18+

(в книге присутствует нецензурная лексика и сцены сексуального характера)

Любое копирование без ссылки на переводчика и группу запрещено!

Растянувшись на самом роскошном и огромном шезлонге из всех, что только существуют на свете, я кладу щеку на его край, намеренно отказываясь от панорамного вида лазурного моря. Вместо этого я смотрю на куда более привлекательную картину — на своего мужа. На нем нет ничего, кроме пляжных шорт. Он перебирает струны своей шестиструнной гитары — подарка на вторую годовщину свадьбы, который распаковал всего несколько минут назад, когда мы наконец добрались до номера.

Сообщение с предложением встретиться в Мексике он прислал меньше суток назад. К моменту, когда он появился, я стояла в океане по грудь в воде. Он вышел ко мне неторопливо, выглядя при этом лучше, чем вообще позволительно. Не колеблясь ни секунды, он направился прямо ко мне и встретил жадным, голодным поцелуем.

Последние три недели мы были порознь из-за его работы в студии. Запись у них всегда проходит в Сиэтле, потому что каждый участник REVERB однажды решил сделать штат Вашингтон своим домом.

Все, кроме Истона, который уже наполовину техасец. В этом плане мы строго следуем нашему плану. Мы построили потрясающий дом у залива в Сиэтле и еще один с нуля, на земле моих родителей в Остине.

В целом это работает. Я не могу отрицать, что долгие периоды разлуки грызут нас обоих. Но пока нам удается справляться, и мы продолжаем стараться. У меня есть личная свобода в поездках, но я не могу надолго выпадать из работы в Austin Speak. Такова наша реальность. И именно поэтому сейчас, хотя бы ненадолго, мы позволили себе пожить в фантазии.

Пусть сейчас мы и отдыхаем в роскоши, о которой многие только мечтают, на самом деле он и есть суть моей самой сокровенной мечты. Просто Истон — без всяких излишеств вокруг. И ровно в тот момент, когда эта мысль мелькает у меня в голове, блеск обручального кольца на левой руке ловит последние лучи солнца, будто подтверждая мое эгоистичное признание, я — самая везучая женщина на свете.

Мой взгляд скользит от его загорелых босых ступней вверх по рельефным икрам, подтянутой талии, широкой, идеально вылепленной груди и бицепсам. Еще выше, к безупречной линии челюсти, темным ресницам и иссиня-черным волосам. Мой муж — зрелище, от которого невозможно оторваться. И он весь мой. По крайней мере сейчас.

Шесть дней без сцены, без орущих фанатов, без постоянной борьбы с персоналом за минуту его внимания или возможность вставить слово. Только мы. И пусть пейзажи отличаются от нашей первой недели вместе, всё началось именно так. Вернее, мы не начали — мы столкнулись, с головами, полными мыслей о будущих и тяжелых решениях.

Мы сошлись в один из самых переломных моментов наших жизней. Истон разрывался между вариантами, стоял на пороге бесконечных возможностей, а я искала что-то, не осознавая, чего именно мне не хватает. Тогда между нами и возникла самая прочная связь. Та, которую мы со временем сочли почти нерушимой.

Но она всё же сломалась, рассыпалась на тысячи осколков, чтобы мы смогли заново собрать друг друга и то, что у нас было, и скрепить это второй клятвой навсегда.

Я наслаждаюсь этим ощущением, надеясь за время, проведенное здесь, вновь его укрепить, когда Истон начинает играть мелодию, которой я раньше никогда не слышала — очевидно, полностью погрузившись в свое новое творение. Полная восхищения, с нарастающей жаждой, я просто смотрю на него, впитывая его красоту и гениальность, масштаб его дара, раскрытый во всей полноте.

За какие-то несколько часов под солнцем его кожа будто сразу приобретает загар, пока день клонится к закату, разбрасывая вокруг редких облаков оттенки оранжевого и розового. Я наблюдаю за ним, и желание сократить расстояние между нами только усиливается, пока он продолжает выстраивать новую музыкальную композицию — ту, которую его фанаты наверняка полюбят.

Мои плечи наконец расслабляются, напряжение после дороги рассеивается, как только он оказывается рядом, вместе с уверенностью, что в редакции дома всё под контролем. Вид Истона, такого спокойного и непринужденного, еще глубже погружает меня в это сладкое, мечтательное оцепенение.

Он продолжает перебирать струны гитары, а в моей голове мелькают воспоминания о двух годах нашего второго брака. Первый из них прошел за работой над его вторым альбомом и моим собственным путем к должности главного редактора. Несмотря на то что он воплощение успеха, Истон остался удивительно скромным и верным своему решению держать личную жизнь подальше от публики, отдавая фанатам ровно столько себя, сколько считает нужным, исключительно через музыку, чтобы слегка утолить их жажду.

За последние несколько лет он поделился лишь крошечной частью того, что записал, но благодаря музе, которая не оставляет его ни на минуту, этот архив только рос. В результате второй альбом вышел гораздо раньше, чем кто-либо ожидал, и оказался вдвое успешнее прогнозов. Каждая песня, которую он выпустил, нашла отклик в сердцах и головах слушателей, сделав его для многих недосягаемым. А ему еще нет и тридцати.

Релиз разжег у фанатов жажду тура и с моего благословения Истон его дал, окончательно закрепив за собой статус рок-бога в глазах публики. К сожалению, в этом году всё это вновь привело нас к тем же ссорам, что когда-то разрушили наш первый брак.

Эти ссоры было чуть легче переживать, ведь мы больше не скрывали наши отношения. Ирония в том, что публичность принесла с собой совершенно новый набор препятствий. В основном для меня.

Его успех в очередной раз дает о себе знать. Телефон на столе вибрирует уже, кажется, в сотый раз с тех пор, как мы вернулись в номер. Он даже не реагирует, продолжая виртуозно перебирать струны.

Как раз, когда мы оба начинаем растворяться в мелодии его гитары, он останавливается и поднимает на меня свои потрясающие, творческие, ореховые глаза.

— Прости, детка.

— Что? Нет, Истон. Продолжай!

— Эта поездка только для нас.

— А я давно сказала тебе, что никогда не буду отнимать у тебя это пространство. Особенно когда ты полностью в процессе. И я говорила серьезно. Это было прекрасно. Делай свое дело, рок-звезда, и не трать ни секунды на мысли о том, что я не люблю каждое мгновение этого.

— Музыкант, — поправляет он, как делает это всегда, и его улыбка озаряет меня целиком. — Всё еще мой фанат номер один?

— И первый тоже. Помни об этом. Всегда и навсегда.

— Как мне, черт возьми, могло так повезти?

— Я только что подумала о том же.

— Иди ко мне, — тихо говорит он, с особой осторожностью ставя гитару на ближайший столик, и я улыбаюсь. Он ее обожает.

Он жестом подзывает меня к себе, и его горячий взгляд скользит по моему телу, в крошечном бикини. Мне пришлось переодеться из слитного купальника, пока он распаковывал гитару, — слишком уж много песка оказалось… в весьма деликатных местах. Смена одежды того стоила уже ради одного комфорта, но еще больше, из-за того, как он на меня сейчас смотрит.

— Не-а, — я слегка выгибаю грудь навстречу его жадному взгляду. — Мне слишком удобно. Ты вообще пробовал этот шезлонг?

— Я сделаю так, что ты передумаешь.

— Я в этом не сомневаюсь, но здесь вполне хватит места для двоих.

— Поверь, для того, что я задумал, дополнительное пространство нам не понадобится.

— Заманчиво, но… нет.

Мы просто смотрим друг на друга, похоть в его глазах идеально совпадает с тем, что я чувствую сама. Дольше сдерживаться будет невозможно. Только не с ним. На мгновение я задаюсь вопросом, перестану ли я когда-нибудь хотеть его… настолько сильно. Мы всего несколько лет в браке — ну, во втором браке, — но ответ я ощущаю каждой клеткой тела, так же как люблю его.

— Что нужно сделать, миссис Краун?

— Не знаю… — я пожимаю плечами. — Может, пару идей и придумаю.

— Скажи, — приказывает он.

Я приподнимаю бровь.

— Настроен на торг?

— Почему бы и нет? — он откидывается назад, принимая правила игры. — Говори.

— Вот так просто?

— Вот так просто, — отвечает он, кладя ладони на колени.

— А если это будет что-то, чего ты не захочешь мне дать?

— Думаю, мы оба знаем, что есть очень мало вещей, которые я бы тебе не смог дать.

— Хм. Даже интересно, что именно ты бы мне не дал.

— Открытый брак, например. — Собственнические нотки в его голосе только сильнее меня заводят.

— Взаимно. Хотя… — я довольно вздыхаю. — Мне и здесь хорошо.

— Ладно. — Он поднимается, и вся его самоуверенная походка включается автоматически. Подходит ближе и наклоняется так, что мы оказываемся лицом к лицу. — Ты чертовски красива, — шепчет он, проводя пальцем вдоль линии моих волос, убирая выбившийся локон. — Ты же знаешь, что твои волосы со мной делают.

— Всё еще? Не устал от меня?

— Я такого не говорил… — тянет он игриво, присаживаясь передо мной на корточки, берет мой безымянный палец с кольцом и быстро целует его. — Нет. Этого никогда не случится, красавица.

— Это пройдет, ты же знаешь. Когда-нибудь это тело станет морщинистым, обвисшим сосудом, мало похожим на женщину, на которой ты женился.

— Давай. Я готов.

— И тогда появится какая-нибудь двадцатилетняя…

— …и попросит, мать его, автограф для своей мамы, — легко заканчивает Истон, проводя пальцем по моей коже. Следом по телу разбегаются мурашки.

— Мой отец счастлив. Наверное, сейчас даже счастливее, чем в те годы, когда был самым востребованным барабанщиком на планете и играл каждый вечер. Думаю, всё дело в моей маме… и я для себя сделал такой же правильный выбор.

— Сына… — выпаливаю я, опьяненная его лаской. — Или дочь.

Его глаза расширяются от неожиданности, и я его понимаю. Мы не возвращались к этому разговору уже почти год после всего, что с нами произошло.

— Ты серьезно?

— Больше всего на свете. Я готова заводить с тобой детей. Хоть прямо сейчас, Истон.

— Но как же газета, детка. Когда я дома, тебя и к ужину-то от работы не оттащишь.

— Значит, один кабинет пойдет под детскую. Мы можем позволить себе помощь и при этом оставаться по-настоящему вовлеченными. Я много об этом думала. Да, будет суматошно, но я хочу попробовать. Хочу ребенка. — Я обхватываю ладонями его лицо. — Твоего ребенка.

— Господи… ты правда серьезно? — его улыбка расцветает, и мое сердце делает сальто.

— Ты хочешь…

Он обрывает мой вопрос губами и целует так нежно, что у меня на глазах выступают слезы. Его язык мягко и настойчиво скользит вдоль моего, маня и втягивая глубже. Я раскрываюсь ему почти сразу, пальцы ног поджимаются от отклика тела. Он резко отстраняется, ловит мой взгляд и, подняв меня с шезлонга, сам занимает мое место, усаживая меня сверху и разводя мои бедра, чтобы я оказалась прямо на нем.

Мы едва успеваем устроиться, как стеклянные панели вокруг балкона загораются неоново-кобальтовым светом. Я улыбаюсь, глядя на него сверху.

— Думаешь, это знак?

— Может быть, — шепчет он, покрывая поцелуями мою кожу. — А может, ты просто слишком много времени проводишь с моей матерью.

Я чуть отстраняюсь, стараясь поймать его выражение, несмотря на то, как желание быстро захватывает меня целиком.

— То есть… ты правда тоже этого хочешь?

— Если честно, — говорит он, — я всегда представлял себе дочь с твоими рыжими волосами и дерзким ртом. — Он мягко качает головой, и его улыбка становится только шире. — Мне, конечно, будет непросто… но в самом лучшем из возможных вариантов. Я хочу твою копию.

Его руки начинают медленно и уверенно исследовать мое тело, разминая, сжимая, разжигая. Соски тут же напрягаются, отзываясь на каждое прикосновение.

— Через сколько перестанут действовать противозачаточные?

— Вообще-то именно поэтому я и завела этот разговор сейчас. До того, как мы начнем пытаться.

Он хмурится.

— Я вроде как выбросила их, когда ты уехал в Сиэтл после моих последних месячных. Эм… так что мы сейчас как раз в том самом удачном промежутке, если ты скажешь «да»…

Он сжимает мою ладонь, прижимая ее к своему внушительному стояку.

— Я так чертовски возбужден от одной мысли, что в следующий раз, когда кончу, это будет для того, чтобы зачать с тобой ребенка.

— Тогда перестань тянуть время.

Он замирает.

— А если бы я сказал, что не готов?

Я пожимаю плечами.

— У меня в сумочке есть презервативы.

— Ты, черт возьми, что-то сказала? — бормочет он, дергая за завязку моего купальника. — Ненавижу, когда во мне просыпается пещерный мужик…

— Ага, конечно, — фыркаю я.

Его улыбка исчезает, когда он отбрасывает ткань и втягивает напряженный сосок между своими полными губами, добавляя к этому язык, который творит со мной невозможное. Я стону и буквально таю в его руках. Спустя несколько мучительно долгих секунд я начинаю двигаться на нем, теряя контроль.

— Истон, — тихо выдыхаю я, заставляя его снова посмотреть мне в глаза. — Правда? Ты тоже этого хочешь? Это ведь серьезное решение.

— Я был бы не просто счастлив… блядь, я был бы еще счастливее, если бы ты сказала, что уже беременна.

Он обхватывает мое лицо ладонями, позволяя мне прочитать всё по его взгляду без слов.

— Тогда хватит прелюдий. Пора браться за дело.

Он приподнимает бровь.

— Эй, командирша. Мы бы уже были в самом разгаре, если бы ты не настояла, чтобы я сначала открыл подарок. Я, может, и уступаю твоему требованию, но делать мы это будем по-моему.

Я запускаю руку ему в шорты, и его член дергается, когда я обхватываю его и начинаю жадно двигать ладонью.

— Ну да, это мы еще посмотрим.

В ответ его взгляд темнеет, веки опускаются — единственный признак того, что я попала в цель. Уже через секунду я настолько отвлекаю его руками и поцелуем, что успеваю развязать завязки бикини, и плавки свободно падают ему на колени. Когда его блуждающие руки накрывают мою обнаженную задницу, его стон отдается вибрацией у меня во рту.

— Хитрая жена, — хрипло шепчет он, пока я двигаю бедрами в такт его движениям, создавая мучительно сладкое трение. Он снова втягивает мой сосок в рот, мягко прикусывая и продолжая говорить, не отпуская меня. — Еще нет.

— Истон, это длится целую вечность, — стону я, когда его руки накрывают меня, разминая, сжимая, лаская. В ответ я исследую его тело, скользя ладонями по рельефному телу. Он продолжает дразнить меня, собирая мои мольбы и явно наслаждаясь каждым мгновением.

Намеренно провоцируя, я сильнее веду своим влажным центром вдоль его твердого, идеального члена, пока он не сжимает мои бедра, замедляя меня до ленивого, мучительного движения. Мое раздраженное рычание вызывает у него лишь дерзкую ухмылку.

— Перестань со мной играть, — бормочу я, сердце колотится, потребность пылает во мне.

— Я хочу тебя сейчас так же сильно, как и в первый раз, — шепчет он, глаза горят желанием. — Разница лишь в том, что теперь ты никуда не денешься. Так что, миссис Краун, я не собираюсь спешить.

— Ну ладно… тогда можно хотя бы примерное время? Сколько тебе нужно?

Я стону, когда он прижимает меня к себе, а сам подается бедрами вверх, и головка его члена дразняще касается моего входа, прежде чем он останавливается.

— Пойдем. Я не хочу, чтобы какие-нибудь длиннофокусные объективы поймали хоть кадр из этого.

Он стаскивает с ближайшего кресла полотенце, укрывает меня, словно защищая, и поднимает нас обоих.

— Уже темно. Ты параноик.

— Мне плевать, — отвечает он, переступая порог номера. Полупрозрачные белые шторы колышутся на ветру, том самом ветру, что приносит с собой убаюкивающий шум волн, разбивающихся позади нас. Этот звук напоминает нам обоим, что на несколько дней мы будто исчезли из мира. Его следующие слова лишь закрепляют это ощущение. — В этой поездке ты вся моя, красавица. И никто, я повторяю, абсолютно никто не увидит тебя в этом чертовом бикини.

— Чуть не надела его на пляж, — бормочу я, прижимаясь губами к его шее.

— Хорошо, что не надела. Не хотелось бы попасть под арест уже в первый день.

Обвив его руками, я отстраняюсь и игриво качаю головой, надувая губы, когда он проходит мимо кровати.

— Истон! — вскрикиваю я от раздражения, когда он заносит нас в ванную и останавливается у душа.

— Мы всё еще в песке и масле. Я не собираюсь ложиться так спать.

— Мы же ополоснулись внизу… — я облизываю и слегка посасываю кожу под его ухом, пока он настраивает воду. — И где же твоя спонтанность, рок-звезда?

— Музыкант. И мы вообще-то собираемся стать родителями, — его глаза загораются еще ярче, когда он произносит это вслух. — Нам нужно принимать правильные решения.

Я прикусываю его мочку, и он тихо ругается.

— Детка, прекращай эту хрень, а то я сейчас выстрелю наш первый шанс на родительство прямо на пол душевой.

Я не могу сдержать смешок, когда он ставит меня на ноги, но продолжает прижимать к себе, подставляя ладонь под одну из шести леек душа, проверяя температуру воды. Вид его, такого твердого и возбужденного, оказывается для меня невыносимым. Я хватаю полотенце с вешалки рядом, бросаю его на пол, чтобы смягчить падение, и опускаюсь на колени.

Схватив его за шорты, я жадно стягиваю их вниз и сразу беру в рот его набухший член, глубоко, до самого горла.

— Господи… блядь, — выдыхает Истон сквозь сжатые зубы. В его взгляде смешиваются первобытное желание и потеря контроля, прежде чем он сжимает мои волосы. Кожа головы слегка ноет, я сжимаю челюсти вокруг его идеальной толщины, прищуриваясь и втягивая сильнее.

— Красавица… Иисус, — задыхается он, когда я жадно сосу, не отрывая от него взгляда. — Ты зло, — упрекает он, мягко массируя мои волосы, а потом проводит пальцем по моим растянутым губам, лишь подталкивая меня зайти еще дальше.

Я втягиваю щеки, впиваюсь пальцами в его мускулистые ягодицы и притягиваю его так глубоко, как только могу, прежде чем отпустить с влажным хлопком.

— А пару минут назад я была светом всей твоей жизни, — бормочу я.

Крепко обхватив его у основания, я начинаю медленно облизывать член по всей длине, а затем обвожу языком по тяжелой, чувствительной головке.

— Так и есть. Но уж точно не святая. — Он наклоняется, хватает меня за плечи и поднимает на ноги.

— Черт, муж, что вообще должна сделать жена, чтобы наконец забеременеть?

Его улыбка, выбивающая из легких дыхание, возвращается с удвоенной силой. От нее у меня буквально сносит крышу. Он по-настоящему счастлив, и я не могу не ответить ему тем же. Он почти втаскивает меня под душ, глаза блестят, и тут же отдает первое распоряжение:

— Повернись.

Я послушно поворачиваюсь, и плечи опускаются, когда я чувствую, как его ладонь, полная шампуня, ложится мне на макушку, а пальцы начинают втирать его в кожу головы.

— Какого хрена, Краун, ты тянешь время?

— Посмотри вниз.

Я смотрю и вижу, как у наших ног кружится мутная смесь песка и масла для загара.

— И откуда, блядь, всё это взялось?

— Одна из великих загадок жизни.

— Ладно, но давай быстрее, ок?

— Моя жена такая нетерпеливая?

Он массирует мне кожу головы так, что я стону в ответ.

Он снова тихо смеется.

— Похоже на то.

— Я не жалуюсь, но…

Его смех разносится по душевой, обрывая меня.

— О, но ты сейчас начнешь…

— Забей. Неважно.

— Ты слишком хорошо знаешь, что с тобой это не сработает.

— Ты подумаешь, что я ною, — пожимаю плечами я. — Так что забудь.

— Натали, — в его голосе звучит предупреждение.

Я игнорирую его, выдавливаю шампунь себе на ладонь и тянусь вверх, начиная мыть ему волосы. Через пару секунд я уже не могу сдержать улыбку, когда мы оба оказываемся с одинаковыми «шапками» из пены.

— Нат, — он негромко окликает меня, пока я зарываюсь ногтями в волосы так, как ему нравится.

Я скучала по этому. По простым вещам. По утрам рядом с ним. По подгоревшему бекону, который я умудрялась испортить, когда вдруг решала приготовить завтрак, потому что он любит его именно хрустящим. По одноразовым браслетам с концертов, которые мы находили в самых неожиданных местах. По дням, проведенным за покупками картин и безделушек для одного из наших домов, которые были нам обоим по вкусу.

По ленивым дням, когда мы устраивали пикники прямо в постели и запоем смотрели сериал, пока стриминговый сервис не выдавал это издевательское STILL WATCHING?[1] — которое читалось скорее, как: «ВЫ ВСЁ ЕЩЕ СМОТРИТЕ, НЕУДАЧНИКИ? ВАМ ЧТО, СОВСЕМ НЕЧЕМ ЗАНЯТЬСЯ?» И мы каждый раз смеялись.

Меня тогда порядком избаловали. Несколько месяцев до и после нашей свадьбы на Бали. Да, мы оба работали, но Истон расчистил график настолько, чтобы мы могли хоть ненадолго «свить гнездо» в обоих домах. С тех пор такое случалось лишь урывками.

Когда эта мысль всплывает в голове, я чувствую на себе его властный взгляд и замираю, останавливая руки.

— Что?

— Скажи мне, красавица, — мягко настаивает он. — Ты же знаешь, я обожаю наши разговоры в душе.

— Я думала о том же. Прошло уже немало времени.

Он хмурится.

— Не так уж и много.

— Двадцать три дня. С учетом секса по телефону. Но дело не только в сексе. Мы месяцами почти не проводили время вместе, Истон.

— Мы исправляем это прямо, блядь, сейчас, — говорит он, нахмурившись.

Я прикусываю губу и киваю.

— Черт возьми, ну что?

— Я просто… мы правда очень заняты. Ну, сейчас. Может не вре…

— Что за хрень? — он останавливает руки, и вся его искра мгновенно исчезает.

— Не злись…

— Тогда не предлагай мне весь, мать его, мир одним вдохом и не забирай его следующим.

— Истон, нет, ты неправильно понял. Ты же знаешь, я люблю всё планировать.

Мое поспешное оправдание никак не смягчает боль в его глазах. От него буквально исходит обида.

— Истон, пожалуйста, пойми. Я не отказываюсь от своих слов. Я просто не хочу ссориться.

Он полностью отпускает меня и запрокидывает голову, смывая с себя воду.

— Ну ты сама, черт возьми, начала.

— Нет, нет, пожалуйста, не злись. Я просто хочу сказать… я справлюсь, правда.

Он приподнимает брови, и сарказм сочится из его голоса.

— Правда? Какое облегчение. Хорошо, что у нашего ребенка будет хотя бы один надежный родитель.

— Да брось. Я лишь о том, что на таком сроке малыш будет нуждаться в нас во всем. Для него это будет ощущаться как целая вечность. Мы давно по-настоящему не разговаривали. Я просто хочу, чтобы мы…

Его выражение меняется так резко, что я сразу понимаю, мы зашли на опасную территорию.

— Прости. Я знаю, ты будешь потрясающим, внимательным отцом. Просто ты еще и рок-звезда, и будут долгие отъезды, на которые ты не сможешь повлиять… Я лишь думаю, что нам стоит это обсудить.

После этих слов он полностью закрывается, выходит из душа и обматывает полотенце вокруг бедер. В отражении зеркала я вижу, как он опускает взгляд. Его лицо пылает от ярости.

— Истон, пожалуйста, не злись. Это правда. Я всего лишь говорю, что нам нужно поговорить. Господи, твой телефон не перестает вибрировать с тех пор, как мы приехали.

Он меня игнорирует и направляется к выходу.

— Истон! — зову я вслед, всё еще с пеной в волосах, поспешно смывая шампунь. — Прости! Я не хотела всё испортить!

Он замирает у порога ванной. Спина напряжена, а в голосе появляется интонация, которую я за всё время нашей совместной жизни слышала всего пару раз. Его глаза встречаются с моими в отражении зеркала.

— Я не думаю… — в этих словах столько яда, что меня мгновенно накрывает паника. — Я не думаю, что когда-либо в жизни был так чертовски зол на тебя, как сейчас.

Он исчезает в спальне, а мое состояние мгновенно переходит в режим полной тревоги. Даже не уверенная, смыла ли я с себя весь шампунь, я выскакиваю из душа, на ходу вытираясь и зовя его по имени.

Когда я добираюсь до спальни, он уже одет в простую футболку и свежие пляжные шорты и тянется за ключ-картой со стола. Меня накрывает настоящий ужас. Я бросаюсь к нему, пытаясь остановить.

— Истон, мне так жаль. Я правда не хотела…

— Не хотела предложить мне единственную вещь на свете, которую я хочу больше всего, а потом тут же отобрать ее, — и при этом выставить меня виноватым?

— Я не знала, что для тебя это настолько важно. Мы не возвращались к этому разговору с тех пор, как… всё случилось. Я просто хотела всё обсудить.

— Ровно то, о чем я тебе говорил. Что так и будет.

— Знаю…

В дверь нашего номера раздается стук. Истон поворачивает голову на звук, упорно избегая моего взгляда.

— Телефон у меня вибрирует потому, что я привез сюда своих родителей. Хотел сделать тебе сюрприз, потому что ты сказала, что скучаешь по ним. И твоих тоже. Они прилетели несколько часов назад и сразу захотели встретиться. Я просто хотел сказать тебе позже. Но они пробудут здесь всего пару дней.

Словно нож прямо в сердце.

— Господи, Истон… прости меня. Мне так жаль. Пожалуйста, не уходи, не злись.

Он даже не смотрит в мою сторону и никак не реагирует. Когда раздается второй стук, Истон подходит к двери и открывает ее.

— Привет, — говорит он тихо, совершенно опустошенным голосом. — Как ты, Нейт?

Наступает долгая пауза. Папа явно считывает его настроение.

— Нормально, Истон. А где моя девочка? Всё в порядке?

Я вмешиваюсь, пытаясь хоть как-то спасти ситуацию.

— Я только что из душа, папочка. Я не одета. Давайте встретимся с тобой и мамой в ресторане внизу, хорошо? Я так рада, что вы здесь. Дайте мне всего пару минут.

— Хорошо, — отвечает папа подозрительным тоном, который становится еще более напряженным после нескольких мучительно долгих секунд тишины.

— Я тебя провожу, — предлагает Истон, когда я тихо зову его по имени, почти умоляюще.

Он слышит меня. Я это знаю. Но всё равно выходит из номера, и щелчок закрывающейся за ним двери окончательно определяет мою реальность.

Я ранила своего мужа так, как даже не могла представить. И что страшнее всего, я не уверена, что он когда-нибудь сможет меня за это простить.

Когда я просыпаюсь, Истона уже нет. Я проверяю телефон и вижу сообщение от папы: они встретятся с нами на завтраке. Я тут же набираю номер Истона — без ответа. Злясь, отправляю сообщение.

Мои родители заливаются хохотом — пьянее, чем им вообще положено быть, — подшучивая надо мной, пока мы устраиваем очень поздний ужин за большим столом на террасе.

— Смейтесь, смейтесь, придурки, — бурчу я, потягивая свой напиток. Лицо у меня всё еще красное как свекла и опухшее после процедуры. Истон обнимает меня за плечи, притягивая к себе, с улыбкой, которую он и не пытается скрыть.

— Детка, я тебя люблю, но иногда не могу понять, как мне удалось вырастить такую гениальную дочь с таким дефицитом здравого смысла, — задумчиво произносит мама.

Папу чуть инфаркт не хватил, когда он меня увидел, а мое быстрое объяснение, почему сегодня мы ужинаем в номере, заставляет родителей хохотать уже минут пятнадцать.

— Да пошли вы все, — фыркаю я.

— Не завидуй нам за то, что мы решили стареть изящно, — лениво тянет Стелла. — Хотя, если на тебе это сработает… — она пожимает плечами. — Я, пожалуй, была бы не против.

— Черта с два, — Рид заметно трезвеет. — Нет.

— Ой, какой ты милый, — Стелла игриво хлопает его по челюсти. — Ты правда думаешь, что у тебя тут есть право голоса?

— Если бы я решил набить мошонку у себя на лбу, тебе бы это тоже не понравилось, Граната.

— Это вообще-то омолаживающая процедура, — возражаю я, чем вызываю новый взрыв смеха. — Да отвалите вы.

Грудь Истона трясется от сдерживаемого смеха, когда он притягивает меня ближе и наклоняется ко мне, шепча:

— Как только мы освободимся от этих пропитанных текилой болванов, у меня для тебя припасена еще одна омолаживающая процедура. Намного менее болезненная.

— Неприлично, — бормочу я. — Родители же рядом.

— Они вообще ничего не замечают. По-моему, за последние два дня они так напились, что мысленно откатились на десяток лет назад, — говорит он, оглядывая их оживленные лица.

— Совсем не так я представляла эту поездку, — качаю я головой.

— А как ты ее представляла? — спрашивает он, игриво проводя пальцем вверх по моему бедру.

— Так, как мы провели сегодняшний день, — отвечаю я, чувствуя, как от воспоминания внутри снова разгорается тепло.

— Мы можем провести так еще два дня.

— Правда?

— Это всё, чего я хочу, — шепчет он, и я знаю, что он искренен.

— Я тоже… этого, и, о! — вдруг восклицаю я, достаточно громко, чтобы все за столом услышали. Истон вздрагивает. — Милый, бери гитару. Ты обязан сыграть им ту песню, которую начал на днях!

Стелла и Рид тут же оживляются, Стелла — первой:

— Только попробуй не сыграть!

— Она правда очень, очень хорошая, — уверяю я.

Истон пытается возразить:

— Детка, там же…

Я накрываю ему рот ладонью.

— Никаких этих скромных выкрутасов. Ты самый невероятный музыкант на планете.

— Поддерживаю, — говорит Стелла, постукивая бокалом по столу.

— Сыграй, — уговариваю я. — Им понравится. Вот увидишь.

Истон оглядывается, сдерживая улыбку, и тянется за гитарой. Я поворачиваюсь к столу, вся в предвкушении:

— Сейчас вы всё поймете. Правда, это нечто.

— Нат… — снова пытается он.

— Краун, играй, — приказываю я.

Истон берет первые аккорды, и Рид тут же оживляется. Но едва Истон начинает перебирать мелодию, Стелла резко выплевывает шот текилы, а Рид разражается истерическим смехом.

— Что за херня? — спрашиваю я, нахмурившись.

Мама с папой, кажется, тоже всё понимают, и через пару секунд они уже все начинают подпевать.

— А, — тяну я, понимая, что покраснела бы до ушей, если бы уже не была красной. — Это ведь не новая песня, да? И не Истона?

— Нет, Нейт-младшая, — смеется Стелла. — Ей лет пятьдесят, а то и больше. Она старше любого из нас, дорогая. Это Led Zeppelin. — Она указывает на моего папу. — Ты провалился по музыкальной части, Нейт, и, если честно, я тобой разочарована.

Папа пожимает плечами.

— Вот тут ты и подключаешься, чтобы закрыть пробелы.

Я прищуриваюсь, глядя на Истона, который продолжает перебирать струны и лишь пожимает плечами. По его лицу легко читается: «Я же пытался тебя предупредить».

Отводя прядь волос с лица Натали, я смотрю, как она спит — так же, как смотрел уже несколько часов. Я не бросал слов на ветер. Вся тяжесть прошедшего года обрушилась на меня, как тонна кирпичей, в тот момент, когда Натали усомнилась в своей просьбе. Но моя жена не единственная, кто попался на эту иллюзию.

Вместо того чтобы самому управлять своей карьерой и расписанием, я поддался ожиданиям людей вокруг. Если честно, после выхода нашего второго альбома я не хотел ехать в тур. Меня вполне устраивало подождать еще хотя бы год. Решение уступить этим ожиданиям дорого нам обошлось. Оно ранило то, что я люблю больше всего на свете, и в итоге едва не уничтожило меня самого.

Я целую ее в лоб и решаю, что как только она проснется, мы сделаем ровно то, о чем договорились. Я намерен стереть эту дистанцию между нами полностью, прежде чем мы вернемся домой. С тяжелым сердцем от осознания, что причинил ей боль, которую нельзя отменить, — лишь чтобы понять, что мне самому пора разобраться со всем этим дерьмом, — я снова целую ее в лоб.

— Я всё исправлю, детка, — обещаю я, не в силах удержаться от этого. Это обещание я намерен сдержать любой ценой. — Тебе больше никогда не придется искать мою руку.

Я быстро пишу записку и оставляю ее рядом, чтобы она знала, где я, и выхожу из номера прежде, чем окончательно сорваться.

Я в полном раздрае с самого утра, проснулся с похмелья, слишком рано.

Через несколько минут я стою на пляже и смотрю на океан. На тот самый пляж, на котором моя жена стояла годы назад, делая похожий звонок. Я поднимаю телефон и набираю его номер. Он отвечает уже после первого гудка.

— Ист?

— Пап, — шмыгаю я носом, надеясь, что он этого не услышал.

— Эй, сын, — тихо отвечает он. — Всё в порядке?

Черт, услышал.

— Перестань орать, — стонет мама где-то на заднем плане.

— Я говорю шепотом, детка. Пей свой чертов Pedialyte[4]. Я же говорил тебе не допивать ту последнюю мини-бутылочку.

— Не читай мне нотации, Краун. Сейчас не время.

Я не могу сдержать смешок.

— Ист? Мы почти в аэропорту. Что случилось?

Я поднимаю взгляд к небу, эмоции накрывают.

— Я не смог уснуть прошлой ночью. И сегодня утром много думал о тебе.

— Ладно…

Горло начинает жечь.

— Этот год оказался тяжелее, чем я думал. Если честно, всё это было каким-то гребаным туманом.

— Понимаю.

— Я не знаю, сколько еще буду этим заниматься, но хочу, чтобы ты знал, как сильно я уважаю тебя за то, что ты продержался так долго.

— Если ты больше этого не хочешь, Ист, мы можем поговорить об этом.

— Хочу. Просто на своих условиях. Я уже упустил это из виду, и я несчастлив. Они причинили ей боль, пап, — срываюсь я, наконец позволяя себе развалиться по-настоящему. — Они ранили мою жену и едва не отняли у нее часть самой себя. И я, блядь, с этим не в порядке.

— Я знаю. Мне жаль.

— Да, — шмыгаю носом. — С этим покончено. Я больше не позволю им прикоснуться к ней. Ни к одной стороне ее жизни. Но дело не только в этом.

— Я здесь.

— Я просто… — голос ломается. — Я не хотел, чтобы ты прожил еще хоть один день, не зная кое-чего важного.

— Это Ист? — спрашивает мама, уловив напряжение.

— Да. Тихо, детка, ладно?

Судя по всему, она кивает, услышав мольбу в его голосе.

— Что случилось?

Я закрываю ладонью глаза, пытаясь справиться с подступающими слезами.

— Просто хочу, чтобы ты знал: я не помню ни одного момента, когда ты меня подводил. Ни одного случая, когда тебя не было рядом, когда ты был мне по-настоящему нужен. Потому что ты был. Так что, если ты и пропустил пару игр в младшей лиге, для меня это было ни о чем. Ты всегда был рядом. Ты — часть самых лучших и самых важных воспоминаний в моей жизни. И если — когда — у нас появится свой ребенок, я, черт возьми, надеюсь, что стану хотя бы наполовину таким мужем и отцом, каким был и остаешься ты.

Я сглатываю снова и снова.

— Я просто хотел тебе это сказать.

— Рид? — шепчет мама, в ее голосе тревога. — Что случилось?

— Прости, пап, я не хотел тебя расстраивать.

— Нет, — хрипло отвечает он. — Я в порядке. Даже больше… Черт, — тихо выдыхает он, и я понимаю, что ему нужно немного времени, чтобы собраться.

Проходит несколько тихих ударов сердца, прежде чем он снова говорит, голос всё еще сорван:

— Ист, ты — лучшее от нас обоих. Мы и мечтать не могли о лучшем сыне. Так что не переживай, ладно? Потому что мы не переживаем. Ни капли.

Я киваю, прежде чем ответить, смахивая слезу со щеки.

— Да. Хорошо.

— Сын. Я… — эмоции накрывают его так же, как и меня, и я понимаю, что пора отпустить нас обоих.

— Всё нормально. Я в порядке, — прочищаю горло. — Я просто хотел, чтобы ты это знал. Напишешь мне, когда доберетесь домой?

— Да.

— Я люблю тебя, пап.

— Я тоже тебя люблю, Ист.

Глядя на море, я выдыхаю, разворачиваюсь обратно к отелю и иду навстречу единственному будущему, которого действительно хочу.

С того места, где я лежу — измотанная, со слипшимися волосами, — я вижу всё. Вся наша неделя в Мексике проносится перед глазами в одно мгновение. С той минуты, когда я лежала на шезлонге, любуясь Истоном, и до того мига, когда мы летели домой, крепко держась за руки, с надеждой в сердцах… и вот уже медсестра укладывает нашего голенького сына мне на обнаженную грудь.

Глаза Истона полны изумления, по его красивому лицу текут слезы, когда он впервые смотрит на нашего ребенка. В них светится то же самое неоспоримое обожание и любовь — тот взгляд, который он обычно оставляет только для меня. И я не против делить его сейчас, потому что счастье, которое я испытываю, наблюдая за ним, переполняет меня. Я хотела бы, чтобы можно было запечатать этот момент навсегда, но, к счастью, в этом нет нужды. Впереди у меня целая жизнь, наполненная такими мгновениями. Без планов. Без расчетов.

Истон плачет, не скрывая слез, не отрывая взгляда от нашего прекрасного малыша, а затем поднимает глаза на меня — всё ещё полные чуда. Он наклоняется и целует меня в губы так благоговейно, как только можно. Я отвечаю ему поцелуем, вкладывая в него всю любовь, которую чувствую. Когда он медленно отстраняется, мы не говорим ни слова, нам это не нужно.

Мы снова там. В моем самом любимом месте.

Переполненный счастьем и одновременно совершенно вымотанный, Истон берет нашего мальчика на руки, когда в палату осторожно заходит нервничающая медсестра. Ее взгляд мечется между нами.

Растерянная, но теплая улыбка Истона появляется сама собой, успокаивая ее, когда он говорит:

— Дайте угадаю. Четверка из слегка обезумевших бабушек и дедушек требуют доказательств, что внук действительно существует?

Она с облегчением смеется.

— Примерно так.

— Дайте нам две минуты, — просит он, не отрывая взгляда от малыша.

— Я не уверена… — она с тревогой оглядывается на дверь.

— У вас всё получится. Всего две, — мягко уговаривает Истон, дружелюбно подмигивая.

Ее щеки слегка розовеют.

— Договорились.

Истон переводит взгляд на меня и считывает выражение моего лица — оно, наверное, выдает отголосок вины за то, что я хоть на секунду усомнилась, что он не будет рядом со мной или с нашим сыном. Потому что он был прав: какое-то время я действительно поверила в иллюзию.

— Никаких сожалений, красавица. Господи, я ни о чем не жалею, и ты тоже не должна, хорошо? Все наши ошибки привели нас к этому моменту. Не позволяй ничему отнять его у тебя. Или у нас.

— Как тебе это удается?

— Всё просто. Ты — моя любимая книга, красавица, — он опускает взгляд на нашего сына. — Твои глаза, а всё остальное — мое.

— Мне кажется, в этом персиковом пушке всё-таки есть рыжеватый оттенок, — язвлю я.

Он бросает на меня понимающий взгляд и ухмыляется.

— По-моему, ты преувеличиваешь, детка.

— Знаю, — вздыхаю я, прекрасно понимая, что наш ребенок — вылитый Краун. А именно — его отец.

— Какие длинные пальцы, — шепчет он, когда крошечные пальчики обхватывают его указательный. Он осторожно устраивает малыша у себя на коленях. — О, а вот эти длинные пальцы на ногах точно твои.

— Эй!

— Детка, — он приподнимает бровь, — у тебя слегка… странные пальцы.

— Это называется «доминирующий палец». Когда второй палец длиннее большого — это признак доминирования.

Он округляет глаза и обращается к нашему сыну, будто они уже делятся секретами.

— Тут не поспоришь.

Я прижимаюсь щекой к подушке и смотрю на мужчину, который изменил мою жизнь в ту самую минуту, когда вошел в нее. Я влюбилась в ранимого искателя смысла, которым он был в день нашей встречи в Сиэтле. Влюбилась еще сильнее — в сексуального, уверенного, притягательного мужчину без иллюзий, который снова и снова требовал от меня быть смелой. Я была по уши влюблена в того, кто закружил меня в вихре внимания и нежности, и женился на мне под звездами в пустыне. Я отчаянно нуждалась в мужчине, который нашел меня среди хаоса, созданного нашим союзом — созданного нами, — чтобы вновь признаться в своей преданности и жениться на мне во второй раз, без горечи в сердце.

Я была потеряна для всего мира из-за мужа, который в последние годы изо всех сил пытался стать тем супругом, каким хотел быть, решив любой ценой удержать меня рядом.

И сегодня, разглядывая его почти так же, как тогда в Мексике, но теперь в голубом больничном халате, с темными ресницами, опускающимися на щеки, пока он смотрит на итог всего, что мы пережили и за что боролись, — я влюбляюсь в Истона — отца.

И пусть сейчас мне кажется, что любить его сильнее уже невозможно, я уверена, он еще меня удивит. Он всегда это делал.

Истон продолжает свой первый разговор с нашим зевающим малышом, а я смотрю на них, пораженная им и только что появившейся на свет второй любовью всей моей жизни.

— А теперь посмотрим, унаследовал ли ты мамин музыкальный вкус.

— Будто у него есть выбор, — закатываю я глаза. — Мой вкус — это твой, не забыл?

Он улыбается, глядя на меня, и в его глазах мерцает гордость.

— Мы это сделали, детка.

— Сделали, — выдыхаю я, убаюканная его голосом и спокойная от вида нашего мира в его руках.

— Спасибо, — шепчет он.

— Командная работа, — пожимаю я плечами так, будто двенадцать часов родов сущий пустяк.

Совсем не пустяк.

Это был ад на земле, ставший выносимым лишь потому, что он прошел его вместе со мной: держал за руку, шептал слова поддержки, давая мне ту силу, в которой я отчаянно нуждалась.

Токсикоз — миф. Меня рвало днем и ночью три месяца подряд.

Гормоны беременности — без комментариев. Мне стыдно.

Дискомфорт во время беременности сильно приуменьшают. Я готова возненавидеть любую женщину, заявляющую, что ей нравилось быть беременной.

Секс во время беременности? За это я могу поручиться — это почти религиозный опыт, и отказываться от него я не собиралась. В какой-то момент я была такой озверевшей, что умудрилась уговорить Элис прилететь и доставить меня к Истону во время одной из его редких отлучек, просто ради секса. Не думаю, что он когда-либо смеялся так сильно, как в ту ночь, когда я ворвалась в его гостиничный номер, требуя секса и размахивая руками над своим огромным беременным животом. Я была для него настоящей маньячкой и в процессе едва не сломала своему мужу его прекрасный член. Я ни о чем не жалею.

Крики во время родов — не миф. В фильмах это показывают слишком мягко. Я прочувствовала это дерьмо сполна и едва не вырубилась от боли.

А еще послеродовой период — отвратителен, и не просто так его вырезают из фильмов.

Реальная жизнь, черт возьми, бесконечно далека от любых сказочных образов и вообще от всего, что нам так старательно вбивают в голову.

Зато правда куда ценнее.

Моя правда?

Я вышла замуж за рок-звезду, который до сих пор настаивает, что он просто музыкант. Мы просто договорились не соглашаться друг с другом в этом вопросе.

Я всегда буду чрезмерно оберегать его и то, что у нас есть. Так же, как и он будет яростно защищать нас. И эта борьба того стоит.

Наша жизнь не выглядит эпичной каждый божий день, даже с тем подарком, который мы нашли друг в друге. Мы всё еще ссоримся. Иногда можем прожить день, почти не разговаривая. Мы не сходимся во взглядах на некоторые вещи, порой до ощущения, что общего знаменателя мы так и не найдем.

Но мы и смеемся до слез, вместе и друг над другом. Мы часто косячим и всё равно стараемся извлечь из этого лучшее. Мы часто трахаемся и занимаемся любовью, и иногда это становится бальзамом от разочарований — в жизни или друг в друге, но это всегда делает нас ближе.

Мы защищаем друг друга, поддерживаем и остаемся честными в одном бесконечном круговороте всего этого сразу.

Но любовь… любовь. Та любовь, которую мы чувствуем, бережем и разделяем, чертовски лучше любой выдумки. И у нас ее с избытком.

Когда наши родители заходят в палату, чтобы воочию убедиться в существовании этой любви, и тут же начинают препираться о том, чьи гены оказались доминирующими. Следом подтягиваются Дэймон и Холли, причем Дэймон бурчит из-за размера подарочной корзины, за которой он буквально не видит дороги, — мы с Истоном смотрим друг на друга с одинаковыми улыбками. В наших сердцах одно и то же чувство по отношению ко всему, что ждет нас впереди.

Ну что ж. Давай.

Погнали!

С Днем святого Валентина!