Андрей поднимается с матраса, и ему кажется, что голова вот-вот отвалится и покатится. Затхлый запах мочи, застарелой рвоты и перегара бьет в нос, и он морщится. Пахнет смертью и похмельем. Темные стены и потолок кружатся; во мраке он нащупывает ногой брошенные рядом треники и, покачиваясь на одной ноге, натягивает штаны. Свет из открытой двери режет шары — уже давно день. Трясущейся рукой прикрывает глаза, шаркает босыми ступнями по холодному линолеуму в ромбик до кухни. Здесь уже к стопам не липнет мусор, и надо бы найти тапки, чтобы Данька не ругался, что разношу грязь по дому.

Пасынок его, Даниил, делает уроки. Андрей большими пальцами натягивает резинку треников до пупка, чешет, насколько позволяет трясучка, тощий и твердый живот, подходит к окну, белый узор на стекле тут же оттаивает от горячего дыхания. Кухня — узенькая комната-вагон, из предметов здесь обеденный стол, на котором — три кружки, пара тарелок, хлеб в целлофане и банка кофе, плита, набитая кастрюлями и сковородками в старом нагаре, раковина с тумбой, остальное продано. Год назад еще появился маленький холодильник, Андрей пытался толкнуть его соседу, но Даня не дал.

Голова трещит. Треск стоит где-то внутри мыслей. Хоть сними с шеи, сунь под ледяную воду, да промой хорошенько, вымой хмель из ушей. Руки трясутся часто и крупно, Андрей кое-как подбирает с подоконника коробок спичек, зубами вытягивает из пачки сигарету — получается раза с третьего. Ах, черти тебя дери! Все Нинкина водка — ладно хоть не ослеп, с абстинухи-то точно не помру. Метанолом разводит, что ли? Андрей чиркает спичкой, делает колодец из рук — и ладони внезапно слушаются, пальцы не трусит, — подкуривает, выдыхает сизый дым и гасит огонь, помахивая в воздухе спичкой, к запаху окурков в банке примешивается горелая сера. От первой затяжки комната кружится, и приходится опереться о подоконник. Вторая пошла лучше. Вот сейчас покурю, выпрошу у Дани на водку, и полегчает. Обращаться к парню сразу не хочется — неприятный момент лучше отложить. Мальчишке стукнуло семнадцать лет, и он весь пошел в отца — рослый, метр девяносто точно есть, а то и больше; с пшеничной макушкой, широкоплечий, с длинным красивым лицом, прямым носом и голубыми, как у Анюты, глазами.

Анютка, мать его, путалась в девяностые с каким-то бандитом. Андрей подробностей не знал, хотя история гремела на весь город. Поговаривали, что он убивал за деньги, то бишь работал киллером, и славился чуть ли не Сашей Македонским из Кургана. Убрали его в 98-м, на глазах у Анюты, по слухам, избили до смерти и забивали долго: прыгали по телу, голове, пока не захрипел. Анюту пустили по кругу на двадцать человек, с тех пор она кривила губы в беззубой улыбке, храпела из-за сломанного носа и пила как мужик, без просыху, а напившись — лезла в петлю. Анюте ясно дали понять, что она теперь опущенная и никто приличный в городе даже плевать в ее сторону не станет. Андрей приличным себя не считал, и, когда бандюганы перестали трепать Анюту, он стал выпивать вместе с ней. Дане тогда исполнилось пять лет; они переехали к бабке, матери Анюты, и оба стали таскать ее пенсию. Бабка скончалась спустя два года — не вынесла позора, наверное, а четыре года назад, захлебнувшись рвотой, умерла и сама Аня. Жалко, конечно, едва справила тридцать четвертый день рождения, баба была красивая, даже несмотря на скуроченный к щеке нос и дыры в улыбке. Андрей тогда пожалел Даню — охота, ага, парню в детский дом! Взял опеку себе на голову. Все-таки отчим по бумажкам выходил. Думал, что хорошо устроился: и при квартире, и пособия тогда уже платили регулярно, у Дани их много, считай, по потере кормильца, потом еще опекунские. Сначала так и жил, забирал деньги, колотил Даню, чтобы тот привыкал к хорошему, только Данька за одно лето — порода, мать ее ети! — вымахал в мужика, который однажды ответил так, что звезды перед глазами заплясали.

Щенок вырос в очень зубастого пса, и Андрей, честно говоря, ни за что бы даже не подошел близко к этому кобелю — да только работать не хотелось и искать новое жилье тоже не хотелось, поэтому приходилось делить клетку со зверем. Зверем Данька и был, волком, вымазанным в овечьей крови и ловко кутавшимся в овчину. Андрей чувствовал это нутром.

— Да-а-а, житуха, — он мажет фильтром мимо рта, присаживается на холодный и влажный подоконник и трет фалангой большого пальца глаза, дым выедает под веками.

Батареи жарят, и Андрей шипит, коснувшись обжигающего чугуна щиколоткой. Во дворе все белым-бело: коричневые ветви рябин и яблонь покрыты пушистым снегом, на детской площадке прячутся под сугробами клумбы из покрышек, по вытоптанной тропинке идет женщина в норковой шапке и шарфе по самые глаза, моргает обледенелыми ресницами. Февраль выдался суровый, по такому морозу в магазин идти и просить денег у прохожих — что на смерть посылать. К подъезду подкатывает газель, Андрей почти прижимается лбом к стеклу, жует фильтр, зажатый в углу рта.

— Игорь, что ли? — дым закрывает обзор, Андрей стучит краешком сигареты по грязному обручу банки, стряхивая пепел. — Точно, Шишков. С диваном… Выгнала, что ли, Асель его? Данкину хату решил занять?

Краем глаза Андрей замечает, как замирает Даня, как белеют пальцы, держащие ручку. Он поднимает голову и в два больших шага оказывается у окна. Скулы напрягаются, когда парень сжимает челюсть. Ага!

— Посмотреть, что ли, сбегать? — Андрей давит сигарету о стекло, бросает окурок в банку, облизывает губы, предчувствуя скорый опохмел. — Слышь, дай на водку, а?

— Денег нет, — голос у Дани низкий, гром в бархатном платке. Он почти прижимается лбом к окну.

— На шкалик дай. — Кадык движется крупно в горле, когда Андрей сглатывает сухость во рту, причмокивает. — Дай. — Голос срывается в злой окрик: — Тридцать рублей, что ли, для родного отчима зажал?

Даня поворачивает голову, смотрит колкими льдинами, и Андрей осекается, отворачивается, ковыряет мозоль на ладони и бурчит под нос.

— Тридцать рублей, много прошу, что ли? Глянь, — держит запястья на весу, и руки ходят туда-сюда, как у припадочного. — Данька, дай на опохмел, Христом богом прошу, будь ты человеком, а! Пришибет ведь давление меня, укатишь в детский дом!

— Мне завтра уже восемнадцать, — Даня отходит от окна, достает из кармана бумажные десятки. Почему-то у него тоже дрожат руки. — Не боишься?

— А че мне бояться? Я тут прописан, не выпрешь.

Даня коротко ухмыляется уголком губ чему-то своему. Андрей не сводит жадного взгляда с денег, и Даня не сводит с него глаз — какой же ты жалкий, Андрей. Насекомое. Сухой, с кожей, обтягивающей ребра и ключицы, с обветренным и жестким лицом, с грязным загаром, который не сходит даже зимой, похож на таракана. Даниил отсчитывает двадцать рублей.

— Сейчас спустись к дяде Игорю, узнай, что происходит. Потом вернись, — тон назидательный, голос глухой, — дам тебе еще тридцать рублей, — голос срывается, — узнаешь про Дану — дам еще двадцать.

— Полтишок дашь.

— По зубам дам. Не наглей.

Дверь за отчимом закрывается, Даня садится снова за уроки, но вместо «Дано» видит «Дана» и захлопывает учебник геометрии с силой. Веко на правом глазу дергается, залипает при открывании, пальцы дрожат.

Родители купили для Даны квартиру этажом выше — и с самого детства с Даней возилась Дана. Сейчас ей тридцать четыре; это значит, что, когда Даню впервые приложили к груди матери, Дана уже заканчивала десятый класс. Это значит, что, когда в шесть лет он стоял босиком на лестничной площадке, Дана возвращалась с пар университета, и значит, к ней он уже тогда обращался на вы. Даня заливался слезами и кровью — отчим приложился железной кружкой по темечку, потому что ребенок наелся жареной картошки с грибами, сорванными во дворе, и его стошнило. Тогда Дана спросила только: «Андрей?» и, грозно взглянув темными глазами на дверь, забрала мальчика к себе, обработала рану, напоила горячим чаем и уложила спать на кухне. Даня очень привык к Дане. Оказалось, что есть какой-то другой мир, наполненный теплом и светом, без звона бутылок и бесконечных тычков и зуботычин. И этим миром стала Дана. Она называла отчима папой, иногда они уезжали на неделю отдыхать — и тогда Даня сидел на лестничной площадке, обняв колени.

Он голодал без нее.

На десять лет Дана принесла пенал с мустангом из «Спирита» и торт со свечками. Глупая! Даня хотел другого подарка и, обняв мягкими ручками за шею, нацелился маленьким ртом в лицо. Она отпрянула, шокированная, не понявшая, что случилось, и, прячась от замерзшего льда в глазах, зажгла свечки. Даня свернул губки трубочкой, резко и сердито задул огонек, не отводя взгляда от Даны.

Ты моя, — загадал он тогда, — только моя.

В десять лет Даня не понимал, что это за чувство такое заставляет плакать от тоски о женской ладошке, гладящей его пшеничную макушку; не понимал, почему так тесно становится в груди, когда горячий и сладкий чай, совсем как у нее, обжигает горло; когда чужие глаза напоминают о ней. Не понимал, почему хочется истерить до больной глотки, когда она возвращалась домой с парнем, — в такие ночи он лежал без сна, уставившись в потолок, туда, где в квартире выше находился диван Даны. Делает ли парень с Даной то же, что делает Андрей и другие с Анютой? А если делает, то не обижает ли? Ведь можно же это делать небольно… Даня переворачивался на живот и кричал от злости в подушку до сорванных связок.

Он так бы и таскался за ее юбкой, пока ему не ударило одиннадцать и Дана не разбила крохотное мальчишечье сердечко переездом. Большой и шумный город забрал Дану, и Даня остался с пьющей матерью и бьющим отчимом. Даня проплакал ночь; под утро он утащил с кухни нож и, сжав челюсть до скрипа, истыкал лезвием постель. За маленькую жизнь он в самом деле вынес много горя, но до того вечера даже не подозревал, что можно горевать так. По вечерам он долго толкался у щитка на площадке, вглядываясь в темноту лестничного пролета, — и чувствовал себя щенком, которого выбросили на обочину. Иногда к нему выглядывала соседка — сморщенная старушенция, от которой кисло пахло телом и лекарствами, она протягивала тощую руку в темных пятнах и звала к себе, но Даня мотал головой.

Он требовал Дану. Все в нем требовало Дану.

Он шел со школы, стирая кровь над губой, потому что старшак Васян расшиб ему на физре нос баскетбольным мячом, смотрел на темные окна Даны и надеялся увидеть женский силуэт; ему везде мерещился запах ее шампуня; ее голос; темные волосы; молочная кожа; слегка раскосые глаза и черные густые брови. Он искал ее везде и не находил, но Даня привязал себя к Дане ниточкой, он держал клубочек и знал, что след приведет к хозяйке. Он шмыгал носом, втягивая кровь, смотрел на темное окно и растирал языком о нёбо слова «Ты моя».

В пятнадцать лет Даня со школьного компьютера нашел Дану во «Вконтакте»; в статусе значилось «замужем», и Дане снова хотелось кричать от злости в подушку и изрезать худенький матрас. Тогда он решил, что сдаст физику и алгебру, чтобы поступить на физмат в город, куда уехала Дана. Точные науки даются проще, чем гуманитарные, в конце концов, математика научила писать одно и держать другое в уме; в конце концов, закон Кулона прямо указывает, что противоположности притягиваются, его глаза голубые, как небо днем, — ее темные, как ночь; в конце концов, что значит «замужем»? Ее мужу, наверное, много лет, он невынослив, носит пузо и точно не понимает, как Дану нужно любить. Тогда, в пятнадцать, Даня засыпал с невинными мыслями о поцелуе на день рождения, он лелеял прикосновение губ, как берегут воспоминание о лучике солнца, промелькнувшему в грузных и мрачных тучах, с каждой ночью заходя в фантазиях дальше и дальше. В шестнадцать он уже думал о том, что с ней это можно делать небольно, что с ней это можно делать очень даже хорошо. Теперь же, в неполные восемнадцать, Даня точно знает, что он бы сделал это восхитительно, так, чтобы она задыхалась и захлебывалась стоном. Даня делал это много, много раз — однажды после летних каникул Даня просто вернулся в школу рослым широкоплечим парнем, и девушки смотрят на него из-под опущенных ресниц, а он смотрит на них и пытается в каждой найти Дану.

Даня сжимает челюсть, сжимает виски пальцами. Где Андрей? Какого хрена так долго? Он встает, мерит шагами кухню. Может, уговорил тетю Нину записать десятку в долг? Мысли в голову лезут разные: что, если дядя Игорь и тетя Асель разругались? Тогда, наверное, надо сблизиться с дядей Игорем — они с Даной очень и очень близки, от него можно многое узнать. Пара крепких рукопожатий, и… Что он любит? Рыбалка? Охота? Даня встает, упираясь руками в стол, морщит лоб, вспоминая. Нет, ничего о дяде Игоре нет, кроме того, что он очень любит Дану. Даня тоже очень любит Дану, он укололся о розовый шип, и она проросла внутрь, в кожу, мясо, кость; пробралась в вены и течет с кровью к сердцу. Даня слишком любит Дану; он загадал ее на десять лет и, если нужно, он подберется к отчиму; к матери, станет самым желанным гостем, узнает адреса, номер квартиры; он сдаст экзамены и станет учиться в ее городе; потом он случайно встретит ее на улице, подарит букет роз — бордовых самых (он и сам понимает, пожалуй, что пошло и тривиально, но хочется, чтобы красиво, пышно, чтобы красно́, как кровь), он даже красть ее не станет, даже мужа ее не тронет, он да…

Даня косит глаза к коридору, когда слышит, как открывается входная дверь. Встает, уперевшись поясницей в столешницу, ленивым движением пальца чертит полосы на обложке учебника, похожей на клеенку. Пытается привести дыхание в норму, делает вдох — замирает — короткий выдох. Андрей принес мороза, он потирает покрасневшие руки, как муха над вареньем.

— Че, дай тридцатчик? — опускается на табурет, где сидел Даня, смахивает снег с жидких и грязных волос. Так и ходил — в куртке на голый торс.

Интересно, думает Даня, в ее городе сейчас такой же холод? Он молчит, скрещивает руки на груди, поворачивается к окну. Греет ли ее муж? Надеюсь, нет, надеюсь, он не касается плеч, ключиц, надеюсь, они спят порознь, надеюсь, холод в городе и в постели. Он резко выпрямляется, подходит к плите. Вспыхивает голубой обруч, огонек за огоньком, вода из крана пузырится, наполняя железный чайник с облупленной краской и неработающим свистком. Слышно, как за спиной ерзает Андрей, дует в ладони, сложив замерзшие руки ковшиком.

— Это ты хорошо с чаем придумал. На улице дубак страшенный, — он вдруг замирает, вжимает голову в плечи. — Слышишь? Диван затаскивают.

Грузчики задевают железную дверь, и из коридора слышен шум. Не закрыл внутреннюю? Ясно. Торопится получить тридцать рублей и сбегать за спиртным. Даня берет со стола железную банку кофе, насыпает в кружку, заливает кипятком, помешивает. Андрей поднимает глаза, взгляд обиженный.

— А мне?

А тебе можно случайно опрокинуть чайник на ноги или просто полить сверху, в самое темечко, откуда растут редеющие волоски, чтобы посмотреть, как будет сворачиваться лепестками кожа. Даня берет со стола вторую кружку, смотрит вопросительно, Андрей качает башкой.

— Не, ты мне на шкалик дай, в воде нет градуса. Сначала деньги — потом стулья.

— Могу выйти и спросить у дяди Игоря сам.

Андрей недовольно щурится. Даня понимает — был бы сейчас помладше, поменьше, давно бы уже ревел в углу с красным от оплеухи лицом. Ну же. Говори скорее!

— Ну че тебе рассказать? — помогает себе закинуть ногу на ногу, сидит, сгорбившись так, что можно рассмотреть позвонки на загривке. — Вернулась дочка их, развелась…

Воздух резко кончается в груди, трахее, горле; комната кружится, качается колыбелью, глаза закатываются — Даня твердо ставит чайник на стол и падает замертво, завалившись набок.

— Елки зеленые, плохо тебе, что ли? Елки… — Андрей вскакивает, растерянно хлопает руками, — Данька, в обморок упал, что ли?

Припадает на колени перед ним, тощие пальцы с крупными фалангами тянутся к заднему карману джинсов пасынка — Даня туда, кажется, убирал деньги, и точно: две десятки, три синие пятидесятирублевки. К водке можно взять крепкой «Охоты» и, наверное, сухарей со вкусом холодца и хрена. Андрей переворачивает Даню — тяжелый, сукин сын, — даже не смотрит на бледное лицо, шарит по карманам. Пока в отключке — сгонять бы до комнаты, перетрясти учебники, найти накопленное. Парень подрабатывает, газетки разносит после школы, деньги водятся. Так ведь потом хоть домой не являйся, еще зыркнет, блин, зенками своими ледяными и до кости заморозит, ублюдок. Вот тут, в маленьком отделе под зажигалку, вроде лежит пятак, а больше и нет ничего…

Хлопнет железная дверь; где-то на первом этаже, у окна, заставленного зелеными стеклянными «чебурашками», ругается тетя Нина. Газелист несколько раз поворачивает ключ в замке зажигания, поджимает с натугой губы, морщится, будто это поможет машине завестись; мотор кашляет, чертыхается, с громким пыхом начинает рычать. Дядя Игорь машет рукой появившемуся на крыльце Андрею — бывай! Тот кивает, на ходу бросает окурок в снег и, вжимая голову в плечи, пряча в вороте мочки ушей, мелкими шажками бежит в КБ — Нина ближе, но спиртное бадяжит, в КБ подешевле, больше взять можно. Еще на крыльце всегда трутся мужики, всегда готовые скинуться на пирушку. От добрых мыслей улыбка сама на рот залезла, и Андрей выдохнул с паром: «Да-а-а! Житуха!»

Вернется он уже в сумерках, откроется железная дверь; Андрей упрется лбом в косяк, стянет куртку. Обернется — и крупно вздрогнет, когда в квадрате света увидит Даню, сидящего на табурете посреди коридора. Только одна сторона освещена светом, вторая — в тени. Парень медленно поднимается, берет табурет за ножку — и Андрей мгновенно трезвеет, отступает.

— Данька… Я не брал…

Деньги? Даня не думает о бумажках, не думает об Андрее. Даня думает о Дане — развелась, вернулась, привезли диван, значит, сегодня-завтра приедет, ступит красивой ножкой в сапожке на лестничную площадку, и он сегодня-завтра будет ее ждать, будет толкаться у щитка, смотреть в темный пролет и плакать от счастья, что она, наконец, здесь и он, наконец, дождался. Теперь он вырос, не даст уйти, сцапает, вцепится зубами в самое горло и утащит в логово, где залижет раны, свернется клубком вокруг и умрет в обнимку.

— Вмажь мне, — он протягивает табурет Андрею, и тот закрывается руками, зажмурив глаза, но тут же выпрямляется, пьяно и испуганно икает.

— Че? Башкой ударился?

— Ну да, — Даня улыбается очаровательно, и в сумраке мерцают льдом голубые глаза. — Давай, Андрей. Въеби мне хорошенечко, ты же хочешь этого? Я знаю, ты ненавидишь меня. Ты злой на Аню, на меня, на жизнь — на жизнь больше всего, правда? Ты же обычный шнырь — ты бы в тюрьме говно дырявой ложкой жрал…

— А ну! — Андрей замахивается, хватает табурет из рук, — заткнись, сука! — замахивается снова, но ударить не выходит, взгляд у Дани такой, что мурашки бегут с затылка к лопаткам и хочется спрятаться: — И шары свои спрячь, мразота!

Парень смежает веки, и удар прилетает крепкий, его отбрасывает к стене, болит и плечо, и висок, и челюсть, слюна наполняется медью, тело наполняется болью. Прелесть! Губа порвана — отлично! На плече поселилась ссадина — великолепно! Щека кровит — здорово! Восхитительно! Невероятно! Все как надо, все как нужно! Андрей замахивается второй раз, и Даня успевает только отшатнуться; по касательной лишь обжигает руку. Даня выпрямляется резко, взгляд стекленеет — как посмел, насекомое? — делает шаг вперед, и Андрей расслабляет пальцы, табурет падает на пол с деревянным стуком.

— Слышь, ты же сам сказал…

Шумный выдох. Даня склоняет голову к плечу, сквозь зубы сплевывает красную слюну — та попадает Андрею на футболку, и влажное пятно расползается на груди. Пасынок возвышается над ним — ну точно под два метра ростом и в плечах метр, с кровью в пшеничных волосах за ухом, с расползающейся красной полосой на прямой спинке носа, ссадиной на щеке, вокруг которой собирается черный густой синяк; голубыми холодными глазами и бледными густыми бровями, которые никогда не выдадут и намека на эмоцию; верхняя губа немного потеряла вычерченную форму и слегка треснула пополам, обнажив ярко-бордовое, как вишня, мясо. Он тянет руку, и Андрей съеживается и зажмуривается, защищаясь, но Даня снимает с вешалки тонкую весеннюю куртку — в такой-то холод! Надеюсь, думает Андрей, замерзнешь насмерть, сволочь, жалко, щенком не утопил! Он отодвигается, снова пьяно пошатываясь, хмель снова путает мысли. Умом, что ли, тронулся малец? Черти тебя дери, сходи с ума, меня не трогай!

— Да-а-а, — тянет он и трясет кулаком вслед закрывающейся двери. — Житуха!

Батареи в подъезде — странно — работают едва-едва, хотя в квартирах просто дышат жаром. Лестничная площадка — два на три метра, темная, желтая лампочка мерцает тускло, провода в пыли и инее. Дверь напротив закрыта навсегда; старушка скончалась не так давно, в 2007 году, внуки пытались продать квартиру, но не смогли, видимо, договориться о цене. Кому нужен дом в этом городе? Мне, думает Даня и улыбается горько, если это ее дом, ее город, мне нужен. Он садится на корточки, прислоняется к зеленой стене лопатками. Верх тела ломит, выкручивает, боль отзывается в каждой косточке, запускает когтистые пальцы в мясо, тянет жилы. Дана придет, и станет легче. Всегда становилось. Сегодня привезли диван, сегодня воскресенье; она наверняка нашла работу, значит, ей уже нужно быть здесь, а не у родителей в пригороде; хотя, возможно, дядя Игорь просто отвезет ее утром. Ну и ладно. Даня пожимает плечами. Подожду. Подожду сегодня, подожду завтра, подожду послезавтра — потом пойду искать сам и найду обязательно, и ты, Дана, уже не вырвешься из моих рук. Мы наконец-то начнем жить: будет светлая квартирка с уютной спальней, будет весна, и уютную спальню зальет солнечный свет; солнечный свет ляжет золотом на молочное хрупкое плечо; и он приложится к плечу губами, запустит пальцы в волосы, уткнется лицом в шею, пока толкается в нее медленно и размеренно.

Блять.

Даня встает, выпрямляется. Нет, стояк сейчас не к месту, стояк — не про овечью шкуру, стояк — про волка, который уже раскрыл пасть в пене и готов сожрать милую Дану. Волк? Даня ухмыляется, и от ухмылки выступает кровь в трещинке на губе. Щенок. Он снова сидит, брошенный, во мраке подъезда, поскуливая, переминаясь с лапы на лапу, выглядывая в темноте лестницы хозяйку. Он встает у щитка, заглядывает в щель между дверцами, соединенными, чтобы не раскрылись, проволочкой. Там полно окурков, фантиков, стоит зачем-то свеча и алюминиевая банка из-под балтики тройки. Вот Дана придет. Что ей сказать? Начать надо с малого: можно я побуду у вас, можно я посижу тихо, можно руку вашу, можно пальчики, можно я к губам легонечко… Ха-ха! Все это глупо. Все слова перед ней глупы, все буквы теряют суть, все фразы — смысл. Нет, конечно, Даня репетировал этот момент много раз, но он всегда случался в другом городе. Там он внезапно выруливал из-за угла, говорил ей: «Девушка! Вы не помните меня?» Она бы улыбнулась так — счастливо и красиво, как умела, — выдохнула бы: «Даня! Что ты тут делаешь?» И он бы радостно сгреб в охапку, закружил бы, даже, наверное, осмелился бы на поцелуй в щеку. Коснулся бы губами мягкой щеки, и Дана бы покраснела, и Даня бы оправдываться не стал. А что такого? Как старый знакомый. Знакомые много чего могут сделать, целовать в щеку, зарываться носом в волосы, держаться за руки. Знакомым много позволено — даже замужней женщине. Ведь между знакомыми нет ничего, кроме радости встречи.

Дыхание облачком растворяется в темноте, рассеянной тусклой лампой. Сейчас нет радости; только тьма и боль, и Даня, сунув руки в карманы джинсов, прислоняется затылком к щитку и сползает по стене, снова садясь на корточки. Сейчас есть прошлое; есть Анюта, захлебнувшаяся рвотой во сне, есть седой пепел от сгоревших страниц дневника, есть кровь — и есть руки в крови по локоть. Сейчас есть подвешенное за ноги к потолку подъезда настоящее, качающееся маятником как висельник; есть зверь, и есть голод зверя; есть темнота, и есть стук подъездной двери в темноте. Есть холод, тянущийся с улицы; есть стук каблуков; есть стук сердца: уже не в груди, не о клетку ребер — в горле, есть стук в кадык. Даня так и не придумал, что скажет ей, когда она войдет.

— Даня.

Она бросается к нему первой, и он встает поспешно, принимает в объятия, гладит по волосам — в такой мороз и без шапки! — и Дана жмется к груди, отстраняется, гладит по щеке, подушечкой пальца ссадину обрисовывая. Смотрит с укором.

— Андрей?

— Андрей, — согласно выдыхает Даня и взгляд отвести не смеет, глядит, любуется, склонил голову, пальцы сжимает на талии. Хрупкая, даже несмотря на пухлую норковую шубку. Морщинки появились вокруг глаз, и тональный крем залег в морщинки, у крыльев носа. Под нижним веком — растаявшая после мороза тушь, нос красный, а кончик — белый. Отморозила, глупая? Бантик губ подкрашен бледной помадой, и хочется ею наесться вдоволь.

— Пойдем домой.

Дана берет Даню за руку, и он послушно следует, как агнец на заклание, идет за ней, очарованный. Ты моя, хочется шептать в спину, ты моя, понимаешь, я ждал, ты застегнула замочек ошейника и накинула цепь на столб, ты ушла; и я сидел, сложив по-щенячьи лапы, прижав хвост к заднице, я, блять, ждал, Дана. Я заслужил награду, Дана, и я возьму ее сам.

Ключ поворачивается в двери, и квартира встречает теплом; здесь батареи жарят. Коридор узкий, глянцевый потолок низкий, Даня макушкой едва не трется о натянутую ПВХ-пленку. Он стоит, слегка склонившись, смотрит, как Дана снимает шубку.

— Господь, Даня, куртка-то весенняя у тебя, — она поворачивается и, как маленькому, помогает раздеться, узкие ладошки скользят по круглым плечам, и Даня чувствует, как член упирается в брюки.

— Я сам, — говорит сдавленно, стягивает рукав. — Нормально, я не замерз.

— Ага, а руки — вон, посмотри, костяшки красные!

Девичьи пальчики растирают фаланги, и сердце Дани плавится, нежность — хочется, целовать хочется, губами прижаться к шее, костяшки погреть у кожи, пальцами — под футболку, по лестнице ребер к груди подняться.

— Честно не замерз, — отвечает чуть севшим голосом.

— Сейчас чай сделаю, отогреешься.

Он смотрит на нее с высоты роста, как когда-то она глядела на него, и теплом во взгляде можно лед плавить. Дана чувствует неловкость — она как-то растерянно разворачивается, идет в сторону кухни. На ней шерстяное платье, плотные колготки и шерстяные носки, наверное, связанные тетей Аселью.

Свет в квартире желтый, теплый, почти ласковый. Кухонка — гарнитур свежий, с пленкой на дверцах шкафчиков, угловым диваном и столом. Это может считаться даже зажиточным, и так оно, наверное, и есть — денег у Шишковых много, Дана ходит в шубке, кожаных сапогах, от нее пахнет дорого. Даня садится на табурет — из комплекта с диваном и столом, бросает взгляд за окно. Там начинается метель; крупные снежинки облепили стекло, и за ними — тьма, мороз. Здесь — тепло, свет желтый, приятный аромат духов, помады, пузырится вода в электрическом чайнике, Дана выкладывает домашние орешки с вареной сгущенкой в вазочку, ставит перед Даней.

— Ты ешь, — говорит она, и ему кажется, что она видит перед собой костлявого щеночка из детства, которого нужно подкармливать, и не замечает, что над ней возвышается цербер.

— Спасибо, — он смотрит, не отрываясь на девичье лицо. У Даны дрожат ресницы, у Дани — пальцы.

Позже она сядет перед ним на колени, и он склонит лицо, отдаваясь в изящные руки, зашипит перекись в царапине у щеки, запенится красным в ссадине на носу. Больно, думает Даня, это до страшного больно — когда она держит за подбородок и ран касается ватным диском; когда задевает кожу фалангой пальца; когда сидит меж его разведенных ног, снизу вверх смотрит. Больно, думает Даня, когда не можешь в ответ коснуться, провести по щеке ладонью, языком, губами, когда сидишь на цепи смиренно; больно, думает Даня и теплит нежность.

— Что? — невесело улыбается Дана и прикладывает диск к носу. — Совсем как в детстве?

— Не совсем, — Даня улыбается в ответ спокойно и тихо; и эта улыбка идет вразрез с внутренним — там метель шумит, там зверь щелкает клыкастой пастью, слюна пенится, и он бродит, на цепь посаженный, вытаптывает круги.

— Я тебе на кухне постелю, ладно? Надеюсь, поместишься, — щелкает по носу, — вымахал лоб.

— Вымахал, — соглашается Даня, разглядывая ее. Дана похудела; это заметно по косточкам у бедра, по острым коленкам и плечам, по впалым щекам и резким скулам; она распустила волосы — локоны спереди прикрыли ключицы, шею. Лицо какое-то посеревшее, кожа бледная, не молочная, в ней нет здоровья. Плохо там было, Дана? Нервничала? Почему не ела?

Даня сжимает пальцы на своем колене, чтобы не коснуться ее щеки.

— Ничего, — Дана с яростью бросает диск, пропитанный красной пеной, в мусорное ведро, — Андрею недолго осталось. С таким-то образом жизни. Скоро перестанет тебя истязать, мучитель! Чем он тебя?

— Табуретом.

Нет, думает парень, Андрею долго жить теперь — если сыграет в ящик, то Даня не сможет больше ночевать у Даны. Теперь он лично за здоровьем отчима проследит.

Дана зло морщит носик, шепчет себе под нос возмущенно «Табуретом!», и Дане хочется улыбаться — она беспокоится и волнуется, она всегда переживала, заботилась. Даже когда он нарочно сбивал коленки, чтобы она подула; даже когда он врал, чтобы она пустила; даже когда молчал, чтобы она расспрашивала.

Ты моя, молчит он сейчас, моя. Я тебя загадал на десять, и ты сбываешься в восемнадцать.

Ночью он лежит, скрестив руки на груди, смотрит в потолок. Из единственной комнаты слышен тик настенных часов; метель, угрожающая выть всю ночь, улеглась, успокоилась, взошла луна, и ночь стоит ледяная, подоконник у самой рамы покрылся изморозью, хотя батареи жарят. Дане кажется, он слышит ее дыхание, но это, конечно, кажется только. Он поднимается, прикрывает тело одеялом, чтобы не смущать, потому что слишком много видел румянца на девичьих щеках в бассейне и на пляже, заходит в комнату, мнется на пороге, сердце колотится в глотке, норовит в рот прыгнуть и быть раздавленным языком.

— Холодно там, — голос сиплый от лжи и подлости, — замерз. С окна дует. Есть чем заткнуть? Есть еще… покрывало там…

Он замолкает, когда Дана садится, сонно трет глаза. Диван скрипит, когда она сбрасывает одеяло и опускает стопы на ковер. Правое веко у него залипает, отрывается тяжело, тик начинается. У нее лодыжки тонкие, икры белые, у нее ступня изящная — такой в плечо упираться нужно, такой — наступить на шею, и Даня сглатывает. На ней легкая ночнушка — смешная, с рюшами, до колен. «Поищу сейчас», — бормочет под нос, потом выдыхает, трет переносицу.

— Нету ничего, я же приехала только, — ложится снова, жмется к стенке, — ложись с краю, раз по полу тянет. Папу попрошу потом рамы проверить.

За синью льда в глазах костровище тлеет, грудь поднимается высоко, дыхание шумное, сбивчивое, он моргает часто, тика как ни бывало, делает шаг в комнату. Часы тикают громче, минутная стрелка врезается в мозг, застревает в сером веществе, диван скрипит, когда он садится, когда ложится, когда вытягивает ноги, накрывается одеялом. Она спит на боку, к нему повернувшись спиной, ночнушка задралась до колен, сопит мирно. Даня поворачивается набок, смотрит в затылок, свет луны на нее ложится. Красивая, думает он, милая и прекрасная. Добрая, отзывчивая и нежная — пустила зверя в постель, и не знаешь, что зубы у уха клацают.

Утром встанешь, придется через меня лезть, придется на меня сесть, я подхвачу за руки, усажу на бедра, я большой, Дана, взрослый, мне восемнадцать завтра. Я с тобой столько вещей сделаю, ты и представить всего не можешь — а я каждую ночь тебя представлял. Даня ведет ладонью с колена, в миллиметрах до кожи, представляет, как поднимает ночнушку, как оголяет тело; и как хорошо, что не впервые с женщиной, — плохо, что впервые с Даной, так бы уже кончил в трусы, как мальчик, стоит так, что больно, головка в резинку давит. Вот ладонь его над бедром, над талией, над ребром, над грудью — он бы сдавил в руке, пальцами сжал сосок, пальцами бы лег на горло, сдавил трахею, господи, Дана, как же мне плохо, как же голову ведет мороком, Молох сжирает душу, Дана ты мне дана, чтобы жил и любил, Дана!

Пальцы отводят волосы от ключицы, убирают за ухо, взглядом следит по шее, и синь в глазах обжигает льдом. Рука замерла над кожей, стрелка минутная вязнет в мозге, луна Дане секрет открыла: здесь, под мочкой, полоска красная прячется в синяках — от удавки след, тебя били, Дана, задушить пытались. Он поворачивается на спину, в потолок глядит и сжимает челюсть. Кто это сделал, Дана? Развелась и вернулась — или сбежала и прячешься, Дана, я не единственный зверь в лесу?

Темный от чернил кончик ведет по слогам: «Тре-бу-ються во-ди-те-ли на кран-ма-ни-пу-ля-тор (КМУ)». Синяя полоса вычеркивает мягкий знак из слова «Требуются», и Дана снова склоняется над бумажкой, ведет ручкой по буквам, как первоклассник, который читает строчки про маму, которая мыла раму. В редакции стоит галдеж; без конца кто-то приходит, ругается; в конце коридора гудит микроволновка, оттуда тянет гуляшом с макаронами; у кассы застыл дедушка с пачкой писем — он приходит каждый год и утверждает, что ведет переписку с НЛО и у него есть доказательства ближайшего инопланетного вторжения. Из шумного коридора, направо, почти рядом с туалетом, закрытым на кодовый замок, — дверь в маленький кабинет, где работают корректоры и где, уткнувшись в листок с объявлением, сидит Дана.

На столе перед ней лежат словари и стоит кружка с цветными ручками — красная почти исписалась. На двери висит календарь с кошками, кажется, турецкой ангорой, позади рабочего места, заняв половину комнатушки, — шкаф с самоклейкой под дерево: в нем она хранит чай и фабричные круассаны в целлофановом пакете, на других полках — серый рулон «Набережных челнов» и сложенное квадратом полотенце для рук. На скотч к дверце приклеен кусочек бумаги с кодом, выведенным черной шариковой ручкой, — «23456». Компьютера в комнате нет — Дана проверяет газету так же, как десять лет назад, в нулевые, и как двадцать лет назад, в девяностые, может, даже как сто лет назад, кто знает? В маленьком городке время кажется застывшим, здесь любой прогресс стоит денег, которые редакция пока — и за все сто лет — еще не заработала.

С деньгами вообще туго, придется повертеться. На телефоне всего рублей десять осталось, надо зайти в «КБ», там сейчас новый терминал без комиссии поставили, и хотя бы сотку закинуть на «Билайн». Папа присылает деньги, но сколько можно сидеть на шее? Взять, может, еще в университете, кроме преподавания стилистики, еще и русский язык? Еще утром Даня подал мысль: скоро пора ЕГЭ, школьники начнут готовиться к экзаменам, русский — обязательный предмет для сдачи, он всем нужен, значит, всем нужен репетитор. Дана делает глоток остывшего кофе, раскладывает разворот газеты, кладет ногу на ногу и случайно толкает коленом стол — на тонкой бумаге расползается темное кофейное пятно, напоминающее кровь на паркете, и буквы расползаются, становятся прозрачными. Несколько секунд Дана молча смотрит и затем с выдохом закрывает лицо ладонями, шрам у уха, там, где удавка врезалась в кожу, горит.

Даня, слава богу, не увидел этого. Ей не хотелось перекладывать на него свои проблемы, даже делиться ими, потому что ее дом стал для него местом безопасности, теплым раем без тревог, где пьют горячий чай, а не водку, где вместо удара гладят по щеке, чтобы приласкать. Мальчику это требовалось. Пусть теперь он выше, чем был, выше, чем она, пусть шире в плечах, взрослее — но ему все еще нужна Дана, все еще нужно место, где он мог бы спрятаться от чернухи, в которую превратил отчим его жизнь.

Утром она достала из холодильника торт в пластиковом корексе без этикетки — папа купил в кулинарии лучший, самый вкусный, с красными коржами, модным кремом чиз и малиновой начинкой, воткнула в крем тонкую свечку. Огонек затрепыхал от сквозняка, когда Дана обернулась к Дане, и тот, зажмурившись, как сонный котенок, задул свечу.

— Что загадал? — Дана хлопотала у плиты и, поставив одну стопу на другую, разливала кипяток по кружкам. Даня поднял глаза, и ей показалось, что они стали темно-синими, как лед на глубоком озере.

— То же, что и на десять лет, — ответил тихо.

— Счастье? — Дана улыбалась. Здесь, на кухне ее квартиры, разрешалось мечтать о светлом. Особенно ему, бедному на еду и ласку.

— Да, — отрезал Даня, — я загадал счастье.

Дно кружки ударилось о стол, по чаю пошли крупные круги. Дана потянулась к верхней полке за упаковкой мюсли, привстала на цыпочки. Стоила маленькая пачка рублей триста, и хватало хлопьев ровно на две тарелки. Еда такая для Даны, конечно, — шик, и она тратила на этот маленький гастрономический каприз папину «материальную помощь», как это он называл. Просто именно сегодня Даню хотелось угостить чем-то особенным, Дана нащупала пальцами шелестящий пакет, но ноготком задвинула дальше. «Черт», — пробурчала под нос, и Даня приблизился сзади, осторожно положил большую и горячую ладонь на спину, и, не отрывая взгляда от ее лица, достал хлопья.

— Спасибо, — Дана привстала, чтобы коснуться губами ссадины на щеке. — С днем рождения.

Даня вдруг улыбнулся широко, счастливо совершенно, и его лицо стало совсем мальчишечьим, каким-то детским. Он на мгновение задержал взгляд на ее губах и только потом сел на место, сложив руки на коленях, сжав ткань брюк в пальцах. Лед в глазах растаял, и Дана поразилась чистой, небесной голубизне. Смутившись (снова!), она опустила взгляд, и, поставив на стол две тарелки с тонущими в молоке хлопьями, села напротив.

— Совсем большой стал, — констатировала она, взглядом очертив по-мужски круглые плечи, — ты же выпускаешься в этом году? Куда поступать планируешь?

— Да так, — Даня пожал плечами, словно пытаясь припечатать ее взгляд к щеке, поднес ложку ко рту, но есть не стал, — хотел в местный вуз идти.

— Правда? — обрадовалась Дана. — Я ведь на полдня там, преподаю стилистику на кафедре филологии. Могу тебя по русскому языку подтянуть, он же обязательный для ЕГЭ?

Ложка громко звякнула о тарелку, будто Даня выронил ее из ослабевших вдруг рук.

— Я на филолога и планировал учиться, если честно, — он вдруг показался смущенным, застигнутым врасплох, — мне тяжело точные науки даются.

— Не надо на филолога, — Дана покачала головой, разрезая торт, и усмехнулась. — Кем потом работать идти? Корректором?

— Да я придумаю что-нибудь, — ответил Даня, вынул свечку из своего кусочка, зажал во рту, как сигарету, слизывая крем. Дана заметила это почти нарочное движение — как медленно раскрылись белые зубы, как показался влажный, красный кончик языка. Заметила и густо покраснела, сдвинув брови. Поцелуй, едва не оставленный 8 лет назад ребенком, вспыхнул костром на лице. — Можно сегодня тогда вечером снова приду? Я вообще не понял виды словосочетаний, управление, примыкание…

— Согласование, — подсказала Дана, — я билеты не открывала совсем, а что, есть такой вопрос?

— Есть. Есть много вопросов, — голос у Дани вдруг стал низким, бархатным, словно слоги с песком протерли. Дана — третий раз за утро — покраснела, розовые размытые пятна легли на щеки тенью.

После завтрака Дана отвезла Даню в школу — он забежал домой за сумкой, из приоткрытой двери обдало стиральным порошком. Дана, подсвечивая себе путь фонариком на кнопочной «Нокии», спустилась на улицу, чтобы прогреть машину. Луна еще качалась над серыми тучами, плывущими по черному стылому небу, снежинки от утихшей метели медленно кружились под фонарем, квадраты света ложились на снег из окон первого этажа. Хлопнула подъездная дверь, звякнули от удара пивные чебурашки на подоконнике — дом отапливался хорошо, и тетя Нина приоткрыла форточку. Мороз на улице стоял скрипучий: выдохи повисали в воздухе парящими облачками, щеки от кусачего воздуха покраснели. Окна покрылись изморозью, ключ исчез в замке зажигания, старенький «Пежо» чихнул и недовольно закряхтел. Даня вышел уже приодетый. Из-под тонкого воротничка весенней куртки виднелась кипельно-белая рубашка, и Дана поежилась: неужели Андрей не видит, что ребенок в такой мороз голышом почти? Есть в этом звере хоть что-то людское? Ох, как она злилась на него! На него, на Анюту, на бабушку Дани, на органы опеки — на всех сразу, на абстрактную несправедливость, когда одни получают хлеб, а другие — крошки. Даня сел на переднее сиденье, зажужжал ремень, когда пристегнулся. Дана наклонилась к Дане, чтобы поправить воротник, пальцы коснулись шеи, и его ресницы дрогнули.

— Данечка, — прошептала она горько, — ты ведь замерзнешь совсем. Я у папы возьму денег, купим тебе пуховик, м?

Ей показалось, что красивые губы двигаются, повторяя за ней «Данечка», большая и горячая ладонь накрыла ее собственную, он сжал тонкие пальчики, почти прижав к щеке.

— У меня подработка есть, — произнес тихо, — мало заплатили просто в этом месяце.

Ох! Причем тут этот месяц, когда на дворе февраль и зимнюю куртку нужно было купить не сегодня, а еще в октябре? Конечно, всю зарплату Дани вытаскал Андрей. Дана выдохнула гневно, отстранилась, вцепилась в оплетку руля. Лед кожи обжег руки. Мотор кашлял, пытаясь прогнать по поршням стылое масло, лед на окнах от дыхания подтаял, потек каплями. Зашумела печка: старенькая инормака французского производства не привыкла к русскому холоду.

Дорогу болтали ни о чем — Дана не рассказывала о себе, тут уж точно говорить нечего. Переехала, начала встречаться с коллегой, ухаживания — не настойчивые даже, напористые, пышные, — быстро уложили пару в кровать и затем привели в ЗАГС. Свадьбу благодаря папе сыграли такую, что, наверное, все бы девочки позавидовали. Самое дорогое место, платье, как у принцессы, сто тридцать гостей, оформление из живых цветов, два видеооператора, три фотографа… Так же скоро, как и отношения, развилась (или вскрылась?) патологическая ревность мужа: к родителям, подругам, деньгам, хобби, прогулкам. Разговор на повышенных тонах стал нормой, первая оплеуха — самая унизительная, самая болезненная, до сих пор горела на щеке. Потом случились сломанные ребра, разбитая бровь, прокушенные губы и грудь, отбитые бедра — но эта первая пощечина ожгла больнее всего. После нее Дана побросала вещи в чемодан — но муж встал в дверях на коленях. Лучший ресторан, платье за пятьдесят тысяч, кортеж из иномарок — сколько денег вбухано, и все — пыль из-за маленькой ссоры? Вспылил, ну да, перегнул, прости… Стыдно — стыдно за пощечину, стыдно возвращаться, стыдно за платье с ценой аренды квартиры на полгода, которое надели только раз, и то зря. Это теперь Дана понимает, почему однажды она оказалась на полу разгромленной кухни с красными белками глаз и синим от нехватки кислорода лицом. Мама, сама едва сбежавшая от побоев с маленькой дочкой на руках, хорошенько прополоскала мозги от навязанных мужем стыда и вины — и осталась уродливая суть: с каждой ссорой он отодвигал границу дозволенного. Но тогда, размазывая кровь от порезов из-за битых стаканов по полу кухни, захлебываясь таким нужным воздухом — жадно, до хрипа в легких, — Дана едва ли понимала, за что? Спустя время истина открылась простая: ревность ни при чем, вопрос задан неправильно, вся причина во вседозволенности, в безнаказанности, в стенах крепости, которые муж выстроил вокруг их маленького ада. Толщина этих стен не пропускала наружу мольбы о помощи, и он пользовался этим, каждая фаза «медового месяца», наступавшая после насилия, становилась слаще предыдущей. Она прощала — потому что каждый раз точно был последним; потому что любую попытку докричаться до близких он обрывал жестоко; потому что податься действительно уже некуда: Дана вдруг обнаружила, что звонила матери месяц назад и ответила на последнее слезливое «Доченька, ты как?» коротко «Нормально я». А если прощена оплеуха, значит, можно толкнуть; если прощено ушибленное плечо, надо схватить волосы и выдрать клок. Волосы прощены? Может, сучка, в грудь ногой тебя ударить?

Всего на секунду встречные фары высветили машину цветом, как у него. Дана резко ударила по тормозам, сглотнула, положила руку на сердце, успокаивая занывшее ребро, и, только услышав сигнал клаксона позади, трясущейся ногой надавила на газ.

— Тебе больно? — спросил вдруг Даня шепотом, и девушка вздрогнула.

— Нет, — она покачала головой и привычным, незаметным движением аккуратно поправила волосы, закрывающих след от удавки за ухом.

За школой уже толпились, пряча сигареты в длинных пальцах, подростки. В утреннем полумраке вспыхивали оранжевые угольки, в сизом папиросном дыму мерцал свет фонаря над крыльцом. У кованой калитки стояла девушка в меховой шапке и коротком пуховике и кого-то высматривала, сжимая в руках подарочный пакет. Защелкал поворотник, машину повело на рыхлом снегу обочины, и Дана припарковалась напротив.

— Ну что, — сказала она настолько беспечно, что эта нарочитость даже ей самой показалась подозрительной, — до вечера?

— До вечера.

Даня не сводил с нее потемневших глаз, улыбнулся уголком губ. В вороте рубашки мелькнула сильная шея в мурашках, и Дана с недовольным выдохом стянула с себя шарф.

— Накинь.

Шерсть коснулась кожи, Даня шумно втянул воздух, как волк, учуявший хлев, и на затылке волосы встали дыбом. Он не мальчик больше, с ужасом подумала Дана, но тут же оправдала и свечу, зажатую в уголке рта, и руку на пояснице, и долгий взгляд: он все такой же беззащитный, такой же ранимый, как и раньше, все такой же привязанный к ней. Нет-нет-нет! Эта реакция механизма, выученный инстинкт — смотреть на мужчину и видеть опасные для себя сигналы.

— Спасибо, Дана, — пробормотал тихо, и ей захотелось умереть от стыда.

Нет-нет-нет! Только не Даня. Любой, но не мальчик, что стоял босой на лестничной площадке и плакал, размазывая кровь и слезы по чумазому лицу; не тот мальчик, который впервые в жизни поел на ее кухне вдоволь; который бежал за машиной и плакал в голос, когда она уезжала из города. С Даней — единственным — безопасно, и если уж учиться доверять, то стоит начать с Дани.

Газетка совсем промокла, кофе остыл. Дана выдыхает, проводит ладонями по волосам, старается прийти в себя. Нужно учиться заново не бояться — не застывать истуканом, когда видишь мужчину в похожей куртке, не жать на тормоз, когда в потоке видишь такую же машину. Говорить легко — и учиться, конечно, нужно, но только пока желудок превращается в дрожащий студень, даже если слух просто улавливает шаги за спиной. Страх проникает под кожу, от страха стынет кровь и каменеют мышцы — поэтому, наверное, никогда не давала отпора. Боялась сделать хуже, усугубить, да только это никак не влияло. Сопротивляйся или нет — ему не важна реакция, ему нужно показать, что сильнее, что есть власть, что ему можно.

Мразь.

Каждый вечер перед сном Дана думает о том, как проберется к нему в квартиру и придушит во сне ремнем от халата и засмеется, глядя на побагровевшее лицо и закатившиеся глаза; как воткнет нож в пресный и бледный, похожий на тесто, живот, как сунет дуло и зубы заскрежещут по металлу — и палец нажмет гашетку, и стена позади бывшего мужа станет красной.

Газетная бумага, свежая, тонкая, пахнущая типографской краской, хрустит, когда Дана собирает разворот в плотный, с острыми углами, ком. Как не думать об этом? Каждую ночь ей мерещится поворот ключа, и по одному только звуку она способна распознать настроение вошедшего; каждый сон начинается с мечты о том, как бы она ответила на ту, первую, самую унизительную пощечину; невысказанные слова — сначала обиды, теперь — обвинения, — распирают глотку, хочется взять телефон и написать гневное сообщение, но и одновременно сделать это страшно, номер его заблокирован, во «Вконтакте» и «Одноклассниках» он в черном списке, где ему и место, поэтому «мразь» просто крутится в голове без конца, как бегущая строка на телике.

В коридоре усиливается шум, раздается восторженное «о-о-о» Ольги, редактора сайта, и в маленькую комнатку корректора открывается дверь. Сначала показываются бордовые цветы — розы, — большой и увесистый букет, затем красная макушка самой Оли. Губки в розовой помаде застыли буковкой «о», глаза полны восторга и удивления.

— Доставка для нашей Даны, — Оля садится, устроив букет между колен, и, наклонившись к лепесткам, нарочито шумно вдыхает. — Кто это тебе подарил, м?

На Дану словно ушат с ледяной водой опрокинули. Ступор. Сердце колотится в ребра, кровь шумит в ушах, живот сводит судорогой, и, кажется, что органы разом пали к тазовым костям. Сердце следом ныряет куда-то под ребра, в животе становится пусто и холодно

Нашел. Он. Меня. Нашел.

Оля залазит пальцами, шарит между бутонов, достает квадратик картона.

— Пок-лон-ник, — по слогам читает она. — Редкий зверь в наших краях.

Мышцы мгновенно расслабляются, судорога отпускает тело, кислород наполняет легкие. Страх отпускает мгновенно — хочется хвататься за облегчение, за призрачную надежду, что это не он. Нет, тот бы так подписываться не стал — он бы сразу заявил о себе как муж, как собственник вещи, которой он считал Дану. Между бровей пролегла складка, Дана забавно поджимает подбородок, поднимается. Газетный ком летит в мусорку, Дана не забирает букет — просто касается носом нежных лепестков. Ольга начинает тараторить, пухлые губы в розовой помаде движутся без конца.

— А знаешь и правильно! Че сидеть-то одной? — бумага шуршит, когда Ольга перехватывает тяжелые цветы. — Ты что от него видела? Добра, что ли, видела? Света белого не видела. Как ни напишешь тебе, все он отвечает. Приехала тогда на Новый год — шея вся синяя, на руках следы хрен пойми чего. Ну?! Это мужик что ли? Давай, Дана, в субботу сгоняем в клуб, там развеешься, еще сто мужиков себе найдешь!

Розы пахнут ароматно, сладко, свежие, с мокрым срезом. Дана приценивается. Тысяч пять, наверное, такой букетище стоит — как новый пуховик на Даньку. Дана закусывает губу.

— Хочешь, продам тебе букет. Такой тысяч десять стоит, а я тебе за пять отдам.

— Ага, щас, — Ольга кивает глубоко, смешок получается слишком громким. — Мы что, в разных местах работаем? У меня зарплата чуть повыше твоей будет. Мне че, по-твоему, пять тыщ девать некуда? А букет хороший… — Оля вдыхает полной грудью. — Вот и верно, ты, Дана, девчонка видная, без ребенка — это с прицепом бы в тридцать четыре не взял никто, а одну че уж? Считай, квартира есть, машина, все при тебе. Букет ваще… А кто это у тебя богатенький такой?

— Даня… — нет, Дане не показалось: в сонме голосов совершенно точно один его. Она быстрым шагом выходит в коридор — Даня поднимает коробки с газетами, привезенными из типографии. На нем все та же куртка — только теперь в воротке угадывается шерсть свитера и заправленный шарф Даны. Она прислоняется плечом к стене.

— Ты как здесь?

— Подработка же, — Даня ставит одну коробку на другую — и он поднимает так, словно веса не существует, только картонное дно провисает под тяжестью. — А ты говорила, в вузе работаешь.

— Да я полдня там только, — Дана поправляет локон, убирая его из-за уха. — Ты вечером-то придешь?

Даня поправляет дно коробки коленкой, собирается что-то ответить, но его прерывает возглас.

— Какие люди и без охраны! Шишкова, ты, что ли?

По узкому коридору к ней, расталкивая людей (и откуда столько в маленькой редакции?), идет мужчина — тридцати пяти лет, с узким, вытянутым лицом. В коричневом пиджаке на серую футболку, в темных джинсах. Он смахивает снег с волос — сухой, высокий, постриженный под машинку, с открытым лбом и острыми скулами, прямым носом и четко очерченными губами, которые растянулись в странную, восторженную улыбку, которая, впрочем, быстро прячется, — и радостью загораются серые глаза. Он встает, закрывая Даню, и тот, поудобнее подхватив коробку и склонив голову к плечу, с секунду смотрит в спину подошедшему, затем, подмигнув Дане, парень просто разворачивается и уходит. Ладно, думает Дана с досадой, вечером он придет — и она расспросит, что за подработка такая перед ЕГЭ, когда самое время готовиться, а он таскает коробки. В окне в конце коридора отъезжает синий УАЗик с выведенной белой краской надписью «Почта России», и мужчина щелкает пальцами перед лицом.

— Не спать, Шиш. Че залипла?

— Привет, Антон.

Ее одноклассник из тридцать второй гимназии. Когда-то носил за ней портфель и залез языком в рот на выпускном — а наутро его забрали в армию, откуда он пошел в Новосибирский военный институт, потом, кажется, на юрфак. Иногда он приезжал в город летом — тогда они собирались классом в парке и пили до утра. Дане казалось, что он всегда старался остаться с нею наедине, да только рядом с ним всегда крутились девчонки. История получилась глупая, неясная, с открытым концом и незавершенным поцелуем в школьные годы. Насовсем Антон вернулся уже как старший следователь — и они с Даной как раз разминулись.

— Привет, Дана.

Антон стучит свернутыми в трубку бумагами ей по лбу.

— Вернулась, значит, — тон у него высокий, приказной, он шумный. — А где муж?

— Объелся груш.

— А у меня нет жены. Она объелась бе-ле-ны.

Дана закатывает глаза.

— Ты как тут?

— Да вот без пресс-службы мы остались, Дана Игоревна. Оленька ваша глупости пишет на сайт. Кому еще не озаботиться, как не следователю, который, по донесению оперов, несчастий им и лет жизни покороче, жопу в кабинете пригрел? — он раскатывает листок и, смешно сощурившись, читает: — «60 трупов за неделю». А заголовок знаешь какой? «Такие дела». Предотвращаю репутационный ущерб, пока нас прокуратура без смазки не выебала, извини за французский. Нельзя что ли релиз перепечатать?

— Меня песочишь? — Оля появляется позади, обнимает Дану за талию и кладет подбородок на плечо. — Гадкий ты, Антон Евгеньич, не был бы таким противным, может, приятное писала бы про контору вашу. Пошли лучше с нами в «Геометрию» в субботу? Дам шанс подружиться.

Антон снова сворачивает листок в трубку — почти зло и, ловко достав из красной пачки «Святого Георгия» сигарету, закидывает ее в рот.

— Я тебе шутки шучу, Ольга Андреевна? Совсем уже берега потеряла? — щелкает зажигалкой, и Дана машет ладошкой, разгоняя дым, дует через щелку в губах, отгоняя от лица, — не могу я в субботу, у племяшки день рождения.

Грудь поднимается, когда Антон шумно затягивается, серые глаза продолжают изучать лицо Даны, уголок губ поднимается в улыбке.

— Вернулась, значит. Я рад.

Он облизывает губы и зажимает сигарету зубами, и в этом ничего такого нет, но Дане видится в этом что-то хищное и страшное, такое, от чего она отступает на шаг и едва не роняет Ольгу. Она до сих пор боится — и страх в ней мешается с агрессивным вызовом, жаждой свободы и победы, Дана пожимает плечами и поворачивается к подружке вполоборота.

— А я схожу. Сходим, Оля, развеемся.

Даня открывает дверь и, сбросив кроссовки, сворачивает из коридора в ванную. В квартире еще темно — лишь на кухне горит свет. Это, конечно, не про физическое и телесное, это про духовное, нравственное и высокое — но он столько раз представлял смятую в ногах простынь, жар постели, поцелуй в шею, ладонь на пояснице, дыхание у щеки, что — твою ж мать, парень врезается плечом в косяк, спешит, даже про шпингалет забыл — все займет меньше минуты: он чувствует внутри тугой узел, яйца болят и поджимаются к члену. Даня чуть ли не подбегает к раковине, сдвигает брюки и резинку трусов под мошонку, освобождая упруго покачнувшийся член с багровой, почти фиолетовой от прилива крови крупной головкой. Ладонь быстро разминает горячую плоть, и на белую эмаль, оттертую до скрипа «Кометом», падает жемчужная капля. Не мастурбирует — с силой дергает, поджав таз, ловит ускользающий оргазм, задирает подбородок, зажмурившись, упираясь свободной рукой в стену рядом с зеркалом.

Ладонь на ее пояснице.

Губы на щеке.

Его губы на ее губах.

Ему десять — и он обвивает шею ручонками, как удав, готовый задушить, прижимается жарким ртом к нежным губам в розовой помаде, он бы рвал плоть до крови, сунул язык промеж зубов, и стало бы влажно, хорошо, приторно, как торт, купленный на день рождения, блять, он бы поднял изящную ножку, согнув в колене, вошел бы сзади, задрав ночнушку до самых ключиц, черт, ах, блять… Тугая струя бьет в дно раковины, еще и еще, Даня шипит сквозь зубы что-то бессвязное, что-то про Дану — какая она сладкая, какая хорошая, какая, блять, нужная.

Да, черт, кончил, как гребаный скорострел меньше чем за минуту. Тут же открывает ржавый у основания кран, смывая семя потоком ледяной воды. Даня моет начинающий опадать член, прочищая под кожей большим пальцем, заправляет в белье и натягивает брюки. Еще с десяток секунд стоит, сжимает раковину, старается отдышаться. Дыхание лающее, с хрипами, Даня поднимает глаза — и в зеркале отражается разбитое лицо с глазами голодного зверя.

Дана, я тебя съем. Закину на язык, как марку, перетяну у локтя жгутом и пущу по вене — наркоманы не отказываются от дозы, они за нее убивают: дай мне немного времени, я заманю тебя в свое логово, схвачу за шкирку, как волк тащит волчонка, уволоку в нору; запру дверь на замок и щеколды задвину насмерть — пусть прикипит железо, я никому тебя не отдам. Я не ребенок больше, мне не одиннадцать — я не побегу за отъезжающей машиной, размазывая сопли по чумазым щекам. Я проколю шины, воткну водителю отвертку в шею, я спрячу тебя в ладонях, никому и никогда тебя больше не покажу.

Я тебя

Никому

Не отдам.

Вода остужает лицо и мысли, руки еще трясутся, он снимает с истертой бельевой веревки полотенце и вытирает шею. Из красного тюбика Colgate мимо зубной щетки падает шарик трехцветной пасты, Даня чистит зубы, споласкивает рот, когда слышит из коридора что-то среднее между рычанием и словами. Утробное, тяжелое, с сильной вонью рвоты и перегара — Андрей неуклюже ползет вдоль обоев с розочками, цепляясь за стену, медленно перебирая ногами так, будто суставы закаменели. Один глаз заплыл и не открывается, в трещинках в уголках рта собралась омерзительная пена, на штанах — мокрое круглое пятно. Даня встает, подперев плечом косяк.

— Дядя Игорь тебе не сказал, где Дана работает?

Говорила, что на полдня в вузе, а где еще?

— «Город сегодня», — ворчит Андрей и покачивается, голос хриплый после долгого молчания.

Ах, как хорошо все! Губы Дани тянутся в улыбке, рука касается ссадины — там, где еще горел поцелуй Даны. Настроение прекрасное, и можно шутку.

— Обоссался, боец?

— А ну, блять… — пьяно хрипит Андрей, — заткнись нахуй!

Ха-ха! Улыбка кривит губы, Андрей и Даня никогда на равных не были: сначала Даня битый стоял в углу, потом — Андрей стал шугаться тени и резких взмахов. Отчим боится — Даня чувствует кислый запах страха, видит, как тот еще мужается, но трясется весь и сжимается телом. Даня оказывается рядом мгновенно, он не касается — брезгует, только смотрит в хмельные глаза и улыбается как безумный.

— Повезло тебе, что настроение у меня сегодня хорошее.

Сделав усилие, Даня с гримасой отвращения проходит мимо. Андрей — грязь на стерильно белом кафеле, моль в шкафу, соринка под веком, главная причина, по которой дома всегда пахнет «Белизной» и порошком «Лотос» для ручной стирки. Ох, как раздражает эта бесконечная вонь ссанины и блевоты из его комнаты, как бесит обрюзгший, помятый видок. Дом и при Ане всегда был в помоях — та вообще ни за чем не следила, только жрала водку и раздвигала ноги, или, вернее, ей раздвигали. Но Анюта хоть изредка, да мыла комнату и даже чистила матрас, а как гроб с ней вынесли — все, Андрей окончательно засрался и превратил свое место в хлев. Жалкая вошь на трупе собаки. Пусть существует — плевать, на все плевать теперь! Можно прикрыться побоями, тонкой курткой, ссорой — и напроситься в гости, чтобы она напоила чаем и уложила спать.

Даня быстро шмыгает в комнату. Здесь — чисто, педантично чисто, из приоткрытой форточки тянет зимой, свежим снегом. Линолеум только вздулся в стыках, по краям легла тонкая снежная пыль, но все аккуратно, даже прилично — Даня своей комнатой очень гордился. Сюда не стыдно привести друзей — или, может быть, девушку: до этого здесь, на кровати, туго заправленной покрывалом с оленями, лежало, постанывая, даже слишком много девочек, но вот той самой, самой прекрасной и милой Даны, еще не было, точнее сказать, пока не было. Значит, и девчонок считать глупо, ни одна не идет в счет, потому что ни одна из них не Дана — все это репетиция, я мастерство оттачиваю.

Впрочем, правда: здесь, можно сказать, Дану не стыдно раздеть.

Даниил качает головой, старается вытрясти морок из мыслей — я ее так люблю, что готов без постели, просто: сесть рядом, в глаза смотреть, касаться щеки рукой; просто лелеять, ею владеть, показать, что значит обожать. Он бы сел перед ней на корточки, положил щеку на бедро и закрыл глаза — да так и бы и умер от нежности.

Щелкает выключатель, медленно разгорается под потолком лампа в патроне, старенький, еще из девяностых, «Горизонт» на тумбе шипит белым шумом, в углу экрана мерцает огромная зеленая цифра третьего канала. Под ним — плотный такой, стального цвета DVD-плеер с отсеком для кассет, рядом — диски без подписей и кассеты: «Спирит: Душа прерий», «Лило и Стич», «Коммандо». Выцветший плакат Би-2, приколотый кнопками над кроватью, тускло блестит. Под подушкой в белой наволочке спит охотничий нож, который Даня получил от отца в пять лет, или, наверное, Даня это себе придумал. Папу Даня не запомнил, но он ему часто снился: большая фигура в кожаной куртке и с бритой головой, хотя, по рассказам, он носил пальто, и волосы у него были, как у Даниила, пшеничные. Нож сначала припрятала Анюта, потом бабушка, потом уже сам Даня. Он ему очень нравился — с темной матовой сталью, берестой в рукояти, — нож хорошо лежал в ладони и резал даже волоски.

Даня распахивает шифоньер — лак на дверцах побледнел, когда-то блестящие вставки облупились и пожелтели. На полках — стопки футболок, носки собраны в комки. Он достает идеально отглаженную рубашку, брюки, кидает на койку, потом быстро скидывает учебники в рюкзак. Садится на постель, израненный ножом матрас продавливается. Он надевает теплые, колючие носки — зимние кроссовки брал на вырост, немного великоваты.

Свет фонарика на «Сименсе» выхватывает надпись «Оля шалава» на стене подъезда и черные точки от спичек на побеленных ступенях сверху. Даня думает о том, как сегодня вечером сядет рядом с Даной — коленка к коленке, может быть, удастся подобраться ближе, носом вести по ушку, шее, что-то шептать интимно про примыкание и управление, и Даня готов стать зависимым словом, подчиниться главному и сесть у ног.

Теперь-то все пойдет легко — просто надо держаться рядом, положить поводок в ладошку, сжать пальчики; сейчас жалеет, потом проникнется, приласкает, возьмет за ошейник, к себе потянет, домой; туда, где светлая спальня, где смятая в ногах простынь и поцелуй в горячее плечо.

Ледяной ветер сбивает сладкий бред, на крыльце Даня идет по следам от сапог. Луна качается где-то за домами, снег летит медленно. Мороз сразу ударяет в лицо, забирается колючими ладошками под тонкую куртку. Лобовое стекло «Пежо» покрыто изморозью, но в пассажирском немного видно — Дана уже в машине: изо рта идет пар, она ежится, сует руки в карманы. Хочется дотронуться. Взять ладони в свои и держать, целуя пальчики.

Старенький француз всхрапнул, но завелся.

Даня садится в машину, застегивает ремень, Дана наклоняется, поправляет воротник, и он замирает, не дышит. Пальцы касаются шеи, волна мурашек ползет с затылка.

— Данечка, — шепчет горько, — ты ведь замерзнешь совсем. Я у папы возьму денег, купим тебе пуховик, м?

«Данечка» — неслышно вторит, так будет звучать оргазм, теперь фантазия станет ярче, объемнее, я прошепчу за тобой «Данечка», пока заливаю кулак спермой. Даня почти не думает — накрывает ладонь своей, жмет к щеке пальчики. Слова про пуховик доходят не сразу, как сквозь вату, да, точно, он же перед ней едва ли не голышом красуется, на жалость давит; о, Дана, я этим чувством себя к тебе привяжу крепко, обвяжу цепь у лодыжки, под самой косточкой — только себе цепь я на шею кинул, потяни потуже, я весь твой.

— У меня подработка есть, — произносит тихо, — мало заплатили просто в этом месяце.

Резкий и гневный выдох, Дана цепляется за руль. Машина трогается — Дана спрашивает о школе, об уроках, и Даня рассказывает, как становится тяжелее учиться и с приближением весны задают все больше, как учителя трясутся перед ЕГЭ, как добавилось факультативов и заставляют оставаться после занятий — а ему надо работать; как Андрей вчера вернулся пьяный и упал в коридоре.

Дана сжимает руль до кожаного скрипа и кусает щеку, брови буквально ходят по лбу — она крепко думает о чем-то, взгляд темных глаз стеклянный, неподвижный, устремленный за снежную пелену. Голос Дани срывается, он пытается говорить ровно, но сердце колотится от близости. Встречные фары освещают красивый профиль, трепещущие ресницы отбрасывают тени на исхудавшие щеки. Красные отсветы стоп-сигналов добавляют инфернальности, эфемерности; и Дане чудится, что он все еще дома, на изрезанном матрасе в стылой комнате, что все это — сон, который приходит к нему каждую ночь. Вот сейчас даже можно потянуться ладонью к шее, скользнуть за ушко и прижиматься лбом к виску, и Дана ответит — точно ответит, во сне она всегда взаимна.

Во сне Даня всегда обласкан, всегда любим.

Резкий толчок, машина клюет носом. Даня инстинктивно упирается ладонью в бардачок, качнувшись, но глаза приклеены к Дане. Не ушиблась? Все хорошо? Она замирает, щурится, словно по груди ударили, девичья ручка прижимается к ребрам, пальцы утопают в пышном меху шубки.

— Тебе больно?

Сердце у Даниила разбивается следом, кто-то тронул его Дану, кто-то оставил след за ушком, там, где он скоро поцелует и языком залижет. Вернулась — развелась, значит, Дана, он сделал больно? Испугал, бил, морил голодом?

Правое веко отлипает с трудом, и Даниилу приходится открывать глаз пальцем.

— Нет, — Дана качает головой и поправляет волосы, убирая локон из-за уха.

Школа. Машину тащит на снегу, и Даня замечает у кованых ворот Настю — девочка стоит, сжимая цветастый пакетик с изображением бантика; нарядная, нет, наряженная, в мохнатой шапке-ушанке, коротком пуховичке, юбке-карандаше до колена, в осенних сапогах, кожа которых плотно облегает узкие икры в светлом капроне. Нелепо, в такую-то погоду!

— Ну что, — говорит Дана беспечно, — до вечера?

Даня не сводит с нее серьезного взгляда и потом только улыбается уголком губ. Что бы ни испугало тебя, я найду способ тебя успокоить. Еще вчера ты мне снилась — а сегодня говоришь «До вечера».

— До вечера.

Дана с недовольным выдохом стягивает с себя шарф и набрасывает на Даниила.

— Накинь.

Вот и цепь — петля на шее, шерсть касается кожи, запах Даны — дорогой парфюм, дом, — бьют в нос, и Даня шумно втягивает воздух, как волк, учуявший хлев, боже-боже-боже, столько всего за раз, и Данечка, и шарф, и до вечера, столько подарков на мои восемнадцать, что голова кругом.

— Спасибо, Дана, — бормочет, и голос срывается, становится хриплым, чужим.

Дана отводит взгляд, щеки покрываются румянцем. Стыдно? Должно быть стыдно, любимая, ты надела на меня ошейник и теперь испугалась, что не удержишь. Даня выходит в мороз, захлопывает дверь, провожает машину взглядом. Пар вылетает облаком изо рта.

Поводок натянут, что аж звенит.

Поправив шарф, Даня перебегает дорогу на красный.

Зеленые глаза Насти тут же впились в лицо — Даня физически ощущает эти тоненькие укольчики. Едва не поскользнувшись, девочка торопится навстречу.

— С днем рождения! — выдыхает, тянется губами в липком розовом блеске к щеке, но Даня инстинктивно отстраняется.

— Насть, ну че ты…

Девичье лицо замирает в сантиметре от него, от Насти пахнет сигаретами, прикрытыми сверху мятной жвачкой. Взгляд скользит по его лицу, выискивая доказательства, цепляясь за детали, она нюхает воздух, как змея, втягивает цветочно-горький шлейф взрослых, женских духов, отстраняется резко, будто ножом ударенная — сгоряча и несправедливо.

— Это что? — голос срывается на хрипотцу, она пальчиком тычет в шарф. — От кого? Кто тебя подвез? — замечает во мраке ссадину на щеке, пластырь на носу. — Дань… Ты с Андреем подрался?

— Да так, — Даня пожимает плечами, — пошли лучше, пока не задрыгла вся… Дубак такой, додумалась одеться.

— Сам-то, — бросает она, но маленькими шажками идет следом, стараясь держаться на заледеневшем насте.

Стайка старшеклассников на крыльце курит, пряча оранжевые огоньки сигареты в покрасневших от мороза кулаках, они говорят громко, матерятся, хвастаются вчерашними попойками — от некоторых несет перегаром, Даня на бегу пожимает руки. Он не то чтобы особняком держится, так — толпиться не любит, к тому же Даниил больше по спортику, пьянками не интересуется, и все вроде бы к этому с уважением, все-таки про мать его знают, но и про батю тоже знают, поэтому как-то Даня сын авторитета получается больше, чем сын опущенной.

Вообще тому, кто назвал его сыном шлюхи, Даня сломал ребро.

Под ногами снуют первоклассники, неповоротливые, как пингвинята, с огромными, во всю спину, рюкзаками с изображениями Человека-паука и Гарри Поттера. Шестиклашки бросаются снежками, вымокшие, в снегу; воздух звенит от их визга. Тяжелые двери раскрываются, пропуская внутрь, здесь — еще громче, школьники галдят, кто-то включил на телефоне «Курит не меньше чем «Винстон», и Настя закатывает глаза. Даня сдает куртку в гардероб, убирает в рюкзак шарф, поправляет быстрым движением волосы. Подходит к стенду с расписанием, взгляд отвлекают нарисованные плакаты с 23 Февраля — 8А нарисовали физрука в образе фашиста, и Даня давит смешок, поднимается в класс. У окон на подоконниках списывают домашку и тусуются одноклассники из параллели. Даня так же пожимает руки парням, достает тетрадь по русскому — Тоха попросил списать, — заходит в класс.

Свет тут холодный; над встроенными деревянными шкафами, покрытыми белой краской в несколько слоев, черно-белые выцветшие портреты — красавец Курчатов с выразительным взглядом, Ньютон с пышной шевелюрой, Попов с седой бородкой и почему-то больше похожий на Троцкого. До звонка еще остается время, когда рядом с Даней за парту пристраивается Настя. Подарок скользит по коленям — чтобы никто не увидел и не стал дразнить. Мало кто вообще про день рождения Дани помнит — сегодня особая дата, но другая, траурная. Пенал — дорогой, пахнущий кожей, солидный, — ложится в руки.

— А то ходишь, как ребенок, с этим, — кивает на старый и потертый с мустангом из «Спирита». От Насти пахнет клубничным «Киссом» — успела сбегать, видимо, еще раз, разнервничалась из-за шарфа и уже нажаловалась на запах дорогих духов с куртки Юле и Дашке. Отдушка папиросок этих, длинных, тонюсеньких, с глянцевым розовым фильтром удивительно мерзкая.

Даня достает подарок на парту, ровняет с тетрадками, и мустанг смотрит ревниво, но насмешливо: я потому и потертый, потому что меня с собой каждый день носят; потому что каждый день касаются. Звонок дребезжит; ученики рассаживаются. Любовь Ивановна обводит класс взглядом из-под очков. Первым поднимает отвечать Ваню — он встает рядом со своим местом, кусает щеку. Учительница, сжав губы, смотрит на мучения.

— Ну, Попов, я что, что-то секретное у тебя спросила? Это на дом задано, — тон взлетает гиперболически, — смехота. Позор! Ладно — преломления не можешь назвать, так хотя бы закон отражения света назови!

Попов молчит — и весь класс замер, Любовь Ивановна округляет глаза, качает головой, дужка очков ложится в уголок морщинистых губ, накрашенных винного цвета помадой. Она командует:

— Так, Данечка, закон отражения света.

Даня поднимается, поправляет манжету, опирается пальцами на парту, на Попова не смотрит даже — Попов с портрета глядит на однофамильца и ухмыляется людской глупости.

— Угол падения равен углу отражения, — чеканит Даниил.

— Восьмой класс, — говорит весомо, — Даня с восьмого класса помнит, а ты… — тон рухнул гиперболически, — с учебника за восьмой начинать будешь, Попов.

— Так Даня ЕГЭ, вообще-то, сдает, — отбивается Ваня.

— Да я передумал физику сдавать, Любовь Ивановна, — Даня сразу обращается к учительнице и бросает взгляд в окно, где за отражением класса и снежной пеленой угадывается дорога, по которой она уехала. — Русский, математика… Может, литературу выберу.

— О как, — Любовь Ивановна хлопает густо накрашенными ресницами, поджимает подбородок к шее, — не дури давай. С таким-то складом ума. И кем работать будешь? С физикой все двери…

— Придумаю что-нибудь, — Даня пожимает плечами, — я ж на водителя от школы отучился. Сейчас вот… — он едва не говорит про день рождения; но сегодня не празднуют, — документы только осталось получить.

Остаток урока Настя бросает на него взгляды — быстрые, исподлобья, в которых прячутся и ревность, и обида, и что-то еще, что стыдно признать. От нее еще несет этой мерзкой отдушкой, и Даню мутит сильнее, чем от этих загадочных переглядок.

Когда до конца урока остается минут пять, Настя кидает в сумку тетрадь — сумочка-то женская, невместительная: пачка «Кисса», мятный «Стиморол», смятые десятки, блеск и тонкая пустая тетрадка на все предметы, вот и весь багаж. Притворство — Даня знает это. Звенит звонок на перемену — ученики встают, роняя стулья, спешат в аудиторию класса. Так происходит последние два года. Не для праздника, нет: Даня не носит конфеты на день рождения, потому что это делает другой человек.

Она заходит еще до звонка — с желтым безэмоциональным лицом, в траурной черной косынке и черной, но потерявшей яркость за годы носки, водолазке; седые волосы убраны, жиденький хвост лежит на остром плече. Кажется, что со слезами ушла вообще вся вода из этой женщины, и она превратилась в крючковатый сухостой. На ней обычно темные джинсы, заправленные в дутые сапоги, на подошву которых налип грязный снег.

Это тетя Наташа Парфенова, мама Кости, — Даня помнит ее полногрудой и пышной, как ебаное плодородное поле, с черной тугой косой промеж лопаток. Папы у Костика не было: тетя Наташа родила мальчика в сорок с чем-то лет, договорившись с другом, что тот станет биологическим отцом и, если захочет, то станет помогать. Дядя Сережа действительно держался рядом — как близкий родственник, но не папа, подкидывал деньги и иногда возил Даню и Костика к себе на дачу, рыбачить и купаться.

Костик однажды ставил удочку на край мостков, поскользнулся и смешно замахал руками, чтобы удержаться, — да так, что его «головастик» «Моторола» вылетел из кармана и угодил прямиком в речку, под темные волны. Мальчишки опустились на колени и долго пытались высмотреть среди длинных стеблей водяной сосенки синий корпус сотика. Костя водил руками по воде и, вытирая мокрые ладони о шорты, приговаривал «Только не говори матери, пожалуйста». Тетя Наташа, ругаясь, купила новый на следующий день — уже с цветным экраном. У него и компьютер у первого появился, и роботы «Бионикл», хотя жили небогато.

Худые пальцы рвут узелок целлофанового пакета, тетя Наташа достает горсть конфет — «Степ», «Золотая лилия», «Ромашка», — кладет на парту и проходит вглубь рядов. Тишина стоит страшная, вязкая, Даня слышит стук сердца, чувствует, как молотит кровь в жилке у виска.

Данаданаданаданаданаданаданаданадана…

Чернила черные, и кровь черная, как чернила, и руки в крови по локоть, Даня смотрит на блестящие обертки конфет в ладони, и тетя Наташа начинает плакать, сморкаться в носовой платочек, всхлипывать, но слезы у нее сухие, как кость. «Данька, — распознает он среди всхлипов, — Костик-то наш…» Елена Евгеньевна, классный руководитель, обнимает женщину за плечи, шепчет что-то утешающее на ухо, выводит из класса. Даня поднимает взгляд, высыпает сладости на парту. В носу неприятно щиплет, как от дыма, Настя сжимает коленку под партой, впивается ноготочками небольно в кожу, возвращает из тьмы в реальность.

Класс затихает, когда Елена Евгеньевна возвращается. Она встает у доски, сцепляет пальцы в замок перед собой. На ней твидовый брючный костюм — серый, как грязный снег. «Ребята», — начинает она урок о безопасности и повторяет те же слова, что и в последние два года. Даже голос у нее дрожит точно так же, когда она говорит про Костика, и от этой дрожи мелко-мелко трясется маленькая голова и шапка кудрей на ней.

Все сорок минут Елена Евгеньевна дребезжит о том, как опасно лазить по заброшенным зданиям: в городе таких несколько, вот недострой, где, значит, Костик… Там и сатанисты обосновались, и бомжи, и чего только не бывает, все это страшно, и убить могут, как вот, значит, Костика, господи прости, и вообще можно и ноги себе переломить, упасть, господи упаси, вообще много всего; там и собак орава бегает, а стая, знаете, какая голодная? Качающийся на стуле Леха ухмыляется так, словно что-то знает: «Да какие сатанисты, Елена Евгеньевна? Бомжи убили, мне отец рассказывал, он там сторожем тогда работал». Он подкидывает и ловит ручку, едва не падая назад.

На перемене Юля, плотная и высокая, подхватывает Настю под руку.

— Пошли курнем.

— Я щас, — Настя кивает Дане, как будто он собирается ее ждать.

Леху обступили парни — Даня слышит, как все снова и снова обсуждают жуткие детали: забили до смерти и сожгли. Новость, конечно, потрясла маленький город, мамаши какое-то время таскали своих чад за капюшон, как кошки котят, каждую заброшку обнесли хлипким забором, а на вход повесили таблички с предупреждением для родителей — мол, следите за своими детьми. Только родители в такие здания никак попасть не могли — у взрослых, наверное, полно своих развлечений, кроме как лазать по недостроям, — а дети никогда не попадали внутрь через вход. Дурная дурь, безопасность ради галочки. Даня не слушает Леху, от разговоров про Костика мерзостный озноб сотрясает тело, и хочется помыться — и уж тем более тяжко слушать про «забили до смерти и сожгли», все-таки за все время учебы Даня не нашел друга ближе.

Он уходит подальше от кучки одноклассников, утыкается в угол рядом со столовой — тут между медицинским кабинетом и колонной почти уединенное место. Быстро находит контакт «Цветы на центральном рынке» — заказывали Елене Евгеньевне на День учителя, — гудок, второй, Даня прячет ладонь подмышку, прижимает мобильник к щеке.

— Ало? Да… Розы… Ну штук тридцать… Сколько? Семь тысяч?! — бля-я-я-ть, это же хватит месяц квартиру снимать в центре, выдох, прикидывает в уме — к черту, всегда копил на случай. Он называет адрес редакции, где Дана подрабатывает, стоит, ковыряя бледно-зеленую краску на стене между окнами, — подпишите только «Поклонник»… А переводом можно? СМС-кой на девятьсот? На этот номер? Только, пожалуйста, самые красные, чтобы почти бордовые…

Настя возвращается еще до звонка, удивительно, как успевает сбегать за угол школы и покурить за десять минут перемены. Тошнотворный запах клубничного «Кисса» и табака становится сильнее, неприятнее, он прорывается через мяту жвачки, когда Настя встает рядом, греет покрасневшие с мороза пальцы о ребра чугунной батареи.

— Пошли лучше домой. Всегда, блин, тоскливо после классного часа, нафига его вторым уроком поставили ваще? Там потом две физры, история и биология, ваще не хочу на них идти…

Даня прячет мобильник, «Сименс» громко вибрирует — пришло, наверное, сообщение с подтверждением заказа и временем доставки, — пожимает равнодушно плечами.

— Пошли. Мне сегодня работать еще, освобожусь хоть пораньше, — он забрасывает рюкзак на плечо, делает пару шагов к выходу. Заметив, что Настя все еще стоит у окна, останавливается. Галдящая толпа школьников из столовой едва не сносит его, где-то в глубине коридора раздается крик дежурного «А ну не бегать!» Настя мнется. Это видно по нервным движениям губ, по тому, как переступает с ноги на ногу, как глаза отводит.

— Слушай, я же тоже литру сдаю…

— Не знал.

— Может, поможешь мне, а? — кусает губу — не заигрывает, просто нервничает, почти сжевывает ее, — я вообще ничего не понимаю. Плюс там… по русскому. Не могу билет решить.

Какая-то мысль царапает край сознания. Знает же, что работаю, специально предложила пораньше свалить, чтобы точно время появилось с уроками помочь?

— Сейчас я до Тохи только… Тетрадка по русскому у него.

Ох уж эти торжествующие огоньки в огромных зеленых глазах, светлячки во мгле леса, уводящие в топь. Встречаются у раздевалки, Даня накидывает шарф, и Настя смотрит на него, как на что-то чужое, враждебное, так изучают кофейное пятно на белой скатерти, кровь в невинном порезе, волдырь, внезапно появившийся на небольшом ожоге.

— Нос у тебя… Сильно болит? — спрашивает, потому что поняла, что поймана с поличным, спрашивает, потому что не хочет показаться ревнивой, жадной, ведь между ними нет ничего — одноклассники, и только. Она застегивает пуховичок, задирает подбородок как можно выше, чтобы не защемило молнией, убирает волосы за плечи, прижимает сумочку к локтю, щелкает мятным «Стиморолом».

— Да нормально. Это я упал вчера, скользко пиздец.

Выходят на мороз, день серый, бесцветный, солнца нет. Небо — сплошной стальной лист, воздух колкий, обжигающий льдом легкие, и Даня даже немного жалеет, что не надел пуховик, но под шерстью шарфа чешется, и это больше чем приятно, это невыносимо хорошо. Даня чувствует себя схимником во власянице, грешником в покаянии, и это даже почти чудесно и благословенно — ради нее можно и потерпеть, он столько ради нее вынес, столько ради нее натворил дел, столько херни устроил — все, блять, было ради нее, ради этой петли на шее и поводка в изящной руке.

Идут коротким путем — через пустырь, по самой окраине, по натоптанной узкой тропке среди желтого, пожухлого камыша, окружавшего маленькое, размером с огромную лужу, озерцо. Лед у берега тонкий, прозрачный, припорошенный снегом, в майнах снуют юркие тени рыбок. Здесь еще мрачнее, стебли раскачиваются, и чудится, будто зловещий шепот звучит над самым ухом; от сухого треска мурашки бегут по позвоночнику. Камыш движется неравномерно, не так, как под порывом ветра, точно из глубины кто-то бежит параллельно им. Даня идет впереди, Настя, сунув руки в карманы пуховика, чуть позади, каблуки вязнут в снегу.

Тропка огибает заброшку, где исчез Костя, — там, за черными трубами, обернутыми в лоскуты истлевших тряпок, стоит, глядя пустыми окнами, темная коробка дома. Стены изрисованы граффити и исписаны похабщиной. Леха, конечно, врал — не было сторожа у этого здания никогда, а если и кого-то ставили следить за порядком, то он от работы удачно отлынивал. Днем даже смотреть в ту сторону нестрашно — ночью, конечно, жутко. Стоит среди пустыря недостроенная девятиэтажка, подвал затоплен наполовину, ветер внутри гоняет звуки и жестяные банки, наверное, самим сатанистам боязно — а они там, говорят, есть. Писали в газете, что иногда на этажах находят пакеты из «Магнита» с мясным месивом из собачьих ушей и хвостов. Даня читал.

Настя живет в «немецком» доме — такие строили пленные немцы еще в начале 50-х годов. Может, конечно, люди врут, но слухи ходят такие. Даня открывает перед Настей дверь, и они заходят в подъезд. Потолки тут высоченные, метра три точно, площадка не как в хрущевке — на велике кататься впору. Стены окрашены плотно, под синей краской виднеется зеленая. Лампочка под потолком вкручена в патрон, висит низко на длинном проводе, темно и даже мрачно, Даня с трудом угадывает двери, деревянные лари под амбарными замками и Настину фигурку. В почтовых ящиках торчит цветастая бесплатная «раздатка» — тонкие газетки с рекламой чудо-средств от рака и артрита. Здесь всего три квартиры на этаж, перед каждой — коврик, истертый до лысой резины, из-за двери одной из них пробивается мерный гул телевизора, пахнет домашней едой, и рот у Дани наполняется слюной от аромата: жареные котлеты, картошка. Настя морщит носик, принюхиваясь.

Ключ поворачивается с громким скрежетом, Даня ежится, ведет плечом — с мороза озноб взял тело. У Насти — двушка, но большая, ухоженная, стены впитали запахи еды, духов, тел, а не чистящих средств, как у Дани. Обои виниловые, бежевые, с текстурным рисунком лилий, а не бумажные со старомодными розочками. Настя снимает осенние сапоги, обнажая красные от холода колени, — слава богу, додумалась хоть носки поверх капронок надеть, — стоит, крутится перед настенным зеркалом, поправляет волосы, шмыгает порозовевшим после улицы носом. Хрупкая, тоненькая, птичьи косточки, так и не скажешь, что семнадцать. Берет расческу с комода, быстренько ведет по волосам. Звенят ключи, брошенные рядом с расческой, покачнулся, едва не упав, флакон лака для волос «Тафт».

— Пойдем сразу в комнату, — предлагает Настя. — Потом чаю попьем, ага?

Даня кивает, хотя странно это, оба замерзли, чаю бы идеально, но Настя настойчиво ведет к себе. Проходят по узкой прихожей мимо кухни — на стекле еще держатся после Нового года серебристые снежинки, холодильник облеплен магнитами, которые прижиают листки с Настиными рисунками и фото семьи: вот зеленоглазый усатый мужчина положил дочке на плечи руки и улыбается, вот эта же девочка с зелеными глазами сжимает розовые гладиолусы — это ее первый День знаний.

В комнате Насти Даня уже был и не раз, и здесь все такое девчачье: плюшевые медведи в бантах на подоконнике, к белому пластику новенького совсем евроокна на скотч приляпаны черно-белые, распечатанные на принтере, фотографии с подружками, кровать заправлена неровно, и под пледом виднеется розовый пододеяльник с красными сердечками; на столе лежат учебники, блеск для губ, стопка общих тетрадей — учится Настя хорошо, Даня знает это. Она умная, достаточно умная, чтобы выбирать перекуры на переменах вместо зубрежки и не прослыть ботаничкой и при этом получать пятерки за контрольные, написанные на листочке, вырванном из тощей единственной тетрадки в клетку. Настя ставит тонюсенькую раскладушку с логотипом М на зарядку, пододвигает второй стул к рабочему столу, достает рабочую тетрадь с билетами, больше похожую на журнал, в цвет российского триколора, с красными буквами на белом: «Самое полное издание типовых вариантов реальных заданий ЕГЭ». Раскрывает, придвигается ближе, так, что соприкасаются колени.

— Вот тут… — ведет пальцем по строчкам, склоняется близко, и уже не пахнет сигаретами, запах другой, домашний, искренний, и голос вдруг другой, тихий, заискивающий. — Я не поняла. Какой ответ?

Даня достает карандаш из стакана, крутит в пальцах.

— Согласование, — говорит спокойно, монотонно. — Главное слово задает форму зависимому. «Несколько немецких домов», главное какое — «несколько»? — Настя молча смотрит в глаза, раскрыв губки, и Даня сомневается, что она вообще слышала вопрос. — Главное — «домов». Домов каких? Немецких. Вот это и есть согласование: оба слова меняются вместе, они согласуются в числе, падеже и роде.

Черный грифель оставляет на бумаге крошки, и Настя склоняет голову к его плечу, взгляд жжет пальцы.

— А вот это… — ноготок с белым френчем встает на другую фразу. — Это управление, да?

— Да, — Даня отмечает карандашом ответ. — Управление — это когда главное слово требует, и зависимое подстраивается.

Пишет рядом: «читать книгу», «ждать друга», «вернуться в школу».

— Сюда ты ничего другого не подставишь, глагол всегда главный. Плюс смотри — падеж любой, кроме именительного.

— Всегда главный… — эхом повторяет, глядя на его губы. — Понятно.

Непонятно. Смотрит не туда, прикидывается дурочкой. Даня слегка отодвигается, чтобы писать удобнее или подальше держаться от этой зеленоглазой змеи.

— Третий тип связи — примыкание. Это когда зависимое слово неизменяемое. Наречие, например.

Пишет снова: «ударить сильно», «сжать сильно»… Карандаш останавливается, Даня задумывается…

— Любить… — подсказывает Настя тихонечко, — любить тоже можно сильно.

Даня не поднимает глаз, Настя и так слишком близко: коленкой, плечиком, бедром, тянется, как к теплу, накрашенные ресницы дрожат, губы приоткрыты. Настя сглатывает, и Даня замечает, как движется девичье горлышко. Воздух вдруг становится жарким, вязким, как кипящий деготь.

— Ты можешь… ну… — она облизывает губы, — показать еще примеры?

Говорит, лишь бы не ушел, спрашивает, чтобы слышать голос, пододвигает рабочую тетрадь, чтобы коснуться пальцев.

— Настя… — Даня протестует шепотом, убирает руку, встает, проводит ладонью по лицу. — Я пойду.

— Нет, — соскакивает следом, голос дрожит, срывается в хрип, слезы блестят в глазах, — Даня, мне же почти восемнадцать, — трясущиеся пальчики торопливо расстегивают школьную блузку, — это мой подарок тебе, Дань, слышишь? Пожалуйста, Даня, родители только к трем придут…

Лифчик у нее кружевной, видимо, выбирала долго, тайком от мамы купила, нежная паутинка ни крупный сосок, ни темную ареолу не прячет, живот впалый, ребра легко взглядом пересчитать. Слезы катятся по щекам, оставляя дорожки на тональном креме, девочка шмыгает носом, блузка сползает с плеч — отчаянный, дикий жест. Даня стоит, одной рукой уперевшись в бедро, второй зажимая раскрытый из-за шока рот, — блять, ну все к этому шло, но одну Дану видел, а змею на груди не успел заметить.

— Насть, мы не будем… Понимаешь?

— Будем, — она замирает вдруг, опустив руки вдоль тела, губы дрожат, зеленые глаза застекленели, — будешь. Иначе я расскажу… В милиции расскажу, как в тот день Костя на заброшке оказался, — это ведь ты его туда проводил. Ты. Я видела. Все видела. Я ваще многое знаю.

Вот оно что. Умная, достаточно умная, чтобы молчать, достаточно умная, чтобы говорить, когда настанет момент. Даня ухмыляется одним уголком губ, отнимает руку от рта, подходит к стулу, сжимает спинку так, что пальцам больно. Что с того, что вместе лазили на заброшке? Дети ведь, друзья, все вместе делали, но менты по допросам затаскают.

— Мне на работу надо, — Даня соображает быстро, ищет, как выкрутиться или хотя бы отложить. До Даны были другие девочки, но Дана теперь не «до», она теперь здесь, она сейчас, и Дану хочется, а не других. — Ты несовершеннолетняя к тому же — а мне восемнадцать сегодня, я за совращение сидеть не хочу.

— Вот значит как, — шмыгает носом, стыдливо поправляет блузу, закрывая грудь, кутается как в броню, и голос набирает яда. — Приходи тогда на день рождения в эту субботу. Это не вопрос, кстати.

Ухмылка у Дани выходит горькая, смешок царапает горло. Надо же. Нет, знал — не лань, не глупое травоядное, но чтобы так, чтобы метить в горло клыками молочными и ядом травить, — нет, все-таки дура, недостаточно умная,

просто

наглая

тупая

сука.

Знать зверя, на клыки глядеть — и вдруг самой в пасть лезть, дразнить мясом. Даня загоняет вспенившуюся ярость подальше в грудь, под самые ребра. Молодец, Настя. Ай, умница! Даня чуть поворачивает голову, глядит на размазанную тушь, пятна румянца на шее, и не чувствует ни страха, ни уважения — только брезгливое удивление. Думаешь, поймала зверя? Только руку убрать забыла — этот капкан нам обоим сломает кости.

Дерево спинки трещит под пальцами, зубы сжал до боли.

Прощаясь, Настя встает на цыпочки, закрывая глаза, подставляет мокрые от слез, припухшие губы, тянется к нему, ищет ласки, и Даня морщится едва заметно, отворачивается так, что горячий и влажный рот мажет по скуле, поцелуй — как грязь. Настя замирает, разочарованно выдыхает в шею, но Даня уже открывает дверь, вырываясь на лестничную площадку.

На остановке людно — уже обед, людям куда-то надо. Куда вам, блять, надо всем? Злость черная, как ночь, глубокая, как дно озера, и Дане хочется накричать на первого же прохожего, ударить, услышать хруст чужого хряща и заглушить шум в ушах. Он садится в пазик, прислоняется к ледяному окну. Дерматин сиденья изошел трещинами, автобус подпрыгивает на каждой кочке, как игрушечный.

Пиздец. Просто пиздец.

Только обрадовался, что Дана здесь, в городе, что спали рядом, что вечером увидятся — как Настя начинает требовать его к себе. Маленькая сучка, он зажмет между пальцев и раздавит, как букашку, но ничего, он продаст квартиру, схватит в зубы Дану и сбежит нахер из этого гнилого города, никогда не вспомнит ни улиц, ни серости, и будет постель, нега, и будет дом.

Хлопает подъездная дверь — доводчик не работает? — Даня поднимается на свой этаж, широко перешагивая через ступеньки. Ключ скребет в замке, дома тихо, несмотря на сквозняк, пахнет перегаром — Андрей храпит в коридоре, раскинув руки. Рот открыт — темный провал в зарослях щетины, из уголка на линолеум натекла вязкая лужица слюны.

Мешок с костями и дерьмом.

Живой труп.

Даня разувается, морщится, переступает через ноги отчима, стараясь не задеть, чтобы не испачкать носки. В толчке горит свет, веник упал под унитаз — вот сто процентов Андрей забыл выключить, когда отливал, еще и поронял все, насекомое. Даня проходит за одеждой. Веревка над чугунной ванной, пожелтевшей от времени, провисла почти до самой головы, истерлась местами до нити. Даня стаскивает футболку, и веревка скрипит, натягиваясь, дрожит струной, норовя лопнуть. Витая, когда-то белая и крепкая. Андрей килограммов семьдесят весит, жилистый и костлявый, как палочник, Даня тянет вновь провисшую середину. Вот так накинуть, пока спит, затянуть резким рывком, упереться коленом в позвоночник — шея хрустнет, как сухая ветка. Выходит из ванной в комнату, возвращается с отцовским — а может, и не отцовским, черт его знает, — ножом, полосует лезвием по веревке, и та облетает тут же мертвыми слепыми змеями. Даня поднимает их, возвращает нож под подушку, выходит в коридор.

Андрей всхрапывает и причмокивает, Даня пинает под ребра — не сильно, чтобы не сломать, но достаточно, чтобы сознание вернулось в тело и пропитой мозг. Отчим мычит, дергается, шарит рукой по полу, мутные, налитые кровью глаза фокусируются на парне.

— А? Че?

Даня садится на корточки рядом, хватает за ворот засаленной мастерки — и вся злость на Настю обрушивается на Андрея, Даня рывком сажает мужичка, с силой припечатывая лопатками в стену, бросает веревки на колени.

— Веревку вот порвал, — цедит Даня, глядя в эти пустые, рыбьи глаза. — За новой сгоняй.

Следом на ноги отчиму летит полтинник, бумажка планирует на грязную, обоссанную штанину. Даня не отводит взгляда от лица Андрея, и тот тут же сгребает купюру своими крючковатыми лапами, лепечет пьяно.

— Данька, ты че, совсем, что ли? Какая веревка? Зачем?

— Вешать тебя на ней буду.

Андрей тут же напрягается весь так, что аж икает от испуга.

— Да расслабься ты. — Даня хлопает отчима по плечу. — Белье сушить негде. Че, сходишь? А я на работу погнал.

Андрей часто-часто кивает, кое-как переваливается на четвереньки, пытаясь встать. Даня поднимается, смотрит на отчима сверху вниз, кривит губы в ухмылке. Ползи, таракан.

Из открытой форточки на кухне слышно, как во дворе сигналит машина — два коротких гудка. Даня натягивает куртку, сует руку в карман: «Сименс», ключи, три сотни на всякий случай. Поправляет шарф Даны у горла, делает глубокий вдох.

Сладкая моя.

У подъезда стоит синий почтовый УАЗик — «буханка» со ржавыми крыльями и рыжими пятнами у ручек, из трубы валит белый дым. За рулем сидит Женек — мужик лет пятидесяти, в засаленной куртке цвета хаки, с небритым мясистым лицом и красным носом. Он курит «Приму», пепел стряхивает прямо на панель, где уже лежит целая серая горка вперемежку с шелухой от семечек.

— Запрыгивай давай, — бросает Женек, не вынимая папироски изо рта, — опаздываем уже.

Даня забирается в салон, захлопывает дверь — ручка болтается, держится на честном слове. В нос бьет запах соляры и папирос, такая ощутимая табачная вонь. Женек трогается с места, Даня откидывается на жесткое сиденье. Печка дует еле-еле, и по лобовому стеклу снизу ползет изморозь. Мимо плывут серые хрущевки, серые фигуры людей в пуховиках, серые остановки, серые рекламные щиты. В салоне серый дым ест глаза — Женек затягивается, держа сигарету большим и указательным, огонек обжигает, и он щелкает бычок пальцами в щель в окошке. Включает радио — там что-то про курс доллара и очередное повышение цен на бензин, Женек матерится себе под нос, переключает на «Русское радио» — ведущий объявляет хит-парад, и Митя Фомин обещает, что все будет хорошо.

Да. Дана в городе, и теперь все будет хорошо.

Черт. Утром такое настроение прекрасное держалось, и все сломалось.

Похуй. Может быть, сейчас он увидит Дану в редакции, и настроение вернется.

УАЗ въезжает во двор, где сотрудники частенько жарят шашлыки, останавливается с громким звуком колодок. Даня выпрыгивает и почти бежит внутрь — здоровается нарочито громко, поднимает коробку с газетами, дно провисает, и он подхватывает снизу ладонью, поправляет коленом, прижимая к груди. Шарф Даны чешется у горла, и Даня поправляет свободной рукой, утыкается носом в шерсть на секунду.

Интересно, доставили ли розы? Семь тысяч, блять, семь тысяч — квартиру можно снять, но оно того стоит, если улыбнется, если прижмет к груди букет, если поймет, что кто-то так сильно, крепко, на всю жизнь, до самой смерти…

Еще разнести газетки по району и пенсию по бабушкам — и можно свалить домой, переодеться, и наступит вечер. «До вечера», — сказала она утром, и Даня весь день ждет этого вечера. Становится жарко, хотя в коридоре редакции холодно, батареи как будто еле теплые.

— Даня…

Сердце подпрыгивает к горлу, взрывается мясом, забрызгивая ребра кровью. Дана выходит из кабинета — быстрым шагом, плечом прислоняется к стене, смотрит на него, и Даня замирает с коробкой в руках, как идиот, хотя ждал, сам надеялся, что услышит голос и выйдет.

— Ты как здесь?

— Подработка же, — Даня ставит коробку на другую, картон прогибается под весом, и он коленкой подпирает дно. Мышцы напрягаются, но он почти не чувствует тяжести — адреналин, точно он. — А ты говорила, в вузе работаешь.

— Да я полдня там только, — Дана поправляет волосы, убирает локон за ухо, и Даня следит за движением пальцев — изящных, с аккуратным маникюром. — Ты вечером-то придешь?

Даня открывает рот, чтобы ответить — конечно приду, куда я денусь, я бы и сейчас остался, бросил бы эти гребаные коробки и сел рядом с тобой, смотрел бы, как ты работаешь — или даже бы забрался под стол, развел коленки, бедра, уткнулся бы носом в лобок. Парни в школе брезгуют таким заниматься, но я на дисках видел, Дана, что это девушкам очень нравится, тебе бы понравилось, Дана?

— Какие люди и без охраны! Шишкова, ты, что ли?

Мужик — высокий, сухой, лет тридцати пяти, в коричневом пиджаке и темных джинсах — протискивается через узкий коридор, расталкивая сотрудников и гостей редакции. Стрижка короткая, под машинку, лицо вытянутое, скулы острые, и на губах — улыбка. Радостная, слишком радостная, будто он встретил кого-то, кого давно искал. Останавливается прямо перед Даной, закрывая собой, — Даня видит только спину.

Кто это, блять? Почему так радуется?

Коробка давит на руки, пальцы начинают неметь, Даня переступает с ноги на ногу, пытается унять злость.

Да что сегодня за день такой, блять? Кто ты такой, урод? Почему стоишь так близко? Почему она не отходит? Дана?

Хочется бросить коробки, подойти, развернуть этого придурка за плечо и спросить — нет, не спросить, дать в ебальник, чтобы кровь пошла носом, чтобы улыбка слетела с губ, чтобы без всяких вопросов понял: не твое, не трогай, не смотри даже. Но Даня только стоит и пялится на коричневый пиджак. Наклоняет голову, пытается поймать взгляд Даны, но она смотрит на мужика, и лицо у нее странное — растерянное, что ли, виноватое даже.

Виноватое.

Правое веко залипает, и Даня сжимает челюсть.

Перед кем? Перед ним? Передо мной? Дана, ебтвою мать, ну что за день сегодня!

Даня подмигивает Дане, пытается показать, все нормально (ненормально!), что он не злится (злится!), что ему все равно (нет, твою мать, далеко не все равно!), разворачивается, уходит по коридору быстрым шагом. Коробки бьются о бедро, дно у нижней совсем провисло, газеты вот-вот выпадут, но плевать, плевать на все.

Нет, твою мать, далеко не плевать! Слух напряжен до звона, о чем говорят? Какой-то дедок спорит с молоденькой журналисткой, что ему пришло письмо на марсианском бланке, и Даня не слышит слов за спиной, но слышит интонации, и этого достаточно, и он с трудом держит в себе желание вернуться и вмазать, вмазать так, чтобы череп треснул.

Кто он, блять? Коллега? Друг? Или… Нет, нет, она же разведена, дядя Игорь сказал, Андрей тоже сказал, сказал шрам от удавки — она свободна, нет, несвободна, она уже его, только его, он загадал Дану, когда задул огоньки на торте, а свечки в креме не обманут, правда? Несмотря на этого мужика, несмотря на бывшего мужа, — похер, на всех похер, хоть целуй его, хоть под него ложись, ты все равно моя.

Даня выходит на улицу, мороз бьет в лицо, снег летит крупными хлопьями, и он вдыхает шумно и ярость в груди студит.

Похуй.

Остаток дня ходит, как зомби, по району, жмет универсальным ключом по домофонам, фасует газетки в ящики, стучит к бабушкам, и те радостно привечают. Одна только считает купюры три раза, потом еще раз, кривит сухое и морщинистое лицо, будто Даня обманывает, и только потом расписывается кривой подписью в ведомости — руки уже трясутся. Даня стоит на пороге, улыбается через силу, хотя пора просто развернуться и уйти, хлопнув дверью. Дед из хрущевки на Ленина долго скребет в кармане брюк, достает мятую сотню в крошках печенья и табака: «Купи конфеток себе, парень», — и Даня благодарит, хотя на лице на секунду отражается мука. Нахрена мне твоя сотня, дед? У меня семь тысяч на розы ушло, семь гребаных тысяч! И что толку, если этот мужик стоит рядом с ней и улыбается, как дурак влюбленный? Даня сжимает кулаки, когда Женек везет обратно к дому, и представляет, как вламывается в редакцию, хватает этого придурка за воротник пиджака и швыряет об стену, раз, другой, пока тот не перестанет сушить зубы.

Женек что-то говорит — про погоду, про нечищеные дороги вне центра — колея, мать его, за колей, не проехать, мать его, но Даня не слушает, смотрит в окно на серые дома, на серый снег, на серые фигуры прохожих, старается успокоиться, думает уже о том, как вечером сядет рядом. В конце концов, еще вчера он мечтал о ней — а сегодня он сядет рядом. Этого ни Настя, ни мужик из редакции — никто не отнимет.

Ровно в семь он, в футболке, которая подчеркивает каждую мышцу, и с рюкзаком на плече, стоит перед квартирой Даны.

Дверь открывается не сразу, сначала слышен топот босых ног, и Дана оказывается на пороге, в домашних мягких штанах и растянутом топе, волосы распущены по плечам. Даня замирает и улыбается — неуверенно, по-мальчишески, опускает взгляд. Он выше нее на две головы точно, и она кажется такой маленькой, такой сладенькой, вот бы усадить на бедра, прижаться лбом к ключицам, вдыхать ее, лизать, вести по костям языком мокрым и зубами слегка прикусывать.

— Привет, — говорит тихо, почти шепотом.

— Данечка, — Дана отступает в сторону, пропуская внутрь, — проходи, проходи. Ты почему нагишом опять? Где куртка?

Данечка.

Скажи это еще разочек, протяни по гласным, простони по буковке, я буду сидеть и в рот заглядывать, чтобы видеть, как язычок ласкает слоги.

— Дома забыл, — врет легко, переступая порог. — Торопился.

Хотел, чтобы ты увидела мое тело, я знаю, девчонкам нравится: и бицепс, и грудь упругая, и косые мышцы торса, они, Дана, к интересному ведут — у бывшего такого нет, и у мудака из редакции тоже, я лучше всех, Дана, ради тебя лучше всех, я несколько раз за ночь готов, с тобой, Дана, вообще хоть сто. Еще и злой сегодня, как черт, знаешь, какой секс чудесный будет? Он трясет башкой, вытряхивая похоть, сбрасывает кроссовки, рюкзак ставит аккуратно, проходит глубже по коридору, пряча в легкой сутулости разворот широких плеч. Хищник остается за порогом, в ледяном подъезде; к хозяйке заходит продрогший, благодарный щенок.

— Пойдем на кухню. Чай или кофе?

— Чай.

Даня идет за Даной, смотрит на спину, на то, как ворот топа съезжает с плеча, на изгиб шеи, на темные волосы. Может быть, ненормально это — так хотеть, нет, не хотеть — жаждать так, что руки трясутся. Может быть, это вообще болезнь, а не любовь вовсе. Может быть, желание спрятать, съесть, вжать в стену, стоны ловить губами, свой рот ее языком наполнить, словами горячими — это вообще нихуя нездорово, и нормальные люди так не любят.

Да похрен мне.

Я за ее Данечка умереть готов.

В голове шумит темная, густая кровь.

Да, больной, да, зависимый, да лечиться надо, пить таблетки; меня надо к батарее привязывать, чтобы на людей не кидался. Но если это безумие — Даня сам запрыгнет в смирительную рубашку, лишь бы она завязывала рукава. Норма для тех, кому некого любить до скрежета зубов, до зуда раскрыть острые ребра и посадить человека внутрь, чтобы грелся у сердца.

На кухне тепло, из окна видно двор, заваленный снегом, редкие огни в стеклах соседних домов. На подоконнике — розы, тридцать штук, темно-бордовые, почти черные, в прозрачной вазе. Даня замирает на пороге, смотрит на букет — и вся злость мгновенно исчезает из головы. Принесла домой, значит, плевать хотела на типа из редакции, иначе бы даже принимать цветы не стала.

— Ого, — Даня округляет глаза, играет удивление так искренне, что сам почти верит. — Кто это тебе так? Красивые…

Дана ставит чашки на стол, бросает на букет быстрый, смущенный взгляд. Краснеет — пятна румянца расцветают на шее, там, где под локонами прячется синячок. Внутри у Дани все поет, ликует, ох, Дана, только что день стал лучшим днем в жизни! Ты смотришь на розы, смущаешься, и все это сделал я! Как мне нравится твой алый стыд, я сцелую его, ладонью спрячу, никому не покажу!

— Написано, что от поклонника… — она пожимает плечами, нервно поправляет съехавший ворот, сдвигает к переносице брови. — Ошиблись, наверное. Я таких подарков не заслуживаю.

— В смысле не заслуживаешь? — голос вдруг звенит мальчишеской обидой, Даня садится на табурет, наклоняется к чашке и делает глоточек, едва не захлебываясь возмущением. — Дана, ты чего? Разве хорошее отношение надо заслужить? Ты что, собака? Ждешь, когда хозяин похвалит и скажет «хорошая девочка»?

Дана стоит, уперевшись поясницей в столешницу, смотрит в пол, на босые ноги. Наверное, думает, что по полу, правда, дует и надо бы дядю Игоря попросить заделать щели в окнах, Даня поправляет пластырь на носу, и челюсть внезапно ноет.

Это я пес, Дана, это я жду команды, и ты принимай как должное.

— Хорошая девочка, — усмехается наконец Дана, плечи расслабляются. — Ладно, садись, философ. Ручки-то взял? Тетрадь?

Блять. Дурак.

— Точно, в рюкзаке оставил, сейчас, — Даня вскакивает, летит в коридор, возвращается с пеналом, и мустанг на нем скачет в руки. Пока раскрывает рабочую тетрадь, такую же, как у Насти, спрашивает небрежно, между делом: — А вы… ты на выходные чего планируешь? Отдыхать будешь?

Может, по литературе меня подтянешь — не понимаю аллитерацию, нужны примеры: «Да, Данечка, достань до души, давай, придуши, доведи до дрожи». Боже.

Это аллитерация или поллюция? Нервничаю, путаюсь в терминах.

— Да вот подружка зовет в субботу развеяться. В «Геометрию» хотим сходить, потанцевать, — Дана вздыхает, словно это тяжкая повинность, садится рядом, почти касается коленкой бедра.

Вертит пенал в пальцах, улыбается умильно чему-то своему, и Даня расцеловал бы, но новость про клуб что-то нехорошее делает с сердцем. Громкая музыка, дешевые коктейли и, конечно, парни, которые приходят туда снимать мясо. Развеяться? Чтобы тебя там трогали? Чтобы какой-то урод дышал тебе в шею перегаром? А этот придурок из редакции тоже идет?

— Здорово. Тебе надо, ага. Развеяться.

Даня расставляет ноги, и острая коленка упирается в тело. Ох…

— Ладно. Давай начнем. Смотри, — Дана придвигается ближе, и ее запах — духи, которые он вдыхал весь день, смешанные с ароматом роз, — ударяет в ноздри, кружит голову. — Вот «бежать быстро». Какая тут связь?

Крепкая. Крепче не придумаешь.

Даня смотрит на пальчик с аккуратным маникюром, скользящий по строчке. Он знает ответ, знает все ответы, он мог бы сам ей лекцию прочитать, но Даня хмурит лоб, кусает губу, изображая мыслительный процесс туповатого школьника.

— Согласование? — предполагает неуверенно.

— Даня! — Дана смеется, и этот смех, и имя с красивых губ — и Даня слегка улыбается, он готов ошибаться снова. — Ну какое согласование? Слово «быстро» меняется? Нет. Значит, оно просто примыкает. Понимаешь? Примкнуло, никак не поменявшись.

— А-а-а… — тянет, подаваясь вперед, и голос совсем другой, взрослый, осипший вдруг, хочется примкнуть, Дана, к тебе между ножек своим членом — глубоко, горячо, чувствительно. Как тебе такое примыкание, Дана? Господи боже, стоит от наречия! — То есть, если я просто рядом стою и во мне ничего не изменилось, то я просто к тебе примкнул? — склоняется к ее ушку, локон щекочет нос, и произносит хрипло: — Разве так бывает?

— Бывает, — Дана улыбается, но радость гаснет, когда она замечает близость, нарушение границ, Даня почти касается ее плеча своим, горячо дышит в висок и вдруг втягивает воздух, как наркоман дорожку, прикрыв веки.

Дана медленно отодвигается, в глазах — тень страха, что утром мелькнул во взгляде утром, в машине.

— Дань… — она откладывает ручку. — Я все вижу.

Даня сглатывает. Конечно, не сдержался.

День прошел паршиво, вот и захотелось заесть сладким.

Тишина гулкая, пустая, холодильник внезапно начинает гудеть, и Дана вздрагивает, но Даня остается недвижим. Шестеренки крутятся, правое веко прилипло к нижнему, и он с трудом открывает глаз после моргания. Врать нет смысла, но и правду не скажешь, она ложится на язык и умирает тут же, растворяясь ядом.

Я отрава.

— Ты мне нравишься просто, — говорит хрипло, снижая градус, оборачивая звериный голод и оскал волчий в овчину неловкой подростковой симпатии. — Немного. Чуть-чуть. — Он показывает пальцами — крошечный зазор между большим и указательным. — Вот столечко.

— Ты мне тоже нравишься, — Дана выдыхает облегченно, копирует жест. — Вот столечко. Но, Дань, это глупость. Ты маленький еще.

Нравишься.

Это только начало, Дана, я сделаю тебя такой же зависимой. Других вариантов у нас нет.

— Мне уже восемнадцать.

— Я знаю, Данечка. Но быть большим — это не про возраст, а про умение принимать решение. К тому же… первые влюбленности… Они часто заводят нас не туда, — качает головой, рука машинально, неосознанным жестом тянется к уху, поправляет волосы, прикрывая полоску шрама на шее. — Ты путаешь благодарность с чем-то другим.

Отступить — шаг назад, чтобы было место перед прыжком. Даня улыбается обезоруживающе, как нашкодивший пацан.

— Ладно, понял, — поднимает руки в примиряющем жесте. — Больше не буду. Честно.

Дана щурится, пытаясь найти подвох, но видит только голубые, ясные, преданные глаза. Так щенок бросается на лицо, слюнявит щеки и, когда ругают, садится на место и глядит искренне. Дана расслабляется, уголок губ дергается вверх.

— Смотри мне, — говорит она, и в голосе проскальзывает игривая, учительская нотка. — Иначе накажу.

Мир схлопывается в точку.

Накажи.

Накажи меня, Дана.

Поставь в угол. Возьми ремень. Ударь.

Придуши, воткни мне нож в спину, проверни лезвие — я буду улыбаться и просить еще. Выброси на мороз — мне все понравится, если это будешь делать ты. Сделай мне больно, только касайся, боль — это самая крепкая связь, наша связь — управление, ты главное, я зависимое, я, блять, настолько зависимое, что крокодиловый наркоман удивленно присвистнет, отвечаю.

Настолько зависимое, что в субботу я буду рядом с тобой в «Геометрии», смотреть, чтобы никакой мужик не сунул язык тебе в горло — и плевать, что у меня рандеву в другом месте.

Плевать, что пропуск этого свидания может стоить мне всего. Придумаю что-нибудь.

Даня с мечтательным видом перелистывает страницу, пусть этот урок никогда не кончится.

— А вот… Аллитерация — это как?

И он вертится на табурете, чтобы снова оказаться ближе.

Папа Даны, Игорь, на самом деле родным отцом ей не был. Он встретил Асель в середине лета — в пик жары, когда капли пота стекали из-под кепки на виски. Денег в городе не стало, точнее, друзья из качалки предлагали добывать бабки незаконными способами, и Игорь переехал к матери в деревню. Тут бабки сидели на лавочках, щелкали по толстым и бледным икрам веником из кленовых листьев, отгоняя комаров, и переговаривались, и Игорю это нравилось куда больше, чем сидеть в ментовке за разбой. Игорь опустился рядом со старушками, прикрыл глаза кепкой, сложил прутик на ноги, вдоль. Сюда, на самый край, где кончались дома, приходили встречать коров с пастбища — в прошлом году Игорь на заначку выкупил в разваливающемся колхозе телку, которая уже родила бычка, и к зиме подросшего теленка планировали колоть на мясо. Издали слышался щелчок кнута и рев быков, солнце спускалось за водицей к речке, и волны заиграли золотым. Игорь резким движением поймал комара за ухом, прислушался.

— А откуда эта? Бухалтер-то нова? — баба Зоя поправила платок и, поставив локти на колени, склонилась к центру разговора.

— Дак то ли с Павлодара, то ли с Семея. Казашка дак, — резонно рассудила баба Галя. Она вытянула уставшие ноги, поправила юбку, и на мгновение показались белые, дряблые колени. — Откуда-то оттель.

— Откель? Ну дак ню-ю-юж, — пробасила баба Зина. Так она произносила «неужели». — Ближний край, ага.

Замолчали, задумавшись, откуда все-таки принесло Асель — и ее тут же принесло к скамейке, где сидели бабушки и Игорь. Вышла из-за дома в каком-то цветастом халате, но интересном, не как у здешних, волосы прибраны, без начеса, цвет — ну чисто шоколадная конфетка. Кожа, как сливки, молочная, глаза темные, томные, брови к переносице сдвинула гневно: поняла, что говорят о ней. Брови у нее вообще выдавали все, что на уме, это Игорь потом подметил хорошо — по одному только взгляду понимал, когда сердится, когда радуется, когда ласкова, когда вспыльчива. Вот тогда — он хорошо запомнил, — зыркнула на бабушек так, что те замолчали, поджав сухие губы, а Игорь весь распластался в дурацкой улыбке.

Дана в ту пору совсем невеста вымахала, мама и Игорь разменяли тридцатчик, но таким — молодым, с широкой и счастливой улыбкой — он навсегда и запомнился. Родного отца девочка почти не знала: Асель бежала от него, спасаясь, когда Дана едва-едва научилась выговаривать «папа». «Папа» и родня бежали за ними по пятам, поэтому раз в несколько лет мама пихала в хозяйственную клеенчатую сумку пожитки, отдавала ключи от съемной квартиры и, крепко сжимая руку дочери и переваливаясь от тяжести набок, шла на автобусный вокзал. Школу Дана оканчивала уже в России, тут ей нравилось, хоть иногда и она скучала по бабушке со стороны матери.

Только «папа» нашел их и здесь.

Стоял теплый вечер, часов одиннадцать. Асель шла с пригона, склонившись набок от тяжести ведра с молоком на пятнадцать литров, речка парила, от воды слышалось крякание — утки устроились ночевать на плотике, усеянным высохшей ряской. Дана стояла у плиты на веранде и, зачем-то помешивая вилкой, кипятила в белой эмалированной миске желтоватые бигуди — думала идти на дискотеку, потом сидеть в посадках, греясь у костра, и прийти домой только с рассветом. Папа перехватил у мамы ведро, поставил на стол, чтобы не залезла кошка, мама достала сепаратор, принялась собирать, брякая пластиком. С улицы раздался шум гравия и резкий, неприятный визг тормозов, Дана выглянула в окно с места, встав на цыпочки, — черная «Волга» с новенькими казахскими номерами рычала у калитки.

Игорь выключил газ.

— Запритесь, девочки, — он прижался губами к виску Асель, щелкнул слегка по носу Дане и, подмигнув, вышел. Асель собранно, почти машинально, подошла к двери и задвинула щеколду. Вытянув руку, она подозвала дочь. Обе сели у стены, обняв колени. Дана прислушалась: ей показалось, что с улицы раздаются вскрики, но не могла различить точно.

— Мам, че ему надо от нас? — прошептала спокойно.

— Ничего, — пожала плечами Асель как можно беспечнее, но пальцы у нее дрожали. — Знаешь, иногда я вдруг вспоминаю — а где мои сережки? не украли ли их? все ли еще они мои? Вспоминаю и бросаюсь искать.

— Так у тебя же уши не проколоты.

— В этом и дело, — Асель положила голову на плечо Дане, голос у нее стал глуше, как будто она сдерживала слезы. — Собаки бросаются на тех, кто слабее, чтобы доказать силу, — она вдруг взяла дочь за подбородок и заставила повернуть лицо к себе. Темные глаза влажно блестели слезами. — Выбери волка, Дана. Пусть щелчком пасти отгоняет псов.

Игорь вернулся через полчаса, в порванной рубашке и со сбитыми до мяса костяшками. Руки дрожали — но когда он увидел своих девочек, то улыбнулся широко и счастливо. Бывший муж Асель больше не искал ни дочку, ни жену — а папой навсегда стал Игорь. Как-то все закрутилось у них с мамой — мяса с бычка на семью оказалось мало, и Игорь вдруг научился находить деньги: сначала ездил челноком за джинсами, потом перебрались в город, приобрел бытовку-вагончик и открыл ларек, где Асель торговала шоколадками Mars, спиртом «Рояль» и видеокассетами с гнусавым переводом про Рэмбо и взрослую любовь.

Несколько лет спустя Игорь купил дочери квартиру — поближе к институту, чтобы не ходила по темени пешком. Однажды, поднимаясь домой, на лестничной площадке этажом ниже, Дана застыла как вкопанная, увидев ребенка в грязной майке и серых трусиках. Босиком, с разбитым темечком, на тоненьких, тощих ножках, мальчик кривил рот в беззвучном крике и жал крохотные ладошки к окровавленной головке. Пшеничные космы намокли и липли ко лбу, красные капельки засохли на чумазых щечках.

К шуму снизу Дана привыкла, но подробностей не знала, все-таки переехала недавно. Вроде как Андрей нещадно лупасил и саму женщину, и пасынка, соседи не могли терпеть криков и без конца вызывали милицию. Участковый приезжал, Анюта говорила, что все в порядке, что ребенку лучше с матерью, чем в детском доме, и, наверное, в этом права была, покойница, только… Мальчишку Дана увидела впервые. Она крепко сжала зубы и, прижав мальчика к груди, злобно зыркнула на дверь: «Андрей». Ребенок тут же обвил шею ручонками, уткнулся мокрым носом в щеку, всхлипнул, и Дана не смогла его отпустить. Привела ребенка к себе, усадила на крышку унитаза, опустилась перед ним на колени, и он склонил лицо, отдаваясь в руки. Большими пальцами провела по мягким щечкам, стирая слезки, пока кроха дул губки и глядел в пол. Дана отщипнула вату из пакета, смочила перекисью.

— Сейчас шипеть будет, — предупредила, осматривая ранку на макушке. Резаная, широкая. Ох, Андрей. — Ты потерпи, ладно? Ты же мужчина.

Услышав обращение, мальчик выпрямил спинку, поднял глаза, уставившись завороженно на нее, и даже не пискнул, когда ватка окрасилась в розовый.

— Тебя зовут как?

— Даня, — голосок у него был хриплый после рева, точно он не говорил никогда.

— А я Дана. Тезки почти, — Дана улыбнулась ободряюще, намочила под краном мочалку. — Молодец, хорошо терпел. Я сейчас вокруг промою, ладно? Как новый будешь. А потом поедим. Есть хочешь?

Даня закивал часто-часто, глаз от Даны не отводя. Поели скудно — Даня слопал бутерброд с растопленным в микроволновке сыром и выпил огромную кружку сладкого и горячего чая. Ел жадно, давился, касался губами пальцев. Мальчик вообще рос жадным — особенно до внимания, и Дана понимала почему, да и глупо не понимать.

Жадность сквозила во всем.

Дана мыла посуду — Даня садился рядом на пол, обхватывал ногу руками и прижимался щекой к колену. «Данечка, я же мокрая, накапаю на тебя», — и Даня поднимал подбородок, закрыв глаза, подставляя личико: «Капай».

Он жадно брал и не давал другим.

Дана пила чай с подругой, сын подружки, Паша, мололся на диване, требуя внимания, которое в этом доме принадлежало только одному ребенку. Даня, сидевший на ковре с игрушками, замер, совсем по-взрослому глядя на мальчика. Так бы, наверное, смотрели на сумасшедшего, машущего руками возле бензопилы. «Тетя Дана, смотри! Тетя Дана, а какая у тебя машина? Тетя Дана, а включи телевизор!», — Паша сполз с дивана и попытался забраться на колени Дане — тогда Даниил размахнулся и прицельно швырнул в мальчика железный внедорожник. Дана сразу бросилась к Дане: «Зачем ты это сделал? Ему же больно!» Паша ревел до красноты, но Дана убаюкивала Даню.

Данечка ревновал и просто боялся остаться один.

Но ведь мы прощаем детям такие шалости, правильно?

Особенно жадность — детям, которые впервые получили ласку.

Дана оставляла халат после душа, и он накрывался им, как одеялом, засыпал, свернувшись калачиком.

Нравишься.

Ток пробегает по коже, Дана выходит из душа, накидывает халат, проводит ладошкой по запотевшему стеклу, чтобы увидеть отражение. Стекло скрипит под пальцами. Темные волосы упали на бледные плечи, губы изгибаются в странной усмешке. Раньше она так любила клубы и дискотеки, теперь же танцы ощущаются как наказание. Выдох. Фен гудит, Дана накручивает мокрую прядь на брашинг. Закончив, Дана размазывает пальцами тональник от Pupa по впалым щекам, и он залегает в незаметные морщинки.

На краю стиральной машины надрывается «Нокия», из хриплого динамика читает рэп Эминем — Дане больше нравится часть с Рианной, она даже немножечко подпевает на ужасном английском, покачивая бедрами и расправляя пальцами крупные кольца локонов: just gonna stand there and hear me cry? Дана поворачивает голову, и рука сама тянется к шее. Там, за ухом, на распаренной коже багровеет воспаленный жгут.

Мразь.

Его тогда был автомобиль или нет? Страх снова рождается под ребром, царапает стенки желудка когтями, собирая в маленький и ледяной мешочек, внутренности обращаются в желе. Может, и не ходить никуда? Остаться дома, закрыть двери, запереться, навсегда замуроваться в квартире? Если он сейчас под окнами, заглядывает в окна кухни, скалится? Дана давит страх животной, выношенной ненавистью, грудь вздымается высоко, и она поясницей упирается на стиралку, чтобы выстоять.

Я тебя не простила.

Я хочу твоей смерти.

Я бы тебя не просто убила.

Я бы тебя отравила, накормила битым стеклом, кровь бы пошла горлом вместе со рвотой, ты бы хватался за шею, задыхался — как я задыхалась, мразь! — из лощеных брюк в ботинки потекло бы вонючее дерьмо, ты, великий и ужасный муж, захлебнулся бы собственными кишками и превратился бы в кучу гниющего мяса.

Будь во мне силы, ты бы уже сдох.

Дана ведет плечом, ее передергивает. Выдохнув снова, она выходит в комнату, пальцы касаются выключателя, распахивает шкаф. Нужно забыть о нем, как забывают о кошмаре утром, — он останется в своем городе, а она спрячется здесь, дома, нет, не спрячется, она постарается жить. Дана втягивает носом воздух, задерживает дыхание, чтобы не расплакаться. Страх смешивается с ненавистью в страшный черный вихрь, и Дана прижимается лбом к прохладной двери шкафа. Долго это продолжится? Долго бояться тени? Долго представлять перед сном, как он издыхает? Представлять этот влажный, булькающий звук, последний хрип? Представлять, что она физически сильнее, что она тоже в моральном праве — опьянеть от безнаказанности, почувствовать, как ведет голову от власти над его жизнью, хоть разочек встать с ним вровень? Наступить каблуком на горло и давить, чувствуя хруст гортани, увидеть, как гаснет взгляд, как сменяется ужасом надменная ухмылка!

Нет, Дана, конечно, не такая — и ни с кем и никогда, кроме него, ведь он практически уничтожил в ней человека, практически убил, неужели Дана не заслужила людской справедливости? Не по суду, по-честному, чтобы он тоже узнал, каково это — когда близкий человек стоит над тобой с ножом? Может быть, нет никакой кармы и божьей длани, может, и закона нет — ни высшего, ни человеческого, и зло всегда побеждает, загоняет добро в гроб и живьем хоронит? Если над ним никакого закона нет, значит, над Даной тоже, значит, она так же, как и он, может?

Усмешка кривит губы.

Хороший настрой для клуба.

Пальцы бегут по вешалкам, Дана снимает платье. Хочется быть красивой. Вот самой красивой, чтобы показать, что в тридцать четыре — она еще вообще ничего, даже очень ничего! Стройная, даже худенькая, пусть с маленькой грудью, но в целом-то ничего, а? Только волосы, кажется, сыпятся уже, да и спать в десять вечера уже просится, ну, Оля, блин, как че придумает… Дана подкрашивает губы бледной розовой помадой, поправляет кудри, осматривает себя — ну, нормально. Кости бедер выпирают немного, но в целом нормально, а? Не мышь ведь я? Хватит трястись! Хватит о нем думать — о себе надо! Дана жмет на атомайзер изумрудного флакона Tom Ford, вдыхает душистое облако. Это подарок папы, привезенный из-за границы, и духов осталось совсем немного. Вот из-за чего горевать нужно! К черту все! Может, даже выпью! Может, даже парня найду на вечер, может, даже молоденького совсем, чтобы лет тридцать, нет, двадцать пять! Хватит! Мой дом — крепость, и монстров под кроватью нет!

Уже в клубе настроение «взять мальчика» улетучивается вместе с алкогольными парами из коктейля Оли. На столе залита пивом тарелка к пенному: чипсы со вкусом малосольных огурчиков, кириешки, сыр-косичка. Музыка басит в костях, вместо «Рефлекс» играет непонятный клубняк, под который и не танцуется даже, а Оля вообще накидалась и висит на бывшем. Она даже за столик его позвала, чтобы не бросать Дану, только вот они каждые десять минут отлучаются в туалет, чтобы Оля поправила помаду — и возвращается Оля всегда с размазанными губами и сальным взглядом. Красавчик, который клеился в начале вечера и терся бедрами сзади, исчез, будто и не было, и Дана сидит, грустно подперев щеку кулачком. Нольпятка «Эссы» с ананасом и грейпфрутом давно выветрилась, и оставлять в прихожей ключи от «Пежо» теперь кажется плохим решением.

С каждым часом толпа становится все пьянее, и Дана только удивляется, как парни липнут ко всем, кроме нее, — но с каждым часом удивляется все приятнее. Нет, они пытаются, подходят, дышат перегаром, потом отходят к бару — и, возвращаясь, проплывают мимо столика, бросая на Дану какие-то испуганные взгляды. И ладно. И к лучшему! Оказывается, быть хищной самкой хорошо дома у зеркала, виляя попой под Эминема, а среди парней, пахнущих водкой и потом, хочется как раз-таки прикинуться мышкой, и желательно мертвой, чтобы ни один пес не решил ткнуть мордой дохлую тушку.

Ольга плюхается на диванчик рядом, рот — месиво из помады и слюней, она пьяно икает, прикрыв губы ладошкой, наклоняется к самому уху, чтобы перекричать музыку, и от нее пахнет мужским одеколоном и сладкими газированными коктейлями.

— Дан, ты не обидишься? Мы это…

Дана закатывает глаза. Ожидаемо. Конечно. Обыкновенный сценарий. Дана поднимается, схватив сумочку, смотрит на подругу с разочарованием, но затем смягчается, напряженные плечи опускаются, морщинка на лбу разглаживается.

— Да езжай ты куда хочешь, Оля. — Дана качает головой, добавляет тише: — Все равно сама хотела домой идти.

Чмокнув подругу в лоб, Дана уходит в гардеробную, накидывает шубку. На выходе охранник, которому показывают содержимое сумочек, стоит с каменным лицом. На крыльце накурено, кто-то, перекинувшись через перила, рыгает на снег, Дана морщится. Заказать бы такси, но блин, так и не зашла в КБ, не закинула денег на баланс, на звонок не хватит. Пальцы гладят клавиши, можно взять «обещанный платеж» — или пройтись, тут недалеко, да и не поздно еще. Дана выбирает прогулку: идет, прижимая сумочку к бочку, под желтым светом фонарей, мимо недавно открытой «Монетки», мимо центрального рынка — ночью он похож на кладбище чудовищ. Железные каркасы павильонов, припорошенные снегом, похожи на кости, и Дана ежится.

С неба валит белым, снежинки застревают в меху шубы, тают на щеках, остаются в волосах и на ресницах. На улице вроде люди есть, но Дане как-то неспокойно, свербит промеж лопаток, она озирается, сначала незаметно, потом уже открыто, оборачивается на прохожих. Взгляд выхватывает из темноты облупленную вывеску магазина «Продукты», металлический забор с белыми пятнами клея, горбатый сугроб, черную пасть подворотни.

Тень?

Спина деревенеет, волоски на затылке встают дыбом, позвоночник простреливает электрическим разрядом, Дана узнает этот животный рев внутри, она выучила этот тревожный звон за время жизни с ним: беги.

Даня?

Нет, откуда ему здесь быть…

Маньяк?

Пьяный с клуба?

Господи, почему здесь так темно? Куда все делись? Почему ни одной машины нет, ни одного окна не горит?

Ускоряется, бежит почти, вот знакомая арка, вот дверь подъезда — двадцать метров всего, каких-то двадцать шажочков, быстрых, скорых, рука с «таблеткой» от домофона тянется к двери, господи помоги,

удар прилетает сбоку, в голове кто-то кричит: беги!

Она стирает ладони о жесткий наст, коленом попала в торчащую арматуру, колготки с треском расходятся по ноге. Дана боится поднять голову, она снова на кухне, среди осколков сервиза, подаренного на свадьбу бабушкой, мамой Игоря, и в руки впиваются крошки стекла. Силуэт закрывает свет, она его узнает по запаху сигарет — еще дорогого парфюма, звериной злобы. Так пахнет ночной кошмар, и сейчас он кровью Даны зальет сугробы.

— Здравствуй.

Голос у него не изменился совсем, такой же страшный, глухой, властный — тело Даны застывает, сердце глохнет: я мышь, я дохлая мышь, уходи, уходи, не трогай! Слеза капает на руку, бежит к земле по костяшкам. Я мышь. Я мышь… Будь во мне силы, ты бы давно сдох, я бы забралась тебе в горло, вцепилась бы зубками в язычок, ты бы сдох! Дана сжимает пальцы, ладонь превращает в кулак.

Я не была готова, застал врасплох — но дай мне выжить сегодня, и ты пожалеешь об этом завтра.

— Здравствуй.

Голос молодой совсем, удар страшный, глухой — с этим звуком ломается кость, силуэт ведет, бывший муж оседает в снег. Дана смаргивает, глазам не веря: тень над ней шире, выше, крупнее, фигура совсем другая, в свете фонаря мелькает светлая макушка, Даня падает мужу на бедра, седлает, вдавливая весом в землю, кулак врезается в скулу — раз, голова бывшего мотается в сторону, черные брызги веером летят на белое. В нос — два, хруст хряща влажный, мерзкий, нос проваливается внутрь, касается кончиком щеки, в губы — три, и зубы срезают с костяшек мясо, он вслепую пытается вцепиться Даньке в лицо, в глаза, толкнуть в грудь, хоть что-то сделать; нет, не сделаешь нихуя, я тебя, тварь, в асфальт вкатаю, на твои мозги посмотрю изнутри, я тебя, тварь, кулаками, пока не начнешь хрипеть; ты как щенок скулишь и как щенок глядишь, удар, еще, удар, еще, еще, я вижу черным, я вижу красным, я ни черта не вижу — ты никому не скажешь, что я больной, что отбитый на голову, конченный, что любовь больная,

прости, прости, я тебя убиваю!

Я тебя убиваю, чтобы ты никогда

никому ничего ни словечка…

чтобы… произнести

КОСТЯ, ПРОСТИ!

Движение сбоку, Даня краем глаза косит на Дану и замирает вдруг, улыбается, как дурак, вот она — сбывшаяся мечта, моя будущая жена, ради тебя, Дана, я их всех — в гроб! Бедная моя лапочка, содрала ладошки, ударилась коленкой, Дана, я синячки зацелую, ранки и боли слижу, сяду у ножек и стану в глаза смотреть: только погладь, прошу! Только меня не бойся, тебя я не укушу!

Секунды хватает — мужик под Даней бросает кулак вперед, тяжелым перстнем подбородок рвет, голова Дани дергается назад, на снег плещет горячим красным. Бывший Даны сбрасывает Даню с себя — успел, сучка, — пинает в грудь и, хрипя, за сломанный нос хватается, изворачивается ужом, переворачивается на бок, не встает — куда там, — гребет снег руками, пытаясь отползти подальше.

— Псих… Ты псих… — булькает он, давится кровью.

Даня садится, опускаясь на икры задницей, улыбка на губах дурная, опасная, в руке сверкает лезвие, медь на зубах слаще сахара. Дана вскрикивает коротко, закрывает рот руками, прижимается лопатками к холодной и грязной стене дома.

— Ты, дядя, психа не видел, — поднимается медленно, ножом крутит, пробует рукоять. Только бы Дану не испугать, не дать сбежать; нам еще о многом поговорить нужно. Например, об этом типе из клуба, который терся членом о твою задницу, Дана, ну это совсем пиздец! Даня смотрит на Дану, с любовью почти, больной нежностью, делает шаг навстречу к бывшему мужу. Это он тебя, Дана, мучил? — Закрой глаза, Дана.

— Да черта с два, — бывший кое-как поднимается на ватные ноги, стоит, шатаясь, — А ты… — он харкает бордовыми сгустками в сторону Даны, злоба пересиливает боль, — ты в двенадцатой живешь! Жди гостей, шлюха!

Тьма прячет его быстро — беги, беги, сука! Я тебя найду, кровью ссать будешь! — телефон в кармане вибрирует раз в сотый уже, но Даня плевать хотел. Протягивает ладонь Дане, притягивает к себе — но дружески почти, хотя внутри все кричит: раскрой пасть, проглоти, съешь! Хрупкая, тоненькая, всхлипывает, снег с пальцев стряхивает, Даня жмется лбом к виску.

— Бывшего как зовут? — спрашивает хрипло, дышит часто от близости, от адреналина, от желания вогнать нож под ребра. Дана молчит, смотрит на подбородок. Даня слегка сжимает за плечи: — Дана? Имя!

— Д-дима, — Дана не отвечает сразу, испуг сглатывает. Белая, словно снег, снежинки на щечках тают, губы с трудом шевелятся. — Дима Бахтин… Кровь… У тебя кровь тут…

— Да ерунда, — пожалей меня, поцелуй. — До свадьбы заживет.

Даня Дану заводит в квартиру, прикрывает дверь. Даня спокоен, он стряхивает боль с руки; Дану колотит крупно, всем телом, зуб на зуб не попадает, она шубку прямо на пол сбрасывает, бредет по стеночке до комнаты, и дом не крепость больше, стены картонные, дверь — фольга. Тишина такая, что слышно тиканье часов, даже холодильник не гудит; за тюлем в окне крупные хлопья снега кружатся под фонарем. Даня усаживает на диван, опускается на корточки перед ней, горячие ладони кладет на икры, забирается пальцами под порванный капрон; с подбородка на ковер тянется густая багровая нить. Я бы тебя целовал везде, я хочу рядом упасть и в тебе пропасть — но надо себя удержать в узде и надеть намордник себе на пасть.

— Ты не бойся, Дана, — голос низкий, гипнотизирующий. — Пару дней он не сунется точно, будет раны зализывать.

— А если сунется? — вытирает слезы пальцами, дрожит вся. Лапочка моя.

— А если сунется… — в руках оказывается нож — с берестяной ручкой, в крепких ножнах, как положено, он подает ручкой вперед. — Держи. Зверей отпугивать.

— А если сунется, я его ему в глаз воткну, — говорит с решительной серьезностью, но нож не принимает, снова всхлипывает и вдруг, задыхаясь, жадно глотает воздух, обхватывает себя за плечи, смотрит с ужасом куда-то в подбородок Дане. — Не сунется… Не сунется…

Умничка моя. Кладет нож рядом, ладонь бедра касается, опускается по ткани платья, скользит по коже, по сгибу колена, ложась на изящную дугу икры. Смотрят в лицо друг другу, и Дане хочется щекой прижаться, чтобы как в детстве, чтобы вдруг оказаться дома, чтобы только с ней рядом. Телефон оживает опять в кармане, вибрация злобная, настойчивая, Даня знает, что это Настя, он сбрасывает вызов не глядя даже, и снова руки кладет на икры.

— Слушай, — подается чуток вперед, в глаза снизу вверх заглядывает. — Ты переезжай ко мне на время. Ну, ко мне, в девятую, — поясняет мягко, спускается к щиколоткам, большими пальцами гладит косточки. — Он же тебя здесь, в двенадцатой искать будет. У меня бедно, Дана, но чисто.

— А Андрей? — Дана моргает, не понимая, боже, да девочка в глубоком шоке. — Не сунется?

— Так Андрей съехать хотел, — Даня облизывает губы, чувствует языком корочку на ране, — тесно нам. Он к матери вроде собрался. Ты давай сейчас спать, — поднимается, укладывает Дану на диван, прямо так, в платье и порванных колготках, помогает поднять ножки, накрывает пледом, подтыкает края. — Я с Андреем поговорю, чтобы он съехал побыстрее. Прямо сейчас пойду и решу вопрос, ладно? Ты спи, ничего не бойся. Я дверь захлопну, никто не войдет.

Дана глядит испуганно, как котеночек, и Дане умереть от нежности хочется. Тушь размазана черными кругами и темными дорожками, осыпалась мушками, губы искусаны, помада почти съедена. Боже, что я сейчас сделаю, что бы я хотел с тобой сделать, Дана, если бы ты спросила — ночи бы не хватило, чтобы обо всем рассказать. Он снова опускается на корточки так, чтобы видеть ее лицо.

— Помнишь, я как-то боялся в школу идти? — если сейчас дотронусь, прядку уберу за ушко, ей будет много? мне — мало? — Ты тогда в щеку поцеловала, чтобы я знал, что ты весь день будешь со мной. Можно я тебя поцелую?

Дана не отвечает, только кивает, приходя в себя, закрывает глаза, и Даня привстает, жмется губами к коже — мучительно нежно, влажно, царапая ранкой. Замирает, прикрыв дрожащие веки, вдыхая запах, умирая от желания прикусить, спуститься ниже, вести языком по линии челюсти, лизать подбородок, шею, ласкать плечо — господи, горячо! Член дергается в штанах, блять, стоит колом, я хочу лечь рядом, хочу лечь голым, скажи, что я псих, наркоман, шизоид –

но как же меня ломает, ведет, как же кроет!

Надо валить, пока жадность держу в узде,

пока сжата пасть — блять, я в такой беде,

дай же еще поцелуй украсть!

— Спи, — выдыхает в висок, отстраняется резко.

Дверь захлопывает, как обещал, дергает, проверяя, — заперто, хорошо, не войдет никто. Спускается, перепрыгивая через ступеньку, подсвечивая фонариком на «Сименсе». До первого этажа, до квартиры с дверью, обитой дерматином, стоит минут десять, дышит, как загнанное животное, лбом в ледяную дверцу щитка упирается, бугор твердый ладонью мнет — блять, спадай давай, стояк ебучий, не время сейчас, вообще не о том надо думать. На ум приходят тела вращения, дано, Дана, объем двух шаров, нет, не то, не туда вообще… Твою мать, знаю, куда, но туда пока не войти.

Успокойся, успокойся, успокойся.

Когда дыхание становится ровнее, в штанах — свободнее, Даня сдавит кнопку звонка с силой. Сотовый снова разрывается вибрацией, жужжит в руке, как пойманная оса, Даня жмет сброс. Пошла нахер, Настя, не до твоих восемнадцати, не до твоего жалкого шантажа. Дверь распахивается, в нос ударяет аммиачный запах кошачьей мочи, на пороге появляется тетя Нина. Щурится спросонья, поправляет цветастый хлопковый халат, лицо помятое, отечное. В коридоре свет горит, и Даня видит обои под кирпичную кладку с плющом.

— Данька? Ты че?

— Да вот теть Нин, — показывает на рассеченный подбородок, вздыхает горько, — не в духе сегодня, поссорился что ль с кем. Вроде бросила баба какая-то… — машет рукой неопределенно, лезет в карман и достает три сотни, лежащие в кармане на всякий случай, — вы, теть Нин, извините, что поздно. Если не принесу, он меня убьет. Продайте мне две бутылочки? Тут вот вроде как должно хватить, может, уснет хоть…

Подает сотенки, облизывает губы — давай, сбегай за отравой.

— Ох, ты сам-то хоть с ним не пей… Не начинай. — Тетя Нина забирает деньги и шаркает внутрь коридора, — щас, щас…

Получив звенящий пакет, Даня улыбается жалостливой, благодарной улыбкой.

— Да что вы, теть Нин. Я ни капли. Спасибо. Вы меня спасли.

Вы даже не представляете, как вы нас всех спасли.

Свет горит на кухне, Даня прикрывает дверь и запирается на два замка. Больше из этой квартиры не выйдет никто. Снимает тяжелые зимние кроссовки, наступая на пятку, бутылки звенят громко, оглушительно почти. Даня осматривается. Стыдная, пустая бедность. Линолеум в ромбик, истертый ногами до бледных полос; бумажные обои с розочками опрятные, но уже тусклые, бесцветные почти, бледненькие; там, где когда-то висели зеркала и полки, торчат ржавые гвозди. Все выпотрошено и продано. Мерзость. Разве это жизнь? Даже не существование.

Проходит в кухню: Андрей сидит за столом и ковыряет бледной алюминиевой вилкой жареную картошку, в которую вбил яйца. Желтоватые дольки с коричневой коркой порезаны неровными прямоугольниками и щедро заправлены «Провансалем» из синей пластиковой баночки, в желтке плавает кусочек белого хлеба. Руки, как всегда, трясутся, и вилка дрожит: Даня прекрасно знает — это абстинуха, сейчас, наверное, у Андрея давление шкалит. Отчим ест с чувством, кряхтит на особо нажористом куске, в уголках рта и на бороде остаются крошки. Пакет звякает, и Андрей поднимает глаза, вытирает сопливый от жара нос большим пальцем. Глаза блестят, он сглатывает.

Стопки в доме всегда есть — Андрей все готов вытащить, даже холодильник, но стопка стоит себе в шкафу, как грааль. Иногда, когда отключают свет, Даня ставит в нее толстую желтую свечу, а больше, в целом, такая посуда дома не нужна. Раньше, когда Анюта еще была жива, Андрей выпивал вместе с ней, вот тогда стопки доставали часто, даже целый стол порой накрывали: соленые огурцы и помидоры плавали в рассоле, в хрустале, еще не проданном, краснела хреновина, в стопке потела водка. Даня только гадал, откуда брались банки с соленьями, ведь дачу толкнули сразу после смерти бабушки. Может, приносили собутыльники, может, давали соседи, черт его знает.

Даня ставит стопки на изрезанную ножом клеенку — надо бы заменить, разливает спиртное. Пахнет так же, как тогда, когда Анюта была жива. Резкий, неприятный запах синяков на теле, заплетающегося языка, обрыгавшейся матери, распластавшейся в коридоре в собственном ссанье. Андрей тут же тянется своим трясущимся крючком, хватает стопку и опрокидывает в рот, не поморщившись. Даня молча подливает, и Андрей снова пьет.

— Че это за аттракцион щедрости? — опрокидывает опять стопку, кряхтит от удовольствия, занюхивает куском хлеба. — Родного отчима пожалел, что ль?

— Да так. — Дана садится напротив, двигает бутылку ближе к Андрею. — Ты пей, не стесняйся.

— Да с хуяли бы я застеснялся, — еще одна стопка улетает в прожорливое нутро. — Да-а-а, житуха!

Водки осталось меньше половины, Андрей глядит уже слегка окосевшим глазом.

— А ты че побитый весь? Подрался с кем, что ль?

— На льду упал. — Даня пожимает плечами. — Скользко, пиздец.

— Ясно, ясно, — бормочет Андрей, набивает рот картошкой, но Даня, взявшись за деревянную разделочную доску, которую отчим использовал для подставки, тянет сковороду к себе.

— Ты пей, не отвлекайся. Веревку-то купил?

Андрей выпрямляется, перестает жевать и тяжело, с трудом проглатывает ком еды, горло движется медленно.

— Там… В ванной… Данька, я, наверное, седня все… Не пью, что ль? Итак не помер чуть…

Даня поднимается решительно, закрывает свет широкой спиной, на кухне сразу становится тесно. Хватает со стола нераспечатанную еще бутыль, открывает движением руки, в мутном, пропитом взгляде Андрея мелькает ужас, он вжимает голову в плечи, прилипает к стене в попытке спрятаться, скрыться, но Даня одной рукой сжимает челюсть отчима, заставляя раскрыть рот, второй — с силой, до скрежета стекла о зубы, проталкивает горлышко, как соску младенцу, — но жестоко и глубоко, до корня языка.

— Пей, сказал.

Андрей давится глотками, водка льется потоком, жжет горло, течет из носа, он хрипит, глаза лезут из орбит, кадык судорожно дергается, скачет вверх-вниз, у уголков рта хлещут слюни и спирт, заливают подбородок, впитываются в засаленный ворот футболки. Отчим вскидывает руки, костлявые пальцы вцепляются в запястья Дани, он пытается выдрать бутылку изо рта.

— Руки! — рычит Даня. — Убрал руки, сука!

Андрей скулит в бутылку, зубы стучат о стекло, он глотает, глотает, глотает, вращает испуганными глазами, и спустя вечность — минуты три, не меньше — бутылка пустеет. Даня резко выдергивает горлышко из глотки отчима, тот содрогается всем телом, издает влажный, рыгающий звук и, громко икнув, обмякает. Из раскрытых и мокрых губ на спортивные треники тянется нить слюны, голова падает на грудь, он бормочет бессвязно что-то. Даня брезгливо морщится, подходит сзади, просовывает руки под мокрые, воняющие потом подмышки и рывком вздергивает тело.

Ноги Андрея волочатся по чистому линолеуму, точно килограммов 70 весит, тараканище. Даня втаскивает тело в темную комнату, бросает на пол, как мешок с мусором. Уходит всего на мгновение — возвращается с табуретом и бельевой веревкой, свернутой в аккуратную петлю, крепит ее на крюк под лампу — когда-то на нем висела тяжелая советская люстра. Надежный, вмурованный на века. Андрей у ног валяется бесформенной кучей, поднять его — задачка та еще, тело как тесто, Даня хватает за пояс штанов и за шиворот, заставляет встать на шатающийся табурет, но он мычит и снова сползает в горизонталь. Даня упирается башкой в тощую задницу, вслепую пытается второй рукой нашарить и накинуть петлю. Голова отчима болтается от плеча к плечу, подбородок утыкается в грудь, петля вот-вот окажется на шее, но Андрей изгибается волной и так и норовит щучкой нырнуть и лоб разбить о пол. Раз, другой, третий.

— Да стой ты ровно, скотина, — шипит Даня. Дыхание у него сбилось, на висках выступил пот.

С пятой попытки удается поставить Андрея ровно, просунуть голову в жесткое кольцо и затянуть узел под ухом. Шершавая пенька впивается в смуглую кожу под кадыком — и отчима прошибает, опора под ногами качается, мутные глаза распахиваются. Даня по взгляду догадывается, что тот осознает себя, стоящим посреди комнаты на шатком табурете и с удавкой на шее. Андрей трезвеет ровно настолько, чтобы осознать — одно движение, и глоток воздуха станет последним. Ноги ходят ходуном, колени трясутся, в воздухе четко, до рези в глазах, воняет, на спортивках Андрея прямо от паха расплывается темное и горячее пятно, быстро ползет вниз по штанине.

Животное.

Менты с Анютой не возились, и вряд ли с Андреем станут. Даня делает шаг назад, руки в карманах — снова сбрасывает звонок. Стоит расслабленно, носком ноги уперевшись в сиденье, и медленно, слегка раскачивает табурет.

— Данька… — Андрей всхлипывает, трясется, веревка скрипит на крючке и впивается глубже, он сует пальцы под удавку, сопли пузырятся у носа, слюна пенится в уголках рта. — За что?

— Анюта, знаешь, даже не спрашивала, — Даня говорит деловито, глядя прямо в распахнутые глаза. — Я тогда картошки с грибами пожарил — во дворе собрал, помнишь, как в детстве, когда ты меня кружкой отмудохал? Ее во сне рвать стало, она на боку лежала, даже не проснулась. Я подошел — и перевернул на спину.

— Даня… Я же…

— Она же как нажрется, все в петлю лезет, — Даня перебивает, сжимает челюсть, толкает ногой табурет сильнее, — слабая она была. На жизнь слабая и на смерть слабая. Хорошо, что я сильнее оказался, так бы мучилась до сих пор. В лесу выживает тот зверь, что другого пожрать может.

— Данька, мы ведь не в лесу! — взвывает вдруг Андрей, срываясь на визг. — Я человек! Человек я!

— А ребенка бил как зверь.

Даня резко ударяет ногой по ножке табурета, деревяшка с грохотом вылетает из-под стоп отчима, тело Андрея ухает вниз, из груди вырывается кряхтящий резкий звук, веревка натягивается струной, слышится сухой и короткий хруст — будто ветку сломали пополам. Ноги бешено молотят воздух, пальцы скребут шею, оставляя борозды, глаза закатываются, лицо наливается густой свекольной краснотой, из горла вырывается сиплый, влажный клекот, тело вращается на крюке, бьется еще в конвульсиях, резинка штанов на щиколотке едва сдерживает жидкое дерьмо, полившееся внутри штанин из расслабившихся кишок. В нос ударяет плотный, теплый смрад.

В коридоре пахнет «Белизной». Даня крепко прикрывает дверь, как тогда, в тринадцать, когда он оставил в комнате Анюту, захлебывающуюся собственной рвотой. Он прислоняется спиной к стене, смотрит с минуту в точку, достает «Сименс».

Меню, звездочка — разблокировал, 10 пропущенных вызовов от Насти и одно новое сообщение:

«А кто такая Дана?»

Даня даже не успевает нажать на звонок: мама Насти, тетя Алена, распахивает дверь, из глубины квартиры слышится музыка — это Inna — Hot, она года два назад звучала из каждого телика и утюга; сильно пахнет куревом, крепким алкоголем и ягодами — водкой и блейзером, Даня этот запах из тысячи узнает. Тетя Алена поправляет фиолетового цвета дубленку, фокусирует после света взгляд — она прям поддатая, это видно по красным пятнам на бледном лице и стеклянным глазам. За ней, нагнувшись и упираясь толстой задницей в бежевые обои, стоит, качаясь, дядя Миша — он пытается впихнуть в ботинок ногу в шерстяном носке, проснув палец в пятку. Этот пьяный в мат, он дует от натуги щеки, весь красный, как рак.

— Здрасьте, — Даня вежливо кивает.

— О, еще гости, — тетя Алена пропускает Даню и кричит внутрь дома: — Настенька, тут Данька пришел. Ты, Данька, проходи, проходи, ты чего так поздно? Уроки, что ли, до ночи делал?

— Да так, — Даня сбрасывает куртку с плеч и, встав сбоку от дяди Миши, тянется к вешалке, затем ерошит волосы, смахивает снежинки с мокрых прядок, равняет кроссовки рядом с уггами и ботинками на меху, сваленными в кучу. — Дела.

— Дак ЕГЭ же, мучают вас вон че! Вот, Данька, ты молодец, — тараторит женщина, и язык даже не заплетается почти, только рот пьяно кривится. — Я Наське говорю: бери пример с Даньки, на каждом родительском собрании — «Даниил то, Даниил это», везде Даниил, умничка вообще дак. Вы тут не шалите, Антошка присмотрит за вами, мы-то к Соколовым поехали, они сегодня в ресторане гуляют дак. Настенька, ты где там?

Дядя Миша наконец побеждает ботинок, икнув, выпрямляется, собирает глаза в кучу, тянет руку к Дане. Его мажет по стене, шапка-ушанка из норки съехала на брови, из-под задравшейся кофты торчит белое рыхлое пузо в кучерявых черных завитках. Мерзость. Жирная, потная мерзость. Даня с секунду смотрит на протянутую ладонь, затем поднимает взгляд на мужчину и уже представляет, как станет отмывать пальцы с хлоркой, натирая мясо до костей. Рука в кармане даже не двинулась. Дядя Миша жует усы, трясет рукой, и тетя Алена, застыв, смотрит, не моргая, на эту сцену.

Она, конечно, женщина не просто добрая, она женщина умная и понимает, почему на родительские собрания никто не приходит послушать про успехи Дани; в конце концов, о том, что сделали с Анютой, девочкам говорили голосом, которым рассказывают страшилки, — не водись с бандитами, Анюточкой станешь! Это сейчас, наверное, назовут групповым изнасилованием, может, даже какую-то помощь окажут, а тогда — тю! Прямая дорога тебе в стакан. Пьющая мать, как известно, — сплошные радости в семье, Даня насмотрелся ребенком, Миша, ты че его теребишь-то? Тетя Алена тянет мужа за рукав, и тот валится набок.

— Миша, отстань от парня, че пристал к ребенку? До тебя ему, что ли? На день рождения к Наське пришел дак. На-а-аська, ты где там!

Неловкость умирает, когда в прихожую выплывает Настя — в какой-то серой кофте в розовую полоску, иконка на золотой цепочке падает в треугольный вырез, джинсовая юбка в складку едва жопу прикрывает. Лицо у нее перекошено от злости, зубы сжаты — еще чуть-чуть, и вцепится Дане когтями в щеки. Она сердится на пьяные крики, на отца, который надрался, как Андрей, но больше всего — о, больше всего она сердится на Даню, на опоздание, на равнодушное выражение лица, на ровный тон. Ладно, спасибо, что к главному пришел. Приятного тоже много — она потянула лесочку, и крючок в щеке больно дернулся, отрывая жилы, Даня прибежал, повелся. Значит, за эту вот ниточку надо дергать, и Даня прискачет как миленький.

За ней, видимо, выходит Антошка.

Даня склоняет голову к плечу.

В том же, блять, коричневом пиджаке, в той же, мать его, серой футболке.

Антон.

Вот твое имя.

Вот как тебя зовут.

Мерзкое-мерзкое-мерзкое.

Знаешь, с чем твое имя рифмуется?

Штопаный, блин, кто ты такой, Антон?

Почему говорил с ней? Здесь что делаешь?

Взгляд Дани должен кожу льдом жечь, но Антоша утыкается в черный слайдер «Самсунг», крошечный в мужских руках. Наверное, там, в редакции, Даню не заметил даже. Настолько Даной увлекся, сука?

— Ну все, мам, идите уже, — Настя цедит сквозь зубы, никакой теплоты, ни пока, ни хорошего вечера, еще чуть-чуть — ляпнет вроде «валите уже» и начнет выталкивать взашей. Тетя Алена, пошатываясь, пытается чмокнуть дочь в макушку, но Настя дергает головой, уклоняясь с брезгливой гримасой. Женщина переключается на Антошу, и Даня тоже переключается на Антошу — это, видимо, брат?

— Че, Антошка, посидишь часик еще?

Видимо, брат, и младший. Тетя Алена замирает в дверях, дядя Миша уже из квартиры вываливается — такси, видимо, уже ждет. Антон даже головы не поднял, он закусывает уголок губы, глядя в мобильник, желваки ходят.

— Я че им, нянька, блять, что ли? — прикладывает телефон к уху и добавляет мягче: — По закону большие уже, уголовную ответственность могут нести — и с личной тоже справятся.

Суровый взгляд из-под сведенных бровей натыкается на Даню. Даня не отводит глаз, изучает лицо внимательно — что в тебе нашла такого? Возраст? Ты же старый, выдохнешься, один раз за ночь сможешь — и все, обмякнешь. Губы у тебя сухие, тонкие, она даже целовать не станет.

— А ты че вылупился, мальчик? — Антон скользит взглядом по лицу, будто вспоминая, где видел, но морщится и с досадой убирает телефон от уха. — Маму потерял? Дуй в зал давай, там водка стынет.

Палец снова жмет на кнопку вызова, в коридоре раздаются длинные, тоскливые гудки.

Кому ты звонишь, Антон? Дане, звонишь, придурок? У тебя и номер ее теперь есть? Подсуетился, мразь, у подружки взял, которая в клубе Дану кинула, или пока я коробки эти сраные с газетками таскал, цифры выпросил? Звони-звони — пока ты здесь спирт глушил, я Даночку уложил, я ее приласкал коленочки, целовал в щечку, я ее себе вымолил, я ее себе выстрадал, и тебе, урод, я этот мобильник в горло суну, кулаком пропихну в трахею, пока сам не загудишь, тварь.

Он едва не делает шаг вперед — Настя впивается в локоть, шипит «Пойдем», тянет, как собаку за поводок.

Даня сжимает челюсть, и зубам больно.

Заходят в комнату: Леха уже надрался и, завалившись набок, пускает слюни на плюшевую обивку дивана; Юля, щелкая жвачкой, сидит на корточках у табурета и щелкает музыку во «Вконтакте»; Дашка, медленно двигая челюстью, жует размякшие тарталетки с сыром и чесноком. Даня бы с удовольствием перекусил — это барахтанье с Андреем утомило до чертиков, но на столе осталась пара тарелок с заветренными розовыми кругляшами колбасы, вонючие тарталетки, ложка «Селедки под шубой» (тоже вонючей), половина салатницы «Мимозы». Клеенчатая скатерть, вся в липких разводах апельсинового сока, мятым уголком касается пустых бутылок водки, составленных в ряд под столом. Даша пытается держать спину прямо и сфокусировать взгляд, но тяжелый декоративный крест, утонувший в черных кружевах блузки, тянет вниз, и Дарья клюет носом. Качнувшись, она прожевывает сырную массу, майонез остается на темной подводке губ.

— Юль… Поставь нормальное что-нибудь. Мэнсона там… или «Отто Дикс»…

Юля подтягивает джинсы, прикрывая кружево стрингов, строчка «Они дружили просто, но потом сложилось так, что…» обрывается следующим треком.

— Омг, иди в склеп свой и там херню эту слушай с дружками своими, которые собак режут, — ворчит она, стуча пальцем по сенсорной панели ноута. — Ща нормальный трек будет. «Моранди», «Энджелс» — их на «Бридж Тиви» до сих пор крутят. Во, тема.

— Зашквар собак мучить, — Дарья икает, прикрыв рот рукой с черными ногтями, — я тебе отвечаю, не мы это, сто раз тебе говорила.

— Жесть, — Юля поднимается, пританцовывая, пальцы с наращенным френчем обхватывают синюю кружку с золотым знаком зодиака и буквами «Скорпион». Она делает глоток — и губы уточкой, втягивает щеки, густо намалеванные темными румянами, больше похожими на загар, салютует Дане. — Дань, может, разок выпьешь?

Ноготки Насти впиваются в локоть сильнее.

Вот же сучка ревнивая.

— Отстань от него, Юль. Ты же знаешь, он не бухает.

— Так пусть садится, тут вон салаты еще остались.

— Не, я пас, — отвечает Даня и кивает Насте: оставайся с девчонками. — Я чаю себе налью.

Настя тут же хватает за руку, жмется к боку, подбородок упирается в плечо, тараторит беспокойно — нервничает, наверное.

— Там мясо по-французски в холодильнике еще, я могу в микроволновке разогреть, Дань, хочешь?

Даня качает головой, высвобождает руку — как лапу из капкана, ну до чего девка прилипчивая, а? Проходит мимо ванной и туалета на кухню — тут полумрак, свет из прихожей едва достает до стен. Помещение просторное, наверное, метров девять, не меньше, не «вагон», как у Дани. Холодильник облеплен магнитами, которые прижимают Настины рисунки на 23 Февраля и 8 Марта, фото усатого дяди Миши в обнимку с дочкой.

На подоконнике, упершись пятками в батарею и закрыв широкой спиной серебристые снежинки на стекле, сидит Турсын — его Даня едва помнит: из параллели, ушел в вечернюю школу еще в восьмом классе с дневником, полным двоек и «энок» за пропуски. Рядом примостился Вадик из 10 «Б» — он, скорее всего, Турсына и притащил. Пахнет горячим из духовки — и чем-то дурманящим, тем самым, Даня встает к кухонной тумбе, краем глаза замечает обрезанную полторашку с целлофановым мутным внутри пакетом. Чиркает спичкой — ш-ш-ш-шрк — огонек красный, поворачивает ручку плиты — огонек синий, как цветок, лепестки георгина, лижет темное днище чайника.

— …ну и вот короче, — Турсын зажимает зажигалку в ладонях между колен, глаза бегают, — этот долбоеб на поезд сел, его, ясен пень, взяли. А я двинулся — там от Петухово, ну ебать, километров десять…

Даня слушает про густой, молочный туман на мокрой от росы траве, про розовую полосу неба вдалеке — ночью точно возьмут, ночью пограничники шмонают хорошо, утром вроде расслабленнее; слушает про дрожь до самых костей от холода. Слушает и думает о гудках в черном слайдере Антона. Ей звонишь или нет? Да даже если Дане — я лично ее в постель уложил, ей снюсь я, и она тебе не ответит. Даня слушает и думает про разбитое в кашу лицо Димы, и приятно зудит в костяшках; слушает и думает про пакеты с месивом из собачьего мяса на заброшке, где нашли Костю, — и при чем тут Даша; слушает и думает про дерьмо в штанах Андрея — выдержали ли резинки, или придется замывать и это. Слушает и открывает кран, выдавливает зеленую густую каплю «Аоса» на ладонь, намыливает руки и сует под горячую воду, тщательно вспенивает, промывает между пальцами, трет фаланги, ногти.

Вытирает кухонным вафельным полотенцем, висящим тут же, чайник свистит, Турсын замолкает, прячет бутылку за спину — Даня перекрывает газ, спиной вошедшего чувствует, будто шерсть дыбом встала. Опускает пакетик «Беседы» с малиной в кружку, и темные завитки расходятся в кипятке.

— Че прячешь-то? Таможня проебалась, а я работать буду? — Антон закидывает из красной пачки «Святого Георгия» сигарету в уголок рта, — ш-ш-ш-шрк, — затягивается, зажав фильтр средним и указательным. — Не до тебя сейчас, парашют. Настю не нашел, в ванной, что ли, скажите, поехал я… Вызвали меня. Ты, — указывает двумя пальцами с папироской на Даню, — за смотрящего будешь, гляди, чтобы с племяшки моей и волоска не упало. — Затягивается снова коротко и быстро, оранжевый огонек вспыхивает красным. — Пьяному этому на диване таз поставьте, а то заблюет тут все.

Антон щелчком отправляет бычок в раковину — прямо в мыльную пену, и он шипит, угасая. Не прощаясь, выходит, из прихожей слышна возня — одевается, хлопает внутренняя деревянная дверь, потом тяжелая железная. Турсын выдыхает шумно, как чайник, выуживает спрятанную полторашку: «У-у-уф, ебать». Даня смотрит на раскисший окурок и ухмыляется — дурак ты, Турсын, ментам ни до чего дела нет, ни до Анюты, которая захлебнулась рвотой, ни до Андрея, который поругался с бабой и повесился.

Уголок рта дергается в ухмылке.

«Смотрящий». Ты, Антоша, волка в курятник пустил и велел кур пересчитывать. Чай жжет губы, язык; на вкус как малиновый «Юппи», которым в детстве угощала Дана, — Даня больше обычный черный любит, горячий, сладкий, идеально под бутики с сыром, растопленным в микроволновке, больше бы он ничего и никогда не ел. Турсын снова начинает втирать Вадику, каким долбоебом оказался его дружок, севший на поезд с двумя полторашками дури, Вадик округляет глаза так, что даже в полумраке видны покрасневшие белки, глупо подхихикивает, как идиот. На пороге появляется Настя — грозный взгляд впивается в Даню, она скрещивает руки на груди, опирается плечом на косяк.

— Дань, пойдем, поговорим, — кивает в сторону своей комнаты.

— Надо, согласен, — Даня ставит кружку, Турсын с Вадимом переглядываются, первый сально лыбится, обнажая желтые от сигарет зубы, толкает Вадика локтем в бок — мол, гляди, повел телку жарить. Вадик мерзко гыгыкает — типа «давай-давай, красава». Даня качает башкой, реально поговорить, не на ахи-вздохи, но Турсын поджимает губы, кивает с хитрым видом: верим, хули.

Блин, Настя, дура ты, слухов не оберешься, эти двое по школе разнесут — и зря ждешь, что начну заступаться. Это сейчас ко мне нормально, но как узнают, какой я конченый псих, что я уебок больной, тебя же задавят, бестолочь; подружки рядом сидеть не станут, побоятся зашквариться, мертвечиной пропахнуть. Даня идет следом за девочкой, глядя на тощую, тонкую спинку, на короткую юбку.

Дверь открывается — скрип тихий, закрывается — щелчок громкий, музыка и шум остаются в прихожей. Если люди не врут, немцы дома строили на века — стены толстые, такие, что голоса Дашки и Юли звучат как сквозь вату, ни слов, ни смеха не разобрать. Темнота синюшная, абрисы вещей мрачные, пугающие, похожие на тени монстров. Квадрат света от луны на полу — и только, Настя встает по центру. С подоконников пялятся плюшевые медведи блестящими пуговками, ждут зрелища, под сбившимся одеялом во мраке красные сердечки на пододеяльнике кажутся черными, будто кто-то пятна крови затер мокрым полотенцем.

Настя бледная, похожа на привидение, дрожит — то ли от холода, тянущего от открытого на микропроветривание окна, то ли от того, что сама себя заперла с убийцей, которым считает Даню. Она с этой мыслью уже три года живет — смирилась, что любовь зла? Поэтому привела? Пальцы теребят край кофточки, Даня упирается спиной в дверь, глядит устало.

— А кто такая Дана? — спрашивает он тихо, тон серый, бесцветный.

— Костя сказал, дневник у тебя есть, и там одно слово на всех страницах, — Настя мнется странно, вроде и храбриться пытается, голос твердый, бросает с вызовом, но все равно в пол смотрит, — типа у меня шансов нет. Я же сказала, что ваще многое знаю, но там по факту надо одно имя знать, — бросает горько. — На сорока восьми листах. Тысячи раз. Дана. Ты поэтому его убил?

Глухой смешок упирается в стиснутые зубы, прежде чем вырваться изо рта.

— Ты че несешь такое?

— Может, и ничего, — Настя выпрямляется, гордячка сраная. — У меня дядя вообще-то следователь, поди в милиции разберутся, а? Там умные люди работают, не то что я.

А ты, Антошка, оказывается, не простой. Даня выпрямляется следом, спина отлипает от двери.

— Так, может, я пойду? Ты же не чокнутая с убийцей трахаться.

Настя тут же делает шаг вперед.

— Чокнутая, — глаза светятся в темноте болезненно, лихорадочно, голос тоненький вдруг, срывается, — мне плевать, Дань. Слышишь? Плевать, кого ты там… — глотает окончание, давится словом «убил». — Мне ты нужен. — Еще шаг, второй, третий, Даня снова прижимается спиной к двери, смотрит на Настю сверху вниз, она ластится к нему, как бездомная кошка, ее трясет, как наркомана в ломке. — Никому не скажу, Дань, если ты…

Хватает его ладонь — тяжелую, огромную в девичьей руке — жмет к груди с силой, где под кофточкой в птичьи ребра колотится маленькое сердечко. Сосок под рукой твердеет, упирается в пальцы, Даня спускается ниже, случайно гладит большим пальцем, и Настя издает странный, скулящий стон.

— Пожалуйста… — шепот срывается в бред, еще шаг, и Даня чувствует жар маленького тела. — Я знаю, ты со многими… Я чем хуже? Дань, я никому не скажу, если ты со мной, — слезы блестят, как камушки, — я никому не скажу, если ты… Если ты со мной, Дань, слышишь? Я все позволю. Все, что хочешь… Хочешь, — сглатывает истерику, голос сиплый, — хочешь сосать тебе буду, а? Хочешь? Все, что хочешь, Дань, сделаю!

Всхлипывает, ударяет кулаком в грудь, Даня обнимает за плечи, жмет к себе, она утыкается лбом в ребра.

— Да не реви ты, дурочка, — гладит по волосам, пытается успокоить. Может, забудет про свой глупый шантаж, может, промолчит и дяде ничего не скажет, может, и не нужно с Настей в кровать ложиться. — Давай, заканчивай слезы, и не будем… Я пойду.

— Будем, — прижимается крепче, трется мокрой щекой о грудь. — Будешь, Дань, все, что скажу, сделаешь — или сесть хочешь? — поднимает лицо, зеленые глаза горят ярко, блестят слезами, — так Антон устроит. Сколько тебе, Дань, лет хочется? Десять? Пятнадцать? Что там по второй части сто пятой дают?

— Заткнись.

Храброй воды выпила, сука? С Даной меня разлучить решила, тварь? Свернуть шею, как цыпленку, и вопрос закрыт — но и Турсын, и Вадик, да, блин, даже Антон, все видели.

Выдох шумный, он проводит по лицу ладонью, стирая усталость. Господи — или кто ты там есть, — почему нельзя по-простому, зачем так сложно все? Почему нельзя, чтобы Дана приехала — увидела и влюбилась, зачем мне полоса препятствий со рвом и колючей проволокой? Испытываешь, насколько сильно к Дане привязан — так сердце же видишь мое, к чему это все? В сердце только к ней любовь плещется, сердце к ней единственной в руки просится, разве мало я уже сделал? Отдай меня ей, боже, прекрати мучить! Я верный, я, сука, самый верный пес на свете, я у порога сдохну, если надо — так зачем пинать-то лишний раз? Я же не прошу невозможного — просто отдай меня ей, пусть на коврик пустит и ладошку подаст лизнуть, чтобы я мог признаться — Дана, я раб твой,

дагосподибожемой!

Даня разворачивает Настю спиной к себе, руки крепче сдавливают плечи, Даня чувствует кость под пальцами, толкает к койке. Ладно, раз хочешь меня, получишь. Распишу ручку на грязном клочке бумаги, чтобы потом написать красиво на белоснежном листе дорогой тетради. Даня садится на край кровати, боком, ладонью хлопает по бедру, Настя забирается к нему лицом, шепчет что-то в своем бреду, но Даня снова отворачивает от себя — нет, смотреть на меня нельзя, он ее на колени садит, на плечо кладет подбородок и по шейке гладит.

Можно так на тебя ремень забросить, затянуть покрепче, чтобы внутри тебя все слова остались и чтобы эти мерзкие буковки Антошеньке не достались?

— Ноги раздвинь, — шепот горячий, влажный, касается кожи за ушком, пускает мурашки волной с затылка, и Настя запрокидывает голову, ловит ртом приоткрытым воздух, глотает шумно — не может никак напиться. Даня левой рукой поднимается с живота, задирает кофточку, задирает лифчик, гладит затвердевший сосок, между пальцев его катает, тянет, щипает и растирает; Настя в ухо ему выдыхает стон, цепляет затылок узкой своей ладошкой. — Тише, слышишь… Попробую сейчас кое-что.

Пальцы правой скользят по излому бедра — вниз, под юбку, под ткань белья, к горячей и влажной коже, Настя крупно дрожит вся — ее трусит, указательный и средний сдвигают в сторону ластовицу. Девочка вздрагивает телом, склоняет голову, тянется к поцелую, и Даня левой придерживает девичий подбородок, не дает коснуться.

— Ну-ну, слышишь… Потом целоваться будем.

— Обещаешь?

Голос у Насти жалкий, тоненький и просящий, Даня ухмыляется уголком губ, кусает мочку — я дурак, по-твоему, глупости обещать, — пальцы скользят по мокрому и горячему, девушкам это очень нравится, не войти когда, а вот тут вверху, где-то здесь лижут, трогают. В порнухе телки визжат от этого — есть такая волшебная кнопка, узел нервов, волшебный пуск, коснись, нажми, и она — дугой, Даня такое на дисках видел.

Да где, емае, пока только жарко, влажно, и член упирается в поясницу Насти, надо сейчас найти и потом не сплошать при Дане. У нее все же опыт, у нее ведь и парни были, и даже муж, значит, надо стать самым лучшим, чтобы под другим лежала, зевала скучно. Привязать к себе сексом, любовью, кровью — Даня сделает, он все сделает, неважно, сколько еще под колючей проволокой проползти и во рвах купаться, Даня сделает, он никогда не сдастся.

Подушечки пальцев поднимаются от входа выше, туда, где расходятся складки, и Настя напрягается каждой мышцей. Ага, вот и кнопочка.

— Вот здесь? Хорошо, да?

Клитор похож на бусину, маленькую жемчужинку, Даня растирает, массирует, кружит пальцами, горячо дышит, думает, как Дану ласкать будет, представляет себя между стройных ног, как упрется носом в ее лобок, языком попробует, напряженным кончиком, потом станет лизать плашмя, будет, блять, жадно есть, пить, лакать, как воду, как леденец сосать, Настя всхлипывает, громко стонет, и Даня рот закрывает ей — жестоко, сильно, вжимает губы в белые зубы.

— С ума сошла, м? — носом ведет по коже, — тише будь.

Настя мычит в ладонь, бедра дергаются, ходуном ходят, она то в ладонь толкается, то пытается ноги сжать, но Даня не дает рукой; смазки много, звуки чавкающие, грязные, клитор пульсирует в подушечку, он пропускает его между пальцев, трет с боков, накрывает снова, давит, кружит, Настя пяткой сбивает плед, содрогается, ее накрывает спазмом, ресницы дрожат, и глаза закатываются.

Даня убирает руку, вытирает пальцы о джинсу юбки, Настя обмякает, пытается привалиться к нему спиной, ищет ласки, но Даня резко толкает в спину, прямо промеж лопаток — он даже не дает времени отдышаться.

— Дань?.. — она смотрит пьяно через плечо, виском упирается в кровать, зад — кверху.

— Обопрись на локти, — Даня расстегивает ремень, пуговицу, ширинку, — раком, сказал, встань.

Настя прогибается в пояснице, Даня спускает джинсы до середины бедра, член головкой — багровой, налитой кровью, — касается Настиного белья, ищет жара, Даня сжимает ягодицу, сдвигает ткань трусов в сторону. Ему не нужна Настя — нужна разрядка, нужно просто ее представить. Ему не хочется толкнуться — одеться и уйти хочется.

— Сейчас больно будет, — предупреждает, но в этом заботы нет — попытка избежать секса, он обхватывает себя за основание, направляет, упирается в тесноту — давление тугое, неприятное, рука на сгиб бедра ложится. Настя пытается отстраниться инстинктивно, и в Дане срабатывает инстинкт, он подтягивает к себе. — Не передумала?

У нее дрожат ноги. Взгляд Насти еще ведет оргазмом, губы искусанные припухли, смотрит с нежностью.

— Я тебя люб…

Толчок резкий, рот затыкает болью, Настя вскрикивает, уткнувшись лицом в розовый пододеяльник с сердечками, Даня бедрами бьет грубо и глубоко, в Насте тесно и адски узко, ей больно — и смазки нет, трение такое, что неприятно, будто уздечку наждачкой мучают. Даня останавливается — всего секунда, — на ладонь плюет и по члену мажет, входит снова, сухие шлепки сменяют мокрые и развратные. Настя скулит — ей физически плохо, но в голосе нет протеста, она точно знала, любовь — это боль, и все это время внутри болело.

Даня смыкает веки, и в темноте нет Насти, в темноте есть мысли, и каждая мысль — о Дане, ее коленях, глазах раскосых, молочной коже, кости ключицы, яремной ямке, господи, зацелую, слюной измажу, прижмусь губами, рукой поглажу, я буду нежен, я буду ласков, в ней будет тесно, приятно жарко, и кончу долго, обильно, ярко, Дана, возьми меня и в себя впусти,

искра зарождается под лобком, разгорается до костра, что кости грозит снести,

и Даня выходит резко — точно выдернули из сна.

— Скажи… — ладонь мучает головку, массирует, он разворачивает кулак, дрочит от себя, задыхается, жмурится, ловит всполохи перед глазами, — скажи «Данечка»… — упирается лбом в лопатки, давит весом в матрас, — скажи, сука! — требует, рука на бедре до синяка сжимается.

— Да… Дане… Данечка, — всхлипывает Настя, и горячая струя спермы брызжет на ягодицы раз, второй, третий, стекает по ноге белесой дорожкой –

прямиком на красные сердечки на розовом пододеяльнике.

Домой Даня возвращается поздно ночью — ему пришлось лежать рядом, пялясь в темный потолок, пока Настя не уснула на его руке. Засыпала она долго, мучительно, блин, долго, обвила торс руками, бедра — ногами, как удав, вцепилась намертво, приклеилась — не отодрать, жадно, как хозяйка, уткнулась мокрым лицом в кожу, гладила пальчиками шею, и эта хватка чувствовалась петлей. Горячие, припухшие губы мазали по коже, по линии челюсти, обжигая дыханием. Настя плакала — скулила куда-то в ключицу, глотала рыдания, давила истерику в улыбке: добилась, дожала, присвоила. Даня лежал, чувствуя, как немеет рука под тяжестью маленького тела, как слезы мочат воротник, и терпеливо считал секунды, когда же это закончится. Только когда всхлипы сменились ровным, тяжелым сопением, он смог осторожно разжать девичьи пальцы, скомкавшие футболку на груди, и выскользнуть из ласковых силков. Он вышел в прихожую, заглянул в зал — там на разложенном диване, спутавшись ногами и волосами, жались друг к другу Юля с Дашей, Леха, видимо, проспался и ушел; Турсын закемарил на кресле, накуренный Вадик сидел со стеклянным взглядом на табурете и глядел куда-то в угол, на экране ноута оранжевым горит значок AIMP, Гуф читает про местных детей и снежки.

Даня снова вымыл руки, прежде чем уйти.

Обратный путь вымораживает легкие. Город спит, улицы пусты и тихи, только снег, как пенопласт, хрустит под ногами, ветер поднимает с асфальта колкие снежинки и бросает в лицо. По-хорошему так-то должно тошнить и должно прям хотеться повариться в кипятке, чтобы Настины сопли с подбородка смыть. Даня, наверное, к этому относится философски: чему-то он научился сегодня, плюс Настя теперь, дай-то бог, хлеборезку свою прикроет и перестанет про ментов петь. Хотя бы на время — а потом он придумает что-нибудь. Подъезд встречает текстом «Оля шалава», и Даня поднимается в квартиру.

Андрей к этому времени уже совсем остыл.

Ноздри ловят смесь перегара и тошнотворного запаха смерти. Дерьма. Даня не включает свет в комнате отчима — хватает и уличного фонаря, бьющего в окно. Андрей висит тяжелой, вытянувшейся тушей, ну чисто свинья на крюке. Голова свернута набок, подбородок прячет пеньку, шея вытянулась, как у гуся. Лицо — страшное, Даня даже дрогнул, когда дверь открыл, и так темно, а тут еще и рожа эта темно-фиолетовая, вся в багровых прожилках, словно червяки изъели; красные глаза на выкате пялятся в пустоту, между губ торчит распухший кончик прикушенного языка, с уголков на грудь натекла вязкая жижа — то ли слюна, то ли сукровица.

Красавец, думает Даня, хоть сейчас на паспорт фотографируй.

Даня опускает взгляд — резинка на трениках, конечно, не выдержала, ткань штанов пропиталась насквозь, по худой лодыжке скотство это стекло вниз, и на линолеуме под пятками подсохла темная лужа с комьями.

— Ну чисто свинья, — бросает Даня.

Первым делом — табурет. Моет мокрой тряпкой, чтобы запах химии не выдал свежую уборку, хорошо, с нажимом, каждую ножку, кладет как было, потом пододвигает ближе, чтобы выглядело естественно; скорчив лицо от брезгливости, протирает узел за ухом Андрея, думает — трогать ли веревку, но если проверят — пусть лучше никаких отпечатков не найдут, даже Андрея, пофиг, на экспертизу время нужно, он к тому времени уже что-нибудь придумает; затем — ручки двери. Бутылку водки, которую заливал в прожорливое горло, выбросил еще вечером, когда к Насте шел.

Ну вот и все.

Прощай, Андрей.

В его комнате ветер дует в форточку и пахнет гелем «Санокс», Даня раздевается, убирает одежду в шкаф, садится на постель, стягивает носки и бросает их к батарее. Ложится на изрезанный кухонным ножом матрас, закинув руки за голову, взгляд упирается в побеленный потолок. Там, за слоем штукатурки, за двадцатью сантиметрами железобетона и арматуры, спит, свернувшись на диване как кошечка, его Дана, и он медленно протягивает руку к ней, растопыривает пальцы, прищуривается, ловит в перекрестии луч света от фонаря, сжимает пальцы в кулак, хватает невидимую нить, тянет вниз, к груди.

— Близко… — шепчет с улыбкой, — очень…

Тишина в квартире мертвая — там, за стеной, капает дерьмом на линолеум в ромбик отчим, освободивший жилплощадь, и Даня закрывает глаза, мгновенно проваливаясь в сон.

Ему ничего не снится, кроме ее лица.

Утром комната стылая — стужа из открытой форточки хозяйничает в комнате, хватает за лодыжки, не прикрытые одеялом, и Даня прячет ноги. Слава богу, запаха этого спертого нет, свежо, даже морозно, холод кусает щеки, и Даня накрывается с головой. Люди пахнут отвратительно, таракан этот — еще хуже, запах внутренностей, например, ни с чем не спутаешь: Даня как-то проходил медосмотр и ошибся крылом, его выгнали быстро — он заметил только человека на каталке с развернутым пузом и носом успел втянуть сладковатую вонь кишок. «Белизна» пахнет приятнее, порошок для стирки тоже, очень нравятся Дане запахи чистоты — и теперь, когда квартирант съедет, можно и в его комнате, наконец, навести порядок, отмыть кожный жир с ручек, выкинуть обоссанный матрас, развалившуюся тумбочку, залить все хлоркой, засыпать «Пемо Люксом», мусор выскрести с углов. Андрей ведь даже курил в комнате, засранец, пока Даня ему не объяснил популярно, что это, во-первых, вонища, а во-вторых, опасно, загорится бычок в куче других, охватит огонь матрас — и труба квартире.

Даня садится на кровати, зябко ежится, поправляет одеяло на плечах, по икрам под волосами мурашки бегут. Можно, конечно, на кухне форточку запереть — пусть концентрация аромата дойдет до предела, пусть менты с порога поймут: тут таракан заживо гнил, пока не вздернулся. Но ведь нормальный человек, наверное, не станет напоказ — тут вот отчим подох, чуете? Он, наверное, откроет окна нараспашку, проветрит все. Только откуда Дане знать, что сделает нормальный человек? Сбросив одеяло, Даня по холодному полу шлепает к шкафу, натягивает джинсы, свитер, возвращается, достает теплые носки из-под батареи. Большой палец гладит истертые кнопки «Сименса». Меню. Звездочка. Ноль. Два. Ноль.

— Дежурная, слушаю.

Голос женский, скучающий. Чай там пьют, наверное, горячий, сладкий, с печеньем «К кофе».

— У меня отчим, — голос Дани дает петуха, срывается на испуганный шепот. Нормальный, наверное, так бы сделал? Играть так играть. — Повесился. Адрес…

Даня встает у окна, ковыряет замазку, похожую на пластилин. За стеклом — двор; качели в снегу, украшенная бумажными гирляндами елка, стоящая в сугробе уже месяца два и осыпавшая вокруг коричневыми иголками. Белая краска на раме облупилась, раскрылась раной, обнажая темное, влажное дерево. Бедность. Ничего. Даня уже получил права, он учится хорошо — можно подрабатывать в такси, например, на арендной машине, пока в университете — потом хорошая работа будет, точно будет, Дана вообще может не работать, зачем? Ни работать, ни готовить — если, конечно, сама не захочет, а так зачем? Чтобы она домой усталая возвращалась? Чтобы пакеты с картошкой из «Магнита» руки оттягивали, пока она на этаж поднимается? Ну уж нет, Дане силы для другого нужны — чтобы Даня все утро ей целовал плечо, шею, ключицы, пока входит в нее нежно и медленно. Вот она переедет к нему на днях, и это станет репетицией, Даня покажет, какой он заботливый, как сильно он любит, будут завтраки, обеды, ужины — уютный дом тоже будет, пусть бедно, но прибрано и идеально, стерильно чисто.

В комнате бабушки надо тоже проветрить, решает Даня, купить одеяло новое, подушку, постельное, кажется, есть, но оно старое очень, рассыпется. У бабули, кстати, даже мебель еще стоит — стенка чехословацкая с книжками, диван там крепкий, не новый конечно, но добротный, ковер не затертый, хороший еще, шторы. Мелкое, конечно, эти двое вытащили — посуду, вазы из уранового стекла, даже фарфоровых балерин и тех продали. Все, суки, вынесли — даже ложки мельхиоровые, которыми я в детстве кашу ел, пока бабка жива была. Потом уже, после смерти Анюты, Андрей вскрыл замок и вынес то, на что даже у Ани рука не поднялась, — медали: «Ветеран труда» бабушки и — самое обидное — дедову «За отвагу», такую, с танком и красной ленточкой. Еще какие-то продали, но тех Даня уже не помнит. Игрушки красивые советские тоже на рынок снесли, 50 рублей за коробку. Там, в пожелтевших гнездах из газет и ваты, лежали золотистые пузатые часики, стрелки которых замерли на без пяти двенадцать — время, когда пора загадать желание, но в этом доме оно не сбудется никогда; домик — тяжелый, с заснеженной крышей; корзины с цветами; шишки фиолетовые, розовые, зеленые, с напылением, похожим на сахар. Даня точно помнит, как года в четыре, когда папа с мамой привезли на елку к бабушке, он такую лизнул — думал, что сладко. А на следующий год папу убили.

У Дани в носу щиплет, но это от мороза, конечно. Надо бы кофе — крепкого, поможет проснуться — спал все-таки глубоко, но очень мало. Даня открывает на кухне форточку — не потому, что так бы сделал нормальный, а потому, что не терпит вони и грязи. Банка «Нескафе» почти пустая, Даня сыпет кофейную пыль в кружку прямо так, без ложки, ждет, пока вскипит чайник. Взгляд сам поднимается по стене к потолку. Там, наверху, Дана. Проснулась? Тоже пьет кофе? Думает о вчерашнем, заперлась на все замки, чтобы бывший не вошел? Хочется сорваться, успокоить, прижаться к коленочкам — губами, щекой, шептать что-нибудь успокаивающее, потом уткнуться лицом в живот, заскулить, рассказать, как труп отчима нашел, как страшно это, и она пожалеет, она погладит. Ох, он завтра же это сделает!

Обернув ручку чайника полотенцем, Даня заливает кипятком кофе, черная жижа крутится воронкой. Звонок в дверь заставляет замереть, Даня медленно поворачивает голову в сторону коридора. Менты? Труповозка? Так рано? Невозможно.

В глазке маячит коричневый пиджак на серую футболку. Точно. Ты же следователь. Так быстро примчался — спустился с этажа выше, а? Дозвонился, значит? Блять, теперь и горе отыгрывать не придется. Даня распахивает дверь — и Антон удивленно присвистывает.

— О как, — проходит мимо, задевая Даню плечом. Хозяйский такой, уверенный шаг. Дане что-то мерещится в лице его, но в полумраке не разглядеть, в голове шумит ярость. — А я все думал, где я тебя видеть мог. Лет пять, наверное, назад здесь были, а?

Идут по коридору, Даня семенит следом, голос старается сделать жалким, но он едва не рычит.

— А вы… У соседки моей были, да? Поэтому так быстро?

Мужчина не оборачивается, шагает прямиком к комнате Андрея — дорогу помнит.

— Был.

— А что делали?

Антон толкает дверь — без перчаток, кому вообще интересна смерть алкоголика? Сотни таких случаев по городу, какой тут криминал может быть? В лицо бьет спертым и тошнотворным, но Антон даже не морщится, смотрит на Даню, словно тот глупость какую сказал, желваки ходят.

— Кроссворды разгадывали.

В комнате полумрак. Андрей висит, лицо совсем оплыло, стало черным, треники пузырятся в коленях, дерьмо под ногами засохло. Антон глядит на висельника с минуту, достает красную пачку «Святого Георгия», делает из рук колодец и чиркает спичкой. Даня стоит в дверях, прижимая к груди кружку с остывающим кофе.

— То есть ты пришел, а этот че? — Антон кивает на труп, выдыхает дым, стряхивает пепел на пол. — Уже так висел?

— Да я же не заходил к нему, зачем, — бормочет Даня, глядя в пол, хочет сделать глоток, но одергивает себя: нормальные, наверное, в такой обстановке ни пить, ни есть не стали бы. Но он ненормальный, ему этой кружкой Антошку забить чешется. — Думал, во сне обосрался, вот и воняет. Он же под себя ходит, когда нажрется. Я у себя форточку открыл, дверью хлопнул поплотнее, и нормально. Спал.

Антон затягивается, выпускает тонкую струю дыма прямо в сторону Андрея. Оглядывает убогую обстановку: голые стены, подоконник в пыли, матрас в желтых разводах на полу.

— Что-то, пацан, вокруг тебя все как мухи мрут. Сначала Анна Васильевна…

— Кто?

— Мать твоя, — Антон поворачивает голову, смотрит, как Даня отпивает кофе. — Кто хоронить будет?

— Родня у него есть. В деревне где-то. Пусть они и занимаются. Мне-то какое дело? Я ему никто.

Антон хмыкает, стряхивает пепел на пол.

— Ты к людям-то вообще хоть что-то чувствуешь?

Даня смотрит на синие руки отчима, на полоски от ногтей на вытянутой шее. Было в нем хоть что-то людское, кроме мяса и крови?

— К человеку — чувствую, — отвечает тихо.

Антон скользит взглядом по узкой комнатушке, делает последнюю затяжку, наклоняется и тушит бычок прямо о матрас, оставляя черную язву.

— Душно тут у вас, — говорит вдруг. — Тесно. Понятно, почему так, — кивает на Андрея, — зверь в клетке гибнет.

Звонок разрывается трелью — Даня неспешно отпивает кофе, он про милицию вообще не думает, в нем все заледенело, он двигается машинально, как робот. У нее, значит, был. Кроссворды разгадывали. Нет, она не предала, конечно, она ведь ничего о чувствах не знает толком, не знает еще, что моя, но скоро узнает, скоро я тебя, Дана, так к себе привяжу, что плакать станешь и в руки ко мне проситься. А Антон — пф, мелочь какая, разве это любовь была бы, если бы я от тебя отвернулся после такой ерунды? Мы будем вместе, и этого ничто не изменит.

Просто Антону переживать стоит, если было что.

Если между нами преграда, я ее по кирпичику разберу — я не оставлю стен, я войду.

Звонят еще раз — наряд, скорая. Сейчас начнется цирк. Истопчут все, сроду ботинки не снимут, хоть бы бахилы надели, скоты. Потом замывать все сто лет, ох.

— Открывай давай, че встал-то? — командует Антон, — стоит, главное, блять, с кружкой этой. Тебе кафе тут, что ли? Варенья к чаю принести?

Через пять минут квартира превращается в проходной двор: топот, треск рации, вспышки фотоаппарата, громкие голоса, даже смех. Даню вытесняют на кухню. Антон устроился на подоконнике, поближе к банке с окурками, Даня стоит, прислонившись к стене, скрестив руки; молодой опер с обветренным лицом размашисто записывает.

— …обнаружил примерно в восемь тридцать утра… Признаков жизни не подавал… Веревку срезать не стал… Распишись, — тычет пальцем в строку подписи, диктует: — «С моих слов записано верно» и роспись.

— Под хохлому? — не выдерживает Даня.

— Каво?

Даня качает головой, ставит кривую закорючку.

— Че вы вчера у Насти-то? — вдруг спрашивает Антон, сощуривается от дыма. Даня поднимает глаза, смотрит Антону прямо в лицо — утренний свет из окна безжалостный, яркий, все видно: на подбородке Антона, чуть правее губ, смазанный, едва заметный след

розовой

бледной

помады.

Ах ты сука.

Трогал ее. Губы у тебя сухие, и она целовать не станет, лез к ней своим ртом поганым, дозвонился, значит? Я эту помаду с твоей кожи вместе с мясом срежу, соскоблю с зубов, вот теперь тебе точно, мудак, переживать стоит. Зверь внутри бьется о ребра, воет, щелкает пастью, требует кость сейчас, вцепиться клыками в глотку, вырвать кадык с мясом.

— Че залип? Нормально все прошло? Че делали?

— Да так, — отвечает Даня и наконец поднимает глаза, встречается взглядом с Антоном. — Кроссворды разгадывали.

Красная ручка почти исписалась. Дана ведет бордовым кончиком по строчке: «Про-дам сроч-но… кв. № 9». Что? Дана перечитывает, теперь пытаясь осознать смысл, не выискивая опечатки в слогах. «Срочно. Продам 1-комн. кв. 1-й эт. Состояние среднее, требует ремонта. Торг. Адрес: ул… кв. 9».

Что?

Она отстраняется, промаргивается, протирает пальцем под нижним веком. Нет, не показалось. Улица, дом — мимо рынка, в знакомую арку, вдоль заснеженного двора, где стоит наряженная елка и качели под белыми плотными шапками.

Какое, к черту, среднее?

Дана утром вышла из девятой квартиры — и квартира эта находилась в очень неудовлетворительном состоянии. Чистая — но там же обои черновой ремонт прикрыли. Дана помнила, как еще при Анюте заглядывала в щель двери, пока нерасторопный Даня выходил к ней, — ну хлев, натурально хлев. Ребенку там вообще не место. Темный коридор упирается в тупик встроенного шкафа — в советских квартирах такие везде, деревянные, с белой потрескавшейся краской, — сырой от алкогольных паров воздух раздражает нюх и вызывает тошноту. Даня всегда в какой-то затасканной одежде, с засаленным воротничком, носки сползли, штаны большеватые, всегда обляпанный не пойми чем, щеки грязные. Дана улыбается воспоминанию умиленно — ну лапочка! Висел на дверной ручке, смотрел своими синими глазищами снизу вверх: «А мы пойдем чай пить? Ты приготовишь бутики с сыром?» Маленький и смешной лапочка, жадный до внимания и прикосновений — если бы мог, он бы весь день только и делал, что крутился у ног Даны: «Дана, посмотри», «Дана, расскажи», «Дана, дай руку».

Где тот малыш? Куда его дел этот широкоплечий парень в отглаженных брюках, от футболок которого пахнет стиральным порошком? Взгляд разве что остался тем же — правда же? Таким же голодным.

Утром она собрала в пакет из «Магнита» ночнушку, пару джинсов и блузок, белье на несколько дней и уже через полчаса стояла посреди комнаты бабушки Дани, осматриваясь. Заходить, зная, что Андрея вынесли совсем недавно, казалось чем-то кощунственным, все-таки человек умер — а они живут. Несмотря на отвращение к нему, от его смерти Дане мурашки бежали по загривку — едва ли она верила в потустороннее и мистическое, но в этом все-таки столько неправильного. Теперь, когда отчим умер, Даня вздохнет свободнее — бесчеловечная мысль стыдом жгла щеки, и Дана старалась спрятать ее поглубже. Вряд ли кто-то будет оплакивать Андрея; вряд ли вообще кто-то вспомнит, что такой когда-то существовал. После смерти легко ненавидеть злодеев — настоящих, форменных, вроде Головкина или еще какой мрази, а когда жил человек сорок лет — и ни туда, ни сюда, ушел из мира, и мир стал лучше, то ему даже посочувствовать хочется: чего же ты, Андрей, слова хорошего за жизнь никому не сказал? Руки не подал, не помог? Почему не жил как человек, почему как насекомое — от крошки до капли, только небо коптил? Вот уходят порой люди — оставляют после себя пустоту, которую даже заполнить нечем, ну нет ничего настолько ценного; Андрей же умер — оставил мокрое пятно, которое Даня затер тряпкой.

Честно говоря, Дана готовилась к войне с грязью — натягивать желтые резиновые перчатки и оттирать со стола въевшиеся круги от бутылок, выгребать из углов пыль вперемешку с окурками; она ждала, что придется отмывать и убираться — словом, драить, — но здесь… Ну… Одеяло новое, в хрустящем пододеяльнике, подушка в кипенно-белой наволочке. Пыль везде протерта — и не пахнет бабкой или старьем, пахнет, как во всей квартире, резкой, химической чистотой. Не валяется нигде пустых литрушек из-под «Журавлей» и смятых темных полторашек из-под крепкой «Охоты»; на кухонном столе не стоят закуски и заветренная колбаса; в туалете нет следов рвоты и вообще каких-либо следов — только сверкающий фаянс, рулоны бумаги на бачке и веник в капроне, стоящий в углу.

Словно Андрей никогда в этой квартире не жил.

Даня вился вокруг нее, заглядывал в глаза, суетился, хватаясь то за чайник, то за кружку. Он походил на щенка, который не верит, что его наконец-то пустили в дом.

— Я комнату освободил, Дана, — бормотал он, и ключ дрожал в руке. — Вот, смотри, здесь чисто. И в ванной… Я тебе новое полотенце куплю, щетку… Ты только скажи, если что не так, я переделаю. Я все переделаю.

Трогательный мальчик, который боится не угодить, — Дана даже моргнула. Ей показалось? Приснился ей остекленевший взгляд, кровь на подбородке, горячие руки на ее икрах?

Колено, которым задела арматуру, жгло.

Дверь открывается, и Нина Александровна, культурный обозреватель (и наборщица текстов «купи-продай»), бросает на стол еще пачку объявлений.

— Эти дизайнерам отношу?

— Да, — Дана передает проверенные листки, — отнесите, пожалуйста.

Вытягивает пальцем квадратик офсетной бумаги, смотрит на черно-белое изображение колец на шелковой подушечке. «Поз-дро-вля-ем с Днем свадьбы… Желаем любви» Дана зачеркивает «о» галочкой, в клюве вписывает «а», зачем-то резкой линией перечеркивает слово «любви» — она ведь корректор, она исправляет: никакой любви после свадьбы. Еще и еще, дожимает пасту, пока вместо жирной полосы не остаются бледные, рваные царапины, растирает черту пальцем, протирая газетенку, оставляя на подушечке кровавый отпечаток. «Любви» не стало — на ее месте зияет рваная дыра с багровыми и лохматыми краями.

Мразь.

Сломанный нос? Мало. Надо было раздробить челюсть, чтобы больше не смог рта открыть и имени произнести, чтобы жрал больничную еду и захлебывался кашей, как она захлебывалась слезами все годы брака. Чувство отмщения — пусть небольшого — заставляет улыбнуться, вот где бабочки в животе! Хорошо Даня его ударил, славно, так, что Дима понял, каково это — когда тебя, а не ты, когда над тобой власть, а не ты над кем-то. Даня не спрашивал, за что, не говорил «сама виновата» или «пиши заявление», Даня просто сбил Диму с ног и расквасил нос до кровавых соплей.

Дана закусывает щеку изнутри.

Торг, срочно… Ведь только утром заехала — неужели у Даниила проблемы из-за Димы? Дана выдыхает, откидывается на стуле, глядит в низенькое окошко, выходящее на кирпичную стену. Дима бравировал связями, рассказывая то про дядьку в ФСБ, то родственник вдруг оказывался дядькой в СК, то дядькой в новом, малопонятном центре «Э». Снежок прилип к красному кирпичу, погода вдруг подобрела, стало чуть теплее. Мимо прошли студентки — наверное, договаривались насчет подработки в редакции, — в меховых жилетках, модных уггах, которыми набит «Центробувь». Ах, девочки, думает Дана, получайте пятерки и трудитесь, не спешите сунуть палец в кольцо и шею в петлю.

Дверь снова открывается, впускает шум узенького коридора — дедушка с НЛО снова пришел и доказывает, что у него все письма на руках, в том числе официальная декларация о намерениях с Альфа Центавра.

— Я еще не проверила, — говорит Дана не глядя, снова склоняется над столом и глядит в дыру объявления о чьем-то счастье.

— Ну, в этот раз без штрафа.

Антон отлипает от косяка, закрывает за собой дверь, и в комнатушке становится тише. Дана выдыхает, садится полубоком, подпирает щеку кулаком. Антон приваливается бедром к столу, нависая сверху, достает сигаретку и просто крутит в пальцах, трамбуя табак. Хочет занять руки — нервничает, видно. Еще бы. В тот вечер, когда за Даней закрылась дверь, Дана уснула мгновенно, просто отключилась, как вырубается свет после нажатия на клавиши выключения. Очнулась — в комнате темень, потянулась к сотовому в сумочку, а там с полсотни пропущенных от Антона.

— Че пришел-то?

Тогда или сейчас — Дана не уточняет, она выпрямляется, отвернувшись, смотрит в стол и, как сигарету, крутит ручку в пальцах, играет с колпачком.

— О нас пришел поговорить. Че ты сама хочешь-то?

Дана медленно поднимает взгляд, упираясь в матовую пуговицу на коричневом пиджаке, потом выше — к лицу, закатывает глаза. О нас? Шумный вздох, грудь поднимается высоко, ручка с глухим стуком падает на стол и катится к краю. Какие могут быть «мы», когда до сих пор на шее чудится удавка, когда до сих пор першит в горле и жжет в легких? Возможно ли теперь нормальное «мы», как у всех? Чтобы прогулки по единственной пешеходной улице, походы за фужерчиками в «ПосудаЦентр», одна страница во «Вконтакте» под общей фамилией и милые брелочки в подарок, купленные на бегу в «ЕвроСети», — будет ли? Да и надо ли? Дана снова принимается за руку, переворачивает квадратик объявления и рисует вихри на обратной стороне.

— Да ничего я не хочу, — завитки густые, частые, агрессивные. Хочу, чтобы бывший мой подох, понимаешь? Справедливости хочу. — Покоя, разве что.

— Покоя… — повторяет Антон задумчиво, закладывает сигарету за ухо. — Ольга говорит, он бил тебя? Бывший твой. Че в милицию-то не шла?

А зачем, думает Дана, чтобы слушать, что сама виновата? Слушать аргументы забрать заявление, потому что «завтра, может, помиритесь, а ему статья»? Да и кто бы выпустил за порог, дойти до ментовки? У него же там то ли дядя, то ли друг, то ли кто…

— Да вот вызвала вчера на дом, решила о нападении заявить, а милиция с поцелуями полезла.

— На дом… — Антон поворачивается, берет кружку Даны, вертит в руках, разглядывая белую надпись «Нескафе» на ярко-красной керамике. Трогает вещи без спроса, как вчера без разрешения полез в рот. — Вызвала. Я тебе что, проститутка, что ли? — Дана пожимает плечами, Антон ставит кружку на место. — Ладно тебе. Давай, мир, — он поднимает руки в жесте «сдаюсь», — провожу тебя домой в качестве извинения.

— Дак я ж на машине.

Дана всего на миг стреляет глазами влево. Черт, и прилип же… А она Даню уже обещала забрать после уроков. Уже и как-то развеяться не хочется после той вылазки в клуб. Разве что сходить и прояснить уже эту мутную, неоконченную историю, тянущуюся со школы. Дверь открывается, и в проеме показывается макушка Оли. Увидев Антона, Ольга строит гримасу и брезгливо бросает «Фу, Антон Евгеньич». Голова тут же исчезает.

— Значит, ужином угощу. В центре суши-бар какой-то открылся. Рыба и рис. Говорят, вкусно. Пойдем, а? — мужские пальцы грубо сгребают объявление с дырой там, где держалась «любовь». Он подносит к глазам и смотрит на Дану в образовавшуюся щель. — Даже приставать не стану. Слово офицера. А потом до подъезда проведу — под конвоем пойдешь, не тронет никто.

Дана улыбается тусклой улыбкой, кидает в него ручкой — дурак! Идиот наивный — кто меня тронет, когда у меня нож с берестой в ручке лежит в сумке, ждет ладони? Теперь-то она готова, теперь не застать врасплох, теперь она точно знает: это не машина показалась в потоке, это не просто «цвет, как у него», это точно Дима. Пусть сил действительно ударить нет — есть только нож в сумке, острота лезвия, но этого уже достаточно, чтобы стать спокойнее.

В это время, в квартале от редакции, в квартире номер девять, Даня готовился встречать Дану. Сегодня, на счастье, ко второй смене, поэтому времени много. Прибрался он в тот же день, как Андрея завернули в его же засаленное тонкое одеяло и, уложив на брезентовые носилки, вынесли в «газельку» с надписью «Ритуальные услуги» на борту. Ребята не церемонились: ручка выскользнула, и башка покойника сбрякала о порог квартиры. Потом парень чуть старше Дани вернулся и потребовал пятисотку за заботу — Андрей залез к нему в карман последний раз. Проводив гостей, Даня в первую очередь вымыл пол на кухне и в коридоре — руками, а не шваброй, чтобы дочиста, с силой отжимая тряпку в пластиковое пятнадцатилитровое ведро, которое досталось вместе с груздями от соседки напротив, той, что скончалась еще в седьмом году. Потом, конечно, комната Андрея — господибожемой, ну как может засраться человек! В нос ударило так, что заслезились глаза. Пахло гниющим заживо человеком, кислой, нестираной одеждой, застарелой мочой.

Масштаб при свете впечатлял — Даня встал в дверях, прикрыв рот рукой и с брезгливостью рассматривая этот пиздец. Посередине — тонкий ватный матрас в бурых и желтых разводах. Здесь Андрей потел, здесь пил и разливал спиртное, здесь мочился под себя, когда отрубался в алкогольном обмороке. Рядом — несколько пятилитровых «сисек» «Багбира» и батарея темного пластика крепкой «Охоты» на два с половиной литра вперемежку с прозрачным стеклом водки. Некоторые пустые, некоторые — с мутной желтой жидкостью, и Даня едва сдерживает рвотный позыв. Вот сука, ссал прям тут. Обои черные от курева — все-таки дымил в комнате, подлец, — на пыльном подоконнике высятся горы посеревших бычков.

Стянув с себя футболку и обмотав ткань вокруг лица, Даня вошел, чувствуя, как подошва тапочек прилипает к полу на каждом шаге. Рука в плотной перчатке сжимала черный плотный пакет на двести литров.

Спустя три смены перчаток комната перестала выглядеть как свинарник, матрас отправился на помойку. От Андрея не осталось даже мусора.

Пары смеси «Санокса», хлорки, уксуса и лимонной кислоты выжгли слизистую в носу, горле — и кашель до сих пор рвет легкие. Даня открывает дверцу интеллигентно урчащего «Электролюкса», раскладывает продукты. Погода кажется теплой только из дома, пока глядишь на снежок, прилипающий к стенам, но на деле из-за влажности мороз жуткий. Даня вытирает текущий с холода нос и кладет на полку куриное филе на подложке. Потушит на ужин в томатной пасте, отварит макарон, сделает бутерброды с сыром — его подплавит в духовке, чтобы стекал по ребру батона. Закашлявшись, Даня вдруг морщится от позора, вспоминая, как застыл перед вывеской «1000 мелочей», — на полном серьезе планировал зайти и купить свечи. Ха-ха! Свечи, блять, и курица с макаронами.

Чересчур. Подумает, что я щегол какой-то.

Пальцы нащупывают в пакете бумажную коробку. Мюсли, с шоколадом и фундуком, стоит такая триста с чем-то рублей. Для Даны — не жаль вообще, ни семи тысяч на цветы, ни трех сотен на завтрак, он бы вообще деньгами ей слезы вытирал, как платочком. Это ведь просто бумага, только вот побольше бы таких бумажек в кошельке, а то похудел с такими тратами. Но ничего. Скоро налички на все хватит. Даня ставит мюсли на стол, к банке кофе. Денег не жалко — жалко, шкафов нет, как у Даны дома. Вот бы она вышла к нему, теплая еще ото сна, с красной полосой от подушки на щеке, вот она потянулась за мюсли, встала на цыпочки — и футболка бы задралась, обнажая белье, и Даня бы сел на колени, повел ладонями с напряженных икр к бедрам, прижался губами к молочным и мягким ягодицам.

Ах, Дана, у меня к тебе такой голод! Я бы кусал, пил — пировал, широким ртом вел, вкус слизывал, растирал языком о нёбо, я бы тобой наелся вдоволь. Блять, ну за что эта пытка! Почему так корежит, откуда ломка? Ты ведь теперь в моей квартире!

Даня прижимается лбом к косяку двери, ведущей к бабушке в комнату. Он не помнит, как тут оказался, — просто мягко и деликатно хлопнула дверца холодильника, и ноги сами понесли к покойной бабке под дверь. Дана пришла утром, бросила на диван пакет из «Магнита», обозначила территорию — и теперь нельзя туда, теперь эта дверь ведет к Дане в комнату.

Ключ в кармане весит тонну, ключ жжет кожу сквозь ткань кармана — и ключ оказывается в руке.

Запереть.

Завладеть.

Зацеловать.

Дождаться, когда локоны темным нимбом разложатся по подушке, повернуть ключ, положить на язык — сглотнуть, чтобы упал в желудок, окислился и разрушился.

Пол скрипит, когда Даня входит, переступая с пятки на носок. За стеклами чехословацкой стенки, где раньше звенели салатницы и фужеры, теснятся книги. Воздух — колючий, Даня выморозил комнату, чтобы стало свежо, открыл окна настежь. Ковер глушит шаг, и Даня замирает посреди комнаты, уставившись на диван. Тот застелен новым, хрустящим бельем, вызывающе белым в сравнении с пожелтевшими от времени обоями. В руке зажат шарф, он теплый, он пахнет дорогим парфюмом, он снят с шеи Даны и еще помнит аромат молочной кожи. Сладкой, как мед и взбитые сливки. Даня медленно, как во сне, подносит шарф к лицу, вдыхает шумно, зарывается носом, прикрывает дрожащие ресницы, и его ведет — как же, блять, голову ведет.

Пальцы подрагивают, шерсть колет щеки, Даня высовывает язык — сладкой, как мед и взбитые сливки, — касается кончиком ткани, ведет плашмя, приглаживая ворсинки. Язык прячется между влажных губ, за стеной зубов, взгляд плывет, колено медленно опускается на постель. Даня ложится боком, кладет шарф на подушку, рядом с лицом, губы дрожат — и он делает жадный вдох, рука ныряет под черту ремня, пуговица давит кожу. Молния жужжит, расходится, член ложится в ладонь — тяжесть органа, нежность плоти; твердость камня и жар костра, все сжирающего внутри. Пальцы сминают в кулак головку, ведут вниз, до лобка, скользят подушечками по вздутым венам, несущим к навершию кровь, поднимаются снова и нить уздечки дразнят. Даня жмурится и скулит, закусив губу, шерсть шарфа колется и кусается, трет щеку до красноты, и хочется плакать,

говоришь, что я маленький, но быть большим = уметь принимать решения, и я все решил, я люблю тебя, Дана, так люблю, ты и представить себе не можешь! Мне так хочется быть в тебе, в тесном бархате жара внутри нутра, хочется быть над тобой, в черноте твоих глаз тонуть, быть с тобой — негу с плеч, нежность с губ ртом своим зачерпнуть. Скажешь — школьник, и не могу описывать книжно, пафосно и красиво, чувствовать глубоко; но кожа твоя — сладкий мед и белое молоко; я у колен твоих падаю наповал — я колени твои вечность бы целовал;

стон застревает в глотке, Даня хрип сглатывает, давится слогом: «не отдам никому» по кольцам трахеи скользит наружу, он рот затыкает шарфом, утыкается в шерсть лицом. Судорога сводит икры, ток поднимается с ног, выжигает круги под веками, и Даня точно знает, чего стоит жар в аду, что значит огненная геенна –

я в этом костре столько лет страдал, слушая треск поленьев, чувствуя пламя внутри костей, что теперь — о, Дана! — теперь ты сгоришь моей! Я приучу тебя к ласке, я научу просить, ты станешь больной, зависимой, на любовь мою взглянешь, как в зеркало, и я повалю тебя на постель, раздвину ножки твои коленом, нырну под платье, и все, что нужно, — это твои целовать ключицы, бледную шею и след удавки; глубину ямки яремной исследовать языком, быть нежным, ласковым, но и грубым тоже –

рука ведет сверху вниз, быстро крадет сантиметры кожи,

Даня кончает толчками и заливает джинсы.

Дыхание лаем срывается в стылый воздух.

Он поворачивается на спину, в потолок глядит, грудь ходуном ходит. Даня прячет обмякающий член в трусы. Вдох-выдох-вдох, тело горячее остывает.

Безумие оборвалось на остром, колющем пике, и Даня прикрывает глаза ладонью.

Холодный дневной свет путается в шторах, и яркость освещения контрастирует тем ночам, когда Даня лежал на изрезанном матрасе в своей комнате и смотрел сквозь бетон на постель Даны, туда, где она должна спать. Лежал, приоткрыв пульсирующие, искусанные губы, блестящие от слюны, и мучил изнывающий уже член, представляя позы, тесное тепло, жадный ротик, зубки и язычок за зубами — и ночь сменяла ночь, и фантазия скоро станет реальностью. Он для этого все сделает, до конца дойдет, не споткнется даже.

Больной. Отбитый наглухо. Конченый. Костя говорил, что расскажет учительнице, что Даня псих, что ненормально это — так любить, что это болезнь, а не любовь вовсе, что адекватные люди так не любят; говорил, что расскажет учительнице и та сдаст его в психушку — и тогда Даня никогда не увидит Даны. Даня жалел Костю, и это чувство он задушил — видел, как оно гасло в преданных щенячьих взглядах, когда он учился убивать лучшего друга.

Заткнуть.

Задавить.

Заглушить.

Жалость в себе уничтожить всего сложнее, и часто это чужими руками делается — Андрея, Ани, — Даня лишь добивал остатки; потом, держа за мягкие шкурки, убирал кровавые тельца в пакеты-майки и прятал в углах заброшки; потом, чиркнув спичкой, бросил огонечек в тряпки, смоченные в бензине, прямо на детскую руку, торчащую из-под мокрых от крови лохмотьев футболки.

Кость фантазии обрастает мышцами, массой, плотью — и если для этого надо грязи напиться, Даня досыта нахлебается.

Будет утро — и будет тепло от тела, будет полоска от простыни на спине, поцелуй в плечо, щеку, по линии челюсти, будет завтрак, будут объятия до боли в ребрах, будут признания.

Все будет.

Не возможно, не может быть, не наверное и скорее всего; без гребаного если — только когда.

Поднявшись, Даня смотрит на смятую простынь. Здесь Дане станут сниться сны — и это только первый шажочек к той реальности, что он готовит, это только репетиция семейной жизни; а ведь однажды они станут семьей, нормальной, как у всех, когда от отца не несет перегаром так, что хочется сблевать, когда мать не валяется в желтой вонючей луже, когда детей не затыкают табуретом и железными кружками. Семья Дани и Даны — это дом, пахнущий едой, да так, чтобы слышно на площадке; это торт со свечами и гора подарков в шуршащей бумаге на праздники; это нежность касаний в кончик носа, это поцелуй в шею; это держаться за руки и катить коляску, откуда доносится детское лепетание. Детей нарожают столько, сколько она захочет, маленькие, теплые, с раскосыми глазами и, если повезет, с его светлой макушкой.

Ребенок — самая надежная цепь, хорошо, что Дима не дошел до этого своим бедным умом. Даня улыбается сам себе.

Сперма подсыхает, стягивает кожу тонкой пленкой под пупком, Даня поправляет футболку, брезгливо морщится, поднимается с постели рывком, и, не застегивая джинсов, идет по темному коридору в ванную. На новой бельевой веревке сушится полотенце для рук, на раковине — пустота, только его щетка стоит в стакане. Ни тонального крема, ни скраба с абрикосовыми косточками в зеленой упаковке, который Даня видел у Даны дома, — как будто ее вообще тут нет. Пришла, бросила пакет с вещичками, а собираться к себе планирует подниматься? Как в ночлежке, значит? Даня ухмыляется краешком губ, уходит на кухню и возвращается с упаковкой зубной щетки, вынимает из пластика, ставит в стаканчик. Нет, любимая, никакого туда-сюда, ты здесь надолго — сначала на сегодня, потом на завтра, потом я оставлю тебя здесь навсегда. Вот уже и щетка здесь — он осторожно поворачивает головки друг к другу, и щетинки соприкасаются.

— Целуйтесь, — шепчет он, и правое веко залипает так, что его приходится открывать пальцем. Завтра Даня войдет, пока она чистит зубы, посмотрит в зеркало, их взгляды пересекутся — и она, наконец, взглянет на него с той нежностью, что он столько лет выпрашивал.

Кран выплевывает воду, и ледяная струя журчит, падая в ладони. Даня остужает лицо, плещет в щеки и лоб морозом, выпрямляется. Мутное зеркало в ржавых трещинах показывает рослого парня с пшеничной макушкой и голубыми, как байкальский лед, глазами. Рама едва вмещает плечи, усталость лежит тенями под нижними веками, на скуле вокруг ссадины разросся синяк, спинка носа перечеркнута пластырем, рана на подбородке покрылась шершавой коркой. Даня касается рассечения и даже не морщится. Это отражение матерого, сытого зверя, и как-то надо вернуть мальчика. Он пробует поднять уголки губ — и это оскал, ухмылка, полная издевки, желания схватить, усадить на стиральную машину и встать меж ног.

— Ты, — шипит волку в отражение, — терпи.

Выдох шумный, жадность не желает прятаться, жадность молит владеть, жрать, вжимать в стену. Даня хмурится. Щенок вырос, морда раздалась в ширину, клыки мешают сомкнуть губы. Он цокает языком, машет рукой на зеркало — ну и черт с тобой. Пусть будет так. Специально не выходит — просто с Даной как-то само получается это чудовище прятать. Душ принимает быстрый, забирается в ванну с потемневшим дном, поливает себя сверху лейкой, кипяток хлещет по распаренной коже.

Через час уже Даня стоит на остановке. Ветер усиливается, наращивает злость, колючесть, пробирается под куртку, зубами щелкает по щекам. Даня шмыгает, вытирает нос рукавом. Мимо, чадя седым выхлопом, пролетает «ПАЗик», полный людей, как бочка с селедкой. У ларька на остановке в дутых пуховиках и шапках, держащихся на ушах, трутся местные, на обледеневшей скамейке в розовой луже валяется черно-красная банка из-под «Ягуара». Даня чувствует сладкий химический аромат отравы, машинально морщит нос, пластырь поднимается выше, и парень внутренне стонет от боли из-за неаккуратного движения. Группа девчонок в коротких пуховиках и с щедрым мехом на воротнике слушает на розовом слайдере какую-то попсу про фильм не о любви; одна уже стучит зубами, челка заколота назад, ветер обдувает бледное от тоналки лицо. Наконец, подъезжает автобус, Даня заходит, сыплет четырнадцать рублей в ладонь кондуктору и встает, взявшись за ледяной поручень. ПАЗик подпрыгивает на каждой колдобине разбитого асфальта, окна запотели от дыхания.

Хотелось бы, конечно, с Даной добраться — только она на работе, но они обменялись номерами и договорились, что он позвонит, и она после уроков его заберет, значит, ждать осталось недолго, чуть-чуть совсем, буквально там ответить, тут дать списать, с этим поздороваться, с тем, и можно домой, сесть в «Пежо», потянуться к магнитофону — и чтобы Дана тянулась тоже и чтобы кожа коснулась кожи.

В школе уже горят темно-желтым окна, на крыльце, как всегда, тусит стайка старшеклассников, пацаны курят, пряча оранжевые огоньки в покрасневших от мороза кулаках с побелевшими костяшками, школьники первой смены довольные и розовощекие торопятся домой так, что рюкзаки подпрыгивают.

— О, Дань, дарова, — зажав сигарету в уголке рта, Леха отлепляется от стены, протягивает руку, Даня отвечает коротким рукопожатием. Парень бросает взгляд на сбитые костяшки, но быстро возвращает глаза к лицу. — Че-то я отрубился тогда, у Настюхи-то, как посидели-то?

В темных глазах искрится тот самый вопрос — засадил? дала? — Даня пожимает плечами вместо ответа.

— Да так. Нормально посидели.

Точно. Настя. Она же здесь, в школе, никуда не делась, маленькая дрянь. Он уже в счастье своем и забыл, что в этой мозаике есть уродливый пазл, который ни в один паз не входит.

— Тихушник, а, — Леха выдыхает дым через нос, толкает локтем Вадика, и тот гыгыкает. — Слышь, ты матешу сделал? Дашь списать?

Даня ставит рюкзак на поднятое колено, молния жужжит, и он тянет смятую тонкую тетрадь в клеточку с зеленой обложкой. Можно общую завести, на 48 листов, но сейчас все так дорого стало — особенно розовые букеты и мюсли с шоколадом и фундуком. В гардеробной Даня снимает шарф Даны, убирает в рукав куртки, вдохнув напоследок, поправляет свитер, пластырь на носу. Настя подходит сзади: сначала в ноздри бьет запах табака и розовой, химозной клубники, затем — мятного «Стиморола». Девчонка виснет на его локте, и Даня краем глаза замечает Юлю и Дашку, которые крутятся перед зеркалом — или делают вид, что крутятся.

— Привет, — шепчет Настя, и к горлу поднимается брезгливость — такая густая, что ее хочется сплюнуть на пол, как мокроту, и Даня закашливается. Химия после уборки все еще першит в глотке.

— Не на людях же, Насть, — он жестко освобождает руку и вешает куртку, снимает номерок.

— Дань, ты чего? — она закусывает нижнюю губу, так плотно замазанную тональным кремом, что та почти сливается с кожей. У Юли, что ли, научилась? Только сейчас Даня замечает, как та постаралась вырядиться: и эти джинсы в облипочку (аж стразы на бедрах искрят), и кофточка по талии с треугольным вырезом, и сапоги — снова осенние, на каблучке. Все такое простое, но точно идущее по изгибам — Настя всем видом просит: «Трахни меня прямо здесь», и Даня, усмехнувшись, качает головой.

У зеркала становится тихо.

Юля, упакованная в плюшевый спортивный костюм, подносит к губам кисточку блеска для губ, да так и замирает розовым пятном, Даша перестает рыться в сумке, поднимает густо подведенные черным карандашом веки, переглядывается с Юлей и тут же отводит глаза. Юля подкрашивает губы, Даша достает расческу и притворяется, что очень занята начесом челки.

— Иди в класс, — командует Даня, — мне позвонить надо.

Настя зло поджимает губы, но бредет к девчонкам, виляя жопой. Конечно, это лишь намек на новые требования маленькой шантажистки. Теперь и в школе, и дома — держаться за руки и обниматься, показывая всем, кто тут с кем спит. Подхватив сумочки, троица направляется к выходу — курить пошли. Курить и, сжимая тонкую папироску с розовым фильтром, обсасывать случившееся. И на что Настя рассчитывала? Думала, теперь встречаться начнем, любовь-морковь, как в этих демотиваторах, которым она в «Одноклассниках» классы ставит? Вспомнив бешеные глаза, безумный шепот, Даня морщится. Точно чокнутая. Помешанная. Он закидывает рюкзак на плечо и поднимается на второй этаж, к столовым, чтобы спрятаться в уголке. Он не врал — ему действительно нужно позвонить.

Забившись в угол, Даня находит в журнале звонков 3 — это отдаленно напоминает ему сердечко, вроде такое себе ставят в ники девчонки в классе. Ему это кажется миленьким, но стыдным, поэтому он прикрывает экран ладошкой, хотя никто не увидит точно. Прижимает «Сименс» к уху плечом, ставит рюкзак на подоконник и перехватывает сотик рукой. Длинные гудки раздражают слух, наконец, они обрываются.

— Алло? — голос Даны приглушен, и на фоне Даня слышит шум редакции — люди галдят, пищит микроволновка, этот опять про свое НЛО. Даня хмурится. Почему ты вышла в коридор?

— Дана, это Даня, — ему так нравится, как их имена звучат рядом, что он улыбается как дурак. — Ты как сегодня? Все в силе? Я приготовлю ужин, ты, наверное, устала?

Тишина в трубке заставляет уголки губ опуститься, сползти в кривую ухмылку. Даня ковыряет ногтем замазку на окне. Почему ты вышла в коридор? Почему простой вопрос заставил замолчать?

— Данечка, я сегодня не смогу… Меня одноклассник в кафе позвал, мы посидим чуть-чуть, ладно?

Отпрашиваешься, что ли? Торжество сменяет ярость. В кафе, значит? Вот я чучело, блять, свечи хотел купить, ужин готовить. Знаю твоего одноклассника, та еще мразь. Только за твоей юбкой и гонится, больше ничего не надо — три трупа вокруг меня, а ему и дела нет, лишь тебе в рот языком залезть.

— Одноклассник? — голос у Дани бархатный, мягкий. — Я тебя встречу.

Он не произносит прямо — но Дана верно слышит: «Дима тогда тебя у дома ждал».

— Да не надо, Данечка, он до подъезда обещал проводить.

Антон. Штопаный ты… Значит, проводит? Сначала всю ночь кроссворды гадали, а теперь он тебя в кафе зовет? Даня давит на стекло пальцем, и оно лопается с треском, расползается прозрачной паутиной. Это игры пора заканчивать. Что с того, что он тебя целовал? Я тебя у мужа готовился украсть, а тут — тю! Так, ерунда, один раз за поцелуем к тебе полез. Подумаешь! Разве одним поцелуем можно к себе девушку привязать? Нет! Нет! Нет! Крепче ремней только кровь свяжет, это священнее, чем елей; крепче ремней только кладбищенская земля на пальцах, только одна на двоих вина — и если сейчас ты закон выбрала, я заставлю тебя изменить решение.

Убивать следователя — глупо пока, но я знаю, как помочь тебе выбрать сторону.

— Хорошо, — отвечает беспечно, хотя сердце ломает ребра. — А ты во сколько дома будешь?

— Часов в десять, Данечка, ты ложись, не жди меня.

В десять? Так поздно?

— А я у Лехи буду, еще позже вернусь. Просил меня подтянуть по матеше… — Даня пустым взглядом глядит на улицу — там, за углом здания, Настя уткнулась в плюшевое плечо Юли, и та гладит толстой ладошкой по вздрагивающим плечам. — Ты мне открой, ладно? Я дверь так, захлопнул, думал, заберешь меня, не стал ключи брать.

— Договорились, Даня.

— Договорились, Дана.

Короткие гудки звучат не в динамике — в голове, с этим звуком срываются тормоза. Громко дребезжит звонок, разрывая барабанные перепонки. Даня разворачивается и направляется в класс информатики. Внутри, ему кажется, все черным-черно, все выжжено — Даня в подробностях представляет, как Антон прижимался сухими губами к дорожкам слез на бледных щеках, и челюсть сводит. Перед железной дверью, выкрашенной в серый цвет, Даня останавливается, делает вдох. Он стучит и приоткрывает слегка, заглядывает внутрь.

— Людмила Николаевна, можно? — Даня улыбается мягко, застенчиво почти. Класс пустой — хорошо.

— Даня? — преподавательница поднимает голову от тетрадей, поправляет очки. На мгновение щурится: опять побитый, вроде давненько уже отчим мальчонку не трогал, с парнями подрался что ли? — Привет. У вас же русский сейчас.

— Да, знаю. Я не прогуливаю, честно, — улыбка становится виноватой, — я отпросился. Мне проект по физике позарез нужно доделать. Вам Любовь Ивановна не говорила? Переходные процессы в электрических цепях, для областной олимпиады. Я компьютер займу? В углу, не помешаю вам.

— Конечно, — Людмила Николаевна указывает рукой в конец класса и снова опускает голову к тетрадям. Ладно, не жалуется если, значит, нормально все? — Выбирай любой.

Даня проходит в самый конец, ставит рюкзак на место рядом, жмет кнопку на блоке, стоящем на столе, и системник завывает. Даня ждет, пока загрузится черный экран и четыре разноцветных огонька соединятся в значок «Винды». Переводит взгляд на стену — там выцветшие плакаты с устройством ЭВМ и правилами техники безопасности, которые никто никогда не читал. Синь рабочего стола режет мозг, от мерцания слезятся глаза, Даня щелкает массивной белой мышкой по значку e, запускает «Интернет Эксплорер». Курсор мигает, приглашая начать. Пальцы медленно стучат по пожелтевшим клавишам, набирают в строке поиска «Одноклассники». Синий кружок загрузки кружится вечность, когда на странице открывается оранжевый баннер с приветственным белым текстом «Давайте общаться!»

Давайте, думает Даня, пишет в имени и фамилии No Name, в графе интересов — «охота». Он закатывает глаза, когда с баланса за активацию аккаунта списывается тридцать рублей. Ну, пиздец. «Вконтакте» хоть и бесплатный, но вряд ли там есть нужный человек, но здесь, в этом оранжевом болоте… Даня вбивает под лупой «Дмитрий Бахтин» и довольно быстро среди фотографий находит — его Даня очень близко рассмотрел, правда, кровь залила детали. Дима стоит на фоне черного «Лексуса», руки — в карманах пальто, на губах — ухмылка человека, думающего, что схватил бога за бороду. Даня кликает на профиль и утыкается в кирпич «Страница открыта только для друзей». Друзей? У таких тварей, как ты, не бывает друзей, только подельники. Он жмет «Добавить в друзья» (вот это ирония!) и в открывшемся поле пишет сообщение.

«Дмитрий, добрый день. В данный момент нахожусь в похожей ситуации, поэтому счел нужным вам написать…» Текст должен выглядеть так, будто пишет человек, который жаждет наказания для изменщицы. Даня хмыкает. С Антоном, значит, в кафе идем? «Брошенки должны помогать друг другу. Я знаю, где сейчас ваша бывшая жена».

Отправить. Рядом с фото появляется оранжевая точка. Ага, на сайте. Дима не стерпит унижения, «брошенка» войдет занозой в палец, его раздутая гордость лопнет от укола, его вещь не пылится дома на полке. Рядом с белым конвертом появляется зеленый кружок с единичкой.

«Слышь, ты че, мразина?»

Конечно. Агрессия — единственный способ общаться с миром. Даже когда сам находишься ногой в могиле — потому что еще не чувствуешь, как под стопами осыпается рыхлая кладбищенская почва.

«Инфа откуда? Если это разводняк — я тебя по айпи вычислю и закопаю»

Легкая улыбка трогает губы.

«Я поклонник ее, можно сказать. Пришел к ней с цветами, а она вещи переносит к сопляку какому-то. Обсуждали вас громко. Та же улица, тот же дом, только квартира № 9».

Ты ведь еще чувствуешь, Дима, как удары сопляка саднят в зубах и сломанном носу?

Выдох.

«Где-то в 22:15 Дана будет там. Просто позвоните, и она откроет».

Под вечер погода совсем испортилась. Тепло, которым еще дышал день, выстудилось, влажный снежок стал легким и хрустким, перестал липнуть к подошве, с неба валит белым. Кожа сапогов скрипит на каждом шаге, когда Дана ступает на крыльцо подъезда. На улице дышится, щеки покраснели, налились морковным румянцем то ли от мороза, то ли от стыда. Как и обещала, она возвращается к десяти; почему-то ей неловко, что пришлось отказать Даньке и пойти с Антоном, какое-то чувство неверного выпало в осадок, но сделанного не воротишь. Дана вжимает голову в плечи, и мех шубки щекочет нос. Она осматривается — ни знакомой машины, от вида которой останавливается сердце, ни кромки пальто за елкой, ни белозубой ухмылки во мраке арки. Может, в самом деле оставит ее теперь? Может, теперь, когда есть защитник, то и покой начнется? Антон прочищает горло, и Дана вздрагивает.

— Ну, как обещал… — невесело бормочет он и прячет озябшие руки в карманы куртки. Дане кажется, что перед ней десятиклассник, который едва отбился от девчонок, чтобы провести с ней вечер. — Проводил. Ты, если передумаешь…

— Не передумаю, — перебивает Дана. Зачем это все? Сейчас бы от бывшего отвязаться. — Я уже не чувствую давно ничего, все это во мне убито.

Даня сказал: нравишься просто, и она ответила тем же; только Даня ребенок еще совсем, мальчик, ему об учебе думать надо, а она тетка взрослая, старая уже, зачем ему это все?

Ребенок? Мальчик?

Ему восемнадцать, и пугает не математика, не разница в датах рождения, пугает смена ролей — вот прошлое, и она спасает его, вот настоящее, и он — ее.

Пугает? Лгунья!

Метр в плечах и два — в росте, его не воспитывать хочется, а лечь у ног — и пусть тенью от мира скроет.

Он — ее.

Даня сказал: нравишься просто, Даня домой позвал, Даня сломал нос бывшему. Это не бабочки в животе, не крылья за спиной и прочая чушь; это — стоять перед школьной влюбленностью, а в мыслях придумывать оправдание поласковее для другого мужчины.

— Ну, значит, прощай? — Антон достает из кармана сигареты, стучит по дну пачки, выбивая сразу две, мнется, как мальчик, не глядя в лицо. — Че, даже не поцелуешь напоследок?

— Не поцелую, Антон, хватит. — Дана опускает глаза, рассматривает квадратный мысок ботинок друга. Еще не хватало, чтобы Данька в окно увидел. — Значит, прощай.

Ледяное железо двери обжигает руку, домофон обычно пищит громко, темный подъезд будит, но сегодня ни писка, ни звука, дверь открывается без замка — опять сломали; Дана чувствует, как свербит в лопатках. Пальцы ловким движением снимают блокировку с «Нокии» — большой давит на клавишу «вверх», круглое желтое пятно от фонарика ложится на разбитые ступени. Свет в подъезде появляется с перебоями; столько раз и в управляшку обращались, и сами жители ставили лампочку, да только, наверное, гости тети Нины все расхлопывают, или еще бывает, приходят типы сомнительные греться у батареи, такие — с изрытыми лицами и коричневой гнилью на зубах, они ставят на подоконники бутылки с «Виноградным днем» и, громко матерясь, бегут рыгать на снег. Их в подъезд пускает тетя Нина, потому что покупатели, но они из привычки все портить лампочку разбивают, дети ночи несчастные.

Тень, что ли?

Дана оборачивается и, никого не найдя в темноте, продолжает шаг, и ей все чудится, что кто-то за ней по пятам идет. Неясное чутье опасности царапает ноготком сердечко, разворачивая рану: сейчас нападет со спины, накинет шнур на шею, и воздуха в легких станет мало, и Дана упадет на колени, захрипит.

Это Дана уже потом узнала, почему шрам за ушком — ей папа сказал, когда объяснял, из какого пекла его девочка выбралась: перекрыть воздух в трахее нереально почти, так не душат людей, хотя такому кабану, конечно, под силу. Дима действовал наверняка — пережать кровоток в сонной артерии, и все, потом только в гроб ложись. Игорь повернулся в машине всем телом — и улыбка сползла с лица. «Дочка, этот урод тебя убить хотел, — и Дана видит, как на шее вздувается вена, хотя внешне папа — само спокойствие, — я с ним поговорил по-мужски, но Дана… Если тварь эта снова покажется на горизонте — ты должна сказать».

Чувство вины проросло корнями — кое-как выкорчевали, и то вроде остались еще побеги. Столько раз вопрошала зеркало: «За что? Почему? Что я сделала?», только отражению сказать было нечего. Спроси у жука, которому отрывают жесткий панцирь, чтобы добраться до крыльев, — что он ребенку сделал? У гусеницы, которую лопнули пальцами, — чем она заслужила? В маленьком аду, названном домом, Дана ощущала себя букашкой, которую мучили иголкой из любопытства и потому, что могут.

Наверное, стоило сразу, как только машина Димы мелькнула тогда в потоке, сказать папе, что не почудилось; что он тут, наверное; что идет за ней, чтобы закончить начатое. Поздно уже. Если до встречи с Даней Дима просто пришел за своей вещью, то сейчас он вернется, чтобы кровью замыть унижение. Пусть возвращается, смеется Дана, теперь заходить в подъезд вовсе не боязно, теперь Игоря пустяком этим беспокоить — нет! Папа и так настрадался с нею.

Есть Даня и тяжесть ножа в ладошке, и монстров нет под кроватью больше.

Ключи холодные после улицы, дверь квартиры выдает бедность — обитая бордовым дерматином, в темных линиях трещин. Почему Даня все же решил продавать жилье? Впрочем, ответ может быть и не связан с Даной: едва ли эти стены хранят теплые воспоминания. Сначала смерть бабушки, потом — Анюты, сейчас вот — Андрея… Да и само детство — чаша с горем, вприкуску с ужасом. Так дети жить не должны. Даня просто стал очень взрослым, ему есть восемнадцать, там, кажется — Дана не знает точно, — после смерти владельца полгода исполняется, и по документам уже Даня хозяин квадратов… Наверняка ведь подсуетился, парень не просто умный — башковитый, соображает быстро. Дана вздыхает.

Нравишься просто… И в вуз хотел поступать тут же… Может, просто планирует взять поприличнее студию? Вполне. Сейчас евродвушки популярны очень — советские КГТ в обертке подороже. В эту столько вбухать надо, чтобы она приемлемый вид приобрела. Причем Дана еще в комнате Андрея не бывала — там, наверное, вообще полундра.

Почему я вообще об этом думаю?

Продает — и пусть, сам себе хозяин, взрослый парень уже, не вечно же ему за юбку Даны держаться? Неужели обидно, что бросает одну с проблемой, что забыл про нравишься очень, про вдох над ушком и поцелуй в щеку?

Дана рывком захлопывает дверь, чтобы за ней никто не заскочил, светит в темном коридоре фонариком, ищет выключатель.

Обманывает она Антона, когда говорит, что ничего, кроме покоя, не хочет?

Так нет же, правда. Рядом с Даней спокойно, думает Дана с улыбкой, он, наверное, голодный с гостей вернется, вот бы приготовить что-нибудь. Надо бы в холодильнике проверить, что есть из съестного. Свет зажигается тусклый, и розочки на обоях кажутся увядшими. Дана прячет сотовый в сумку, стягивает сапоги, вешает шубку. Тут, в нищете, чувство дома как-то острее ощущается. Наверное, напоминает деревню — еще до папы, там маленький домик с деревянным полом, выкрашенным в ржавый цвет, половички, которые летом стираешь на речке хозяйственным мылом, диван, такой твердый, что после сна немеет тело, подушки — на них спать невозможно, потому что перо стержнем утыкается в щеку или затылок. Бедно — но тогда мама заливала сухари кипятком, резала туда лук, сбрасывала шмат густой сметаны с ложки, и это было самым вкусным блюдом на свете. Дана, наверное, ничего вкуснее сухарницы еще не ела.

Дребезжащий звонок прошибает током.

— Даня, — шепот срывается в тишину, она открывает дверь. Не глядя в глазок — там едва ли видно, и это Даня домой вернулся.

Ударом сшибает с ног.

Тяжелый кулак прилетает в скулу, боль разрывается в голове — будто кто-то прыгнул на надутый воздушный шар. Перед глазами — белая вспышка, которая тут же становится черной, в ушах звенит. Рот наполняется кислым железом. Сколько прошло? Секунда? Вечность? Сумка валяется рядом, выплюнув помаду и зеркальце. Там, внутри, спасение — Антон не мог уйти далеко, рука сама к «Нокии» тянется. Тень черная, точно туча, закрывает свет. Дима нависает ожившим кошмаром, лицо перекошено уродливой злостью.

— Уже завела кого-то, шалава? — хрипит чудовище, — поклонник твой сдал тебя. Хахаля тут нового обхаживаешь, дрянь?! Он тебя провожал?! Говори, сука!

Дверь открыта — но напротив пустая квартира, пустота не заметит шума, не позвонит в милицию. В грудь прилетает боль, господи, он ногами меня забьет, пальцы шарят по полу, — помада, зеркальце, — из разбитого рта тянется красная нить. Дима грубо хватает волосы, заставляя поднять лицо.

— Я тебя предупреждал, мразь, жди гостей, живой ты от меня не…

Мужская рука взлетает за новым ударом — женские пальцы нащупали бересту.

Лезвие прячется в горле на треть, теплая кровь обжигает ладонь.

Что это? Откуда вода здесь? Почему горячая? Красная почему?

Он умер?

Сдохни!

Рука тут же стремится закрыть дыру, Дима клокочет что-то, булькает, ужас в глазах дрожит. Он грузно валится на колени, яркая алая струйка фонтаном пробивается через пальцы, розы на стенах расцвели багряным. Дана круглые глаза переводит к лезвию — трусит не просто кисть, тремор идет от локтя. Вдохи переходят в всхлипы судорожные и частые. Почему крови столько? Откуда? Что я сделала? Это сон? Он умер? Сдохни! Снова сладкий сон о реванше, где не он над ней, а она над ним? Почему ощущается живо, почему на ладонях теперь мокро, почему рукоять скользит?

Чужие пальцы сжимают лезвие.

— Даня, — снова шепот срывается в тишину, она поднимает руки, тянется за объятием.

— Дана, — он улыбается белозубо, вниз не глядит даже, ее ладошку слегка сжимает. Теплая и живая, вот и я, Дана, и я тебя обожаю.

Дима уже отползать начал — опустился на четвереньки, руку прижал к горлу, держит жизнь внутри, путается под длинными ногами. Еще один таракан. Он пытается пролезть к двери, открыть, им движет один инстинкт — сбежать, спастись, наверное, думает, что все кончилось: добро побеждает зло и позволяет монстрам в тенях скрыться. Ведь добро милосердно, в фильмах и сказках злодей никогда не получает сполна — ему воздается не справедливостью, так, мелкой карой закона, пять лет тюрьмы в приговоре и три реальных с выходом по УДО.

Только, Дима, монстр не ты и добра тут нет.

Рукоять нагрета теплом ладони, скользит в руке, Даня перехватывает покрепче. Дана заваливается к стене, зажимает уши, глаза закрыла.

Не плачь, не нужно, больше не будет страшно.

Он с силой ударяет ступней по лопаткам Димы, вбивая в пол, заставляя тело пластом упасть. Опускается сверху, садясь на спину, кладет на лоб руку и вынуждает вздернуть лицо, рана, зажатая пальцами, что-то булькает, Дима то скребет по линолеуму ногтями, то машет кулаком вслепую.

— Тише, — просит Даня почти ласково.

Лезвие вклинивается промеж пальцев, как лом в замок, но Дима, плюнув на боль порезов, отталкивает и закрывает дыру ладонью. Размах широкий, сталь пробивает кисть, крик достигает пика и умирает ревом. Даня от усердия сжимает зубы, толкает дальше, что-то внутри чавкает и скрипит, будто трещат куриные косточки. Парень тянет в сторону за рукоять, но нож упирается, скрип металла разрезал слух — видимо, точится лезвие о звено цепочки, все в Диме противится смерти. Пилящее движение — вверх и вниз, — и острие срывается, скрежещет по позвонкам, перепонкам пальцев, летит, как в горячем масле, до самого уха. Разрез выпускает волну за волной — черные, жирные, и парящая лужа становится алым морем. Ладонь на лбу оттягивает голову, и теперь Даня может взглянуть в лицо — глаза вылезли из орбит, белки затянуты красной сеткой. На губах розовеет пена, они движутся снова и снова в двух слогах «больно», но связки давно обрезаны, и нет даже шепота, только шок и агония. Ноги по полу молотят дробь и вдруг затихают с последней конвульсией, иссякает фонтан из глотки, гибнет ленивым, тяжелым толчком. Даня встает — и Димина голова с влажным стуком падает на пол, поставив точку.

Даня втягивает воздух — хорошо, этот не обосрался, обмочился только, но запах крови перебивает все. Сердце поднимается к горлу, стучит во рту, бьется о небо, стремится выпрыгнуть вместе с рвотой. Мышцы предплечья забились, Даня с трудом разгибает пальцы — красный блестит глазурью в тусклом и желтом свете, промокшие джинсы к коленям липнут. Шума много, возни — ладно, соседи к чему только не привыкли — им это копошение до фени. Забавная штука жизнь. Внизу, наверное, чаи гоняют — там живет мама-одиночка с недавно родившейся дочкой, Даня давно помогал с коляской, в это время нянчиться к ним приезжает бабушка; наверху, у двенадцатой, где Даня сидел в засаде, пахло картошкой, жареной с луком, — время ужина.

Люди верят в разумность, замки на дверях и участкового; они мешают сахар, стуча ложкой по краю чашки, слушая хрень про упавший доллар по Первому каналу, прибавляют звук, чтобы заглушить стук от соседей сверху. Пока в одной квартире агукают над младенцем, во второй — варят дезоморфин, стоя у плиты на коленях, ведь гнилые ноги, съеденные «крокодилом», давно не держат. Такой дружок Ани как-то бывал на кухне — Даня едва запах йода вывел, даже Андрею эти варщики не по душе пришлись. Все всё слышат, но придавать звуку плоть не станут. Любопытство наказуемо, равнодушие — залог спокойных лет жизни, пока не рванет на бане бутылка с бензином, оставленная без присмотра из-за прихода.

Если уж без метафор — пока ребенок, о котором следовало сообщить в опеку, не вырастет и не отпилит какому-нибудь Диме голову.

Это два разных мира — тот, где собираются семьей за ужином, и тот, где на ужин — стопка, — и один другому в рот заглядывает, завистник. Даня перешагивает через тело, чуть не поскальзывается в крови, садится перед Даной на корточки и, когда она пытается посмотреть в сторону, за подбородок возвращает лицо к себе.

— Ты молодец, Дана. Ну, чего ты? — он наклоняется низко, шепчет почти у губ, — сейчас иди, пожалуйста, к себе в комнату, ладно? — ладонью находит сумку, сжимает мягко. Никому ты звонить не станешь. — Я уберу тут все.

Отстраняется. Глаза темные — глаза бешеные, Дана всхлипывает, Даня берет ладонь в свою, переплетает пальцы. Это скользко и горячо.

— Я человека… — голос у нее испуганный, севший, язык тяжелый.

— Нет, — прерывает Даня. — Где ты здесь человека видишь? — он склоняет голову к плечу, в лицо всматривается, его девочка в шоке. Еще бы. — Это не ты его… К тому же, — покрепче перехватывает сумку, нож в этой же руке, неудобно держать, — есть такое понятие, как самооборона. Если бы не ты его, то он тебя. Правда? — Даня кивает на шрам за ушком, и она сглатывает, мямлит согласно. — И это я… Я принял решение.

Колени стукаются о мокрый пол, сумка с ножом падают на линолеум. Ладонь в крови в миллиметре от щеки, Даня склоняется к ее рту, как к святому лику, касается губ — легко, невесомо, дыхание шепотом опаляет.

— Ты сказала: взрослым делает умение принимать решение. Я принял решение, Дана. Я его убил, — сжимает влажные пальцы крепче, глаза смотрят пристально, горят во мгле. — Я их всех убью, понимаешь? Всех. А тебя не трону. — Поцелуй горячий, короткий, почти укус, скоро всю ласку твою возьму. — Я большой, я вырос. Поэтому слушайся взрослых, м? — поцелуй снова, в уголок рта, — иди в комнату, я сейчас справлюсь с последствиями выбора, и мы… Не знаю, посмотрим что-нибудь, а? Фильмы какие хочешь? Ключи от машины где у тебя?

— Фильмы… В сумочке…

Взгляд потерянный, затуманенный. Моя преступница.

— Вот и умница.

Даня поднимает ее за подмышки, но она не встает сама — виснет на нем без сил, колени подкашиваются, Дана оседает, сползает по телу, как змейка. Тело ее чужое, не принадлежит ни костям, ни разуму; и Даня обхватывает сбоку твердой рукой.

— Перебирай ножками, ну…

Ведет, как пьяную, она ищет опоры в нем, в стене, сшибает плечом косяк двери, ноги переплетаются. Даня садит ее на постель, давит сверху ладонями, чтобы легла. Простынь совсем студеная, и по шее бегут мурашки. Девичьи пальцы оставляют на одеяле темный багряный след, жестокая улыбка трогает губы. Мы теперь связаны кровью, Дана. Теперь между тобой и Антоном — море из зла, и ты сама его разлила. Волны пенятся красным и возвышаются красным гребнем — и мы, Дана, тонем в нем,

ты и я, я и ты, нас волна погребет живьем.

— Побудь тут тихонько, ладно? Я сделаю все и вернусь, — не удержавшись, целует висок, прижимается губами к коже на несколько вечных секунд. — Сейчас принесу тебе лед.

Она кивает, подбородок дрожит от подступающих слез, утирает щеки, размазывая по молочной коже багровые полосы. Надо скорее приложить холодным, иначе синяк на скуле станет черным. Еще и губа треснула. Ох, Дима, я бы тебя убил еще раз.

Сотню раз.

Даня идет к кухне, но останавливается в коридоре. Ведет ото лба до подбородка ладонью, брови взлетают вверх.

Ладно.

Что делать с телом?

Всегда как-то само получалось, мусор всегда выносил себя сам, а тут, похоже, придется потеть, резать, рубить. Это, конечно, знал — полистал «Биологию» за 8-й класс, посмотрел, где хрящи, где что… Вроде ничего сложного: это же просто мышцы, связки, жилы. То же, что и свинью разделать, только Даня едва ли такое проделывал, грубо скажем, Дима — первое мясо в доме. Поэтому, конечно, и топора для рубки нет, придется отцовским ножом работать.

В кармане звенит мобильник — не сейчас, Настя, вообще не до тебя. Даня достает сотик и долгим нажатием на «решетку» ставит на беззвучный. У абонента сегодня самые важные на свете дела.

Холодильник гудит мерно, застенчиво, как полагается шведу, все-таки «Электролюкс», Даня на него целое лето работал, потом еще от Андрея спас, когда тот хотел тете Нине его толкнуть. Мороженая курица льдом жжет пальцы, подложкой приложить к щеке, и сразу хорошо будет. Кровь с рук смывать бессмысленно — скоро он весь алым покроется. Возвращается к Дане — она так же устроилась на диване, моя послушная, слезы дорожками катятся по щекам. Переживает, милая, в первый раз, наверное, это страшно и это жалко — даже если не заслужил, даже если подонком жил, даже если бил. Конечно, Дана знала и маму Димы, и, может, с другой родней знакома тоже — они, в отличие от Димы, неплохие, наверное, люди? Ну вот — у Кости мама, он у нее единственный, что с того? Жалко, конечно, жалко, особенно когда приходит и трясет конфетами, встанет напротив — как будто кровь сына чует, — и начинает биться в рыданиях.

Дана прижимает к лицу курицу, чтобы синяк не смог разойтись, смотрит в окно — там метель начинается, снегом в окно бросается, снежинки кружатся в вихре.

— Это самооборона, — утверждает Даня.

— Самооборона, — повторяет Дана, не отводя глаз от окна.

Из-под одеяла торчит коленка, обтянутая черным капроном, — ну что такое, совсем в мороз не бережет себя, простыть хочет, и Даня опускается на уровень, выдыхает, и требовательно жмется ртом, лижет кожу, дышит часто. Надо бы дотерпеть, надо бы подождать — я ждал, теребил нетерпеливо замочек ошейника, круги вокруг столба вытаптывал, душился цепью, скулил, скалил клыки во тьме, я, блять, ждал, Дана. Я заслужил награду, Дана, и сегодня я возьму ее сам.

Сегодня.

С трудом оторвавшись от кожи — Даня сравнивает себя с жадной пиявкой, — поднимается с колен.

В коридоре смрад такой плотности, что хоть ножом режь, глаза слезятся от соли и запаха меди. Труп лежит бесформенной кучей в темной луже, смотрит рыбьим взглядом в ноги, глаза мутным туманом заволокло.

— Ну что, боров, — Даня стаскивает с себя футболку через голову, бросает в угол. — Пора на разделку.

Полы пальто отяжелели от крови, Даня встает над телом, дергает с плеч, неподъемные руки — весят тонну! это тебе не Андрей, это жир, — выворачивает, крутит, доставая из рукавов. Рубашку решает снимать через верх, надо только первые пуговицы расстегнуть. Пальцы погружаются в остывающее мясо, натыкаются на острые обрубки трубки, проваливаются в скользких червей связок и жил, блять, залез в горло мертвецу случайно: вот — ровный край раны, вот мокрая кожа, вот пуговица не поддается никак, зараза. Взяв за воротник с обеих сторон, Даня рвет, тянет, пуговка шлепается в кровь, вторая отлетает со стуком в угол. Встает и, взявшись за края рубахи у поясницы, тянет вверх. Тело неповоротливое, массивное, нет, все-таки не таракан, свинья и есть. Сало и красное, нежное мясо.

Рубашка летит к пальто.

Теперь брюки. Даня стоит над телом, тяжело дышит, по оголенному торсу бежит прозрачный пот, капельки задерживаются в жестких волосках под пупком. Брюки, да. Присев, Даня, кряхтя, переворачивает труп, отрезанная голова остается лежать на щеке, полоса кожи и мышц перекрутилась, видимо, еще держится на позвонке. Придется потом ломать. Поморщившись, парень склоняется, пальцы касаются ремня, пуговицы, змейка ширинки жужжит влажно. Блять, он же обоссанный…

— Да ебтвою мать…

Аммиак глаза режет, Даня выдыхает сквозь зубы, старается дышать носом, но ноздри ест. Кровь тут мочой разбавлена, жиже, штаны набрякли, набрали влаги. Даня цепляется за джинсовый край, тянет — сползают вместе с трусами. Серыми такими, из простой ткани, хлопок или что, с темным пятном на пахе.

— Да ебтвою…

Даня стоит, замерев, несколько секунд. Снять, что ли, вместе с труханами? Посмотреть, что именно Дима пытался компенсировать силой, убедиться, что у него меньше, что там не аргумент, не агрегат, но вовремя себя одергивает — у трупа? Какая к черту разница, что там, захочет — отрежет и собакам скормит. У мертвеца не стоит. Ухмыльнувшись, Даня стягивает джинсы до конца, и они отправляются к куче вещей. Передышка. Вдох и выдох, теперь, потерев ладони, Даня хватает бледные, волосатые лодыжки и начинает пятиться. Тело оставляет широкий кровяной мазок, голова бьется о пол и деревянный плинтус то лбом, то затылком –

тук,

тук,

тук –

кто там?

это смерть пришла.

Когда и башка оказалась на избитой плитке в ванной, Даня бросает ноги, и пятки падают с громким стуком.

— Да… — выдыхает он.

Ладно.

Вернувшись с ножом, Даня, пыхтя, кое-как заталкивает тело в ванну, и кожа скользит под пальцами. Труп остывает, скоро задубеет, наверное, в кино, говорят, деревенеет — в «Улице разбитых фонарей» было, в «Комиссаре Рексе» тоже. Надо бы торопиться. Укладывает Диму плечами на бортик, и крупная голова тут же брякается затылком о край. Надо переломить позвонок, Даня держится за короткие волосы, и мокрые пряди скользят, срываются; он давит на подбородок коленом, наваливается телом, пилит связку мышц и кожи. На адреналине вскрывать гортань как-то проще было, теперь как будто уже устал. С другой стороны — столько возиться с этим… Наконец, вот он: сухой щелчок, и Даня стоит напротив зеркала, держа голову на вытянутой руке, подняв за чуб, — Давид с головой Голиафа, — расслабляет пальцы, и Дима плюхается в раковину, уставившись стеклянным взглядом в потолок. Капля с текущего гусака падает прямо в зрачок и стекает слезой на переносицу.

«Биологию» он листал. Нужно искать суставы, по кости резать — нож затупеет быстро. Начинает с рук. С дури вонзает сталь в запястье, жмет на рукоять, лезвие идет неохотно, вязнет в плотных пучках жил, Даня напрягает челюсти от усердия, наконец, жилы лопаются, как струны, обнажается жемчужно-белая головка кости, покрытая красной пленкой. Даня вытирает лоб тыльной стороной ладони, бросает бледную, обескровленную кисть к голове. Через время следом шлепается левая, разорванная по линии пальцев.

Дальше идут предплечья. Локти даются проще — наверное, уже опыт, ну и сустав тут крупнее, понятнее. Нож влетает в место, куда обычно ставят иглу для укола, и черная венозная кровь лениво стекает в слив. Даже если все выдраить, даже если сто литров воды пустить, в сифоне останутся сгустки. Даня хватает душевую лейку, врубает воду, струи молотят по синеющей коже, в распоротое мясо, смывают красную кашу, и кровь, ставшая жидкой, разбрызгивается по пожелтевшей плитке, капли летят на щеки, которые Даня сразу вытирает своим предплечьем, размазывает бурые бледные полосы.

Теперь колени. Всю ногу просто так не вынесешь — придется по частям тоже. Взявшись крепко за жирную икру, вонзает нож под коленную чашечку, проталкивает вглубь, между костей, разрывая связки, рубит резко вбок, пилит, обрезая кожу и кровавые ошметки. Живот у Димы трясется, как холодец, на каждом движении. Голень падает в порозовевшую воду — она расходится кругами, омывая лодыжки, видимо, забился слив. Даня наклоняется, в нос бьет запах крови от обрубка шеи, прочищает, пальцами соскребая с решетки сгустки, морщится брезгливо, вода уходит, закручиваясь воронками.

Даня упирается ногой в бортик позади для устойчивости, кладет бедро на плечо, лезвие вонзается в пах, под трусы, он тяжело шурудит ножом в сале, ищет прореху между костями, в дыре показывается желтая икра жира, но здесь не сработает так, поэтому Даня давит снизу вверх, пытаясь выломать ногу из сустава, подрезает ткани снизу, под ягодицей.

— Сука… Давай же…

Еще руки от плеча и вторая нога. Не задеть бы брюхо — если кишки порвутся, все дерьмом зальет, и без того в маленькой ванной парит сладковатый душок бойни. Даня знает, как внутри люди пахнут, как-то в больнице не туда забрел, и если еще это гнилостное амбре добавится, то все — задохнется насмерть. Горько вздохнув, Даня снова принимается за работу. Когда с делом почти покончено, он едва стоит от усталости, пот катится по лицу и телу, мешается с кровью. Он в последний раз давит на бедро. Слышно, как рвутся связки и что-то чавкает — как сапог достают из грязи, острие вклинивается в шарнир сустава, работает как рычаг, наконец, можно надрезать сверху, и Даня опускается на колени. Безрукий и безногий торс лежит поверх застывающей кровяной лужи, густой, как кисель, повсюду — красные и бледные брызги, разбавленные водой, серебряный крест на широкой, с мизинец, цепи, покоится в жестких завитках на груди.

— Ну ты… Здоровый, боров.

Все.

Все.

Шумный выдох вырывается изо рта. Опираясь на колено, Даня поднимается со стоном, разминает мышцы — вот это тренировочка. Сейчас это лего рассортировать по пакетам, голову и кисти надо в отдельный, выбросит по пути в болотце. Поджилки трясутся, когда он, перешагнув бортик, выбирается из ванны. Мышцы гудят, суставы ноют, пальцы сводит судорогой. Разделка высосала все силы, и впереди — еще столько дел с уборкой… Раза два придется подняться и спуститься, вынося мусор, — вот бы чемодан какой у бабушки найти!

Уходя за мешками на кухню — остались после уборки за Андреем, — Даня бросает взгляд в зеркало и сам вздрагивает, увидев чудовище. Пот не дает крови подсохнуть, она лоснится, переливается багрянцем, бежит блестящим рубиновым бисером вдоль мышц, лицо разукрашено багровыми разводами, как у индейца, которые он сам же и оставил, вытираясь.

Осматривает масштабы в коридоре — ладно, это нестрашно. Обои придется содрать, но тут сам бог велел и давно; пол затереть тряпкой — и делов-то. У милиции, конечно, всякие штучки есть, Даня в «Улице разбитых фонарей» видел в детстве, например, смеси всякие, которые на частички крови реагируют, — там хоть мой, хоть не мой, все равно найдут. Даня, конечно, Дану успокоит, скажет не переживать — хотя переживать стоит, очень стоит, факт переписки-то остался, два плюс два сложи: вот Диму приглашают к Дане домой, вот находят тело мужчины в заброшке, где убили Костю, и Настины напевы об однокласснике-убийце уже не кажутся бреднями. Это, конечно, все доказать надо — но улики-то вот они, невидимой пылью останутся на линолеуме в ромбик и черными сгустками в сифоне ванной.

Даня сжимает челюсти. Нет, никто с Даной не разлучит, не теперь, когда он повязал их кровью, когда помазал землей с могилы, когда они не просто соседи, не просто — возможно, кто знает, ведь Даня для этого все сделает, — влюбленные, они — сообщники, у них смерть на двоих одна.

Черные, плотные пакеты на двести литров хранятся в шкафу под раковиной, у мусорного ведра. Даня берет весь рулон и, возвращаясь, натыкается на нее. Дана стоит, качаясь, в проеме бабушкиной комнаты, вцепилась пальцами в дверную ручку, опирается о косяк плечом. Кровь на щеках — клубника в сливках, — схватилась, покрылась сеткой трещин, стянула кожу бурой корочкой. Огромные темные глаза мечутся по телу Дани, и он физически чувствует линии взгляда.

Алые подтеки на животе, красные перчатки до самого локтя, густая, липкая сырь на руках, сжимающих пакеты.

Она тоже видит чудовище.

— Я в ванную, — сипло бросает Дана, делает шаг вперед, но качается и валится лопатками на стену. — Руки помыть.

Она рассматривает свои ладони, видит чудовище тоже — тоже в крови, но по запястья, и начинает смеяться.

Рулон падает на пол, и Даня тут же оказывается рядом, приседает чуть, чтобы взглянуть в лицо.

— Ну, тише… — целует щеку, и губы касаются подсохшей корочки, Дана замолкает, глядит черными глазищами, не понимая или наоборот понимая слишком много. — В ванную нельзя сейчас, ее Дима занял, — уголок рта дергается в улыбке. — Мы с ним сейчас уйдем, я приберу здесь все, и мы чай попьем. Да? Сладкий сделаю, горячий. — Взяв за локоть, он осторожно вталкивает девушку в комнату. — Ты ложись сейчас, поспи.

Закрывает дверь, вслепую нащупывает скважину, пальцы ныряют в карман, находят ключ.

Запереть.

Завладеть.

Зацеловать.

Прохладное дерево остужает кожу, Даня стучит лбом о косяк в такт оборотам — один, второй.

— Чай будет через час, — говорит громко, — дождись меня.

Ключи — в сумочке на полу, там же и телефон. Усталость страшная валит с ног. Даня садится, упираясь в выкрашенный коричневой краской плинтус, выпрямляет колени, ударяется затылком о стену. Прикрывает веки. Всего на секунду, дай передышки.

Все.

Все.

Дана и Даня — это два разных мира — тот, где собираются семьей за ужином, и тот, где на ужин — стопка, и теперь они схлопнулись, как сталкиваются машины по встречке, так, что летят в стороны куски металла и тел. Сейчас она в шоке, конечно, пытается осознать кровь на руках, Дана не размышляет, как Даня, которому никого в этом мире, кроме нее, не жаль. Только поговорить пойти — бессмысленно и бесполезно, ей бы сейчас в себя прийти.

Да и ему тоже.

Разложив Диму по пакетам, Даня оттирает с раковины и стен кровяные пятнышки. Сколько ни старайся, а все равно где-то капельки да пропустишь, но сейчас надо поднапрячься, чтобы Дана не заметила следов демонтажа бывшего, этого ей точно знать не надо — она, может, догадывается, как именно Даня разбирается с последствиями решений, но в красках представлять не должна, откуда и сколько капнуло. Заливает ванну «Доместосом» для унитаза, ох, блять, и дорого же он стоил, слив, жадно чавкая, глотает порозовевший гель. Кровь на плитке схватилась черными точками, которые размываются от трения в хвостатые кометы. Настоящий метеоритный дождь осыпается в ванну. В коридоре обои приходится сдирать, Даня смачивает их тряпкой, и, пока бумага промокает, оттирает линолеум. Под ногами наконец показываются выцветшие ромбики.

Капли пота капают с носа, и Даня шмыгает, морщится. Чистота — залог здоровья, вспоминает он, ага, и долгих лет жизни. Он бросает взгляд в угол, на четыре мешка. Мыл ли ты руки перед едой? В двух больших лежит Дима, один пакет завязан узлом — там голова и кисти, то, что отправится в болото, из темного зева четвертого торчит рукав пальто. Даня выпрямляется, вытирает футболкой, которой мыл пол, живот и бросает ткань к вещам на выброс.

Слава богу, коридор небольшой, полоска обоев сходит гладко, открывая газеты времен Советского Союза, Даня тянет снизу, склоняет голову к плечу, читая заголовок «Комсомольской Правды»: «Сегодня афганскую землю покидает последний советский солдат. Какие чувства вызывает у вас это событие?» Даня пожимает плечами в ответ: да так.

Пакет с обоями вынесет завтра — а может, и не вынесет. Главное — крови не видно, если бы не Дана, он бы Антону и ванну, полную Димы, оставил в подарок. Даня одевается потеплее, шарф вокруг шеи крутит.

— Что, шурави, едем? — спрашивает мешок.

Какие чувства?

Спать хочется.

Квадратик «Сименса» горит тускло: 02:40, на улице глубокая ночь, морозная, стылая — все белым-бело, снег в глаза летит, налипает на ресницы, щеки, такой обычно случается в начале зимы. Неспешный, мягкий, пушистый — удивительно невесомый, студеный, нелипкий к подошве, но будет идти всю ночь. Кому там молиться, вверху или снизу, кого благодарить за такой презент? Сама судьба говорит: топчи, роняй, иди этой или той тропою — все скрою.

«Пежо» маленький, даже крохотный, как жучок, но вместил все мешки и пакеты. Даня не сразу привыкает к машине, после учебной все непонятно, но ничего, главное — руль, педали и передачи. Сейчас только надеяться на удачу, чтобы гаишники не стопарнули, рыться в бардачке в поисках документов даже смысла нет. Он в страховку не вписан, будет много вопросов, а если попросят открыть багажник? Ехать придется, объезжая посты ДПС, таких, слава богу, немного в городе. Даня напрягся — по пути есть или нет?

Никого, слава богу, города умирают на ночь, как только в квартирах задернут шторы, как только погасят свет и лягут в постель, прижимаясь к телу.

Тело нужно обжечь, чтобы сгорели родинки, шрамы, — уже на месте Даня подсасывает бензин из «Пежо» через шланг, валявшийся в багажнике, резина застыла и встала колом. Даня льет топливо прямо на тряпки Димы. Пары оседают на слизистой, и он сплевывает на снег, тащит мешок в подвал, где еще чернеет старое, Костино, костровище. Огонь разгорается шустрый, и тепло согревает ладони.

Вот теперь, наверное, главное, важное: через пустырь по самой окраине — и пусть снег заметет следы. Холод ложится на щеки, лоб, лед у берега тоненький, припорошенный, озерцо — что лужа, надо под лед подтолкнуть подальше, чтобы искали дольше и дали фору. Наледь трещит под ногой, пакет шуршит шумно, в объеме угадываются пальцы, разбитый нос, Даня пропихивает по дну, и полиэтилен скользит по стылому илу вглубь.

От снега светло, и кажется: все всё видят. Все слышат — грохочет сердце, ломая ребра, в обрубке торса; шумит кровь в белых жилах со свежим срезом; пузырится пеной ругань на губах мертвеца. Бессонница глаза режет, в шепоте камыша мерещится голос Даны, она зовет домой, в постель, она говорит: брось, теперь брось, разве это твоя любовь? Ты убил человека… Где же твоя мораль?

— Четверых, — отвечает Даня, пожав плечами, — и, если надо, убью еще. Кроме тебя, никого не жаль.

Стебли скорбно склоняются перед ним.

Дверь машины хлопает громко, Даня руки сует в карманы штанов, упирается горячим лбом в ледяную руля оплетку, сжимает зубы — как миллион иголок под кость загнали. Ключ поворачивается в замке зажигания, «Пежо» кашляет, но заводится; Даня тянется к магнитоле, чтобы заглушить голоса с болота. Загорается синим экран, имя бежит строкой: Sni Vodi — Grom. Сны воды, значит, думает Даня, что же озеру снится сейчас? Вода целует покойника в губы и мечтает о летнем солнце — тяжелом, горячем и золотом, — мечтает о летнем громе, который с треском разломит лед и прогонит ночной кошмар.

Даня жмет на повтор, нога выжимает сцепление, газ.

Будет весна — первый гром, вспышка света, теплый дождь на щеках и стекло, дребезжащее от грозы. Будет его поцелуй на плече, и его ладонь на шее, груди, ребрах, он будет внутри костей — будет гром, и он будет в ней.

Вонь костра, гари и жженой плоти — Дима шипел, как шкварки на сковороде, — мешается с запахом духов от шарфа. Дворники скребут стекло со скрипом, сбрасывая пыль снежка, размывая красное пятно светофора. В детстве, когда на втором канале попадалась «Криминальная Россия», Даня морщил лоб: почему, прежде чем Чикатило поймали, тот успел убить десятки? В Данином случае ответ, разумеется, на поверхности, он, можно сказать, спрятан под тонким льдом, прозрачным таким, что видно: немного удачи и равнодушия — подох Андрей? и ладно, хрен с ним, кто волноваться станет? — немного пренебрежения тоже. Антону и в мыслях не представляется, что его конкурент — мальчишка, что мальчишка руки по локоть в крови обагрит, что мальчишка де-юре взрослый, что мальчишка де-факто — почти любовник. Это так унизительно, наверное, для мужчины, когда выбирают мальчика, что Антону такое только в кошмаре присниться может.

Даня паркуется возле дома, ставит машину криво, и «Пежо» бампером садится на сугроб. Ну, как смог. Дверь подъезда не пискнула, открываясь. Даня поднял руку, нащупал в холоде визитку местного такси, которую вставил между дверными магнитами, чтобы Дима смог незамеченным войти, а Даня — выйти.

Стены в коридоре смотрят газетными заголовками о подвигах, которые сегодня едва ли кто-то вспомнит. Без розочек как-то совсем грустно — они только распустились, и пришлось сорвать. Даня стягивает куртку, вешает, ставит кроссовки, подталкивает друг к другу носком, чтобы выровнять. В ванной капает с крана, и у Дани начинается тик на правом глазу, веко залипает, он поправляет пальцем.

Кап-кап-плок.

Капли ведут отсчет секундам, пока за дверью в бабушкину комнату кто-то не проснется и не закричит. Даня проходит на кухню и, пока греется чайник, вычищает из-под ногтей луны, успевшие почернеть. Чай горячий, сладкий, крепкий, Даня стучит алюминиевой ложкой по стенкам, и та нагревается, обжигая пальцы. Снег за окном усилился, кружит плотным кружевом в желтом фонарном свете — и тишина, и покой, и счастье, и он счастью сейчас отнесет свой чай.

Ключ поворачивается в замке, и Дана вскакивает. Даня видит это движение — быстро поднимается на постели, так, что взметнулись волосы. Она, наверное, не спала — она ждала, раздела мысль об убийстве догола, шок сменился болезненным осознанием, что именно натворили оба. Даня ставит чай на пол, садится перед ней на корточки, ладони кладет на икры. Лед касается теплой кожи, к коленкам бегут мурашки. Дана плакала — много плакала, глаза красные, пальцы дрожат, когда она тянет ручку, кладет на макушку и против роста ежик гладит. Даня почти что стонет, прикрыв глаза. Гладь меня и ласкай меня, бей меня и пинай меня — я твой, Дана, что хочешь делай, только трогай! Мысль горит, обжигает разум, и Даню в бреду ведет, он разом карты все выдает. К чему теперь клыки за улыбкой прятать? Дана видела, как с них слюна капала.

— Я тебя ото всех спрячу, чтобы никакое зло тебя не коснулось, — он подается ближе, льнет губами к ее колену. — Ты не переживай… Родителям можно звонить… Сначала будет нельзя, но потом… Придумаем… Ты главное папе скажи, чтобы помог… Он ведь за справедливость у тебя? У тебя ведь родня там?.. Бабушка?

— О чем ты?..

О нашей жизни, которая наступит после, когда грянет весенний гром и первое тепло ручьем унесет снега, о первом шаге к твоей свободе — в моих руках.

— Ты не переживай, — Даня щекой упирается на бедро, поднимает взгляд. В глазах преданность помножена на безумие. — Я позабочусь обо всем. Золотом к земле прижму, мехом согрею, розами постель укрою…

— Поклонник… — вдруг выдает Дана и отдергивает руку, Даня тут же вскидывает голову и взглядом ладонь ловит. Куда? Верни! — Редкий зверь в наших краях. — Дана упирается парню в плечи, пытаясь оттолкнуть, но он недвижимый, как скала. — Ты меня Диме сдал? Меня убить хотел?

Недоверие ударяет сильнее пощечины, неужели думаешь, что позволил бы сделать больно?

— Тише, ну, — пальцы смыкаются вокруг запястья, Даня целует венку. Дана дрожит, тело трусит. — Сдал? С ума сошла? Я вместо тебя под крест лягу. Дана, ты… — не понимаешь. Голос у Дани сел, слезы блестят в глазах. — Я тебя украсть хотел. Я учился, я деньги копил, — я людей убивал, глотает признание: не скажу, этого не скажу. — С одной мыслью рос: я найду тебя, я стану жить рядом, чтобы просто… Просто видеть тебя… Судьба сама подала подарок, мне осталось лишь развернуть, разве я мог отказаться, Дана? Я же наверху сидел, как щенок, у твоей двери, я бы не позволил ему сделать больно по-настоящему, я его выманил, привел сюда за руку, чтобы убедилась, что для него есть только одна клеть — могила. Либо ты его, либо он тебя.

Тишина.

Мир замер.

Даня всхлипывает, горячую влагу с губ слизывает. Почему молчишь? О чем думаешь? Думаешь ли о том, что нужно искать справедливости в милицейском участке? Или о том, что нанесла удар первой? О том, что поступила правильно? О том, что ты бы вонзила нож раньше, если бы не страх наказания? О том, что обидчик заслужил равного ответа? О том, что догадываешься, что сделано с телом? Или о том, что ты сама хотела сделать это с ним? Молчи, если хочешь, но раздели вину и пойми, что сегодня никто не умер, напротив, сегодня твоя родилась свобода.

Это не Дима мертв, это ты жива.

Девичьи пальцы осторожно касаются его щеки, и Даня выдыхает — все это время он не дышал.

— Он мразь, — наконец произносит Дана, и голос ее дрожит.

— Мразь, — охотно соглашается Даня, стонет от облегчения, — это самооборона, — повторяет он в третий раз, чтобы наверняка. — Он пришел тебя убивать. Мы защищались. Мы… Кровь теперь на наших руках. — Даня снова облизывает губы, кладет ладонь поверх ее, переплетает пальцы. — Я люблю тебя, — шепчет настолько тихо, что она, наверное, не услышит даже, язык шевелится тяжело, — я обожаю тебя, я ревную тебя, я без тебя не я, я не могу без тебя, я хочу лечь у ног и рычать на тьму, Дана, я столько дел натворил — а сколько еще натворю, — ладонь поднимается по икре, бедру, — дай, я тебя осмотрю…

Подушечками дотрагивается скулы, ведет черту подбородка, челюсти, большим пальцем очерчивает линию рта. Даня выпрямляется — и лицо напротив, он жмется губами к ее щеке, кончиком носа ведет по коже, мурчит в шею.

— Я всю тебя осмотрю…

Рука уже поднимает юбку, Дана вздыхает шумно, грудь поднимается высоко. Она поворачивается к нему — и губы находят губы, стук зубов отдается болью, язычок горячий упрямится языку. Треск капрона черту подводит, и Дана стонет — плевать, из-за шока или хочет на самом деле, Даня носом ведет по шее, целует часто, целует влажно, горячо и жадно, жарким ртом раскаленный воздух ловит, шепчет в кожу, как любит и обожает, как тяжело без взгляда, без голоса; как сделает с ней столько всего, что и жизни мало. Дана откинула голову, через раз дышит, и эта открытость безумие селит в мысли. Грудь — боже, — он задирает кофточку вместе с лифчиком, простым тканевым, и замирает, грудь тяжелая в ладонь ложится, сосок темный на бежевой ареоле твердеет под большим пальцем. Дана, боже, ты огонь в костях, ты пожар лесной, пожирающий все внутри, я давно на тебя подсел — посмотри на меня! посмотри, я давно сгорел. Юбка собралась на лобке гармошкой, и Даня клонится к паху, плечами разводит бедра.

В темноте утра виден абрис спины, лед пола пробирается в мясо, мышцы, Даня опускается на икры, чтобы еще стать ниже, ластовицу сдвигает в сторону, прижимается к лону ртом. Дана, съем тебя, Дана, выпью, Дана, сладкая, Дана, господи — язык вокруг клитора кружит и плашмя ложится. Дана вскрикнула, дугой выгнулась — знаю, лапочка, знаю, умница, скажи, что ни с кем хорошо так не было? Господи, скользко как, вкусно так, горячо и приятно, член упирается больно в брюки. Жадность берет свое — крики и всхлипы, все мое, ты отдашь мне все. Она напрягается под руками, сама движет бедрами, и Даня вжимается крепче лицом, лижет и всасывает, пуская по телу стоны, еще немного, и Дана кончит — так жаль, так мало, вскрик оглушает разум, рассудок в мареве похоти утопает.

Щеки и подбородок блестят от влаги, он счастлив, блаженно счастлив, так, что пальцы дрожат от счастья, когда Даня расстегивает ремень, спешно штаны до середины бедра стягивая, — некогда раздеваться, он так долго ждал, что теперь ни секунды дольше, теперь только кожа к коже, мешая пот. Стылый воздух морозит тело, пуская волну мурашек, головка горячая упирается в нежный вход — мокро и чертовски узко, — Даня ложится сверху, лоб, щеки, виски целует; входит движением до конца, и лобок ударяется о лобок. Дана всхныкивает тихонько, скулит что-то вроде «еще, еще», затылком упирается в простынь, ногти тонут в мужских плечах. Даня целует синяк на скуле — широким и влажным мазком, слизывая боль языком, ласкает мочку, кусает ушко, толчки набирают темп, размеренность сменяется алчным и диким ритмом, и темп шлепков разгоняет кровь. Жаркий бархат нутра обнимает туго, Даня стонет — и Дана стонет, и он крики со рта ловит, забирает вдохи, все мое, ты мне все отдашь, будь со мной, стань моей, я тебя заберу у мира и у людей, ты будешь любовницей и женой, и я сделаю нам детей, я связал нас смертью — и теперь свяжу жизнью,

толчок последний, и комната полна стонов, до самого потолка, и воздух густой от вздохов, и сердце стучит снаружи, и в мыслях красная похоть, и сейчас я свяжу нас туже: толчок последний, я замираю, и мы погибаем оба: мы, ты и я, двое — нас пожирает абсолютное и слепое.

Ночь давно обернулась утром, утро скоро простится и станет днем, и Даня Дану к груди прижимает крепко — была бы воля, веревками бы связал, — он улыбается счастливо, широко, как дурак, как безумец, он сердце свое под ее ребра спрятал и слушает, как стучит,

и пока Даня целует плечи, пока крадет трепет с ресниц губами, пока кусает ключицу, шею, пока молит — скажи, что моя, угости меня сладким счастьем,

квадрат старого «Сименса» на полу загорается смс-кой –

«Пеняй на себя. Настя».

В газете «Из рук в руки», в объявлении о своих услугах, Лариса Николаевна указала приятный характер и клиентоориентированность как УТП (уникальное торговое предложение, Лариса Николаевна узнала об этом термине на курсах по активным продажам — торговое предложение должно быть у каждого, считала она. Все люди продаются — и, пока другие дешевят, она себе набивает цену). Однако, если бы соседей Ларисы Николаевны Карпенко спросили, какое мнение о ней сложилось, то перед интересующимся захлопнули бы дверь — прямо перед любопытным носом. Потому что сплетни о Ларисе Николаевне могли обернуться горем сторицей. Ну, не прям уж горем — мелкими несчастьями вроде настроения, испорченного ядовитой улыбкой или криками на весь дом, какая же ты шалава, Маша, опять вернулась в три ночи, я-то все-е-е-е видела! Ларисе Николаевне, пожалуй, стоило поправить УТП, вписав туда еще и невероятную бдительность — полезный навык при твердой гражданской позиции, если бы такая у Ларисы Николаевны имелась.

Специалистом, впрочем, она слыла отменным: гордостью портфолио стала трешка на Ленина с двумя прописанными несовершеннолетними. Лариса Николаевна решила вопрос за один день — нашла барак под снос и у местного синяка купила доли за ящик водки. Дети с пухлыми щечками, выжившие из ума старики, инвалиды — люди становились обременением в выписке из кадастра недвижимости, но Лариса Николаевна умела закрывать сделки любой сложности. Это она тоже вписала в объявление о своих услугах.

В квартиру номер девять Лариса Николаевна приехала на такси. Даня видел, как объемное китовье тело выгрузилось из автомобиля с желтой наклейкой «Максим» на боку, как риелтор громко и с душой хлопнула дверью. Водитель, наверное, обласкал женщину с головы до грубых пят. Это произошло утром, через несколько часов после того, как диктор местных новостей на втором канале объявил отмену занятий с первого по одиннадцатый класс.

Тогда в комнате еще держалась тьма — зимой светает поздно. Дана стояла перед раскрытым шкафом и теребила пуговицу, застегивая блузку у горла, проклятый пластик никак не вставал в прорезь. В мутном отражении тускло блестели покрасневшие глаза, взгляд бегал по поверхности, ловя улики вчерашнего дня. Даня сидел на кровати — они переместились к нему в комнату, чтобы Дана смогла посмотреть на себя в зеркало и оценить масштаб увечий. Это можно сделать и в ванной, но Дана замерла на пороге, с брезгливостью взглянула на ванну и ушла на кухню. Там она кое-как обмыла руки и тело под краном и долго стояла, опустив голову и уставившись в раковину.

— Может, не пойдешь на работу?

Даня сидел на постели, подтянув одно колено к груди и положив на него щеку. Он любовался своей женщиной. Губа треснула, синяк разошелся по скуле, налился желтым — и она была прекрасна, какой только может быть прекрасной сама жизнь. Утром Дана проснулась от поцелуев — Даня прижимался губами к плечам, ключицам, щеке, пальцам, целовал всю, боясь пропустить миллиметры кожи. Ему хотелось обнять и раствориться, не выпускать, хотелось чувствовать жар женского тела в руках весь день, чувствовать округлость бедра в ладони, чувствовать, как волос щекочет нос, когда он зарывается лицом в шею. Господи, думал он, я украл у людей солнце! Жил во тьме, мечтая о тепле, и, как только светило вспыхнуло на сини неба, схватил за яркие лучи и утащил во тьму — свети теперь мне одному! Мечта оказалась в руках, и ее вдруг стало мало — теперь нужен домик, нужна неспешность, нужен шепот дождя по крыше и первый гром, нужен мурлыкающий кот в ногах, куда они скомкают одеяло, спихивая ткань стопами с икр.

В этой мечте нет прошлого, нет вины, нет долгих поисков и лет ожидания, нет СМС. СМС Даня удалил — придумает что-нибудь, как-нибудь отвертится: ему вообще до Насти нет дела, и, если там, на розовом пододеяльнике, ему пришлось подчиниться, принять условия шантажа, чтобы она замолчала и дала время, то сейчас, когда Даня и Дана — пара, Настя даже не фон, Даня вообще о ней не думает, ему плевать. Да и как тут о другом могут быть мысли, когда посреди темной комнаты солнце теплится и глаза слепит?

— Я должна пойти, — настаивает Дана и кладет ладони на живот, цепляет ногтями заусенец на большом пальце. Рука снова поднимается к горлу, она расстегивает пуговицу и тут же застегивает. Снова расстегивает, снова застегивает… — Нине Александровне самой придется тексты вычитывать…

— Дана, посмотри на меня, — умоляет Даня. — Это самооборона. Или ты, или он. Все нормально. Мы оба нормальные.

Чушь собачья, конечно же, нормальные люди не просят отчима отмудохать их табуреткой, чтобы пожалели и приласкали; нормальные люди не убивают одноклассников за одну только угрозу рассказать взрослым о ненормальной, впрочем, любви; нормальные люди не убивают жильцов, чтобы освободить место для новых; не подстраивают опасные встречи и уж точно не мажут любимых кровью, чтобы навсегда связать одним-единственным секретиком, с которым не пойдешь в ментовку. Маленьким таким секретиком, части которого плавают среди веточек и пустых банок из-под «Туборга», иногда поднимаясь над грязной водой черной обугленной кожей.

Только Дана сейчас требует нормальности, опоры, она ищет безболезненного для совести успокоения: я ведь нормальная? я ведь не могла поступить иначе? если бы я позвонила Антону, он бы не успел помочь? а если я сейчас милиции сдамся, это правильнее будет? Даня спускает ноги с кровати, поднимается и в два шага оказывается рядом, обнимает за талию, кладет подбородок на плечо. Зеркало отражает разбитых влюбленных — да, твердит Даня сам себе, влюбленных, сладкую парочку, вместе до гроба.

— Дана, он бил тебя, как мужчину, — шепчет у левого уха, напротив совести, лишь змеиного шипения не хватает. — Бил наверняка. Думаешь, заявление бы помогло? Допустим, ты бы собрала справки о побоях, — Даня убирает локон за ушко и ловит губами мочку, не может удержаться, вдыхает шумно, ты пахнешь любовью сладко, — подала бы заявление в мировой суд, и тебя бы даже не стали уговаривать его забрать. И что бы они сделали? Назначили штраф и заставили бы мести улицы в оранжевой жилетке?

— Мы человека убили, — Дана щеку жует изнутри, мнется, поднимает взгляд на Даню: мокрые ресницы слиплись, слезы дрожат в глазах. Только «Мы» медом касается языка, разливается лавой в венах, и кровь вскипает, сжигая жилы. Да, любимая, мы, ты занесла руку, и ладонь твоя крепко держала нож. Ты об этом планируешь в милиции рассказать?

— Человека? — Даня морщит лоб, и сомнение сквозит в голосе. — Еще скажи, добропорядочного гражданина. Не было там человека, Дана, — он кладет подбородок на девичье плечо, целует шею. — Пришло чудище, и оно пришло за твоей душой, но я ее не отдам, — еще один поцелуй, и Даня шепчет: — Никому не отдам. Тебе не нужно сейчас на работу. Останься. У нас есть дела, — улыбается в кожу, целует влажно. — Много дел.

Не убегай, я ведь столько сделать с тобой хотел.

Дана пытается настоять, собрать себя в нормальную по кусочкам. Встает снова у зеркала, подводит губы помадой — розовой такой, бледной, но тремор внезапно бьет в пальцы, и получается черт-те что, длинная полоса до самой щеки. Дрожь в руках сбивает «Ново-Пасситом», за которым Даня сбегал в ее квартиру. Дана собирается уходить — и вопрос между ними стоит острый, такой, что обоюдно колет грудь. Даня мог бы подать ей нож — лезвием на себя, — но и так знает: Дана вооружена.

Стоит дать слабину перед подружкой этой дебильной, Олей (и перед кем! той, что бросит ради крепкого члена?), стоит дрогнуть — и слова польются легко, как весенний ручей, потому что вина угольком прожигает нутро. Еще немного — и проскользнет наружу из обугленной дырочки в сердце. Хуже — если Дана сделает это специально, если выйдет из дома и пошагает не в сторону редакции, а в сторону милицейского участка. Дана, наверное, в самом деле получит небольшой срок за превышение самообороны, но Даня отправится «пыжиком» в «Черный дельфин» или «Полярную сову», как называют таких по сокращению от пожизненного срока. Там научат передвигаться раком — мордой в пол и руками за спину, в воздух. Что он там станет делать? Шугать сокамерников, что задушит ночью? Шутка, конечно, если Дана пойдет к ментам, Даня отправится к праотцам: чиркнет запаской себе по шее или, лучше, найдет того варщика, если еще живой, перетянет бицепс ремнем с джинсов, сожмет кулак на раз-два, и кровь наполнит шприц, и Даня пустит по вене яд, чтобы уйти по-тихой, –

потому что если вдруг не судьба быть с Даной, значит, никакой судьбы и не надо.

Но он все равно не останавливает, молчит, когда Дана, уходя, застывает в дверях, замешкавшись, смотрит темными раскосыми глазищами, потому что и говорить ничего не надо: ему остается верить, что выбор вчера был сделан. Не уйдешь, Даня себя убеждает, теперь мы связаны одной цепью — и смертью, и жизнью, он рассматривает область над линией джинсов, где (господи, ну пожалуйста!) уже делятся клетки. Он знает, что сперматозоиды активны еще день-два, он ведь листал «Биологию» — если чуда еще не случилось, он постарается снова, и снова, и снова, и снова. Дана запахивает шубку, пряча плоский еще живот, она стоит в дверях, застыла столпом — жена Лота, обернувшаяся на Содом. Даня улыбается, поднимает взгляд, получается как-то по-щенячьи жалко, моляще: «Не уходи, соври, что болеешь». Но нож — у Даны, всегда был, и лезвие всегда направлено парню в сердце, и Даня принимает это с покорностью мученика.

Ведь то, что она решит, это и есть судьба.

Только у Даны трясутся руки. Можно намазать губы, но не скроешь дрожь; можно надеть блузку, но ткань не станет тюрьмой для обличителя в клети ребер; можно натянуть улыбку даже и нормальность носить как маску — а чего нет, можно все, — однако придется сжать зубы, чтобы не проорать: «На помощь!» Закрыв обратно дверь, Дана медленно плетется в объятия Дани, утыкается лбом в грудь — и если нож всегда у Даны, она только что спрятала лезвие в ножны и ответила: «Я нас не выдам».

У Даны трясутся руки, поэтому СМС Ольге пишет сам Даня: «Олечка, приболела:(Предупреди, пожалуйста, Нину Александровну, что сегодня пусть за текстами сама присмотрит». У Даны трясутся руки, поэтому Даня позаботится обо всем — и теплый чай в постель (поставил на пол у кровати, у своей кровати, потому что Дана тут же проваливается в сон), и встреча риелтора.

Вот тогда, спустя несколько часов, когда Дана тревожно вздрагивала от кошмара, в квартиру номер девять на такси с желтыми наклейками «Максим» приехала Лариса Николаевна.

Даня открывает дверь — улыбается в тридцать два зуба, пропускает внутрь. Запыхавшаяся — пойди, попробуй такие толстые ноги поперебирай, — со свекольным румянцем на щеках и винной помадой, похожая на доброго порося, Лариса Николаевна вваливается в квартиру, и от нее пахнуло крепким морозом и коньяком. Поправив мутоновую шапку с бровей и шмыгнув сопливым носом, женщина тянет молнию до самых колен, склоняется, вытягивая заевший замочек.

— Чем это пахнет у вас? — пальцы, красные и толстые, как шпикачки, никак не справляются с собачкой, и она просто дергает полы пуховика в стороны. Снимать верхнюю одежду Лариса Николаевна брезгует — это видно по тому, как скуксила нос, когда взглянула на вешалку. Дело не в чистоте — у Дани с пола есть можно, просто Лариса Николаевна презирает бедность и кичится состоянием, сколоченном на обманутых стариках. Она освобождает белые, рыхлые кольца шеи от шарфа, и массивный гранат в золотых тисках, застрявших в жирных складках пальца, блестит кровью.

Опять принюхивается, замечает Даня. Видит, как морщится нос, как ползут к переносице брови. Терпеть недовольно поджатые губы тяжеловато, хочется сдерзить и вышвырнуть из квартиры, но в объявлении черным по серому написано: сделки любой сложности, поэтому Даня обнажает зубы в самой милой своей улыбке.

— Да так, — Даня пожимает плечом, — фарш молол на беляши.

— А-а-а, я и чувствую — мясным душком дает, — она приосанивается, оглядывается. — Ремонт затеял? Перед продажей-то надо было хоть обои посвежее поклеить.

Выуживает из сумки обычный компактный «Кэнон» в цвете металлик, щелкает коридор, заглядывая в блеклый экранчик, и Даня стоит за ее спиной. Снимает место преступления. Менты комнату Андрея оцифровали так же. Вспышка на секунду выхватывает из мрака пожелтевшую от времени газету, крупные заголовки и черно-белые фото. Переваливаясь, как утка, Лариса Николаевна подходит к ванной — открывает дверь и машет перед носом пухлой ладошкой.

— Господи, — выдыхает она, вытянув губы трубочкой, и мгновенно скукоживается, становится похожей на припудренную курагу. — Вы че здесь, дезинфекцию проводили?

— Ванная же. — Даня упирается косяком в плечо. — Тут всегда так.

Щелчок, вспышка, дирижабль им. Ларисы Карпенко движется вглубь квартиры, и Дане зудит проткнуть обшивку иголкой, чтобы посмотреть, как она сдуется. Квадратов сколько? Пятьдесят пять. Ну, это с балконом. Не, не застеклен. Ремонт не делали, да, но за чистотой следили, тараканов и чего-то такого нет, за черновую отделку поди сойдет? Сантехника… Ну, советская… А вот проводку обновляли в нулевых, это точно: Анька бабушке в укор ставила, когда та деньги прятала, вот, мол, муж менял из своих, а ты жмотишься. Объявление давал, конечно, никто не откликнулся. Соседи хорошие: напротив вот вообще тишина, там бабушка умерла году в седьмом, внуки не спешат за наследство драться. Район, опять же, до рынка недалеко. Лариса Николаевна то кивает, то качает головой.

— А причина продажи?

— Переезжаем, — отвечает Даня и загораживает собой комнату, где спит Дана, — вы простите, там…

— Ну? Что там? — Лариса Николаевна делает жест ладошкой: «отойди». — Труп, что ли, прячешь?

— Да нет, — Даня мешкает. — Девушка моя… С ночи спит. В ларьке вот тут… Перед домом, видели? Там еще обувь и часы ремонтируют. Она в ночную там, пивом торгует. А труп вчера еще вынесли.

— Ха-ха, Петросян, — но в голосе вообще нет веселья, только раздражение. — Подготовиться надо к приходу-то. В «Одноклассниках» мне можешь потом выслать?

— Не, — Даня улыбается виновато, но с места не двигается, стоит скалой. Он чувствует себя драконом, охраняющим золото, и огонь жжет легкие. — Нету фотика у меня. Но там нормально все, честно.

Щелчок, вспышка, и Даня жмурится.

— Смотри мне. Когда с покупателями приду, показать сможешь? Чтобы не краснела я?

— Да правда девушка спит, — Даня даже обиделся.

— Ладно… — Лариса Николаевна убирает фотоаппарат в сумку, — пошли, проводишь меня. Заблужусь в твоих хоромах. Мебель в бабкиной комнате оставляете? Не поедешь же с ней поступать. Куда переезжаете-то, в другой город?

— Не. В другую страну, — Даня опускает глаза, и во взгляде нельзя прочесть, что эта страна называется «Мы». — Поэтому продажа срочная. Я, если что, и на скидку готов, вдруг получится на неделе на сделку выйти?

— Я тогда плюсом три процента возьму, — заключает женщина уже у порога, руки снова дергают замочек пуховика, она морщится, принюхиваясь. — Ты только проветри тут, ясно? Скидку сделаем, но не сильно большую, а то сама с голой жопой останусь, куда мне твои копейки?

— Не знаю, — равнодушно жмет плечом Даня, — пуховик себе возьмете новый.

Лариса Николаевна что-то фыркает про юмориста и выступления у Регины Дубовицкой, и дверь, наконец, закрывается, Даня выдыхает, ноги сами движутся в комнату, там спит она, там волнуется она, там она ищет опору, ищет фундамент, чтобы опереться, и Даня подставит плечи, спину, грудь, голову под ступню. Дверь скрипит, нужно смазать петли и переехать; Дана лежит на матрасе, который Даня кромсал ножами. Волосы на подушке — темный нимб; плечо молочное — синь мертвеца, и Даня вздрагивает и тут же входит, садится на корточки перед кроватью, в лицо заглядывает, костяшками пальцев синяк гладит. Хочет спросить — больно? да только, конечно, больно; конечно, страшно; это, конечно, ад. Может быть, и сама мечтала, только одно дело — представлять перед сном реванш, и совсем другое — ранить или убить. Но я исполню мечты, Дана, все смогу, ведь я обещал, Дана, что сделаю тебя зависимой, обещал, что подсажу, и приход не всегда бывает сладкий,

но ты полюбишь меня.

Других вариантов у нас нет.

Сквозняк по полу холодит пятки, гонит снежную пыль, Леве с плаката «Би-2» хочется отвернуться, не видеть, как Даня смотрит: голодно, по-звериному, с обожанием. Дана переводит взгляд со стены на парня, шмыгает носом, на наволочке — темное влажное пятно. Плачешь, заинька? Конечно, поплакать надо, улыбается мягко Даня. Мир, должно быть, перевернулся, и озера упали в небо. Невинный соседский мальчишка, которого поишь чаем и учишь правилам русского языка, вдруг показал клыки — и о боже, они в крови, о боже, челюсти клацают у лица, пасть вязнет в горле у подлеца; о боже, Дана, ты страшилась взглянуть в глаза, а в них гром и сверкает огнем гроза. Это, наверное, просто жуть: ты не заметила, что варишься в кипятке, ведь я добавлял градусов по чуть-чуть.

Даня выпрямляется, и тень накрывает Дану. Видишь, милая, я не просто взрослый, я рослый, все говорят: я пошел в отца, но после работы вместо уроков я пропадаю в зале, иначе как бы мышцы такими стали? Стягивает футболку, и Дана жмурится, лепечет: «Не надо», и он замирает тут же, возвышается каменным изваянием.

— Дана… — голос молящий, тихий, испуганный чуть, — неужели меня боишься? Не надо… — повторяет он, пальцы дрожат, касаясь ворота. — Ты боишься, что я риелтора позвал, квартиру продаю? Я тебя не брошу, ты как такое… Как в голову пришло…

Задохнувшись возмущением, резко стаскивает футболку, комкает и бросает в ноги. Правое веко опять залипло, Даня жмурится, моргает, пока забирается на кровать, ложится сзади, холодной ладонью скользит от плеча к локтю, и за ней успевает волна мурашек, он зарывается носом в волосы, шепчет в шею. Ты ведь здесь, ты моя, ты наконец-то в моих руках, как я могу с тобой расстаться? Даня сгребает Дану в охапку и жмет к себе.

— Я не могу тебя не касаться, — сглатывает, облизывает пересохшие губы, льнет жарким ртом к лопатке, и слезы счастья слова глушат. — Я люблю к тебе прикасаться, не могу остановиться.

Она кладет руку поверх его, переплетает пальцы, сжимает крепко, и он выдыхает шумно. Господи, сколько счастья, как унести в ладонях?

— Я не тебя боюсь, — всхлипывает Дана, вытирает мокрый нос о подушку. — Я боюсь того, что ты сделал.

— А что я сделал? — удивляется Даня, и получается даже искренне.

— Человека…

— Расчленил? Дана, ему не было больно, он ведь уже умер. Я ведь не зверь, я бы не стал его мучить, — врет он, и жмется улыбкой к шее, — все еще боишься?

Даня чувствует, как сердце стучит под пальцами, как под губами бешено шкалит пульс.

— Себя боюсь. Я бы еще раз в него нож воткнула.

Даня едва не спускает в штаны, спазм поднимается с паха, желудок крутит, он жадно кусает шею, слизывает укус, вжимается телом и замирает, стараясь держать дистанцию в миллиметр, скрежещет челюстями так сильно, что громко стреляет в мозг. Под лобком болит, тянет, головка прижимается к животу, упирается в ремень брюк — вынуть из шлевок, потянуть собачку молнии вниз, спустить под яйца, снова в тебя войти, в тело вжаться и в тебе остаться.

Я люблю тебя, Дана. Так люблю…

Выдох бежит по шее, пальцы дрожат на изломе бедра — еще немного, и дернет к члену, но дистанция — миллиметр, ведь она не должна бояться, и Даня голод хоронит за стиснутыми зубами. Дана плачет еще недолго — то ли от шока, то ли от счастья тоже, и, несмотря на день за окном, засыпают оба: с Даной приятно спится, словно сердце теперь на месте, словно механизм наконец-то вошел в пазы.

Сон приходит дурацкий. Все мутное, желто-красное, как в фильме про мексиканский картель, зеркало запотело и течет алым бисером, в ванне на малиновом желе покачивается торс Димы, голова его пялится из раковины, рот кривится, обнажает красные зубы, в уголках губ засохла розовая пена, в щетине застряли ошметки жил и жира. Дана пальцами прикрывает мертвецу веки: спи, не гляди на нас. У Дани в руках — изогнутая игла, прочная, с широким ушком; Дана ближе к нему подошла: «Пришей», — просит, и голос звучит под мозгом, в кости у скулы. Игла касается тонкой кожи под самым сердцем, выходит с багровой жемчужиной на конце, и Даня с восторгом глядит на кровь. Он рвет Дану на себя, прокручивает острие у своей груди, затягивает нить туже.

«У нас сердце теперь одно», — снова звучит под ухом, и Даня плачет, просыпается в тихих всхлипах, похожих на скулеж. Рука, на которой уснула Дана, затекла до потери чувствительности, пальцы колет, он сжимает и разжимает кулак и аккуратно, чтобы не разбудить, притягивает Дану ближе. Ладонь ложится под грудь, проверяет целостность шва.

Сумрак повис в комнате сизой дымкой, окна соседнего дома отражаются в пузатом экране «Горизонта». Под ним, рядом с DVD, лежат кассеты с мультиками, Даня особенно любил «Спирит: Душа прерий», потому что Дана подарила ему пенал на десять лет с гордым жеребцом, и Даня, увидев на прилавке кассету с похожим конем, вытащил у Ани семьдесят рублей «детских», спрятанных в кармане халата. После кражи Андрей кулаком выбивал дух, и Даня умер бы счастливым. «Лило и Стич» Даня любил за мечту: что его, зубастого, дефектного зверька, тоже ждет семья. Вечер давно наступил, может, уже часов пять, темнеет все еще рано. Чай на полу, наверное, ледяной. Дана ворочается, оказывается к Дане лицом, и он разминает затекшую руку, тянет одеяло выше, укрывая девичьи плечи, склоняется к ее лицу, трется носом о кончик носа, целует нежно, жмется ртом, язык чуть касается горячих губ.

— Кушать хочешь? — мурлычет он, и само как-то просится говорить тише, не рушить хрупкое, что едва-едва между ними выстроилось, протянулось прозрачной паутинкой, будто оно испугается громкого звука. — Не ела ведь ничего.

У самого голод желудок скручивает в узел, но сперва — она, она нужна здоровой, нужна сияющей, сытой, теплой, мягкой и любимой. Горячая ладонь скользит между телами, на живот ложится, большой палец выписывает круги. Даня упирается своим лбом в ее, и она, наконец, оживает, рассуждает о бытовом.

— Курица там… В комнате.

Голосок у нее тонюсенький, сиплый после сна, но она тает в его руках, и это реальность, а не больное воображение, и Даня снова тянется за поцелуями. Слава богу, успокоилась, льнет к нему, и призрак смерти покинул дом. Люди умирают каждый день, лучшие люди, академики, работающие над лекарством от рака, ученые, изучающие глобальное потепление, математик, остановившийся в шаге от доказательства гипотезы Римана, — рано или поздно над каждым на крышку гроба падает горсть земли. А ты переживаешь из-за бывшего мужа, который издевался над тобой и пытался задушить?

— Филе, наверное, испортилось уже, — вторит он с безмятежной улыбкой. Вот так, умница моя, забудь о том, что случилось вчера, теперь мы с тобой будем жить. — Давай в магазин сходим?

Как нормальные люди, как за покупками ходят пары, ведь мы нормальные люди, Дана, мы пара? Я буду толкать тележку, ты — морщить лоб от цен на творог.

Дана садится, упирается ладонями в койку, и Даня поднимается следом, и стопы касаются ее стоп, он гладит плечи, грудью чувствует остроту лопаток.

Нежность в секунду вскипает и обжигает жаром.

С тобой невозможно держаться рядом, жажда трогать сама направляет руки, выдох гонит толпу мурашек, на затылке поднимаются волоски, ладонь широкая и горячая, он накрывает подрагивающий живот, притягивает к себе. Мы это сделаем много раз, ты ведь чувствуешь, как хочу? Дана алчности поддается, она мягка и податлива, послушная девочка; наконец, она смотрит в меня, как в зеркало, и если еще не любит, я и это исправлю скоро, нам пока моих чувств на двоих хватит. Ладонь скользит по ключицам к шее, вторая — ползет вверх с колена, ныряет между сведенных бедер, разводит ноги, приподнимает, усаживая повыше.

— Тише.

Как нормальные люди, Дана, как пара; расслабься, ласковая; Дана откидывает голову на плечо, ей сейчас сладко и горячо — и очень стыдно, совесть ропчет и негодует: «Разве можно такое, когда руины еще дымятся?..» Только покойнику какая разница, плачешь от горя или от счастья, или не плачешь вовсе; мертвец не увидит слез: его тело плавает в грязной луже заброшенного подвала, голове рыбы съедают глаза и плоть. Ты дышишь — тебе улыбаться, смеяться, жить; ты слышишь,

— Дана, расслабься, сейчас я буду тебя любить.

Сейчас покажу, как можно, я многому научился, чтобы на крик тебя извести; дергал в кулак, представляя тебя подо мной; надо мной; сзади, спереди, сверху, снизу, ртом, языком, руками, Дана, я столькое знаю, я столькое с тобой сделаю! Под майкой пальцы бегут по ребрам, ведут счет, утыкаясь в грудь, один-два-три;

дыхание сбивается на четыре, подушечка чертит линию ареолы и сосок ласкает — твердеющий, крупный, боже, Дана, я до тебя голодный, съем тебя, растворюсь в тебе, пущу по вене. Она ерзает — господипомоги, — и Даня вжимается пахом в изящную поясницу, кусает шею, толкается бедрами, в нем все кипит, он в кипятке тонет,

и она,

блять,

стонет.

Господи, удержи, рука срывается вниз, ластовицу сдвигает в сторону, больше мне ничего не нужно; меня на привязи держали у конопли, поля с маком, баяна с дозой, дороги белой, но веревка истерлась о столп, и я закусил остатки, выплюнул узел с кровью — и я собираюсь втирать в десну и колоться в пах, собираюсь пыль до талого забить в нос;

я не планирую пробовать на разок,

Дана, я планирую передоз.

Клитор влажно скользит меж пальцев, Дана толкается навстречу ладони, вторую руку направляет к груди — Дана, что же ты делаешь, ты же меня убиваешь, господипомоги, как ты не понимаешь!

— Мне тебя мало, Дана, всегда будет мало, — пьяный от похоти шепот сжигает кожу за женским ушком, Даня сильнее сжимает грудь, снова трется о поясницу, тянет сосок; он просит, Дана, позволь войти, разреши себе жить и мне в руки сдаться, дай же мне оказаться в тебе и в тебя толкаться, — больше мне ничего не нужно, только ты.

Рука опускается к ремню на брюках, движения нервные и отрывистые, член горячий касается кожи на ягодицах, Даночка, поднимись, сладкая, давай, любимая, Даня жмурится, выдыхая, и Дана вздыхает тоже: «Данечка, ах…», и это срывает башню — и все замки, зверя державшие взаперти. Даня толкается бедрами до упора, мокрым пальцам жарко от нежной плоти — еще немного, еще чуть-чуть, ладонь снова сминает грудь, губы гуляют, ведут от плеча к затылку: ты слаще сахара, крепче водки, лучше, чем на планете мир, и я дорвался, прощай, диета, привет, обжорство и безобразный пир.

За окном умирает день, солнце тающим угольком прячется за дома, люди спешат к телевизорам, семейным склокам — и им невдомек, что в здании прямо за аркой, в разбитой квартире под номером девять, развернулся рай; там Эдем, выросший на смертях, там яблоки брызжут кровью, там Ева и Адам сожрали змея и лижут кости. Там стоны пиками режут воздух — и бешеный ритм толчков заставляет кровать скрипеть, Дана захлебывается криком, скулеж умирает в всхлипе. О, как мечтал сделать тебе хорошо, сделать с тобой превосходно это, вывернуть наизнанку, целовать легкие, есть селезенку, жрать сердце, вымокшее от слез, — скажи, что любишь, скажи, что нравлюсь, скажи, что всерьез, скажи это, Дана! Спазм выпрямляет тело, Дана кричит, голову запрокинув, глотками жадными пьет кислород, и Даня старается приземлиться, но его ведет, тормоза отлетают следом, он фиксирует бедра ладонями и почти вдалбливается в пульсирующие тиски — да. да. да.да. блять, да! — лезвие гильотины рухнуло на рассудок, отрезав свет, отрубив эмоции, внизу позвоночника взрывается солнце, жгучие искры бегут под кожей и под веками хлопаются фейерверком, звездой разрываются над нечестивым раем.

Затем наступает тьма — бархатная и пустая.

— Я люблю тебя, — голос громким кажется среди вздохов, Даня роняет голову, упирается лбом в плечо. — Больше, чем люблю. Больше, чем жизнь.

Стылый воздух кусает кожу, Дана поворачивается лицом, садится, оседлав бедра, утыкается холодным носом в шею, и Даня любовь свою баюкает на руках, гладит пальцами позвонки, слушает, как в ее груди

бьется общее, одно на двоих, сердце.

Если прямо сейчас менты вышибут дверь, Антон защелкнет браслеты на запястья и впечатает мордой в пол — плевать. Абсолютно, кристаллически поебать. Пусть сырая земля набивается в рот, смерть скалит зубы и пытается разлучить — Даня посмеется в лицо старухе, потому что она опоздала на несколько вечеров. Он умрет самым счастливым из подлецов — он сдохнет счастливым психом, у которого была его Дана.

Они в постели нежатся где-то с час, но голод гонит пойти в мороз, ведь живым нужно есть — и пусть они почти сожрали друг друга, калорий в этом мало, только трата энергии, и Даня бы, наверное, всего бы себя растратил, но у нее уже живот урчит, поэтому Даня шепчет в висок «Надо поесть, Дана» и заставляет встать.

Перед выходом Дана накидывает ему шарф на шею, прячет концы под ворот, и шерсть пахнет горьким и дорогим; Даня — поправляет пуговицу шубки, и мех щекочет пальцы. Он одевает ее, как куколку, пока она стоит, опустив руки, глядит куда-то в подбородок. Да, он моложе, но выше ее и сильнее — и в плане морали гораздо, как Дане кажется, более зрелый. Он в себе убил жалость к другим и только к Дане оставил, а Дана еще людей жалеет. Дана сказала, что нужно уметь принимать решения, и Даня продолжил: и нести ответственность за поступки. А раз Даня взрослый, ему и надо снять с Даны ношу, надо решать за нее и думать, если нужно. Пусть она будет маленькой куколкой в шубке, теперь его очередь заботиться о любимой. Он целует девушку в кончик носа, взгляд тоской лучится. В конце концов, для чего он рос? Для чего хорошо учился, читал литературу, ходил в спортзал, устроился на работу?

Для Даны, конечно, каждая минута жизни — все для Даны.

Мороз на улице трескучий, настоящий февральский, утром по телику сказали, что минус тридцать семь, но ощущается, как минус сорок, Дана собиралась идти без шапки — ну как можно в такой холод? Он шагает широко, быстро, она семенит рядом, вжимает голову в плечи, на макушке — Данина черная ушанка, руку спрятала в кармане Дани — весенней, кстати, куртки, ох и наслушался он за нее сегодня, отчитали друг друга за беспечность, и только потом пошли в магазин, как старые супруги, приятно так! Даня сжимает тонкую лапку в кармане, перебирает пальчики, гладит ноготки с отросшим уже маникюром. Хорошо, что «Магнит» недалеко, да и «КБ» тоже: основное возьмем в первом, во втором — только яйца недорогие, на завтрак можно взять. Планировать Дане особенно приятно, потому что все это напоминает жизнь, которой он завидовал и о которой мечтал, завтраки, обеды — все это случается у нормальных пар, и они с Даной теперь нормальные, они теперь, можно сказать, и не пара даже, а даже почти семья.

Останавливаются в мясном отделе, и, когда Даня выбирает среди зеленых лотков вырезку пожирнее, он замечает, как зеленеет Дана, зажимает рот ладонями, и спазм тело ведет волной. Блять, ну конечно, запах — он хватает Дану за локоть и, бросив тележку, оттаскивает от холодильника к стеллажу с вафлями «Яшкино», чуть наклоняется, всматриваясь в лицо с беспокойством, шепчет у самого носа и потом стреляет глазами по сторонам — не увидел кто?

— Тебе плохо?

— Здесь пахнет… Димой, — она подавляет позыв, прикрывает рот. — Только не мясо, пожалуйста, — Дана убирает руки от губ, вытирает лоб, к щекам возвращается прежняя бледность. — Давай сделаем пустые макароны. Потрем сыр сверху, и все.

— Как скажешь, — Даня склоняется ниже, целует в губы — просто прижимается на секунду, прикрыв глаза, затем за плечи разворачивает спиной к мясному, отстраняет от разделанных — расчлененных — туш в красных тазиках. Они двигаются к бакалее, и Даня толкает вперед тележку, как и хотел.

Останавливаются у макарон, Дана тянется за «Щебекинскими», с птичкой, и Даня краем глаза замечает коричневый пиджак в распахнутом вороте пуховика. Тучи находят на солнце, он втягивает воздух зубами, когда Антон стряхивает с волос снег, как тогда, в редакции, ну, герой-любовник, блять, из мелодрамы на «России-1». Точно, тут же рядом все — участок недалеко, он же ведь и на смерть Анны приезжал, и на смерть Андрея (сука).

— Какие люди и без охраны, — Антон уверенно шагает к ним, и Даня встает, Дану загородив, но она все же лезет под руку, и Антон на секунду тормозит взгляд на пожелтевшей от удара щеке. — Дана Игоревна… — встает, корзинку перед собой держит, как школьник, и в ней полная хрень — банка кофе, полторашка пива, эклеры. — Разговор есть. С глазу на глаз, так сказать, ты любовничка своего молодого отошли куда-нибудь, а? Пошептаться надо.

Злость кипучая поднимается изнутри, пузырится в жилах. Кто тебе, блять, с Даной разрешил разговаривать вообще? Ты вроде роль свою уяснил, насчет моей тоже понятно все — рот закрой и вали отсюда, пока голову не отшиб, падаль. Антон ниже ростом, крепкий, сухой — жилы и тугие мышцы, но Даня — почти сто килограммов мяса и черной злобы.

— Я тебе мальчик, что ли? — Даня сжимает кулаки, делает шаг вперед, и Дана тут же одергивает за рукав, привстает на цыпочки, целует в щеку, просит шепотом: «Дань… Без сцены, ладно?» Даня кивает с неохотой: ради нее — все, что угодно, даже хвост прижать к заднице и сидеть у ног.

Столько лет терпел и ждал — что теперь, две минуты не погодить? Их теперь связывает секрет, между ней и Антоном — река из крови, и эти волны общую тайну скроют. Даня заворачивает за угол, кивает какой-то бабке невпопад и делает вид, что выбирает рис — пропаренный, круглый, длиннозерный, куда столько сортов, — зачем-то берет в руку пачку, взвешивает, но сам слушает, даже сердце застыло и не стучит.

— Лицо-то че разбитое? — голос у Антона тихий, почти заботливый, ну и мразь. — Бывший навещал?

Колокольчик в мыслях делает «дзынь»: он знает? Уже заявление о пропаже дали?

— Как понял? — издевка в тоне ядовитая.

Хорошо, солнышко, не давай ответов, но и отрицать глупо: остались сообщения в оранжевом сайте, да и все доказательства — на лице.

— По переписке понял. Есть такая штука, Дана, «Одноклассники» называется… — ерничает Антон, — ну, это потом…

Шуршит куртка, и Дана вскрикивает. В башке тревожно зовет: «дзынь-дзынь»! На помощь! Нашей даме плохо, моей Дане больно!

— Эй, не хватай!

Даня дергается, готовый вылететь из угла и затолкать пачку риса Антону поглубже в горло, забить зернами нос, чтобы вздохнуть не смел, но он останавливает себя, упирается ладонями в полки и сжимает до белых костяшек. Если бы Даню вели инстинкты, он бы давно уже смотрел на мир через прутья.

— Пошли, — бубнит Антон. — Заявление напишешь на благоверного своего. Снимем побои, закроем урода.

— Антон… — Дана выдыхает с шоком, и Даня выпрямляется, улыбнувшись хищно. — Ты мужик или нет?

— А ты че, сомневаешься? — в голосе мента проскальзывает обида. — Доказательства нужны? Могу продемонстрировать.

Пачка риса лопается в руках, и зернышки стучат по керамограниту. Даня сжимает челюсти. Я тебя урою. Она отказала, сказала «нет», а ты все еще рыло мочишь и яйца катишь? Когда я, как ты выразился, любовничек, в двух метрах от вас стою? Ты специально меня драконишь, ты ждешь, когда я выйду и хлебало тебе разнесу, потому что Дана тогда пожалеет? Нет, по себе сужу — ты, надеюсь, видишь во мне сопляка, с которым Дана тусит из жалости, хотя я час назад ебал ее так, что она изошлась на крик, и я в ней столько любви к себе поселю, только скройся, уебок.

— Ну а что толку, если я ему пистолетом перед носом помашу? Че он, послушает? Мать я ему? Воспитательные беседы вести? — Даня слышит усталый выдох. — Я вот, кстати, по этому делу как раз, Дана Игоревна, вас удачно встретил, — Дане приходится напрягаться, чтобы расслышать дальше, он стоит сморщив лоб. — Ты вообще в курсе, что бывший твой, Бахтин Дмитрий Олегович, в квартиру к твоему любовничку наведывался. Добрые люди суженому твоему нашептали, что ты к мальчику переехала. Адресок слили. Я тебя предупредить хочу… Мрут вокруг твоего мальчишки все, как мухи. Странно это, Дана. Настя еще, племяшка моя, на ухо присела. Учится с ним в одной шараге. Плохое говорят про твоего мальчика… Доказательств нет, и хрен их достанешь, чистый он, как стеклышко, но съезжала бы ты от него.

— К этой теме больше никогда не возвращайся, — отрезает Дана, и сердце могло бы петь, обливаться слезами счастья, но Антон копает про бывшего, значит, родители обратились, значит, им остались считанные часы. Не идиоты же в милиции работают, в самом деле, из «Одноклассников» ниточка крепкая ведет до дома — а там вызовы на допросы, там Настины слова про заброшку; там, в подвале заброшки, плавает мужской торс.

Да ебтвою мать.

Даня представляет, как берет банку маринованных грибов и с силой вколачивает Антону в висок. Он все еще прислушивается, и, ступая аккуратно по рассыпанным зернам, выходит из-за угла — как раз в тот момент, когда Антон склонился над Даной, и обрывок злой фразы долетает до слуха.

— Слышь, Шиш, поебывает он тебя, а? Ему восемнадцать-то хоть есть?

Он говорит еще что-то, и Дана, опешив, влепляет Антону ладонью.

Труба тебе, Антон.

Даня рвет с цепи, врезается в следака всем весом, прямо плечом в грудину, стараясь сшибить с ног; Антон влетает в холодильник с сыром и, порушив полки, тут же выпрямляется — это тебе не пьяный отчим и ленивое мясо Димы, это ментовская выучка и сухие мышцы, Даня рычит, снова впечатывает в полки, бьет коленом куда-то в бедро, лбом с маху заезжает в нос, пытается вцепиться в горло, порвать, задушить. Ярость и чистый адреналин размывают движения, картинку перед глазами, Даня действует резче, но у Антона — опыт, рефлексы, выработанные за годы службы. Он делает жесткую подсечку, Даня теряет равновесие, валится, только успевает схватить соперника за рукав, и оба с грохотом рухнули на пол, прямо в бруски сыра. Дана кричит, вцепилась Антону в куртку, пытается оттащить, но Даня оказывается сверху, и она выпрямляется, молотя одноклассника сумочкой по плечам: «Хватит, хватит!» Возня со стороны, наверное, уморительная, если не знать, что каждый готов убить.

— Ты труп, сука! — хрипит Даня, пытаясь подмять под себя, но в скулу прилетает костлявый кулак, Даня дергается, дезориентированный, ослепленный темным всполохом, и получает второй удар — в лоб, его инерцией бросает на спину, голова откидывается назад, затылок стучит о керамогранит, Антон рывком падает на него, заносит руку, Даня едва успевает прижаться ухом к плечу, и костяшки врезаются рядом с громким звуком.

— А ну стоять! — басит охранник откуда-то сверху. — Разошлись, блять!

— Не трогайте! Пустите! Даня! — крик Даны пробивается через шум в башке, и мех щекочет щеку, когда она прижимается к Дане, упав на колени. Антон поднимается, улыбается кровавым ртом, отряхивает пуховик от риса — в драке они оказались там, где подслушивал Даня.

— В милицию звоните, что стоите-то! — возмущенно кричит возрастная тетка в рыжей дубленке, шапка съехала на глаза. Вокруг, оказывается, уже толпа собралась. Антон резко вскидывает руку во внутренний карман, достает вишневого цвета корочки, раскрывает движением.

— Да здесь, здесь милиция родная, — рявкает он, обводя толпу злым взглядом. — Цирк окончен. Расходимся!

Охранник тушуется перед властью, делает шаг назад и, смешно размахивая руками, как пингвин на льдине, начинает разгонять людей. Когда Антон приближается, Дана тут же выползает вперед, закрывая Даню грудью, расправив худые плечики, и из-за шубки она больше похожа на нахохлившуюся синицу, и Даня крепче обнимает, притягивая к себе, умирая от умиленной сентиментальности — и перед ней отступает боль. Антон замирает и затем, причмокнув, смачно схаркивает кровь в сантиметре от коленей девушки.

— Повестки жди, Дана Игоревна, — но смотрит с презрением на Данилу. — Расскажешь, куда бывшего мужа дели.

Развернувшись на каблуках, он уходит, по пути с силой пнув наполовину пустую пачку риса. Уборщица начинает вазюкать шваброй поодаль, рис скрипит на тряпке, Даня, выдохнув сквозь зубы, поднимается с трудом. Дана подставляет плечо — маленькая моя забота, — Даня опирается, но не сильно, чтобы не сломать весом. Голова гудит, во рту солоно и горячо, язык натыкается на рваную плоть внутри щеки. Он отрывает зубами мясо и сплевывает красный сгусток, вытирает подбородок рукавом. Поворачивается к Дане, и губы разъезжаются в жутковатой блаженной улыбке. Дана накрыла грудью, под удар подставилась, со всей своей птичьей силой налетела на Антона и давай клевать, мой воробушек.

— Дана, — говорит хрипло, целует в лоб, — ты подожди меня здесь, ладно? Минутку. Я сейчас за льдом сгоняю в мясной отдел, ты не ходи никуда, здесь стой.

— Не уходи, — она тянет за рукав, встает на цыпочки, жмется лбом к подбородку, — пойдем отсюда просто. Там, на улице, снег — приложим, и синяка не будет.

— Дана, — лицо берет в ладони, заглядывает в глаза, говорит твердо, — стой. здесь.

Она кивает, поджав губы, чтобы не расплакаться, потому что слезы жгут слизистую носа, просятся наружу, тянется ртом к челюсти — просто чмокнуть, — и он, напоследок прижавшись губами к щеке, бежит к выходу, расталкивая покупателей. Проскальзывает между людьми в открытую дверь под недовольный взгляд охранника, ледяной воздух обжигает потное после драки лицо, мороз бьет наотмашь.

Антон уже на парковке — из покупок только полторашка в руке. Он подходит к серебристому «Фольксвагену», пикает сигнализацией, желтые фары вспыхивают на секунду, как маяк, выглянувший в тумане и зовущий разбиться о скалы.

— Эй! — кричит Даня и тормозит у машины. Антон даже рукой к кобуре не повел — уверен в себе: перед ним малолетка, который только что получил тычка в зубы, смысл дергаться?

— Чего тебе, убогий? — он усмехается, открывая водительскую дверь, и кидает полторашку на сиденье. — Добавки захотел?

Даня улыбается, и выходит жутко, потому что сейчас точно не улыбаться нужно — каяться и прощения просить в ногах. Трещина на губе натягивается до предела.

— Я тебе покажу, где Дима.

— С чего вдруг такая щедрость? — цедит Антон сквозь зубы. Видимо, предполагал, что Дима мертв и он говорит с убийцей. — Страшно стало?

— Страшно. За Дану страшно, — признается Даня, — ты же ее по ментовкам затаскаешь. Я сделку хочу: меня забираешь, ее не трогаешь.

— Сделки, дружок, в кабинете следователя заключают, — Антон кивает на машину, — садись. Прокатимся.

— Не, — Даня качает головой, — дай попрощаться с ней хотя бы, — он облизывает губы, и кровь на вкус сладка. — Приходи завтра к арке. Только один приходи, и тогда поеду.

— Ты че, малец, мне условия ставить будешь? — Антон хмыкает, но в машину не садится, стоит, барабанит пальцами по кузову. Пар вырывается облачком изо рта. Ага, заманчиво звучит? Конечно — я же просто пацан, которому ты сейчас в морду насовал, сопляк, что я тебе, волку матерому, сделать смогу? А ты и дело сам закроешь, и Дану в оборот вернешь — тебе и замок, и принцесса, соглашайся, Антон. Я ведь и по-другому могу заставить. Диктовать условия? Хм.

— Буду, — жмет плечами Даня, — ты как докажешь, что это я сделал? А тут я сам… Если придешь с нарядом, — он понижает голос, — я скажу, что ты мне угрожал. Скажу, что бил меня, заставлял на себя вину взять. Побои сниму, свидетелей в магазине — куча. Прикинь, история: пьяный мент в нерабочее время доебался до подростка из-за телки. Бабки подтвердят, как ты меня по полу валял и корочкой перед носом махал. Скажу, что я все выдумал от страха, и тебя самого за превышение попрут, — Антон мрачнеет, и Даня требует: — Нужна явка с повинной — приходи один.

По утрам папа выходит курить на улицу и возвращается с ледяными руками; ровно в 6:30 он заглядывает к Насте в комнату и хватает стылыми оковами лодыжки, заставляя вздрагивать и просыпаться. Обычно Настя лениво сбрасывает пальцы с ног, ворчит на отца что-то детское, шутливое, и он, щекоча усами, целует холодными губами щеку, заставляя открыть глаза совсем. Так продолжается с первого класса, когда Настя отказывалась вставать на уроки — тогда она думала, что надо разок сходить на линейку и школа закончится.

Сегодня утро начинается как всегда, но Настя уже сидит собранная на кровати и, поджав губы, пялится покрасневшими глазами в точку перед собой.

— Вот так вот, — произносит разочарованно папа, и в голосе слышится горький надлом человека, который вдруг осознал, как скоротечно время. — Встала, — добавляет он с обидой и прикрывает дверь за собой.

Папина обида едва задевает Настю, ее саму гложет горе пострашнее, чем досада родителя:

Даня не перезвонил.

Еще в первом классе Настя уговаривала учителей, чтобы их посадили вместе; погодя она повсюду таскалась за Костей Парфеновым, напрашивалась играть в мальчишеские игры вроде ножичков и казаков-разбойников и ходила с разбитыми коленками. Костя вырос быстро: Настя заметила, как у него краснеют щеки рядом с ней (совсем как у нее краснеют щеки рядом с Даней), а потом он вообще с какой-то злостью бросил, что у Дани есть какая-то Дана — и что Даня помешанный и ему лечиться надо; и вообще он расскажет о том, что Даня больной, Елене Евгеньевне, и та сдаст Даню в психушку. Костя исчез в заброшке: Настя в тот день молила, чтобы и ее взяли с собой, но Костя отказал, ответив, что разговор с Даней будет мужской. Настя из окна видела, как по кромке озера двое шли к заброшке — но обратно из здания вышел только один.

Видела и молчала, потому что ей, кроме Дани, ничего не интересно. Она валится на постель лицом и громко, с надрывом, вопит в подушку.

Ни шантаж, ни угрозы — ничто не может привязать этого мальчишку к ней так же крепко, как она привязана к нему, и больше всего больно от равнодушия, ведь

Даня не перезвонил.

Вчера, как назло, отменили занятия по одиннадцатый класс, и тоненькая «Моторолка» молчала весь день. Настя накрыла раскладушку скомканным пледом и принялась душить; она ненавидела эту тишину, и все нутро требовало телефон разбить. Вечером кирпич ожил, заиграл трелью, но на экране высветилось «Дафка»: так Дарья значилась еще со времен «аськи». Девочки позвали пить «Ягуар» на трубы, и Настя, вытянув у отца две сигаретки «Петра», убежала.

Курить хотелось так, что уши сворачивались в трубочку, поэтому Настя сдымила «Петра» еще на подходе к девкам, мороз вместе с дымом жег легкие и влажные от слез глаза. Юля у матери стащила полпачки «Вог», они посидели немного, прижав ладони задницей к стекловате, пока пальцы не покраснели от мороза. Дашка много спрашивала про Даню — звонил или нет? Юля подкинула идею: может, во «Вконтакте» статус какой ванильный поставить, чтобы он сам написал? Настя огрызнулась только: «Нету его во «Вконтакте», отстань». Рассказывать что-то вообще не было желания. Это не так, как у подружек, у Насти с Даней по-настоящему все, по-взрослому, они переспали даже — и потом лежали, обнимаясь, и из-за двери доносилась приглушенная песня «Нарисуй любовь», и Настя уснула. И после этого

Даня не перезвонил.

Игнорировал входящие и СМС, словно и не случилось между ними ничего тогда. Страшнее всего мог стать стыд — как предлагала себя ему, как умоляла дать отсосать, как стояла раком и скулила: «Я тебя люблю». Только если бы Даня ответил, поманил, она бы примчалась тут же и в ногах ползала, она бы разрешила в себя плевать, по щекам бить, легла бы на пол — тебе, Данечка, позволено ноги о меня вытирать, только, пожалуйста, смотри своими синими брызгами: холодно, с брезгливостью — плевать, прошу, смотри и трогай. Только вот

Даня не перезвонил.

Спалось плохо. Где-то в десять Настя слушала на повторе строчки «Эта слабость лишь для нас двоих», убавив громкость до двух делений и прижав телефон к уху. На простыни собралось темное влажное пятно, ноздри забились соплями от слез, и дышалось с трудом. В двенадцать Настя уже висела на трубке и как в лихорадке шептала Антону, что все видела, как на заброшку отправились двое, но вернулся только один — второй, может, другими путями ушел в тот день, кто знает, но ведь, дядь, ты и сам понимаешь, Костя остался там, точнее, кости остались там. Антон посоветовал лечь спать и херню не городить, если мальчишка понравился и внимания не обращает, не хватало еще с малолетства приучаться пацанам жизнь портить.

— Ты у Елены Евгеньевны спроси, Костя ей что-то рассказать хотел… Я ви-и-и-дела, — завыла Настя, — Даня туда Костю увел.

Тишина обдала холодом, словно ушат льда опрокинули на макушку.

— Даня… — Настя слышала, как Антон сделал паузу, представила, как смачивает пересохшие из-за нервов губы, — это который на дне рождения у тебя был?

Настя закивала, захлебываясь слезами, не осознавая даже, что дядя не видит, как она башкой мотает, пробормотала что-то вроде «Мгм», и, даже не нажав «Отбой», помчалась до туалета, склонилась над унитазом, выворачиваясь наизнанку от подлости собственного поступка. Ну, сдала, и что? Она слово держит, не то что Даня! Целоваться потом будем — он обещал ласку, что встречаться будут, и предал, сука! Ну, не упрячет же Антон в тюряжку за слова? Может, все обойдется, если что, Настя скажет, что соврала. Всерьез она Даню отдавать не собирается. По плану Антон мальчика припугнет, Даня поймет, что она не шутит, что она прижучит, найдет способ; и, конечно, он бросит свою корову.

Сейчас нос, конечно, красный, красные и белки, и пелена перед глазами, и сердечки на простыни: все болезненно красное, воспаленное, больное. «Наська», — зовет мама, и в голосе слышна тревога, наверное, папа все рассказал, у этого за усами секреты не держатся вовсе; она плетется в ванную умываться, полощет лицо ледяной водой. «Завтракать не буду», — буркает, возвращаясь в комнату, отец снова тут как тут: усищи опущены, глядит виновато, будто это он всю ночь над кроватью стоял и в кастрюлю брякал, не давая спать.

— Настенька, выпей чаю хоть.

Настенька — поздний ребенок, балованный, у нее у первой в школе появилась модная супертонкая «Моторола», которую в рекламе девушка прятала в карман скинни-джинсов, у нее мишки плюшевые «Тедди», таких вообще ни у кого нет почти, у нее своя комната, ботильоны она покупает не в «ЦентрОбуви», а у «Карло Пазолини», пуховики — не на рынке, а в «Заре». Сейчас экзамены сдаст, и ей вообще «Айфон» подарят! Да разве есть толк, какую тушь под веками размазывать — «Макс Фактор» или «Эвелин»? Конечно, родители видят заплаканные глаза, слышат раздражение в голосе: не то что-то с дочкой, тем более возраст такой — пора влюбляться, разочаровываться. Тут еще и ЕГЭ скоро, может, из-за экзаменов переживает?

— Не хочу чай, пап, — Настя поднимается, трет лицо, подходит к столу, роется в сумке, хотя там всегда лежит одно и то же: тюбик блеска для губ, мятный «Стиморол», карандаш для глаз, тетрадка в клетку на все предметы. — Нормально все, правда. По русскому к пробнику готовилась полночи, не выспалась.

На прощание целует маму в щеку, и та смотрит с каким-то намеком, как будто что-то понимает, да что бы вы понимали вообще! Я молодая и красивая, умная, в конце концов, я Даню с первого класса люблю, я ради него… Это вообще-то соучастие в преступлении, это вообще-то несообщение, статья… какая-то там статья! Я для него язык прикусила, я у ног ползала, понимаете! Я за касания цеплялась, за взгляды, я десять лет на него смотрела, чтобы какая-то старуха постель ему грела? Тварь! Настя громко хлопает дверью, выбегая в подъезд, на ходу застегивая пуховик, угги ступают мягко по лестнице, пока девочка торопится на улицу.

Злость кипит, пузырится в венах, в глаза покрасневшие будто песка насыпали, в школе неладно тоже: сигареты остались у папы в пачке, легкие просят дыма, горят, стягиваются, требуя никотина. Пацаны на крыльце смеются, но замолкают, как только Настя приближается, и ей чудится: ржут над ней. Дани нигде не видно, ни у расписания, ни на подоконниках между этажами; она несколько раз проверила взглядом. Настя наскоро скидывает пуховик в гардеробе и, не переобуваясь, спешит в женский туалет на втором этаже.

Даша и Юля сидят на подоконнике, пыхтят в форточку. Из щели тянет морозом, и волоски на руках встают дыбом, Настя ежится, бросает сумку между ними, упирается плечом в стену, кивает на тонкую папироску в пальцах Даши.

— Покурим?

Даша не отвечает, глядит исподлобья густо накрашенными глазами, как зверек, губы плотно сжаты — будто не на подругу смотрит, а на нож в крови. Она фильтр крепче прижимает к губам, и Юля делает тяжку, суетливую, скорую, передает сигарету. Настя бросает взгляд на Дашку — обиделась, что ли, что вчера про Даню не отвечала? Подумаешь… Она наконец затягивается, сразу втянув половинку от половинки, сжигая бумагу, пепел сыплется. Легче становится почти сразу, легкие распрямляются, дымок дает в голову, и сознание чуть кружится. Сквозняк заставляет обернуться — Даша рыкает на восьмиклассницу.

— Дверь закрой с той стороны.

Девочка испуганно извиняется, замочек щелкает. Настя выдыхает струйку в потолок, прикрыв глаза, плечи опускаются, по телу бежит волна облегчения, напряжение уходит из мышц.

— Че злая такая? — спрашивает Дашу, та не отвечает, жует фильтр, опустив глаза, и Настя добавляет тихо: — Даню не видели?

Ломка берет свое, Настя глотает «моего Даню», прикусывает язык, прежде чем отпустить местоимение. Обе — и Даша, и Юля — видели, что имя Даня не клеится с притяжательным. Юля спускает ноги с подоконника, ударяет пятками в ребра батареи. Девочки переглядываются снова, и подружка начинает теребить край хрустящей блузки.

— Ты не знаешь?.. По его душу менты приходили. Убойный отдел.

Из форточки, что ли, морозом обнесло, так, что сердце разом заледенело? Настя приклеивает кривую ухмылочку, затягивается, и огонечек бежит по стволу, прижигая пальцы. Не ойкнув даже, девочка убирает фильтр ото рта, бросает окурок в раковину, он оставляет угольный след. Настя прячет трясущиеся руки за спиной.

— Фигня какая-то. Мне бы дядя сказал.

— Да там переписка непонятная… — Юля неопределенно машет рукой, словно это того не стоит, но Даша подается вперед, как в драку, и в разговор встревает.

— Ты реально контуженная или притворяешься? Классуху на допрос таскали, она вся в соплях приехала, — цедит гневно, глаза горят. — Говорят, Даня собак в заброшке резал. Я, знаешь, сколько херни, блять, из-за твоего ебнутого Дани твоего наслушалась? Типа готы щенков в кисель молотят. А это он, сказали, лапы им отрубал и смотрел, как ползают. Щенков, Настя. Это вообще зашквар, — во взгляде — гадливость, она поджимает губы и выплевывает: — С живодером лизалась.

— Ты рот закрой свой… — Настя отступает на шаг, и внутри крепость рушится до руин, камни с грохотом рухнули на фундамент, пуская трещины. Не трогайте Даню. Не разлучайте с Даней. Какой убойный отдел? Это прикол? Если переписка, то при чем тут Елена Евгеньевна, она же только про отношения Дани и Кости дать показания может? Костя ей ничего не успел раскрыть! Настя переводит глаза на Юлю: — Какая переписка… Тебе кто сказал?

— Лехин батя видел, — снова врывается Даша, не понимая, что Насте плевать на щенков, Костю, других людей и она спрашивает не о том. — Так классухе в ментовке сказали.

Да не работал Лехин батя сторожем там, не было его никогда! Это менты давят, пытаясь нужную характеристику на Даню добыть, но Даня хороший, Даня лучший! Настя хватает сумку, надо звонить Антону, надо признаться, что соврала, пальцы нашаривают тюбик блеска, пачку «Стиморола», табачные крошки, конфетку «Барбарис» в липком фантике. Блять. Настя с рычанием выворачивает тканевое нутро, трясет над раковиной: тетрадка, тушь, блять, блять, блять! Настя срывается с места, бросив сумку на грязный пол, подошва уггов скрипит на поворотах, кровь ревет в висках, сердце выпрыгнуло из глотки в рот и стучит под языком.

Надо звонить Антону. Сейчас — сказать, наврала из ревности, он себе нашел грымзу, вот и придумала назло, он же слышал? Она рыдала, разве она в таком состоянии могла что-то дельное сказать? Дядя поймет, он мент, они там привыкли к истеричкам, которые подают заявления и забирают, и она тоже слова заберет, только Даню, блять, не трогайте, отмените ад. Звук звонка доносится как сквозь вату, и Настю подхватывает потоком, она прорывается через барьер из школьников и рюкзаков.

Наконец, раздевалка, уже почти пустая, Настя ныряет в лабиринт тесных рядов с куртками. Находит черный пуховик, сует руку в карман, пальцы касаются корпуса «Моторолы». Облегчение накатывает волной: сейчас позвонит Антону, сейчас скажет, что все окей; ну что там Елена Евгеньевна наплела? Все показания — что Даня хороший, Даня лучший, гимназист, мать его, олимпиадник, что пятерки по всем предметам, что взял сложнейшую физику на ЕГЭ. Едва успевает сжать раскладушку, как сзади раздается смешок. Неприятный такой, противный.

Путь к выходу перекрыт. В узком проходе стоят Леха и Вадик — последний вообще шкет еще, из 10 «Б», оба прыщавые, спермотоксикозники малолетние.

— Куда торопимся, Настюх? — ухмыляется Вадик, глазки сально скользят по фигуре, Леха делает шаг вперед. Настя накидывает пуховик, пытается протиснуться между ними.

— Свалите.

— Не кипишуй.

Руки на талии и груди — четыре ладони сжимают тело, куртки валятся с крючков, падают в ноги, и Настя ударяется затылком о деревянную плашку с вешалками, Вадик заламывает руки, Леха наваливается весом, вклинивается между ног, кладет ладонь на промежность и неумело давит — так, что больно.

— Че, Настен, с психом трахалась? — шепот слюнявит мочку, и Леха кусает щеку, — он тебя как сучку брал, по-собачьи?

Настя бьет плечом, но Вадик втирается сзади пахом.

— Ты, сука, еще тронь, — огрызается она, глядя Лехе в пьяные от вседозволенности глаза, — Дани не боишься…

— Даня твой поди уже сокамерников шугает, — бросает парень, и у Насти слезы выступают на глаза, она упрямо поджимает губы и вдруг вопит истошно:

— Пустите!

— Да не ори ты, мы же просто интересуемся, — скалится Вадик сзади, свободная рука лезет к заднице, он сжимает ягодицу до боли, — может, тебе нравится, когда уебки о тебя ноги вытирают?

Гнев заполняет разум, но тело тонкое, обессиленное, и собственная беспомощность скручивает в груди узел, слезы встают в глотке комом, Настя задыхается в рыданиях. Парни мацают грубо, Леха лезет под рубашку, пальцы подбираются под край лифчика и сильно щиплют сосок.

— Я Антону расскажу, — всхлипывает она, — он вас, выблядков, на бутылку посадит.

Хватка ослабевает, и Настя извивается, как змея, бросается вперед и кусает Леху за нос, стискивает челюсти, пока во рту не становится солоно; Леха кричит, спрятав лицо в ладонях, Вадик ошарашенно выдает «Сука бешеная», и Настя пинается, вырываясь совсем, бежит без оглядки, хотя ее точно никто не бросится догонять. Доказывать больше нечего — и так ясно: Настя больше никто. Она вываливается на крыльцо, падает, разбивая коленями лед и раздирая джинсы, встает, и крошево впивается в пальцы. Не замечая холода, бежит в сторону дома, на ходу набирая Антона.

Гудки протяжные и тоскливые — обрываются короткими. Сбросил.

— Возьми трубку, возьми трубку, умоляю, — шепчет Настя в динамик, трясущейся рукой вытирая сопли и слезы со щек. Воздух свистит, вырываясь из груди, дерет горло. — Дядя, пожалуйста…

Наконец, останавливается, покачиваясь, опуская руки — из динамика доносится механический женский голос: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Сглотнув слезы, Настя бредет по улице — не до уроков сегодня точно.

Плечи опущены, взгляд погас — Настя не помнит, как добралась домой. Джинсы измараны в крови, красные ссадины на колене жжет, капюшон оторван с мясом (наверное, разодрала в раздевалке, когда пыталась вырваться из лап парней), тоналку чертят дорожки туши. Она тянет тугую дверь подъезда, тяжело поднимает ноги, валится плечом на стену. Даня ведь наверняка знает, что по его душу таскают на допросы учителей, наверняка для него самого лежит повестка; значит, она добилась своего, правда? Он должен стоять у двери с ножом, протянуть ладонь, приглашая в рай; только у двери стоит овощной ларь, к ларю подставили велосипед — и никого здесь нет. Нет, он видел СМС с угрозой, он понимает, что Настя — такая же сумасшедшая, как и он, только почему же тогда

Даня не перезвонил?

В носу щиплет, и Настя сжимает зубы, цедит воздух сквозь стиснутые челюсти. Может, оставил записку? Настя замирает у почтовых ящиков, пальцы лениво перебирают глянцевые рекламки и цветастую «раздатку», ищут тетрадный листок, конверт, обрывок фантика, хоть что-то: подпись «Сука», «Стукачка», «Тварь» — хоть какое-то доказательство чувств, даже ненависти, брезгливого презрения, плевка в лицо; пальцы нащупывают сверток, сердце подпрыгивает до горла, но на обрывке — буквы «Чудо-мазь от артрита. Скидка пенсионерам». Просто мусор. За дверью соседней квартиры бубнит телевизор, пахнет котлетами и жареной картошкой (они другого-то не едят, что ли!), мир как будто и продолжает жить.

Ключ поворачивается с громким скрежетом, и Настя — дома. Родители, слава богу, на работе, не заметят прогулов дочери; вообще, дай бог, ничего не заметят. Она вешает пуховик, стягивает угги, наступив на пятку, встает перед настенным зеркалом, поправляет волосы, шмыгает сопливым носом, глотает слезы. Берет расческу с комода, быстренько ведет по волосам. Звенят ключи, брошенные рядом с расческой, покачнулся, едва не упав, флакон лака для волос «Тафт». Заходит на кухню, где на стекле еще держатся после Нового года серебристые снежинки. Кастрюля на несколько литров — в плите, Настя крутит вентиль крана, и лед воды обжигает пальцы. Она сидит на табуретке, разглядывая фотографии на холодильнике. Вот зеленоглазый усатый мужчина положил Настеньке на плечи руки и улыбается, вот Наська сжимает розовые гладиолусы — это ее первый День знаний. Тогда она думала, что нужно всего разок прийти на линейку и школа закончится, поэтому папе пришлось будить ее одиннадцать лет кряду поцелуем в щеку. Папа у нее молодец, даже на родительские собрания иногда вместо мамы ходит, и каждое первое сентября за руку водил в школу. Он вообще ничего, хозяйственный, помогает маме с готовкой — в основном разделывает курицу, отделяет мякоть от кости. У него и нож для этих целей: Настя выдвигает шкафчик, в пальцы ложится рукоять, обмотанная шнурком.

Все бы ничего, правда, родители у Насти хорошие, очень ее любят, она ребенок поздний, избалованный даже в чем-то. Настя поднимает кастрюлю, взявшись обеими руками за ручки, и тащит в комнату, расплескивая по пути, оставляя за собой блестящие лужицы. Ей на восемнадцать лет даже тусич закатить разрешили, еще обещали купить «Айфон» на окончание школы и оплатить учебу в Питере, родители прям давно копят. Ставит рядом с кроватью, и в ряби отражается равнодушное, чужое лицо.

Плевать на Дашку, плевать на Вадика с Лехой — пара месяцев издевательств, и можно свалить из города, только если бы свалить вместе с Даней.

Все бы ничего, правда, только как это объяснить, как описать этот пожар под кожей, это пламя, что лижет кости, эту боль, что гниет внутри? Когда даже слез не осталось плакать, как показать вместо сердца пустошь, плотно покрытую солью, как передать масштаб? Он должен был ненавидеть, должен был вжать в дверь так, что затылком стукнешься, наорать в лицо; должен прийти, заставить звонить Антону, извиняться долго — да хоть сапоги лизать! Наказание — тоже форма внимания, тоже касания, взаимодействия; только

Даня вообще не перезвонил.

— Посмотри, сука, что ты наделал, — Настя с размаху втыкает конец лезвия в запястье, рубит с силой. — Я заставлю тебя смотреть!

Пытается перехватить нож раненой рукой, но рукоять скользит в густом и липком, острие со стуком вонзается в пол, пальцы почему-то перестали двигаться, она падает на постель, прижимая щекой красные сердечки на розовом пододеяльнике, локоть разгибается будто сам.

Плюх!

Кровь толчками бьет в воду, темно-бордовая, почти черная, распускается тяжелыми, красивыми лентами.

Недалеко от арки рядом с домом, где под двенадцатой находится квартира № 9, прямо за железными коваными воротами, стоит кирпичное здание. Над центральным входом красным кирпичом выложено слово МИЛИЦИЯ, и если потянуть дверь, то окажешься в крохотном помещении, стены которого обиты панелями под желтое дерево — и от этого цвета уже начинает мутить. Если взглянуть направо, то натыкаешься на страшные пиксельные рожи под заголовком «Их разыскивает милиция». Грязные следы от входа ведут к письменному столу с одним офисным стулом, над часами транспарант (на случай, вдруг сомневаетесь, куда попали): ДЕЖУРНАЯ ЧАСТЬ, под ним — окошко, на окошке — решетки, за решеткой — дежурный клюет носом. Свернуть налево — и вдоль коридора в этом тошнотворном желтом мареве, через отборный мат, стук клавиатур и треск телефонов, до кабинета следователя.

Антон сидит, качаясь на стуле, скрестив руки на груди и закинув ноги на стол. На лбу пролегла глубокая морщина, он кусает щеку изнутри, отчего тонкие губы бесконтрольно шевелятся, как будто он жует что-то очень горькое. Желваки перекатываются под кожей, взгляд буравит флаг Российской Федерации на стене. Рядом, прямо на краю стола, примостился Саня — молодой опер с красным, обветренным от работы в полях лицом. Он болтает ногой в форменном ботинке, крутит в костлявых пальцах синюю пластиковую ручку и косится на мрачного следователя. На столе, заваленном бумагами, прямо на пожелтевшей клавиатуре, лежит пухлая папка с подписью «Дело». Рядом оживает черный «Самсунг», трубка с громким гудением подъезжает к клаве, листки на ней начинают дрожать. Антон бросает короткий взгляд — контакт «Настя» настойчиво пытается дозвониться, но мужчина коротко щелкает слайдером, сбрасывая вызов, и зажимает красную кнопку отбоя, отключая телефон. Сейчас не до детских истерик.

— Ты бы, Антон Евгеньич, привел племяшку-то, — лениво тянет Саня, вычерчивая в промежутке между большим и указательным букву «С». — По форме чтобы. Пусть показания под роспись даст.

— Под хохлому? — огрызается Антон, переводя тяжелый взгляд на опера.

— Каво?

— Таво, блять, — следователь морщится, отбирает ручку и ставит ее в стакан. — Че толку девчонку сюда таскать? Настрадается еще с этим сопляком… Ты ответ от оператора получил? На кого номер зарегистрирован, который в «Одноклассниках» засветился?

— Да я только запрос сделал…

— «Я только запрос сделал», — передразнивает Антон, скорчив гримасу. — Раньше-то где был?

— Училкой занимался, — Саня глядит с тоской на ручку, ковыряя заусенец. — Че она, кстати?

Антон кривит рот в злой, саркастичной усмешке и, найдя среди листов нужный, кладет оперу на бедро.

— На вон, почитай. Вежливый, начитанный, гордость класса. Олимпиадник. Гимназист, мать его, — голос сочится злобой, он добавляет с сарказмом: — Оговорили мальчика.

— Ага. Гимназист, — Саня хмыкает, не отрывая взгляда от своих пальцев, мучает заусенцы, — я рапорт участкового нашел за прошлый год — этот ангел два ребра однокласснику сломал за то, что тот его сыном шлюхи назвал. А если еще и про щенят правда…

— Да кто ж это подтвердит? Ну, находили пакеты… — Антон раздраженно машет рукой, и в боку неприятно колет от резкого движения — драка в «Магните» дает о себе знать. — Хуйня это все. Слухи к делу не пришьешь. Давай по фактам, — он убирает ноги со стола, подается вперед плечами, наваливаясь грудью на столешницу. — Факт первый: мальчик наш был с пропавшим Парфеновым в тот самый день. Настя божится, что они пошли на заброшку вдвоем, а вернулся он один. Может, сам исполнил, может, рядом стоял. Факт второй: очень удачно лезет в петлю его отчим, Андрей.

Услышав про отчима, Саня закатывает глаза и фыркает.

— Ну, Антон Евгеньич, щас всех собак, буквально говоря, на пацана навешаем!

— Но-но, ты мне зубы-то не скаль. Ты, Сашенька, лучше веревочку ту на экспертизу отдай, пусть все-таки проверят, чьи там пальчики остались? — Антон выпрямляется, откидываясь на спинку стула. — Факт третий. Мать Дмитрия Бахтина пишет заяву о пропаже сына, в котором четко указывает наш город, плюс приносит распечатку переписки из «Одноклассников».

Саня замирает, так и не дорвав заусенец. На обветренном лице мелькает брезгливое недоумение, брови поднимаются к линии волос, он ухмыляется: мамаша пасет аккаунт тридцатилетнего лба. Но он замалчивает мысли: мало ли, забыл мужик разлогиниться, когда гостил в родительском доме. Антон стучит ободранной костяшкой по папке.

— Так вот. В переписке Диму кто-то направляет на адрес нашего гимназиста, — следователь поджимает губы. По следам на лице Даны видно, что Дима все-таки доехал, падла. — Вы сегодня на эту заброшку отправляйтесь, все обшарьте там.

Саня наконец поднимает глаза на следователя, бросая начавший кровить заусенец.

— Зачем?

— За хлебом, блять. Я че, пообсуждать это сейчас вкинул, по-твоему? — Антон тяжело вздыхает, делая губами «Пф-ф-ф-ф», в боку снова колет — плечом туда въехал, хорошо хоть ребра целы. — Чуйка у меня. Бери кинолога, но чтобы каждый метр там носом изрыли. Ищите кости, шмотки, что угодно.

— Чуйка чуйкой, но пацана брать надо, — Саня замолкает, поднимается с видом мученика с краешка стола, тянет папку к себе, — задержать… Да хоть для установления личности! А мы пока дом обшарим. Аукнется тебе эта беспечность, Антон Евгеньич.

— «Дом обшарим», — снова передразнивает Антон, но тут же становится серьезным и злым. — По беспределу хочешь? С чем ты его задержишь? Улик ноль! — Антон выдыхает шумно и вдруг бьет ладонью по столу, так, что подпрыгивает клавиатура, устало трет лицо, — зарубили мне ходатайство. Судья говорит, нет у нас на него нихера, кроме девчачьей истерики. Если самодеятельностью заниматься, кто потом отдуваться будет? Ты как прокурору объяснишь, что мы на основании чуйки в квартиру с обыском вломились?

Антон снова прячет лицо в ладонях, думает о чем-то, под нос размышляет сам с собой: попробуй докажи. Спросишь про Костю — ответит, остался играть, а я домой свинтил. Спросишь — куда Диму дел, он фигу тебе под нос сунет, скажет, выгнал, и тот ушел. Ночь же, блять, была, не видел никто ничего. Но Дима точно к Дане приезжал, он к ней крепко приложился, да только хрен она это подтвердит. Помолчав, Антон выдыхает.

— Нужен обыск, только он просто так в хату войти не даст. А для обыска нужны основания. Дай — и я тебе хоть сейчас обыск продавлю.

— Да нету пока ничего, ждем, — бурчит Саня и играется с ручкой двери, как маленький.

Антон отворачивается к окну. Вечереет — скоро наступит час X, когда ему придется оказаться лицом к лицу под аркой с убийцей. Саня отправится за телом — преступник всегда возвращается на свое место, Антон — за чистосердечным. «Покажу, где Дима», — мальчишка смотрел сверху вниз, улыбался разбитым ртом, требовал. То ли услышал имя, когда Антон Дане угрожал, то ли на самом деле… И на самом деле вернее второе, все на него указывает, сейчас главное — насобирать улик на случай, если наебать решит и у арки заднюю даст, чтобы если что давить, заставляя дать чистосердечное. Там, может, одумается Дана, разглядит под овчиной волка. Да и что за связь такая у мальчика с Даной? Взрослая вроде женщина, а целует в щеку, как… Блять. У Антона от стыда краснеют уши, шея горит: зря он тогда в «Магните» так Дану назвал. Фарш обратно не провернешь — теперь, даже если она разглядит в мальчике взрослого, опасного мужчину, вряд ли побежит к Антону в руки. А если и побежит, то только для того, чтобы еще разочек вмазать.

— Еще, Саня… — Антон облизывает губы, морщится, вытягиваясь и ощупывая ребра, — если я к двенадцати ночи не наберу… Берешь парней — и сносите нахер дверь в девятой квартире. Понял?

— Да понял я, понял. Оформим как угрозу жизни сотрудника, — Саня качает башкой и уходит, плотно прикрывая дверь.

Антон снова закидывает ноги на стол, тянется к красной пачке «Святого Георгия», выбивает сигарету с ярким оранжевым фильтром, зажимает уголком губ. Чиркает зеленая пластиковая зажигалка, ребра ноют при глубоком затяге. Смешно сказать — драка. Мальчишка просто воспользовался эффектом неожиданности, но даже так Антон оказался сильнее. Покалеченный одноклассник, пепелище, которое осталось от лучшего друга, пропавший мужчина — факты против того, что заметил сам Антон: олимпиадник, золотой мальчик, который краснеет от шеи до ушей, когда Дана жмется ртом к щеке. Ладно, Костю, может, и не сам — но мог видеть, раз в тот день играли на заброшке вместе; но что с Димой?

Покажу, где Дима.

Мог испугаться. Приехал, значит, Бахтин Дмитрий Олегович, начал в приступе ревности слюной брызгать, качать права. Данечка схватил табуретку или нож с кухни, пырнул со страху. Куда же Данечка против Бахтина Дмитрия Олеговича? Теперь сидит, обсирается, труп, наверное, в подвал спустил. И в штаны от страха — вот и решил поиграть в крутого, Данила Багров недоделанный, знает, что капкан захлопнулся и веревка вокруг горла стягивается, поэтому и обещал повинную. Антон стряхивает сизую пыль с папиросы в пепельницу, снова долго и со вкусом затягивается, давит окурок о стекло.

Ему не страшно. Антон пойдет к арке, табельное возьмет, конечно, но использовать не придется — он уверен. Это ведь не задержание — так, уроки жизни зарвавшемуся молокососу. Просто прижмет щегла к стенке и популярно объяснит, что такое статья сто пятая и строгач. Даня будет скулить, сопли на кулак мотать, выдаст, куда спрятал тело, подпишет чистосердечное. Потом Антон как-нибудь вымолит у Даны прощения за это неосторожное слово, которое он бросил из злости — ну, может, немного и ревности. Признаваться, что ревновал к сопляку, не хотелось даже себе — у пацана, ясно, тело, гормоны, хер стоит, наверное, как камень. Но Дана же не дурочка на такое вестись. Это малец ревнует — по-черному, аж пелена глаза стелет. У меня погоны, возраст, профессия такая… Опасная, женщины на мужчин в форме падкие. Бок снова ноет: в броске парнишки не было страха или попытки защитить, только голое, абсолютное бешенство. Антон снова тянется за пачкой, но замирает, не коснувшись, хмурит лоб, вспоминая.

Вот он спускается на вызов — жмур, самовыпил, обои на стенах в бледную розочку, Даня глядит исподлобья и вдруг выдает странный, неуместный вопрос: «А вы у соседки моей были, да? Что делали?»

Антон откидывается на спинку, так и не вытянув сигарету. Неужели тогда? Он поднимается, идет к выходу. Хорош гадать. Сегодня ночью он выбьет из Ромео не только признание по Диме, но и всю его ебаную спесь.

Вечер спокойный, тихий. Сейчас бы с работы домой спешить, к жене под бок, да только не сложилось как-то; все какие-то интрижки, съем на ночь в баре, а так, чтобы серьезное что — так оно как-то из рук утекло само, ускользнуло, извернувшись змеей; а может, и вытянул кто, украл, пока ебалом щелкал. Кто-то помоложе, крепче, с каменным, блять, хером. Воздух после вчерашних морозов, злых, режущих грудь, потеплел; с темного неба, залитого оранжевым заревом, валит крупный, влажный снег. Он оседает на низких железных оградках возле дороги, тает на щеках, липнет к ресницам, ложится на плечи тяжелыми погонами. Улица залита светом, час еще ранний, кто гуляет, кто правда спешит домой к жене под бок. Антон шагает быстро, торопится, изредка трясет башкой, скидывая снежок. Желтый свет фар разрезает белую завесу, и мимо Антона, в арку двора, медленно вкатывается черный двухсотый «Крузак», широкая шина давит тропу, и в водителе мерещится знакомый профиль. Игорь Шишков, папа Даны. А он-то какого хера тут… Сейчас? Ладно. Мало ли в городе черных джипов. Да и не может разве отец к дочери в гости приехать? Антон всматривается во двор, пытаясь увидеть «Пежо» Даны, узнать, здесь ли она, но машины нет; он останавливается у арки, прямо на границе света. Впереди — десяток метров черного зева, в нос бьет запах мочи, в таких местах всегда справляют нужду нарики (впрочем, добропорядочные граждане тоже). Антон заходит глубже, останавливается почти на середине.

— Ну, где ты? — бросает в темноту, и эхо отскакивает от промерзшего бетона. — Выходи, поговорим.

Антон сдвигает рукав, щурится, пытаясь разглядеть циферблат часов, но стрелок после света не видно, глаза еще не привыкли. То ли от движения, то ли еще чего, но в правом боку вспыхивает яркая, жалящая боль. Воздух свистит, вырываясь из легкого (не изо рта! почему из легкого?!), Антон дергается инстинктивно, давится вдохом, но под веками снова вспыхивает белым, мужчина охает. Лезвие скользит по ребру, разрезая мышцы и глубоко проваливаясь в ткани, выпуская наружу обжигающе горячую кровь. Ноги не слушаются, и удар асфальта о колени даже не слышен; наверное, это тоже больно, но между ребрами справа полыхает ад, и Антон обеими руками зажимает прореху в коже. Мозг перебирает картотеку мыслей с сумасшедшей скоростью, боль подгоняет думать еще быстрее. Пистолет? Надо держать дыру, сохранить как можно больше крови внутри, не дать вытечь, рана не смертельная: два удара — значит, пока не убивают, надо держать дыру, надо взять пистолетную рукоять… Скользкие пальцы мучают молнию, пальцы тянутся под куртку — и к кобуре. Перед глазами темнеет, сбоку появляется Даня. Спокойно ступая, он обходит следователя по осторожной дуге, встает прямо напротив, склоняет голову к плечу, рассматривая бледнеющее лицо противника. В опущенной руке — охотничий нож, с лезвия срываются в снег черные капли.

— Ты… Со спины… — хрипит Антон, и получается возмущенно, но вместе с тем — жалко, уязвлено.

— По-твоему, я идиот нападать на мужчину с табельным? — голос нападавшего звучит ровно, скучающе, и в этом едва ли узнается вчерашний школьник.

Наконец, застежка кобуры поддается, и тяжелый «Грач» цепляется стволом за край куртки, Антон пытается вскинуть руку. Короткий замах ноги, и кроссовок сильным ударом сотрясает запястье, пистолет отлетает в темноту, скользя по льду, Антон валится без сил на спину, ладонь на секунду отрывается от раны, и будто плотину рвет — кровь подтапливает снег и парит. Рука, дрожа, ложится на бок, но уже не крепко, из остатков сил.

— Ты… сука… — Антон задыхается, ловит ртом воздух, глаза стекленеют, боль разливается густым мраком перед глазами, звенит в ушах. — На пожизненное… уедешь…

Левой шарит по карманам, пальцы натыкаются на пластик «Самсунга». Не доставая телефона, он сдвигает экран и на ощупь набирает 02 — вызов, своим звонит, не ноль три, Антон молится услышать слабый гудок, напрягает слух. Сука. Экран темный, сам же выключил телефон еще днем… Слайдер выпадает в кровавую лужу. Даня садится перед ним на корточки, в глазах — ни радости, ни гнева, — ничего нет.

— Ты думаешь, я тебя режу, потому что ты посадить меня вздумал? — Даня давится смешком — сухим, безэмоциональным, склоняет голову. — Нихуя подобного. Это из-за помады. Бледно-розовой такой. У тебя на щеке… — он показывает пальцем куда-то рядом с подбородком. — След от поцелуя, помнишь? Когда ты, тварь, Дану мою трогал.

Даня разжимает пальцы. Охотничий нож со стуком падает прямо на грудь Антону, выдавливая крохи воздуха, и мужчина хрипло стонет, на губах скапливается розовая пена, слюни стекают по щекам.

— На. Дарю. С моими отпечатками, — парень поднимается на ноги, пряча руки в карманы куртки. — Я ведь обещал явку с повинной. Отдыхай, начальник.

Он разворачивается, и его огромный силуэт растворяется в темноте арки.

Антон остается один. Он не может пошевелиться, рука, зажимающая рану, ослабевает, Антон лопатками чувствует, что лежит в луже, в луже собственной, блять, крови. Он запрокидывает голову, чтобы хоть что-то рассмотреть, поворачивается лицом к улице. В конце арки, в желтом круге фонарного света, под снежным тюлем, мелькают далекие, размытые фигуры прохожих. Порыв забрасывает колкий снег с тротуара, он попадает в лицо.

Снег не тает.

Улица залита светом, час еще ранний, кто гуляет, кто правда спешит домой к жене под бок.

— Помогите… — одними губами, беззвучно хрипит мужчина.

Холод поднимается со спины, забирается под ребра, вымораживая боль. В глазах меркнет, мир качается, снежинки, кружащиеся перед входом в арку, медленно кристаллизуются, застывая на месте, превращаясь в россыпь равнодушных звезд на выстуженном черном полотне.

Никто не оборачивается.

Глаза режет светом так, что Антону кажется, что он в самом деле преставился; вот-вот какой-нибудь Святой Георгий (других святых Антон не знал) или апостол Петр покажется из яркого пятна и развернет от ворот, протянет оскорбленно: «Ну, Антон Евгеньич, какой вам рай с таким послужным? Вам, так сказать-с, назначено, на ваше имя уже и котел забронирован, и сопровождающий черт выделен. Давайте, не прикидывайтесь святым, спускайтесь в геенну, вас там уже полчаса как ждут». Антон уже планирует речь, чтобы напроситься туда, к семидесяти девственницам или что там на этой стороне, и ничего, кроме «Больше так не буду», на ум не идет. Он пытается сглотнуть, но язык присох к небу, и движение дерет горло наждаком. Он пробует открыть веки, разлепить ресницы, и белый с желтыми подтеками потолок плывет перед глазами. Должно быть, прошло пару часов; за окном, наверное, тьма, поэтому так ярко слепят больничные лампы. Фух, блять, пролетает в мыслях облегченно, жив! Антон пробует сесть, упирается локтями в жесткий, обтянутый коричневой непромокайкой матрас, и голова взрывается болью. Справа, прямо под ребрами, вспыхивает прострел, чья-то рука пробралась промеж ребер, запустила пальцы в альвеолы и крутанула легкое от трахеи, разрывая бронхи. Антон распахивает рот, охая, падает обратно, дрожащей рукой ощупывает плотный слой бинтов, под которым назревает пожар. Он стискивает зубы, скашивает глаза. Где я?

Четыре койки на пружине, окрашенные зеленым стены; на соседней шконке, откинув суконное одеяло в крупную клетку, лежит мужик. Из его огромного, свисающего над краем постели живота торчит прозрачная трубка, из которой в пластиковую тару на полу стекает мутная желто-красная жидкость. Антона мутит, и он давит рвотный рефлекс, во рту мгновенно становится кисло.

— О-о-о… — хрипло тянет сосед, обнажая бурые пеньки зубов, Антон снова представляет запах, и его снова мутит. — Проснулся, начальник. Че, Антон Евгеньич, тоже ребро перышком пощекотали?

Антон говорящего не узнал — через обезьянник в отделении немало алкашей проходит, этого он не запомнил, видимо, не завсегдатай. Холодный пот градом катится по лицу, заливая глаза, казенная простынь под ним промокала насквозь, до самой клеенки.

— Тоже, — сипит он, замечает боковым зрением на тумбе вещички: телефон, часы, ремень.

Антон тянется аккуратно, морщась от ощущения разрывной гранаты в боку, включает слайдер. Заставка загорается буквами SΛMSUNG, и СМС-ки приходят сразу, как телефон ловит сеть. Алена Сестра (5 пропущенных), Сашенька (14 пропущенных). Настя больше не звонила, значит, обиделась — было бы на что, знала бы, что такое этот Даня! Антон заходит в журнал вызовов, набирает Сашеньку, от гудков набатом бьет где-то внутри черепа, и Антон убирает слайдер от уха, жмет клавишу «Вниз», убавляя звук.

— Антон Евгеньич?!

— Не ори ты так, — Антон опять убирает слайдер от уха, слишком резко, жмурится от крика, набат в голове усиливается. — Как будто я тебе с того света звоню…

— Да если бы ты знал! Ох, Антон Евгеньич, — задыхается Саня, — нашли ведь мы! Тело нашли! А потом тебя нашли! Господи, живой! Жив, курилка!

— Ты радость-то поумерь, — скрипит Антон, — я, может, мертв, и мне снится эта хуйня вся? Ты мне вот что скажи, Сашенька… — голос набирает прежних, злых ноток, — с девятой квартирой что? Наряд отправил?

В трубке наступает тишина, затем трещит служебный телефон, Саня поднимает и тут же кладет трубку.

— Какой, нахуй, наряд! Дай мне десять минут, буду!

Короткие гудки звучат как-то обидно, и Антон прикрывает глаза. Темнота возвращает вечер, черную пасть арки, падающий снег в круге фонарного света на входе и абсолютно безжизненные, пустые глаза Дани. Антон стискивает зубы от досады. Чуял ведь, видел, сколько вокруг смертей, и все одно — гордыня рассудок застлала, шел щенка жизни учить, альфа-самец, блять, и в итоге чуть не сдох в подворотне. С другой стороны — умный поступок, что ли, следака ножичком почикать? Да еще и ножик с пальчиками на грудь бросить — как будто в лицо плюнул. Сейчас вся область на ушах стоит. Даня уже за решеткой, это сто процентов. Он представляет малолетнего уебка в допросной, как тот станет харкать, выплевывая с кровью чистосердечное. В «Черный беркут» поедешь, будешь из ведра мочу хлебать и раком стоять двадцать четыре на семь, красавица писаная. Там много кто блондинок любит.

Скрипит дверь, и в палату вплывает тоненькая медсестра в белом халате с очень уставшим лицом. Она встает рядом, берет с жестяного подноса шприц и, наклонившись, сбрасывает с Антона одеяло — он на секунду округляет глаза и слишком быстро дергает рукой, проверяя, на месте ли трусы, стонет от боли. Пальцы ложатся на резинку, и девушка смеется.

— Очнулся, герой, — она ощупывает бедро и, защипнув мяса, вонзает иглу, как дротик, — антибиотик и обезбол, чтобы спалось крепче.

— Я на всю жизнь уже наспался, — ворчит мужчина, — сколько я в отрубе был?

Медсестра вводит препарат и склоняет голову, стараясь разглядеть циферблат на тоненьком ремешке.

— Больше суток.

Больше суток?! Антон поднимается на локтях, забыв о ребрах. Заметив это, девушка давит на его плечо, заставляя упасть на подушки, перчатка холодит кожу.

— Лежи, следователь, не дергайся. Швы разойдутся — заново штопать никто не будет.

— Што… Штопать? — Антон приподнимает бровь, выпуская сквозь зубы воздух… — Девушка, вы бы поведали герою историю его спасения, а то я, кажется, во времени потерялся.

— Парни ваши вас ночью привезли. С мигалками, кровищи было — весь приемный покой уделали, — пластик шприца брякает о жестянку, и она берет следующий, подходит к мужику. — На другой бок, штаны спусти, — командует, поворачивается к Антону, — межреберная артерия задета… Четыре часа зашивали, — она снова обращается к мужику, ворчит: — Ну пошевеливайся давай! Ну и что, что дренаж, че он тебе, мешает? Банку в руки — и на другой бок, живо! — подождав, склоняется над бледной задницей и повторяет маневр с дротиком. — Миллиметр в сторону, сначала мешок бы порвался, за ним — легкое, и захлебнулись бы собственной кровью. Считайте, в рубашке родились.

Дверь палаты распахивается резко, так, что пятки Антона обдает сквозняком. Саня, как всегда, одетый по форме, с накинутым поверх халатом, почти падает на Антона, сжимает плечи, уткнувшись ледяным с мороза носом в щеку, и щетина колет кожу. Мужик прикрывает задницу серыми трениками на растянутой резинке, и медсестра свободной рукой с раздражением хлопает по кривым пальцам.

— Не раздавите мне больного, — с шутливой строгостью замечает она, выпрямляясь и бросая на поднос шприц. Саня отстраняется, шмыгает соплями, на густых черных ресницах застыли слезы.

— Тише ты, — Антон давится хохотком, хотя смешного мало, и тут же шипит, как уж, хватается за бочину. — Че за тело нашли? Диму?

Саня выпрямляется резко, поправляет рубашку, выдыхает, прогоняя непрошеную слезливость. Надо держаться суровым мужиком — на соседней шконке мужик крякает, наблюдая за сценой. Саня бросает серьезный взгляд на алкаша, и тот закрывает веки, притворяясь спящим. Ладно уж, можно и простить слабость — на своих руках, поди, из арки выносил, слушал угасающее дыхание и молился, чтобы на тот свет (или вниз) коллега, с которым бок о бок столько лет, не отправился.

— Встать сможешь? — Саня смотрит прямо перед собой. — На месте покажу все.

Медсестра сопротивляется — «Щас, какое встать!», но Антон машет рукой, садится, опустив ступни на холодный пол, и затем, опираясь на спинку кровати, поднимает тело, стоит, пошатываясь и шипя, как кот, от боли. Но ничего, не ноги же переломали, в самом деле? Стоит! Криво, скособочившись вправо, поддерживая ребра, но стоит! Приходится потерпеть, пока Саня помогает одеться, потом — поуламывать дежурного хирурга. «Не губите себя. Ходите едва, — качает головой врач. — Плюс сейчас обезбол закончит действовать — и пожалеете, что не остались». Антон только башкой крутит: нормально все, я сотрудник при исполнении, вернусь к вечеру, хотя самого будто палками били, тело деревянное, бредет медленный, как черепашка, держась по стеночке. Врач переглядывается с медсестрой, и та догоняет, шепчет сердито: «Под расписку только, ясно? И чтобы вечером — тут как штык!»

Воздух на улице потяжелел, набряк влагой, больничное крыльцо блестит от талого льда, с козырька капает. Под курткой, под слоем бинтов проступает пот, где-то над раной чешется, и Антон ерзает, создает трение ткани о кожу, тычет пальцем поверх, чтобы хоть немного успокоить зуд, но тычки только морщиться от боли заставляют.

— Не будет больше морозов, — Саня кивает на проплешины асфальта в снегу дорожки, щурится из-за яркого солнца. — Курс на весну взяли.

Садятся в служебный «уазик», Антон тяжело валится на сиденье, уперевшись лбом в стекло. Запахи табака, бензина кажутся родными, почти приятными; хочется закурить, но глубокий вздох развернет ад прямо в ране. Мотор ревет, заводясь с полоборота, машина трогается, качаясь на ухабах выезда, каждая яма отдается в боку ударом ножа. Антон намертво прижимает локоть к ребрам, фиксируя. Он кимарит; ему спокойно. Впервые, наверное, за сутки мысли прекращают биться о кости черепа. Даня уже взят — это наверняка. Саня еще держит интригу, но как иначе? Систему не наебешь. Сопляк, пырнув мента ножом, наверное, прыгнул на первую электричку и дернул в пригород, к какой-нибудь дальней родне. Там его и накрыли мужики из СОБРа. Сейчас сидит в обезьяннике и размазывает слезы по лицу. Ну, может, и не размазывает. Глядит волчонком и гадает, как же такой умник, как он, попался на хуйне.

Аукнется тебе эта беспечность, Антон Евгеньич.

— М?

— Чего? — Саня склоняется ухом, не поворачиваясь.

— Думал, ты сказал что-то, — Антон даже глаза не открыл. — Послышалось.

Может, и аукнется, Саня, но тут столько личного намешано, полный пиздец, каша из чувств — соленая, приправленная слезами и уязвленной гордостью взрослого мужика, у которого малолетка увел единственную женщину; единственную, к кому еще со школы екало сердце. Как-то все не случалось, все время с Даной расходились пути, и вот дорога сама привела обратно домой, к нему, а тут какой-то шакал схватил за шкирку и утащил. А она, блять, и рада. Это-то и паршивее всего: то, как кинулась тогда в «Магните» наперерез, как закрыла грудью, как сверкнула темными глазами — и у Антона такая буря внутри поднялась, что прибил бы обоих, если бы не свидетели. Как тут, блять, самому себе признаешься — малолетка тебя обошел во всем? Но теперь-то никуда не денется. Это нападение на лицо при исполнении, покушение на убийство. Теперь-то железно отправится в Лозьвинский без обратного билета; Антон устроит, чтобы нашлась койка.

В квартиру поднимаются тяжело, действие обезбола сходит на нет, Антон дышит, как пес после забега: мелко, часто, на полный вдох не хватает амплитуды, грудина просто не поднимается, пот бисером катится со лба, мужчина слизывает соль с губ, перед глазами плывет. Он с трудом передвигает ноги; взгляд цепляет надпись «Оля шалава» на стене подъезда и черные точки от спичек на побеленных ступенях сверху. Почему-то перед глазами встает образ Ольги Андреевны из «Города сегодня», не про нее ли? Пальцы цепляются за перила, он подтягивает себя, заставляя шагать, и на каждом шаге кто-то невидимый тычет острой палкой в рану, раздвигая края. Позади ползут ребята из следственно-оперативной группы, криминалист Володя вздыхает удрученно, останавливаясь на ступени, бормочет в спину, поторапливая: «Ну и зачем раненый поплелся? Только задерживаешь». У Антона даже сомнений нет: взяли, идут за уликами. Встают у квартиры с циферкой «9», дверь выдает бедность — обитая бордовым дерматином, в темных линиях трещин. Целая, мать его, дверь. Может, сам ментов впустил? Че за чушь… Саня заносит кулак, стучит деликатно.

— Нахуя ты стучишь, — цедит Антон возмущенно, задыхаясь от рези в ребрах. — Там нету никого. Скажи парням, пускай болгаркой срежут.

Дверь распахивается, и Антон удивленно делает шаг назад. В нос ударяет запах чего-то жареного, лука, томатов, наверное, макарон по-флотски, и в животе в этот же момент урчит, напоминая, что в его организме ничего извне, кроме ножа и обезбола, не бывало со вчерашнего дня. В проеме стоит молоденькая совсем девочка, может, лет двадцать пять от силы, на руках в шерстяной кофточке копошится плотненький карапуз с пухлыми щеками и слюнявым ртом. Он тянет мамочку за локон, и она, склонив голову, ойкает.

— Вам кого?

Удивительно, сколько доверия вызывает форма — даже не спросила кто, видимо, и так понятно, когда в глазок глянула. Саня ловким движением раскрывает корочки.

— Убойный отдел. Квартирку разрешите осмотреть?

Антон закатывает глаза. Осмотреть. Беспредельщик ебаный, полноценный обыск сейчас начнется, к чему эти заигрывания? Теперь-то, конечно, к черту постановление о производстве, тут покушение на убийство и угроза уничтожения улик; это уже обыск в целях обнаружения разыскиваемых лиц; тут ситуация не требует отлагательств, сейчас квартиру шиворот-навыворот переворачивать можно без предварительной санкции. Очень, конечно, интересно, какого, мать его, хуя, случилось в квартире номер девять, кто эта девочка и почему, мать его, она здесь живет?! Он поднимает взгляд, глядя на перекрытие сверху. Может, уже и у Даны дома другие квартиранты? Неприятное чувство выпадает в осадок. Уже аукнулось?

— А что случилось? — девочка жмет ребенка к себе, чмокает в щеку, затем высовывается за порог и с прищуром осматривает ребят из СОГ.

— Да вы не волнуйтесь, — Саня превращается в очаровашку-Сашеньку, хлопает ресницами, только красное, обветренное лицо театр портит. — Прошлый владелец квартиры свидетелем по делу проходит. Ничего такого, проверка просто.

— А, — подозрительность сменяется равнодушием, девушка с трудом приподнимает дите, устраивая пухляка на груди, — он, кстати, оставил кое-что, проходите.

Антон замирает в проеме, увидев газеты вместо обоев. Это что такое? Ремонт? Приходится потесниться: прямо на входе стоит коляска, на вешалке висят детские курточки, криминалист с чемоданчиком сразу проходит вперед, осматривается тоже, оборачивается, стенает в пустоту, скорчив лицо: «Не топчите мне тут, ну ебтвою!»

— Вы извините, переезд, — говорит девчонка. — Утром только риелтор ключи передала, не прибирались толком еще. Плюс куртки не снимайте — проветриваем. Бывший хозяин хлоркой все залил, у детей аж глаза слезятся. Вы смотрите что надо, я приду сейчас.

— А, девушка… Можно на пару слов…

За ней увязывается младший дознаватель, оба скрываются в проеме кухни, и Антон отупело глядит на Саню, даже не моргая. Точно чуть больше суток прошло? Не год?

— Это что?..

— Да там… Вчера не до взлома было, тебя, как нашли, сразу в хирургию. Ты же на моих руках чуть богу душу не отдал! — Саня смахивает притворную влагу с век, хотя Антон знает: плакал. Скупо, по-мужски, но все же пустил слезу. — Парням звякнул — приехали, а тут и вскрывать не надо, квартира открытая. Опечатывать не стали — в засаду сели, вдруг вернется, кто ж, блять, знал, что хату продал. Видимо, давно готовился, покупателей нашел… Риелтор шустрый, Карпенко, может, знаешь ее… — он наступает на пятки, стискивая берцы, — ты бы разулся тоже, не на вызов же приехали, — он кивает на ботинки Антона и продолжает жаловаться: — Ну вот сели подъезд пасти — а раз парня высматривали, то на коляску и не дернулись. Я к обеду приехал, ля — тут уже жильцы. Представь, как я ахуел. Погнал к риелтору…

У Людмилы Николаевны ни стыда ни совести, тараторит Сашенька, передразнивая Карпенко, говорит, парень в другой город собрался поступать, вот она ему и помогла по-быстрому провернуть. Складно все получилось, один к одному, не придумаешь лучше: за наличку толкнули, скидон дикий был, все срочняком; тот деньги забрал, эта ключи передала — даже Росреестр документы не переоформил еще. Давно, видимо, на продажу-то выставил… Антон сжимает челюсти так, что больно. Даже если с деньгами — не мог же уйти далеко? Куда денется вчерашний школьник без тачки, на своих двоих? Ну, такси — это один запрос в головную контору, и те быстро адреса распишут и посодействуют. На попутках добирается? Парень видный, ориентировку отправь — мигом вспомнят.

Такого забудешь.

В ментовке он, как пить дать.

В ментовке же? Сто процентов же?

Антон не разувается, группой проходят вглубь. Щелчки камер звучат без конца, Саня трещит без умолку, и следователь мрачнеет с каждым словом, лицо сереет, становится землистого оттенка. Номер, который в «Одноклассниках» засветился, на паспорт Дани оформлен; он же, значит, Диму к себе и звал. На живца ловил. Холод тянется со спины, обнимает ледяными руками легкие, сжимает сердце. Не случайный удар в испуге — он заманивал, зазывал, манил Даной… А где, кстати, в этот момент находилась Дана? Вот она бросается наперекор Антону, закрывает Даню грудью, хмурит темные брови, как орлица — только тронь! Глаза выклюет! Не потому ли защищают друг друга, что смерть врага на двоих поделили? Сладкая парочка, мать их. Антон давит желание сплюнуть горечь в ноги, но приходится глотать.

Схавать приходится все это, короче.

Саня подхватывает начавшего валиться Антона под локоть. Андрей, кстати… Чистенькая, короче, веревка. Протер кто-то. Не сам же висельник? Антон поднимает тяжелый взгляд на Саню, скидывает руку. Проебали. Забили хер — алкоголик, что взять? Эти если не вены режут, то в петлю лезут или замерзают, заснув в снегу, кому охота возиться? А повозиться нужно было. Тогда бы столько смертей удалось избежать. Что-то тяжелое, виноватое поднимает уродливую голову и принюхивается. А не ткнули ли нас мордой в свою же слепоту? Бросили нож с пальчиками на грудь: на, смотри, это все я сделал! Столько лет пацан чужими жизнями крутил, пока милиция болт клала на маргиналов, и он этим бельмом в глазу пользовался. Не убить хотел — нет, показать, что пора бы шары разуть. Хороший урок, жестокий.

— Анна Васильевна, похоже, тоже не без помощи к Богу отошла, — заключает Антон, когда оба встают на пороге ванной, наблюдая, как Володя наносит люминол на потрескавшийся акрил.

— Кто?

— Мать гимназиста нашего, — Антон осматривает помещение, прижавшись к косяку и придерживая рану. — Надо Настю в отделение пригласить, пусть на жениха своего посмотрит.

Саня как-то жует имя «Настя», бросает сочувственный взгляд, отворачивается, махнув рукой: «Потом», но Антон тут же хватает за шкирку, заставляя развернуться и смотреть в глаза.

— С Настей что?

— В реанимации она, — выдыхает Саня, достает свежую пару перчаток из чемоданчика, протягивает Володе. — Вскрыться пыталась… Миша с инфарктом в той же больнице, что и ты, лежит.

Алена пять раз звонила — снова маху дал! Ну, Настя. Вот тебе и детская истерика. Звонила, весь день звонила, а он телефон выключил, просто нажал «Отбой» и отложил разговор с племяшкой — только вот иногда некуда отодвигать, может уже не быть ни времени, ни человека. Жива хоть… Блять. В носу странно щиплет, он смаргивает влагу с ресниц, выдыхает: «Блять», тянет руку в карман, выбивает сигарету, но Саня отбирает — обойдешься, не на вызове ведь, по-доброму в квартиру пустили. Закинув сломанную папироску в раковину, Антон переступает с ноги на ногу, расставляет стопы шире, чтобы не свалиться, из-под опущенных ресниц наблюдая, как Вова опускается на четвереньки, подлазит под ванну. Кряхтит, выкручивая сифон, достает желтый пластиковый отстойник, выпрямляется и, глядя внутрь, улыбается со странной смесью радости и брезгливости.

— Интересный ты человек, Володя, — комментирует Саша восторг коллеги, Антон заглядывает в тару — и сглатывает тошноту. На самом дне лежат мыльные клочки волос, затянутые в бурые сгустки желе.

— Печень, что ли? — спрашивает севшим внезапно голосом.

— Не, кровь. Загустела просто, — Саня предлагает Володе раскрытый вакуумный пакет, и тот сует в него улику. — Так и знал, что наш ангелочек тело здесь разделывал. Негде больше, — он задерживает на Антоне взгляд «А я говорил, надо квартиру шмонать». — Нашли мы Диму. Голову с кистями ищем еще, но мать по кресту опознала — цепочка тяжелая, в кострище спала, когда он кожный покров обжигал.

Антон качает башкой. Ванная теперь кажется душной, местом бойни, в нос все еще бьет запах хлорки; пол с потолком меняются местами, кожа горит, лоб покрылся испариной. Прав был хирург, обезбол пройдет — и пожалеет.

— Я эту падаль на пожизненное засажу….

— Да некого сажать, — Саня ухмыляется, и Антон с шумным выдохом достает сигарету из пачки и забрасывает фильтр в уголок рта. — Канул в воду вместе с соседкой, объявили в розыск по РФ, по базам пробили: Ж/Д, авиа — тишина.

В розыск по России… Разум подсовывает воспоминание: долгие гудки Дане, она не берет трубку; из зала звучит Inna — Hot; двое малолетних травокуров прячут «парашют» на подоконнике, казах с бегающим взглядом хвастается, как пересек границу с весом, в подробностях рассказывая место и время; Даня стоит у плиты и внимательно слушает. От Петухово — километров десять, в рассветный час. Раз пропал вместе с соседкой, в розыск по РФ объявлен «Пежо» на номерах Даны, который сейчас наверняка брошен хер пойми где, чтобы подольше рыскали. В таких обстоятельствах, когда ищут блоху, гаишник даже не посмотрит в сторону вызывающе огромного двухсотого «Крузака». Игорь — бывалый бандюган, про него в ментовке слухов ходит не меньше, чем про отца Дани: он в девяностые дела проворачивал, пока в деревню к матери не свалил; потом вернулся уже с женой и за старое взялся, но полулегально почти — подался в бизнес. Этого хрен расколешь: ну, заезжал к дочери, только ее дома не оказалось, что ты мне пришить хочешь? Антон смеется сухо, подкуривает и тут же закашливается, заходясь от боли из-за вдоха. Новая хозяйка квартиры оказывается рядом, подает Антону записку и смотрит гневно.

— У нас дети тут, не курим в квартире.

Антон хмыкает — тут в комнате Андрея алкогольный притон был, а в ванной человека расчленили; а ты — не курим. Кивает Володе, тот брезгливо отмечает «Пальчики, гражданочка», перехватывает листок.

— Дети — цветы жизни, — горько соглашается Антон, делает еще одну глубокую затяжку, руки дрожат, когда фильтр касается губ. Володя раскрывает записку: на ней — синей ручкой, ровным, идеальным почерком текст:

Зверю в клетке не выжить.

В воздух поднимается запах горькой полыни и раскаленного песка, солнце нагревает кирпич, и лучше не касаться стен голой кожей, иначе обожжешься. В единственной полоске тени от пристроя стоит лавочка, и на ней, щурясь от яркого света и лузгая семечки, сидят апашки в цветастых платках. К крыльцу фельдшерского пункта, со скрежетом давя гравий, подъезжает желтая «буханка» с красной полосой вдоль борта. Из-за руля выпрыгивает парень — совсем молодой, но видный, с пшеничной, обесцвеченной июлем макушкой. Он обегает машину, распахивает дверь и подает руку женщине. Сначала появляется огромный живот, обтянутый синим ситцем платья, затем, кренясь назад, спускается она, опираясь на руку мальчишки. Он усаживает ее на крыльцо, предварительно постелив на горячие кирпичи свою мастерку.

— Водитель-то новый… Справный парень, — замечает одна из старушек, — не пьет, не курит… Не то что нонешняя-то молодежь…

— Да не водитель он, механик. Айгуль, фельдшер-то, сказала, с документами у него проблемы какие-то… — качает головой другая. — То ли потерял, то ли что. Да и молодой больно.

— Ну дак и что, что молодой, — спорит третья, — ты глянь, с рук ее не спускает. Молодые крепко любят! Золотой муж, как щенок вокруг нее вьется.

Парень усаживается перед женой на одно колено, склоняется над шнурком на растоптанном тапочке. Пальцы разминают распухшие лодыжки, женщина придерживает живот ладонью и прикрывает глаза, подставляя улыбку жаркому солнцу.

— Пинается, — жалуется она на русском — так, больше для вида, конечно, потому что ощущение, когда ребенок пяткой растягивает кожу, очень приятное.

— Сильно? — спрашивает парень, целует чуть выше пупка и снова возвращается к массажу, забыв, что наклонился завязать шнурки. — Потерпи, лапочка, скоро уже.

Июль выдался жаркий, из-под бейсболки капли пота катятся на виски; парень с усердием разминает ступни, и в отекшей плоти остаются белые следы пальцев. Затянув шнурок в петельку, он прижимается губами к колену, спрашивает шепотом, преданно заглядывая в глаза.

— О чем хоть они говорят? — кивает на старушек. Он до сих пор ни слова не понимал на казахском, и девушка умиленно улыбается, склоняет голову к плечу, чешет ноготками ему за ухом. Счастье в неведении, думает она, и сколько еще она о нем не знает? Только вспоминает иногда, как он льнул к колену в ту самую ночь, как лепетал бредливо, что родителям будет можно звонить и чтобы Игорь помог; и про родню там, бабушку. Уже тогда, видимо, побег в Казахстан спланировал? Счастье в неведении, но у них вся жизнь впереди, чтобы узнать друг друга, и Дана в Даню боится смотреть — в ней самой тьма живет, и это всего страшнее.

Даня поднимает глаза, и в них нега любовь топит, и он ничего не чувствует, кроме счастья — слаще сахара, крепче водки. Здесь, у коленей Даны, он нашел свой дом — он всегда был тут. Ради этого ту жуткую ночь хоть десять раз пережить, когда брели призраками по кромке леса и сучья цепляли куртки; вокруг сколько хватает глаз — белая степь, бескрайняя, застывшее море, залитое луной, и искрятся гребни; шли, высоко поднимая ноги, снег хватался за сапоги, и хотелось свалиться наземь, чтобы хоть на секунду глаза прикрыть; когда Дану, как невесту, на руки подхватил и вброд перешел ручей (и неделю потом горел лихорадкой), когда на заднем сиденье «Крузера» сдвинул руку едва заметно к ее бедру, забыв, как дышат люди, и мизинцы соприкоснулись, сцепились в замочек — этот замочек теперь только с костями выламывать.

Игорю сказал прямо: мы не от Димы бежим, Дима теперь в земле лежит и к Дане не прикоснется. Вы же за справедливость, дядя Игорь, вы же знаете, в законе справедливость — просто термин, закрепленный шестой статьей, вы же сами это с ублюдком сделали бы, скажи Дана раньше вам… Игорь взглянул на Дану — тепло, по-отечески, с тоской разлуки и странной мукой, глаза изучали синяк на скуле, и он вздохнул спокойно: «Ох, Дана. Значит, едем к бабуле?»

По матери — бабушка в Северном Казахстане, но к ней даже сейчас нельзя, а тогда тем более. Тогда брели вдоль кромки леса, рука в руке, спустя десяток, может, пару километров вышли на трассу; стоял день — и они на ногах едва стояли. Поймали попутку, Даня сторговался, чтобы их довезли до самого Петропавловска. Печка в салоне жарила так, что горела кожа; Дана прижалась губами к горячему лбу, пробормотала обеспокоенно: «У тебя температура…» Даня завалился набок, обнял девичьи бедра и, когда она положила ладошку Дане на плечо, сцепил мизинцы в замочек. Потом — гостиница, узкая койка, сон кожа к коже, шепот в висок: «Не отдам, никому не тебя не отдам», его тело объемное, мощное — вдруг изможденное, податливое — она протирала водкой, кормила парацетамолом, целовала плечи, и, когда он убаюканный наконец провалился в сон, Дана зацепилась своим мизинцем о его.

Утром пришлось отправиться на вылазку за лекарствами, Дана обменяла рубли на тенге, купила жаропонижающее, порошки всякие — и когда вернулась, застыла в дверях: Даня стоял, шатаясь, упираясь ладонью в стену, понурив голову — нет сил поднять. «Ты… ушла? Бросила меня?» — спросил с таким страхом в голосе, что у Даны заболело в груди, она тут же ринулась навстречу и подставила плечо, чтобы парень не рухнул. Он навалился весом, прижал к стене, не давая даже пошевелиться, уткнулся лицом в шею, повел носом по линии челюсти, ладонь скользнула к затылку, рот жалил мокрыми поцелуями: «Пожалуйста… Никогда… Больше… Никогда не уходи!»

Дана почувствовала горячую влагу там, где касалась его щека.

Даня плакал.

Потом — дорога, сон в машине и талая вода за грязным стеклом; сон в гостинице у дороги, пробуждение из-за гудка КАМАЗа (чертовы дальнобои), ледяная вода под краном; дорога снова, запах бензина, растворимый кофе 3 в 1 в белом пластиковом стаканчике; холодный пот на висках при виде дорожной полиции, страх в глазах Даны, поцелуй в щеку: «Не бойся, никто тебя не заберет»; я взял свое и свое теперь не отдам, я счастью — зубами в глотку, губами к коже, ладонью в волосы, я ради Даны наелся грязи, я самый сытый вор. Потому что теперь есть утро, тепло от тела, полоска от простыни на спине, поцелуй в плечо, щеку, по линии челюсти, завтрак, объятия до боли в ребрах, признания тоже; теперь домик, неспешность, шепот дождя по крыше и первый гром, и с первым громом ушли снега и зимы кошмары, с первым громом пришла весна и согрела солнцем. Теперь есть Дана — ленивая и тяжелая, с животом, что мяч, об этом Даня даже не мог мечтать — чтобы круглый животик вот так нежить и целовать.

— Так что, любовь моя? — не могу не касаться тебя и руки держать при себе, ладони сами колени гладят, все во мне тянется к твоему, хочет быть в тебе. — Нас обсуждают? Что говорят?

— Щенком назвали, — щебечет она и жмет на его нос, как на кнопку. — Ты не обижайся только…

— Ничего, — он ловит пальцы, целует подушечки, трется щекой о ладонь и жмурится блаженно, совершенно счастливо, как сумасшедший, готовый хвостом вилять и сидеть у ног. — Ничего.

Я ведь и есть щенок.

Твой щенок.