Серия «Малестанта»

© М. В. Голикова, текст, 2018

© А. А. Чепель, иллюстрации, 2018

© ЗАО «Издательский Дом Мещерякова», 2018

* * *

В XVII–XVIII столетиях по всему побережью Атлантики ходили легенды об этом корабле. Про него рассказывали всякое – и правду, и небылицы; многие вовсе не верили, что он существует, а некоторые боялись его и путали с «Летучим голландцем». Вот уж этого делать не стоит: мы сами однажды столкнулись с «Летучим голландцем», и напороться мне на первый же риф и получить течь ниже ватерлинии, если наша встреча оказалась доброй.

Имени этого корабля толком никто не знал: в портах рассказывали одни и те же истории про него, но называли его разными именами. Хотя бывалые матросы говорили, что его имя – «Морской ангел», что он иногда появляется из ниоткуда, чтобы помочь морякам, которым больше неоткуда ждать помощи, а потом исчезает в никуда, словно призрак. Про капитана этого корабля тоже чего только не болтали: одни твердили, что он испанец, другие – что англичанин, третьи – что он сын самого дьявола или, напротив, ангел во плоти. Конечно, находились и такие, кто уверял, будто «Морской ангел» – всего лишь очередная выдумка любителей потравить байки. Но я не раз замечал, что, когда заходила речь о нём, все невольно понижали голос, словно боялись, что таинственный капитан их услышит и его корабль с таким странным названием неожиданно возникнет прямо у берега напротив нашей таверны.

Мне есть что рассказать об этом корабле. Но лучше по порядку. Я не большой знаток красивых слов и расскажу вам всё как есть, без утайки и без прикрас. Хотя, помню, Нед, матрос с «Бирмингема», страшный враль, часто повторял, что рассказ без выдумки – не рассказ… Может, он и прав. Только приукрашивать нашу историю нет смысла: она и так даст фору любой выдумке.

Давайте-ка начнём не откладывая – завтра мне будет не до разговоров. А сейчас, когда впереди долгая ночь, самое время поведать вам эту историю. Но сперва надо представиться. Меня зовут Серджо, я из Виареджо. Если вы никогда там не бывали и ничего о нём не слыхали, знайте, что это селение в Тоскане, милях в ста к югу от славного порта и прекрасного города Генуи.

Всё началось в портовой таверне «Консолата» на закате солнечного июльского дня. Мы с моим другом Франческо, как обычно, пришли туда узнать новости. В «Консолате» всегда было интересно, туда частенько захаживали бывалые моряки и рассказывали про всякие чудеса – про морского змея, про корабль мертвецов и тому подобное. А в тот вечер в «Консолате» говорили о Роберто Марино.

Мутные окна таверны золотило вечернее солнце, по дороге перед ней сновали пешеходы и проезжали кареты, поднимая пыль, тоже золотую в солнечных лучах. А мы с Франческо и ещё несколько местных слушали завсегдатая «Консолаты», старого однорукого Таддео. Он был родом из наших краёв, всю жизнь плавал по морям и вернулся сюда на старости лет, чтобы спокойно дожить свои дни. Редкий случай для моряка… Его россказням почему-то верили, хотя и понимали, что он большой любитель потравить. Это уже потом я узнал вкус моря и понял, что Таддео, конечно, привирал, но не слишком. А тогда нам, сухопутным крысам, видевшим море только с берега, все его истории казались невероятными. В тот вечер он принялся рассказывать об одном матросе, с которым его свела судьба.

– Роберто Марино – вот как его звали! Правда, мы чаще называли его Паццо…[1] За глаза, конечно. Я плавал с ним целый год!

– Всего-то год? – протянул дюжий плотник Марко.

– Тот, кто проплавал с ним год и остался жив, может считать себя счастливцем, вот что я скажу! Везунчиком!

– А что в нём такого особенного, в этом Роберто? – спросил кто-то.

Таддео сверкнул глазами.

– А то, что он любовник морской девы, разрази его гром!

Франческо фыркнул.

– Его что, застали с ней?

Все расхохотались, а Таддео сердито засопел.

– Ладно, ладно, старик, не обижайся, рассказывай дальше, – примирительно сказал Марко и крикнул: – Эй, хозяин, неси ещё вина!

Увидев полный кувшин, Таддео сразу подобрел и продолжил:

– Да, его видели с ней, представьте! Видели! Она и забрала его к себе в конце концов, упокой Господь его грешную душу! Я-то сразу понял, что с этим Роберто что-то нечисто. Он был не такой, как все мы. На корабль ведь нанимаются не от хорошей жизни. Кто-то – от бедности, кто-то – чтобы исчезнуть с берега. Вода не запоминает следов, – усмехнулся Таддео. – А этот пришёл, как сейчас помню, с маленьким узлом на плече. Молодой, высокий, чистенький такой. Волосы чёрные как вороново крыло, а лицо белое, как у знатных. Какая нелёгкая его понесла на корабль, спрашивается? Мы-то все решили, что он ещё моря не видал. Ну, думаем, морская служба быстро тебя обломает… А он сказал, что уже пятнадцать лет служит. Никто не поверил – ну нельзя прослужить в матросах пятнадцать лет и так выглядеть! Ещё сказал, что любит море, хочет снова услышать, как оно поёт! Каково, а? – Таддео хрипло расхохотался. – Все решили, что он немного того, и прозвали его Паццо. Думали, он долго не продержится на нашем «Любимце Фортуны»… А он стал марсовым! Лучшим матросом на корабле! Никакой высоты не боялся, лазил по снастям, как кошка, при таком штормовом ветре, что стеньги трещали и с палубы нескольких человек смыло в море! Он вообще ничего и никогда не боялся! Дьявол, морской демон, а не человек!!! Я всегда подозревал, что тут нечисто!

– Ну так что там случилось с этой девой? – нетерпеливо спросил Франческо и подался вперёд.

– Да погоди ты, зелень подкильная, не всё сразу! – сердито отозвался Таддео и продолжал: – Поступил он к нам на корабль, и вышли мы в море. Вот тогда-то мы с ребятами и стали замечать, что этот Роберто Марино не такой, как все. Во-первых, его не укачивало. Не укачало, даже когда мы шли через Северное море и угодили в пятидневную бурю! Во-вторых, он не уставал! Бывали дни, когда даже самые крепкие матросы, даже боцман к вечеру валились с ног от усталости. Особенно во время долгих переходов. Наш «Любимец Фортуны» днями и ночами напролёт стонал от жестокой качки, еды не хватало, а пресная вода гнила и становилась вонючей, густой и коричневой, и даже такую раздавали по глотку, как драгоценность… Это сегодня новички быстро осваиваются в море, и корабли-то стали другие, вон какие! А в моё время морская служба была не для слабаков! А этот Роберто выглядел щуплым, но никогда не уставал! И качка его не брала. Наоборот, он любил хмурые дни, когда море сердилось. Как только выдавалась свободная минута, он вставал у фальшборта[2] и смотрел на воду, словно выискивал что-то в волнах, и в его глазах загорался нехороший огонёк… Вот уж верно говорят, что на море нельзя подолгу смотреть.

– Почему? – спросил кто-то.

– Опасно! Долго смотреть на море – значит звать морскую деву! Она поднимется, взглянет на тебя – и всё! Даже самые смелые моряки теряют волю и прыгают к ней, если она позовёт. И сейчас же тонут, камнем идут на дно!

Старый Таддео закурил трубку и продолжал:

– Роберто Марино был хорошим матросом, за это его уважали… И никогда не ввязывался в ссоры. Иные ведь, чуть что, вспыхивают как порох и хватаются за ножи, а этот даже не спорил ни с кем, просто молча делал то, что считал нужным. Но в нём было что-то такое, отчего самый задиристый забияка из нашей команды дважды подумал бы, прежде чем с ним связываться! Он и слова-то не скажет, только посмотрит – и всё, этого хватало… Помню, однажды мы заговорили о том, что море не любит тех, кто загадывает наперёд. Самонадеянных море не любит! К примеру, строишь ты планы раздобыть себе деньжат и обосноваться на берегу – и тут на́ тебе – ураган или пираты! Или просто какая-нибудь хворь во время долгого перехода… – Таддео прокашлялся и медленно добавил: – Да-а, море забирает или надолго, или навсегда. Многие поступают на корабль, рассчитывая послужить несколько лет, а в итоге остаются моряками до конца дней своих.

– Главное, чтобы конец настал нескоро! – вставил хозяин таверны, который тоже слушал рассказ Таддео.

– Это уж как Бог даст, – отозвался старик. – Так вот, тогда этот самый Роберто и заявил, что нигде и никогда не остаётся против воли. И если ему разонравится на нашем корабле, он тут же уйдёт. Мы засмеялись, потому как только-только начали переход через океан – а это два-три месяца, и то если удача не изменит… Да, в таком переходе узнаёшь, что такое настоящая морская служба… Помню, я сказал тогда: «Ну, нравится не нравится, а до берега далеко, стало быть, придётся терпеть». Роберто посмотрел на меня и ответил: «Только если захочу». А взгляд у него был… глаза чёрные, а взгляд – словно прожигает тебя насквозь! Поверьте, я немало повидал, знавал многих славных моряков, настоящих морских волков, видел суровых капитанов, бывал у пиратов в плену! Но таких глаз, как у этого Роберто, не видал ни у кого.

Тогда-то я решил, что он просто языком треплет, потому как плавание шло благополучно, никто его не обижал, а наш вояж сулил хорошие деньги… Так бы продолжалось и дальше, если б этот Роберто однажды не попал боцману под горячую руку. Мы ставили паруса и замешкались – какую-то снасть заело. Роберто всё сделал быстро, как обычно, но ему тоже влетело, как всем. Вдобавок и офицер со злости съездил ему по лицу. Мы тогда испугались, что Роберто не сдержится и нагрубит, и его запорют до смерти кошкой[3]. Капитан на «Любимце Фортуны» не церемонился. Что уж там выпороть – он за иную вину мог и килевать или вздёрнуть на рее… Я не раз такое видел… Но Роберто ничего не сказал. Просто как-то нехорошо посмотрел на всех. Сам побледнел как смерть, а его чёрные глаза вспыхнули от гнева, как угли. Вот тогда я и вспомнил его слова, что он уйдёт, как только ему надоест, и ещё подумал, что хвастайся не хвастайся, а терпеть придётся всё равно, какой бы ты ни был гордец. Переход через океан только начался, и самое трудное впереди!

Вечером того же дня я спустился в кубрик и увидел Роберто. Ребята занимались кто чем, а он перебирал свои вещи и складывал в парусиновый мешок. Я подошёл к нему и засмеялся: «Ты что? Неужто собрался куда? Куда ж в океане денешься с корабля? Разве только на корм рыбам!» А он посмотрел на меня без улыбки и ответил: «Да. Решил уйти». Я схватил его за плечо: «Уж не надумал ли ты порешить себя и погубить свою душу?! Не стоит!» Он взял меня за руку: «Нет, что ты, Таддео… Но спасибо за участие. На прощание могу сделать тебе подарок, если хочешь». Я опешил. «Какой подарок?» – «Рассказать, что тебя ждёт. Только ты должен молчать об этом, пока всё не сбудется». – «Клянусь жизнью, буду молчать!» – ответил я. Сам не знаю почему… Мне отчего-то показалось, что он не врал. А он посмотрел прямо мне в глаза и сказал: «Следующим летом ты попадёшь в серьёзную переделку, и тебе придётся очень туго, но ты останешься жив. Доживёшь до глубокой старости и умрёшь в собственном доме. Так что ничего не бойся». – «Ну, спасибо на добром слове, – ответил я. – А откуда ты знаешь? Ты что, колдун?» – «Нет. Меня научила моя невеста». – «А кто она?» – спросил я, но он не ответил. Покачал головой, молча встал и вышел на палубу. Остановился у фальшборта и уставился на океан, как часто делал. Я встал рядом и осторожно сказал: «Говорят, на море нельзя подолгу смотреть». – «Мне можно». Вот тогда-то я и догадался, что он уже видел раньше морскую деву! Что она и есть его невеста, вот как! Ну, тут я представил, что будет, если она нечаянно и на меня посмотрит, – и меня словно ледяной волной обдало! Я решил держаться от него подальше и оставил его в покое. Но молчал, никому ни словом не обмолвился о его предсказании – не смел нарушить клятву… А Роберто вышел на вахту, как всегда, и вообще вёл себя как обычно. Прошло недели две, и я совсем забыл о том разговоре.

Вспомнил, когда мы угодили в ужасный шторм. Ветер ревел, море кипело и казалось серым от водяной пыли, а огромные волны шли одна за другой почти без передышки. Один матрос упал с рея[4] – и даже крикнуть не успел, как его поглотила пучина. Ещё двоих смыло с палубы огромной волной, которая едва не опрокинула наш «Любимец Фортуны». А в Роберто Марино словно дьявол вселился! Он работал за десятерых – мачты раскачивались страшными рывками, струи дождя хлестали, как плети, ветер срывал паруса – а ему хоть бы что! Он каким-то чудом держался на рее и вязал узлы на мокрых снастях! Другие ребята едва справлялись, срывали ногти до крови, пока крепили мокрые паруса… Словно кто-то давал Роберто силу. И глаза его сияли, будто он был не в море на волосок от гибели, а у себя дома… Хотя где его дом – кто знает. Очень может быть, что в преисподней, – проворчал Таддео.

– Так что же там с морской девой? – опять напомнил Франческо. – Она позвала его в конце концов?

– Не знаю, кто кого позвал, – ответил старик и нахмурился. – Но того дня мне никогда не забыть… Мы кое-как пришли в себя после шторма, починили, что смогли, и молили Бога даровать нам добрый путь до земли – второй такой бури нашему «Любимцу Фортуны» было не выдержать… И вдруг ветер почти стих, и море покрыл туман – такой густой, что с кормы было не разглядеть бака[5]. Мы шли самым тихим ходом – ничего хуже нет, чем столкнуться в таком дьявольском тумане с другим кораблём… Тишина стояла гробовая, только на баке через равные промежутки бил колокол… Так прошло два долгих дня. А на третий в этой тишине мы услышали пение! Пели женские голоса неземной красоты. Мы бросились к бортам, пытаясь разглядеть, кто поёт, – но в тумане ничего не было видно, а голоса лились словно бы отовсюду, со всех сторон! Некоторые решили, что мы сами не заметили, как угодили на тот свет. А кто-то сказал, что это морские девы поют… Боцман принялся ругать туман. Его ругань нас отрезвила… Пение вскоре стихло. Из всей команды только Роберто не удивился. Он сидел у мачты и сплеснивал[6] верёвку. Слушал, поглядывал на море и улыбался, как будто хорошо знал эту песню.

– И что было дальше? – спросил Марко сиплым голосом и глотнул вина.

Все слушали затаив дыхание.

– Пошли дальше… Ветер стал усиливаться. Мы надеялись к утру выйти из проклятого тумана на простор. Я отстоял ночную вахту и лёг спать. И вдруг проснулся, словно меня ткнули кулаком в бок. Посмотрел и увидел, что койка Роберто пуста и мешка с его вещами нет в кубрике! Я тихо поднялся на палубу, но не увидел его. Его не было нигде на корабле. Исчез, как в воду канул! И никто ничего не слышал! А наутро вахтенные рассказали, что вроде бы видели в море очень красивую женщину с длинными волосами. Она мелькнула в волнах и исчезла в тумане. Видать, этот Роберто прыгнул к ней, и она забрала его к себе навсегда.

Я заметил:

– Но зачем он тогда собрался заранее? Зачем взял с собой вещи?

– Да, действительно! – удивлённо кивнул Марко.

– Не знаю, – покачал головой Таддео. – Мы тоже ломали голову над этим. Решили, что он просто был не в себе. Правильно его звали Паццо! Корабельный священник не велел молиться за самоубийцу… А с тех пор, как Роберто Марино исчез с корабля, странности прекратились. Больше не было ни таких ужасных штормов, ни туманов, ни морских дев. Это всё его проделки, я уверен!

– А его пророчество-то сбылось? – поинтересовался Марко.

– Слово в слово, – кивнул Таддео. – Летом следующего года на нас напали пираты, и мне раздробило руку ядром. Я долго валялся в лихорадке между жизнью и смертью и вспоминал предсказание Роберто Марино. Думал, умру, но чудом выжил. Вернулся сюда, в родные места… Но, доведись мне выбирать, я бы предпочёл никогда с ним не встречаться. Как вспомню его глаза – в дрожь кидает.

Всю дорогу до дома мы с Франческо проговорили о Роберто Марино. Он снился мне ночью, и я просыпался от его взгляда. И потом часто вспоминал этот рассказ старого Таддео.

Во время своего первого плавания я понял, что имел в виду старый Таддео, когда однажды сказал со вздохом, отхлебнув вина из кружки:

– Море солёное, как пот и слёзы. Его не удивишь ни тем ни другим.

Он произнёс это, потёр уцелевшей левой рукой свои красные, всегда слезившиеся глаза и невесело посмотрел в окно таверны на хмурое море, почти невидимое за серыми струями дождя. Мне стало грустно. Я подумал, что жизнь на берегу тоже не мёд, да и вообще всё непросто. Тогда я считал, что уже кое-что повидал. А в море понял, что до него почти ничего не чувствовал и не испытывал по-настоящему.

Генуэзская гавань обращена к югу, в бухте стоит множество судов. От турецких пиратов её охраняют галеры и пушки. Порт огромный, длинный, и город великолепен, особенно его прибрежная часть с церквами, дворцами и красивыми богатыми зданиями.

Генуя ошеломила нас, что и говорить. Франческо так просто ошалел от увиденного и долго глазел на корабли разинув рот. Я раньше и подумать не мог, что через Геную проходит столько товаров, столько людей из разных стран. Отсюда ведь не так уж далеко до нашего Виареджо, но здесь совсем другая жизнь! В порту стоял шум, удивительно было слышать речь на разных языках.

В первой же попавшейся таверне мы узнали, что к выходу в море готовятся два голландских пинаса[7] – «Святой Бенедикт» и «Святой Христофор» – и нанимают матросов. Мы немедленно пошли и записались на второй, «Святой Христофор». Нанялись на целый год, подписали договор. Вместе с нами нанимались и другие итальянцы, но молодых и неопытных, вроде нас, почти не было – в основном подобрались люди бывалые, некоторые и с тёмным прошлым. Один тип с густой чёрной бородой и тяжёлым взглядом в ответ на просьбу некоего Гвидо посторониться и не толкаться так разъярился и выдал порцию таких отборных ругательств, что Гвидо хотел было дать сдачи, но встретился с грубияном глазами, взглянул на его кулаки и немедля передумал. Грубияна звали Руджеро. Глядя на это, я решил по возможности не ввязываться в ссоры, хотя и понял, что на судне без них не обойтись. Кого-то да придётся ставить на место. Но этого Руджеро решил остерегаться.

Накануне отплытия мы с Франческо пошли в церковь, попросили о благополучном плавании святого Николая, покровителя моряков, святого Христофора, раз в его честь назван наш пинас, и святого Эльма. Молиться святому Эльму нам посоветовал один старый матрос в порту.

– Сант-Эльмо – мученик, поэтому он может уберечь моряков от мучений! Вы знаете, как его казнили? Намотали его внутренности на лебёдку, как корабельные снасти. С тех пор он покровитель моряков! Запомните – он даёт знак, что будет буря!

– Как даёт? – удивился Франческо.

– Зажигает свои свечки на кончиках реев и на верхушках мачт. Их так и называют – огни святого Эльма. Просите у него благословения, он поможет. Нам не раз помогал, – сказал матрос, вздохнул и посмотрел в морскую даль. Он чем-то напомнил мне нашего Таддео.

Признаюсь, с первого взгляда я не влюбился в наш пинас. Конечно, имя у него гордое – «Святой Христофор», и со стороны он красивый. Но внутри он мне совсем не понравился, особенно кубрик, где нам предстояло жить. Я не думал, что там будет так тесно и грязно, что будет такой запах. Хотя как ещё может пахнуть в тёмном, сыром и затхлом закутке, где в тесноте живёт множество людей, где полно крыс, тараканов, блох, клопов, мокриц, куда просачиваются запахи тухлой трюмной воды, смолы, дёгтя и серы? Впрочем, смолой провоняло всё судно… Это уже потом, когда я пообтёрся на нём, попривык, почти перестал обращать внимание на эту вонь, тем более что и других забот хватало. А вначале, признаюсь, даже затосковал по жизни на берегу. Но пути назад уже не было, и мне ничего не оставалось, кроме как на прощание смотреть с палубы на вечерний генуэзский порт, на башню, где с наступлением темноты зажигали сигнальный огонь, на дома прибрежных улиц, на склоны гор… Только сейчас до меня дошло, что уже завтра мы надолго отправимся в море, земля исчезнет из виду, а наши жизни будут зависеть от прочности судна, от мастерства капитана и шкипера, от выносливости, от удачи… Нашего капитана звали Ян Доннер, а шкипера – Томас Хоорн.

Но куда мы пойдём, нам не сказали, и никто из матросов не знал. Нам объяснили, что команде никогда заранее не сообщают место назначения. Мы с Франческо не стали особо переживать по этому поводу – всё равно ещё мира не видели, так не всё ли равно, с какой его части начинать.

Нас с Франческо разделили по разным вахтам, поэтому койка нам досталась одна на двоих: пока Франческо стоял на вахте, я отдыхал, и наоборот. Она подвешивалась в самом неудобном месте, у трапа, и, когда ты лежал на ней, на тебя натыкались все, кто шёл мимо, – но места получше заняли бывалые матросы. На большее мы и не рассчитывали – мы же первогодки. В целом к нам отнеслись дружелюбно. Только Франческо подняли на смех, когда он попробовал самостоятельно подвесить койку и привязал её бабьим узлом – ну, обыкновенным: один узелок, другой такой же, и затянуть потуже. На берегу все так делают. А моряки, оказывается, никогда этим узлом не пользуются – он ненадёжен, сам собой развязывается, да ещё и может соскользнуть в самый неподходящий момент… Филиппо, рослый и крепкий, с первой сединой в бороде, отодвинул Франческо.

– Смотри, как надо, – вмиг развязал бабий узел и завязал вместо него другой. Я раньше никогда таких узлов не видел. – Вот, этот не развяжется, и нам не придётся собирать тебя по косточкам.

Все засмеялись. Я взял кусок верёвки и попробовал повторить этот узел, но с первого раза не получилось. Франческо тоже сразу не запомнил. Филиппо поднялся вместе с нами на палубу, где было гораздо светлее и удобнее, и ещё раз медленно показал, как его вязать.

Он оставил нас тренироваться. Солнце уже опускалось к горам за правой стороной бухты. Мы с Франческо весело переглянулись – наконец-то нашли себе место в жизни и дело, за которое нам будут платить, пусть совсем немного – но будут! Тут к нам подошёл Луиджи – худой, чернявый, с неприятным взглядом. Он тоже нанялся матросом в Генуе. Я слышал краем уха, как он хвастал своими плаваниями по далёким морям. Мне почему-то показалось, что он врёт.

– Хватит валять дурака, молокососы. Пойдите-ка лучше поищите ключ от компаса.

– Как он выглядит? – спросил Франческо, готовый найти хоть десять ключей и вообще сделать что угодно, только бы стать бравым матросом.

– Да обыкновенный. Завалился куда-то.

Франческо пошёл искать, а Луиджи уставился на меня:

– Чего расселся? Тут не любят улиток!

– К компасу вроде не нужны никакие ключи, – сказал я недоверчиво.

– Эй, слыхали?! – воскликнул он, чем немедленно собрал зрителей вокруг нас. – Баба ты, а не моряк, если не знаешь, что такое ключ от компаса! А что такое компас, ты хоть знаешь? При встрече не перепутаешь его с камбузом? Ну? Что молчишь, придурок?

Ребята смеялись, но при этих словах насторожились. Я встал и поднёс к его носу кулак:

– А что это такое, ты знаешь? При встрече не забудешь поздороваться?

Тут меня схватила за плечо и отпихнула в сторону чья-то здоровенная ручища. Она принадлежала Руджеро.

– Ну, остынь! – рявкнул он на меня и уставился на Луиджи: – И ты не лезь к ним! Чем к первогодкам приставать, лучше ко мне пристань.

Ребята весело заржали. Физиономия Луиджи исказилась злобой, но он ничего не ответил, только плюнул за борт.

Я пошёл сказать Франческо, что это дурацкий розыгрыш, никакого ключа от компаса нет и никогда не было. Позже я узнал, что матросов-новичков часто разыгрывают. Просят найти что-нибудь, чего в природе не существует, или наточить якорь, и тому подобное – всякие глупости.

Ночь выдалась тёплой и ясной, в такую погоду грех было забиваться в душный кубрик, и все пошли спать на палубу. Проходя мимо меня, Луиджи сказал совсем тихо:

– Я ещё переверну тебя вверх килем[8], сопляк.

– Смотри сам не перевернись, – огрызнулся я сквозь зубы.

– Figlio di puttana![9] – выразительно прошептал Франческо ему вслед.

– Теперь будет пакостить нам, – проворчал я.

– Так я и говорю – figlio di puttana!

Мы разыскали куски старой парусины и устроились на них, чтобы было помягче. С суши тянуло нежным ветерком. Между снастей блестели крупные звёзды.

Я думал, что в день отплытия мы гордо поднимем паруса, попрощаемся с портом и выйдем на морской простор. Но всё оказалось не так-то просто. Чтобы отплыть, нужно было для начала поднять якорь, то есть вытащить из воды на белый свет якорный канат. Мы с Франческо прежде не знали, что этот канат такой толстый, что сам не оборачивается вокруг ворота, и, чтобы его выходить, требуется более тонкий конец и уйма времени. В итоге мы ходили и ходили кругом вокруг шпиля, изо всех сил налегая на вымбовки[10] и обливаясь потом. Во время этой работы я начал представлять себе, что чувствуют галерники, которым целыми днями приходится грести без роздыху.

Когда наконец закончили выхаживать тяжеленный канат и закрепили якорь, всё моё тело ныло и гудело, как натянутый штаг[11]. Я посмотрел на свои руки – на них вздулись кровавые мозоли и некоторые уже успели лопнуть. Боцман осмотрел мокрый якорный канат и сказал, что до следующей стоянки его придётся кое-где укрепить – обмотать пенькой и парусиной. На судне вообще ничего не происходит само собой. Верёвки и канаты жёсткие, парусина плотная и упрямая, всё требует внимания, силы, напряжения и сноровки… Чем быстрее это поймёшь, тем лучше.

Вот так, 10 апреля 1691 года, во вторник, в день памяти пророка Иезекииля, началось наше плавание. Когда мы покинули порт, ощутили небольшую килевую качку. Я с тревогой поглядывал на крутые короткие волны, опасаясь морской болезни, но пока вроде бы всё было в порядке.

Первым шёл «Святой Бенедикт», он был больше, нёс двенадцать пушек, а наш «Святой Христофор» – десять. Врать не буду – на первых порах мы с Франческо адски уставали и могли заснуть в любом положении, хоть стоя, дай только возможность. Но выспаться никогда не удавалось. Была куча работы, приходилось отстаивать долгие вахты, да и спать в болтающейся койке оказалось очень неудобно. Только заснёшь, тебя поднимает пронзительный звук боцманской дудки и команда «Пошёл все наверх!», и приходится вскакивать и мчаться на палубу, просыпаясь на ходу. Тех, кто не спешил просыпаться, будили кулаки боцмана.

Время на судне измеряли склянками. Склянка – это песочные часы на полчаса. Считают до восьми склянок, а потом начинают сначала. То есть восемь склянок проходит за четыре часа. Когда очередные полчаса истекают, вахтенный переворачивает склянку и отбивает в колокол столько ударов, сколько прошло склянок. Стало быть, восемь утра – это восемь склянок, восемь тридцать – это одна, и так далее, до полудня. В полдень отбивают три троекратных удара – бьют рынду – и начинают считать сначала. Сперва мы с Франческо путались во всём этом, но постепенно привыкли. Привыкли и стороны света называть по-морскому – ост, зюйд, вест, норд[12].

Конечно, новичкам вроде нас и работу поручали соответствующую. Узлы мы пока вязать не умели и снастей не знали, поэтому постановку и уборку парусов нам не доверяли. В этих работах мы были на подхвате – помогали с палубы вытягивать снасти. Но нас понемногу учили самостоятельно управляться с ними и вязать простые узлы.

Каждое утро на рассвете нам приходилось откачивать помпой воду, накопившуюся за ночь в трюме. Противно было, конечно, вставать в эту жижу босыми ногами – какой в ней только нечисти не водилось, и воняла она, как вода в заболоченной канаве, если её потревожить. Но куда денешься? Зато после этого наверху, даже в кубрике, воздух казался приятным и свежим. Ещё мы чинили канаты. На судне уйма всевозможных канатов и верёвок, и все они требуют заботы и ремонта. Это занятие даже нравилось бы мне, если бы от него так не болели руки. С тех пор как я поступил в матросы, мои ладони всегда были ободраны о жёсткие снасти.

Ну и, ясное дело, каждый день начинался с того, что мы наводили чистоту на палубе. За этим следили строго, так что палуба была много чище нас самих. Пресной воды едва хватало на еду и питьё, поэтому о том, чтобы тратить её ещё и на мытьё, даже речи не шло. Если кто-то хотел мыться, брал морскую воду. Да и спали мы не раздеваясь, чтобы в любой момент, не теряя времени, выбежать наверх по команде.

Да, к разговору о еде: я ещё не рассказал вам про нашего кока Абеля. Когда он в первый раз вылез из камбуза, мы с Франческо даже остановились от неожиданности: Абель был негр, чёрный как смола, высоченного роста, с широкими плечами и таким выражением лица, что, командуй он абордажной командой, победа точно была бы за нами. Как я узнал позже, Абель поступил на «Святой Христофор» давным-давно на Ямайке, а в коки попал, когда в схватке с пиратами потерял ступню, защищая нашего капитана Доннера. Для офицеров и пассажиров Абель готовил вроде бы неплохо, а для нас, матросов, делал всегда одно и то же блюдо – похлёбку из солонины, фасоли, крупы и чего придётся. Выглядела эта бурда не то чтобы аппетитно, да и вообще смотреть на неё не стоило, лучше было есть с закрытыми глазами, потому что в ней попадались червяки, а иной раз и вовсе непонятно что. Ребята сердились на Абеля, некоторые даже пытались с ним серьёзно поговорить, но Абель в ответ ругался последними словами, а если его продолжали донимать, просто выталкивал обидчика в шею с камбуза своими здоровенными ручищами. Этим всё и кончалось – сводить с ним счёты никто не решался, потому что капитан его любил.

После рассказов Таддео о суровой морской жизни мы с Франческо боялись, что нас будут наказывать за малейшую провинность, что нам будет постоянно попадать от боцмана. Боцмана звали Мартин Дюнсте, он был пожилой, сутуловатый и на первый взгляд совсем не казался силачом – но руки у него были железные. Его кулаки пронимали даже самых нечувствительных матросов куда лучше линька[13], с которым он не расставался. Но он был человек сравнительно спокойный и сперва объяснял, чего хочет, а потом уж, если требовалось, применял силу. Как всякий боцман, он не терпел никакого беспорядка на судне. Если замечал плохо закреплённую снасть, сразу свирепел и спрашивал:

– Что это за коровий хвост?! Откуда у тебя руки растут?! – и заставлял тут же, при нём, исправлять ошибку. Если неудачник справлялся, боцман добрел, а если опять всё путал – получал этим самым «коровьим хвостом» по спине или кулаком по уху. Нам с Франческо порой тоже попадало от него, но пока это было терпимо.

Голландцы строго наказывали за опоздания на вахту, и мы старались прибегать первыми по сигналу и вообще не мешкать. Один раз Франческо что-то напутал с узлами, из-за этого заело снасть, когда меняли паруса. В наказание его на несколько часов привязали к стеньге[14]. Погода была свежая, пинас раскачивало, а стеньги на высоте и вовсе ходили ходуном. Франческо там уболтало до зелени. Когда его освободили, он опрометью кинулся к подветренному борту, а потом долго стоял пошатываясь, белый как полотно.

Теперь волны времени уже понемногу стирают, сглаживают память о тех днях и о людях, с которыми мне и Франческо пришлось не просто столкнуться, а жить бок о бок, как в очень тесной, но не очень дружной семье, не имея возможности уйти даже ненадолго. Время обтачивает воспоминания, как море – камни. Только не полностью, не до конца. И сейчас порой воспоминания оживают и начинают болеть, как болели в первом плавании мои ладони, ободранные до крови просоленными снастями…

Я быстро усвоил, что в море нет никакого смысла обращать внимание на усталость, боль и прочие неудобства – здесь от них никуда не деться и они никого не интересуют. Конечно, при такой жизни на меня временами находила тоска. Только поддаваться таким настроениям – последнее дело. Раскиснешь, всё начнёт валиться из рук, и пропадёшь ни за что. Вот уж верно говорят: море сильного любит, а бессильного губит.

В Генуе на судно вместе с нами нанялся Гвидо – тот самый, который тогда побоялся ссориться с Руджеро. Нашего с Франческо возраста, с вечным вопросом в глазах. Я смотрел на него и каждый раз удивлялся, какая нелёгкая занесла его в море. Он старался, но всё равно путался, не успевал, и тумаки боцмана мало помогали. К тому же его невозможно укачивало, даже при лёгкой качке он ходил серо-зелёный, чем возбуждал всеобщее сочувствие. Филиппо давал ему корень имбиря, Руджеро советовал выпить рому с морской водой, а один голландский матрос говорил, что лучше пить чистую морскую воду. Гвидо делал всё, что предлагали, но отчего-то не мог, да и, видимо, не хотел приспосабливаться к судовой жизни. Как говорили у нас на родине, кто не учится, не сможет научиться. Хотя сам Гвидо уверял, что уходить с пинаса не собирается, ещё немного – и совсем привыкнет. Но потом опять начинал жаловаться. Филиппо повторял:

– Морская болезнь у тебя тут, – и показывал пальцем на голову Гвидо. – Не думай о ней, и она сама пройдёт!

– Я стараюсь не думать – не помогает, – обречённо отзывался Гвидо и с отвращением смотрел на сине-зелёные волны.

Нас с Франческо качка пока не особо донимала – разве что порой мешала спать. Правда, старые матросы говорили, что и качки-то ещё никакой нет.

Мы остановились в Малаге, погрузили на пинас полтораста бочонков испанского вина и разные сладости и взяли человек десять пассажиров. Малага – красивый город, но с Генуей не сравнится. Потом прошли через Гибралтар и после остановок на Мадейре и на Канарских островах повернули на зюйд, к островам Зелёного Мыса. Когда наш «Святой Христофор» вышел на океанский простор, я ахнул – представил, какой океан огромный, аж дух захватило.

Когда мы пересекли тропик Рака[15], на судне устроили праздник Нептуна и заодно морское крещение для новичков. Ребята рассказывали, что новеньких обычно заставляют прыгать в море с рея три раза подряд, но в этот раз так делать не стали, потому что утром видели возле пинаса акулу. Так что нас просто окатили водой при общем смехе.

До сих пор наше плавание шло благополучно. А потом в один вроде бы погожий день бывалые матросы стали с тревогой поглядывать на небо и слушать ветер. Сперва я удивился, а потом понял, что их беспокоит: большие лёгкие облака, веерообразно расходившиеся из-за горизонта. Через некоторое время ветер усилился, засвистел, задул порывами, волны стали больше и выше. Небо закрыли низкие быстрые тучи с рваными краями, сделалось сумрачно. Начинался шторм, который нам предстояло выдержать в открытом океане. Хмурое небо вдали неприятно отсвечивало грязно-розовым.

Шкипер Хоорн беспокойно мерял шагами палубу и посматривал на «Святой Бенедикт» вдали. На нём убавили парусов, и мы сделали то же самое. Я глядел на Франческо и тоже старался делать вид, что ничего не боюсь, хотя у меня душа уходила в пятки. А ещё страшнее стало, когда я ощутил какое-то странное давление в ушах и непонятную, вроде бы беспричинную тоску. Сперва я принял её за дурное предчувствие и даже заволновался об исходе шторма. Врать не буду – в ту минуту мне очень захотелось всё бросить и оказаться дома. Но куда денешься с судна в океане? А вскоре моя тоска превратилась в отвратительную сосущую тошноту. Я понял, что это начало морской болезни, и вспомнил рассказы Таддео про шторма, длившиеся по целой неделе. Мне уже сейчас казалось, что непогода тянется очень долго… Боцман пошёл проверить, хорошо ли закреплены пушки, а нас отправил в трюм к помпам, откачивать воду, которая из-за сильного волнения быстрее натекала в щели обшивки. Я качал до боли в руках, старался отвлечься от дурноты, но ничего не помогало.

Наконец нас сменили, и мы вышли наверх. Признаюсь, эту первую в моей жизни бурю я плохо помню, потому что большую её часть провалялся в беспамятстве. Но её начало мне никогда не забыть. Когда заревел шторм, я невольно посмотрел на небо и перекрестился. Вдруг осознал, что ближайшая твёрдая земля – в нескольких милях под килем судна, и похолодел. Над пинасом со всех сторон вздымались огромные чёрно-зелёные валы, ветер то свистел, то стонал, то ревел в снастях. Казалось, будто над снастями носились и выли какие-то дикие призраки. Наш «Святой Христофор» надрывно скрипел, перекатываясь с одной водяной горы на другую, словно тащил непосильную ношу. «Святой Бенедикт» мы потеряли из виду.

Ветер смешался с водяной пылью и при каждом порыве щедро обдавал нас брызгами. Всё было мокрым, казалось, весь пинас промок и продрог насквозь. Высокие штормовые паруса надувались, и пинас с трудом подвигался вперёд, вздрагивая от ударов волн в борта, с жалобным скрипом забирался на очередную водяную громаду, а потом тяжело скатывался с неё носом вниз. В такие моменты казалось, что он падает, вот сейчас прямиком уйдёт в пучину, и волны сомкнутся над ним. Но он ненадолго зарывался носом в воду и, скрипя, взбирался на очередную волну. Вдали океан выглядел серым, словно кипел, и только вблизи открывалась его чёрная глубина. Когда огромные волны поднимались над нами, я смотрел на их тёмные склоны и шептал молитвы. Океан казался огромным чудовищем, которого разбудили по неосторожности; его гневный рёв смешивался с воем ветра и отчаянным скрипом судна, и от этих звуков кровь стыла в жилах.

Мой взгляд упал на Гвидо, который глядел на бушующий океан зачарованно, как кролик на удава. Его лицо было белее мела. Потом он выкрикнул что-то странным высоким голосом и кинулся к борту.

– No! Ты что, свихнулся?! Вернись!!! – заорал Франческо.

Но Гвидо не слышал – он прыгнул за борт, взмахнув руками, и огромная волна накрыла его. Больше он не показывался над водой.

– Diavolo! Как он мог… это же смертный грех! – выговорил Франческо и перекрестился. Его лицо было мокрым от воды, но я увидел, что из глаз потекли слёзы.

– Ему теперь перед Богом отвечать, – ответил Филиппо и хлопнул Франческо по плечу.

Я почувствовал, что меня сейчас вывернет наизнанку, и кинулся к подветренному борту. Перегнулся, ощущая, как без толку сводит внутренности. Потом тряхнул головой, чтобы прийти в себя. Тело плохо слушалось, руки дрожали. Пинас дёргался во все стороны. Ребята вытягивали какую-то снасть, и я, ругаясь сквозь зубы, пошёл к ним и ухватился за ходовой конец, надеясь отвлечься за работой. Но меня ненадолго хватило, опять пришлось всё бросить и тащиться к подветренному борту. Я старался ни о чём не думать и ни на что не обращать внимания, чтобы не поддаться панике. Но после очередного приступа морской болезни, не помню, какого по счёту, накатила отвратительная липкая слабость, я уже не смог идти и сполз на палубу. Ещё никогда я не видел смерть так близко и не ощущал её близость так остро – эти водяные горы, этот беспощадный ветер, трепавший наш пинас. Перед глазами всё ещё стояло белое лицо Гвидо. Я представил, как его тело опускается на дно, в темноту, опускается без конца… До дна, должно быть, несколько миль… Мне мучительно захотелось, чтобы судно перестало качаться хоть на минуту. В глазах то и дело темнело, я старался остановить на чём-нибудь взгляд, но всё уплывало, как во сне. Я испугался, что потеряю сознание и меня смоет за борт. Вдруг пинас кинуло вбок, и палуба ушла у меня из-под ног. Я поскользнулся, упал ничком, ударился щекой о мокрые просмолённые доски и провалился в зелёную тьму.

Меня привела в чувство холодная волна, окатившая меня с головы до ног. Я ощутил во рту горько-солёный вкус океанской воды и открыл глаза. Стояли сумерки, а может, так только казалось из-за тёмных туч. Шторм не ослабевал. Я с трудом приподнялся. Мутило так, что хотелось вывернуть всё нутро наизнанку, голова кружилась, пальцы не слушались, как верёвочные. А пинас раскачивался и надсадно скрипел. Я гнал от себя мысли о смерти, но в ту минуту она казалась скорой и неизбежной. Я опять начал повторять молитвы, почти бездумно, только чтобы хоть как-то овладеть собой и отогнать ужас. Приподнялся, посмотрел за борт – и вдали, во мгле, увидел большой корабль, который показался мне очень странным. Я сразу даже не понял почему, а потом до меня дошло: он шёл круто к ветру, почти против ветра, и шёл спокойно и уверенно. Это был не «Святой Бенедикт». У меня сразу мелькнула мысль о «Летучем голландце», но мне почему-то показалось, что это не он. На миг даже захотелось оказаться на том корабле – его как будто почти не качало. «А впрочем, если это и „Летучий голландец“, неудивительно. В недобрую переделку мы попали… Какой же я дурак, что пошёл в море!» – подумал я с досадой и опять сполз на палубу.

– Серость морская[16], какого чёрта ты здесь делаешь! – раздался прямо надо мной сердитый голос боцмана. – Свалился – так валяйся в кубрике, нечего мешаться под ногами! Ещё не хватало, чтоб тебя за борт смыло, и так работать некому!

– Вот ещё, буду я валяться, со мной всё в порядке, – огрызнулся я и встал.

Вспомнил слова одного из старых матросов, которые услышал утром: «Как отличить настоящего моряка? В бурю он ни за что не уйдёт с палубы! Пассажиры уползут в каюты! Береговые крысы, маменькины сынки, которым нечего делать в море, тоже заберутся в койки и будут лежать зелёные! А настоящий моряк не боится ни качки, ни волн, ни ветра, он всегда наверху!» Вот мы с Франческо услышали это и договорились держаться наверху до последнего. Но не успела пройти склянка, как морская болезнь снова меня одолела.

– Опять травишь море[17], сопляк? – бросил Луиджи, проходя мимо меня. Его, подлеца, не укачивало.

– Это его от тебя с души воротит! – ответил за меня Франческо. Его тоже укачало, но не так сильно, как меня. Вот ведь счастливец, даже завидно.

Но с палубы я всё-таки не ушёл. Правда, нормально соображать начал только на следующее утро. Качка вроде поутихла. Голова разламывалась, ноги плоховато держали, но уже почти не мутило – и на том спасибо. На море я старался не глядеть – мне казалось, что я лет двести не видел ничего, кроме волн, которые без конца качаются вверх-вниз. Когда я закрывал глаза, они всё равно продолжали качаться и перекатываться.

– Как ты? – спросил я у Франческо.

– Да вроде очухался. Думал, не спасёмся, потонем тут, всю ночь молился святому Николаю. Ночью с места сорвало пушку, начало болтать по нижней палубе, страх какой – хорошо хоть, никого не задавило… И парус унесло, матроса сбросило в море… Питера, того голландца с серьгой… Бедняга… Скорей бы уж дойти до этих островов… как их, забыл, на которые мы идём? Есть хочешь? Ребята только что сели. Горячей еды не будет, только сухари да остатки вчерашней похлёбки. Горяченького бы сейчас выпить – так нет ничего… Кок сказал, только к вечеру сготовит горячее… У нас там сыро, хоть вычерпывай…

Франческо имел в виду наш кубрик. Боцман старался подогнать люк как можно плотнее, но всё равно в непогоду туда попадали брызги. Койки, вещи – всё было отсыревшее и холодное.

Наш пинас изрядно потрепало штормом, и мы молили Бога о том, чтобы добраться до островов Зелёного Мыса без приключений. Опасались турецких пиратов и тревожно всматривались в каждое пятнышко на горизонте, но удача не подвела – никаких пиратов мы не встретили и благополучно добрались до порта, где нас уже ждал «Святой Бенедикт».

Только подумать: ещё недавно мне казалось, что я сгину в море и больше не увижу землю. Ну ничего, в следующий шторм меня так просто не напугаешь. Я теперь уже не совсем новичок, успел за время плавания выучить дюжину морских узлов и привыкнуть к качке. Филиппо обнадёжил меня, сказал, что больше так сильно не должно укачивать. Первый раз, говорит, хуже всего.

Было бы жаль, если б я не увидел эти места. Островов довольно много, они разные, большие и маленькие, местами скалистые, а местами покрытые сочной зеленью, с чудесными горами и холмами. Должно быть, в раю так же красиво, как здесь на рассвете. Правда, говорят, что эта красота обманчива – воздух здесь плохой, заразный, от него приключается лихорадка, сводит живот и кровь течёт из внутренностей. На этих островах много соли, но она почему-то красноватого цвета. Говорят, тут бывает пора, когда солнце стоит прямо над головой – наверно, печёт как в аду, – а с середины июня до середины октября каждый год идут затяжные ливни с молниями и громом. А с октября по июнь тут дует ветер с оста и приносит мелкую пыль с материка, из краёв, где живут магометане. Когда она наполняет воздух, солнце делается красным, как гнев Божий. Возле островов есть превосходные бухты, а есть и опасные места, где потонуло немало кораблей, коварные узкие проходы и водовороты. В местных водах множество всевозможной рыбы, а на самих островах, как говорят, полно разной дичи и насекомых. Мы сошли на берег Сантьягу – это самый большой из островов – и побродили по городу. Там есть собор и крепость Святого Филиппа, которая защищает город от пиратов.

Вместо погибших на судно наняли нескольких новых матросов. Один из них напомнил мне Роберто Марино, как я представлял его себе по рассказам Таддео: черноволосый, с чёрными глазами и бледным от природы лицом – это было заметно, даже несмотря на морской загар. Каково же было моё удивление, когда я узнал, что этого человека зовут Роберто Марино! Франческо тоже поглядывал на него и удивлялся. Признаться, я сперва засомневался, он ли это – подумал, просто тёзка, имя-то не такое уж редкое. Но это не давало мне покоя, и я ждал случая узнать. Только прямо спрашивать не хотел – россказни Таддео про морскую деву запросто могли оказаться выдумкой от начала до конца, старик всегда любил присочинить. А мне не хотелось выглядеть легковерным дураком.

Наконец «Святой Христофор» и «Святой Бенедикт» отремонтировали и снарядили, как полагается. В день святого мученика Серапиона мы подняли якорь и взяли курс на вест, через океан. Нам предстояло долгое плавание.

Однажды во время ночной вахты, когда я любовался на огромные звёзды между снастями, Роберто сам принялся рассказывать о своих прежних плаваниях и приключениях и упомянул Таддео. Я сказал, что Таддео родом из нашего местечка и недавно вернулся в родные края.

– Да, славно мы с ним плавали на «Любимце Фортуны», – ответил Роберто. – Потом я оказался на другом корабле… Когда узнал, что «Любимец Фортуны» утонул после встречи с пиратами, всё думал, как там Таддео. Как я рад, что он спасся.

– Он потерял в том сражении руку, но остался жив, – сказал я.

Роберто кивнул, как будто сам догадывался об этом, и внимательно посмотрел на меня. Ветер захолодил спину. Я представил, что будет, если Роберто предскажет мне что-то плохое, и невольно поёжился.

Прошло уже почти полтора месяца с тех пор, как мы в последний раз видели берег. К долгому плаванию привыкаешь, но однообразие надоедает, особенно в еде, которая становится всё хуже и хуже с каждым днём. Вода протухает, солонина портится, темнеет, в ней заводятся черви. И фасоль в суп идёт тоже, прямо скажем, не для господского стола. Запихиваешь в себя эту мерзость только потому, что иначе ноги протянешь.

И не по себе порой становится – вблизи от берега как-то надёжней, а если на тысячи миль вокруг тебя одна вода, поневоле считаешь дни и гадаешь, когда доберёмся до материка и доберёмся ли…

Есть ещё одно, что сложно представить сухопутному человеку: на судне везде теснота, а в долгом морском переходе перед тобой каждый день одни и те же лица. Сперва это даже приятно, потом не очень, а потом надоедает не на шутку. В кубрике повернуться негде, а вонь, скверная еда и постоянная усталость только подбавляют масла в огонь. И тогда любая мелочь может показаться обидной, любое слово может вызвать ссору.

Помните, я вам рассказывал про Луиджи, который сразу меня невзлюбил, и я его – тоже? Так вот, этот Луиджи по-прежнему не скрывал, что мы с Франческо ему не нравимся. Он считал себя невесть кем и хотел, чтобы все ему в ножки кланялись. Просоленных матросов постарше, вроде Руджеро, он и сам опасался, зато любил отыгрываться на новичках.

Сперва дело не шло дальше обычного упрямства и дурости – ну там оттолкнёт на трапе, выругается сквозь зубы в нашу сторону или обзовёт трюмными крысами… Да, в наши обязанности входило откачивать воду из трюма, это работа как раз для неопытных новичков – но я, например, её не стыдился. Кто-то же должен был это делать. И другие ребята из-за этого не смеялись над нами и не обзывались! Мы с Франческо решили не обращать на Луиджи внимания – чтобы каждому дураку отвечать, времени не напасёшься. Я думал, так оно и пойдёт дальше, но Луиджи не унимался. Однажды в кубрике, когда ни Руджеро, ни Филиппо, ни Франческо не было поблизости, он сунул мне комок своей вонючей грязной одежды.

– Постирай, да поживее.

– Отвали, я тебе не прислуга! – Я отпихнул его тряпки назад, ему в руки.

– Придётся стать прислугой, если не хочешь неприятностей, – улыбнулся он глумливо, схватил меня за грудки, притянул к себе и прошептал, дыша мне в лицо смрадом гнилых зубов: – Если хочешь спокойно служить, будешь делать всё, что я скажу. А нажалуешься кому – жди беды.

Я с силой оттолкнул его.

– Забудь, как ко мне лезть, понял? Всё, что я могу для тебя сделать, – это дать тебе по роже!

Он только усмехнулся.

– Никак не запомнишь, где твоё место, сопляк? Придётся написать это на твоей шкуре.

– Да пошёл ты, – бросил я и прекратил разговор.

Несколько дней после этого он не лез ко мне. Я уж было обрадовался, что он отстал, – а он удумал такое, что не всякому подлецу в голову придёт.

Однажды он выбежал на палубу с криком:

– Братцы! Меня ограбили, братцы! Семьдесят гульденов! Да за что же? Да разве ж так можно? Я копил, а этот…

– Кто? Ты знаешь, кто украл? – посыпались вопросы.

Луиджи ощерил зубы и повернулся ко мне:

– А вот он! Сволочь! Молокосос!

– Ты что, очумел?! Я не касался твоих денег!!! – воскликнул я, опешив от такой подлости.

– Да я видел тебя возле моего сундука, трюмная крыса!!! – Его тёмные глаза горели злобой. – Видел! Не верите, ребята? Так поищите у него! Может, завалялось где!

Матросы спустились в кубрик и вскоре вернулись с деньгами.

– Точно, у него были!

– Я не брал! – повторил я, ощущая, что меня начинает трясти от несправедливости.

– Ты их ему подкинул, я точно знаю! – закричал Франческо и схватил меня за плечи – испугался, что я сейчас расквашу Луиджи физиономию.

– Запросто мог подкинуть, – кивнул Руджеро, мрачно глядя на Луиджи. – Он и не такое может.

– Говорите что хотите, вам ничего не стоит оклеветать честного человека! – Луиджи заголосил, как тётка на базаре. – Правда на моей стороне! Деньги нашли у этого молокососа! Не я нашёл – ребята!

– Ты не нашёл, ты их ему подбросил!!! – крикнул Франческо.

Роберто Марино стоял тут же и молча слушал, внимательно глядя на нас. А Луиджи побежал жаловаться начальству. Я думал, как доказать свою невиновность, но придумать ничего не смог. Да и мысли путались, по правде говоря. Я с такой подлостью ещё не сталкивался. Знаете, как бывает – понимаешь, что надо что-нибудь предпринять, но руки опускаются, и в голову ничего путного не идёт. Так я и стоял, сгорая от стыда непонятно за что, пока за мной не пришли.

Доказать, что не виноват, я не сумел, как вы уже поняли. Многие ребята подозревали, что Луиджи это подстроил, но доказательств против него ни у кого не было. А против меня – были. У меня аж заныло внутри, когда я понял, что теперь меня будут считать вором. Как вернуть доброе имя? Новое-то нигде не возьмёшь, ни за какие деньги не купишь… До этого дня я исправно служил, старался, и у меня всё получалось. Меня даже не наказали серьёзно ни разу. А тут в одночасье всё рухнуло. Вот уж верно говорят, что лучше потерпеть кораблекрушение, чем стать жертвой клеветы…

Долго с этим делом разбираться никто не стал. Я, конечно, твердил, что ничего не крал, но мои слова никого не убедили, тем более офицеров, которых совсем не интересовали наши разборки. К тому же я плохо говорил по-голландски, а они плохо понимали по-итальянски. В итоге капитан приказал дать мне две дюжины ударов воровской кошкой в присутствии всей команды, как полагается по закону за кражу. Воровская кошка длиннее и тяжелее, чем обычная, и узлы на концах у неё крупнее… Франческо ахнул, а мои внутренности словно сжала ледяная рука. Это ужасно, чёрт побери. И никуда не денешься – на многие мили вокруг океан. Да лучше пережить десяток штормов, чем такое! Какой же я дурак, что пошёл в море…

Вся команда выстроилась на палубе. Мне велели раздеться до пояса и привязали за запястья к поднятой решётке люка возле грот-мачты.

– Держись, Серджо, Бог тебе поможет! – выкрикнул Франческо. – Он помогает невинным!

Кто-то из офицеров цыкнул на него. Ко мне подошёл боцман, я краем глаза увидел в его руке большую девятихвостую плеть с узлами на концах. Такие узлы называются кровавыми – тугие, длинные, тяжёлые, вдвое толще самой верёвки. Каждый хвост этой кошки был толщиной в мизинец.

Боцман отступил на два шага, помедлил немного и ударил. Я ждал, что станет больно, но не думал, что так сильно. Ощущение было такое, будто в спину воткнулось сразу несколько ножей. Ад кромешный, у меня даже сердце зашлось. Я изо всех сил прижался щекой к решётке люка, к которой был привязан, и стиснул зубы. Осталось ещё двадцать три удара… О Дева Мария. Ну и в переделку я попал. Представил себе довольную физиономию Луиджи, и мне не пришлось прилагать особых усилий, чтобы молчать, – моя ярость молчала за меня.

Второй удар оказался много хуже первого. А третий прорезал меня насквозь, до груди, до пальцев. Дыхание перехватило. Я невольно прошептал: «Господи, помилуй!» Ребята рассказывали, после третьего удара течёт кровь, а потом кошка начинает сдирать кусочки кожи со спины. Ещё рассказывали, что дюжина ударов кошкой хуже, чем сотня обычных плетей. Теперь я понял почему: больно было не только спине – боль пронзала руки и ноги до кончиков пальцев, разламывала голову, перехватывала сердце так, что темнело в глазах… Я прижимался к решётке люка, чтобы не корчиться и стоять тихо. А боцман меня не жалел. Конечно, делал промежутки между ударами, как положено, – но их не хватало, чтобы отдышаться. Я старался ни о чём не думать и терпеть. Надеялся, что потеряю сознание, и дело с концом, – но не тут-то было. Меня трясло, перед глазами стоял туман, но сознание я не терял. Узнал в тот день, что чувствуют грешники в аду…

На второй дюжине стало совсем худо. Кошка сделалась тяжелее – должно быть, пропиталась кровью. Теперь, когда узлы впивались в разодранную спину, я думал только о том, чтобы не заорать. После шестнадцатого удара проклял этот пинас и всю свою никчёмную жизнь. А дальше плохо помню – я вдруг словно оглох, перестал понимать, сколько ещё осталось. Боль сделалась невыносимой, меня бросило в холодный пот. Очередной удар зацепил шею, как будто несколькими кинжалами прорезал. Силы оставили меня, я повис на верёвках и медленно погрузился куда-то в темноту.

Я осторожно выглянул из своего укрытия и посмотрел туда. Дверь таверны была распахнута, на неровную мостовую широкой полосой падал свет. В этом свете я хорошо разглядел Луиджи и ещё двух человек, которых не знал. Похоже, все трое уже прилично выпили. Они громко спорили, размахивали руками и ругались на чём свет стоит, причём голос Луиджи, как обычно, перекрывал все остальные. Насколько я понял, ссорились из-за денег. Вдруг один, коренастый, с густой бородой, толкнул Луиджи и попытался прижать к стене. Луиджи завопил, отпихнул его и побежал в мою сторону. Я отпрянул назад, в тень.

Этот человек догнал Луиджи в двух шагах от меня. Всё произошло очень быстро – я только успел заметить, как блеснул широкий нож в его руке. Он ткнул Луиджи в спину, тот упал на колени и захрипел.

– Не мучайся, – произнёс бородач и одним движением перерезал Луиджи горло. По телу Луиджи пробежала судорога, он упал на мостовую, несколько раз вздрогнул и затих. Убийца обшарил его карманы и вытащил мешочек с деньгами – тот самый, который Луиджи мне тогда подбросил. Подошёл второй:

– Пошли отсюда.

Они убежали. Голова Луиджи как-то неестественно вывернулась вбок, под ней уже образовалась большая лужа крови. Я несколько мгновений оцепенело смотрел на него, потом спохватился, что мне тоже пора уносить ноги. Если меня здесь увидят, как пить дать подумают, что это я его убил. Вот ведь не везёт. И рядом никого – ни Роберто, ни Франческо… Почему они не пришли?

Я осторожно высунулся из тени – дверь таверны «У старого моряка» закрылась как ни в чём не бывало. Улица была пуста. Я не стал терять время и побежал прочь от таверны, к ближайшему повороту. Тут сзади раздался крик:

– Эй, Серджо, стой! Держи его! Держите убийцу!!! За ним, ребята!!!

Я помчался во весь дух. Я узнал этот голос – кричал голландский матрос Ханс с нашего пинаса, они с Луиджи были приятелями. Вот только этого мне не хватало. Я свернул в тёмный переулок, потом в другой. Ханс с компанией не отставали. По дороге я стал лихорадочно соображать, где спрятаться. Единственной моей знакомой в этом городе была Кармела.

Я плохо помню, как находил дорогу. Не знаю, как не заблудился и не свернул себе шею в этакой темноте. Я бежал и бежал, пока наконец не увидел знакомую вывеску. Ввалился внутрь. У лестницы сидела старуха, она заворчала на меня – но я даже не разобрал, что она сказала, взлетел по тёмной лестнице и заколотил в дверь Кармелы.

Хоть тут мне повезло – Кармела была одна. Я вошёл, закрыл дверь, прислонился к стене и согнулся пополам, пытаясь отдышаться. Она засмеялась:

– Ты откуда такой? Уже соскучился по мне?

– Спрячь меня… Они думают, что это я его убил… – выдохнул я.

Улыбка исчезла с её лица. Она проворно вскочила, выглянула на лестницу, что-то крикнула старухе по-испански, вернулась и закрыла дверь на задвижку.

– Я сказала, что у меня клиент на целую ночь.

– Они сейчас будут здесь.

– Не бойся, старуха Луиза тебя не выдаст, она слишком вредная для этого, – засмеялась Кармела, подошла к окну и осторожно посмотрела в щель между ставнями.

С улицы послышались голоса Ханса и ещё нескольких голландских матросов. Открылась дверь внизу, они стали спрашивать про меня. Старуха скрипучим голосом ответила им что-то, и они побежали дальше по улице.

Я сел на кровать и уронил голову на руки. Что теперь делать?

– Я знаю, что ты не убивал, – сказала Кармела. – На твоих ладонях нет знака убийцы. Расскажи мне, что случилось.

И я рассказал ей всё, как было, без утайки. В комнате стояла тишина, только за окном пели цикады. На столике медленно оплывала сальная свеча. Кармела вздохнула.

– Я знала, что на улицах тебя ждёт беда. Но ничего. Подождём до утра.

– А что изменится утром?

– Посмотрим.

Я полез в карман, хотел посчитать, сколько у меня осталось денег, – я же пробуду у Кармелы всю ночь, надо её отблагодарить.

– Не надо денег, – сказала Кармела, взяла со стола тонкую трубку, набила табаком и прикурила от свечи.

Она курила, а я сидел и молчал. Думал, как быть. Такое нехорошее дело вышло – Луиджи убили, чтобы ограбить, а меня он уже обвинял в краже. Если я теперь вернусь на пинас, меня повесят, уж в этом можно не сомневаться. Луиджи наверняка говорил тому же Хансу что-нибудь про меня, может, даже сказал, что я отомстить собираюсь… Я мог бы наняться на другое судно, только это потребует времени. А пока я буду ходить по порту да расспрашивать, что и как, меня увидит кто-нибудь из наших. Сейчас ведь всех на ноги поднимут, станут меня искать. А «Святой Христофор» ещё нескоро отсюда уйдёт – но вернуться на него надо сегодня! И что мне теперь, так и прятаться по углам, пока он в порту? Ещё друзей надо предупредить, что всё так вышло, хотя бы Франческо сказать. Как теперь его найти?..

Кармела забралась на кровать и погладила меня по спине. Я не ожидал прикосновения и невольно вздрогнул – беготня по городу разбередила полузажившую спину.

– Сними рубаху, – велела она.

– Там нет ничего интересного.

– Снимай, говорю!

Я нехотя стянул её. Кармела достала из шкафчика в углу глиняный горшочек.

– Это бальзам, я сама его делаю. Жжётся, потерпи. Всё заживёт в два счёта. Хорошо, что я не весь издержала…

И правда жжётся, ещё как. Я едва не спросил, зачем ей такое средство, но вовремя спохватился. С её-то занятием этот бальзам точно лишним не будет. Иной клиент ведь и отлупить может вместо оплаты – а то и просто так, забавы ради. Кому пойдёт жаловаться портовая девка? Мне стало горько и досадно. Имей я хоть что-нибудь за душой – мог бы жениться на Кармеле, думаю, она бы согласилась. Уверен, она одна на весь Порт-Ройал такая – помогла мне просто так, даром, приласкала…

Закончив, она сказала:

– Ложись и спи. А я пока погадаю, посмотрю, как тебе быть.

У меня и правда глаза слипались после всего. Я ничком лёг на её кровать и заснул.

Я проснулся, когда занимался рассвет. Кармелы не было. Куда она делась? Я-то хотел с ней попрощаться… Но если уходить, то сейчас. Ждать рискованно – мало ли кто сюда заявится. Я надел рубаху и тихонько вышел. От снадобья Кармелы спине и правда полегчало. Может, скоро я даже смогу на ней спать. Я уж и забыл, как это…

Стояло голубое утро, солнце ещё не взошло, было свежо. Я вспомнил, что Кармела вчера собиралась погадать для меня, – интересно, что нагадала. Хотя и не важно – что будет, то будет, а если меня ждёт что-то плохое, так лучше не знать заранее – чего без толку душу рвать.

Ханс и его приятели теперь уверены, что это я убил Луиджи. Единственный способ спастись от петли – найти какие-нибудь доказательства в свою защиту. Я пошёл к таверне «У старого моряка» в надежде разузнать там что-нибудь, хотя бы расспросить хозяина о той ссоре. По дороге увидел в канаве знакомую фигуру. Подбежал, перевернул его лицом вверх. Так и есть – передо мной лежал бесчувственный Франческо, и от него за милю разило ромом. Весь грязный, избитый, под глазом синяк. А куда делись наши голландцы, почему бросили его? Или это они его так разукрасили?

Я старался его растолкать, когда меня схватили за плечи. Это был Ханс с компанией. Вот уж повезло так повезло… Я пытался им втолковать, что к чему, но они то ли не поняли меня, то ли не захотели понять. Достали верёвку, скрутили мне руки сзади, завязали каким-то хитрым узлом, которого я не знал, – и повели в порт, то и дело пихая и подталкивая в спину, чёрт бы их побрал. Я сказал с досадой:

– Франческо не забудьте!

Они удивились, что я про него вспомнил, – видно, решили, что я теперь так затрясусь от страха за свою шкуру, что больше ни о чём думать не смогу. Но подняли его и потащили.

Пока мы добирались в шлюпке до «Святого Христофора», они разговаривали между собой только по-голландски. Не скажу, что за время морской жизни хорошо овладел их языком, но слово «galg»[19] отлично разобрал. Другого и не ждал…

Капитан занимался торговыми делами, сейчас ему было совсем не до убийства Луиджи и не до меня. Он решил разобраться с этим позже, а пока приказал отвести меня в трюм и заковать в кандалы, как подозреваемого в убийстве. У меня внутри всё словно провалилось куда-то – это же конец, тупик. Ну почему мне так не везёт…

Меня привели в специальный отсек, куда сажали за разные провинности, заковали в ножные кандалы и оставили в одиночестве. Скорее всего, в них меня и повесят… Я так боялся новых унижений – вот они. Для начальства я примерно на одном счету с крысами, вникать в моё дело никто не станет. И мне сейчас надо не сидеть тут, а искать доказательства, что я не виноват, искать настоящего убийцу Луиджи, хоть что-нибудь – время уходит! Только кто же выпустит меня отсюда? Да и, наверно, уже поздно – убийца что, дурак, что ли, сидеть в Порт-Ройале и ждать, пока его поймают? До чего же глупо всё получилось… Меня охватила такая досада от собственного бессилия, что я в сердцах ударил кулаком по тяжёлому браслету на ноге. Ободрал руку до крови – а железу хоть бы что. От боли гнев поутих, накатила горечь. Ещё никогда в жизни у меня не было так скверно на душе.

Посидев там ещё немного, я продрог, словно насквозь пропитался сыростью. Днём мне принесли сухарей и воды. Учуяв съестное, наглые крысы сразу полезли ко мне. Я кинул им один сухарь, они вмиг его сожрали и ещё долго возились около, ждали, не будет ли добавки. На палубе пробили восемь склянок – значит, было четыре часа дня. Погода испортилась, там, снаружи, вверху, зарокотал гром. Налетел ветер, «Святой Христофор» стало кренить и качать на прибрежных волнах. Он вздрагивал на якоре, как беспокойная лошадь на привязи, жалобно скрипел и гудел, когда якорный канат натягивался. Здесь, в трюме, эти звуки были куда громче, чем наверху. Вскоре гром послышался снова, ближе, а потом начал грохотать, почти не переставая, прямо над головой. Пинас отчаянно подбрасывало и болтало, в какой-то момент я даже забеспокоился, как бы его не сорвало с якоря. Но он держался молодцом. А в паузах между громовыми раскатами я слышал, как струи ливня бьют по его бортам, как шумит море… Короткая гроза, обычная для этих мест, унеслась дальше, и ливень понемногу стих. Я с удивлением поймал себя на мысли, что «Святой Христофор» теперь вызывает у меня нечто вроде нежности. Я к нему привязался, несмотря на все невзгоды. Жалко, что скоро меня на нём не будет…

Шло время. Наступила ночь. Не стану вам рассказывать, какие думы меня одолевали, как мне хотелось снять проклятые кандалы и глотнуть свежего воздуха. Расскажу о том, благодаря чему запомнил эту ночь на всю жизнь. Я пытался успокоиться и заснуть, но из головы никак не шла петля на нок-рее[20], в которой я скоро буду болтаться. Я думал о ней с тем же чувством, с каким во время шторма смотрел на огромные волны, каждая из которых могла бы запросто потопить наш пинас. Внутри всё цепенеет от страха, но мысли ясные, и от этого только хуже… А ведь за бортом затхлой конуры, где я сижу, та же самая зелёная тьма, которой я так боялся во время бурь.

Я подумал об этом и вдруг отчётливо ощутил, что море живое. Сейчас, в ночной тишине, оно словно бы говорило со мной. Я не мог его видеть, но я его чувствовал. Вот теперь я понял, почему Роберто так любит смотреть на море. Рядом с морем осознаёшь, что все твои беды ничего не значат. Пока мы шли через океан, я хотел поскорее добраться до берега, опасался, что потонем, а теперь понимал, что эта зелёная бездна всё знает про меня, про всех нас, и совсем не хочет нам зла. Она не враг даже тем морякам, которые нашли свой последний приют на дне рундука Дэйви Джонса…[21] И мне она не враг. А ещё я почему-то был уверен, что всё это не просто так, от отчаяния, взбрело мне в голову. Как будто меня услышали где-то далеко. Когда на судно надвигается шквал, опытный моряк чувствует его приближение ещё до того, как увидит на горизонте зловещее тёмное пятнышко. Вот и у меня теперь было похожее ощущение. Только шквал – это опасность, а я в ту минуту ничего дурного и опасного не чувствовал. Наоборот, для меня как будто забрезжила какая-то надежда…

Я очнулся уже на следующий день. Тело затекло в неудобной позе, живот свело от голода, ноги ныли от кандалов и сырости. Вдруг люк трюма открылся, ко мне подошёл помощник боцмана. Всё, сейчас начнутся допросы, бесполезные попытки оправдаться… Ну, может, хоть узнаю, когда казнь, сколько ещё маяться осталось, – неизвестность-то хуже всего. Я встал.

– Выходи. Свободен, – объявил помощник боцмана, достал ключ от кандалов и снял их с меня.

Ничего не понимая, я поднялся на палубу. От яркого солнца заломило глаза. Франческо накинулся на меня с объятиями, чуть с ног не свалил. Руджеро на радостях хлопнул меня по плечу – вот дьявол, ну и силища у него.

Рядом стоял Роберто, и вид у него был изрядно потрёпанный – щека рассажена до самого уха, рубаха разорвана, рука перевязана выше локтя, и повязка в крови. В ответ на мой вопросительный взгляд он усмехнулся:

– Скажи спасибо своей Кармеле. Не знаю, как она меня разыскала, но разыскала. Прибежала, рассказала, что с тобой стряслось. Я понял, что, если срочно не найти убийцу Луиджи, тебе крышка. Вот и пришлось побегать.

– Как ты его нашёл?

– Сперва зашёл в таверну «У старого моряка», расспросил хозяина. Узнал, с кем пил Луиджи, к какому судну они приписаны. Они с фрегата «Удачливый». Если бы они оказались поумней и не стали пропивать краденое в первом же кабаке, тебе пришлось бы туго. А так при них и остатки краденых денег нашлись, и кошель, и нож – убийца даже кровь с него стереть толком не успел. Они были пьяные в стельку, но не очень хотели сдаваться, как видишь. – Он кивнул на своё перевязанное плечо. – Сейчас они в тюрьме Порт-Ройала. Во всём признались. Ну, иначе бы тебя не выпустили.

Я молча пожал ему руку.

Поодаль стоял Ханс со своими дружками. Они все вместе подошли и сказали мне, переминаясь с ноги на ногу:

– Ты уж прости, брат, что так вышло. Мы не со зла…

– Кого же ещё нам было подозревать? – медленно и рассудительно добавил Ханс на немыслимой смеси голландского с итальянским. – Там, кроме тебя, никого не было. Но теперь мы твёрдо знаем, что ты тут ни при чём и у Луиджи в тот раз тоже деньги не крал.

А, всё хорошо, что хорошо кончается. С тех пор как я подался в моряки, мне то и дело приходится прощаться с жизнью. Ещё немного – и это войдёт в дурную привычку… Ребята на радостях начали зубоскалить – спрашивали, что это за Кармела такая, просили познакомить. Я не собирался об этом болтать – и не болтал, но они ещё долго приставали, нескоро угомонились. Я даже Франческо не рассказал. Да и как это расскажешь? А главное, зачем?

В тот день я был уверен, что мне помогли не только Кармела и Роберто, но и само море. Не знаю, как это объяснить. Таилась в нём какая-то непостижимая сила. Раз почувствуешь её – уже никогда не забудешь…

Только один вопрос ещё оставался без ответа. Ночи стояли тёплые, мы легли спать на палубе. Роберто устроился рядом со мной. Я придвинулся к нему и спросил едва слышным шёпотом:

– Почему ты не пришёл, когда взошла луна?

– Прости, брат, не смог, задержался. Было у меня в этом порту одно очень важное дело. Если бы всё получилось, я сейчас был бы уже далеко отсюда… Но не получилось.

– Ты что, хотел бежать? – еле слышно удивился я. – Почему?

– Нет, это совсем другое, – отозвался он мрачно, улёгся на спину и заложил руки за голову. – Может, когда-нибудь и расскажу. Не сейчас.

Не сейчас так не сейчас. Темнит он что-то… Конечно, по сравнению с тем, что он для меня сделал, это сущий пустяк. Но всё-таки интересно, где моя Кармела его разыскала, в каком таком тайном месте. Жаль, что больше нас не пустят на берег. Хотелось бы мне её повидать… Я улёгся поудобнее и стал вспоминать её. Надо же – она расспросила меня обо всём, что со мной приключилось, и даже виду не подала, что собирается помочь! Кто бы мог подумать, что портовая девка из Порт-Ройала, про который я раньше и слыхом не слыхивал, подарит мне столько тепла и любви. Ко мне никто и никогда не относился так, как она…

– Да чтоб я ещё раз согласился выпить на берегу! – ворчал рядом Франческо. – Вот уж верно говорят, что ром – дьявольский напиток! Ни медяка в карманах не осталось из-за него! А я ведь копить собирался! Вот осёл!

– Ты же с нашими голландцами пошёл пить. Почему остался один?

– Сам виноват. Они выпили немного и собрались уходить, звали меня с собой, а я отказался, решил добавить. Дальше не помню… Если бы не ты…

«Святой Бенедикт» и «Святой Христофор» отремонтировали, очистили днища от ракушек, нагрузили трюмы патокой, сахаром и какао. Мы покинули залив Кагуэй и взяли курс на норд-ост, в Европу, домой. Нам, как обычно, не сказали, куда именно мы идём. Но ходили слухи, что в Голландию.

Незадолго до отплытия я вышел на палубу и увидел Роберто, который стоял, облокотившись о фальшборт, и смотрел на Порт-Ройал с каким-то странным выражением. Я подошёл и вопросительно посмотрел на него. Он сказал:

– Не успеет закончиться столетие, как этого города уже не будет. А кто бы мог подумать.

– Как это не будет?!

– Уйдёт под воду, – невозмутимо ответил Роберто. – В одночасье.

Порт-Ройал грелся под горячим солнцем, такой мирный и жизнерадостный. Я подумал о Кармеле. Я-то мечтал вернуться сюда. Уверен, Кармела была бы мне рада… Неужели это правда, и Порт-Ройалу уготовано место в рундуке Дэйви Джонса? Значит, весь город поглотит зелёная тьма, его улицы зарастут водорослями и в комнате Кармелы будут плавать рыбы? А что станется с ней?

– Роберто, скажи, мы ещё сюда вернёмся?

Он вздохнул.

– Видеть будущее не то же самое, что знать всё наперёд. А жаль… Не знаю, Серджо. Я и про свою-то жизнь ничего не знаю, – добавил он с горечью. – Может, оно и правильно… Не стоит брать на себя слишком много.

Мне не раз приходилось слышать, как Порт-Ройал называли проклятым городом. Священники так вообще считали его Содомом и Гоморрой нашего времени, воплощением всех смертных грехов, и сулили ему погибель, а его жителям – вечные муки на адских угольях. Здесь ничего не делалось вполсилы, золото и ром лились рекой. Здесь можно было встретить людей со всех концов света, здесь продавались и покупались горы всевозможных товаров. Торговали тут и чёрным золотом – неграми. Их ловили в Африке, набивали до отказа в трюмы, везли сюда в цепях и продавали на невольничьих рынках. Это приносило работорговцам огромные деньги. Тут находили приют проходимцы и пираты, тут процветали воры и шлюхи, моряки, истосковавшиеся по суше, проматывали тут целые состояния, а купцы в считаные дни становились богачами… Кто знает, может, и правда наступит день, когда всему этому придёт конец. Не знаю, справедливо ли это, – знаю только, что когда-нибудь всё кончается. А море, как время, знает куда больше нас.

Мы отправились в путь. В тропиках вахты спокойные, работы немного. Луна поблёскивала в облаках, а ребята рассказывали морские истории. Руджеро заговорил о странном корабле, который появлялся в портах разных стран, его встречали на разных океанских маршрутах. И назывался он каждый раз по-разному.

– А с чего ты взял, что это один и тот же корабль? – засмеялся молодой голландец Ян. – Это ж рыбам на смех!

– Недоумок палубный, да чтоб тебе всю жизнь палубу драить! Сперва дослушай, потом мели чепуху! – проворчал Руджеро и забористо выругался.

Ян ничуть не обиделся – на Руджеро никто не обижался.

– Ну всё-таки?

– Он может появляться из ниоткуда и исчезать в никуда.

– Как это?

– А вот так. Кто его знает как.

– Я слыхал такое про «Летучий голландец», сохрани нас от него святой Николай! – сказал Ян и перекрестился.

– Нет, это не «Голландец», – заметил Филиппо. – «Голландец» встретишь – и крышка, а этот помогает морякам.

– Хе, моряки разные бывают, – сказал Ханс. – Каким же он помогает? Кто он – испанец, англичанин? Француз?

– Я слыхал, что капитан англичанин, – сказал Руджеро.

– А я тебе говорю, что испанец, – возразил Филиппо. – И команда там вся испанская.

– Вот уж добряк, должно быть, – протянул Ханс, и все расхохотались.

– Скорей это сын морского дьявола, – заметил Ян и насупился. – И чудеса его – дьявольские козни!

– Его капитан всем помогает, – возразил Роберто, до этого молчавший. – Не разбирает. Вызволяет из беды тех, кому совсем неоткуда ждать помощи.

– Да враньё это всё! – покачал головой Ханс. – Вон сколько кораблей тонет – чего же он им не помог? Или помог утонуть, местечко на дне поудобнее приготовил?

– И в команде у него служат матросы из разных стран, – продолжал Роберто, словно не слышал возражений. – Испанцы, англичане, французы, итальянцы, голландцы…

– Ну так, значит, это пират, – заключил Ян. – Нет уж, спасибо, нам такого не надо.

Поверить в такой корабль было почти невозможно – но я отчего-то поверил. Я заметил, что бывалые матросы, говоря о нём, понижали голос, словно боялись, что рядом с нашим пинасом неожиданно вырастет высокий силуэт этого корабля… Интересно, откуда он взялся такой? Я задумался о нём, глядя на тёмные волны. И вспомнил, как давно, во время бури, видел странный корабль, который шёл почти против ветра, словно шторм его не касался. Может, это был он?

Корабельные мачты и реи такие прямые, стройные и гордые. Для одних они – непосильный труд и постоянный риск, для других – далёкие горизонты, счастливая судьба, ветер удачи. Для кого-то – крест. А для кого-то – и виселица.

Мы покинули Карибское море и вышли в океан, взяв курс на норд. Прибрежные воды всегда кишат пиратами, поэтому мы были начеку и не отрывались от «Святого Бенедикта».

По северному маршруту ходило много судов. Мы не раз видели одиночные корабли или целые караваны; некоторое время они находились в пределах видимости, а потом исчезали. Один флейт[22] появился вдали, за кормой, и уже несколько дней не терялся из виду – но и не приближался, так что мы перестали обращать на него внимание.

А потом погода изменилась, океан окутала мгла. В тумане мы сами не заметили, как отстали от «Святого Бенедикта». Такое уже не раз бывало. Обычно в подобных случаях мы прибавляли парусов – а «Святой Бенедикт», в свою очередь, немного уменьшал ход, так что мы его скоро нагоняли. И в этот раз тоже собирались дождаться рассвета и со свежим ветром увеличить скорость. В тумане спешить опасно, тем более ночью – можно столкнуться с каким-нибудь судном.

На «Святом Христофоре» зажгли фонари раньше обычного. На баке часто били в колокол, чтобы другие суда не наткнулись на наш пинас. Помню, как я стоял на вахте в ту ночь и думал, что корабль – это кусочек суши, затерянный в океане. Золотой свет корабельных фонарей напоминает вечерние огни прибрежных городов. Один взгляд на них согревает душу. Я вспомнил наш Виареджо, и сердце защемило. Как там мать, братья, сестрёнки?.. «Святой Христофор» шёл в непроницаемой мгле. На небе не было видно ни одной звезды, а вокруг молчал тёмный океан. Тишину нарушали только мерные удары колокола.

Вдруг наш пинас вздрогнул от сильного толчка. Раздался громкий треск. Мы с ужасом увидели, что в борт «Святого Христофора» рядом с кормой вклинилось бушпритом другое судно, размерами больше нашего. Огни на нём были погашены, поэтому оно подошло незамеченным. Это был тот самый флейт, который все дни шёл за нами. Сперва я понадеялся, что это просто столкновение по неосторожности – в темноте да в тумане всякое бывает. Но тут в наш фальшборт вцепились абордажные крючья, а следом упала тяжёлая зубчатая лестница. Доски под ней затрещали и проломились. На наш пинас хлынули пираты – посыпались, как черти из преисподней. Вот тогда я понял, что все мои прежние беды были сущими пустяками – словно сама смерть проникла на судно в пиратском обличье.

Нас застали врасплох: мы не ждали нападения, не были вооружены, а пираты обвесились оружием до зубов, и в зубах, кстати, многие держали кинжалы. Из-за пояса у каждого торчал пистолет, а то и два. В руках у них были сабли или широкие тесаки, какими на плантациях рубят тростник.

Всё произошло очень быстро. Я услышал несколько выстрелов, мельком увидел Руджеро, который держался за левое плечо и ругался на чём свет стоит. Ко мне подбежал один из пиратов, такой загорелый, что его лицо казалось чёрным, направил на меня остриё сабли и кивнул на бак. Сопротивляться было бессмысленно, и я пошёл туда. На бак согнали всех, кто находился наверху. Разбойники встали перед нами живой преградой, держа нас под дулами пистолетов и посмеиваясь, другие полезли в трюм, а третьи тем временем беспрепятственно вошли в кормовую надстройку. Наш капитан в это время обычно уже спал. От столкновения он, конечно, проснулся, только теперь это было не важно. Теперь мы были в полной власти пиратов, и наши десять пушек ничем не могли нам помочь.

Я с тоской подумал, что «Святой Бенедикт» со своими двенадцатью пушками сейчас уходит от нас всё дальше и дальше, уверенный, что скоро мы его нагоним, и на нём даже не догадываются о том, что случилось… Рядом со мной стоял растерянный Франческо – он выскочил из кубрика на шум вместе с другими.

На палубу вступил главарь пиратов – рябой человек невысокого роста в чёрном камзоле и чёрной шляпе. Он держался величественно, хотя выглядел невзрачно и совсем не казался головорезом. Но в его команде все слушались его беспрекословно. Помню, я удивился, как он подчинял себе эту буйную ораву.

– Ваша посудина захвачена, – произнёс он по-голландски с сильным французским акцентом. – Капитан и офицеры в каюте, под присмотром. Вначале я хочу потолковать с вами. Скажите-ка, ребята, – он повернулся к нам, – вам хорошо живётся? Вас тут не обижают?

Мы стояли молча. Никто не шелохнулся.

– Неужели вы всем довольны? Вас хорошо кормят, не перегружают работой, каждому дают вдоволь рому?

Мы засмеялись. Я думал, смехом всё и кончится – но кое-кто начал роптать. «Заморили работой!», «Мы не рабы на галерах, чтобы жрать эту червивую солонину!»… Последнее сказал Крис, молодой голландский матрос, ленивый и не любивший море. Он изо всех сил старался завести дружбу с коком, но пока без особого успеха – про нрав нашего Абеля я вам уже рассказывал. Даже боцман предпочитал лишний раз с ним не связываться, а в кубрике шутили, что Абель похож на Каина куда больше, чем на Авеля, в честь которого его назвали.

– Да уж, еда у нас так себе, – смеясь, поддержал Криса Ян и тут же получил здоровенную затрещину от Руджеро.

– Недоумок палубный, пусть лучше у тебя язык отсохнет, чем ты будешь хаять нашего капитана в угоду этому ублюдку! – громко сказал Руджеро по-голландски.

Я похолодел. Пират подошёл к Руджеро, посмотрел на него в упор и медленно поднял пистолет. В этот самый момент над нашими головами раздался резкий звук, как будто что-то лопнуло, и рука пирата дрогнула. Он целился в Руджеро, но пуля улетела чуть выше – просвистела над нашими головами, никого не задев. Я почувствовал едкий запах пороха. Глянул на снасти – действительно, лопнул трос. А Руджеро и бровью не повёл. Поглядел на пирата и сказал:

– Ну, давай ещё раз. Со второй-то попытки не промахнёшься?

Пирату это понравилось, он одобрительно усмехнулся.

– Вот такие храбрецы мне и нужны! Послушайте, ребята. Я по вашим глазам вижу, что вы живёте тут, как рабы. Но матрос – не раб, он свободный человек! Его нельзя заставлять работать до изнеможения за жалкие медяки, которые даже стыдно назвать деньгами! Он не должен есть дрянную еду! Его не должны то и дело пороть или сажать в трюм! Сейчас у вас – у каждого из вас! – есть шанс изменить свою жизнь. Такой шанс выпадает раз в жизни – так не упускайте удачу, она же сама идёт к вам в руки!

Пират говорил складно и звучно. Даже стал казаться выше ростом. Я видел, что многим из нашей команды его слова по душе. Роберто поймал мой взгляд и едва заметно помотал головой, давая знак, чтобы мы ни на что не соглашались. Да я и сам не собирался – ещё чего. Чтобы согласиться, надо быть совсем уж подлецом – и дураком в придачу. Не знаю, как кого, а меня от дружелюбной улыбки этого пирата в дрожь бросает. Даю руку на отсечение, что он с такой же улыбкой убьёт любого из нас и глазом не моргнёт.

– Вы же не трюмные крысы, вы настоящие морские волки! – продолжал он. – Неужели вам не надоела эта крысиная жизнь? Не надоело жрать червей и пить тухлую воду вместо рома? Не надоело работать задаром и получать побои за любой пустяк, пока капитан богатеет за ваш счёт?! Ну, кто хочет быть свободным как ветер? Кто хочет жить в своё удовольствие, иметь много золота и женщин? Присоединяйтесь к нам! Я приглашаю вас в нашу команду!

Он ещё какое-то время говорил в таком духе. В итоге почти все перешли на его сторону. Остались только я, Франческо, Филиппо, Руджеро, Роберто и Ханс. Ян нерешительно потоптался на месте, покосился на Руджеро и примкнул к пиратам.

– А на капитана вы не в обиде? – неторопливо продолжал главарь. – А то ведь можно спросить с него долг, с процентами конечно. Лучше даже в двойном размере!

Пираты недобро засмеялись.

– Мы стояли в Порт-Ройале три недели, а на берег нас отпустили всего на день! – закричал Крис, распаляясь. – И ром нам выдают раз в неделю, а на других судах – каждый день!!!

У матросов загорелись глаза.

– А пусть капитан узнает, что значит быть в матросской шкуре!

– Всыпать ему горячих!!!

Я никогда не думал, что на нашем судне может так легко вспыхнуть бунт. Наш капитан, конечно, был скуповат, как всякий расчётливый торговец, но в целом обращался с нами неплохо. Да, мне от него доставалось, но виной тому была только подлость Луиджи, помилуй Господь его грешную душу… Пират кивнул своим людям, и они притащили на палубу нашего капитана и офицеров.

– Очень рад знакомству, месье…

Ему подсказали, как зовут нашего капитана.

– …месье Ян Доннер. Очень рад. Моё имя Мишель де Граммон, думаю, вы его слышали, – сказал пират, обвёл взглядом офицеров и добавил с издевательской вежливостью: – Ваш пинас, как вы, надеюсь, уже заметили, захвачен. Я только что побеседовал с вашими матросами. Они вами недовольны, даже пожелали, чтобы вы узнали, что значит быть в матросской шкуре. Поэтому я имею честь прямо сейчас пригласить вас на шкафут ко грот-мачте, где с вас спустят вашу шкуру.

Пират снял шляпу и поклонился. Наш капитан побледнел и растерялся, но тут же овладел собой и сказал:

– Мы с вами могли бы договориться… Я заплачу ту цену, которую вы назовёте, если вы пообещаете не трогать меня и моих офицеров.

– Да мы и так вытрясем из тебя и твоего корыта всё, что здесь есть! – засмеялся пират. – Впрочем, выгодная сделка – это по мне. Цена у меня простая: чтобы на рассвете духу вашего здесь не было! Забирайте всех, кто не хочет быть в нашей команде, и убирайтесь к дьяволу! Я дам вам шлюпку, а остальное – ваша забота. Учтите, туман ещё не скоро рассеется.

Де Граммон полюбовался на помрачневшие лица своих жертв и продолжал:

– А если хотите остаться, то милости прошу на шкафут. Не бойтесь, мы не забьём вас до смерти, мы же не звери, – просто немного пощекочем. Это будет вам даже полезно… А потом, клянусь ромом и всеми девками Тортуги, я доставлю вас на берег в целости и сохранности! Правда, до берега придётся пожить в трюме, но там всё же приятнее, чем в акульем желудке. Хотя решать, конечно, вам, у каждого свой вкус.

Пираты встретили эту речь дружным смехом. Наш капитан медлил с ответом. Офицеры ждали, что он скажет, и тоже молчали.

– Ну? – нетерпеливо спросил де Граммон. – Неужели я задал такой сложный вопрос?

– Но я могу выкупить у вас это судно по очень выгодной цене… – опять начал капитан.

Де Граммон поморщился:

– Какой вы непонятливый. Ну всё, мне надоело. А ну, ребята, тащите их на шкафут!

Пираты с хохотом кинулись выполнять приказ.

– А с этими что делать? – спросил один из них, рыжий, весь в веснушках, кивая на нас.

– С этими? – Де Граммон словно только что нас заметил. – Я же сказал: тех, кто не захочет вступить в нашу команду, я на рассвете посажу в шлюпку и отпущу на все четыре стороны… Рассвет уже скоро, так что думайте.

Со стороны грот-мачты донеслись крики. Пираты привязали к поднятой решётке люка одного из наших офицеров и вовсю охаживали линьком. Потом кто-то притащил девятихвостую кошку…

Перед моими глазами до сих пор стоит та ночь, словно это было вчера. Больше всего увиденное тогда напоминало пляски чертей в аду, как я представлял их себе по рассказам, слышанным в детстве от нашего священника. Пираты обнаружили в трюме ром и напились. Но напиться до бесчувствия главарь им не позволил. Они выпороли наших офицеров и вдоволь посмеялись над каждым. Потом дошла очередь и до капитана. Ему досталось больше всех – пираты били его по очереди, пока вся его спина не покрылась кровью. Потом кто-то предложил:

– А давайте-ка угостим капитана ромом!

Предложение было встречено бурным хохотом. Нашему бывшему капитану приказали пить ром. Когда он отказался, один из пиратов схватил его за руку и занёс над ней свой широкий тяжёлый тесак.

– Или ты будешь веселиться с нами, акулья требуха, или останешься без руки! Отрублю одним ударом!

Капитану пришлось подчиниться. Пираты поили его до тех пор, пока он не свалился без чувств. Потом они встали у грот-мачты, освободив пространство на середине палубы, и приказали нашим офицерам танцевать для них, подбадривая их хлопками в ладоши, криками и остриями сабель. Один из офицеров в гневе набросился на пиратов, и его избили до бесчувствия.

Мы всё это время сидели на палубе, на баке. Пираты тем временем обшаривали наш кубрик, искали деньги и всё, что приглянется. Франческо растерянно озирался по сторонам. Я тоже смотрел в ночной туман, думал, как нам быть. Если туман не рассеется в ближайшее время, остаться в шлюпке посреди океана – это верная смерть. Здравый смысл подсказывал присоединиться к пиратам, хотя от того, что они вытворяли, меня мутило.

Руджеро сидел рядом, прислонившись к фальшборту, держался за раненое плечо и тяжело дышал – видно было, что ему худо.

– Что там у тебя? – спросил Филиппо.

– Пуля застряла.

Филиппо выругался.

– Надо не сидеть тут, а бежать к лекарю!

– Лекарь теперь в плену у пиратов, – сказал Ханс. – Я слышал, что его держат взаперти в каюте. Они хотят оставить его себе. Если мы не присоединимся к ним, нам не позволят у него лечиться.

– Перевязать надо хотя бы!

Филиппо оторвал низ от своей рубахи и стал перевязывать Руджеро рану. Тот морщился и ругался сквозь зубы. Его лицо блестело от пота.

А Роберто был чем-то встревожен. Он то вставал и всматривался во мглу, то садился рядом с нами, раздумывая о чём-то и хмуря брови. На то, что творилось на палубе, не обращал внимания. Наконец придвинулся к нам и сказал:

– Это корабль смерти… Здесь нельзя оставаться. На рассвете сядем в шлюпку.

– Да как же мы в шлюпке посреди океана?! Мы же погибнем! – воскликнул Франческо.

– Лучше погибнуть, как христианин, чем служить дьяволу! – резко ответил Филиппо. – Я не стану пиратом! А там – будь что будет.

Я понял, что Филиппо даже не рассчитывает на спасение, просто хочет умереть как честный человек. Он был прав, только легче от этой правоты не становилось. Меня охватила беспросветная тоска. Так не хотелось умирать – я только обрадовался, что буду жить, и всё образуется… Врать не стану – сперва я сомневался, как быть. Но слова Роберто всё решили. Я решил послушать его, знал, что он не станет зря болтать языком. Я спросил:

– Корабль смерти? Как это?

– Не знаю. – Роберто покачал головой. – Знаю только, что надо убираться отсюда.

– Да ну тебя, Роберто, якорь тебе в глотку, – проворчал Руджеро. – От твоих историй один страх. Нам сейчас и без них страху хватит.

– Нам нельзя здесь оставаться, – упрямо повторил Роберто.

– Ну, коли так, я пойду с вами, – сказал Руджеро. – Всё равно мне с этой раной крышка.

– Почему? – удивился Франческо.

– Огнестрельные раны самые скверные, редко заживают. А у меня ещё и пуля в ней застряла – кто её выковыривать будет? А, пропади всё пропадом. – Он махнул здоровой рукой. – Уйдём отсюда. Двум смертям не бывать… А эти сволочи пускай остаются тут и катятся с этой палубы прямо в преисподнюю. Дьявольское отродье.

Близилось утро, непроглядная тьма понемногу уходила, над морем поднимался серый рассвет. А туман как будто сделался гуще. Воздух был тяжёлый, неподвижный и сырой, под утро всё пропиталось влагой – палуба, снасти, наша одежда… Мы продрогли, но не обращали на это внимания, думали о том, что теперь будет…

Пираты повеселились вдоволь. Некоторые развалились прямо на палубе и вовсю храпели. Нашего бывшего капитана без сознания унесли в трюм, туда же загнали и офицеров. Капитан пиратов Мишель де Граммон велел заковать их всех в кандалы и приказал:

– Отцепить крючья, убрать абордажный мостик! И позвать плотника, пусть поправит фальшборт.

Вот так оно и бывает, думал я. В море нельзя ничего предугадать даже на день вперёд. Сегодня ты спокойно плывёшь на своём корабле, а завтра тебя выбросят с него за шкирку, как нищего из таверны, и тебе придётся начинать всё сначала – если выживешь, конечно…

Пираты долго возились, отцепляя крючья-кошки, глубоко вошедшие в дерево, потом снимали тяжеленный абордажный мостик. Наконец разъединили корабли. «Святой Христофор» с облегчением качнулся. Пиратский флейт – он назывался «Le Courage», «Отвага», – немного отошёл в сторону.

Утро наступило зябкое, над океаном по-прежнему висел густой промозглый туман. Серо-голубые сумерки покрывали наш пинас, с которым нам вот-вот предстояло расстаться навсегда. Несмотря на предупреждение Роберто, расставаться было страшно. Мы молчали, разговаривать не хотелось. Каждый думал о своём или молился. Когда де Граммон поинтересовался у нас, что мы решили, мы ответили, что не передумали.

На воду немедленно спустили шлюпку. Нам разрешили забрать из кубрика свои вещи – те, что остались после того, как кубрик обшарили пираты. У нас с Франческо и до пиратов вещей почти не было… С собой нам дали бочонок пресной воды и немного сухарей. Лекаря, канонира, плотника, боцмана, такелажного мастера, шкипера, священника и ещё нескольких человек пираты оставили на «Святом Христофоре» силой.

Когда я садился в шлюпку, у меня было полное ощущение, что я иду на эшафот, на виселицу. Не хватает только барабанной дроби и рук, связанных за спиной. Другие ребята чувствовали то же самое, хотя и не подавали виду. Только Роберто был непроницаемо спокоен. Франческо шептал молитвы и крестился.

Мы сели в шлюпку. Пираты насмешливо глядели на нас сверху, с палубы нашего «Святого Христофора». Я нашёл взглядом Яна – он единственный не смеялся. Его лицо было белее мела. Всё-таки удивительно, что он решил примкнуть к пиратам – он всегда казался мне очень набожным…

– Попутного ветра! – закричали нам пираты. – Счастливого плавания!

Смеясь, они оттолкнули нашу шлюпку от борта. Мы взялись за вёсла. А на обоих кораблях раздались приказы ставить паруса.

– Братцы! Не держите на меня зла! – вдруг закричал нам Ян.

– Ты у Бога прощения проси, а не у нас, трусливая крыса! – сердито ответил ему Руджеро. – Только учти, что Бог трусов не любит!

– Прыгай к нам! – крикнул ему Роберто. – Прыгай, если хочешь жить!

Ответом ему был дружный хохот пиратов с обоих кораблей. Ян уставился на нас так, словно внезапно протрезвел, несколько раз перекрестился и хотел прыгнуть – но не решился.

Пожалуй, у меня не найдётся слов, чтобы передать вам, что мы чувствовали в ту минуту, сидя вшестером в шлюпке. От воды шёл холод, сразу пробравший нас насквозь. А до ближайшей земли было несколько миль вниз, ко дну.

«Святой Христофор» и «Отвага» оделись парусами и стали быстро отдаляться от нас, бледнея в сером тумане. Франческо сдавленно разрыдался, глядя им вслед. Филиппо потрепал его по голове, но слов утешения ни у кого не нашлось – что тут скажешь… Роберто молчал, внимательно глядя на океан.

Вдруг со «Святого Христофора» в воду прыгнул человек. Мы схватились за вёсла и поспешили к нему. Через несколько минут вытащили из воды трясущегося Яна.

– Простите меня, братцы… Я не смог… Дьявол попутал…

– Вот дурень, – проворчал Руджеро и тяжело вздохнул. Повязка на его плече уже пропиталась кровью. Франческо посадил Яна рядом с нами на скамью, прижал к себе и похлопал по спине. У того зуб на зуб не попадал от холода и страха.

– Я… п-понял, что пропаду, если… если т-там останусь, – выговорил он и вытер лицо. Вода лилась с его рубахи и штанов. – П-почему, Роберто? Почему ты так сказал?

– Скоро узнаем, – ответил он спокойно.

– По-моему, здесь ты скорее пропадёшь, – сказал Яну Ханс со своей обычной рассудительностью. – Но если бы ты стал пиратом, то погубил бы свою бессмертную душу и попал в ад. А в аду гораздо хуже, чем здесь. Там очень жарко. Поэтому я здесь – я не хочу в ад.

– Я и так стал пиратом… Я даже бил нашего капитана… Теперь до конца жизни грех замаливать… – Ян всхлипнул и закрыл лицо руками.

«Святой Христофор», с этого дня ставший пиратским судном, и «Отвага» исчезли из виду. Мы остались одни в утлой шлюпке посреди океана, покрытого туманом.

– И что теперь делать? – спросил Франческо. – Будем грести до берега?

– Недели три пути, не меньше, – сказал Роберто. – И то если погода позволит.

Филиппо некоторое время молча хмурил брови, а потом отрицательно покачал головой:

– Нет, с океанской дороги уходить не надо, это верная гибель.

– Так что же делать?!

– Ждать.

– Господи помилуй… – обречённо отозвался Франческо.

Стало быть, единственной нашей надеждой оставалось какое-нибудь судно, которое нас заметит и подберёт. Но кто же нас заметит в таком дьявольском тумане?! Мы всматривались во мглу и время от времени громко звали на помощь, надеясь, что с какого-нибудь корабля услышат. Каждый раз с замиранием сердца ждали ответного крика – но над океаном стояла глухая тишина. От неё холод бежал по спине.

В шлюпку понемногу просачивалась вода. Роберто разыскал под сиденьем черпак, и мы по очереди стали вычерпывать её. Филиппо покачал головой.

– Держите вёсла наготове. Как бы не попасть под форштевень[23] какого-нибудь судна. Потопит и не заметит.

Об этой опасности мы не подумали и стали внимательнее смотреть по сторонам и прислушиваться. У меня душа уходила в пятки каждый раз, когда я глядел на тёмную воду. Она была так близко, что можно рукой дотронуться. Верно говорят – между моряком и смертью только борт корабля. А между нами и смертью теперь были только тонкие борта шлюпки, маленький бочонок пресной воды да немного сухарей.

Я вспоминал ночь, когда сидел в трюме «Святого Христофора» и размышлял о море. Вот теперь настало время проверить, прав я был тогда или нет. Может, океан и в самом деле нас вызволит. Роберто так вообще однажды прыгнул с корабля в ночное море – и спасся… Нет, мне до него далеко. Он спокоен, будто мы на суше… Он поглаживал бороду, словно ждал чего-то, и смотрел своими чёрными глазами в туманную мглу. Что он там надеялся увидеть – не знаю. Франческо дрожащим голосом читал молитвы, а потом тоже вглядывался в туман с лихорадочной надеждой. Ян сокрушённо молчал, Ханс невесело качал головой. Филиппо тихо разговаривал с Руджеро, а я… Показывать страх – последнее дело. Но если кто-нибудь скажет вам, что не боится моря, знайте: он никогда в море не бывал.

Когда первый испуг прошёл, всех взяла злость и досада. Франческо так вообще ругался не замолкая:

– Bastards! Figli di puttana! Traditori![24] Вот ведь предатели! Ушли и бросили нас, заняли наши места и плывут себе сейчас! Мы вот почему-то не стали предателями! А они перетрусили, шкуру свою решили спасти! И на нас им наплевать! Никто даже не посмотрел на нас, как будто нас нет!!!

Я молча вычерпывал воду из шлюпки. Он напустился на меня:

– Серджо, ну что ты делаешь? О чём ты вообще думаешь, откуда у тебя руки растут?! Дай сюда! – Он отобрал у меня черпак и с остервенением начал выплёскивать воду за борт.

Мы с Франческо дружили с малых лет. Он всегда был такой. Если ему не везёт или он чего-то боится, то всегда орёт и машет руками, пока не выдохнется. В это время ему лучше не попадаться. Вот и сейчас он гремел черпаком о дно и ворчал:

– Vigliacchi![25] Сволочи! Ушли и нас оставили, – а мы теперь тут погибай!!!

– Ты прямо сейчас погибать собрался или подождёшь? – наконец спросил Руджеро.

– И тебе ещё руку прострелили!!! Этот проклятый француз вообще чуть тебя не убил! Stronzo!!![26]

Пиратам досталось от Франческо на орехи, и всем вместе, и каждому в отдельности. Хотя я его понимаю – в моей голове тоже вертелись разные пожелания в их адрес. Если хотя бы половина сбудется, я им не завидую. Но пока что им можно было завидовать, а вот нам – не очень: туман не редел, наоборот, ещё больше сгустился. Мы без конца кричали в него и ждали ответа, потом кричали снова… Обнадёживала мысль, что до заката ещё далеко, стало быть, у нас ещё много времени и, значит, много шансов на спасение. О том, чтобы провести ночь в этой шлюпке, думать не хотелось, хотя мы прекрасно понимали, что спасение – дело не быстрое, особенно в таком тумане. Мы-то ничего, потерпим, только Руджеро было жалко – с такой раной надо бегом бежать к врачу…

Не знаю, как вы, а я больше всего на свете ненавижу ждать, особенно непонятно чего. А тут ждать, похоже, надо было ещё чёрт знает сколько – на всю оставшуюся жизнь хватит… Настроение у меня из-за этого было преотвратное. Когда тебе заняться нечем, всякая чушь в голову лезет. Спасёмся мы или не спасёмся, что будет, если придётся сидеть тут ещё долго, что будет, если начнётся буря, и тому подобное… Свихнуться можно от таких мыслей. Мне за глаза хватило бы их одних, но тут ещё и Яну на месте не сиделось. Он без конца заглядывал Роберто в глаза и спрашивал:

– Мы спасёмся, ты уверен? Нас подберут? А когда?

Роберто был невозмутим, как обычно.

– Не знаю. Подождём.

Ян на минуту успокаивался, но тут же начинал теребить свою одежду и ёрзать на месте, потом вскакивал с сиденья и вглядывался в туман, как будто стоя в нём было видно лучше, чем сидя. Наконец я не выдержал:

– Слушай, перестань раскачивать шлюпку, в ней и так воды полно!

– Оставь меня в покое! – заорал он в ответ. – Отстань, тебе меня не понять!!!

– Где уж мне, – пробурчал я и понял, что его вопли станут худшим испытанием из всех, если мы ещё долго тут пробудем.

– И правда, уймись уже, надоело, – тихо сказал ему Ханс.

Ян уселся на место и застыл, временами вздрагивая и поёживаясь.

В середине дня Филиппо раздал каждому по сухарю и по два глотка воды.

– Здесь же ходят корабли, кто-нибудь обязательно нас подберёт! – сказал Франческо, когда у него кончились ругательства. – Не может быть, чтоб не подобрали!

– Угу. Руджеро, как ты? – спросил я.

– Нормально, – сердито отвечал Руджеро, весь потный от боли. – Вы не на меня смотрите, а по сторонам… Не зевайте…

Шло время. День заканчивался, а мимо так и не прошло ни одного корабля. Мы выпили ещё по глотку воды. Начало смеркаться. Выходит, придётся провести в этой шлюпке ночь… Под ногами давно хлюпала вода, наши рубахи пропитались влагой от сырого тумана. Ещё никогда в жизни мне так не хотелось рома.

– На моей родине, в Голландии, весной так красиво цветут тюльпаны. И жаворонки поют в вышине… – мечтательно произнёс Ханс.

Ян заплакал.

– А ну, прекратить! – рассердился Филиппо. – Ты матрос или трусливая крыса?! Подбери сопли!

Ян притих. Я подумал, что, если он опять начнёт, получит от кого-то в глаз.

Вокруг стояла непроницаемая темнота: ни огня, ни звезды, ни звука. Только тихий плеск волн да покачивание шлюпки. Роберто произнёс:

– Кто-нибудь из вас слышал историю про Джованни-скитальца?

Выяснилось, что никто не слышал.

– Тогда расскажу. Джованни родился в семье моряка. Его отец надолго уходил в море. Мальчишкой Джованни ждал его, сидел на пустынном берегу и смотрел на горизонт. Однажды его отец задержался в плавании. Джованни так переживал, так хотел узнать, где он, что подошёл к морю и попросил: «Пожалуйста, открой мне свои тайны, научи понимать твой язык! Я хочу знать, о чём говорят волны!» Море ответило ему: «Я открою тебе всё, о чём ты ни попросишь, кроме моей самой главной тайны. Но без неё мои рассказы принесут тебе только горести и боль». Джованни воскликнул: «Не важно! Я согласен!» Тогда море исполнило его просьбу – Джованни стал понимать, о чём говорят волны. Он сразу спросил у моря про своего отца и узнал, что отец цел и невредим и скоро вернётся домой. Джованни был просто счастлив, что у него появился такой удивительный дар. Он поступил юнгой на корабль, а когда подрос, стал матросом.

Море рассказывало ему о прошлом, о котором уже никто не помнит, о старинных кораблях и забытых кладах, о красоте морских дев и чудесах подводного мира, недоступного людям. Джованни мечтал хотя бы краем глаза увидеть все эти диковины. Он странствовал по свету, бывал в разных местах, и везде рассказы моря были разными. У берегов Испании и Португалии оно говорило о потопленных кораблях, золоте и крови, о жестокости берберских пиратов и страданиях галерников, у мыса Доброй Надежды – о тоске тысяч рабов, которых везли из Африки в Америку, о безжалостном капитане Ван дер Декене и его проклятом корабле, о штормах ревущих широт, о падающих звёздах… На севере песня моря была другой, Джованни слышал в ней и вой холодных ветров, и хлопанье парусов, и бой барабанов, и военные команды. У всех берегов на свете звучали тихие голоса женщин, которые ждали домой своих мужей-моряков. А на океанском просторе, далеко от земли, море говорило о свободе, о высоком небе, о тайнах созвездий…

Но морская служба – дело нелёгкое. Однажды Джованни попал на военный корабль и накануне битвы спросил у моря, чем она закончится. После этого он потерял покой. Он узнал, что битва будет долгой, жестокой и кровавой, но им суждено проиграть, и многие его друзья скоро окажутся на дне морском. Ему отчаянно хотелось изменить ход событий, уберечь своих друзей от гибели, но он не смог ничего сделать – им всё равно нужно было выполнять свой долг, выполнять приказ. Он даже не смог их предупредить – у него язык не повернулся сказать им, что завтра они все погибнут. К тому же он боялся, что это лишит их мужества в битве и в самом деле погубит. Джованни до последнего надеялся, что всё пойдёт по-другому, – но всё случилось именно так, как предсказало ему море.

Он снова и снова спрашивал у моря о будущем, и чем больше узнавал, тем тяжелее становилось у него на душе. Море говорило ему, что военные победы недолговечны, что многих сегодняшних победителей завтра ждёт забвение, позор или смерть. Море поведало Джованни о храбрецах, которым ещё только предстоит стать моряками, рисковать жизнью, терпеть лишения, страдать от жестокости капитанов – и не получить за свой труд никакой награды. Удача улыбнётся единицам, а остальным придётся несладко… Море называло ему имена кораблей, которые ещё не построены, рассказывало, как они выйдут в море, как будут бороться со стихией и друг с другом, покорять океаны ради богатства и власти – и как рано или поздно все утонут или пойдут на слом…

Наконец Джованни перестал заглядывать в далёкое будущее. Теперь он просто пытался всем помочь. Если море говорило ему, что кораблю суждена гибель, он старался предупредить матросов и капитана. Но ему не верили – или не хотели верить. Многие проклинали его, считали, что он притягивает беду. Он хотел спасти людей, но не получал за это ничего, кроме побоев и ненависти.

И тогда Джованни замолчал. Он знал уже очень многое, и это знание тяжким грузом лежало у него на сердце. Он почти перестал прислушиваться к голосу моря. Странствовал по свету из порта в порт, из океана в океан, но нигде не мог найти покоя.

Наконец он пришёл на пустынный берег, опустился на колени и сказал морю: «Прошу тебя, забери у меня дар понимать твой голос. Он мне не по силам». Набежала волна и отхлынула. Джованни вернулся на свой корабль и понял, что стал таким, как все. Больше он не понимал моря, его дар исчез. Он надеялся, что теперь наконец-то станет счастливым.

И тут он вспомнил, что море сказало ему, прежде чем дать способность понимать его язык: «Я открою тебе всё, о чём ты ни попросишь, кроме моей самой главной тайны. А без неё мои рассказы принесут тебе только горести и боль». Теперь Джованни отдал бы что угодно, только бы узнать эту последнюю, главную тайну моря. Он без конца вспоминал, о чём говорили ему волны, но никак не мог разгадать этой тайны. А чем больше проходило времени, тем сильнее он тосковал по бесконечным рассказам моря о загадках глубин, о моряках и кораблях, о том, что было и что будет… Он снова и снова приходил на берег и слушал прибой, а в плаваниях прислушивался к шуму волн – но больше не понимал ничего. Наконец он бросил службу и поселился далеко от моря, чтобы совсем забыть о нём, но так и не смог привыкнуть к земле. Через полгода он вернулся и снова нанялся на корабль.

– И что с ним сталось? – спросил Франческо.

– Однажды в тёмную бурную ночь их корабль разбился о рифы. Море забрало его к себе.

– Интересно, он знал об этом заранее? – спросил я.

– Даже если знал, море всё равно его притягивало. Оно зовёт к себе каждого, кто хоть раз услышал его голос. Но свою тайну не открывает никому.

– Слышь, Роберто, ты у нас тоже вроде этого Джованни, – сказал Руджеро. – Только моё будущее предсказывать не надо. Я и так знаю, что скоро помру… Если кто-нибудь из вас выживет, отправьте весточку домой, в Пезаро. Пускай там молятся за меня.

– Нет, ты не умрёшь, – возразил Роберто. – Твоя смерть ждёт тебя за тропиком Козерога[27].

– Не ближний край, – усмехнулся Руджеро. – Ладно, не буду туда ходить.

– Пока можешь, не ходи, – отозвался Роберто без улыбки.

– Роберто, а как ты думаешь, долго нам ещё здесь сидеть? – опять спросил Ян. – Знаете, братцы, я даже представить боюсь, что будет, если нас не подберут! Даже представить не могу!

– Вот и не представляй, медуза тебе в глотку, – посоветовал Руджеро и прибавил несколько забористых слов.

Роберто молчал, задумчиво глядя во тьму. Я поднял голову и увидел в небе едва заметные светлые точки. Сквозь туман стало видно звёзды – значит, он понемногу рассеивался! Мы возблагодарили Бога.

Следующий день выдался жарким. Туман исчез, и за нас принялось солнце. Не хотелось представлять себе, во что мы превратимся, если придётся провести в этой шлюпке долгое время. В последнее время я столько думал о смерти, что мне уже надоело. Безделье, страх и размышления о том, когда ты умрёшь и отчего, сами по себе доконают кого угодно. Конечно, если мы проведём тут не одну неделю, то начнём и жизнь свою вспоминать по дням, и в грехах каяться. А пока ещё рановато. Хватит одного Яна с его припадками.

Днём мы увидели на горизонте судно. Мы впились в него глазами, а когда оно чуть приблизилось, схватились за вёсла. Гребли к нему, не помня себя от радости, – но Филиппо вдруг приказал остановиться.

Мы были уже достаточно близко, чтобы разглядеть это судно. Ветер расправил над ним чёрный флаг, перекрещённый по диагонали двумя белыми полосами.

– Пираты?! – воскликнул Ян. – Назад, скорее назад!!!

– Нет, не пираты, – покачал головой Роберто. – Похоже, на этом судне какая-то смертельная болезнь. Такой флаг – знак не приближаться.

– Может, чума, – предположил Ханс.

– Или жёлтая лихорадка, – прибавил Руджеро. – Я когда-то плавал на фрегате «Счастливец» – так у нас от неё померло полэкипажа.

Через некоторое время несчастное судно скрылось из виду, и мы опять остались одни посреди океана.

Зной стоял такой, что голова шла кругом. Всех мучила жажда. Я зачерпнул воды и плеснул себе на лицо. Подумалось, что на таком жарком солнце можно приготовить отличную вяленую рыбу… Я тряхнул головой и выпрямился. Какая к чёрту рыба – у нас осталось немного сухарей, и всё. Ловить рыбу нечем – если только никто не додумался прихватить с собой крючок, когда отправлялся в море. Так что толку изводить себя мечтами о вкусной еде… От пота рубаха липла к телу, глазам было больно от солнца и блеска волн. Когда я закрывал глаза, всё словно заволакивало алой пеленой, а когда открывал, небо и вода казались нестерпимо синими.

Руджеро тихо выругался. Я посмотрел на него. Его рана совсем разболелась, он стиснул зубы и тяжело дышал. Ян истово молился. Его глаза нехорошо блестели – очень надеюсь, что он не свихнётся в ближайшее время. Это было бы уже слишком.

– Судно на горизонте, – равнодушно сказал Роберто, вглядываясь в солнечную даль из-под руки. – Но слишком далеко. Не успеем.

Действительно, спешить к нему не было смысла. А может, это была и фата-моргана[28] – утверждать не берусь… Что бы это ни было, вскоре оно скрылось из виду, и океан опять опустел. Хотелось куда-нибудь скрыться от солнца – но на небе не было ни облачка, и ленивая вода вдобавок переливалась ослепительными бликами. Зной стоял такой, что даже говорить не хотелось, все молчали, думая о своём. Даже Ян как-то притих и сидел неподвижно, уронив голову на руки. Вдруг он испуганно посмотрел на нас:

– Ой, братцы, мне что-то плохо… – и свалился без чувств.

Ханс уложил его лицом вверх.

– Перегрелся, должно быть.

Роберто опустил черпак за борт и вылил воду на Яна. Через некоторое время тот пришёл в себя и посмотрел на нас тусклыми глазами.

– Мутит… мутит! Что делать, братцы?! Я же так долго не выдержу… я умру…

Филиппо дал ему пару глотков воды. Ян жадно выпил её и повторил, чуть не плача:

– Что делать?! И зачем я только прыгнул?! Вот идиот… Надо было остаться, плыл бы сейчас и ни о чём не думал… А тут я долго не выдержу, я же пропаду!.. Что делать?!

– Заткнись, – хмуро посоветовал Руджеро.

Ян покосился на его раненую руку и замолчал.

Остаток дня Ян лежал, привалившись к Хансу, тихо стонал и жаловался, что его мутит. А на Руджеро и вовсе больно было смотреть. Ясное небо предвещало на завтра зной. Время тянулось так медленно, что мне казалось, будто мы сидим в этой шлюпке уже недели две, не меньше.

Когда солнце село, над океаном разлилась долгожданная прохлада. Все приободрились, но ненадолго: ночью опять замёрзнем и к рассвету будем стучать зубами от холода… Даже Ян ожил – а я вдруг почувствовал, что глаза слипаются. Привалился к плечу Франческо и немедленно заснул.

– Огни! Судно! Смотрите, судно! Слава Всевышнему! Судно! О, спасибо Тебе, Господи, спасибо!!!

Сначала мне показалось, что это сон. Я открыл глаза и увидел, что Ян подпрыгивает на месте, кричит и протягивает руки к большому кораблю, который приближается к нам из темноты. Он шёл прямо на нас, так что мы схватились за вёсла и быстро отгребли в сторону. Стали кричать изо всех сил, звать на помощь. С палубы раздался ответный крик вахтенного по-испански и команда: «Pairead!» «Ложатся в дрейф!»[29] – перевёл Роберто, и мы поняли, что спасены. Пока на корабле убирали паруса, он успел отойти почти на милю от нас, так что нам пришлось налечь на вёсла.

Нас подобрал испанский каперский галеон «Валенсия». На нём было пятьдесят пушек и пятьсот человек экипажа. Нас накормили и дали выпить рому. Судовой врач осмотрел Руджеро и сказал, что пулю надо вынуть немедленно, иначе Руджеро останется без руки. Так что с отдыхом пока пришлось повременить.

Мы спустились вниз. Руджеро дали ещё рому, велели снять рубаху и лечь на стол, а нас попросили покрепче привязать его, что мы и сделали. Врач, невысокий, худой, невозмутимый испанец в чёрном, приготовил инструменты, сунул Руджеро в зубы палку и начал доставать из его плеча пулю и осколки кости.

Смотреть на операцию оказалось трудней, чем я думал. А показывать это и уходить не хотелось – я же не трус, в конце концов… Бедняга Руджеро терпел, вгрызаясь в палку зубами. Пот градом катился по его лицу, на шее и на висках вздувались жилы. Когда врач засовывал свои инструменты глубоко в рану, Руджеро корчился от боли, но мы привязали его на совесть – он почти не мог пошевелиться, только верёвки врезались в тело. Врач не обращал на это никакого внимания и спокойно продолжал свою работу.

Он возился довольно долго. Руджеро вытерпел всё молча. Только когда испанец насыпал на его рану немного пороха и поджёг, не выдержал и взвыл. Наконец нам разрешили его развязать. Врач стал накладывать на его рану какую-то мазь и повязку – так же быстро, спокойно и невозмутимо, как делал всё остальное. Руджеро клонило в сон – выпитый ром действовал… Я представил, каково служить на большом корабле вроде этого галеона, и невольно поморщился. Во время битвы тут, должно быть, настоящее месиво… Роберто поглядел на моё лицо и негромко заметил:

– Ничего, ко всему можно привыкнуть. И к этому тоже привыкнешь.

– Я?! – больше слов у меня не нашлось.

Он ничего не ответил, только улыбнулся и хлопнул меня по плечу.

«Валенсия» шла в Голландию. Ханс и Ян были на седьмом небе от счастья. Наутро мы ещё раз во всех подробностях рассказали испанцам о нападении пиратов на «Святой Христофор». Когда испанцы узнали, что на нас напали французы, у них сделались такие лица… Я сразу понял, почему все так боятся воевать с испанцами. Хотя в последнее время испанцам самим доставалось от пиратов, те им житья не давали. Но с Францией у Испании давние счёты. А вот имя пиратского капитана испанцев очень удивило. Они знали Мишеля де Граммона, это был известный пират, – но уже несколько лет как считали его погибшим.

Через некоторое время произошло событие, которое запомнилось нам на всю жизнь. Над океаном стояло чудесное розовое утро. Свежий ветер надувал пузатые паруса «Валенсии», а восходящее солнце ещё больше красило её точёный, резной красно-коричневый корпус с высокой кормовой надстройкой. Мы начали понемногу забывать о недавних опасностях, и Руджеро пошёл на поправку. Врач удивлялся, что нет осложнений, и повторял, что Руджеро очень повезло: многих такая рана свела бы в могилу или оставила без руки.

Так вот, в то утро мы увидели впереди, по левому борту, одинокое судно. Когда мы чуть приблизились, я ахнул, узнав наш «Святой Христофор». Только что-то с ним было неладно. Паруса частью были убраны, а частью болтались незакреплёнными и полоскали по ветру. Было непонятно, где «Отвага» и пираты, что случилось.

Роберто немедленно доложил об этом на вахту – он лучше всех из нас говорил по-испански. Вахтенный офицер взял подзорную трубу и долго смотрел на наш пинас, потом произнёс:

– Странно. Там никого нет.

Сперва испанцы заподозрили засаду – бывает, что пираты специально маскируют своё судно под потерпевшее какое-нибудь несчастье. Хотя испанцам, с их большим галеоном, сотнями людей и десятками пушек, было смешно бояться такого маленького пинаса. С «Валенсии» дали одиночный выстрел – но никакого ответа не последовало, на палубе «Святого Христофора» так никто и не появился. Испанцы решили подойти ближе и посмотреть, что с ним стряслось.

Когда мы приблизились к пинасу, увидели, что на рее висит чьё-то тело, а на палубе нет никого. Ни души – ни живых, ни мёртвых.

«Валенсия» легла в дрейф, на воду спустили шлюпку. Офицер предложил нам, матросам со «Святого Христофора», тоже пойти на него вместе с испанцами. Конечно, мы согласились, хотя от одного вида родного судна, опустевшего по непонятной причине, кровь стыла в жилах.

Мы с трепетом поднялись на его палубу. Паруса полоскали и хлопали от порывов ветра. В петле на рее с руками, скрученными за спиной, висел человек, в котором мы узнали одного из наших офицеров. Ни в кормовых каютах, ни в кубрике не было ни души. Судя по всему, команда бросила судно внезапно – все вещи лежали на своих местах. В капитанской каюте даже остался недопитый ром.

Мы спустились в трюм, куда пираты посадили нашего капитана и офицеров, и нас обдало холодом: все пленники были мертвы. Несмотря на то что смерть уже изменила лица, на них читалось выражение нечеловеческого ужаса. Судя по положениям тел, пленники пытались покинуть пинас, но не смогли, потому что были закованы в кандалы и прикованы к прочному кольцу в стене. Капитан лежал ничком, протягивая руки к выходу… Святители небесные, что здесь произошло?! Яна, который едва не остался на пинасе вместе с пиратами, затрясло от страха. Он схватил Роберто за руку:

– Если бы не ты… о Господи… Если бы не ты…

– А ты ещё жалел, что не остался тут, – беззлобно напомнил Руджеро и потрепал Яна по голове.

Тот истово перекрестился.

– Корабль смерти… – выдохнул Франческо.

Мы поднялись на палубу. Испанцам тоже было жутко, хотя они наверняка видели в битвах такое, что нам и в кошмарном сне не приснится. Они посоветовались и решили немедленно привезти сюда священника, чтобы отпеть этих несчастных и похоронить их как полагается.

Мы освободили их от цепей и сняли с рея повешенного офицера, после чего завернули тела в парусину, покрепче обмотали верёвками и привязали к ногам пушечные ядра. Священник отпел их, и мы бросили их за борт. Они исчезли в волнах. Таким образом, из всего экипажа нашего пинаса в живых осталось только семь человек, включая меня.

Сам «Святой Христофор» остался неповреждённым, но один его вид наводил на всех такой ужас, что было решено его сжечь. Кто знает, что за непостижимое проклятие погубило его команду… Так что мы подожгли его и вернулись на «Валенсию». К тому времени, как мы поднялись на борт, пинас уже охватило пламя. Я смотрел, как его паруса чернеют и съёживаются в огне, как трещат и падают реи, как выгорает корпус, и мне отчего-то было горько, словно горел мой собственный дом. Вскоре «Святой Христофор» утонул, а «Валенсия» пошла прежним курсом.

Мы долго гадали, что заставило команду «Святого Христофора» внезапно покинуть судно посреди океана, но так ничего и не придумали. Может, они увидели какое-нибудь морское чудовище? Но кого – или что – нужно увидеть пиратам, чтобы до такой степени перепугаться?! Они же не боятся ни Бога, ни чёрта… А главное, что до такой степени напугало пленников в трюме? Мне никогда не забыть смертельного ужаса, застывшего на их лицах. Что они услышали – или увидели? Отчего умерли? Самым пугающим и непостижимым во всём этом было то, что команда исчезла без следа, а пинас остался цел и невредим…

Я вспомнил историю про Джованни-скитальца, которую рассказывал Роберто Марино, пока мы сидели в шлюпке. Море хранит много тайн, и узнать их может только тот, кто понимает, о чём говорят волны; но самой главной тайны моря не дано знать никому, хотя именно она и влечёт моряков, заставляет их расставаться с надёжной землёй и доверять свою жизнь волнам и ветру…

Вот такой оказалась наша последняя встреча с пинасом «Святой Христофор», на котором мы с Франческо приняли морское крещение. Я собственными глазами видел, как «Святой Христофор» пошёл ко дну, но – уж не знаю, странно это или нет, – в моём сердце, в моей памяти он по-прежнему цел, как в тот день, когда я впервые ступил на его палубу. Иногда мне снится, что я снова плыву на нём и слышу его скрип, ощущаю босыми ногами палубные доски и привычное покачивание, а над головой вижу знакомые очертания парусов – и невольно подбираюсь внутри, готовясь бежать и выполнять команды, когда вспоминаю звук боцманской дудки… Эту память мне хранить до конца своих дней, как до конца своих дней носить на спине длинные рубцы и шрамы – напоминание о девятихвостой кошке в руке нашего боцмана. Подлость и адская боль, бессонные ночи и беспросветные дни, страх и отчаяние – всего этого я тоже не забыл. Когда тебе больно, когда тебя мучает неизвестность или поджидает опасность, ты молишь всех святых, чтобы это поскорей закончилось. Но воспоминания о трудных временах ярче отпечатываются в памяти, чем о мирных и благополучных, ими почему-то больше дорожишь. Странно – невзгоды тех дней сегодня согревают душу.

Моряк всегда тоскует по своему первому кораблю, и я тоскую по «Святому Христофору». Когда я вспоминаю ребят, с которыми жил тогда бок о бок, мне кажется, будто я снова оказался там, рядом с ними, и волны снова плещут за кормой где-то в необъятной Атлантике. Словно и не было долгих лет, минувших с тех пор, не было горестей, которые принесло с собой время… Корабли уходят на дно, умирают моряки – но в памяти они продолжают жить, и от этого щемит сердце.

Если вы думаете, что на галеоне «Валенсия» мы добрались до Голландии без приключений, у вас добрая душа. Но я должен вас разочаровать. Во-первых, приключений в этом плавании нам досталось ещё столько, что можно было открывать торговлю излишками, а во-вторых, до Голландии мы не добрались. Но обо всём по порядку.

В портовых тавернах мне не раз приходилось наблюдать, как старые моряки рассказывали о своих странствиях, а в ответ слышали от местных бахвалов: «Ну и что?» Что, мол, особенного – подумаешь, буря. Никто же не утонул. Те, кто болтает такое, видели бурю только на рисунках, которые продаются в лавках портовых городов. А что такое настоящая буря, им невдомёк. Они не проживали её минута за минутой, день за днём, понимая, что ни спрятаться, ни уйти… Узнать вкус моря – это не просто на него посмотреть. Для этого надо пожить на корабле, испытать всё самому, прочувствовать каждое мгновение морской жизни на собственной шкуре.

Вскоре после неожиданной встречи и прощания со «Святым Христофором» мы угодили в адский шторм. Такой, что, думали, не выкарабкаемся. Небо налилось свинцом, а когда засвистел ветер, моё сердце привычно сжалось от напряжения, в котором было поровну страха и восторга. Кто видел, как оживает и начинает бушевать зелёная морская бездна, кому доводилось схватиться с ней не на жизнь, а на смерть и выжить, тот меня поймёт.

Шторм продолжался восемь дней. Вот вспомните получше, что вы делали последнюю неделю, и вместо этого вообразите, что всё это время находились на корабле, который непрерывно качало так, что трудно удержаться на ногах. Представьте, что уже целую неделю и во сне, и наяву вы слышите только вой ветра, свист в снастях, рёв волн и надрывный скрип корабля. Вам до тошноты надоело одичавшее море, вас давно мутит оттого, что всё вокруг пляшет и крутится, – но морю нет никакого дела до ваших ощущений, желаний и страхов… «Валенсия» металась и вставала на дыбы, как лошадь, которая задумала сбросить седока. Горизонт почти не был виден, потому что море вздыбилось и вскипело. Наш корабль каким-то чудом держался на его поверхности – крохотная щепка на огромных волнах… Кромешные ночи и дни сумасшедшей качки, непрерывная работа, запредельная усталость – и времени, чтобы отдохнуть, нет, бурю ведь не попросишь ненадолго успокоиться, чтобы ты мог пообедать и вздремнуть. Мы, матросы со «Святого Христофора», во время этого шторма работали вместе с испанцами и точно так же выбивались из сил. Оглушительный ветер хлестал нас водяной пылью и струями дождя, а мокрые, жёсткие снасти сдирали с ладоней кожу.

На четвёртый день шторма на галеоне лопнули ванты[30] и сломалась фор-стеньга[31]. Она стала падать и застряла на полдороге, зацепившись за марсель[32], – к тому же уцелевшие тросы ещё держали её, фор-брам-стеньгу[33] и верхние реи… «Валенсия» начала крениться, всё сильнее и сильнее – а высокие волны шли одна за другой! Мы кинулись рубить снасти. Слава Пречистой Деве, что корабль не перевернулся… Воду из трюма откачивали не переставая, работали все помпы, но она всё равно прибывала. Мы, сменяя друг друга, качали до ломоты в руках, а плотник с помощником тем временем латали щели обшивки. Целую неделю мы не видели горячей пищи, обходились сухарями и ромом.

Через несколько дней непрерывной болтанки многие матросы заболели. Укачало даже тех, кто давно привык к качке. Хотелось бы похвастаться, что мне всё было нипочём, но врать не стану – день на пятый и меня замутило. Франческо тоже осунулся и позеленел, но работал как заведённый, ворча себе под нос:

– Che stupido! Ничего лучше не придумал, чем пойти в море! Вот работёнка! Нет уж, с меня хватит! Basta! Если я живым доберусь до берега, брошу к чертям эту службу! Che vitaccia![34]

Бросить эту службу к чертям – может, и хорошая идея, только приходит она всегда не вовремя. Обычно в сотнях миль от берега во время шторма…

Штормило уже шесть дней. Наступила очередная ночь. Бедная «Валенсия» всё громче скрипела, стонала и вскрикивала почти человеческим голосом при каждом усилии. За рваными облаками иногда показывалась луна, и её отражение тускло блестело на склонах огромных волн сквозь завесу водяной пыли. Мы были насквозь мокрые, руки леденели от воды и ветра. Впрочем, так меньше болели ободранные ладони… Когда луна скрывалась, вода казалась непроницаемо чёрной, особенно вблизи. Меня мотало, глаза сами закрывались, сон смешивался с явью под пронзительный вой ветра и рёв океана. Океан притягивал к себе, он словно ожил; казалось, если посмотришь на него подольше, то встретишь ответный гневный взгляд. Не думаю, что кто-нибудь выдержал бы этот взгляд… Наконец мои силы иссякли. Едва оказавшись в кубрике, я упал и отрубился, но и сквозь сон слышал «Dios Santo!»[35] и «Vamos, muchachos!»…[36] Очнулся часа через три, когда всех вызвали наверх.

Весь следующий день опять было мрачно из-за быстрых, низких, тёмных облаков. Все выбились из сил, даже Роберто. Меня взяла злость. Как же надоело постоянно доходить до предела, как надоело заглядывать в глаза гибели, напрягать волю, чтобы сохранить присутствие духа, когда в глазах темнеет и ноги подгибаются… Я смотрел на море, которое ни на мгновение не прекращало свой дьявольский танец, и думал, что оно неизмеримо сильнее нас. Если нам суждено пережить этот шторм, к его концу мы станем похожи на собственные тени, и сколько ещё дней будем приходить в себя и чинить корабль – а море останется таким же. Наступит ясный день, и оно станет нежиться под солнцем как ни в чём не бывало. Я вот так не умею, я подолгу не могу забыть о том, что было трудно пережить… И какая нелёгкая понесла нас состязаться с морем? Даже если мы выплывем, выживем, всё равно оно уже победило нас…

Я посмотрел на Роберто. Он вытер лицо, наклонился ко мне и сказал, перекрикивая ветер:

– Чёрт знает что такое!

– О чём ты? – прокричал я в ответ.

– Надо спешить! Плохо, что шторм затянулся! Хотя, может, ещё успеем…

Я не стал спрашивать, куда и зачем. Всё равно, что там ещё будет – и от того, что есть, тошно. Как переживала наша соседка, тётушка София, когда узнала, что мы с Франческо собираемся стать матросами. Уговаривала мою мать не отпускать меня, со слезами упрашивала нас не ходить в море… А мать почти не пыталась меня удержать. Да, чем больше я мыкаюсь по свету, тем яснее понимаю, что домой, в Виареджо, мне возврата нет. Если я вернусь, то братья, сёстры и соседи будут рады, а вот мать, боюсь, не слишком обрадуется. Я чувствую это даже сейчас. Когда вспоминаю дом, мне всё чаще кажется, что мать на меня в обиде из-за того, что я уже столько времени в море, а денег домой ещё ни разу не прислал. И дело тут даже не в деньгах, а в том, что я совсем не похож на моего погибшего брата Фабиано. Фабиано был из тех, в кого влюблялись почти все девушки. Весёлый, ладный, всеобщий любимец. Казалось, всё давалось ему играючи. И танцевал он лучше всех, и песни пел так, что заслушаешься… А я совсем другой, красивые слова говорить не мастер… Я отчётливо помню день, когда Фабиано погиб. У меня ещё накануне было нехорошо на душе, и я просил Фабиано быть поосторожнее, но он не послушал – он вообще не воспринимал меня всерьёз. Взъерошил мне волосы и рассмеялся… О его гибели матери сообщил я. Так уж получилось. Теперь вот думаю, лучше бы это сделал кто-то другой. Она словно обиделась на меня за это. Пусть так, тут уже ничего не поделаешь… Только, когда я вспоминаю об этом, мне кажется, что меня уносит в море всё дальше и дальше от родного берега. Кто знает, куда занесёт в конце концов… Таким, как я, обычно не везёт. Мне всегда давалась легко и радостно любая работа, а вот сама жизнь – не очень-то легко. Давно ли я подался в матросы, – а уже успел наскрести на свою голову неприятностей, одна история с Луиджи чего стоит. Хотя, с другой стороны, мне грех жаловаться: я жив…

Мы штормовали ещё сутки. Только к концу восьмого дня ветер наконец поутих и волны стали меньше. Кок сразу принялся варить горячую еду. Работы теперь было невпроворот – «Валенсию» за эти восемь дней здорово потрепало.

Что мне нравится в испанцах – они не ноют. На всём протяжении непогоды никто не охал и не жаловался, хотя некоторые под конец валялись без чувств. Как только волнение ослабело, все встали на благодарственный молебен.

После шторма море успокаивается – и корабль тоже. Корабль – он ведь живой, все моряки это знают. Но после того шторма я не почувствовал спокойствия, обычно исходящего от корабля. «Валенсия» словно ждала чего-то. Я поглядывал на Роберто – он тоже это ощущал, но ничего не говорил, а я не спрашивал – что толку болтать попусту? Чему быть, того не миновать.

Мы убедились в этом погожим осенним утром. До Плимута, по расчётам шкипера, оставалось меньше недели, если погода не испортится. Как я уже рассказывал, «Валенсия» была испанским капером. Если пираты грабят всех подряд, то каперы имеют официальную бумагу, каперское свидетельство, которое разрешает им захватывать суда противника, а также суда союзников противника, если те, к примеру, везут контрабандный груз. Это по правилам. А на деле, сами понимаете, всё выглядит далеко не так гладко. Войны между европейскими державами не прекращаются, и мало кто способен толково объяснить, чем захват чужого судна в целях военной необходимости отличается от обычного грабежа.

Так вот, в то погожее осеннее утро мы уже предвкушали скорую встречу с берегом, когда увидели, что нас нагоняют два английских корабля. Я удивился: Англия в то время не воевала с Испанией, и «Валенсия» не делала ровным счётом ничего плохого. А вот испанцы совсем не удивились. Они узнали один из кораблей, он назывался «Royal glory», «Королевская слава». Я давно не видел на нашей палубе такого оживления. На «Валенсии» немедленно прибавили парусов, и мы помчались вперёд, рискуя, что не выдержат стеньги, – ветер был свежий. Фор-стеньгу, сломанную штормом, мы заблаговременно заменили, но всё равно «Валенсии» требовался хороший ремонт. Было ясно, что, если стеньгу снова сломает, нам несдобровать. Но если нас нагонят, похоже, тем более.

Я мало что понял из отрывочных реплик, которыми обменивались испанцы. Понял только одно: у англичан, которые за нами гонятся, с «Валенсией» какие-то серьёзные счёты. Ну, раз так, дело плохо. Я слышал, что английские военные моряки одни из лучших. Да что тут объяснять – каждый знает, что у них могущественный флот и на кораблях строжайшая дисциплина. Матросов-англичан зовут тиграми – нет, не за храбрость, а за то, что у их командиров в большом ходу девятихвостая кошка, и спины матросов полосатые от рубцов. У английских моряков отличная выучка, они из кожи вон лезут, чтобы лишний раз не попасть под эту самую кошку или не схлопотать наказание похуже – уж в чём, в чём, а в наказаниях англичане знают толк. Так что я могу понять испанцев, которым не хочется проверять на себе справедливость английских законов. Мне вот тоже что-то не хочется.

– Ну, что скажешь на этот раз, Роберто? – тихо спросил Руджеро. – Спасёмся? Или крышка?

– Кому что, – отозвался Роберто, глядя на англичан, неотступно следовавших в кильватере[37]. – А про тебя я уже говорил.

– Значит, будет жарко, – подытожил Руджеро.

Мы шли на хорошей скорости, но у англичан тоже были отличные корабли. Большой трёхпалубный линкор «Королевская слава» выглядел как образцовое военное судно, а второй был небольшой юркий фрегат, судя по всему, с прекрасной мореходностью. Они нас медленно, но верно нагоняли.

К вечеру приблизились почти на расстояние пушечного выстрела – и немедленно дали одиночные выстрелы, приказав сдаваться. Мы, бывшие матросы «купца», растерянно переглянулись. Будь наша воля – мы бы сдались и попробовали договориться. Но испанцы такой вариант даже не рассматривали, для них существовало только два пути: убегать или драться. А драться в понимании испанцев означало драться до последнего ядра, до последней пули, до последней капли крови. Мы не испанцы, но нам, похоже, тоже придётся… Странная вещь: от этих мыслей страха во мне не было. Только при каждом взгляде на паруса англичан внутри нарастало напряжение, словно что-то натягивалось всё туже и туже, до предела, как снасти при свежем ветре. Что ж, посмотрим, кто выдержит, а кто сломается…

Солнце, в отличие от нас, никуда не спешило и лениво спускалось к горизонту. Был момент, когда мы поверили, что сумеем оторваться от преследователей, но не повезло – ветер стал заходить. Чтобы следовать прежним курсом, необходимо было лечь на другой галс. Англичане этим воспользовались, сократили расстояние и опять дали предупредительный выстрел.

Английский фрегат стал подбираться к нам с подветренной стороны, а мощный линкор «Королевская слава» – с наветра. Он ещё немного приблизился и неожиданно выстрелил по нас из носовых орудий. «Валенсия» вздрогнула: одно из ядер врезалось в корму, едва не повредив руль. Второе, к счастью, не долетело, упало в воду. Капитан выругался и приказал ответить. В англичанина тотчас полетели наши ядра, и одно из них угодило прямиком в носовую фигуру «Королевской славы» – их лев, или кто у них там, остался без головы. Тем временем всю команду «Валенсии» вооружили. Нам с Франческо тоже дали пистолеты и кинжалы.

Я обречённо понял, что теперь мы от битвы точно не отвертимся. А если дойдёт до рукопашной, что будем делать? Мы с Франческо пистолетов в руках раньше не держали, да и с кинжалами от нас толку не больше… Мы в тоске раздумывали об этом, когда Роберто отвёл нас в сторону и показал, как обращаться с пистолетами. За пять минут многому не научишься, но это лучше, чем ничего. Ладно, поглядим…

Английские корабли нагнали нас и теперь стремились расположиться так, чтобы наша «Валенсия» оказалась между ними, и они смогли палить по ней с двух сторон. Милое дело, ничего не скажешь. Этот манёвр был очевиден, и всё, что мы могли, – по мере сил ему воспрепятствовать. Тут на фрегате грохнули пушки, и я, сам не понимая почему, бросился ничком на палубу, увлекая за собой Франческо. Секунду спустя прямо над нашими спинами со свистящим рёвом пролетело ядро. Началась полная неразбериха. Совсем рядом вздыбился фальшборт, раздался треск, палуба покрылась дымом. На английском фрегате – он назывался «Lionheart», «Храбрец», – к нашему несчастью, оказался хороший канонир. Первый же залп с «Храбреца» повредил наши борта и такелаж. Нескольких испанцев ранило.

Тут раздался приказ «Огонь!», оглушительный грохот пушек, и «Валенсия» вздрогнула – это мы дали по фрегату ответный залп с правого борта. У меня зашумело в голове и заложило уши. Я видел, как людей с палубы английского фрегата срезало ядрами, как пробило наполненный ветром тугой парус, а потом грот-мачта подломилась у самого основания и стала падать. Паруса, только что живые и крепкие, бессильно обмякли, и огромный грот накрыл палубу, как саван. Впрочем, этот саван не помешал англичанам и дальше нас обстреливать.

А «Королевская слава» как будто выжидала – то ли примеривалась, чтобы встать поудобнее, то ли не хотела стрелять попусту, собиралась сразу пойти на абордаж. Я невесело подумал, что это добром не кончится: один противник – ещё куда ни шло, но два, с двух сторон… Если продолжать бой, то мы проявим чудеса храбрости, а потом вместе с англичанами отправимся кормить рыб. Когда дым рассеялся, я увидел, что испанцы разозлились, глаза у них заблестели. Им явно не терпелось схлестнуться с англичанами врукопашную.

Тем временем «Королевская слава» начала сближаться с нами, намереваясь пойти на абордаж. Раздалась команда, и «Валенсия» дала по «Королевской славе» мощный залп с левого борта. Судя по воплям раненых и ругательствам, которые донеслись до нас сквозь удушливый пороховой дым, наши пушкари не промахнулись. Чтобы отвязаться от фрегата, который нас обстреливал и отвлекал, по нему выпустили несколько раскалённых ядер – испанцы позаботились приготовить их заранее. Ядра достигли своей цели: фрегат загорелся. Теперь его команде стало не до нас. Наш плотник, пользуясь минутой передышки, торопливо заделывал повреждения.

Странная вещь: вот мы, матросы со «Святого Христофора», не испанцы и ничего не имеем против англичан. Но скажу честно: нас тоже охватил азарт, и нам тоже отчаянно хотелось победить. Почему? А кто его знает. И дело тут не только в спасении жизни. Позже, после других сражений, я понял, что сражаются не за что-то. Война – это отдельная история, это работа. Есть ты, есть неприятель, и даже не важно, кто он. Война – это горячая, нетерпеливая готовность убивать. Ты поудобнее берёшься за кинжал, сжимаешь рукоять пистолета, готовясь выпустить из него пулю, и в этот момент для тебя больше ничего не существует…

Нас накрыл жестокий залп с «Королевской славы». Палуба окуталась дымом, отовсюду полетели обломки рангоута и клочки парусов. От дыма защипало в горле, я закашлялся. Этот залп оказался пострашнее предыдущих. Развороченная палуба «Валенсии» наполнилась криками и стала похожа на ад. Я плохо понимал, что происходит, видел только Франческо, с которым мы всё время держались рядом. Франческо сильно расцарапался об упавший рядом кусок рея, из его окровавленного предплечья торчали крупные щепки, но это была сущая ерунда. Грохот, треск падающего рангоута, ругательства, крики, стоны – всё смешалось в едком сером дыму. Я был почти уверен, что следующий залп окажется для нас последним.

Пушки ненадолго замолчали, но ничего не было видно, и я не знал, чего ждать – то ли очередной огненной вспышки, грохота пушек и свиста тяжёлых ядер, то ли звука, с которым абордажные крючья врезаются в дерево. Что случилось, почему мы не стреляем? Долго мучиться неизвестностью не пришлось: мы дали залп, и нас накрыл залп англичан, прозвучавший одновременно с нашим. Мы опять оглохли от пушек. Похоже, англичане решили перебить на нашем корабле всех… Мы с Франческо прижались к палубе. Я мимоходом подумал: «А вдруг какое-нибудь ядро сейчас попадёт в нас?» – и тут же одёрнул себя – нельзя об этом думать. Интересно, где Роберто, где остальные? Совсем рядом раздался короткий вопль, я почувствовал, что моя правая рука вся мокрая. Поднял её – она была в крови. В нашу сторону по палубе тёк ручей крови. Когда порыв ветра рассеял дым, мы увидели, что Филиппо лежит навзничь, раскинув руки. Точнее, руку – правая была на месте, а там, где должна быть левая, осталась только пустота и кровавое месиво. Я выхватил взглядом кость, как-то странно, боком торчавшую из огромной раны, и уставился на неё, как кролик на удава, не в силах отвести взгляд. Франческо тронул меня за руку и кивнул на левый борт. В него один за другим вонзались абордажные крючья.

– А ну-ка, быстро назад! – сказал Роберто, появившись невесть откуда, и подтолкнул нас в сторону, к люку. Я только сейчас заметил, что мы совсем рядом с люком.

Мы немного отошли и встали поудобнее. Корабли со скрипом и скрежетом сблизились, и английские солдаты хлынули через борта, а испанцы встретили их выстрелами и руганью. Завязался жестокий бой. Если б не Роберто, мы пропали бы сразу – испанцы, встретившие англичан первыми, почти все погибли на месте.

– Филиппо… – выговорил Франческо, взглянув в его сторону.

– Держите пистолеты наготове, – отрывисто приказал Роберто. – Не отходите далеко. Смотрите, чтобы вас не ударили сзади.

Тут англичане побежали на нас, и я разрядил свой пистолет. До сих пор не знаю, в которого из них попал. Роберто кинулся в бой. Меня поразила его храбрость – он схватился сразу с тремя. Я увидел, что английский солдат попытался оглушить его рукояткой пистолета, и, недолго думая, взял свой пистолет за ствол и со всей силы ударил англичанина по голове. Он непонимающе посмотрел на меня и упал. Тут я услышал какой-то странный звук сбоку, повернулся и ткнул перед собой кинжалом. До сих пор помню ощущение, как оружие, которое я держу в руке, входит в живое тело. Рыжий англичанин повалился на палубу. Закричал Франческо, я кинулся к нему… Я зря боялся – он был цел и кричал от ярости.

Как мне было страшно во время битвы, я понял только после, когда смотрел на убитых и раненых, лежавших на залитой кровью палубе среди развороченного рангоута и снастей. Это было ужасное зрелище, но я вдруг осознал, что вот теперь страха уже нет, есть только горечь и пустота. А остальные чувства словно онемели, как обожжённые или отбитые.

Бой оказался недолгим. Но я до сих пор не понимаю, как мы выжили в нём. Мы ведь совершенно не умели драться. Нам очень повезло – или судьба просто берегла нас для другой смерти…

Мы выжили, но бой проиграли. Англичане завладели «Валенсией». Примерно половина испанцев погибла. Остальных разоружили и посадили в трюм, ну и нас вместе с ними. «Валенсию» повели в Портсмут как приз.

Иногда, захватив корабль, используют для управления им команду, проигравшую сражение, просто ставят над ней капитана и офицеров победителя. Но англичане не доверяли испанцам, к тому же у них и без нас хватало людей – к нашему удивлению, часть экипажа сгоревшего «Храбреца» уцелела: они не стали тушить свой фрегат, а спустили шлюпки, подплыли к нам и забрались на «Валенсию» с кормы. Испанцы дрались как львы, но англичан было гораздо больше по численности, так что нам не удалось бы победить в любом случае. Из наших, со «Святого Христофора», погиб только Филиппо. Яна ранило в руку, но не опасно.

Я долго не мог забыть тот день. Да что говорить – я и сейчас помню тот день, словно это было вчера. День, когда я впервые убил человека. А может, двоих, троих… не знаю. Я почти не помню их лиц. В месиве боя всё соединилось и перепуталось.

Наступил вечер. Мы сидели в трюме и гадали, что за погода наверху. Наверно, такая же, что была все эти дни, – густая осенняя тьма, небо почти без звёзд… Монотонно поскрипывали переборки. Наступившая тишина не успокаивала, а ещё ярче вызывала в памяти звуки боя, лица живых и убитых. Поражение испанцев не касалось нас напрямую, но нам тоже было горько от унижения. Насколько я понял, «Валенсия» какое-то время назад напала на английский корабль, перевозивший ценный груз, и ограбила его. Англичане долго её разыскивали и вот теперь наконец разыскали. Так что уцелевшую часть экипажа «Валенсии» на английском берегу ждала тюрьма и суд.

– Интересно, а нас отпустят? – шёпотом спросил Ян. – Мы же ни при чём!

– Это будет зависеть от испанцев, – вздохнул Ханс. – Если испанцы скажут англичанам, что мы не из их команды, то должны отпустить.

– А если нет?

– Ой, не каркай раньше времени, – проворчал Руджеро. – Благодари Бога, что жив. Давайте лучше помолимся за Филиппо, упокой Господи его душу.

Я вспомнил Филиппо, и внутри защемило. Но у меня не было ни слёз, ни слов, ни даже толковых мыслей. Так, какие-то обрывки.

В ту ночь мы спали как убитые – а убитые смотрели на нас сверху. Казалось, что они не ушли, что они где-то здесь, поблизости. Запах порохового дыма насквозь пропитал мою одежду, волосы, кожу.

Мы боялись, что по прибытии в Англию нас отправят в тюрьму вместе с испанцами. Когда ты ни в чём не виноват и вообще не имеешь понятия о преступлении, в котором тебя обвиняют, это производит плохое впечатление на судей. Всё выглядит так, будто ты запираешься. И доказать свою невиновность и непричастность много сложнее, чем кажется на первый взгляд… Я тихо спросил Роберто:

– Как думаешь, что теперь будет с испанцами? Неужели их казнят?

– Кто знает. Надеюсь, обойдётся тюрьмой.

– А мы?

Он пожал плечами:

– Скоро увидим.

Значит, «Валенсия» теперь будет принадлежать англичанам. Они назовут её по-другому, поднимут над ней свои флаги… В мешанине битвы был момент, когда корабли, сцепившиеся не на жизнь, а на смерть, казались мне живыми существами. Когда ударами ядер ломало мачту, она падала, и паруса безжизненно обвисали и складывались, когда пушечные залпы срезали такелаж и пробивали борта, клянусь, у меня было ощущение, что кораблям больно. А после битвы я чувствовал, что «Валенсия» не меньше испанцев тосковала из-за того, что всё так вышло. Это только на первый взгляд кажется, что корабль равнодушен, как море…

Пути людей и кораблей расходятся, но корабли никогда не забывают своих моряков, они всё помнят и тоже тоскуют от разлуки. Одно только море ни о чём не тоскует, потому что всё знает.

Смерти никому не избежать. Если уж выбирать, то я хотел бы смерти, похожей на море, – невозмутимой, безразличной к слабости и страху и всё понимающей.

Я не сказал вам, что капитан «Валенсии» в бою с англичанами чудом остался жив, его только ранило в голову. Несмотря на потерю людей и корабля, на рану и беды, ждавшие на берегу, он не забыл про нас и предупредил англичан, что мы не имеем к его команде никакого отношения. Другие испанцы это подтвердили. Англичане расспросили нас, как всё было, мы объяснили. Мы говорили по-испански кто плохо, а кто – очень плохо. Этого хватило: когда мы стали на якорь в Портсмуте, нас отпустили на все четыре стороны. Нам оставалось только благодарить испанцев за своё спасение и надеяться, что судьба не будет к ним слишком жестока – они этого не заслужили.

«Валенсия» стала на якорь. Нам приказали выйти из трюма, чтобы сесть в шлюпку. Когда мы выходили, один испанский лейтенант остановил меня и тихо сказал:

– Si encontráis al capitán Edmundo Escalante, habladle de nosotros[38].

– Si, señor![39] – машинально ответил я, хотя и не совсем понял, чего он хочет. Просто запомнил звучание фразы по-испански, чтобы потом попросить кого-нибудь перевести. А вот Роберто, который шёл со мной рядом, отлично понял. Бросил на испанца пронзительный взгляд, коротко поклонился и взбежал по трапу.

Вот так мы очутились на берегу, понятия не имея, куда податься. Портсмут оказался хмурым, чужим и негостеприимным, несмотря на порт, где стояло множество судов, несмотря на огромный док, на оживление прибрежных улиц… Всё здесь было пропитано северной суровостью. Здесь каждый знал своё место. Это правильно, но в Портсмуте это почему-то вгоняло в беспросветную тоску. Позже мне довелось побывать во многих странах, но такие мысли приходили в голову только в Англии. Уж не знаю отчего.

Вечерело, было по-осеннему влажно и зябко. Сырой ветер шарил под одеждой холодными пальцами. Мы думали, куда податься, но что можно решить на ночь глядя? Для начала нам требовался тёплый угол, ужин и ночлег, так что мы отправились искать таверну. В тех, что стояли ближе к порту, мест не оказалось. Нам повезло только в тёмном грязном переулке, где находилось заведение «Приют моряка». Местечко было не ахти какое, но выбирать не приходилось. К тому времени, как мы до него добрались, совсем стемнело, Портсмут накрыла сырая мгла, и мы были рады любому пристанищу.

– И куда теперь? Куда мы отправимся? – спросил Ханс, когда мы вшестером сидели в «Приюте моряка» за столом из толстых грубых досок и пили эль после ужина. В полутёмном зале было полно народу, воздух был едким от крепкого табака.

Все задумались. Первым ответил Руджеро:

– Я хочу домой, в Пезаро. Постараюсь навестить своих. А дальше видно будет.

– А мы с Яном собираемся в Голландию. – Ханс похлопал Яна по плечу.

Тот улыбнулся.

– Если очень повезёт, то наймёмся прямо тут на какое-нибудь наше судно.

– А вы куда? В Италию? – спросил у нас Ян.

Мы с Франческо, пока сидели в трюме, всё обдумали. Домой решили пока не возвращаться – не хотелось появиться там ни с чем, с пустыми карманами. За год мы набрались опыта как матросы – попытаем счастья ещё раз.

– Нет, будем искать судно, – ответил я. – Посмотрим, куда нас возьмут.

– Тогда давайте держаться вместе, – предложил Ханс. – Может, Бог даст, и дальше станем служить вместе.

Мы все посмотрели на Роберто:

– А ты что будешь делать?

– Искать капитана Эдмундо Эскаланте.

– Кто это? – удивился Ханс.

– Я тоже очень хотел бы знать, кто это, – медленно, задумчиво ответил Роберто, почёсывая бороду.

– Как хоть его судно-то называется? – спросил Руджеро.

– Понятия не имею.

– Да, верно говорят, что английский эль бьёт в голову, – рассудительно заметил Ханс. Все рассмеялись, и Роберто в том числе. Но я видел, что он что-то задумал, точнее, уже решил. Вот только что?

Долго мучиться догадками мне не пришлось. Чтобы сэкономить деньги, мы сняли один номер на всех. Английский эль и правда оказался крепким: ребята в ту ночь быстро заснули. Я тоже начинал дремать, когда Роберто тихо произнёс:

– Надо найти капитана Эскаланте.

Я приподнялся и посмотрел на него.

– Никак не пойму, кто это? Тоже капер?

– Нет. Помнишь истории о корабле, который появляется в разных портах под разными именами, всегда неожиданно?

Я вспомнил летнюю ночь на «Святом Христофоре», крупные тропические звёзды, спокойную вахту и рассказы ребят про загадочный корабль, который приходит словно бы из ниоткуда, чтобы помочь морякам, если им больше неоткуда ждать помощи, а потом исчезает в никуда… Прозрачной лунной ночью, когда вокруг серебрится благостный океан, в такие вещи легко поверить.

– Капитана этого корабля зовут Эдмундо Эскаланте, – закончил Роберто.

– Так он правда существует?! Я думал, это просто легенда…

– Существует.

– А откуда ты знаешь имя капитана? Его же вроде никто не знает, как и имя корабля.

– Как называется корабль, я не знаю. А имя капитана узнал тогда, в Порт-Ройале, – ответил Роберто. – Я ведь потому и не пришёл к таверне «У старого моряка», чтобы подкараулить Луиджи. Не успел – искал капитана Эскаланте… Но его корабль ушёл из Порт-Ройала днём раньше. Если он сейчас здесь, надо обязательно его найти!

– Интересно, а откуда испанцам о нём известно? – задумался я.

Роберто не ответил. Я спросил:

– Но как мы найдём этого капитана?

– Не знаю.

– А зачем ты искал его в Порт-Ройале?

Роберто помолчал, словно раздумывал, говорить или нет.

– Я мечтаю служить на его корабле.

Я задумался. А ведь и в самом деле – почему бы нет? Я бы, пожалуй, тоже не отказался служить на его корабле… Я сказал:

– А он возьмёт нас? Зачем мы ему нужны такому? Наверняка у него и без нас людей хватает. Ну, тебя-то он ещё, может, и возьмёт, ты отличный марсовый. А нам с Франческо об этом даже думать нечего. Так, разве одним глазком на него поглядеть.

– Завтра на рассвете пойдём его искать, – только и ответил Роберто. – Спи. Buona notte[40].

Вот так и вышло, что мы втроём – Роберто, я и Франческо – на следующий день отправились на поиски таинственного капитана Эдмундо Эскаланте. Утро было тихое и холодное, хмурые улицы совсем отсырели от ночного тумана. Я смотрел на свинцовые волны у причала, и на душе делалось как-то нехорошо, уныло. Я решил, что виновата погода, проклятый северный холод. У нас в Италии солнце греет и дарит радость, а здесь почти не даёт тепла, да и свет его какой-то пустой, холодный, равнодушный… И здешние люди такие же закрытые и неулыбчивые, как их солнце. Тут каждый сам по себе – и каждый сам за себя.

– Роберто, и что, ты теперь будешь у всех спрашивать про этого капитана? – поинтересовался Франческо.

– У него необычный корабль, вот в чём дело. Значит… – Тут Роберто заметил кого-то и ускорил шаг. Мы с удивлением поняли, что он направляется к пьянице, сидевшему у стены. Тот, судя по всему, только что продрал глаза и пытался сообразить, где находится.

– Здорово, приятель! – Роберто заговорил с ним по-английски. – Хорошее утро!

Тот кивнул и вопросительно поглядел на Роберто.

– Как тебя зовут? Меня Роберто.

– А меня Джонни…

– Значит, так, Джон. Нам нужна твоя помощь.

– Флот его величества Вильгельма III к вашим услугам, – выговорил он заплетающимся языком.

Роберто нагнулся к нему и понизил голос:

– Ты не знаешь, Джон, есть ли тут в порту необычные корабли? Я вчера поспорил с одним парнем. Он уверяет, что тут есть корабль, который умеет внезапно появляться и исчезать. Что, правда есть такой?

– Ах, вон оно что. – Джон пытливо поглядел на нас. – Ну, видел я тут такой корабль. Он только вчера стоял здесь – а сегодня исчез!

Роберто с укором покачал головой.

– Вчера здесь стоял фрегат «Гордость Англии», это не то. Мне нужен испанский корабль. Капитана зовут Эдмундо Эскаланте.

– Ну так бы сразу и сказал, – протянул Джонни. – Капитан Эскаланте обычно останавливается в таверне «Gatecrasher»[41]. Там его и ищите.

– А где эта таверна?

Джонни махнул рукой в неопределённом направлении:

– Там. Пойдёте вон по той улице налево, потом направо… нет, сперва направо, потом налево… в общем, сами разберётесь.

Вскоре мы оценили шутку Джонни: никакой таверны «Gatecrasher» в Портсмуте не было, люди про такую даже не слыхали. И этого Джонни мы больше не видели.

Мы бродили по порту и по городу целый день, расспрашивали всех подряд… Про капитана Эскаланте никто толком не знал, но некоторые слышали. Около полудня Роберто увидел в порту рабочих, которые на минутку остановились отдохнуть, и заговорил с ними. Неподалёку сидел и курил трубку коренастый матрос с густой бородой. Услышав, о чём мы спрашиваем, он подозвал нас.

– Я однажды видел этот корабль.

– Вы знаете, как он называется? – ахнул Франческо.

Матрос отрицательно покачал головой и выпустил большое кольцо дыма.

– Нет. Этого никто не знает. Но это был он. Он нам помог. Наша старенькая «Удача» не выдержала долгого перехода, корпус износился и дал течь. Плотник кое-как залатал пробоину, но «Удачи» хватило бы только на то, чтобы дотащиться до порта. А тут голландцы! Это было ещё во время войны, в восемьдесят первом… Подумать только – уже десять лет прошло! – Матрос вздохнул и неторопливо затянулся, глядя на свинцовое море.

– И что голландцы? – напомнил Роберто.

– Голландцы напали на нас. Да разве их флот можно было поставить против нашего? У нас был настоящий флот, а у них – неповоротливые корыта. Обычно нападать на нас они не решались, сидели тихо и не высовывались. А тут – отчего ж не захватить бедняжку «Удачу», которая и так вот-вот прикажет долго жить? Лёгкая добыча… Погода была паршивая, туманы да дожди. Голландцы зарядили пушки и уже собирались пальнуть по нас, но тут откуда ни возьмись – вот клянусь, откуда ни возьмись! – появился большой корабль под английским флагом! Как он назывался, правда, мы не разглядели. Красавец-корабль! Корпус тёмный, носовая фигура в виде морской девы… Он даже не стрелял, только открыл пушечные порты – их у него ого-го сколько! – и голландцев как ветром сдуло!

– А что потом? – спросил Роберто. – Он исчез?

– Сперва проводил нас до порта – правда, шёл на расстоянии… Наш капитан хотел поблагодарить того капитана, просигналил ему, что желает встретиться, – но там словно и не заметили наших сигналов… А потом этот корабль исчез. В порт мы вошли одни. Там про такой корабль и не слыхал никто… А вам-то он зачем?

– Надо помочь хорошим людям, – сказал Роберто. – Они очень просили разыскать капитана Эскаланте.

– Ну, тогда дело плохо, – покачал головой матрос. – Если человек ждёт помощи от капитана Эскаланте, можно считать, что ему крышка.

Я передаю вам этот разговор связно, а на самом деле Роберто пришлось переводить нам почти каждую реплику англичанина.

Мы побрели вдоль воды, глядя на корабли и на хмурое небо. В серых тучах не было видно ни единого просвета. Роберто почти всё время молчал – думал о чём-то и с нами не делился, только знай себе всматривался в лес мачт на рейде. А Франческо жаловался мне:

– Не понимаю я этот английский, хоть тресни! Как они сами-то разбирают, что говорят?! Слова сливаются, какая-то каша. – И Франческо передразнил быструю английскую речь. Получилось смешно, похоже.

– Ну и ладно, невелика потеря, – кивнул я. – Я вот с англичанами никаких дел иметь не желаю – и язык их учить не хочу. Хотя капитан Эскаланте помогал англичанам…

– Да уж, я тоже удивился, когда узнал. – Франческо тряхнул густыми кудрями. – Видать, и среди англичан тоже хорошие люди есть. Хотя всё равно с ними с тоски помрёшь! Серьёзные такие, важные, не улыбнутся лишнего разу… Если человек не умеет улыбаться, от него добра не жди! И разговаривают они как замороженные, даже руками не пошевелят… Да ну их! Скорей бы уж найти этот корабль да уйти отсюда. Я от этого английского тумана уже совсем отсырел. – Франческо поёжился и неодобрительно поглядел на осенние тучи, набрякшие дождём.

Мы пообедали в первой попавшейся таверне, выпили эля, послушали тамошние разговоры – Роберто нам переводил. Да и ничего интересного там не говорилось. Не было даже занимательных морских историй вроде тех, что часто рассказывал наш Таддео в «Консолате». Так, пересуды о ценах, о каких-то новых законах, о порядках на кораблях… Мы не стали задерживаться и пошли дальше. Пока мы обедали, прошёл дождь, и теперь по обочинам мостовых стояли лужи.

Наши испанцы с «Валенсии» сейчас оказались в таком же беспомощном положении, в каком был я, когда сидел в трюме «Святого Христофора» по подозрению в убийстве Луиджи. Мне повезло – помог Роберто. А если мы не сумеем помочь испанцам, что тогда? Жалко их…

Вдруг улицу заполнил громкий голос:

– Поступайте на морскую службу! Корабль его величества набирает матросов! Подходите, не робейте! Записывайтесь на корабль его величества! Вас ждёт почётная служба на большом корабле и хорошее жалованье!

– А чуть что не так – кошка и виселица, – негромко прибавил Роберто.

Зазывала старался, из кожи вон лез. Рядом с ним прямо на мостовой стоял стол, за которым сидел какой-то угрюмый коренастый тип, судя по всему боцман, и записывал желающих. Мы отошли подальше. Нет уж, спасибо. Я согласен на что угодно, только не на службу в английском флоте с его живодёрской дисциплиной. Не зря именно англичане придумали пословицу: «The sea and the gallows refuse none»[42]. Ещё неизвестно, что хуже…

– Поосторожней с этими вербовщиками, – предупредил Роберто. – Они не только кричат на улицах, они ещё и ходят по тавернам, угощают простаков бесплатной выпивкой.

– И что? – спросил Франческо.

– Кончается всегда одинаково: у бедолаги, которого они заприметили, вдруг обнаруживаются их деньги. Например, монетка на дне пивной кружки. И готово дело, он матрос Королевского флота.

– Как так? С чего это вдруг?!

– Раз взял задаток, значит, заключил договор.

– Ну дела… – изумился Франческо. – Спасибо, что предупредил!

К вечеру развиднелось, показалось голубое небо. Сразу стало повеселее. Про капитана Эскаланте мы ещё ничего толком не узнали, и возвращаться в «Приют моряка» не хотелось. Мы слонялись по улицам, глазели по сторонам, когда к Роберто подошла сухая, сморщенная старуха в чёрном, взяла его за руку и заглянула ему в лицо снизу вверх – он был выше её на две головы. Её глаза слезились от старости и как-то лихорадочно блестели.

– Сынок! – проскрипела она. – Сынок, ты ведь был за морем. Ты не видел там моего Томми?

Мы с Франческо переглянулись. Нам одновременно пришло в голову, что старуха не в себе.

– Вот уже двадцать лет, как мой Томми пропал! Мне сказали, что он ушёл в море. С тех пор я жду его, но он всё не возвращается. Ни одной весточки за двадцать лет! Я каждый день хожу к морю и зову моего Томми, но он не слышит меня… – Она говорила и теребила костлявыми пальцами рукав Роберто.

Он смотрел на неё и не шевелился.

Торговец яблоками на другой стороне улицы, наблюдавший за нами, печально покачал головой – видимо, давно знал эту старуху.

– Я спрашиваю, спрашиваю у всех, но никто не говорит! Никто не знает моего Томми, никто не помнит его! Может, ты знаешь, сынок? Жив ли мой Томми? Где он? Почему он так долго не возвращается?

– Он жив, – ответил Роберто, глядя ей прямо в глаза.

Услышав это, старуха изменилась в лице, словно помолодела на двадцать лет, и сжала пальцами его руку:

– Где же он?!

– В Вест-Индии, на острове Барбадос. Это далеко отсюда. На другом краю земли.

– А почему он не возвращается домой? Неужели совсем забыл про меня?

Она так смотрела на Роберто, что я бы на его месте соврал, даже если бы точно знал, что её Томми уже никогда к ней не вернётся.

– Он не забыл. Он просто не мог вернуться. Если я увижу его, скажу ему, чтобы возвращался, и тогда он вернётся. Надо ждать. Обязательно ждать!

Старуха опустила голову, прижалась к руке Роберто и заплакала. Роберто по-прежнему стоял неподвижно как скала. Франческо засопел, и у меня на сердце защемило – я тоже вспомнил дом. Солнце, белые стены, наш дворик, заросший виноградом, узкую извилистую улочку, убегающую вниз, к морю, глаза и голоса сестёр и братьев, фигуру матери в дверях…

Роберто дождался, когда старуха немного успокоится, довёл её до скамьи неподалёку, усадил, и мы пошли дальше. Я подумал, что моя мать не станет так обо мне убиваться. Может, оно и к лучшему… А следом мелькнула предательская мысль: а что, если я тоже, как этот Томми, больше не смогу вернуться домой? Нам ведь только кажется, что мы в любой момент можем всё бросить и возвратиться на родину. Таддео не зря повторял: «Море забирает или надолго, или навсегда. Многие поступают на корабль, рассчитывая послужить несколько лет, а в итоге остаются моряками до конца дней своих». Он знал, о чём говорит… Вот, бывает, иной раз услышишь чьи-то россказни и, даже если говорилось о страшном, забываешь быстро. А иногда вроде разговор-то пустяковый – а возьмёшь в голову и ходишь потом, забыть не можешь, и на душе кошки скребут. Казалось бы, что мне за дело до этого Томми? Я его знать не знаю. Но почему-то не по себе…

– Роберто, а что, этот Томми правда на Барбадосе? – спросил Франческо. – Это правда?

– Правда, – ответил Роберто тихо и так мрачно, что Франческо замолчал, и я не стал ни о чём спрашивать. Видать, встреча со старухой и ему разбередила душу. А что у него там на душе – кто знает.

Мы решили загрузить в трюмы по кружечке эля и свернули в ближайшую таверну. Уселись за свободный стол. Я глянул на столешницу перед собой и онемел: на толстой грубой доске, потемневшей от времени и пива, было крупно вырезано ножом слово «gatecrasher» – «незваный гость». Я окликнул друзей и кивнул на эту надпись. Франческо вытаращил глаза от удивления, а Роберто улыбнулся, довольный, как будто только этого и ожидал. Таверна тоже называлась забавно: «The Royal hare», «Королевский заяц».

– «Gatecrasher» – это ведь не только «незваный гость». Это тоже заяц, – усмехнулся Роберто. – Тот, который норовит пройти без оплаты. Как же я сразу не догадался…

Мы просидели в этой заячьей таверне часа два, но ничего интересного не узнали. Про капитана Эскаланте тут никто не слыхал, и сам он не появлялся. Роберто подошёл к хозяину, спросил о чём-то, вернулся к нам и прошептал:

– Капитан Эскаланте может появиться в любую минуту. Нам лучше переночевать тут. Свободные места есть.

Это было разумно. Так что Роберто остался в «Королевском зайце» караулить Эскаланте, а мы с Франческо отправились в «Приют моряка» за вещами. Уже смеркалось, но никого из наших там не оказалось. Хозяин сказал, что Ян и Ханс нашли какое-то судно и перебрались на него ещё днём, а Руджеро исчез, и куда делся, неизвестно. Мы забрали свои пожитки, мешок Роберто и пошли назад.

Осенними вечерами в портсмутских закоулках темно, как на дне океана. Мы почти на ощупь пробирались по неровным мостовым, скользким после дождя. Франческо шёл впереди меня.

Вдруг я услышал за спиной какой-то шорох и возню, но обернуться не успел – почувствовал тяжёлый удар по голове и отрубился.

Думаю, вы уже догадались, что с нами случилось. Не знаю только, почему Роберто не предупредил нас об этом. Может, и сам не знал… Когда он рассказывал нам о хитростях вербовщиков в английский флот, не сказал главного: это днём они зазывают простаков на улицах да ходят по тавернам – а по ночам нападают на припозднившихся прохожих, как последние головорезы, и тащат на корабль. А с корабля не сбежишь. Нет, попытаться, конечно, можно, только неудача дорого обойдётся: поймают – повесят. Или пощадят, но формально: заменят казнь поркой. Назначат ударов триста плетью на корабле, с которого ты пытался бежать, или провезут по всем кораблям флота и выпорют на каждом…

А заполучить опытных матросов для этих вербовщиков – просто мечта. Вообще-то они рады кому угодно, море и виселица всякого примут, но с новичками надо возиться, учить их – а тут всё уже готово, пользуйся. Права и желания самих матросов никого не интересуют. Ведь что такое матросы, на их взгляд? Рабская сила, вроде галерников, а ещё «food for powder», пушечное мясо.

Мы с Франческо угодили в эту западню, как зайцы в силки. И очнулись уже на корабле флота его величества короля Англии Вильгельма III. Корабль, на который мы попали, назывался «Birmingham» – «Бирмингем».

Когда мы узнали, что это не торговый, а военный корабль, совсем упали духом. О том, чтобы бежать, нечего было и думать – мы ни на секунду не оставались одни. К тому же «Бирмингем» стоял далеко, у самого выхода в море. Прыгать в воду и пытаться доплыть до берега было бесполезно – нас бы тут же поймали и наказали.

Капитана «Бирмингема» звали Джон Рейнольдс. Помню, когда мы нанимались к голландцам, в генуэзском порту очень хвалили Яна Доннера, капитана нашего «Святого Христофора», говорили, что он хороший моряк, несмотря на то что и шкипер у него отличный. А про Джона Рейнольдса нам твердили одно: первая обязанность матроса – исполнять приказания. Капитан на корабле первый после Бога, и относиться к нему надо соответственно. Малейшее неуважение к капитану – и ты труп.

Наша с Франческо жизнь на «Бирмингеме» началась с того, что каждому вручили по монетке в качестве задатка и зачитали официальную бумагу. Я не совсем понял, как она называется по-английски, да и текст, признаться, не разобрал. Это был перечень обязанностей и свод законов для матроса – что можно, чего нельзя. Я усвоил только, что много чего нельзя, и больше половины проступков караются смертью. После этого каждый подписал договор. Должно быть, вы удивились, что мы добровольно согласились его подписать. Конечно, не хотели, но куда деваться? Один парень перед нами отказался подписывать – так ему надавали тумаков и потом его рукой поставили под договором крестик. Не придерёшься… А нам тумаки были ни к чему, и так всё болело. Мою голову ломило от ночного удара, и предметы то и дело начинали плясать перед глазами, а Франческо был весь в синяках – эти вербовщики не смогли оглушить его сразу, и он кинулся в драку, а теперь при любом движении морщился и потирал бока. То ли ещё будет…

– Доброе утро, – раздался знакомый голос. Мы с Франческо обернулись – и увидели нашего Руджеро. На сердце сразу потеплело. Мы крепко обнялись.

– Ты как тут оказался? – спросил я.

– Не надо было пить с кем попало, – проворчал Руджеро и, по своей привычке, прибавил несколько солёных слов. – Вот так. Выходит, теперь нескоро вернусь домой в Пезаро…

Поговорить мы не успели – всех выгнали на палубу заниматься делом. Дел было невпроворот. Насколько я понял, сегодня «Бирмингем» должен был отправиться в Плимут, так что тут лихорадочно шли последние приготовления. Хотя, по-хорошему, работы было не на один день. Корабль ещё не прибирали, везде в беспорядке валялись снасти и мусор после погрузки. Боцману это очень не нравилось. Звали этого боцмана Майкл Боу, и под руку ему лучше было не попадаться. Один матрос-новичок едва не опрокинул ведро со смолой, и боцман отлупил его так, что бедняга только ойкал да втягивал голову в плечи.

К борту «Бирмингема» подошёл баркас с запасами пресной воды, и нам велели таскать бочонки. Утро стояло тихое, холодное, море покрывала осенняя мгла, а на корабле стоял крик и шум от работ. Я заметил забавную вещь: боцман и офицеры то и дело пускали в ход кулаки, ругались и кричали почём зря – но не сквернословили: позже мы узнали, что это было запрещено. Особенно доставалось бестолковым новичкам. Пока мы разгружали баркас, на палубе вовсю шла уборка. Франческо поскользнулся на мокрых досках с тяжеленным бочонком в руках, едва не упал навзничь. Поставил бочонок и перекрестился – если бы упал, мы бы его не собрали… Как только закончили с погрузкой, нас отправили заниматься такелажем, приводить в порядок снасти. Боцман сразу разглядел, что мы умеем чинить канаты и вязать узлы. И то хорошо – хотя бы не окажемся тут трюмными крысами, как когда-то на «Святом Христофоре».

Мы долго выхаживали якорь. У англичан на этот случай имелась специальная песня, с ней легче было работать. Песня оказалась очень красивой, а работа – тяжёлой, как на галерах. Поднять якорь такого корабля, как «Бирмингем», – это вам не шутки, даже если к шпилю поставлено много матросов. Запев чередовался с припевом, который все повторяли хором, скрипели вымбовки, когда мы на них налегали, лязгали железные стопоры шпиля, не дававшие ему вращаться назад, а толстенный мокрый канат с тяжёлым якорем на конце медленно, с трудом поднимался из воды, скрипя от натуги… Когда мы наконец подняли якорь и поставили паруса, пробило восемь склянок, четыре часа дня. Весь день мы проработали без передышки. От усталости меня мутило, голова разламывалась. И Франческо так вымотался, что даже говорить не хотел. Встал у фальшборта, вытер с лица пот и тупо уставился на воду. Я тихо сказал ему:

– Всё, теперь выучим английский язык. Заговорим, как на своём родном.

Он поглядел на меня с отчаянием:

– Серджо, что теперь с нами будет? Мы же тут пропадём!

– Может, и не пропадём, – ответил я без особой надежды. – Главное – самим не лезть в петлю.

Боцман Боу схватил нас за плечи своими железными ручищами и пихнул к концу, который нужно было вытянуть и закрепить. В моей голове опять зазвенело, и палуба закачалась перед глазами – но деваться было некуда. Мы с Франческо ухватились за конец вместе с другими и стал вытягивать. Хотя врать не буду – мне очень захотелось развернуться и со всей силы дать этому боцману по его широкой физиономии разок-другой, чтобы обращался с нами повежливей. Один новичок так и сделал, только ударить боцмана не успел: сам получил от него такой удар, что отлетел и упал на спину, задыхаясь. Кое-как встал и вытер кровь с губ. Боцман даже не стал ждать, когда он отдышится, схватил его за шиворот, вернул на место и огрел линьком. Вообще-то в другое время нападение на боцмана могло бы стоить этому парню жизни. Это сегодня ему сделали скидку на то, что он новенький.

Я вспоминал два наших прошлых корабля и невольно сравнивал. Сразу бросалось в глаза, что здесь много муштры, бестолковой суеты и разных мелких правил, за выполнением которых следят строже, чем за качеством работы. Свои вещи в жилой палубе надо было держать не в чём попало, а в парусиновом мешке строго определённых размеров и формы: длиной три фута, с круглым днищем диаметром один фут. Нам пригрозили поркой, если мы не приведём свои мешки в порядок к завтрашнему дню, так что мы занялись этим в первую же свободную минуту на «Бирмингеме» – и обнаружили мешок Роберто. Вербовщики, которые схватили нас на улице, забрали и все вещи, которые мы несли с собой. Бандиты, бандиты, а работают аккуратно…

– Ну вот, Роберто остался без вещей, бедняга, – посочувствовал Франческо.

– Зато он свободен как ветер, – проворчал я.

Франческо тяжело вздохнул:

– И что с его вещами делать?

– Сложу к своим. Бог даст, когда-нибудь ещё встретимся с ним – обрадуется.

Мне не хотелось рыться в вещах Роберто, но всё-таки пришлось разобрать его мешок, чтобы уложить всё по-новому. Там оказался обычный матросский набор – одежда и всякие мелочи. Не было ни табака, ни амулетов, которые найдутся почти у каждого матроса. Только несколько красивых раковин. Я поразглядывал эти раковины, завернул каждую в тряпицу, чтобы не сломались, и уложил со своими вещами. От их вида меня взяла тоска. Не вязались они с тем, что нас сейчас окружало. Такие раковины можно подарить девушке – или привезти домой, чтобы напоминали о прошлых странствиях… Я сложил всё как следует и потуже завязал свой мешок узлом, которому меня научил Роберто. Пока Роберто был рядом, я чувствовал себя как за каменной стеной – он всё знал и ничего не боялся. А теперь нам предстояло всё решать самим.

В восемь вечера судовой колокол отбил восемь склянок, и сразу после этого раздался пронзительный свист боцманской дудки: всех вызывали наверх. Мы помчались на палубу – проверять крепления и узлы, втугую обтягивать паруса… Только когда это было сделано, нам с Франческо удалось немного поспать.

Я заснул, едва закрыл глаза. Мне приснился ночной портсмутский рейд, огни прибрежных зданий, силуэты кораблей над тёмной водой, стук вёсел в уключинах[43] и тихий плеск. Шлюпка медленно приближалась к высокому судну. Его корпус был обшит тёмным деревом. Мы подошли к нему со стороны кормы. Окна кормовой надстройки приветливо светились жёлтым, а над ними, в окружении замысловатой резьбы, я разглядел рельефное имя корабля: «Морской ангел» – и с изумлением поглядел на Роберто, сидевшего напротив меня. Он едва заметно усмехнулся. Его глаза блестели от удовольствия, как будто он нашёл то, что давно искал…

Нас разбудило пение посыльных с вахты: «Во славу Господню, семь миновало, пройдёт и восьмая. Аминь!» Мы с Франческо соскочили с коек и помчались наверх, боясь опоздать. Уже стемнело. Раздались команды, которых я не понял, – но посмотрел на паруса и сам по ходу работы сообразил, что нужно делать. Когда паруса привели в порядок, мы встали по местам, глядя вперёд и ёжась от промозглого норд-оста, который свистел в снастях. До чего же унылые и холодные ночи в этих северных широтах… Я спросил:

– Франческо, ты что-нибудь слышал про корабль «Морской ангел»?

Франческо помотал головой и недоумённо пожал плечами:

– Нет. А что это за корабль?

– Не знаю.

Он растянул рот в белозубой улыбке:

– Ты говоришь прямо как Роберто! – Помолчал и прибавил: – Эх, как всё-таки жалко, что Роберто не знает, где мы. Ну, может, догадается? Вот бы он нашёл этого капитана Эскаланте, а тот вытащил нас отсюда!

– Только капитан Эскаланте теперь и сможет нас отсюда вытащить, – проворчал я.

Хотя, если он существует, что-то не слишком спешит всем помогать. Да и вряд ли существует. Нам сейчас тоже не до сказок. Угодили в плавучую тюрьму, и деваться некуда – придётся либо привыкать, либо отправляться на тот свет. Туда англичане нас отправят в любой момент, за ними не заржавеет – но это всегда успеется. Я бы пока задержался.

На следующее утро, в смертельную рань, едва послышались звуки боцманской дудки, все кинулись бежать наверх, как полоумные. Да уж, испанцы или голландцы так спешить не станут, даже на пожар. Мы с Франческо тоже помчались что есть мочи – и правильно сделали. Вскоре я узнал, что на «Бирмингеме» матросу, прибежавшему по сигналу последним, полагалась порка. То есть каждый аврал мог закончиться для кого-то минимум дюжиной ударов девятихвостой кошкой.

Холод стоял собачий, сыпал мелкий дождь, но ежедневной уборки это не отменяло. В итоге мы почти два часа провели, шлёпая по ледяной воде: сперва оттирали палубу пемзой, потом окатывали её водой и выгоняли эту воду за борт. Учитывая размеры корабля, это было дело не быстрое. На «Святом Христофоре» и на «Валенсии» тоже проводилась ежедневная уборка, как на любом судне, – без чистоты не будет дисциплины, а без дисциплины не будет плавания, это понятно. Но здесь ты ощущал себя рабом, как на галерах, и обращались с тобой соответственно.

Ещё и боцман Боу с утра был не в духе. Одного новичка, который рядом со мной скрёб палубу, стоя на коленях, он пару раз поторопил, но результата не увидел и выпорол его линьком так, что тот закашлялся. Я посмотрел на этого парня – вид у него и без боцмана был не ахти какой. Лицо бледное, на щеках лихорадочный румянец пятнами. Я заговорил с ним, не отрываясь от работы, спросил, как его зовут. Его звали Дональд, он сказал, что новенький и до ужаса боится моря. Оно и видно… Я хотел его подбодрить, пытался подобрать для этого английские слова из своего небогатого запаса, но в итоге сам схлопотал линьком по спине: боцману не понравилось, что мы отвлекаемся на разговоры.

Днём раздался приказ «Корабль к бою готовить!» и зазвучала непрерывная барабанная дробь. Горизонт был пуст, ни единого судна – это оказались просто учения. Впрочем, не так уж и просто.

От нас требовалось в максимально короткое время приготовить корабль к бою. На учениях всё делали точно как в реальном бою, только не стреляли. Нам с Франческо полагалось бежать на вторую пушечную палубу и вместе с другими откатывать орудия от орудийных портов. Хвастаться не буду: мы чуть не надорвались. Тяжесть это была адская. Мы вшестером еле-еле откатили здоровенную пушку. Примчались «пороховые обезьяны», юнги и матросы-первогодки, тоже почти мальчишки, и притащили порох и боеприпасы. Пушкари быстро заряжали пушку, засовывали туда порох, ядро, пыж[44], после чего от нас требовалось как можно быстрее подкатить орудие обратно к пушечному порту, закрепить его и навести ствол на цель специальными рычагами. Офицеры подгоняли нас криками и руганью и следили, чтобы никто не отлынивал.

В это время другие матросы «Бирмингема» бегали по трапам вверх-вниз, как сумасшедшие муравьи, – готовили место для воображаемых раненых, уносили наши вещи, а на их место выволакивали снизу лазаретные койки.

Вдруг раздался громкий шум трещотки. Все бросили то, чем занимались, и опрометью бросились на палубу. Трещотка была сигналом отражать абордажную атаку. Не успели мы перевести дух, как раздалась команда «Огонь!!!», – и все попадали на палубу. Мы с Франческо на миг замешкались, и нас крепко ударило по головам струёй ледяной воды из пожарного насоса. Вода на учениях изображала летящие ядра и картечь. Потом нам пришлось вернуться на пушечную палубу, потом опять бежать наверх отражать очередную абордажную атаку – и так до тех пор, пока мы окончательно не выбились из сил. А капитан и офицеры всё это время стояли с такими невозмутимыми физиономиями, что злость брала. Офицеры тоже приготовились к бою – оделись как полагается, натянули шёлковые чулки – считалось, что в случае ранения шёлковые чулки лучше обычных, – встали по местам и знай себе командовали, покрикивали на нас и ругались. Попробовали бы они побегать, как мы, подвигать пушки…

После того как мы не по разу изобразили всевозможные виды боя и перевернули корабль вверх дном, нас заставили привести всё в идеальный порядок: вернуть пушки на место и установить их ровно, одна к одной, унести вниз лазаретные койки, вынести наверх мешки с нашими вещами… Пятерым матросам не повезло: одни во время учений путали команды, другие делали не то, ленились или слишком медленно двигались. Каждого было приказано выпороть. Так и знал, что без этого не обойдётся.

Наказывать здесь любили, каждое наказание было обставлено как торжественная церемония. Всю команду выстроили на палубе у грот-мачты. Офицеров – отдельно, на шканцах, матросов и солдат – внизу. Барабанщики приготовились отбивать дробь. Под конвоем привели первого матроса. Его звали Джек. Ему зачитали его проступок и назначенное наказание. У Джека был равнодушный вид – его пороли явно не впервые.

– Раздеться! – раздался приказ.

Джек обнажился до пояса и встал на поднятую решётку люка, широко расставив ноги. Его привязали за руки, Джек вздохнул и приготовился терпеть. Я оказался прав: он стоял на этой решётке не в первый и даже не во второй раз, его спина уже вся была покрыта рубцами. Подошёл боцман Боу, достал из суконного мешка кошку-девятихвостку. Правда, эта кошка была куда короче, тоньше и легче той, следы от которой навсегда остались на моей спине. Оно и понятно – эта обыкновенная, а мне тогда пришлось познакомиться с воровской.

Раздалась барабанная дробь. Боцман отошёл от Джека на два шага, замахнулся и ударил его, одновременно делая шаг вперёд и таким образом увеличивая силу удара. Всё шло строго по плану – удар за ударом через равные промежутки. После того как Джек получил свою дюжину, его отпустили, и он всё с тем же равнодушным видом отошёл в сторону.

Привели второго, его звали Стэнли. С ним повторилось то же самое. Только Стэнли плохо переносил боль и закричал после первого удара – а назначили ему две дюжины… Чтобы не видеть, как он вздрагивает и корчится, я глядел под ноги или осторожно посматривал вверх, на мостик, на офицеров. Офицеры явно скучали. У одного вообще был такой вид, будто он вот-вот заснёт. Правда, это не мешало ему стоять мучительно прямо, словно он проглотил шомпол. Если он и правда прямо тут уснёт от скуки, наверно, будет спать стоя, как боевой конь, всё с тем же безучастным выражением. Бедняга Стэнли корчился, стонал, кричал и судорожно стучал босыми ногами по палубе, но офицеров это ничуть не волновало – тому, кого наказывают, и должно быть больно, это в порядке вещей. Уж порядок-то они любят… В начале второй дюжины Стэнли закричал сильнее и, по-моему, даже запросил пощады – я толком не разобрал. Но никто и бровью не повёл. Через два удара он потерял сознание. Боцман Боу вопросительно посмотрел на капитана Рейнольдса:

– Мне продолжать, сэр?

– Продолжайте, – был ответ.

Стэнли, без сознания висевший на верёвках, получил оставшиеся четыре удара, после чего его освободили, положили на палубу и окатили водой. Пока он приходил в себя и с помощью друзей поднимался на ноги, привели третьего матроса…

Такими зрелищами нам теперь предстояло любоваться регулярно. В тот раз ещё мало кого наказали. Позже случались дни, когда у боцмана уставала рука от кошки, и его заменяли помощники, а палуба возле грот-мачты вся покрывалась кровью, как пол на скотобойне.

Клянусь, если бы на «Бирмингем» напали пираты, я бы их с удовольствием поддержал. Только они не нападут – пираты же не дураки и не самоубийцы нападать на военные суда… Я стоял, слушал барабанную дробь, удары плети и сдавленные стоны очередного матроса и думал, как бы нам поскорее сбежать отсюда. Чем дольше я находился здесь, тем сильнее ненавидел и англичан, и их порядки, и своё проклятое невезение.

Руджеро относился ко всему спокойно, а Франческо думал о том же самом. Как только выдалась свободная минутка, он подошёл ко мне и горячо зашептал:

– Давай сбежим отсюда в Плимуте! Куда угодно!

– Тихо! На месте разберёмся.

Если бы кто-нибудь услышал и понял, о чём мы говорим, нам бы попало по первое число за такие разговоры.

Теперь мы с Франческо старались работать как можно лучше, чтобы не схлопотать наказание, и с нетерпением ждали остановки в Плимуте. Но, когда пришли туда, лишний раз убедились, что находимся на корабле на положении рабов: на берег нас не пустили. Никого из матросов не пустили на берег – чтобы не сбежали.

Конечно, нас не имели права силой удерживать на судне, это же не тюрьма, а мы не заключённые. Но всё, что мы могли тут поделать, – это подать жалобу морскому начальству на берегу. Когда-нибудь потом, задним числом. Вот так, хоть плачь, хоть смейся… Королевские чиновники выбрасывали такие жалобы не читая. Стало быть, выходило, что мы всё-таки в тюрьме.

Когда мы это осознали, то разозлились не на шутку. Начали выдумывать, что предпринять, чтобы обмануть начальство и сбежать, несмотря на риск и все запреты. У нас родилось несколько планов, один безумнее другого. Руджеро заметил, что нам неймётся, догадался, в чём дело, и коротко посоветовал:

– Не дурите! Пока терпите. А потом всё как-нибудь образуется.

Мы подумали-подумали да и послушались его. Перестали дёргаться, смирились… От этого сразу полегчало, хотя и унижения никуда не исчезли, и кучу тупой работы за нас делать никто не стал. Но хотя бы мы сами прекратили себя изводить попусту. Может, и хорошо, что мы тогда не попытались сбежать. У нас ничего бы не вышло – пропали бы ни за что, да и всё.

К тому же мы брали пример с Руджеро: вот кому больше всех приходилось себя перебарывать. Спросите, почему? Да потому, что он привык ругаться, как тысяча чертей, а тут это было строго запрещено. Мы видели, чего ему стоило сдерживаться, – но всё-таки он справлялся, его ни разу не наказали за брань. Только по вечерам, забираясь в койку, отводил душу – но беззвучно. Я пару раз прочитал по губам…

Так началась наша жизнь на «Бирмингеме». Работа на износ, учения на износ, регулярные наказания, на которых необходимо было присутствовать, и хорошо, если не в качестве жертвы, множество правил, которые необходимо было выполнять… Бесконечные «Да, сэр!», «Есть, сэр!», «Будет сделано, сэр!», «Благодарю вас, сэр!», необходимость каждую минуту помнить, кто ты – и кто перед тобой, чтобы не забыть уступить дорогу, отдать честь, правильно обратиться… За малейшее неуважение к начальству здесь наказывали куда суровее, чем за ошибки по службе. Особенно за этим следил Эдвардс, первый помощник капитана, бесцветный круглолицый тип с монотонным голосом. Вообще, должен вам сказать, что моряки на этом корабле были не ахти какие, несмотря на бесконечную муштру. Наш Роберто дал бы фору всем здешним марсовым. Оно и понятно. Вот, казалось бы, чего стоило тому же боцману хоть раз взять и спокойно объяснить матросам, как и что надо делать? Наш боцман Дюнсте со «Святого Христофора» так и поступал, хотя тоже дрался будь здоров… Но боцману Боу такое даже в голову не приходило. Он настолько привык решать все вопросы кулаками и линьком, что почти разучился разговаривать. Если что шло не так, он или сам показывал, как надо, или бил.

Никакого просвета, скажете вы? А я отвечу, что человек ко всему привыкает. Может, это и страшно звучит, но это так. В ту осень, когда мы стояли в Плимуте и не могли сойти на берег, я понял, что к начальству, к идиотским правилам и к ежедневным зверствам, от которых никуда не деться, надо относиться как к плохой погоде. Защищаться по мере сил и не обращать внимания – по возможности.

После недолгой стоянки в Плимуте «Бирмингем» отправился ловить французов: Англия тогда воевала с Францией. Плавание оказалось не слишком удачным, затяжная непогода едва не вынудила нас вернуться в Плимут. Мы кое-как перетерпели шторм и нашли одного француза. Пустились за ним в погоню, но он удрал. Потом захватили другого, он сдался сразу, без боя. Мы повели его в Плимут, но снова разыгралась буря, он воспользовался этим и оторвался от нас.

Помните, я говорил вам про Дональда, которого сразу не взлюбил наш боцман? Корабельная жизнь быстро свела беднягу в могилу. Он еле-еле тянул лямку, пока его не наказали за то, что он замешкался во время уборки парусов. Он получил три дюжины плетей и после этого не оправился – стал кашлять кровью и сгорел буквально за несколько дней. Ещё трое погибли во время бури, сорвались с рея – один разбился о палубу, а двое других упали в море и утонули.

Во время осенних бурь мы оценили морские качества капитана Рейнольдса. Их у него попросту не было. В законах и правилах он отлично разбирался, а вот в морском деле мало что понимал, за него всё делали помощники, штурман…

А весной 1692 года мы пошли на Ямайку, в Порт-Ройал, – там находилась английская колония. Английские власти направили туда эскадру, чтобы приструнить французов, и мы должны были к ней присоединиться.

Когда я узнал об этом, был на седьмом небе от радости! Передать не могу, как нам осточертел этот «Бирмингем». Но сбежать с него мы пока даже и не пытались – куда? Плимут был нам совсем чужим. А Порт-Ройал – другое дело, там же моя Кармела! Я был уверен, что она не забыла меня и сумеет спрятать нас с Франческо от англичан. Всё, что от нас требовалось, – это уйти с корабля и разыскать её.

Во время долгих стоянок надо время от времени перепускать якорный канат, иначе он перетрётся. Даже самые прочные снасти в конце концов приходят в негодность, даже самое крепкое дерево гниёт или рассыхается, даже самая лучшая парусина рвётся… А с моряками море делает то же, что с канатами, деревом и парусиной. Море изнашивает тело и душу, перетруждает впечатлениями, страхом, работой без отдыха, бессонными ночами. Особенно остро это чувствуешь, когда подолгу не расстаёшься с ним. Если моряк месяцами не ступает на берег, морская соль словно пропитывает его душу насквозь, разъедает, как кожу на ладонях. И тогда в его глазах появляется выражение, которое не спутаешь ни с чем: он смотрит на море так, словно сам понемногу становится его частью. Так и есть. Море действительно открывает моряку свои тайны, но берёт за это высокую цену – жизнь. И даже если моряк уедет далеко, туда, где не шумит прибой и не кричат чайки, море будет владеть его памятью до последнего дня…

Нет, конечно, есть и такие, кого море дубит, как кожу. Они с годами только твердеют и грубеют от соли и ветра и становятся настоящими морскими волками – вот как наш Руджеро, не боятся ни жары, ни холода, ни качки, ни боли, ни усталости, ни смерти. Про таких англичане говорят: «Волосы – лини, кровь – смола».

Хотелось бы похвастаться, что нам с Франческо тоже всё нипочём, но лукавить не буду – мы не такие. Мы из тех, кого море рано или поздно изотрёт, как канат, истреплет ветрами, солнцем и солёными брызгами, как паруса… После нескольких месяцев службы на «Бирмингеме» нам казалось, что «Валенсия», «Святой Христофор» и солнце далёкого Виареджо были в какой-то другой жизни. Море не закалило нас, нет. Оно просто внушило нам, что когда-нибудь всё кончается. На этом корабле мы были как снасти, которые рано или поздно отслужат свой срок и порвутся – и тогда их заменят новыми.

Мы остановились на островах Зелёного Мыса. На берег нас опять не пустили, и нам оставалось только смотреть с корабля на сочную зелень, на склоны гор, на город вдали… Ребята в тот день желали капитану много хорошего. Впрочем, чтобы команда не взбунтовалась, местным торговцам и портовым шлюхам разрешили подняться на корабль, так что он на день превратился в смесь рынка и дешёвого притона.

А потом начался долгий океанский переход. Однажды, после очередных изнурительных учений, Франческо в изнеможении привалился к фальшборту. Вокруг его глаз залегли тёмные круги.

– Серджо, я больше не могу. Как мы дотянем до берега? Как ты думаешь, дотянем?

– Бог даст – дотянем. Надо дотянуть.

– Мне иногда не верится…

До Порт-Ройала оставалось ещё месяца два, при благоприятной погоде и удаче. Вокруг был океан, а у нас с Франческо началось то, что англичане в шутку называют «shore fever», береговая лихорадка – нестерпимое желание сойти на берег. А ещё у нас началась цинга, уже безо всяких шуток. Не стану вам жаловаться, просто скажу, что морская служба требует хорошего здоровья, а если его нет, превращается в сущий ад. И добавлю, что на «Бирмингеме» не было ничего хуже, чем захворать или просто поддаться усталости. Стоит раз дать слабину – и всё, пиши пропало. Мы с Франческо держались как могли. Перед нашими глазами всё ещё стояли те двое, которых запороли до смерти за то, что они ослушались приказа, отказались работать. Я до сих пор уверен, что они вовсе и не собирались бунтовать, просто страшно устали – цинга, муштра, тяжёлая работа… Но для начальства это выглядело как неповиновение, то бишь как бунт. Первый помощник капитана, Эдвардс, настаивал на самом строгом наказании для провинившихся – и, конечно, добился своего. В итоге один матрос умер в лазарете, куда его унесли без сознания, а второй отдал Богу душу прямо на решётке люка у грот-мачты. Когда его отвязали и положили на палубу, он не дышал. Плеть разодрала его спину так, что кожа свисала с неё лоскутьями, открывая рёбра, а палуба вокруг вся была в крови. Франческо смотрел на это бело-серый, как парусина, а когда всё закончилось и нам разрешили разойтись, кинулся к борту, и его вывернуло наизнанку. После этого он подставил лицо ветру и долго стоял, глядя на величавые горы белых облаков, стоявшие над горизонтом. Его губы дрожали, а глаза блестели.

– Ну уж нет. Я так умереть не хочу! Давай пообещаем друг другу, Серджо, что из кожи вон вылезем, но доплывём!!! – Он сжал кулаки до белизны в костяшках. – Вот хотя бы за этих двоих доплывём! Только скажи мне, какого… какого чёрта их не могли просто повесить и не мучить?! Это же не по-христиански!!! – воскликнул он, разумеется по-итальянски, и заплакал.

Корабли, на которых девятихвостая кошка не выходила из употребления, англичане называли «hell ship» или «bloody boat»[45]. Нам с Франческо казалось, что для «Бирмингема» это самые подходящие слова, по крайней мере, до тех пор, пока тут служит этот кровопийца Эдвардс. А просоленные матросы из нашей команды, у которых корма в ракушках[46], говорили, что до настоящего bloody boat нашему «Бирмингему» ещё ой как далеко. И рассказывали про другие корабли и других капитанов истории, от которых кровь стыла в жилах.

В хорошую погоду по вечерам раздавалось: «Hands to dance and skylark!» – «Команде танцевать и забавляться!». Это, наверно, единственное, что помогало не свихнуться или не броситься за борт от корабельной жизни. Мы собирались на баке, пели и танцевали. Кто-нибудь из бывалых матросов запевал, и все хором повторяли припев. Большинство матросских песен на берегу показались бы странным набором слов, причём не для женских ушей. А в море это было самое то. Хотя больше всего мне запомнилась песня без солёных шуточек – длинная история про моряка, затерянного в море. Почему запомнилась? А потому что в ней были такие слова:

Я слушал и всё время думал о Роберто Марино и о капитане Эдмундо Эскаланте. Эту песню у нас обычно запевал Ричард, средних лет, крепко сбитый, веснушчатый, с огненно-рыжими волосами. Как-то раз я не утерпел и спросил у него:

– Дик, а откуда ты знаешь эту песню?

– Да у нас её все знают.

– «Но если корабль он отыщет свой, то не придёт домой» – это как?

– Это очень просто, – усмехнулся он. – Если ты не найдёшь корабль, он сам тебя найдёт – и о доме можно забыть. А у тебя с твоим другом разве не так? Я помню, как вас приволокли сюда в Портсмуте – ну точно два мешка с костями. То-то же, приятель.

– А ты сам, добровольно нанялся?

– Да. Что мне было делать на берегу? Мать с отцом померли, а малютка Полли вышла за старого мельника. Вот тогда-то Ричард из Хэмпшира и решил податься в моряки…

Подошёл Франческо. Ричард поглядел на него и спросил:

– Как вас занесло в Портсмут? Раньше у нас итальянцев не бывало.

Мы коротко рассказали.

– Ясно, – протянул он. – Ну, вы держитесь, парни. А то в последнее время народ пошёл хилый. Глядишь, только поступят на корабль – и уже отдают швартовы…[47]

Не скажу, что нас ободрили эти слова. Я постарался выкинуть их из головы и стал думать про песню. Всё-таки мне казалось, что в ней говорилось не о простом корабле вроде нашего. Найти свой корабль – совсем не то же самое, что оказаться на корабле против воли. Я бы тоже хотел найти свой корабль. Вот только почему с него нельзя вернуться домой?..

Подаренная стариком Библия была на английском языке. Я умел читать по-итальянски, а вот по-английски едва разбирал – англичане же пишут не так, как говорят. Но это было не важно. Я завернул книгу в кусок чистой ткани и положил в свой мешок, рядом с раковинами Роберто.

Вы, конечно, уже поняли, что мы не сбежали с корабля. Спросите, почему? Не решились. Кармелу я не нашёл, а без неё побег мог кончиться плохо. К тому же мы узнали, что в Англию вернёмся ещё нескоро, стало быть, рано или поздно нам представится действительно удобный случай сбежать. Главное – не делать глупостей, не пороть горячку. Лучше потерпеть лишний месяц или даже лишний год, чем жениться на дочке канатного мастера[49] – очень уж скверный у неё характер.

Мы правильно поступили. Позже я не раз слышал, что на Ямайке беглецу почти невозможно скрыться: местные легко находят дезертиров и за вознаграждение возвращают на корабль. А там, если повезёт, ждёт петля, а если не повезёт – порка на всех кораблях флота. Такой смерти даже врагу не пожелаешь.

Один английский лорд, большой патриот, так мечтал о могуществе Англии на море, что однажды в парламенте заявил: «Лучшие стены Британского королевства – это деревянные стены!» – то бишь борта линейных кораблей. Перед каждым сражением нам повторяли эту фразу, так что я её хорошо запомнил. А во время сражений всегда думал, что никакие стены эти не деревянные. Я сам был частью такой стены.

Знаете, почему пушечные палубы английских военных кораблей выкрашены в красный цвет? Он нужен, чтобы реки крови не так бросались в глаза и не слишком пугали тех, кто ещё жив и вынужден продолжать бой – под страхом смерти, разумеется. Кто работал во время сражения на пушечной палубе нашего «Бирмингема», знает, что такое ад. От залпов содрогается весь корабль, стоит такой грохот, что закладывает уши и ломит голову. Пушки прыгают от отдачи, нестерпимо жарко, дым ест глаза. Ядра неприятеля влетают в пушечные порты, проламывают борта и убивают твоих товарищей, и ты почти уверен, что следом убьют тебя, и хорошо, если убьют на месте. Но бояться некогда – надо работать. Изнурительные учения теперь служат добрую службу – хотя что тут доброго, если подумать… Палубу посыпают песком и поливают водой, чтобы босые ноги не скользили. Постепенно вода под ногами смешивается с кровью, но на это почти не обращаешь внимания. Пот заливает лицо, несмотря на повязанную косынку, всё тело ломит, неповоротливая пушка кажется неподъёмной, но остановиться нельзя даже на минуту. Лейтенанты орут, чтобы мы поторапливались. Того, кто замешкается или замрёт от страха, ждёт сами знаете что – а там, на неприятельском корабле, в тебя без устали прицеливаются и стреляют такие же измученные, грязные, перепуганные парни, которым хочется выжить не меньше, чем тебе. Они, как и ты, мимоходом бормочут молитвы, перемежая их ругательствами, когда приходится ворочать тяжеленные орудия, они тоже во время залпов вспоминают дом и гадают, доведётся ли ещё раз увидеть мать, невесту или жену, да и просто родные края… Вдруг ядро попадает в матроса, с которым ты целый год служил бок о бок, его внутренности вываливаются наружу, и кровь заливает красную палубу. А ты продолжаешь своё дело, чтобы вспомнить и погоревать об убитых после, когда всё стихнет, – если, конечно, сам останешься жив…

Роберто был прав, когда говорил мне, что ко всему можно привыкнуть. Я со временем привык даже к этой кровавой каше. Единственное, что так и не уложилось в моей в голове, – «пороховые обезьяны», юнги, совсем ещё дети. Я никак не мог отделаться от вопроса, зачем им тут быть и видеть всё это? Хорошо, если им исполнилось хотя бы по двенадцать-тринадцать лет. На нашем «Бирмингеме» служили несколько юнг, и двоим из них было по десять… Когда мы схватились близ гвианского берега с французским галеоном «Изабель» и стало жарко, один юнга, Адам, так перепугался, что хотел спрятаться в пороховом погребе. Но там стоял вооружённый часовой с приказом стрелять во всякого, кто попытается укрыться от сражения. В юнгу он на первый раз стрелять не стал, просто дал ему хорошую затрещину и отправил назад.

Адам прибежал и протянул нам порох. Его руки дрожали, он кусал губы, чтобы скрыть страх и отчаяние, но напрасно – по щекам в два ручья текли слёзы. Он зло смахнул их рукавом и немедленно побежал за новой порцией пороха, потом вернулся, и так без конца. Вот уж насмотрелся мальчишка на выстрелы и на убитых в тот день. В конце боя на его глазах разорвало ядром его друга Харди, второго десятилетнего юнгу на корабле…

Французов мы потопили – так уж получилось. В близком пушечном бою французы всегда предпочитают бить по мачтам, по снастям, чтобы попортить такелаж и лишить противника способности маневрировать, а у англичан – то бишь у нас – другая тактика: в упор стрелять по корпусу. При должном упорстве и настойчивости это позволяет нейтрализовать артиллерийскую команду и захватить корабль. А тут то ли мы взяли слишком низко, то ли корпус «Изабель» оказался непрочным – у неё открылась сильная течь, и она стала тонуть.

Во время боя я думал только о том, чтобы следующий выстрел прогремел как можно быстрее и попал точно в цель. А когда французы пошли ко дну, почему-то почувствовал себя убийцей. Я видел, как тонул их галеон – нас вызвали с пушечной палубы наверх для абордажного боя, только бой не понадобился: на тонущем корабле взорвались остатки пороха, и это решило дело. Большинство французов погибло при взрыве, но некоторые упали в воду живыми и могли бы ещё держаться на плаву, если бы их не поубивало запоздалым залпом с нижней батарейной палубы «Бирмингема». Ядра подняли фонтаны брызг, а когда вода успокоилась, этих бедняг уже не было.

Между кораблями плавали обломки дерева, куски парусов, тела погибших. А когда взорвался порох, французов разбросало кого куда. Один французский офицер взлетел на воздух, падая, запутался ногой в снастях и повис вниз головой. Развороченный корабль медленно погружался в воду, а этот француз так и висел, беспомощно раскинув руки. Я почему-то его запомнил. Казалось, что он смотрит на нас, хотя ни на кого он не смотрел. Знаете, как иногда кажется, что мёртвые смотрят… Обломки «Изабель» догорали, а море было такое чистое, спокойное, сине-зелёное.

– Если ты не убьёшь, тебя убьют, – тихо сказал мне Франческо, когда всё стихло. – Не французы – так свои же убьют потом… Знаешь, Серджо, я хочу домой. Ну её совсем, эту службу. Не могу я к ней привыкнуть. – Франческо потряс головой. – Слушай, у тебя в ушах не звенит?

Ещё бы не звенело в ушах. Когда все орудия борта дают залп, тебя словно пробивает насквозь, такой получается грохот. Корабль содрогается от киля до клотика. Особенно гремят выстрелы на закрытой пушечной палубе – наверху, может, было бы полегче… Я тоже от этих пушек немного оглох.

Я пошёл поглядеть, как там Адам, – за день мальчишке досталось столько, что не каждому взрослому по силам. Но Адама нигде не было видно. И среди погибших его не оказалось. Я долго искал его по всему кораблю и наконец обнаружил в укромном уголке за снастями. Адам забился туда и сидел, уткнувшись лицом в острые коленки.

– Адам! – позвал я. – Ты чего?

Хотя я прекрасно понимал, что с ним творится. Со мной было то же самое, когда я увидел мёртвым своего брата Фабиано. Правда, мне тогда не надо было бегать со всех ног, подносить пушкарям порох, и мне никто не грозил расстрелом за трусость… Адам посмотрел на меня красными глазами, хотел что-то сказать, но у него задрожал подбородок, и он замолчал. Я тряхнул его за плечи.

– Не говори никому, что я здесь, – наконец выдохнул он. – Я… я прыгну за борт, как только стемнеет… – Он не смог больше говорить, отвернулся и стал тереть глаза грязными кулаками.

Я сел рядом с ним и сказал нарочито равнодушно:

– Вот ещё что выдумал. Зачем это тебе?

– Я не смогу тут… Ненавижу этот корабль!

– Ну, так дела не делаются. Смотри сам: прыгнешь в море, утонешь – или тебя съедят акулы… Потом попадёшь в ад – все самоубийцы попадают в ад. А оттуда-то уже не сбежишь. Выходит, что и отсюда сбегать нет смысла.

Он помотал головой:

– А здесь разве не ад?

– Здесь он не навсегда… Знаешь, Адам, я был почти как ты, когда погиб мой старший брат.

– Отчего он погиб?

– Берберские пираты убили. Пуля попала прямо в сердце. Никогда не забуду, как он лежал с дырой в груди.

– Я тоже никогда не забуду то, что было сегодня, – сказал он тихо. – Ты видел, что стало с Харди?

– Видел, – вздохнул я. – Ты сам не старайся забыть. Море поможет.

– Что, правда? Мне все говорят, что море помогает…

– Правда.

Он помедлил немного и признался:

– Наверно, я трус… Харди вот никогда не трусил… а я испугался больше всех… Хотел спрятаться – часовой меня чуть не застрелил… Хорошо тебе – ты ничего не боишься…

Я невесело усмехнулся:

– Это я-то не боюсь?

– Но по тебе этого не видно.

– Все боятся, уж поверь. Вылезай-ка отсюда, тебе надо поесть и отоспаться. Завтра трудный день, проклятые французы могут дать нам сдачи.

Он вылез и спросил спокойно, словно это его не касалось:

– Что, будет хуже, чем сегодня?

– А кто его знает. Увидим.

– Как ты думаешь, Харди уже в раю?

– Наверняка.

– Значит, ему лучше, чем мне, – задумчиво сказал он и вздохнул. – Выходит, всё справедливо. Он был смелый, а я трус.

– Все бы такими трусами были, – проворчал я.

– Но я тоже стану смелым, обещаю!

– Только в рай не спеши, хорошо?

Адам грустно улыбнулся и кивнул. Я подумал, что у него это пройдёт, когда он отдохнёт и придёт в себя, но на всякий случай решил за ним присматривать. Жалко парня, он вылитый мой братишка Антонио. Как его занесло в море? Неужто родители отпустили? Или он сирота?

Адам правильно сравнил нашу жизнь с адом, и дело тут было не только в войне – жара стояла такая, что казалось, ещё чуть-чуть, и океан закипит. Самое настоящее адское пекло. Оно и немудрено – мы же находились почти на экваторе. Ветер не освежал, и даже в трюмах было не спастись от влажного зноя. Днём солнце стояло почти отвесно над головой, а раскалённая палуба жгла ноги. Натянутые тенты мало спасали. Пресной водой мы запаслись на островах совсем недавно, но она уже потемнела, и в ней завелись какие-то дрянные личинки. И такую приходилось пить – куда деваться-то? В такую погоду хочется одного: лечь куда-нибудь в тенёк, закрыть глаза и не шевелиться. Но из-за этой стычки с французами нам всем только прибавилось работы – надо было скорей хоронить убитых и прибирать корабль, отмывать с него кровь. В такую жару медлить нельзя, и так дышать нечем. Не спрашивайте, как у нас хватало сил заниматься всем этим после боя – я и сам не знаю. В те дни нам с Франческо казалось, что мы устали на всю оставшуюся жизнь.

Но больше всего работы досталось нашему корабельному врачу. Раненых было десятка два, в лазарете густо пахло кровью, стоны и крики оттуда разносились на весь корабль. От пушечных ядер раны сами понимаете какие… Врач до ночи делал операции. Чтобы сэкономить время, в простых случаях он поручал ампутации корабельному плотнику, который умело обращался с пилой. Джеку отрезали руку по локоть, а боцману Боу, который без конца порол Джека, раздробило правое колено, и врачу пришлось отнять ему ногу.

Вы спросите, почему я сказал Адаму, что завтра трудный день и французы могут дать сдачи? А вот почему. Наша стычка с галеоном «Изабель» произошла в океане, где-то против гайанского берега. О ней я вам уже немного рассказал, но ею дело не кончилось: издали бой наблюдал другой корабль. Наши офицеры его узнали, это был французский линкор «Le Gagnant», «Победитель», мощный, ничуть не слабее «Бирмингема». Если бы он вмешался, исход боя оказался бы совсем другим, – но «Победитель» почему-то не вмешался. А капитан Рейнольдс получил приказ приструнить французов – для того ведь мы и таскались в этих водах туда-сюда… Ясное дело, капитану стало интересно, отчего это француз бросил соотечественника погибать, а сам пошёл к дикому, гиблому берегу Суринама, тем более что Суринам принадлежит Голландии, которая, как и мы, воюет с французами? Суринам ещё называют Голландская Гвиана… Чтобы разобраться, мы пошли следом за «Победителем». Если встретимся, нас опять ждёт бой.

И теперь на горизонте в жарком мареве едва виднелся высокий силуэт «Победителя». Его паруса были подняты в надежде поймать слабый, горячий ветер. Так матросы ловят губами каждую каплю пресной воды из своей жалкой ежедневной порции в этом пекле. Вот ведь незадача: моряки всю жизнь проводят на воде – и больше всех страдают от жажды…

К закату ветер усилился, в небе на норд-весте даже появилось подобие облаков. Мы преследовали француза всю ночь, не теряли из виду его огни, а на следующий день на пылающем горизонте показалась зелёная полоска суши.

– Это Суринам, – произнёс Ричард, щурясь на него из-под руки, тёмной от смолы, и многозначительно поглядел на нас с Франческо. – То ещё местечко. Тут жёлтая лихорадка, крокодилы и вот такие пауки. – Ричард показал свою широкую ладонь, растопырив пальцы. – Мохнатые, как черти.

– Господи помилуй! – ахнул Франческо.

– Мы как-то остановились здесь, чтобы взять пресную воду, и один такой свалился на меня, когда я сел отдохнуть у дерева. Эти пауки ловят и едят птиц, жаб и даже змей. Ещё тут живут огромные синие рогатые жуки.

– И рогатые лягушки, – прибавил ещё один матрос, Боб.

– А рогатые мужья? – к нам подошёл Эдвард Меткий Стрелок, коренастый, с короткими ногами. Уж не знаю, за что его так прозвали – то ли за меткость в бою, то ли за то, что не пропускал в портах ни одной юбки.

Все заржали.

– Это уж как ты постараешься!

– Местные дамы тебе вряд ли понравятся, – заметил Ричард. – Уж очень они чёрные.

Переждав смех, Ричард продолжил:

– А в здешние леса лучше вовсе не соваться – пропадёшь… В болотах живут пятнистые жабы, а змей тут – как в Англии кроликов.

– Ещё тут водятся колючие рыбы, – подхватил Боб, глядя на изумлённого Франческо. – С виду такая рыба как сом, но с шипами по всему телу, ни дать ни взять терновник с плавниками! А по листьям в суринамских лесах ползают гусеницы с длинной шерстью, как у собак!

– И лают, – закончил Руджеро.

– Зря смеёшься, Руджеро, – не спустил Ричард. – Тут есть даже живые цветы, они ловят бабочек и мух на лету и жрут только так! Сам видел, клянусь акульей печёнкой!

Мне тоже хочется вас чем-нибудь удивить, но врать не стану: не видал я в тех краях ни бродячих пальм, ни лиан-душителей, ни обезьян, покрытых чешуёй, ни зубастых бабочек. Зато встретил кое-что поинтереснее, то, чего никогда не забуду. Но об этом – в свой черёд.

…С утра в доме всё вверх дном. Бывают такие дни – всё из рук валится, посуда бьётся. Один старик в порту говорил, что это к перемене ветра. Он был прав, только я не поверил – небо чистое, как душа младенца, и жара такая, что даже шевелиться лень. Посидишь на солнце – изжаришься, как яйцо на сковороде. Я лежу во дворе, на крыше сарая. Наш дворик зарос виноградом, в его тени хорошо, прохладно, к тому же с этой крыши видно кусок улицы и море. Улица от солнца совсем белая, тени густые, а море синее-синее.

– Лючия, Виола, перестаньте баловаться! Святая Моника, да что ж это такое!

Из дома раздаётся звон посуды, шлепок и следом – плач Лючии. Это моя младшая сестра. Всего нас шестеро – я, братья Антонио и Пабло, сёстры Лючия, Анна и Виола.

– Серджо! – Мать появилась в дверях, вытирая руки о передник. – Вот бездельник, иди работай! Совсем разленился без отца!..

Я открыл глаза. Лёг отдохнуть на палубе после вахты и сам не заметил, как заснул. Опять мне приснился дом… Несмотря на ранний час, зной стоял нестерпимый. Ветер почти стих. Только бы его хватило дотянуть до земли… Всё это время «Победитель», которого мы преследовали, уверенно двигался на зюйд, а завидев побережье Суринама, с чего-то свернул на вест и медленно пошёл вдоль берега, словно разыскивал или высматривал что-то. Мы держались поодаль в океане и не спускали с него глаз.

Ночью умер наш боцман – вчерашнюю ампутацию ноги он выдержал геройски, но до утра не дожил, видно, потерял слишком много крови. Да и раны в такую жару плохо заживали, гноились… Новым боцманом стал Джейкоб, любимый помощник Боу. Кроме боцмана, утра не дождались ещё семь раненых. Их похоронили в море. Возле места, куда сбросили их тела, сразу собрались акулы. Волн почти не было, и прозрачная изумрудно-зелёная вода сверкала под солнцем так, что слепила глаза.

Прошёл ещё один день в адском пекле. К вечеру мы ползали по кораблю, как сонные мухи. Несколько матросов заболели от жары и теперь лежали в забытьи под тентом. Во время уборки Стэнли взял ведро, чтобы зачерпнуть воды за бортом, и вдруг упал на палубу прямо перед нами. Франческо окатил беднягу. Тот пришёл в себя, кое-как поднялся на ноги, прошёл несколько шагов, но опять упал на колени, и его начало травить. Мы быстренько подтащили его к борту, а потом довели до тента и положили рядом с другими. Не ровён час, помрёт. Наша команда редела с каждым днём.

Самое обидное – мы потеряли «Победитель» из виду. Нагнали бы его в два счёта, но ветер стал стихать, и установился полный штиль. Весь следующий день мы торчали на месте посреди океана и дохли от жары. Бедняге Стэнли и другим, кто накануне слёг от зноя, пришлось совсем худо. Двое умерли. И раненым в лазарете было не лучше. Джек, которому отняли руку, почти всё время бредил, а когда приходил в себя, просил разыскать его родных в Англии, подать им весточку. Матросы постарше в тот день перепробовали все способы вызвать ветер: свистели особым образом, царапали мачту, обливали паруса водой, спускали за борт швабру и болтали ей туда-сюда – ничего не помогало. Океан стоял гладкий, как зеркало, а солнце палило так, что было больно выходить из-под тента: раскалённая палуба жгла босые ноги не хуже сковородки.

– Надо высечь юнгу, это самое верное средство, я точно знаю! От его крика всегда поднимается ветер! – предложил одноглазый Фред. – Эй, Адам, иди-ка сюда!

Адам растерялся, не зная, то ли убежать, то ли послушаться и пойти. Я положил ему руку на плечо и сказал:

– А я слышал, что ветер не задует, пока грешник на борту не раскается.

– Хе-хе, и правда! – закивал Брайан. – Ты давно каялся, Фредди?

– А чего мне каяться? Тут без меня некому, что ли?

– О, глядите, у нас на борту святой!

– Беги в лазарет, доктор даст тебе работу, – посоветовал я Адаму, и он убежал.

Я и правда слышал про такую примету, это ещё Филиппо на «Святом Христофоре» рассказывал. Здесь многие в неё верили. Ребята стали искать в команде самого большого грешника, судили да рядили до самого заката, кто больше всех нагрешил, – чуть не подрались.

Всю ночь наши паруса провисели на реях, как старые тряпки. Над морем взошла полная луна, и в гладкой воде блестело её отражение, такое же огромное, как она сама. Я сменился с вахты, на которой было нечего делать, и лёг на палубе рядом с Франческо, но от жары не спалось. Я начал понемногу дремать, когда услышал тихие шаги. Открыл глаза и заметил Руджеро, который с загадочным видом подошёл к фальшборту. Он нёс в руках что-то белое. Мы с Франческо поспешили к нему, сгорая от любопытства.

– Тсс. – Он махнул на нас рукой. – Обождите пока в сторонке.

Он держал в руках белый платок, на каждом уголке которого было завязано по узлу. Руджеро некоторое время крутил головой, вглядывался в горизонт, потом посмотрел на наши паруса, сказал что-то странное так тихо, что мы почти не разобрали, и развязал на платке один узелок.

Наконец он кончил колдовать, осторожно свернул и убрал платок и подозвал нас.

– Что это ты делал? – удивился Франческо.

– Вызывал ветер. Завтра утром должен задуть. Только вы молчите об этом, а то его спугнёте!

Вот хотите – верьте, хотите – нет, а на рассвете в самом деле задул попутный ветер, и мы пошли в ту сторону, где в последний раз видели «Победитель».

Мы обнаружили его, когда он выходил из укромной зелёной бухты, и завязали бой, который продолжался почти три часа. Когда всё кончилось, огромное солнце уже тускнело и наливалось розовым над самым горизонтом. Лес на берегу потемнел, белая полоска прибрежного песка вдали потускнела. Французы сдались, их корабль стал нашим. В их трюмах оказалось несколько сундуков с золотом. Капитан Рейнольдс ликовал.

В судовых журналах о таких вещах пишут спокойно: название корабля, время и место, потери свои и противника. Я тоже, пожалуй, не стану рассказывать вам в красках про этот бой. Спросите почему? Да потому что не гожусь я для таких рассказов. Пускай о военных подвигах англичан красивыми словами говорят вербовщики, которые зазывают новичков в английский флот. А у меня для этого красивых слов не найдётся. Морские бои только на картинках выглядят красиво, а на деле – там страх, неразбериха, дым, кровь, разломанный рангоут да порванные ядрами паруса. В ушах – крики, выстрелы, брань и звон оружия, перед глазами – мешанина из тел, сабель и пистолетов, раскроенные головы, дыры от пуль, длинные сабельные раны, перекошенные лица… Мутит от запаха крови, пота и порохового дыма… Мы с Франческо честно сражались, хотя и без особой надежды. Были уверены, что нас убьют, – но опять выжили. Когда мы пошли на абордаж и оказались на палубе «Победителя», я выстрелил из пистолета и попал одному французу в бедро. Кровь хлынула из раны, заливая его одежду и палубные доски, он упал и корчился от боли, всё старался встать. Потом его кто-то пнул, он закашлялся и всё время зажимал свою рану руками. Наконец упал и захрипел, но всё-таки из последних сил пытался отползти в сторону. Я тем временем успел оглушить ещё одного француза и увернуться от другого. Увидел, что этот раненый мучается, хотел его добить, но не смог – рука не поднялась. Только в память врезалось его белое от боли лицо, оскаленные зубы и то, как он силился отползти куда-нибудь, зажимая свою рану, которую не смог бы вылечить даже самый лучший хирург… Нашему юнге – не Адаму, а Юджину, ему было тринадцать, – седой французский офицер с пышными усами проткнул саблей горло. Бедный парень захрипел, хотел вытащить саблю, но так и умер с куском железа в шее. Этого француза тут же убили наши солдаты. А маленький Адам держался молодцом и остался жив…

Нет уж, друзья мои. Кто знает, как выглядит палуба после боя, кто слышал, как стонут и хрипят безнадёжные раненые, кто чувствовал запах крови и видел глаза умирающих за миг до того, как их взял Бог, не сможет рассказывать об этом красивыми словами. А кто сам убивал – тем более… В бою я получил несколько глубоких царапин и вечером сам перевязывал их чистыми кусками старой рубахи – наш врач такими пустяками не занимался, ему надо было делать уйму сложных операций, доставать пули, зашивать раны. Франческо сидел рядом, хмурый, серо-зелёного цвета, и прикладывал к голове тряпицу, смоченную водой, а время от времени с трудом вставал и перевешивался через фальшборт – в бою его ударили по голове так, что он потерял сознание, и теперь его мутило. После боя мы кое-как отмыли с себя грязь и пот, но всё равно у нас было такое чувство, будто нас сегодня схватили за шиворот и с головой окунули в чужую кровь.

Вечер был душный, только ночью стало немного прохладнее. Крупные звёзды усыпали всё небо, они горели не только высоко, над мачтами, но и совсем низко, над серебристым океанским горизонтом и над лесом на берегу. Их отражения блестели в волнах, пока не взошла луна. Вода вокруг бортов немного светилась – в тёплых краях всегда так светится. Недавно мне снился дом, а теперь казалось, что дом невыносимо далеко, и нам уже никогда в жизни туда не вернуться.

Суринам открыли испанцы, но быстро убрались отсюда – не понравился им здешний климат. И верно, хорошего тут мало: адское пекло, болотистые непроходимые леса, крокодилы да лихорадка. Потом этой землёй долго владели англичане, а потом отдали её голландцам в обмен на Новый Амстердам. А голландцы – люди практичные, они развели в Суринаме плантации сахарного тростника, навезли туда негров-рабов и стали делать деньги.

Мы заглянули в бухту, откуда выходил «Победитель», когда мы его встретили. Там стоял небольшой старый форт, когда-то построенный англичанами. За ним зеленел густой лес, а слева форт огибала узкая речка с тростником по берегам, впадавшая в море. Форт был давно заброшен: над ним торчал сломанный флагшток без флага, из бойниц выглядывали зелёные побеги. Бухта выглядела удобной для стоянки.

Почему этот форт забросили, мы не знали. Но где форт – там хороший источник пресной воды, поэтому капитан Рейнольдс решил остановиться здесь ненадолго. Я уже говорил вам, что вода в наших бочонках вся испортилась.

– Не нравится мне тут, – сказал Франческо и хмуро поглядел на форт. – Какой-то он жуткий.

Да, мне тоже было не по себе от него, уж не знаю почему. Тут мы с Франческо были не одиноки: один наш матросик – Нед по прозвищу Длинный Язык – так вообще распустил по кораблю слух, что в этом форте живёт злобный лесной дух, который пожирает всех чужаков, ступивших на этот берег. Поэтому от стен форта идёт ледяной холод, а того, кто войдёт внутрь, ждёт немедленная гибель.

Догадались, к чему это привело? Ребята отказались спускать шлюпки, чтобы взять на этом берегу воду. Даже боцман Джейкоб не очень-то нас понукал – сам, видать, опасался. У капитана аж лицо вытянулось, когда он увидел, что его приказ не выполняется. Нас всех выстроили на палубе, мы вытянулись в струнку и замерли, было слышно, как муха пролетает. Капитан спросил, кто выдумал эту чушь про форт. Никто не шелохнулся и слова не сказал. Нед, конечно, дурачок, но выдавать его – последнее дело. Тогда капитан пригрозил выпороть каждого по порядку, если виновный сам не признается или если мы его не назовём. Ребята заволновались, и Нед бочком вышел вперёд:

– Это я, сэр… Простите меня, сэр…

Простить его капитан Рейнольдс и не подумал. Нед получил две недели в кандалах на хлебе и воде за нарушение дисциплины. Напоследок капитан пригрозил спустить шкуру со всякого, кто вздумает ослушаться приказа. Куда тут денешься? Мы поскорее спустили шлюпки, погрузили в них бочонки для воды и вскоре уже гребли к берегу.

Вступая на эту землю, каждый невольно крестился. Форт молчал. Вблизи стало видно, что он совсем старый, стены попорчены ядрами и разрушены временем. Интересно, почему этот форт забросили? На белой полосе прибрежного песка были свежие следы – должно быть, французы с «Победителя» тоже сходили на этот берег. Увидев следы, ребята немного успокоились насчёт форта и лесного духа. Но всё равно решили туда не соваться и поскорее пошли вверх по течению реки, чтобы набрать воды.

Я заметил, что наши офицеры о чём-то озабоченно переговариваются, и лейтенант Джеймс показывает Быку, Колумбу и другим на форт и на песок – но не на прибрежный песок, а подальше, у самого леса. Когда мы проходили мимо этого места, я тоже поглядел туда и тронул Франческо за рукав:

– Гляди-ка, ещё следы.

Франческо всмотрелся и округлил глаза. Земля в этом месте была вся покрыта отпечатками босых ног.

– Может, это французы? – предположил он. – Но что им тут понадобилось?

– А чёрт его знает…

Франческо подозрительно покосился на форт и побыстрее зашагал к реке, и я за ним. Офицеры ничего нам не говорили, но я видел, что они держали пистолеты наготове и внимательно прислушивались.

Там, где река впадала в море, её берега густо заросли тростником, были низкими и топкими. Чтобы набрать воды, нам пришлось пройти немного выше по течению, в лес. Ну и лес, я вам скажу, – густой, душный, какой-то влажный. Деревья всё незнакомые, их тут и там обвивают сочные лианы, похожие на зелёных змей. Лес жил своей жизнью – кричали птицы, с ветки на ветку перелетали крикливые красные попугаи с длинными хвостами, в густой листве стрекотали и шуршали какие-то мелкие твари. Мы шли осторожно, глядели под ноги, чтоб не наступить на змею или на что-нибудь похуже. Я поскользнулся на чём-то круглом, думал, это камень, поглядел на него и отпрянул: это был человеческий череп.

– Господи Иисусе! – ахнул Франческо и перекрестился. Мы на всякий случай сказали об этом лейтенанту Джеймсу. Он велел нам поторапливаться с водой.

Не знаю, как других, а меня в том лесу ни на минуту не оставляло чувство, что на нас кто-то смотрит, и этому кому-то мы очень не нравимся. Но вокруг не было видно никого, кроме птиц да мелких зверьков, которые иногда пробегали под ногами.

Тут раздался истошный вопль. Мы так и замерли на месте. Кричал Том, матрос, который шёл одним из первых. Это был не крик испуга – так кричат только от дикой боли. Том продолжал вопить и стонать, мы побежали к нему, и от того, что я увидел, меня замутило: речная вода густо окрасилась кровью, а Том барахтался в ней, стараясь вырвать огрызок своей правой руки из пасти крокодила. Наш боцман Джейкоб, Руджеро и Фрэнк, старый матрос-англичанин, пытались разделаться с крокодилом матросскими ножами – но зверь не поддавался, бился, вертелся в воде и упорно пытался отгрызть Тому руку. Прогремел выстрел. Лейтенант Джеймс попал точно в голову крокодила. Тот наконец замер, и Тома вытащили на берег. Бедняга корчился от боли, стонал и плакал, а на месте его правой руки болтались кровавые лохмотья. Ребята потом говорили, что всё произошло мгновенно: Том набирал воды в бочонок – и вдруг рядом метнулось что-то буро-зелёное и лязгнули огромные челюсти.

– Верёвку, быстро! – потребовал лейтенант и перехватил Тому руку выше раны, завязал и закрутил на палку. От этого кровь унялась.

Лейтенант приказал нам с Франческо и ещё нескольким матросам отнести Тома в шлюпку и как можно скорее доставить на корабль. Мы спешили, как могли, – на Тома было страшно смотреть. Мигом добежали до шлюпки и в два счёта догребли до «Бирмингема». Когда поднимались на борт и затаскивали туда беднягу Тома, с берега раздались крики и выстрелы.

Оказалось, что Нед был по-своему прав, когда болтал про злого духа. Ричард с Эдвардом тащили полный бочонок воды в шлюпку, как вдруг заметили, что из бойницы заброшенного форта на них глядят два глаза на угольно-чёрном лице. Заметили и сдуру заорали об этом на весь берег. Ричард тут же ахнул от боли и выронил бочонок: его босую ногу пригвоздила к земле короткая стрела. Следом посыпались другие стрелы, лес наполнился гортанными криками, послышался бег и треск ветвей. Офицеры и солдаты открыли огонь по бегущим, кое-кого убили…

Позже я узнал, что этот форт забросили вскоре после того, как построили, – лес за ним превратился в болото и сделался почти непроходимым, и воздух там был плохой, люди от него заболевали лихорадкой и покрывались язвами. Да и чтобы пробраться через топкие непроходимые заросли со змеями да крокодилами, надо было знать эти места, как собственный дом. Потому их и облюбовало племя одичавших беглых рабов-негров. Французы называли таких маронами. Эти мароны были дикари дикарями, говорили на своём наречии с примесью ломаного английского, ничего не разберёшь, а туда же – якшались с пиратами да занимались разными тёмными делишками… Может, и своё золото французы раздобыли с их помощью. Хотя про это я толком не знаю, а сочинять не хочу.

Водой мы всё-таки запаслись, правда, она дорого нам обошлась: Том остался без руки, Ричарду проткнуло стрелой ногу, и теперь он едва мог ходить, Эдварда и Уолтера тоже зацепило стрелами – одного в бок, второго в бедро. Доктор до вечера возился с ними и качал головой, удивляясь, чем иногда может обернуться обычный поход на берег за пресной водой.

Прежде чем покинуть бухту, мы хорошенько пальнули по форту. Хотя эти дикари наверняка успели убежать в лес. Вернутся, как только мы отчалим отсюда…

Я обещал рассказать вам о необыкновенном происшествии, которое удивило меня больше, чем все реальные и выдуманные диковины Суринама. Это произошло в океане, на пути с Барбадоса на Виргинские острова.

Я стоял «собаку» – ну, «собачью вахту», от полуночи до четырёх утра. Её не зря так называют, она самая трудная. Это время – самая сердцевина ночи. Темнота непроглядная, глаза слипаются, и заснуть проще простого, – но лучше свалиться за борт прямо в пасть акуле, чем заснуть на вахте у лейтенанта Джеймса. Поэтому я ходил по палубе туда-сюда, а если останавливался, то подальше от мачты, чтобы не прислониться к ней и не задремать ненароком.

Впрочем, если хочется спать, не беда, я к этому привык. С тех пор как я попал в море, особенно на «Бирмингем», мне всегда хотелось спать… Но никакая сонливость не может отогнать странное и жуткое чувство, которое возникает, когда в самый тёмный час ночи смотришь на море. С морем в это время творится что-то необъяснимое, чего не расскажешь и не опишешь словами. Темнота вокруг корабля – уже не просто темнота, в ней появляется нечто живое, дышащее, огромное и непостижимое. Море как будто глядит на тебя и выворачивает всю твою душу наизнанку. Тебе становится жутко, тянет молиться, и ты рассказываешь Богу обо всём, о чём в другое время даже не вспомнил бы, каешься, просишь прощения, молишь о помощи и спасении – но всё это получается как-то неспокойно, сбивчиво, лихорадочно. А вокруг словно толпятся невидимые призраки, и тебя охватывает смятение.

А иногда во время «собачьей вахты» душа начинает болеть, и её наполняет такая тоска, что хоть плачь. Так было и в ту ночь, про которую я говорю. Я вспоминал дом и уже пройденные дороги – морские дороги, на которых не осталось наших следов. За кормой с тихим шелестом пенилась кильватерная струя, и ветер нёс нас к концам наших историй. И какими бы ни оказались эти истории, счастливыми или горькими, – течения времени было не остановить ни на минуту… Для чего мы собрались здесь, на этой крошечной щепке посреди огромного моря? Для чего теснимся в затхлой духоте кубриков и кают, такие разные, недоверчивые, грубые, неудобные друг для друга? Почему не бросим всё? Мы ведь постоянно ошибаемся, постоянно что-то теряем, страдаем, терпим боль, преодолеваем страх, хотим казаться другим сильными, спокойными и уверенными – а на самом-то деле ничего не знаем. Мы как дети – такие же беззащитные и беспомощные… И ничего не меняется оттого, что мы играемся с пушками да пистолетами. Раним друг друга, убиваем – но нам всё равно неймётся, мы всё равно рвёмся навстречу времени, навстречу новой боли, новым потерям, новым ошибкам – зачем? Хотя чего лукавить – когда смотришь на ночное море, становится понятно зачем. Себя ещё можно обмануть, а море не обманешь. Вот знай я дома, в Виареджо, сколько всего мне придётся пережить и перетерпеть в море, – пошёл бы я на эту службу? Раньше мне казалось, что нет, ни за что, – а теперь я понимал, что всё равно пошёл бы. Меня словно увлекало течением. И сейчас я с нетерпением жду берега, хотя там наверняка не будет ничего хорошего – очередная схватка, риск, боль, кровь… Так почему мы стремимся вперёд, отчего нам не терпится? Хотим встретиться именно с тем, чего боимся?.. Так ведь всегда бывает. Если не можешь кого-то простить, к примеру, – жизнь тебя обязательно с ним столкнёт, а если очень боишься чего-то – оно случается… Как подумаешь, сколько всего ещё мы не умеем, сколького боимся, – так жутко делается. Господи, прости и помилуй всех, идущих на этом корабле!

До конца вахты оставалось ещё три склянки, когда я услышал странный звук – сперва вроде бы плеск, а потом – протяжный, тихий, нежный голос, от которого кровь застыла в моих жилах. Это был не человеческий голос и не голос животного; он шёл откуда-то издалека, из чёрной глубины за бортом, словно сама морская бездна вдруг заговорила. От этого звука я даже ненадолго оцепенел, потом подошёл к борту и посмотрел на тёмную воду. Мне показалось, там что-то движется. Я вглядывался ещё некоторое время, но уже ничего не увидел – только океанские волны неторопливо перекатывались во тьме. Я поглядел на лейтенанта Джеймса на мостике, спокойного и невозмутимого, как всегда, и на ребят, подошёл к ним и тихо спросил:

– Вы сейчас ничего не слышали?

Ричард пожал плечами:

– Да нет. А тебе что, примерещилось? Задремал, поди.

– Глаз не сомкнул, ходил туда-сюда! Я только что слышал как будто голос.

– Я тоже что-то слышал, – кивнул Уинфред. – Вроде как вздох. Должно быть, ветер.

– Что?! Голос из моря?! – ахнул Нед, который страстно любил таинственные истории и всегда охотно ими делился, при каждом пересказе сочиняя новые подробности. Правда, за свою байку про лесного духа, живущего в заброшенном форте, ему пришлось отсидеть две недели в трюме – но ни кандалы, ни голод не отбили у него охоты к тайнам и загадкам, хотя он заметно исхудал и позеленел. Он помолчал и выдохнул испуганно: – Ой, а вдруг это Серая Погибель!

– Типун тебе на язык! – проворчал Эдвард.

– Что ещё за Серая Погибель? – спросил я.

– Да не слушай ты их, пустозвонов, – ответил Ричард. – Ну, болтают, что ночью из моря выходит призрак под названием Серая Погибель. Выглядит как женщина, только вся серая и страшная. Ну, кто её увидит, тому и крышка.

– Видать, и правда страшная! – заржал Уинфред.

– Что, сразу крышка? – заметил я. – А кто же тогда про неё рассказывает?

– Я же говорю – болтают. Чушь, – насмешливо кинул Ричард и сплюнул за борт.

Я вернулся на своё место, вспоминая этот голос. Он был странный, протяжный и печальный, но, пожалуй, красивый. Как будто морская дева звала кого-то…

До конца вахты оставалось ещё две склянки, то есть час. Я ходил туда-сюда, а потом остановился, раздумывая про Серую Погибель и про непонятный голос – он всё ещё звучал у меня в ушах. Вдруг я очнулся и сообразил, что стоять здесь мне совсем не полагается. Хотел быстро вернуться на своё место, но вместо этого отступил в тень и замер – увидел, что на палубу вышел Эдвардс, своей мягкой кошачьей походкой поднялся к лейтенанту Джеймсу и спросил совсем тихо, стараясь казаться равнодушным:

– Вы не изменили своего решения?

– Нет, сэр, – так же тихо отрезал лейтенант Джеймс. – Если хотите защитить свою честь, есть простой способ это сделать. На берегу я к вашим услугам.

Уходить было поздно – и Джеймс, и Эдвардс заметили бы моё присутствие, а разговор у них, похоже, был серьёзный. Я затаил дыхание.

– Подождите, лейтенант, не горячитесь, – заговорил Эдвардс нарочито беспечно. – Это же ошибка! Ну поверьте, я не имею никакого отношения к гибели «Джастины»! Меня там не было… Да и каким образом, позвольте узнать, я сейчас имел бы удовольствие разговаривать с вами, если был там?! Весь экипаж «Джастины» погиб!

– Не весь, – сухо возразил лейтенант. По его голосу было слышно, что он едва сдерживает ярость. – На месте крушения недоставало одной шлюпки. Именно в ней спасся негодяй, который нарушил присягу и бросил своё судно и людей в беде!

– Ну, ну, полно, лейтенант. Шторм был сильный, и эту шлюпку, конечно, просто отнесло в море…

– В Барбадосе я получил письмо от своего брата, сэр. Он видел, как вы в ту ночь высаживались на берег. Вы подлец, сэр!

Я застыл. Думал, Эдвардс сейчас не выдержит и ударит лейтенанта или как-то ещё покажет своё возмущение. Но он произнёс всё тем же монотонным, чуть ленивым голосом:

– Что ж… Раз вы откровенны со мной, я буду откровенен с вами… Я знаю, что у вашего брата возникли некоторые трудности, и он рискует потерять должность, а то и лишиться свободы. Это неудивительно, если он так же горяч, как вы… Но такого рода неприятности легко устранить, имея определённые средства и связи. У меня есть и то и другое. Подумайте, сэр, я действительно могу спасти вашего брата от тюрьмы. А от вас и вашего брата взамен не потребуется ничего, кроме молчания.

– Вы что, шантажируете меня, сэр? – холодно отозвался лейтенант. – В таком случае запомните: мой брат никогда не согласится принять помощь от подлеца. И я скорее позволю ему умереть на виселице, чем пойти на грязную сделку с вами! Или вы будете драться со мной и своей жизнью докажете, что невиновны, – или я сообщу всем, что первый помощник капитана Эдвардс трус и грязный мерзавец. Это всё, сэр.

– Ну что ж, вы сами выбрали участь себе и вашему брату, – процедил Эдвардс и спустился с мостика. Проходя мимо меня, Эдвардс посмотрел в мою сторону. Я похолодел – а он как будто не заметил меня. Или только сделал вид, что не заметил… Когда он ушёл, я поспешил отойти от мостика подальше. Услышанное, конечно, меня потрясло, но не удивило: всем на корабле давно было известно, что Эдвардс – редкостный негодяй.

Я стоял у борта и думал об этом, как вдруг почувствовал, что до моей спины кто-то осторожно дотронулся прохладной мокрой рукой. Я вздрогнул от неожиданности, обернулся – но сзади никого не было! По затылку пополз холод. Я пощупал рубаху – в этом месте она действительно была влажной! Я подумал, что ребята шутят, посмотрел – но нет, все стояли по местам и даже не смотрели на меня. Тут раздался тихий плеск. Я выглянул за борт – и увидел, как в волнах мелькнул светлый, тонкий женский силуэт. Я видел её всего мгновение, но отчётливо запомнил и белую кожу, и длинные чёрные волосы. Лица толком не разглядел, но она показалась мне очень красивой. А когда я опёрся ладонями о фальшборт, обнаружил, что он мокрый. Выходит, она забралась на корабль и потрогала меня?! Ну, дела… Я перевёл дыхание. Одно хорошо – это уж точно не Серая Погибель. Мне подумалось, что это морская дева. Может, даже невеста Роберто. Вот интересно, зачем она приходила?

Я посмотрел вдаль – море было спокойным. Корабль мерно покачивался, мачты поскрипывали, в снастях вздыхал ровный ветер. Тревожное чувство полностью исчезло, всё стало как обычно. Когда закончилась моя вахта, я спустился вниз и заснул без снов.

А наутро, во время уборки, ко мне прицепился Эдвардс. Несмотря на ранний час, было очень жарко, и мы работали, раздевшись до пояса. Он посмотрел на мою спину и спросил как бы между делом, но громко:

– Надеюсь, ты перестал воровать, и тебя больше не придётся пороть за кражу?

Все уставились на меня, как будто у меня одного на этом корабле спина в рубцах. Я даже покраснел. Откуда этот мерзавец узнал про историю с Луиджи? Она же произошла на другом корабле! Впрочем, я рассказывал об этом ребятам – видно, кто-то из них докладывает Эдвардсу обо всём, что говорится в кубрике…

– Ты перестал воровать? – повторил он с нажимом.

– Это ошибка, сэр, – выдавил я как можно спокойнее. – Я никогда не был вором.

В висках стучало от ярости, но я повторял себе, что нельзя выходить из себя, даже если Эдвардс меня оскорбит или ударит. Стоит только вспылить, даже сделать резкое движение в его сторону – и всё, у Эдвардса появится законный повод меня повесить. Стало быть, он понял, что ночью я слышал их разговор с Джеймсом и теперь знаю его тайну. Плохи мои дела.

– Ты хочешь сказать, что тебя выпороли по ошибке?

– Да, сэр.

– А за что?

– За кражу, сэр. Только я ничего не крал.

Прилип, как смола, решил поиздеваться… Команда у нас была большая, те, кто плохо знал меня, ухмылялись, видя, что я покраснел до кончиков ушей, – хотя стыдиться мне было нечего.

– Кто-нибудь может подтвердить, что ты не вор?

Руджеро и Франческо сказали:

– Мы можем, сэр!

– Мнение матросов меня не интересует, – отчеканил Эдвардс, облив их презрением. – Кто-нибудь из офицеров может это подтвердить?

Все офицеры, которые могли это подтвердить, давным-давно лежали на дне морском, мир их праху, – и Эдвардс об этом прекрасно знал. Теперь достаточно будет простого подозрения, чтобы снова обвинить меня в краже и запороть до полусмерти, а то и повесить… Я посмотрел на Франческо, чтобы он, чего доброго, не вздумал поднять крик из-за несправедливости. Но он растерянно молчал – тоже прекрасно понимал, что одно лишнее слово может меня погубить.

– Я готов подтвердить, что этот матрос говорит правду, – вмешался лейтенант Джеймс, появившись на палубе неизвестно откуда. – Он не вор, он примерно служит. Надеюсь, моё слово вас удовлетворит?

– Ваше? – с ленивой издёвкой переспросил Эдвардс и кивнул: – Вполне, вполне удовлетворит. – Он повернулся ко мне: – Работай! И не вздумай воровать… И вы все работайте, если не хотите, чтобы вас выпороли, бездельники!

– Работай, – спокойно повторил мне лейтенант Джеймс.

– Спасибо, сэр! – отозвался я и продолжил мыть палубу.

Джеймс отошёл на другой борт. Удивительно, что лейтенант за меня вступился, ещё и похвалил: я такого не ожидал. Конечно, проклятый Эдвардс и дальше будет искать повод меня извести, но всё-таки теперь он понял, что это просто так не сойдёт ему с рук. Руджеро ободряюще хлопнул меня по плечу, а Франческо уселся рядом со мной и стал тереть медный кнехт с таким остервенением, как будто это была физиономия Эдвардса.

Я вспомнил мягкое скользящее прикосновение морской девы. Говорят, что у морских дев в воде вместо ног рыбий хвост, но они умеют превращаться в разных существ и ходить по земле. Ещё говорят, что они пользуются любой возможностью заманить к себе моряков, чтобы утащить их в пучину. Но эта морская дева меня с собой не звала – наоборот, мне показалось, она хотела помочь, от чего-то предостеречь…

Наверно, у меня не было более трудного плавания, чем то, о котором я сейчас рассказываю, – от Барбадоса до Виргинских островов. Каждый день я выбивался из сил, стараясь делать всё не просто хорошо, а лучше всех, чтобы у Эдвардса не нашлось ни малейшего повода придраться ко мне. Ну и, наученный горьким опытом с Луиджи, я внимательно следил за своими вещами, чтобы никто не вздумал подбросить мне что-нибудь. А когда я был на вахтах, ребята смотрели в оба. Конечно, я ни словом не обмолвился никому о том, что слышал ночью, не сказал даже самым надёжным друзьям. На корабле повсюду глаза да уши. Эдвардс не спускал с меня глаз, и на лейтенанта Джеймса недобро поглядывал, но больше никак не показывал своей неприязни и не выискивал поводов к наказаниям – видно, придумал для нас что-то другое.

Я как в воду глядел, ожидая, что на берегу нас ждут неприятности. Капитану Рейнольдсу сообщили с берега, что в крепости на одном из островов засели пираты, и «Бирмингем» отправился туда наводить порядок. Раньше мне не приходилось участвовать в сухопутных вылазках. Морские бои всегда очень тяжёлые, будь то пушечный бой или абордажная схватка, – везде море крови и теснота, потому что отступать некуда. И в каждом морском бою я думал, что сражаться на суше было бы куда легче. Как же я ошибался.

Небольшая крепость не внушила нам особого страха. На вид она казалась безлюдной. Конечно, перед атакой было не по себе – когда не знаешь, чего ждать, всегда тревожно. Но бойся не бойся, а надо идти. Офицеры разработали план, и от нас требовалось только подчиняться.

Франческо было приказано остаться на борту, а мне – идти в отряде лейтенанта Джеймса. Я был этому рад – в том смысле, что если уж идти, то с ним, он толковый командир. Я возблагодарил Бога, что меня не отправили с Эдвардсом. Мы высадились на берег в стороне от крепости и рассчитывали подойти к ней незаметно, но пираты нас увидели – а терять им было нечего. Грохнули пушки. Невдалеке от меня в землю врезалось ядро. Я отпрянул от него и упал, глаза запорошило мелким горячим песком. Перевёл дыхание, вскочил, метнулся вправо, в сторону, в кусты – туда, кажется, ядра не долетали – и наткнулся там на нашего юнгу Адама.

– Ты почему здесь, а не на судне? – рассердился я. – Кто разрешил идти с нами?!

– Капитан разрешил! – огрызнулся он, глядя на меня как волчонок. – Не ори на меня, я не маленький! Я не трус и там отсиживаться не собираюсь!

– Ну погоди, всё закончится – надеру тебе уши. Держись меня! Убежишь – сам с тебя шкуру спущу!!! Ни шагу в сторону, понял?!

– Понял, – пробурчал он.

Я решил вытащить его живым из этой битвы во что бы то ни стало. На войне мальчишкам не место.

Дым развеялся. На горячем от солнца песке лежали несколько наших солдат и матросов – то ли убитые, то ли просто контуженные. Где лейтенант Джеймс, чёрт побери?

– Идём туда, – и Адам кивнул на узкую тропинку, которая, извиваясь, убегала вверх среди жёсткого, пыльного, колючего кустарника.

– Погоди, надо сперва понять, что к чему. Где все?

Крепость дала ещё один залп – но нас он не коснулся, только от грохота заложило уши. Из облака дыма и пыли появился лейтенант Джеймс, а с ним – Уинфред, Нед, Джеффри, Джон и ещё несколько человек.

– За мной! – приказал лейтенант и направился по той самой тропинке, которую уже приметил наш юнга.

Основную часть боя взяли на себя солдаты, мы только помогали. Пираты дрались как львы – надо сказать, дерутся они отлично, владеют всеми видами оружия. И очень метко стреляют. Один из них чуть не попал в меня – я заметил его, когда он уже нажимал на спуск своего тяжёлого пистолета. Но я всё-таки успел отскочить в сторону. Пуля просвистела совсем рядом с моим ухом. Я выхватил свой пистолет и выстрелил. Пират схватился за грудь и повалился на камни.

Не могу вам сказать, сколько продолжался этот бой, – когда сражаешься, думаешь только о том, как добраться до очередной лестницы, до очередной площадки. К тому же я постоянно прикрывал Адама – он держался рядом, как я ему велел. На крепостной лестнице я схватился с невысоким пиратом. Я плохо фехтовал и тут, признаюсь, испугался, что мне крышка. А он засмеялся:

– О, да ты, никак, итальянец? Что забыл у англичан, а, макаронник? Шёл бы лучше к нам!

– Если бы не вы, я не попал бы к англичанам, а теперь уже поздно! – зло ответил я, дал ему хорошего пинка и заколол кинжалом. Изо рта у него пошла кровавая пена.

Через некоторое время стало видно, что мы берём верх. Осталось сделать только один рывок, чтобы захватить последнее укрепление пиратов и поднять над крепостью флаг Британии, – но тут раздался дикий грохот, крепость сотряслась до самого основания, и во все стороны полетели камни, куски разрушенных стен, обломки перекрытий. Падая, я успел подумать, что, наверно, взорвался пороховой склад.

Видимо, я потерял сознание – когда очнулся, дым от взрыва уже рассеялся. Многих пиратов поубивало, но и нам пришлось несладко. Лейтенант Джеймс встал, потёр глаза и, шатаясь, пошёл к двери в башню. У входа лежали тела пиратов и наших солдат. Я огляделся, ища Адама, но его нигде не было видно. Неужели убили – или удрал куда-нибудь? Да что ж это такое… Вдруг раздался выстрел. Сперва мне показалось, что никто не пострадал, – а потом лейтенант Джеймс как-то странно повернулся и стал падать. Я подбежал к нему. На его мундире расползалось кровавое пятно.

Рана в боку была, конечно, тяжёлая, но вроде не смертельная; я решил оттащить лейтенанта куда-нибудь в сторону, хотел поднять его и перенести на себе, но тут же передумал и потащил волоком – так было быстрее. Вдруг Адам закричал сзади:

– Серджо, берегись! – и сильно толкнул меня, отчего я полетел вперёд и упал ничком, разбил нос и ободрал щёку о камни. В ту же секунду совсем рядом прогремел пистолетный выстрел.

Я обернулся. На груди лейтенанта Джеймса лежал Адам, раненный пулей в спину. Если бы Адам не оттолкнул меня, на его месте сейчас лежал бы я… Я посмотрел, откуда стреляли, думал увидеть там очередного пирата, но встретился глазами с Эдвардсом, первым помощником капитана. Вот мерзавец… Свой пистолет я уже разрядил, поэтому выхватил саблю и кинулся к нему. Даже если меня повесят за то, что я поднял руку на офицера – плевать. Но Эдвардс нерешительно глянул на меня и скрылся. Опять прогремели пушки, и крепость задрожала, но я даже не оглянулся на эти звуки – страха больше не было, стало просто всё равно.

Я осторожно перевернул Адама, приложил ухо к его груди:

– Адам! Братишка! Очнись! – но его сердце уже не билось.

Голова на тонкой шее бессильно склонилась набок, из приоткрытого рта на горячие камни капала кровь. Было видно, какой он маленький, совсем пацан…

– Спасибо, брат, – сказал я и сжал его худую загорелую руку. На лестнице появились наши солдаты и кое-кто из матросов. Я сказал им, что лейтенант Джеймс ранен. Нед, Ричард и Уинфред осторожно унесли его вниз, а я поднял тело Адама и пошёл за ними следом. Над крепостью взвился английский флаг.

Вернувшись на судно, я узнал, что капитан Рейнольдс вовсе не отпускал Адама на берег – Адам сам убежал, забрался в шлюпку, когда она уже отчаливала…

Пороховой склад взорвался из-за пушечного выстрела с нашего корабля. Если бы не поддержка наших пушек, бой мог бы закончиться и по-другому. Подлеца Эдвардса мы больше не видели – на корабль он не вернулся, и его тела в крепости не нашли. Все решили, что он погиб. Пиратов, оставшихся в живых, повесили прямо на стенах крепости.

В вещах Адама почти ничего не было, только смена одежды. На дне его мешка Франческо нашёл несколько оловянных солдатиков – и заплакал, как ребёнок.

Доктор сделал операцию лейтенанту Джеймсу, извлёк пулю. Со временем лейтенант встал на ноги, хотя полностью от раны не оправился. Позже он оставил службу.

Ночью после того боя я никак не мог уснуть. Вспоминал лицо Адама, перед глазами стояла дыра от пули в его спине – и дыра от пули в груди моего брата Фабиано тогда, давно, в далёком детстве… Я хотел защитить Адама от смерти, был готов закрыть его собой, если понадобится, – а получилось всё наоборот… А потом мне вспомнилось прикосновение морской девы. Она положила руку точно туда, куда попала бы пуля Эдвардса, если бы Адам меня не оттолкнул. Почему-то я был уверен, что, если б не она, я бы погиб. Но зачем Адам погиб вместо меня? Отчего всё так вышло?..

С тех пор прошло много времени, и жизнь задала мне ещё немало подобных вопросов; никто из людей не смог и не сможет ответить на них. Ответ знают разве что небо, море и время – только я не знаю их языка.

Четвёртые сутки море неспокойно. Старое судно беспрерывно качает, бросает то на один бок, то на другой. Иногда между облаками проглядывает чистое небо, но тут же снова прячется, и принимается дождь. Снасти мокрые и жёсткие от солёной воды, они срывают мозоли с рук, но крови и боли почти не замечаешь – потому что холодно и промозгло, потому что ветер свистит в ушах, потому что не чувствуешь ничего, кроме усталости и желания согреться и отоспаться. Даже похлёбка нашего кока не кажется отвратительной, несмотря на мерзкий цвет и запах рыбы и подгнившей солонины. Это просто еда, она горячая. Хочется спать… Может, даже и хорошо, что так холодно, что ветер забирается под одежду, а над Английским каналом стоит сырой туман – это помогает хоть немного взбодриться.

Труднее всего авралы, когда надо делать всё как можно быстрее. Боцман приводит в чувство тумаками. К побоям так привыкаешь, что почти перестаёшь их замечать. Только когда забираешься в койку, каждый полученный днём удар даёт о себе знать. Но не зря койку называют лучшей подругой моряка: она и правда успокаивает боль и помогает от всех невзгод. И так повторяется изо дня в день – усталость, голод, сонливость от качки и скрип, постоянный скрип переборок и бимсов…

После событий в Карибском море, о которых я вам уже рассказал, мы ещё почти год оставались в тропиках, а потом вернулись в Англию и почти три месяца изнывали от безделья на стоянке в Портсмуте. Затем треть нашей команды, в том числе меня, Франческо и Руджеро, перевели на «Уловку». Мы с Франческо уже набрались опыта как матросы и во время авралов работали на реях, а не на палубе. «Уловка» была старым, но крепким судном, вполовину меньше огромного «Бирмингема». На ней мы ходили в основном по Английскому каналу, по Ла-Маншу, как называют его французы. Конечно, нас с Франческо изводили обычные для этих мест туманы, серое небо, холод и мрак, – но в остальном жизнь на «Уловке» не казалась труднее, чем на прежних судах. Шли недели и месяцы, наполненные работой, сливались в монотонную серую пелену, и вспомнить из полутора лет службы там сейчас почти нечего.

Лишь несколько дней врезались в мою память. Однажды вечером мы сидели в кубрике, а наверху лил холодный дождь. Кто-то пытался спать, Нед и Том ловили крыс, чтобы устроить крысиные бега. Эта охота была много увлекательнее самих крысиных бегов: другие ребята столпились вокруг и давились от хохота каждый раз, когда хитрые крысы показывали смекалку. В тусклом свете фонаря, висевшего под потолком, было видно, что старые переборки кубрика изъедены жучками, дерево отсырело и сделалось рыхлым, так что его легко было резать даже тупым ножом. Местами переборки почернели от гнили и плесени, возле пола виднелись крысиные норы и лазы. И мокриц там было чёрт знает сколько. Я прежде не встречал судна, на котором водилось бы столько мокриц.

Руджеро чинил рубаху, мурлыкая себе под нос песенку. На его левом плече темнел большой неровный шрам от пулевой раны, полученной на «Святом Христофоре», когда пинас захватили пираты. Теперь казалось, что это было очень давно – хотя ведь и в самом деле давно, уже, считай, четыре года прошло…

– Интересно, где сейчас Роберто? – вспомнил Франческо и вздохнул. – Встретился ему «Морской ангел» и капитан Эскаланте?

– «Морской ангел», – повторил Руджеро, покачал головой и как-то странно усмехнулся в чёрную бороду. – Смелый человек этот ваш капитан Эскаланте.

– Почему? – не понял Франческо. – Ну да, про него все говорят, что он смельчак!

– Да я не про то, – сказал Руджеро. – Не каждый капитан решится так назвать своё судно. Говорят, морской ангел защищает только тех, кто не боится моря – стало быть, и смерти не боится.

Франческо сдвинул брови.

– Да разве есть такие?

– Вот то-то и оно.

– Морской ангел… – задумался Франческо вслух. – Интересно, какого цвета у него крылья?

На следующий день погода испортилась, ветер сменился на зюйд-вест и начал быстро крепчать. Запахло бурей. Едва мы вечером вышли на вахту, оборвало шкоты у фор-брамселя, и он заполоскал по ветру. Стеньга затрещала – парус начало срывать с рея. Капитан приказал как можно скорее закрепить его.

Франческо, благодаря своей гибкости и ловкости, работал на ноке – лазил по вантам и реям не хуже обезьяны. Я тоже старался не отставать. Мы давно приноровились к этой работе и справлялись, но в ту ночь закрепить парус оказалось непросто из-за сильного волнения, качки и дождя. Сверху, с рея, палуба казалась крохотной узкой площадкой, а море – огромным кипящим котлом. К тому же судно вовсю раскачивалось, и под нами возникало то море за левым бортом, то – совсем ненадолго – палуба, то море за правым бортом… Дождь хлестал по спине, потоки воды лились за шиворот и в глаза, мокрые снасти не поддавались, да и пальцы плохо слушались от холода. Мы уже почти закончили, как вдруг «Уловка» дёрнулась вбок, и Франческо упал в море.

В моей памяти, как молния, вспыхнули слова Роберто: «Море никогда не причинит мне вреда… и тебе тоже». Я заорал:

– Человек за бортом! – оттолкнулся что было сил и прыгнул к Франческо. Мимоходом, уже падая, подумал, что это сущее безумие, – но тут же забыл об этом. Я знал одно: если Франческо не помочь, он утонет: как удержаться на плаву при таких волнах? Да и судно уйдёт, и Франческо могут не увидеть, не найти, когда пошлют за ним шлюпку. Вдвоём всё-таки надёжнее.

Меня накрыло и потащило куда-то огромным водяным валом. Я ушёл под воду и некоторое время не мог понять, где, в какой стороне поверхность воды, а где – морская пучина. Неприятно, скажу я вам. Мне всё сильнее хотелось вдохнуть, потом в груди стало жечь, будто там разожгли огонь. Я понял, что больше не смогу терпеть, сделал вдох – и как раз в этот момент вынырнул на поверхность. Выплюнул горько-солёную воду и стал высматривать Франческо, но увидел только разъярённое море и «Уловку», которая уже прилично отдалилась. Я замахал рукой, закричал что было сил – и понял, скорее почувствовал, что «Уловка» ложится в дрейф. Стало быть, меня подберут, главное – найти Франческо.

Я искал его глазами, но не замечал – и вдруг он появился совсем рядом со мной, как поплавок, будто кто-то вытолкнул его на поверхность. На меня покатилась очередная волна, только на этот раз я успел вовремя нырнуть, чтобы она меня не опрокинула, пропустил её и вынырнул. А Франческо опять скрылся из виду. Я поплыл туда, где только что его видел, – и тут его голова снова показалась над водой. Он был без чувств, его лицо отливало синевой, но он не тонул – как будто его кто-то держал. Вот поверите или нет – я на мгновение увидел тонкие белые руки, которые в самом деле поддерживали его за плечи, и чуть не засмеялся от радости – понял, что мы спасены… Подплыл и подхватил Франческо. Морская дева мелькнула в волнах и исчезла.

Холодные тяжёлые волны накатывались одна за другой. Когда наконец подошла шлюпка с «Уловки», я был совсем без сил и ужасно замёрз. Руджеро втащил нас с Франческо в шлюпку и сказал только:

– Ну вы даёте.

Ребята, довольные, что всё обошлось, загребли назад, к «Уловке», которая ждала нас, качаясь на волнах, как бочка.

Франческо не приходил в себя, пока Руджеро не перевернул его и не встряхнул хорошенько. Только тогда Франческо вздрогнул, закашлялся, и из него полилась вода, которой он успел нахлебаться. Это пустяки, главное – жив… Я бросил благодарный взгляд на волны, но больше не увидел морской девы.

На борту мы переоделись в сухую одежду, судовой врач дал нам рому и велел Франческо отлежаться. Франческо, пошатываясь, пришёл в кубрик, забрался в койку и блаженно закрыл глаза. Снаружи ревело море, «Уловку» бросало из стороны в сторону, но теперь это было не важно – нам казалось, что все бури уже позади.

– Ты знаешь, кто тебя спас? – спросил я.

Франческо улыбнулся и кивнул:

– Знаю.

Оказалось, что нам ещё повезло: к ночи заревел настоящий шторм. Море бесновалось так, словно хотело потопить все корабли. Сама по себе качка не страшила, на неё обращали внимание только первогодки, но каждому было не по себе, все чувствовали в воздухе что-то странное, жуткое, какую-то угрозу, исходившую от моря. Предчувствие нас не обмануло: около часа ночи «Уловку» едва не опрокинуло огромной мощной волной. Судно затрещало, а потом ударилось обо что-то днищем.

У всех душа ушла в пятки. Сесть на мель в такой шторм – это верная гибель. Капитан приказал прибавить парусов. Когда мы ставили их, я тоже едва не сорвался с рея, как Франческо, – только я бы не упал в море, а расшибся о палубу. В последний момент удержался. Вспоминать об этом не по себе, хотя тогда бояться было особо некогда – меня волновало только, сойдём ли мы с мели. Если нет – то всем погибать. Мы молили о помощи Бога и всех святых. Ветер тем временем, казалось, набирал силу. «Уловка» никак не могла сойти с проклятой мели и вздрагивала всем корпусом от каждого удара тяжёлых волн. Через несколько минут она заскрипела так надсадно и отчаянно, словно собиралась разломиться надвое, шваркнула днищем о мель и наконец оказалась на свободе. Мы перекрестились… Но удар не прошёл бесследно: он потревожил швы старого судна, и вода стала быстро натекать в щели обшивки. Так что до окончания шторма нам пришлось без остановки откачивать воду из трюма, чтобы любой ценой удержаться на плаву и остаться в живых…

Может, вы удивитесь, почему мы, при такой нелёгкой жизни, так отчаянно цепляемся за неё. Сухопутному человеку, который привык к теплу и уюту, этого не понять. Я тоже сперва не понимал, пока не почувствовал на своей шкуре.

Море, как ничто другое, заставляет тебя осознать, что ты живой. В море всё гораздо проще и яснее, чем на земле. В море ничто не кажется само собой разумеющимся. А постоянная близость смерти – вот эта тёмно-зелёная пучина за бортом – лучше всяких красивых слов напоминает, что мы пришли сюда ненадолго, но заставить нас уйти с корабля просто так – нельзя. Мы вымотаемся и продрогнем насквозь, мы будем рвать до крови ногти, крепя паруса, мы будем обливаться потом, вращая шпиль, мы будем спать в подвесных койках, мы будем есть дрянную еду и пить гнилую воду во время долгих переходов, мы будем грязными, бледными и злыми – но не сдадимся. Хочешь почувствовать себя живым и понять, что значит выживать, – поступай на морскую службу.

Тебе будет страшно до дрожи, даже если ты не робкого десятка. Но твой страх, каким бы сильным он ни был, не волен даже немного изменить курс корабля. Когда ты поймёшь это, станешь настоящим моряком… Ты можешь сжимать зубы, давить отчаяние, собирать волю, чтобы заглушить проклятую слабость, усталость, прогнать голод и сон. Ты можешь выть от боли, от страха, от одиночества. Но корабль идёт дальше, и ты – вместе с ним, хочешь ты того или нет, хорошо тебе на нём или нет. И никто не спросит: «Эй, Серджо, а ты хочешь идти дальше?» Корабль равнодушен к твоей слабости. Но он лучше всех знает, что ты чувствуешь, он знает тебя как облупленного, знает о тебе всё.

Может, я прав, а может, и нет, но мне представляется, что вся наша жизнь похожа на корабль – по крайней мере, в этом… Не знаю, у кого как, – у меня похожа. Хорошо тем, кто всегда может выбирать, но боюсь, что таких людей не найти. Каждому, даже самому богатому и могущественному, хоть однажды да приходится подчиняться судьбе и терпеть всё, что она приготовила. Можно поджимать хвост и трусить, можно молчать и не подавать виду – и не важно, кем ты покажешься другим людям, трусом или смельчаком, потому что твой корабль знает тебя лучше всех. Даже себя можно обмануть, а его не обманешь. Он знает и одиночество, которое порой накрывает тебя во время ночных вахт, и ты сжимаешь рукой фальшборт, словно пытаясь найти в нём опору в жизни; он знает и радость, которую ты испытываешь неожиданно для себя, когда, изо всех сил пытаясь удержаться на рее во время шторма, крепишь парус, ругаясь сквозь зубы и срывая с пальцев ногти, – да, радость! Оттого, что тебе удалось завязать этот чёртов узел, несмотря на адский ветер и качку, оттого, что плавание продолжается – а значит, продолжается жизнь.

Капитан прокладывает курс, но главное слово говорят волны и ветер. Но и они не решают сами – им приказывает судьба. А кто приказывает судьбе? Бог? Или иные силы? Я не знаю.

Поднимая нас из воды, голландцы качали головами, удивляясь, что нас не съели акулы: мы продержались в воде полдня и целую ночь. После того как шебека берберских пиратов скрылась из глаз, мы в тот день больше не увидели ни одного судна. Село солнце, стемнело. Нам повезло, что всё это случилось в жарких краях – вода была тёплая. Мы с Франческо отвлекали друг друга разговорами: молчать и думать, сколько миль воды под тобой, не очень-то приятно.

Только когда небо на осте стало светлеть, в голубом сумраке появилось судно. Мы стали махать руками и звать на помощь. Нас подобрал голландский флейт «Добрая удача», шедший в Кадис.

О том, чтобы открыть голландцам правду о побеге от англичан, мы даже не думали – это было слишком опасно. Поэтому просто сказали, что шли на «Подарке», что его захватили берберские пираты, а мы едва спаслись от верной смерти в рабстве. Голландцы не удивились – эти места кишмя кишели пиратами. Мы упомянули, что раньше служили на «Святом Христофоре». Голландцы слышали о нём и стали расспрашивать, что с ним стряслось. Судьба несчастного пинаса интересовала их куда больше, чем наши злоключения.

Узнав наконец его историю, они заметно испугались и с тревогой перекрестились. Мы-то надеялись, что они пожалеют нас и предложат остаться у них матросами, но история со «Святым Христофором» устрашила их не на шутку.

– Может, вам и везёт, раз смерть обходит вас стороной, – сказал нам голландский боцман. – Только вот нам такого не надо. Не надо. Если кому-то очень уж везёт, это неспроста, он у других отнимает удачу. А вы уже дважды спаслись от верной гибели! Если Бог даст добраться до Кадиса, идите-ка вы отсюда подобру-поздорову, ищите себе другое судно. Мы для вас ничего не можем сделать.

Так мы с Франческо оказались в Кадисе. Конечно, были счастливы наконец-то ощутить под ногами твёрдую землю, поглядеть на деревья и цветы, вспомнить вкус нормальной пищи, но не теряли осторожности, чтобы опять не нарваться на англичан. Сами понимаете, что стало бы, если бы нас нашли.

Мы остановились в заведении «Марикилья» – судя по развязным девицам у входа, публика здесь собиралась не самая законопослушная, как раз для нас. И в тот первый вечер на земле после долгого плавания, в первый вечер на свободе после долгих лет неволи мы сидели в прокуренном зале за тёмным выщербленным столом, пили терпкое, густое, кисловатое красное вино и слушали местные разговоры. В плавании на «Валенсии» в 1691 году, после нападения пиратов на «Святой Христофор», мы немного научились понимать по-испански. Правда, за время службы у англичан почти всё позабыли. Но это было не важно – нас теперь радовала речь на любом языке, кроме английского, а от свободы голова кружилась куда сильнее, чем от вина.

Откуда-то появился музыкант в драной рубахе и заиграл на разбитой гитаре. Смуглая танцовщица с грубоватым лицом начала танцевать. Танцевала она отменно, играла длинными чёрными волосами, а оборки на её юбке извивались и кружились, не останавливаясь ни на секунду, как пламя в очаге. У Франческо загорелись глаза, он глотнул ещё вина.

Франческо, ещё когда мы сюда пришли, положил глаз на здешнюю служанку – кругленькую, невысокую, с родинкой на щеке. А сейчас он углядел, что эта служанка ненадолго освободилась и остановилась у стены с подносом в руках. Ясное дело, Франческо тут же поднял якорь и взял курс прямо на неё. Не знаю, о чём они там говорили, но через несколько минут оба ускользнули куда-то в проход под лестницу, только их и видели.

Ко мне тоже пристала какая-то жилистая красотка, но я сразу отправил её восвояси. Не потому, что мне не хотелось женской ласки, – врать не стану, ещё как хотелось. Просто с некоторых пор я заметил, что на меня внимательно глядит смуглый, худой пожилой испанец, сидевший в середине зала. Мне стало не по себе, я решил уйти из этой таверны от греха подальше, побродить пока по улицам – Франческо-то ещё нескоро вернётся. У англичан ведь в каждом порту были специальные люди, которым платили за то, чтоб они находили беглых матросов и докладывали о них куда следует.

Но не успел я встать, как этот старик подошёл ко мне и поздоровался по-английски. Мне на ум не пришло ничего, кроме слов, которые так любил Руджеро и которые в английском флоте были строго запрещены. Я их, понятное дело, произносить не стал – что толку теперь? Просто хмуро поздоровался и проворчал:

– Оказывается, в «Марикилье» говорят не только по-испански.

Испанец сел на место Франческо, неторопливо раскурил трубку и спросил:

– Ты-то говоришь по-испански?

– Плохо.

– Не бойся, парень, я не английская ищейка, – продолжил он по-английски. – Если вы с приятелем сбежали от англичан, поменяйте вещевые мешки, а то на вас написано, что вы с британского военного судна… Я видел, как вы шли сюда, я живу в доме напротив. – Он кивнул за дверь таверны.

Он говорил по-английски правильно, но с заметным испанским акцентом. Я успокоился.

– Хосе Гомес, старый моряк. А вы итальянцы?

Я представился и коротко рассказал о нас с Франческо. Решил не врать – этот Хосе Гомес, судя по всему, был человек проницательный, да и я уже устал бояться.

– Я не люблю англичан, – произнёс он, попыхивая трубкой. – Я четыре года провёл в английской тюрьме. Попал в плен. Там и выучил их язык.

Он замолчал, неторопливо затянулся и выпустил облачко дыма.

– Мы хотим наняться на какой-нибудь корабль. Может, вы знаете, куда лучше… – начал я и вдруг вспомнил про капитана Эдмундо Эскаланте. Во мне опять ожила эта глупая, необъяснимая надежда служить на его корабле. Я разозлился, в который раз повторил себе, что это полная ерунда, которую давно пора выкинуть из головы, не то она нас погубит, – но всё равно не смог удержаться и спросил у Хосе:

– Вы что-нибудь слышали про капитана Эдмундо Эскаланте?

Испанец не удивился.

– Да. Он был бесстрашным капитаном. Жаль только, что давно взял курс по тридцать третьему румбу…

Я не сразу сообразил, что здесь что-то не так. Хосе затянулся и выпустил ещё одно облачко дыма, и только тогда я спросил:

– Погодите, у компаса же нет тридцать третьего румба! Их всего тридцать два! А тридцать третий… как это? То есть это куда?

– Или туда, – Хосе показал пальцем вверх, – или туда, – опустил его вниз. – Кто ж его знает куда.

– Так капитан Эскаланте что, умер?

Мне стало не по себе от таких вестей, и я помрачнел. Даже захотелось не просто выпить, а напиться. Я только сейчас понял, что разговоры с Роберто про капитана Эскаланте и его удивительный корабль все эти годы не шли у меня из головы. Пусть это глупо – но всё-таки я в душе надеялся на чудо, а теперь, выходит, надежды больше нет, пора поворачивать на другой галс… Но старый испанец меня удивил – на мой вопрос он поднял плечи и развёл в стороны свои большие худые руки:

– Так-то по всему выходит, что умер. Хотя лично я ручаться не берусь! Не знаю!

– Почему не знаете? Как это? – спросил я, чувствуя себя полным дураком. Может, у них тут в Кадисе и принято говорить загадками – но живой человек или мёртвый, всё-таки разница большая, сложно перепутать!

– Кто всё знает про капитана Эскаланте, тот в тавернах не сидит, – заметил испанец. – Знаешь, как называется его корабль?

– «Морской ангел».

– Верно. Отличный корабль, красавец. Один стоил двух с таким же вооружением! Он был капером. Если вмешивался в бой, победа оказывалась на его стороне… Только раз ему не повезло. Только один раз! «Морской ангел» попал в ужасный шторм, и его изрядно потрепало – он потерял фок-мачту и получил пробоину в носовой части корпуса. Повернул в ближайший порт на ремонт. А тут – французы. Французы тогда воевали с испанцами… Представились каперами, но это были самые настоящие пираты, ненасытные акулы… Нас, испанцев, ненавидели… Ими командовал Натан Массо, может, слыхал про него – тот грязный проходимец из Марселя, который струсил перед налётом на Маракайбо?

Я ничего про него не слышал, пожал плечами и кивнул. Хосе продолжал:

– Если бы только «Морской ангел» был цел! Но из-за пробоины он потерял скорость, и проклятые французские крысы взяли его почти голыми руками. Команда защищалась отчаянно, но разбойников было втрое больше… Хотя дело не в этом. – Хосе с досадой махнул рукой. – Бывало, что и десять человек побеждали сотню! Бывало! Просто удача в тот день отвернулась от «Морского ангела». Ветер не заставишь дуть силой, и удачу не привлечёшь, коли сама не идёт…

Испанец замолчал, задумавшись.

– И что было дальше? – наконец спросил я.

– А дальше – как водится. – Хосе нахмурился. – Окаянные морские черти озверели от выпивки, пытались поднять бунт… Но никто из матросов, уцелевших после абордажа, не согласился предать капитана Эскаланте и примкнуть к пиратам! Да, это был славный капитан, гордость Испании! Пираты предложили Эскаланте отказаться от судна по доброй воле в обмен на жизнь. А Эскаланте ответил, что останется капитаном «Морского ангела», что бы ни случилось, и даже смерть не сумеет ему помешать! Вот так! Такими словами не бросаются! Тогда пираты привязали его к грот-мачте, стали запугивать, как запугивали трусливых купцов, – били, вставляли ему горящие фитили между пальцами… Купцы от такого раскалывались на раз, все денежки отдавали, соглашались на что угодно. А Эскаланте был не таков. Эти трусы быстро поняли, что ничего от него не добьются, и пригрозили перебить всю команду «Морского ангела», если Эскаланте не отступится от своего слова.

– Зачем им это понадобилось? – удивился я. – Они же просто грабители, ну и грабили бы себе, кто не давал?

– Просто – да не просто, – возразил Хосе. – Пираты за хороший куш родную мать продадут – и пойдут на что угодно, лишь бы спасти свою шкуру! А когда видят, что кто-то поступает иначе, их с души воротит, как чертей от церкви! Им сломать его хотелось, сломать! – Хосе сделал движение, как будто переламывал палку. – Но он всё равно не отступился! И ни один человек из его команды не предал своего капитана! Пираты пришли в ярость – ну и расправились со всей командой, как обещали. Не пощадили даже юнги. Всех убили. Срезали такелаж, забрали запасные паруса, обчистили трюм, перетащили награбленное к себе на корабль. Их бессовестный капитан Массо поглядел на Эскаланте и засмеялся: «Ну, что скажешь теперь? Не ты ли только что говорил нам, что даже смерть не помешает тебе командовать кораблём? Попутного ветра тебе, капитан, командуй дальше!» Пираты расхохотались и ушли, а капитана Эскаланте так и оставили привязанным к мачте, умирать рядом со своей перебитой командой… Никто не знает, сколько времени «Морской ангел» скитался по волнам. Скорее всего, уже к вечеру пошёл на дно – течь-то в корпусе была серьёзная, а откачивать воду из трюма стало некому…

Прошло дней десять. Пираты двигались своим курсом, радуясь добыче. И вдруг увидели на горизонте корабль. Когда он подошёл ближе, узнали «Морской ангел». Сперва решили, что кто-то его захватил, – отчего не присвоить бесхозное судно? А потом вспомнили, что у «Морского ангела» была сломана фок-мачта, и течь в корпусе заставляла тащиться еле-еле – ведь потому они и не взяли его себе! А этот «Морской ангел» был цел и мчался на всех парусах! Отремонтироваться за это время он никак не мог – берег был слишком далеко… Проклятый греховодник Массо взял подзорную трубу – ну и увидел на мостике «Морского ангела» Эскаланте, целого и невредимого. И вся команда его была при нём… Вот такие дела, – усмехнулся Хосе.

– И что стало с пиратами? – спросил я, уже догадываясь, что ничего хорошего.

– «Морской ангел» их не тронул, спокойно прошёл мимо. Зато Массо тронулся умом после такого… Другие пираты решили, что это гнев Божий, каялись, молились, клялись, что теперь будут жить честно… А как оказались на берегу – разбежались кто куда. Многие, конечно, позабыли об этом и стали пиратствовать дальше, но некоторые и правда сделались честными людьми. Я знал одного из них.

– Вы знали?! – изумился я.

– Да, его звали Этьен Морель. Мы познакомились в английской тюрьме. Я знаю эту историю с его слов, он служил у Массо, когда это случилось. Видел всё сам и не раз рассказывал мне во всех подробностях… Он умер у меня на руках. Старая рана его погубила.

– А как выглядел капитан Эскаланте, он не рассказывал?

– Говорил. Эскаланте был ещё сравнительно молод, когда погиб. Морель говорил – красавец. Худой, стройный, черноглазый, с чёрными усами. Он выглядел, как благородный человек, на берегу запросто мог сойти за какого-нибудь графа или герцога.

– А вы сами когда-нибудь видели «Морской ангел»?

– Нет, – покачал головой Хосе. – Я не видел.

Хосе замолчал, и я тоже – надо же было уложить в голове эту историю. Значит, всё верно. Я ведь и сам знал, как выглядит капитан Эскаланте, – я однажды видел его во сне. И корабль его видел.

Франческо появился только утром, блаженно улыбаясь.

– Эх, Серджо, если бы ты знал! Её зовут Ана, она просто ангел! Я пообещал ей вернуться. Заработать денег и вернуться, она будет меня ждать… А ты узнал что-нибудь? Что теперь будем делать? Так не хочется уходить отсюда! Хотя и оставаться опасно, англичане же, будь они неладны, всегда ищут беглых… Вот если б не они – честное слово, я бы ни за что не ушёл, тут остался! Или забрал бы Ану и поехал домой. Она сирота, запросто поедет со мной, её ничто не держит…

Хосе помог нам наняться на торговый галеон «Сан-Фернандо». Его капитан Пабло Санчес чем-то напомнил нам Яна Доннера, капитана «Святого Христофора». Много воды утекло с тех пор, но всё равно мы нередко вспоминали жизнь на «Святом Христофоре» и даже немного грустили о ней – хотя о чём тут было грустить, если подумать? Но первый корабль – как первая любовь, его невозможно забыть, с ним вольно или невольно сравниваешь все остальные корабли…

Мне запомнился тихий вечер накануне нашего ухода из Кадиса. Ровным счётом ничего особенного в тот вечер не произошло, он был такой же, как и множество других. Но почему-то он запал мне в душу. Знаете, бывают такие вечера, когда земля ласково светит огнями прибрежных улиц сквозь сиреневую дымку, а море замирает, словно ждёт чего-то. Небо пасмурное, но высокое и спокойное – это совсем не те тучи, что перед штормом опускаются низко к земле, и становится темно, как в сумерки… Каждый звук был далеко слышен, пахло морем, дождём и смолой. На рассвете мы ждали свежего ветра, чтобы отправиться в путь.

Как только мы нанялись на «Сан-Фернандо», перебрались на него сразу же, засиживаться на берегу не стали – боялись англичан. Нам до сих пор не верилось, что мы от них освободились. Я радовался, что больше не надо прятаться, а вот Франческо переживал, что не смог ещё раз увидеться с Аной.

В тот вечер мы с ним опять говорили про капитана Эскаланте и «Морской ангел». Конечно, я в подробностях передал Франческо рассказ Хосе. Ждал, что Франческо изумится, станет рассуждать об этом и расспрашивать, как всегда, – но с ним после того падения с «Уловки» что-то сделалось, он даже не удивился. Сказал только:

– Да, я так и думал… После того как увидел морского ангела, понял, что на корабль Эскаланте так просто не попасть.

– Но Роберто же туда стремился! Или тоже не знал эту историю?

– Наверно, не знал. Мы ведь тоже только сейчас узнали… Знаешь, Серджо, я, конечно, рад, что мы нашли судно, только вот Ану оставлять жалко – как она без меня? Скучать будет… Вон, гляди, это от неё! – И Франческо показал мне белый платочек, вышитый цветами.

Я вспомнил, что до сих пор прилежно таскал с собой вещи Роберто, ничего не потерял и даже раковин не разбил. Хотелось бы как-нибудь встретиться с ним. Хотя, может, не встречаться и лучше. Чем больше проходит времени, тем сильнее мне становится не по себе и от предсказаний Роберто, и от его мечты во что бы то ни стало найти «Морской ангел».

– Знаешь что, давай-ка оставим этот «Морской ангел» в покое. Ну его, от греха подальше, – предложил я. – Если надо отдать швартовы, чтобы на нём служить, то увольте. Мне ещё пожить охота.

Тут Франческо удивил меня ещё больше – заявил:

– А я всё равно хочу служить на его корабле.

– Тебе что, жить надоело?

– Нет, просто хочу. Мне кажется, это так здорово…

– Если мы отправимся на корм рыбам, им будет очень здорово. А вот нам – не знаю. Не уверен.

– Да не ворчи, как старый дед! Вот подумай, чем мы занимались в море? То торговали, то воевали. А «Морской ангел» людям помогает. Это же совсем другое! Я бы тоже так хотел.

На «Сан-Фернандо» нам понравилось, мы быстро привыкли. И говорить по-испански за несколько месяцев выучились. Служить на торговце гораздо легче и приятнее, чем на военном корабле. Так что два года относительно спокойно прошли в плаваниях. Всякое случалось, конечно, но в целом ничего особенного – день шёл за днём, месяц за месяцем, один порт сменялся другим, пенилась вода за кормой. Мы с Франческо всё чаще задумывались о будущем, но жили сегодняшним днём. Денег, заработанных в плаваниях, хватало как раз на то, чтобы погулять в очередном порту. Мало что удавалось отложить, обычно мы всё тратили.

– Ну вот, опять ничего не осталось! – сокрушался Франческо каждый раз, возвращаясь с берега на «Сан-Фернандо» – ну точно как давным-давно в Порт-Ройале. – Каждый раз собираюсь копить – и ничего не получается! Stupido…

– Домой отсюда деньги не отправишь, не дойдут, – отвечал я. – Или ты хочешь бросить море и копишь на женитьбу?

– Не знаю, Серджо, – вздыхал он. – Правда не знаю. Знаешь, мне иногда снится берег, дом снится. Просыпаюсь и думаю – вот, может, это знак, что надо вернуться. Жить себе спокойно, жена, детишки… Заглянул бы в Кадис, забрал Ану – и домой…

– Так давай вернёмся. Только что будем делать на берегу? Мы же не умеем ничего.

– Ну придумаем что-нибудь, – отвечал Франческо не очень решительно и добавлял: – На берегу после моря любая работа лёгкой покажется. Правда, я боюсь, что море нас не отпустит… А ты-то хочешь вернуться?

– Не знаю. Иногда хочу. А иногда думаю – кому я там нужен?

И в самом деле, зачем мы ходим в море? Нанимались в матросы, чтобы заработать денег, но что тут заработаешь? Нет, всё изменилось, и мы давно бросили свои мальчишеские фантазии, мечты разбогатеть… А море не отпускает. Не отпускает эта неудобная, грубая жизнь, снасти, смола, солёная вода, постоянная качка. Не отпускает свобода, простор, свежий ветер, который запросто сорвёт паруса, если вовремя не взять рифы. Не отпускает серая утренняя мгла над океаном, долгие ночи без звёзд и белая пена на гребнях волн. Мы с нетерпением ждём берега, а побудем на берегу немного – и снова начинаем рваться в море…

Шёл 1698 год, заканчивалось столетие. Некоторые в нашем кубрике болтали, что, когда наступит 1700 год, земля перевернётся.

– Да н-нет же, – возражал, заикаясь, молодой матросик Хуан. – Н-не земля, а н-небо. Я с-слышал, что н-небо п-перевернётся, и з-звёзды упадут вниз.

– Что, прямо все упадут? – поддразнил его широкоплечий Игнасио. – У нас в Гранаде каждое лето падают, и ничего! Небо вроде держится пока!

– Н-не знаю, – обиделся Хуан. – Я от н-надёжного ч-человека с-слышал.

– Знаем мы этих надёжных людей!

– Да что ты дразнишь парня, Игнасио, – вставил я. – Если небо упадёт, то на всех сразу, а если нет – так о чём горевать? Верно, Хуанито?

– Что глупости-то повторять! Где это видано, чтобы звёзды с неба падали, – серьёзно сказал Игнасио.

– О, с неба много чего может упасть! – засмеялся Франческо. – Вон, когда мы в прошлом году были в Каракасе, мне прямо в руки свалился кошель, полный денег!

– Было такое, – кивнул я. – Я рядом стоял.

– Во травят, во заливают! – восхитился Густаво. – Этак и якорный канат оборвать недолго!

– Ну правда, парни, хорош травить, – поддержал Игнасио. – Не верю!

– А хочешь, покажу? – спросил Франческо, порылся в вещах и достал потёртый кошель, правда, совершенно пустой.

– А деньги где? Такой и у меня есть!

Густаво повертел его в руках.

– Верно, из Каракаса. Там с таким узором делают. Купил, поди?

– Вот сам подумай, для чего мне кошелёк? – Франческо так смешно сказал это, что все расхохотались.

А вот представьте себе, это правдивая история: в Каракасе Франческо в руки в самом деле свалился мешочек с деньгами – причём именно тогда, когда Франческо стоял посреди улицы и горевал, что у нас не хватает денег на хороший ужин. Только ничего чудесного тут не было. Всё это происходило рядом с каким-то богатым домом. За его высокой каменной оградой громко кричали слуги. Видимо, играли на эти деньги, поссорились, и кто-то в сердцах выбросил кошелёк на улицу. Франческо стоял и глазел на нежданное богатство, когда к нам подбежал один из этих слуг и начал со слезами умолять вернуть деньги, твердил, что иначе его убьют. Даже на колени встал! Франческо от такого вконец ошалел. Ну что нам было делать? Мы вернули ему кошелёк. Он так удивился, что пересыпал деньги в карман, а кошелёк и несколько монет отдал нам на память. На эти деньги мы до отвала наелись в таверне, а на следующий день ещё накупили местных лепёшек и пирожков эмпанадас – они мне понравились, очень вкусные, с начинкой. До чего там гостеприимный народ! Мы уже пошли прочь, когда одна торговка догнала нас и за бесценок продала крупных орехов, а её подруга прибавила фруктов, таких сладких, что от них потом долго хотелось пить.

А говорили мы обо всём этом по дороге в Африку. Закупили товар в Малаге, благополучно миновали Гибралтар и взяли курс на Сьерра-Леоне. Плавание складывалось очень благополучно, пожалуй, даже казалось нам самым удачным за все годы, проведённые в море. Команда подобралась хорошая, нам везло с погодой, ветер был попутный, и деньги за этот поход нам обещали неплохие… Мы с Франческо даже размечтались, как заживём, если так пойдёт и дальше. Забыли, что в море ничего нельзя загадывать наперёд: ясное небо в считаные минуты может затянуться тучами и налетит шквал – а то и ураган, который не щадит никого и ничего…

Недалеко от Сьерра-Леоне мы встретились в море с турецкими пиратами, но, благодаря нашему шкиперу, всё обошлось. Шкипера звали Эдуардо Гарсия, это был настоящий морской волк, хотя внешне морского волка совсем не напоминал – невысокий, худой, сутуловатый, к тому же хромой на правую ногу. У него была ручная обезьяна Лусия, которая знала корабль лучше боцмана, ничего не боялась и доводила нашего кока до белого каления – у неё была привычка воровать разные камбузные принадлежности и забираться с ними на грот-мачту в «воронье гнездо». Кок страшно ругался, но подниматься наверх к обезьяне никогда не осмеливался, потому что смертельно боялся высоты, так что ему приходилось каждый раз просить матросов. Чаще всего к обезьяне лазил Франческо, она его слушалась и в конце концов отдавала похищенное.

Но я отвлёкся – я же начал рассказывать вам про турецких пиратов. Три шебеки, наполненные людьми, шли так близко от нас, что турки даже спросили, куда мы направляемся. Мы ответили. Они пожелали нам счастливого плавания и пригласили нашего капитана и офицеров отужинать у них, если мы не торопимся. Капитан Санчес собрался было поехать на ужин, решив, что это не пираты, а купцы, но шкипер долго разглядывал их в подзорную трубу, после чего посоветовал капитану приготовиться к бою. Они даже чуть не поссорились из-за этого – капитан решил, что это невежливо.

Когда «Сан-Фернандо» открыл пушечные порты, гостеприимных пиратов как ветром сдуло. Они только прокричали на прощание: «Вы нам ещё попадётесь!» Я никогда не видел, чтобы суда так быстро исчезали с глаз. Мы посмеялись да и забыли про них. Все бы встречи с пиратами так заканчивались…

Главный город Сьерра-Леоне называется Фритаун. Сьерра-Леоне – гористая страна, тёплая, но с жестокими грозами, сильными ветрами и песчаными бурями. В тех местах, где горы выходят прямо к морю, прибой так громко ревёт у скал, что это слышно издалека, с океана, ещё на подходе к земле. Растительность в тех местах богатая, густая, там растут лимоны, апельсины, бананы, померанцы и кокосы, просо и сахарный тростник. Но население очень бедное. Люди ходят почти голыми – зато с украшениями, как все дикари. Больше об этих местах мне нечего вам рассказать – смотреть Сьерра-Леоне глубже нам не хотелось, особенно когда мы узнали, что там живут племена людоедов.

Когда все торговые дела были улажены и мы почти подготовились к отплытию, в небе собрались низкие сизые тучи, а в воздухе повисло какое-то напряжение. Я никогда раньше такого не ощущал и не знал, как это объяснить. Воздух даже как будто потрескивал. А когда стало темнеть, на кончике бушприта «Сан-Фернандо», на ноках реев, на верхушках мачт появились как бы огненные шары или пучки света – словно кто-то зажёг там фонарики. Всё судно покрылось такими огнями! Я открыл рот, не понимая, что это, пока наш боцман Луис не сказал с благоговением:

– Огни святого Эльма.

Он перекрестился и добавил:

– Это счастливый знак. Только хорошо бы нам уйти прямо сейчас.

– П-почему? – спросил Хуанито.

– Потому что даже младенцу ясно, что будет буря! А бурю лучше встретить подальше от берега, дурья твоя голова! – объяснил боцман.

Капитан со шкипером были того же мнения, так что вскоре Фритаун остался за кормой, а «Сан-Фернандо» пошёл прямиком в глухую предгрозовую темноту, неся на себе сияющие огни святого Эльма. Франческо глядел на это как заворожённый:

– Красиво как! Только жутко почему-то. Чувствуешь, воздух дрожит?

– Да, – кивнул я. Мне тоже почему-то было жутко.

– «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою», – с выражением сказал Диего, наш фор-марсовый. – Это из Библии. Море сейчас такое же, как в начале Творения. Земля меняется, а море не меняется.

У этого Диего то ли дед, то ли дядя был священником, так что парень неплохо знал Писание. Я задумался – а ведь и правда, море не меняется. Не то что земля. Интересно всё устроено на свете. Должно быть, море всё помнит и хранит такие тайны, каких нам, людям, в жизни не понять…

Франческо яростно царапал ногтями предплечье.

– Что у тебя там? – спросил я.

– Да на берегу укусила какая-то дрянь. Сколько нечисти летает в этих краях, откуда она только берётся?!

– Я с-слышал, что н-насекомые з-забрались в Ноев к-ковчег б-без спросу, – сообщил Хуанито. – Их п-подослал с-сам дьявол, чтобы отравить честным л-людям ж-жизнь.

– Очень похоже на правду, – проворчал Франческо, послюнявил палец и потёр им красное пятнышко на руке.

К ночи я вышел на вахту. Представлял, как оно было в самом начале мира – тьма над бездной. Это значит только пустая земля и огромный тёмный океан? Ну точно как сейчас. Свечки святого Эльма погасли, а тьма в этих краях была, наверно, ещё гуще, чем в преисподней. Я, помню, ещё подумал тогда, что в неё вглядываться неприятно, хотя на вахте и надо смотреть на горизонт: кажется, того и гляди поднимется из моря что-нибудь непотребное, какое-нибудь чудовище, которое плавает тут со времён, когда наш мир ещё не был готов до конца…

Вдруг ветер стих. Наш галеон прошёл ещё немного и растерянно остановился, паруса поникли. Стало душно. В тишине я услышал отдалённый рокот грома. Далеко, на горизонте, мелькали вспышки молний. Потом я взглянул на небо над головой и поёжился: тёмные тучи не просто бежали – они мчались, как звери от пожара! А здесь, внизу, не было ни ветерка. Что за чертовщина творится?! Вахтенный офицер послал за шкипером Гарсией. Тот, хромая, поспешил на палубу, взглянул на небо и заключил:

– Ураган.

Вдруг ветер снова появился, но какой-то странный: его направление всё время менялось. Наблюдая, как ветер кружит вокруг корабля, Хуанито заметил:

– С-словно п-примеривается, откуда к н-нам лучше п-подобраться…

Вот ураганов мы с Франческо ещё не видали. Всех вызвали наверх ставить штормовые паруса.

Едва мы успели управиться с парусами, ветер начал стремительно усиливаться, а волны – подниматься. Вскоре море ожило и заревело, начался шторм. Я думал, это всё, пошумит и успокоится, – но шторм оказался сущим пустяком, главное ждало нас впереди.

Шторм уже ревел на полную мощь и, казалось, сильнее сделаться не мог, как вдруг на «Сан-Фернандо» налетел страшный ветер. Я даже не думал, что такой бывает. Он и не выл, и не ревел, а вопил так, словно только что вырвался из ада. Корабль отчаянно кренился, казалось, мы вот-вот потонем. Рулевые выбивались из сил, удерживая судно вразрез огромным свирепым волнам, но проклятый ветер так и норовил развернуть нас бортом к волнению. Ураган беспощадно рвал и трепал штормовые паруса, а от его свиста в снастях хотелось зажать уши. А море словно поднялось, вскипело и сделалось совершенно серым. Брызги застилали глаза, и волны с диким грохотом разбивались о борта «Сан-Фернандо».

В третьем часу ночи на траверзе показалось чистое небо, только наш шкипер глядел на него не с радостью, а с ужасом. Оказалось, там был «глаз бури» – самый центр урагана. В нём стоит полное безветрие, но волны такие огромные и так сталкиваются между собой, что за несколько минут отправляют на дно любое, даже самое крепкое судно.

Дважды за этот ураган я думал, что всё, пришла пора погибать. Первый раз – когда с креплений сорвало шлюпку и смыло в море, а меня этой шлюпкой чуть не прихлопнуло, едва успел отскочить. А второй – когда рулевые замешкались и не успели поставить судно вразрез огромной волне, и она ударила нам в борт. Я услышал треск дерева и почувствовал, как «Сан-Фернандо» весь вздрогнул. Но не успел я сообразить, что с ним случилось, как эта волна толкнула меня в грудь и отбросила на спину. Я задохнулся от удара о палубу, меня накрыло водой, даже показалось, что снесло за борт. Но потом галеон бросило на другой борт, я ударился головой о крышку люка, наконец-то ухватился за ванты и встал. Как выяснилось позже, поранил голову до крови, но во время урагана даже не заметил этого, такая была каша и неразбериха кругом. В ту ночь я вспомнил все молитвы, какие знал, и придумал ещё дюжину своих. Врагу такого не пожелаю. Правда, мы ещё дёшево отделались: серьёзных повреждений не оказалось, только потеряли шлюпку да волной проломило фальшборт.

А к утру всё стихло, словно и не было ничего… На рассвете я сменил Франческо с вахты – мы с ним стояли вахты в разных сменах. Он был на себя не похож, какой-то хмурый и потерянный.

– Ты чего? – спросил я.

– Да нет, всё нормально, – бросил он. – Хороший день сегодня. – И спустился вниз.

Я пожал плечами. Если он не хочет о чём-то говорить, бесполезно выспрашивать – сам потом расскажет. Может, боцман его отругал зря, может, ещё что…

Утро после урагана и вправду настало такое ангельское, что не передать словами. Никогда не устану удивляться тому, каким разным бывает море! Вот кто поглядит на мирную голубую даль в солнечных лучах, вдохнёт дивный воздух, посмотрит на высокое небо – и поверит, что совсем недавно это же самое море ревело, как бешеное, и мы едва не утонули из-за его ярости?..

Пока кок готовил завтрак, обезьяна Лусия ухитрилась украсть у него большую ложку, которой он размешивал свою похлёбку. Кок, как обычно, выскочил на палубу, изрыгая ругательства и грозя обезьяне кулаками. Она высунулась из «вороньего гнезда» на грот-мачте, показала коку язык и вдобавок облизала ложку. Ребята стали звать Франческо, который лучше всех умел усовестить обезьяну, но он сердито крикнул:

– Basta! Разбирайтесь сами!!! Оставьте меня в покое в кои-то веки! Надоело!

– Что это с ним? – удивился Густаво, вопросительно глядя на меня.

Я пожал плечами.

– Ладно, ничего, – сказал Франческо, вылез из кубрика и взлетел по вантам как ни в чём не бывало. Подобрался к обезьяне и начал: – Лусия! Mia cara![51]

Лусия наклонила голову набок.

– Как тебе не стыдно! Ты ведёшь себя, как пират!

Лусия нахмурилась и помахала ложкой. Ребята внизу весело засмеялись – это представление повторялось почти каждый день.

– А ну, отдай! – грозно приказал Франческо.

Когда он наконец завладел ложкой, Лусия отвернулась и печально вздохнула – но, стоило только Франческо начать спуск по вантам, прыгнула ему на шею, вцепилась пальцами в волосы и съехала на палубу, как королева.

– Ух ты, пакость, только попадись мне! – прорычал кок, забирая свою ложку назад, вернулся на камбуз и ещё долго ворчал, что у него опять всё пригорело. Лусия скорчила ему такую рожу, что мы все попадали со смеху.

Закат в тот день был ещё краше, чем рассвет. Небо и море переливались розовыми красками, и солнце подсвечивало паруса розовым светом. На земле такого не увидеть.

– К-к-как ж-жалко, что я н-не умею п-петь, – пожаловался Хуанито. – Я бы спел про т-такую к-красоту!

– Пойди послушай, ребята же поют, – хмуро посоветовал Франческо. Ребята действительно собрались вечерком отдохнуть, как обычно, пели песни и плясали, а Франческо стоял в стороне один, что было совсем на него не похоже.

– А в-вы ч-что не идёте? – удивился Хуанито.

– Сейчас придём, – сказал я.

Он ушёл, а Франческо уставился на море.

– Ты что?

– Да ничего, просто думаю о своём.

Франческо тряхнул головой, как будто хотел вытрясти из неё какие-то неприятные мысли, а потом сказал:

– Я вот что решил, Серджо: если доберёмся до берега, всё-таки оставлю эту службу. Хватит, устал. Так давно дома не был… Сегодня вот весь день дом вспоминаю. Помнишь, какой виноград у тётки Паолы? Мёд, а не виноград! Каждая ягодка светится на солнце… Вот бы снова его попробовать… А представь, как здорово было бы снова зайти в «Консолату», посидеть, пропустить кружечку-другую, послушать разговоры! Или просто послоняться по берегу! Море везде одно и то же, а родных мест ничто не заменит…

– Про дом ты не сегодня вспоминать начал. Что с тобой? Ты с утра сам не свой.

– Да не важно. Слушай, у тебя нет имбирного корня?

– Нет, а зачем тебе?

– Ну, идите сюда, наконец, чего вы там застряли?! – закричал Игнасио, когда кончилась очередная песня.

– Ладно, пошли, – только и сказал Франческо. Голоса у ребят на «Сан-Фернандо» подобрались отличные, и за песнями мы совсем забыли про наш разговор. Что у Франческо за загадки, я, к несчастью, узнал совсем скоро.

На следующий день ветер посвежел, и, когда мы ставили паруса, я заметил, что Франческо очень уж медленно вяжет простой узел, и понял, что ему плохо – он еле-еле держался на рее. А ведь ничего мне не говорил, и утром выбежал наверх одним из первых! Спустившись на палубу, он свалился без сил. Я потрогал его лоб и ахнул:

– Да у него же лихорадка!

Лихорадка в тот день началась ещё у троих матросов, в том числе у Диего, который любил цитаты из Библии. Доктор уложил их отдельно от всех, в лазарете. Сказал, на берегу что-то подхватили, а что именно – пока не понять: то ли малярию, то ли жёлтую лихорадку, то ли ещё какую заразу. Да и разницы нет – лекарств от этого он всё равно не знал, велел лежать, и всё.

Вечером в кубрике Игнасио принялся рассказывать, как на одном корабле все умерли от чумы, а на другом жёлтая лихорадка выкосила две трети команды. Весело было слушать эти истории – не передать. Хорошо хоть Франческо их не слышал. Хотя ему было так худо, что он бы и не разобрал ничего. Случалось, что нам приходилось нелегко, но так тяжко ещё ни разу не было. Франческо даже внешне изменился, глаза покраснели, и лицо как будто немного опухло. И поспать эта дьявольская лихорадка ему не давала – его всё время выворачивало наизнанку, как первогодка во время бури, и вдобавок сводило живот. Вот уж точно, хуже хвори нет ничего на свете: когда пираты нападут или там война случится – ясно, что делать. А тут – что сделаешь? Остаётся только терпеть да ждать…

Несколько дней больные то маялись дурнотой, то бредили, то забывались, встать не могли от слабости. Я всё переживал, что в лазарете им плохо – дышать там нечем, жара, смрад, тесно, неудобно – но куда деваться-то? В кубрике или на пушечной палубе ещё хуже, а тут хотя бы доктор за ними присматривает. Но по ночам доктор уходил к себе в каюту спать. Тогда я, Хуанито или ещё кто-нибудь по очереди торчали в лазарете – вдруг что понадобится? Как-то ночью захожу, а Франческо мне и говорит:

– Представляешь, мне только что приснилось, будто я поступил служить на «Морской ангел»… Как думаешь, сбудется?

– Конечно. Вместе туда поступим – меня-то возьмёшь с собой?

Он улыбнулся.

– Как погода наверху?

– Отличная погода, небо чистое. Ветер попутный.

– Значит, звёзды видно… Как бы я хотел снова на звёзды поглядеть! Помнишь, какие дома звёзды огромные? Кажется, протяни руку и рви их…

Лицо Франческо блестело от пота. Опять он за своё. Вот только про дом сейчас и вспоминать. У меня даже в носу защипало… Под потолком тускло горел фонарь. Эдуардо бредил, Маркус и Диего спали.

– Да, поступил на «Морской ангел»… – продолжал Франческо. – Знаешь, Серджо, красивее корабля я не знаю! Он из тёмного дерева, а кормовые надстройки украшены резьбой в виде морских коньков… Я и капитана видел, Эдмундо Эскаланте, и команду… Такой хороший капитан… А вот Роберто я там не заметил почему-то. Матросы всё незнакомые…

И днём я часто заходил к Франческо, рассказывал ему и остальным, что новенького – какая погода, курс, ветер, что опять Лусия натворила. Кок варил специально для больных пустой супчик, только у них нутро почти ничего не принимало. Больно было глядеть на это. Франческо за время болезни стал на себя не похож, проклятый жар с каждым днём сжигал его, как свечку. Но я гнал от себя плохие мысли и Франческо подбадривал – хотя он и сам неплохо держался.

Через несколько дней ему наконец стало получше, лихорадка исчезла. Я перевёл дух – чего только не передумал за эти дни… Эдуардо и Маркус тоже пошли на поправку, вот только Диего жар никак не отпускал.

– Утро такое славное, – сказал я. – Ещё два-три дня – и сможешь выйти на палубу.

Довольный Франческо кивнул:

– Да, вроде полегчало, а то я ведь уж думал, что мне крышка… Серджо, я тебе не рассказал тогда… ничего, сейчас уже могу рассказать.

– О чём?

– Помнишь то утро после урагана? Ты ещё всё время приставал ко мне, почему я такой смурной.

– Ну?

– Я, когда стоял на вахте, видел корабль.

– И что?

– Больше никто не видел.

– Так он далеко шёл, наверно.

– Да нет же! Близко он шёл, я отлично всё разглядел.

В лазарете было очень жарко, но по моей спине пополз нехороший холодок.

– Что за корабль, Франческо?

– Было ещё сумрачно, солнце не взошло… Сперва мне показалось – словно какая-то тень движется мимо. Я посмотрел внимательней – это была не тень, Серджо. Огромный корабль, старый-старый. Корпус весь изъеден, зарос водорослями и плесенью, паруса в дырах, болтаются лохмотьями… Но шёл легко, как новенький… «Сан-Фернандо» за ним не угнаться! А на палубе ни одного живого человека, все мертвецы. Стояли и смотрели на меня… Больше никто из ребят его не видел.

– А почему ты никого не позвал?!

– Сам знаешь, увидеть «Летучий голландец» – дурная примета, – вздохнул Франческо. – Потому и не позвал. Хотел позвать, а потом спохватился.

– Ну вот, так и знал, что помру в этом плавании… – всхлипнул Диего.

Франческо поморщился:

– Я же его увидел, а не ты! Ты-то с чего помереть должен?

– Худо мне, братцы… Ой, как худо… – пожаловался Диего и замолчал.

– Может, всё-таки показалось, а, Франческо? – спросил я. – После такого урагана ещё не то привидится!

– Не знаю. Хорошо бы показалось. – Он потёр глаза. – Ладно, ну его. Самому уже надоело про него думать… Ты там, наверху, не болтай про это. Привет Лусии…

Я пошёл на вахту. Франческо мог бы и не просить – я никому не сказал бы про «Летучий голландец», хотя сам, конечно, тоже его в голову взял. А кто бы не взял? Всё верно, увидеть его – примета хуже некуда.

Хотя бояться вроде как стало нечего – Франческо пошёл на поправку, жар у него прекратился. В те дни, что он хворал, я тоже подолгу думал про Виареджо, про дом – и тоже решил вернуться. Вместе с Франческо ушли в море – вместе и вернёмся. Поплавали – и хватит, хорошего помаленьку.

Днём я снова зашёл к Франческо. Его клонило в сон, я даже хотел уйти, чтобы дать ему покой, но он не отпустил меня, принялся вспоминать, как мы в детстве дразнили соседских девчонок, как таскали лепёшки у тётушки Софии… Потом ненадолго замолчал – и вдруг говорит:

– Ты прости меня, Серджо. Это ведь я тебя с толку сбил, затащил в море… Не знал, как оно на самом деле…

Я растерялся:

– Ну что ты раскис? Тебе же лучше стало! Значит, скоро совсем поправишься! Мы все ещё на твоей свадьбе повеселимся! Ты чего?

Франческо помотал головой, повернулся и посмотрел на стенку лазарета так, будто там была бескрайняя морская даль. Его лицо пожелтело, глаза как-то запали, вокруг них появились тёмные круги. Нехорошо он выглядел, не так, как утром.

– Нет, Серджо… Со мной всё кончено. Я чувствую… Видно, не доведётся уже послужить у капитана Эскаланте…

– Ты что это? А ну, держись! – воскликнул Маркус. – Когда выздоравливаешь, иногда кажется, что хуже стало! А на самом деле – гораздо лучше!

– Да тише ты, – оборвал я.

– Не отпускает меня море… – выговорил Франческо, с трудом поднял исхудавшую руку, и я легонько сжал её. Его пальцы слабо напряглись в ответ, пересохшие губы дрогнули, а взгляд вдруг прояснился, стал таким, как всегда. – Ты молись обо мне святому Франциску… И за мной не спеши…

Только что он разговаривал, как обычно, а тут что-то изменилось. Стало видно, что ему тяжело дышать, на его лбу заблестела испарина. Он произнёс что-то ещё одними губами – я даже не разобрал что, – закрыл глаза и уснул. Боцман просвистал наверх. Я осторожно опустил руку Франческо на койку и поспешил на вахту.

Как только я сменился, сразу прибежал проведать Франческо – и увидел, что он не дышит. Умер… У меня внутри словно что-то оборвалось. Я стоял и никак не мог поверить. А лицо Франческо было таким спокойным и безмятежным, словно его душа из этого корабельного ада поднялась прямиком в рай. Да иначе и быть не могло – добрее человека, чем Франческо, я на всём белом свете не встречал…

Не знаю, как рассказать вам об этом, какими словами. Нет у меня подходящих слов. Я сам зашивал его тело в парусину. Лусия пришла, уселась рядом и смотрела, как я шью. Священник в тот же день отпел Франческо, и его тело сбросили в море с пушечным ядром, привязанным к ногам. Волны сомкнулись над ним, и белое пятно парусины мгновенно исчезло в тёмной воде.

Душа моя заболела так, что слёзы сами потекли из глаз. Всё сделалось чужим, всё разом опустело – и море, и небо, и этот корабль. Да что тут говорить – считайте, что я родного брата потерял. Франческо так мечтал накопить денег, когда-нибудь открыть свою таверну. Мечтал о жене и детишках, мечтал просто пожить по-человечески – но всю жизнь был беден, как святой Франциск, в честь которого его назвали. Ждал, надеялся, но так ничего и не узнал, кроме нужды да тяжёлой работы. Я вспомнил, как недавно он рассказывал мне свой сон про «Морской ангел». Может, теперь капитан Эскаланте и возьмёт его в свою команду…

Вечером, когда опустились сумерки, я облокотился о фальшборт и долго глядел на воду. Над морем стояли тусклые облака, смеркалось. Франческо остался лежать на океанском дне, там, где за тающей кильватерной струёй темнел южный горизонт. А «Сан-Фернандо» споро шёл на север, и его мачты поскрипывали, когда он подпрыгивал на упругих волнах.

Больше от лихорадки на «Сан-Фернандо» никто не умер, все остальные выздоровели. Я всё думал, что, если бы Франческо не увидел «Летучий голландец», тоже поправился бы. Но, опять же, почему он его увидел? Никогда не забуду, с каким лицом он шёл с той вахты. Стало быть, не зря повторял, что море не отпускает…

Когда мы стали на якорь в Кадисе, я сошёл на берег сами понимаете в каком настроении. Хотел напиться, чтобы забыть обо всём хоть ненадолго. Франческо мне с каждым днём всё острее не хватало, я никак не мог привыкнуть, что его нет…

Я зашёл в первую попавшуюся таверну и заказал себе вина. Рядом сидели местные, и один зелёный пацан болтал языком:

– Ой, не верю я, когда мне говорят: «Вот, мол, я люблю море!» Настоящие моряки не любят море. Они его ненавидят… за что его любить? В море идут, чтобы заработать денег, и всё. Там выживают только сильные, а слабаков море уничтожает. И ни те ни другие моря не любят… так что все эти басни про любовь к морю – чушь для простаков, так и знайте. Некоторые ещё говорят: «Вот, мол, море держит, тянет к себе, не могу оставить море!» Бред какой! Такому вообще только дурак поверит…

Я никогда не слушал бездельников и не влезал в портовые драки, но тут во мне что-то поднялось, и я услышал собственный голос, словно со стороны:

– Эй, парень, а ты-то сам в море бывал, хотя бы по лаю собак плавал?[52] Или только дома в корыте?

– Бывал!

– Где это ты бывал? – удивился его приятель.

– Тебя не касается, – разозлился он и запальчиво кинул мне: – А тебе какое дело?!

– Возьми лучше рифы и держи язык за зубами.

– Это ещё почему?!

– Потому что иначе я вот этой самой рукой забью тебе твои слова туда, откуда они вылезли! – заорал я на него. В таверне все замолчали. – Я в море уже десять лет! Я вдоволь нахлебался там и пота, и слёз, и солёной воды – тебе в кошмарах не снилось, что я видел! И я люблю море! Мой лучший друг похоронен в море! А ты не имеешь права даже говорить о море, не то что подходить к нему! Родился сухопутной крысой – таким и помрёшь! Морю наплевать, что ты умеешь болтать языком, – оно очень не любит трусов, а ещё больше не любит врунов и пустозвонов!!!

Парень залился краской и полез в драку. Я дал ему сдачи, он повалился на руки друзей, изрыгая угрозы и проклятия в мой адрес, но больше для вида – продолжать ссору явно не собирался, а остальные молча смотрели на меня и не вмешивались. Пусть ещё скажет спасибо, что нарвался на меня, а не на Руджеро… Кто-то проворчал:

– Да уймись, он прав! Нечего было зря трепаться. Своей младшей сестре такое рассказывай.

Пришла хозяйка, принесла кувшин вина. Я встал из-за стола.

– Уже уходите? А кому же вино? – удивилась она и добавила сердито: – Деньги я не возвращаю!

– Отдайте им, – я кивнул на покрасневшего парня и его друзей. – Пусть… пусть помянут всех моряков, которые не вернулись домой.

Я вышел на улицу. Уже почти стемнело. Побрёл куда глаза глядят. Все таверны были открыты и зазывали к себе яркими вывесками и медовым светом окон. Ко мне несколько раз подходили портовые девки – но я даже не глядел на них. Наверно, не стоило лезть в ссору с этим мальчишкой. Будь рядом Франческо, он бы меня остановил, обратил всё в шутку. Но я почему-то не жалел, что сорвался. Высказал этому парню то, в чём долго не признавался самому себе. И теперь ясно понял, что не вернусь домой, не хочу возвращаться – значит, буду плавать и дальше. На берегу я всегда окажусь лишним, а море люблю, люблю по-настоящему! Пусть я и не видал от него добра, и вряд ли увижу – не важно, всё равно. Я чувствую море.

Когда ты узнаешь морскую жизнь изнутри, и она завяжет тебя в дюжину морских узлов, тебе запросто может показаться, что хуже моря ничего на свете нет. А потом ты вспомнишь высокие паруса на закате, вспомнишь вахты лунными ночами, когда море дышит, а корабль похож на призрак со своим переплетением снастей и высокими парусами, чуть прозрачными в лунном свете. Вспомнишь усталость и боль во всём теле, вспомнишь, как крепил паруса в качку, как обдирал ладони о снасти, вспомнишь дурацкие шутки товарищей по кубрику, их солёную ругань, которая подбадривала тебя в трудный час лучше самых красивых слов. Вспомнишь, как мёрзли на севере и маялись от зноя на экваторе, как удирали от пиратов и целились из пушек в мачты неприятеля, как шли в тумане и скучали на зимних стоянках, вспомнишь погибших друзей – и поймёшь, что не просто любишь море, а принадлежишь ему весь, целиком, без остатка. Никакими словами этого не передать, да и не нужно тут слов.

Я смотрел на огни прибрежных улиц, по которым так часто тосковал в море. Почему-то в плаваниях, где кругом только небо и вода, я никогда не чувствовал себя таким одиноким и потерянным, как здесь, на земле…

Я дошёл до причала. Бриз обдувал спину, волны плескались у ног. Тёмный океанский горизонт звал куда-то, словно ждал меня. Раз уж я связал свою жизнь с морем, пускай оно так и продолжается дальше. Пускай земля остаётся на траверзе или за кормой, а прямо по курсу лежит чистый морской горизонт. Да, я знаю, что море ревниво, что оно не отпускает, забирает к себе навсегда. Знаю, что морю нельзя верить, что не стоит на него полагаться, оно изменчиво и коварно. И не понаслышке знаю, что море не щадит ни слабых, ни сильных, оно равнодушно ко всем. Но оно равнодушно не потому, что жестоко. Оно не злое. В море всё видится по-другому, всё встаёт на свои места. Море каждому показывает, кто он такой на самом деле. И я не хочу расставаться с морем – это мой дом.

А если стрелка моего компаса, как у Франческо, однажды возьмёт и соскочит на тридцать третий румб, ничего страшного – по этому курсу тоже ходят корабли.

Ночевать я пошёл в «Марикилью», где когда-то познакомился с Хосе. Заспанная Ана протянула мне ключ от комнаты и спросила, смущаясь:

– А Франческо придёт?

– Нет больше Франческо, – ответил я, и ком встал в горле. – Умер от лихорадки.

Ана замерла со свечой в руке. Я добавил:

– Он про тебя вспоминал. Платочек твой хранил.

Я залез в мешок, нашёл этот платок и вернул ей – пусть останется у неё на память.

– Я буду молиться за его душу, – сказала Ана сквозь слёзы и убежала.

Утром меня разыскал Хуанито.

– Т-ты г-где был? Еле н-нашёл. Н-надо же с-сегодня в-вернуться на к-корабль! Ещё о-опоздаем, ч-чего доброго! Д-думал, ты напился с г-горя, валяешься г-где-нибудь…

– Хотел напиться, но передумал, – признался я.

– П-правильно п-передумал. От этого т-только хуже. В-время лечит… Я з-знаю, у меня т-тоже т-так было. Д-друга ядром у-убило…

– Мне казалось, ты совсем недавно служишь.

– Т-третий г-год… Это б-было два г-года назад…

Хуанито всячески старался со мной сдружиться. Со временем мы и в самом деле подружились. Хороший оказался парень, рассудительный не по годам. Расспрашивал меня и про Роберто, и про «Морской ангел» – мы с Франческо не раз говорили о нём, только думали, что нас никто не слышит, а Хуанито всё прекрасно услышал и запомнил. Его давно разбирало любопытство, что это за «Морской ангел» такой, только спросить он стеснялся, а тут наконец решился. Услышав историю про капитана Эскаланте, он несколько дней её обдумывал, а потом сказал мне:

– Т-ты знаешь, С-серджо, я в-верю, что «Морской ангел» с-существует. Если бы т-таких к-кораблей не было, п-плавать было б-бы вовсе н-невозможно.

– Почему?

– В-всё р-равно что б-без звёзд. К-когда с-светит с-солнце, звёзд н-не видно, и так х-хорошо. А н-ночью, в т-темноте, они н-нужны. С-света от н-них п-почти нет, з-зато с-сердце р-радуется.

Я подумал, что он, пожалуй, прав. Так и есть. Вот только от выдумок, от лжи никому легче не становится. А мне всегда становится легче от мысли, что где-то бороздит моря «Морской ангел»…

ИЗ СУДОВОГО ЖУРНАЛА ГЕНРИ ГУДЗОНА,

МОРЕПЛАВАТЕЛЯ, ПЕРВООТКРЫВАТЕЛЯ,

ПУТЕШЕСТВЕННИКА И ГЕОГРАФА

(КОРАБЛЬ «ХОУПВЕЛЛ»)

Pazzo – сумасшедший (ит.).

Фальшборт – бортовое ограждение палубы на судне (морск.).

Кошка – здесь: верёвочная девятихвостая плеть с узелками на концах.

Рей – подвижный поперечный брус на мачте, служащий на парусных судах для крепления прямых парусов (морск.).

Бак – носовая часть корабля (морск.).

Сплеснивать – сплетать два конца в один, скреплять без узла, проплетая концы прядей взаимно (морск.).

Пинас – трёхмачтовое торговое судно XVII века.

Перевернуться вверх килем – оказаться в беспомощном положении (морск.).

Сукин сын! (ит.)

Вымбовки – выемные деревянные рычаги для вращения шпиля.

Штаг – жёсткий трос, удерживающий от падения назад мачту, стеньгу и т. п.

Восток, юг, запад, север (морск.).

Линёк – короткий кусок линя (пенькового троса) с палец толщиной с узлом на конце. Использовался как плеть для наказания матросов.

Стеньга – наставная часть мачты, её продолжение в высоту.

Тропик Рака – параллель, расположенная на 23° 26′ 16″ к северу от экватора.

Серость морская – молодой, неопытный моряк (морск. шутл.).

Травить море – страдать от тошноты, морской болезни (морск.).

Какая красивая! (ит.)

Виселица (голл.).

Нок-рей – оконечность рея (морск.).

Рундук Дэйви Джонса – океанское дно (морск.).

Флейт – тип парусного судна, один из самых распространённых в XVII веке. У флейтов длинный узкий корпус, хорошая скорость и мореходность.

Форштевень – носовая оконечность судна, продолжение киля.

Подонки! Сукины дети! Предатели! (ит.)

Трусы, подлецы! (ит.)

Сволочь! (ит.)

Тропик Козерога – параллель, расположенная на 23° 26′ 16″ в Южном полушарии.

Фата-моргана – мираж, при котором на горизонте возникают изображения предметов, лежащих за горизонтом.

Здесь и далее – перевод на испанский Анастасии Бубенщиковой и Серхио Крессенсиано-Валеро.

Ванты – канаты, поддерживающие мачты парусного судна со стороны бортов (морск.).

Фор-стеньга – стеньга на фок-мачте, передней мачте в носовой части судна.

Марсель – прямой четырёхугольный парус на парусном судне, располагающийся над нижним главным парусом (морск.).

Фор-брам-стеньга – часть рангоута (совокупность надпалубных частей оборудования судов, предназначенных для постановки и растягивания парусов), служащая продолжением фор-стеньги.

Какой дурак! Хватит! Не жизнь, а каторга! (ит.)

Святый Боже! (исп.)

Давай, ребята! (исп.)

Кильватер – след, остающийся на воде позади идущего судна (морск.).

Если встретите капитана Эдмундо Эскаланте, расскажите ему о нас (исп.).

Да, сеньор! (исп.)

Спокойной ночи! (ит.)

Незваный гость (англ.).

Море и виселица всякого примут (англ.).

Уключина – приспособление для укрепления весла на борту лодки.

Пыж – комок пеньки, шерсти, войлока и т. п., которым забивают заряд в огнестрельном оружии, заряжающемся с дула.

Адский корабль, кровавый корабль (англ.).

Корма в ракушках – о бывалом моряке (морск.). За время долгого плавания днище корабля обрастает ракушками.

Отдать швартовы – здесь: умереть (морск.).

Боже Всемогущий! (англ.)

Жениться на дочери канатного мастера (англ. «to marry the daughter of the master rope») – здесь: быть казнённым через повешение.

Кеч – двухмачтовое судно с коротким бушпритом и приземистым корпусом.

Моя дорогая! (ит.)

Плаваниеполаюсобак – плавание вдоль берега, по береговым ориентирам (морск.).