Через закрытый переезд медленно ползёт очередной товарняк.

Уже третий.

Меня предупреждали, что если я попаду на перегон поездов, то стоять мне придётся долго. Так, оно и вышло.

От нечего делать, решаюсь связаться со своими подругами, которые, второй день закидывают меня вопросами, изнывая от любопытства и желания узнать подробности о нашем разводе с Лёшиком.

Я организовала видеоконференцию, настраивая на телефоне нужные функции, и постепенно на экране появились обе мои неразлучные и закадычные.

В верхнем квадрате появилась Люда, как всегда, заваленная по голову в учебники и тетради своих учеников.

В нижнем, Алка, делающая очередную пробежку, не останавливающаяся даже ради разговора с подругой, только темп немного сбросила.

— Привет, девочки!

— Ближе к делу, Марусь, — Алка сразу поняла, чего звоню. Она вообще скорая и деловая.

— Привет! — устало тянет Люда, украдкой позёвывая, прикрываясь ладошкой.

— В общем, не теряйте, — начинаю я, — я на всё лето укатила в деревню…

— Что?

— Куда?

— Мы же договаривались!

— Что за новости?

— А работа?

— А учёба?

Понеслась.

Людка стала сразу бодрая.

Алка притормозила, выпучила глаза на весь свой квадратик.

И ведь тараторят, перекрывая стук колёс товарняка.

И, поди, скажи, что это взрослые женщины.

Одна, завуч в школе.

Другая, финдир в крупной компании.

Голосят, как две клушки.

Пережидаю поток вопросов.

— Всё? — спрашиваю, а то мало ли, может, не все вопросы высказаны.

— А что с Лёшиком? — находит всё же затерявшийся в своей памяти Алка.

— С Лёшиком всё, — отвечаю, тоскливо поглядывая на вагоны, которые еле плетутся мимо.

Трудно это признавать, но мой пятилетний брак приказал долго жить.

— Но ты же говорила, что вы решили попробовать ещё раз…

— По правде сказать, я в это не особо верила… — вздыхаю, отрывая взгляд от вагонов. — Короче, мы разводимся…

— Оу! — в один голос протягиваю девочки, как будто это такая новость.

Развод мой уже, как год тянется, мы с мужем то сходимся, то расходимся, поэтому, мои подружки явно преувеличивают своё сожаление.

— Мне тут, по наследству, ещё в прошлом году, бабушка оставила дом… Я решила пробыть всё лето в деревне. На работе взяла без содержания. В институте академ. Нам, заочникам, это проще, сами знаете.

— И что, будешь прозябать в глуши? — кривит губы Алка.

Ей, как самой модной из нас и продвинутой, одно слово «деревня» навивает тоску, не говоря уже о добровольном намерении поехать и жить там.

— Буду, — киваю. — Вот хочу отдохнуть от всего этого.

— А что, есть в этом что-то, — тянет Люда, поправляя тонкую оправу очков.

— Вот и я думаю…

— Да что там может быть, девочки, — фырчит Алка, — навоз, комары, туалет в поле… Ты свинтишь от туда, Марусь, и недели не пройдёт.

— Нет, я твёрдо решила переосмыслить свою жизнь, и глушь, как ты выразилась, мне вполне для этого подходит.

Алка поджимает губы, всем видом показывая, что остаётся при своём мнении.

Люда же смотрит одобрительно.

— Может, и вас позову в гос… — не договариваю, начиная отмахиваться от неизвестно как, залетевшего в салон машины, комара.

— Нет, спасибо, — тянут единодушно девчонки, глядя, как я сражаюсь с насекомым.

— Ладно, — сдуваю прядь волос со лба, умаявшись в борьбе с кровососущим извергом. — Как обоснуюсь, напишу.

Товарняк медленно, но неумолимо подходил к концу. Последний вагон его, покачиваясь, как раз проезжал мимо.

— Ладно, — снова синхронно ответили девочки.

— Как деревня-то называется? — вдруг спросила Алка, когда я уже занесла палец над иконкой сброса вызова.

— Гадюкино.

— Поэтично, — хихикает напоследок Алка.

— Очень, — отвечаю и сбрасываю.

Жму на газ, проезжая, наконец, злосчастный переезд.

Приветствую всех, кто заглянул в новую историю и предлагаю провести лето в деревне Гадюкино, с моими новыми героями — Язвой Марией и Евгением Медведьевичем, и всеми жителями этой прекрасной деревни.

Поехали…

ВСЕГДА РАДА ВАШЕМУ ВНИМАНИЮ И КОММЕНТАРИЯМ!

ДОБАВЛЯЙТЕ КНИГУ В БИБЛИОТЕКУ И ПОДДЕРЖИТЕ ЗВЕЗДОЧКОЙ "НРАВИТСЯ"!

Во вкладке обо мне есть приглашение в мой ТГ. Там живое общение, всё самое интересное и актуальное. Заходите!

Всё же я свернула не туда, хотя навигатор продолжал гнать меня прямо, а прямо был лес.

В салоне стремительно становилось жарко, температура за бортом перевалила за тридцать, в нагретой машине и того больше. Скрипя сердцем, отрубила не справляющийся кондиционер у своей старенькой мазды, и приспустила окошки. В салоне тут же зажужжало и запахло горячей землёй и травой.

— Где ты Гадюкино? — проговорила я, опуская козырёк и отмахиваясь от настырной мухи, которая так и норовила залезть мне в глаз.

Навигатор, точно услышав и поняв, что я сомневаюсь, механическим женским голосом успокоил: мол, едем правильно, так и двигайтесь.

Делать нечего, двигаюсь. Лес всё ближе, деревни нет.

Вообще, баба Нюра, чьим домом я теперь владею, жила очень обособленно от всей нашей семьи, и, честно, я её и знать-то не знала. И когда пришли документы на дом, и вскрылась это тайное родство, я помчалась к родителям, потрясая бумагами и претензиями: что это за такое, почему это я не знаю ничего о родственнице, которая мне целый дом отвалила.

Папа, услышав новость о кончине родственницы, странно улыбнулся и выдохнул, проговорив: «Слава богу, бабка померла!». Мама поджала губы, и я, клянусь, подумала так же. Меня чуть от любопытства не разорвало, пока они мне всё объяснили.

Бабка была дальней родственницей по маминой линии, то ли двоюродной, то ли троюродной тёткой. Очень уж она сварливая и скандальная была, так что все родственники отвернулись от неё, вот и жила одна.

Честно верилось мне в это с трудом, потому что дом-то она мне оставила, а судя по рассказам родителей, там и каплю воды в дождливый день не выпросишь. В общем, темнили что-то родственники и были очень сплочены в этом вопросе. Я попыталась выразить им вотум недоверия, приведя свои догадки, но наткнулась на стену. Бабка — зло, и всё тут.

Ну а тут с Лёшиком моим полный расход вышел, и я вдруг вспомнила про деревню и дом и решила, как говорится, сменить обстановку.

Нашла на карте. Построила маршрут. Разузнала у родителей, которые только у виска покрутили и посоветовали вернуться под бок к мужу. Папа, правда, потом отошёл, немного напутствий дал. Нет, к бабке он не ездил, а вот рыбачил в этих местах и поэтому знал про переезд этот заколдованный, и про дороги, понятное дело, убитые. Но меня тогда уже ничего не могло остановить: «Вижу цель, не вижу препятствий».

А препятствий-то до хрена...

Машину опять качнуло на разъезженной грунтовке, из окошка пахнуло особенно горячим воздухом, гадская муха всё же впилась мне в глаз. Я отвлеклась на мгновение, желая лично обматерить негоднику, и потереть прищуренный глаз, немного притормозила, и на кого-то наехала.

Тут же выжала тормоз и обмерла от страха, воспроизводя в памяти вой и удар о бампер. Судя по всему, это был медведь, потому что перед капотом так выло и стонало, что хотелось надавить на газ и избавить бедное животное от страданий.

— Дебилойд проклятый, я тебе сейчас твои руки в жопу затолкну, и туда же ноги и голову, — промычал медведь. — Шары разуй, куда едешь-то?

Перед капотом вырос мужик. Здоровый, косматый и злой. Его перекошенная морда не сулила мне ничего хорошего, а кулачищи, которые он сжимал, ввергли меня в панику. Я настолько испугалась, что резко сдала назад, и, объехав офигевшего мужика, по широкой дуге, прямо по траве, драпанула на всех парах к лесу. Уж лучше в лес к волкам, чем в лапы к этому медведю.

Надеюсь, я его не сильно помяла, и он не умрёт там.

— Куда, сука! — донеслось до меня.

Жив вроде.

Деревня оказалась за лесом. Аккуратненько так притаилась за ним, и мой навигатор мне не врал и не перегрелся, как я подозревала.

Дорога спускалась вниз, на добротный такой мост, перекинутый через узенькую речку, и по её песчаному берегу, то тут, то там начинали тянуться домишки. Такие милые, словно с картины художника, с резными ставнями, низкими заборчиками и яркими палисадниками. Живописность дополняло бескрайнее небо на горизонте, и совсем далёкий лес за деревней, который темнел полосой.

— Красиво-то как, — промурлыкала я, и тихим сапом по разбитой дороге начала красться к мосту.

Испуг от встречи с «медведем» потихоньку сходил на нет, а вот совесть становилась всё громче.

Мало ли что там с этим деревенщиной.

Он так орал, а я его бросила.

И откуда только взялся?

Там травы, конечно, по колено, если не выше, и спрятаться в ней может реальный медведь.

Поёжилась, вспомнив рык мужицкий и свой испуг, что задавила живое существо. Надо найти кого-нибудь, и позвать на помощь, или хотя бы попросить с собой скататься до места происшествия, самой мне, честно, страшно.

Метания совести прервал толстый овод, влетев в одно окошко и не торопясь прожужжал мимо, точно красуясь своим мохнатым тельцем, вылетев в другое.

Да с живностью тут полный порядок. И медведи, и оводы.

Пока проезжала мост, заметила стайку гусей, что плескались на мелководье, с ними пару детишек, по колено в воде, которые, то ли дразнили их прутками, то ли пасли.

А гусей вообще пасут?

Дети проводили меня любопытными взглядами, а гуси, воспользовавшись ротозейством людей, расплылись кто куда.

После моста опять в свои владения вступило бездорожье, и мою старушку зашатало.

Куда ехать, я особо и не знала, помнила лишь напутствия отца, ехать по главной, и найти магазин, или почту, там всё и разузнать. Вот и ехала по узкой улочке, самолично назначив её главной дорогой, и рассматривая разномастные домишки, с такими же заборами.

Судя по тому, что на улице народ не попадался, все пережидали жару в домах, ну опять же, это по моему разумению, может, здесь вообще народа не особо много, хотя окружающие меня дома не выглядели запущенными. Через заборы некоторых были видны вполне цветущие огороды, с деревьями и кустарниками, и даже пахло навозом. Так что, кого-нибудь да встречу.

Терпи, «медведь»!

Вскоре показались крыша и крыльцо магазина, довольно-таки узнаваемой сети. Надо же, супермаркет! Отлично!

Притормозила на пустой парковке и просто отлипла от сидения, а выйдя, еле устояла на ногах, так меня накрыло жарой и палящим солнцем.

Футболка прилипла к спине. Широкие льняные брюки все измялись и тоже липли к ногам. А в кедах вообще катастрофа. Я чувствовала себя измочаленной и больной, после такой поездочки.

На миг вся моя решимость поколебалась, как представила, что без кондиционера, без нормального душа… Пока есть бензин, прыгнуть обратно за руль и махнуть назад, — и тут же вспомнила ехидные слова Алки, что не протяну я здесь и недели. И, как всегда, в таких случаях, у меня срабатывает упрямство. И вот на этом упрямстве я доползаю до супермаркета, в котором, я знаю, будет прохладно.

Захожу.

Ох, не хрена себе!

Видимо, про прохладу, не только я одна знаю, но и большая часть деревни.

Вот где весь народ тусуется, и это в прямом смысле.

Возле просторной зоны тележек и камер хранения стоят пластиковые столики и стулья, за которых сидят люди. Тут же стоят лавочки, разномастные с дремлющими бабками.

Тихо играет фоновая музыка.

Народ чем только не занимается. Кто в карты играет, кто газету читает, под чаёк. Пара тёток, что сидят почти у входа, лузгают семечки в кульки.

За кассой сидит дородная женщина в корпоративной форме, которая громко ругает какого-то мужика, стоящего перед ней, причём никто особо на неё не обращает внимания. Даже сам мужик, на которого она орёт. Тут и там бегают дети. В торговом зале тоже есть люди, не факт, что что-то покупают, но ходят.

Короче, в очередной раз убеждаюсь, что наш народ, самый находчивый в мире.

Засесть в местном супермаркете, где безлимитно работает кондиционер.

Как тебе такое Илон Маск?

Вся эта колоритная компания, которая была занята своими делами, чётко реагируют на появление чужака, то есть меня. Даже бабки перестают дремать, а кассир ругаться.

В общем, все уставились на меня.

— Э-э-э! Здрасте! — криво улыбаюсь на неприятное внимание. — Я там, кажется, медведя сбила, — выдавливаю из себя признание.

Это чё такое сейчас было?

Это откуда, блядь, прилетело?

А, вернее, приехало?

И какова, мерзавка, йопа-мама! Видела, что наехала и смылась. Плошки вытаращила и по свалам.

Залётная какая-то тётка борзотная. Заблудилась, поди. Этой дорога уже год, как заброшена. Как новую, после переизбрания наш губер закатал, вместе с мостом, так никто тут тачки и не гробит. А эта, блядь, как из одного места на лыжах.

И ведь я даже и подумать не мог, пока ползал, эту ебучую траву, для бабы Капы выискивал, что может кто-то вот так вероломно, наехать. И даже на жужжание мотора не повёлся, думал, что показалось.

Ан, нет! Надо доверять чуйке-то своей.

Это я просто здесь размяк. Раньше-то только ей и жил…

Жара ещё стоит, уже третий день не продохнуть, все дела колом. Планировал крышу переложить, да пришлось перенести на более благоприятное время, не такое жаркое. А бабка тут как тут, мол: «Женечка, хлопец, помоги, как раз гадючья травка жару любит, насобирай. Просить больше некого». Пришлось тащиться к старой дороге, где этой травы немерено растёт. Деревню-то из-за неё и назвали «Гадюкино», и вроде трава эта лечебная, несмотря на название. Ни хера не верю в это, но бабке отказать не мог, тем более ничем особым и не занят, как и вся деревня, впрочем.

Затянувшаяся сиеста, блядь! Уже три дня, как под сорок зарядило, вся работа встала в деревне. Почти все в супермаркете местном тусуется, под кондёром. У некоторых и дома есть, но всем вместе веселей. После обеда на речку повысыпят.

Мне же не на речку, ни уж тем более в супермаркет неохота, у меня дома все удобства. Меня бесит, что работа стоит, и, с другой стороны, понимаю, что с такой жарой, много не наработаешь.

Шевелю ушибленной ногой. Еле успел увернуться в последний момент, но толкнуло меня нехило, и это ещё повезло, что ехала она медленно, очень медленно, видимо, развалюху свою берегла.

Наступил и почувствовал боль в колене. Как, сука, грамотно, на старую рану мне. Колено оперированное, а она точно туда, кукушка пестрожопая.

Неуклюже собираю траву, что успел нарвать в корзину, что выдала бабка, и, хромая, тащусь до деревни.

Если эта швабра, не проездом, то наверняка в деревне я её найду, и тогда хана тебе, дура.

Вот где гадюка, в натуре!

Наехать на человека и оставить того, пыхтеть от ярости и бешенства, даже не удостоверившись, что с ним всё в порядке, это вообще, по каким законам?

Скорость, понятно, как и нога моя, хромает. Печёт, как в пустыне, и я скидываю футболку, обтираясь ей лицо, всё больше преисполняясь злобы и мести.

Ползу мимо моста. Снизу Витька с Катькой, уже на мелководье водятся, гусей дразнят.

— Привет, дядь Жень, — верещит Катька, и пропускает момент, когда вредный гусак щиплет её за открытый бок.

— Витька, отгони его, — ору пацану, который тоже рот раззявил.

Катька хнычет, потирая раненый бок.

Отогнать гусака получается не с первого раза, но всё же он ретируется к остальным гусям, возмущённо гогоча.

— Что вы к ним лезете постоянно, — ворчу я, не понаслышке зная, как больно щиплются эти сволочи. Самого порой хватают.

— Вы залётную тачку тут видели? — ору вниз детям, потихоньку прихрамывая мимо.

— К магазину поехала, — отвечает Катька, всё ещё хныкая.

— Ладно, спасибо.

Ну, вот ты и попалась, гадюка, и мстя моя будет страшной.

Но мстя меня, опередила.

Пока я доковылял до супермаркета, эта борзота городская, видимо, взбесила всю деревню, иначе, зачем им так дружно и споро наваливаются на её развалюху, и поносить матами, когда сама баба свои зенки от ужаса изнутри таращила.

— Чё за чехарда у вас тут, Митрич? — подошёл я ближе, цепляя самого говорливого, но не сильно упражняющегося мужичка.

— Да эта швабра с бигудями, прикатила, говорит, медведя задавила. Мы порасспросили её подробно, по всем параметрам, она тебя задавила. А мы же тебя, Евгений, жутко уважаем, вот решили её, на хрен, за это в речку сбросить, — отрапортовал Митрич, не забывая плеваться ошмётками семечек, что лузгал параллельно.

Баба в салоне замерла. Видно, что уже ужас перешёл в стадию смирения, либо она там, в обмороке от жары валяется, потому что сидит чего-то, не дёргается, только башка блондинистая мотается.

— Она не потонет в нашей речке, — наблюдаю, как самые крепкие мужики и бабы раскачивают старую Мазду, а в ней по инерции и бабу эту.

Туда-сюда.

— Ну, зато урок будет, — не унывал Митрич, тоже подметив, что карательные меры перестали действовать ввиду того, что пациент скорее мёртв, чем жив.

— Ну, так-то я жив и относительно здоров, — хмыкаю и тащусь к тачке.

— Э, народ, — гаркаю, так, чтобы все услышали.

Получается.

Все замирают, оборачиваются.

— Вы, если реально её топить не собираетесь, то надо выковыривать оттуда, а то пойдём все по статье, — указываю, что баба не шевелится.

— Дак, она закрылась там, — чешет репу Петрович.

— Ну, так тащи стамеску, отогнём немного. Тачка старая, может, поддастся, — несмотря на то, что она поганка борзотная, мне сидеть за неё неохота, а она там реально в ауте валяется.

— Чёт мы перегнули, — выдаёт вердикт Валя, обтирая лоб и поправляя свою форму.

— Вы охереть, как перегнули, — ворчу я, стуча по стеклу, может, очнётся там. В салоне напарено, пиздец.

— Чё нашло-то на вас?

— Да мы же за тебя, Женечка, — выступила вперёд Елена Дмитриевна, тоже вытирая красное лицо. — Говорит, наехала на мужика, здорового и косматого, он матом её покрыл, а она смылась. А там только ты… А как мы без тебя?

Рука-лицо просто!

— Нет, чтобы сбегать посмотреть как я, может помощь мне оказать, вы решили бабу эту в речке утопить, — стучу сильнее и пропускаю тот момент, когда она открывает свои осоловелые зенки, и, видя, что дорога пуста, решает свалить. Опять.

— Разойдись, — успеваю заорать и отскочить, правда, не совсем удачно, потому что ушибленное колено тут же сигнализирует о боли, но зато хоть миную колёса тачки.

— Там же тупик, — подходит Митрич, меланхолично наблюдая, как Мазда исчезает в клубах пыли.

— Ну и заебись, — скриплю зубами от боли. — Надо эту мартышку с гранатой, из машины выковыривать, иначе она тут всех нас подавит.

Говорю же, гадюка, в натуре.

— Выходи, не бойся, — стучит мне в окошко тот самый медведь, на которого я наехала.

Да, я боюсь.

Он себя вообще со стороны видел?

Весь косматый, здоровый, зачем-то футболку ещё снял, и как раз на уровне глаз его торс, и ремень широкий, на брюках карго, и, надо сказать, торс этот, очень спортивный, прям вот не медведь, а богатырь. И чего все так расстроились, когда поняли, на кого я наехала? Его же ни танком, ни БТРом, ничем не задавишь, тем более моей машинкой.

Надо ещё проверить, может, он её помял своими-то габаритами. Вон, какая махина.

— Я не боюсь, — говорю тем не менее и убираю со лба налипшие волосы, — я сейчас полицию вызову.

— Нет, хороша, ёперный театр, — встревает вертлявый худой мужик, гнусавым голосочком, параллельно не переставая щёлкать семечки.

На нём какая-то заношенная футболка, с непонятным, вытертым логотипом, растянутые треники, сланцы, и кепка блином, обрамляет худое, небритое лицо.

Он же всех подначивал меня утопить в речке.

— Сама совершила ДТП, слиняла с места происшествия, а теперь ещё и полицию…

— Подожди, Митрич, — перебивает его медведь. — Выходи, задохнёшься же там, — заглядывает медведь в окошко, прищурив глаза, и травинку во рту туда-сюда мотает.

Я отпрянула и отвернулась, глаза хоть и прищуренные у него, а взгляд цепкий.

А в салоне и вправду уже не продохнуть. Окошки уже все в испарине. Одежда прилипла к телу, и, мне кажется, я теряла сознание. Точно сказать не могу, потому что всё происходящее последние полчаса напоминало какой-то кошмар или американский хоррор, про поворот не туда.

Милые с виду люди превратились в зверей, когда разобрались, что я сделала. Я еле успела спрятаться в машине, хотя это мне не особо и помогло. Чуть богу душу от страха не отдала.

— Митрич, сбегай за водичкой, — просит медведь вертлявого.

— Ага, щаз, — фыркает тот, но вразрез своим словам, прячет семечки в карман и берёт из рук медведя пустую бутылку и тащится в сторону колонки.

— Выходи, сильно ругать не буду, — снова перестукивает костяшками по стеклу, а я зачарованно на эту ладонь загорелую смотрю.

Вот это ручища, пальцы длинные, костяшки крупные, все в тёмных волосках, и венах перевиты. На запястье татуировка, браслет широкий, геометрия какая-то. Эстетично, и ему идёт.

Эх, была не была!

— Отойдите, — решаюсь я, потому что находиться в салоне уже действительно невыносимо, да и народа этого дикого нет, и медведь не рычит, пока.

Он отходит, немного прихрамывая, обтирает своё косматое лицо снятой футболкой и мрачно наблюдает, как я вываливаюсь из машины. И если до этого, я была пожёвана, то сейчас, я ещё и переварена. Насколько было душно в салоне, я понимаю по тому, что даже в такую жару ощущаю дуновение ветерка на влажной коже.

Мамочки, как же я хочу в душ! Всё бы отдала, чтобы помыться.

— Держи, криминальный элемент, — возвращается вертлявый и протягивает мне бутылку воды, правда делает это так внезапно, что я вздрагиваю, и, вместо того, чтобы взять как следует бутылку, взмахиваю руками, и половина из неё льётся прямо на меня.

Ну вот, я же просила о душе.

Говорил мне папа: «Дочь, будь скромнее в желаниях, они порой сбываются!»

С досадой смотрю сперва на вертлявого, потом на медведя, затем уже на свою белую футболку, чувствуя, как мокрое пятно расползается всё шире, и жажда нарастает прямо параллельно, а может, и стремительнее, чем это пятно.

Выхватываю бутылку из рук застывшего вертлявого и прикладываюсь к горлышку, пью большими глотками, чувствуя, как в голове проясняется.

— Ну, вообще, ни чё такая, — непонятно вставляет мужичок, — как думаешь, Жень?

— Нормальная, — опять рычит медведь.

О чём они говорят, до меня доходит лишь спустя пару мгновений, когда я утоляю жажду, и бросаю невзначай взгляд на свою футболку, а вернее, на мокрое пятно, благодаря которому просвечивает всё, и даже тонкий бюстик. И видно… да всё видно, блин! А вода так-то холодная, и мои соски ещё и рельефа добавляют.

— Да как вы смеете? — не нахожу ничего умнее, как скрестить руки на и возмущённо воззрится на мужчин, нагло пялящихся на мою грудь.

— Сперва под колёса кидаетесь… потом всей деревней… утопить пытаетесь… а теперь… теперь… — мой мозг не может никак идентифицировать сей проступок, и я просто выпаливаю, то что приходит первым, — обливаете.

Вертлявый усмехается, толкает локтем медведя, мол, смотри, какая дура.

Вот только медведь не спешит заражаться его настроением, и смотрит, как-то остро, и мне очень неприятно от его внимания, и зарождающаяся истерика исходит на нет, в самом её начале.

— Так, тихо! — командует он. — Давай по порядку, какого ляда тебя в нашу деревню занесло, ещё и по дороге заброшенной?

— Заброшенной? — эта информация настолько меня озадачивает, что я забываюсь и опускаю руки. — А мне только эту навигатор указал…

— Навигатор, — хмыкает вертлявый, закидывая очередную порцию семечек в рот.

— А что есть другая? — не реагирую на этого клоуна.

— Есть, — кивает медведь, и дальше не собирается пояснять, складывает руки на груди своей могучей, чем и напоминает, что и мне не помешает прикрыться.

Вертлявый, не стесняясь, переводит взгляд мне на грудь, потом снова смотрит в лицо и щербато улыбается.

Я сжимаю губы и расправляю плечи.

Пусть смотрит.

Пусть хоть всю деревню позовёт.

— Не знала я ни про какую другую дорогу. Какую навигатор показал, по той и поехала, — смотрю в прищуренные глаза медведя.

Там ноль эмоций, и взгляд не ниже моих глаз.

Ну, надо же, какая мрачная махина! Не очень-то и хотелось мне его внимания.

— Вы вообще в траве прятались, вас заметить трудно было…

— Ближе к делу, — обрывает меня.

Вертлявый ожидаемо усмехается.

— А вы вообще кто такой? — не спешу я откровенничать, — почему командуете здесь? Это что, ваша деревня?

Во мне, хоть и запоздало вскипает гнев.

— Ты гляди, Жень, характер прорезался, — вякает вертлявый. — Натворила дел. Человека уважаемого чуть на тот свет не отправила…

— Да ваш человек уважаемый, выскочил неожиданно с такими матами, что вообще непонятно было, человек это или тролль с перепоя… Ещё посмотреть нужно, кто кого помял…

— Тихо! Оба, — гаркает медведь Женя и выплёвывает измочаленную травинку.

Мы с вертлявым чуть ли не по стойке смирно замираем.

— Без лирики обойдёмся, — продолжает он, делая шаг ко мне, и я непроизвольно отступаю.

Создаётся такое впечатление, что лавина на тебя надвигается, неотвратимо и страшно. И приходится одёрнуть себя, чтобы окончательно не трусить, хотя и сложно это сделать, особенно когда ещё и с таким лицом мрачным, сейчас одной рукой взмахнёт, и если промахнётся, то обморозит, а уж если попадёт…

— Если ты не заметила, на солнце сорокет давит. С хера рассусоливаем?

— А вы боитесь, что вам в супермаркете места не достанется, или у вас, как у уважаемого жителя деревни, забронировано? — отпрянула ещё дальше, потому как дерзить большим дядям, лучше на расстоянии.

Но он выдал что-то наподобие улыбки на своей косматой роже и, огладив бороду, кивнул.

— Типа того, так что резче! Чего здесь забыла?

Вертлявый стоял рядом, с интересом, слушая наш диалог. Я скосила на него взгляд, и он снова щербато мне улыбнулся.

— У меня, вообще-то, дом здесь, — важно выпятила я грудь, но потом вспомнила, что она у меня сейчас не совсем в приличном виде, сложила на ней руки.

— Дом? — озадачился медведь. — Какой ещё дом?

— Баба Нюра Агапкина, моя родственница, оставила мне по наследству дом, — смирилась я с допросом, понимая, что от меня не отстанут.

— Вот те раз, — хмыкнул вертлявый, а медведь вообще застыл изваянием. — Прикинь, Жень, вы ещё и соседи.

Великолепно! Всегда мечтала жить по соседству с медведем. Надеюсь, там высокий забор и проволока колючая.

— А где забор? — первым делом спрашивает новоиспечённая соседка.

Удальцова Мария Леонидовна.

Двадцать семь, барышне.

Постоянная прописка в городе у неё, а дом, что по соседству со мной стоит, действительно ей принадлежит. Мы с Митричем всё проверили. Все бумажки, которыми она гордо трясла перед нами, хвастая родством с покойной бабой Нюрой.

Вернётся участковый из соседней деревни, ему ещё скажу, чтобы проверил эту наследницу, но и так понятно, что не трындит, родство налицо, такая же язва, что и бабка была.

— А это что? — пучит плошки свои зелёные, увидев во дворе мою Тундру, занимающую почти половину её законного участка.

Вся, точно мышь пожёванная котом, мятая, мокрая, а всё туда же, снова в бой.

— Машина моя, — цежу сквозь зубы, раздражённый тем, что настали перемены, — что не видно?

— Видно, — в тон мне отвечает Мария, мать её, Леонидовна, снова начиная пыжиться, выставляя свои титьки напоказ. И футболка-то высохла, а вот воспоминания об очертаниях упругих полушарий с острыми сосками осталось.

И фиг бы с этим.

Что я, сисек не видел?

Но меня почему-то торкает от увиденного, как мальца какого. Торкает настолько, что хочется продолжения. Всё по-взрослому и очень по грязному.

Моя бывшая жена Сонечка, интеллигентка в третье поколении, когда я озвучивал ей всё, что хотел с ней сделать, на правах, между прочим, мужа, кроме, как «охальником» и не называла, краснея при этом как рак. Для меня до сих пор секрет, как мы с ней сошлись, но после пяти лет догонялок, и уговоров, я послал на хер такой брак, и Сонечку вместе с ним.

Её родители, по-моему, мне, до сих пор свечи за здравие в церкви ставят, за то, что я развёлся с ней. И это притом, что мать её, что отец, в бога не верят. С тех пор я зарёкся связываться с нежными фиалками.

Конечно, Мария, язва Леонидовна, на фиалку не тянет, максимум на ромашку пожёванную, но у неё штамп стоит в паспорте. Тоже приметил, когда изучал сей документ.

Замужем она. И видимо, скоро и муж прикатит.

И это опустить тот факт, что она выкашивает меня жутко. Про наезд я вообще молчу. Терпеть не могу, когда баба соревнуется со мной в зубоскальстве, а эта прямо на первое место претендует, да и не в моём вкусе…

Но, блядь, эти сиськи. Думаю, о них, и все доводы послать хочется. Надо сегодня до Нинки, что ли, прогуляться…

— Но что ваш танк делает на моём участке? — шипит гадюкой моя неожиданная секс-фантазия. Хотя, если с такого ракурса на неё посмотреть, сразу и желание всё пропадает. А ещё и голосок надменный послушать, так и вовсе, никакие сиськи… Нет, сиськи побеждают.

— Стоит мой танк, — угрюмо смотрю на неё, и она вдруг смущается, то ли от взгляда моего прямого, то ли от двусмысленности произнесённой фразы, скорее всего, от последнего, потому что мельком, и, стараясь не определяться, мечет взгляд на мой пах.

— Я про машину, — намеренно смущаю её ещё больше, спокойно наблюдая её метания, когда она понимает, что я всё заметил.

— Дурак, — отворачивается, совсем растерявшись, и теперь я пялюсь на её зад. Под тонкими брюками отчётливо обрисовывается рельеф кружева на ягодицах, особенно когда она удаляется, желая проверить свои новые владения.

Да что за хрень! Японский городовой!

Заурядная же блондинистая баба! Скандальная и надменная фифа.

С какого перепугу, весь мой организм на неё стойку делает. То сиськи мне её заходят, то жопа…

Я даже голову склонил, так залип на этих половинках круглых, ну и, само собой, всё самое пошленькое представил, что можно с такой жопой делать. Залип и пропустил момент, когда Язва Леонидовна обернулась.

— А вы не охренели, медведь Женя? — ехидно осведомилась она, возвращая моё внимание её лицу.

Интересно, а она в курсе, что на панду похожа, с этими потёками туши под глазами. И что её хвост уже давно мочалку напоминает.

— Забор убрали, — продолжает тем временем кривить свои губищи, — машину свою в моём дворе разместили. Про частное право не слышали, нет?

И демонстративно на мою территорию заглядывает, где вольготно расположилась и подъездная дорожка, и стоянка с тентом, и огородом, аккуратненько вокруг дома.

Просто в планах было крышу переложить, и чтобы тачка не мешалась, перегнал на соседский участок, а тут жара все планы посбивала. Вечером хотел обратно вернуть.

На кой мне это бурелом? Да и машина греется.

А забора у нас с тётей Нюрой давно уже не было, и хоть она не самый простой человек была, уживались как-то без него, а теперь, сдаётся мне, надо будет бетонный городить.

— А вы, я смотрю, только о нём и думаете, — спокойно отбиваю её атаку, вальяжно так облокотившись на бок своего «танка». — Чёт, сколько живу, ни разу не видел, чтобы вы к родственнице-то заглянули. Помогли бы чем. Ей так-то девяносто было.

Вспыхивает, видно, по неровному румянцу, что я в точку попал. Мучается совестью, курица ощипанная.

— Не ваше дело, — дрожит голосом.

— Да понятно, что не моё, — сплёвываю ей под ноги, отчего она опять вся идёт возмущение, шипит, того гляди, скоро кусаться начнёт, или клеваться, курица же. — Куда уж мне до вашей высокой морали.

— Наслаждайтесь владениями, — запрыгиваю в машину, и чуть ли зад не обжигаю об нагретую сидушку, еле сдерживая маты, завожу мотор и сдаю назад, лихо и чётко вставая под тент на своём участке.

И только дыхание перевожу, как слышу вопль и низкий лай.

Блядь, совсем забыл, что не только я на соседский участок покусился.

— Туман, ко мне! — гаркаю, выйдя из машины, видя, как мой сенбернар делает стойку на незваную гостью.

Замер у входа в домик, не даёт гадюке этой ни пройти, ни отойти, держит вниманием, и, если дёргается, рычанием сигнализирует, что она может и отхватить.

Даже на команду не реагирует, так, озадачен появлением чужого.

— Вы ещё и пса своего на меня натравили? — раздувается вся от негодования соседка, точно жаба, того и гляди сейчас бахнет.

— Очень нужно, помещица, — хмыкаю, подходя ближе, проверяя, что это с моим псом, который никогда мои команды не игнорировал.

Туман смотрит с сомнением на меня.

«Чужой же?»

Настороженно слушает мой тон.

— Пошли, Туман, а то она и тебе про право частное зачитает. Ко мне! — стучу себя по бедру, чтобы никаких сомнений.

Туман в последний раз оглядывает соседку, нюхает, запоминает, и лениво её обходит, а потом бодро припускает ко мне.

— Хороший мальчик, — хвалю пса, потрепав по лохматой башке.

— И скажите ему, чтобы не приходил больше, — доносится позади противный голосок.

— Да кому ты нужна, Маша, три рубля и наша, — ворчу тихо, не оборачиваясь, подхватываю пса под ошейник, потому что он по привычке хочет завернуть под яблоню, в тенёк. — Даром что сиськи и жопа отличные, но у нас этого добра…

Туман удивлённо смотрит и тащится, послушный моей воле, на свой участок.

— Не ходи больше, — наказываю ему, — нельзя.

А сам оглядываюсь и вижу, как соседка скрывается в доме. Чувствую, весело нам будет, и забор не поможет.

Мне снится Лёшик.

Он строго выговаривает мне за то, что я не приезжала к тётке Нюре, и что теперь я должна и дом, и участок отдать соседу. И даже, где-то в неясном далеке, маячит силуэт какой-то бабки, притом, что тётку я видела только на фото.

Муж нескончаемо бубнит, поправляя тонкую оправу своих очков, и, как всегда, грустно и разочарованно смотрит на меня своими голубыми глазами.

— Мария, ты меня расстраиваешь, — подтверждает словами.

— Да, ладно, Лёш! Даже во сне? — фыркаю я и отворачиваюсь, соображая, как же мне проснуться, чтобы не слышать это брюзжание.

— Куда собралась-то? — окрикивают меня, и это уже не Лёшик.

Голос низкий и сильный, и я моментально реагирую, оборачиваюсь, встречаясь взглядом с другими глазами.

Они наглые. И принадлежат такому же наглому хаму. Моему новоявленному соседу-гаду.

— Ты-то чего в мой сон запёрся? — тихо ворчу, разглядывая исподтишка полураздетого медведя Женю.

— Так это тебя надо спросить, — усмехается в бороду нахалюга, прекрасно слыша мои слова. — Чего это ты обо мне думаешь, что я тебе снюсь.

— Много чести, товарищ гадский медведь, — фырчу в ответ. — Просто ты меня так достал в первый же день, что даже во сне от тебя нет покоя.

— Да что ты? — ухмыляется, а потом как-то враз приближается, и меня накрывает ароматом его жаркого тела.

Яркий запах мужчины, сбивающий практически с ног.

— Чего тогда трогаешь меня? — спрашивает и указывает на мои ладони, которые скользят по его волосатой груди.

— Я? — выпадаю в осадок от происходящего, но рук не отнимаю, чувствуя, какой он горячий, и твёрдый, и большой…

Признаться, где-то глубоко в сознании, в самых его тайных уголках, я, может, и думала об этом. Так, чисто ради интереса потрогать, понять, какой он на ощупь. Но признаваться в этом даже себе не хочется.

— Ты, — хрипит над ухом его голос, и он вдруг размашисто лижет меня в щёку. — Смелее, можешь спустить ладони ниже.

— А-а-а? Нет, — возмущённо толкаю его, но особо не преуспеваю.

— Да ладно, ты же хотела посмотреть на него. Давай, — снова прижимает меня и опять лижет, уже поперёк всего лица.

— Да что ты творишь? — верещу я, пытаясь оттолкнуть его лицо, и путаюсь в бороде.

Он предупреждающе рычит и снова лижет.

— Отстань, — толкаю, уворачиваясь от настырного соседа и его странных проявлений.

Но он только ворчит в ответ и продолжает приставать.

— Да не лезь ко мне, — ору из последних сил и пинаю туда, где он предлагал его потрогать.

Громкий скулёж будит меня окончательно. Я просыпаюсь и резко сажусь, разлепляю глаза, потому что картинка исчезает, а вот звук всё ещё со мной.

Возле кровати сидит пёс соседа, переминаясь с лапы на лапу, и поскуливает.

— Зашибись, — валюсь на влажную перину. — Теперь постоянно таскаться сюда будешь, да?

Пёс, радостный, что я его признала, ставит передние лапы на кровать, и снова норовит облизать мне лицо.

— Э-э, нет, — отворачиваюсь. — Как тебя? Туман?

Тихо рявкает и опять лезет со своей слюнявой романтикой.

— Вали к хозяину своему, — толкаю его, пока он на кровать не запрыгнул. — И его облизывай.

Надо же, какой ласковый, облизал всю с ног до головы. А вчера рычал весь в хозяина своего, грубияна неотёсанного.

Щекочущее волнение внизу живота напоминают про странный сон, и образ гадского медведя-соседа встаёт перед мысленным взором. Пальцы покалывает от ощущения, пусть и фантомного, его мощной груди и твёрдого живота, и того, что он предлагал сделать дальше…

Неудивительно, что после всех событий, что вчера произошли, мой мозг окончательно взбунтовался от перегрева и возбуждения и выдал во сне всю эту белиберду.

После того как этот хам, наконец, оставил меня в покое. Я загнала свою машинку на то место, где стоял его «танк», там уже как раз тень хорошая образовалась от парочки крепких дубков, что стояли как-то посередине, точно разграничивая наши участки.

Потом обошла заросший огород, особо не расстраиваясь его состоянию, потому что земледельничать я не собиралась, ни имея к этому, ни навыков, ни знаний. А вот нанять кого-нибудь, чтобы траву, высоченную выкосили, не помешало бы.

Нашла маленький сарайчик, аккуратно заставленный всякой различной утварью, покрытой паутиной, и надёжно охраняемую целым семейством пауков.

Рядом была пристройка, что-то вроде летнего душа, что меня порадовало неимоверно.

На крыше стояла бочка, рядом лестница, по которой, видимо, надо было взобраться и наполнить эту бочку водой, которая подавалась по трубе, оканчивающейся лейкой. В общем, не хитро, но действенно. У родителей моих, дача за городом, там что-то подобное сделал папа, поэтому конструкция знакомая. И, несмотря на усталость и стресс, возможность смыть с себя пыль и пот, придало мне сил найти в сарае флягу и тележку, окончательно разорвав все паучьи старания, и первым делом я сходила за водой на ближайшую колонку.

Потом нашла смену белья, полотенце и мыльно-рыльные принадлежности, и за пятнадцать минут вылила на себя целую флягу воды, притом что потратила полчаса, наполняя бочку, но это того стоило.

Посвежевшая и чистая, остро ощутила голод и усталость.

Выручили запасы, которые брала с собой.

В супермаркет я ещё долго не смогу пойти, без содрогания и страха.

Кое-как расчистила от пыли лестницу на крыльце, и, бросив туда влажное полотенце, уселась, и без зазрения совести умяла целую пачку чипсов, запивая всё тёплой газировкой.

Решимость моя остаться здесь на лето поумерилась настолько, что я уже прикидывала, как бы слинять незаметно.

Не так я себе всё представляла, не так…

Пару раз показывался сосед.

Ходил мимо, поглядывая в мою сторону.

Потные вещи я сменила на милую пижамку, состоящую из шорт и майки, и он так и косился в мою сторону, извращенец неотёсанный. Сам так и не удосужился одеться, сверкая на солнце влажной загорелой кожей и буграми мышц, катающихся под ней.

Его пёс лениво наблюдал за передвижениями хозяина, развалившись рядом с машиной, там, где был тенёк, и не выказывал в мою сторону никакого интереса, не то, что его хозяин.

Вот и насмотрел до того, что приснился.

Всё ещё чувствуя такое неуместное возбуждение ото сна, я потянулась, рассматривая в холодном свете раннего утра своё жилище.

Вчера я была настолько вымотана и расстроена, отметив только, что дом родственницы состоял из большой кухни с печкой, и двух комнатушек.

В одной из них стояла вот эта кровать, пышно заправленная охапкой подушек и прозрачной накидушкой. Раскидав сие убранство по углам и затащив вещи, я упала без сил на эту кровать, даже не парясь, что всё бельё и перина подо мной влажные, и немного попахивают пылью, провалилась в свой тревожный сон и видимо позабыла, как следует закрыть дверь, и утром явился гость, и, судя по всему, уходить, не собирается.

Помимо кровати в комнате стоял основательный старомодный шкаф. А перед мутным окном с вязаными кружевными занавесками, с такой же скатертью, стол.

Было душно и пахло затхлостью и пылью, и сейчас я это ощущаю очень чётко и раздумываю над тем, что надо проветрить дом и вытащить на прогрев все постельные принадлежности, потом помыть полы и не только.

В общем, дел до хрена.

А главное, мысли упадническое отступили.

Мы ещё поборемся!

Но сперва желательно позавтракать, и найти источник электричества, и зарядить севший телефон.

Мои оптимистичные мысли прерывает нетерпеливый рык пса.

— У вас это семейное, да? — ворчу на него. — Никакого такта. Ты, вообще-то, у меня в гостях. Вот иди к своему гадскому хозяину и там свои условия диктуй.

Встаю, и на цыпочках иду по пыльному полу во двор. Пёс, за мной.

Судя по тому, что солнце только еле показалась, а с моих заросших владений ещё несёт прохладой, утро совсем раннее, но, как ни странно, спать не хочется. Бодрит это свежесть и переливы щебета утренних птиц. Хорошо-то как…

Пара жирных комаров замельтешили возле моих ног.

Да с такой травищей, у них там царство-государство.

Я вчера была в ауте, и даже если меня и кусали всякие кровососущие, ничего не чувствовала. Сегодня надо будет более тщательно подготовиться и разузнать, кто сможет скосить траву.

На соседнем участке вдруг скрипнула калитка.

Туман весело рыкнул, и, чуть ли не сбив меня с ног, понёсся к вошедшему во двор хозяину.

Сосед склонился, выдал что-то похожее на улыбку, потрепал пса за ухом, и только потом заметил меня.

Нахмурился, оглядывая с ног до головы, а мне совсем неуместно вспомнился сон.

И где только шатался? Такая рань. Хорошо ещё, что одетый. Даже какой-то нарядный, по сравнению со вчерашним. Рубашка лёгкая, расстёгнута на груди, брюки широкие, туфли.

Ну, понятно, по бабам шастал. По медведицам.

И только я хотела гордо развернуться и уйти, как он сплюнул себе под ноги.

— Чего вот выперлась? — выдал непонятно и обидно. — Все старания насмарку!

— Тебя не спросила, — возмутилась я. — Меня, между прочим, твой пёс разбудил…

Он скривился, словно голос мой ему причиняет боль, и я запнулась на половине, а он быстро ретировался в дом.

— Хам! — успела бросить ему вдогонку.

Стало почему-то обидно.

Вот так с самого утра испортить человеку настроение.

Ну, ничего, дай мне только телефон зарядить, я тут такой забор поставлю.

И хрен я уеду. По крайней мере, до конца лета, точно.

Так что пусть подавится своим ядом, гад!

Я привык просыпаться рано. До петухов, которые неизменно начинали орать с конца деревни, часов так около шести утра, и по цепочке, передавая звонкую эстафету, доходили до соседнего двора, где у Митрича, в хозяйстве жило аж два крикуна. Один старый и дряхлый, весь выцветший, и с одного бока выклеванный до лысины, своим молодым собратом, живший по соседству.

Митрич жалел старичка, давая тому дожить свой петушиный век до конца. Но, скорее всего, молодой петух его, в конце концов, заклюёт или затопчет. Так вот, даже он хрипло и надрывно орал своё утреннее «Кукареку!», когда подходила его очередь.

Иногда у петушиной братии случались странные погрешности, и они сбивались и орали по ночам, будя всех в округе, а иногда могли молчать часов до семи. Но мне это не мешало вставать давно, в заведённое время. Полшестого, максимум в шесть. Дальше и не спалось, и не лежалось. Голова включалась, тело требовало действий. Возможно, сказывалась привычка ещё со спортивных будней, когда надо было закинуться протеином и спешить на пробежку, потом на силовые. Надо же, ведь прошла, хренова туча времени, а тело помнит.

Мышечная память, мать его!

Но сегодня меня будит странная песня.

Женский голос тонко выводит: «Your own personal Jesus» Депешей[1], и так это прикольно звучит. Не то чтобы я поклонник, но лет так в двадцать, как раз после армии слушал, вставляли меня электронщики, и, конечно, все их знаменитые хиты узнаваемы. Но вот то, что соседка моя, новоиспечённая в курсе, меня удивляет, молода для этого, на мой взгляд, хоть и не девочка уже. Потому что поёт как раз она. Тоже не спится ей, жаворонок ёптить, ещё один. Второй день ни свет ни заря уже на ногах.

Вчера от Нинки возвращался, стоит вся такая сонная, помятая… и сука, опять своими сиськами светит.

И дались же мне они.

Но это прям не сиськи, а наваждение. Все мои акробатические упражнения с Ниной — коту под хвост. Ещё и Туман к ней опять затащился, лишний повод пошипеть на меня.

Целый день вчера порядки наводила, гремела, пыхтела. Музыку врубила. И я понял, как мне не хватает забора, потому что против воли тянуло глядеть, чего там делает. А был бы забор, и пох, пускай возится. А тут, опять вырядилась в майку короткую, еле прикрывает то, о чём я забыть никак не могу, и шортами жопу обтянула, и я ходил и ловил себя на том что, стремлюсь то одно увидеть, то второе. И так меня собственная реакция на неё взбесила, что я плюнул и свалил на речку на целый день, лишь бы не видеть эту заразу, которая и бесит, и беспокоит.

Хрен знает, что такое?

Когда уже её мужик притащится, и забор этот проклятый поставит?

Выглядываю в окно спальни, которое чётко на соседский участок выходит. Ну не могу удержаться, интересно чего она там делает.

Из кустов, напротив, там, где у меня укроп сидит, торчит сочная жопа соседки, обтянутая какими-то трикотажными штанами, которые ничего особо и не скрывают, и я получаю привет снизу, в виде неожиданной эрекции.

Ну, пиздец! Это, с каких пор меня такие скандальные бабы стали возбуждать?

Ведь ей слова сказать нельзя, она тебе десять в ответ.

И пока я мучаюсь этими неразрешимыми вопросами, эта жопа нагло тырит мой укроп, а мой пёс сидит рядом, и даже не ворчит. Приручила за два дня.

Чем только взяла? Не жопой же с сиськами!

— «Some to hear your players, some whos the there»[2] — продолжает петь, ещё и танцует, так что укрепляет мой нежданный стояк.

И ведь стою, пялюсь, точно пёс мой, также зачарованно наблюдает за ней.

Она разгибается с пышным букетом укропа, в руках, потягивается, закинув голову назад, так что густой блондинистый хвост, достаёт до той самой, ниже поясницы, что так мне приглянулась, и за который так и хочется взять, намотать на кулак, и…

Так, я в душ, надеюсь, когда выйду, она слиняет, пусть хоть весь укроп обдерёт, только пусть свалит уже, или паранджу наденет, чтобы не цепляла больше.

Противное воображение подкидывает картинку, как бы чудесно эта язва смотрелась с кляпом во рту, и я от досады на предательство собственного тела, тащусь в душ, и минут двадцать стою под холодной водой.

Отпускает.

К моменту завтрака приходит предатель шерстяной.

— Явился? — ворчу на пса, который вяло помахивает своим хвостом и замирает у пустой миски.

— А что, новая хозяйка не накормила?

Облизывается.

— Накормила, но мало? — понимаю его, тянусь к полке, где хранится его корм, и хвост начинает мотаться активнее.

— Туман, Туман, — ругаю его. — Я же тебя ещё щенком отучил на помойках жрать, а ты.

Смотрит своими грустными глазищами, из-под тяжёлых век, высунув язык.

— Запрещённый приём, приятель, — вздыхаю я.

Туман облизывается, мол, на это и был расчёт.

— Ладно, но больше не таскайся к ней, — обхватываю пасть и мотаю, с намерением позлить немного.

Рычит.

— А что ты хотел? Таскаешься по сучкам всяким…

— Ну, знаете, это уже слишком! — верещит знакомый голос.

— Какого хрена? — разворачиваюсь и вижу на пороге свою соседку-язву.

Стоит, возмущённо уперев одну руку в бок, во второй что-то держит. Сиськи, как всегда, еле прикрыты.

— Стучать не учили? — сразу режу грубостью, потому что ну, бесит меня, что прёт так от неё.

— Твоя берлога открыта была, и я собиралась…

— Чего надо? — отворачиваюсь от греха подальше, потому что мозг сейчас работает исключительно на поиск подходящей горизонтальной поверхности, где можно её разложить, и, соответственно, реакция моего тела не заставляет себя ждать.

— Я Туману приготовила. Ему нравится, хотела, чтобы ты у себя оставил, в обед покормил, потому что я планирую…

— У Тумана специализированный корм, — отрезаю я, обернувшись, глянуть, о чём она говорит. В руке миска с кашей гречневой, овощами и мясом.

Бросаю быстрый взгляд на лицо.

Симпатичная, кстати, особенно сейчас, когда молчит, и косметики ноль, и веснушки высыпали на носу. Глазами, правда, искры мечет. На сучку обиделась, видимо.

— Здесь ничего плохого, — начинает и наклоняется, чтобы оставить миску на столе.

Короткая тряпка, которая, по моим скромным познаниям в женской одежде, называется топом, и которая и так ни хера не прикрывает, ещё больше отгибается, показывая мне почти в полной красе, то, о чём я грежу с первого дня встречи с этой заразой.

Тьфу ты, блядь!

— Мария Леонидовна, ёперный театр! Ты когда-нибудь оденешься нормально? — не выдерживаю я. — Чтобы не светить всеми своим прелестями.

Вспыхивает, прослеживая мой взгляд.

— На себя посмотри, Евгений Медведьевич, — тут же ожидаемо ощетинивается, но грудь рукой прикрывает.

— Ну, я так-то у себя дома, — не собираюсь даже париться, что стою перед ней в одних трениках. Пусть спасибо скажет, что я не поворачиваюсь и не демонстрирую её свой флагшток.

— И корми вовремя своего пса, чтобы он ко мне по утрам не шастал.

— Учту. Всё? — снова оборачиваюсь.

Сжимает губы и выскакивает пулей из дома.

— Ну, пиздец же, — закатываю глаза. — Дал боженька пожить спокойно, сейчас за это вдвойне возьмёт.

Туман подходит к столу, принюхивается, встаёт передними лапами на столешницу, облизывается.

— Вот ты, Туман, продажная душонка, — хмыкаю я, отставляя корм, понимая, что он предпочитает стряпню вредной заразы.

Пёс в ответ коротко взлаивает, точно усмехаясь, мол, на себя посмотри.

Пиздец просто. Вот тебе и утро доброе.

Нет, всё же я заблудилась в этих трёх соснах, хотя с пригорка, с которого всё отлично просматривалось, казалось, чего проще.

Позади осталась деревня, впереди текла речка, тонкой полоской заворачивая в негустой, так мне казалось, лесок. Под ногами лежал небольшой луг, весь усыпанный ромашками, на краю которого, паслись коровы. А за лесом я даже разглядела поле и пухлые тюки сена.

Небо высокое, бездонное, голубое, ни облачка, и ласточки носятся по лазури, точно рыбки в море, ныряют.

Живописно, и очень красиво, была бы художником, картины бы писала с таких просторов.

Настроение было так себе.

Второй день я здесь, и каждый из них, как на войне побывала.

Ничего из того, что мне представлялось, когда я рванула сюда, не было и близко.

Дом у тётки маленький, старый, того и гляди скоро завалится. Благо есть электричество, и на том спасибо.

Телефон ловит через раз. Про интернет вообще молчу.

Огород, весь заросший бурьяном. Укроп на салат, и тот приходится втихомолку у соседа рвать.

Но всё это фигня, и со всем этим я легко могу свыкнуться.

А вот принять наличие этого самого соседа, и отсутствие забора между нами очень тяжело.

У него-то и домина в два этажа. Перед домом площадка вся плиткой заложена, и тент для «танка» его стоит. Даже грядки аккуратные какие-то есть, и летняя веранда с мангалом, и что-то похожее на баню.

Живи да радуйся, особенно на контрасте с той разрухой, что мне досталась. Но нет.

Этот противный сосед, Евгений, гад Медведьевич, просто достал!

Такое хамло я впервые в своей жизни встречаю, притом что я работаю в мужском коллективе. Но никто, за пять лет, что я тружусь в компании, даже наш шеф, который на расправу скор, сперва наорёт, потом подумает, даже он никогда со мной так не разговаривал.

Про мужа вообще молчу.

Лёшик не позволяет себе повышать на меня голос, и грубить, чтобы между нами не произошло. Это я, бывало, в сердцах, могла наорать, наговорить всякого…

А этот…

С первого взгляда, кажется, ненавидит.

То одета я не так. То говорю, не то.

Я просто в ступоре от того, что я могу в человеке столько негатива вызывать, как у этого медведя неотёсанного. Из нормальных слов, за два дня, что он мне сказал, это предлоги.

Рычит постоянно. Вечно недоволен всем. Недаром живёт один. Кто такого вытерпеть сможет? Даже пёс сбегает.

Может, я ему помешала тёткин участок захапать? Он ведь на него покушался «танком» своим.

Может, не простит никак, что я наехала на него. И я честно бы извинилась, но он же мне и шанса не даёт, каждый раз, то зыркнет так, что язык к нёбу присыхает, то ещё хуже, сам говорить начнёт.

А может, достоинство мужское, не очень достойное, и он ненавидит и винит всех женщин в немощи своей?

Хотя вот нет, ненавидит он конкретно меня, остальные от него прям в восторге.

Пообщалась я сегодня с одной его поклонницей. Навряд ли она бы с таким щенячьим восторгом о нём отзывалась, если бы он с ней так, как со мной.

Благодаря тому, что мои запасы съел прожорливый Туман, у которого, между прочим, специализированный корм, а предпочитает он мою гречку с индейкой, пришлось тащиться в супермаркет.

Из еды остались сухари с изюмом и банка тушёнки.

Сосед даже и не подумал возместить мои затраты на своего пса, ещё и кривился, когда я остатки сегодня утром занесла.

Опять полураздетый. Здоровый как… Как медведь. И шерстяной тоже весь. Бр-р-р.

Глазищами сверкает из-под густых бровей, и просто режет своей грубостью.

Гад. Недаром живёт в Гадюкино.

И вот на свой страх и риск, выползла я за продуктами, честно говоря, опасаясь немного новых мер карательных от жителей деревни.

Но всё прошло гладко.

Первого, кого я встретила, это вертлявого дружка медведя, который живёт, оказывается, напротив.

Он выглянул из-за покосившейся калитки, когда я проходила мимо, неизменно треская семечки и придерживая ногой, норовившего выкосить плешивого петуха. Всё в тех же помятых штанах и кепке, только рубашку сменил. Приветливо поздоровался, провожая прищуренным взглядом, заставляя усомниться, что я опять, по мнению мужского населения деревни, непристойно одета.

Оглядела мельком себя, но не нашла ничего криминального в своём сарафане. Пристойно всё. Не короткий, не облегающий, не просвечивает.

Так что пусть идут лесом ценители моды и нравственности. На улице жара, какой день стоит. И на себя пусть посмотрят.

Дальше была стайка детишек, которые на меня и вовсе не обратили внимания.

Мальчишки постарше, промчались мимо на мопедах, оставляя на грунтовой дороге, усыпанной коровьими лепёхами, пыль.

Потом были бабульки, сидели рядком на скамейке, с которыми я поздоровалась сама.

Они переглянулись, точно спрашивая друг у друга, кто я такая, но ответили мне.

Где-то вдалеке доносилась музыка, стук молотков, и визг перфоратора.

И вот так, без приключений, я дотопала до магазина.

Замерла на мгновение, представив, что сейчас снова попаду под всеобщее внимание, но и тут меня ждал сюрприз, когда я всё же решилась войти.

Наблюдательный пункт был пуст. Только несколько посетителей в зале и дородная кассирша на своём рабочем месте.

Обрадованная этим фактом, прихватила тележку и поскакала за покупками.

На кассе правда, пришлось приложить усилия и натянуть кислую лыбу.

Кассир, медленно протаскивая мои покупки через сканер, не стесняясь, разглядывала меня, и я опять усомнилась в выборе наряда.

— Где все? — решила отвлечь её.

— Так, среда же, — пожала она плечами, и дальше не пояснила, словно после этого я должна что-то понять.

Уточнять не стала, но запомнила, что в среду сборищ почему-то не бывает.

— Смотрю, освоилась, — хмыкнула она, всё так же неторопливо сканируя мои покупки.

— Ага, — я так же размеренно их упаковывала.

— Вот это не бери, — отложила упаковку с йогуртами.

— Я посмотрела. Там сроки, норм.

— Сроки-то в порядке. Только пару дней они на складе валялись, пока мы про них вспомнили, — усмехнулась она. — Начальство сейчас отчалит и уберём. Наши все знают.

— Спасибо, — улыбнулась я польщено, не ожидая, после той горячей встречи, что мне здесь устроили, ничего хорошего.

— Не за что.

— Слушайте…

— Меня Валей зовут, а тебя? — перебила меня.

— Маша.

— Маша, давай на «ты», — предложила Валя, протаскивая через сканер упаковку яиц.

— Без проблем давай, — пожала я плечами.

— Вот и хорошо, — выдала в ответ скупую улыбку Валя, — ты не обижайся на нас, за то, что потрепали тебя немного.

Ну, насчёт «немного» я бы поспорила. Я от страха и духоты, чуть душу богу не отдала. Но спорить не стала, боясь нарушить налаженное перемирие.

— Бывает, — выдала нейтральное. — А вы… — запнулась, — ты не подскажешь, есть в деревне работники какие-нибудь? Мне бы забор поставить, да в огороде порядок навести, траву там скосить.

— А ты к Жене, к соседу своему обратись. Он у нас на всю деревню, такой рукастый, — тут её флегматичность треснула. При упоминании моего соседа улыбка растянула тонкие губы. — Он тебе и забор поставит, и траву скосит… Мы его очень уважаем!

— Да я уже поняла, — приуныла я, понимая, что к соседу я обращусь в самую последнюю очередь.

— А никого больше нет?

— Ну, Пашка с Витькой Коробановы, — пожала она плечами, наконец, закончив пропикивать мой товар, и нагнулась, подперев пухлую щёку кулаком, продолжила, — но они сейчас дом строят, откажут, не до тебя. Да и Евгению уже обещали с крышей помочь.

— Евгению, то бишь Жене? Соседу моему? — спросила, а про себя ещё и добавила «гадскому».

— Ага, — продолжила мечтательно улыбаться Валя. — Митрича можешь попросить, траву скосить, но он такой, сто раз пообещает… пока дождёшься…

— Понятно, — разочарованно протянула я, понимая, что отделения моих владений от медвежьих откладывается на неопределённый срок.

Достала карту, помахав возле носа Вали, показывая, что готова оплатить.

Она, не торопясь, разогнулась, потянулась, выставляя напоказ шикарную грудь, которой явно было тесно в форменной жилетке, и она плющилась в разные стороны, и, что-то нажав на клавиатуре, кивнула мне на терминал.

Пока дотащила пакеты, взмокла вся.

На обратной дороге опять поздоровалась с бабками. Те уже, видимо, меня запомнили, — охотно ответили, улыбнулись.

Общий двор встретил тишиной, хотя, когда уходила, сосед в машине копался. А сейчас ни гада, ни пса. Утопал куда-то по делам своим медвежьим.

Дом с утра уже хорошо нагрелся, отдавая теперь тепло сторицей, пока раскидывала продукты, взмокла вся. От духоты и жары даже есть расхотелось, хотя на обратной дороге очень живо представляла себе пышный омлетик с салатиком, у меня ещё и укропчик остался.

Но готовить сейчас на раскалённой плитке, а у тётки была электрическая, которая долго раскочегаривалась, зато потом пыхтела жаром на весь дом, не хотелось от слова «совсем».

А вот идея сходить на речку, и почилить там пару часиков, воспринялась мной на отлично. Правда, идти под мост, где паслись гуси, мне не очень-то хотелось, а вот поискать пустынный бережок, там, где никого не будет, — это было бы неплохо.

Вот так я и оказалась в лесу.

Речку пока я так и не нашла, но зато заценила буйство природы и разнообразие мира насекомых.

Идти назад, так и не искупавшись, не хотелось, но вся кожа уже зудела от укусов и пота, и, признав, что у меня напрочь отсутствует чувство направления и ориентации в пространстве, я повернула назад и услышала вдруг, совсем рядом плеск воды и низкий лай собаки.

Пошла на звук, уже примерно догадываясь, кого там увижу.

Так и есть.

Мой гадский сосед резвился в воде, играя с Туманом. Делал именно то, что так хотелось делать мне.

И естественно, присоединяться я не собираюсь, и придётся мне водные процедуры переносить в самодельный душ тётки Нюры, перед этим ещё и воды натаскать.

Глянула последний раз, из своего укрытия на водную гладь, и вожделенный бережок песчаный, покрытый редкой травкой, и на того, кто украл мою мечту и замерла.

Евгений Медведьевич, как раз из воды решил выйти. И видимо, ввиду того, что он считал, что здесь один, и никто его не увидит, купался он нагишом и не может у него быть комплексов по поводу своего достоинства. Там прямо полный порядок. Страшно представить его в «рабочем» состоянии. Это же, как он ходит-то. Хотя такая махина. Вон бёдра, какие мощные, по воде волны, как от баржи идут, когда он, рассекая гладь, выходит на берег.

За разглядыванием я пропустила момент, когда нарезвившись в воде, на сушу выбежал Туман, и, отряхнувшись, учуял меня.

Коротко гавкнул и даже сделал несколько шагов по направлению ко мне.

Сосед тут же метнул взгляд в мою сторону, и на секунду поймал меня в прицел своих прищуренных глаз. Я резко отпрянула, запнулась об корень, навернулась и поползла назад прямо на заднице.

Быть застигнутой за подглядыванием было для меня настолько стыдно, что я соскочила, и, забыв, что, вообще-то не особо представляю направления, побежала, куда глаза глядят.

Каким-то образом, я вывалилась из леса, на берегу речки, возле моста, попав опять под всеобщее внимание, потому что здесь было ещё одно место сбора всей деревни.

Это мне придало ещё больше ускорения, потому что я с ужасом представила, что за мной сейчас из леса выйдет сосед, и всем расскажет, что я за ним подглядывала.

Народ оглядывался, посмеивался, кто-то даже здоровался, но не препятствовал, и, быстро преодолев мост, я помчалась домой, чтобы успеть скрыться до прихода соседа.

К вечеру, когда сидеть в духоте уже не было сил, и, поняв, что, возможно, меня и не видел никто, я выползла во двор, потом таким же тихим сапом сходила за водой, и, наполнив бочку, наконец, встала под холодные и вожделенные струи. И именно сейчас только позволила воспроизвести в памяти то, чему стала свидетелем.

Даже врать себе не стану, что меня не поразило то, что я увидела, потому что это не так. Я с каким-то вожделенным трепетом воспроизводила в памяти голого соседа и краснела как школьница, когда совсем уж непрошеные мысли лезли в голову.

Холодная вода нисколько не остужала не стыд, который я испытывала, когда представляла, что он всё же меня заметил, ни пыл тела, когда ко всему увиденному сегодня вспоминала мой недавний сон.

Надо валерьянки на ночь напиться, не усну ведь.

Вода закончилась быстро, и я, выжав волосы, вышла из-под лейки, потянулась за висевшим на крючке полотенце, и первым делом промокнула пылающее лицо.

— Один-один, — раздалось надо мной насмешливо-низкое.

Я даже сделать ничего не успела.

Не возмутится, не заорать, и уж тем более прикрыться.

Только полотенце с глаз спустила и смотрела, как удаляется сосед по заросшей тропинке, отгибая в сторону траву.

Нет, я всё, сдаюсь!

Не может быть это просто так!

Я же не железный, блядь!

Когда у меня перед носом постоянно, то жопа, то сиськи.

Даже в лесу от неё нет спасения.

Специально ушёл пораньше, пока было прохладно. Как раз пошли лисички и сыроежки.

Туман проводил меня скучающим взглядом, наверняка возблагодарив всех собачьих богов, что ему не надо тащиться вместе с хозяином.

Туман не любил лес.

Его максимум — это дойти до речки, где мы с ним любили купаться, а вот если за грибами или ягодами, я даже и не тянул этого лентяя за собой.

Пару раз брал, так он у каждого дерева норовил привал сделать, поэтому когда уходил на длительное время в лес, Туман оставался один дома.

Старая соседка не очень жаловала его.

Туман — парень молодой, любвеобильный, хоть и по-первости может рявкнуть так, что и заикаться начнёшь. А как принюхается, привыкнет, то тут-то, и начинается любовь, со всеми вытекающими прожорливыми и слюнявыми факторами.

Да и переехали мы, когда вечно ворчащая баба Нюра еле передвигалась, а забор между нашими участками уже лежал.

Помню, видела хреново, а всё равно кого-то ругала. А Туман с его энергией, ещё и на фоне бабки старой, огребал от неё одни проклятия, но всё равно лез к ней на участок.

У бабки весь огород кроты перерыли, так он, бывало, за ними, ещё больше накопает. Она выйдет, зенки свои слепые настроит и поносит его, шамкая беззубым ртом, и меня соответственно, что не слежу за псом своим.

Так, мы и жили.

Потом бабки не стало. Огород зарос травой, и даже кротам на хрен не сдался.

Я честно, уже думал скосить всё под ноль, протравить и плиткой закрыть, потому что лезет трава и ко мне, хоть с этой стороны у меня кусты да деревья, и так по мелочи, лук и укроп. И всё равно задолбался траву эту рвать бесконечно.

Честно ждал, когда какой наследник объявится, и юзал потихоньку под свои нужды бабкин участок.

Дождался.

Ну, кто ещё место старой язвы может занять? Естественно, молодая.

Один плюс в том, что Тумана теперь можно было надолго оставить.

Эта вуайеристка недоделанная хоть и ворчала, но её особо не смущала не шерсть моего пса, ни его постоянные слюни, и да, её гречку с индейкой он полюбил больше, чем тот корм, который ему подобрали специально, и за который я отвалил херову тучу денег.

Он неизменно пасся у неё, и я уже не ворчал, воспринимая сей факт как данность.

После того случая, взаимного подглядывания, между нами установился некий нейтралитет. Хотя мне ещё долго её сиськи являлись во всех моих грязных мыслях, и сказать, что я не думал о том, чтобы завалить её, уже, наплевав на всё, что меня стопорит, ни сказать ничего, но установившееся спокойствие было мне дороже.

Тем более к ней отец приехал, странно, что не муж, ну, у каждого свои заебоны и проблемы. Батя её, кстати, оказался нормальным мужиком, строителем, так что, вся ересь у них по женской линии передаётся.

Забор, кстати, не поставил, а вот с домом и огородом помог.

Мы всё меньше стали цепляться, и я потихоньку стал успокаиваться, а то уж думал, свихнусь, пока до этой заразы не доберусь. Нет, были дни, когда мелькнёт где-нибудь её жопа, тем более что лук и укроп она тырить у меня не перестала, но Туман съедал у неё в два раза больше, так что мы квиты.

Мужики в деревне по большей степени охотники, поэтому за грибами вытащить мне никого не удалось.

Особо не расстроился, в некоторые моменты жизни я предпочитаю одиночество.

Я сюда-то уехал, потому что задолбал город с его шумными улицами, где ночь от дня не отличается, и каждый встречный может узнать тебя.

Надоело.

Леса здесь были не густые, в основном намешанные из берёзняка и клёна, но чем выше поднимался лес, тем больше встречалось сосен и елей.

Зверья тоже водилось умеренно, особенно ближе к людским тропам, волков и медведей точно не встретишь, спокойно можно бродить, главное — не углубляться в лес. А так белки по соснам скачут, да в валежнике заяц прошмыгнёт или ёж деловито переползёт дорогу.

Грибов набрал быстро и много, но, глянув на часы, понял, что не заметил, как полдня прошло, пошёл на выход, уже предвкушая жарёху с лисичками.

Гроза опустилась резко, ещё на выходе я ловил лицом мелкие капли, а через мгновение налетел ветер, растрепав на поле стог.

Голубое небо стало ближе и темнее. Издали потянуло озоном. Всё затихло на мгновение, а потом сверкнуло, и шарахнул первый раскат грома, и тут же упала стена воды.

Гроза в поле, тот ещё аттракцион, не убьёт, так покалечит, поэтому я быстрыми перебежками дошёл до широкого навеса сеновала.

Открытый сарай, в два этажа, где хранили сено, продуваемый, но зато с покатой крышей, с которой ручьями стекала вода.

Вымок до нитки, хоть выжимай.

Скинул мокрую одежду, разложив её на ближайшем стогу, оставшись в одних карго и ботинках. Завалился на крайний к выходу стог сена, и, вставив ароматную соломинку в зубы, уставился на стену дождя.

Движение я заметил не сразу. Мелькнуло что-то белое, естественно, размытое. Подумал ещё, что херня всякая кажется.

Но херня не исчезала, а даже приближалась. А вскоре вполне обозначилась и оказалась белым мокрым сарафаном на женском теле. Вполне узнаваемом теле, особенно его отдельных частях.

Вымокшая не то, что до нитки, просто в хлам, моя соседка, ввалилась под навес, и тут же за ней сверкнуло и грохнуло, точно высшие силы предупреждали меня, что надо валить.

Но когда я кого слушал. Особенно когда на горизонте снова замаячили соблазнительные сиськи.

Стоит, трясётся вся, а тряпка, что сарафаном зовётся — насквозь, и видно так, как в душе неделю назад, когда пришёл сравнять с ней счёт.

Она ещё меня не видит, отфыркивается от воды, пытаясь отжать волосы и одежду, а я уже нацелен на неё.

За громким шумом дождя, моих шагов не слышно и поэтому, когда я подхожу и нависаю над ней, когда она почти по пояс задирает подол и выжимает его, громко вскрикивает и резко оборачивается.

— Ты дурак! — верещит, забыв в своём праведном гневе, что стоит передо мной по пояс голая практически.

— Маша, а ты какого хера, по лесу шастаешь одна? — перехожу сразу в атаку.

— Да, я-я-а… — тут она понимает, что не опустила подол, выпускает его из рук, но он мятой тряпкой прилипает к её бёдрам, нисколько не закрывая голой кожи.

И я смотрю на ножки её стройные, и кожу всю мокрую, покрытую мурашками.

Я бы эти ножки на плечах своих поразглядывал, погрел.

Задолбало уже в себе давить этот интерес.

Пора бы уже закончить с этим.

— Не твоё дело, — находит она пригодную формулировку, остервенело, расправляя мокрую тряпку, и отступает, но только позади стена, а впереди я.

— Маша, давай начистоту, — возвращаю её внимание, подступив ближе. — Мужика твоего я чёт не наблюдаю. Не знаю, что там между вами, если ты в нашу глухомань слиняла…

Она вспыхивает при этом.

— Но мне по ху… хрен, — упреждаю её вспышку.

— Мне уже вот где, — мазнул себя по шее, — все твои явные и неявные заигрывания…

— Что? Да иди ты в задницу, — завелась она, пылая праведным гневом, пытаясь убрать с лица налипшие волосы, но порывы ветра возвращали их назад.

Я подошёл почти вплотную, откинув её руку, и бережно заправил мокрые локоны за ухо.

— Я могу и в задницу, — склонился ниже, ловя её свежий, нежный запах. — Как пожелаешь. Только давай уже сделаем это.

— А ты не охренел мне такое предлагать, медведь неотёсанный? — пыталась она сохранить лицо, но выступивший на щеках румянец, я заметил.

Видимо, зашла моя идея.

— А ты не охренела, вечно голая передо мной ходить, язва ты колючая? — парировал, всё больше, притирая её к стенке.

Руки так чесались накрыть вожделенные сиськи, смять, почувствовать тяжесть.

— Да не хожу я перед тобой, го. лая… — осеклась, явно вспомнив события недельной давности. — На себя посмотри, — сдулась тут же.

— То-то же, — хмыкнул довольно, честно говоря, начиная выпадать из разговора, так как кровь от головы отливать начала. Мысли бежали впереди действий. Ещё ведь ничего не произошло, а меня вело настолько, точно, я уже трогаю, глажу, сжимаю.

Тем более мокрый сарафан, давал хороший обзор на все интересующие меня части тела. Особенно на грудь, что топорщилась прямо в меня твёрдыми сосками.

— Так что давай уже снимем это напряжение, — хрипло завершил мысль, поддевая пальцами её подбородок, чтобы заглянуть в глаза.

Соседка моя раскраснелась, видно, что велась, но сопротивлялась.

— Спасибо, — отпрянула в миллиметре от моих губ, когда я уже готов был поцеловать её. — Видела я, что ты мне предлагаешь, боюсь, не осилю.

Чего-чего, но признание моей мужской состоятельности, я не ожидал, даже сбился с намеченного плана.

— Осилишь, — рассмеялся, поймал её ладони и положил себе на живот. Холодные пальцы дрогнули, и я накрыл их, потянул ниже, к поясу штанов, наблюдая, как трепещут её ресницы, и раздуваются крылья носа.

— Я разогрею. Скажи, как ты любишь? — последнее потонуло в громыхнувшем громе, и я больше не стал тянуть, вжался в её губы.

Она упрямо стиснула их, и я надавил языком, обхватывая ладонями её лицо, не оставляя простора для манёвра.

Сдалась, открылась.

И я, вклиниваясь языком всё глубже, медленно, но неотвратимо накрывая её своим телом.

Ну, наконец-то!

Ой, ой, ой! Что происходит!

Как такое вообще?

Нет, я, конечно, думала…

Опять ненароком папу вспомнишь, про его увещевания о желаниях, и о том, что вселенная всё слышит.

Но я же, можно сказать, «шёпотом» об этом думала. Прям потихонечку, потихонечку…

Я почти свободная женщина, почти в разводе, могу я немного пофантазировать на досуге? Особенно когда такой экспонат в натуральном виде рядом шастает.

Но чтобы вот так сразу...

Я как-то не готова…

А меня никто и не спрашивает.

Вернее, спрашивал он, конечно, не насилует, но вот эта лавина волосатая, которая так неотвратимо надвинулось, и просто придавила собой… я такого не ожидала.

Евгений Медведьевич, вообще не похож на человека, который может выдавать такие эмоции, особенно по отношению ко мне.

Всю прошедшую неделю успешно игнорировал меня, чему я, честно говоря, была рада. Не слышать его вечных уничижительных замечаний и заковыристой ругани, было прямо манна небесная, особенно, после того как, он «заглянул» ко мне в душ.

Тем более приехал папа, и мне бы не хотелось делиться тонкостями наших соседских отношений с отцом.

Но надо отдать должное соседу, он отстал, и эта неделя стала самой спокойной за всё время, проведённое в «Гадюкино».

Папа немного подлатал домик, сказав, что лето точно простит.

Скосил траву в огороде, и мы вместе облагородили участок.

Навели порядки в сарае.

Вот только с забором дела обстояли по-прежнему. Нужны были материалы. Сам забор, опоры, каркас, крепёж…

Короче, много из того, а вернее, всё, чего у меня не было, оно и понятно, я сюда не строить ехала. В общем, забор отложился на неопределённый срок, а так как завесы из травы не стало, то из душа я выходила, опасаясь, вдруг сосед снова пошутить захочет. Но нет, он вёл себя спокойно и даже с папой познакомился. Отцу понравился, и он не преминул его сразу же сравнить с Лёшиком, который и гвоздя в доме забить не мог. Но оно и понятно: Лёшик, натура творческая, капризная, и, честно говоря, это я понимаю уже сейчас, всё он умеет и, может, только не хочет. Но раньше я романтизировала его образ. Мне казалось, это очень круто быть замужем за музыкантом, быть его музой, помогать сохранять гармонию…

Ноша оказалась непосильной.

Бывают такие отношения, где женщина в роли мамки. Так вот, в наших, я её не потянула, потому что постоянно ждала равноценных ответных действий с его стороны, партнёрства. Но я только отдавала и ждала, когда любимый человек насытится уже и поймёт, что я истощена, и мне тоже нужно, хоть капелька тепла и заботы.

Как говорит мой папа: «Если изначально села в Москвич, не жди, что он будет мчать как Мерседес»

Но по молодости тебе кажется, что ты можешь переделать кого угодно, особенно когда любишь. И уж точно не склонен слушать родителей, которые «Тебя же предупреждали!»

Папа, Лёшика называл никак иначе, как трутень, он и сам когда-то переехавший из деревни, не понимал, как это кран может течь, когда в доме мужик или месяц стоять не прибитая новая гардина.

Но всё это, по сути, ерунда, а вот то, что Лёшик был крайне против детей, меня напрягало всегда, но я верила, что смогу переломить эту ситуацию.

Зря.

Всё зря.

Принять было тяжело, но и терпеть и делать вид, что дела у нас нормально, тоже уже нет сил.

Это ещё папа не знает, почему он до сих пор не дедушка, хотя мы с Лёшиком как пять лет уже женаты, у некоторых за это время по парочке детишек есть.

Нет, я сама виновата. Лёшик не скрывал от меня натуру и своих предпочтений, но я до последнего верила, что всё можно изменить.

Вот Женя — мужик. Так охарактеризовал соседа папа.

Ну, тут понятно. То, что Женя мужик, там и невооружённым взглядом видно, но навряд ли, бы папа был так благодушен, если бы знал, как сосед изводил меня.

Но посвящать в это я его не стала. Лишь бы сватать не стал. А то встанут на середине, там, где забор должен быть, зацепятся языками, прямо идиллия, мы с Туманом, прямо лишними себя чувствуем.

А сегодня он и вовсе свалил ни свет ни заря.

Сама не знаю, но именно здесь, в деревне, я не могу долго спать. Ещё не было ни одного дня, чтобы я не поднялась засветло. Может, воздух чистый, так действует, может смена обстановки, не знаю, но встаю я рано, ещё и Туман, так и не перестал приходить, и уже прямо ритуал у нас. Подъём, кормёжка Тумана, кофе на крылечке, раньше ещё с соседом позубоскалить выпадало.

И сегодня я так же тихо сидела, наблюдая, как сосед, весь экипированный, махнул псу, который проводил его скучающим взглядом и ушёл.

Потом день закрутил.

Папа решил слазить на чердак и обнаружил там дырку в крыше, принялся чинить, сетуя, что не помешает немного соломки, для того чтобы укрепить и не допустить течь.

А я-то знаю, где это поле с соломкой.

Вот и пошла я соломки набрать, да не дошла. Под дождь попала. Мешок под которым сперва пыталась укрываться, вырвало из рук порывом ветра. Из-за пелены дождя, направление с которым, как выяснилось, у меня и так проблемы, я потеряла напрочь. Но найти укрытие было необходимо, потому что сверкало и грохотало так страшно, что становилось понятно, что поле — это не вариант.

Строение я увидела, уже, когда подошла к нему вплотную, и не поверила своим глазам, высокий навес с сеном.

Удача, подумала я, пока не поняла, что здесь не одна.

И если вначале, я ещё могла что-то контролировать, отвечать на все нелепые обвинения, неожиданно появившегося соседа, то сейчас… сейчас только по течению этой бурной реки нестись и порой успевать воздуха глотнуть.

Меня никто так не целовал. Жадно, грубо, на грани с болью и… так, что ноги моментально ватные, только и успевай держаться, даже отвечать особо не надо, он сам всё делает. И вкус у него такой, что сшибает напрочь все ориентиры. Жаркий, терпкий вкус лета и страсти.

Я даже не отслеживаю, где сама его трогаю, он весь, точно камень на солнце нагретый, горячий и твёрдый, и такой основательный, за ним, наверное, реально, как за стеной… железобетонной.

Отпускает мои губы измочаленные, ведёт свои варварские поцелуи ниже, и я хватаю глоток воздуха, но в голове не проясняется, всё как в тумане, в завесе дождя, который идёт нескончаемым потоком.

Чувствую влажный, горячий след, что тянется от моей шеи, и вижу, как он вожделенно обхватывает большими ладонями обе мои груди сразу, сжимает, урчит, и тянет мокрый лиф сарафана вниз.

Что-то нечленораздельное срывается с его губ, шершавые пальцы проходят по оголённым соскам, которые и так напряжены до боли, а от его прикосновений, и вовсе простреливает иголками. Низ живота плавится от жара и сладкой муки, и я непроизвольно стону, выгибаюсь ему навстречу и притягиваю его голову ближе, зарываясь пальцами в мокрых волосах, путая их ещё больше.

Горячие губы тут же накрывают, сперва один мой сосок, потом второй, пальцы длят эту пытку, зажимая влажную плоть, растягивая сладкую боль, которая копится внутри. Мне кажется, я уже вся из этого влажного вожделения состою, не помня себя, только ощущая нарастающую потребность заполнить пустоту внутри.

Дождь стихает так же внезапно, как и начался, оставляя после себя влажную прохладу и шуршащую тишину, наполненную нашим сбитым дыханием и стонами.

— Давай на соломку, Марусь, — хрипит Женя, отрываясь от моей груди, и только успевает подхватить меня на руки, как в этот момент, под навес входит папа, укутанный в дождевик.

— Маша? — офигевает он от увиденного.

— Папа! — начинаю остервенело выбираться из рук Медведьевича.

— Блядь! — рычит сосед. — Как в анекдоте.

Какой позор!

— Харе палить, Витёк, ёк-макарёк, — в который раз ловлю Короба за разглядыванием соседки моей.

— Да, ладно тебе, Никитич, зачётный же вид, — отмахивается младший Коробанов, продолжая зырить с высоты моей крыши, на то, как Маша, затеявшая стирку, теперь развешивает во дворе бельё.

Сам, блядь, знаю, и вид, и ощупь, поэтому и смотреть спокойно не могу, как Витёк пялится на неё.

На ней опять какая-то майка, тонкая, хлипкая, пиздец, открытая, и которая только каким-то чудом удерживает всё её богатство.

Короб, и смотрит так заворожённо, потому что кажется, что следующее движение станет фатальным, и весь этот упругий четвёртый размер, вырвется на волю.

У неё вообще, нормальная одежда есть.

Футболки, кофты, водолазки, шубы, ёптить, и желательно побольше и пошире, чтобы без провокационного облегания.

— Свалишься, блядь, с крыши, — сплёвываю от досады, отворачиваюсь, — меня потом Вера Михайловна живьём сожрёт.

Упоминание матери немного вразумило Короба — младшего, и он нехотя, но отвернулся, принялся за прерванную работу.

— Правильно, Евгений говорит, — настоятельно вторит мне Коробанов-старший, Пашка. — Что ты там не видел? Баба как баба.

Вот и я думаю, ведь обыкновенная, даже ебанутая местами. Причём почти всеми. Чем зацепила, не пойму?

Только ни пить, ни есть не могу, чтобы о ней не подумать. А уж перед сном… А во сне…

Персональный порнохаб теперь в моей башке.

Да, по-моему, мне во сне только и светит.

После нашего фиаско на сеновале Маша ушла в глухую оборону, и вид делает, что ничего не было.

Ещё и батя её только вчера срулил.

Нет, он мужик нормальный. Никаких предъяв и разбирательств за честь дочери не последовало. Даже удачи мне пожелал и поделился, видимо, по секрету, что муж Машкин не стенка, если надо, можно задвинуть.

Мне так много не надо, я не претендую на замену её мужа, если только временную.

Но вот сама Машка гасится. Ни взгляда, ни полслова даже. Обычно хрен заткнёшь, а тут глазки в землю, и слинять побыстрее.

Пиздец просто!

Что, я такую херовую ей прелюдию устроил, что она решила не продолжать?

Я вот могу стартануть, прямо с того места, на чём мы остановились.

Да только старты мои весёлые, вхолостую. Маша, как типичная представительница своего рода, предпочитает, походу, делать вид, что ничего не произошло, чем бесит ещё больше.

Разборки с бабой трахать, ну такое себе.

Лучше просто трахать, особенно когда всё на эту бабу откликается. Но тут, увы и ах, против её воли, это вообще зашквар, как говорит малахольный Витька.

Нет, надавить, когда ты видишь, что она согласна, но ломается, это одно. А вот когда она всё обдумала, взвесила и решила, что «ну его на хуй», это другое.

Цену себе набивать и устраивать презентацию, типа как Стив Джобс, почему нужно выбрать меня, в половые партнёры, я не собираюсь. Передумала, значит, передумала.

С крышей заканчиваем ближе к вечеру.

Благо погода сменилась, после той грозы, стало прохладнее, и наконец, работа сдвинулась.

Витька всё-таки, чуть не слетел с крыши, за что огрёб сочных матов от меня пополам с братом.

Засмотрелся всё-таки на Машку, которая теперь жопой засветила, в коротких джинсовых шортах, траву пошла полоть, аккурат перед нами.

Вот она это специально или реально, дура такая!

Этот олух оступился, полетел, я успел только в последний момент его схватить и рывком на ноги поставить.

К Маше у меня тоже имелись претензии, орать просто при мужиках на неё не стал. Поэтому дождался, когда они свалят, в душ сходил, посмаковал, как бы я её хотел наказать, до красных полос на жопе её круглой, и до сорванной глотки.

Пиздец!

Пришлось воду в душе менять на холодную, чтобы с эрекцией наперевес не переться к соседке. А то как-то несерьёзно со стояком про важность скромного дресс-кода говорить.

Переоделся в чистое и, закинувшись нехитрым ужином, двинул к соседке.

Ещё не дойдя до полосы разделительной, которая из укропа у нас, понял, что творится что-то не то.

Машка, присев на корточки, с кем-то сюсюкала, не видно было в траве, кто там, а рядом Туман стоял в стойке, изредка порыкивая, и она его успокаивала.

Чуйка подсказывала, что сейчас вот надо тихо и аккуратно подойти ближе и оценить, что за хрень происходит. Потому как такое странное поведение, что пса, что соседки, настораживало.

Осторожно, по большому кругу, обошёл их и охуел.

Напротив соседки стояла ободранная лиса. Вся какая-то чумная, всклокоченная, но чутко следящая за движением вокруг.

— Маша, сейчас не кипишуй, — кладу её руку между лопаток, и она вздрагивает.

— Я сказал, не делай резких движений, — стараюсь в голос вложить всю вселенскую убедительность, чтобы эта женщина меня послушала.

Машка замирает под моей рукой, ждёт.

— Что ты делаешь? — шипит она.

— А ты что делаешь? Ты слепая, что ли? — в негодовании начинаю тихо рычать.

— В смысле, слепая? — возмущается эта зараза. — Лиса. Вижу.

— Маш, вот скажи, ты реально ебанутая? — всё тем же тоном продолжил я. — Она же бешеная!

Машка дёргается, и лиса вздрагивает, косит на нас мутным взглядом, из пасти тут же валит пена, и, припав на задние лапы, зверь прыгает.

— В дом, — задвигаю Машку за себя, толкаю и ору так, что лисица сбивается с траектории и приземляется чуть дальше.

Сдёргиваю с сушки влажную простыню. Так себе оборона, но может получиться скрутить и придушить, чтобы не цапнула.

— Туман! Фу! — отдаю команду.

Не хватало, чтобы она на пса напала. Он, конечно, сильнее, но она хищник, и вдобавок больная. Притащила же нелёгкая! Вот по-любому Машка калитку не закрыла, сколько раз ворчал на неё за это.

Пёс прекращает рычать, затихает. Не понимает, но ослушаться не может. Выжидает.

Лиса, тоже дезориентированная, замирает.

— Маша, — обманчиво ласково говорю я, чувствуя, как эта зараза прижалась сзади и дрожит. — Я что сказал делать?

— Я боюсь, — выдаёт дрожащим голосом и сильнее вжимается в меня. — Давай со мной!

— Ага, а лиса пусть дальше по дворам идёт.

— А что её убивать?

— Нет, давай полечим…

— Какой же ты! Нормально объяснить не можешь…

— Ты зато, Маша, супер — нормальная! Лису бешеную подзывала. Если бы не я, она бы уже тебе в глотку вцепилась.

Чувствую, что она ответ подбирает. Даже смотреть не надо, и так понятно, неугомонная канитель.

— Хватит. Вали в дом, — пресекаю все её попытки продолжить диалог. — Я сейчас её отвлеку, а ты пулей в дом, и чтобы не мешалась мне под ногами.

— Да, я…

— Понятно? — режу голосом, чтобы без пререканий.

Но тут моя калитка открывается, и заруливает Митрич, как всегда, семки лузгая.

— Женёк! — орёт он, ещё не хрена не видя.

Ему, чтобы в ситуацию вникнуть, надо будет через двор пройти, а зверь уже опять к земле припадает, вертит башкой.

— Митрич, вали за ружьём! Здесь лисица бешеная! — ору, рискуя, но я хотя бы знаю об опасности, сосед, нет.

— Ёб твою налево, — Митрич скоро сворачивает прогулку, вылетает за калитку.

Мы снова остаёмся прежним составом, только Машки не хватает.

Лисица, недолго думая, своими разжиженными мозгами, двигает к Туману, почему-то, посчитав пса лёгкой добычей, или ещё что-то посчитав.

— Туман, ко мне, — ору я на весь двор, и пёс дёргается в мою сторону, но уже понятно, что не успеет.

Я, наплевав на всё, срываюсь и несусь к нему, но зверюга быстрее. Туман снова рычит, щерит зубы, готовится вцепиться в противника…

Грохочет на пол деревни.

Лису относит выстрелом куда-то в заросли к Машке.

Митрич ловко скидывает приклад дробовика, и массирует плечо.

— Жень, проверь, а то мало ли, — идёт ко мне.

Я, не спеша, подхожу к высокой траве, и носком ноги толкаю облезлую шкурку.

— Всё. Норм, — накрываю простынёй труп лисы.

— Моя простыня, — верещит позади знакомый голос.

— А с тобой у нас сейчас будет отдельный разговор, — чеканю, разворачиваясь к вылезшей из дома Машке.

— Со мной? — пучит глазищи свои зелёные.

— С тобой, — наступаю на неё.

Митрич наш «вальс» провожает хитрым взглядом.

— А что я? — Машка пятится, точно оценив моё настроение.

— Я сколько, блядь, раз просил калитку закрывать? — загоняю её опять в дом.

— Да откуда ты знаешь, может, она с твоего двора пришла, — не сдаётся эта язва.

— Не-а, Маша, — захожу следом за ней и закрываю дверь. — Твой косяк.

Она тормозит, уперевшись спиной в стену и выставляет локти.

— Ну и что теперь?

— А теперь, зараза, я тебя буду учить одеваться, — перехожу к основному плану действий, подпираю её. — Задолбала уже телом светить направо, налево.

Вижу в сумраке старой кухни, как зарумянились её щёки, и глазки бегают то по лицу моему, то на тело соскальзывая.

— Ты охренел? Себя учи… — упирается в мою грудь, ладошками, толкает, безуспешно, правда.

— Смотрю, зашла тебе наша игра, Маруся, — считываю все её знаки, плотоядно улыбаюсь. — Я же теперь с тебя живой не слезу.

И, не дожидаясь очередной пакости из её рта, затыкаю его своим.

— Жень! Ну, дай встать!

— Куда?

— Ну надо мне… Жень… Опять?

— Тише, Маша.

— Нет. Нет. Не… Мхм.

С Евгением Медведьевичем, который на самом деле Никитич, вообще фиг поспоришь, даже когда он в благодушном состоянии, всё равно не уступит.

Встать мне так и не дал, вжал своей тушей в мягкую перину, распял под собой и рот закрыл поцелуем. И опять так жадно целует, так трогает, словно не было между нами всей этой сумасшедшей ночи.

И я не против.

Сама впервые такой отклик чувствую к мужчине. Казалось, нет больше сил ни физических, ни моральных, ан нет. Стоит ему только в своей варварской манере навалиться, зажать, и тело откликается, хотя честно, уже побаливает везде.

Но тут, понятно, такой медведина топчется всю ночь.

Мы, как начали в кухне, где он меня прихватил, опять начав рычать по поводу одежды моей, так там и продолжили возле стеночки, благо Евгений Медведьевич подготовленный пришёл, со средствами контрацепции. Потом на стол старенький перебрались, как он выдержал наши скачки, затем я его и вовсе на полу оседлала.

Честно, после сеновала, послала эту идею подальше, тем более перед папой было стыдно, просто жуть. Видела, что сосед зубами скрипит от натуги, понять, пытаясь, чего это я передумала, да цепануть как-нибудь, любыми способами внимание привлечь, но я пояснять ничего не собиралась. Да и что тут пояснять, там на сеновале наваждение какое-то случилось. Как говорится, сошлось всё воедино, а придя в себя и, поразмыслив, я решила, что у меня и так проблем до фига, чтобы создавать новые, переспав с гадским соседом.

Да, сейчас смешно, от собственной самонадеянности.

Думала я так, пока этот гад не появился в моём пространстве, и в своей медведской манере не доказал, что я сильно заблуждалась.

По фиг на проблемы, которых ещё нет. Отличный секс ещё никому не мешал.

Вот и сейчас, он вжимает меня в перину, скользя своими губами до зацелованной груди, к которой он явно неровно дышит, потому что уделяет ей очень много внимания. А я обнимаю его ногами и вплетаю пальцы в его волосы, поощряя все его действия.

Кто бы мог подумать, что за всей этой косматой внешностью и личиной грубияна скрывается такой чуткий любовник. Никогда бы не поверила, глядя на эту громадину волосатую, что он может так точно и чутко улавливать все мои вибрации, чувствовать все желания. И даже манера его болтать в процессе пошлости, тоже неплохо так вписалась в общую картину. Все наши разы, все были мои. И сейчас, я знаю, не исключение будет.

— Я тут вспомнил, язва моя сладкая, — отрывается от моей груди Женя, — что жопу твою не набил, за все твои косяки.

— Ты охренел, — фырчу, пытаясь оттолкнуть его, но куда там. Он только хищно ухмыляется.

— Ох, и нравится мне Маша, как ты шипишь сперва, а потом так стонешь сладко, — вибрирует низко его голос довольный.

Он перехватывает мои руки и, скрутив их за запястья, прижимает к подушке над головой.

Склоняется, придавив горячим телом, и оглядывает меня, таким чернющим взглядом, что понятно становится, что в голове похабные картинки мелькают.

В предрассветном сумраке комнаты он кажется ещё больше и темнее. Особенно там, где наши тела соединены и виден контраст между моей светлой и гладкой кожей и его шкурой.

Натуральный медведь.

— Ты ни с кем меня не перепутал? — продолжаю шипеть и даже пытаюсь опять дёргаться. — Иди, своим тёлкам деревенским хвосты крути, да жопы бей.

— А твоя жопа, стало быть, не подходит? — хмыкает он, наблюдая за моими потугами с мрачным удовольствием.

— Мне твои варварские закидоны…

— Очень даже заходят, — прерывает меня. — Иначе бы ты не срывала глотку, каждый раз кончая.

— Ты-то откуда знаешь, — не желаю сдаваться, — я и сейчас могу постанать.

И начинаю надрывно и пошло стонать, растягивая его имя, выгибаясь для наглядности.

— Зараза, — нисколько не оскорбляется Женя, плотоядно улыбаясь. — Сейчас эксперимент проведём.

— Какой ещё… — договорить не успеваю, потому что он переворачивает меня на живот, утопив лицо в подушке, а зад мой вздёргивает вверх.

— Ты что… — пытаюсь вывернуться, но он давит мне на лопатки, мешая подняться.

— Ох, и хороша, — урчит на моё раздражённое шипение, и на ягодицы с двух сторон прилетает по шлепку.

Кожу обжигает, и я дёргаюсь, но опять безуспешно.

— Ты совсем! — верещу я.

— Скажи ещё, что тебе не нравится, — выдаёт этот наглец и снова припечатывает своей здоровой ладонью.

Опять хлёсткая боль растекается по коже ожогом.

— Не нравится! Не нравится! — верчусь, пытаясь выбраться из-под него.

— Да ну, — усмехается он, оглаживая место удара, а потом склоняется и целует горячую кожу. — Вот ты, Машка, и врушка, — продолжает вести цепочку поцелуев ниже, я замираю, по горячим следам, ловя направление его губ, — текла бы ты так, коль не нравилось тебе.

И я хочу возразить, но не успеваю, и слова сказать, когда чувствую, как его горячий рот накрывает мою развилку, и я только вздрагиваю от сладкой судороги, что скручивает низ живота, непроизвольно раскрываюсь больше для него.

Похоже, сосед решил мне за одну ночь все свои таланты показать, потому что языком он не только зычные комментарии отпускать умеет, но и делать такие вещи, от которых я и вовсе забываю обо всём.

— Вот теперь верю, — говорит Женя, прерывая свою сладкую пытку, когда я начинаю мурлыкать от наслаждения и непроизвольно ёрзать. — Эксперимент успешен.

— Замри, Марусь, — командует, опять припечатав по ягодице, только теперь наряду с болью, становится жарко и нетерпеливо, и отчётливо ощущается пустота между ног.

Слышен шелест фольги, и уже через секунду на моей талии сходятся шершавые ладони, направляя меня так, как ему нужно. Давление медленное и дразнящее сводит с ума, и я сама падаюсь назад, чтобы уже, наконец, заполнится им до краёв.

— Вот теперь поехали, — комментирует Женя.

Несколько первых толчков, уверенных и длинных, сменяются яростными и быстрыми.

Пространство маленькой комнаты снова заполняется нашим громким, хриплым дыханием и стонами.

Кровать под нами начинает поскрипывать. И это только за одну ночь.

Да, навряд ли тёткина мебель видала подобное. Чтобы так испытывать её на прочность за такой короткий промежуток времени.

Я сдаюсь первой. И так была на грани, мне много и не надо было. Женя, впрочем, тоже не задерживается. Рычит в последний момент, в своей медвежьей натуре, опять отвесив моей пятой точке хлопок, и валиться сверху, полностью вдавив меня в перину.

— Марусь, пошли ко мне, — подаёт он голос.

Я уже задремала, передислоцировавшись наверх, на него. На тёткиной кровати только так и можно лежать, кому-то одному, второй неминуемо будет на него скатываться. Поэтому лучше уж я, чем Медведьевич своей тушей.

— Зачем? — выныриваю из сладкой дрёмы.

Всё же мы всю ночь не спали, а за окном уже рассвет занимается.

— А у меня кровать удобнее, — урчит в груди его голос.

— Потерпишь, — не нахожу убедительным данный аргумент, прикрываю глаза вновь. Мне вот очень удобно на нём лежать.

— А ещё у меня душ есть, — не унимается сосед.

— На что намёк? — опять выныриваю из дрёмы.

— На то, чтобы трахнуть тебя в душе.

Я окончательно просыпаюсь, приподнимаю голову, подозрительно смотрю в его косматое лицо. Под всей этой растительностью, и не поймёшь, шутит ли он. Только глаза синие сверкают. Надо же, столько общались, если можно так сказать, а цвет глаз лишь сейчас рассмотрела.

— Евгений Медведьевич, — вкрадчиво начинаю я, и при этом пытаюсь отползать, но там без особого успеха, на этой перине, где лёг, там и остался, — ты, откуда такой деятельный?

— Я, Язва Леонидовна, из тех ворот, откуда весь народ, — не остаётся, он в долгу. — Пошли, Марусь, не могу на этом облаке спать.

— Так, ты вроде и спать-то не собираешься. И вообще, зачем тебе я? Иди, а у меня отсыпной.

— Не, — Женя кладёт мне на плечи тяжёлую руку, притягивая обратно на свою грудь, — я теперь без сисек твоих и жопы не засну.

— Ловко ты меня охарактеризовал, — фыркаю рассерженно, сдвинуться только с места невозможно. — На сегодня мои сиськи и жопа недоступны.

— Я подожду, — не отстаёт он.

— Отвали, Жень, серьёзно.

— Я тоже серьёзно, Марусь, — он поднимается с кровати и натягивает штаны, оборачивается. — Голой через двор пронесу, — грозит.

— Да, отстань, пожалуйста, — у меня нет никакого желания, куда-то тащится, пусть это и соседний дом.

— Окей, я понял тебя, — кивает и, накинув свою футболку, возвращается к кровати и без слов взваливает меня на плечо, голой задницей кверху.

— Женя! — верещу я, поздно понимая, насколько он был серьёзен в своих обещаниях.

— Я говорил, — припечатывает пятернёй по ягодице.

— Ты дурак! Отпусти, сейчас же, — пытаюсь вывернуться, но этот медведь непробиваемый, держит так крепко, да и, честно говоря, больно давит плечом мне в живот.

— Мы, по-моему, ещё до рта твоего пакостного, сегодня, не добрались. Рискуешь нарваться на минет, Марусь.

— Да хрен тебе, а ни минет, — ругаюсь я, смирившись с положением, колотя его по спине.

— А могли бы спокойно одеться, ножками пройти…

Женя выходит на крыльцо, и я отчётливо всей своей обнажённой кожей чувствую всю прохладу раннего утра.

— Холодно, — жалуюсь я, повиснув смиренно на его плече.

— Щас согрею, — обещает он, шагая через мой заросший двор.

— Ты же сказал, спать будем.

— Это было условие для послушных девочек, но ты же не такая, Марусь. Я как знал…

Он вдруг останавливается.

— Доброе утро, Жень, — говорит кто-то третий. И этот третий — женщина.

— Нин, а ты чего здесь? — спрашивает Женя.

А я начинаю яростно выбираться из рук Медведьевича. Он опускает меня на землю и задвигает за спину. Прижимаюсь к нему, чтобы максимально прикрыться, хотя уже, наверное, поздно, тот ракурс, которым я предстала перед незваной гостьей, не оставляет простора для фантазии.

Выглядываю из-за плеча Жени.

Темноволосая, молодая женщина. Симпатичная. Немного замученная, что ли. Лицо бледновато, осунувшееся, и худая, стоит, в тонкую кофту кутается, а так вполне ничего.

Она сверлит своими большими карими глазами меня.

— Здравствуйте, — улыбается как-то истерично. Губы дрожат.

Я прячусь за плечо Жени, вцепившись в его футболку.

— Нин…

— Что это твои потаскухи, такие невежливые, — ехидно вставляет она.

— Что? — возмущённо вылезаю из-за медведя, позабыв о своей наготе.

— О, смотри, заговорила, — продолжила она тем же голоском, — видимо, своё имя признала.

— Нин, заканчивай, — Женя скидывает футболку и отдаёт мне.

Справляюсь я быстро. Бросив на меня короткий взгляд и убедившись, что я одета, он идёт навстречу этой Нине.

— Ты зачем пришла? — строго спрашивает он, пытаясь ухватить её под локоть.

— О, ну прости, я же не знала, что ты потаскуху себе нашёл, — не даётся ему она и пятится.

— Нин, давай потом поговорим…

— Давай, — истерично смеётся, бегая взглядом. То на меня смотрит, то к Медведьевичу возвращаясь. — Расскажешь, что умеет эта шлюха, чего не умею я.

— Заканчивай, — рычит медведь, пытаясь поймать её, и бросает на меня виноватый взгляд.

А я стою и обтекаю.

Да, вот потаскухой я ещё не была. Вот же любвеобильный медведь!

— Илья Фёдорович, не до тебя сейчас! — рычу я на переминающегося с ноги на ногу участкового, который поймал меня на излёте, когда я собрался к Машке с повинной.

Страшно сказать даже букет заготовил.

Чего уж говорить, косяк за мной.

Чёт я расслабился. Совсем кровь мозг питать перестала с этой заразой обидчивой.

Только она одна на уме. Нинку совсем из виду выпустил. А та не преминула появиться в самый неподходящий момент. Прямо капец, какой неподходящий.

Машка ожидаемо надулась.

Да и я, не дурак, сразу не полез, выждал немного, дал ей отойти. По факту она ещё больше надумала всякой херни ненужной, и нашипев на меня змеюкой, послала… к Нинке.

Еле сдержался, чтобы в ответ не нафигачить пистонов словесных. Всё же понимал, что Машка вправе обижаться, хотя несло её знатно. Я ответил за все Нинкины оскорбления в её адрес.

Повременил опять, с хера ли лезть под горячую руку, хотя я этот трёп мог остановить за пять минут, и даже подумывал над этим, но уж слишком гремучим ядом Машка капала, побоялся, что не оправлюсь потом.

А вечером, когда, прихватил винишка, да цветов, решив виниться окончательно, Илья Федотович, прискакал, поломав мне весь настрой.

— Выручай, Евгений Никитич! Без тебя никак!

— Да, етижи-пассатижи, Илья Фёдорович, ты же власть! — не повёлся я на его «никак», наблюдая из-за его плеча, за передвижение соседки, которая куда-то намылилась. И опять напялила чёр-те что. Какие-то штаны, точно лосины, вся жопа в облипку, и майка хоть и закрытая на груди, но короткая. Продефилировала по двору и за калитку.

Куда, интересно в таком виде?

И вообще, как её муж из дома выпустил в гардеробе этом. Если бы я…

Тут я себя притормозил, потому что ненароком, таким Макаром, до дурных мыслей можно додуматься.

Пошла и пошла.

Сплюнул, покосившись на веник цветочный для неё приготовленный.

Пипец, товарищи. Эво как меня накрыло, на романтику потянуло.

Надо завязывать! Ни к чему хорошему это не приведёт.

— Пошли, — проскрипел так, аж самого передёрнуло от своего голоса.

Фёдорович только просиял, не замечая моих метаний, и выдохнул потихоньку, думая, что я не вижу.

Тоже мне нашёл переговорщика!

Колян Климов, как напьётся, так прошлое армейское вспоминает. То пацанов всех построит, и заставит марш-бросок бежать. То учения, какие придумает, и тогда уже не только пацаны страдают. А бывает, у него совсем кукуху рвёт, и у нас в деревне боевые действия начинаются.

Поспорить с ним особо никто не может, потому что по габаритам Коля схож со мной, а по упрямству, на сотни ослов тянет, да и алкашка, его затяжная, отягощает всю картину. Потому что Коля добрый, пока трезвый, и пока его слушаются, если кто против скажет, то он вообще берегов не видит.

Помню, в прошлом году пастуха местного на крышу загнал, с парашютом трофейным и прыгать заставил, приземление отрабатывать, и по фиг, что сарай высотой три метра, какой нах парашют, но прыгай, и всё тут. Пастух прыгнул, благо стог сена стоял рядом, отделался испугом.

А ещё по весне, Коле показалось, опять по синей лавке, что налёт вражеский, и он всех бабок, до сих пор непонятно почему только их, собрал и в подпол засадил. Мы, когда их вытаскивали, тоже тайна, кстати, понять не могли как они, там поместились все.

А второго августа, день ВДВ, в деревне вообще жизнь вымирает, потому что все боятся нос высунуть на улицу, чтобы на Колю не нарваться. Если его в обычные дни несёт, то в свой праздник — святое дело народ построить.

Со мной у Коли не заладилось сразу, потому что водку я не употребляю, приказы его мне по херу, и воздействие физическое, которым он в страхе всю деревню держит, тоже не особо применимо. И, видимо, Коля решил, что меня легче уважать и со мной дружить, чем спорить, хотя мужик старше меня на десяток, но вот такой у него заёб.

Синька-чмо!

Водка ещё никогда и никому ни в чём не помогала, если только баб доступными делала.

Вот и Коля в своём хмельном затяжном угаре всё херовее с головой дружит. А участковый наш, Илья Фёдорович, больше на почтальона из мультика похож, чем на сурового стража порядка. Только ворчать и умеет. И вот когда, очередная пьяная придурь у Коли, так он тут как тут, просёк фишку, кто этого дебошира к порядку призвать сможет.

— Ну, рассказывай, чё там, — бодро шагаю, так что Илья Фёдорович еле поспевает.

А я невзначай вдаль вглядываюсь, пытаюсь силуэт стройной заразы засечь. Куда двинула-то на ночь глядя?

Дорога тут одна, либо в супермаркет, либо дальше в дом культуры. Туда она вряд ли пойдёт, на все сто уверен, что этой язве городской деревенское пати не зайдёт.

Поэтому наверняка в магазин почапала.

— … требует вертолёт, и миллион баксов… — врывается в мои мысли голос участкового.

— Что? — не врубаюсь о чём он.

— Жень, ну ты слушаешь? — переводит дыхание Илья Фёдорович, и вытирает лоб платком, зажав локтем чёрную папку.

Притормаживаю.

Фёдорович, всё таки уже почти на пенсии, надо поберечь мужика. Сюда же больше никто работать не придёт.

— Прости, Илья Фёдорович, задумался я, не расслышал. Повтори.

— Дак, я и говорю… — злится, но от безысходности сдерживается. Кто ему ещё кроме меня на выручку пойдёт?

— Ворвался в дом культуры, во время мероприятия, захватил заложников, требует миллион баксов и вертолёт.

Да, маразм крепчал!

— Ну, так, а я-то чем могу помочь? Вызывай… кого там вызывают? ОМОН, ФСБ…

— Жень, ну какой ОМОН? — сопит участковый. — Ты поговори с ним по-дружески. Он же тебя слушает…

— Фёдорович, ну какой по-дружески. У него, похоже, уже белка, если он такие вещи творит, — притормаживаю и здороваюсь кивком с гурьбой бабулек, что сидят на лавке.

Они начинают гомонить, пытаясь наперебой рассказать участковому, все свои проблемы разом.

Фёдорович раздражённо отмахивается от них, покрикивая на особо резвых, и скачет за мной козликом, потому что я уже ушёл вперёд.

— Жень, ну что, поможешь?

— Да, пошли уже, — смиренно топаю мимо супермаркета, всматриваясь внутрь, через прозрачные двери.

— Ты бы его на принудиловку какую отправил, что ли, Илья Фёдорович. Он же с каждым разом всё трешовее исполняет.

— Да, что я могу, Жень? — фырчит участковый, но приободрённый моим согласием, скачет со мной наравне. — Он же рядовой алкаш…

— Ага! Рядовой алкаш, который держит в страхе всю деревню, и участковый никак повлиять на него не может, — не преминул поддеть его.

— Да я могу…

— Я вижу

Возле дома культуры, на удивление спокойно, для такого происшествия. Всё будто в штатном режиме. Народ тусуется возле входа. Но половина у окон засела. Представление же.

— Чёт, не очень похоже, — озвучиваю вслух свои наблюдения.

— Да сам не пойму, — жмёт плечами участковый, снова утирая пот с лица.

— Пошли, — киваю на вход.

Внутри в большом зале играет музыка, какая-то русская попса.

Коляна замечаю в углу. Сидит за единственным здесь столом, перед ним початая бутылка водки, какая-то закуска. Рядом ещё парочка закадычных алкашей, дружбанов его.

Киваю на троицу.

— Кто заложники-то?

За плечом сопит участковый, тоже прифигел от увиденного, видимо, данные поменялись.

— Да вон Терентьев с Кругловым. Им угрожал обрезом, требования выдвигал… — по мере того как рапортует участковый, он и сам понимает, что его развели.

— Вот козлы, — в сердцах сплёвывает он, но вспоминает, что не на улице и старательно затирает кроссовкой плевок.

— Ладно, пойдём, — вздыхаю и иду к троице.

Коля фокусирует на мне взгляд и ловко вскакивает для пьянчуги в угаре, выхватывает из-под стола обрез и наводит на своих дружков.

— Не подходи, Женёк, — сипло орёт сорванным голосом, поправляя другой рукой съехавший на глаза голубой берет.

Дружки его и вовсе не реагируют, вообще не отдупляя походу, что они так-то заложники.

— Ты чего творишь?

— Климов, — выглядывает Илья Федотович, — перестань уже. Иди домой.

— Всех положу, — орёт лужёной глоткой Коля, пытаясь рвануть на груди одной рукой грязную тельняшку.

— Коля, ты бы сам лёг, и обрез убрал, пока не поздно, — спокойно говорю, хотя внутри натягивается таким неприятным предчувствием, что произведёт какая-то хуйня, потому как Коля в той стадии, что даже я, бессилен с ним договорится.

— Милли… лли… он баксов мне, у меня залож… ни… ки, — качаясь, продолжает гнуть свою линию и тыкает в одного из своих собутыльников стволом обреза. Тот, видимо, уже в хорошем каматозе, ему и обрез не нужен, он от толчка лёгкого валится на пол.

Коля, узрев, что друг его бездыханной кучей свалился к столу, зенки раскрыл, на лице пробежала вся вселенская скорбь.

Он стиснул берет, вжал его в лицо и взвыл.

— Димон! Как же так? Я не хотел! — протянул к нам руки, забыв, что обрез держать надо, если ты миллион баксов и вертолёт требуешь.

Оружие шмякнулось на пол и ожидаемо выстрелило. Ну вот, я прям как знал.

Илья Фёдорович, честь ему и хвала, попытался меня прикрыть, но куда там.

От грохота немного заложило уши, но вроде никто не пострадал.

Я огляделся.

Народ в окна смотреть не перестал, а в стене образовалась небольшая дыра.

Колян, по-моему, заснул, припав к своему другу.

Террорист, ёпт!

Мы с участковым только выдохнуть успеваем, как раздаются крики.

— Бабы дерутся!

— Блядь, что за обострение, — ворчу я. — Давай в этот раз без меня, — реагирую тут же на взгляд умоляющий, стража порядка.

— Ну ладно, тебе, Жень…

— Пошли, — закатываю глаза, про себя продумывая план покупки дома в тайге где-нибудь. Чтобы только лес и никого рядом, хотя можно Машу прихватить на перевоспитание.

Мысли о строптивой заразе скрасили испорченное настроение, но лишь до того момента, пока мы не дошли с участковым до супермаркета, где и развернулся батл.

— Ну, тут сам бог велел, Жень, тебе самому разбираться, — хитро усмехнулся он, выталкивая меня вперёд в образовавшейся толпе. — Твои же бабы.

Я офигивая глядел, как Нинка с Машкой таскают друг друга за волосы, вереща и шипя, и дом в тайге, уже не кажется такой сумасшедшей идеей.

— Слушай, ну наконец-то, я уж думала, тебя там коровы сожрали! — фырчит из своей части экрана Алка.

— Алла, ты же образованная женщина, — закатываю глаза, стараясь светить в экран строго левой половиной лица, потому что на правой, по всей скуле у меня синяк. — Коровы травоядные, так-то.

— Ой, да знаю, — отмахивается она, и шумно выдохнув, на несколько секунд, пропадает из поля зрения. Даже на разговор с подругой не может прервать свою йогу.

— Ну как ты там, Марусь? — подаёт голос Люда, сделав глоток кофе из большой кружки в другой части экрана.

— Да, нормально, — жму плечами и оглядываюсь.

Дело в том, что сеть ловит только за домом у соседа, и я тишком пробралась сюда, пока Женя в машине копается, чтобы созвониться с подругами. Сижу в засаде, в тенёчке, на грядках с картошкой. Аккуратненько, чтобы не потоптать ботву, и не наследить.

Не хочу ни о чём просить эту глыбу волосатую. Бабник! Тьфу!

Всё же первое впечатление самое верное.

Невоспитанный гадский медведь.

И бабы его под стать ему.

Какая-то гопница тощая. Напала на меня, вцепилась в волосы, давай орать, что я чужих мужиков увожу.

Ну, я и ответила.

Тоже ей повыдирала космы, и половину физиономии расцарапала.

Меня ещё папа в детстве учил, что надо уметь давать сдачи. И поэтому я растерялась только в первый момент, а потом злость от боли и обида за слова резкие взяли вверх.

Вообще, в драках я участвовала всего два раза за жизнь.

Первый раз это была одноклассница, которая меня долгое время изводила насмешками, и я не выдержав, врезала ей рюкзаком по башке. За неё заступилась её подруга, и пошло-поехало. Дошло до того, что в школу вызвали родителей и обвинили во всём меня. Оправдаться у меня не получилось, и до окончания школы стояла на учёте как хулиганка. Родители были в шоке, их умница и отличница Машенька избила двух девочек. И ничего, что самой Машеньке тоже не хило прилетело в ответ. Единственный плюс, одноклассница эта отстала от меня. Да и вообще я приобрела репутацию человека, умеющего за себя, постоять.

Второй раз, случился вчера, в возрасте двадцати семи лет, я не поделила одного гадского мужика с его тощей бабенцией. Ну как, не поделила. Я и не собиралась делить и выяснять что-то с этой Ниной, и Женю послала понятно, всё ему разъяснив.

Не то чтобы я прониклась им настолько, чтобы как наивная дура решить, что одна у такого медвежины умелого. Но как-то понадеялась, что если он ко мне подкатывает, то на данный момент одинок.

Хотя…

Вот его нисколько не смутило наличие у меня мужа, и как он выразился ему по хрен. Может, он подобного ждал и от меня. Но если бы у нас с Лёшиком всё было отлично, я никогда бы не позарилась на этого медведя.

И может, со стороны я кажусь ему легкомысленной, а этой Нине, так вообще потаскушкой.

Мне плевать.

Я перед ними отчитываться не обязана.

Пусть возьмутся за руки и вместе в закат валят.

Ещё и меня вчера во всём обвинил. Прям дежавю, ёшкин кот.

Она первая заголосила, когда меня встретила в магазине, первая кидаться начала, побила все мои яйца, что я купила, и я же осталась виноватой, что ответила ей тем же.

Еле вчера отлепили от меня эту смутьянку тощую.

И ещё отчитывал меня, медведь гадский, пока домой тащил, водрузив опять на плечо, через всю деревню.

В общем, репутацию я себе здесь заработала, ещё с первого дня, так что вчера ничего не потеряла, если только чувство собственного достоинства, когда ответила этой Нинке, до её уровня опустившись.

А потом ещё и Жене пару ласковых добавила, пока он до дома меня тащил. Он даже в ответ мне ничего не сказал. Донёс до дома, поставил у крыльца и ушёл.

Гад!

И вот когда от подруги прозвучал, казалось, тот самый вопрос, чтобы всё выложить, мне чего-то так жалко себя стало, и я, всхлипнув, непроизвольно пускаю слёзы.

— Нормально, — выдавливаю из себя.

В своей части экрана тут же появилось озабоченное Алкино лицо. А Лида придвинулась ближе.

— Маш?

— Удальцова, я не поняла, ты там ревёшь, что ли?

— Маш?!

— Удальцова?!

Справляюсь с первыми самыми жгучими слезами, и спазмами, что давят горло.

— Да, тихо вы, — шмыгаю носом. — Я у соседа в огороде сижу, только здесь ловит.

— Так, подруга, давай по порядку, чего ревём и что за сосед? — как всегда, по-деловому начала Алка, даже йогу свою отложила.

— Да, Маш, хотелось бы понять. А то мы с Алкой уже на низком старте к тебе на выручку, — поддакнула Лида.

— Да? — удивилась такому заявлению Алла, но глянув на меня, утвердительно кивнула. — А вообще, да.

Я посопела, попыхтела, да и выложила подругам про все свои приключения в «Гадюкино» начиная с первого дня, опустив подробности пикантные.

— Офигеть, — подвела итог Лида.

— Да уж, — крякнула Алла, явно не ожидавшая от меня такой деятельности.

— Прямо на сеновале?

— Ага.

— Офигеть, — повторяет Лидка, только теперь то ли завистливо, то ли осуждающе, непонятно.

— Бедный дядя Лёня, — усмехнулась Алка.

— Ага.

— И чего, прямо вот голой задницей тебя вынес? — снова у Лидки это выражение, зависть-осуждение.

— Ага.

— Какой темпераментный мужчина, — вот сейчас точно завидует.

— Ну, как-то так, — вздохнула я.

Минутка жалости к себе прошла, особенно когда я рассказывала подругам про Женю. Жалость моментально сменилась злостью на него. А ещё ноги затекли на корточках сидеть и прятаться в тени его дома.

— Ты хоть покажи этого рокового мужика, ради которого получила боевые увечья, — хмыкнула Алка. — А то вечно тебя тянет… — недоговорила, но понятно, что имела в виду Лёшика.

Мне честно стало обидно, и даже захотелось похвастаться соседом. Такого они явно не ожидают увидеть.

— Сейчас, — распрямилась и потихоньку пошла в обход, чтобы из-за угла дома, поймать в ракурс медведя. Он опять по поводу жаркого дня был топлесс, когда я его видела полчаса назад склонившегося над раскрытым капотом машины.

Пусть полюбуются. Алка, так точно оценит такой экземпляр.

Но Евгения на прежнем месте не оказалось, а идти искать его в открытую, я не особо горю желанием.

— Куда этот медведь делся? — ворчу я от досады, в экран трубки, что не удалось похвастаться перед подругами. — Что за мужик, ни минуты на месте.

— Жаль, не зацените его, девочки. Вы таких ещё не видели… — мой голос постепенно стихает, потому что подруги, обе резко вскидывают взгляд за меня, и я понимаю, что попала.

— Да, ничего такой, — кокетливо тянет Алка.

— Здрасте, — по лицу Лиды ползёт глупая улыбка.

— Здрасте, здрасте, — отвечает Женя позади меня.

Медленно оборачиваюсь, ловлю его лукавый взгляд и не нахожу ничего лучше, как выпалить:

— Какого фига, ты вмешиваешься в мой разговор!

Гордо разворачиваюсь, откидываю назад хвост, задрав нос, и пока он подбирает слова, явно ищет какие пообиднее, спешу так же гордо уйти, но не глядя, наступаю в какую-то ямку.

Чувствую хруст и острую боль. Вскрикиваю и падаю, прямо ему под ноги.

Женя нисколько не проникается моим бедственным положением, а даже, наоборот, складывает руки на голой груди, спокойно наблюдая, как я тужусь подняться.

— Ну что, язва залупастая, — усмехается он в бороду, — либо помощи проси, либо ползи с моего участка. Сама задвигала мне про частное право.

Открываю рот для ответа, и качественного посыла, но тут из валяющейся рядом трубки доносится:

«Мы, наверное, не вовремя»

«Тихо, Лида. Если тебе неинтересно, дай послушать другим»

Поднимаю трубку, с досадой глядя на подруг.

— Ладно, девочки, позже перезвоню. Тут кое-кто ворчит точно медведь, — отключаюсь и предпринимаю последнюю попытку подняться. У меня даже получается, и воодушевлённая, что не обломится этому медведю моих унижений, наступаю на подвёрнутую ногу, и, взвыв от боли, падаю прямо на него.

— Ну вот ты и попалась, козочка ретивая, — приземляется мне на зад его лапища.

— Куда ты меня тащишь? — возбухает Машка, когда я её поднимаю на руки, и прямым ходом несу к себе.

Конспираторша, ёпт!

Я засёк её, почти сразу, когда она кралась за дом. Просто интересно стало, чё там забыла, вот и дал ей время, чтобы потом с поличным поймать. Вот и поймал.

Подружкам жаловалась, зараза!

А как поняла, что я её застукал, тут же в штыки, за это и поплатилась, и ещё поплатится, сейчас только первую помощь окажу, а то мало ли, вдруг ни симулирует, надо проверить.

— Молчи, заноза, — перехватываю удобнее под вёрткий зад и вношу в дом. — А то в компостную яму сброшу.

— За что? — верещит тут же.

— Да на тебе косяков столько…

— На мне? — засверкала глазами, опять заёрзав. — Да ты на себя посмотри, медвежина распутный.

— Ну, тут вопрос спорный, кто из нас распутный, — хмыкаю я, и без особого трепета скидываю её в кресло возле камина, и сам на колени перед ней опускаюсь.

Вид, надо сказать, мне открывается отличный, особенно если учесть, что эта модница городская опять в шортах коротких, джинсовых, широких, прямо все трусы напоказ, ничего не скрыто узким джинсовым перешейком. Ещё и меня в распутстве обвиняет.

— В чём он спорный? — продолжает фырчать, но по сторонам глазками стреляет, а потом и меня перед собой замечает. Ножки пытается свести, видимо, зная, про вентиляционную особенность своих шорт. Возвращаю стопу на место.

— Что ты собрался…

Без лишних слов скидываю с её ноги сланец, и, водрузив ступню себе на бёдра, аккуратно проминаю, пытаясь понять: во-первых, врёт или нет, что болит нога, во-вторых, если не врёт, то насколько серьёзна травма.

Машка замолкает, зачарованно глядит на мои пальцы, даже губу закусила. Видно, что заходит ей мой массаж. Замечаю, как вцепилась в подлокотники кресла, и наблюдает.

Трындит поди, потому что пока не выказывает никаких эмоций на мой диагностический массаж.

— А ты вообще кто? — задаёт вдруг вопрос.

Вскидываю взгляд.

— Здрасте, Маша, — хмыкаю, продолжая, давит гладкую аккуратную стопу. — Я сосед твой Женя. Или тебе память отшибло?

— Дурак! — закатывает глаза. — Кто ты по профессии? Создаётся впечатление, что компетентно массируешь…

Усмехаюсь. Какая проницательная.

— Спортсмен, — отвечаю и медленно подбираюсь к пятке, — в прошлом.

— Спортсмен? А какой… — тут её голос срывается, и она инстинктивно дёргает ногу к себе. — Ай! Больно же!

— Понятно, — удерживаю её ступню, но на больную территорию больше не лезу. Всё же подвернула.

— Что понятно?

— Всё мне с тобой понятно, — дразню её и осторожно опускаю ножку на пол, иду в коридор, там, где у меня стоит аптечка.

Возвращаюсь как раз в тот момент, когда эта неугомонная язва, пытается сбежать. Неуклюже так, крадётся, совсем в другую сторону.

— Я тебя привяжу, — обещаю, наблюдая, как она мечется, когда понимает, что я её застал на горячем.

— Ты охренел? — тут же в атаку кидается.

— И рот заткну кляпом!

— Иди, своей Нине экзекуции устраивай, — гордо голову вскидывает.

И ведь ничему её жизнь не учит.

— Села, — гаркаю, на неё.

Надоела тут обиженку ревнивую строить.

Машка от неожиданности приземлилась, прямо там, где стояла, на низкий пуф, ещё и на ногу больную опёрлась, и, охнув, чуть не сверзилась с него.

Дурында.

Может реально связать её, поусмирять с недельку. От грязных картинок, что замелькали перед глазами, кровь забурлила, а ведь хотел с холодной головой с ней вопросы порешать, а не представлять, как замечательно бы ей пошёл кляп.

— Ты, Маша, по-моему, чёт попутала, или цену себе набиваешь, — стараюсь отключить порнофильм в голове. — Не помню, чтобы я тебе в верности клялся. Да и ты сама, насколько я знаю, замужем.

Сажусь опять перед ней.

Личико запылало, глаза засверкали, уже ответ обдумывает, явно что-то в своём репертуаре истеричном.

Беру без прежнего трепета её стопу, и, открыв аптечку, достаю бинт эластичный, перевяжу на первое время, потом неплохо было бы, компресс сделать.

— Так что не строй из себя фиалку невинную, и мне мозг заканчивай ломать, — мотаю бинт, поглядывая на неё.

Надулась, сидит, злобно смотрит, явно заклинание на мою импотенцию про себя читает.

Закрепляю бинт, опускаю стопу и резко стягиваю её на себя, чётко развилкой горячей, ко мне на пах.

— Ты… что… — от неожиданности все слова растеряла, и в плечи вцепилась, смотрит, предвкушает, что дальше будет.

— Вижу, язвочка, моя сладкая, что заходит тебе пожёстче, — прихватываю за зад, вжимая плотнее, чтобы поняла, что мне тоже. — Любишь, когда мужик доминирует, — мажу носом по коже нежной, на шейке, собирая её дрожь. — Но сейчас всё же чётко мне озвучь, хочешь меня?

— А если скажу, что нет? — дёргается, ожидаемо характер свой проявляя.

— Домой пойдёшь, — хмыкаю я, хотя держать продолжаю крепко, всё больше наполняясь её ароматом свежим, тонким, и отпускать, совсем не хочется. Ладони мои чётко на упругой заднице, и тело уже просит продолжения.

— А ты к своей тощей? — затягивает засранка, хотя чувствую, как соски твёрдые в грудь мне упёрлись.

— Ну а что мне у тебя милости выпрашивать, — не остаюсь в долгу, тоже могу нервы помотать.

— Ах, так, — толкает, и я не совсем устойчиво сижу, заваливаюсь на спину, на ковёр, но так даже лучше. Вид на миллион. Мои любимые сиськи прямо перед лицом. Я аж облизываюсь. — Вали тогда на все четыре стороны.

— Так это ты вали, — подбираюсь руками всё ближе к острым вершинкам, гордо торчащим сквозь хлопок футболки.

— Тогда отпусти меня, — ёрзает по члену, явно чувствует, что сделать это мне сейчас крайне тяжело, да и сама Маша не стремится разорвать контакт, хотела бы, уже давно свалила бы.

— А я тебя и не держу, — еле нахожу в голове мысль, чтобы зачем-то продолжить этот бессмысленный диалог, ведь и так понятно уже, что никто никуда не пойдёт.

Машка непроизвольно гнётся в моих руках, а мне до вожделенных сисек миллиметры.

— Пожар! — вдруг раздаётся на улице истошный крик.

У меня ещё в отключённом мозгу мелькает мысль, откуда народ на улице так точно знает про то, что творится у меня в штанах под Машкиными бёдрами.

— Пожар!

— Пожар? — переспрашивает Машка.

Принюхиваюсь, явственно ощущая палёный запах, и понимаю, что горит рядом и уж точно не в моих штанах.

Оперативно сталкиваю Машку, по-моему, даже немного не аккуратно, и кидаюсь к выходу.

Распахиваю дверь, и тут же вижу, что дымит с соседнего участка.

— Етижи-пассатижи, — выходит из меня, пока я сбегаю вниз, глядя, как горит Машкин сарай.

Сижу на своём крыльце, обнявшись с Туманом, и смотрю на обгорелый остов сарая.

Полыхало, пипец как!

Палёным воняет, кажется, на всю деревню. Даже запах навоза, который витает постоянно в воздухе, перебивает.

Весь мой участок залит водой, и похож на болотце.

Если бы не Евгений Медведьевич, и соседи, что пожар заметили, сейчас уже и дом в таком же состоянии был, и я, если бы в доме была.

А так, Женя очень оперативно всех построил в цепочку, и подачу воды наладил, я только мешалась, от шока, вообще не понимая, что делать и куда бежать.

Сдаётся мне, тут мафия деревенская орудует! С тощей предводительницей во главе.

Вот прямо на сто процентов уверена, что опять эта коза, за своего медведя мстить приходила, только тут уже шизой попахивает, взять и поджечь сарай, и как мне потом Женя сказал, что огонь легко мог перекинуться, и на соседние дома. Кроме него, у меня соседей под боком нет, конечно, но и этого с лихвой бы хватило.

— Мария Леонидовна, может, видели чего? Или кого?

Меня периодически донимает местный участковый, Илья Фёдорович, по-моему, зовут. Такой интересный фактурный мужчина глубоко за сорок, и кого-то мне всё время напоминает. Усы эти его и патлы нестриженые, с наметившейся лысиной на макушке. И голос въедливый, дребезжавший.

Мотаю отрицательно головой, в который раз.

Что я могла заметить?

Когда я совсем на другом была сосредоточена.

На медведе этом. На том, как всё встрепенулось у меня внутри, как только он ладонью тяжёлой мою задницу сжал, а уж когда опять своими глазами синющими, пронзительно посмотрел, и слюни глотал, жадно оглаживая моё тело, я и вовсе обо всём забыла.

А массировать начал ногу, профессионально и так кайфово, своими крупными, загорелыми пальцами скользя по моей ступне, у меня и вовсе разум в трусы потёк.

Опомнилась на мгновение, когда он отвлёкся, за аптечкой пошёл, а потом всё, чисто на упрямстве держалась, хотя всё внутри таяло, от его прикосновений жёстких, от запаха тяжёлого, от взгляда жадного.

Никто на меня так никогда не смотрел, а он смотрит, параллельно, правда, гадости говорит, но смотрит, так что реально, кажется сожрать хочет. И я хочу, чтобы сожрал.

Какой пожар? О чём вы?

Я бы не заметила, наверное, если бы вокруг всё полыхать начало, настолько я была увлечена очередной игрой с этим медведем вредным. Все свои обиды и претензии позабыла, за один его взгляд, всё простила. И плевать мне хотелось, что может у него, таких, как я, и Нинка эта, по десять штук. Я желала только одного, чтобы он уже дотянул свои ладони заграбастые, до груди моей, при виде которой у него тут же всё ожило, и рот ему заткнуть поцелуем.

Даже не знаю, о чём больше жалею.

О сарае сгоревшим со всем барахлом, или о неудавшемся сексе с ним.

О том, что сгореть могло не только барахло, даже думать не хочу. Хотя, если бы не наши игрища с соседом, возможно, я вовремя заметила огонь и не дала случиться пожару.

— Ценное что-нибудь сгорело? — опять допытывается участковый.

— Нет, — жму плечами, трепя Тумана за загривок. Пёс блаженно сопит и заливает слюнями всё вокруг. — Что там, может, быть ценного?

— Ну откуда же мне знать? — Илья Фёдорович, отступает, подальше, пряча свои кроссовки от слюнявых рек пса. — Может, вы там хранили электронику, какую или сбережения прятали.

Вот кого же он мне напоминает?

Задумчиво гляжу на мужчину, перебирая в голове образы, и никак не могу ухватить подходящий.

— Понятно, — облегчённо выдыхает он, видя мой пустой взгляд.

— Если только флягу, — вдруг вспоминаю я, отвлёкшись от подбираний образа.

— Флягу? — хмурится участковый.

— Фляга у меня там для воды стояла и тележка.

— Ну, они навряд ли сгорели. Просто обуглились, — он оборачивается к остаткам сарая, пытаясь, наверное, в чёрной груде найти и флягу, и тележку.

Киваю, но мне от этого не легче.

Что мне с ними делать.

Чистить? Не чистить?

Применять-то их в таком виде нельзя. В голове опять вакуум. Потому что я вообще не понимаю, что мне делать дальше.

Может папу вызвать опять?

Обнимаю Тумана крепче, точно пёс сможет мне ответить на все незаданные вопросы. Но он только переносить тяжёлую башку мне на колени, и вздыхает моему такому самоуправству с его телом.

— Ладно, протокол я составил, если вам больше нечего добавить, то подпишите, — протягивает мне листок, исписанный убористым и корявым почерком.

Пробегаюсь глазами по строчкам, выхватываю то, что могу прочитать.

«…возгорание…» «… подозрений не имеет…» «… поджог…»

Подозрения то, как раз у меня есть, но озвучивать я их не стала. И так на всю деревню ославилась как потаскуха, и продолжать эту тему с Ниной на официальный уровень не желаю, тем более для этого нужны железные доказательства, а у меня их нет.

Подписала протокол и отпустила участкового, так и не озвучив ему своих мыслей.

Но долго грустить с Туманом нам не дали. Вернулся Женя, помогавший соседям разнести по домам свои огнетушительные приспособления. Народу-то набралось немало. Почти вся улица сбежалась, и бабки, и дети, все помогали, и то, что успел схватить: кто ведро, кто таз, кто лейку, тем и поливали.

Вот как они дружно, в начале самом, меня пытались в машине в речку сбросить, так и сейчас так же дружно пришли на помощь. Понятно, что это не я такая важная для них, и что пожар очень быстро может на всю деревню перекинуться, но всё равно я им благодарна, что они не отказали в помощи.

— Марусь, харе грузиться, — подходит главный пожарный.

Я поднимаю на него взгляд.

— Ты бы, Женя, ко мне близко не подходил, а то чувствую, местная Коза Ностра, мне в следующий раз дом спалит.

— Да ладно тебе, — садится рядом и насильно притягивает к себе, вжимая в бок.

От него остро пахнет потом и гарью, да и футболка, накинутая впопыхах, тоже вся перемазана сажей. Он жаркий и твёрдый, и, мне кажется, надёжным сейчас, хотя это может, потому что я остро чувствую себя несчастной, и меня очень тянет ему довериться, но характер мой упрямый не даёт просто так сдаться. Всё, что меня задевало, никуда не делось. Он грубиян и бабник, и понятно, что мне с ним детей не растить и ипотеку на полжизни не брать, но всё же.

— Что, ладно? — толкаю его. — То есть, у тебя тоже не возникает сомнений, кто всё это устроил?

Женя лапу свою тяжёлую с плеча не убирает, но и притянуть, обратно не стремится. Жуёт свои губы в бороде косматой, которую каким-то образом не подпалил, хотя один из немногих, кто подступал к пожару ближе всех.

Вообще, отличный мужик же. Всё умеет, всё может. Красивый, хоть за этой косматостью не разберёшь сразу. А какие плечи, а руки. И про остальные части тела могу экспертно заявить, что на сто баллов из ста. И секс с ним у меня самый лучший, который был в жизни. И нормально разговаривать умеет, иногда. Жаль только, что он гад такой и бабник хренов. Скорее всего, и один, поэтому до сих пор, хотя на вид уже годков тридцать пять точно есть, а ни жены, ни подруги постоянной, скорее всего, нравится, потому что, от одной к другой скакать.

— Я поговорю с Ниной, — выдаёт тихо.

— Поговори и передай, что если не успокоится, в полицию её сдам, — окончательно выбираясь из-под его ручищи, неуклюже поднимаюсь, оперевшись на больную ногу. — Вот как я теперь мыться буду? Тут и так условия не ахти, последнего лишила! Воду теперь некуда набрать!

— Ну, помыться ты и у меня можешь…

— О! Тебе бы очень этого хотелось, — запыхтела я.

— О! Скажи ещё, что тебе нет, — в том же духе ответил Женя, поднимаясь вслед за мной.

Туман меланхолично посмотрел сперва на хозяина, потом на меня, тихонько рыкнул, точно усмехаясь по-собачьи, на нашу очередную перепалку, и лениво потрусил к дому.

— Я не хочу, чтобы секс с тобой стоил мне жизни или здоровья.

— Ты преувеличиваешь, — режет меня взглядом этот гад. — И ещё не факт, что это дело рук Нины.

— Жень, оглянись, — завожусь я, машу на остатки сарая. — Или ты думаешь, он сам загорелся.

— Нет, не думаю, но то, что это сделала она, у нас нет никаких доказательств.

— А может, тебе стоит определиться, чтобы не возникало подобных ситуаций, — складываю руки на груди.

— Конкретнее, чего ты хочешь? — тоже зеркалит мою позу, у него, правда, повнушительнее скрутка рук выходит.

— Я хочу, чтобы ты выбрал и не таскался по всем бабам деревни!

— Ишь ты, деревенская нашлась, — только усмехается он в бороду. — Или ты себя к ним не причисляешь?

— Ты к словам не цепляйся. Ты же меня понял, — не ведусь на его подколы.

Он подходит ближе и, подцепив меня за футболку, подтягивает к себе, так что я различаю тёмные крапинки в синих глазах.

— А мужа твоего, мы куда денем в этом раскладе? — вкрадчиво спрашивает он.

Я вытягиваю из его пальцев свою футболку, и отступаю, хромая, опять забыв про больную ногу, потому что жарко рядом с ним, и думать хочется свободно, а не теряться от его тяжёлого взгляда и запаха терпкого.

— Мой муж давно не в этом раскладе, — отвечаю, вскинув подбородок.

— Что так? Не любишь?

Такой гад! Прямо по-живому режет.

— А знаешь что? Иди в жопу, Женя! — зверею окончательно.

Пытаюсь оттолкнуть его и пройти, но он перехватывает меня, притягивает, не взирая, что я начинаю дёргаться в его руках.

— Договорились, Маня. В жопу, так в жопу, — плотоядно улыбается он.

Просыпаюсь от женского смеха. Ворошу рядом мятую постель, от Машки только запах её остался да примятая подушка.

Улыбаюсь сквозь сон, чувствуя какую-то лёгкость и симметрию со всем миром. Да, давно со мной такого не было. А в этом доме, в этой кровати, так вообще никогда. А Маня пробралась как-то, ещё и сопротивлялась по дороге.

Снова слышу, как она смеётся, и в ответ ей бухает Туман.

Вот же псина продажная. А ещё говорят, что пёс только одного хозяина выбирает. Хотя, что взять с него, если я сам с первого дня на эту заразу клюнул.

Чем взяла только?

Всё, что в бабах не люблю, всё в ней. Строптивая, зубоскалит постоянно, блондинка.

Терпеть не мог блондинок до неё.

Хрен знает, что за пунктик у меня такой, но бабы мои сплошь брюнетки и шатенки. Тихие и спокойные. А эта, ураган с сиськами. То наедет, то в пожар угодит. Но кровь от неё кипит, и я уже не удивляюсь и не противлюсь своей реакции на неё. Хотелось бы ещё с мужем её прояснить. Мутные у неё какие-то объяснения. Вчера, некогда было додавить в этом вопросе, надо было хватать и тащить в берлогу, пока хромая и доступная.

Потянулся, встав рывком. Потом к полу припал, отжался тридцать раз. Здесь же в дверном проходе турник висит, подтянулся.

Кровь бурлила, бодрость была во всём теле. Да, давненько я не просыпался с такой лёгкой головой и пустыми яйцами.

Прям благодать.

— Ты только медведю не говори, а то разворчится, что я твою диету нарушаю, — слышу, когда подхожу к кухне и вижу, как Машка скармливает Туману оладушки, которые жарит тут же на плите.

Туман жрёт с удовольствием, и, естественно, ничего не скажет, продажная душонка. Он за гречку то уже готов хозяина поменять, а уж за оладьи и подавно.

Лишила невинности мою кухню, ни одна женщина на ней не готовила, и, надо сказать, неплохой вид открывается, сейчас чуть подправлю.

Подхожу тихо сзади и обнимаю Машку со спины, тут же задирая её футболку, оголяя бёдра и ягодицы.

— Мария Леонидовна, у меня в доме дресс-код. Вредные соседки ходят только голые.

Машка вздрагивает от неожиданности, но вместо привычного шипения, выгибается довольной кошкой, упирая в меня свой голый зад. Сам я озаботился только трусами, и то напрасно, видимо.

— Ты бы хоть пса постеснялся, медведь ты ненасытный.

— После того, что он видел ночью, — продолжаю тянуть её футболку вверх, — не вижу смысла.

— Извращенец! Соблазнил деву душем, — выходит из неё с придыханием, и совсем не обвинительно, когда я всё же скидываю футболку, и дотягиваюсь до её сисек, зажимая между пальцами соски.

Машка выгибается, льнёт всем телом, забыв про скворчащие на сковороде оладьи.

Зарываюсь носом в завитках волос на шее, балдея от её запаха, пойди-разбери, что там, что-то цветочное, свежее, всю ночь нюхал, и всё мало было.

— И вообще, я оладьи жарю, мне голой небезопасно, — это была б не она, если бы не вставила что-нибудь.

— Давай вместе жарить, — оттягиваю резинку на своих трусах, высвобождая гудящий от напряжения член, который упирается ей в поясницу, — ты оладьи, я тебя.

— Пипец, как остроумно, — усмехается эта зараза, — ты прям поэт.

— А ты, Маша, экстремалка, ночью на жопу свою, приключения нашла, сейчас и на рот свой трепливый найдёшь, — не оставляю без ответа её шпильку.

— Тебе мало, что я всю ночь твои извращённые фантазии выполняла? — пытается вывернуться из моих рук.

— Ой, как мало, — держу крепко, только лицом позволяю развернуться, — Очень мало.

Уже давно разгадал её тактику, когда ей покочевряжиться надо для начала.

— И все мои, как ты выразилась, извращённые фантазии, тебе заходят. Скажешь, нет?

У Машки глазки засверкали, явно вспоминает, как я вертел её и мял всю ночь, и как она стонала и кричала, явно разделяя тот восторг, от моих извращённых фантазий.

Не отвечает, но сама медленно опускается на колени передо мной, сводя взгляд на моём члене, который устремлён ей прямо в рот.

Нет, если бы она категорически воспротивилась, настаивать не стал бы. Я, как и всякий мужик, очень люблю минет, но ни тогда, когда женщина не хочет его делать. Вся эта херня с принуждением, когда сквозь рвоту и слёзы, меня не вставляет от слова совсем. Мне в кайф, когда партнёрше заходит и вкус мой и сам процесс, иначе это такое себе.

Но Машка, мне кажется, и сама себя не знает, и многое из того, что я с ней делаю, точно в новинку воспринимает, словно девственница, реагируя на обыденные для меня вещи в сексе.

И как только мне приходит в голову эта мысль, я вдруг понимаю, что, так и есть.

— Маш, посмотри на меня, — поднимаю её подбородок, когда она, закусив губу, видимо, думает как, подступиться к выполнению задания.

Она вскидывает свои зелёные глаза, и я немного плыву, потому что вид открывается такой охуенный, и говорить и что-то соображать становится трудно.

— Ты в первый раз? — нахожу, наконец, мысль, потому что было уже желание не копаться в причинах, этих её метаний, а сделать всё самому.

Машка вспыхивает, закусывает губу, и я понимаю, что угадал, мать его, она никогда этого не делала. Но кто бы мог подумать, что замужняя баба в двадцать семь лет ни разу не делала минет. А ещё как-то кайфово быть у неё в этом первым, хотя никогда не стремился иметь дело с девственницами. Но это совсем другое.

Одно дело, когда женщина неопытная и зажатая, и другое, когда вот такая зажигалка-зубоскалка, которую ты можешь ещё больше раскрепостить, и да, развратить. От этого становится ещё жарче, и последние мозги стекают в трусы.

— Я... я… — она впервые, по-моему, не знает, что сказать. Признаваться, видимо, не хочет, но и понимает, что я пойму всё в процессе.

Глажу её подбородок, провожу большим пальцем по губам, сминая их.

— Позволишь быть первым?

Уголки губ её нервно вздрагивают, и она шумно выдыхает, кивает.

Ох, не ошибся я в ней, и в том, сколько в ней нерастраченной сексуальной энергии.

Куда смотрит её муж?

Я бы её из постели не выпускал, и уж тем более не позволял уезжать от себя далеко и надолго.

Размыкаю её губы и проталкиваю в рот большой палец, скольжу по горячему языку, под завязку наполняясь возбуждением, глядя, как она послушно смыкает на нём губы, сосёт. Потом упираюсь им в щёку, растягиваю, предвкушая, следующее действие.

— Всё, то же самое, Мань, только с членом, — вытягиваю палец и даю ей секунду, чтобы примериться и собраться с духом.

Она обхватывает ладошкой основание, направляя головку в горячий рот.

Первое прикосновение к нежным губам и влажному языку, заставляют меня содрогнуться от прострелившей сладкой судороги.

Как бы ни опозорится и не спустит в первые минуты.

Виляю непроизвольно, чисто на инстинктах, прижимая её голову, в желании продлить это ощущение кайфа. Чувствую, как она упёрлась ладошками в мои бёдра, отпускаю, и дальше она уже продолжает без понукания, держать этот темп.

Вижу, что ей заходит, потому что она быстро улавливает нехитрую технику, прикрывает глаза, и даже тихо постанывает.

Глажу её голову, зарываясь в спутанные волосы, поощряя все её действия, и подбираюсь к пику.

И последняя, и самая громкая мысль в голове, перед тем как я кончаю, то, что Машка, идеальная девственница.

— Нет, Маня не сгодится. Если тебе твоя задница не дорога, то отдай её мне в вечное пользование. Мы же в лес идём! Тебя комары на раз сожрут, — бухтит Женя, который уже полчаса ждёт, пока я соберусь в этот треклятый лес.

Стоило моей ноге зажить более-менее, а синяку сойти, как у соседа сразу же планы нарисовались. Обещал в красивое место сводить в лесу, типа романтики, свидания. Вот только собраться туда оказалось ещё той задачкой.

Стоит, привалившись о косяк дверного прохода в мою комнату, закрыв собой всё пространство, и бухтит, и бухтит.

И каждый раз всё не так.

То майка короткая, то штаны слишком обтягивающие, и всё по той же схеме, и по кругу.

— Слушай, ну я же как-то без тебя ходила туда, не сожрали, — ворчу в ответ, снимая очередной неугодный предмет деревенскому «кутюрье».

Остаюсь почти голой, в нижнем белье, уже и не зная, что надеть, чтобы этот медведь вредный одобрил.

— Маш, а трусы нормальные есть или только вот эти нитки? — прилетает очередное замечание.

Теперь моим стрингам достаётся.

Оборачиваюсь, реально желая подпалить гада взглядом.

А он только ухмыляется, даже в глаза не смотрит. Всё его внимание на этих, как он выразился «нитках».

Вот же медвежина ненасытный, только одно у него на уме.

— Пошёл вон, — рычу, — отменяется наше свидание. Задолбал ты меня!

Женя моментально в лице меняется.

Он и так-то вечно кровожадного бандита мне напоминает со своими зарослями на лице, а сейчас, в чёрном лонгсливе, в карго цвета хаки и высоких ботинках так вообще, головорез, если бы не высшая степень моего бешенства, я бы точно дрогнула.

— Опять на меры воспитательные нарываешься, Мань? Жёсткого траха захотелось?

Язык у него ещё то помело. В выражениях он вообще не стесняется. Всё, что на уме, то и озвучивает.

Морщусь от очередного шедевра, вышедшего из его рта.

— Жень, ты вообще когда-нибудь в приличном обществе жил, или только с орангутангами в зоопарке? — фырчу, натягивая футболку. — Ты вроде взрослый дядя, что за спермотоксикоз у тебя постоянный?

У Жени глаза лезут на лоб, от моих замечаний.

— Ну, ты наглёшь, Язва Леонидовна, — хмыкает он. — Прямо тётку свою напоминаешь, такая же ехидна была. Я о тебе, вообще-то, беспокоюсь. В лес нужно нормально одеваться, а ты привыкла задом и сиськами трясти…

— Да потому что ты достал уже со своими замечаниями, — натягивая отвергнутые им ранее розовые тайтсы, которые специально брала, чтобы йогой заниматься, потом так же остервенело, пялю высокие белые носки и кроссовки. — Я же не говорю тебе каждый раз, когда ты лезешь целоваться, что твоя борода мне всё везде исколола и щекочет.

— Прямо везде? — усмехается в эту самую, свою косматую.

Закатываю глаза.

Кто о чём? А у Жени одно на уме.

— Везде, — не разделяю его сальную усмешечку.

— Ну, хорошо, — кивает, — как только нормальные трусы на тебе увижу, побреюсь.

Недоверчиво смотрю на него.

— Серьёзно?

— Ну а что? Оказывается, колется у тебя там…

— Заботушка, — усмехаюсь я и толкаю его в грудь, чтобы отошёл. — Пошли уже.

Он ловко ловит меня за запястье, перехватывает за талию, и низко нагнув, склоняется следом и припечатывает глубоким и волосатым поцелуем.

Сперва вырываюсь, не могу характер свой побороть, хотя мне его борода особо и не мешала никогда, и пахнет она всегда приятно, чем-то дымным и древесным, скорее всего, парфюм у медведя хороший. Однако надо гнуть свою линию, но очень скоро, начинаю уплывать, от настойчивого скольжения его языка, и вкуса приятного, вроде нейтрального, и в то же время что-то свежее, неуловимое.

Как только хочу ответить и закидываю руку ему на шею, этот вредный медведь отстраняется и смотрит насмешливо, с превосходством.

— Врушка ты, Машка, — крадётся бесстыжей лапищей к моей заднице и сжимает.

— Ты тоже не образец честности, — выбираюсь из его лап, — все мои «нитки», как ты выразился, тебе очень даже заходят.

— Ага, и всей деревне, особенно когда ты выпрешься в каком-нибудь неглиже, — вспоминает, как я вчера за хлебушком сходила.

Он как раз от соседа вертлявого Митяя выходил. Увидел, и давай опять ворчать, что у меня всё напоказ.

Домострой, ёлки-палки!

— Это платье такое…

— Это сорочка для прелюдии, через которую всё видно, — перебивает, складывая руки на груди, тем самым показывая, что ни отступится от своего мнения.

— Деревенщина, — шиплю в ответ.

— Бесстыдница!

— Сейчас сам в свой лес потопаешь.

— Проверим? — заламывает бровь.

Сжимаю губы, чтобы проглотить посыл на хрен, с него станется пронести меня вверх пятой точкой по всем улицам, уже проверено.

— То-то же, — прекрасно видит, что выиграл этот спор, и ухмыляется в бороду свою косматую. И бесит, с одной стороны, а с другой приятно, что мужик, и продавить его не так-то просто.

С горем пополам собрались, попрощались с Туманом, вышли. Время уже за полдень перевалило, а ведь собирались утром по прохладе пойти. Задержались «перебирая» мой гардероб.

Пока шли по улице, с Женей такое ощущение, норовили выйти и поздороваться все соседи.

Нет, я ещё в первый день поняла, что вся деревня в нём души не чает, но честно, масштабов не осознавала. Каждая бабка, что сидела на лавке, каждый ребёнок, что носился по улице, каждый сосед, стоя раком в огороде, в зарослях мальвы, все тут же оживлялись и неслись здороваться с Женей.

— Ты прям местная знаменитость, — не преминула стебануть его.

— Завидуй молча, Мань, — не повёлся он, пожимая очередную протянутую руку какому-то дедку. — А лучше держись рядом, тебе не помешает.

— Можно подумать! Это благодаря тебе, моя репутация испорчена раз и навсегда. И вообще, чего это тебя все так любят? Первое впечатление ты производишь не самое приятное, да и второе тоже.

— Может, потому, что я на людей не наезжаю, — тоже поддевает меня. — А может, я и не стремлюсь производить никаких впечатлений…

— Это заметно, — усмехаюсь я.

Как раз проходим супермаркет, и я ловлю, какими взглядами нас провожают две тётки, о чём-то разговаривающие у входа. С Женей они здороваются с улыбками, на меня же переводят взгляд и тут же заговорщически шепчутся.

— Вот, пожалуйста, — киваю я на них. — Наглядный пример. Наверняка твоя Коза Ностра тощая постаралась.

— Завязывай, Мань, — отрезает Женя. — Я с Ниной поговорил, харе уже эту тему мусолить. А шепчутся они, потому что ты одета чёрт-те как.

И смотрит так строго, что мне даже не по себе становится.

— Да и, пожалуйста, — тут же в позу встаю. — Можешь брать свою Нину и чесать в свой лес. Она наверняка и одевается правильно, и репутация у неё не подкопаешься.

Женя тоже останавливается, сканирует взглядом.

— Маша, что за капризы, блядь? Если не хотела идти, так и надо было сказать.

— А может, это ты не хотел, чтобы я шла? Целое утро посвятил, выбирая предлог, чтобы я отказалась!

— Гонишь, сейчас. Угомонись и пошли, — протягивает свою лапищу, чтобы меня к себе привлечь, но я уворачиваюсь.

— Пойду, если извинишься, — ставлю условие, сложив руки на груди.

— За что? — офигивает он.

— За грубости твои! Мне неприятно.

Сжимает губы, давит взглядом и упрямо молчит, безмолвно выказывая свою позицию.

— Ну, иди ты! В лес! — разворачиваюсь обратно, только сейчас замечая, как народ вокруг нас собрался.

Топаю обратно, чувствуя, как от досады и злости, в уголках глаз собираются слёзы. Ещё и внимание это. Даже дорогу не отслеживаю толком, лишний раз глаза не поднимаю, чтобы не видеть, как ехидно улыбаются люди вокруг.

Вот же гадский медведь! Ни хрена ему не обломится, теперь.

Дохожу до дома и вижу у ворот Жени большую чёрную машину. И как только подхожу к своей калитке, дверца машины тут же открывается, и оттуда выходит высокий мужчина в дорогом и красивом костюме.

— Добрый день, красавица, — снимает с лица авиаторы, и белозубо улыбается мне, и его синие глаза кажутся знакомыми, да и весь его облик напоминает медведя этого гадского.

Киваю, жду, пока он подойдёт поближе.

Он обдаёт меня ароматом своей горькой туалетной воды и явно с интересом смотрит на меня.

Симпатичный и приятно цивилизованный.

Месяц в деревне и я уже забыла, как мужчинам идут классические костюмы и выбритые щёки.

Непроизвольно отвечаю улыбкой.

— Соседа своего не видели? — спрашивает, подойдя ближе, и облокачивается на мою хлипкую калитку. Она тут же протестующе заскрипела, затрещала, предупреждая, что не выдержит такого давления.

Незнакомец намёк понял и поспешно убрал руку, но улыбку не пригасил.

— А вы кто? — наконец обрела я голос.

— Родственник, — ответил он.

— Родственник?

— Ага, брат.

— Похож, — киваю.

— Спасибо, — усмехается. — Так не знаете, куда запропастился Жентяй?

— Знаю, — тяну улыбку. — Коз пасёт. Вернее, одну.

— Коз? — хмурится он, принимая всё за чистую монету.

— Ага. Завёл одну тощую, всё откормить не может.

— Вы шутите?

— Да если бы. Надеюсь, их обоих волки сожрут, — и пока он переваривает этот бред, скрываюсь за калиткой.

— Долго в этой глуши сидеть собираешься? — ворчит по обыкновению брат. — Уже пятый год пошёл.

— А ты долго таскаться сюда будешь, — отвечаю так же, скидывая ботинки. — Или думаешь на сто пятидесятый раз, как ты приехал сюда, что-то изменится?

Мишка смотрит волком, моментально теряя терпение. Малахольный, невыдержанный, даром что младший. Одно слово против ему скажешь, и тут же вспыхивает.

— Да чё ты тут засел? — ожидаемо рычать начинает.

— Тебе, Мишань, какая разница? — продолжаю раздеваться.

Не удалась наша с Машкой прогулочка, разосрались на ровном месте.

Задевает её слава в деревне, ей же самой заработанная, а я виноват. И упрямая такая зараза, ни слова, ни полслова до себя не допускает, сразу в штыки. В постели мне это заходит, потому что усмирять её там я научился, а вот так посреди улицы… Не в кусты же тащить эту язву вредную.

Докопалась до Нинки, ёптить!

Ну, психанула, баба, наворотила дел. Сама же такая же.

Я с Ниной поговорил, вопрос закрыл. Всё, как она и хотела, определился, зачем на пустом месте разводить. Взбесила только своими выпендронами, да народ повеселила. И я как дурак, стоял, ждал, что передумает.

Хрен!

Свалила в закат. Даже не обернулась ни разу. Упёрлась точно ослица, ёшкин кот.

А вернулся, Мишаня нарисовался с очередной миссией по возврату меня в цивилизацию.

— Жень, ну, харе уже? — делает над собой усилие брат, тащась за мной в спальню. — Сколько можно голову пеплом посыпать? Ты реально здесь решил навсегда остаться?

— Неужели, Мишань, ты до сих пор этого не понял? — снимаю штаны и носки, краем глаза поглядывая в окно открытое. Может, заразу эту засеку, а то засела в доме, нос не кажет.

— Терентьев тебя звал на тренерскую, — садится рядом Мишаня, скидывая свой пиджак новомодный и взгляд мой прослеживая, тоже в окно смотрит.

— Гонишь сейчас? — только злит своими заходами.

— Ну чё, сразу гонишь, — комкает пиджак и подрывается с кровати брат. — Такой талант, как у тебя, он же раз в сто лет… А ты…

— Рот закрой, — повышаю голос. — Если не согласен, вали. А если остаться хочешь, больше темы этой не поднимай.

Быстро накидываю домашнюю одежду, наблюдая, как Мишка весь пыжится, чтобы не послать меня.

— Вижу, определился, — не даю накручивать себя. — Тогда переодевайся, дрова нарубишь. В баню сходим, да шашлык пожарим.

С Мишкиного лица всё ещё можно читать все его мысли, но он послушно начинает раздеваться, понимая, что не прогнёт меня.

Ни разу не прогибал и сейчас не получится.

Выхожу, чтобы пыхтение его не слушать.

Достал уже.

Кого другого бы на хуях оттаскал, и пинками прогнал, за то, что лезет ко мне постоянно, слов русских не понимая, но это же брат младший.

Да и нет у нас никого кроме, друг друга.

— А что за красотка вместо бабки вредной живёт рядом? — спрашивает брат, выходя во двор, ожидаемо остывший, и вполне нормально теперь на отвлечённые темы общается.

— Когда это ты приметил её? — от его замечания, в груди неприятно зажгло.

— Да как приехал, смотрю, к бабкиной калитке идёт. Ни чё такая, прикольная, — брат с интересом поглядывает во двор к соседке. — С юмором. Я оценил.

— Ага, юмора у неё хоть отбавляй, — ворчу я. — Через край прям.

Надо же, и перед братом успела жопой крутануть. Когда только?

И ведь Машка вполне во вкусе Михином. Всё как он любит. Всегда западал на таких языкастых да наглых. И блондинки у него сплошь.

Вот кто бабник, так это брат.

Ни разу женат не был, за свои тридцать годков. Да что там, серьёзных отношений по пальцам одной руки пересчитать можно.

— Не рекомендую, — выдаю коротко. — Если нацелился уже.

— Что так? — и глаза ещё большим интересом горят, и жар под грудиной у меня расползается.

— Ничего, — не желаю обсуждать Машку и все её заебоны. — Я сказал, ты услышал.

— Ага, — хмыкает, и вижу, что всё наоборот понимает.

— Харе, пялится. Вали в поленницу.

И пока он там дрова рубит, я предпринимаю, попытку поговорить с этой заразой.

Намерен даже извиниться, чего уж. Может, и перегнул палку.

Она-то тоже хороша, на эмоции на раз выводит. Ну, что-то беспокоит меня тот факт, что она в доме засела безвылазно, может, случилось чего.

Туман весело трусит за мной, когда видит, что я к соседке собрался. Поди, надеется, что перепадёт чего вкусного. Я бы тоже не отказался, но в такую удачу, что Машка всё забыла, я не верю.

Но как только ступаю на соседнюю бурьян-территорию, калитка открывается, и входит Машка, а за ней Короб младший тащится, и тележку её обугленную волочёт с флягой, и таким подобострастным взглядом её зад оглаживает, как слюни у него не капают.

Она так и не переоделась, в лосинах своих розовых шастает, только футболку подвязала, чтобы наверняка, блядь, всё видно было.

Замираем все вместе. Даже Туман стойку делает.

Меня захватывает какой-то бурный шквал эмоций. Никогда не был подвержен импульсивности. Ну, чёт смешалось всё.

Утренний Машкин концерт, приезд брата и его намёки. Короб-младший с его сальными гляделками. Всё как-то неожиданно за живое меня задевает.

Первой отмирает Язва Леонидовна.

— Чего надо? — добавляет градуса в мой кипящий котелок своей грубостью.

Пашка тоже отмирает, оттерев ладонь о штаны, притягивает.

— Здоров, Никитич!

Смотрю на его протянутую ладонь и явственно чувствую желание убивать.

— Здоров, — сжимаю в ответ его пальцы, и Короб тут же стонет, потому что не контролирую силу и жму от души.

— А! Ты чего, Никитич?

Машка продолжает молчать и настырно смотреть из-под бровей, в глазах так и читается «Выкуси!», ещё и губищи свои кривит.

Вот же язва!

Ладно, хер с тобой, золтая рыбка! Поиграть на нервах моих решила.

— Ничего, — отвечаю обоим, и не глядя, валю восвояси.

Заебись!

Теперь ко всему прочему я ещё и ревную эту вредину жопастую.

Ну, нахрен!

Надо самому, забор ей поставить и, чтобы и не видно и неслышно было.

Только с сожалением осознаю, что и самый высокий забор не поможет уже.

— Let's come together right now, O yeah, in sweet harmony[1], - весело подпеваю сладкоголосым британцам, нарезая помидор, закидываю его в разогретую сковородку.

Щас такой завтрак забабахаю!

М-м-м!

Пальчики оближешь!

Лёшкино наследие, все эти электронщики восьмидесятых. Он очень любит, слушает постоянно, вот и я втянулась.

Туман, видя моё приподнятое настроение, переминается с лапы на лапу, по обыкновению уже, притащился за вкусненьким.

— Подпевай, Тумаша, — продолжаю пританцовывать у плиты, помешивая скворчащие помидоры.

И вроде особо и повода нет, веселиться, но почему-то чувствую странный подъём. Хочется деятельности, активности.

Туман меланхолично смотрит на меня своими грустными глазами, и, естественно, ни звука от него не дождёшься, а мог за вкусняшку и тявкнуть хоть, весь в своего хозяина упрямого.

Перекосило вчера медведя, когда он увидел меня с пареньком, по-моему, его Пашей зовут. Привязался ко мне на колонке, когда я набирала воду в свою подкопчённую флягу, предложил помочь, смотрел так восторженно, в отличии Жени, который только и умеет, либо хмуро молчать, либо пошлить, разбивая меня, точно тушу телячью, на отдельные части тела.

Мне приятно стало, особенно на фоне нашей размолвки с соседом, позволила помочь себе.

Что такого?

И нечего было так злобно смотреть. Плохо бы знала, подумала, что ревнует, так глазами из-под бровей своих сверкал. Такое ощущение, был готов убивать.

Вот брат у него другое дело.

Вежливый, обходительный. Красавицей называет в противовес чей-то Язве.

И лицо гладко выбрито, и улыбка приветливая.

Инь и янь просто, а не братья.

Пришёл вчера, представился, на шашлык пригласил. И всё бы нечего, можно было бы сходить, но как вспомнила взгляд Женин, и шашлыка резко расхотелось.

Я вежливо отказалась и завалилась на тёткину перину, залипнув в очередной любовный роман, которых накачала в электронную книгу, несколько десятков.

А на утро меховой будильник притащился, требуя свою порцию гречки, пришлось вставать.

Делать нечего, сама приучила.

Чёрт, задумалась, и помидоры немного подпалила. Переделывать неохота, и так сойдёт, сейчас ещё укропчиком, стыренным из медвежьего огорода, приправлю, и отлично будет.

На моём крыльце давно стоит старый тёткин стул, заменяющий мне столик, на нём в выцветшем бидоне — букет ромашек, ещё живых, но местами уже подвявших. На сидении как раз остаётся место для моей тарелки и кружки.

Рядом на рассохшихся досках крыльца, стоит миска Тумана.

Здесь же домотканый коврик и лохматая подушка, в причудливой меховой наволочке для меня.

Накладываю полную миску псу, его любимой гречки, ставлю на импровизированный столик свою подпалённую яичницу и кофе. Он растворимый, и по вкусу так себе, зато вид на рассветное розовое небо, пение птиц и свежий аромат утреней росы, компенсируют все недочёты.

Только собираюсь приступить, как калитка в соседних воротах открывается, и вбегает бодрый и взмокший… Михаил.

У них это семейное, не парится по поводу одежды?

Миша без футболки в одних коротких шортах, и всё его красивое мускулистое тело напоказ.

И если Женя — это медведь, массивный и заросший, то Миша, скорее всего, тигр. Грациозный и гибкий, и не такой волосатый, как его старший брат.

Но не так завораживает, как он.

На медведя, когда впервые увидела его торс, я смотрела, не отрываясь, а тут.

Ну да, хорош, и что?

Туман тоже замечает внезапное появление Михаила, прерывает трапезу, и даже слегка хвостом вертит, и, видимо, посчитав, что миссия выполнена, и это не хозяин, чтобы перед ним метать бисер, опять принимается за еду.

— Да, Туман, от голода ты не помрёшь, — усмехаюсь я, продолжая наблюдать, как младший брат соседа, немного побоксировав, привалился спиной к стене веранды и, отирая пот со лба, пьёт жадно воду.

Я резко утыкаюсь в тарелку. Ещё не хватало, чтобы он заметил, как я его разглядываю. Но как назло, падает вилка, поднимая её, толкаю стул, разливается кофе прямо в тарелку с моей божественной яичницей.

— Етижи, мать их, пассатижи, — вспоминаю любимое Женино ругательство и пропускаю появление причины моих траблов.

— Доброе утро, красавица!

— Ага, — рычу, я, и, видимо, очень злобно смотрю, потому что лучезарная улыбка Михаила тает.

Красивое лицо немного вытягивается, но глаза смотрят с тем же интересом.

— Завтракаешь? — старается держать марку, хотя глядя на мою тарелку, понятно, что это есть, нельзя.

— Пытаюсь, — выдыхаю раздражённо, представляя весь фронт работ, который нужно проделать заново, и даже вид на небо, и пение птиц, и запах, мать его, росы, не спасут этот завтрак.

Потом я вспоминаю, что выперлась на крыльцо в пижамных шортах, и тонком кардигане на майку, и тут же свожу полы кофты на груди.

— Вкусно, наверное, — продолжает Михаил и пялится именно туда, поигрывая напряжёнными мускулами, постоянно перетягивая на них моё внимание.

Трудно не смотреть, когда рядом такие плечи, и грудные мышцы и пресс…

А он что подкатывает ко мне?

И догадка вдруг опаляет меня.

Так, он ещё и вчера, мялся, зазывал. Я думала по-дружески…

А вот интересно, раз он такой деятельный, получается, медведь ему о нас ничего не рассказал, или дал просто так зелёный свет?

— А где Медведьевич? — спрашиваю, решив встать и руки на груди сложить, но этим только ещё больше привлекаю к ней внимание.

— Кто? — хмурится Михаил, и наконец, поднимает взгляд.

Ещё одна семейная черта. Интерес к женской груди. К моей в частности.

— Евгений, — поясняю я, не ведусь на его улыбочку, сперва показавшейся мне открытой, а после моей догадки, лукавой.

— Медведьевич, — усмехнулся он, на миг, утратив образ соблазнителя и став намного симпатичнее, именно таким он мне и казался, пока не начал свой пикап.

— Как чётко ты его охарактеризовала.

— Ещё бы, — не повелась на его лесть, было бы что сложного.

— Жентяй дрыхнет. Накидался чёт. Он же не пьёт почти, а вчера одну за другой мечет, — болтает Михаил, приободрённый моим интересом. — А ты зря не пошла. Женька знаешь, как шашлык маринует. М-м-м, пальчики оближешь! А как жарит…

Я громко усмехаюсь.

Да, жарить Евгений Медведьевич умеет.

— А чего не пьёт? — стараюсь ухватить интересующее. — Кодировался?

— Да ты что! — отмахивается Михаил и тихонечко так ближе подбирается.

Он что меня в дом загнать решил или что?

И я непроизвольно отступаю.

— Он же с детства в боксе. Профи, талантище, — поясняет Миша, надо отметить, не без гордости. — Поэтому и не пьёт. И меня с раннего детства к спорту приучил…

Миша ловко преодолевает пару ступенек и вырастает передо мной в полный рост, обдавая терпким ароматом своего тела.

— А что ты делаешь? — вцепляюсь пальцами в кофту на груди, словно это последний оплот моей чести.

Миша-тигр смотрит однозначно, с огнём в синих глазах, и сальной улыбочкой.

— Маш, ты такая красивая, устоять не могу.

— Устоять не можешь? — не ведусь на этот бред. — И что? Валяться будешь?

— Да перед такой женщиной и валяться не зазорно, — нисколько не смущает его мой насмешливый тон, и, откинув влажные волосы со лба, Михаил, видимо, решает идти в наступление.

Упирает одну руку в стену, к которой он меня прижимает, второй, проводит, еле касаясь костяшками моей щеки, и смотрит так томно, сразу видно профессионал.

И вот что странно, я не ведусь, вот от слова совсем, не торкает меня, вся эта дребедень из его арсенала для соблазнения.

Зато когда Женя, просто рычал и сыпал ругательствами хриплыми, таяла. И от взгляда его чернющего, и от наглых рук, и губ горячих.

А тут прямо всё мимо.

И не то, что я готова с каждым на кого откликнется моё тело, просто мужчина вон как старается, томный взгляд напустил, на губы мои так смотрит, хотя взгляд явно хочет сползти на грудь, да что там, в ногах валяться готов.

А вот некоторые, просто извиниться не могут.

— Миш, — я аккуратно давлю на его грудь пальчиком, отстраняя его от себя, уходя от наметившегося поцелуя, — если коротко. Не рекомендую. Не потянешь.

И прежде чем скрываюсь за дверями, слышу:

«Вот и Жентяй так же сказал»

Клёв на гадюкинской речке, которую, кстати, тоже называли «Гадючьей», в честь деревни, всегда был отменный.

Естественно, не там, под мостом, где мелко, и постоянно тусуется народ, и не на тихой заводи, в лесу, где мы любили купаться с Туманом.

Место для отличной рыбалки, знал каждый более-менее уважающий себя рыбак в деревне.

И было оно как раз там, где речка делает крюк за лесом и расширяется. Это и есть самое рыбное место. Никогда ещё никто без улова не уходил.

Особенно если по раннему утру, когда окунь начинает активно кормиться, греясь под лучами утреннего солнца.

Помимо окуня, в «Гадючьей», водились: плотва, караси, краснопёрка. По мне, так отличная рыба, вполне годная и на уху, и на жарёху.

— Мы ещё долго тут? — зевает Мишка, совсем не следит за удочкой своей, проёбывая очередной улов.

— Часа два, точно, — отвечаю, стараясь не злиться на этого обалдуя.

На фига потащился за мной?

Ведь так и знал, что будет ныть. Сидел бы с Туманом дома, нет, попёрся, теперь дождаться не может, когда мы свалим.

Мишаня к рыбалке равнодушен, поэтому, когда он поутру вдруг подскочил и изъявил желание пойти вместе со мной, я сильно удивился, но отговаривать не стал. В компании веселее.

Клевало хорошо, даже у этого лодыря, который удочку дёргал через раз, уже в садке плескался приличный улов, а у меня и того больше.

Мишаня вздохнул, закинул в зубы травинку, приосанился, с унынием глядя на тот берег, где такие же ранние побудки ловили рыбу.

— Миша, а ты когда уже свалишь? — без обиняков зашёл я самого главного. — Уже четвёртый день пошёл. Ты никогда раньше так долго без цивилизации не оставался.

— Ой, да ладно тебе, Жентяй, — излишне громко возражает брат, и я шиплю на него, чтобы не орал. — Нормально всё у вас тут, цивилизовано, — делает пальцами дебильные кавычки.

— Ну-ну, — не верю ему, отмахиваясь от назойливых комаров. — Переубедить меня у тебя не получится, можешь забить и валить в город.

Мишка закатывает глаза и зевает в очередной раз.

— Да понял я уже, — бурчит в ответ. — Я, может, подход к соседке твоей ищу. Взаимности хочу.

Скриплю зубами.

Напомнил, блядь, про язву мою. Ведь забыл про неё на полчаса.

Так и не помирились мы с Машкой, после той ссоры и припадка ревности моей, а потом она вообще отморозилась. Говорит сквозь зубы, не смотрит, жопой не светить, одевается нормально.

И поводов-то нет порычать, а потом и наказать её.

Ещё и Мишка со своими поползновениями к ней. Одно радует, с ним она тоже холодна, как и со мной. А бесит, сука, неимоверно, потому что волнует меня вся эта чухня, но ничего поделать не могу, и характер свой преодолеть тоже. Раз морозится, значит, решила закончить наши горячие встречи. И надо бы принять выбор её и успокоится, но не могу. Цепляет за живое, каждый её равнодушный взгляд, каждое слово, сказанное холодным тоном.

Ёб твою мать, неужели так обиделась на ту ссору на дороге? Или ещё чего?

Пойди, пойми этих женщин.

— Может, у неё есть кто? — продолжает Мишаня рассуждать, намного живее, чем рыбачить.

Ловелас хренов! Своих баб ему мало, что ли?

— Муж у неё есть, — вставляю я, краем глаза отслеживая реакцию.

Брат хмурится.

— Хоть бы слово сказала, — бубнит в ответ, — а то не рекомендую, не рекомендую…

— Когда это ты с ней успел пообщаться, — цепляюсь я. — Чёт я не заметил.

— Да после наших посиделок, — не подозревая, какая во мне буря зреет, отвечает брат.

— Прихожу с пробежки утром, а она на крылечке, типа завтракает, вся такая небрежно-мятая, ну знаешь, женщины это умеют. Типа только встала, а сама с причёской и макияжем.

— Угу, — бурчу в ответ, сжимая в руках удочку, прекрасно представляя, какая она вся небрежно-мятая. Сам всякий раз залипал.

— Так вот, — Мишаня прямо в азарт входит, видно, зацепила Маня его. — Сидит вся такая манящая, в пижамке на голое тело, только кофта на ней, и глазками стреляет, думает, я не вижу. Понимаю, ну точно меня ждёт, спецон подгадала. Подкатываю…

Хана моему спиннингу, издаёт последний треск и всё!

Пополам.

Валится из рук.

— А она: «Не рекомендую», «Не потянешь», — растерянно договаривает Миша, провожая взглядом, остатки моей удочки, — сказала бы прямо, что замужем и мужа любит… Жентяй, а ты чего творишь?

— Ничего, — обтираю вспотевшие ладони о штаны и тяну из воды садок с уловом.

Порыбачили, ёпт!

— Слушай, — Мишаня небрежно кидает свою удочку на рогатку. — А может, ты претендуешь? Так я только «за». Ты после своей Сонечки, всё никак остепениться не можешь.

— Заткнись! Рыбу распугаешь, — рычу в ответ.

— Да на хрен мне твоя рыба, Жентяй, — расходится Мишаня, пинает свой садок, и вся им пойманная рыба, радостно уплывает. — Сколько можно, как бирюк жить? Весь заросший в этой глуши? — орёт брат, так что рыбаки на том берегу слышат.

— А сколько можно, ездить сюда, и пытаться меня переубедить? — не остаюсь в долгу.

Глотка-то у меня посильнее будет.

— Ну, вы чего?! — бросают удочки мужики, потому что явно мы своим ором распугали всю рыбу.

— Это мой выбор! Когда ты поймёшь уже это, Миш. Мой, — не обращаю на них внимания и в сердцах тоже кидаю садок в воду, вытряхивая всех своих карасей.

— Охуенный выбор, братишка, — режет сарказмом брат, засунув руки в карманы. — А обо мне ты подумал? Свалил в эту деревню и живёшь припеваючи, соседок шпёхаешь, рыбу ловишь, с навозом возишься, фермер блядь.

— А ты не сопливый пацан, Миш, чтобы я о тебе думал, — складываю снасти, небрежно швыряя всё в рюкзак. — Было время, растил тебя и был с тобой двадцать четыре на семь, а теперь всё. Я не вернусь в спорт, даже на тренерскую, даже в управление. Всё! Так, понятно?

— А как же школа наша? Ученики твои? Мне одному всё вертеть?

— Выходит, что одному, — жму плечами.

— Я понял, Жень, — усмехается грустно брат, внезапно усмирив пыл, и так сочувственно смотрит. — Ты боишься!

Водружаю рюкзак на плечи, оглядывая, всё ли забрали.

— Всё верно ты понял, братишка, — тоже сдуваюсь. — Я пиздец, как боюсь. И заканчивай мне душу мотать. Я не вернусь.

Меня неприятно режет его сочувственный взгляд. Мне не нужна его жалость, но Миша прав.

Никогда не бегал от проблем, всегда стойко встречал последствия. А вот сейчас боюсь. Потому что у каждого есть свой предел. Мне хватило. Лучше так.

Тащимся по дороге домой, молча и понуро.

Мишка в сердцах, забыл удочку, и теперь я лишился двух лучших своих, остались только старые. Ладно, пофиг, куплю ещё.

Позади слышится задорный перелив велосипедного звонка. Оборачиваемся, и почти сразу мимо проезжает Машка на велосипеде.

Где только откапала такую рухлядь?

Недаром «Урал» советский, считается самым не убиваемым великом, всех времён и народов.

Соседка мажет по нам взглядом и мчит мимо, наяривая педалями.

— Ёпт! — присвистывает Мишаня. — Вот это булки!

Прослеживаю его взгляд.

На треугольной сидушке чётко расположилась Машкина задница, в обтягивающих штанах, так выгодно и соблазнительно смотрится, и переход на тонкую талию, до которой достают распущенный светлые волосы.

Просто Эммануэль деревенского разлива.

Брат прав, булки отличные и баба тоже ничего, хоть и с закидонами.

Она бодро крутит педали, всё удаляясь от нас, а я с каким-то нарастающим задором чувствую, как зреет моё раздражение на очередную её выходку. Вот и повод нашёлся эту самую задницу отшлёпать.

— На Машку не смотри и не подкатывай, — решительно говорю брату. — Она моя. Понял?

Мишаня щурится от яркого солнца, складывая руки козырьком, всё ещё смотрит вслед вредной соседке, потом переводит взгляд на меня с одобрением, улыбается.

— Понял, — кивает.

— И вали уже, Миша, всю малину мне обламываешь.

— У вас два участка под боком, вам мало, что ли? — усмехается брат.

— Это такая баба… тут деревни мало будет, если она заартачится, — хмыкаю в ответ, уже предчувствуя, сколько мне понадобится терпения, чтобы вернуть эту заразу в постель.

— Ну, совет, да любовь, — ржёт Мишаня.

— Типун тебе на язык, — сплёвываю.

ВСЕГДА РАДА ВАШЕМУ ВНИМАНИЮ И КОММЕНТАРИЯМ

— Ну, теперь не колется?

— Да не колется, не колется. Очень хорошо!

— Уверена? Тогда давай ещё раз.

— Ещё?

— Ещё, Маня! Хочу ещё!

— А может, передохнём, Жень! Я чего-то не готова на ещё один заход!

— Салага!

— Хвастун!

— Договоришься…

— Иди… плавай дальше…

Откидываюсь устало на спину, трава под тонким покрывалом ощущается тёплой подложкой, так и тянет вжаться плотнее.

Женя размашистым кролем бурлит речку, устремившись к противоположному берегу, я же наплескавшись, решила отдохнуть, тем более ступню наколола о камень острый.

Погода опять переменилась в изнуряющую жару, и жизнь в деревне замерла.

С утра ещё гнали скот, по улицам собирая на выпас, да огороды облагораживали, и поливал, пока солнце не зарядило на полную, а так все работы свёрнуты, до лучших погодных условий. Половина деревни в супермаркете трётся, вторая на речке «Гадючьей» чилит. Мы вот с Евгением Медведьевичем в его секретном месте, в тенистом лесочке отдыхаем.

Туман с нами не пошёл, лениво развалившись под липой в огороде моём заросшем.

Прикрываю глаза, расправив мокрые волосы, и вслушиваюсь в лесные звуки.

Неспешно жужжа, над головой, пролетают толстые жуки, яркие бабочки и деловые стрекозы.

Поют звонко птицы.

Вдалеке стучит дятел.

Тут и вправду чудесное место, недаром медведю здесь плескаться нравится.

Высокие сосны защищают от жары, и от них просто восхитительный аромат хвои, такой, что голова кругом. Насколько хватает глаз, простирается ковёр из папоротника, с проглядывающими синими цветами колокольчиков и белых ромашек. Только у берега песок, а дальше мягкий ковёр из травы.

Просто созвать всех художников мира, раздать мольберты, и пусть рисуют, не зная усталости. В масле, в карандаше, пастели.

Чудесное место, а главное, даже если про него кто и знает, то также знает, что это место отдыха для всеми уважаемого Евгения Никитича и никто не смеет его беспокоить. А я, как мне когда-то и советовали, держусь рядом и пожинаю плоды нашей «дружбы».

Вообще, сосед удивил меня.

Бороду свою сбрил.

Пришёл, повинился, цветочки подарил.

Я, когда его гладкую физиономию увидела, даже зависла немного.

Какой красивый медведь оказался.

Глаза синие, скулы высокие, губы… недопустимо для мужика, да ещё такого грубияна такие губы сочные, чётко очерченные, и нос с горбинкой.

Просто Аполлон.

И как его после этого медведем звать?

Потом правда, выбесил тут же, наворчав, что на велике, который я у Митрича вместе с флягой новой купила, можно и в юбке ездить, чтобы задница прикрыта была. По старой схеме пошёл. Бороду сбрил, а характер гадский никуда не делся. И замашки варварские с ним же, когда я его послала, взвалил на плечо, и в берлогу свою потащил, благо к тому времени брат его уехал.

Ох, и сладко мне было в ту ночь.

Всё-таки странно, что Женя, с его темпераментом, одинок. Даже характер его сварливый я бы стерпела, за то, что он творит с моим телом.

Разве я могла подумать, когда спешила укрыться в деревне от своих печалей, что по соседству будет учитель секса.

Раскрепостил, научил… и приручил.

Мы пока в ссоре были, я очень по нему скучала. Может, не признавала этого даже перед собой, но вот когда «помирились» пару раз, я чётко ощутила, что подсела на него плотно.

Даже мысли дурацкие появились переехать сюда жить, под его бочок.

Развестись с Лёшикой, бросить работу. Сейчас при желании можно зарабатывать и в такой глуши, как «Гадюкино». И пусть не всё прояснено между нами, есть ещё время узнать друг друга.

Глупые мысли женщины с размягчённым отличным сексом мозгом.

Нужна я ему?

Нет, конечно, нужна, для определённого формата, вот такая зубоскалка Машка, соседка, которая всегда готова.

А вот, Удальцова Мария Леонидовна, со всеми своими проблемами и разнокалиберными тараканами в голове, которые бегают, кто вправо, кто налево.

Я свой характер не скрываю, но он спокойно может меня послать, да и я его тоже, а когда будут отношения, это же надо разговаривать, выяснять, терпеть, и прочее.

Какому мужику захочется поменять свободные отношения на обязательства.

Правильно, никакому.

Так что это мечты и бред, моего, опять же размягчённого мозга. Оставим всё как есть и возьмём в моменте по максимуму.

На моё разнеженное тело падают холодные капли.

С неохотой приоткрываю один глаз, щурюсь. Евгений Медведьевич, не церемонясь, вытирается рядом, отфыркиваясь как пёс.

— М-м-м, — протестующе стону, когда он мокрый и холодный заваливается, подпирая могучим плечом, потому что места ему маловато. — Иди на травку.

— Маша, ёпт! Я тебе, что кролик, на травке пастись! — ожидаемо рычит и толкает ещё сильнее, так что мы всё же умещаемся вместе.

— Ну, уж точно не кролик, — ворчу и скидываю его лапищу, которая приземлилась ко мне на живот. — Скорее бычок!

— Ага, а ты моя тёлочка, — усмехается гад и продолжает посягательства на моё тело.

Скинутая ладонь, возвращается на живот и ползёт, прямиком под чашки купального бюста. Притормозить его не получается, потому что, он прижимает мои закинутые за голову руки к траве.

— Ну что ты творишь, Женя?! — шиплю, силясь выбраться.

— Маня, харе ломаться, неужели непонятно, что сейчас мы будем трахаться, — склоняется надо мной и сканирует своими синими глазами.

— А если кто-нибудь увидит? — сдаюсь, прекратив ворочаться, тем более что шершавые пальцы теребят сжавшийся сосок на моей груди, и горячие импульсы бьют чётко в низ живота.

— Кто? — ржёт Женя. — Зайцы, ёжики, комары…

Продолжая удерживать меня, окончательно ворошит мой купальник, и мнёт жадно грудь.

— Ну, мало ли, — ёрзаю от сладкой боли, которая наливается между ног. — Грибник какой… — голос срывается в стон, потому что он наклоняется и втягивает в рот острый сосок, опаляя жаром и влажностью своего рта, и мягко прикусывает.

— Ну, значит, ему повезёт, — продолжает Женя, — ты, Машка, когда кончаешь, так сладко стонешь, что можно и просто слушая в штаны спустить.

— Дурак… — смеюсь, сквозь стон. — А ты рычишь как медведь… От страха можно описаться…

— Ты уж определись, — Женя нависает сверху и стягивает свои трусы, высвобождая напряжённый член, который тут же упруго упирается мне в живот, — кто я. Бычок или медведь.

Инстинктивно облизываю губы, при виде увитой венами махины. Чёрт знает что, но мне даже прелюдия особо не нужна, хочу уже сам процесс.

Выгибаюсь, приглашающее раздвинув ноги, и тяну ниже его плавки, чтобы впиться ногтями в упругий зад.

— Ты развратник, — отвечаю.

— Ещё какой, — довольно жмурится медведь, сдёргивая завязки на моих трусиках, обнажая меня. — Давай, Мань, ножки шире, будем грибников смущать.

Наваливается сверху, водрузив мои ноги себе на плечи, одновременно проникая и наполняя меня собой «до краёв».

Только выдохнуть успеваю, поймав первую дрожь, от распирания, как он накрывает мои губы своим ртом и заряжает на всю катушку, и все мои крики глотает вместе с поцелуями.

Надолго меня не хватает, слишком тесно и глубоко, и, царапая его спину, кончаю, оповестив об этом весь лес в округе.

Женя, довольный и с чувством выполненного долга, переворачивает меня на живот, ставит на четвереньки, и, вдавив ладонь в лопатки, опять входит, и без особых церемоний снова частит по полной программе.

Если здесь и были грибники, то развратом в нашем исполнении они насладились вдоволь.

— Жень, а зачем твой брат приезжал? — спрашиваю, когда лежим, уже утихомирившись, в объятиях друг друга.

— В гости, зачем же ещё, — отвечает сквозь дрёму.

— А я слышала, что он куда-то тебя звал, а ты не соглашался, — допытываюсь.

Реально интересно, чему медведь так яростно сопротивляется.

Чувствую, как тело подо мной напрягается. Молчит, то ли слова подбирает, то ли отвечать и вовсе не собирается.

— Мы не будем это обсуждать, Мань, — наконец выдаёт он скрипуче как-то и стряхивает меня с плеча, садится.

Смотрю на его могучую спину и сгорбленные плечи.

Вот и доказательства, что на фиг я ему не сдалась, стоит копнуть чуть глубже и тупик.

Обидно, чего уж. Так, наверное, устроены все мы женщины, не бывает у нас голого секса, а если бывает, то ненадолго, потом начинаешь очаровываться даже вот такими циниками и гадами, как медвежина эта.

А самое паршивое, что это поведение задевает меня. Он чётко указывает мне границы и моё место, говоря тем самым, то, что я и сама понимала, нет у нас никакого будущего.

Но одно дело понимать, а другое — чувствовать досаду, что так и есть.

— Евгений, а почему в город не переедите? — хлопая глазками, улыбается Алла.

И если я на Машку постоянно ворчу, за её наряды неподобающие, то эта рыжуха переплюнула её во сто крат, хотя бы потому что, под её, так называемым платьем нет нижнего белья. И вся плоскодонная фигура напоказ, вот только смотреть не тянет, как на Машку.

Как её ещё комары наши не закусали, сейчас как раз к вечеру самое время.

Только собираюсь ответить, как вступает Машка.

— А это, Аллочка, тайна, покрытая мраком, — язвит зараза.

И смотрит с вызовом, закусывая ломтиком огурчика.

Да, понял я уже, что задело тебя моё молчание и нежелание про прошлое говорить. Хоть и не морозилась откровенно, а спесь в глазах прочитал.

Ну что сделаешь, если ты на больную мою мозоль наступила.

У нас с Машкой, как всегда, гладко не бывает. Если сладко, то обязательно какой-нибудь треш случится, чтобы не расслаблялись, видимо.

А тут ещё подружки её прикатили, и тоже по старой дороге, по которой Машка в деревню прибыла. И также вызвали нездоровый ажиотаж из-за тачки рыжей Алки.

И как это модная Бэха, вообще проехала по всему бездорожью, что выпала на её холёные немецкие покрышки.

И цвет у неё такой насыщенный вишнёвый. Просто красным, язык не поворачивается сказать. Он именно вишнёвый. Очень приметная тачка. И глядя на поведение этой Аллочки, так и лезет на ум, пресловутое «насосала».

Мы, когда из леса вернулись, неладное заподозрили, когда столпотворение возле супермаркета заметили. Сразу тот день вспомнил, когда добрые жители этой деревни, чуть самосуд не учинили, и Машку в машине замариновали. Прям дежавю.

Но тачку признала Машка, и владелицу, что стояла рядом, пытаясь выяснить дорогу. В общем, насилу отбили у местных, которые теперь воспылали любопытством и любовью к немецкому автопрому, и погнали к нам.

В недрах тачки пряталась ещё одна подруга — Лида. И все они втроём начали трындеть, как только обе вышли из машины, припарковавшись возле Машкиной калитки.

Я здраво рассудил, что мешать не стану, свалил.

Но успел только душ принять и переодеться, как в дверь поскреблись. Думал Машка, но нет, это была рыжая — бесстыжая подружка со штопором в руках и бутылкой вина, и ещё с десятком просьб, помочь их женской компании по-мужски.

Так как Машкина недвижимость вообще не предназначена для приёма гостей, а, особенно заросший и изрытый кротами огород, я решил, как жест доброй воли, позвать кумушек к себе на веранду, чтобы избежать всех этих «открой вино», «разожги мангал» и прочего, что неминуемо посыплется на мою голову, тем более чувствовал вину перед Машкой, что нагрубил в лесу.

Как же я ошибся в своём порыве.

Девочки подвыпили, закусили, и начался пьяный женский, а главное, грубый флирт.

Опять же Машка вредничать не перестала, смотрела исподтишка с затаённой обидой, а подружки её, особенно рыжая, так и норовила, чуть ли не на колени мне пересесть.

И если мне не изменяет память, Машка вроде рассказывала им, что у нас с ней романтик, или это у них в порядке вещей, клеится к мужикам подруг.

— Ой, вы, наверное, спецагент? — вступает вторая дева, которая до этого уже пыталась выяснить, что означает моя татуировка, и как я поддерживаю такую прекрасную физическую форму.

Но эта хоть одета нормально в футболке и джинсах, и не стремится каждый раз дотронуться. Но в глазах тоже стойкий недотрах.

Сюда бы Мишаню моего, вот где ему малина.

А мне чёт как-то не очень.

Смотрю выразительно на Машку, пытаясь взглядом спросить, какого черта происходит, и что с её подружками не так.

Машка только фыркает, руки на груди складывает, и помогать отказывается, вот прямо вижу, как она наслаждается всей этой ситуацией.

Ну, окей! Сами напросились.

— Ага, спецагент! Джеймс Бонд, ёпт, — хмыкаю я и встаю из-за стола. — Заканчивайте и валите на свою фазенду, заросшую. И прибрать за собой не забудьте. А если так чешется, можете по деревне прошвырнуться, поискать, наверняка приключений найдёте.

У всех троих тут же вытягиваются лица, и они как по команде смотрят на тёмный, в вечерних сумерках Машкин огород, а потом на ворота, на улицу, откуда издалека доносится какая-то весёлая песня. Наверное, Колян гужбанит опять.

Контраст налицо.

Но я тут не клоун местный и негалантный мачо, призванный скрашивать женское общество. Я здесь из-за Машки, но ей походу по хрен, и мне тогда тоже эти посиделки никуда не упирались.

— Туман, домой! — раздосадованный, рявкаю на пса.

Он резво подскакивает, так что чуть стол не сносит, под которым лежал, вырывается вперёд меня.

Ухожу в дом.

Вот на хуя мне всё это надо было?

Ведь жил, не тужил. Нет, повёлся на сиськи эти…

— Ты какого хрена грубишь моим подругам? — влетает следом Машка.

Её немного ведёт. Она же целый день не ела почти ничего из-за жары. И сейчас, только пила, хотя подружки её снеди навезли, словно у нас тут в дефиците еда, весь стол уставлен. Вот и захмелела.

Отличная кондиция, кстати.

В этой кондиции женщины прекрасно разводиться на всякие грязные эксперименты в сексе, потому что отпускают себя, но ещё соображают, что делают это добровольно.

Но нам сейчас с ней не до экспериментов, если только групповушку устроить, как по ходу мечтают её подружки.

— А это нормально, что твои подруги в трусы ко мне лезут?

Её глаза тут же сверкают.

Она так и не переоделась после нашего похода в лес, под ярким сарафаном, виднеется купальник, его завязки мелькают на шее и иногда видны на бёдрах, когда он немного натягивается на них.

Хороший купальник снимается быстро.

Она усмехается. Как-то горько.

— Ну а что тебя смущает? Твой брат ко мне в трусы лезет, мои подружки к тебе. Всех всё устраивает, — разводит руками.

— Маня, а я не понял, чего ты разобиделась-то? Я же к тебе не пристаю с расспросами, чего ты от мужа своего сбежала? — прекрасно понимаю, куда она клонит.

— А мог бы, Жень. Может, ответы бы получил, — заявляет эта зараза, и, покачнувшись, важно складывает руки на груди.

— Ты бы прилегла, заноза городская, штормит тебя не по-детски, — делаю шаг навстречу, но она упрямо отступает, выставляя подбородок свой острый.

Понимаю я, чего ей надо. Вот только не уверен, что есть какие-то резоны в этом. Но, наверное, так устроены все женщины, рано или поздно, им хочется прорасти в тебе не только телом, но и душой. В голову залезть, чтобы наверняка.

Но разве это наш случай?

Я так понимаю, что задерживаться здесь она не собирается, а я точно не вернусь в город.

Так есть ли разница, узнаём мы друг о друге больше подробностей, чем надо или нет?

— Хрен тебе! — показывает кукиш, и волосы распускает.

Они рассыпаются слипшимися сосульками по плечам, потому что ещё не высохли до конца. Но ей по фиг, она трясёт ими точно в рекламе шампуня. Гордо выставляет свои сиськи. — Я сейчас пойду по деревне, приключения собирать, по твоему совету.

— Так это я не тебе, а подружкам твоим любвеобильным…

— Только не говори, что тебе не всё равно…

— Маш, ты, конечно, сейчас исполняешь, прибухнув с лихвой. Но мне не всё равно. И никуда ты не пойдёшь, — делаю ещё один шаг к козе этой патлатой.

Но спесь вперёд неё родилась, а ещё и подогретая белым полусухим, так вообще в борзоту невиданных масштабов превращается.

— Только тронь, медвежина неотёсанная, — шипит, глазами сверкая, уперевшись жопой в дверь, и пытается нащупать ручку, и я не успеваю, ей сказать, что сейчас вывалиться на хрен, как она, так и делает, найдя ручку, и неосторожно давит на неё, и, запнувшись о порог, падает на крыльцо.

— Ой!

— Етижи пассатижи, — лечу к ней, но подружки успевают раньше.

— Маша, он, что на тебя посмел руку поднять?

— Маша, ты как?

— Маша, это он?

— Да мы его!

— А ну, молчать! — зычно гаркаю, чтобы прервать это кудахтанье, и одним махом поднимаю Машку и ставлю её на ноги.

— А что вы тут командуете, мужчина? — едко вставляет рыжуха, кривя губы, и уже нет в её голубых глазах той симпатии, что скользила буквально несколько минут назад.

— Да! — поддакивает вторая.

Машка молчит, только задницу потирает.

— Замолкли обе, — опять повышаю голос. — Сейчас собрали манатки и спать к Машке пошли. Если хотите остаться, харе бухать, иначе точно по деревне пойдёте.

— А Маша? — вставляет менее спесивая подружка, потому что рыжая пышет негодованием.

— А Маша, идёт спать в мою кровать, — давлю я взглядом эту заразу, которая опять вякать надумала. — Потому что, если вы не заметили, — повышаю голос, — у нас с Машей отношения.

Ловлю довольный блеск Машкиных глаз, когда она добровольно подходит и обнимает меня за талию, прячет лицо на груди.

Пьянь.

Надеюсь, угомонится после этого.

— И между прочим, чтобы ты знала, Мишаню, я тоже послал, — добавляю, уводя её в дом.

ВСЕГДА РАДА ВАШЕМУ ВНИМАНИЮ И КОММЕНТАРИЯМ НЕ ЗАБЫВАЙТЕ ДОБАВЛЯТЬ КНИГУ В БИБЛИОТЕКУ И ПОДДЕРЖИТЕ ЗВЕЗДОЧКОЙ "НРАВИТСЯ"!

— Короче, Удальцова, мы тут посоветовались с Лидой, мы одобряем, медведя твоего, — Алка закидывает ягодку малины, которую мы натырили у медведя за домом, пока он блаженно спит.

Я ему вчера такой разврат устроила, что он даже утреннюю побудку пропустил. Сама не знаю, что на меня нашло… Вернее, знаю, «белое полусухое» раскрепостило, но дело не в этом, дело в том, как он чётко границы обозначил, и меня в эти границы вплёл. И чего-то меня это так впечатлило, прониклась я настолько, что когда мы в спальню к нему поднялись, я лишь скомандовала «Снимай штаны!» и понеслось.

Сама от себя не ожидала, что я так могу. Медведьевич и подавно. Всё шутил, что будет поить меня каждый день. В общем, в этот раз, я укатала его и горжусь. Стыдно, правда, немного поутру, как вспомнила, что творила, и говорила…

Да и ладно, чего теперь.

— И когда это вы поняли? Когда обе к нему в трусы лезли? — хмыкаю, трепя Тумана по голове.

Он уже позавтракал, и теперь своим долгом считал, меня отблагодарить, напускав слюней мне на колени. Я предусмотрительно бросила на них старое полотенце, и пёс себя не сдерживал.

— Так это же проверка была, — вставила Лидка, отсаживаясь подальше, замечая, что Туман и на её колени зарится.

Особо далеко ей уйти не удалось, у меня всё же не такие хоромы, как у Жени. И так всё крыльцо заняли, поэтому у Тумана есть все шансы.

— И он её прошёл, — поддакнула Алка.

— Чего-то вы в роли очень вжились, — вспоминаю, как вчера жгло ревностью, при виде этих лис, что сладко пели и ластились к соседу.

— Это чтобы наверняка, — опять вставила Алка, облизывая испачканный в ягоде палец.

— А вообще, Мария, могла бы и нам с Лидкой по медведю такому деревенскому найти, — подмигивает она. — Мы тоже не против, всю ночь напролёт орать, как кошки в марте.

— Что? — я покраснела до корней волос.

— Ну, вы хоть бы окна закрыли, — посмеивается Лидка.

— Или орали потише, — поддакивает Алка, издеваясь.

Я замолкаю в ступоре, опять вспоминая любовно-хмельные приключения.

— Етижи пассатижи, — выдаю я, воскресая в памяти весь свой репертуар. И всю эту пошлость слышали мои подруги.

— Да, ладно тебе Удальцова, не грузись, — видит моё смятение Алка. — Мы только самые громкие места слышали…

— Ага, — смеётся Лидка, — почти всю ночь…

— Как ты вообще сегодня ноги собрала, — подхватывает Алка.

— Хватит, — обрываю скабрезные шуточки, а то сейчас дойдёт до похабщины.

Женщины в этом плане хуже мужиков, по себе знаю.

— Завидуйте молча!

— Кто бы говорил «молча», — хмыкает Алка, и они с Лидкой опять прыскают со смеха.

— А вообще, Маш, ты прекрасную замену своему Лёшику нашла, — одобрят Лида, и отходит подальше, потому-то Туман лениво замотал хвостом, томно поглядывая на неё.

— Лидок, ты аккуратно, у меня там крапива, — предупреждаю её.

Она оглядывается, и, опять на последнюю ступеньку запрыгивает.

Туман воспринимает это как знак к действию, и тянет свою морду слюнявую к ней.

— Фу! — кривится Лидка. — Маш, скажи ему.

— Туман! Фу! — командую я. — Иди ко мне!

Он печально глядит в ответ, на голые коленки подруги, и возвращается ко мне.

— Ничего я не искала, — вздыхая, утирая морду псу, полотенцем, а то развесил тут. — Знаете, как он меня изводил поначалу, а потом как-то само собой всё вышло…

Стараюсь выстроить хронологию того, как от бесящего соседа, Медведьевич перешёл в ранг того, кого я ревную, и кто может меня ранить своей закрытостью и безразличие.

Казалось бы, вот только я на него наехала на лесной дороге, и он жёг меня своим взглядом и выводил из себя грубостью, и вот, спустя каких-то полмесяца, я просыпаюсь почти каждое утро в его постели.

Неплохой таймлапс вырисовывается.

У меня в голове прямо картинки замелькали.

— Ну, вышло и вышло, — выводит меня из задумчивости Алка. — Мне вот что интересно. Ты когда осенью в город вернёшься, он за тобой поедет? Или ты тут осесть решила?

Хороший вопрос.

Оглядываю свои владения.

Огород, который захватила буйная растительность, потихоньку подбирающаяся к владениям соседа. Покосившийся и обугленный сарай. Такой же домик.

Ветхие удобства за домом.

Нет, летом всё это можно стерпеть. Летом здесь какая-то особая жизнь.

И лес. И речка.

Да и сама деревня классная, несмотря на первое неприятное впечатление.

Люди отзывчивые оказались, и местами добрые.

И что крыша у дома, всё же, несмотря на усилия папы, в одном месте протекает. И то, что телефон здесь практически не ловит.

Особенно всё это легко переносится, когда вот такой сосед рядом, который и обогреет, и накормит.

А как зимой?

Сюда же денег немерено нужно вбухать, чтобы это хозяйство в божий вид привести.

Да и отношения у нас с Женей больше на курортный роман похожие.

— Не знаю, — жму плечами, загрустив окончательно, видимо, похмелье во мне разгулялось.

Но я опять чувствую, как щемит сердце, о мыслях, что когда-нибудь, нашим бурным отношениям с Евгением, придёт конец.

За мной он точно не поедет. Это я уже поняла. Раз брат родной его не уговорил, я то и тем более не преуспею.

А с другой стороны, я даже не представляю наши отношения не в этой локации.

Я не знаю о нём почти ничего, а он не стремится мне об этом рассказывать, ревностно охраняя эти границы от посягательств. И так, наверное, будет лучше.

— Ладно, хорош, грузится, Удальцова. У тебя ещё пол лета впереди, чтобы витамином ЕБЦ напитаться, — хихикает Алка.

Я тоже усмехаюсь.

— Дура! — толкаю её легонько.

— А Лёшик-то твой, звонил хоть раз? — спрашивает Лида, собирая у крыльца маленькие жёлтые цветочки, что растут здесь в избытке.

Лёшик!

Я практически о нём не вспоминала всё это время, занята была.

А ведь как думала, приеду на лоно природы, в тиши переосмыслю жизнь. Переосмыслила, чего уж там. Одно поняла точно, разводиться нам нужно сто процентов.

— Нет, ни разу, — отвечаю и забираю у неё уже пухлый букет и начинаю плести венок. — Но я ему перед отъездом такого наговорила, что оно и понятно.

— Лёшик твой, в своём репертуаре, — отмахивается от мухи Алка, потягиваясь, и несмотря, что мы выпили уже по чашке кофе, позаимствовав у Жени зёрна и мощности кофемашины, зевает.

Надо полагать, спалось моим подругам, этой ночью, не так комфортно, как мне. Ещё и полночи порнофильм под боком был.

— Если хотел бы, вообще бы тебя не отпускал от себя, и … Ай! Что об этом говорить, — Алла машет рукой, как всегда, заводясь, когда речь заходит о моём муже.

Лёша раздражал её во всём.

Самым первым пунктом было, то, что он меня совершенно недостоин, и он же был основополагающим. И из него вытекали остальные: нежелание иметь детей; эгоистичное существование; равнодушие ко мне, как к женщине.

И я с ней была согласна, по всем пунктам, вот только никогда не понимала, почему её-то это так задевает.

— Ладно, Ал, не начинай, — хмурится Лида, тоже зная отношение подруги к моему мужу.

И что самое интересное, что Алла сама ни разу не была замужем, и отношениями длительными похвастаться не может, но вот посоветовать другим, это, пожалуйста.

— Сами решат, это их жизнь, — примирительно дополняет она, протягивая мне очередную порцию цветов.

— Да, понятно, — ворчит недовольно Алка, сложив руки козырьком, и смотрит на небо, где носятся стрижи.

Несмотря на утро, уже припекает, хотя у меня пока здесь тенёк, но скоро и тут печка будет.

— Только умоляю, не давай ему стомиллионный шанс и не прощай, Маш. Решила разводиться, разводись, — всё же не удерживается она от совета.

— И будем мы три одинокие… — продолжает Лида, тоже без мужа и отношений.

— Не одинокие, — перебивает Алка и гордо вскидывает голову, — а свободные и самодостаточные. Вон, спроси у Удальцовой, кроме фамилии благозвучной, что хорошего ей сделал муж. Добровольное рабство, вот что такое брак. А вот такие отношения, как с соседом твоим, в самый раз.

Хочу ответить, что не такой уж Лёшик и плохой, в конце концов, я сама его выбрала, и никто меня замуж за него выходить не заставлял, а про Женю ещё бабка надвое сказала. Но тут у соседа открывается калитка, и как к себе домой, по двору бодрой походкой чешет тощая Коза Ностра — Нина.

Я при виде неё и её наглости, ну потому что, в деревне уже все осведомлены, что мы с Евгением в отношениях и она лесом, выпадаю в осадок.

— Маш, а это кто? — кивает на непотрошеную гостью Лида.

— Мафия местная, — говорю громко, не скрывая, что вижу её, и откладывая недоделанный венок.

— Как-то она по-свойски к твоему мужику чешет? — тоже прифигела Алка.

— Сама в шоке, — резко встаю, так что задремавший Туман, роняет голову, и обиженно бухтит.

— Прости Туман, — спохватываюсь я и спешу наперерез наглой девушке.

— Эй! — грубо окликаю её, но при виде спешащей меня, она припускает ещё быстрее.

— Эй! — снова кричу, не в силах от возмущения выдать что-то конструктивное.

Перехватываю её у самого крыльца, уже под завязку взбученная её хамским поведением.

— Куда собралась? — преграждаю ей путь.

Рядом тут же встают мои подруги.

— Не твоё дело, — шипит она, оглядывая нас троих.

— Моё, — важно выставляю грудь.

Она смотрит на неё, потом кривит презрительно губы. И свою тоже выпячивает. Она у неё тоже не маленькая, хотя сама худышка.

Ну, тут понятно, предпочтения медведя налицо. Но пока не об этом.

— Отойди, и подружек своих забери, — не сдаётся, эта коза упрямая.

— А в чём прикол, уважаемая, — начинает Алка, — вы с какого перепугу, так бодро в дом к чужому мужчине чешете?

— Ты-то кто такая? — переводит свои тёмные глаза на Алку.

— Поверь, милая, — ядовито улыбается Алка, — тебе лучше не знать, кто я такая.

— Да что ты, — кривит тонкие губы, Нина.

— Женя! — орёт, вдруг задрав голову. — Шлюх своих убери!

— Что! — взвыли мы в один голос, наступая на неё.

И ещё ведь мысль мелькнула, что трое на одну, это как-то неприлично, но эта бесстрашная доходяжка сама напросилась.

— Всем стоять! — доносится зычное позади.

Ну вот, разбудили медведя.

Мне снится Машка, и продолжение того, что происходило накануне вечером. И это прям кайф, потому что во сне ничего не заканчивается, а только продолжается.

Винишко чётко в нужную кондицию попало, и мне пиздец, как повезло, потому что Маша просто, превосходит все мои ожидания, и с готовностью исполняет все мои грязные желания.

Просто золото, а не баба, даже несмотря на всю её ебанцу, которой, конечно, хватает, но вот если она вот так исполнять потом будет, да пусть потешиться. За то, что она творит в постели, за то какая отзывчивая и открытая, на многое можно закрыть глаза.

Даже на наличие мужа, с которым всё мутно.

Не похожа Машка на шкуру гулящую, не стала бы она изменять. Явно там какая-то трагедия по семейным меркам, и в деревню эту рванула тоже неспроста. Всё же надо отдавать отчёт в том, что недвижимость тёткина, за тридевять земель, это херовая мотивация, для спонтанного отдыха. Свинтила она из семейного гнезда, как пить дать, неспроста.

Может, муженёк накуролесил, может, и сама чего учудила, да он не стерпел, потому что, чего-чего, а дури в ней хватает.

Но я всё чаще замечаю, что и дурь эта меня в ней перестала раздражать. Даже жду порой момента, чтобы позубоскалить, нравится позлить, а потом усмирять.

Хер знает как, но она засела в башку мою, и это уже неоспоримый факт, как и то, что она этим начинает пользоваться, как любая нормальная баба, умело манипулируя своим мужиком. И я ведусь. Понимаю это, но всё равно ведусь. Взамен-то больше возьму.

Вот и вчера чётко вывернула ситуацию, как ей надо было, а я даже глазом моргнуть не успел, как уже плясал под её дудку.

Виртуозно, ничего не скажешь!

Потом ещё и в постели верховодила, жрица любви.

Всему, чему обучил за полмесяца, всё выдала на отлично просто. Укатала по полной. Впервые, наверное, в жизни, я засыпал с такой блаженной улыбкой, думая о том, что теперь и сдохнуть не жалко, желательно на Машке.

А вот пробуждение получается неприятным. Мало того что после порносна у меня крепко стоит, а Машка слиняла уже куда-то, так ещё и со двора дикие крики несутся, и вот сразу становится понятно, что секс будет, только иметь будут меня и в мозг.

— Всем стоять, — командуя, выпершись на порог дома, накидывая любимую футболку и подтягивая шнурки на трениках.

Появляюсь я, надо сказать вовремя.

Женская стрелка, как раз в самой активной фазе.

Машка с подружками и Нинка.

И ещё неизвестно, кто кого, потому как Нина баба стальная, хоть и худющая, недаром её Машка Коза Нострой окрестила. Она деревенская, и росла среди трёх братьев, так что драть будет до крови, и вполне может ушатать и всех троих. Она Мане тогда чётко в челюсть зарядила, у той синяк долго сходил.

— Что за канитель с утра пораньше?

— Ни хрена себе с утра, Жень, так-то одиннадцать уже, — ухмыляется Нинка.

— Етижи пассатижи, — выдаю я удивлённо, ни хрена меня разморило.

А всё кудесница моя, Мария, которая на меня сейчас так хитро поглядывает, и подружки её подхихикивают. Рассказала, что ли про приключения свои ночные.

Вот точно язык без костей.

— Не суть, — отмахиваюсь и тру колючие щёки, бля, даже не умылся, на крики эти прибежал.

— Жень, сходи со мной к отцу, — просит Нина, выглядывая из бабского частокола, что чётко блюдёт границы, не пропуская её ко мне.

— Опять забор? — спрашиваю, а самого так и тянет потянуться до хруста в костях.

— Сам знаешь, — бурчит Нинка, злобно стреляя глазками на бабский отряд, явно не в восторге, что её личные проблемы приходится при посторонних обсуждать.

— Пять минут дай, хоть умоюсь, — вздыхаю тяжко, возвращаясь в дом.

Машка тут же следом скачет.

— Жень! А я чего-то не поняла, — стандартное начало. — Чего это Коза Ностра эта, только слово сказала, и ты уже с ней идёшь куда-то!

— Маня, не цекоти, — морщусь я, — мне надо Нине в одном деле помочь.

И пока её лицо вытягивается по новой, и мысли формируются в слова, я сворачиваю в ванную, что на первом этаже, чтобы умыться уже, наконец.

— В каком деле? — возникает эта заноза на пороге.

Я только и успел в лицо воды плеснуть.

— Слушай, Мань, ну это её проблемы, если захочет, сама расскажет…

— Ты издеваешься, Жень? — усмехается Машка, складывая руки на груди. — С чего бы ей мне рассказывать.

Жму плечами, тщательно начищая зубы.

— А ты мне должен сказать, — заявляет и толкает меня в плечо, хмурясь ещё больше.

— Это почему это? — хмыкаю, сплёвывая пасту.

Забавляет своей ревностью.

Тянусь за полотенцем, как раз за грозной фурией, висящее, но в последний момент, она опережает меня, и, сдёрнув его с крючка, протягивает мне, сверкая зелёными глазищами.

Я вот хоть и сыт, а срабатывает, видимо, какой-то рефлекс, тут же тянет заткнуть эту заразу, и поломать её, чтобы не фыркала, а стонала.

Пиздец, я на ней повёрнут.

— Потому что должен, — не находит подходящего ответа.

Вытираюсь, и, откинув полотенце, сцапываю её, прижимаю за талию, такую вредную и насупленную, даже руки не разжимает, но не ломается, послушно замирает.

— Маня, уймись. Это Нинкино личное дело. Там ничего криминального и не надо ревновать. Мне твоя спесь, что тряпка красная для быка. Меня ни одна баба так не вставляла как ты, так что угомонись, — и, не дожидаясь ответа, целую сжатые губы, которые, впрочем, очень скоро раскрываются, как и руки, переползают ко мне на шею.

— Ладно, иди, — выдыхает жарко мне в лицо, когда я отстраняюсь, чувствуя, что ещё чуть-чуть, и пойдём по всем этапам моего сна.

— Ну, спасибо, что разрешила, — подкалываю её

— И скажи ей, пусть себя в руках держит, — наставляет напоследок.

Игнорирую и выхожу во двор.

Нинка, перед Туманом сидит, сюсюкая с псом, бабский десант, стоит чуть вдалеке.

— Пошли, Нин, — зову девушку.

— Туман, дома, — командую параллельно псу, завилявшему хвостом.

Пёс тут же приземляет свой лохматый зад, и с тоской смотрит на подружек Машки.

— Потерпи, дружище, я же терплю, — понимаю, чувства пса.

И пока дамы за спиной фыркают и шипят, прекрасно понимая, что мой посыл для них, мы с Нинкой, выходи за калитку.

Давно это дело было.

Приехали в деревню два друга, сельское хозяйство поднимать, колхоз местный укрупнять, трудовые подвиги совершать.

Деревня тогда молодая была только пару улиц, почти везде новый сруб стоит, не разделённый заборами. Ни огородов как таковых, ни хозяйств.

Выделили друзьям дома рядом стоящие, и один большой участок, мол, сами поровну поделите.

У одного друга на тот момент уже жена была, беременная, второй пока одинокий был. Вот и решили они, что семейному, чуть больше участка отдать. Дети, и хозяйство, соответственно, и места требуются больше. Так и повелось. Поставили между участками невысокий штакетник и зажили припеваючи.

У холостого, быстро семья образовалась, из здешних деревенских, и потомством обзавёлся тоже скоро, трое пацанов погодки и дочь.

Семья растёт, хозяйство тоже. И решил как-то он, помня старый уговор, к другу обратится, мол, договаривались же, мне бы как раз бы под картошку эта пара соток.

Призадумался друг, про уговор-то он помнил, но вот как же неохота было расставаться с этим небольшим клочком возле забора, там у него как раз малина росла. И всё у него складно на участке, тут малина, тут картошка, тут цветочки для жены и дочки, там укропчик и петрушка, а у соседа всё намешано, морковка теснит огурцы, помидоры лезут на капусту, дорожки еле угадываются. Ребятня порой носится по грядкам. В общем, решил он вид сделать, что не помнит ничего, и отказал другу.

С тех пор дружба закончилась и началась вражда, которая тянется по сей день.

Чего только бывшие друзья друг другу не делали, и штакетник ломали, и мусор к соседу забрасывали и урожай портили.

Чем дальше, тем принципиальнее становилось дело, и ненужнее эта пара соток.

У одного жена не выдержала, сбежала в город вместе с дочкой, оставив его. У другого, дети выросли, разъехались, жена умерла.

Уже никому из них эта пара соток не нужна, но раз в пару месяцев стабильно, кто-нибудь из бывших друзей, молодость вспоминает и соседу пакость делает, и будоражит всю деревню.

Вот и сейчас, когда подходим к дому отца Нины, сразу замечаем развёрнутые военные действия.

Илья Семёнович, её отец, стоит возле покосившегося штакетника, с двустволкой старой, весь патронами обвитый, и держит на мушке соседа своего Андрея Петровича.

Вокруг народ, кто семечки лузгает, кто разговоры травит, особо никто не волнуется, даже сами зачинщики беспорядка.

Все привычные, их спор, в анналах истории «Гадюкино», поэтому ничего сверхъестественного.

Честно, я и сам, особо не удивлён, побывав на таких разборках уже несколько раз. Сейчас поорут, пошлют друг друга, и дальше жизнь пойдёт.

Подходим ближе, прислушиваемся.

— …ты в этом году, викторию подкармливал? — спрашивает Петрович, привалившись к черенку лопаты и очень расслабленно чувствуя себя, находясь на мушке.

— А как же! Видал, какая уродилась, не то что твоя, — хмыкает Семёнович, обводя винтовкой свои угодья.

Нет, ну, могут же нормально общаться, пусть не без издёвок, но всё же.

— Пап! — подходит Нина к отцу.

— О! Подмога подоспела, — усмехается Петрович. — Нинка, он же тебя на городскую променял, — посмеивается он в свои седые усы.

— И что? — вступается за дочь Семёныч. — Как это помешает ему тебе морду начистить, за твои злодеяния.

— Пап, а это обязательно? — Нина игнорирует ядовитые замечания соседа, кивает на двустволку.

— Пусть держит, не убирает, — встревает Петрович. — Пусть даже пульнёт. Я уже за участковым послал. Чтобы тебя посадили уже, пердун старый.

— Действительно, Илья Семёнович, — тоже не обращая внимание на Петровича с его замечаниями, — может, не стоит.

— Женя, да посмотри, что этот сморчок старый учудил, — возмущённо трясёт ружьём Семёныч и стучит ногой по чему-то деревянному.

Смотрю вниз, и в ботве картошки, отчётливо вырисовывается гроб. Кустарно сколоченный, не обработанный, но как есть гроб.

В толпе раздаются смешки, я честно, охреневаю.

Петрович, между прочим, как раз плотник.

Перевожу свой взгляд на него с немым вопросом.

— Ты, Женя, лучше вот сюда посмотри, — кивает он, и я только сейчас замечаю, что с лопатой он неспроста, и там, где у него малина, характерная яма вырыта, метр на два.

Охреневаю в очередной раз.

— Вы совсем оба ебанулись, — не сдерживаюсь в выражениях.

— Ну а что он думал, я ему прощу, то, как он меня предал, — брызжет слюной уязвлённый Семёныч, утирая одной рукой лицо и лысину, вскидывает по новой ружьё.

— Давай, давай! — тут же орёт Петрович, — могилу для меня уже ты вырыл.

— Да я тебя ещё и в гроб твой же уложу!

Они начинают орать и сыпать угрозами, я пытаюсь вклиниться между ними, Нина хочет оттащить отца, толпа рядом ни хрена не помогает, только охает.

— Пусть, пусть стреляет! — орёт, потрясая лопатой, Петрович. — Зажал две сотки, простить не может.

— И выстрелю, — угрожает Семёныч, пытаясь вырвать ружьё у Нины. — И кто ещё зажал!

Мне это быстро надоедает. Я беру этот злосчастный забор, который стоит то еле как, валю его. Он весь гнилой, идет, как по маслу, тут же пахнет мокрой землёй, несмотря на солнцепёк. Валю его на картошку к Семёнычу, они с Ниной, еле успевают отпрыгнуть.

— Что, Женя, предлагаешь жить, как ты со своей соседкой? — ржёт Петрович. — Да только Семёныч не девица, ночами не согреет.

— Харе зубоскалить, — рычу, отряхивая руки, и взмокший лоб. — И больше, чтобы никто имя Машки всуе не трепал, понятно. Не ваше дело.

В толпе раздаются одобрительные шепотки.

Устроили, ёпт, представление.

— Конечно, Машку нельзя, а то, что ты мою дочь пользовал, а потом бросил, — вставляет обиженный Семёныч, пытаясь подцепить забор, но я решительно наступаю на него.

— Твоя дочь тоже не хило набедокурила, и она умеет говорить. Если у неё есть претензии, сама мне скажет. А вы, — обвожу обоих взглядом, пытаясь вложить в него максимум того бешенства, что сейчас кипит во мне. — Ещё раз, я узнаю, что срётесь из-за этого забора…

— Да ты уже, итак… — недоговаривает Петрович, оступаясь, падает в яму.

Все, кто рядом, в том числе и я, спешим к нему.

Он лежит присыпанный землёй, зажмурившись, прижимая лопату к себе.

— Ты как, Петрович? — спрашиваю склонившись. — Жив?

— Вот так Женя, живым в могиле побывал, — тянет он жалостливо, не открывая глаз.

— Давай сперва лопату, потом тебя вытащу, — протягиваю руку и пытаюсь плотнее встать, по осыпающейся земле.

— А может, так и надо, — он словно меня не слышит, — оставь меня здесь. Меня все оставили, Ирка с дочкой сбежала, друг родной из-за клочка земли, врагом стал. Бери, закапывай, — протягивает мне лопату.

Бабки позади, причитать начали, точно на похоронах. Я на них строго глянул, и говорить ничего не пришлось.

Цирк, да и только.

— Свою землю завещаю соседу моему Усольцеву Илье Семёновичу, — продолжает исполнять Петрович, и сам себя землёй присыпает.

— Ты чего удумал, Петрович, — к могиле… тьфу ты к яме подходит Семёныч. — Да не нужна мне твоя земля, мне своей за глаза.

Я возношу очи горе.

Вот и на хрена тогда вообще весь сыр-бор городить было.

— Верни, Жень забор на место, хрен с ним, — просит меня и машет на Петровича. — Раньше принципиально было, а сейчас… на что мне? Сыновьям не надо. Нинка самостоятельная у меня…

— А вы без драм не могли всё это вот так решить, — ворчу, помогая вылезти Петровичу из ямы.

— Много ты понимаешь, — хмурит свои кустистые брови Семёныч. — Ты вон своей соседкой командуй. И кто бы говорил без драм…

— Папа, — пытается перебить его Нинка.

— Сам-то, чего в нашу деревню слинял, — не обращает он на неё внимания. — Не из-за драмы ли?

— Пап! — давит Нинка сквозь зубы.

Смотрю на неё.

— Отомстила? — спрашиваю, понимая, что моё личное не только её отец знает, но и вся деревня уже.

— Прости, Жень, — поджимает губы, отводя взгляд.

— Ладно, Евгений, не дуйся, — тут же подхватывает Петрович, уже передумавший помирать, — пойдём, я тебе наливочки организую.

— Нет, спасибо. Сыт по горло, — чеканю слова, разворачиваясь на выход.

Как раз к месту событий спешит Илья Фёдорович.

— Усольцев, Корнеев, вы опять? — орёт с ходу, пытаясь отдышаться, и обмахивает себя папкой.

— Да всё нормально, Илья, пойдём, с нами мировую разделишь, — разводит руки Петрович.

— Так, а забор то где? — оглядывается он по сторонам.

— Да на месте, пошли.

Прохожу мимо зевак, которые тоже начинают расходиться, их выпить не зовут, представление окончено, ловит нечего.

— Жень, подожди!

Оглядываюсь, не сбавляя шага.

Нинка силится догнать.

— Ну, Жень!

— Нин, отвали, а.

— Да ладно тебе, — всё же цепляет за руку.

Торможу.

— Ну, прости. Зла очень была на тебя, за выдру твою городскую.

Молчу. Сказать тянет многое, но в основном непечатное.

— Ну, Жень, — тянет за футболку, старясь прижаться, — я могу и по-другому прощение попросить.

— Руки убрала, — рычу не хуже Тумана, когда он чует незнакомца.

Ника досадливо поджимает губы, разжимает пальцы.

— Ну и вали, — выходит из неё совсем по-детски.

— Ну и валю, — разворачиваюсь и продолжаю путь.

Во дворе неожиданно тихо. Неужели женский десант слинял?

Оглядываюсь, и точно тачки нет, ничто не нарушает тишину.

Захожу в дом.

Слышу из кухни песню знакомую, опять из репертуара восьмидесятых.

Заглядываю туда.

Машка у плиты стоит, одновременно поёт, готовит, скармливает туману обрезки овощей.

И так мне становится хорошо.

Вся эта канитель с забором, и мутная месть Нинки, всё лесом.

В моём доме вкусно пахнет едой, и красивая баба под боком, и может это примитивно, но все мы из базовых инстинктов состоим.

— Маш, а я, по-моему, про форму одежды в моём доме, тебе говорил уже, — оскаливаюсь и иду на неё.

— Чего-то я не уверена, Жень, насчёт этого праздника вашего, — задумчиво тяну, разглядывая исподтишка, как он копается в огороде, стоя в теньке на крылечке его дома.

По пояс раздетый, точно не сорняки рвёт, а оригинальный стриптиз мне показывает. Мышцы так и катаются под загорелой кожей, то напрягаясь, то расслабляясь.

И тело моё разнеженное и сытое, снова начинает отзываться, на эти визуальные этюды.

Медведь из меня, какую-то нимфоманку сделал.

Вот вижу его плечищи, и сразу же флешбэки, как я в эти плечи, ногтями скребла. Или торс рельефный, поросший тёмной шкурой, и тут же на языке вкус и аромат его.

Распрямляется, руки отряхивает, а я зачарованно на пальцы его длинные смотрю.

Он замечает, на раз считывая все мои эмоции, и довольно ухмыляется.

— Маня, ну, может, ради разнообразия, вылезем из койки?

— А стОит? — не теряюсь я.

— Ещё как стоИт, — ржёт Женя.

— Дурак, — закатываю глаза, но честно, он мне такой нравится.

Расслабленный балагур, пошляк немного, и, несмотря на нашу полную физическую совместимость, он может поддержать любую тему, и с ним всегда есть о чём поговорить.

А ещё, он кайфует от моей готовки.

Вот Лёшик, её редко предпочитал, всё по ресторанам таскался, даже комплекс во мне зародил, хотя готовить меня учила бабушка, и я очень люблю кашеварить на кухне, и сейчас прямо душу отвожу. Всё, что не сотворю, всё ему нравится, всё нахваливает.

Вот и сейчас на плите отдыхает целая кастрюля борща, в духовке доходит пирог с ягодами, а в холодильнике нарезанный уже салат.

И была бы у нас полная идиллия, если бы в голову мою однажды закравшись, не укоренились мысли, что мы друг друга не знаем, по сути.

Вот кто он для меня?

Сосед Женя, в прошлом, как я знаю, спортсмен, боксёр, у него есть брат и у него пожизненный почёт в деревне «Гадюкино».

А, ну да, офигенный любовник, это же прямо в первую очередь.

А какое мнение у него обо мне, интересно?

Что я вертихвостка, и слаба на передок, раз мужу своему изменяю, мягко говоря, легкомысленная особа, с которой можно и лето скоротать, и не быть ничем обязанным.

Ну а что? Он мне ничего не обещает, в любви не клянётся, и даже его признание, что его прёт только от меня, ничего особенного, по сути, не означает.

Самой противно, но меня это задевает. Я хочу относиться к нашему союзу несерьёзно, как в самом начале, и не могу. Меня задевает его нежелание делиться какими-то подробностями своей жизни, и, более того, он не спрашивает меня и о моей.

Мы просто проводим время вместе… окей, проводим его очень хорошо, а когда надоест, расстанемся.

И меня с некоторых пор это очень тревожит. Я гоню все эти мысли, и чисто по-женски, уловками пытаюсь привязать.

Вот готовлю, помня старые заветы про желудок мужчины. Знаю, что глупо, а поделать ничего не могу.

И сегодня тоже, пока нежились в кровати, стала выпытывать, чего бы он хотел на обед, и всё по его заказу, точно жена ему, только напрокат.

Откидываю все эти мысли, а толку?

Стоит ему что-нибудь сказать нежно-медведское, в своей манере, похвалить или комплимент сделать и я таю. И хочется мне большего, тянет сердце тоской.

Дура, я, короче.

Влюбилась в медведя этого гадского.

И что с этим делать, ума не приложу.

— Чего призадумалась, Мань? — за своими раздумьями не заметила, как медведь подкрался.

Стоит, упёршись на вытянутые руки по бокам от меня. Весь горячий, остро пахнущий потом, вперемежку с туалетной водой своей дымной.

Мне нравится.

Как удержаться и не прильнуть к нему и не потереться как кошка.

— Тебя так пугает сельский праздник?

— Ага, — хмыкаю и стараюсь отключиться от изводящих мыслей. — Вдруг мафия нагрянет. Опасаюсь.

Прищуривает свои синие глаза, и, кажется, сейчас поймёт о чём думаю, а потом обсмеёт, мол, я же про мужа твоего не спрашиваю, вот и ты не лезь.

Но в следующее мгновение он белозубо и широко улыбается.

— Не дрейфь, Маруся, со мной же будешь, — и склоняется ещё ниже, пока кончиком носа не касается моего и не трётся им.

— М-м-м, телохранитель? — усмехаюсь, изящно изгибаясь, так что незастёгнутые полы рубашки, расходиться на моей груди.

— Ещё какой, хранитель, — довольно хмыкает Женя, ведя пальцами по шее, спускаясь в ложбинку, между грудей.

— Мне вот интересно, — пытаюсь вернуть его внимание, а то лапы уже добрались до горячо любимых медведем моих частей тела.

— М-м-м? — делает вид, что слушает, а сам по одной пуговке расстёгивает.

— С чего это тебя здесь все так любят? Ты же тоже сюда переехал, нездешний, а народ прямо благоговеет?

Женя заканчивает мою распаковку, разводит полы рубашки. Под ней у меня только стринги. Нитки, так высоко оценённые когда-то медведем.

— Что за странные вопросы, Маня? — его голос приятно царапает мой слух, появившейся хрипотцой.

Он поднимает, наконец, на меня глаза, уже тёмные, жадные.

— Разве не понятно? — продолжает. — Я просто хороший человек.

— Ты? — прыскаю я, замерев перед ним, потихоньку начиная плавиться, ощущая нежной кожей его жар. — В какой вселенной?

— Вот ты язва, Маня, — криво улыбается Женя, — мало я к тебе воспитательных мер применяю? На свидание вот зову, на танцы.

— Не знала, что медведи умеют танцевать, — снова стебу его.

— Ну вот сходишь со мной на праздник и узнаешь, — заявляет он.

Запахиваю полы рубашки прямо перед его носом.

— Окей. Тогда секс по итогам свидания, — и складываю руки на груди.

Он досадливо сжимает губы и вроде хочет настоять, но потом принимает правила игры.

— В конце концов, я всегда могу подпоить тебя белым полусухим, — хмыкает он, ловко уходит от моего толчка.

— Иди ты Женя… в душ, а то обед стынет, — кидаю ему уже в спину.

Тоже мне остряк!

К вечеру немного затянуло тучами, но дождь так и не случился, хотя со стороны леса доносился душный влажный воздух, и в округе кружили просто тучи комаров.

Мы, как всегда, долго собирались, выбирая из моего гардероба, подходящий наряд, для сельской пати.

Провозились, потому что поругались, не сойдясь во взглядах на современную женскую моду.

Потом бурно помирились, нарушив условия договора, и раздобревший Евгений Медведьевич, дал добро на леопардовое платье на запах, с, как он выразился, «опупенным» вырезом на груди.

Сам-то он не особо парился, приодевшись в свободную рубаху и такие же брюки, на ноги напялил мокасины.

Насилу вышли и, конечно, попали под комариный десант, а потом ещё и под дождь.

Офигенное свидание!

Я вся чесалась и была мокрая, одно утешало, Медведьевич был в таком же положении.

Фары машины ослепили нас, появившись и вспыхнув так внезапно, что показалось, и сама машина сейчас тут же наедет. Даже Женя не совладал с собой, и, прижав меня к себе, резко отскочил в сторону.

На самом деле, прошло ещё полминуты, прежде чем серый внедорожник, поравнялся с нами, и столько же, чтобы я его узнала.

— Жень, отпусти, — судорожно забарахталась я в руках медведя.

— Ты чего, Мань? — руки он разжал, и выражение лица моего тоже считал, как раз под фонарём стояли.

Машина притормозила ровно перед нами, и в тот момент, когда я, наконец, высвободилась из рук Жени, но обольщаться, что наши обжимания остались незамеченными, не приходилось.

— Ничего, — вздохнула обречённо, — муж мой приехал.

Дверца открылась, добавляя света из салона машины, в сумерки вечера.

— Мария, это кто такой? — строго спросил Лёшик, разглядывая нас с Женей.

— Евгений, ты как почётный житель деревни, что думаешь по этому вопросу?

Оглядываюсь невидяще по сторонам.

Ни хрена я не думаю по этому вопросу, потому что все мои мысли только об одном, и никак не про это нелепое ежегодное собрание деревни, когда приезжает сам губер области, которого я как-то спас, когда он заблудился в лесу.

Ну как спас…

Просто Виктор Сергеевич, это интерпретирует так. На самом деле всё случайно вышло.

Я тогда только переехал в Гадюкино, тропы в лесу прокладывал. В своё время служил в тайге и научился ориентироваться на местности. И, так сказать, развлекался, время убивал.

Гадюкинские леса — это, конечно, не дремучая тайга, но мест интересных и удалённых, тоже хватает.

И незнающий, и неподготовленный человек, если полезет, то обязательно заплутает. Вот и Виктор Сергеевич, заплутал, решил выяснить обширность и глубину вверенной ему местности. На тот момент, когда я его нашёл, он уже сутки плутал по лесу, уничтожив все свои припасы.

Салага!

А ведь ходил почти рядом, несколько метров бы уклон сделал, и как раз на деревню бы вышел, но повезло мне.

Радости его не было предела, чего он только мне не обещал, пока я его вёл в нужном направлении, а в итоге назначил почётным жителем деревни, со всеми вытекающими последствиями.

Местные восприняли это по своему, и стали считать меня неким наместником губернатора, и теперь каждая хрень не обходится без моего вмешательства, я же ёптить, член, почётный.

Но сегодня я даже напрячься не могу, чтобы понять, о чём весь спор, и почему я должен иметь своё мнение.

Всё моё мнение состоит в том, что я дебил, потому что взял и влюбился в замужнюю бабу, а потом ещё отпустил её. Надо было послать мужа её, и пусть бы ехал дальше. Два месяца про жену не вспоминал, а тут объявился…

Но вышло, как вышло, потому что, я так и не поинтересовался, чего она от него сбежала, да и кто я ей такой, чтобы указывать. Это в постели хорошо приказы раздавать, а тут.

Всю ночь не спал, караулил у окна, думал, выйдет, хоть объяснится.

Хер.

Не вышла. Как расстались мы на дороге, когда она в его машину села, так и не видел её больше.

Ни вечером.

Ни ночью.

Ни утром.

И из дома ни слуху, ни духу.

Туман тоже не врубился, что происходит, и почему нарушен его привычный график с утренней кормёжкой. Даже пошёл проверить, постоял под дверью, понюхал, порычал и ушёл восвояси.

Если бы не серый Крузак, стоящий возле калитки, то можно было бы подумать, что и нет никого. Хотя, Машка бы свою тачку тоже не бросила бы.

И что тогда получается?

Понятно что.

Муж жену два месяца не видел, явно заскучал.

Всю ночь брак свой клеили?

Машка-то искусница ещё какая, любого мужика укатает!

Так устали трахаться, что всё утро проспали.

Под моими сжатыми пальцами начинает трещать столешница, потому что я по сотому разу кручу в голове, то, что делал с Машкой сам, только теперь на моём месте другой. Муж её.

За грудиной, в очередной раз, жжёт кипятком, хочется разъебашить всё вокруг.

Риторический вопрос «Как я так попал?» набатом херачит в голове.

Я поэтому и ушёл, когда Митрич прискакал, сообщить, что губер приглашает меня на собрание, потому что был уже настроен, идти и чинить скандал. И то, что я никто, по сути, и звать меня никак, меня уже не останавливало, так я накалился за ночь ожидания.

Ожидания чего только?

Что она придёт и скажет, что всё Жень поиграли, и будет.

Или, наоборот, попросит дать гарантии, чтобы уйти от мужа своего.

Сам не знаю. Но на тот момент я готов был пообещать ей что угодно, если бы она пришла. Но она не пришла.

Собрание, как началось без моего внимания, так и окончилось.

Недаром Виктор Сергеевич, свой пост занимает. Даже моё угрюмое молчание не помешало ему продвинуть свою идею, знать бы только какую, но в конце, все подходили, благодарили и поздравляли меня.

Губернатор, тоже разразился речью, витиевато, многословно, и пусто, по сути. Я почти не слушал, никак не мог выпасть из своего состояния мрачного отупения.

А потом и он свалил, и остался я один в зале дома культуры, куда мы вчера с Маней не дошли, на танцы. Надо было соглашаться на все её безумные наряды, всё равно никто бы не посмел косо взглянуть на неё. Тогда бы проскочили раньше. А то пока поссорились, потом помирились…

— Чёрт… — зарычал я, обхватив свою башку, сжимая, и, видимо, пытаясь выдавить оттуда её образ, чтобы уже не щемило в груди и не жгло там же.

— Жень?

Поднимаю глаза.

Возле стола, за которым заседали губер и его помощники, ну я и, соответственно, я же «почётный», стоит Нинка.

— Чего? — смотрю исподлобья на неё.

— Почему домой не идёшь?

— Не твоё дело, — режу грубо, чтобы не приставала, да и наверняка уже в курсе.

В деревне любой приезжий, тут же на виду, и все почти сразу узнают, кто он, и зачем приехал.

— Ну да, ну да, — обходит стол и садится за два стула от меня.

— А что за мужик прикатил вчера к твоей зазнобе?

— Ты же в курсе уже Нин, чего дуру-то из себя строишь, — злюсь на эти тупые заигрывания.

— Ну, вообще-то, все в курсе. Он вчера заплутал малёха. Дорогу узнавал, ну его, естественно, и спросили кто он, что он…

— И? — оборачиваюсь, смиряя её тяжёлым взглядом.

Нинка поджимает тонкие губы.

Красивая баба, молодая, в постели огонь. Характер визуально, покладистый, если надо, смолчит, внутри стерва, конечно, но умело это скрывает.

Мы с ней почти с самого начала куролесили.

Тоже без обязательств, хотя она явно рассчитывала на большее, но самое поганое, что вот с Маней те же условия, а ломает меня, точно предала она. А ведь было же понятно, что играемся. Вот и доигрались.

— Жень, ну вот на фига она тебе? Ещё и замужняя. Ты, поди, и не знал, — подсаживается ближе, лиса хитрая.

— Знал, Нин. С самого начала, так что не трать времени даром, — встаю из-за стола, потому что воротит вот от такой заботы гнилой.

— Ну и что теперь? Вдвоём с мужем будете её иметь? — тут же сбрасывает маску Нина, встаёт следом. — Или по очереди?

— Ага, — не собираюсь спорить и объясняться, — что-нибудь придумаем. А может, свалю, наконец, отсюда и так пятый год сижу здесь безвылазно.

— Как это свалишь? — трусит за мной.

— Ногами. Вы мне все уже вот где, — мажу ребром ладони по горлу, зыркнув на её обескураженное лицо.

Она так и отстаёт, ничего не ответив, а может, просто не успевает за мной, потому что я несусь сломя голову.

Да по хер!

Я же ничего не потеряю, если выведу Машку на разговор.

Пошлёт, так пошлёт, я к этому и так морально уже приготовился. Но, возможно, я смогу повлиять на её решения, если буду откровенным с ней.

И это осознание вдруг придаёт мне сил, именно в открытости своих намерений я вижу выход.

И всё это мигом обламывается, потому что, подходя к дому, я вижу, как мигает фарами вдали её тачка, следующая за серым внедорожником, выезжая теперь по верной дороге.

Сколько это собрание длилось?

Часа два. Вполне хватит, чтобы упаковаться и свалить.

Я ещё зачем-то захожу в её дом.

Тупая надежда, что всё не так как кажется, дохнет почти сразу.

Дом пуст. Вещей нет.

Она свалила, без объяснений и прощаний. Просто молча, взяла и уехала.

На крыльце, на старом стуле, в ржавом бидоне стоит ещё свежий букет колокольчиков.

Я дарил, меня даже на романтику тянуло рядом с ней.

Сжимаю пальцами тонкие бутоны, растирая в пыль.

По хуй, пляшем.

— Ты на работу когда выходишь? — Лёшик смотрит вопросительно из-под светлых бровей.

Я ставлю перед ним тарелку бутербродов, его любимых, с маслом и сыром Маасдам, в котором дырки занимают больше места, чем сам сыр.

— Ещё пару дней, — отвечаю, отвернувшись, заряжаю кофемашину капсулой.

На самом деле у меня ещё две недели осталась, но я не выдержу столько, пойду проситься к шефу, чтобы взял раньше времени, может что-нибудь придумает. Сил уже нет сидеть дома, и выслушивать все умозаключения мужа, как я должна жить дальше, после моего грехопадения в деревне.

— А институт? — жуёт Лёшик.

Оборачиваюсь, ставлю перед мужем чашку с кофе, разглядываю, несомненно, ставшего за пять лет брака, родным человека, и чувствую его инородность.

Как такое может быть?

Но он мне чужд во всём.

В своих суждениях.

В образе жизни.

В том, как он пытается навязать все свои принципы мне.

Я думала, меня отпустит, что все мои ощущения, это после гадюкинская ломка, или после медвежья…

О Жене я старалась не думать вообще.

Как тогда на дороге выбралась из его лап и села в машину к мужу, так и запретила себе, чётко ощутив, что моё лето подошло к концу.

Если бы он сделал хоть пару шажочков навстречу, хоть малейшую надежду дал, тогда я была готова остаться.

Сейчас это мной воспринимается как малодушие, но в тот момент я реально была готова на это. Вот только не нужна я ему, скоротал весело лето, сейчас к Нине своей вернётся или ещё кого найдёт. Я всё это понимала, поэтому и постаралась уехать быстрее.

Тем более бросить тёткину недвижимость не жалко. Да простит она меня, но держаться там совершенно не за что.

Я надеюсь, медведь оценит, какой подарок ему достался, и облагородит, наконец, этот буйный огород, расширит свои владения. Возвращаться сюда я не собираюсь.

Мы долго разговаривали в ту ночь с Лёшой. Бывает такое, когда тебе уже всё равно, и ты не боишься задеть чувства человека, правда сама льётся наружу, вот и у меня так.

Муж звал обратно, говорил, что всё учёл и понял. Что любит и хочет вернуть меня

А я, не таясь, рассказала, что раз была почти в разводе, то не хранила ему верность. И он это съел. Не сказать, что с удовольствием, но и без особой драмы. И это покоробило меня. Нет, мне не нужны были разборки, и уж тем более выяснение отношений с Женей, но эмоций по этому поводу было столько, точно я не изменяла ему два месяца, а в карты играла.

Уже это уверило меня в том, что я была на правильном пути, но потом Лёшик надавил на больную мозоль, он предложил завести ребёнка. Сказал, что давно всё обдумал, и что я была права, нам нужен ребёнок.

Тут моё противление и рухнуло.

Какие у меня перспективы с Женей?

Ведь рано или поздно нам обоим надоест этот голый секс и страсть. Я вот уже прикипела к нему душой и сердцем, так что отдирать сейчас больно. Мне явно мало того, что есть между нами, а дальше?

А здесь родной муж предлагает сделать то, чего я очень хотела и стремилась к этому, и тут, как ни крути, перспективы выгоднее.

Под утро, пока Лёшик спал, скорчившись на неудобном диване, я, как всегда, проснувшись рано, решила пойти, что-то сказать Жене, да просто донести свои намерения, но так и застыла у дверей.

Ну что я ему могла сказать?

Спасибо за отменный секс и за то, что скрасил моё лето.

Или за то, что изводил меня, и держал в тонусе своими подколками.

Или то, что, несмотря на свой гадский характер, я всё равно влюбилась в него, и уезжать с мужем не хочу.

Не хочу в ту свою жизнь!

Хочу с тобой в этой остаться.

В этом жарком лете, наполненным страстью и желанием.

В этой странной деревне, которая за два месяца стала родной с их колоритными и неоднозначными жителями.

В этом покосившемся доме, пропитанным солнцем насквозь.

Вставать с самого утра и напевая песни кормить Тумана, а потом и самого медведя.

И страсти его хочу.

Прикосновений тяжёлых, взглядов тёмных, комплиментов пошлых.

Хочу…

Всё, что не намеривалась сказать, в голове звучало глупо и жалко.

И я стояла, упёршись лбом в рассохшуюся дверь, пахнущую солнцем и нагретой землёй, вспоминала все прошедшие дни и не решалась выйти. А с той стороны пришёл Туман. Стоял, ворчал, чуял меня, но даже ему я не решалась открыть для его утреней кормежки.

Наверное, я просто боялась равнодушия медведя, и даже больше, его сарказма и презрения, и снисходительного: «Маня, я же тебе ничего не обещал!»

Меня и так раненую, это бы убило, а так я могу каждый раз возвращаться в это утро и думать, что могло бы быть.

А потом Женя и вовсе куда-то ушёл с Митричем, наверное, в очередную спасительную миссию, и я, растолкав Лёшу, быстро собрала свои вещи, и мы спешно покинули «Гадюкино», выехав теперь верно, по нужной дороге.

— Не тяни с обследованием, — вползает нудный Лёшин голос, в мои грустные мысли.

— Ага, — вздыхаю я.

— И с этим, Мария не злоупотребляй, — указывает на кофе. — Если мы собрались обзавестись потомством, надо соблюдать все правила.

Боже, какой он душный!

Он был такой, и я просто не замечала?

Или это с возрастом приходит.

Да и вроде Лёшке не много, всего тридцать два, но его прагматичность просто убивает. А уж в таком серьёзном деле, как будущее потомство, Лёша по ходу сочинил целый план и заставит меня следовать ему беспрекословно. Заставит отказаться от кофе и есть полезные брокколи, и сексом мы будем заниматься по часам, выжидая мою овуляцию.

Для меня всегда был секрет, как с таким характером, со всей своей рациональностью, и осторожностью, он успешен в своей творческой профессии. Может, этот внутренний ребёнок выходит наружу, только когда он занимается любимым делом?

А вот я у него нелюбимое дело…

— Хорошо, — отвечаю сквозь зубы, отставляя кружку в сторону.

Лёша внимательно наблюдает мою реакцию. В его голубых глазах сейчас столько холода и тонкие губы поджимаются сами собой. В наших отношениях ребёнком привык быть он, а сейчас я, по его мнению, веду себя неразумно.

— Мария, ну что ты злишься? — вздыхает он.

— Я не злюсь, тебе показалось, — зачерпываю пальцем варенье и кладу его в рот, облизываю и совсем некстати, вспоминаю наши гастрономические эксперименты с медведем.

И пока Лёшка нудит, про то, как важно привести себя в порядок, пройти всех специалистов, я вспоминаю, как Женя, слизывал с меня малиновое варенье, предварительно вымазав им меня и всё вокруг, потом неделю мы находили липкие места, и пахло всё сладкой малиной.

— Лёш, а ты мог бы слизать с меня варенье?

— Что? — прерывает он свой монолог.

— Варенье, Лёш, — поясняю, опять слизывая капельку с пальца. — С груди? Плеч? Живота? Ниже?

Лёшкино лицо вытягивается, светлые брови ползут вверх, он поправляет оправу тонких очков, которые носит для стиля.

— Маш, ну что за бред? Зачем мне с тебя слизывать варенье?

— Для удовольствия, — тут же отвечаю я, понимаю, что провоцирую его.

— А, понятно, — удивление на его лице сменяется презрением. — Хочешь свои деревенские эксперименты перенести в супружеское ложе?

— Ложе? — фыркаю я.

— Маш, мы же вроде договорились. Оба наломали дров, — начинает нудить по новой Лёшик, отодвигая от меня вазочку с вареньем, чтобы, видимо, все мои непристойные мысли вылетели из головы. — Решили же забыть и жить дальше.

— И ты вот так спокойно забудешь, что я изменяла тебе, почти два месяца подряд? — не хочу успокаиваться, мной вдруг завладевает какое-то нездоровый кураж.

Мне впервые в жизни хочется вывести Лёшку.

А может, прожив неделю дома, я просто подыхаю от отсутствия хоть каких-то эмоций.

— Мария, — начинает Лёшик, — не скрою, ты меня очень разочаровала, своим поступком…

Нет, его ничего не может вывести из себя.

Эх, как мне не хватает медведя и его поганого языка. И рук… И глаз синих…

— Я поняла, Лёш, — перебиваю его.

— Что ты поняла?

— Что всё это напрасно, — выхватываю хрустальную вазочку из его пальцев и переворачиваю тягучую жидкость прямо на стол. Абрикосовое варенье стекает тяжёлой каплей на белоснежную скатерть, вызывая в моём муже больше возмущения, чем измена его жены.

— Маша, — шипит он, — что ты творишь.

— Всё что хочу, Лёш, — улыбаюсь, и погрузив в липкую жижу пальцы, размазываю варенье по столу. — А тебя я не хочу… Впрочем… как и ты меня.

Лёшик замолкает, по гладко выбритым скулам ходят желваки, но он контролирует себя.

— По-моему, тебе нужно остыть, — цедит он, рассматривая то, по его мнению, непотребство, что я творю на столе.

— А, по-моему, Лёш, тебе нужно пойти на хрен, — наклоняюсь и вытираю ладонь о его футболку.

— Да что ты творишь? — соскакивает из-за стола, с ужасом и негодованием глядя, то на себя, то на меня, оттягивая от тела свою футболку.

— Я бы, Лёш, хотела хотя бы половину вот такой реакции, на свою измену, но я, увы, не варенье на твоей футболке. Я всего лишь женщина, которую ты решил не терять и держать рядом, потому что тебе удобно. И даже снизошёл до того, чтобы исполнить мою давнюю мечту о ребёнке. Подкупить решил? — горько усмехаюсь.

Лёшик заметно сникает, садится за грязный стол.

— Что тебя не устраивает? Нормальная семейная жизнь, — рассуждает он. — Что обязательно, должно быть, на грани? На нерве? Спокойно, нормально, тебя не устраивает?

— Меня не устраивает, что ты не любишь меня, Лёш, — сажусь напротив, чувствую физическое облегчение, что спустя долгих пять лет этот разговор всё же случился. — А я не люблю тебя.

— И всё это ты поняла благодаря своим приключениям, — кривит презрительно губы.

— Да, представляешь, — зафырчала я. — Именно им. Потому что другой мужчина, показал мне, как это бывает. Не нормально, не вполсилы, а на всю катушку. Ярко до боли. Жарко, так что плавишься. Когда ты нравишься вся, несмотря на все свои недостатки, и возбуждаешь одним своим запахом, когда ты…

— Что же ты с ним не осталась? — перебил Лёшик, кривясь от моих слов. — По-моему, с большой радостью ты удирала оттуда.

Бил по самым болевым точкам. Видел это и давил.

— Страсть Маша проходит, а семья остаётся, — назидательно продолжал он.

— По-моему, Лёш, это не наш случай, — покрутила головой.

— Мария, тебе нужно выдохнуть и остыть, и всё обдумать, — встал он из-за стола, и в его голубых глазах было столько торжества, потому что видел, как уязвили меня, его слова.

Он, молча, вышел, а я так и осталась и по сотому разу за эту неделю крутить в голове мысли о том, правильно ли я поступила.

— А ты, Жень, молодец! — подмигивает Митрич, щурясь на солнце и неизменно лузгая семечки. — Недаром ты почётный житель нашей деревни.

Я, утерев тыльной стороной ладони пот со лба, опираюсь на черенок лопаты, чтобы перевести дыхание.

— Ага, — смотрю мрачно, на этого хитреца, который тоже вызвался помогать, но на самом деле уже третья горсть пошла, все свои запасы извёл, и шелухой вокруг всё засыпал.

— И губер молодец, конечно, такой мост решил нам забабахать, — сощёлкивает очередную порцию. — Но ты лучше. Согласился самолично поучаствовать в закладке опор.

— Ага, — ещё мрачнее, чем прежде поддакнул я.

Губер, конечно, молодец, а я вот не очень. Пока по Мане вздыхал, он шохом-мохом подписал меня, и ещё полдеревни мужиков, на грязную нехитрую работу, по возведению опор, сэкономив при этом деньжат.

Мы, сейчас не жалея рук своих, расчистим заросший камышом берег, отсыплем всё песком, а потом и техника зайдёт, когда тяжёлая работа пойдёт.

Если бы я был в себе, на тот момент, я Виктора Сергеевича, сразу послал на хрен, а может, и куда подальше, но… все мои мысли были тогда заняты, и на что подписываюсь я, увы, не знал.

Работы было непочатый край. А вот работников раз-два и обчёлся. Таких, как Митрич, которые только языком трепят, вместо того чтобы лопатой махать, почти большая часть. Меньшая же, включая меня, выполняли всю работу.

Одно радовало, после такой зарядки, я приходил и падал в изнеможении, и мысли о Машке, даже если и появлялись в голове, еле ворочались, и спать не мешали.

Поэтому я не особо обращаю внимание на болтуна Митрича, вон пусть с Коляном трепется, продолжаю работать лопатой, чтобы до изнеможения, до дрожи, чтобы не думать, не спрашивать, не вести внутренний диалог, почему эта язва свалила, даже словом не удостоила.

Конечно, сам виноват, сам неохотно открывался. Она пробовала, обжигалась, обижалась, я это видел, и по глупости считал, что есть у меня время, настанет момент, а, увы, ни момента, ни времени резко не стало.

— Евгений, ты с недавних пор совсем угрюмый стал, — предъявляет мне Колян.

Он и вовсе развалился на травке, и лопату забросил.

Ещё вначале помахал парочку раз, а потом и вовсе забил.

Работничек, етижи-пассатижи!

— Да, потому что его соседка укатила, — ржут его дружки, такие же работники по водке, как и он. — Вот и грустит, паря.

Черенок от лопаты в моих руках начинает трещать, так я его сдавливаю, но этим дебилам по фиг, они по ходу отбитые, либо синька инстинкты совсем атрофировала. Они продолжают спокойно меня обсуждать.

— Ну, от такой соседки никто бы не отказался, — ржёт следующий смертник. — Видали прицеп её?

— Не, я больше на буфера палил…

Моя штыковая лопата чётко пролетает между ними и утыкается рядом с башкой Коляна.

Ржать все резко перестают.

— Э! Женёк, ты чего?

— Ничего, — цежу сквозь зубы, медленно наступая на эту троицу.

— Жень, да мы же пошутили, — Колян с перепугу пытается встать, но с координацией у него понты, видимо, с утра принял уже на грудь.

Дружки его весёлые, повскакивали со своих мест, отбежав на безопасное расстояние, бросив его.

— Жень! Жень! Охолани! — Колян понял, что времени подняться у него не хватит, и стал отползать на заднице назад.

— Жень, ну ты чего? Успокойся! Что с них взять?

Дорогу мне преграждает Пашка Коробанов, один из немногих, кто наравне со мной работает добросовестно.

Я смотрю, сперва на его руку, что упирается мне в грудь, потом и на него самого, и в голове мелькает, как легко подсечь его руку, вывернуть на излом, и коротким тычком зарядить в нос.

Наверное, что-то такое мелькает в моём взгляде, потому что Пашкина рука вздрагивает, и он её убирает.

Я выдыхаю с сожалением, понимая, что драку мне всё же обломали, а так жаль, я бы с удовольствием этой алкаш-компании навалял.

Вокруг собираются мужики, встают кружком, видимо, вид у меня совсем свирепый. Тут и брат Пашкин, Витёк, и Митяй, и другие более менее работящие мужики, коих в деревне наперечёт. Напряжённо смотрят, точно я зверь бешеный, кинусь и растерзаю.

— За базаром пусть следят, — выплёвываю, еле губы разжимая и толкнув Витьку, иду за лопатой, которая так и торчит, войдя остриём, на полковша в землю. Выдёргиваю одним махом и возвращаюсь к работе. Разговоры вокруг потихоньку возобновляются, но ко мне особо никто не лезет.

Лишь под самый конец, подходит Митрич.

— Жень, ну коли тоскуешь, так по ней, чего вслед не поедешь? — и смотрит, так хитро, семками потрясая.

— Митрич, иди на хрен. Не твоё дело, — огрызаюсь, потому что давит мне на больную мозоль.

Я сто раз передумал уже об этом. Я даже адрес помнил, увидев однажды у неё в паспорте, в самом начале. Да, дело же не в этом.

Что я, блядь, ей скажу. Здравствуй, Маша, ты не ждала, а я припёрся. Давай поговорим.

Уехала, значит, так надо. Я не долбанат какой-то, прекрасно понимаю такие прозрачные намёки. Проигрались и хватит. Скоротала лето, теперь и к мужу вернуться можно.

— Да ладно, Жень. Тебе явно с ней хорошо было. Довольный ходил, улыбался чаще, — не отстаёт Митрич.

— Митрич, ты бы лучше так копал, как болтаешь, — злится на него не получается, да и вся досада и злость вместе с работой тяжёлой вышли.

— Да куда оно денется, Жень? И это не я, а ты обещал оказывать непосильную помощь в строительстве нового моста, так что извини, — разводит руками.

— Вот и как вы тут жить-то будете, если я уеду? — усмехаюсь грустно его логике.

— А как жили, так и будем.

— Понятно, — втыкаю лопату в кучу песка.

— Ага, — подмигивает мне.

Дома под калиткой, тоскует Туман. Он тоже к Машке привязался, даже вредничал пару дней, хотя я ему его любимую гречку с овощами готовил, не ел ничего.

Он с надеждой всё на её заросший участок смотрит, надеется, что вернётся.

Прохожу в дом, оставив его тосковать у крыльца, тут же слышу, как пиликает телефон, батарея разрядилась. Ещё с утра собирался поставить на зарядку, да забыл. Втыкаю провод, ухожу в душ. Потом закидываюсь бутербродами. В дом входит Туман, падает к ногам, грустно вздыхает. Треплю его за холку.

— Хватит хандрить, Туман. Я предупреждал тебя насчёт помоек.

Ворчит, точно понимая, что я её ругаю.

Беру телефон, сняв с зарядки, иду наверх, заваливаюсь на кровать, и, включив трубку, захожу в галерею.

Там есть её фото.

Несколько штук.

Зачем собираюсь душу травить, хер знает.

Смотрю на её лицо, на глаза зелёные, на губы пухлые.

Смотрит в ответ, улыбается…

Глажу пальцем по экрану, словно лицо её трогаю, а потом одним движением удаляю их все.

— Удальцова, к шефу зайди, — кричит под руку, Лаврентьев, наш курьер, тоже завернувший в столовку, перекусить.

Я как раз бутерброд с сыром в рот навострила, чуть траекторию не сбил.

Наша столовая, вообще первый класс, здесь вечно, в обеденный перерыв, не протолкнуться. Кормят отлично, порции большие, цены приемлемые. Весь наш офисный комплекс здесь обедает, даже высшее руководство не брезгует за столиками с простыми менеджерами посидеть, настолько здесь вкусно.

Я же слиняла пораньше с рабочего места, потому что знала, что через полчаса не протолкнуться, и вот облом.

— Саш, а чего ему надо, не говорил? — смотрю то на Лаврентьева, выпрашивая взглядом надежду, то на свой несъеденный обед, из двух блюд и булки с компотом.

— Маш, ну откуда я знаю, — убивает всё на корню Лаврентьев, — он мне, что докладывает. Орёт, как всегда, что полный офис разгильдяев, которые непонятно, зачем на работу приходят, и нет порядка.

Да шеф у нас овен, ещё и в год Быка родился. Там такая смесь, если заискрит, то успевай только прятаться, всех заденет, и всё припомнит. Поэтому мы всей компанией, старались не расстраивать Аркадия Анатольевича, дабы не огребать потом.

Смотрю на свой нетронутый обед и понимаю, что не избежать мне гнева начальственного, если я мигом не метнусь наверх, и не поинтересуюсь, что там стряслось, что меня надо вытягивать с обеда.

— Садись, Саш, — встаю из-за стола, — тут у меня гуляш с картошкой и солянка, булочка с компотом.

Бутерброд, так уж и быть, дожую.

— Да ладно, Маш, может, подождёт он… — говорит Лаврентьев, а сам оседает медленно за мой столик, и зачарованно смотрит на мой обед.

Сашка худющий, даром, что курьером работает, мы его в отделе, не иначе как скороходом зовём.

Жердь, двухметровая. Его всё время хочется накормить, поэтому кому-кому, а ему точно не жалко отдать свой обед, ещё и ужин в придачу можно добавить.

— Нет, Саш, я уж лучше пойду, узнаю, чего он лютует, мало ли, потом так встрять можно… — не договариваю, но Сашка меня понимает, сам не раз был под горячей рукой шефа.

Пробираюсь к лифтам, лавируя мимо голодных сотрудников нашего центра. Обед, как говорится, по расписанию, несмотря ни на что.

Вот только мне не повезло.

Вообще, Аркадий Анатольевич, не так уж и плох, ну да характер у него взрывной, но зато он отходчивый, и великодушный. На работу меня принял раньше срока положенного, не на свою должность, на должность помощника его, Егора, он как раз, в Эмираты укатил, на неделю, а я вот прикатила, из Гадюкино.

Шеф слушал мои стенания, что нет больше сил, дома сидеть, вздыхал тягостно, выражая этим всю глубину его непосильной начальственной ноши, пообещал что-нибудь придумать. И придумал, и пусть, я на пару недель, в должности пониже поработаю, из отдела учёта, в секретари, зато из дома сбегу, потому что Лёша сделал какие-то свои умозаключения, после нашего разговора, и ушёл в глухую оборону. И остались мы в подвешенном состоянии, хотя мне всё и так понятно, и те перспективы, которые сперва мне показались заманчивыми, когда он предложил завести ребёнка, даже они не работали. Не хотела я ни Лёшу, ни ребёнка от него. Так и живём, как злые соседи. Муж, кстати, довольно самостоятельным оказался, когда остался без «мамочки» в моём лице, что я тоже восприняла как лицемерие. Столько лет водил меня за нос.

Вот и сбежала на работу. Если бы шеф не взял помощницей, пошла уборщицей, лишь бы дома меньше времени проводить.

Жаль, что в деревню мне теперь путь заказан. После моего побега, боюсь не оправдаюсь, и медведь меня живьём съест. А может, даже и не взглянет, что ещё обиднее.

Поднявшись на свой этаж, застала начальственный зад, у себя под столом.

— Э-э! Аркадий Анатольевич!

Шеф замер на секунду, потом, видимо, вспомнил, что он шеф, выпрямился, поправил взлохмаченные волосы, пошевелил усами, и, вперив в меня тяжёлый, тёмный взгляд, подбоченился.

Комплекцию, Аркадий Анатольевич имел грузную, поэтому, когда хотел навести строгости, выглядел внушительно. Особенно сейчас, раскрасневшись, после физических упражнений.

— Мария, ну и где ты ходишь? — заскрипел сердито.

— В столовой, — пожала плечами.

— Мария, ну какая столовая? Я тебя, когда на место Егора брал, предупреждал, что должность не сахар. Это не у тебя в учётном отделе сидеть, здесь работать надо и график ненормированный… — распалялся он, краснея ещё больше.

Я знала, эту его стадию. Тут лучше не перебивать и дать высказаться, да даже если я захочу что-то сказать, всё равно не смогу вставить и слово.

— У меня там клиент важный. Полный пакет покупает. А я сам должен договоры и счёт-фактуры… — он потряс добытыми из стола документами.

Молчу, глаза в пол, типа стыдно, а сама про солянку мечтаю, уж очень вкусно она пахла, так что гляди слюна, сейчас закапает. Надо дома посмотреть, может, огурчики по бабушкиному рецепту остались, если Лёшик их не приговорил за моё отсутствие.

В животе заурчало, да так громко, что шеф сбился.

Я испуганно глянула на него, но он только выдохнул, точно дракон пламя, и покачав головой.

— Ладно, — уже более спокойно, — принеси нам кофе и печенье, и можешь отлучиться на пятнадцать минут, а то скажешь потом, что я тебя голодом морю.

Я благодарно улыбнулась и нырнула на кухню, колдовать над кофе машиной, может, успею ещё солянки взять, не должны всё разобрать.

Проработав столько лет в мужском коллективе, я знала, что почти подавляющее число мужчин, предпочитают эспрессо, поэтому, не мудрствуя лукаво, задаю машине нужный режим, подставляя белые кружки. Достаю печенье, но всё же ставлю на поднос небольшой молочник со сливками, ну мало ли.

Приободрённая мыслями о солянке, я пару раз, стукнув в дверь, вхожу к шефу.

Шеф кивает, не прерываясь, вещает собеседнику, сидящему ко мне спиной, про новую систему «Супра», которую сам Аркадий Анатольевич очень хвалит, и потому каждому клиенту её советует.

— … вы можете самостоятельно подключить до девяноста девяти датчиков к уже имеющимся. Двери, окна, движения, температуры, также в комплекте есть сирена… — взахлёб рекламирует он, пока я несу поднос к их столу.

Слушаю его вполуха, мечтаю о солянке и смотрю под ноги, и пропускаю момент, когда посетитель, крутанувшись на кресле, разворачивается ко мне. Он делает так резко, что я, наклонившись, чтобы выставить кофе и всё остальное перед ними на стол, не успеваю затормозить, и всё летит на него.

— Етижи-пассатижи! — орёт Женя, соскакивая с кресла, оттягивая мокрые брюки от стратегически важного места, куда пришёлся весь заряд горячего кофе.

— А-а-а? — из меня выходит только этот звук, потому что вся случившаяся со мной неуклюжесть не идёт ни в какое сравнение с тем, что я снова «наехала» на медведя.

Дежавю, ёлки-палки!

— Маня, что ж ты вечно норовишь меня попортить, — трясу горячими брюками, оттягивая их от самого ценного-мужского.

— Прости, прости… просто ты так резко… а я не ожидала, — кидается ко мне Машка, с бумажными салфетками, и начинает тереть кофейные пятна, попадая немного не туда и устраивая мне странный БДСМ массаж мошонки.

— Опять я виноват, да? — пытаюсь увернуться, но позади это грёбаное кресло, и, отступив, падаю туда, а Машка наседает сверху, продолжая тереть мои брюки.

— Ну а что ты вечно появляешься внезапно, — пыхтит она, склонившись надо мной.

— Ага, а ты исчезаешь, — не преминул я вставить, разглядывая непривычно по-деловому и опрятно одетую свою бывшую соседку, а то всё шорты, как трусы, и майки до пупа.

Машка, убирает с лица выбившиеся из высокой причёски волосы и мечет на меня свирепый взгляд.

— А что мне надо было с тобой остаться? — зафырчала, и нажим на яйца мои усилила, так что я вжался в кресло.

— Может, и стоило, — чуть ли не фальцетом отвечаю, пытаюсь придержать её руку, пока она мне всё самое ценное не отдавила.

— Так откуда мне знать? — она вдруг всхлипывает, и, кинув в меня сжамканную салфетку, оседает на пол к моим ногам, начинает внезапно реветь. — Ты же никогда… Лишь всегда… А я, — несётся неразборчивое.

— Простите, а вы знакомы?

В наш сбивчивый диалог встревает третий, про которого мы напрочь забыли, «обрадованные» внезапной встречей.

И Маня, и я, поворачиваемся к нему.

— Простите, Аркадий Анатольевич, — Машка неуклюже поднимается, утирает лицо, начинает собирать пустые кружки.

— Мария? — тот хмурит на неё свои брови и шевелит густыми усами, наверное, подбирает слова.

— Это личное, — отрезает Маня, и больше не взглянув ни на него, ни на меня, выходит.

Аркадий Анатольевич, переводит на меня вопросительный взгляд.

— Личное, — жму плечами, вздыхая.

— Понятно, — цыкает он недовольно. — Вам, Евгений Никитич, видимо, нужно время, чтобы привести себя в порядок?

— Да, штаны не мешало бы заменить, — ёжусь я, потому что горячие пятна стремительно остывают, и теперь в паху мокро и холодно, и навевает неприятные ассоциации.

— Прошу прощения за мою сотрудницу, это впервые с ней такое, — брюзжит, недовольный сорванной сделкой, Аркадий Анатольевич.

— Поверьте мне, не впервые, — усмехаюсь я, и как бы ни был зол на Машку, чинить ей траблы на работе, ну такое, мелочно очень. — Меня всё устраивает. Выставляйте счёт, я оплачу. Систему желательно подключить как можно быстрее, чтобы проверка не запорола нам открытие.

— Это само собой, — добреет Аркадий Анатольевич, протягивая мне на подпись все необходимые бумаги.

Быстро их подмахиваю.

Договариваемся оперативно, по срокам и оплате, и так как у меня назначено ещё херова туча встреч на сегодня, я ускоряюсь, потому что в мокрых брюках, в полицию, пусть и к приятелю не комильфо. А он следующий из всей череды предстоящих дел.

Торможу у стола в приёмной, но там никого.

Гляжу на время, пятнадцать минут, на всё про всё.

Сашка Калугин, хоть и приятель, но опаздывать на встречу к полковнику полиции не стоит. А без его протекции, мы ещё долго по инстанциям с Мишкой мотыляться будем, потому что открытие детского спортивного клуба, дело отличное, но, сколько препон, и проверок надо пройти. Тут без нужных знакомств никуда.

А Машка сбила мне все планы. Как и всегда, впрочем.

Не ожидал я, соседку бывшую, вот так встретить. Нет, конечно, в глубине души надеялся, что вернувшись, наконец-то в город, может, увижу её когда-нибудь, да и то бабка надвое сказала. В миллионнике неожиданно встретить бывшего знакомого ровно процентам десяти из ста, а уж ту, которая вскрыла мой мозг, заодно и сердце похерила, вообще стремится к нулю. Поэтому я слегка дезориентирован, и нашей внезапной встречей, с её последствиями, и Машкиным странным поведением, и её невнятными обвинениями.

Мне надо торопиться, а я вопреки всем своим установкам, иду искать её, а ведь даже не знаю, что ей сказать.

Она опять покушается на меня, чуть не сбив с ног, выскочив из-за угла. Врезается в меня и пытается отскочить, но я придерживаю, и даже слегка вдавливаю в себя. Хочется мне снова её почувствовать, потрогать, несмотря на то, что она может и против.

Но Маня стоит, не двигается, только дышит шумно и волнительно. Лицо не поднимает, светит перед глазами макушкой своей, да ладонями в грудь толкает, но как-то неубедительно.

— Ничего мне сказать не хочешь? — смотрю на эту макушку упрямую, и запах её втягиваю.

За тонким ароматом её парфюма различаю нотки, ставшие родными: сладость малины, свежесть дождя, горечь полыни.

Вертит головой.

— Жаль, — вздыхаю, хотя ждать первого шага от этой козы упрямой, было опрометчиво с моей стороны.

— А ты? — спрашивает.

Её голос звучит глухо, потому что она не поднимает головы, всё так же смотрит вниз.

Вздыхаю, закатывая глаза.

Ну что с неё взять?

Как злила меня её выходка все эти дни, так махом на нет сошёл весь накал, при виде неё. Хрен знает что, но злится на Маню, не получается. Нет, конечно, досадно от её поступка, но я понимаю, что и сам был не прав в чём-то.

— Маша, посмотри на меня, — тяну её за подбородок, не без усилия поднимая голову.

— Глаза открой, что ты как маленькая, — начинаю злиться.

Открывает, смотрит. Исподлобья. Готова к обороне. Тушь немного размазана, носик покраснел, веснушки проступили.

Хорошенькая дрянь, это первое, что мне сейчас приходит в голову.

И давит за грудиной, странной эмоцией, нежностью пополам с жалостью.

Мне хочется стереть из её глаз, всю тревогу. Сказать, что она не виновата ни в чём. Что я сам затупил. Надо было брать. Хватать. Ведь с самого первого раза почувствовал, что она моя.

Но она несвободна.

И она сделала выбор.

— Ты сама ушла, — говорю, то, что думаю и вижу, как в её глазах вспыхивает сожаление.

Она поджимает губы и пытается отстраниться, но я упорно держу её.

— Не держи тогда, — фырчит. — Отпусти.

— Если бы я мог, Маня — выдыхаю, — но ты мой панчер[1], бьёшь точно, отправляя в нокаут, — захватываю её подбородок, пресекая все вопросы, и возражения и направляю на себя, впиваюсь в её губы, и даже не усердствую особо, она сама отвечает, утекая ладошками мне на шею, и сжимает её.

Открываю дверь и пялюсь на разбросанные розовые лепестки на полу коридора и свечи, пытаясь сообразить, что происходит.

Неужели Женя вычислил, где я живу, и решил устроить мне романтик раньше времени, сюрпризом, хотя мы договорились встретиться в ресторане.

Он очень спешил, всё на часы глядел, а я…

Я настолько была растеряна нашей внезапной встречей, и тем, что происходило потом, что просто не отслеживала вообще ничего, выпадая из одной эмоции в другую. Из удивления в обиду, потом в панику и сожаление, и сразу в злость и досаду, которые стёр его вероломный поцелуй. До сих пор ощущаю его на своих губах. И сердце, мне кажется, не замедлялось ни на минуту, как начало дробить при виде него в кабинете шефа, так и продолжает.

Необычно было видеть его, без его деревенского стиля и косматости, но определённо ухоженный деловой образ ему, несомненно, идёт. Отсутствие бороды я оценила ранее, но вот, рубашка и строгий костюм, это новый уровень медвежьей моды.

Я словно в тумане была, чувствовала все его прикосновения, слушала слова, готовилась к обвинениям, и никак не ожидала, что он начнёт меня целовать и звать на свидание.

Я до сих пор ещё в ступоре лёгком, от внезапного поворота событий, поэтому пропускаю тот момент, когда из-за угла выворачивает огромный букет роз.

— Ой! — отступаю к двери, которую только что закрыла, наткнувшись на усыпанный лепестками пол.

Букет съезжает в сторону, и из-за него появляется физиономия Лёшика.

— Привет, — говорит он, продолжая движение, пока пышные ароматные розы не упираются мне в нос, в котором тут же защекотало от их дымного тяжёлого аромата, и к горлу подкатила тошнота.

— Привет, — еле вымолвила я, и почувствовал приближение заветной солянки, которую мне всё же удалось урвать, когда я метнулась в столовую, после нашего «разговора» с медведем.

— Ты знаешь, Маш, давай начнём сначала… — вдохновенно начинает Лёшик, всё сильнее вдавливая в меня алые бутоны.

— С какого начала? — попыталась я отпихнуть букет, борясь с подступающей тошнотой.

Соображать здраво сейчас было сложно, все резервы организма были брошены на удержание обеда внутри.

— Мария, ну разве непонятно, что я о нас с тобой, — нахмурился Лёшик, сверкая глазами в приглушённом свете коридора.

— О нас с тобой? — я честно тупила, еле ворочая мозгами.

Ни при каких обстоятельствах, я не рассматривала уже, что у нас с Лёшиком будет примирение. Я даже в Женю больше верила, чем в собственного мужа.

— Да, представь себе, — Лёшик задёргал кадыком, досадливо поджимая губы. Он, видимо, не на такой эффект рассчитывал, когда старался тут всё раскидать и поджечь.

— Я забуду про твою интрижку, — продолжил он.

— А я в ответ должна закрыть глаза на то, что ты меня никогда не любил? — злость придала мне сил, и я, наконец, отпихнула злосчастный букет.

— Неправда, — вспыхнул Лёшик и вернул букет на место, мне под нос. — Я любил и люблю тебя, Мария.

Вдобавок изобразил оскорблённое самолюбие, которое выражалось в пронзительном взгляде через очки и гуляние желваков по скулам.

Отступившая тошнота накатила с новой силой.

Запах роз душил.

К ним примешалась гарь от парафина.

Я увидела своё бледное лицо в висящем на стене зеркале и испугалась, особенно на контрасте с алыми бутонами и в потёмках коридора.

Как Лёшику нестрашно?

— Лёша, это бессмысленный разговор, — попыталась я отползти уже из этого цветочного капкана, но Лёшик, точно, решил меня задушить своими намерениями и цветами. Преградил мне дорогу, и, видимо, поняв, что его гримасы не действуют на меня, решил сменить тактику, бухнулся сперва на одно, потом на второе колено, благо, что цветы отбросил, но зато обнял меня за бёдра, прижался так, что я еле на ногах устояла.

— Маш, ну что ты капризничаешь? — даже голос смягчил. — Ты уже отомстила мне, пора успокоится.

— Лёшик, етижи-пассатижи, — вспомнила я, Женино любимое, — ты серьёзно считаешь меня такой мелочной тварью?

Теперь было не отодрать руки мужа, который вцепился в меня как клещ.

— Я уехала, потому что съедала себя, что не смогла твоим параметрам соответствовать. И чувствовала себя никчёмной. Не собиралась я тебе мстить, понятно, — пошевелила сжатыми ногами, придерживаясь за стену, чтобы не рухнуть ненароком.

— Ладно, ладно, — Лёшик кивнул, но ноги не отпустил. — Я всё понял, правда. Я сделаю всё, как ты хочешь, Маш. Мы же с тобой не чужие люди…

Я хмыкнула этому его утверждению, перебив его.

— И что? — посмотрела сверху вниз. — Что это меняет?

— Ну как? — растерялся Лёша, и хватку ослабил, я тут же воспользовалась этим, и, разжав его руки, отошла подальше, оставив его стоять на коленях растерянного и жалкого.

— Лёш, серьёзно, нам лучше порознь. Мы не подходим друг другу и не любим друг друга. Если бы ты знал, как бывает по-иному, ты бы не стал держаться за наш брак.

Лёша поднялся на ноги, стряхнул лепестки и вернул на лицо оскорблённую гордость.

— А ты я вижу, уже всё решила? Раз знаешь, как бывает по-иному?

— Я даже отвечать не буду, — вздохнула я, чувствуя непомерную усталость. — Зачем переливать пустое в порожнее.

— Как замечательно получается. Для тебя наш пятилетний брак пустое в порожнее, — задребезжал голос мужа.

Его типичное поведение — обидеться на весь мир.

— Лёш, мне сейчас некогда. Этот разговор бесконечный. Мы не слышим друг друга, — я завернула в ванную и выдохнула с облегчением.

Лёшик сбил мне все планы.

Перед свиданием с медведем я хотела освежиться в душе, наложить вечерний макияж, достать из закромов новый комплект белья… А по факту я чего-то так устала, и с удовольствием после душа, залезла бы в пижаму и завалилась в кровать. Ещё и солянка эта встала мне поперёк горла. Тошнота хоть и притулилась, но всё равно чувствовалась. А если представить, что в ресторане надо будет мало-мальски поесть и выпить, так вообще нет никакого желания никуда идти.

Был бы номер телефона медведя, я рискнула бы отпроситься и перенести наше свидание, но мы многое, что успели, а вот номерами телефонов не обменялись. Мы сегодня, только и договорились по времени и месту, и он сбежал.

Посмотрела в зеркало на своё бледное лицо.

Нет-нет, надо привести себя в порядок. Так, никуда не годится. И понятно, что медведя моего ничем не напугаешь, он меня и не такой видел, но уверенность от собственной привлекательности и ощущения свежести мне сейчас, ой как нужны.

Стянула вещи, залезла в душ.

Ожидаемой бодрости после не последовало, усталость навалилась с новой силой, и запах горелого парафина, опять растревожил мою тошноту.

Ну, какое мне, блин, свидание?

Я по ходу отравилась этой грёбаной солянкой.

Да что же так воняет-то?

Завернулась в полотенце, и, вознамерившись наорать на Лёшика, слить на него все негативные эмоции, распахнула дверь и охренела.

Этот… муж мой! Оставил догорать все свечи, не озаботившись, чтобы потушить их, и те, естественно, прогорели, оставив лужи парафина на полу. А некоторые, особо бодрые, начали плавить линолеум. И это я очень вовремя вышла, потому что одна самая ушлая, при мне перекинула огонёк на обои, которые мгновенно начали пылать.

— Лёша! — заверещала я, скидывая с себя полотенце, чтобы затушить им полыхающую стену.

— Лёша! Пожар!

Да что ж мне так везёт-то?

То сарай, теперь вот квартира.

Лёша выскочил из гостиной, моментально оценив весь происходящий треш и схватив букет роз, стал дубасить им горящую стенку.

Общими усилиями сбили огонь, затушили его.

Повсюду валялись распотрошённые розы, обоев на стене больше не было, там теперь красовалось большое горелое пятно. Весь коридор был в лепестках и воске и дырках от огня. И посреди всего этого я голая и растрёпанная я, и такой же Лёшка, только одетый.

У нас с ним, за всю нашу совместную жизнь, не было случая курьёзнее.

Я оглядываю всю эту разруху, которая сейчас ассоциируется у меня с нашим браком, и начинаю смеяться. Просто вот взахлёб!

Лёшик сперва смотрит недоверчиво, видимо, считая, что у меня какая-то истерика, но потом подхватывает.

И вот мы уже вдвоём ржём на всё квартиру, оглядывая остатки обгоревшего коридора. Я даже на ногах не удерживаюсь, падаю на колени, Лёшик решив мне помочь, спешит, но скользит тапкой на мягком ещё парафине и заваливается рядом, и мы с новой силой начинаем хохотать.

Мы не сразу слышим звонок в дверь, за тем гвалтом, что стоит в коридоре. А когда всё же до нас доходит переливчатая трель, замолкаем и переглядываемся, точно преступники.

Я прижимаю обугленное полотенце к себе и киваю Лёшику на дверь, пытаюсь подняться.

Лёшик с кряхтением встаёт, идёт открывать, потому что трель, не утихает. У меня ещё мелькает мысль, что соседи переполошились, почувствовав запах гари.

— Здравствуйте, а вам кого? — говорит Лёша, загородив меня открытой дверью.

— Уж точно не тебя, — слышу до боли знакомый голос и вспоминаю, что за всеми этими пожарами я забыла кое о чём важном, вернее, о ком-то важном.

— Маня где? — ревёт медведь, стоя на пороге.

— Жень, спокойно, — выглядываю из-за дверей. — Я здесь.

— Я тебе сейчас всё объясню, — добавляю поспешно, потому что вижу, как темнеют от наливающегося гнева, синие глаза, когда он замечает, практически, раздетую меня.

— Так, блядь! — первое, что выходит из меня, при виде открывшейся картины.

Горелый коридор, весь усыпанный лепестками цветов. Машкин муж, при близком рассмотрении, оказавшимся довольно высоким и тощим блондином с очками на длинном носу, и сама Маня… Голая. Ну как голая, в полотенце, тоже обугленном каком-то.

Почему-то были у меня подозрения, что Маня меня продинамит. Было в её ошалевшем взгляде, после того как я закончил её целовать, какая-то странная эмоция. Мне тогда некогда было разбираться. Я просто с неё слово взял, что придёт. А она его, не моргнув глазом, нарушила. Прождал её в ресторане, в котором мы договорились встретиться, полчаса, и понял, что надо ехать чинить разборки.

Я на нашу встречу, очень большие надежды возлагал. Прямо только о ней и мог думать, очень воодушевлённый положительными результатами, и мечтающий о продолжении, потому что очень, ну очень, соскучился, по этой язве блондинистой. Всё-то время пока бегал по инстанциям, оставшийся день, только думать и мог, что с ней сделаю, только останемся мы наедине.

И зарок себе дал, что Машку теперь просто так не отпущу. Проясню всё насчёт её мужа, и если там всё так, как мне кажется, а именно безнадёжно, то утащу к себе, пусть даже не думает упираться. У меня в городе, хоть хата и съёмная и пустая, но большая и со всеми удобствами. Да и Маня мне не показалась меркантильной, ей зайдёт.

Вот так и летал я в облаках, весь день, пока не обломался, дожидаясь её в ресторане, в который она не пришла. Но это, етижи — пассатижи, были ещё цветочки, ягодки, позже пошли, когда я, помня её адрес, приехал выяснить, какого хрена решила меня кинуть, а из-за двери послышался громкий гогот, в котором я явственно различил Машкин голос.

А уж когда открыли дверь, я вообще прихерел от увиденного, и мне стоило больших усилий, сохранить хоть малейшее спокойствие.

По моему взгляду Маня сразу оценила все перспективы, которые её ждут, и что-то там пролепетала про объяснения, прижимая полотенце к себе. А муж её пялился на меня в недоумении, и даже не подозревал, сколько секунд его печени осталось до моего хука.

Я без приглашения, прошёл в коридор, потеснив его, и поморщился от горелого запаха. Он тут же возмущённо засверкал на меня глазами, из-под тонких линз очков.

— Вы кто такой? — задребезжал голосом, всё ещё держась за дверь, и поэтому мне пришлось поднажать и подтолкнуть его, и самому захлопнуть дверь.

— Лёшик, я сейчас всё тебе объясню, — опять встряла Маня, пытаясь из обугленного куска полотенца смастрячить, что-то приличное.

Ну куда там, с её-то фигурой.

В обгорелый махровый обмоток не вмещались ни её сиськи, ни бёдра, и ей приходилось зажимать все бреши руками. Выглядело это нелепо и злило ещё больше, потому что я понимаю, что так скромничает она при мне, а вот при муже своём наверняка не стеснялась.

— Ну, давай, уже объясняй, — рычу, сжимая в руке букет разноцветных ирисов, которые купил для неё. Стебли трещат под моими пальцами, и совсем скоро им придёт хана, как, впрочем, и всем в этой квартире.

— Ой, а это мне? — обращает на них внимание Машка.

— Нет, — откидываю букет, — не тебе.

Она тут же надувает губы и пытается убрать с лица налипшие волосы, но это грозит ей обнажением, поэтому она передумывает, и только дёргает щекой.

— Так мы дойдём до объяснений? — ворчит Машкин муж, и в коридоре вспыхивает свет, и всё вокруг выглядит ещё абсурднее.

— Что тут у вас произошло? — вырывается у меня, при виде того погрома, что царит вокруг.

— Жень, понимаешь… Ой, а можно я оденусь? — Маня отступает в ванную.

— Стоять! — припечатываю я зычно, и Маня замирает, даже не успев развернуться.

— А по какому праву вы командуете моей женой? — возмущается муж, и время до его нокаута, сокращается прямо пропорционально его борзоте. — Иди, Мария, переоденься.

Машка не шевелится, смотрит вопросительно на меня.

— Ну это уже, ни в какие ворота… — начинает он опять пыхтеть возмущённо, злобно поглядывая на меня, но и близко тоже не решаясь подойти, здраво оценивая разницу в весе.

— А теперь Маня, — отворачиваюсь от него, — быстро поясни мне, почему ты голая, и какого хрена не пришла в ресторан.

— Жень, да я собиралась… — говорит она, сглатывая, точно тошнит её. Да и бледная какая-то, и волосы липнут на шею, и щёки, потому что взмокшая вся.

— Маша, а с тобой всё в порядке?

— Не очень… — выдаёт сдавленно, и, развернувшись, сверкая пятой точкой, летит в ванную, и через пару секунд, мы слышим, как её тошнит.

— Ты что с женой сделал? — наезжаю на её мужа, хотя тот выглядит таким же озадаченным, как и я.

— Я-я-я, — таращит возмущённо глаза. — Это у вас надо спросить. Я так понимаю, вы любовник моей Марии?

— Ага, — хмыкаю. — И мы так-то виделись, когда ты в деревню нашу прикатил.

Из ванной опять доносятся характерные звуки, и мы, переглянувшись, одновременно шагаем к закрытой двери ванной.

— Маня?

— Мария?

— Тебе помощь нужна?

— Ты как?

— Уйдите оба, — стонет из-за дверей Машка, и слышится скрип задвижки, а потом её тошнит по-новой.

— Что с ней? — растерянно спрашивает муж.

— Сам в шоке, — развожу руками. — Днём нормальная была.

— А вы виделись днём? — в его голосе слышу ревностные нотки.

— Виделись, — не собираюсь отрицать и вздрагиваю от неожиданности, когда Машку тошнит снова.

Мы синхронно отходим от ванной.

— А что у вас произошло-то?

— Пожар.

— То, что пожар понятно. Каким Макаром?

— Да я решил романтический вечер… типа сюрприз… а свечи, сам понимаешь.

— Офигеть! — снова наливаюсь ревностью и негодованием.

Значит, я там жду её, а она здесь…

— А почему она голая?

— Из душа вышла, — жмёт плечами муж.

— Из душа значит, — крышу мне рвёт знатно, я себе многое представляю, и от последнего шага, чтобы разбить морду мужу и послать Машку на хрен, останавливает общая картина апокалипсиса в коридоре и Манино состояние.

— Слушайте, а я вас знаю, — вдруг осеняет его.

— Так говорю же, виделись, — кидаю на него невидящий взгляд, прислушиваясь к звукам в ванной.

Маню больше не тошнит, но зато слышатся всхлипы и шум воды.

— Да нет, — отвлекает меня муж. — Вы Евгений Григорьев. Вы боксёр-тяжеловес. Это же вы нокаутировали того грека. Говорят, он так и не оправился. И после этого боя вы ушли из спорта… Я видел тот бой...

Он говорит-говорит, а у меня картинки перед глазами мелькают.

Разбитое лицо противника.

Триумф победы, омрачённый его состоянием.

Ему прямо на ринге попытались оказать помощь, но мой удар был такой силы, что он ушёл моментально, и так и не пришёл в себя, не через месяц, не через два.

Мы все знаем об этом, когда идём в спорт, что есть такие травмы, от которых не оправишься, которые могут быть смертельны, но не все готовы нести ответственность, если ты станешь виновником увечий другого человека. Я не смог. Пережить это не смог. Потому из спорта ушёл давно, и до сих пор не простил себя, хотя Мишка и уболтал пойти на тренерскую, заманив тем, что мы откроем собственную школу бокса, как и хотели когда-то.

— Его звали Янис Влахос, — чеканю, пресекаю болтовню. — И он умер после трёх месяцев комы.

Становится тихо.

Машкин муж замолкает.

Вода в ванной больше не льётся.

— Жень, мне очень жаль, — рядом, оказывается, стоит Маня, даже не заметил, как она вышла, весь погружённый в мрачные воспоминания. — Ты поэтому в деревню сбежал?

— И поэтому тоже, — ухожу от ответа.

Не желаю сейчас разговаривать об этом. Будем одни, расскажу всё, не скрывая, если, конечно, будем.

— Сейчас о другом, — пытаюсь вернуть себе боевой дух, но особо не выходит, особенно когда Машка, вся такая измочаленная, помятая, точно в первый день нашего знакомства, прижимается доверительно и устало. Благо в халат замоталась и не светит больше своими прелестями. — Ты обещала мне всё объяснить.

— Да что тут объяснять, — вздыхает её муж, — понятно же уже, что она уходит от меня к вам.

— Лёшик не грусти, — Машка хочет подойти к нему, но я, обхватив её за талию, не пускаю. Вижу, как она скрывает улыбку и послушно прижимается.

— Ты ещё встретишь нужную женщину. А если нет. В Гадюкино есть одна, очень решительная девушка, Ниной зовут, тебе в самый раз.

Лёшик на это только хмурится, молча уходит, понимая, что не до него теперь.

Разворачиваю Маню к себе.

— Собирайся! — командую.

— Куда? — жалобно стонет она. — Мне так плохо! Я солянкой столовской отравилась. Мне бы минералочки и полежать.

— Вот у меня и полежишь, — отвечаю. — Приведу в чувства, а потом воспитывать опять буду.

— Опять? — притворно возмущается и выдаёт хитрую улыбку.

— Опять, Маня, — так же притворно тяжко вздыхаю, разглядывая её личико. — Раз забыла ты, что медведя лучше не злить.

— Значит так, Маня, — Женя упирает руки в бока и нависает надо мной.

Это его третья попытка поговорить серьёзно, первые две, я успешно саботировала, несмотря на своё поганое самочувствие.

Правда, Женя и сам не сильно сопротивлялся, охотно идя у меня на поводу. Единственное, каждый раз, после, пытался поговорить, расставить все точки над «i», и вот сейчас был третий заход.

— Жень, может, хоть оденемся, — предложила я, вылезая из-под спутанных простыней. — А то как-то перед Туманом неудобно.

Пёс лежал у порога и меланхолично взирал на нас своими печальными глазами. А так как у Жени съёмная квартира была студия, ещё и практически пустая, без мебели, то ему всё отлично было видно и слышно, как мы тут проводим время.

— После деревни, ему уже нечего не страшно, — хмыкнул Женя, но трусы надел, а мне кинул свою футболку.

— Это уж точно, Гадюкино, прямо школа жизни, — фыркнула я в ответ, натягивая серый хлопок, ярко пахнущий медведем, так что в сытом теле, вновь забродили щекочущие импульсы, и я стала всерьёз подумывать над тем, чтобы и эту попытку Жени подорвать. Тем более он так легко сдавался, стоило мне в первый раз просто поцеловать его, а закончилось всё тем, что, не найдя более подходящей поверхности, мы сделали это у стенки. А сейчас вообще всё будет легко и просто.

— Маня, харе глазами сверкать, — подлавливает меня Женя, словно мысли мои читает. — Ещё простыни не остыли с прошлого раза.

Будто ты об этом постоянно не думаешь, — оскорбилась я.

— Можешь себе представить, — делает покерфейс. — Сейчас я, например, думаю о том, почему ты избегаешь серьёзного разговора?

— Да ничего я не избегаю, — закатываю глаза.

Можно подумать!

— Просто время уже за полночь. И неужели и так не всё понятно?

— Вот ты знаешь, непонятно, — не поддаётся Женя, — у нас с тобой только в одном взаимопонимание полное.

— А тебе ещё что-то нужно? — не знаю, что на меня нашло, но мне захотелось покапризничать.

Тяжёлый всё же день выдался. Наша встреча, неожиданное примирение, неудавшееся свидание, и такой же романтик Лёшика. Моё плохое самочувствие. И хоть он уже закончился и пошёл следующий, вся накопившаяся информация ещё не до конца обработалась, и новая воспринималась тяжело.

Не хочу ничего сейчас обсуждать, решать. А ему, во что бы то ни стало, нужна конкретика, етижи-пассатижи. Вот прямо сейчас, вынь да положь ему всю подноготную и планы на будущее.

— То есть так и будем, незнамо как жить. Непонятно в каких отношениях. Потрахались, разбежались? — загудел медведь.

Уселся на матрас, что заменял ему, а теперь и нам кровать, согнулся в три погибели, отвернувшись, спиной своей могучей, явно стараясь вызвать муки совести. Преуспел, надо сказать, хоть и взбесил приёмчиками такими нечестными.

— Ну, Жень, ты, что меня замуж звать собрался? — подползла ближе, утыкаясь ему между лопаток, обнимая за талию.

Боже, как же хорошо!

Могу вечность так просидеть. А лучше бы уже и полежать. Я всё же очень устала, а завтра рабочий день.

— А что в этом, Мань, такого удивительного, — оскорблено произнёс Женя, скидывая мои руки и оборачиваясь, щуря свои синие глаза.

— В смысле? — выпала я в осадок.

— В прямом, Маш, — не моргнув глазом и не тушуясь, произнёс он. — Пойдёшь за меня?

Сюрпризы продолжились.

— Ты серьёзно сейчас?

— Вполне.

Я отползла от него, почувствовав, вдруг, что тошнота возвращается. К чему бы это?

— Я… Я… — стала заикаться, потому что вот реально не знала я, что сказать.

Во-первых, это неожиданно!

Ещё вчера, я была уверена, что не увижу его больше никогда.

Во-вторых…

Да не знаю я, что, во-вторых, мне и, во-первых, за глаза. Мне это всё надо переварить и пережить, а он замуж.

— Так, я замужем, — не найдя ничего лучше, выдала я.

Женя стал ещё хмурее и одновременно страшнее, прямо как в первую нашу встречу. Он смотрел так тяжело и пристально, что я стала опасаться, как бы дыру во мне, взглядом ни сделал.

— Маня, — заскрипел он, — ты сейчас серьёзно, мне про свой брак напоминаешь, а? Или это такая левая отмазка?

— Жень, а давай мы хотя бы переспим. Утро вечера мудренее.

— Переспали уже, дальше некуда, — уязвлено засопел он.

— Ну, я же не в этом плане, — постаралась улыбнуться ему, чтобы смягчить, но улыбка моя быстро сползла, при виде его хмурой физиономии.

— Понятно, — зарычал он, хотя вот мне ничего непонятно. — Ложись, фиг ли, коль надо.

А сам встал с матраса, и, не оборачиваясь, пошёл на кухню.

Особо скрыться ему не удалось, в силу планировки с открытым пространством, поэтому его напряжённую спину я продолжила наблюдать, когда он встал у окна.

Лежу, завернувшись в одеяло, смотрю на укоризненную спину его. Естественно, что сна ни в одном глазу.

Как я завтра на работу пойду?

Ещё и мутит опять.

Надеюсь, это не реакция организма на предложение медведя. Да нет, это всё солянка эта, злосчастная, сколько я уже её раз прокляла, даже не сосчитать, а вот подумала о ней и опять тошнит.

А если честно, я даже не представляла такого серьёзного исхода в наших отношениях. Я его вообще никак не представляла. Рядом хотела быть. Всё казалось, что лето не кончится, и мои каникулы вместе с ним. А время подошло, и, пожалуйста, дом, работа, муж.

Медведь молчал, и одновременно давил, своим молчанием.

Стоял у окна. Там ведь даже не видно ничего. Темно и высоко.

А я всё это время виной просто до краёв наполнялась и одновременно злилась. Ну, кто так предложения-то делает, етижи-пассатижи.

А где романтика, колено, кольцо, подходящее время и место?

Глядишь, может и ответ бы другим был бы.

Но нет, зачем нам эти условности?

Откидываю одеяло, встаю, тащусь к медведю.

И ведь наверняка слышит, как я шлёпаю по ламинату, тем более что я не скрываюсь, и стоит весь такой гордый.

— Жень, ну хватит, — подхожу ближе и кладу ладонь ему на талию, глажу по твёрдым мышцам.

Может, лаской смогу его продавить?

— Мы с тобой всего лишь как сутки встретились. Куда ты торопишься?

Его плечи поднимаются и опадают в такт глубокому дыханию.

— Мы с тобой Маня, всё лето играемся, — обернулся он, — не надоело?

— Ну, знаешь ли, ты раньше не особо-то и стремился к чему-то серьёзному? А теперь прямо с места в карьер. Может, мы не подойдём друг другу. Мне вот тебя на дню, по десять раз убить охота! — складываю руки на груди, откинув кивком головы волосы, что лезут в глаза.

— Не поверишь, Маша, аналогично, — хмыкнул он, полностью развернувшись и нависнув скалой хмурой.

— Ну и куда это годится?

— Очень годиться, Мань! Потому что никого мне так ещё в жизни не хотелось прибить, как тебя.

— Очень романтично, Жень, — фыркнула я, закатив глаза.

— Маш, ты если романтики ищешь и слов там высокопарных, то это не ко мне. Я по конкретике. И вот тебе моя конкретика или даже ультиматум. Либо у нас в этот раз всё серьёзно, либо никак.

— Да что ты резкий-то такой? — не выдержала я, всплеснув руками. — Что тебя не устраивает? Я же с тобой!

— Не устраивает, Маш, — пожал он плечищами своими. — Либо жена ты мне, либо расходимся.

— Да уж, — заворчала я, понимая, что он мне не оставил выхода. — Хоть бы в любви признался для начала. А то сразу стартанул так бодро, я не успеваю.

— Если замуж зову, то понятно, что люблю, — хмыкнул на это.

— Вообще-то, с этого стоило начать…

— Вообще-то, ты на меня накинулась, когда мы только вошли, и не слезала…

— Ах, так? Это значит, я виновата? — зафырчала я, собираясь гордо удалиться опять на матрас.

Но Женя ловко скрутил меня, прижал.

— Конечно, ты, Мань. Только ты одна и во всём. Жить не могу без тебя. Чуть не сдох, когда свалила, думал, с ума сойду, — заурчал утробно, согревая горячим дыханием, моё лицо и глазищами синими гипнотизировать стал.

— Ну вот, а говоришь не к тебе за романтикой, — довольно улыбнулась, подставляясь под поцелуи жадные. — Сразу бы так.

— Так значит, ты согласна? — оторвался он от меня, пристально всматриваясь в глаза.

— Я подумаю, — не отказала себе в удовольствии позлить его опять.

— Язва, ты, Машка. Придётся к тебе серьёзные меры применять, — заворчал Женя, пряча улыбку, и подхватил меня на руки, водрузил себе на бёдра и, развернув, посадил на подоконник, скинув футболку.

Последняя мысль, мелькнувшая, прежде чем я потонула в сладостном мареве, когда он, встав на колени, развёл мои бёдра и коснулся меня языком, что предложение очень даже креативное вышло, в медвежьем стиле.

— Алка, ну, будь человеком, я машину у дома оставила. Ты же мне подруга! Тем более мы не виделись с самой деревни, поболтаем! — пыхчу в трубку, посматривая на дверь начальственную. А то, как откроется, как застукает меня шеф за посторонними разговорами. Он мне кофе на брюках Жени всё простить не может, хотя там всё благополучно завершилось. Поэтому надо быть острожней, при малейшей опасности, разговор свернуть.

А Алка, зараза, ещё и упирается.

— Ты, Удальцова, вообще, резкая, как понос, — фырчит она. — И прошаренная, капец. И рыбку съесть, и сковородку не помыть.

— Вот тебе жалко, что ли? Всё равно мотаешься по городу, и меня заодно подкинешь, — продолжаю увещевать подругу.

— Да что ты там забыла в этом центре-то? Поехали, просто в рестике посидим, потрындим. У меня столько новостей накопилось, — сдаётся потихоньку Алка.

— У меня тоже, — улыбаюсь, вспоминая ночное предложение медведя.

— Ну вот, — хмыкает согласно Алка.

— Подожди, Ал. Мне в центр кровь из носа надо заскочить. Меня Лёшик заставил все анализы сдавать… — тут я запинаюсь, потому что вспоминаю, что Алла не в курсе всех произошедших событий. — Я тебе, в общем, всё расскажу. Я, когда из Гадюкино вернулась, была вероятность, что мой благоверный снизойдёт, наконец, до ребёнка, и мы с ним помчались в центр репродуктивный, сдали все анализы…

— И ты поверила, — перебивает Алка.

— Поверила, — в тон ей отвечаю. — А ты бы не поверила?

— Маш, твой Лёшик сам как ребёнок.

— Да знаю я, Ал. И не мой он уже окончательно.

— А вот это правильно, Маш. Разводись и к медведю своему рули в деревню, а то я сама уже подумываю, не обзавестись ли мне домишком в этом твоём Гадюкино, — замурчала Алка.

— Э, подруга, ты притормози! — офигела я. — И медведя моего не тронь. Он, вообще-то, из Гадюкино за мной приехал, — то, что это не совсем так, я умолчала, хотелось уесть Алку, с её фантазиями. — И предложение мне сделал, — решила выпендриваться я до конца.

— О-о-о! Вот с этого и надо было начинать! — заверещала Алла. — А то цент, центр!

— Ал, ну серьёзно, они мне полчаса назад позвонили, сказали, что-то важное надо сообщить. Шеф отпустил. А такси меня уже двадцать минут динамит. Да и страшно мне одной, вдруг херня какая-то.

— А что медведя своего не попросишь?

— Я сперва узнать хочу, чего они мне сообщат, а уж потом решу, стоит ему говорить или нет. Ты же женщина, должна меня понять.

— Ладно, ладно, — сжалилась подруга, — еду! Жди!

Фух! Выдохнула.

Но как только прекратила разговор, тревога с новой силой сжала сердце. Чего-то темнят в этом центре. Если всё хорошо, зачем столько шороху наводить: «Срочно нужно приехать, важные новости».

Блин, неужели я со своей контрацепцией, что-то себе наделала. Никогда не прощу Лёшику, да и сама тоже хороша. Всё же гормоны есть гормоны, как бы отлично они ни были подобраны.

А если вообще болячка какая-то, то это теперь к жениху моему нынешнему, хотя с медведем мы всегда были осторожны. Правила контрацепции он соблюдал чётко, видимо, очень детей от меня не хотел.

И вот такие мысли за полчаса в моей голове ходят по кругу, и просто меня убивают. Я уже последние минуты, в ожидании Алки подпрыгивала, от нетерпения. Потому что неизвестность — это всегда самое тяжёлое.

Пару раз выглядывал Аркадий Анатольевич, смотрел на меня со смесью неодобрения и почему-то жалости, и уходил обратно, крякая в усы, что-то неразборчивое. Ну да знаю, что выгляжу помято. Я так-то всю ночь вместо сна, медведя ублажала, всё тело болит, на сон пару часов осталось. И одежда у меня так себе, не совсем офисная. Свитшот серый, джинсы и кроссовки, а ещё отсутствует макияж и причёска.

Ну что поделать?

Пусть спасибо скажет, что я вообще явилась, а не проспала. Спасибо это, кстати, говорить надо ненасытному медведю, который под утро, меня разбудил лобызаниями своими, и по фиг ему было, что я почти не проснулась на тот момент, и ругала его, по-моему, матом. Его это не остановило, и даже не притормозило особо, он лишь пообещал кары на мой поганый рот и сожалел очень, что дел у него невпроворот, и никак не отложить и не отменить, и что я весь день буду ходить безнаказанная.

Мысли о Жене вытеснили тревогу по поводу результатов анализов. Пресыщенное гормонами счастья тело, сладко вздрогнуло, вспомнив этого кудесника секса. Лёгкая дрожь пронеслась по коже, при мысли о предстоящем вечере. Сердце зашлось быстрой дробью, при простом понимании, что я счастлива как никогда, и блаженная улыбка выступила на губах.

Вот так пребывая в своих мечтах, я пропустила появление Алки.

— Э, мать, как всё запущено, — начала она со стёба. — Ещё месяц назад ведь более менее адекватная была!

— Привет, — я вышла из стола к ней навстречу, обняла.

Алка из нас троих, всегда была самая модная и продвинутая. И одевалась классно, и мыслила тоже неординарно.

Вот и сейчас яркая, стройная, с коротким лохматым каре, обдаёт меня каким-то селекционным парфюмом, и, зажав под мышку сумочку, скептически разглядывает мой пошарпанный видок.

— Удальцова, по тебе точно каток прошёлся, — не преминула она поддеть меня.

— Ага, — хмыкнула я, собирая свои вещи, — медведь всю ночь валял.

— О-о-о! — протянула подруга.

— Ого! — подтвердила я, и, прихватив сумочку, заглянула к шефу, чтобы попрощаться.

— Аркадий Анатольевич, ну я пошла.

Шеф оторвался от чтения каких-то бумаг и кивнул.

— Давай, Мария, лечись, чтобы завтра на ногах была, мне без помощника никак.

— Ага! — вздохнула я.

Не объяснять же высшему руководству, что по ходу и завтра я буду вот такой же замученной, потому что мне обещаны кары медвежьи.

Чувствовала я себя и правда не очень, и даже не пошла в столовую, помня про солянку, и, да и не хотелось вообще. Всё-таки сегодня надо побольше времени на сон себе отвоевать.

Несмотря на пробки, добрались мы быстрее, чем я ожидала. Алка всю дорогу выпытывала у меня подробности, и поэтому уже была в курсе, что с Женей мы сходимся, а вот с Лёшиком окончательно развод.

Запланировали с ней, в совместный выходной, прихватив с собой Людку, сходить куда-нибудь вместе, посидеть, чтобы вдоволь наболтаться.

В центр я потащила Алку с собой, а то мало ли, тем более тревога снова вернулась, особенно когда нас попросили подождать, хотя мы приехали к назначенному времени.

И я, снова разволновавшись, не смогла усидеть на месте и даже не сразу услышала трезвон своего телефона.

Успела лишь увидеть, что звонит Женя, и в этот же момент, меня позвали в кабинет. Я быстро сбросила, и, спрятав телефон в сумку, глянула на Алку, безмолвно требуя от неё поддержки. Она подмигнула мне, поняв мой взгляд, и я пошла.

— Ну что там у меня? — села напротив женщины-врача, которая как раз просматривала мою карту.

— У вас всё отлично, — улыбнулась она, но меня не отпустило.

— Отлично? — переспросила, прислушиваясь к себе, чувствуя, что тревога на месте.

— Отлично, — подтвердила врач. — Почему вы так удивлены?

— Нет, я просто… — пожала плечами. — Просто мне позвонили, сказали срочно приехать, важные новости, а вы говорите «Отлично».

— О, простите, что напугали вас, — она продолжала улыбаться, — просто я решила, что о беременности вы захотите узнать как можно скорее.

— Что? О беременности? Чьей беременности? Моей? — не поняла я.

Врач потупила взор. Её явно смутила моя реакция. Она перевернула карту, посмотрела на обложку.

— Вы же, Удальцова Мария Леонидовна? — спросила она.

— Я, — подтвердила я.

Врач раскрыла карту, прошуршала бумажками, прочитала про себя, шевеля губами.

— Ну вот не может быть никакой ошибки. Уровень ХГЧ указывает на беременность примерно три, четыре недели…

— Но этого не может быть, — просипела я. — Это ошибка какая-то… — продолжила и замолчала, вспоминая солянку, и свою тошноту, которую я чувствовала и сейчас, просто ввиду того, что я ничего не ела, она была лёгкая, и вообще всё своё плохое самочувствие я списывала на недосып и усталость.

— Если вы сомневаетесь, возможно, стоит сдать анализы ещё раз и обязательно сделать УЗИ… — и по мере того, как она говорит, я вдруг понимаю, что нет никакой ошибки. Я действительно беременна. Этот упрямый медвежина через все препоны смог сделать мне ребёнка.

Телефон в сумке звонит опять, и, видя, что это снова Женя, я сбрасываю.

Не знаю пока, как он к этому отнесётся. Надеюсь, что хорошо, раз замуж звал. Да и сообщать по телефону такие новости не принято.

Поэтому я убираю звук на ноль, отослав короткое сообщение, что со мной всё в порядке, и как только я освобожусь, то позвоню сама, а затем иду снова сдавать кровь, и делать УЗИ, хотя теперь я уверена на все сто процентов, что у меня наконец-то будет ребёнок.

— Никитич, ну чего ты там опять гасишься? — орёт из-за стола Гуляев, пожарный инспектор, с которым меня свёл Сашка Калугин, дабы поспособствовать, как он выразился, благому делу, открытию нашей с Мишкой школы бокса.

Единственное, Жорик Гуляев, очень застолья уважал, и Саня сразу предупредил меня, что его придётся в ресторан вести и угощать, и самим угощаться, а то какой ресторан да без хорошей компании. Благо Мишка со мной был, и часть нагрузки на себя взял, потому как Жорик по моим прикидкам, мог перепить кого угодно. Несмотря на то, что ему хорошо так за сорок, и комплекцию имел худощавую, форму он держал.

Вот что значит профессионал!

А может дело в постоянной практике, кто знает?

Но тревожило меня другое.

Язва моя, так резво скидывавшая мои вызовы, и написавшая, что перезвонит сама, молчала уже три часа, и если сперва я не волновался, то теперь прямо очень, даже водка не брала, хотя чуток, конечно, захмелел, но это не удивительно, столько выпить.

Я позвонил-то для того, чтобы предупредить, что задержусь и возможно буду на автопилоте, и чтобы она никуда не сворачивала, ехала домой, ключи запасные ещё утром выдал, а она мне «сама перезвоню», и не перезванивает.

И какая-то неясная тревога на подкорке сидит, вроде и нормально это, а всё равно беспокоюсь, хотя ещё даже рабочий день к концу не подошёл, может, занята сильно. И вот так себя успокаиваю, и ни хрена не успокаиваюсь. Который раз выпадаю из разговора и отхожу, чтобы позвонить самому, и в который раз она не берёт.

— Брат, ты меня пугаешь, — подкалывает Миха, замечая, как я гипнотизирую телефон, садясь за наш столик.

— Я сам себя пугаю, — ворчу в ответ, и это ни хера не стёб, а реальность.

Чуйка моя сигнализирует, что происходит какая-то херня. А зная Маню, это запросто. И своё бездействие я воспринимаю как упущенное время.

— Так Жентяй, выкладывай, — Мишка жмёт моё плечо.

— Да, Жентяй, колись, чего случилось? — вторит Гуляев, услышав наш разговор.

— Не, мужики, это личное, — отказываюсь наотрез, просто представив, как это будет звучать.

— Дело в бабе, — авторитетно заявляет Калугин и разливает по рюмкам очередную порцию. — Ну, я прав? — поднимает рюмку и, чокнувшись с нашими, выпивает одним глотком свою водку.

Мы с Мишаней переглядываемся, я машу головой, мол, я пас, он кивает и тоже отставляет свою.

— Женя, — продолжает тем временем Калугин, — всё, что я понял за три своих брака. Женщин хер поймёшь! — выдаёт он эту «умную мысль», будто я и сам этого не знаю. — «Да» у них ровно «нет», «нет» ровно «да». И если они просят оставить их в покое, то надо хватать и тащить, желательно куда-нибудь далеко и быстро, чтобы не успела одуматься, а когда одумается, не смогла вернуться… — продолжает разглагольствовать он, а я отчётливо понимаю, что он прав, темнит моя Язва Леонидовна, ох темнит. Вот если бы перезвонила, как обещала, переживать не стал бы, а тут.

— Ладно, мужики, — встаю из-за стола, решив, что лучше окажусь параноиком, чем проебу вспышку. Машка у меня такая, по всем бабским канонам ёбнутая. Она вполне может зацепиться за малейшую херню, додумав и довести её в уме до гипертрофированной. Знаем, проходили. И вполне реально, за её «у меня всё хорошо» ни хера хорошего, етижи-пассатижи, и надо скорее пресечь рост придури, если он есть, конечно.

— Я двину потихоньку, — протягиваю ладонь Гуляеву.

— Подожди, Женёк, — отталкивает мою руку, — сейчас на посошок, и поедем твою зазнобу уламывать.

— Да я сам справлюсь, — хмурюсь от такого предложения.

— Ага, оно и видно, — накатывает Жорик, и смачно занюхав, достаёт трубку из штанов, чего-то тыкает там и подносит её к уху, довольно мне улыбается.

— Гамарджоба, дорогой! — громко орёт он в трубку, так что народ с соседних столиков оборачивается.

Мы с Мишаней только переглядываемся, и я честно хочу послать Жорика куда подальше с его креативом, но мне вдруг становится интересно, что он затеял.

— Нужен твой оркестр. Будем покорять гордую женщину, — вещает он в трубку, а я про себя думаю, как Маня удивится всему этому кипишу, если просто по глупости забыла мне перезвонить, и трубку куда-то запрятала и не слышит моих звонков, а я тут целую операцию по покорению устроил. А с другой стороны, она же жаловалась, что предложение ей неромантичное от меня досталось, если что за него сойдёт.

Жорик быстро договаривается со своим знакомым, которого из разговора, я понял, звали Гиви, и который каким-то образом был причастен к оркестру. Правда, по времени и месту, пока не определились, но приятель Гуляева, заверил, что будет готов, как только он даст отмашку. Таким образом, Гуляев, и естественно Мишаня, увязались за мной.

Расплатились в ресторане, Жорик несколько раз выпил на посошок, я даже стал опасаться, что он не доживёт до представления, и может оно к лучшему, но Гуляев оказался крепче, чем можно было предположить.

В такси постоянно балагурил и предлагал бедному водиле разрулить все его проблемы. Я всё это время пытался дозвониться до Мани, но безрезультатно, и к моменту, когда мы подъехали к моему дому, я был уверен, что её там нет.

Гуляев по дороге вызвонил свой оркестр, и почти следом за нами приехал большой минивэн, с реальным оркестром, и реальными генацвале.

Молодые грузины высыпали точно горох из стручка, расправляя свои плечи и гордо неся свои инструменты.

Гуляев тут же бросился их встречать, обнявшись с самым импозантным и пожилым грузином, с тёмными усами, орлиным носом и широкой улыбкой. Он в ответ обнял Гуляева и затараторил: «Гамарджоба, мегобари!»

Говорил он, как и положено грузину, громко от души, ещё и какой-то знак подал своим, и они проворно начали наигрывать на своих дудках и балалайках, и скоро, вокруг Гуляева и Гиви, зазвучали переливчатые мотивы, а эти два красавца, ещё и танцевать начали.

Вокруг стал быстро собираться народ, из местных и любопытных, а я, воспользовавшись моментом, улизнул в подъезд, оставив Мишаню бдеть, и если что разруливать, потому как Жорик нам ещё был нужен.

В квартире томился Туман, и никакого присутствия Мани. Как с утра мы с ней расстались, так всё и было нетронутое.

Туман обрадовался, завилял хвостом. Ему тяжело давалась жизнь в квартире после стольких лет в деревне, и мне было жаль обламывать пса, тем более, где искать эту заразу я не знал. У меня было только два адреса. Работа и дом. Туда и стартану, выгуляв пса.

Пока спускались с Туманом в подъезде, я по инерции набрал снова Машку, уже совершенно не надеясь на удачу, и с мрачным удовольствием представлял, как исполосую её круглую задницу, за такие выверты, как она внезапно ответила. Настолько внезапно, что я не смог с ходу сформулировать всё, что хочу ей сказать. Слова все разом рвались наружу, и получился невнятный, но громкий рык.

— Жень, ну не рычи, — запыхтела она в трубку.

— Ты где? — вышло из меня, наконец.

— Я к родителям заехала…

— А позвонить, а вернее, перезвонить? — не спешил я спускать всё на тормозах.

— Слушай, я всё объясню, но при встрече… — замялась она, рождая в моём хмельном и воспалённом мозгу плохие ассоциации.

— Только не говори, что ты решила к мужу своему вернуться, — рявкнул я в трубку так, что спускающийся впереди по ступенькам Туман сделал стойку.

— Вот ты дурак, — протянула она, и, мне кажется, я даже услышал шлепок ладони о лицо.

— А что прикажешь делать, если ты гасишься, целый день от меня, — раздосадовано произнёс я, и сам, понимая, что сморозил херню.

— Не целый день, — не удержалась она, чтобы не поправить меня. — А всего лишь полдня. Не преувеличивай. Сейчас приеду и всё объясню.

— Нет уж, — опять рявкнул я. — Диктуй адрес я сам приеду и пеняй на себя, — грожу, вспоминая грузинскую вакханалию, которую обязательно захвачу с собой. — С батей твоим знаком осталось с матушкой познакомиться, у меня тут Мишаня под боком…

— Миша? Это как? И чего ты мне грозишь, а?

— А вот так, — наконец выходим с Туманом на улицу, — Ещё и Туман и пара ребят. Будешь знать, как меня динамить.

— Жень, мне, вообще-то, с тобой поговорить надо, — офигевает Маня.

— Ага, поговорим, — обещаю я, — адрес пиши, — скидываю и сам, в свою очередь выпадаю в осадок от того раздолья, что творится у подъезда.

Пляски, песни.

Кто-то уже подсуетился и на столике, что в палисаднике стоит бутылка вина, пирожки, фрукты.

Народу тьма.

Тут и там носятся дети.

Все откуда-то знают грузинские песни и хором подпевают.

Жорик в первых рядах вытанцовывает с какой-то бабулькой. Там же пляшет Гиви, видимо, наглядно показывая как надо.

Вайб такой, точно в Гадюкино на свадьбу заглянул.

Еле нахожу в этой вакханалии Мишку. Выдёргиваю его из веселящейся толпы и отдаю поводок Тумана, и ключи от хаты.

— Миша, пса домой, потом заведи. Я к Машке поехал.

— А как же… — не договаривает брат, обводя рукой всеобщее веселье, и, видимо, сам понимает, что сворачивать сейчас этот праздник жизни не вариант.

— Как-нибудь справлюсь, — отмахиваюсь я, и, попрощавшись с Мишаней, скачу козликом, подальше от веселья, чтобы вызвать такси, и наконец, добраться до Маруси и узнать, чего она там сказать мне хочет.

— Маша! Маша! Что за мужчина! — с придыханием восклицает мама, завернув на кухню, с пышным букетом пионов, что подарил ей Женя.

Я свой тоже пристраиваю рядом. У меня розы.

Злой медведь припёр цветы для нас с мамой, и бутылку коньяка для папы, и был один, хотя обещал и брата, и пса с собой привезти, и ещё кого-то.

Вид имел оскорблённый, и никакие мои подкаты не срабатывали, хоть ты тресни. Женя смотрел холодно, и тяжело, очень тяжело.

И как тут делится радостной новостью? Что скоро у нас с ним ребёнок родится.

Все, по-новому сданные анализы оказались положительными, всё было верно никакой ошибки, и на УЗИ даже увидели плодовое яйцо, которое было уже шесть миллиметров.

Отойдя от первого шока, я впала в новую крайность — счастье. Меня распирало от радости. Улыбка не сходила с моих губ. Алка думала, что мне что-то вкололи, такой дебильный вид у меня был.

Пришлось признаться подруге, чтобы она прекратила свои обидные инсинуации, и она стала первой, кто узнал о радостном событии, ну конечно, после меня.

Потом позвонила мама, и я не удержалась, прямо по телефону рассказала и ей. Она сперва, правда насторожилась, но узнав, что отец не Лёшик, тут же сменила настроение. Пришлось поле центра ехать к родителям, объясняться, рассказывать про медведя.

Конечно, первым должен был узнать он, но…

Я так давно этого хотела и не ожидала, что это произойдёт так скоро, что готова была делиться этой радостью с каждым.

Ну да немного про время забыла, и о том, что обещала перезвонить Жене, и телефон в сумочке на беззвучке стоял.

Виновата, не отрицаю. Готова виниться и исправляться. А он букет всучил, и больше ни слова, только взглядом убивает.

Вот я тоже ничего говорить не буду, и тогда посмотрим.

В общем, мамино восхищение я не разделяла.

— Машуль, а Евгений в курсе? — она указала взглядом на мой живот.

Мы с ней всё ещё стоял на кухне, пока мужчины допивали коньяк в гостиной и папа травил свои любимые байки про армию, и в лице Жени нашёл благодарного слушателя.

— Ну, нет же, — вздохнула я, наполнив водой её вазу, и поставила перед ней. — Всем рассказала, а до него ещё не дошло.

— Маша, — укоризненно протянула мама, призывая, усовеститься меня, своим пронзительным взглядом и поджатыми губами.

— Да знаю я, — бзыканула я в ответ. — Поторопилась, разошлась немного. В следующий раз умнее буду!

— В какой ещё следующий раз? — в кухню зашёл Женя, таща пустое блюдо из-под маминых мантов.

— Ольга Анатольевна, — повернулся к маме, только я рот открыла, и из меня одно шипение и вышло.

— Очень вкусно! — продолжил он распинаться перед мамой, повернувшись ко мне спиной.

— Ой, ну что ты Жень! — кокетливо отмахивалась мама краснея. — Обыкновенные манты.

А я смотрела на его широкую спину и медитировала злобно на вилку, лежащую рядом.

Вот значит как, медведь ты вредный. Решил меня игнорить!

Хотела только выйти, злобно сопя, но эта махина всё же соизволил ко мне повернуться.

Мама тут же улизнула, прекрасно зная меня и видя все признаки бешенства.

— Ну так о чём ты, Маня? — как ни в чём не бывало продолжил Женя.

— О, ты соизволил со мной поговорить, — задрожала голосом, потому что бомбило меня не хило.

Я, значит, ему тут такой сюрприз приготовила, а он обиженку строит. Ну, подумаешь, немного забылась.

Я беременная женщина! У меня гормоны!

Видимо, всё это отразилась на моём лице, потому что Женя опять накинул холода во взгляд, и, выглянув в коридор, проверяя, смогут ли нас услышать, а потом прикрыл дверь, и притиснув меня к стенке своим телом.

— Что творишь, медведь бешеный? — зашипела я, с досадой чувствуя возбуждение на его такие действия.

От него прямо несло жаром и силой.

Я потрепыхалась под его насмешливым взглядом, пытаясь гордо вырваться, но только больше увязла в своих непрошенных чувствах, вдыхая его запах и трогая твёрдое тело. А уж, сколько всего обещал мне его взгляд. Внизу живота взбесились все бабочки и метались, щекоча крыльями. Между ног свело сладкой болью, стоило только вспомнить, на что способен этот мужчина. Как он вероломен и в то же время искусен в сексе.

— Пыхти, пыхти, зараза, — пробасил он, приятно царапая слух своим хрипом, видимо, тоже размечтался, или наказание мне придумал, — я сперва отхожу тебя по заднице твоей бесстыжей, за то что ты от меня гасилась, а потом ей ещё одно применение найду, не сомневайся.

Я перевела дух, и губы пересохшие облизала.

С медведем я попробовала многое, о чём даже, и помыслить не могла с Лёшиком. И всё это мне нравилось. Он был хорошим учителем и теорию и практику доносил отлично, так что заходило всё с первого раза.

— Размечтался! Вот ещё, — я была бы не я, если бы не зафырчала и сдалась с первого раза.

— А глазки-то блестят, Маня, — Женя тоже был собой и все мои приёмы знал отлично, да и видел меня насквозь. — Уже представила, как хорошо тебе будет? — его голос совсем просел, и я рискую словить оргазм, только от этого хриплого баса, и тяжёлого взгляда.

— Развратник, — шипела я из последних сил, всё глубже увязая в синеве его глаз, уже непроизвольно подставлял губы, и прижимаясь к нему.

— Язва, — прохрипел он в ответ, почти целуя, как нас прервала мелодия звонка его телефона.

— Етижи-пассатижи! — в один голос протянули мы.

Жаркий момент был упущен. Я разочарованно выдохнула, а Женя вытащил телефон и не глядя, рявкнул в трубку:

— Да!

Я оттолкнула его, не собираясь слушать его разговор, вышла из кухни.

В гостиной притихли родители, но тут же, впрочем, оживились, увидев меня.

— Ну как, доча, сказала? — с надеждой посмотрел папа.

Очень уж ему хотелось зятя будущего поздравить.

— Нет, — буркнула в ответ, досадуя, что под медвежьими чарами совсем забыла о главном.

Папа удручённо крякнул и поджал губы.

— А чё так?

Я шумно вдохнула, выдохнула. Заметила как мама, щиплет папу за бок, чтобы он не лез ко мне, но было поздно. Походу точно гормоны.

— Да ё-моё! — завелась я с пол-оборота, и мама закатила обречённо глаза. — Может, я без подсказчиков разберусь, когда рассказать? Ну что вы заладили? Сказала, не сказала! И этот тоже стоит весь такой обиженный, а потом грозит только! Когда я, по-вашему, должна найти момент сказать этому медвежине упрямому, что у нас с ним будет ребёнок!

— Вот те раз, — раздалось позади.

Мама с папой сморщились, понимая, что я лажанулась.

А я готова была просто сквозь землю провалиться. Медленно развернулась к озадаченному Жене и только открыла рот для извинений, как за окном заиграла музыка, с грузинским напевом. А если учесть, что родители жили на первом этаже, то слышно было очень хорошо.

— Это что? — озадачилась я.

— Это Маня дружелюбные грузинские генацвале, приехали покорять твоё сердце, ты же жаловалась, что романтики маловато. Вот тебе серенада, грузинского разлива. Но честно, ты переплюнула их всех!

Настороженно выглянула в окно, слушая красивые переливы музыки.

На улице стоял целый оркестр, реально из грузин, а ещё, там был Миша, брат Жени, с каким-то худощавым краснолицым мужиком, который выводил с толстым седым грузином, какую-то лирическую песню. И за всем этим меланхолично наблюдал Туман.

Мои гормоны опять дали жару, и глядя на эту картину, я начала смесяться.

Рядом встали родители, тоже озадаченные нетипичной музыкой, и, заражаясь моим настроением, заулыбались.

Миша, увидев нас, приветливо помахал, Туман низко бухнул, а грузины так и не прервали своей серенады.

Спине вдруг стало тепло, и всему телу тесно. Женя подошёл сзади и обнял, притянул к груди.

— Весёлая жизнь у нас с тобой будет, Маня, — хмыкнул он, нежно погладив пока ещё плоский мой живот.

— Ничего не знаем, — встрял папа, — назад не принимаем, забирай.

Мама прыснула со смеху, вжавшись в папино плечо.

— Забираю, куда деваться, — вздохнул горестно на это Женя.

— Ах, несчастный! — зашипела я обиженно, и задёргалась в его руках, и продолжила бы, но трудно говорить, когда твои губы заняты поцелуем.

— Жень! — сквозь сон зовёт Маня.

— М-м-м…

— Ну, Жень! — не отстаёт.

— Ну, что? — хриплю, не открывая глаз.

— Я так малины хочу! Той, что у тебя в огороде росла!

Поворачиваюсь к ней, щурясь одним глазом.

Сидит на кровати, по-турецки сложив ноги, в моей растянутой футболке, волосы в лохматый хвост собрала. Жуёт огромный бутерброд с овощами и наглаживает ещё совсем маленький животик. Смотрит мечтательно, куда-то за окно, за которым темень непроглядная.

— Сколько времени? Етижи-пассатижи! — ворчу, шаря по тумбочке рукой, в поисках телефона.

— Около двух, — отвечает Маня, и, по-моему, этот факт, что сейчас два ночи, не сильно её беспокоит.

— И? Тебя осенило в два ночи в конце октября, что ты хочешь малины? — заворчал я, прикрывая глаза, пытаясь нащупать утерянный сон.

— Жень? А реально сейчас малину найти?

Мне на грудь приземляются острые локти, и я шиплю от боли. Маня, как ни в чём не бывало, смотрит на меня с улыбкой.

— Реально по жопе отхватить от злого мужа, — сместил её локти, чтобы не так больно давила.

— Вот как знала, что не надо было за тебя так быстро выходить замуж, нет, уговорил же, — надувается тут же.

— Ага, уговорил, — не отказываю себе в удовольствии подразнить её, — еле отбился. Затащила в ЗАГС…

— Ах ты, гадский медведь, — ожидаемо, пошла волной возмущения Маня, забыв про бутерброд, накинулась с кулаками. — Вот ты значит как, с беременной женой! Разбудила, я тебя значит? Ну и вали спать, медведь ты вредный!

Дальше я слушать не стал, прижал аккуратненько её, посадил сверху, и закрыл рот поцелуем. Она и раньше-то была заразой взрывной, а сейчас со своими гормонами вообще не поддавалась никакому влиянию, кроме принудительно-грубого. Стоило только немного надавить, сразу сдавалась, отвечала. Вот и сейчас, перестаёт сопротивляться, впивается в мои плечи ногтями и довольно стонет, переводя дыхания от моего глубокого поцелуя.

Мне тоже резко спать перехотелось, хотя вот такая стычка наша, ночью, впервые произошла, и желания странные, свойственные беременным, тоже впервые, хотя, наверное, пора уже, третий месяц пошёл.

Вообще, Машка ходила хорошо, без особых тошнотно-рвотных периодов, и остальных заёбов, но судя по сегодняшней ночи, начало положено, и ещё не раз мне будут прилетать вот такие странные желания от неё.

А ещё Маня стала очень резкая, слово ей не скажи, тут же дуется, а смирнеет только после хорошей порции секса. Видимо, гормоны полностью вверх взяли, но трахались мы как кролики, почти медовый месяц, который мы отложили по понятным причинам, до лучших времён.

Вот и сейчас, зараза моя беременная, скользит с поцелуями всё ниже, лукаво поглядывая на меня глазищами своими зелёными, так и спрашивая взглядом, «Всё ещё хочешь спать?»

Естественно, спать я уже не хотел. Искусница моя озабоченная, тоже знала, как меня задобрить, и пользовалась этим на регулярной основе.

Закидываю руки за голову, приготовившись к ночному минету, наблюдая, как Машка, закусив губу, рассматривает мой член, который уже высвободила из трусов.

Даже в приглушённом свете нашей спальни, вижу, как её щёки заливает румянцем, она всё ещё такая же «идеальна девственница», как и была четыре месяца назад. И мне, наверное, никогда не надоест эта её реакция. Я бы даже хотел, чтобы спустя много времени, она всё равно вот так смущалась, краснела и робела. Была в этом какая-то перчинка. Этот смущённый взгляд женщины, которая от тебя уже глубоко беременна, и тело которой ты знаешь вдоль и поперёк, и почти научился понимать без слов, и такое ощущение, что всё впервые у нас. Всё только начинается. Ярко, громко, и всегда по-особенному.

Глажу её тёплую щёку, размыкая пальцами пухлые губы.

— Давай, язвочка моя красивая, сделай мне хорошо, — голос просажен и хрипит, потому что и одного вида этих зелёных горящих глаз достаточно, чтобы вскипеть возбуждением.

— Закрой глаза, — просит она.

Не перечу.

Снова откидываюсь на спину, закинув руки за голову, и немного поддаю бёдрами. Мне всё же не терпится. Но я послушно прикрываю глаза, положившись только на ощущения, и совсем скоро, чувствую, горячее и влажное прикосновение, которое сползает всё ниже, обхватывая весь член. Слышу своё прерывистое дыхание, синхронизирующееся со сбитым, и, таким же громким Машкиным.

Сердце дробит морзянку, и кровь закипает в жилах, от её медленных и осторожных движений. От мокрой тесноты, трения и жаркого давления.

Не удерживаю рук, хотя глаза так и не размыкаю, вплетаюсь пальцами в её спутанные волосы, неумолимо ускоряю, потому что не хватает напора, хочется большего.

Из груди рвётся хриплый стон, когда я чувствую, как дрожит её горло, судорожно сжимаясь вокруг головки. Держу, замираю на мгновение, в желании продлить этот миг, и отпускаю, слыша, как надсадно дышит Маня, но тут же возвращается, и по новой медленно и неумолимо доводит меня до оргазма.

У самого пика, притормаживаю её, притягиваю выше, наконец, открыв глаза, любуясь её алыми натруженными губами и блестящими от возбуждения глазами.

Целую без слов, благодаря её за минуты наслаждения, и аккуратно смещаю, насаживая медленно на себя.

Она громко стонет мне в губы, замирает на мгновение и начинает медленно раскачиваться. Прикрывает глаза, и уперевшись ладошками мне в грудь, вырисовывает восьмёрки бёдрами, так чётко сжимая меня мышцами, что рискую не довести дело до конца.

Маня откидывается назад, выгибается, и я поспешно стягиваю её футболку, которая каким-то чудом задержалась на её теле. Тут же жму упругие груди, стискивая яркие и твёрдые соски. Маня стонет, ускоряется. А я ловлю себя на том, что любуюсь ей, такой распалённой красивой, невероятной…

Меня сносит в жар, от этого сочетания плотского и возвышенного. Тело колотит дрожью от сдерживаемого удовольствия.

Мы вдруг замираем на мгновение, безмолвно обмениваясь громкими эмоциями.

— Люблю тебя, — шепчу первым.

Её губы дрожат от улыбки.

— Люблю тебя, — повторяет за мной, склонившись, целует. А я, прижав её за ягодицы, начинаю двигаться, уже не сдерживаясь, ощущая вибрации её мышц, наконец, расслабляюсь и мы тонем в общем блаженстве.

— Жень, — шевелится на мне, вырывая из нирваны.

— М-м-м?

— Ну что насчёт малины?

— Маня, етижи-пассатижи, — выдыхаю я усмехаясь. — Только не говори, что ты затеяла это всё ради малины?

— Дурак, — шлёпает ладошкой по груди и медленно съезжает в бок. — Это ты на меня напал, а я всего лишь малины захотела.

— Охеренный заход, — потягиваюсь я, и, притянув её к себе, смачно целую в губы. — Пойду искать тебе малину, заслужила.

— Серьёзно? — сияет она неподдельной радостью.

— Серьёзно, — легонько шлёпаю по заду и встаю с кровати.

Благо живём в век возможностей и интернета, и даже малину вам привезут посреди ночи в октябре. Жаль только, что тот, кто заказывал, не дождавшись, заснул.

— Ну как так можно, Удальцова! — ворчит Алка.

— Она уже Григорьева, — поправляет Лида.

— А я про что, — не унимается эта зараза. — Зажала всё, что только можно было. Девичник, — загибает первый палец, — свадьбу, — второй, — гендер-пати, — третий.

— Эй, ну я же исправилась, — надуваю губы.

— Ага, — хмыкает Алка. — Ты бы ещё нас в детскую комнату пригласила.

— А что вам приличное семейное кафе уже не подходит? Вам обязательно нужно в подпольный ночной клуб идти с крейзи-меню?

— О! А ты такой знаешь? — удивилась Лида.

— Нет, но даже если бы и знала, какой мне клуб? — я неуклюже развернулась на стуле в профиль, выставляя свой живот, как будто подругам нужно было подтверждение моей беременности.

— И вообще, ничего я не зажимала… так вышло. И на свадьбу мы никого не звали, просто расписались… А гендер-пати и вовсе не устраивали. Сходили на УЗИ в восемнадцать недель, там нам дочку высветили. И вообще, время как-то само так быстро пробежало…

— Ну да, медведь твой так торопился скорее тебя присвоить, что даже торжеством не озадачился, как забрал в свою берлогу, так на свет белый и не выпускал, — продолжает фырчать Алка.

— Да будет торжество, но позже, — а я продолжаю оправдываться и параллельно заводиться. — Мы летом хотим… Через пару месяцев после рождения…

— Только не говори, что в Гадюкино! — округлила глаза, перебивает Алка.

А Лидка, наоборот одобрительно хмыкнула.

— А что? Ты сама говорила поэтично… — опять надулась я.

— Поэтично, не то слово… — скривила губы Алка, но тут же улыбнулась, прищурилась. — А вообще знаешь, есть в этом что-то. Сейчас многие устраивают загородные регистрации…

И пустилась в описание свадебных торжеств разных селебрити, на которые, по её мнению, нам с Женей стоит ровняться.

Лидка закатила глаза, пока Алла не видит, и, показав мне на живот, подняла большой палец вверх.

Да я и сама знаю, что быстро всё у нас с медведем вышло. Ещё в начале лета друг друга ненавидели, а вот уже почти год прошёл, и мы женаты и дочь вот-вот на подходе. У меня даже сумка в роддом собрана, начиная с тридцать шестой недели, уже всё готово.

Женька по вечерам, после работы заканчивает детскую, осталось по мелочи, кроватку собрать, вещички погладить да разложить в новый комод.

И я бы рада была притормозить, но разве против медведя попрёшь. Всё происходит настолько стремительно, что я и сама порой не успеваю за течением времени.

Развод, новый брак, переезд в новую квартиру, ремонт, Новый год, декрет.

И новое семейное счастье, в которое я нырнула с головой, да простят меня мои подруги, но мне настолько хорошо в этом нашем мирке, что кроме Жени, мне никто и не нужен. Я наслаждаюсь всем. Нашими совместными вечерами и выходными. Всеми общими хлопотами. Даже переоформление документов, никогда мне не приносило столько удовольствия. А сейчас я так гордилась, что, наконец, ношу фамилию Жени. И мне ещё ни одного дня не было скучно с ним. И уж точно ни разу не закралась мысль, что я жалею, что мы так поторопились. А ведь, кажется, я только вчера, ехала по лесной дороге, выискивая взглядом деревню, и наехала на медведя.

«Я еду домой. Алка записалась в свидетельницы, и я боюсь, что Гадюкино вздрогнет от нашей свадьбы», — пишу Жене из такси, когда спустя пару часов, мы расходимся с девочками.

«Ты недооцениваешь нашу деревню, Мань», — пишет в ответ Женя.

Он сейчас занят как никогда. У него две группы, новички-детки, и полупрофессионалы. Мишка тоже с ним работает.

Жене тяжело было поначалу, он, конечно, не говорит, но за смерть того боксёра, он винит себя до сих пор. Сейчас, конечно, влился, занятия любимым делом помогают, он даже ворчать стал меньше, насколько это возможно.

«Ты недооцениваешь Алку» — отвечаю и хочу поставить смайлик, как чувствую, спазм, скрутивший живот.

Ещё с утра началась какая-то неясная боль внизу, я даже хотела отменить встречу с подругами, но потом она вроде притихла, и я забыла об этом. А сейчас этот спазм напомнил, да ещё и тревоги добавил.

Следующий спазм, сильнее и больнее, настолько, что вышибает дух и меня скручивает.

— Девушка, с вами всё в порядке? — косится на меня водитель такси.

— Кажется, я рожаю, — говорю, сквозь стон.

И вместо, написанного уже сообщения, звоню Жене.

— Мань? — он словно чувствует, спрашивает настороженно.

— Рожаю, — выдыхаю я, потому что очередная схватка меня скручивает. — Жень, чего-то часто очень, — стону я, — не успею до дома… надо в больницу.

— Куда ехать? — паникует водитель.

— Дай трубку водителю, — одновременно говорит Женя.

— Мой муж, — протягиваю телефон таксисту.

И пока он кивает и угукает, разворачивает машину, стараюсь дышать правильно, и полулечь на заднем сидении.

— Мань? — тянет Женя, когда водитель возвращает мне трубку.

— М-м-м? — прижимаю к уху и чувствую, как взмокла шея.

— Держись, я скоро буду.

— Сумку мою привези, — сквозь стон напутствую я.

— Привезу.

— И не забудь, подгузники положить.

— Не забуду.

— И там ещё рядом пелёнки и чепчик.

— Хорошо.

— И Туман не выгулянный.

— Мань, уймись.

— А ещё я борщ оставила остывать на окне, Жень.

— Мань…

— Жень, мне страшно!

— Язвочка моя, любимая, крепись. Если бы я мог, я бы с тобой поменялся.

— Дурак, — смеюсь сквозь боль от умиления. — Приезжай скорее.

— Я уже лечу.

Но Женя не успевает.

Водитель подвозит меня как раз к приёмнику нашего роддома, благо все документы у меня с собой.

Пока он ругается с выскочившим охранником, я, согнувшись в три погибели, выбираюсь из машины и ковыляю внутрь.

Дежурной медсестре, хватает на меня одного взгляда, и она тут же вызывает бригаду медиков, и вот меня уже на каталке мчат по длинным коридорам, попутно задавая вопросы.

Всё как во сне, болючие частые схватки, собственный крик, уговоры санитарки, что помогает мне раздеться.

Строгие окрики медсестёр, когда я начинаю, непроизвольно тужиться, потому что тянет делать именно это.

Спокойная речь акушерки, объясняющей, что ставить эпидуральную анестезию поздно, родовая деятельность идёт полным ходом.

Белый кафель родильного зала, и слепящие глаза лампы.

Жёсткий и холодный матрас на родильном кресле, неудобные держатели для ног, и стремительно нагревающиеся ручки, в которые я вцепляюсь пальцами каждый раз, когда меня настигает схватка.

Время, то растягивается, перемежаясь со схватками, кажется, что эта вгрызающаяся в самую глубь боль не пройдёт никогда. Мне приказывают тужиться. И я из последних сил сквозь крик и слёзы выдавливаю из себя эту боль.

А потом время снова несётся стремительно, когда отпускает и накатывает усталость, и оно так быстро кончается, с каждым разом его всё меньше, а боли больше.

— Маша, слушай меня, — склоняется надо мной акушерка.

У неё красивые голубые глаза, добрые и голос спокойный и уверенный.

— Сейчас ты должна собраться с силами и за две потуги родить нам ребёночка.

— Я не могу, — шепчу сиплым голосом, потому что от крика сорвала голос.

— Надо, Машенька!

— Не могу, — плачу от бессилия, чувствуя, что боль снова возвращается.

— А ну-ка, соберись, — прикрикивает на меня. — Кто, если не ты!

И я вцепляюсь в ручки опостылевшего стола, давлю на них, кричу и тужусь из последних сил.

— Головка, — чеканить акушерка, — ещё!

Тужусь.

— Плечики! Молодец! Давай!

Я чувствую лишь одну сплошную боль, мне кажется, что меня разрывают наживую.

— Готово! Маша ты молодец! — кричит радостно акушерка, и почти сразу раздаётся детский плач, выдыхаю, практически отключаюсь от происходящего полностью, пока не слышу это.

— Здоровый какой мальчуган!

— Что? — сиплю сорванным голосом и даже пытаюсь приподняться. — Какой мальчуган? Дочь! У меня дочь!

— Маш, спокойно, — подходит акушерка, и показывает мне сморщенное красное личико моего ребёнка, а потом приподнимает пелёнку, и я отчётливо вижу маленький писун.

— Но, но… как?

— Бывает и такое, — жмёт плечами, — главное, что жив, здоров, вон как надрывается.

Сын и вправду орёт очень требовательно и громко, пока его моют и пеленают.

— Настей назвать хотели, — оторопело произношу, понимая, что у меня всё приданное розовое, вся комната детская розовая, коляска розовая, да что там с вещами. Я уже столько нафантазировала, как буду косички заплетать, куклы покупать… А тут же всё переосмыслить надо…

А медведь, как он ворковал над животом, всё «доней» ласково называл, и про меня всякие несерьёзные гадости, будто по секрету, шептал.

А теперь…

— Так, Мария, ничего не знаем, — посмеивается медсестра, — забирай мальчишку. За девочкой в следующий раз. Всё, Колька у тебя.

— Колька, — повторяю я и начинаю плакать. — Етижи-пассатижи!

— Ну, ты чего, — подходит акушерка и прикладывает к моей груди сына, — не рада?

— Я… Не знаю… — смотрю на то, как сын ловко присосался к груди, и сквозь всю эту маяту, боль, усталость, чувствую, как сильно забилось сердце, как от вида шлепающих губёшек, дыхание перехватило, и ком подкатил к горлу.

Сын заворочался, засопел, уткнулся маленькой пуговкой носа, затих.

— Колька, — погладила, еле коснувшись головки. — Николай Евгеньевич. Медвежонок, ты мой!

— Ну вот и умничка, — похвалила меня акушерка, аккуратно забирая недовольно заворчавшего сына. — А теперь отдыхай, чуть позже обрадуешь мужа.

Медведьевич, будет в шоке!

— Наська, а, ну ка отстаньте от Тумана! Коля, ты же старший, смотри за ней!

Выхожу на крыльцо и наблюдаю, как это варварица мелкая, навешивает на пса весь репей, который нашла за калиткой. А Колька, засранец, ей помогает. И бедный Туман, который смиренно ждёт, когда человеческие детёныши наиграются, походит на дикобраза.

— Мань, ну чего выскочила? — спускается с лестницы, стоящей у нового сарая, Женя, и скидывает с пояса ремень с инструментами, предусмотрительно убирает подальше от наших детей. Знает, чем может быть чревато забытые и вовремя не спрятанные «интересные штуковины». Ладно, если просто засунут куда-нибудь, так что фиг найдёшь, самое страшное будет, если найдут им применение.

За пять лет в роли родителей, мы с медведем чего только не натерпелись.

Сперва легче было, пока Колька один был, а потом Анастасия Евгеньевна подоспела, и до этого мы ещё на лайте были, самый сок начался, когда Наська пошла и творить с Колькой всякую хрень научилась.

Неспроста же Колька ещё в животе Наськой прикидывался все девять месяцев, вот теперь они друг друга и прикрывают.

Малолетняя мафия, которая вполне может потеснить существующую Гадюкинскую, хотя бы на лето, пока мы здесь всем семейством чилим на каникулах.

— Жень, ну ты посмотри, что они с Туманом сделали, — негодую я.

Мне пса очень жалко. Он уже старенький. Ему одиннадцатый год пошёл, а для сенбернаров это глубокая старость, а эти маленькие беспредельщики творят с ним что хотят. То подстригут, то из шланга окатят, благо жарко и пёс высыхает очень быстро, а вот сегодня превратили его в чучелко колючее.

— Коля! Настя! Етижи-пассатижи! — рычит на них медведь, и те сразу вжимают головы в плечи. — А, ну быстро сняли с Тумана всю хероман… колючки эти, и отстали от него!

Дети, недовольно засопев и ворча, что им, видите ли, не дали завершить начатое, стали обдирать с пса колючки. Наська ещё и хныкать начала, поглядывая обиженными глазёнками на отца, оттопырив губёшку.

Ей всего-то три года, а уже понимает, как на папку надавить можно. И если Колька весь в меня упрямый, я бы даже сказала упёртый. С намеченного не свернёт, не мытьём так катаньем возьмёт, то Настя это полностью. Женена порода.

«Папина доча».

Опять же, постоянно вспоминаю, свою первую беременность, когда нам неправильно насмотрели Колю, и Женька уже тогда весь проникся Настенькой, поэтому у них связь особенная. Можно сказать, он её намечтал, ещё когда её и не было. Она вся такая же, тёмненькая, резкая, бескомпромиссная, договорится с ней, может только он.

Сядут куда-нибудь в уголок и шушукаются, и потом Наська ходит полдня шёлковая, пока Колька не соблазнит её очередной шалостью.

Так и живём. Как на войне.

Но сейчас Женя не подаётся на приёмы дочери, и они с братом смиренно снимают с Тумана колючую броню, а он меланхолично, впрочем, как и всегда смотрит на всех нас своими печальными глазами, пуская слюни.

— Ты как? Язвочка моя? — Женя подходит ко мне, обнимает, аккуратно гладит животик.

— Твоими стараниями, — язвлю соответственно прозвищу любимого мужа.

Только вышла на работу, только в институте восстановилась, и на тебе. Вот же медведь плодовитый. Никакая контрацепция ему нипочём.

И так тяжело мне третья беременность даётся.

Что Кольку, что Наську, относила, не заметила, а тут. И тошнит, и мутит, и ничего не хочется. Ни лежать, ни стоять, ни сидеть. Скорее бы уже третий месяц к концу подошёл, глядишь, легче станет.

Мы и в Гадюкино-то раньше времени поехали, ещё лето только начиналось, а мы уже собрали всё и махнули сюда, чтобы и мне легче дышалось и для детей раздолье, да и Женя стройку затеял.

Три года собирался на тёткином участке дом побольше построить, всё же нас-то теперь много, плюс ещё и родители приедут, и Мишаня с невестой заглянет. Участки-то давно объединили, а дом пока один. Вроде и хватает всем, но тесновато.

— Ну ладно тебе, Маня, — заурчал Женя, — смотри какое у нас хорошее потомство, получается, — кивнул на этих двоих разбойников, которые теперь вместо того, чтобы очищать Тумана, стали на себя навешивать репей.

— Глупенькие какие-то, Жень, — посмеиваюсь я.

— Ни чё, третий точно умнее будет, — подхватывает он. — А если нет, то будем стараться, пока не получится.

— Чего? — взвилась я моментально. — Сам рожай, медвежина развратный!

— Ох, Маня, всё в тебе прекрасно, но язык твой… Никогда не устану тебя за него наказывать, — усмехается Женя и прижимает крепче, и пока дети выселятся, целует бесконечно долго и сладко, так что я и не помню, почему злилась.