Ядвига

— Хорошим мальчикам подарки дарит Снегурочка, а к плохим приходишь ты, Ядвига. В кошмарах! — угорают девчата с моего костюма.

Таких амплуа у меня ещё не было. Я — Баба-яга!

Накладной нос с бородавкой, под тулупом лохмотья, бусы из пластиковых мухоморов… Страх как он есть!

Додумался же кто-то так обломать ребёнка в Новый год.

Я прищуриваюсь, зловеще стуча крючковатым ногтем по зеркалу в гримёрной.

В этом обличье — вся мстительность подленькой, любвеобильной шефской душонки, не получившей мою благосклонность.

Есть вещи несовместимые. Например, гнев начальства и премиальные. С этим надо смириться. У меня пока не очень выходит, поэтому выбор, кого осчастливить метлой и тулупом пал на меня.

Достало всё, хоть работу меняй!

Но платят здесь хорошо. Так что глаза боятся, а руки предвкушают маникюр и новые перчатки.

— Н-да, Ядвига… Богатыри тебе сегодня светят только на закуску, — злорадствует первая красавица нашего ивент-агентства. — И то, если догонишь.

А вот и яда подвезли, цистерну!

Застываю у приоткрытой двери и гордо выпрямляю спину.

— Настоящий богатырь никогда не купится на слой румян и накладные косы, — язвлю, не сдержавшись. — Он полюбит душу.

Достала своими придирками, сил нет!

— Удачи, — скептично смеётся она. — Попробуй найди дурака.

Стремительным шагом выхожу из здания ивент-агентства в морозный декабрьский вечер. Девчата и их «дедушки», шушукаясь, топают следом.

За углом уже ждёт машина. В горячий сезон маршрут построен так, чтоб развозить нескольких аниматоров разом, высаживая по очереди.

Мне — в элитный жилой комплекс на окраине. Станция конечная…

Пока стройный ряд Снегурочек неуклюже скользит каблуками по тонкой наледи, пытаюсь незаметно подтянуть шерстяные колготки. Доберусь домой и сожгу их к чёртовой бабушке!

Вдруг слышу, как трогается наш минивэн.

— Эй, подождите! — Подрываюсь мгновенно, но серебристый Фиат медленно катится дальше.

Только стекло опускается, являя довольную физиономию нашей главной Снегурочки.

— А ты на метле, по старинке. Так босс распорядился, — шипит она мстительно. — Тебе в бухгалтерии накинут за шашечки!

Ой, тоже мне горе. Да не смешите!

— М-м-м… Особые почести? Всегда бы так, — дразню негодяйку, с удовольствием отмечая, как с неё моментально слетает вся спесь.

Ничего серьёзного она мне сделать не может, оттого и кусает. От бессилия.

В приложении вызываю такси. Водитель тот ещё старый ловелас, всю дорогу подкатывает ко мне свои молодильные яблоки.

— Зна э шь же ан э кдот: поймала как-то Баба-яга холостяка на красной Бэхе…

— Вообще-то, там говорилось про молодого, красивого парня, — машинально его поправляю.

— Да т и н э п э р э бивай, ж э нщина! У меня свои шутки юмора, — Зыркает он игриво в зеркало заднего вида. — И, значит, Яга говорит: вай, дорогой, э сли угада э шь мою загадку, я т и б э отдамся. А н э угада э шь — я т и бя съ э м!

— Зелёненькая, по болоту прыгает, на «ля» начинается, на «гушка» заканчивается? — продолжаю бородатый анекдот по памяти.

— Только в тво э й ш ю тк а он был идиот, и угадал: «кузн э чик». А в мо э й — даж э не стал гадать! Сразу штаны — хоба! И оставил пр э людии для сопляков.

— Мощно, — хмыкаю, поправляя уложенный паклей парик под чёрным капюшоном. — Вот даже интересно стало: почему, когда я при параде, ко мне не так активно клеятся?

— А см и сл? — басит он со знанием дела. — За красив и ми ухаживать дорого. Пока до загадок д э ло дойдёт, можно отдать посл э дний рубашка.

Даже обидно как-то становится за нас «некрасивых».

— Вот поэтому и счастья нет. А готов бы был всё отдать, глядишь, обернулась бы ведьма красавицей. Мы приехали, кажется. — Сверяюсь с адресом в телефоне.

Затерянный в пышных сугробах дом выглядит пустым: ни праздничной иллюминации на окнах, ни следов на крыльце. Только снег.

Хрустальные хлопья закручиваются сверкающим вихрем, как в сказке. Тишина вокруг непривычно звенит.

Дом будто ждёт.

И в этом ледяном, закованном в оковы сумерек, безмолвии вдруг кажется, что волшебство совсем рядом. Стоит лишь ступить за снежный порог.

Заношу руку над кнопкой звонка. И вскрикиваю, когда совершенно неожиданно массивная дверь сама открывается. Только и успеваю отпрянуть.

— Ну и шуточки у вас! — вырывается у меня испуганно.

— О господи! Ну и рожа у вас… — хватается за сердце мой эксцентричный клиент.

— Какую заказывали. — Оскорблённо делаю шаг вперёд, но мужчина как будто в землю врос.

— Простите. Немного теряюсь, знаете ли, когда из темноты выскакивает… такое, — нервно смеётся он.

Грима на мне действительно столько — родная мама не узнает! Ещё и линзы белые для полного эффекта заикания.

Ладно, проехали. Что ж я фифа какая?

Кокетливо наматываю на палец бусики из мухоморов.

— Сочту за комплимент.

— Извините за «рожу», вырвалось с перепугу. Меня Иван зовут.

— Дурак? Ну, как в той сказке, — поясняю, по ошалевшему лицу поняв, что шутка не удалась.

— Нет, Царёв.

Красивая у него улыбка. Да и сам мужчина хорош собой. Лет тридцати пяти, подтянутый, сероглазый шатен с восхитительной ямочкой на подбородке.

Действительно, Царевич…

— Так вы меня пропустите в дом или нет? — с трудом вспоминаю, зачем пришла.

— Ах да… Конечно… — Моргает он, не в силах оторвать взгляда от моих клыков. — Разувайтесь пока, я сейчас принесу подарок.

Воспользовавшись приглашением, расшнуровываю ботинки, отряхиваю от снега и убираю на подставку рядом с детскими сапожками.

Немного странно, что вся обувь здесь мужская. Но мысль додумать не успеваю, потому что Иван возвращается с красиво упакованной коробкой.

За его спиной слышится топот детских ног.

Никакой конспирации!

— Давайте сюда! — Быстро выхватываю у него подарок.

Наши пальцы встряхивает от случайного касания. Коробка громко хлопается на пол.

Хоть бы не повредить ничего!

— Что ж вы такой неуклюжий? — чертыхаюсь, пряча сюрприз в свой мешок. Очень вовремя.

— Я не понял, а это что за гоблин?! — возмущается мальчишка лет пяти, нацеливая на меня игрушечную пушку. — Пап, гони её взашей! Где мой Дед Мороз?

Нормально...

Ну и вечер меня ждёт!

Ядвига

Иван мягко забирает у сына игрушечное оружие.

— А я предупреждал, что Дед Мороз приходит только к послушным детям? Предупреждал. Вот и пришла к тебе Баба-яга.

— А воспитательница говорит, что она только в сказках бывает, — недоверчиво щурится мальчик.

— Как видишь, не только, — парирует Иван. — Но добрый Дедушка Мороз обязательно постучится к нам в следующем году. Если, конечно, ты будешь хорошо себя вести.

— Это вряд ли, — бурчит сорванец, исподлобья поглядывая на мой мешок.

— Ну ты хоть постарайся, Степан, — без особой надежды уламывает его отец.

— А ещё Жанна Аркадьевна говорит, что Баба-яга ест детей. — Светлые бровки хмурятся, тон становится категоричным. — Зачем ты пустил её в дом? Отдавай мой подарок и уходи, бабка!

— Ишь ты, прыткий какой! Сначала извинись за «гоблина», — обнажаю в улыбке клыки. От моей доброжелательности мальчишку сдувает за спину родителя.

— Ну, пап!

— Надо, — подтверждает Иван.

— А что хоть за подарок? — пыхтит недовольно мелкий проказник.

Нахохлился как воробей. Щёчки пухлые, губки бантиком. Потешный такой...

— Пока секрет.

— Наверно, ерунда какая-то? — не бросает он попыток меня разговорить.

— Может, и ерунда. А может, то, о чём давно мечтаешь, — нагоняю интригу. — Будешь упрямиться, никогда не узнаешь.

— У, обложили! — насуплено, почти беззвучно шепчет мальчишка. Потом ещё раз вкрадчиво осматривает меня с головы до ног, словно я заразная, и с совершенно непередаваемым мученическим видом бурчит: — Извините. И гоблин тоже пусть не обижается. Он не такой уж страшный!

Бандит! А с виду милый, безобидный ангелочек.

— Вот видишь, Степан, ничего сложного, — пытается сгладить неловкость Иван.

— Осталась ещё одна формальность и подарок твой, — добавляю доброжелательно.

Малый озадаченно чешет затылок.

— Что ещё за ф... фАрмальность? — спрашивает с подозрением.

— Расскажи-ка бабушке Яге стишок. С выражением! — строго трясу метлой.

Я что, чем-то хуже Деда Мороза, в конце-то концов?

— Это легко! Степан, помнишь, про зайчиков? Мы с тобой недавно разучивали, — приходит на выручку сыну Иван. — Вот как-то раз, ночной порой, когда в лесу так тихо…

— Пап, можно я другой расскажу?

— Какой? — напрягается мужчина.

— Новый! — Делает невинные глаза мальчишка. — Про лошадку.

— Ну, про неё, думаю, можно, — с улыбкой кивает ему отец после небольшой паузы.

Степан делает шаг вперёд и торжественно вытягивает руки по швам. Взгляд у него такой... смышлёный не по годам, но и колючий, как крещенские морозы. Смотришь и хочется это дитя отогреть, приласкать, пригладить пшеничные, непослушные волосы…

Правда, очарование разом слетает, едва он бодро выдаёт:

— Однажды в студёную зимнюю пору лошадка примёрзла пи…

— Писец, Стёпа! Хватит! — Иван изображает фейспалм, как и я, моментально разгадав продолжение. — Откуда у тебя в голове эти глупости? Кто научил? Покажи, я его за уши оттаскаю.

— Не оттаскаешь. Тебе некогда! — копирует ребёнок сердитый тон отца. — А если бы у меня была мама, она бы меня не ругала!

Он запинается, светлые глаза начинают подозрительно блестеть.

Чёрт, я, кажется, невольно всё испортила. Откуда мне было знать?

— Ну всё, не ссорьтесь. Сегодня же ночь чудес, — с улыбкой вмешиваюсь в назревающий конфликт. — Не нужно стихов. Придумаем что-нибудь другое.

Я могу просто отдать подарок и уйти, дежурно выполнив свою работу. А могу задержаться и подарить ещё кое-что от себя. То, чего я не ощутила здесь, как ни старалась: уют и тепло настоящего праздника.

— Что придумаем? — выпячивает нижнюю губу маленький хулиган.

— Мне нужно сначала посоветоваться с твоим папой.

Хозяйничать в чужом доме даже для Бабы-яги перебор...

— Пойдёмте. Заодно руки помоете с улицы.

Иван помогает мне снять тулуп и уводит вглубь дома, запирает за нами на защёлку дверь ванной, включает воду...

— Простите, ради бога, за эту сцену. — Сжимает он переносицу пальцами, приваливаясь плечом к стене из тёмного кафеля. — Сам виноват, конечно. Сначала избаловал пацана, потом сам же психанул... Заказал Бабу-ягу в наказание. А гордость не позволила отменить заказ. Я же кремень, своих решений не меняю! — цедит с иронией к себе.

— Я всё понимаю. Малыш скучает по матери.

— Он её не помнит даже. Степану в принципе не хватает женской ласки.

— Я заметила, — аккуратно подвожу его к своей маленькой просьбе. — Вы можете мне подыграть?

— В чём именно?

Не знаю, но соглашайся! — стучит в моей дурной голове, что вечно не даёт покоя ни ногам, ни заднице.

Мы встречаемся глазами, его равнодушные, я бы даже сказала — не понимающие, зачем он это со мной, посторонней, безобразной старухой, вообще обсуждает.

И мне необъяснимо хочется смыть свой камуфляж, предстать перед ним собой настоящей, чтобы лёд в дымно-серых, безучастных глазах взорвался восторгом.

— Пока не знаю. Просто доверьтесь мне. Даю гарантию, итог вам понравится. — Интимно накрываю рукой его бицепс...

Честное слово, это не я! Это рефлексы.

А вот Иван не спешит отвечать мне взаимностью.

Но ведь и не шарахается?

— Из уст Бабы-яги это звучит сомнительно, — растерянный смешок проходится пёрышком по моей коже. Под толстым слоем уродского грима я рдею...

Безумие. Наверно резинка от накладного носа передавила мне мозг, иначе не знаю, зачем я устроила себе этот ненужный челлендж. Пришла, подарила подарок, ушла. В мире столько несчастных детей! Каждого пропускать через сердце?

А строить глазки его отцу? Это же вовсе клиника. Да на мне прикид антисекс! Я сломаю человеку психику!

Надо бежать. Вот прямо сейчас. Пока он осоловело переваривает мою попытку флирта.

Из ванной я выскакиваю, как ошпаренная.

Шерстяные колготки скользят по ламинату. Взмахнув руками, с воплем лечу вперёд — прямо на утаскивающего мой мешок мальчугана.

— А-а-ай! Пусти меня! Ведьма старая! — вопит он подо мной громче пожарной сирены.

Капец!

Незабываемый устроила ребёнку «праздник»...

Иван

— Папа, Яга хотела меня съесть! Но я ей зуб выбил! — тараторит Степан, гордо демонстрируя трофей. — Только я не понял… — Приглядывается внимательнее к пластиковому клыку. — Он что, ненастоящий?!

Ей-богу, сын так «нападению» не возмущался, как этому открытию.

Веру в сказочных героев надо экстренно спасать!

Но не успеваю я и рта раскрыть, как рядом со Степаном раздаётся слабый стон:

— Бабушка старенькая, зубы вставные!

— Да уж, стоматологи в Тридевятом сказочно халтурят, — прыскаю, пытаясь сохранить серьёзный вид.

— А как же ты детей ешь? — щурится Степан, дотошно изучая клык.

— В печи запекаю, — бурчит Яга, потирая щиколотку. — Ох, моя нога!

В жалобном голосе звенят настоящие слёзы, и мой внутренний джентльмен спешит подать ей руку.

Её пальцы на ощупь — подтаявший снег! Прохладные, нежные, идеально ложатся в ладонь… Отпускать не хочется, а задерживать прикосновение неприлично, поэтому резко подхватываю пострадавшую на руки.

Лёгкая, как пушинка!

Кто под лохмотьями: женщина или девушка — на слух не понять. Смотрю на неё — вздрагиваю. А слышу — пульс подскакивает! Никак эти два образа в мозгу не совпадают.

— Что вы делаете? — Начинает она вырываться с неожиданным жаром. — Всё нормально, это наверняка растяжение, ничего серьёзного. Я сама могу...

— Боюсь, своими силами ты сможешь только ещё более феерично навернуться! — рявкаю строго. — И ещё… Ты читала когда-нибудь про выкающую Бабу-ягу? Я — нет. Поэтому оставим политесы для простых людей.

Гостья в моих руках сжимается, льнёт так, будто упасть боится. А у меня голова кругом — то ли от нехватки воздуха, то ли от переизбытка чувств, что бурлят в крови, словно весенний паводок. Мне уже трудно понять, где заканчивается её дрожь и начинается предынфарктный стук моего сердца.

Сейчас мы настолько близко, что я даже не вдыхая, могу различить полынные нотки её необычных духов.

Ведьма лесная и пахнет тоже лесом: туманом, дикими травами, сырой древесиной, влажной землёй…

Я взял её на руки и будто бы с головой провалился в меланхоличные, зыбкие таёжные сумерки.

Набрав в грудь воздуха, сворачиваю в зал. Она по-прежнему кажется лёгкой былинкой, но тяжесть похабных фантазий вдавливает меня в пол.

Прямо морок какой-то! Иду как по трясине.

Наконец, упираюсь коленом в диван, мысленно извиняясь перед своей ношей за то, что ладони невольно задерживаются в наиболее интересных местах.

Вроде тростиночка, но есть за что подержать. И теперь любопытство не даёт мне покоя. Мой навигатор рвётся в экскурсию.

— Располагайся пока. Я что-нибудь холодное поищу.

В морозилке быстро нахожу лёд для шампанского. Ещё быстрее возвращаюсь.

Странное чувство. Смотрю, как эта ведьма в лохмотьях щербато улыбается Степану, и впервые со смерти жены ощущаю тепло к другой женщине.

Да я, похоже, конкретно одичал!

— Я сама, — опять отвергает она мою помощь.

— Сиди уж, — огрызаюсь, ревниво сжимая пакет. — Зачем ещё и ты будешь руки морозить...

Осторожно укладываю себе на колено изящную ножку в идиотских шерстяных колготках.

— Пап, ты тоже руки не морозь. Она всё равно на метле полетит, — флегматично бубнит из угла Степан, гремя конструктором.

Бросаю что-то невнятное в ответ. Ноги под ворохом потрёпанных юбок такие длинные, что меня опять прошибает мурашками.

Мысли опережают здравый смысл, и образы, один другого откровеннее, не позволяют действовать согласно ситуации.

Я ещё не забыл, как флиртовать с красивой женщиной. Но как быть с Бабой-ягой — непонятно. Чтоб и в баньке попарила, и спать уложила...

Вот это у меня заботы! Дожил, мать вашу...

— Где болит? — шепчу, усилием воли стряхивая наваждение.

— Там, — односложно и малоинформативно отвечает она.

Кивнув, с умным видом ощупываю узкую щиколотку, внимательно всматриваясь в жуткое лицо. Глаза у неё — сплошное бельмо! Но направленный, кажется, в самую душу, пристальный взгляд гипнотизирует.

— Ай! — Вдруг лягает она меня со всей дури. — Ты лечить меня будешь или калечить?

Меня от удара чуть с дивана не сшибло. Зато сразу становится ясно, куда прикладывать лёд.

— Ну вот. Первая помощь вроде оказана. Теперь можно чай на дорожку попить…

— Ой, бедная я, ой, несчастная! — перебивает меня гостья нарочито жалобным голосом. — В Новогоднюю ночь на мороз выставляют… Голодную, холодную… Ой, пропаду… ой, замёрзну… Сгину — и не вспомните… Так что давайте, соколики, устройте мне праздник! Угодите бабке — одарю вас подарками. А не справитесь — я вас обоих съем!

— Не подавишься, без зуба-то? — мне вдруг становится смешно.

— Ну-ка, поди сюда, Иванушка, — манит она меня пальцем. А когда я придвигаюсь, дёргает меня к себе за ухо. — И всё-таки, дурак! Я же просила подыграть. Уже забыл?

— Пап, чего она? — С тревогой смотрит на меня Степан.

— Застолье требует, — спешу успокоить ребёнка. — Пошли, Яга, на кухню. Я салатов мясных накупил, утку разогрею, а к ней и «компот» приличный имеется из погребов французских. Правда же здорово?

— Нет, не здорово! — возмущённо перебивает меня самозванка. — Куда я со своей больной ногой? Стол сюда принеси. И скатерть-самобранку! Да понаряднее!

— Я говорил, надо было гнать её в шею... — с укором вздыхает Степан.

Надо. Было…

Но уже поздно раньше выгонять.

Теперь я сам не отпущу.

Ядвига

— Степан, а ты знаешь примету: как Новый год встретишь, так его и проведёшь?

— Конечно. В прошлый раз я был непослушным. Уронил ёлку.

— И-и?.. — подначиваю мальчишку развить мысль.

— И весь год так плохо себя вёл, что поздравлять пришла Баба-яга… — Степан со вздохом поднимает на меня глаза. — А тебя за что так?

— А я вела себя хорошо, — улыбаюсь мечтательно. — И в награду встретила вас…

Он откладывает деталь от конструктора в сторону и задумчиво рассматривает отца.

— Ну да, такого есть будешь долго... Но лучше не надо, — заключает внезапно. — Я слышал, как воспитательница про него говорила: «Иван слишком жёсткий», а у тебя теперь зуба нет.

— Да что ты такое говоришь! — фыркаю, прикрывая рот рукой, чтобы не рассмеяться. — Не стану я никого есть. На самом деле я добрая.

— Как фея?

— Ага.

— А почему такая страшная? — Округляет он глаза с прямолинейностью, свойственной лишь детям.

— А я внутри красивая. Просто заколдованная.

— Как Царевна Лягушка?

— Вроде того. Только т-с-с… — Прикладываю указательный палец к губам.

— О чём шушукаетесь? — спрашивает Иван, накрывая небольшой, круглый стол бордовой скатертью.

— О том, что без ёлки всё равно как-то не празднично.

— Есть у нас ёлка, у крыльца лежит.

— Игрушек не осталось. Я на коробку торшер уронил, — виновато морщится мелкий проказник.

— Ну, допустим, игрушки я вам наколдую. — Радостно хлопаю в ладоши. — Нужен кто-то, кто поможет её нарядить!

— Не-не-не. — Мотает головой Степан, мигом сообразив в чью сторону намёк. — Я опять всё разобью, я же ребёнок!

Сочтя тему исчерпанной, «Я же ребёнок» хватает из вазы мандарин и деловито принимается очищать его от кожуры. Мол, не до вас мне.

Иван разводит руками, подтверждая, что затея гиблая. Но ель устанавливает.

Иголки блестят каплями талого снега. Комната наполняется острым запахом хвои и смолы.

Я жестом показываю, чтобы мне подали мешок, в котором по счастливой случайности лежит дешёвенький набор шаров из пенопласта. Брала для себя, а будут для Степана.

— Попробуешь поймать? — Не дожидаясь ответа, запускаю один шарик в стену.

Мальчишка зажмуривается. И, кажется, кое-кто очень виноватый сейчас снова заговорит про кривые руки...

Но игрушка отскакивает и, бодро подпрыгивая, катится ему в ноги.

— Ого, целая?.. — выдыхает он, недоверчиво поглаживая синий бархат, украшенный кружевами и бисером, как зимняя ночь снежными вихрями.

— Дарю.

— Можно развесить? — спрашивает он на выдохе, уже протягивая руки к коробке.

Я молча киваю. Пусть этот момент будет его.

Степан бережно достаёт игрушки одну за другой.

С улыбкой наблюдаю, как его плечи понемногу расслабляются. Уголки губ вздрагивают — почти улыбка. Комнату озаряет теплом, которое ни одна гирлянда не заменит. Ребёнок счастлив, разве не для этого я задержалась?

Вскоре Иван разжигает камин. Огонь лениво облизывает сухую древесину, трещит, рассыпая искры.

Стол накрыт по-мужски небрежно, но с душой. Здесь тарталетки с красной рыбой, запечённая утка, сырная тарелка с виноградом и грецкими орехами. В центре — графин с клубничным компотом и бутылка с «компотом» французским. В высоком подсвечнике горят толстые свечи.

— Пап, а желание загадывать будем? — спрашивает Степан, нетерпеливо ёрзая на стуле.

— А как же! — Иван вытаскивает из нагрудного кармана тетрадный лист и ручку. — Кто первым пишет? Сынок, уступим даме?

— Давай, сначала ты. — Смущённо комкает салфетку гроза стеклянных шаров. — Мне надо посоветоваться.

Детское личико вспыхивает, когда он показывает мне клочок альбомного листа с корявой, разноцветной надписью: «Дорогой дедушка Мороз. Подари мне на Новый год семью щеночков и их домик...».

— По-моему, прекрасное желание. — Кручу в руке записку, тоскливо поглядывая на свой мешок.

Сомневаюсь, что в коробке найдётся хоть один малюсенький мопс или шпиц.

— Я уже отправил письмо Деду Морозу, — вздыхает грустно мальчишка. — И попросил книгу, чтоб порадовать папу. А за щеночками нам некогда ухаживать. Но очень хочется! Ты же волшебная. Вот скажи, как мне быть?

С улыбкой треплю его по волосам.

— Ты уже поступил правильно — выбрал порадовать папу. Сложно оставаться маленьким солнышком в мире очень серьёзных и вечно занятых взрослых, но у тебя получается. Ты замечательный мальчик.

— Кто, я?.. — ошарашенно переспрашивает Степан.

— Конечно. А твоё желание мы просто чуточку подправим. Например, «пусть у нас с папой будет возможность ухаживать за нашими щеночками». Как тебе?

Я чувствую, как лёгкое дыхание щекочет щёку. А потом тонкие ручки вдруг крепко обнимают меня за шею.

Степан доверчиво прячет лицо у меня на плече. Его прикосновение простое, детское, но в нём столько искренности, что к горлу ком подкатывает.

Осторожно кладу ладонь на его спину, чувствуя, как под тонким свитером бьётся маленькое, но такое чистое сердце.

— Спасибо, — шепчет он, едва слышно.

А я вдруг осознаю, что давно не испытывала такой лёгкости. И моё место не где-то там... Оно здесь, где можно ощутить себя «своей» в любом обличье.

— Я, кажется, только сейчас понял, чего на самом деле хочу, — нарушает тишину Иван.

В его глазах странный блеск. Такой, что невольно отвожу взгляд: то ли чтоб не смутить, то ли чтобы самой не смущаться.

А за окном яростно кружит вьюга, и так не хочется никуда уходить...

Ядвига

— Ну что, желания загаданы, посуда вымыта — самое время приступить к подаркам! — подтягиваю ближе свой мешок.

Глаза у Степана сонные-сонные. Ещё немного и дарить будет некому.

Иван помогает ему разорвать обёрточную бумагу. Внутри — сборник детских сказок с невероятно красивыми иллюстрациями.

Мальчишка зачарованно листает яркие страницы.

— Колобок… Теремок… Пап, я эти сказки все знаю! — сопит огорчённо.

— А вот… Морозко! Такой у тебя нет. — Находится Иван.

Расстроенный — ужас!

— Есть. Бабушка дарила, — шумно вздыхает сонный хулиган. — Пап, ты не переживай так. Просто сказки кончились.

— Тогда мы новые придумаем! — Громко захлопывает книгу Иван.

— Отличная идея. — Киваю, открывая в телефоне приложение.

Мои обязательства выполнены, пора вызывать такси.

— Вот ты и начинай.

— Ну всё, не буду вам мешать, — шепчу рассеянно, морщась от боли в ноге.

— А сказка? — тянет Степан осуждающе.

Иван демонстративно заваливается на диван слева от сына.

В смысле — он это мне «начинай»? В полпервого ночи?!

Потянувшись, Степан накрывает ладошкой экран моего телефона.

— Ну, пожалуйста. — Огромными глазами умоляюще смотрит на меня снизу вверх.

Ну как ему откажешь?

— Ладно… В одном большом современном городе жил Иван Царевич. И всё у него было хорошо. Дом красивый, работа престижная, сыночек богатырь. Жил он себе, не тужил, как вдруг...

— Вдруг Баба-Яга, на своей метле, да с мешком в тот город забрела, — подхватывает Иван. — А небоскрёбы там все одинаковые, высокие, что солнца не видно! Непривычно ей стало, все куда-то спешат, шум, гам, суета... Потерялась!

Степан приподнимает голову с отцовского плеча.

— Разве Яга могла потеряться? — Смотрит на меня удивлённо.

— Легко! — заверяет Иван. — Мегаполис же хуже дремучего леса! Даже местные в нём постоянно блуждают.

— Это точно, — становится шире моя улыбка. — Так вот, шла она, значит, три дня и три ночи. Проголодалась, выдохлась, а выход из города найти не смогла. И тут видит: дом стоит особняком, а на крыльце сапожки меховые, детские...

— Подумала Яга: «Пора бы подкрепиться»! — Клацает зубами Иван.

Степан слушает, затаив дыхание.

— Она собралась съесть сыночка?

Украдкой показываю его отцу кулак.

— Только если мальчик будет непослушным! — Делаю честные-пречестные глаза. — Но едва она по привычке собралась крикнуть заветное: «Избушка, избушка, повернись ко мне передом, к лесу задом!», как дверь сама перед ней распахнулась!

— Смотрит Яга, на пороге Царевич стоит, — лукаво улыбается Иван. — «Чего тебе надобно, ведьма лесная?».

— Он испугался, пап?

— Нет уж! — Смеётся Иван. — Хотя, признаюсь, слегка опешил... А она ему с порога: "Сыночка мне своего отдай!"

— И он отдал?!

— Что ж он совсем дурак? Он, как увидел гостью — худую, клыкастую, глаза в темноте, угольками блестят, говорит ей: «Сперва помоги мне. Дом прибери, кашу свари, постель застели. Тогда и подумаем». А сам-то про себя: «Ну, Яга, погоди у меня!».

— Но и Яга тоже была не дура, — хмыкаю я, с трудом сдерживаясь, чтобы не показать Ивану язык. Но я же приличная дама, хоть и опутало меня негой праздничной по рукам и ногам. — Решила не ждать, а сцапать сыночка, едва подвернётся случай. Вот только храбрым тот был, весь в отца. И вышла она из схватки хромой и без зуба.

— А потом они её выгнали?! — хохочет Степан.

— Наоборот, едой накормили, камин растопили. Да так постарались, что чёрствое сердце Яги от тепла подобрело... — Стреляет в меня пытливым взглядом Иван.

— Да, оттаяло... — Киваю, закусив губу.

Весёлая непринуждённость выдумки приобретает вдруг слишком много личного.

Мне больше не смешно. Неужели, я чем-то себя выдала?

Боже, какой позор! Иван, наверно, думает, что девка совсем спятила.

С такой-то образины только угорать.

— Быть злодейкой трудно, — продолжает он сыпать соль на мои раны. — Никто тебя не любит, никто не приголубит. И хоть не положено Яге мечтать, но она позволила себе на миг представить, что ей не придётся возвращаться в свою одинокую, пустую избу.

— И она осталась? — заворожено шепчет Степан.

Я напарываюсь на внимательный взгляд Ивана, как на остриё ножа. В потемневших радужках отражаются отблески догорающего в камине огня и сливаются в один большой пожар.

— Посмотрелась она в зеркальце, устыдилась лохмотьев своих и волос нечёсаных, вздохнула... И решила никогда, никогда больше не выходить к добрым людям, — заканчиваю сухо.

Но Иван зачем-то продолжает меня провоцировать:

— Яга-то не знала, что хитрый Царевич всё так и задумал. Только вот беда — так хорошо ему было рядом с ведьмой лесной, что он был готов весь лес дремучий вырубить, лишь бы вернуть её и быть с ней.

— Круто! — звенит восторгом детский голос. — А потом что было?

— Потом? — усмехается Иван, будто невзначай касаясь мизинцем моего плеча. И мне чудится что-то затаённое, скрытое в том, как его пальцы вздрагивают и задерживаются у самого воротника. — Как и положено, жили они втроём долго и счастливо.

— Вот и сказочке конец. Ты отличный выдумщик. — Вскакиваю с дивана, не в силах больше вытерпеть рвущее сердце смятение, смешанное с подозрительностью и недоверием.

Не может такому, как он понравится лохматая карга! Так не бывает.

А значит, Иван либо удачно ткнул пальцем в небо, либо осознанно издевается.

В любом случае здесь мне больше делать нечего. Развлекла хозяев, пора и честь знать.

Но у Степана, видимо, на этот счёт какие-то свои мысли. Мальчишка подрывается следом и случайно опрокидывает подсвечник.

Пламя мгновенно перекидывается на мой щедро сдобренный лаком парик.

От шока и ужаса я цепенею.

— Ну-ка, в сторону!

Я вижу, как от меня резко отрывает Степана, застывшего тоже в тотальной растерянности.

Поток чего-то липкого заливает глаза.

От неожиданности воздух в лёгких стынет! А губам сладко-сладко…

— Вы, честное слово, два сапога — пара! — опаляет мне ухо рыком Ивана. — Я думал, только за детьми нужен глаз да глаз!

Он возвращает на стол пустой графин, а когда оборачивается, ехидно снимает с моего плеча ягоду из компота.

— Липкая… По-хорошему отмыть бы.

— Не думаю, что это стоящая идея, — невольно морщу нос на мятую клубнику.

— Не хуже, чем в таком виде поехать на такси.

Моргнув, поднимаю на него заторможенный взгляд.

Это он про меня — «отмыть»?

— Промокла вся до нитки, — удовлетворённо подтверждает Иван. И наклоняется, чтобы шепнуть на ухо: — Может, и мне какой подарок будет…

Оттягиваю платье, прилипшее к груди.

На пальце правой руки отклеивается накладной ноготь и с мерзким клацаньем падает нам в ноги.

Степан, громко икнув, запрыгивает на диван.

— Дарю!

Ядвига

— Давай, Яга, показывай.

— Чего показывать-то? — смущаюсь я.

Ну, просто зная мужчин… Их же хлебом не корми — дай зрелищ!

А в свете своей абсолютной непрезентабельности я думаю, что Иван ломает комедию.

Подарки какие-то требует!

Будь я в другом амплуа, сочла бы за флирт. А так не знаю даже, как понимать.

Он с усмешкой распахивает передо мной гардеробную.

— Во что переодеться хочешь показывай.

Ах, вот оно что...

Как любила вздыхать моя бабушка: какое горе оказаться в компании шикарного мужчины! Но честь при этом сохранить!

Но хватит о грустном, одежда действительно липнет, как сладкая вата к губам.

Фу, Господи. Жалкое зрелище!

Я сильно стесняюсь и себя, и самого своего смущения, поэтому стараюсь выглядеть уверенно и бойко.

— У тебя есть какие-нибудь платья? Юбка? Лосины на худой конец? — Иду вдоль рядов пиджаков и рубашек. — В одежде с твоего плеча я утону, запутаюсь и точно поломаю ноги!

— У меня есть халат. Рукава закатаем, пояс затянем и можно спокойно ждать, когда высохнут вещи. Кстати, любишь брют? Мы можем скрасить ожидание в приятной обстановке, — понижает голос Иван, задевая дыханием моё горящее ухо. Вроде бы невинно, но смысл поползновений ясен.

И не будь на мне, помимо остального безобразия, хотя бы липкого компота, я бы восприняла его слова иначе. А так есть веский повод усомниться в его адекватности.

— Что за намёки? Я здесь на работе, в конце концов! Да, тоже по вызову. Но не эскорт!

— Чего ты на меня орёшь? Степан услышит.

— Прости. — Бросаю взгляд ему за спину. Дверь едва прикрыта.

— Одежду высушим. А брют предложил просто, чтобы снять стресс.

— Прости. Я нервничаю.

— С одеждой вопрос решили. Ванная у меня изнутри запирается. Чего ты нервничаешь?

— Обещаешь не смеяться?

— Как видишь, я серьёзен.

— Звучит как бред, но… — собираюсь с духом. — Мне просто кажется, что ты со мной флиртуешь!

— Тебе не кажется. — Серьёзно смотрит мне в глаза Иван.

— Так всё… Ты на слепого не похож ни капли! — Отпихиваю его, но он меня сразу же за руки ловит и прижимает ладонями к своей широкой груди.

— Да, я на зрение не жалуюсь. — Приближает он ко мне сердитое лицо. — И? Дальше что?

— Что?! Да я же на чёрта похожа!

— Скорее на его мать, — вставляет Иван с невозмутимой дотошностью.

— И что ты думаешь… Я смою грим, стяну парик и стану юной Марго Робби?!

— Ну, она так-то тоже дама на любителя. Мой близкий друг её сравнил недавно с сыном маминой подруги, которым непременно тычут в нос. Придраться вроде не к чему, а всё равно воротит. Кстати, знаешь, что объединяло всех его женщин?

Что? К чему это?

— Да что угодно: ноги, губы, может, цвет волос... — всё же отвечаю.

— Угу… — Кивает Иван равнодушно, а потом вдруг как рявкнет: — А хрен там! Ни-че-го.

— Как минимум они все женщины. — Упрямо развожу руками.

— Вот, собственно, и всё. Они все были разными! Худыми, полноватыми, пацанками и леди. А важно то, что здесь! — Хватает он в пригоршню воздух перед моим лицом. — Что чувствуешь, когда вдыхаешь рядом с ней. Что с тобой вытворяет её голос... Смотри! — Порывисто закатывает до локтя рукав. — У меня мурашки. Это от тебя. И я сейчас скажу тебе как на духу, как есть: за тридцать с лишним лет со мной такое было от силы пару раз!

Наш спор зашёл в тупик. Он не про мужиков.

— Звучит красиво. Правда. — Показываю «класс».

А больше сказать нечего. Я ему не верю.

Одно дело ляпнуть нечто подобное, чтобы закрыть завистницам рот. И совершенно другое утверждать на полном серьёзе.

Первое — уловка. Второе — издёвка. А третьего, вроде как, не дано.

— Ну, что на этот раз я сказал не так? — психует Иван.

— Мужчины любят глазами. И пока я не смою грим, твои слова не стоят ровным счётом ничего, — шепчу я прямо в широкую грудь, когда раскалённое тело вжимает меня в стену.

Хана его белоснежной рубашке, похоже...

Всё обозримое пространство теперь закрывают плечи Ивана и шея, а ещё подбородок, сжатые в строгую линию губы…

Всё. Нить разговора безвозвратно потеряна. Даже жаль, что на мне сейчас накладной нос с бородавкой.

А он смотрит в упор. Прямо всматривается!

Ну и пусть. Пусть! Вдруг одумается?

Ага. Размечталась.

Иван сжимает мою талию руками.

— Ничего не стоят, говоришь?

В голове мутится от его взбешённого тона.

Я так растеряна, что не сопротивляюсь, когда он хватает меня за затылок и жадно впивается в мои губы.

А ведь Иван не соврал. На коже под мужскими пальцами всполохи вот-вот готового разгореться пожара. И нет с его стороны даже тени брезгливости. Желание ощущаю, неуёмное, искреннее. Оно перекидывается с него на меня, как пламя от дуновения ветра. И я сама уже ищу второпях его губы.

— Пап, а где швабра? — доносится из гостиной, заставляя нас одновременно охнуть и резко отстраниться. — Я клубнику собрал. Но пол ещё липнет, надо помыть.

— Иди. — Уже мягче отталкиваю от себя Ивана. — Помоги ребёнку. А я уже не маленькая, сама справлюсь.

— Так бы и съел тебя, — шепчет он сбито, обжигая мне сердце дурной совершенно улыбкой.

Он прав, внешность — это про созерцание. А притяжение живёт внутри. Непредсказуемая совершенно штука.

Есть люди, глядя на которых глаз горит. А есть такие, с кем ты сам сгораешь.

Иван

— Всё, пап, она купается! — почему-то шёпотом говорит Степан, прислушиваясь к звукам льющейся воды. — Теперь рассказывай. Что вы там так долго делали?

Обсуждать это с пятилетним ребёнком?

Не рано ли?

— Ничего. Абсолютно ничего. Я достал халат и полотенца. Отдал. Она глянула, сказала — подойдёт. Спасибо. И всё.

— Что всё?

— Всё, — отсекаю твёрдо. — Мы вышли. И я пошёл за шваброй, а она в душ.

— Это самый скучный рассказ о Бабе-яге! — разочарованно вздыхает сынок. — Н-да, папа. С тобой каши не сваришь...

— Иди в кровать, уже поздно, — улыбаюсь, ероша льняные волосики на макушке своего любимого чада.

Но он отстраняется, насупив светлые бровки.

— И что, ты позволишь ей так просто уйти? — бурчит недовольно. — Куда она на ночь глядя? На улице метель и холодрыга. Она к метле примёрзнет!

— Одежда высохнет, и я сам её отвезу. — Притягиваю его ближе. Непривычно видеть Степана таким серьёзным и заботливым. И даже гостеприимным, если на то пошло. — Понимаешь, неприлично предлагать женщине… э… остаться на ночь! Она может плохо обо мне подумать.

— Я понимаю. Сначала надо долго ходить на свидания. Это знают даже в младшей группе садика. Но ты не бойся. Мы что-нибудь придумаем.

Я и не боялся. Ровно до этих его слов!

— Только, пожалуйста, не нужно самодеятельности! — С самым серьёзным видом смотрю ему в глаза. А то знаю я его… Учудит что-нибудь, как пить дать! — Мы взрослые люди, всё будет тип-топ.

— Ну, не знаю… — косится он на меня с сомнением.

— Мне кажется, мы ей тоже понравились.

Степан с выразительным вздохом достаёт из кармана трофей — «выбитый» клык.

— Я бы не стал рисковать.

Он хватает свою новую книгу и сбегает с ней к камину до того, как я успеваю что-нибудь ответить.

Озадаченно приглядываю за сыном ещё какое-то время. Степан сосредоточенно листает сказки, не замечая ничего вокруг. Кажется, я развёл панику на ровном месте.

А чему удивляться? В моей ванной моется голая женщина!

Когда подобное было в последний раз? Вот именно…

Пол уже сверкает от чистоты, на мне чистый свитер, а я всё никак не усядусь от нетерпения. Я совру, если скажу, что мне совсем безразлична внешность Ягодки.

На уровне ощущений она — просто космос! Эмоции от неё сшибают голову напрочь. Я очарован её голосом, опьянён тем, как она пахнет, сведён с ума реакциями тела. Дальше — слепая зона. И мне не терпится восполнить пробел. Хочу присвоить наконец-то своей ведьме облик.

У меня нет каких-то чётких ожиданий, только любопытство.

Не видать мне покоя, пока не узнаю, что скрывается за белыми линзами.

Может, там синева вечернего неба? Или сочная зелень весенней травы? Или карие своды осеннего леса?

Без таких мелочей её образ не завершённый.

Слышно, как перестала литься вода. Уже скоро…

Счёт на минуты. От предвкушения жар приливает к лицу. Навороченная швабра с распылителем с громким стуком отлетает в угол.

В горле резко пересыхает. Иду на кухню, чтобы налить себе стакан воды.

И понимаю ведь, что объективных причин для волнения нет. Она всё равно мне не в глаз запала, а в сердце. Однако когда меня осторожно трогают за плечо, пол как будто бы, качнувшись, уходит из-под ног.

— Волнуешься? — дразнит меня Ягодка.

— Уже нет, — с удивлением отмечаю, что меня так же резко отпустило. В груди искрит от её близости.

— Ну тогда обернись... — играет улыбка в её шёпоте.

Плавный поворот тела и мы уже стоим лицом к лицу.

Первая мысль — она моложе, чем рисовало воображение. Лет двадцать пять — двадцать восемь. Светловолосая и бледная. По распаренной коже к вискам краснеет полоска, оставленная резинкой от накладного носа, и Ягодка стыдливо трёт её, стараясь спрятаться в волосах.

Я мягко отстраняю её руки в сторону.

Жадно изучаю натёртые моей щетиной губы, едва заметные веснушки, поднимаю взгляд выше.

С глазами я вообще не угадал. Они у неё серые, как гладь зимнего озера, отражающего затянутое снежными тучами бескрайнее небо. В них столько первозданного покоя...

— Я пропал.

На её щеках расцветает смущённый румянец, нежный, будто закат на снежной глади.

Невесомо целую густые ресницы, переносицу, алеющий след от резинки, горящие губы, и от этого столько тепла внутри... Бог ты мой!

— Оставайся с нами, — шепчу одурманенно, вжимаясь лбом в её прохладный лоб. — И будем мы жить долго и счастливо…

— Не слишком ли быстро всё? — смеётся тихо Ягодка, целуя меня неразборчиво и застенчиво в угол рта.

— Может, так и должно быть? Как в сказке: они увидели друг друга и влюбились с первого взгляда. По-моему, у нас получится красивая история для внуков, — хриплю, улетая с того, как счастливо и бесхитростно она распахивает свои лучистые глаза.

— Хотела же я себе богатыря, способного полюбить душу, а не только красивое лицо. Выпросила…

— Когда ещё желаниям сбываться, если не в Новый год?

Воздух вокруг нас незримо искрит и пахнет… странно. Очень странно несёт жжёным пластиком!

— Ой… Там мои вещи остались! Я не разобралась, как пользоваться машинкой.

— Степан! — Срываюсь в гостиную, уже догадываясь, откуда ветер дует.

Сынок, довольный собой, стоит у дымящего чёрным камина. В одной руке крепко зажат сборник сказок, а другой он закидывает в ворох обугленных тряпок бусы Ягодки.

Краска на мухоморах идёт пузырями. Огонь потрескивает и шипит, будто живой.

— Там… Там же веник… тулуп… весь мой реквизит! Степан, что ты делаешь? — Прижимает Ягодка пальцы к губам.

— Я тебя переколодовываю! — гордо заявляет мой любимый оболтус. — Теперь ты и снаружи будешь красивая! Ну и кто молодец?

— Конечно, ты, — звучит её смех растерянным перезвоном.

— Иди ко мне, — с загадочной улыбкой подзываю к себе сына, опускаясь на корточки.

Степан тут же прибегает ко мне и обхватывает за шею, утыкаясь носом в свитер крупной вязки. Внимательно слушает всё, что я шепчу ему на ухо. Сосредоточенно кивает, беззвучно проговаривая сказанное мной, словно пробуя на вкус. А затем, важно расправив плечи, подходит к Ядвиге.

— Ты будешь моей мамой?

С какой же лёгкостью слетают с его губ эти четыре слова. С какой надеждой!

Я вместе с ним жду, затаив дыхание, пока она счастливо жмурится, сграбастав ребёнка в объятия.

Круто я придумал, правда?

Да я сегодня просто в ударе!

— Разве тебе, Солнышко, можно отказать? — Хитро заглядывает она ему в глаза. — Иван, ты как думаешь?

— Исключено. — Авторитетно качаю головой. — Нельзя. Без вариантов.

— Тогда подаришь нам на Рождество щеночков?

Это однозначно — ДА!

Меня взрывает ликованием. Пульс праздничным салютом стучит в уши!

А что там, кстати, про щеночков?..

Проматываю ещё раз последнюю фразу и подвисаю в прострации.

Иван — дурак? Меня сейчас поймали за язык!

Быстро же они спелись!

— Верёвки из меня вьёте! — вздыхаю с притворной досадой. А у самого улыбка до ушей и радости до неба.

Я, наконец-то, счастлив.