; они также бы увлекли и прусскую нацию, которая, придя в себя от оцепенения, в которое повергло ее первое несчастие, почувствовала бы необходимость всем пожертвовать для нового восстания.

Император Александр с большою деятельностью занимался пополнением потерь Аустерлица; не только полки были совершенно укомплектованы; но он сверх того увеличил свою армию вновь сформированными 30 эскадронами и 51 батальоном.

Если бы все силы России были направлены против меня, то мне трудно было бы поддержать борьбу, имея армию, растянутую от Ганновера до Варшавы. К счастью, как я вскоре узнал, генерал Михельсон с 90 000 вступил в Молдавию.

Чтоб понять причины этого раздробления сил, которое может казаться ошибкой, обратимся немного назад. Россия, уверенная, что Пруссия объявит нам войну, решилась принять в ней участие как вспомогательная держава, подобно тому как в 1805 году она надеялась через это при заключении мира распространить свои границы до Дуная: Англия слишком нуждалась в союзе России, чтобы не согласиться на это. Для этого надобно было только законную причину, чтоб объявить туркам войну.

Повод к этому подало прибытие Себастиани в Константинополь и приобретенное им влияние на дела дивана. Первым старанием моего посланника, согласно с данными ему наставлениями, было заставить сменить молдавских господарей Ипсиланти и Мурузи, избранных под влиянием России согласно с условиями Ясского договора. Она имела право протестовать и приняла сильное участие в этом деле. Настоятельные требования графа Италинского, подкрепляемые английским послом, который угрожал Константинополю бомбардированием, заставили опять принять этих господарей.

Но император Александр, узнав о мере, принятой турками в противность договора и показывавшей мое сильное влияние в Порте, не дождался этого удовлетворения и приказал Михельсону тотчас вступить в княжества и овладеть турецкими крепостями, находящимися на Дунае. Этот генерал перешел 3 ноября Днестр и достиг без препятствия до границ Сербии. Мы равно обрадовались этому происшествию; Россия надеялась им воспользоваться; а я полагал, что это обстоятельство сделает в мою пользу сильную диверсию; но быстрое падение прусской монархии, изменяя вид дел, обращало все выгоды этого происшествия в мою пользу.

В самом деле, рассчитывая время, потребное для получения приказания из Петербурга и для распоряжения о выполнении, видно, что оно было обдумано и предписано прежде, нежели в Петербурге узнали о несчастии Пруссии, иначе император Александр, по благоразумию своему, никак бы не предпринял двойного бремени: и бороться с нами, и действовать против Турции. Получив первое известие о движении нашем к Берлину, он тотчас отправил корпуса Беннингсена и Буксгевдена на помощь Пруссии. 40 000 русских, прибывших к Висле несколько ранее нас, отступили к Пултуску, чтоб приблизиться к своей второй армии, шедшей усиленными маршами, и так мы перешли реку, не встретив препятствия.

Даву и Мюрат, вступив 30 ноября в Варшаву, с удивлением узнали, что Прага совершенно оставлена, и тотчас же переправили 2 декабря войска на лодках, чтоб занять этот пункт. Ланн их подкрепил, и мое правое крыло утвердилось на Буге; левое было не менее счастливо. Ней, овладев Торном, выступил из этого города, подкрепляемый кавалерией Бессьера и последуемый корпусом Бернадотта. В центре Сульт и Ожеро приготовили с большими затруднениями переправу через Вислу, между Выссогродом и Мод л ином.

Выехав 16-го из Познани, я прибыл 18-го в Варшаву и ускорил переправу этих двух остальных корпусов; Ожеро, не успев построить мост, переправил свои войска в лодках между 20-м и 22-м около Закрощина. Сульту не удалось переправиться в Выссогроде; но, к счастью, он нашел средство перейти реку в Плоцке.

Император Александр вверил начальство над своими войсками фельдмаршалу Каменскому, восьмидесятилетнему старцу, который показал в веденных им войнах в царствование Екатерины Великой и силу духа, и мужество.

Тотчас по соединении сил он ознаменовал свое прибытие к армии наступательным движением. Он перевел свою главную квартиру в Насельск и расположил четыре дивизии своей первой армии между Укрою, Бугом и Наревом. Вторая армия расположилась между Голыминым и Маковом, оставив одну дивизию на левом берегу Нарева. Прусский корпус под начальством генерала Лестока стоял на берегах Древенцы, по Торнской дороге; он примыкал к левому крылу русских, которые его подкрепили частью войск.

Избегая, чтобы неприятель не стеснил нас на берегах Вислы, и видя необходимость дать нашим действиям более обширный круг перед Варшавой и Торном, я решился начать действовать наступательно. Ней, Бернадотт и часть кавалерии, которая в Торне переправилась через реку, двинулись на Зольдау и Биезунь, маневрируя правым крылом, чтоб отделить прусский корпус и отрезать его от русской армии. Лесток, узнав, что в Биезуне находилась только кавалерия Бессьера, пытался туда проникнуть, но наши храбрые эскадроны ударили на его пехоту, опрокинули одну часть ее в болото, а другую заставили отступить с потерею нескольких сот пленных.

23 декабря в 2 часа утра я отправился к мосту на Буге; Даву перешел его, устроил другой мост на Укре и стал действовать своим левым крылом, стараясь соединиться с Ожеро, который наступал к Новумясту, и с Сультом. Наше концентрическое движение счастливо исполнилось; Ожеро овладел переправою через Укру в Курсумбе, где 14-й линейный полк поддержал славу, приобретенную им при Риволи: оттуда он направился на Новомясто.

Я двинулся с войсками Даву в Насельск, откуда мы вытеснили, после сильного сопротивления, дивизию Остермана. Беннингсен сосредоточивался у Стржекочина. Неприятельские войска начали отступать на всех пунктах. Я решился обойти их правое крыло, с тем чтобы предупредить их на линии их отступления в Рожани. Для этого я направил Сульта из Шиканова к Макову; Ней, подкрепляя его правое крыло, следовал во второй линии. Ожеро и главные силы корпуса Даву также должны были, пройдя через Голымин, двинуться к Макову. Одна из дивизий Даву, шедшая из Насельска к Пултуску, и корпус Ланна, направлявшийся от Сиероцка вверх по Нареву к этому же городу, должны были атаковать с фронта неприятеля, принявшего это направление.

Старик Каменский, постигая всю важность угрожавшей ему опасности, приказал произвести общее отступление через Остроленку к Ломзе. Зима еще не стала, шли беспрестанные дожди; низменная местность, по которой протекает Нарев, превратилась в огромное болото: движения сделались затруднительными.

Приказание подобного пожертвования, которое не было необходимо для спасения армии, вооружило против него начальствовавших под ним генералов. Не веря, что опасность так велика, они колебались повиноваться. Беннингсен, командовавший 1-й армией, собрал ее у Пултуска; Буксгевден, начальствовавший 2-й армией, соединил ее у Макова; довольно значительный корпус, составленный из отдельных частей обеих армий, расположился у Голымина.

Корпус Ланна, подкрепляемый дивизией Гюдена, атаковал 26-го в Пултуске армию Бениингсена. Сражение было весьма жаркое; мы приобрели частный успех над авангардом неприятеля; но когда дошли до его главной позиции, то встретили гораздо упорнейшее сопротивление, и русские, воспользовавшись превосходством артиллерии, опрокинули мои войска. Я не считал, однако, этот бой важным: решительный удар должно было направить левее. Ланн думал иначе: полагая, что отступление обесчестит его, он возобновил атаку и потерял множество людей без пользы.

В этот же самый день я атаковал Голымин войсками Даву и Ожеро, которых подкреплял Мюрат своей кавалерией. Русские оказали сильное сопротивление: их первая линия, которую Ожеро атаковал с фланга, отступила со своей позиции; но русские удержались в Голымине до ночи: это обстоятельство было мне неприятнее, нежели неудача атаки на Пултуск, несмотря на то что отступление Буксгевдена было совершено ночью не совсем в порядке и что он оставил нам часть своей артиллерии, завязшей в грязи.

Я еще не отчаивался в успехе предположенного мною плана, надеясь на Сульта, который должен был достигнуть Макова и взять в тыл русские корпуса, сражавшиеся в Голымине и Пултуске. Ней и Бессьер подкрепили бы его, направившись к Шиканову и составив его вторую линию.

Я ошибся в своем ожидании. Погода была ужасная; дороги почти непроходимы; одним словом, вся страна превратилась в обширное болото, в котором мы вязли по шею. Это обстоятельство, замедлив движение моего левого крыла, спасло русскую армию. Сульт не мог достигнуть Макова, и дорога на Рожань осталась во власти неприятеля: он воспользовался ею и отступил к Остро ленке.

Утверждают, что это отступление было исполнено против мнения Беннингсена: этот генерал, слишком занятый тем, что происходило в глазах его, совершенно забывал общий план действий. Опрокинув атаку нашего корпуса, меньшего числом, он полагал, что победил нас и требовал разрешения перейти в наступательное положение, чтобы воспользоваться мнимою своею победою.

К несчастию нашему, они не согласились с его мнением: это бы ускорило Тильзитский мир целым полугодом. Ней, со своей стороны, не получив еще приказания подаваться к Шиканову, устремился на Зольдау и вытеснил Лестока из этого города. Прусский генерал, заметив, что он имел дело только с авангардом, возвратился назад в сумерки и проник в город; завязался ужасный бой; наконец, мужественный 49-й полк восторжествовал над усилиями неприятеля, который был опрокинут с потерею до 1 000 человек.

В этой стычке пруссаки показали такую храбрость, какой мы не привыкли в них видеть, а мои египетские сподвижники покрылись бессмертной славою…

Русские ускользнули от меня; я не мог за ними гнаться и начать новую кампанию в столь неблагоприятное для больших операций время года. Грязь делала невозможным доставление транспортов; мои батальоны уменьшались, и 10 000 человек раненых во второстепенных делах заставили меня подумать о последствиях моего предприятия.

Я полагал, что воспоминание об Аустерлице поколебало твердость моих противников; но их стойкость меня изумила. Сверх того они употребили такое множество орудий, что я почел необходимым восстановить равновесие, увеличив свою артиллерию. Итак, мне во всех отношениях было важно дать войскам необходимый отдых.

Я расположил их на кантонирквартирах между Омулевом, Наревом и Укрою: моя главная квартира и гвардия возвратились в Варшаву.

Чтобы дать твердое основание этому новому театру войны, я приказал исправить укрепления Торна и лагерь при Праге, столь славный в действиях 1794 года. Мостовые укрепления были устроены в Модлине на Висле и в Сиероцке на Буге. Наконец, мне необходимо было уничтожить выгоды, получаемые неприятелем от положения Данцига.

Первая польская милиция, набранная Домбровским и присоединенная к вспомогательным баденским войскам и одной французской дивизии, составили 10-й корпус силой около 15 000, с которым маршал Лефевр должен был наблюдать за Данцигом и Кольбергом; гессенские вспомогательные войска под начальством генерала Руйера блокировали Грауденц.

Обширные магазины на 100 000 человек были устроены в Торне и Сиероцке; значительные приготовления были сделаны для устройства госпиталей, сначала в Познани и Варшаве, а потом и во всех малых городах, представлявших к тому хоть какие-нибудь способы. 30 000 палаток, взятых в прусских арсеналах, употреблены были на первые надобности этих заведений.

Только что я возвратился в Варшаву, мне доставлено было известие (30 декабря) из Константинополя о том, что Порта объявила России войну; я получил в то же время через Галицию весть об успехах русских в Молдавии. Георгий Черный овладел со своими сербами Белградом, значительной крепостью; а Михельсон приближался к Бухаресту, чтобы с ним соединиться. Известие о бедствиях пруссаков побудило правительство взять из этой армии 36 батальонов и 40 эскадронов, которые были отправлены со всевозможною поспешностью на Буг. Для меня было важно извлечь выгоды из этой диверсии, тем более что она имела влияние на Венский кабинет, увеличивая его нерешительность и не позволяя ему принять сторону русских.

Согласно с этими обстоятельствами я послал наставления Себастиани; а Мармон, остававшийся в Далмации, получил следующие приказания.

«Курьер, отправленный из Константинополя 2 декабря, прибыл 30-го в Варшаву: Порта официально объявила войну, и 29 ноября русский посол выехал со своею свитой. Константинополь в восторге от этой войны: оттуда отправлено 20 янычарских полков; говорят, что такое же число этих полков двинулось из Азии в Европу. В Гирсове собрано около 60 000 человек. У Пасван Оглу, в Виддине, 20 000.

Курьер уверяет, что Турция весьма охотно взялась за оружие; я желал бы, чтобы вы послали 5 инженерных и столько же артиллерийских офицеров в Константинополь. Вы напишете боснийскому и скутарийскому пашам, чтоб они доставили вам фирманы для удостоверения о прибытии их.

Отправьте офицеров генерального штаба к боснийскому и болгарскому пашам и помогайте им всеми возможными средствами, как то: советами, продовольствием и военными припасами. Может быть, Порта потребует вспомогательного корпуса для охранения Дуная. Я почти решился послать вас с 25 000 к Виддину, а тогда вы войдете в общую систему большой армии, составляя оконечность ее правого фланга; 25 000 Французов с 60 000 турок принудят русских послать на помощь к 30 000, оставленным на Дунае, еще вдвое больше; а это сделает диверсию, весьма благоприятную для моих действий; но это все еще предположения.

Теперь же вы можете ограничиться отправлением к пашам от 20 до 30 офицеров, если они этого потребуют; но не давайте войска, за исключением каких-нибудь небольших отрядов для подкрепления экспедиций в 5 или 6 лье от границы. Вы можете положиться на турок как на искренних союзников; вам предоставляется право снабжать их, по возможности, снарядами, пушками, порохом и проч., если они этого потребуют. Персидский и константинопольский послы прибудут в Варшаву, и когда вы получите это письмо, они уже будут в Иене.

Эти две великие державы искренно привязаны к Франции, потому что одна только Франция может поддержать их против предприятий их врагов. Англичане колеблются в этом важном обстоятельстве и, кажется, хотят сохранить мир с Портой, котораядля поддержания этого расположения угрожает послать 40 000 человек к вратам Испагани; а наши сношения с Персией таковы, что мы можем перенестись на Инд. Что было прежде мечтой, сделается весьма вероятным теперь, когда я получаю часто от султана письма, обнаруживающее такую сильную боязнь могущества русских и такое доверие к покровительству французской империи. Пошлите к Себастиани в Константиноноль офицеров для переписки с ним. Далмация удалена от Варшавы, и вам придется многое взять на свою ответственность».

«Я приказал генералу Себастиани послать в Виддин чиновника своего посольства для непосредственных сношений с Константинополем; но не мешало бы и Вам со своей стороны послать туда офицера. Полезно бы было, чтобы французские офицеры осмотрели различные области Турции. Они могут объяснить, как я желаю быть полезным султану; это послужит к расположению умов в нашу пользу; а вы получите важные сведения, которые и мне передадите.

Одним словом, я искренний друг Порты и желаю ей быть полезен по возможности; Вам должно действовать сообразно с этою целью. Я смотрю на объявление Турцией войны России как на счастливейшее событие в теперешнем моем положении этих. Я Вам замечу, что в столь важных происшествиях Вы обязаны принять более участия в делах бухарестского, боснийского и скутарийского пашей, с которыми Вы должны вести частую переписку».

Молдавские дела еще более побуждали меня дать несколько отдыха моим войскам; в это время диверсия войны России с Турцией принесла бы плоды, если бы действия турок были хорошо ведены, и мы с большею надеждою на успех открыли бы кампанию с наступлением весны. Русские между тем стали на кантонирквартиры около Ломзы. Каменский сдал начальство Беннингсену, которому на слово поверили, что он остался победителем, потому что он отразил отдельную атаку.

Наши дела шли лучше в Силезии, стране, вдвойне важной по своим многочисленным крепостям и по своему положению относительно к Австрии. Крепость Глогау, атакованная вюртембергцами под начальством Вандама, сдалась тотчас по прибытии осадной артиллерии, составленной из орудий, взятых в Кюсринском арсенале. Бреславль долее противился. Этот большой город, населенный 60 000 жителей и построенный на обоих берегах Одера, был почти так же обширен и важен, как Страсбург.

Укрепления были не в отличном состоянии: профили их не сильны, а большая часть без одежды. Но при всем том эта крепость была обнесена хорошими бастионными фронтами и имела для обороны 6 000 гарнизона и 60 000 жителей. Сначала генерал Тиле упорно держался; два раза принц Ангальтский приближался с несколькими прусскими батальонами и с 5 или 6 000 вооруженных поселян верхней Силезии, чтоб его освободить. Благоразумные распоряжения Вандама и верность наших союзников восторжествовали над всеми препятствиями: с наступлением сильной стужи наполненные водою рвы замерзли.

Вандам угрожал приступом; 7 января город сдался на капитуляцию, а гарнизон в плен; мы взяли там 300 орудий. Бриг и Швейдниц подверглись той же участи. Последняя из этих крепостей, составлявшая неоднократно цель военных действий при Фридрихе Великом, пала теперь в молчании после кратковременной обороны, и Европа даже не заметила ее падения. Известие об этих победах утешило меня в неудачах Пултуской кампании; я мог надеяться, что они сильно подействуют на Австрию, лишив ее надежды быть поддержанною со стороны Силезии.

Главные армии недолго наслаждались ожидаемым ими покоем на своих зимних квартирах. Чтобы распространить круг моего продовольствия и преградить неприятелям доступ к Данцигу, я направил корпус Бернадотта к Эльбингу. Ней должен был прикрыть интервал, нас разделявший, расположившись в Млаве; но недостаток жизненных припасов и чрезмерная деятельность побудили его выйти оттуда и подвинуться к Гейльсбергу. Беннингсен, устроив снова свою армию и надеясь на скорое присоединение двух дивизий, шедших к нему из резервного корпуса, тронулся в половине января.

Некоторые утверждают, что, получив повеление употребить все возможные усилия для прикрытия Кенигсберга, единственного пункта, остававшегося еще во власти короля и последнего его убежища, он был побужден расположением Нея двинуть свое правое крыло, чтобы прикрыть дорогу к столице; другие полагают, что смелое движение 6-го корпуса подало ему надежду разбить его.

Как бы то ни было, он решился ударить на этот корпус, и хотя подобное действие вводило его армию в ложное стратегическое положение, но неоспоримо и то, что при разобщении наших сил, образовавшемся через движение Нея, это предприятие могло сделаться для нас гибельным, если бы оно было выполнено искуснее и смелее.

Оставив на Нареве генерала Эссена с одною дивизией, к которой присоединились еще две, прибывшие из молдавской армии, Беннингсен двинулся с остальными 7 дивизиями через Бишофштейн и Гейльсберг на Гутштадт; независимо от этих дивизий три легкие бригады генералов Барклая, Багговута и Маркова составляли авангардный отряд под начальством князя Багратиона. Прусский корпус Лестока последовал за ними, двинувшись через Шиппенбейль и Бартенштейн к Прейсиш-Эйлау. Ней бы погиб, если бы русская армия направилась из Иоганисбурга в Нейденбург; но вместо того чтоб напасть на тыл его корпуса, растянутого на расстояние 25 лье в полковых колоннах, Беннингсен сделал большой обход, чтоб атаковать Нея с фронта и отбросить его на линию его отступления: эта ошибка дала Нею возможность сосредоточить свои силы в превосходной позиции при Гальденбурге.

Бернадотт, извещенный вовремя о приближении неприятеля, собрал свой корпус у Морунгена, где и был атакован 25 января русским авангардом. Он отбросил неприятеля к Либштадту. Но так как этот авангард был потом поддержан главными силами русской армии, то Бернадотт должен был отступить к Страсбургу; Беннингсен последовал за ним через Остероде до Лобау.

Эти происшествия были неприятны для меня, потому что они вынуждали меня начать кампанию посреди зимы; стужа была жестокая; по Висле и Нареву шел сильный лед, который легко мог снести наши мосты; земля покрылась снегом; наши магазины были не слишком изобильны; если бы даже они были наполнены, то мы не имели бы средств перевозить продовольствие: правда, что старая Пруссия — страна прекрасная и изобильная и не уступает ни одной из европейских в плодородии.

Я ждал возвращения весны и опасался возобновления того, что было под Пултуском в случае оттепели. Я не хотел испытать участи Карла XII под Полтавой. Но вскоре я заметил возможность обратить эти обстоятельства к нашей выгоде, ибо мне представлялся снова случай отрезать и уничтожить неприятельскую армию. Я послал Бернадотту приказание продолжать завлекать неприятеля к Висле. Точкой опоры должен был служить ему небольшой корпус, образованный в Торне маршалом Лефевром. Все прочие корпуса получили приказание выступить с квартир.

31 января корпус Ланна собрался в Броке, Даву в Мышнице, Сульт и кавалерия в Вилленберге, а Ожеро в Нейденбурге; наконец, и корпус Нея приблизился к Нейденбургу, где я назначил мою главную квартиру. Корпус Ланна остался на Нареве, чтоб прикрыть мой тыл и удерживать войска, оставленные русскими на этой реке. С остальными четырьмя корпусами и кавалерией я решился заити в тыл Беннингсена, надеясь так же разбить его, как пруссаков при Иене.

Мы тронулись 1 февраля, а 3-го я прибыл в Алленштейн с кавалерией и войсками Сульта, Ожеро и Нея; Даву прибыл в Вартенберг. Все, казалось, содействовало исполнению моего намерения. Беннингсен очертя голову спешил в расставленные сети; все его внимание было обращено на Бернадотта, которого он жарко преследовал, слепо стремясь к своей погибели; но несчастный для нас случай открыл ему глаза и лишил меня плодов одного из лучших моих соображений.

Адъютант, отправленный от Бертье к Берна дотту, был перехвачен казаками. Его бумаги, которых он не уничтожил, открыли русским наши намерения и угрожавшую им опасность. Они поспешили усиленными маршами восстановить свои сообщения. К этому несчастию надобно прибавить еще и то, что Бернадотт, не получив моих приказаний, не исполнил ничего, что ему было предписано.

Мы столкнулись 3-го с русскими, готовыми к принятию боя, в Янкове; их левое крыло упиралось в Алле. Пруссаки, двинувшиеся правее, сосредоточились у Остероде. Однако я еще не отчаивался обойти левое крыло неприятелей. Я расположил главные силы против их фронта у Янкова, а правое крыло, под командой Сульта, направил по правому берегу Алле к Бергфридскому мосту, который находился за их флангом. Если бы Сульт успел выйти через Бергфрид в тыл русским, то дело было бы решительно; но они так упорно защищали мост, что мы не могли овладеть им ранее ночи. Беннингсен воспользовался темнотой, чтоб отступить к Вольфсдорфу.

Досадуя, что неприятель в другой раз ускользнул, я решился по крайней мере сильно преследовать его. Он продолжал отступать через Фрауэндорф и Ландсберг к Прейсиш-Эйлау. Его арьергард, опрокинутый 4-го и 5-го в небольших стычках, понес довольно значительный урон 6-го, в более важных делах при Гофе и Ландсберге. Правда, что он там держался с удивительною стойкостью против великого герцога Бергского, который пускал в дело свои бригады одну за другою через дефиле болотистого ручья. Наконец, кирасиры врубились, уничтожили два батальона и взяли 1 500 пленных.

Быстрое отступление русских оставляло пруссаков одних. Лесток сначала хотел пробиться на Денпен, но его авангард был встречен 5-го у Вальтерсдорфа корпусом Нея, который уже перешел Пассаргу у Деппена. Он храбро сражался; в особенности отличилась кавалерия Рош-Эймона; но, имея дело с гораздо превосходящими силами, этот авангард был совершенно разбит и потерял 16 орудий и множество пленных.

Главные силы прусского отряда только усиленными переходами избежали совершенного уничтожения; они перешли Пассаргу в Шпандене и прибыли 7-го в Гуссенен, между Прейсиш-Эйлау и Цинтером.

Русские остановились в позиции за Прейсиш-Эйлау. Их арьергард, расположенный впереди города, был 7-го опрокинут после кровопролитного боя, равно славного и для генералов Маркова и Барклая, начальствовавших русскими, и для атаковавшей их пехоты корпуса Сульта. 18-й линейный полк дорого заплатил за небольшую высоту около Тенкнатена; мы овладели ею после неимоверных усилий. Бой в самом городе Эйлау был не менее упорен. Барклай-де-Толли, поддержанный дивизией князя Голицына, два раза занимал его даже посреди ночной темноты и уже только при третьей атаке уступил натиску дивизии Леграна.

Мы заняли город позже 8 часов вечера. Мюрат расположился в виду неприятеля и донес мне, что он отступает. Потеря Эйлау делала это предположение вероятным. Я поверил этому и заснул, до крайности утомленный (я проводил по 20 часов в сутки в движении или занятиях после выступления из Варшавы). Я, однако, проснулся до рассвета и объезжал войска в то самое мгновение, когда ужасная канонада загремела у Эйлау. Я спал, можно сказать, под огнем русских батарей, введенный в заблуждение донесениями Мюрата.

Армия шла уже целую неделю без магазинов, посреди льдов и снегов; войска Сульта ночью ворвались на штыках в Эйлау; грабеж в таком случае неизбежен. Половина полков рассыпалась по домам; их пробуждение было ужасно. Я ожидал на другой день генерального сражения, но полагал, что оно произойдет далее: отступление неприятеля из города, прикрывавшего большую часть фронта поля сражения, заставляло верить донесению Мюрата.

Решившись дать сражение, русские полководцы почувствовали, что им было весьма важно снова взять город, защищаемый одним корпусом Сульта, ослабленным до 18 000. Даву, который сначала направился на Домнау, получил приказание приблизиться к моему центру. Нею приказано было идти к Крейцбургу. Я велел Ожеро прибыть сколь возможно поспешнее для поддержания Сульта и расположил мою гвардию на кладбище. Даву получил новое приказание свернуть влево и войти в общую линию; Нею предписано было двинуться вправо. Бернадотт находился еще в двух переходах от нас. Это замедление произошло от того, что перехватили офицера, который вез к нему мои приказания. Это происшествие доказало мне необходимость вести переписку по особому ключу, которую я ввел позже.

Русская армия занимала правым крылом Шлодиттен, а левым — Клейн-Заусгартен. Она простиралась до 80 000. Беннингсен сделал некоторые перемены в ее организации: он соединил кавалерию, которая состояла при дивизиях, и расположил ее на флангах и в резерве; пехота построилась в две линии, частью развернутым фронтом, частью в колоннах к атаке. Резерв, составленный из 4-й и 7-й дивизий, образовал две густые колонны позади центра, имея слева 28 эскадронов под начальством князя Голицына. Вся конная артиллерия (около 60 орудий) была собрана для образования недостающего резерва. Артиллерия, бывшая при дивизиях и состоявшая из 150 батарейных и 250 легких орудий, была размещена вдоль фронта обеих линий.

Эйлау лежит в несколько холмистой долине, окруженной с трех сторон, более перерезанною местностью и пригорками, между которыми находится множество озер, которые покрылись от мороза столь крепким слоем льда, что на них можно было действовать всеми родами оружия; они были покрыты снегом, и потому, не замечая их, на поверхности их производили даже кавалерийские атаки. Наша позиция командовала неприятельскою; только на левом фланге он имел преимущество Заусгартенских высот, которые, впрочем, он весьма недолго занимал, потому что они были слишком удалены от места расположения главных сил.

Исключая артиллерию, наши силы были равны; впрочем, трудно было, чтобы Ней успел получить посланное к нему приказание и вступить в дело. Даву мог также не ранее полудня принять участие в сражении. Итак, неприятель имел большой перевес. Однако я надеялся одержать победу, рассчитывая на упадок духа армии, преследуемой по пятам четыре дня. Но русский солдат особенно замечателен в превратностях счастья: на другой день поражения у него та же стойкость, как и на другой день победы. Они сражались как исступленные. Я должен и своим войскам отдать справедливость; они делали чудеса.

Сульт один выдержал первый натиск неприятеля; только герои аустерлицкие могли отразить подобный удар. Сверх того многочисленность неприятельской артиллерии была для нас гибельна, и я понял, что уже миновала та пора, когда можно было покорить страну с 40 орудиями, как при Маренго.

Сульт понес уже значительный урон, когда 7-й корпус дебушировал, чтобы, по предназначению своему, занять место в нашем центре и атаковать центр неприятельский. Кавалерия Мюрата, усиленная дивизией Сент-Илера из корпуса Сульта, приняла вправо, чтоб облегчить присоединение Даву. Снег падал такими большими хлопьями, что воздух совершенно потемнел: в двух шагах ничего не было видно.

Между тем как Тучков удерживал у Эйлау дивизию Леграна, генерал Дохтуров выдвинул две густые резервные колонны против корпуса Ожеро; дивизия Эссена старалась взять его во фланг. К несчастью, этот корпус вовсе неожиданно попал между русским кавалерийским и пехотным резервами; это заметили только тогда, когда эскадроны их смешались с 1-ю дивизией. Ожеро хотел построиться в каре: но уже было поздно; притом же намокшие ружья не стреляли, и войска наши, окруженные со всех сторон и обстреливаемые 40 батарейными орудиями, сделались жертвою несчастной ошибки. Половина дивизии Дежардена пала под картечью или была изрублена; дивизия Эд ле подверглась той же участи; первого убили, второй был тяжело ранен; Ожеро был также ранен пулею.

Чтобы хоть сколько-нибудь выручить Ожеро, я приказал Мюрату атаковать неприятельский центр всею резервной кавалерией. Дивизия Эссена была прорвана, и вся масса нашей кавалерии пронеслась с дерзостью до 3-й линии русских, стоявшей тылом к лесу.

Русская пехота смыкала свои ряды, по мере того как наша кавалерия ее теснила и прорывала; наконец, атакованные, в свою очередь, свежими войсками, наши эскадроны должны были отступить, потеряв д'Опуля, Дальмана и других отличных генералов. Мой адъютант Корбино был убит ядром.

Возвращение сделалось столь же трудным, как и первые атаки, потому что русские, сомкнувшись, повернулись фронтом назад и наша кавалерия снова должна была пробиваться сквозь крепкие ряды русской пехоты.

Между тем одна из русских колонн, опрокинувших Ожеро, преследовала остатки этого корпуса вдоль западной стороны Эйлау и проникла до кладбища, на котором я находился с гвардейскою батареей, имея в некотором расстоянии 6 батальонов старой гвардии, которая составляла мою последнюю надежду. Я приказал моему конвою, состоявшему из ста человек, напасть на фронт этой колонны, чтоб удержать ее стремление и дать мне время сделать нужные распоряжения.

Один батальон моих гренадер ударил в штыки на первый батальон русской колонны и остановил ее. Мюрат со своей стороны отрядил бригаду Брюйера; она бросилась во фланг русской колонны, которая в одно мгновение была прорвана и уничтожена. Это было слабое вознаграждение за поражение Ожеро, корпус которого так сильно пострадал, что после сражения я должен был его совершенно уничтожить, разместись слабые остатки его по другим частям армии.

В то время как это происходило около Эйлау и в центре, Сент-Илер и часть кавалерии Мюрата боролись с переменным счастьем против левого неприятельского фланга, состоявшего из дивизий Сакена и Остермана, подкрепляемых дивизией Каменского. Дела уже начинали принимать дурной оборот; я горел нетерпением, ожидая появления Даву на правом крыле согласно с данным ему приказанием; одно это могло удержать победу.

Наконец, в час пополудни он явился на высотах, преследуя отступающие бригады Багговута и Барклая. Генерал Беннингсен, узнав, что левое крыло его обойдено и отступает, направил для поддержания его дивизию Каменского: но этого уже было мало; Даву, подкрепляемый драгунами Мильго и атаками Сент-Илера, принудил к отступлению Остермана, Каменского и Багговута; все левое крыло русских было оттеснено к Кутшитену.

Беннингсен, не опасаясь за свой центр, вынужден был постепенно посылать все, чем он мог располагать, на подкрепление этого крыла. Столь многочисленные силы, собранные на этом пункте, остановили наконец стремление Даву; к довершению несчастия, прусский корпус Лестока, избегнув войск Нея, прибыл на поле сражения никем не преследуемый. Он прошел позади русской линии и, примкнув к левому флангу, восстановил дело.

Даву, который уже занял деревню Кутшитен в тылу левого неприятельского фланга,

видя себя, в свою очередь, обойденным, был принужден очистить эту деревню и почел себя счастливым, удержавшись на высотах Ауклапена, потому что он имел дело более нежели с половиною неприятельской армии.

Ней, который упустил пруссаков, преследуя один только отряд их, случайно узнал о происходившем сражении; он не слышал канонады и не получал моего приказания. Он тотчас решился повернуть на Шмодиттен, чтоб присоединиться к моему левому крылу. Уже было поздно, чтоб дать сражению решительный оборот, потому что становилось темно, и только довольно частая перестрелка и несколько пушечных выстрелов продлили сражение до 8 часов; но, во всяком случае, прибытие Нея в тыл русского правого крыла произвело решительное действие, потому что заставило неприятелей оставить поле сражения в продолжение ночи.

Чтобы с большею безопасностью произвести свое отступательное движение, они приказали дивизии Сакена, наименее потерпевшей, атаковать Нея. Хотя Ней и удержался у Шмодиттена, но атака Сакена ввела его в недоумение и заставила сомневаться в выгодном для нас окончании сражения. Ней расположился на некотором расстоянии от Кенигсбергской дороги, и русские производили свое движение в продолжение целого утра, так сказать, под выстрелами его артиллерии.

Потери с обеих сторон были огромные: 10 000 убитых устилали поле сражения; 30 000 раненых лежали в сараях и садах соседних деревень, и все еще ничего не было решено. Моя армия была так ослаблена, что я намерен был отступить, чтобы соединиться с корпусами Бернадотта и Лефевра. Известие о прибытии Нея заставило меня остаться; а Беннингсен избавил меня от неприятности уступить ему поле сражения. Он отступил к Кенигсбергу и прикрыл себя Прегелем: Мюрат на другой день его преследовал и был в двух лье от этого города.

Отступление Беннингсена к Кенигсбергу представляло мне случай нанести ужасный удар русской армии, которая так неосторожно устремилась туда, откуда ей не было другого выхода, кроме моря и Штранда. Если бы Бернадотт и Лефевр были у меня под рукою, то я мог бы двинуться на Таниау и привести неприятеля в отчаянное положение; но моя армия, за исключением корпуса Нея, была так ослаблена, что я почел за благоразумнейшее дать ей отдых и ожидать сдачи Данцига, чтоб снова начать наступательные действия. Бернадотт и кирасиры Нансути присоединились ко мне два дня спустя. Корпус Лефевра, направленный на Остероде, мог уже служить резервом.

Кроме этих подкреплений, я ожидал еще 8 000 гренадер, которых Удино вел из Варшавы через Пултуск и Вилленберг.

Таково было ужасное сражение при Эйлау, столь занимательное по необыкновенным обстоятельствам, его сопровождавшим, и столь нерешительное по последствиям. В одиннадцать часов Сульт уже потерпел сильный урон, а корпус Ожеро был почти уничтожен. Все было потеряно, если бы я не удержался на кладбище у Эйлау с моею гвардией, кавалерией и артиллерией, действиями которой я сам распоряжался. Вся армия может засвидетельствовать, что я менее всех был устрашен опасным положением, в котором мы находились до прибытия Даву.

Я бы желал, чтобы тогда случились возле меня те, которые утверждают, что я не имел присутствия духа и мужества.

Неприятель заставил меня оставить кантонирквартиры. Я не хотел вести зимнюю кампанию и ждал подкреплений, в особенности же большего числа артиллерии и военных припасов.

В то самое время, как я располагался за Алле, дивизии, оставленные неприятелем на Нареве, подкрепленные новыми войсками, пришедшими из Молдавии, атаковали мое правое крыло. Ланн был болен, Савари командовал его корпусом; к счастью его, Удино, шедший на соединение со мною через Вилленберг, имел приказание поддержать его в случае нужды и прибыл совершенно вовремя: русская дивизия тянулась по правому берегу реки; Савари, подкрепленный войсками Сюше, двинулся навстречу и опрокинул ее. В то самое время другие две дивизии напали на Остроленку по левому берегу. Неприятель проник в город; но наши войска снова его вытеснили и, выйдя сами из города, вступили в сражение, которое окончилось в нашу пользу.

Русские отступили, потеряв 7 орудий и 1 500 человек, в числе которых был и молодой Суворов. Это было последнее дело зимней кампании.

Военные действия были остановлены дурным временем года, и я решился этим воспользоваться, чтобы взять укрепленные места, остававшиеся у нас в тылу. Я истратил почти все артиллерийские заряды; они по почте присылались ко мне из Магдебурга и Кюстрина; мне нужно было время, чтоб их запасти в достаточном количестве.

С другой стороны, превосходство неприятельской артиллерии заставило меня отдать приказание о присылке ко мне всех канонирских рот, которыми только можно было располагать, и я дал им прусские пушки, чтоб употребить снаряды этого калибра, найденные во взятых арсеналах. Для этого я приказал даже французские орудия лить по этому новому калибру. Я также ожидал 50 000 человек, частью из моих сил, частью от союзников моих, членов Рейнского союза.

Это время отдыха в старой Пруссии и в Польше было одной из замечательнейших эпох в моей жизни как по опасности моего положения, так и по искусству, с которым я выпутался из этих затруднительных обстоятельств.

Последствия войны с Пруссией были необъятны; я не знал, так сказать, что делать с могуществом, которое они мне доставляли с самого выступления своего из Булони, 200 000 французов были содержаны: накормлены, одеты и получали жалованье иждивением неприятеля; более чем на 400 миллионов контрибуций деньгами и продовольствием было возложено на занятые нами страны. Часть из них поступила в государственное казначейство, и значительная сумма, назначенная по бюджету на содержание нашей армии, будучи сохранена, уменьшила его вполовину.

За несколько времени до этого я продал Луизиану из крайней необходимости в деньгах: возвратившись из Аустерлица, я нашел государственную казну пустую, и банкротство угрожало банку. Не прошло двух лет, и в государственной казне лежал доход империи за год вперед, а в подвалах Тюильри хранились на всякий случай значительные капиталы. И в это самое время писатели пасквилей, состоявшие на жалованье англичан, провозглашали во всей Европе, что держава моя готова рушиться от недостатка финансов.

Впрочем, если я имел обширные средства, то для употребления их открывалось и пространное, соразмерное поприще. Эпоха Тильзитского договора была временем высшей степени моей славы и моего могущества; их должна была упрочить великая система, основание которой я положил здесь.

Система эта, весьма правильно названная континентальною, никогда не была хорошо понята. Как ни значительны были выгоды Тильзитского договора, но я обещал себе еще большие, принудив Англию к заключению мира. До этого времени распространение моего могущества еще мало беспокоило британский колосс; он считал его кратковременным злом, не касавшимся его непосредственно. Единственным предметом моих желаний было теперь утверждение мира на морях; разговор мой с императором Александром об этом не оставлял никаких недоразумений, и я поручил его могущественному посредничеству даровать вселенной этот мир.

Чтобы понять, как искренне желал я мира, довольно представить себе взаимное положение обеих сторон и очевидные выгоды, которые он должен был мне доставить.

Пожар Тулона, морские сражения в океане, при мысе св. Викентия, при Кампердюйне, при Трафальгаре, сдача Батавского флота при Текселе и бедствие Копенгагена, о котором я еще не упоминал, расстроили на двадцать лет все морские силы Европы. Англия не опасалась теперь ни малейшего соперничества; всем известно, какие выгоды извлекла она из этого. Необходим был продолжительный мир, чтобы пополнить вновь морские арсеналы, выстроить корабли и образовать матросов далекими плаваниями.

Хотя Франция утратила важнейшую из своих колоний, но она могла вновь образовать моряков плаванием по обширным владениям испанским и торговлей из Иль-де-Франса с Индией; Голландия сохранила еще Молуккские острова и сношения свои с Китаем и с Гвианой. Во власти Испании на обоих полушариях оставалось еще более гаваней и берегов, нежели у всей Европы, более, чем их было нужно ей для содержания своих купеческих матросов.

Американцы развивались с каждым днем более и более, и чем выше подымалось их образование, тем более собственные выгоды должны были привязывать их к Франции. Если я имел положительную выгоду в восстановлении мира на морях, то и на твердой земле восстановление спокойствия было для меня необходимо: могущество мое не могло более распространяться, не нарушая своей твердости; прочными установлениями и взаимными выгодами нужно было связать все части этого огромного здания, чтобы сделать его непоколебимым.

Тогда только существование мира бывает прочно, когда обе стороны довольны его условиями; а это было невозможно: восстановление спокойствия на год или на два разорило бы нашу торговлю; а Англии принесло бы только пользу, возбудив в ней смелость к отдаленным предприятиям. Чтоб достигнуть полного и долговременного примирения, которого нам нужно было желать, мы условились, чтобы Россия предложила посредничество свое для утверждения мира, и если Англия станет упорствовать в своем несогласии, то Россия приступит к континентальной системе. Эта система, которую так несправедливо хулили, не поняв ее, могла разделиться на две различные отрасли: на политическую часть и на торговую, или мореплавательную.

В отношении торговли я имел две главные цели: во-первых, нужно было разорить торговлю Англии, чтобы лишить британское правительство возможности делать денежные вспоможения державам твердой земли для поддержания войны; во-вторых, стараться подорвать английскую промышленность, развивая свою собственную. Для последней цели нужно было доставить сбыт произведениям наших мануфактур и уничтожить его для неприятеля, то есть изгнать англичан из всех рынков Европы. Многие частные меры были уже приняты для этого; но они не могли привести ни к чему, пока всеобщая система не вытеснила бы из Европы морских властителей. Основание этой системы было положено в Берлине в 1806 году декретом, к которому потом я издал дополнение в Милане (17 декабря 1807 года). Этот закон был чудовищно ужасен; но англичане сами подали мне пример и сами заставили ему следовать.

Однако же недостаточно было одних декретов; надо было отделить совершенно Англию от Европы и разорить ее торговлю. Но в этом отношении континентальная система дурно выполнила свое назначение, потому что война в Испании уничтожила все ее действие, открыв неприятелю главнейшие рынки Европы; но в отношении промышленности она имела чрезвычайно важные последствия.

Сильная держава должна иметь не только постоянное, общее стремление к выгодному направлению своей политики; подобное стремление должно руководить и экономикой ее. Промышленности, как и всякой другой вещи, нужен путь, чтобы продвигаться вперед; во Франции она не имела этого пути, пока моя континентальная система не проложила его. До революции министерство финансов Франции обращало виды свои на колонии и на меновую торговлю и приобрело тут большие успехи.

Говорили, что следствием этих успехов были потеря кредита, упадок финансов, государства, уничтожение его военной системы, утрата достоинства внешнего и худое состояние земледелия. Все это не имеет смысла. Эти дурные последствия были произведены не богатствами колониальными и не меновою торговлею, но слабым правлением, которое потрясали мятежные парламенты. Прекрасные гавани и богатые негоцианты столько же препятствовали процветанию земледелия во Франции, как и в Англии; и королевство было так мало расстроено в царствование Людовика XVI, что оно выдержало двадцатилетние разрушительные перевороты и все еще продолжало процветать.

Напротив того, колониальная система и меновая торговля обогатили все народы, и в особенности Франция была много обязана им своим величием. Но война навсегда расстроила эту систему; гавани лишились совершенно своего богатства, и на это время никакая человеческая сила не могла возвратить им то, что было уничтожено революцией. Поэтому необходимо было дать другое направление торговому духу, чтобы оживить французскую промышленность.

Для достижения этой цели оставалось только одно средство: отнять у англичан монополию мануфактурной промышленности и сделать из этой промышленности цель всеобщего стремления государственной экономии. Нужно было привести в действие континентальную систему в полной ее силе, чтобы иметь возможность давать огромные привилегии фабрикам, для побуждения капиталистов сделать необходимые затраты для заведения и приведения в действие этих фабрик.

Это подтвердилось на деле. Я дал ход промышленности, перенеся ее за море: она сделала такие быстрые успехи на твердой земле, что может не опасаться более соперничества. Чтобы процветать, Франция должна сохранять мою систему, переменив ей название. Она падет, если станет возобновлять морские экспедиции; англичане уничтожат их при первой войне. Я принужден был довести континентальную систему до крайности, потому что она имела целью не только принести пользу Франции, но еще вредить Англии.

Мы получали колониальные произведения только посредством Англии, под каким бы флагом их к нам ни привозили. Следовательно, нужно было стараться как можно менее получать их; лучшим средством для этого было возвысить цену их до невероятности. Политическая цель была выполнена; государство от этого обогащалось; но я огорчил добрых женщин, и они отмстили за себя.

Опыт доказывал ежедневно, что континентальная система хороша, потому что государство процветало, невзирая на тягость войны. Налоги были приведены в порядок; кредит шел наравне с денежными процентами; дух улучшения обнаружился в земледелии и в фабриках; целые деревни перестраивались заново, дороги и каналы облегчали внутренние сообщения; каждую неделю придумывали какие-нибудь улучшения; я приказал выделывать сахар из свекловицы, соду из соли, искусственное индиго; развитие наук продвигалось наравне с промышленностью.

Напротив того, в Англии только некоторые торговцы обогащались, а промышленный класс терпел недостаток; ценность банковых билетов понизилась на одну треть и даже наполовину, потому что за фунт стерлингов давали только 13 франков. Зло было бы гораздо чувствительнее, если бы Испания приняла мою систему, как я надеялся, и если бы нечаянное возмущение в Америке не открыло англичанам чрезвычайно выгодный сбыт их изделий.

Но если выполнение моей системы было несовершенно и далеко не достигало цели, которую я предложил ей, безумно было бы отвергать ее в то время, когда она начинала приносить плоды; нужно было утвердить ее, чтобы еще более возбудить соревнование.

Эта необходимость имела влияние на политическую систему Европы, принудив Англию продолжать воину и заставив меня настаивать со своей стороны в моих намерениях, с этого времени война приняла более важный характер.

Для Англии дело касалось общественного имущества, то есть ее существования. Война сделалась народной; англичане не поручали уже более защищать себя чужестранцам: они сами вооружились и появились на твердой земле с сильными армиями. Они должны были найти содействие во всех тех, чьи выгоды пострадали на некоторое время от моей системы; а таких было немало.

Если обширная мореплавательная торговля составляет первый источник богатства и благоденствия, то свободное плавание на морях делается первой необходимостью и первым благом всех народов земного шара. Континентальная система имела целью доставить эту свободу на морях; но народы, которые стремились наслаждаться только настоящим, видели в моей системе закрытие своих гаваней и прекращение всякой торговли; они не заботились о будущем благе и восставали против меня.

Не только прибрежные страны были утомлены войной и пожертвованиями, которые я на них налагал; даже в самом сердце Европы отражалось неудовольствие. Сукна силезские, полотна, тканые на границах Богемии, не отправлялись более в Кадикс, чтобы переплывать оттуда в мексиканские порты под испанским флагом. Север не продавал более свой хлеб Голландии и не получал наши ткани. Шелковые изделия Лиона отправлялись только сухим путем в отдаленнейшие места России.

Настоящая причина всего этого зла заключалась в морском деспотизме Англии, имевшей средства делать столько препятствий всеобщему благосостоянию Европы. Я вступил в жестокую борьбу с этим колоссом, а народы, им угнетенные, вместо того чтобы подчиниться на время всем пожертвованиям войны и содействовать моим усилиям, приписывали мне все зло, от которого я хотел их избавить. Весьма справедлива мысль, что купец и биржевой акционер более всех чужды высшей политики.

В политическом и торговом отношениях континентальной системе представлялись две цели, равно важные; во-первых, нужно было стараться союзами, договорами и обязательствами произвести у наших соседей то, что во Франции было следствием моих приказаний, то есть изгнание английской торговли; во-вторых, посредством тех же союзов приготовить военные и морские средства, с помощью которых можно бы было, при удобном случае, атаковать более непосредственным образом британский колосс.

Мы могли поражать его в Индии с помощью России, Пруссии и Турции; можно было вредить ему и на островах Антильских, из испанских владений на твердой земле Америки и из Соединенных Штатов.

Наконец, мы могли с ним сразиться и в Европе, посредством общего союза всех держав, имевших важную выгоду в падении его деспотизма на морях. Тильзитский трактат не предусмотрел всех соображений, которые должны были содействовать достижению этой цели; но не менее того он подвинул дела.

Так как Англия не признавала более никакого нейтралитета, то и не могло уже существовать нейтральных держав; необходимо было, чтобы каждый решился или принять сторону Англии, или действовать против нее; вследствие этого мы и условились, в случае несогласия Англии на посредничество России, заставить все приморские державы действовать заодно с нами.

Испания была в войне с Англией; Турция только что объявила ей войну; за исключением Рима, который еще устоял, вся Италия повиновалась моим законам. Пруссия прервала все сношения с англичанами. Чтобы воспретить им всякий доступ в Европу, оставалось склонить к этому Португалию, Швецию и папу; мы уверены были, что Дания готова согласиться на наше предложение. Австрия представляла более затруднений; она сообщалась с морями единственно только гаванью Триеста, из Венеции мы могли считать все суда, которые туда приставали, а обладание Ионическими островами делало меня владыкой Адриатического моря; сверх того можно было полагать, что Австрия не захочет навлечь на себя войну с Россией и Францией за поддержание отношений, которые касались ее менее, чем всех других держав твердой земли: у нее не было колоний, которые она могла бы жалеть, ни морского вывоза товаров, который ей нужно было бы стараться сохранить.

Я мог предложить ей несколько областей для вознаграждения за убытки. Если бы наше предположение относительно раздела Оттоманской империи осуществилось, то Бельгия и Сербия были бы наградой ее снисхождения. Я решился склонить ее вступить в нашу систему.

В случае непринятия Англией посредничества России для заключения мира нужно было не только преградить ей всякий доступ к твердой земле, но обратить еще против нее все средства приморских держав. Европа могла еще противопоставить ей 180 линейных кораблей [Франция имела 60 кораблей. Испания — 40, Россия — 25, Швеция — 15, Голландия — 15, Дания — 13, Португалия — 10. Итого 180 линейных кораблей].

Через несколько лет число это могло быть доведено до 250; с помощью таких средств и нашей огромной флотилии можно было отправить европейскую армию и к Лондону. Сто линейных кораблей, употребленных в различных местах обоих полушарий, отвлекли бы туда большую часть британских сил, а между тем 80 лучших кораблей, соединенных в Ла-Манше, обеспечили бы переправу нашей флотилии и отомстили за оскорбление прав народных.

Вот в чем состояло действительное мое предположение, названное безумным публицистами, подкупленными Англией; оно не удалось, может быть, единственно от ошибок, сделанных при выполнение его относительно Испании, и можно ли судить о предположении, которое не было осуществлено, которое было принято в конце 1807 года и уничтожено в начале 1808 года событиями, открывшими англичанам весь Пиренейский полуостров и твердую землю Америки? Без испанской войны вся твердая земля, равно как и испанские колонии, были бы закрыты для англичан, морские силы всех держав были бы направлены против них: я мог бы возвратиться к своему Булонскому плану высадки с гораздо большими и положительнейшими вероятиями успеха.

Первое средство к достижению моей цели, в отношении политическом и торговом, было занятие войсками всех приморских стран, где Англия имела значительное влияние и где нельзя было быть совершенно уверенным, что правительство будет действовать по моей системе. Швеция, Португалия и Рим находились в этом положении; Данию нужно было пригласить присоединиться к союзу и уже в случае отказа занять войсками ее владения. Англия имела везде глаза и уши; золотой ключ ее отпирал все портфели; едва распоряжения эти были утверждены, как она узнала о них и приготовилась встретить бурю.

Между тем российский император поспешил послать в Лондон с предложением своего посредничества для заключения мира, объявляя, вследствие нашего взаимного условия, что я, со своей стороны, также соглашусь на посредничество, с условием, чтобы Англия сделала тоже в продолжение месяца, считая со времени заключения трактата.

Лондонский кабинет принял посредничество Александра I, не объясняясь совершенно насчет своих предложений; он требовал прежде всего сообщения тайных условий, заключенных в Тильзите. Напрасно доказывали ему, что они были утверждены только предварительно, что император не мог сообщить ему условий, которые он обещал сохранять в тайне, и что они ни в чем не могли быть опасны Англии, потому что как скоро Сент-Джеймский кабинет решается на мир, то они делаются недействительными. Дела находились в этом положении, когда известие о покушении англичан против Копенгагена распространило ужас в Европе.

Большое вооружение, обещанное коалиции английским министерством, готовилось наконец отплыть в Балтийское море, в то самое время, как мы подписывали мир. Персиваль и Каннинг нашли теперь время весьма благоприятным, чтобы воспользоваться этим грозным соединением сил, которое делалось бесполезным на твердой земле, и употребить его против Дании, которая противилась требованиям Англии, но не объявляла ей войны.

Если англичанам где-либо удобно было высадить войска свои, то это на острове Зеландия: они могли атаковать Копенгаген, не опасаясь наших сил, которые английский флот мог не пропустить через Бельты. Вот почему экспедиция была направлена против столицы Дании; успех казался тем более вероятным, что, окруженная в Померании и Мекленбурге воюющими войсками, Дания обратила все внимание и все силы на Голыптинию, чтобы обеспечить свои владения от всякого оскорбления.

Сент-Джеймский кабинет основывал свое несправедливое нападение на сведениях, которые он имел о тайных условиях Тильзитского договора, в которых действительно упоминалось о закрытии гаваней Дании и вытеснении англичан из твердой земли. Флот из 29 кораблей, 12 фрегатов и 500 транспортных судов отплыл 27 июля, вступил 4 августа частью в Зунд, а частью в Бельт и высадил на берег 32 000 войска, с включением ганноверцев, которые были перед тем высажены в Стральзунде и призваны потом назад. Лорд Карткарт предводительствовал этой экспедицией. Под ним начальствовал сэр Артур Уэлсли, сделавшийся впоследствии столь известным под именем лорда Веллингтона. Многочисленная артиллерия и отборные войска обеспечивали успех предприятия.

Сэр Джексон был отправлен к Христиану VII с предложением вступить в тесный союз с Англией и с требованием вручить ей свой флот, который останется задержанным в английских гаванях в залог его искренности. Это было повторение позорных требований, сделанных ими туркам, но поддержанное на этот раз более могущественными средствами. Король, наследный принц (Фредерик VI) и два Бернсторфа по чувству своего достоинства не могли согласиться на предложения, отвергнутые даже турками с негодованием.

Если бы англичане объявили Дании условия Тильзитские и предложили ей присоединиться к ним для защиты ее владений, объявляя ей войну в случае отказа, то поступок этот был бы естественным, но предписывать ей исполнение подобных требований было слишком нагло. К тому же они имели только одни подозрения о том, что происходило в Тильзите, и, основываясь на неверных слухах, решились напасть на державу, которая готовилась на Траве действовать против нас.

Датское правительство, захваченное врасплох, явило себя не менее благородным, как и в 1801 году. Наследный принц, находившийся в Голыптинии, полетел к Копенгагену мимо английских крейсеров, уговорил короля удалиться в Глюкштатд на твердую землю, поручил оборону Зеландии генералу Пейману, приказал набирать милицию в этой области для помощи столице и возвратился потом в голыптинскую армию, чтобы ускорить ее прибытие. Пока шли переговоры и англичане строили и вооружали свои береговые батареи, милиция собралась в числе 10 000 человек и приближалась к Киогге; но, захваченная здесь 29 августа 12 000 англо-ганноверцев, была разбита и рассеяна.

Усилия переговорщика и английских генералов оставались тщетными до 2 сентября; и потому они объявили, что начнут бомбардировать город. Генерал Пейман командовал только небольшим числом линейных войск; но милиция Копенгагена, составленная из граждан города, взялась за оружие с таким же восторгом, как и в 1801 году. Со всем тем преданность жителей ничего не могла сделать против артиллерии, громившей столицу и с флота, и с прибрежных батарей: вскоре этот прекрасный город был охвачен пламенем; в продолжение трех дней шестьсот домов сделались жертвой огня; оставалось одно средство спасти столицу от совершенного разрушения: сдаться на капитуляцию.

В это время наследный принц собирал со всевозможной поспешностью войска, расположенные в Голыптинии, и вел их к берегам Фионии. Тщетная надежда — переправиться через Бельты было невозможно; столица пала, и англичане увели датский флот, состоявший из 18 кораблей и из 20 с лишком фрегатов и бригов. Недовольные разграблением всех морских арсеналов, они разорили корабельные верфи и все орудия и машины, нужные для работ, и потом возвратились к Темзе с этими бесчестными, но важными трофеями.

Ожесточение датчан простиралось до такой степени, что наследный принц послал Пейману приказание сжечь всю эскадру, но не отдавать ее англичанам. Офицер, везший это предписание, был захвачен неприятелем, стараясь пробраться в Копенгаген. Не унывая в несчастье, король Датский удалился в свой Рендсбургский дворец и, поклявшись вести войну с Англией до последней крайности, запер им свои гавани, приказал прекратить с ними все сношения и захватить все лица и имущества британские в его королевстве.

Этот почтенный государь не видел более своей столицы; он окончил дни свои в Рендсбурге, несколько месяцев спустя после этого происшествия, которое ускорило его кончину. Если государственная выгода может оправдать подобное нападение и если Лондонский кабинет мог найти помилование в глазах Европы, то справедливо было бы по крайней мере судить о моих делах с большим снисхождением; все они были извинительнее этого и не менее выгодны для моей империи.

Узнав о приближении неприятельских эскадр, я тотчас же приказал Брюну всеми силами помогать датчанам. После Тильзитского мира Швеции не следовало оставаться в тесном союзе с Англией против соединенных сил России и Франции; это значило подвергаться верной гибели. Густав IV следовал только внушению своих страстей и, радуясь успеху англичан против датчан, которых он ненавидел, не устрашился пренебречь грозою, готовою разразиться над ним, и прервал сам перемирие, заключенное в Шлаткове.

Уверяют, что обещание англичан отдать ему Норвегию и некоторые датские острова побудило его к этому безумному намерению. Я приказал маршалу Брюну овладеть Стральзундом. Эта крепость могла долго защищаться, имея возможность получать продовольствие с моря. Управление осадными работами было поручено Шасслу, а средства к этому получили мы из арсеналов Магдебурга, Берлина и Штеттина. Атака поведена была 15 августа против трех фронтов и в продолжение четырех дней подвинулась с необыкновенною деятельностью.

Бомбардирование началось, и все предвещало городу близкое разорение. Воспоминание славной обороны Карла XII, которому Густав старался подражать, могло побудить его пасть под развалинами Стральзунда; но он наследовал от своего великого предка только одно упрямство, а не гений его. Шведы много пострадали от упорства своего государя. Оставленный англичанами, которые сосредоточили все силы свои в Зеландии, и тронутый представлениями градоначальства, он приказал войскам своим оставить крепость, которая и была занята Брюном 20 августа; мы нашли там до 400 орудий и совершенно неповрежденные укрепления.

Две недели спустя после этого происшествия остров Рюген был сдан нам на капитуляцию, по условиям которой шведская армия должна была возвратиться в свое отечество, а флот — оставить берега Германии. Стральзунд не мог быть для меня полезен в войне на твердой земле; но если бы я возвратил его Швеции, он мог сделаться складочным местом англичан; потому я приказал Брюну срыть его укрепления.

Происшествие Копенгагенское было самым оскорбительным ответом, какой только можно было сделать на предложение посредничества императора Александра. В справедливом негодовании он сильно восставал против подобного нарушения прав; но все усилия его не могли воспрепятствовать взятию датского флота и разорению арсеналов; ему оставалось только прервать все сношения с Англией, и он действительно это исполнил своим манифестом от 7 ноября.

Исчислив все причины неудовольствия, Санкт-Петербургский кабинет прерывал сношения с Англией, провозглашал права вооруженного нейтралитета, объявлял, что ничего не изменит в своих постановлениях, пока не получит удовлетворения за Данию, и кончал следующими словами:

«Если император получит удовлетворение на все вышеозначенные пункты, и в особенности на утверждение мира между Францией и Англией, без которого ни одно государство Европы не может надеяться на спокойствие, его императорское величество охотно возобновит опять дружеские сношения свои с Великобританией, которые он сохранял, может быть, слишком долго при справедливом негодовании, в каком он должен был находиться».

Англия отвечала правдоподобными доводами, но не изъявила искреннего желания к сближению. Война сделалась неизбежною. Австрийский кабинет предлагал свое посредничество еще в то время, когда война континентальная пылала во всей своей силе в Польше.

Приглашенный теперь приступить к всеобщему союзу, он счел нужным присовокупить ходатайство свое к стараниям России, чтобы склонить Англию к миру; согласие Англии считали в Вене единственным средством разрушить грозный союз, составленный под моим влиянием.

Два или три года продолжительного мира на морях могли разрушить его, потому что союз не имел бы тогда никакой цели. Если же Англия отвергла бы все предложения и принудила Австрию к разрыву с ней, то в Вене надеялись получить от меня справедливое вознаграждение; я предлагал уже Францу I часть турецких областей по его усмотрению. Вследствие этого австрийский посланник при Сен-Джеймском кабинете граф Штаремберг употребил сильнейшие убеждения для склонения его к миру.

В это время положение дел в Константинополе приняло для нас гораздо лучший оборот, нежели я ожидал, и поставило меня в затруднительные отношения с Россией. Мятежники, которые низвергли с престола Селима, скоро поссорились за свою добычу: с помощью того же Кабакчи, который из ничтожного начальника ямаков сделался на время главою правления, муфтий восторжествовал над каймаканом. Себастиани сумел довольно искусно снискать его покровительство, с помощью которого он вскоре приобрел над Мустафою почти столько же влияния, сколько имел над Селимом.

Последствия экспедиции англичан против Египта и морского сражения при Лемносе должны были еще более увеличить это влияние. Как скоро война с Англией была объявлена, новый капудан-паша Сеид-Али, горя желанием отличиться, полетел с эскадрою, состоявшею из девяти линейных кораблей, из Дарданелл к Лемносу. 1 июля произошло сражение. Схватка была жаркая; русские имели более сведений в морской тактике и были лучше обучены; они прорвали неприятельскую линию, захватили один корабль и принудили капудан-пашу возвратиться в Дарданеллы; но, потерпев значительные повреждения, они сами должны были отступить к Корфу, где узнали вскоре о Тильзитском мире и о заключении перемирия в Слободзее.

Полковник Гильемино, посланный в армию визиря для заключения этого перемирия, подписал его 24 августа. Михельсон умер; преемник его согласился на два условия, которые были отвергнуты императором Александром: однако выступление русских войск из Молдавии и Валахии было уже начато; турки сами нарушили перемирие, переправившись через Дунай при Галаце и перерезав нескольких молдавских правителей, выбранных русскими. Последние, узнав об отказе императора утвердить перемирие и о нарушении договора, поспешили снова занять левый берег Дуная.

Тильзитский договор естественно изменял всю политику Лондонского кабинета в отношении к России и Порте; он поспешил приказать войскам своим очистить Александрию и старался восстановить дружественные отношения с Турцией. Лорд Пейджет старался быть принятым в Константинополе; но Себастиани успел заставить отказать ему. Притом турки согласились принять мое посредничество; нужно было на что-нибудь решиться. Хорошее расположение дивана укротило несколько гнев мой против гонителей Селима.

Я спрашивал у Себастиани мнение его о разделе Турции; он опровергал его убедительными доводами. Если мне должно было отказаться от этого раздела, то выгода моя требовала, чтобы я стал посредником между этими двумя народами и старался согласить их к взаимным выгодам: Россия и Турция могли принести мне равную пользу против моего непримиримого врага, преградить Англии доступ в Черное море и открыть нам врата Востока.

Я почувствовал, что, может быть, зашел слишком далеко в Тильзите; посланник наш при Санкт-Петербургском дворе, Савари, получил от меня приказание объясниться касательно участи Молдавии и Валахии и выступления оттуда русских войск, без чего турки не соглашались начать переговоры.

Император Александр опирался на мои обещания; канцлер Румянцев представил ему впечатление, которое произведет такой поступок на всеобщее мнение, без того уже неблагоприятное Тильзитскому договору; уступка этих двух княжеств была единственным вознаграждением, которое можно было предложить народу за пожертвования, предписанные этим договором.

Положение мое становилось щекотливо: изгнание турок из Европы воспламеняло часто мое воображение как предприятие и рыцарское, и общеполезное; но я чувствовал также, что политика делала весьма сложным подобное предприятие; я понимал очень хорошо, что не должно было предоставлять одной России исполнение и выгоды его; а так как я сам не мог принять участия в этом деле, то не следовало допускать его.

С другой стороны, я думал, что с помощью этих двух держав мы закроем англичанам Черное море и Восток. Для достижения этой важной цели я не мог пожертвовать Порту России и не имел возможности защищать совершенно и открыто выгоды Турции против России, с которою так тесно связал себя в Тильзите.

Государственные люди могут постигнуть затруднение, в котором я находился. Лондонский кабинет успел согласовать это чудовищное совокупление в 1799 году: но тогда существовала общая цель противиться утверждению нашей власти в Египте, и все старые неприязни умолкали перед этою целью. Положение мое было совершенно иное: я мог только предложить свои услуги, чтобы ускорить сближение; а это было не так легко: император Александр настоятельно требовал уступки Молдавии и Валахии, а турки не хотели и слушать подобные предложения.

Я мог опасаться, что дальнейшие убеждения в уступке заставят диван склониться на союз с Англией, несмотря на то что эта держава равномерно предлагала России Молдавию и Валахию в 1806 году. Но в делах политических не помнят прошедшего, а видят одно настоящее…

(из книги «Аналитический обзор главных военных соображений и об отношениях оных с политикой государства», 1828 г.)

Военное искусство, рассматриваемое в таком виде, как все понимают оное, разделяется на четыре отрасли: стратегию, высшую тактику, фортификацию и малую тактику; сверх сего существует еще отрасль, необходимо долженствующая входить в состав военной науки, но которую до сего времени несправедливо исключали из оной, а именно: политика войны.

Итак, кажется, что военное искусство состоит из пяти весьма различных частей, кои суть:

1. Политика войны.

2. Стратегия, или искусство располагать движениями армий на театр войны.

3. Высшая тактика, рассуждающая о сражениях.

4. Инженерное искусство, атака и оборона крепостей.

5. Малая тактика.

Не имея намерения, сообразно с целью сего сочинения, рассуждать ни о малой тактике, ни об инженерном искусстве, составляющем отдельную науку, мы исследуем только главные соображения военного искусства.