Найти компаньона для поездки в Амазонию оказалось совсем не просто. Все хотели увидеть буйство тропиков, но при этом боялись тропических болезней, высокой влажности и жары, всевозможных ползающих жалящих и кусающих насекомых и змей. Их страх мне был понятен – я точно так же боялся всего этого!

Но я был одержим идеей увидеть жизнь лесных индейцев и прожить вместе с ними какое-то время в первобытном тропическом лесу. И вот настало время, когда мое желание победило мой страх, и, так и не найдя себе компаньона, я решил ехать в Амазонию один! Уже после того, как я принял для себя это решение, мне представился случай.

В немецкоязычной части интернета висело маленькое неброское частное объявление: «Могу быть проводником к лесным индейцам Венесуэлы, пишите». Я написал, мне ответили… Так я познакомился с Акселем. Он оказался немцем, уже много лет живущим в Венесуэле и побывавшим во многих изолированных индейских племенах.

– Ты с ума сошел, – говорили все вокруг, – один едешь на другой конец света, к диким индейцам, какой-то немец должен тебя встретить где-то на аэродроме посреди джунглей в Южной Америке.

Всего этого я уже не слушал – я готовился к отъезду. Только одержимый мог понять одержимого, что такие объявления не дают компьютерные злодеи, и это мой шанс, который я не должен упустить.

Мой международный медицинский сертификат пополнился записями о прививках от желтой лихорадки, гепатита А и Б, брюшного тифа. И, заручившись для дополнительной страховки рекомендательным письмом от иллюстрированного глянцевого журнала о путешествиях, я отправился в посольство Венесуэлы получать визу.

– Вы хотите поехать к лесным индейцам Венесуэлы? – удивленно спросил меня консул. – Вы первый россиянин, который обращается к нам с подобной просьбой. Но почему? Туда, куда вы хотите поехать, не ездят туристы, там нет ни отелей, ни кемпингов.

– Меня не интересуют кемпинги и туристические центры. Я хочу увидеть, как живут индейцы хоти, продолжающие вести традиционный образ жизни.

– Хоти? Есть такой народ?.. Хм-м, хм-м, не знаю, не знаю… Вы знаете, что российским гражданам мы можем выдать туристическую визу сроком не более чем на двадцать один день пребывания в Венесуэле, и вам, скорее всего, не хватит этого времени, чтобы осуществить ваши планы, ведь индейцы постоянно кочуют по лесу. Где вы их найдете? Вероятно, необходимо также специальное разрешение для посещения изолированных индейских племен – всего этого я здесь в Москве не знаю. А что если вам не удастся там, на месте, получить такое разрешение, и где вы будете тогда находиться все эти дни? Хм-м, хоти, не знаю, не знаю… Мы вам сообщим о нашем решении через пару дней…

Через несколько дней, прошедших после этой беседы, я, имея годичную въездную венесуэльскую мультивизу, уже выходил из здания международного аэропорта Майкетия в Каракасе – видимо, консул в Москве решил, что я буду слишком долго выбираться из леса, и выдал мне «индульгенцию» для посещения своей страны.

После того как я получил багаж, стало ясно, что приключения начались практически сразу же – моя одежда, предназначенная для экспедиции, рекомендательное письмо и еще несколько нужных вещей, лежавших в одном из отделений моего рюкзака, были украдены.

Утром следующего дня я прилетел в город Пуэрто-Аякучо – столицу федеральной территории Амазонас. У выхода из здания аэропорта меня окликнул какой-то загорелый европеец с седой бородой. Его звали Аксель, именно с ним мы и списывались по интернету. Он сразу же познакомил меня со смуглым метисом – Эктором, которого представил в качестве своего компаньона и моториста.

Вид на Ориноко в окрестностях Пуэрто-Аякучо

Консул в Москве оказался прав – для посещения индейских территорий требовалось специальное разрешение местного муниципалитета, иначе ни о каком полете вглубь джунглей не могло быть и речи. Благодаря Акселю мы быстро оформили на меня такое разрешение и уже к обеду были готовы к вылету.

Перед отлетом решили поесть и зашли в один из местных баров. В помещении царил полумрак, за столиками сидели несколько метисов, на стенах висели портреты Че Гевары. И вдруг я вижу на стене увеличенную в человеческий рост фотографию семьи Ульяновых! Аксель изучает меню, а я стою и не могу надивиться.

– Пойдем отсюда, тут все дорого, – наконец, говорит он.

– Как это понять? Ладно, Че Гевара, но Ленин в Пуэрто-Аякучо? – не скрывая своего изумления, спрашиваю я его.

Аксель (слева) и Эктор на фоне этнографической коллекции, собранной Эктором

– А-а, ничего удивительного. Этот бар держат какие-то левые радикалы. Вот они и развесили эти портреты.

С Акселем и Эктором я лечу из Пуэрто-Аякучо в Сан-Хуан-де-Манапиаре – небольшой административный центр на севере федеральной территории Амазонас.

Маленький старый одномоторный самолетик «Сессна» плавно парит над пологом тропического леса, который начинается сразу же за окраиной Пуэрто-Аякучо. Внизу видны то изгибы мутной желтой реки, то водопады и горы. Вдруг посреди зеленого ковра джунглей мелькает селение с несколькими высокими конусообразными крышами, крытыми пальмовыми листьями.

– Что это? – стараясь заглушить шум мотора, кричу Акселю.

– Деревня индейцев пиароа.

Деревня индейцев пиароа, состоявшая как из прямоугольных строений, так и из традиционных конусообразных хижин, расположилась всего в нескольких минутах лета от Пуэрто-Аякучо. На ее окраине начинается густой лес.

Через час лета наша «Сессна» приземляется в Сан-Хуан-де-Манапиаре. Мы выходим из самолета. На меня с любопытством смотрят индейцы пиароа, окружившие самолет, – коренные обитатели здешних мест.

Однако, согласно материалам переписи индейского населения Венесуэлы, проводившейся в период 1982—1983 годов, уже в начале 1980-х годов в Сан-Хуан-де-Манапиаре проживали не только индейцы пиароа, но и банива, баре, гуахибо, пиапоко, пуинаве, ябарана, екуана. Общая численность населения поселка составляла пятьсот девяносто семь человек, среди которых были и не индейцы.

В Сан-Хуан-де-Манапиаре мы должны взять каноэ, закрепить на нем мотор, загрузить наши вещи, продукты и канистры с бензином.

У меня остаются неразрешенными две проблемы: где купить змеиное противоядие и как быть с чистой питьевой водой во время нашего пребывания в лесу. Я задаю эти вопросы Акселю. Его ответы на них поражают меня до глубины души.

Касательно змей он весело мне ответил, что все местные змеи очень ядовитые и именно поэтому никаких сывороток брать с собой не будем!

– Мы не сможем определить, какая именно по виду змея укусила, и, получив неверную инъекцию, человек быстрее лишь опухнет и умрет от какой-нибудь аллергии, – поясняет он. – Если же кого-либо и укусит змея, то мы в срочном порядке будем возвращаться по реке до Сан-Хуан-де-Манапиаре, где есть больница с необходимыми лекарствами.

Мой вопрос о чистой воде он вообще, по-моему, не понял.

– А зачем? Ведь есть река, из нее и будем пить.

Однако я настоял на своем, и в местной бакалейной лавке специально для меня был куплен раствор хлора. Аксель же и мои проводники на протяжении всего пути безо всякой дезинфекции преспокойно черпали пластиковой кружечкой воду из реки и пили ее.

На следующее утро мы отправляемся в путь. Двигаясь вверх по реке Манапиаре, а затем по ее левому притоку реке Парусито и далее по реке Каньо-Бандарита, через несколько дней мы должны достигнуть страны индейцев хоти – горы Сьерра-де-Маигуалида.

Аксель, и так выглядевший весьма живописно, – смуглая загорелая кожа, ковбойская шляпа с кожаной тесемочкой, оказался еще к тому же и весьма колоритным человеком.

В то время, когда я впервые его увидел, ему исполнилось сорок шесть лет. Он родился и вырос в Германии на берегу Боденского озера в городе Констанц. В середине 1980-х годов он впервые приехал в Венесуэлу и влюбился в эту страну, решил остаться здесь жить. Сначала он купил пять гектаров тропического леса на берегу реки Манапиаре. Местные индейцы пиароа помогли ему построить небольшой дом. В нем он и прожил один первые пять лет, разводя кур и выращивая манго, до тех пор, пока в амазонскую глубинку не приехала на практику молодая красивая венесуэлка-врач. Они поженились, и сейчас у Акселя двое детей и свой дом в Пуэрто-Аякучо. Однако большую часть своего времени Аксель проводит в постоянных путешествиях по сельве.

– Какие разные все люди, Аксель. Из Восточной Европы едут к вам в Германию, стараются там осесть. А немцы уезжают в Южную Америку, в Амазонию. Как все это понять?

– Не знаю. Но мне очень нравится моя нынешняя жизнь. Немцы – они спят все на ходу, а здесь – живые непосредственные люди.

– Знаешь, ты не Аксель – ты Данди-крокодил! Помнишь, как тот герой популярного австралийско-американского боевика?

– А меня так и называют в немецком посольстве в Каракасе, – смеется и поправляет свою ковбойскую шляпу с широкими полями и кожаной тесемочкой.

В бакалейной лавке в Сан-Хуан-де-Манапиаре Аксель покупает пачку сигарет.

– Зачем тебе сигареты, ведь ты не куришь? – спрашиваю я его.

– На реке Парусито есть несколько порогов, через которые мы должны будем пройти на каноэ. Около них всегда стоят индейцы ябарана – они и помогут нам перетащить наше тяжелое каноэ через пороги, а мы их отблагодарим за это сигаретами.

Так и оказалось. Через двадцать километров движения вверх по реке Парусито дальнейший путь нам преграждает сильный и бурный поток. Это порог Рудольфо Саломон. Перед самой стремниной к берегу пришвартовано длинное узкое выдолбленное из цельного древесного ствола индейское каноэ. Рядом с ним стоят его хозяева – индейцы ябарана. В каноэ у них лежат ружье и явно совсем недавно подстреленный на охоте тапир.

Равнинный тапир (Tapirus terrestris) широко распространен в лесах Южной Америки, от лесов бассейна реки Ориноко до Северной Аргентины. Это крупное непарнокопытное животное с длиной тела около двух метров, высотой в холке около одного метра и массой до двухсот килограммов, отличительной чертой которого является небольшой подвижный хобот, завершающийся пятачком. Тапир – один из главных объектов охоты для индейцев тропических лесов бассейна рек Ориноко и Амазонки. На него охотятся, прежде всего, из-за вкусного и питательного мяса.

Детеныши тапира легко приручаются, поэтому домашних тапиров можно часто видеть в индейских деревнях.

Ябарана, и правда, знают, зачем они здесь. За несколько сигарет индейцы действительно готовы помочь перетащить нашу лодку через порог. Пока ябарана с моими проводниками медленно тянут каноэ через бурлящую стремнину, я пробираюсь через джунгли вдоль берега, попутно делая несколько снимков событий, происходящих в этот момент на реке.

Порог остается позади, мы благодарим ябарана за помощь и продолжаем свой путь вверх по реке Парусито. Но река не дает нам расслабиться – впереди бурлит новый порог. Помошников ябарана не видно. Нас остается только трое, поэтому Аксель надрывно кричит мне: «Снимай штаны, прыгай в воду, ты сейчас нам нужен – поможешь перетащить лодку через порог!» Я раздеваюсь и быстро прыгаю за борт. Не без усилий мы протаскиваем тяжелое выдолбленное из цельного древесного ствола каноэ через опасные буруны.

По материалам переписи индейского населения Венесуэлы 1982—1983 годов, все ябарана проживали в федеральной территории Амазонас. Их общая численность оценивалась в 150 человек, что составляло лишь 0,11% от всего индейского населения Венесуэлы.

Деревни этих индейцев, удаленные друг от друга на несколько километров, расположены по берегам рек Манапиаре – Парусито – Каньо-Бандарита. Они ведут оседлый образ жизни и поддерживают дружественные отношения как с креольским населением Венесуэлы, так и со своими ближайшими соседями – индейцами пиароа, панаре и хоти. Ябарана практикуют подсечно-огневое земледелие, выращивая горький маниок, различные сорта бананов, сладкий перец, ананасы, манго, содержат кур. В тех местах, где лес переходит в льяносы, разводят крупный рогатый скот.

Маниок (Manihot esculenta) – растение из семейства молочайных, одна из важнейших сельскохозяйственных культур тропической Америки. Размножается черенками. В пищу используются большие клубнеобразные корневища, которые можно выкапывать по мере надобности. Наиболее ценная в пищевом отношении разновидность, так называемый горький маниок, содержит синильную кислоту. Чтобы ее удалить, клубни очищают, вымачивают в воде, затем растирают на терке, и из получившейся массы отжимают ядовитый сок. Маниоковый крахмал допускает длительное хранение и служит для выпечки лепешек, которые в венесуэльской Амазонии и индейцы, и креолы называют касабе.

В отличие от маниока, деревья манго исторически не росли в Южной Америке. Родина манго в Индии. В Южную Америку манго завезли европейцы, и сейчас манговые деревья широко распространены по всему континенту. Их активно культивируют индейские племена. В бассейнах рек Манапиаре и Парусито плоды манго созревают в апреле-мае, и если их не срывать, то переспевшие фрукты, срываясь с веток, падают на землю. Находясь под кроной мангового дерева, можно получить болезненный удар по голове увесистым плодом.

Для ябарана характерна высокая дисперсность расселения, и это обстоятельство отнюдь не способствует сохранению культурной идентичности этого малого народа. Более или менее компактно они проживают лишь в нескольких небольших деревнях, расположенных на берегах реки Парусито. Помимо этого, региона некоторые ябарана также живут в городках Сан-Хуан-де-Манапиаре и Сан-Фернандо-де-Атабапо.

Материальная культура ябарана близка как культуре индейцев пиароа, так и сельского креольского населения Венесуэлы. Современные ябарана не ходят в набедренных повязках, а носят одежду креольского типа. Говорят как на языке ябарана, относящемся к карибской группе языков, так и на испанском.

В первый день нашего путешествия по реке Парусито останавливаемся в деревне Махагуа, где совместно проживают около пятидесяти индейцев пиароа и ябарана. У них мы должны взять помощника для дальнейшего похода к хоти.

Пользуясь случаем, решаем раздобыть у местных жителей фруктов в дорогу.

Мужчина средних лет ведет нас на плантацию, которая находится в лесу недалеко от деревни. Тропа уходит вглубь леса. За нами бегут двое любопытных мальчишек, которые с интересом разглядывают меня.

«Надо бы им что-нибудь показать или подарить», – думаю я. Но что?

Под руку попадаются деревянные зубочистки. Показываю, как ими надо пользоваться, ковыряю в зубах и демонстративно сплевываю условно извлеченные остатки пищи. Мальчишки завороженно смотрят. Получают в подарок несколько штук зубочисток. Тут же повторяют мои движения, точно так же деловито сплевывают, – на их лицах гримаса разочарования и недоумения – зачем все это, и тут же выбрасывают никчемный подарок.

Дети ябарана деревни Махагуа

Плантация ябарана представляла собой классический пример ведения подсечно-огневого земледелия. Среди джунглей была сделана расчистка размером сто на тридцать метров: большие деревья срубили и после того, как они высохли, их сожгли. В беспорядочном нагромождении повсюду валялись обугленные недогоревшие стволы. Среди этого древесного беспорядка индейцы посадили бананы и другие культурные растения.

Расчистка густого леса под возделываемое поле – тяжелый трудоемкий процесс, поэтому при ведении подсечно-огневого земледелия характерна система, при которой на небольшой площади обрабатываемого пространства одновременно, в целях экономии места, на ограниченном участке высаживают сразу несколько культивируемых растений.

Автор книги в деревне Махагуа

На деревьях почти нет плодов.

– Сухой сезон – все высохло, – поясняет Аксель.

Возвращаемся обратно в деревню. Сопровождающий нас индеец предлагает нам взять с собой копченое мясо тапира. Над слабо тлеющими углями сооружена решетка из прутьев, на ней лежит мясо.

– Хочешь попробовать? – спрашивает Аксель.

Еще бы нет! И тут я вижу, как он протягивает руку к лежащим кускам, а от них с жужжанием разлетается целая стая зеленых мух. Сам кусок с коричневатой не то шерстью, не то щетиной. Ябарана наблюдает за мной. Делать нечего, сохраняя спокойствие, двумя пальцами отламываю маленький кусочек. Да, действительно, вкусно. Но мухи, щетина, жара… Тут же отворачиваюсь и тайком проглатываю сильнодействующий антибиотик. Берем в дорогу у ябарана спелые плоды манго и немного мяса тапира.

Эктор и Аксель оживленно беседуют с хозяином дома, который попутно предлагает выпить забродившего пива местного производства. Аксель берет калебас, зачерпывает в деревянном корыте хмельного напитка, с удовольствием пьет.

Калебас – миска, может быть различной формы и емкости, изготавливаемая из твердой скорлупы различных видов тропических плодов и фруктов. В качестве повседневной кухонной утвари широко используется во всех индейских племенах, проживающих в бассейнах рек Ориноко и Амазонки.

– Андрей, хочешь пива ябарана? – вновь спрашивает меня Аксель.

Подхожу к корыту, заглядываю. В пиве, видно невооруженным глазом, плавают не то инфузории-туфельки, не то еще какие-то каракатицы. Старательно сдерживаю эмоции – нельзя обидеть гостеприимных хозяев дома – отказываюсь. Так мне никаких антибиотиков не хватит!

Жилище пиароа в деревне Махагуа

Среди традиционных индейских построек с крышами, крытыми пальмовыми листьями, стоит какое-то небольшое недостроенное заброшенное каменное строение.

– Что это за постройка? – интересуюсь я.

– Власти из Сан-Хуан-де-Манапиаре решили построить здесь школу для детей ябарана. Здесь нет дорог. Кирпич для строительства завозят в сезон дождей, когда поднимается уровень воды в реке, на большой лодке из Сан-Хуан-де-Манапиаре.

Для себя я делаю вывод, что школу, видимо, достроят к концу следующего сезона дождей, в большую воду.

Ябарана во многом утратили свою культурную идентичность, поэтому сегодня представляется достаточно проблематичным судить об исконной форме их традиционного жилища. В разные годы мне довелось наблюдать различные типы жилищ у этих индейцев.

В 2001 году у ябарана мной были зафиксированы прямоугольные хижины под двускатными крышами, крытыми пальмовыми листьями, не имевшие стен либо имевшие лишь продольные стены, сделанные из расщепленных пальмовых стволов.

В 2006 году, вернувшись в Махагуа во время проведения своей четвертой экспедиции, я увидел построенную ябарана хижину в форме овала со стенами из перекрещенных жердей, обмазанных глиной.

В Махагуа стоит и традиционное, хотя несколько и видоизмененное, жилище индейцев пиароа – круглое в плане строение с высокой конусообразной крышей.

Аутентичной формой жилища у пиароа является остроконечный круглый в плане постепенно расширяющийся к низу и спускающийся до самой земли купол, крытый пальмовыми листьями. Под влиянием креольской культуры пиароа стали возводить дома с решетчатыми стенами, обмазанными глиной, сохраняя при этом куполообразную форму крыши. Лишь в немногих наиболее удаленных и изолированных от цивилизации местах пиароа продолжают строить традиционное жилище с крышей, спускающейся до самой земли и служащей одновременно стенами.

Ябарана и пиароа используют для покрытия крыши большие длинные пальмовые листья. На их стеблях расположено множество осокообразных длинных листочков, расходящихся в противоположные друг от друга стороны. Перед тем как начать их укладывать на каркас крыши, заготовленные заранее листья тщательно высушивают особенным способом.

Внутренняя сторона крыши жилища ябарана

Осокообразные листочки одной стороны стебля загибают, поворачивают на 180 градусов параллельно листочкам другой стороны. В таком сложенном пополам состоянии пальмовый лист оставляют под гнетом на солнцепеке. После того как листья полностью высохнут, получаются готовые заготовки. На жерди крыши их укладывают, начиная снизу вверх, параллельно земле, очень плотно подгоняя одну заготовку к другой таким образом, чтобы осокообразные листочки шли плотным настилом один на другой сверху вниз. При этом каждую заготовку аккуратно привязывают лианами во всех местах ее пересечения с жердями – получается надежная водонепроницаемая крыша, которой не страшен ни один тропический ливень и которая прослужит своим хозяевам несколько лет.

Идем дальше вверх по реке, проплываем очередную деревню ябарана. Плывем мимо, не останавливаемся. На шум мотора выбегает почти все население деревни – чумазые дети, мужчины, женщины. И вдруг вижу за ними одинокую белую женщину, блондинку, печально глядящую нам вслед.

«Кто такая, откуда она здесь одна среди индейцев»? – думаю.

Аксель тоже не знает и не понимает. На обратном пути мы сделали остановку в этой деревне. Никакой белой женщины уже не было. Мои проводники разговорились с индейцами. Оказалось, что белая женщина недавно уплыла – она польский антрополог. В Сан-Хуан-де-Манапиаре расположена католическая миссия, где есть польские миссионеры. Видимо, оттуда она и пришла в отдаленную деревню ябарана на реке Парусито.

На ночлег останавливаемся в доме ябарана, который помог нам перебраться через пороги. Хозяин остался на порогах, а в доме хозяйничают его родственники. Дом креольского типа, под рифленой металлической крышей, стоит в льяносах у подножия гор Сьерра-де-Маигуалида. Рядом с домом расположен открытый навес, опорные столбы поддерживают конусообразную крышу, крытую пальмовыми листьями, – это гостевой дом, где гости могут развесить свои гамаки. Чуть поодаль – загон для скота.

Хозяева гостеприимны – угощают нас супом из пираньи. Он приправлен таким количеством перца, что даже я, любитель острого, начинаю кашлять – перебивает дыхание. Отдельно подается маниоковая крупа, которую по вкусу добавляют в суп. Она разбухает в горячей воде – получается сытная похлебка.

Из Махагуа пешком приходит молодой ябарана – он пойдет с нами дальше и будет помогать готовить еду, пока мы будем жить у хоти.

Завязывается разговор с хозяевами ябарана. Рядом, прислоненная к стене, стоит длинная духовая трубка хозяина – мужчины средних лет, как выясняется, он купил ее у индейцев екуана. На земле лежат стрелы для духовой трубки. Молодые родственники убирают с глаз долой оружие, заботливо укладывая его на низко свисающую кровлю крыши.

Торговый обмен широко развит между индейскими племенами тропических лесов и льяносов Южной Америки, в значительной степени способствуя взаимопроникновению культур.

Вокруг нас вьется маленький сын хозяина, всячески пытаясь привлечь к себе внимание гостей. У него странная прическа – ото лба до середины головы все волосы аккуратно выбриты. Показываю на прическу мальчика и спрашиваю Акселя: «Это традиционная прическа ябарана»?

Аксель как-то странно отвечает, ничего не поясняя при этом: «Это его отец так подстриг. Его все считают немного сумасшедшим».

Я так ничего и не понял – то ли это традиционная прическа ябарана, то ли во всем виноват неуравновешаенный характер отца мальчика. Угощаю мальчугана витаминами С, которые я прихватил с собой из Москвы для поддержания сил. Он ест их как конфеты и старается повторить незнакомое ему слово по-русски: «Витаминá».

Эктор – наполовину индеец барé, он часто сопровождает Акселя в его путешествиях. С Эктором я решаю разведать ближайшие окрестности, и мы отдаляемся с ним от приютившего нас дома ябарана.

Здесь у подножия гор Сьерра-де-Маигуалида раскинулась широкая равнина. Кругом ни души. Вдруг я замечаю на земле следы множества босых человеческих ног.

– Чьи это следы? – спрашиваю на русском, показывая на отпечатки.

– Индейцев панаре, – понимает он мой вопрос и отвечает на испанском.

– Куда они ведут? – продолжаем изъясняться на ломаном испанско-русском эсперанто, помогая себе жестами.

– В их деревню, – показывает за горы, – идти туда всего два часа, – показывает на часы.

На следующее утро ябарана помогают нам донести наши вещи до реки и уложить их в каноэ. Мы прощаемся с ними и отправляемся дальше в путь вверх по реке Каньо-Бандарита. Сегодня мы должны увидеть индейцев хоти.

– Аксель, ты видел анаконду?

– Я – нет, ее очень сложно увидеть.

– А ты, Эктор?

– Я видел, но только один раз. Я был в лодке на реке и вдруг смотрю, подняв голову над водой, совсем рядом вдоль берега плывет анаконда. Очень большая, на меня даже внимание не обратила.

Сильный тропический ливень неожиданно застает нас на реке. Наше каноэ начинает быстро заполняться водой. Чтобы окончательно не намокнуть, мы причаливаем к берегу и прячемся под крону тропического леса. Но дождь настолько сильный, что уже через пару минут на мне вымокает вся одежда, кожаные ботинки сыреют, становится попросту холодно. Стоять на одном месте, пережидая дождь, скучно, и Эктор начинает обходить ближайший подлесок. Через минуту он подзывает нас к какому-то дереву и указывает на его плоды, говорит, что их можно есть.

Наше каноэ на реке Парусито

Такого прежде я никогда не видел, даже на фотографиях. Плод этого дерева представлял собой круглый ярко-желтый шар размером со средней величины яблоко и имел плотную оболочку-кожуру. Съедобным было то, что находилось внутри.

Необходимо было взломать оболочку. Под ней находились шесть крупных симметрично расположенных косточек, по форме и величине напоминавшие финики. Сами косточки располагались в густой плотной киселеобразной слизи. На вид все это выглядело не очень-то приятно, но съедобной была именно слизь. Надо было взять косточку в рот, сосать и обгрызать ее до тех пор, пока полностью не проглотишь всю эту слизистую массу – она обладала приятным тонким сладким и тонизирующим вкусом.

Два дня мы поднимались вверх по течению реки Парусито, а затем по ее небольшому левому притоку – реке Каньо-Бандарита. Наше длинное узкое каноэ, выдолбленное индейцами пиароа из цельного ствола дерева и оснащенное мотором, сторонясь затопленных стволов упавших деревьев, монотонно следовало многочисленным изгибам мутно-желтой реки. С обеих ее сторон величественно возвышался роскошный тропический лес. Кайманы и игуаны с любопытством поглядывали на нас с берега, речные дельфины то и дело всплывали, показывая свои спины, пугаясь шума мотора, на деревьях затихали обезьяны-ревуны, над головой пролетали попугаи, туканы, огромные коричневые бабочки морфо – всюду кипела жизнь! В эти дни я чувствовал себя счастливым – редкое ощущение реального счастья в настоящий конкретный момент – сбылась моя давняя мечта!

Река Парусито

Мои проводники искали лишь им знакомые приметы, как выяснилось позже, – тихую лагуну, скрывавшуюся за очередным изгибом реки. Через несколько часов хода причаливаем каноэ к берегу – до стоянки хоти дальше надо идти пешком.

Аксель и Эктор снимают японский подвесной мотор, выгружают на берег бочки с бензином. Смотрю, они просто заносят все это добро в ближайшие кусты, лишь слегка прикрывая его ветками. У хоти мы должны провести несколько дней, в нескольких километрах от этого места.

– Как же мы оставим здесь мотор, бензин и каноэ без присмотра? Вдруг кто-нибудь украдет все это? Как же мы тогда вернемся назад? – недоуменно спрашиваю я.

Первые минуты встречи с хоти

Женщина хоти

– Не волнуйся, здесь в Сьерра-де-Маигуалида нет людей, – отвечают мне проводники.

Вдоль лагуны идет тропа, уходящая от Каньо-Бандарита вглубь леса. Оставив каноэ на берегу реки, мы двигаемся в путь. Сразу же приходится пробиваться через сплетения лиан и какие-то колючки, помогая себе мачете. Но лес скоро кончился, и мы вступили в льяносы. Я увидел величественную гору-тепуи Яви, возвышавшуюся над долиной.

Тепуи – древние горы Гвианского плоскогорья на юге Венесуэлы и севере Бразилии. Для тепуи характерны плоские вершины.

Путь по льяносам оказался также недолгим – мы вновь вступили под полог тропического леса, раскинувшегося у подножия диких и таинственных гор Сьерра-де-Маигуалида. Тропа вела к индейцам хоти.

Я еще никого не успел увидеть, когда мои проводники кому-то приветственно закричали. Тропа проходила вдоль небольшой лесной речушки, на другом берегу которой показался голый индеец, на нем были надеты лишь зеленая набедренная повязка и красные бусы на шее. Он что-то кричал на незнакомом языке и оживленно нам жестикулировал, указывая на хрупкую переправу через разделяющую нас речушку. Переправа представляла собой импровизированный мосток, образовавшийся благодаря упавшим стволам деревьев, к ним хоти в качестве поручней привязали лианами несколько крупных стеблей от больших листьев пальмы. Индеец помог нам перенести вещи на другой берег, и мы оказались лицом к лицу с хоти.

Хоти – немногочисленный индейский народ, насчитывающий в настоящее время около девятисот человек. Они живут в тропических лесах на границе федеральной территории Амазонас и штата Боливар в Венесуэле. Первые контакты хоти с внешним миром состоялись в 1940-х годах. Однако тогда они были спорадическими и не имели постоянной основы. В жизни древнего народа мало что изменилось. Племя делится на несколько субэтнических групп: оречикано, чикано, шикана, варувару, юана и другие.

Один из моих проводников незадолго до нашей маленькой экспедиции на берега Каньо-Бандарита был у одной из таких групп хоти. С его слов, они радушно его встретили, и он прожил вместе с ними полгода. Поэтому теперь мы пришли, можно сказать, к старым друзьям и вполне логично рассчитывали на радушный прием. Так и выходит – хоти нам рады.

Все поселение хоти состоит из двух хижин, расположенных в десяти метрах друг от друга, одна из которых заброшена, вокруг плотной стеной возвышается девственный лес. Немного в стороне, в лесу, безо всякой расчистки, просто под пологом деревьев, находится третья хижина, к ней ведет протоптанная тропа.

Жилище хоти

Пустующее жилище хоти

Группа хоти, к которой мы пришли, жила здесь уже два года. Как мне пояснили, всего она состояла из тринадцати-пятнадцати человек.

Проводники называют мужчину Матео.

– Почему Матео? Его так зовут или он понимает по-испански? – огорченно спрашиваю я.

– Нет, он не Матео и по-испански не понимает и не говорит. Но надо же его как-то звать. У него другое какое-то очень сложное и длинное имя на языке хоти – слишком долго и сложно нам его произносить. Вот мы и зовем его Матео.

Встретивший нас хоти жестами дает понять, что сейчас мужчины и часть женщин ушли на несколько дней на охоту, так что нас встречает всего восемь человек – мужчина лет сорока, его жена, молодая женщина с грудным ребенком, две девочки пяти-семи лет и два мальчика восьми-десяти лет.

Мужчины и женщины хоти ходят практически обнаженными. Мужчина и мальчики носят набедренные повязки. У женщин и девочек лобок прикрывает лишь небольшой треугольничек, сотканный из хлопка, на груди у них висят, одетые крест-накрест, бусы из разноцветного бисера.

В знак гостеприимства Матео угощает нас имевшейся у хоти копченой пиранью и рыбой – местной разновидностью сома. Пиранья оказывается очень вкусной и напоминает мне обычного российского карася, разве только в ней значительно меньше костей. В свою очередь, мы дарим индейцам заранее припасенные для них две пачки пищевой соли, зажигалки, крючки, лески, иголки.

Густой лес надежно скрывает мир хоти

Интерьер жилища хоти

С разрешения хоти развешиваем свои гамаки в стоящей по соседству с их жилищем пустующей хижине, принадлежащей индейцам ябарана. Мои проводники разъясняют, что такое соседство – исключение. Ближайшие соседи хоти – индейцы ябарана – практикуют подсечно-огневое земледелие и живут в нескольких километрах отсюда в постоянной деревне, а здесь у них небольшая заимка-плантация в лесу. Рядом, вместе с хоти, вроде как веселее в первобытном лесу, и ябарана сюда периодически наведываются собирать урожай.

И, действительно, приглядевшись, я увидел беспорядочно разбросанные между лесными деревьями посадки горького маниока, бананов для варки, красного сладкого перца, папайи, саженцы деревьев какао и манго.

Индейцы ябарана повалили здесь несколько исполинских деревьев, отчего образовалась поляна диаметром в десять-пятнадцать метров. Тут же совершенно без присмотра ходили оставленные хозяевами и куры ябарана, к которым хоти не проявляют ни малейшего интереса. Точно так же хоти не проявляли интереса ни к созревшим плодам на деревьях ябарана, ни к прочему их оставленному хозяйству. Все необходимое для жизни хоти приносили из леса и ловили в реке.

Хоти, к которым мы пришли, совсем не говорили по-испански, поэтому наше общение с ними происходило, по большей части, на языке жестов. Я спрашивал, как на их языке называется тот или иной предмет. Хоти отвечали, я записывал и потом пытался произнести. Мы охотно общались друг с другом, узнавая каждый для себя много нового.

Еще в середине ХХ века хоти ходили совершенно обнаженными. Моду на набедренные повязки они переняли совсем недавно от своих соседей – индейцев панаре, с которыми состоят в культурном родстве. Сегодня набедренной повязкой у мужчин служит кусок хлопковой материи, протянутый между ног, концы которой перекидываются через поясной шнур спереди и со спины.

В 2001 году женщины хоти продолжали ходить практически обнаженными. Вся их одежда представляла собой маленький треугольный кусочек хлопковой матери, прикрывающий лобок.

Вырываю из записной книжки чистый листок и рисую на нем нехитрый портрет рядом стоящего мальчишки – он очень рад, что я его нарисовал. Дарю ему этот листок.

– Вы хоти? – спрашиваю я индейских мальчишек на чистом русском языке, показывая на них рукой. Они понимают только язык жестов, да слово «хоти» и, выпрямившись, гордо отвечают мне: «Хоти!»

У своей хижины ябарана оставили корыто для пива, украшенное вырезанными головами ягуаров

Интересный рисунок

Я обращаю внимание, что на нашей расчистке по земле и поваленным деревьям в огромных количествах ползают какие-то маленькие ярко-красные жуки. Особых хлопот они вроде бы нам не доставляют.

– Кто это? – спрашиваю хоти.

– Укуньи, – говорят.

– Кусаются? – и сопровождаю свой вопрос характерным движением пальцев, изображая укус. Корчат гримасы, что-то говорят на своем языке – понимаю, что кусаются.

Пытаюсь повторить вслух вслед за ними «укуньи». Мое произношение на хоти вызывает всеобщее веселье и улыбки. Зато с обозначением дождя значительно проще – на хоти это просто долгое «о-о-о-о-о-о».

Наибольшей популярностью у всех хоти, как и у ябарана, пользуются мои витамины С. Они нравятся всем – и взрослым, и детям. Поэтому в скором времени все хоти научились произносить по-русски: «Витаминá».

Хоти разрешают мне свободно заходить к ним в хижину, благодаря чему я имею возможность подробно изучить ее конструкцию и интерьер. Их жилище представляет собой прямоугольную в плане хижину под двускатной крышей, крытой большими пальмовыми листьями (такими же, какими устилают крыши своих жилищ индейцы ябарана), доходящей до земли. Каркас хижины составляют жерди, скрепленные между собой в п-образную форму – непосредственно на них и опирается вся конструкция крыши. Но в отличие от искусной, с большим мастерством подогнанной и сплетенной крыши у ябарана, у хоти пальмовые листья набросаны с весьма условной подгонкой, что выдает временный, непостоянный характер данного типа жилища. На верх п-образного каркаса хозяева продольно настелили жерди, что позволило им организовать своеобразный чердак под смыкающейся кровлей – на нем хранятся духовые трубки, копья, корзины.

Каждый хоти, за исключением грудного ребенка, спящего вместе со своей матерью, имеет свой гамак.

Гамаки хоти – это многочисленные почти двухметровые нити, скрученные из растительных волокон, несколько раз перетянутые в поперечники по всей своей длине такими же, но более тонкими, нитями.

В хижине у хоти постоянно тлеют три-четыре костра, которые по мере надобности с помощью умелых и ловких движений они заставляют вновь вспыхнуть, используя при этом не только свое умение, но и специальные маленькие плетеные опахала, лежащие рядом с костром.

Автор книги около хижины хоти

К опорным столбам конструкции жилища в большом количестве подвешены плетеные корзины с домашним скарбом. На плотно утоптанном земляном полу лежат плетеные циновки и стоит деревянный чурбан для сидения.

Вместе с людьми в хижине живут две собаки, имеющие свой персональный настил-лежак, попугай с ярким зелено-красно-желтым оперением, какая-то маленькая лесная птичка со своими крохотными птенцами и пушистый зверек-грызун, которого хоти называют лара.

Трут для добывания огня

Под крышами хижин висят подвязанные лианами сухие чурки – хоти до сих пор добывают огонь трением, и чурки ни при каких обстоятельствах не должны намокнуть! Тонкую стружку, получающуюся в процессе выточки стрел для духовой трубки, используют для разжигания огня – у хоти также всегда найдется ее небольшой сухой пучок.

Следуя какому-то своему обычаю, хоти развесили черепа и челюсти съеденных ими животных на шесты и ветки вокруг своей хижины, так что возле их жилища красовались большие челюсти тапира, челюсти маленьких кайманчиков, обезьяньи черепа.

Тропическая ночь наступает очень быстро. Разница между светлым временем суток и полной темнотой составляет всего двадцать-двадцать пять минут.

Ложась спать, мои проводники всегда долго беседуют между собой на испанском. Сопровождающий нас индеец ябарана чаще молчит и не участвует в этих разговорах. За стенами хижины слышатся звуки ночного леса.

Лишь как-то раз в одну из ночей наш ябарана прервал их разговор. Тогда я еще не знал хорошо испанского и разобрал только «ла тигра». Беседующие тут же замолчали и стали прислушиваться.

А наутро Аксель спросил меня: «Ты ночью что-нибудь слышал?»

– Да так, ничего особенного, как и раньше, обычные звуки ночного леса.

– Наш ябарана ночью в лесу, совсем рядом, слышал рычание ягуара, он ходил где-то недалеко от нас.

Только теперь я осознал значение ночного «ла тигра».

Мои проводники каждый день надолго уходят на охоту или рыбалку.

Они говорят мне: «Пойдем с нами! Чего тебе тут сидеть?»

Я отказываюсь. Тогда они спрашивают меня: «Ты побудешь здесь один, хорошо? Тебе не будет страшно?»

Мне их вопросы кажутся просто глупыми. Они не понимают, что я остаюсь здесь ради хоти и никакого страха вовсе не испытываю.

Проводники уходят, и я остаюсь один на один с хоти. Мне интересно быть с ними, наблюдать за их жизнью.

Хоти, кажется, тоже понимают странного пришельца, интересующегося их жизнью, – никакой агрессии или неприязни – наоборот, индейцы с охотой показывают мне, чем они занимаются, разрешают зайти в хижины.

Один из мальчишек приносит из леса странный плод продолговатой формы. Говорит, что это некая курвата. С очень серьезным видом он начинает что-то мастерить из курваты, ловко орудуя ножом. Я наблюдаю за ним. Он разламывает плотную кожуру ножом – внутри большая мохнатая белая метелка. Выкидывая за ненадобностью метелку, он продолжает деловито расщеплять и резать плотную оболочку курваты. Сделав таким образом несколько продолговатых заготовок, соединяет их между собой в какой-то только ему понятной последовательности. В итоге получается своеобразная крестообразная штуковина, напоминающая не то самолет, не то какой-то замысловатый каркас. Паренек критически осматривает получившееся изделие.

Курвата

Конструкция, изготовленная из курваты

– Что это, самолет? – спрашиваю его, изображая шум мотора и показывая на небо. Над территорией хоти изредка пролетают самолеты, и мне кажется, что мальчишка мог его имитировать.

– Курвата, – опровергая мой жест, говорит он мне в ответ с очень серьезным выражением лица.

Что такое курвата? Всего лишь плод, игрушка или нечто большое для сакральных воззрений этих индейцев? К сожалению, я не знаю языка хоти, хоти не говорят на испанском. Между нами пропасть двух миров, а не только языковой барьер. Мы имеем лишь удовольствие наблюдать друг друга. Так проходят дни.

Одно из любимых занятий мальчишек хоти – игра на тонких бамбуковых флейтах. Их у хоти несколько. Все они имеют разный диаметр, и поэтому каждая из них обладает своей тональностью. Мальчишки, выдувая на флейтах нехитрые мелодии, имеют очень серьезный вид. Звучащие мелодии почти не повторяются – похоже, что они импровизируют по ходу игры.

Я хочу обменять у них эти музыкальные инструменты, чтобы увезти с собой домой в Москву. Предлагаю мальчишкам взамен рыболовные снасти и металлические колокольчики. Они ни в какую и ни на что не хотят менять свои флейты! Мне это кажется странным, ведь несколькими днями раньше я выменял у взрослого мужчины на две зажигалки и металлические ножнички длинную духовую трубку и целый колчан со стрелами, видимо, эти флейты имеют для хоти какое-то сакральное значение.

Игра на флейте

Каждый день перед закатом и рассветом солнца хоти играют монотонную мелодию на нескольких разнотональных бамбуковых флейтах, возможно, приветствуя каких-то своих духов. Иногда вечером Матео затягивает тихую протяжную песню.

Дни у хоти проходят в рутинной работе – женщины готовят еду, скручивают из растительных волокон при помощи веретена нити, Матео вытачивает новые стрелы для своей духовой трубки, которую он называет уана, заготавливает дрова в лесу, женщины и дети помогают ему донести их из леса до хижины.

Подготавливая стрелу для выстрела из духовой трубки, охотник наматывает на нее в трех-четырех сантиметрах от ее толстого конца щепотку капока – хлопкоподобного растительного волокна, образующегося на внутренней стороне створок плодов дерева сейба (Ceiba pentandra), придавая ему форму конуса, сужающегося к острию стрелы. Для дополнительной плотности капок перетягивают тончайшими растительными ниточками-волокнам. Получается стрела с пыжом, которую вставляют в отверстие духовой трубки. Опытный стрелок способен при выдохе послать такую стрелу точно в цель на расстояние до двадцати пяти – тридцати метров. Идя на охоту, мужчины хоти заранее запасаются нужным количеством подготовленных для стрельбы стрел, держа их наготове в бамбуковом футляре, подвешенном на шее.

Если надо принести из леса плоды пальмы кукурито (Attalea maripa (Maximiliana regia Mart)) – одного из основных продуктов питания хоти, молодая женщина берет плетеную корзину для переноски тяжестей, лямку, прикрепленную к ней, надевает на лоб и доставляет плоды к хижине. В этом ей помогает ее маленькая дочка лет пяти, корзину которой нагружают по мере ее сил.

В редкие минуты, когда нет никакой текущей работы, все мерно покачиваются в своих гамаках, при этом, чтобы не вставать, Матео отгоняет назойливых вездесущих кур ябарана, используя небольшую бамбуковую плевательную трубочку, с помощью которой он метко стреляет в них какими-то красными ягодами.

Бамбуковый футляр для стрел для духовой трубки

Однажды на верхушку высокого дерева, стоявшего на противоположном от хижины хоти берегу маленькой лесной речушки, села большая черная птица, и хоти, и мои проводники называли ее пава. Матео подошел к берегу и стал вожделенно смотреть на нее – расстояние до возможной добычи было слишком велико, чтобы он мог использовать свою духовую трубку. Тогда мой проводник ябарана взял имевшееся у нас ружье, тихо прокрался к дереву и метким выстрелом убил паву. Вечером мы и хоти ели наваристый суп с лапшой и птичьим мясом. Все остались сыты и довольны.

Мальчик хоти демонстрирует хлопкоподобное волокно плодов сейбы

– Матео, покажи нам кураре.

Смотрю, индеец совсем не понимает, о чем его спрашивают, но на слово «кураре» реагирует мгновенно. Машет рукой куда-то в сторону рядом возвышающихся гор – охотники забрали его с собой на охоту. Жаль, мы не увидим кураре – хоти уходят на охоту далеко и на несколько дней. Но охотникам кураре нужнее.

– Далеко отсюда до миссии хоти? – спрашиваю своего проводника.

– Километров пятьдесят на юго-восток. Миссией руководят американские миссионеры-протестанты, и они не любят посетителей извне. Как живут там хоти, я не знаю.

– А здесь в Сьерра-де-Маигуалида еще много живет хоти?

– Точно не знаю. Они живут малыми группами и редко выходят из леса. Могу лишь сказать, что все группы хоти, живущие в Сьерра-де-Маигуалида, изолированные и продолжают вести традиционный образ жизни.

– Ты много путешествовал по здешним лесам. Как ты думаешь, остались в Венесуэле индейские племена или отдельные группы, которые не вступали в контакт с внешним миром?

– Есть отдельные деревни яномамо, напрямую еще не контактировавшие с внешним миром.

– С яномамо ясно. А совсем неизвестные есть?

– Возможно, там – на востоке, где-то между Канаймой и Сьерра-де-Маигуалида. Там совсем безлюдные места. Там мне не доводилось быть.

– А хотел бы побывать?

– Почему нет. Но это опасно – индейцы рьяно защищают свою территорию и без разбора пускают стрелы во всех чужаков и пришельцев, вторгшихся на их территорию. А так, почему нет, почему нет…

Как подтверждают мои проводники, в горах Сьерра-де-Маигуалида живет несколько локальных групп индейцев хоти, лишь опосредованно контактирующих с внешним миром.

Такие контакты, как правило, ограничиваются торговым обменом с соседними индейскими племенами с запада, со стороны реки Парусито – это индейцы ябарана и пиароа. Хоти выменивают у них алюминиевую посуду, ножи, рыболовные принадлежности и другие промышленные товары.

На флейте можно играть и в гамаке

Весьма характерно, что хоти, в отличие, к примеру, от импульсивных яномамо, не проявляют какой-либо агрессии к чужакам, будь то белый человек или индеец. Скорее, они испытывают неподдельный и живой интерес ко всему новому, что приносит с собой пришелец. Они смогут добыть огонь трением, но с охотой примут от чужака в подарок спички или зажигалку только потому, что ими гораздо проще и удобнее пользоваться. Их интерес к внешнему миру со всеми его современными атрибутами имеет некий пассивно-заинтересованный оттенок, им невозможно навязать что-либо насильно. Полученные в подарок шорты индеец будет носить вместо своей набедренной повязки, но при этом никогда их не стирая. Как только они придут в негодность, и в тот момент им не найдется аналогичной замены, рваные и грязные шорты он выбросит за ненадобностью и вновь наденет набедренную повязку.

Матео оказывается задумчивым мыслителем – индеец часто и долго сидит на деревянном чурбане на берегу маленькой лесной речушки, молчит и задумчиво смотрит на плавно текущие воды. Кажется, весь мир замыкается в этот момент в его позе и взоре.

Не тревожь меня

Однажды мы предложили ему выпить сваренный нами в котелке натуральный кофе. Несмотря на то что кофе был в пластиковой кружке, он тут же обжегся, немного напрягся, но, распробовав, с удовольствием выпил предложенный нами напиток. Члены его семьи с интересом наблюдали за этим процессом и мимикой его лица – им не досталось угощения.

По моему неподдельному этнографическому восторгу было видно – хоти не знаком со вкусом кофе! Этот случай подтолкнул меня к этнологическим размышлениям.

Традиционные индейские культуры Южной Америки никогда не возделывали кофе. Его завезли из Африки в Южную Америку европейцы.

Незнание нашим хоти вкуса кофе лишь подтверждало мое предположение – его группа относилась к числу изолированных сообществ, продолжавших сохранять свою первозданную культуру.

Доказательством автохтонности культуры группы хоти, к которым мы пришли, являлось также отсутствие в их рационе питания горького маниока. Они не возделывали этот корнеплод, столь характерный для подавляющего числа индейских племен южноамериканских тропических лесов и льяносов. У местных хоти не было ни какой-либо плантации, ни специальных приспособлений для приготовления горького маниока.

Как-то раз двое мальчишек хоти с полудня куда-то исчезли. Они вернулись только перед самым закатом солнца. Оказалось, что они ходили на близлежащую обмелевшую лагуну, где своими детскими копьями набили несколько крупных рыбин и одну водную черепаху. Они были горды, счастливы и голодны одновременно – взрослые дали им поесть остававшихся вареных пираний, а женщины начали чистить принесенную ими свежую рыбу.

Глаза мальчишек светились – они принесли еду на всю семью!

Сегодня – последний день моего пребывания у хоти, и мне вдруг подумалось: «Эти мальчишки – еще дети. Днем они так беспечно плескались в протоке, но они уже настоящие маленькие охотники хоти, способные выжить в первобытном лесу и прокормить свою семью. Они настоящие хоти – люди леса!»

Дети с удовольствием играли в воде

Воду из каноэ можно удалить, раскачивая его

Стоянка хоти располагалась на берегу лесной речушки

Непринужденная поза

В удобном гамаке

Хоти с любовью относятся к детям

Матео вытачивает стрелы для духовой трубки

Матео с копьем

Охотник ябарана

Челюсти съеденных хоти кайманчиков

Пора возвращаться обратно. Хоти провожают нас до берегов реки Каньо-Бандарита, помогая нести вещи. Мы размещаемся в каноэ, они сидят на корточках на берегу, наблюдая за нами. Мне становится грустно, когда хоти исчезают за изгибом реки.

На реке Парусито в деревне Махагуа в наше большое длинное каноэ берем попутчика – мужчину ябарана средних лет.

В багаже у него немного фруктов на продажу – ему надо в Сан-Хуан-де-Манапиаре. Он и мы принимаем как должное, что он просится в наше каноэ, – у него это единственная возможность добраться с нечастым попутным транспортом до городка. Нам от него ничего не надо, но ябарана испытывает некоторую неловкость – он хочет расплатиться с нами за свой проезд. В качестве платы он дает нам большой ананас и несколько плодов манго.

Ябарана, в отличие от групп хоти, мало затронутых современной цивилизацией, включены в товарно-денежные отношения, но денег заработать им удается очень мало, поэтому они еще в значительной мере практикуют натуральный обмен.

Челюсть тапира, съеденного хоти

Уже в Сан-Хуан-де-Манапиаре я собираюсь почистить зубы и расстегиваю карман своего рюкзака, чтобы взять зубную щетку. И тут же молниеносно отдергиваю руку – из рюкзака, извиваясь, выбегает огромная упругая многоножка. Как я потом выяснил, она не была ядовита, но на вид это было столь отвратительное существо, что я еще долго не решался запустить руку в карман рюкзака и вытащить из него что-либо.

Обратный вылет из Сан-Хуан-де-Манапиаре надо специально бронировать – иначе не улетишь. Поэтому идем в офис местной авиакомпании, представляющий собой одноэтажную глинобитную постройку под рифленой металлической кровлей.

Конторой заведует неприятного вида венесуэлец средних лет, вальяжно развалившийся в пластиковом кресле под тенью мангового дерева. По ходу переговоров, которые ведет Аксель, вдруг он меня спрашивает: «Венесуэлец интересуется, кто рядом со мной – немец?»

Пиранья – отличная еда

Ручная птица, жившая вместе с хоти

– Так скажи ему, что я русский.

– Ладно, – слышу, говорит ему по-испански «ruso».

Венесуэлец тут же встряхивается от напыщенной флегматичности и на ломаном русском радостно произносит: «О-о-о, Бо-о-орис Ельцы-ын!!!»

Надо сказать, эффект поразительный – посреди амазонских джунглей услышать такое!

– Да давно уже Владимир Путин, – цежу сквозь зубы неприятному типу, – знай наших!

В самолете меня сажают рядом с пилотом – «Сессна» переполнена – аж, целых шесть пассажиров. Еле взлетаем. Краем глаза вижу, что сзади меня сидящая женщина крестится и читает молитву. И тут же наш самолетик попадает в тропический ливень. Трясет так, что кажется, будто единственный пропеллер вот-вот собьет дождем, и мы разобьемся. Но ничего, через час мы благополучно приземляемся на аэродроме Пуэрто-Аякучо. Весь остаток дня идет дождь.

На следующий день у меня вылет обратно в Каракас, и ночь я провожу в туристическом лагере в окрестностях Пуэрто-Аякучо, стилизованном под традиционную деревню индейцев пиароа. Лагерь расположен на берегу могучей и великой реки Ориноко. На другом берегу Колумбия – никакой границы не прослеживается. Переплывай – не хочу. На колумбийской стороне видны те же горы-тепуи, сельва, льяносы. Лагерь пуст, помимо меня по нему бродит лишь молодая пара европейского вида: туристов нет – начался сезон дождей.

Настил для собак в жилище хоти

Корзина

Женщина хоти наматывает хлопковую нить на веретено

И вдруг снова на ломаном русском: «Ка-а-ажется, я слышала, здравствуйте? Из России?» Оказались немцы – она из Восточной Германии, он из Швейцарии. Ну, те заладили: «А почему у вас в России Ельцина считают первым демократом, а Горбачева не так ценят, как у нас на Западе?»

– Оставьте, – говорю, – Горбачева с Ельциным в покое. Давайте, я вам лучше расскажу, откуда я только что вернулся.

Слушают, удивляются, что я все это предпринял. Управляющий лагерем преподносит за свой счет всей нашей компании выпивку – ему тоже интересно. Сидят, обсуждают между собой услышанное.

А я, потягивая джин, думаю о лесных индейцах Венесуэлы, изолированных племенах, о своем необычном проводнике Акселе и точно знаю, что совсем скоро мы с ним вновь отправимся в путь вглубь амазонских лесов.

Экспедиция покидает хоти

Когда летишь в далекую южноамериканскую страну, зная, что за последние полгода в ней произошли два военных переворота, испытываешь не самые романтические чувства. А ведь из Каракаса у меня еще внутренний перелет по стране, на юг в Пуэрто-Аякучо.

Самолет авиакомпании с трогательным названием «Санта-Барбара» благополучно приземляется в аэропорту Пуэрто-Аякучо. Я выхожу из залов с кондиционированным воздухом и сразу ощущаю, что вновь попал в тропики, – кажется, в воздухе висит мокрая вата, которая мешает дышать, – такая стоит жара и влажность. Меня встречают Аксель и Эктор. Садимся в машину и едем к Акселю домой. Сегодня мы не стартуем, надо основательно подготовиться к дальней дороге и окончательно обсудить все детали предстоящего пути.

На этот раз наша цель – деревни индейцев пиароа, расположенные в верховьях реки Паргуасса за большим и мощным порогом Альто-Марака, преграждающим движение по реке примерно на середине ее длины. Все пиароа, с которыми предварительно по моей просьбе говорил Аксель, подтверждали, что жители деревень, находящихся в верховьях реки Паргуасса, продолжают сохранять традиционный образ жизни и свою самобытность.

Аксель и Эктор еще не были за порогом Альто-Марака, но несколько лет назад они посетили берега реки Паргуассы и завели там дружбу в одной из деревень с местным касиком пиароа. Мы планируем через день пути вверх по реке Ориноко войти в ее приток, реку Паргуассу, и подняться до порога Альто-Марака. Там в одноименной деревне пиароа мы должны будем просить старого касика дать разрешение и проводника для посещения отдаленных деревень пиароа верховьев реки.

Аксель объясняет мне, что пиароа могут быть очень недовольны, если к ним без их разрешения придут непрошенные гости. Он знает случай, когда всего в двадцати километрах от Пуэрто-Аякучо пиароа уже намеревались пускать стрелы в группу путешественников, желавших продолжить свой путь через их территорию дальше вглубь леса. Поэтому нам обязательно нужен проводник-пиароа из живущих на реке Паргуассе местных индейцев.

Делюсь с Акселем и Эктором некоторыми сомнениями, возникшими у меня еще в Москве, относительно предполагаемого маршрута.

– Смотрите, – говорю им, – я держу в руках хорошую точную карту. На ней обозначена автомобильная дорога, уходящая недалеко от реки Паргуассы на восток на Сан-Хуан-де-Манапиаре и дальше на север на Кайкару-дель-Ориноко. Неужели недалеко от этой дороги могут оставаться деревни пиароа, сохранившие свой традиционный уклад?

Мои проводники лишь снисходительно улыбаются.

– Эту дорогу планируют уже лет двадцать, а реально на местности ее нет, и даже и не начинали строить.

На следующий день рано утром заливаем четыре больших пластиковых бочки бензином, на окраине Пуэрто-Аякучо спускаем на воду лодку, устанавливаем подвесной мотор и загружаем вещи. Термометр в тени стабильно показывает 32—35 градусов по Цельсию. Под прямыми лучами солнца он, наверное бы, лопнул. Очень высокая влажность. В это время года уровень воды в Ориноко убывает день ото дня – сухой сезон продлится в здешних краях с конца октября – начала ноября до конца апреля – начала мая.

На широтах чуть выше и чуть ниже экватора почти никогда не бывает ветра. Это особенность тропиков в районе экватора.

На берегу Ориноко вьется много мошки – маленьких мушек, которых местное население называет пурипури, – крошечных насекомых, напоминающих по внешнему виду наших обычных мушек-дрозофил. Однако, в отличие от дрозофил, пурипури доставляют человеку множество неприятностей. Когда они кусают, то кажется, словно эта крохотулька своим ротиком выгрызает у тебя целый кусок мяса. После их укуса остается мало приметная опухоль с засохшей капелькой-точечкой крови в центре. Через несколько дней в месте укуса возникает назойливый зуд. Но от пурипури довольно легко избавиться, если прикрыть оголенные части тела любой тканью: длинными рукавами рубашки, брюками. У этих мушек недостаточно сил, чтобы прокусить даже мало-мальски тонкую материю. Правда, весь вопрос в том, как долго вы, истекая потом, продержитесь в такой одежде при палящем солнце и почти стопроцентной влажности.

В Венесуэле москитами называют всех кусающих и жалящих насекомых: и пурипури, и различные виды комаров.

Отдельное обозначение – санкуро – имеют только комары – переносчики опасных тропических заболеваний, таких как малярия, лейшманиоз, желтая лихорадка.

К вбитому в берег Ориноко колышку, нет ни мостков, ни пристани, причаливает длинная узкая лодка – это своеобразный регулярно курсирующий паром между Венесуэлой и Колумбией. На колумбийской стороне виднеется небольшое селение Касуарито, на венесуэльской – окраина Пуэрто-Аякучо, стоит квадратное одноэтажное каменное здание – это что-то вроде таможни и пункта пограничного контроля одновременно.

Аксель говорит: «Возьми паспорт, пойдем, наверное, надо как-то отметиться».

В домике сидит военный.

Аксель ему говорит: «Посмотрите документы!» Протягивает паспорт.

Военный, не глядя в нашу сторону и не беря паспорт: «Вы куда держите путь, в Колумбию?»

– Нет. Идем на Паргуассу.

– А, ну, тогда плывите.

Мы уходим, так и не показав никаких документов. Заводим мотор и отправляемся в путь.

Недалеко от устья реки Паргуассы мы причаливаем лодку к большому острову, расположенному посреди могучей и широкой Ориноко. На острове стоят лагерем индейцы гуахибо. Их жалкая лачуга, по-другому ее просто и не назовешь, построенная из жердей, листьев пальмы и кусков рифленого железа, приютилась под чахлым деревом среди огромных черных базальтовых глыб.

На шум мотора к нам навстречу выходит женщина с чумазым ребенком. Мои проводники заводят с ней разговор на испанском. Индианка предлагает нам тертый маниок. Эктор, желая утолить голод, тут же берет у женщины калебас, зачерпывает им мутной воды из Ориноко, кладет в него горстку маниоковой крупы и начинает руками с аппетитом есть эту похлебку. Я отказываюсь от предложенного гуахибо угощения – мне только остается дивиться, как индейцы не страдают кишечными заболеваниями, едя маниок, который только что валялся в какой-то пыли на берегу.

К стволу дерева прислонен лук со стрелами, и, очевидно, что это оружие находится у встреченных нами гуахибо в повседневном пользовании.

К слову сказать, годами позже, находясь в крупном поселке гуахибо – Моррокой на реке Манапиаре, отстроенном по правительственной программе и имевшем поэтому одинаковые белые прямоугольные домики под рифленой крышей и даже собственную водонапорную башню, я наблюдал за мальчишками гуахибо, со знанием дела с помощью лука и стрел занимавшихся охотой на мелкую живность на берегу реки.

Неожиданно откуда-то из глубины острова к нашей группе тихо подъезжает на коне мужчина, держащий в руке мачете. Он недоверчиво смотрит на нас, но после первых слов, убедившись в наших добрых намерениях, также становится участником разговора.

Через некотоое время, вдоволь наболтавшись с гуахибо, мы садимся в лодку и, рассекая желтые воды Ориноко, медленно входим в Паргуассу.

В ходе экспедиций к индейцам венесуэльской Амазонии мне не раз доводилось общаться с индейцами гуахибо. К сожалению, все мои контакты с гуахибо носили эпизодический характер. Поскольку селения этих индейцев растянулись на многие километры вдоль берегов рек Ориноко и Меты, а некоторые дисперсные селения встречаются даже на реке Манапиаре, я посещал их деревни, следуя течению рек, по которым проходил маршрут очередной экспедиции. Во всех селениях гуахибо гостеприимно встречали нас.

К вечеру этого же дня, достигнув среднего течения реки Паргуассы, останавливаемся на ночлег в деревне пиароа под названием Сан-Рафаэль.

На высоком берегу реки нас встречает несколько человек, и среди них мужчина средних лет, который опирается на палочку – у него нет одной ступни. При себе он держит что-то вроде потрепанного портмоне.

Под вечер мы разговорились с ним – оказалось, он местный шаман, а в портмоне калека всегда носит с собой принадлежности для приготовления галлюциногенного порошка йопо.

Галлюциногенный порошок, приготавливаемый из высушенных и истолченных семян, извлекаемых из стручковидных плодов дерева Anadenanthera peregrina, в венесуэльской Амазонии называют йопо (йапо, йупа, эпена). Йопо используется рядом местных индейских племен (яномамо, пиароа, гуахибо и др.) для осуществления традиционных ритуальных практик. Посредством различных приспособлений йопо принимается участниками обряда, вызывая видения.

Для себя я констатирую, что пиароа, живущие здесь, вполне знакомы с современной цивилизацией. На джипе по бездорожью, свернув с федеральной трассы Пуэрто-Аякучо – Кайкара-дель-Ориноко, к ним несколько раз в месяц добирается заезжий торговец, предлагающий местным индейцам различные промышленные товары. В результате таких контактов у пиароа деревни Сан-Рафаэль есть почти все: генератор, вырабатывающий электричество для нескольких лампочек, газовая плита с двумя газовыми баллонами, одежда, деньги.

При этом большинство домов в деревне продолжают сохранять традиционный вид. Одни из них – под высокими конусообразными, другие – под двускатными крышами. Все они крыты пальмовыми листьями – неизменным строительным материалом амазонской глубинки.

Начальный процесс изготовления каноэ у пиароа

Очень деликатно, но в общем-то прямолинейно спрашиваю шамана, не покажет ли он мне маски для ритуала вариме. Шаман, извиняюще улыбаясь, отвечает что нет.

– Их запрещено видеть чужакам. Если их увидят посторонние, то маски потеряют свою магическую силу, – отвечает он мне.

Однако, видя проявляемый мной неподдельный интерес, шаман охотно рассказывает, что ритуал вариме проводится один раз в год в декабре месяце. Тогда достаются сакральные маски, целый год хранившиеся в тайне от женских и посторонних глаз в специально отведенной для этого хижине.

Готовясь к вариме, пиароа делают большое каноэ из коры – в нем приготавливают пиво. Все участники предстоящего действа празднично наряжаются. Во время самого ритуала женщины, которым в обычные дни категорически запрещено видеть священные маски, могут на них смотреть, но чужаки – никогда. Все пьют пиво и употребляют галлюциногенный порошок йопо, помогающий индейцам входить в транс и общаться с духами. На мой вопрос о символике масок вариме шаман отвечает что-то об отождествлении между людьми и обезьянами, добрыми и злыми духами.

На следующее утро, переночевав в деревне Сан-Рафаэль, отправляемся дальше вверх по реке Паргуассе и через час пути приходим в другую деревню пиароа. Спрашиваем у индейцев, где мы можем найти местного касика. Они лишь подтверждают наши предварительные соображения – он живет в деревне у порога Альто-Марака – нам надо идти туда.

Пытаясь заранее спрогнозировать положительный разговор с касиком, напоминаю Акселю о подарках, которые я специально взял из Москвы для индейцев. Однако он говорит, что подарки не помогут, с пиароа надо просто долго говорить «за жизнь».

Чем ближе наша лодка подходит к Альто-Мараке, тем все больше усиливается мое волнение – согласится ли старый касик или нет дать свое разрешение и проводника, чтобы мы могли двигаться дальше вглубь территории пиароа, в их отдаленные деревни, еще не затронутые цивилизацией?

Дальнейшее движение вверх по реке нам преграждает живописнейший широкий и мощный бурный порог – это Альто-Марака. Вода с ревом перехлестывает через нагромождение огромных базальтовых валунов. За этим порогом и находится цель нашей маленькой экспедиции.

На высоком берегу у стремнины расположилось селение, в котором и живет касик – под его номинальной властью находятся все деревни пиароа этой области.

Касик у пиароа – это, как правило, умудренный годами мужчина, он не вождь племени в классическом понимании, его власть над другими пиароа весьма условна, а, вернее сказать, и вовсе отсутствует. По большей части он исполняет представительские функции, выступая посредником между своими соплеменниками, общиной и другим, не относящимся к их окружению, миром.

Семидесятилетний старик-касик из Альто-Мараки не говорит по-испански, поэтому переговоры с ним ведем через переводчика, и вскоре становится ясно, что касик не может единолично принять решение о нашем посещении деревень, расположенных в верхнем течении реки.

Я узнаю, что за порогом находится еще около десяти деревень пиароа. Старик говорит, что должен послать своих гонцов в эти деревни, глашатаи пригласят старейшин деревень в Альто-Мараку, и когда они соберутся все вместе на совет, тогда и обсудят возможность нашего присутствия у них в гостях, и лишь тогда смогут ответить, хотят они нас видеть в своих деревнях или нет.

Планируя маршрут нашей экспедиции, я рассчитывал на то, что мои проводники хорошо знают касика Альто-Мараки, и разрешение на посещение отдаленных деревень пиароа и проводника-пиароа для дальнейшего продвижения вглубь их исконной территории проживания мы получим без особых проблем.

Но, как оказалось, наш знакомый старый касик умер всего лишь за 25 дней до нашего прихода в Альто-Мараку, а новый нас не знает и не может доверять нам на слово.

– Сколько им необходимо времени, чтобы послать гонцов и собрать старейшин отдаленных деревень на совет в Альто-Мараке? – спрашиваю я своих проводников.

– Это на неопределенный срок, но, скорее всего, такой сбор растянется на месяц, – отвечает мне Аксель.

Думаю, соберись совет старейшин, нам бы удалось убедить индейцев в наших добрых намерениях, но у меня нет столько времени ждать возвращения посыльных в Альто-Мараку, и мы поворачиваем назад. Приходится по ходу дела менять свои планы.

На обратном пути на реке Паргуассе нас застает сильнейший тропический ливень. Тщательно укрыв полиэтиленом все вещи, мы идем под проливным дождем целый час. Вымокаем до нитки.

На ночлег вновь останавливаемся в гостеприимной деревне пиароа Сан-Рафаэль. Завтра мы должны возвратиться в Пуэрто-Аякучо, так как решаем ехать к индейцам панаре в штат Боливар, до которых можно добраться на джипе по бездорожью.

Вечером разговорились с индейцем по имени Луис – он касик деревни Сан-Рафаэль. Луис показывает мне флейту, украшенную с одного конца свисающими на веревочке разноцветными перьями. На самой флейте по всей ее длине нанесен орнамент в виде черных пятнышек. Как объясняет Луис, на ней играют женщины, когда у пиароа все хорошо – мужчины охотятся в лесу и ловят в реке рыбу, а женщины заняты по хозяйству, словом, когда все сыты и довольны.

От Луиса я получаю ценную информацию об институте касика. С его слов, касиком у пиароа может стать либо человек, который основал новую деревню, либо наиболее старый и почитаемый мужчина.

Касик не имеет власти кем-либо повиновать, у него лишь координационные функции. Статус касика передается по наследству от отца к сыну.

Как говорит Луис, на реке Паргуассе сейчас пиароа больше не основывают новых деревень. Те деревни, что стоят здесь сегодня, были построены на своих местах около ста лет назад.

Луис угощает меня бататом (Ipomoéa batátas) – сладким картофелем, напоминающим по виду обычный картофель, но имеющим слегка сладковатый вкус, и ананасом – канадью (язык пиароа).

В свою очередь, Луис спрашивает меня: «Это правда, что в России холодно?»

Я, изображая, что дрожу, отвечаю: «Да, бывает очень даже холодно». Пиароа смеются, слушая и глядя на меня.

– Вода, – говорю, – замерзает и становится как камень. Луис только дивится.

В деревне Сан-Рафаэль живет около восьмидесяти человек. Луис поясняет, большинство жителей – христиане-евангелисты, остальные придерживаются традиционных верований.

Но он говорит, что пиароа-христиане также участвуют в ритуале вариме, при этом они, не желая уподобляться своим соплеменникам-анимистам, сознательно употребляют не йопо, а обычный алкоголь, достигая, по сути дела, того же эффекта в своем общении не то с Богом, не то с духами.

Мой информант подтверждает, что пиароа верховьев реки Паргуассы придерживаются традиционных верований.

– Они настолько религиозны, что играют на флейтах, даже когда ловят рыбу, а затем её жарят, – говорит Луис. В верховьях реки Паргуассы пиароа больше не носят набедренных повязок, но все их дети лет до десяти ходят абсолютно голыми. Жители отдаленных деревень продолжают строить характерные дома с высокой конусообразной крышей, спускающейся до земли, крытой пальмовыми листьями.

Такие жилища на языке пиароа называются итсо'де или у'чоде. Испаноязычное население Венесуэлы называет традиционное жилище индейцев пиароа чуруата.

Мы сидим в хижине, под кровлей которой красуются две запыленные шкуры оцелота (Leopardus pardalis; ди'айви – дикая кошка (язык пиароа)), шкура какого-то маленького олененка, большой панцирь водной и панцирь поменьше сухопутной черепахи. Луис рассказывает, что водную черепаху он поймал на крючок, как рыбу, а сухопутную руками.

В конце нашего разговора спрашиваю касика: «Как считаешь, лучше жить полностью традиционно, как и раньше, или как сейчас – с электричеством и прочими благами современной цивилизации?»

Индеец вежливо выслушивает до конца мой вопрос, улыбается и отвечает, что с лампочкой жить гораздо лучше.

У джипа, на котором мы должны ехать к индейцам панаре, сломаны тормоза. Пришедший его ремонтировать автомеханик говорит, что провозится с ним целый день, – наш старт к панаре откладывается до завтра, и я решаю не терять времени даром и более основательно осмотреть Пуэрто-Аякучо.

Пуэрто-Аякучо – столица федеральной территории Амазонас, административный центр венесуэльской Амазонии – возник не так давно, в 1920-х годах, как перевалочный пункт через мощные пороги на реке Ориноко, находящиеся недалеко от границ города.

Сегодня население Пуэрто-Аякучо составляет около ста тысяч человек. Почти все жители – индейцы различных племен, метисы и креолы-венесуэльцы. Негритянское население практически отсутствует.

Здесь есть небольшой, но зато свой собственный Музей этнологии Амазонии имени Энцо Цессарелли, который для провинциального городка совсем не так уж плох. Представленные на экспозиции экспонаты рассказывают о культуре индейцев пиароа, гуахибо, яномамо, екуана, араваках бассейна реки Риу-Негру. Почти все можно потрогать руками, многие предметы просто привязаны леской к стене.

Бассейн реки Риу-Негру, берущей свое начало на юго-западе Венесуэлы, и бассейн реки Гуайнии, ее притока, населяют индейские племена, говорящие на языках, относящихся к аравакской языковой семье: куррипако (вакуенаи), банива, баре, варекена, пиапоко (цасе). Помимо языка, их объединяют во многом схожие мифологические представления и религиозные ритуалы. Поэтому в этнологической литературе аравакские племена бассейна реки Риу-Негру часто обозначают как единую социокультурную общность.

Рядом со входом в музей расположился рынок, торгующий различными индейскими атрибутами и сувенирами и представляющий собой яркое, колоритное зрелище. Шаманскую погремушку индейцев гуахибо здесь можно купить за три тысячи боливаров (около двух долларов США), плетенную с характерным геометрическим орнаментом тарелку индейцев екуана или диадему из перьев экзотических птиц индейцев пиароа за пять тысяч боливаров.

Рынок сувениров в Пуэрто-Аякучо

Торговые ряды

Наш джип догнал велосипедиста, одетого в рубашку с коротким рукавом и яркую набедренную повязку. Первое, что бросалось в глаза, – большие пушистые грязно-оранжевые помпоны, оторачивающие с четырех сторон набедренную повязку и ритмично вздрагивавшие в такт неровностям дороги. Мне сразу стало ясно – ошибки быть не могло – это панаре, и мы въехали в их страну.

Набедренная повязка панаре

Селение панаре, до которого мы добрались, находилось на юге штата Боливар, в льяносах, окруженных горами Серрания-де-ла-Сербатана, недалеко от городка Лос-Пихигуаос. Оно располагалось на самой западной окраине территории проживания панаре, и местные индейцы уже давно поддерживали тесные дружественные отношения со своими креольскими соседями. Ближайший креольский поселок стоял всего лишь в одном километре от их деревни. Однако, как я успел заметить, близость чужой культуры никак не сказывалась на однородности этнического состава деревни панаре.

Все дома и хижины в деревне панаре, за исключением одного, крытого рифленым железом, стояли под крышами из пальмовых листьев. Половина из них являла собой традиционные овальные в плане постройки с крышами-стенами, спускавшимися до земли.

Большинство мужчин панаре носили одежду креольского типа, но некоторые из них предпочитали характерную набедренную повязку, представлявшую собой прямоугольную полоску домотканой хлопковой материи красно-оранжевого цвета с пушистыми помпонами на четырех концах. Ее пропускали между ног таким образом, что одна сторона с помпонами перекидывалась через ремешок на поясе, свисая спереди, а другая – свисала со спины.

Все женщины деревни ходили с обнаженной грудью, на шее у них висели многочисленные связки бисера, главным образом белого цвета. Когда мы подъехали к деревне, женщины, завидев чужаков, тотчас же прикрыли грудь, подтянув выше куски матери, обернутые у них вокруг бедер. Однако через некоторое время, привыкнув к нам, вновь опустили ткань на бедра.

С разрешения панаре мы развешиваем свои гамаки, привязывая их к ветвям большого раскидистого дерева манго, растущего на окраине деревни. Немного отдохнув и освоившись, я отправляюсь знакомиться с местными жителями.

Мой интерес к предметам их традиционного быта сразу же вызывает волну всеобщего оживления. Из всех хижин начинает стекаться народ, желающий предложить мне за небольшие деньги купить различные ожерелья из бисера с клыками пекари или с погремушкой из кончика хвоста гремучей змеи, плетеные корзины, калебасы, набедренные повязки и прочие нехитрые предметы их повседневного обихода.

Плоды кустарника Bixa Orellana

Из семян Bixa Orellana индейцы получают красную краску

Этот поселок не был туристическим, но явно сказывалась близость цивилизации, так как панаре даже начали торговаться за свой товар, зная, какую цену лучше запросить. К примеру, за ожерелье из бисера с клыком пекари, покрытым орнаментом, я заплатил тысячу боливаров (около одного доллара США).

Почтенный старик, сидящий поодаль на белом пластиковом стуле у входа в свою хижину, активно жестикулируя, подзывает меня к себе. Он – один из немногих, кто одет лишь в традиционную набедренную повязку. Я не могу проигнорировать его колоритный вид и призывный жест и поэтому подхожу к нему.

Пожилой мужчина, обрадованный, что незнакомец оперативно отреагировал на его призыв, оживляется еще больше и суетливо предлагает мне зайти в его овальную в плане хижину. За нами следуют и старухи, окружавшие его у входа.

Внутри хижина панаре выглядит просторным вместительным сооружением, в жилище царят порядок и чистота. Я ловлю себя на мысли – мне приятно здесь находиться, и с удовлетворением констатирую, что, за исключением нескольких алюминиевых кастрюль и пластиковых мисок, в быту у этих индейцев практически нет никаких предметов из креольского мира.

Оказывается, старик звал меня к себе, чтобы предложить купить один из калебасов, которые он, очевидно, изготовил специально для продажи – десяток их лежал на утоптанном земляном полу.

Фотографироваться панаре не любят, и я чувствую, что за это они также попросят деньги. Поэтому я не хочу делать никаких снимков.

Местные панаре ходили на охоту с ружьями, ни у кого из них не нашлось духовой трубки.

Возле деревни было вырыто два глубоких колодца, из которых индейцы черпали мутную воду для своих повседневных нужд.

Все жители общины имели христианское вероисповедание. Однако, следуя традиции панаре, представители разных полов принимали пищу раздельно. Но перед тем как начать есть, мужчины и женщины собирались в две большие группы, каждая у своего отдельного стола, и хором читали молитву. Окончив ее, дружно начинали поглощать пищу.

Мне не очень хочется надолго оставаться в этой во многом утратившей свою традиционность деревне, поэтому мы решаем провести остающиеся дни экспедиции в краткосрочных вылазках в деревни пиароа, расположенные на окраине Пуэрто-Аякучо.

Со слов Акселя, пиароа в таких селениях продолжают вести исконный образ жизни, но уже хорошо знакомы с современной цивилизацией, с этнографической точки зрения, мне будет интересно увидеть, как в их быте переплетается новое и старое. Завтра решаем вернуться к пиароа.

Темнеет. Ложимся спать в одной из хижин панаре. Неожиданно для всех в ночи приезжает машина, из нее вылезают два человека в комбинезонах. Они заводят странный переносной агрегат, похожий не то на большой длинный пылесос, не то на ручную бензопилу, и начинают с ним ходить по деревне вокруг хижин. С его помощью они распыляют какое-то вещество, по запаху очень напоминающее дихлофос.

Мне объясняют – это сотрудники специальной правительственной службы, занимающиеся уничтожением москитов сонкуро – основных переносчиков опасных тропических болезней. В эту ночь я засыпаю, старательно поправляя над своим гамаком противомоскитную сетку.

Уезжаем от панаре, и в наш джип подсаживается женщина панаре, собравшаяся посетить близлежащий городок Лос-Пихигуаос. Она отправляется в знакомый, но чуждый для нее мир, поэтому прикрывает обнаженную грудь, просто подтягивая выше цветастый кусок матери, обернутый вокруг ее бедер.

В одной из деревень пиароа, расположенной в пяти-семи километрах к востоку от Пуэрто-Аякучо, пытаемся найти нужного нам человека. Все, кого мы спрашиваем о нем, машут рукой в сторону леса, поясняя, что искать его следует в глубине лесной чащи.

Следуя их указаниям, мы углубляемся в сельву. По мостку из бревен пересекаем небольшую речушку с кристально чистой водой, тропа все дальше уводит нас в джунгли, взбирающиеся на вершину холма, по склону которого идет наша группа.

Внезапно я вскрикиваю от боли и неожиданности. Первое ощущение, что меня кто-то больно ужалил в руку. Пугаюсь, думая о ядовитой змее или каком-либо насекомом. Но оказывается, что моя рука случайно соприкоснулась с невзрачным растением с маленькими пушистыми круглыми белыми цветочками. Именно они причинили мне жгучую боль. То место на руке, куда они дотянулись, мгновенно опухло и приобрело красновато-белый цвет. Я машинально растираю место укуса, и вскоре боль и опухоль, на мое удивление, пропадают сами собой.

На вершине холма стоит хижина пиароа с высокой конической крышей, крытой пальмовыми листьями. Отсюда открывается живописнейший вид на раскинувшийся внизу роскошный тропический лес. В хижине мы наконец-то застаем нужного нам человека – это мужчина лет сорока, он сидит в гамаке и плетет корзину. Его зовут Руфино – он знакомый Акселя и сын местного старика-шамана. Ни его отца, ни других членов его семьи в хижине не видно – все куда-то ушли, дома только он один.

Мы здороваемся и объясняем цель нашего визита. Аксель переводит мои слова и говорит, что я приехал специально из России, издалека, хочу своими глазами увидеть традиционную жизнь индейцев пиароа. Рассказывает, что у нас не было времени ждать совета касиков на реке Паргуассе, поэтому мы здесь и просим за несколько тысяч боливаров показать перед видеокамерой, как исполняется ритуал вариме.

Руфино разваливается в своем гамаке, несколько секунд молчит, потом, глядя на меня, задумчиво говорит:

«Но ритуал вариме длится же несколько дней. Тогда следует сделать каноэ из коры, приготовить в нем пиво, собрать людей, словом, основательно подготовиться, если русский все это хочет увидеть?»

– Да, я хочу все это увидеть, – говорю я.

Костюмы для ритуала вариме

У меня затеплилась надежда, кажется, Руфино не против. Как я его понимаю, он будет готов с членами своей семьи показать весь ритуал вариме перед видеокамерой на протяжении всех тех трех суток, что он длится. Более того, он может пойти вместе с нами еще дальше вглубь леса к другим пиароа и там договориться о нашем пребывании среди своих сородичей.

Одно но, Руфино должен обсудить наше предложение с отцом-стариком-шаманом. Он обещает поговорить с ним об этом, и мы договариваемся, что придем завтра вечером, чтобы узнать их окончательное решение и обсудить предстоящие планы.

Не теряя времени до ответа Руфино, на следующий день с тем же предложением посещаем еще одну деревню пиароа, расположенную километрах в двадцати на восток от Пуэрто-Аякучо.

Несколько прямоугольных хижин под двускатной крышей, построенных полностью из пальмовых листьев, стоят в центре небольшой расчистки, вокруг которой сплошной стеной возвышается величественный тропический лес.

Вышедшие навстречу пиароа после короткого приветствия предлагают расположиться нам на бревнах, лежащих на земле, и двух пластиковых стульях.

Видимо, сказывается близость цивилизации, так как пиароа долго и основательно торгуются, набивая в итоге цену, в эквиваленте равную почти ста долларам США.

Мужчина пиароа средних лет не то на радостях, что мы интересуемся их жизнью, не то дурачась, картинно-театрально выскакивает из хижины с длинной духовой трубкой, быстро и метко стреляет из нее в ствол банана, растущего неподалеку, стараясь тем самым привлечь мое внимание.

Женщина пиароа приглашает нас зайти в одну из хижин. Внутри хижины лежит мальчик, больной лейшманиозом. У него одно бедро полностью покрыто сплошной язвой. Женщина дотрагивается до ребенка и тот тихо стонет. Я не выдерживаю вида этой сцены и выхожу из жилища наружу. Мать мальчика просит нас сообщить о больном врачу в Пуэрто-Аякучо.

Шаманское ожерелье пиароа из клыков пекари

Страдания больного ребенка и неприятные эмоционально-базарные переговоры о плате за возможность снимать среди пиароа окончательно выбивают меня из колеи. Мне уже не хочется делать фильм о традиционной жизни пиароа, поскольку реалии их современной повседневной жизни наводят на совсем другие мысли.

Я прошу Акселя спросить у индейцев:

«Им самим-то важно участвовать во всем этом деле с традиционными ритуалами или их интересуют только деньги?»

Аксель даже не спрашивает об этом пиароа.

– Андрей, их интересуют только деньги, – поясняет он. – Но ты можешь снять познавательный фильм о вариме, а индейцы получат деньги, на которые они купят лекарства.

У меня нет с собой лекарственных средств для лечения лейшманиоза, но я хочу просто передать этим несчастным людям хотя бы часть имеющихся в моем распоряжении антибиотиков. Однако Аксель говорит, что и этого не стоит делать, потому что они все равно сами не смогут понять, как их правильно надо употреблять.

С очень тяжелым чувством я покидаю местных пиароа, дипломатично поясняя: свой окончательный ответ об их участии в съемках я дам им завтра.

Вечером этого же дня едем к Руфино, чтобы узнать их окончательное с отцом решение. Входим в хижину, здороваемся. На нас все смотрят. Руфино нет дома, но на этот раз застаем на месте его отца.

Это семидесятилетний мужчина, размеренно покачивающийся в гамаке возле горящего костра. На нем только шорты, икру одной его ноги обхватывает тоненький хлопковый браслетик.

Рядом с ним – старая жена, одетая лишь в кусок материи, обернутый вокруг бедер, грудь открыта. В другом гамаке также мерно покачивается мужчина лет сорока, одетый в креольскую одежду, – это второй сын старика.

Пожилой шаман не говорит по-испански. Поэтому мы просим его сына уточнить у отца, говорил ли с ним Руфино. Просим, он, очевидно, понимает нашу просьбу, но ничего у него не спрашивает.

– О вариме с отцом должен был говорить Руфино, – монотонно говорит пиароа.

Но Руфино нет, и немая неловкая пауза, длящаяся несколько долгих секунд, повисает в воздухе, все молчат.

– Все ясно, – наконец говорю я, – идем отсюда.

Мы прощаемся с индейцами и выходим из хижины.

Уже на улице спрашиваю у Акселя и Эктора: «Как думаете, что все это означает?»

Оба наверняка уверены, что Руфино говорил о нашем предложении с отцом-шаманом, но старик ответил отказом. Я и сам уже понял, что Руфино специально не пришел на встречу к назначенному времени.

Осмысление этого факта моментально формирует в моем сознании чувство непомерной гордости за пиароа – за настоящих индейцев, уже сменивших традиционную набедренную повязку на рваные креольские шорты, но ни за какие деньги не готовых показывать чужакам свои священные маски ритуала вариме.

На следующее утро, взяв с собой в одной из близлежащих к Пуэрто-Аякучо деревень знакомого пиароа по имени Антонио, отправляемся еще дальше вглубь леса.

Автомобильная дорога, берущая свое начало в Пуэрто-Аякучо и идущая на восток в направлении на Сан-Хуан-де-Манапиаре, вклинивается в роскошное величественное тело сельвы прямой инородной асфальтированной линией. Кроме нашей, на пустынной трассе нет других машин – это и понятно, им в общем-то и некуда ехать – дорога существует лишь на тридцатикилометровом участке, а затем она просто обрывается, упираясь в девственный лес. Раненая сельва хочет взять реванш и на всем протяжении пути вплотную подходит к асфальту, желая полностью поглотить его своей зеленой биомассой, зализать рану, нанесенную ей.

Дорога, уходящая от Пуэрто-Аякучо на восток

Иногда вдоль дороги встречаются фундо – небольшие фермерские участки, на них креолы и индейцы выращивают всевозможные фрукты и содержат кур. Большинство фундо представляют собой жалкие лачуги, построенные из пальмовых листьев и кусков рифленого железа. Они располагаются в центре небольших расчисток, за границами которых вновь громоздится густой тропический лес.

Километрах в двадцати пяти от Пуэрто-Аякучо останавливаемся на одном из таких фундо. Его хозяин – индеец пиароа и Антонио готовы за пять тысяч боливаров (около трех-четырех долларов США) пойти с нами в лес и показать, как они ловят и едят большого паука-птицееда.

Джунгли смыкаются за нами сразу – деревья стоят сплошной стеной – между гигантами сельвы с широкими опорными корнями нашли свое место деревья средней величины, повсюду растут еще более мелкие деревца и кустарники. Все это древесное буйство переплетено лианами различных видов, сырой темно-коричневого цвета подлесок выстлан упавшими листьями, ветками и деревьями. Под пологом леса царит изумрудный полумрак, солнечные лучи почти не пробиваются через кроны деревьев.

Стараясь успеть за пиароа, расчищающими себе дорогу мачете и идущими прямо через лес, в котором нет и намека на какую-либо тропинку, я постоянно спотыкаюсь то о какой-то корень или свисающую до земли лиану, то цепляюсь за непонятно откуда взявшиеся шипы, то нога проваливается в какие-то ямы и норы. Большое неудобство доставляет высокая влажность – постоянно приходится смахивать с лица пот, льющийся градом.

Наконец, индейцы останавливаются возле одного из поваленных трухлявых стволов, под него в землю уходит темная нора. Один из пиароа поясняет мне, что в ней живет паук.

Мужчина срывает попавшийся ему под руку длинный стебелек и начинает медленно погружать его, прокручивая вдоль оси, вглубь темного отверстия.

Через несколько секунд из норы выползает большой мохнатый, сантиметров семнадцать-восемнадцать в диаметре, недовольный тем, что его потревожили, паук-птицеед. Он осуществляет агрессивные выпады в сторону стебелька и руки пиароа, а индеец продолжает методично раздражать паука. Ему необходимо, чтобы паук выполз из своего укрытия полностью, тогда он сможет схватить мохнатое чудище. Но нет, охотник допускает неловкое движение, и паук забивается обратно в свое убежище.

К другой норке паука-птицееда нас подзывает идущая с нами женщина пиароа. У нее на спине на перевязи висит маленький ребенок, но это ей совсем не мешает точно так же, вертя соломинкой, выманить паука наружу.

На этот раз он вылезает полностью, ползет на нее – это его и губит. Она резким выверенным движением сверху вниз прижимает членистоногое к земле и ловко обхватывает длинные мохнатые лапки так, что паук не может ее укусить. Затем она срывает с куста широкий лист и, пользуясь им как салфеткой, отрывает у жертвы брюшко, убивая ее.

На фундо индейцы бросают паука на тлеющие угли костра, на которых он томится несколько минут. Паук большой, у него есть мышцы, мясо, по вкусу отдаленно напоминающее мясо рака. Пиароа едят лапки и само тельце, выбрасывая два больших изогнутых когтя-клюва, которыми он наносит ядовитый укус.

– Укус этого паука смертелен? – спрашиваю я.

– Нет. Его укус опасен, но не более чем укус осы, – отвечает Аксель.

На фундо я пробую плод дерева гуама (Inga edulis), представляющий собой продолговатый стручок темно-зеленого цвета длиной около метра и диаметром пять – шесть сантиметров. По внешнему виду дерево гуама чем-то напоминает нашу яблоню, и кучность расположения созревших стручков на ее ветвях примерно такая же, как и кучность яблок на яблоне.

Перед едой продолговатый плод следует разломать двумя руками, делая ему «крапивку», производя разнонаправленные вращательные движения. Внутри стручка находятся крупные зерна овальной формы, напоминающие финики, окутанные белыми обильно насыщенными влагой околоплодниками. Съедобными являются околоплодники, имеющие сладковато-утонченный ванильный вкус.

Антонио, видимо, уже не испытывает столь сакральных чувств к маскам вариме, как всего в нескольких километрах от него старик-шаман со своей семьей. Поэтому, когда мы возвращаемся в его деревню, по моей просьбе он охотно показывает мне одну из масок вариме! Это маленькая глиняная маска, раскрашенная белыми и черными красками, отороченная короткой лубяной материей коричневого цвета. С его слов, эта маска олицетворяет собой злого духа.

Антонио спрашивает меня, сколько часов лететь до России. Отвечаю, что четырнадцать. В ответ он качает головой – так долго!

С собой у меня есть российский туристический журнал, номер которого посвящен зимней тематике. Показываю его пиароа. Все собравшиеся с интересом смотрят. Но больше всего журнал нравится двенадцатилетней девочке. Увидев на красочных фотографиях снег и сугробы, она тут же говорит, что хочет побывать в России. Мне очень приятно слышать это. Я дарю ей журнал, и она берет его как бесценную реликвию.

В пригороде Пуэрто-Аякучо случайно знакомлюсь с французом, в одиночку путешествующим по Венесуэле.

Он тут же предлагает мне: «Давай пойдем в Колумбию».

– Так опасно же туда идти, – отвечаю.

– Почему?

– Как почему? Это же мировой центр производства кокаина, люди пропадают каждый день. Да и вообще, Колумбия – это южноамериканский вариант нашей Чечни!

– Да брось, – говорит, – все нормально, идем.

Ну, идем так идем.

Граница – условно – река Ориноко. Сначала идем около часа на моторке вверх по Ориноко, потом входим в ее приток – реку Томо – уже на колумбийской стороне.

С двух сторон границы сельвы вплотную подступает к воде. Мы причаливаем лодку к берегу и выходим на сушу. Никто не спрашивает никаких документов, не ставит штампа в паспорт.

Немного поодаль стоят несколько домиков – это административные здания дирекции национального парка Тупарро. Вся администрация – это один человек. Колумбиец совершенно спокойно реагирует на то, что мы вот так запросто приплыли к нему из Венесуэлы. Мы просим его пойти с нами в горы, показать дорогу.

Он охотно соглашается, и мы отправляемся в путь. Прибрежный лес быстро сменяется льяносами.

Путь оказывается неблизким, а солнце нещадно палит, поэтому колумбиец бежит назад к домикам, садится на мопед, и пока мы идем по равнине, по очереди, сажая себе за спину на дополнительное сидение, перебрасывает нас к возвышающейся вдали горе, на которую мы вздумали взобраться, чтобы обозреть окрестности.

Гора покоряется нам с большим трудом – сердце работает на пределе, приходится постоянно останавливаться, делая передышки.

Но наверху нас ждет награда – с вершины горы открывается фантастический вид: на венесуэльской стороне видна величественная Ориноко, окаймленная бескрайним морем сельвы, на колумбийской – изумрудно-зеленые льяносы, также уходящие за горизонт, местами разряженные островками леса. В базальт вмонтирован маленький круглый металлический знак, обозначающий, что это территория республики Колумбии, высота горы – двести метров, дата установки знака – 1966 год.

Вид на реку Ориноко с колумбийской стороны

Просторы Амазонии вызывают двойственные чувства и ощущения.

С одной стороны, здесь много людских, пусть и небольших, поселений, но все они расположены вдоль рек, и большинство их жителей составляют индейцы различных местных племен.

С другой стороны, междуречья до сих пор остаются практически безлюдными. Индейцы, живущие в деревнях, стоящих на берегах крупных рек или их более мелких притоках, в настоящее время носят обычную креольскую одежду, чаще всего это футболки и шорты, а не свои традиционные набедренные повязки. Но по своему мировосприятию и повседневному поведению остаются реальными носителями исконных индейских традиций. Они ведут веками установившийся образ жизни, охотятся в сельве, как при помощи ружей, кому их посчастливилось добыть, так и продолжая использовать луки и стрелы или же духовые трубки.

Все они по большей части продолжают придерживаться своих традиционных верований и ритуалов, не утратили навыки жизни в лесу, льяносах, горах, могут добыть огонь трением.

Первое, что бросается в глаза по возвращении в Каракас, – бомжи на улицах города, которым нечего есть и они попрошайничают. У индейцев в Амазонии такого нет! Они накормят всех и дадут приют на ночь!

В международном аэропорту Майкетия перед вылетом в Москву решаю упаковать свой багаж. Мне говорят, что сначала надо пройти досмотр.

Экзотического вида креол в военной форме, в белой каске и с белой широкой повязкой на рукаве с надписью «Antidrogen» спрашивает меня: «Кто вы, откуда?»

– Путешествовал, был у индейцев в Амазонии, – отвечаю.

– О'кей, пакуйте свой багаж.

Мне закатывают в полиэтилен мой рюкзак, в котором лежат стручки йопо – этноботанический галлюциногенный материал традиционных ритуалов индейцев венесуэльской Амазонии.

Я иду на посадку в самолет. Впереди пересадка во Франкфурте-на-Майне – дальше Москва. Не загадываю на будущее, где и в каком племени я окажусь в следующий раз в Амазонии. Это путешествие закончено, все еще впереди!

Я проснулся в Сан-Хуан-де-Манапиаре от ощущения, что за мной следят. Стая черных грифов урубу (Coragyps atratus), окруживших мой гамак, внимательно наблюдала за мной, явно прикидывая свои силы в отношении возможной атаки. Спать не хотелось, и я, отогнав грифов, предался воспоминания.

Мне вспомнилось, как мы стояли с Эктором в безлюдных льяносах, раскинувшихся у подножия гор Сьерра-де-Маигуалида, рассматривая оставшиеся на земле многочисленные отпечатки босых человеческих ног, и Эктор пояснял мне, что эти следы оставили индейцы панаре из близлежащей деревни.

Грифы урубу (Coragyps atratus)

Кажется, это было совсем недавно, но с тех пор прошло уже пять лет, когда я отправился в свою первую экспедицию к лесным индейцам хоти, жившим в бассейне реки Парусито. В тот раз я так и не увидел индейцев панаре.

И лишь позже, спустя год, я посетил селение северных панаре в горах Серрания-де-ла-Сербатана, жители которого почти два века контактировали с креольским населением Венесуэлы и жили с ним в мире.

Язык панаре или, как они сами себя называют, эньепа или эньапа, что означает «друг», относится к карибской семье языков.

Согласно материалам переписи индейского населения Венесуэлы 1982—1983 годов, численность панаре составляла 2379 человек, а в 1992 году – 3134. Панаре расселены в северной части венесуэльской Гуайаны, между пятым и восьмым градусом северной широты, в бассейнах рек Кучиверо, Гуаниамо, Суапуре и их притоков. Исторически племя разделено на две части, живущие отдельно друг от друга, – северную и южную. Когда—то в прошлом северные и южные панаре даже враждовали между собой.

Спустя годы, я решил вернуться в горы Сьерра-де-Маигуалида, спеша увидеть уходящую натуру, мне хотелось как можно больше узнать о современном состоянии традиционных культур южных панаре и их соседей индейцев хоти.

Маршрут предстоящей экспедиции складывался следующим образом: сначала я со своими проводниками должен был прибыть в Сан-Хуан-де-Манапиаре, откуда на следующий день стартовать на каноэ с подвесным мотором вверх по реке Парусито и через день пути достигнуть того места, где пять лет назад видел следы индейцев панаре. Оставив каноэ на берегу реки, мы несколько дней будем идти пешком в обход гор Сьерра-де-Маигуалида, по льяносам и джунглям, посещая деревни индейцев панаре и хоти. В зависимости от исследовательской необходимости и моего желания мы пойдем дальше до другой деревни или же задержимся в одной из достигнутых деревень, более подробно изучая быт и особенности культуры местных индейцев.

Южные панаре, проживающие в горах Сьерра-де-Маигуалида, практически не контактируют со своими северными сородичами. В значительно большей степени для них актуальны культурные контакты с индейцами хоти и другими индейскими племенами региона – екуана, ябарана и пиароа. За исключением хоти, все эти племена уже в значительной степени вовлечены в товарно-денежные отношения и активно, порой невольно, транслируют современную цивилизацию в самые отдаленные уголки джунглей.

Тринадцать лет назад индейцы пиароа и ябарана из деревни Махагуа на реке Парусито просто так, от скуки, решили отыскать своих соседей – индейцев хоти, те их группы, которые еще продолжали жить в глубине джунглей, мало контактируя с внешним миром.

Их экспедиция поднялась на каноэ вверх по небольшому левому притоку реки Парусито под названием Махагуа. Затем они высадились на берег и углубились в лес.

Через некоторое время пиароа и ябарана набрели на неизвестную ранее стоянку индейцев хоти, к тому моменту практически не выходивших из леса и не контактировавших с внешним миром. Добродушные хоти приветливо их встретили.

С тех пор хоти с реки Махагуа иногда приходили в одноименную деревню ябарана и пиароа на реке Парусито, чтобы обменять у ее жителей на приносимые ими продукты леса металлические орудия, соль и одежду.

Глава общины хоти с реки Махагуа – коренастый мужчина, в обиходе получивший креольское имя Луис, в те времена ему было около пятидесяти лет, как-то раз в лесу проткнул ступню острым шипом пальмы, серьезно повредив ногу. Для любого хоти это большая беда, он не сможет передвигаться по лесу и вскоре может просто умереть.

Мой проводник Аксель, бывший в то время недалеко от этих мест и прослышавший об этой беде, доставил его на своем каноэ в больницу в Сан-Хуан-де-Манапиаре. Там Луис прожил три месяца, понемногу освоив испанский язык и впервые в своей жизни увидев мир белого человека. В этой поездке Луиса сопровождал его сын. Как рассказывает Аксель, в Сан-Хуан-де-Манапиаре хоти, заметив движущийся автомобиль, открыв рты, застыли на месте как вкопанные. И их долго нельзя было вывести из этого состояния.

За прошедшие годы, что я не был в деревне Махагуа, здесь произошли значительные изменения. Было закончено строительство здания школы, начало возведения которой я застал во время своей первой экспедиции к индейцам хоти, появился трактор и три лошади, необходимые местным обитателям для передвижения по льяносам, начинавшимся недалеко от деревни.

Часть жителей Махагуа – индейцы ябарана – к сегодняшнему дню практически полностью утратили свой родной язык, религию и традиции. Более или менее у них сохраняются лишь элементы традиционного ведения хозяйства – охота, рыболовство, подсечно-огневое земледелие (главный продукт питания – горький маниок).

В хижинах ябарана царит полный хаос и беспорядок – все разбросано и перемешано друг с другом: собаки и посуда, дети и клубни маниока, зола от костра и одежда.

Посещение Махагуа оставляет у меня неприятный осадок: кажется, что здешние ябарана находятся словно на перепутье – до цивилизации еще не дошли, а свои традиции уже потеряли: хаос в голове – хаос в деревне и домах.

Как символ умирающей культуры этого народа, на ветке дерева у одной из хижин висит пойманная охотниками живая большая речная черепаха. Ее подвесили вверх тормашками, обвязав за панцирь лианами, чтобы она хранилась в таком положении, не имея возможности убежать, до той поры, пока ее не съедят. Черепаха неуклюже перебирает своими лапами, стараясь как-то извернуться, пытаясь спастись, но у нее нет ни малейшего шанса, дни ее сочтены.

Путь выдался тяжелым. Мы идем по льяносам при палящем солнце, медленно обходя по подножию горы Сьерра-де-Маигуалида.

Льяносы в Венесуэле на севере федеральной территории Амазонас представляет собой не совсем голую равнину, а своеобразное открытое пространство, местами изредка поросшее пальмами, кустарником и высокой травой.

С меня ручьями стекает обильный пот. Очень жарко и душно. Ощущения такие, что тебя поместили в огромную духовку, надели на твою спину рюкзак и сказали – «иди».

Эктор и подросток-индеец ябарана из деревни Махагуа, помогающий нам нести багаж, также страдают от жгучего солнца, но чувствуют себя явно комфортнее.

Мы медленно, но верно продвигаемся по еле приметной тропе, проложенной самими панаре для визитов к берегам реки Парусито, которую безошибочно нашел Эктор, как только мы вышли в путь.

Во время одного из привалов, устроенного по моей просьбе, чтобы перевести дух и выпить воды, вдали в конце тропы, скрытой кустарником, появляется абсолютно голый маленький мальчик, с неподдельным любопытством фиксирующий наше появление и тут же моментально исчезающий в густых зарослях.

– Все, мы обнаружены, – смеется Эктор, – панаре уже знают о нашем приближении.

Он предлагает мне прислушаться, и я действительно начинаю слышать какие-то непонятные глухие звуки, подтверждающие, что индейская деревня находится совсем близко от нас.

Промучившись более двух с половиной часов и пройдя около десяти километров, мы наконец входим в деревню южных панаре, расположившуюся у подножия гор Сьерра-де-Маигуалида.

В деревню я вхожу, имея тепловой удар. У меня только и хватает сил представиться касику, пожав ему руку. После чего я растягиваю свой гамак между столбами хозяйственного навеса, стоящего под двускатной крышей из пальмовых листьев, и, полностью обессилив, вытягиваюсь в нем – держаться на ногах нет больше сил. При попытках подняться у меня начинается сильное головокружение.

Так проходит несколько часов, прежде чем мне удается перевести дух и оглядеться.

Деревня называется Каньо-Кулебра – по названию небольшого одноименного ручья, на берегу которого она располагается.

Выбирая место для строительства своих деревень, панаре, как правило, отдают предпочтение открытой местности – льяносам, переходящим в лес, и никогда не селятся на берегах крупных рек. В качестве источника воды используют неглубокие ручьи или протоки, называемые в Венесуэле каньо.

В деревне стоит около двух десятков хижин, беспорядочно разбросанных на площади размером сто на сто метров.

Хижины Каньо-Кулебра, хотя и построены исключительно из природных материалов, все же уже не имеют традиционной формы жилищ панаре, предполагающей спускающуюся до земли продолговатую куполообразную крышу, – они прямоугольные под двускатными крышами, крытыми пальмовыми листьями, со стенами, сделанными из перекрещенных жердей, обмазанных глиной.

По моим подсчетам, жителей в деревне около восьмидесяти человек.

Я достаю приготовленные для индейцев подарки. Самые желанные из них – рыболовные принадлежности: крючки, лески, металлические поводки.

Автор книги с панаре Каньо-Кулебра

Народ сразу же оживляется. И как не раз это было в предыдущих экспедициях, все население деревни тотчас же собирается вокруг меня.

Откуда-то из полумрака хижин появляется старый шаман. Он уже с трудом может самостоятельно передвигаться, и на свет его под руки выводят другие мужчины. Шаман – почтенный старик, который совсем не говорит по-испански, но ему также обязательно нужны крючки для рыбной ловли.

Мужчины в большинстве своем двуязычны, говорят на испанском и на панаре, и лишь некоторые из женщин способны изъясниться на испанском.

Под навесом, где панаре разрешили нам расположиться, стоит огромный металлический бак – в нем бродит традиционное индейское пиво – яраке, как его повсеместно называют в венесуэльской Амазонии.

Периодически, и довольно часто, к баку подходят мужчины и женщины, деловито проверяя готовность продукта и попутно выпивая очередную порцию хмельного напитка. Так продолжалось в течение всего дня, и к вечеру вся деревня подходит явно навеселе.

На полную громкость работает запитанный от двух аккумуляторов музыкальный центр. Со всех сторон в наступившей темноте слышны пьяные крики.

В одной из хижин молодежь организовала даже что-то вроде клуба – к ночи туда перенесли емкость с яраке и музыкальный центр – начались танцы и вопли, продолжавшиеся всю ночь. После тяжелого и утомительного дня панаре мне так и не дали хорошенько выспаться.

Мы полагали, облегчая наш багаж и оставляя в лодке продукты питания, что на своем пути еду сможем найти в индейских деревнях. Но у панаре Каньо-Кулебра удалось раздобыть только три маленькие папайи. А сами аборигены явно последние несколько дней питались только пивом.

Вопреки моим ожиданиям, абсолютно все жители Каньо-Кулебра, селения, географически изолированного от внешнего мира горами и несудоходными реками, оказались одеты в шорты, майки и брюки. Не было ни одного панаре, облаченного в традиционную набедренную повязку.

Мое недоразумение сразу же разрешилось, как только я увидел трактор из деревни Махагуа, который, как оказалось, форсировав вброд реку Парусито, по льяносам добрался до этой отдаленной деревни южных панаре.

Мои сопровождающие

Подростки панаре с духовой трубкой

Я начинаю тихо ненавидеть индейцев ябарана, которые не только стремительно деградируют сами, но и всячески совращают панаре ближайшей от них деревни.

Выясняется, именно через Махагуа местные панаре получили и дешевый музыкальный центр, и два аккумулятора, и одежду.

Эктор говорит, что еще пять-семь лет назад почти все панаре этой деревни ходили в традиционных набедренных повязках.

Получается, я опоздал на пять лет, как раз прошедших с того момента, когда в 2001 году стоял в безлюдных льяносах, рассматривая на земле отпечатки босых ног панаре Каньо-Кулебра.

Мне приходится с горечью констатировать, что урбанистическая всепоглощающая, несущая унифицированное и далеко порой не совершенное мировосприятие цивилизация, не оставляющая ни малейшего шанса малым народам сохранить свою самобытность, с пугающей скоростью проникает в последние нетронутые уголки земли, разрушая первозданную культуру затаившихся там древних аборигенных этносов.

Панаре Каньо-Кулебра продолжают сохранять не только традиционный хозяйственный уклад, практикуя подсечно-огневое земледелие, рыбную ловлю и охоту, – по-другому в этих краях и не выжить, но и, в отличие от своих соплеменников в горах Серрания-де-ла-Сербатана, придерживаются традиционных верований. Одновременно являясь активными участниками торгового обмена со своими ближайшими индейскими соседями, в свою очередь вовлеченными в товарно-денежные отношения с креольским миром, получают от них различные промышленные товары: удобные гамаки, одежду, всевозможные мелкие предметы домашнего обихода.

Стараясь заинтересовать пришедшего к ним странного незнакомца, искренне думая, что именно это должно его впечатлить, мальчишки панаре, водившие меня по деревне, наперебой предлагают сфотографировать то, как они танцуют в хижине-клубе, то приехавший из Махагуа трактор, то домашнюю свинью, бегающую среди хижин, недавно завезенную в Каньо-Кулебра.

И только по моей просьбе и не без скрываемого удовольствия демонстрируют мне свое утонченное оружие, вынося из ближайшей хижины духовую трубку.

В начале 2005 года Эктор и Аксель отправились навестить Луиса на реку Махагуа. Им предстояло маршем идти по джунглям несколько километров.

Неожиданно для себя в лесу они встретили группу хоти, которые шли куда-то по своим делам.

На индейцах были надеты набедренные повязки и ожерелья из семян растений. В руках мужчины держали копья, духовые трубки и бамбуковые футляры со стрелами. Женщины несли на своих спинах сплетенные из пальмовых листьев тяжелогруженые корзины. На боках и спинах бежавших рядом с ними собак красовались красные пятна, нанесенные растительной краской.

Лесные жители дали понять, что идут с реки Игуана, где и находится их деревня. Через несколько минут хоти вновь исчезли в джунглях.

Услышав этот рассказ, я тотчас же захотел пойти из Каньо-Кулебра к встреченным проводниками годом ранее хоти с реки Игуана. Но на мое желание Эктор отреагировал более чем скептически.

Разъясняя свою категоричность, он сказал, что не знает, где конкретно в густом тропическом лесу находится стоянка этой группы хоти, и чтобы ее найти, необходимо много времени и сил.

Шесть месяцев назад Луис был информантом американской экспедиции, организованной Стенфордским университетом, работавшей в Сан-Хуан-де-Манапиаре и занимавшейся переписью индейцев хоти. Согласно данным, полученным от Луиса, численность хоти в настоящее время составляет около тысячи человек.

Хоти, в отличие от представителей других индейских племен, нет ни в Пуэрто-Аякучо, ни в Сан-Хуан-де-Манапиаре, ни в каких-либо других поселках федеральной территории Амазонас и штата Боливар.

До начала контактов с внешним миром и своими индейскими соседями в 1960—1970-х годах различные группы хоти были известны под именами чикано (шикана), юана или ювана (это обозначение хоти было введено протестантскими миссионерами), варувару (использовалось ябарана и пиароа), руа (руе), оречикано, варуваду, гуаиквиаре.

Еще в начале 1970-х годов исследователи не рассматривали хоти как единый народ. Выделяли настоящих хоти и индейцев оречикано, соседей настоящих хоти. При этом упоминалось, что оречикано имеют еще несколько названий, и их точная идентификация невозможна, так как у них отсутствуют какие-либо контакты с миром белых. Отмечалось, что северные и южные группы этого народа должны быть четко отделены от индейцев, названных оречикано.

Дж. Вилберт определял группы гуаиквиаре и оречикано как подгруппы ябарана и допускал, что они могут жить среди ябарана в деревнях на реках Манапиаре и Парусито. Согласно Вилберту, оречикано представлялись более важной группой, проживание которой в горах верховьев реки Кучиверо было ранее установлено и которую информанты называли чикано. Начиная с эпохи завоевания, эти группы под натиском работорговцев переместились в более южные труднодоступные районы, и позднее, в начале ХХ века, к ним присоединились ябарана, бежавшие от преследований и эксплуатации со стороны сборщиков каучука. Вилберт делает вывод: оречикано и чикано могли бы быть объединены с ябарана и говорить на одном и том же языке или иметь родственные связи. Позднее была доказана ошибочность взглядов Вилберта.

Хоти, ходи – это самоназвание, означающее «человек», «люди». В настоящее время результаты многочисленных исследований подтверждают, что хоти и южных, и северных зон проживания сами себя обозначают именно как хоти, и что данные, относящиеся к их антропологическому типу, языку и образу жизни, свидетельствуют о единой этнической сущности этих двух групп.

Северные и южные группы хоти в разное время вступили в контакт с внешним миром.

Информация о существовании северных групп хоти области верхнего течения реки Кучиверо изначально была получена от их соседей панаре. Между 1920 и 1960 годами единственными креолами, проникавшими в труднодоступный район верховьев реки Кучиверо, расположенный к югу от порога Раудаль-альто, дальше за которым речная навигация практически невозможна, были сборщики саррапии (Diphisa punctata Blake et Amsh.) и каучука. В их деятельности им помогали панаре. В ходе очередной разведки местности креолы-сборщики в 1920 году впервые установили контакт с неизвестными индейцами, которых они назвали жажа или гуагуа. Во время этой встречи два гуагуа были ими убиты. Но, очевидно, что район сбора саррапии и каучука никогда не включал территорию хоти, расположенную восточнее.

К концу 1960-х годов распространилась информация, полученная от креолов Сан-Хуан-де-Манапиаре, относительно присутствия «диких» индейцев в верховьях реки Парусито. Как позднее выяснилось, эта информация относилась к южным группам хоти бассейна рек Парусито-Асита.

Одно из первых свидетельств, относящихся к истории контакта некоторых групп южных хоти с внешним миром, датируется 1942 годом, когда некий Тертулиано Беттанкур, сын одного из основателей поселка Сан-Хуан-де-Манапиаре, встретил небольшую группу неизвестных индейцев на реке Махагуа. У этих индейцев были каменные топоры, и местные ябарана называли их варувару.

Другая информация исходила от Хиларио да Косты, члена экспедиции «Ориноко – Амазонка», проходившей в 1950 году под руководством А. Гирбранта, сообщавшего о встрече с варувару на реке Асита, правом притоке верхней Вентуари.

В области среднего течения реки Игуана, притока реки Асита, правого притока верхней Вентуари, следы присутствия незнакомых индейцев в виде устроенных и покинутых временных лагерей и кострищ находили, со слов жителей Сан-Хуан-де-Манапиаре, на протяжении всех 1960-х годов, но самих индейцев никто не видел.

В 1969 году группа пиароа из Сан-Хуан-де-Манапиаре, охотившихся в области среднего течения реки Игуана, встретила двух мужчин и женщину, которых они определили как варувару. Эти три человека согласились сопровождать пиароа в Сан-Хуан-де-Манапиаре, где они оставались два дня. Другая маленькая группа хоти с реки Махагуа также побывала в Сан-Хуан-де-Манапиаре, но мимоходом, вместе с ябарана, забравших их с реки Махагуа.

В 1969 году протестантские миссионеры «Миссии новые племена» обосновались на землях хоти на реке Игуана, где в 1970 году построили постоянную миссию. Среди миссионеров у южных групп хоти был и археолог Ж. М. Крюксан, установивший в 1961 году первый мирный контакт с северными группами хоти нижнего течения реки Каима, правого притока реки Кучиверо.

Миссионерская протестантская организация «Миссия новые племена» (NTM – New Tribes Mission) была основана в 1942 году Полом Флемингом. Ее штаб-квартира расположена в городе Санфорде во Флориде. Основная цель NTM – установление контакта с последними изолированными племенами Южной Америки и обращение их в христианскую веру посредством проповедования Евангелия и перевода Библии на их языки. Начало практической деятельности NTM связано с попыткой установления мирных контактов с боливийскими самуко в начале 1943 года, когда индейцами было убито пять миссионеров.

Методы работы NTM вызывают критику со стороны правозащитных организаций. Миссионеры стараются поселить своих подопечных рядом с миссиями и запрещают отправлять традиционные ритуалы. Начиная с 1946 года, NTM работала в Венесуэле с двенадцатью этническими группами. В октябре 2006 года президент Венесуэлы Уго Чавес обвинил NTM в шпионаже и предписал ее сотрудникам покинуть страну. NTM была вынуждена отозвать своих сотрудников, в том числе и из миссии хоти на реке Игуана.

Миссия NTM на реке Игуана просуществовала до 2006 года. В 2005 году ее штат состоял из двух сотрудников – мужа (который говорил на языке хоти) и жены, непрерывно работавших в этих краях 23 года. У них было трое детей. Женщина занималась организацией медицинской помощи населению. При миссии была расчищена небольшая взлетно-посадочная полоса, которая могла принимать легкие одномоторные самолеты типа «Сессна». Однако самолет в этих местах приземлялся редко, так как его рейсы в амазонскую глубинку стоили дорого. Непонятно зачем миссионеры NTM на реке Игуана учили хоти не испанскому (государственному языку Венесуэлы), а английскому. Часть хоти, живших рядом с миссией, продолжала носить традиционные набедренные повязки. Позитивным моментом в деятельности NTM на реке Игуана являлся запрет на употребление алкоголя. Из-за отсутствия практики чистки полости рта хоти имеют очень плохие зубы. Миссионеры пытались приучить индейцев чистить зубы, но это им так и не удалось. Сегодня на месте бывшей миссии, где остались стоять три дома, расположился небольшой военный пост Национальной гвардии Венесуэлы. Правительство страны тщетно пытается найти медицинский персонал для работы на отдаленной от цивилизации реке Игуана.

На различные группы хоти, проживающие на севере и юге своей исконной территории, культура креольского населения Венесуэлы, как и культуры их ближайших индейских соседей, оказали разное влияние.

В конце 1960 – начале 1970-хх годов миссионеры еще не преуспели в установлении прямого контакта с северными группами хоти. По этому поводу есть предположение, что какие-то группы панаре оказали влияние на местных хоти, советуя им не вступать в прямой контакт ни с миссионерами, ни с креольским населением, поскольку те могут начать похищать жен и детей хоти. Лишь в 1983 году на реке Каима, правом притоке верхней Кучиверо, была основана христианская католическая миссия «La Orden de María Inmaculada» («Миссия Каима»). Сегодня она имеет свой госпиталь и школу, в которой детей хоти обучают основам христианской религии, испанскому языку и математике.

Северные группы хоти, находящиеся вне зоны влияния «миссии Каима», до сих пор не имеют прямых контактов с креольским населением области реки Кучиверо, поскольку отделены от него своими индейскими соседями панаре. Связи же с панаре носят главным образом коммерческий характер. Достаточно ограниченным типом общественного взаимодействия панаре и северных групп хоти являются визиты панаре к хоти с целью приглашения их участвовать в своих празднествах. Сами панаре объясняют ограниченность подобных взаимодействий верой в репутацию хоти как могущественных колдунов, магии которых они, несмотря на дружественные связи, опасаются, боясь стать ее жертвами. Свой страх перед колдунами хоти панаре компенсируют тем, что считают себя превосходящими их в материальном и культурном развитии, а хоти воспринимают как «мало цивилизованных». В процессе межкультурного обмена хоти заимствовали от панаре некоторые музыкальные инструменты, в качестве одежды мужчины стали носить набедренную повязку, характерную для панаре, а панаре стали использовать духовые трубки хоти.

Южные группы хоти оставались практически полностью изолированными вплоть до 1969 года. Контакты этих групп (общин на реках Махагуа и Игуана) с креольским населением стали более частыми с 1969 года, когда на реке Игуана была основана христианская миссия. Присутствие миссионеров способствовало тому, что в районе, где находилась миссия, появились две группы хоти. Миссионеры ввели употребление железных орудий (топоров, мачете, ножей) и алюминиевой посуды. Хоти заимствовали от миссионеров некоторые культурные растения (лимоны, апельсины, мандарины, тамарины и манго), которые, однако, они сажали лишь вдоль принадлежавшей миссии взлетно-посадочной полосы.

Если абстрагироваться от влияния миссионеров на реке Игуана, то можно говорить, что южные группы хоти, проживающие в глубине района междуречья Асита – Парусито, остаются почти столь же изолированными, не контактирующими с креольским населением, как и их северные сородичи. Внешние контакты южных групп хоти, начиная с конца 1960-х годов, ограничивались по большей части общением с индейцами ябарана и пиароа, проживающими в деревне Махагуа на реке Парусито. Изначально инициаторами этих контактов были сами хоти, приходившие примерно раз в год в Махагуа с целью выменять у местных жителей различные товары из креольского мира на продукты леса. Позже в район рек Игуана – Махагуа прибыла группа панаре, переселившаяся сюда с верховьев реки Кучиверо и проживающая сейчас в деревне Каньо-Кулебра. В результате усиления контактов южных групп хоти с панаре Каньо-Кулебра их контакт с ябарана и пиароа деревни Махагуа несколько ослаб.

В общей сложности к началу 1970-х годов в контакте с внешним миром находились лишь 141 хоти, включая хоти рек Каима, Игуана и Махагуа.

Хоти, находящиеся вне зон влияний христианских миссий, разделены на несколько локальных групп и ведут полубродячий образ жизни в бассейнах рек Парусито, Асита, Игуана, Махагуа, в горах Сьерра-де-Маигуалида. Естественная географическая изоляция региона их обитания позволяет хоти в значительной степени сохранять свою самобытность.

Полукочевые группы хоти, отдающие предпочтение замкнутому образу жизни охотников и собирателей, тем не менее находятся в тесном контакте со своими ближайшими индейскими соседями, получая от них по обмену многие предметы из креольского мира.

Так посредством межплеменных контактов современная цивилизация стремительно и напористо транслируется в самые отдаленные и глухие уголки джунглей. Достоверность же существования мало контактирующих с внешним миром, изолированных групп хоти подтверждают сами их сородичи.

По планам нашей экспедиции впереди у нас намечены многокилометровые переходы от селения к селению в бассейнах рек Асита, Махагуа и Игуана.

Эктор хорошо знает этот путь, деревни панаре и хоти, находящиеся впереди, – он был уже там. Говорит, что жители этих селений продолжают сохранять традиционный уклад жизни и культуру, но уже во многом знакомы с современной цивилизацией.

Я понимаю, подобная этнокультурная ситуация спроецирована здесь и сейчас на примере панаре Каньо-Кулебра, поэтому я решаю прекратить нашу экспедицию, не продолжая намеченного ранее пути.

Поставленная цель экспедиции – узнать актуальное состояние традиционных культур южных панаре и хоти – достигнута.

Приятно осознавать – в глубине лесов и гор бассейна реки Игуана где-то еще сохранились последние группы хоти, ведущие изолированный образ жизни. Здорово, что их селения пока не нашли, а они сами не спешат познакомиться с нашей вездесущей цивилизацией.

Пусть же они остаются такими, какие есть.

Наша экспедиция отправляется в путь из поселка Самариапо, расположенного в шестидесяти километрах к югу от Пуэрто-Аякучо, выше грозных ревущих порогов на Ориноко, пройти которые на лодке не представляется возможным. Самариапо, стоящий на берегу небольшого канала, идущего в основное русло Ориноко, – идеальная точка для старта экспедиций, отправляющихся вглубь венесуэльской Амазонии. Асфальтированная дорога, связывающая Пуэрто-Аякучо с Самариапо, тянется дальше на юг вдоль берега Ориноко еще несколько километров, а затем обрывается, упираясь в реку Сипапо, правый приток Ориноко.

У пристани скопилось множество разнообразных лодок больших и малых размеров, снующие на берегу люди непрерывно выгружают или загружают всевозможные тюки, бочки, вещи, плетеные корзины.

Самариапо

В этом году в Венесуэле в сухой сезон стоит нестерпимая жара, поэтому уровень воды в реках упал ниже обычного. У меня есть опасения, что река Асита, на берегу которой расположилась деревня хоти, основная цель нашей экспедиции, может сильно обмелеть – это обстоятельство способно значительно затруднить дальнейшее передвижение.

Наша длинная десятиметровая лодка, по форме напоминающая традиционное индейское каноэ, сварена из металлических листов, вдоль ее бортов располагаются лавки-сидения, над которыми смыкается каркас, крытый пальмовыми листьями, защищающими путешественников от дождя и палящих солнечных лучей, – бонго, как называют такой тип лодок в Венесуэле, – тяжело нагружена. В ней стоят шесть двухсотлитровых бочек, полностью заполненных бензином, а на буксире мы тащим маленькую легкую лодку – на ней мы планируем подниматься вверх по мелководной Асите, оставив в условленном месте бонго. На обратном пути мы достигнем Сан-Хуан-де-Манапиаре, откуда улетим маленьким самолетом «Сессна» в Пуэрто-Аякучо.

Томасу – нашему пятидесятилетнему мотористу, наполовину индейцу банива, наполовину баре – помогает его сын по имени Исус. Они не владеют языками банива и баре, но Томас рассказывает, что его мать немного говорит на банива.

В конце первого дня пути останавливаемся на ночлег возле поселка пиароа Сан-Хосе. В Сан-Хосе, как и в расположенном рядом поселке Сан-Педро, стоят прямоугольные дома под двускатными крышами из рифленого железа, все их жители ходят в одежде, в футболках и шортах, некоторые женщины в платьях.

На реке Ориноко

Каноэ пиароа

Оринокский скат

Сомы

Пиароа чистит пойманную рыбу

Рано утром к берегу причаливает большое каноэ с пиароа – они вернулись с рыбалки, ставили сеть посреди Ориноко. Подвесные моторы пиароа, как и другие индейцы венесуэльской Амазонии, навешивают на традиционные выдолбленные из цельного ствола дерева каноэ, а для вспомогательного маневрирования используют деревянные весла. В сеть к рыбакам попались средней величины сомы и скат-хвостокол. Рыбу сразу же начинают разделывать, а ската-хвостокола отпускают. На мой вопрос – почему, отвечают, что не едят его. Я предполагаю, может быть, скат является для них ритуальным или священным животным, но они не подтверждают мое соображение: «Мы просто его не едим».

Военный патруль на реке Вентуари

Жители встречающихся по берегам Ориноко индейских деревень ведут традиционное хозяйство: охотятся, рыбачат, занимаются подсечно-огневым земледелием, но в качестве орудий труда используют исключительно современные инструменты и приспособления: металлические топоры и мачете, нейлоновые сети.

Достигаем городка Сан-Фернандо-де-Атабапо, в окрестностях которого издавна жили индейцы пуинаве, куррипако, баре, банива, пиароа.

Ночуем в доме у семьи пуинаве. Шестидесятилетний глава семьи родился и вырос в этих краях, он рассказывает, что сорок лет назад Сан-Фернандо-де-Атабапо представлял собой небольшой поселок, где проживало всего около ста человек. Все семейство испаноязычно, и только пожилой мужчина понимает язык пуинаве, но не говорит на нем. Старик поясняет, язык пуинаве продолжают использовать его соплеменники, живущие в Колумбии на реке Гуавьяре. Узнав, что мы идем к хоти, добавляет, пуинаве Сан-Фернандо-де-Атабапо называют их варувару.

В Сан-Фернандо-де-Атабапо находится военный пост Национальной гвардии Венесуэлы, на котором мы должны отметить свои сопроводительные документы. Покинуть район наша экспедиция планирует из Сан-Хуан-де-Манапиаре, где также расквартирована военная часть – там увидят документы, заверенные ранее их коллегами, и будет ясно, как мы сюда пришли, сколько у нас было литров бензина и, соответственно, как далеко мы могли уйти вверх по реке – таким образом в Венесуэле контролируются внутренние малодоступные территории.

На следующий день на реке нас останавливает мобильный военный патруль, совершенно неожиданно появившийся из джунглей на берегу и потребовавший приблизиться к ним. Офицер внимательно проверяет документы, пока его подчиненные с автоматами наперевес останавливают другие проходящие мимо лодки.

Только мы прощаемся с лесным патрулем, как нам вновь надо заходить регистрироваться на очередной военный пост в поселок Санта-Барбара, расположенный на берегу Ориноко, напротив устья реки Вентуари, крупнейшего ее притока. Военные держат на привязи большую, весом около двадцати пяти килограммов, водную черепаху, являющуюся для них живыми консервами, – просверлив в ее панцире отверстие, они привязали животное веревкой к вбитому в землю колышку.

Вентуари оказывается красивой полноводной рекой, в ее фарваторе разбросано много больших серо-черных базальтовых камней. По берегам, на песчаных пляжах-отмелях, тут и там устроены небольшие рыболовные лагеря: примитивные шалаши-навесы треугольной формы, крытые пальмовыми листьями, спускающимися до самой земли. Индейцы разбили их, чтобы отдохнуть и наловить рыбы. Первая деревня, встречающаяся на берегу Вентуари, – Чирипа – община куррипако.

С утра мимо нашего ночного лагеря проплывают пиароа из деревни Марайя. Они везут на продажу куда-то в сторону Ориноко добытого на охоте пекари и небольшую водную черепаху. Черепаха, как это делают индейцы, перевернута на спину, вокруг ее панциря обернуты лианы таким образом, что ее можно будет в случае необходимости куда-то подвесить. Мы приобретаем у пиароа часть туши пекари. Они рассказывают нам, что где-то недалеко от их деревни работают нелегальные золотодобытчики.

Закат на реке Вентуари

Делаем остановку в деревне индейцев мако, относящихся к подгруппе пиароа, хотим купить бананов или других фруктов, но у них ничего нет. Все дома в этом селении имеют прямоугольную форму, у них решетчатые стены, обмазанные глиной, и двускатные крыши из пальмовых листьев. Мако, как и всем пиароа, свойственны очень темная, почти черная кожа и невысокий рост. Для передвижения по реке они используют большие выдолбленные из цельного ствола дерева каноэ, на корму которых подвешивают мотор.

Мако живут дисперсно на участке реки Вентуари, главным образом в поселках Ла-Порвенир, Макаваеа, Мориче и ряде других. Языки мако и пиароа, относящиеся к языковой семье салива, – родственные, но имеют между собой некоторые отличия.

Постепенно, по мере продвижения вверх по Вентуари, река становится уже. На ней много песчаных отмелей и камней, поэтому на носу нашей лодки стоит Исус и смотрит вдаль, стараясь заранее предупредить отца, находящегося на корме, о возможной для судна и мотора опасности. Но, несмотря на его старания, мы часто садимся на мель или натыкаемся на скрытые под водой камни. У меня возникают серьезные опасения относительно уровня воды в Асите, по которой мы должны будем идти на маленькой лодке.

Ночевка на берегу реки Вентуари

На камне греется полутораметровый оринокский кайман (Crocodylus intermedius). Он подпускает нас к себе достаточно близко, чтобы мы могли его сфотографировать.

В обед едим суп и жаркое с рисом, приготовленные из мяса пекари. На ночевку останавливаемся на песчаном острове, отстоящем недалеко от берега. В расщелинах скал прячется много летучих мышей. Если заглянуть в эти природные укрытия, мышей можно увидеть, и они начинают пищать. Ночью надо будет хорошенько натянуть над гамаком москитную сетку. На том месте, где вечером Томас чистил пойманную рыбу, утром обнаруживаем свежие следы выползавшего на берег каймана, отпечатки его лап и хвоста отчетливо видны на песке всего в нескольких метрах от нашего лагеря. На другой стороне реки в лесу истошно кричат обезьяны-ревуны.

Купающиеся в реке Вентуари дети куррипако

Проплываем деревню индейцев куррипако Эль-Порвенир. Стоящие здесь прямоугольной формы дома-хижины, общим числом чуть более пятнадцати, имеют двускатные крыши, крытые пальмовыми листьями или рифленым железом, и образуют разбросанную планировку.

Юный охотник пиароа из деревни Макавана

Марикапо

В крупной деревне пиароа Макавана с населением около ста человек хорошо видны изменения, происходящие в жизни коренных жителей Амазонии. Благодаря правительственной программе у местных индейцев есть вырабатываемое солнечными батареями и генератором электричество, которого не было здесь еще год назад, школа, есть даже небольшой магазин. На охоту мужчины ходят с ружьями, а не с духовыми трубками. Некоторые из домов построены еще из природных материалов, один из них с характерной для пиароа конической крышей, но все остальные – из промышленных: кирпича и рифленого железа.

Строительство нового дома в деревне Мориче

На очередную ночевку останавливаемся в деревне пиароа и мако Мориче, расположившейся у подножия одноименной величественной горы. Селение имеет великолепное месторасположение: под вечер гора защищает от палящих лучей клонящегося к горизонту солнца, с ее вершины стекает прохладный кристально чистый ручей, образующий небольшой водопад и купальни, с высокого берега открывается радующий душу вид на Вентуари. В Мориче живет пятидесятичетырехлетний мужчина мако по имени Марикапо, он же Педро Антонио, как и все индейцы Вентуари, имеющий наряду со своим индейским также и христианское имя. Мы хотим его видеть, ведь все говорят, что он многое знает о традиционной жизни своего народа.

В беседе с Марикапо выясняется, он помнит обычаи своих предков, но с трудом уже может поведать о каких-либо легендах и преданиях.

«Солнце, луна и звезды пришли в гости к мако, чтобы людям стало немного светлее в их повседневной деятельности, они могли бы охотиться и ловить рыбу при свете, который исходит от этих небесных светил», – рассказывает Марикапо.

Большинство традиционных ритуалов мако и пиароа бытовало в Мориче еще тридцать лет назад. Обряд инициации, являвшийся обязательным, со слов Марикапо, как для мальчиков, так и для девочек, был связан с испытанием болью, вызываемой укусами муравьев, и длился целые сутки. Муравьев вплетали в полоски из пальмовых листьев и прикладывали к различным частям тела испытуемых, раздражая таким образом насекомых и добиваясь от них болезненных укусов.

Плетеный пресс пиароа для отжима ядовитого сока горького маниока

Скамья пиароа

Корзина пиароа для переноски тяжестей

Деревянная ступа пиароа

Наш моторист Томас с пойманной черной пиранью

Заготовленные для строительства листья пальмы

Строительство нового дома в деревне Санта-Крус

Жилище баре в деревне Санта-Крус

Внутренний вид крыши жилища баре

Копчение рыбы в деревне Санта-Крус

Вид с торцевой стороны на дом баре в деревне Санта-Крус

Пороги на реке Асите

Строились просторные дома с высокой конической крышей, в которых жили около пяти человек взрослых и их дети. Такие характерные для пиароа постройки с крышами из пальмовых листьев, спускающимися до самой земли, еще и сегодня можно увидеть в бассейне реки Сипапо.

Раньше умершего мако и пиароа хоронили высоко в горах, сейчас почти везде – по христианскому обычаю.

В Мориче в домах-хижинах у местных пиароа и мако сохраняются многие традиционные предметы: вырезанные из дерева скамейки для сидения, различные плетеные корзины и сито, флейты. Но духовой трубки здесь уже ни у кого не найти.

Если среди пиароа еще практикуется шаманизм и есть свои шаманы, то у мако их больше нет. В наши дни в Мориче уже не проводят древних ритуалов, в том числе вариме. Чистокровных мако осталось мало, все они пожилые люди, потому что их молодежь сегодня чаще вступает в брак с пиароа. Женой одного из старейшин Мориче была семидесятилетняя мако, совсем не говорившая по-испански.

В имеющуюся в Мориче школу учить детей пиароа и мако приезжает учитель гуахибо из Сан-Хуан-де-Манапиаре.

Отходу местных индейцев от традиционных норм жизни во многом способствовала деятельность американских протестантских миссионеров «Миссии новые племена», пришедших сюда в 1940-е годы и выдворенных из страны в 2006 году президентским указом. В этих краях они базировались в деревне Маруэта на Вентуари, а также в Сан-Хуан-де-Манапиаре на реке Манапиаре, правом притоке Вентуари. За время своей работы миссионеры создали на основе латинского алфавита письменность мако и пиароа, перевели на их языки Библию и Евангелие.

На быстроту протекания процессов интеграции индейских общин в современное венесуэльское общество, как и – в качестве оборотной стороны – быстроту утраты ими культурной самобытности, мощное влияние оказывает также фактор беспрепятственной навигации по рекам Ориноко – Вентуари – Манапиаре на участке Пуэрто-Аякучо – Сан-Хуан-де-Манапиаре. Те из них (пиароа, гуахибо, куррипако, банива, пиапоко, баре, яномамо, екуана), что населяют берега крупных рек, служащих в здешних местах главными транспортными артериями, охвачены государственными программами, официальная цель которых – улучшение условий жизни индейцев. Главы самых многолюдных из этих общин ежемесячно получают от правительства дотацию (ее выплачивают – в денежной форме – в административном центре федеральной территории Амазонас, городе Пуэрто-Аякучо), которую обязаны расходовать на нужды своих деревень. На средства от социальных программ в крупных селениях строятся дома и школы, закупаются подвесные моторы для лодок, генераторы или солнечные батареи для выработки электричества, рации.

У Марикапо я приобретаю традиционную флейту, на языке мако он называет ее авьюапо. Она сделана из двух полых косточек речного краба, облепленных пчелиным воском, и использовалась раньше на праздниках, во время которых люди пили пиво и пели песни. Звуки, извлекавшиеся при игре на этой флейте, имитировали голос лягушки и должны были способствовать вызыванию дождя.

Мы уже несколько дней в пути и сегодня должны достигнуть устья Аситы. Но быстро темнеет, и мы так и не успеваем дойти до Аситы. В начинающихся сумерках спешно разбиваем лагерь на каменистом выступе, в его глубоких норах-лабиринтах Томас почти сразу же обнаруживает притаившуюся небольшую двухметровую анаконду, мирно лежащую в своем логове. При нашем шумном появлении ей приходится срочно покинуть свое убежище. Утром, позавтракав свежевыловленными и пожаренными пираньями, соком пальмы сехаль, сваренными боньо (большими клецками, слепленным из кукурузной муки) и маниоком, отправляемся дальше вверх по Вентуари.

Через полтора часа пути останавливаемся в деревне Пуэрто-Крус, где совместно живут пиароа и баре, общим числом не более десяти-пятнадцати человек. У местного старейшины пиароа по имени Доминго получаем больше информации о возможности пройти к хоти по Асите. Критично осмотрев нашу маленькую алюминиевую лодку, он говорит, что на ней мы не сможем двигаться по мелководной реке. Взамен Доминго любезно предлагает нам свое длинное выдолбленное из цельного ствола дерева каноэ и помощь. Вместе с нами к хоти на Аситу пойдут еще двое человек из Пуэрто-Крус. Вшестером мы должны будем перетащить каноэ через многочисленные пороги, которые встретятся на нашем пути. Откладываем старт до завтра.

Остаток дня проводим в Пуэрто-Крус. Для продажи в Сан-Хуан-де-Манапиаре жители деревни выращивают какао, как и все местные индейцы практикуют подсечно-огневое земледелие, охоту, рыбалку.

Среди прочих жилищ в Пуэрто-Крус построены два традиционных дома баре: прямоугольные в плане с закруглениями по торцевым сторонам, под двускатными крышами, крытыми пальмовыми листьями, также закругленными по торцам, с двумя входами, расположенными на длинных сторонах жилища.

Порогов на реке Асита оказывается целых пять. И все они бурлящие и каменистые. Перед каждым из них полностью выгружаем все вещи из каноэ на камни и переносим их по берегу выше по течению, а потом вновь загружаем в лодку.

Охотничий лагерь хоти на берегу реки Аситы

Деревня хоти Сан-Хосе-де-Коромото

Одно из жилищ хоти в деревне Сан-Хосе-де-Коромото

Стены этого жилища давно требуют ремонта

Новое жилище хоти

Хоти с реки Игуана, брат Марселино

Яд для стрел для духовой трубки

Хоти стреляет из духовой трубки

Марселино вытачивает весло

Заготовки для будущих калебас

Изготовление корзины для переноски собранных плодов

Для изготовления корзины используется лист пальмы

Корзина хоти округлой формы

Корзина хоти куполообразной формы

Корзина хоти вазовидной формы

Плантацию вычищают огнем

Прорастающие бананы

Река Асита

Быстрый обед

Терка для маниока пиароа с каменными зубьями

Автор книги с хоти

Перед первым порогом встречаем покинутый охотничий лагерь хоти, расположенный на высоком берегу, возле устья небольшого пересохшего ручья, впадающего в Аситу. Лагерь представляет собой небольшой навес, сооруженный из веток и листьев. В устье ручья виднеются остатки небольшой запруды для травления рыбы ядом.

Деревня хоти находится сразу за пятым порогом, который мы минуем уже при их помощи. Услышав шум мотора, хоти приходят по берегу реки из своей рядом находящейся деревни и помогают нам перенести все вещи.

С удовольствием в качестве подарков они принимают от нас рыболовные принадлежности и бисер. Бисерные украшения носят и мужчины, и женщины, некоторые из них вешают длинные бусы на шею, перехлестывая их крест-накрест на груди и заводя под мышки.

В деревне, представляющей собой постоянное поселение, стоит девять традиционных домов-хижин. Все они полностью построены из природных материалов, имеют прямоугольные формы и двускатные крыши, крытые пальмовыми листьями, решетчатые каркасы стен, обмазанные глиной, и единственный вход. Одна из хижин удивляет круглой формой и конической крышей, не доходящей до земли. Совершенно очевидно, подобная форма хижины у хоти – это инокультурное заимствование, вероятнее всего, от пиароа или екуана.

Предположительно, изначально традиционным типом жилища хоти был открытый навес под двускатной крышей. В деревне есть такое старое заброшенное строение. Потом навес стали прикрывать по сторонам плетеными циновками, образуя таким образом стены, здесь представлены и подобные постройки. Позднее под влиянием культурных традиций соседних индейских племен начали строить стены, чей решетчатый каркас заполняется глиной.

В каждом доме-хижине живет около пяти человек. Внутри жилищ сумрачно и дымно. Гамак младенца мать подвешивает над своим – получается двухъярусная кровать-гамак. Непосредственно у стен своих домов-хижин хоти выращивают табак, священное растение. У местных охотников есть духовые трубки и отравленные стрелы, копья с большими металлическими наконечниками. В скором времени выясняется, что лишь несколько мужчин говорят на испанском языке, при этом все жители говорят на языке хоти.

Кардинальные изменения в жизни хоти, как и многих индейских племен венесуэльской Амазонии, стали происходить после того, как в последние годы правительство Венесуэлы всерьез взялось за контроль внутренних территорий, охватив своей заботой и эту затерянную в джунглях отдаленную деревню, носящую официальное название Сан-Хосе-де-Коромото. Четыре года назад здесь появилась хижина-школа, учителем в которой работает приезжающий из Сан-Хуан-де-Манапиаре екуана, осуществляющий начальное обучение детей хоти на испанском языке. Школа представляет собой традиционную хижину, но больших размеров, дополнительно оборудованную импровизированными окнами, шестидесятисантиметровыми проемами в решетчатых стенах, идущими сплошной линией по всему периметру на высоте лица взрослого человека. В селении есть солнечная батарея и рация, благодаря которым в определенное время осуществляется связь с Сан-Хуан-де-Манапиаре и военным постом на реке Игуана. Политика правительства также направлена на то, чтобы никто из лесных индейцев не ходил голым. Поэтому в качестве подарков хоти постоянных селений раздают одежду. Десять лет назад местные хоти ходили лишь в набедренных повязках.

На берегу Аситы пришвартованы маленькое и большое выдолбленные из цельных стволов деревьев каноэ, на корме более крупного закреплен подвесной мотор – видимо, также подарок правительства.

В доконтактный с внешним миром период хоти каких-либо лодок не знали и строить их не умели; они и сегодня в основном пользуются деревянными долблеными каноэ, которые получают в порядке обмена от ближайших соседей – пиароа и екуана.

Вокруг деревни, вблизи и на удалении, разбито несколько обширных плантаций: здесь выращивают бананы различных видов, сладкие и для варки, папайю, ямс, маниок, мапойо. Какая-либо хозяйственная активность хоти наблюдается только с рассветом, когда охотники уходят в лес, а женщины на плантацию, и в предзакатные часы. Утром в хижинах остаются лишь немногие женщины с маленькими детьми и самый старший житель – мужчина, которому на вид лет сорок пять – пятьдесят. Он единственный, кого условно можно назвать пожилым. Возраст всех остальных жителей деревни не превышает тридцати – тридцати пяти лет. Как только солнце достигает зенита, все, отложив свои дела, расходятся по хижинам, пережидая полуденный зной. Хоти постепенно, но довольно быстро привыкли к нам. Поэтому вскоре почти все женщины стали ходить при нас с обнаженной грудью, одна даже и вовсе перешла лишь на набедренную повязку, являвшую собой тонкий шнурок, пропущенный между ног и обернутый вокруг талии. Спереди, на лобке, женская набедренная повязка представляет собой небольшой треугольный кусочек хлопковой ткани. Женщины имеют длинные волосы, мужчины – короткие стрижки. У одного мужчины проткнуты мочки ушей для ношения украшений.

Большинство жителей деревни пришло сюда жить десять лет назад с реки Игуана, с бывшего миссионерского поста «Миссии новые племена». Как говорят сами хоти, они ушли оттуда, потому что там собралось слишком много людей и всем им было сложно прокормиться. До прихода хоти с реки Игуана на месте нынешней Сан-Хосе-де-Коромото стояли всего две хижины.

Молодое поколение, долгое время находившееся под влиянием миссионеров, как и единственный пожилой мужчина, живущий в деревне, не знает мифологии своего народа. Можно было бы предположить знакомство хоти Сан-Хосе-де-Коромото с библейскими сюжетами, о которых им могли поведать миссионеры, но выясняется – они их тоже не знают. Складывается впечатление, что местную молодежь не интересуют ни христианские, ни свои старые традиционные мировоззрения.

Впервые за многие годы мне довелось видеть ссору в индейской семье. Мать-одиночка сердито отчитывала свою семи-восьмилетнюю дочь. Женщина ей что-то долго и очень грозно выговаривала на повышенных тонах, после чего девочка горько заплакала. Наказание родительница дополнила тем, что сняла с девочки имевшуюся на ней заношенную футболку и оставила ее рыдать абсолютно голой у входа в хижину. Сцена семейной размолвки длилась несколько долгих минут.

У главы общины – молодого парня по имени Марселино – рано умерли родители, и его ребенком взяли к себе на воспитание екуана из деревни Тенкуа, стоящей на берегу Вентуари. Так он с детства выучил язык екуана.

Местные хоти поддерживают контакт с индейцами екуана, живущими на Вентуари. Благодаря культурному обмену с соседними индейскими племенами у хоти Сан-Хосе-де-Коромото появились приспособления для приготовления горького маниока (плетеные прессы и противни), каноэ, весла – предметы, не характерные для их традиционной культуры. Отжимы и противни хранятся под отдельно стоящим навесом, являющимся для всех общественной кухней и расположенным немного в стороне от центральной площади деревни. Отдельные семьи самостоятельно не обрабатывают горький маниок. Похоже, касабе пекут совместно, когда возникает какая-то общественная необходимость.

Тенденции, связанные с межкультурным взаимодействием, можно наблюдать на примере использования горького маниока – одной из традиционных продовольственных культур большинства лесных индейских племен Южной Америки.

Горький маниок ядовит, и перед употреблением в пищу индейские женщины подвергают его клубни специальной обработке для удаления ядовитого сока. Сначала клубни очищают от кожуры и вымачивают в воде. Затем растирают на терке и отжимают с помощью плетеного пресса, подвешиваемого на специальном приспособлении. Очищенную отжимом от ядовитого сока сырую маниоковую массу рыхлят и сушат на солнце. Получается своего рода крупа, которую еще раз прореживают через плетеное сито. Из нее пекут большие лепешки касабе.

В венесуэльской Амазонии употребление в пищу горького маниока характерно для культурной традиции салива, карибских и аравакских племен.

Но некоторые племена, такие как хоти и яномамо, до недавнего времени горький маниок не возделывали, с техникой удаления ядовитого сока из него знакомы не были и в пищу его не употребляли. Сегодня, переняв от ближайших соседей, екуана и пиароа, необходимые навыки, они включили его в свой рацион питания, отдавая, однако, предпочтение культурам, типичным для их более ранней традиции. У яномамо это – бананы нескольких видов и плоды персиковой пальмы (Guilielma gasipaes), у хоти – плоды различных пальм.

Мне не удалось выяснить, овладели ли хоти и яномамо искусством изготовления прессов для отжима маниоковой массы или они продолжают выменивать их у екуана и пиароа. Однако виденные мной в Сан-Хосе-де-Коромото и в деревнях яномамо на реках Ориноко и Окамо плетеные прессы были выполнены очень искусно, что дает основание считать их обменное происхождение более вероятным.

Переживая, что он уже два дня не может наловить рыбы, Марселино рано утром отправляется со своей семьей на каноэ вверх по Асите. Помимо желания поймать рыбу, он собирается навестить брата на посту Игуана. После обеда Марселино возвращается в деревню с тремя большими рыбинами, которых дарит нам, и с двумя братьями, прибывшими с реки Игуана. Один из братьев приходит в традиционной набедренной повязке. Второй по моей просьбе приносит из хижины на показ флейты и вместе с братьями начинает исполнять на них традиционные мелодии хоти. Я подозреваю, что братья Марселино, получив по рации информацию, что мы здесь находимся, целенаправленно отправились навестить родственную деревню на Асите. Им интересно посмотреть на нас – людей из другого мира.

Игравшие на флейтах получают от меня свою порцию подарков: крючки, леску, грузила, бечевку и прочие приятные для них мелочи. В свою очередь, хоти каждый день делятся с нами различными продуктами питания: частью туши убитого на охоте пекари, связками бананов, ямсом или мапойо, принесенными женщинами с плантации, рыбой. Они делают это не только от большого желания иметь разноцветный бисер и рыболовные принадлежности, видно, эти дары они преподносят гостям от всей души, для них это в порядке вещей – поделиться едой с окружающими тебя людьми. Местные хоти представляют, что такое деньги, но их они у нас не просят: все сделки с ними можно осуществить путем товарообмена.

Вместе с хоти идем в лес, делаем большой круг по их охотничьим тропам. Заметив высоко на дереве стаю обезьян капуцинов, один из хоти с силой выдувает вверх из духовой трубки отравленную стрелу. Стрела с легким свистом стремительно улетает в крону деревьев. Мы несколько минут ждем, что же произойдет, нам неясно, попал ли охотник в обезьяну. Но потенциальная добыча так и не падает, и мы идем дальше.

Увидев спелые плоды, висящие на пальме сехаль, мужчина хоти ловко забирается по ее стволу, используя для этого лишь обруч из лиан, который он оборачивает вокруг своих лодыжек. Корзину для переноски собранных плодов индейцы плетут тут же на месте из подручных пальмовых листьев. Заполнив ее, дают нести девочке – это женская работа, и она, накинув на лоб повязку, бойко семенит назад в деревню.

Я с удовлетворением констатирую, что хоти Сан-Хосе-де-Коромото хорошо разбираются в полезных свойствах лесных растений.

У одного из мужчин вымениваю духовую трубку, также моя этнографическая коллекция пополняется двумя флейтами. В сравнении с духовой трубкой, которую я получил от хоти на реке Каньо-Бандарита в 2001 году, эта длиннее и меньше в диаметре.

Хоти используют разнообразные техники плетения, изготавливая различные типы корзин и циновок.

Сегодня особенно жарко и душно, гораздо жарче обычного. Вся деревня сидит по своим хижинам, пережидая полуденный зной. Кто-то поджег одну из плантаций, чтобы расчистить ее от засохших стволов и листьев и подготовить участок для дальнейших посадок. По моим наблюдениям, хоти не так часто моются в реке. Купаться они идут лишь утром и вечером, в отличие от своих соседей пиароа и екуана, не упускающих любую возможность лишний раз освежиться.

Вечером у себя в хижине без какого-либо музыкального сопровождения затягивает протяжную песню пожилой мужчина хоти.

На следующее утро, раздав последние остававшиеся подарки, отправляемся в обратный путь. Прощаться с нами выходит большая часть жителей деревни.

Около полудня возвращаемся в деревню пиароа и баре Пуэрто-Крус на реке Вентуари. Здесь мы переночуем и утром поплывем дальше в сторону Сан-Хуан-де-Манапиаре. На берегу реки двое мужчин потрошат тушу добытого на охоте пекари. Они выбрасывают внутренности в реку, и вода тут же вскипает от того, что пираньи и другая рыба начинают их пожирать.

Оказывается, у Доминго в Сан-Хуан-де-Манапиаре живет зять.

Старейшина Пуэрто-Крус даже не скептично, а иронично относится к деятельности шамана пиароа, живущего в соседней дерени.

– Он не лечит, а только делает вид. Сначала водит руками, а потом изображает, что вытаскивает болезнь из тела больного, незаметно подбирая с земли какой-нибудь камешек, – резюмирует свое видение явления Доминго.

Стартуем из Пуэрто-Крус в сторону Сан-Хуан-де-Манапиаре. На реке Манапиаре расположились деревни индейцев пиароа, ябарана и гуахибо. Видно, что жители этих деревень находятся в тесном контакте с креольским миром – сказывается близость Сан-Хуан-де-Манапиаре. В деревнях отсутствуют традиционные жилища, лишь единичные хижины построены из природных материалов.

У местных индейцев в широком пользовании находятся небольшие лодки-долбленки – куриары, как называют такой тип лодок в венесуэльской Амазонии.

Большинство лодок, используемых на реках венесуэльской Амазонии, деревянные, выдолбленные из цельного ствола дерева. Плавают на них как на веслах из древесины, так и при помощи подвесного мотора. Лодки из алюминия у индейцев встречаются редко, что, очевидно, объясняется их дороговизной и трудностью приобретения.

Через шесть часов достигаем Сан-Хуан-де-Манапиаре. На берегу реки двое подростков охотятся на мелководье с луками и стрелами за рыбой.

Военные долго проверяют нас: кто мы, откуда, с какой целью прибыли в эти края, что делали тут все эти дни. Потом даже идут досматривать нашу лодку, вытаскивают и переворачивают все содержимое рюкзаков.

Ночуем в доме у родственников Эктора.

На следующий день на маленькой «Сессне» благополучно добираемся до Пуэрто-Аякучо. С высоты видны пологие горы, поросшие густым лесом, и льяносы, вплотную подходящие к Сан-Хуан-де-Манапиаре.

В окрестностях Пуэрто-Аякучо просматриваются многочисленные вырубки – город наступает на джунгли, для его увеличивающегося населения требуются все новые и новые территории. Не существует четкой границы между городом и лесом, просто ближе к городу деревьев становится меньше. Недостаток леса в Пуэрто-Аякучо и его окрестностях формирует микроклимат. Жара в городе переносится тяжелее, чем на природе, – разогретые тропическим солнцем каменные здания и автомобильные дороги с бетонным покрытием щедро отдают накопленное ими тепло.

Посещаю Музей этнологии Амазонии имени Энцо Цессареллли. Здесь все без изменений, как и четыре года назад. По непонятным мне причинам продолжают отсутствовать экспозиции, посвященные культурам хоти и панаре.

На выходе из музея встречаю индейца панаре, который идет по улице в футболке и традиционной набедренной повязке. Он одет так не для туристов, бредет куда-то по своим делам. Почему-то эти индейцы до сих пор предпочитают носить набедренную повязку, хотя уже давно и очень хорошо знакомы с креольским миром. Среди мужчин панаре такая манера одеваться распространена и в деревнях, и в Пуэрто-Аякучо, и в других городах.

В Каракасе целый день идет дождь. Дождь шел и накануне. Конец сезона дождей – и склоны горного массива Монте-Авилла, окружающие Каракас, напитанные влагой, покрылись пышной ярко-зеленой растительностью. Совсем иначе эти склоны выглядят во время сухого сезона: пожухлая высушенная растительность, потрескавшаяся земля.

Я устал после длительного перелета, поэтому сразу ложусь спать.

На следующий день посещаю несколько музеев в центре Каракаса: Музей современного искусства Венесуэлы, Музей естествознания и Музей изящных искусств.

В Музее естествознания, вопреки моим ожиданиям, я не нашел каких-либо залов, посвященных культуре индейского населения Венесуэлы.

Небольшая экспозиция, вкратце знакомящая с культурами индейского и негритянского населения некоторых северных областей страны, находилась в Музее изящных искусств. На ней были представлены предметы традиционной материальной культуры племен каринья, варрао, чаима, патуа: сплетенные из растительных волокон гамаки, ловушки для рыбы, рыболовные сети, керамика.

Из-за технических неисправностей самолета, устранявшихся несколько долгих часов, я оказался в Пуэрто-Аякучо только в шестом часу вечера, когда уже начало темнеть.

Акселю уже несколько дней не удается получить разрешение на полет «Сессны» из Пуэрто-Аякучо в Сан-Хуан-де-Манапиаре у командира 52-й лесной пехотной бригады, расквартированной в Пуэрто-Аякучо.

Решаем завтра утром вместе отправиться в расположение 52-й лесной пехотной бригады, чтобы просить разрешение на полет. Если последует отказ, мы совершим обходной маневр, отправившись вверх по Ориноко на быстроходной лодке, курсирующей по реке, и через три дня движения по Вентуари и Манапиаре достигнем Сан-Хуан-де-Манапиаре – точки старта нашей экспедиции. К сожалению, так мы потеряем время, но другого варианта в случае отказа у нас не будет. Обратно из Сан-Хуан-де-Манапиаре в Пуэрто-Аякучо мы сможем улететь без проблем – на обратный полет не требуется одобрения военных. Как и в предыдущих экспедициях, в Сан-Хуан-де-Манапиаре мы пересядем на выдолбленное из цельного ствола дерева каноэ и пойдем сначала вверх по Парусито, а затем по ее небольшому левому притоку – реке Каньо-Москито.

Как говорят мои проводники, на Каньо-Москито расположились четыре деревни хоти. Эта информация противоречит моим сведениям, согласно которым на Каньо-Москито находится только одна деревня хоти.

Надеюсь, что суровый военный нам все-таки не откажет. Мы долго ждем аудиенции в приемной у генерала, в чьей юрисдикции находятся все военные подразделения, расположенные на территории федеральной территории Амазонас. В течение недели Аксель приезжал к нему каждый день, но под различными предлогами генерал ему отказывал в разрешении на полет. Но, вероятно, сказалось мое персональное присутствие, и мы наконец-то получаем долгожданное разрешение.

Грифы урубу на берегу Манапиаре

Ограничения на посещение иностранцами отдаленных территорий стали действовать в Венесуэле недавно. Аксель связывает это обстоятельство с последними президентскими выборами, на которых в третий раз победил Уго Чавес. Однако победу он одержал с минимальным преимуществом. Оппозиция крепнет, и, по мнению Акселя, контролируя частные полеты вглубь страны, Чавес таким образом не дает возможности потенциальным конкурентам проводить агитационные речи среди населения, проживающего в амазонской глубинке.

Добыча охотников баре

Разделка туши

Около четырех часов дня прилетаем в Сан-Хуан-де-Манапиаре. Все наши вещи проверяют военные. На ночлег располагаемся в доме родственников Эктора.

Жители Сан-Хуан-де-Манапиаре рассказывают, что в верховьях Манапиаре в последние годы появились нелегальные искатели алмазов и золота. Их деятельность наносит урон природе края. Они сливают ядовитые отходы, образующиеся в процессе добычи золота, в реку, и большая часть жителей Сан-Хуан-де-Манапиаре стала опасаться пить воду из реки. На мой вопрос, почему проблему с нелегальными золотодобытчиками не может решить Национальная гвардия, они отвечают, что военные наверняка имеют свою долю с нелегальной золотодобычи. Иначе бы они давно решили эту проблему.

За прошедшие годы в Сан-Хуан-де-Манапиаре появилась электроподстанция, обеспечивающая весь городок электричеством, а рядом со многими домами пробурили артезианские скважины. Восемь месяцев назад власти Сан-Хуан-де-Манапиаре запретили продажу алкоголя, мотивируя свое решение заботой о здоровье аборигенного населения.

Мне плохо спится в Сан-Хуан-де-Манапиаре: здесь шумно и неуютно. Поскольку отходы местные жители выбрасывают на задний двор своих жилищ, вокруг много грифов урубу, питающихся отбросами.

С восходом солнца иду на берег Манапиаре. Несмотря на опасения по поводу загрязнения реки, люди по-прежнему набирают воду для питья в Манапиаре. Многие принимают утренние ванны.

Двое мужчин баре выгружают из лодки охотничьи трофеи: огромных сомов и двух оленей. На оленей охотились ночью с ружьями и электрическими фонарями. Добычу потрошат на берегу, бросая внутренности на землю. За обладание ими моментально разгорается битва, идущая с переменным успехом, между тощим черным псом и стаей грифов урубу.

Добычу индейцы делят между обитателями нескольких домов, в которых живут их родственники – индейцы баре, часть ее откладывают для продажи.

Каждая этническая группа, представленная в Сан-Хуан-де-Манапиаре, проживает, как правило, компактно, образуя свой квартал. Находясь у родственников Эктора, я был в центре квартала баре.

Большинство жителей Сан-Хуан-де-Манапиаре – христиане: баре – протестанты, пиароа – католики. Католиков и протестантов хоронят на разных кладбищах, расположенных в окрестностях Сан-Хуан-де-Манапиаре.

Сегодня начинается наш путь вверх по Парусито. Мы с легкостью проходим порог Рудольфо Саломон, в конце сезона дождей скрытый водой, нет никакой необходимости перетаскивать через него каноэ.

К полудню наша экспедиция достигает небольшого фундо, расположенного в льяносах у подножия гор Сьерра-де-Маигуалида. От берега отчаливает каноэ, направляющееся в Сан-Хуан-де-Манапиаре. В него садятся двое панаре из деревни Каньо-Кулебра: муж и жена, женщина беременна и несет корзину с вещами, накинув на лоб лямку.

Впитавшие влагу льяносы радуют глаз обилием цветущих растений и ярко-зеленых красок. От реки до фундо нужно пройти около пятисот метров по тропе, превратившейся после дождей в раскисшую грязь.

На фундо наконец-то наступает долгожданная тишина: здесь нет ни машин, ни постоянно тарахтящих генераторов, вырабатывающих электричество. Меня окружают лишь звуки первозданной природы: щебет птиц, журчание воды и шелест падающего на листья дождя.

Фундо у подножия гор Сьерра-де-Маигуалида

Утром, отлично выспавшись, отправляемся дальше в путь вверх по Парусито.

Минуем деревню ябарана Коробито – ту, в которой во время первой экспедиции к хоти мы встретили женщину-антрополога из Польши. В некоторых местах на берегах Парусито стоят одинокие давно покинутые своими хозяевами хижины, сделанные из природных материалов, – но это еще не стоянки или деревни хоти.

Оставляем позади устье Каньо-Бандариты, чьи черные воды контрастируют с мутно-желтым потоком Парусито, и через несколько часов входим в Каньо-Москито, также имеющую черный цвет воды. Весьма интересно, что и воды Парусито выше устья Каньо-Москито становятся черными.

В верховьях реки на Каньо-Москито

Очень тяжело долго находиться под прямыми палящими лучами солнца в открытом каноэ посреди реки. Я раз за разом смачиваю водой шляпу и одежду. Нестерпимая жара забирает силы.

Но в некоторых местах деревья и кустарники так разрослись, что сомкнулись над руслом реки, образуя зеленые туннели, по которым медленно плывет наше каноэ.

Первый признак присутствия хоти, который мы встречаем на Каньо-Москито, – это примитивный мост: к стволу дерева, упавшего поперек реки, привязаны жерди-поручни. После моста на берегу реки становятся видны протоптанные тропинки и брошенные плетеные корзины.

Мои проводники решают свернуть в совсем крохотный приток Каньо-Москито, и полог леса окончательно смыкается над нами.

В скором времени наше каноэ заходит в тупик – упирается в упавший ствол дерева, перегородивший русло.

Деревня хоти на берегах реки Каньо-Москито

Внутренний вид крыши жилища хоти

Копье хоти

Видно, что упавшее дерево также используется пока не найденными нами лесными жителями для переправы. От него вглубь леса уходит едва заметная, теряющаяся в зарослях тропа. Мы оставляем каноэ и отправляемся пешком по тропе и через несколько десятков метров натыкаемся на покинутый охотничий лагерь. Вдоль берега реки тянется другая тропа, которая приводит нас в деревню хоти.

Но в деревне нет людей, хотя заметны следы недавнего человеческого присутствия: остатки недоеденной папайи, брошенный хозяевами нехитрый скарб, сломанная духовая трубка.

Гарпун хоти

Женщина укладывает бананы в корзину

Требуется еще одна корзина для транспортировки собранного урожая

Семья хоти

Мальчик хоти

Корзина хоти для переноски тяжестей

Корзины хоти для переноски тяжестей

Хоти покидают деревню

Что нам делать дальше не совсем понятно. Индейцы могли уйти по своим делам далеко и надолго. Мы решаем остаться в покинутой деревне, попробуем дождаться ее обитателей.

У меня появляется возможность перевести дух. Две съеденные папайи, в изобилии растущие вокруг деревни, приходятся весьма кстати. Для меня папайя – еда и питье одновременно.

Папайю (Cárica papáya) в Венесуэле называют лечоса (от испанского слова leche – молоко). Вероятно, потому, что когда разрезаешь ее кожуру, она испускает белый сок, похожий на молоко.

Вся деревня, занимающая площадь не более ста квадратных метров, – это два открытых навеса и один прямоугольной формы дом с решетчатыми стенами, обмазанными глиной, под двускатными крышами, крытыми пальмовыми листьями.

Индейские собаки едят все, даже папайю

В наступивших сумерках в деревне внезапно появляются две молодые женщины хоти с детьми. Одна из женщин немного говорит по-испански – из беседы с ней становится ясно, что немного дальше, на расстоянии нескольких часов перехода, находится большая деревня хоти.

Пришедшие хоти голодны, они с жадностью едят папайю, варят принесенные с собой рыбу, бананы и початки кукурузы. Индейцы одеты в грязную хлопковую одежду. Женщины украшены связками бус из разноцветного бисера, у одной из них в ушах деревянные вставки.

В кромешной темноте в деревню приходят еще двое мужчин хоти.

Утром мы можем внимательнее рассмотреть друг на друга. Мужчины вооружены видавшим виды ружьем и копьем с большим металлическим наконечником, выточенным из куска мачете. У мальчика есть свой детский дротик с тонким зазубренным металлическим наконечником.

Я раздаю хоти подарки: женщинам – несколько кусков мыла, мужчинам – рыболовные крючки и свинцовые грузила. Они принимают их, не выражая каких-либо эмоций.

Мужчины говорят по-испански вполне сносно, от них мы получаем более полные сведения. То место, где мы сейчас находимся, действительно когда-то было постоянной деревней. Но потом хоти решили уйти отсюда. Вокруг деревни остались многочисленные посадки папайи и бананов, есть деревья манго, поэтому хоти периодически наведываются сюда для сбора урожая. С этими же целями они приходили и в этот раз.

Утром после непродолжительной беседы с нами, собрав побольше папайи и бананов и разложив их в плетеные корзины, которые они водрузили себе на спины при помощи налобных лямок, женщины и дети ушли из деревни. Еще раньше ее покинули мужчины, неся только свое оружие.

Нам бы и хотелось пойти вместе с хоти до их большой деревни, но мы не можем этого сделать. Нас держат каноэ и тяжелый груз. К тому же индейцы перемещаются по джунглям и льяносам очень быстро – мы не угонимся за ними.

Через несколько минут после ухода хоти Аксель и Эктор отправляются на разведку местности в надежде самостоятельно отыскать описанное ими селение. Я с Хильберто, нашим мотористом пиароа, остаюсь их ждать в деревне. Через два часа уставшие и вспотевшие Аксель и Эктор возвращаются назад, так и не найдя никакой деревни. Мы продолжаем оставаться на месте. Завтра мои проводники предпримут новую попытку найти дорогу до большой деревни хоти.

Переговоры с хоти в покинутой деревне

Но хоти находят нас сами. Очевидно, ушедшие хоти успели дойти до своих соплеменников и рассказать о нашем присутствии. После обеда у нас появляются новые визитеры: женщина пиароа, живущая, как тут же выясняется, вместе с хоти в их деревне, и трое хоти: девочка и двое юношей, вооруженных большими луками и длинными грубо сделанными стрелами без оперения, оснащенными крупными треугольными металлическими наконечниками, выточенными из куска мачете.

Их оружие весьма странно, поскольку лук и стрелы для этих индейцев, использующих духовую трубку и копье, не являются традиционным оружием.

Аборигены обеспокоены, не являемся ли мы нелегальными золотодобытчиками и не претендуем ли на их землю. Хоти, как и жители Сан-Хуан-де-Манапиаре, жалуются, что в последнее время в области их проживания также появились нелегальные золотодобытчики, которые в ходе своей деятельности загрязняют и отравляют воду в реках. В ходе разговора сомнения хоти относительно наших намерений быстро развеиваются.

Пришедшие индейцы дополняет мою информацию о расселении хоти в верховьях Парусито. Существует еще одна деревня хоти в верховьях Каньо-Москито, идти до которой от того места, где мы сейчас находимся, по меркам хоти, пять часов. Добраться до нее по воде на каноэ нет возможности, так как река в тех местах становится слишком узкой и мелкой. Но сейчас люди также покинули ту деревню, перебравшись, как и жители этой, в большую деревню на берегах Каньо-Бандарита, откуда и пришли визитеры. К деревне на берегах Каньо-Бандарита возможно подплыть на нашем каноэ.

Я решаю, что завтра мы отправимся в большую деревню хоти на реке Каньо-Бандарита.

Вечером душные джунгли освежает дождь, отчего жизнь становится немного приятнее.

Но мне все-таки хочется максимально далеко продвинуться вверх по Каньо-Москито. Поэтому утром мы отправляемся вверх по Каньо-Москито, но менее чем через пятнадцать минут путь нашему каноэ преграждает упавшее огромное дерево, лежащее поперек русла реки. Ширина Каньо-Москито становится меньше десяти метров, местами над ней полностью смыкаются джунгли, образуя зеленый коридор. Становится очевидным – дальнейшее продвижение на большом каноэ невозможно, мы достигли предела. Теперь можно плыть только на куриаре, работая веслом. Мы с трудом разворачиваемся и отправляемся на Каньо-Бандариту. На излучинах Каньо-Москито уже стали появляться первые отмели – начался сухой сезон. Пройдет еще немного времени, и в разгар сухого сезона Каньо-Москито превратится в обмелевший ручей.

Входим в Каньо-Бандариту. По ширине и возможностям передвижения по ней она ненамного отличается от Каньо-Москито. В скором времени мы замечаем первые следы присутствия человека на Каньо-Бандарите: распиленные стволы упавших поперек русла реки деревьев, сломанные сучья, старую брошенную хозяевами куриару.

Жилище хоти на фоне тепуи Яви

Одно из жилищ хоти в Бандарите

Дети хоти на Каньо-Бандарите

Хоти разделывает пойманную рыбу

За очередным изгибом реки мы видим деревню хоти под названием Бандарита, расположившуюся у подножия высокого холма.

Похоже, что не удалось сделать миссионерам, с успехом реализовали люди, специально направленные правительством для работы с хоти. На берегу нас встречает мужчина по имени Бенжамин, наполовину индеец мако, наполовину ябарана. Его жена пиароа приходила к нам вчера в деревню на Каньо-Москито. Помимо Бенжамина и его семьи в деревне проживает пиароа, носящий почти русское имя, – Басилио (Василий). Дом и семья Басилио находятся в Пуэрто-Аякучо, в Бандарите он работает учителем, обучает детей хоти испанскому языку.

В Бандарите оборудованы радиорубка и аптечный пункт, представляющий собой два стеклянных шкафа с медикаментами для оказания элементарной медицинской помощи. У подножия холма Бенжамин и Басилио построили небольшой загон для нескольких лошадей. Таким образом, усилиями Бенжамина и Басилио были созданы условия, позволившие собрать разрозненные группы хоти из удаленных друг от друга мест с рек Каньо-Москито, Каньо-Бандарита, Игуана и Каима в одной большой деревне.

Хулио с помощниками хоти изготавливает каноэ

Я взобрался на холм, возвышавшийся над Бандаритой, с его вершины моему взору открылся захватывающий дух вид на широкую равнину, разреженную островками леса, окаймленную пологими горами, – первозданная природа предстала передо мной во всей своей красе и величии. Над котловиной доминировала огромная гора-тепуи Яви, вздымавшаяся ввысь выше всех остальных. И везде были видны хижины хоти, по моим подсчетам, около двадцати: у реки, у кромки леса, в льяносах. Можно предположить, что пришедшие жить в Бандариту жители льяносов предпочитали оставаться на открытых пространствах, а жители лесов искали укрытия среди деревьев.

Коллективная работа

Слой за слоем снимают лишнюю толщу древесины

В качестве орудия используется тесло

Размеры будущего каноэ впечатляют

Деревня Бандарита напоминает мне форт на Диком Западе. В центре селения стоит дом Бенжамина, к которому каждый день приходят хоти из хижин, разбросанных в округе. Это место встречи и времяпрепровождения: здесь они общаются друг с другом или просто сидят и смотрят, что происходит вокруг них. Деревенская жизнь тиха и размеренна. Она полностью замирает в полуденный зной, когда все прячутся от лучей палящего солнца в полумраке хижин. С заходом солнца индейцы ложатся спать. Я уже давно также живу по их режиму – мне тоже хочется спать, как только заходит солнце.

От местных хоти я получаю ценную информацию. Оказывается, деревню на Каньо-Москито хоти покинули, как того требует их обычай, после смерти двух ее жителей.

Но, очевидно, причины ее оставления кроются не только в этом факте. Вполне вероятно, что притягательная сила элементарных благ цивилизации Бандариты послужила не менее мощным стимулом для потенциального переселения. Покинутую деревня на Каньо-Москито хоти не перестали посещать полностью, они, как я наблюдал, периодически возвращались в деревню, собирая созревший урожай на окружающих ее плантациях. Свою роль играет и сезонный характер ведения традиционного хозяйства хоти, подразумевающий их мобильность в сухой сезон.

Неожиданно на своих ногах я обнаруживаю опасных паразитов – личинок песчаных блох, забравшихся под кожу. Хильберто и Эктор говорят, что это дало о себе знать пребывание в покинутой деревне на Каньо-Москито. Я показываю свои ступни моим проводникам – для них удаление из-под кожи личинок песчаных блох является обычным делом. С помощью швейной иглы Эктор избавляет меня от паразитов.

Нигуа (Tunga penetrans) – так в Венесуэле называют личинок песчаных блох. Песчаные блохи живут на земле, предпочитая песок и утрамбованный грунт, также их переносчиками могут быть собаки и птицы. Песчаную блоху сложно разглядеть невооруженным глазом. Перепрыгивая на человека, блохи откладывают яйца в его кожу. Развиваясь, личинка превращается в небольшого червячка, который через определенное время также способен самостоятельно откладывать яйца. Если вовремя не извлечь паразита из-под кожи, он может доставить человеку мучительные страдания и серьезные проблемы со здоровьем: вызвать боль, зуд, заражение. Песчаные блохи в больших количествах встречаются в лесных индейских деревнях. Однако индейцы редко страдают от этих паразитов, поскольку каждый день внимательно осматривают свои ноги, заблаговременно извлекая их из кожи.

Стоит жаркая погода. Ближайшие плантации находятся на расстоянии двух часов ходьбы от Бандариты. Их дальнее расположение я ощущаю на себе: уже несколько дней мне не удается поесть папайи или других фруктов. В Каньо-Бандарите, используя нейлоновые лески, крючки и гарпуны, хоти ловят рыбу. Женщины приносят из леса плоды пальмы кукурито.

В Бандарите я встречаю старых знакомых: семью хоти, у которых гостил в 2001 году во время первой экспедиции. Глава семьи – Матео – больше не носит набедренную повязку, а ходит, как и большинство местных индейцев, в шортах и футболке. Но в Бандарите есть люди, по-прежнему предпочитающие носить набедренную повязку, многие жители деревни украшены связками бус из разноцветного бисера.

На несколько рыболовных крючков, которые хоти на своем языке называют какá, вымениваю у подростка флейту тауибо. По моей просьбе хоти приносят на обмен различные плетеные изделия. В одной из хижин я нахожу бамбуковый футляр для стрел для духового ружья с очень красивой, искусно выполненной резьбой. Но хозяин футляра категорически отказывается его менять. Я могу его понять – сложно расстаться с красивой вещью.

На берегу Каньо-Бандариты брат Бенжамина, Хулио, также живущий в Бандарите, выдалбливает из огромного ствола дерева каноэ. Он работает один, но говорит, что ему периодически помогают еще двое братьев и скоро он закончит работу.

Басилио – абсолютный живчик и жизнелюб. Вместе с Басилио и еще несколькими подростками хоти отправляюсь на нашем каноэ на рыбалку. Сначала ловим на земляного червя. Выудив первых маленьких рыбок и разрезав их на части, сажаем на крючки кусочки рыбы. Рыбалка не ладится: весь улов – это несколько небольших сомиков и пираний. Но пойманной рыбы вполне хватает, чтобы сварить из нее большой котел ухи. Басилио указывает на неприметное место на берегу, определяя его как заброшенный лагерь нелегальных золотодобытчиков. Я старательно вглядываюсь в указанное им место, но ничего не вижу, кроме густого девственного леса.

Хулио ночью ходил на охоту и принес добычу – упитанного пекари.

Хулио плетет корзину

Уже угадываются очертания изделия

Мужчина хоти за плетением

Скоро в хозяйстве появится дополнительная циновка

Каждый хоти способен изготовить любое плетеное изделие

Начальный этап изготовления небольшой плетеной подставки

Плетеные изделия хоти

На охоту хоти Бандариты ходят с духовыми трубками. Одного из мужчин зовут Ани. Он говорит, что в окрестностях водится много обезьян, и Ани охотится на них с помощью духовой трубки. У него, согласно традиции, проткнута носовая перегородка.

Хоти верят, что если у умершего хоти не будет носовой перфорации и вставленной в отверстие маленькой деревянной палочки, смазанной грибом определенного вида, то jlojkoi uli ja, мифическое существо, живущее где-то в зените неба, изжарит его душу на его собственной крови на большой сковороде. Затем оно съест ее, и душа исчезнет навсегда. Кровь тех, кто не проделал отверстие в носу, сладкая, а тех, кто исполнил ритуал, кислая и зловонная. Один вид проколотой носовой перегородки приводит jlojkoi uli ja в бешенство. Только те будут жить вечно, кто во время ритуала инициации проделал отверстие в своей носовой перегородке и вставил в него маленькую деревянную палочку, а также те, кто имеет привычку потреблять табак. Миновав jlojkoi uli ja, душа достигает дома солнца, где получает пищу и все необходимое, там она будет жить в качестве божественного существа, не зная боли и страданий. Там душа человека забывает о своей земной индивидуальности.

Хоти Бандариты говорят на языке хоти, и лишь некоторые из них – на испанском. Бенжамин владеет испанским, пиароа, ябарана и хоти. Вместе с женой они воспитывают маленькую девочку хоти, у которой умерли родители. Сами хоти передали ее на воспитание Бенжамину, полагая, что ей будет лучше в его семье.

Подарки для одинокой матери

В Бандарите живет мальчик, имеющий врожденные уродства, полученные им, очевидно, из-за близкородственного кровосмешения его родителей. У него перекошенное лицо, неразвитые пальцы на одной ступне и мизинец на руке. У молодого мужчины хоти нет большей части ступни, и он передвигается, опираясь на палку. Ступню ему ампутировали после укуса ядовитой змеи, спасая ему жизнь.

Один из жителей Бандариты

Одомашненная лесная птица

Одинокая мать, девушка семнадцати-восемнадцати лет, воспитывает двух маленьких детей. Она живет абсолютно одна, у нее никого нет: ни родителей, ни мужа, ни родственников. Внутри ее простенькой хижины, построенной из жердей и пальмовых листьев, висит только гамак и валяются несколько плетеных корзин. Очевидно, ей требуется крепкое мужское плечо, и Басилио, не то в шутку, не то всерьез, постоянно пытается сватать меня и Хильберто ей в мужья.

Басилио говорит, что в некоторых хижинах Бандариты еще можно встретить традиционную керамику хоти, которую они изготавливают ленточным способом, но эта традиция исчезает.

Местный шаман хоти, мужчина лет сорока по имени Мерано, пришел в Бандариту из католической миссии на реке Каима. Из миссии Каима до Бандариты идти пять дней. Хоти, пришедшие из Каимы, сообщают, что при миссии многие хоти продолжают ходить в набедренных повязках.

Я прошу Мерано рассказать о традиционных представлениях хоти, к примеру, как был создан мир.

Мерано начинает повествование:

«Сначала была вода, ничего не было, не было ни людей, ни животных, ни растений. Было много воды, как в большой реке. Когда ушла вода, стали появляться горы, люди и другие объекты современного мира».

Мои проводники, стоящие рядом, шепчут мне на ухо: «Андрей, он излагает тебе библейскую историю сотворения мира, ничего ценного». Я не спешу делать столь категорические выводы, но расспрос шамана на эту тему прекращаю.

– Что делает шаман, когда заболевает человек? – задаю я вопрос Мерано.

– Он лечит людей с помощью растений и муравьев, прикладывая их к различным частям тела. Знания шамана передаются у нас от отца к сыну. Мой отец умер, посвятив меня в свои знания, и теперь я шаман.

– Томари тека является у хоти духом гор, – продолжая отвечать на мои вопросы, говорит Мерано.

Вокруг нас бегает белая собака, ее туловище хозяева украсили красными круглыми пятнышками.

Мерано информирует меня, что шаманы хоти также есть в деревнях на реках Игуана и Махагуа. Поэтому я решаю, что завтра мы покинем Бандариту и отправимся к другой группе хоти, живущей на реке Махагуа.

В Бандарите представлены различные типы и формы жилищ: открытые навесы, прямоугольные, овальные и круглые в плане хижины. Большинство из них построено из природных материалов: жердей, пальмовых листьев и глины, но есть и такие, для возведения которых использовались листы рифленого железа.

Неприятно удивляет наличие замков на дверях некоторых хижин, чьи хозяева отсутствовали.

В каждой хижине живут от трех до шести человек. За исключением москитных сеток, развешенных над гамаками, интерьеры жилищ однотипны и традиционны: на балках каркасов лежат копья и духовые трубки, висят плетеные корзины и бамбуковые футляры со стрелами для духовой трубки; очаг, как правило, располагается недалеко от входа.

Басилио, сменив повседневную одежду на чистые рубашку и брюки, отправляется со стопкой тетрадок в хижину-школу. С ощущением собственной важности, с деревянной указкой в руке он ведет урок на языке хоти. На школьной доске Басилио пишет мелом «30.11.2012, община Бандарита» и буквы испанского алфавита и заставляет с десяток своих учеников, мальчишек и девчонок, сидящих на разбитых обшарпанных стульях-партах, каждого, по очереди произносить за ним испанские буквы и слова, начинающиеся с этих букв. У них с трудом получается выполнять задание учителя, они неусидчивы и не могут надолго сконцентрироваться. Басилио демонстрирует мне тоненькую методичку-учебник языка хоти, изданную в 1996 году миссионерами «Миссии новые племена».

Школа в Бандарите

Ученики Басилио

Жареные бананы

После завтрака покидаем Бандариту. Далеко не все, но многие жители деревни выходят на берег реки проводить нас. Басилио спрашивает меня, вернусь ли я снова в Бандариту. Я, конечно же, говорю ему, что вполне возможно, постараюсь вернуться, но на самом деле у меня нет такой уверенности.

Наше каноэ медленно входит в мутные воды Парусито. Здесь, где встречаются черные и желтые воды Каньо-Бандариты и Парусито, образовался небольшой залив, в котором живет семейство речных дельфинов, с томным вздохом выныривающее на поверхность, чтобы глотнуть очередную порцию воздуха. По прошествии лет на берегах Парусито по-прежнему можно увидеть речных черепах, капибар, огромных выдр, игуан и обезьян.

На реке Махагуа

Путь для каноэ на реке Махагуа приходилось расчищать мачете

Каноэ перетаскивали через многочисленные завалы из упавших деревьев

Деревня панаре на берегах Махагуа

Ночуем на знакомом фундо, стоящем у подножия гор Сьерра-де-Маигуалида. Здесь можно спокойно разобрать вещи, относительно комфортно помыться-постираться и собраться с мыслями перед походом в общину хоти на реке Махагуа.

Через полтора часа пути следования от фундо вниз по Парусито мы сворачиваем в черные воды Махагуа. В устье реки льяносы вплотную подходят к ее берегам, но чем дальше мы уходим от Парусито, тем гуще становится тропический лес, окружающий нас. Русло Махагуа загромождено упавшими деревьями, нам приходится постоянно вылезать из каноэ и расчищать себе путь мачете. Уровень воды заметно снизился, и появились многочисленные отмели. Я с тревогой думаю, как же может пересохнуть Махагуа по прошествии несколько дней, когда нам надо будет возвращаться назад. Мы подымаемся вверх по Махагуа гораздо дольше, чем я ожидал, около четырех-пяти часов, и, как я понимаю, несмотря на извилистые повороты и многочисленные препятствия, удаляемся далеко от Парусито.

Примерно через четыре часа движения вверх по Махагуа стали появляться первые признаки присутствия людей на берегах этой девственной реки: обрубленные мачете ветки нависающих над водой деревьев, покинутые охотничьи лагеря – легкие навесы, крытые пальмовыми листьями, – возделываемая плантация.

На левом берегу возникает деревня, состоящая из трех примитивных хижин под двускатными крышами, спускающимися до земли, полностью построенных из природных материалов. Но на мое удивление, это не деревня хоти, здесь живут панаре, несколько семей, перебравшихся из Каньо-Кулебра на новое место.

Наконец, еще через час пути, когда мы вплотную приблизились к подножию гор, на берегу появились индейцы хоти общины Махагуа.

Нас радушно встретил глава общины, шестидесятилетний мужчина – тот самый Луис, которому Аксель когда-то оказал помощь в лечении проткнутой ступни, доставив его в больницу в Сан-Хуан-де-Манапиаре.

Луис – интересный человек. Он был информантом Уолтера Коппенса, американского антрополога, одного из первых посетивших южные группы хоти в конце 1960-х – начале 1970-х годов. Луис рассказывает, что вместе с Коппенсом ходил к другим группам хоти. А это означает, что он свидетель и непосредственный участник первых контактов хоти с внешним миром.

В момент нашего прихода Луис сидел посреди нескольких хижин, образующих деревню Махагуа, и ткал на маленькой деревянной раме-станочке новый гамак. Он приглашает нас зайти в свой дом, где в знак гостеприимства каждому из нас женщины подносят выпить большой калебас с освежающим и тонизирующим кисловато-сладким на вкус банановым компотом, угощают бананами.

Пристань в деревне Махагуа

Луис встречает гостей

Луис – глава общины Махагуа

Махагуа производит приятное впечатление. Ощущается, что она живет традиционной размеренной жизнью. В момент нашего прихода в Махагуа находились десять человек: Луис, несколько женщин и детей разного возраста. Две женщины ходили в набедренных повязках, представлявших собой два хлопковых треугольничка, отороченных крошечными помпонами, соединенных между собой нитью, пропускаемой между ног: один треугольничек прикрывал лобок, другой располагался со стороны спины, вся нехитрая конструкция поддерживалась шнурком на поясе.

Местные хоти с удовольствием принимают от меня подарки: парафиновые свечи, мыло, рыболовные принадлежности, но наибольший восторг вызывают у всех пакетики с разноцветным бисером.

Наверное, в нашем представлении внутри хижины хоти царит полнейший хаос: висят гамаки, на огромном металлическом противне одна из женщин переворачивает, подсушивая, не давая ей подгореть, маниоковую крупу, по периметру стен заткнуты, подвешены к балкам, валяются на земле какие-то приспособления, плетеные корзины, духовые трубки, копья, одежда, связки бананов. Но сами обитатели жилища четко представляют, что и где у них лежит.

Одно из жилищ хоти в деревне Махагуа

Лианы используются для строительства жилищ

Детские духовые трубки хоти

Бамбуковый футляр для стрел для духовой трубки. Кончики стрел смазаны ядом

Глиняный горшочек с ядом для стрел для духовой трубки

Высушенные листья табака

Укороченные духовые трубки, длиной около метра, – точные копии больших и длинных, они предназначены для тренировки мальчиков в стрельбе, чтобы подрастающие охотники могли, не напрягаясь, поднять оружие и полностью сконцентрироваться на точности попадания. Луис демонстрирует свои охотничьи трофеи: целую горсть клыков пекари и капибар. Он постоянно жует высушенные листья табака, чьи связки также подвешены к балкам хижины, кладя их себе в рот малыми порциями.

Я замечаю желто-зеленую змею метровой длины, заползающую в одну из жилых хижин. На мое тревожное замечание Луис спокойно отвечает, что змей в деревне стало много потому, что трава выросла слишком высокая, в ней они прячутся, нужно покосить траву мачете, и тогда не будет никаких проблем, связанных со змеями, они уползут в лес.

Женщина хоти изготавливает гамак

Молодая мать хоти

Заготовка маниоковой крупы

Подсыхающие связки риса. Хоти пробуют выращивать рис

Домашний любимец

Красный гуакамайо

В гости пожаловал лесной житель

Охотничьи трофеи

Панцирь съеденной хоти черепахи

Утром следующего дня отправляемся на рыбалку. Уплываем вверх по Махагуа. Активно ловятся небольшие сомики и пираньи. Пока Эктор подтягивает к канэ очередного сомика, попавшегося ему на крючок, сомика заживо наполовину обгладывают вечно голодные пираньи.

Каноэ с мясом тапира

Водные процедуры

Энрике

Девочка хоти помогает взрослым разделывать добычу

Голова тапира

Один из сомов достался нашей экспедиции

Большая добыча – много работы для всех

Приготовление внутренностей тапира

Копчение мяса

Внезапно из-за поворота реки появилась куриара, в которой сидели молодой мужчина хоти по имени Энрике, одетый лишь в набедренную повязку, и мальчик. Отец и сын возвращались с охоты. На дне их лодки лежали несколько крупных пятнистых сомов и разрезанная на большие части туша тапира. Добыча выглядела внушительной. Тапира убили двумя ударами копья – между ребер массивного животного отчетливо видны были места проникновения наконечника.

Добычу индейцы разделывают на берегу. Нам они предлагают большого сома. В тот день впервые за все время экспедиций я попробовал мясо тапира, оказавшееся очень питательным и по вкусу напоминавшим говядину.

Весла, используемые хоти

Каноэ хоти

После разделки туши во всех хижинах бойко застучали топоры, задымились костры – индейцам срочно нужно было закоптить все мясо, пока оно не испортилось. Было приятно видеть, что деревня Махагуа не испытывает проблем с питанием: у местных жителей есть много мяса и рыбы, фруктов и овощей, вокруг деревни высажены бананы, папайя, манго, гуама, среди хижин разгуливают утки и куры.

С людьми также живут собаки, кошки, попугаи разных видов.

Эктор, спящий под пологом москитной сетки

Паук, убитый ночью Эктором

Два дня в Махагуа идет дождь. Дождь охлаждает и освежает разогретый солнцем воздух, отчего становится особенно приятно лежать в гамаке, пережидая полуденный зной. Слышно, как где-то вдалеке, вероятно, в горах, шумит водопад. Хоти говорят, что до него идти пешком два часа.

За мерным течением времени я не замечаю, когда, как и откуда в деревню пришел еще один молодой мужчина хоти. Таким образом, сейчас в этом уединенном лесном сообществе находится тринадцать индейцев хоти, но, очевидно, что какие-то его члены продолжают отсутствовать.

В Махагуа есть радиорубка и хижина, предназначенная для школьных занятий. Но в отличие от школы в Бандарите, внутри школьной хижины в Махагуа ничего нет, и непонятно, кто тут обучает детей. Более или менее по-испански в Махагуа говорят три-четыре человека.

Спрашиваю Луиса: «Сколько лет твоему дому?»

Луис отвечает, что около двадцати, дом старый. Он, в отличие от других домов деревни, построен несколько иначе. Его стены – лишь жерди, неплотно прилегающие друг к другу, вертикально вкопанные в землю, поэтому изнутри видно, что происходит снаружи. Эта просторная постройка используется сейчас как большая кухня, общий дом для собраний и хозяйственных различных работ. Сам Луис спит в соседнем жилище, возведенном из решетчатых стен, обмазанных глиной. Сорок лет назад его дом, но другой, уже стоял здесь, а деревня Махагуа образовалась, со слов Луиса, благодаря приходу в это место нескольких семей хоти, которые остались тут жить.

Утром захожу в хижину к Энрике. Его семья, он, жена, дети, все носят набедренные повязки, сидит завтракает. Я принимаю приглашение Энрике и присоединяюсь к их трапезе. Еды много: мясо тапира, рыба, маниок, бананы. Я предполагаю, что у Энрике и Луиса, как и у других членов общины, помимо испанских имен есть еще имена хоти. Но мне никак не удается их узнать. Выбираю подходящий момент и спрашиваю Энрике, есть ли у него имя на языке хоти. Он несколько секунд что-то обсуждает со своей женой на языке хоти. Я не понимаю их разговора. Могу лишь догадываться, что они обсуждают мой вопрос. Потом Энрике отвечает мне по-испански, что у него есть только одно имя – Энрике. Мне приходится согласиться с его версией, но подозреваю, хоти все-таки утаивают свои традиционные имена, не желая их называть белым.

От Луиса можно многое узнать о традиционной культуре хоти, он настоящий кладезь этнографической информации. Мой информант рассказывает, что выше по течению Махагуа, на ее небольшом притоке, есть еще одна новая деревня панаре, перебравшихся в эти края из Каньо-Кулебра. Луис – шаман Махагуа, когда он производит шаманские действия, то играет на флейте и поет, говорит, что знает много шаманских песен. К сожалению, нам скоро нужно возвращаться назад, большую часть времени экспедиции мы провели среди хоти на Каньо-Москито и Каньо-Бандарита, и я не успеваю хорошенько расспросить Луиса обо всех интересующих меня вопросах.

Мои запасы подарков для обмена с хоти полностью иссякли. Поэтому я покупаю у Луиса за семьсот боливаров (около семидесяти долларов США) детскую духовую трубку, футляр со стрелами для духовой трубки, смазанных кураре, и маленький керамический горшочек, наполненный кураре. Относительную дороговизну моего приобретения Луис объясняет высокой ценностью яда и кропотливостью его изготовления – поэтому дешевле отдать его мне он никак не может. Дополнительно в подарок я получаю веретено.

Приходит время прощаться с гостеприимными хоти Махагуа и отправляться в обратный путь. В дорогу они щедро снабжают нас едой: копченым мясом и рыбой, фруктами.

Несмотря на дожди, шедшие все дни, что мы находились у хоти, уровень воды в Махагуа значительно снизился. С величайшим трудом общими усилиями мы перетаскиваем наше каноэ через многочисленные песчаные отмели и завалы из упавших деревьев. Думаю, дня через два Махагуа обмелеет до такой степени, что судоходство на ней будет возможно только на определенных замкнутых участках, а район ее верховьев на многие месяцы превратится в изолированную область.

Ябарана демонстрирует убитую гремучую змею

Терка для маниока ябарана

Примерно к трем часам дня мы достигаем деревни ябарана Чирино, стоящей на берегу Парусито, где останавливаемся на ночлег.

Ябарана имеют грубые черты лица: широкие скулы, пухлые губы, крупный нос, очень смуглую кожу. Мужчины – коренастые и мускулистые.

С предложенным хозяевами касабе доедаем остатки тапира и рыбы, полученные от хоти Махагуа, и ложимся спать.

Аэропорт Сан-Хуан-де-Манапиаре

Эктор

Льяносы в окрестностях Сан-Хуан-де-Манапиаре

Тепуи характерны для пейзажей Венесуэлы

Внизу – река Куао

Крохотная круглая расчистка посреди джунглей, в центре которой построена примитивная хижина. Что делает там внизу этот один-единственный человек или семья в нескольких десятках километров от ближайших деревень и рек? Очевидно, пытается заложить новую плантацию. Но почему так далеко от людей, практически в полной изоляции? С какими мыслями живет там внизу этот одинокий индеец, почему он выбрал для себя такую жизнь? Люблю это фото.

Деревня пиароа в верховьях реки Куао

Утром мужчины ябарана показывают убитую мачете большую ядовитую гремучую змею, которую они называют каскабель (Crotalus durissus), обнаруженную ими в ближайших окрестностях. В свою очередь, Эктор, неожиданно посреди ночи начавший энергично стучать ботинком по земле, демонстрирует свой трофей – ядовитого паука, в темноте забравшегося под полог его москитной сетки.

Где-то вдали на Парусито впервые за прошедшие недели слышен шум чужого подвесного мотора. Уровень воды в Парусито также снизился. Если в начале нашего пути порог Родольфо Саломон был скрыт водой, и мы прошли его незамеченным, то теперь вода забурлила вокруг открывающихся взору валунов.

От Чирино до Сан-Хуан-де-Манапиаре добираемся за час с небольшим.

Приходим рано утром, вновь располагаемся в доме родственников Эктора и, откровенно говоря, в ожидании завтрашнего вылета обратно в Пуэрто-Аякучо попросту убиваем остающееся до вечера время. По просьбе Акселя хозяева достают где-то запретный алкоголь – две бутылки виски. Под тенью раскидистого дерева они накрывают стол с едой и выпивкой. За пустыми разговорами и выпивкой проходит остаток дня. Аксель и Эктор явно получают удовольствие от такого бесцельного времяпрепровождения.

Я предполагаю, что мои проводники специально придумали такой график передвижения, чтобы поскорее уйти из Махагуа и, подозреваю, специально хорошенько расслабиться в Сан-Хуан-де-Манапиаре. Мне жаль этого времени, мы вполне могли бы добраться из Махагуа до Сан-Хуан-де-Манапиаре за один день, не останавливаясь на ночевку в Чирино. Может быть, я неправ, и к моменту окончания экспедиции бензина у нас практически не осталось, еще в Махагуа мы думали, что нам придется грести веслами последние километры, и обмелевшая река могла сильно задержать наше передвижение, но неприятное чувство проведенного впустую почти целого дня продолжало угнетать меня до вечера. Этот день я мог бы провести в беседах с Луисом, расспрашивая его о многих интересующих меня вещах.

Зная о моем интересе к предметам традиционного быта, хозяева, индейцы баре, предлагают мне купить лук со стрелами, хранящийся у них дома. Спрашиваю их, какой народ изготовил это оружие? Отвечают, что лук они получили от гуахибо. Оружие находится в плохом состоянии, и я не доверяю их информации относительно его происхождения, поэтому решаю не приобретать этот артефакт.

Утром следующего дня отправляемся на аэродром Сан-Хуан-де-Манапиаре. После двух часов ожидания на красную утрамбованную почву взлетно-посадочной полосы приземляется маленький одномоторный самолетик «Сессна», который доставит нас обратно в Пуэрто-Аякучо.

Если стоять на взлетно-посадочной полосе в Сан-Хуан-де-Манапиаре и смотреть на север, то на горизонте можно увидеть очертания величественной горы-тепуи Яви. По прямой до нее не более ста километров. Но это не просто расстояние на севере штата Амазонас – это страна величественных гор, просторных льяносов, густых лесов и извилистых порожистых рек – страна хоти, панаре, ябарана и пиароа.

От Сан-Хуан-де-Манапиаре до Пуэрто-Аякучо лететь около пятидесяти минут. Под крылом самолета среди зеленого ковра джунглей извилистой линией мелькает река Куао, левый приток Ориноко. Ее русло иссечено многочисленными порогами, с высоты представляющимися белыми бурунами.

Среди лесного буйства почти не видно людских селений. На всем протяжении полета мне удается разглядеть только две деревни пиароа – никакие другие племена не живут в этом районе.

Одна из них стояла на берегу Куао и выглядела весьма современно: прямоугольные дома под двускатными крышами, крытыми рифленым железом. Видимо, в сезон дождей, когда высокий уровень воды в реке позволяет благополучно миновать опасные стремнины, в этот отдаленный район возможно доставить строительные материалы.

Другая располагалась в большой котловине и смотрелась более традиционной: вперемешку стояли строения прямоугольной и круглой формы, возведенные из природных материалов. Круглые жилища имели характерные для традиционных жилищ пиароа высокие куполообразные крыши, и только одна прямоугольная хижина была с крышей, крытой рифленым железом. Рядом с этой деревней я не заметил рек, но, очевидно, что листы кровельного железа могли быть доставлены сюда только по высокой воде в сезон дождей, скорее всего, по какой-то небольшой незаметной с высоты речушке.

Долгое ожидание самолета, вылетающего из Пуэрто-Аякучо в Каракас, позволяет осмыслить все увиденное, острее ощутить огромную разницу миров лесных индейцев Венесуэлы и остального населения страны. Сидя под кондиционером, вспоминаю хоти с реки Махагуа, у которых, как говорил Энрике, вероятно, уже закончились запасы мяса и рыбы, принесенные ими с последней охоты, и мужчины вновь отправились в лес чтобы накормить свои семьи.

Завершилась экспедиция к хоти. По прошествии лет мне было познавательно и приятно вернуться к старым знакомым – увидеть, как они живут сегодня, что изменилось в их жизни за последние годы, отправиться вместе с хоти на охоту в джунгли, послушать рассказы стариков и шаманов.