Почти двадцать лет прошло с тех пор, а я помню ту ночь так, будто вчера это было. Будто опять встретился с боевыми товарищами…

Начну по порядку.

Война застала меня в Днепровской военной флотилии. Служил я комендором на канонерской лодке «Верный». Комендор — артиллерист, значит.

Как началась война — вступили в бои. Дрались мы с фашистами под Пинском, Мозырем. Дрались и в других местах.

Больно, конечно, отступать было, да ничего не поделаешь: враг тогда сильнее нас был.

Отступали мы с боями, отступали, и вдруг однажды командир канонерской лодки собрал нас и говорит:

— Обстановка, товарищи, сложилась такая: фашисты захватили верховья Днепра и ниже нас тоже вышли на берег. Наш корабль в окружении.

Стоим мы на палубе, слушаем своего командира. И должен вам прямо сказать, что голос у него в это время был спокойный. А если у командира голос спокойный — спокойнее и у бойцов на душе.

— Сейчас у нас два выхода, — продолжает командир. — Взорвать корабль, чтобы врагу не достался, здесь высадиться на левый берег и пешком идти к своим. Или вырваться с кораблём из окружения и опять громить фашистов! Мы, командиры, решили: будем прорываться!.. Если есть среди команды такой человек, который за свои нервы не ручается, то пусть сейчас сходит на берег. Для такого боя нам нужны самые смелые люди.

Замолчал командир. И мы тоже молчим.

— Так и знал, что у нас трусов нет, — спокойно говорит командир.

Потом как скомандует:

— Корабль к бою изготовить!

Изготовить корабль к бою — для нас дело привычное. Быстренько всё сделали и доложили, что к бою готовы.

Стою я у своей пушки и, как сейчас помню, поглаживаю снаряды, которые из артиллерийских погребов уже подали. Поглаживаю снаряды, будто ласкаю, и молчу. Так же, молча, стоят на своих постах и товарищи. Чувствую, думка у всех одна: так дать фашисту, чтобы век нас помнил!

А канонерская лодка быстро идёт вниз по Днепру. Ночь — темнущая! Берегов реки мы не видели. Изредка лишь надвинется на корабль что-то чёрное, большое и опять исчезнет. Только очень опытный командир мог вести корабль в такую ночь.

И вдруг на берегу вспыхнул стог сена. За ним — второй, третий… Много стогов запылало. Сразу Днепр словно кровью залили. Нас видно как на ладошке, но зато и враг у нас перед глазами.

Выбрал я для своей пушки танк, ну и выстрелил по нему…

Дело прошлое, здесь свидетелей нет, да врать не буду: промазал первым снарядом.

А танк, значит, как развернётся да как даст! Прямо в борт кораблю. И такая тут на меня злость напала, что свет белый не мил. Ты мой корабль увечить?!

В щепки разнёс тот танк со второго снаряда. В щепки — это для красного словца. Сами понимаете, что от брони щепки никогда не полетят.

Сколько времени мы дрались — не знаю. Но вот чувствую, что дрогнула наша канонерская лодка, пошла ко дну. Конечно, тут бы о спасении думать надо, а я не могу! Бить врага, бить проклятущего — вот и все мысли мои.

Потом всё же глянул по сторонам и вижу, что дружки мои тоже с постов не уходят. Тоже ведут огонь по фашистам. А их, фашистов, на берег тьма-тьмущая высыпала. Тут тебе и танки, и пушки на прямой наводке, и автоматчики. Бей, не жалей!

Хитро потонула наша канонерская лодка: сама на дне сидит, даже палуба под водой, а пушки — стрелять могут!

Конечно, по всем инструкциям наш корабль считается погибшим. Вроде утопили его фашисты.

— Огонь по врагу! — кричит командир. — Или устал, Нестеров?

Нестеров — это я.

Покосился я на командира, обидеться хотел. А увидел его — обида пропала. Стоит он на крыле мостика, стоит во весь рост, а трассирующие пули ткут вокруг него паутину. И около головы, и у самой груди — так и мелькают, так и мелькают!

Но стоит наш командир на своём боевом посту!

Так, с затонувшего корабля, мы и вели бой до тех пор, пока все снаряды по фашистам не выпустили. Сколько фашистов уложили — не знаю. На их похоронах не был.

— Команде покинуть корабль! — приказывает командир и, знаете, не спеша спускается с мостика. Будто не бьют по нам взбесившиеся фашисты из пушек, миномётов и автоматов, а самые обыкновенные учения окончились.

Взорвали мы машины, пушки и покинули корабль. Последним ушёл с корабля наш командир. Последним он и через Днепр плыл. Будто прикрывал нас.

Переплыли Днепр и первый день пересидели в лесу.

Прямо скажу, тяжёлым был тот первый день во вражеском тылу. Сидим под деревьями и друг на друга смотреть боимся. Уж больно нас мало осталось. Может, виноваты мы перед теми, которые погибли?

Сидим пригорюнившись. Помалкиваем. Даже раненые — а их у нас восемь было — не стонут.

Тут подходит к нам наш командир. Фуражка на нём. Китель застёгнут на все пуговицы. Ну точь-в-точь как на корабле! Только брюки не поглажены, да в лице кровинки нет.

Остановился командир посреди поляны, так на нас посмотрел, будто впервые увидел, и спрашивает:

— Извините, товарищи, вы не знаете, где размещается команда канонерской лодки «Верный»?

Не поняли сначала мы своего командира, сидим и смотрим на него. Потом лейтенант, который у нас на корабле артиллерией командовал, вскочил да как крикнет:

— Встать! Смирно!

Крикнет — это к слову пришлось. Не крикнул, а так, знаете, внушительно сказал лейтенант.

Мы, как положено, руки — вниз, подбородки — к небу. И, честно скажу, никогда до этого с таким удовольствием я не выполнял команд. Стою по стойке «смирно» и чувствую, что слёзы глаза застилают.

Почему, спрашивается? Силу в себе почувствовал! Кто мы были до тех пор, пока лейтенант не скомандовал? Так, людишки, которые прятались от фашистов. Кем стали после команды? Экипажем канонерской лодки «Верный». Маленьким, но экипажем, у которого даже командир есть!

А командир говорит:

— На канонерской лодке «Верный» трусов не было! Если они появились сейчас — сам расстреляю! Лейтенант Прутков! Вас назначаю своим помощником. Составьте боевое расписание и до каждого матроса доведите его место в бою. С этого часа начинаем жить по корабельному уставу. Разойдись!

Лейтенант, конечно, список составил, и узнали мы, что осталось нас тридцать два человека. Тридцать два матроса — сила!

И пошла наша жизнь по корабельному распорядку: точно и без задоринки.

Много за те дни и ночи мы пережили. Так общая беда сроднила всех, что как кровные братья стали.

Много и боевых схваток с врагом выпало на нашу долю. Вернее, не выпало, а во многие бои с врагом мы сами вступали. Если о всех рассказывать, то на год хватит.

Били мы малые фашистские части, которые вблизи леса на ночь останавливались. Снимали связных, перехватывали мародёров, портили железнодорожное полотно. Один раз даже состав с танками под откос спустили. Словом, шла настоящая служба.

Только к концу третьей недели сдали некоторые из нас. Сначала раненые, конечно. А почему? Еды мало, а мы и те последние крохи раненым отдаём. Всё, что было потеплее, с себя поснимали и опять же на тех раненых надели. Ну, легко ли человеку, когда он знает, что для него товарищи себя во всём урезают?

Лишь наш командир в полной форме ходил.

Вот раненые и начали разговор. Дескать, оставьте нас в деревне. Там сберегут нас советские люди, не выдадут врагу. Дескать, вам легче, и нам мучений меньше.

Задумались мы. Может, так и надо поступить? Может, действительно оставить раненых у проверенных людей, а самим добавить оборотов и — полным ходом к своим?

Не знаю как, но узнал о наших думках командир. Как в тот раз, вышел из-за деревьев, не стал слушать рапорт дневального и сказал грустным голосом:

— Садитесь, товарищи, поговорим.

И, как человек очень уставший, присел на землю.

Сел наш командир на землю и молчит, нас разглядывает. Молчим и мы, глаз с него не сводим.

— Я, товарищи, собрал вас вот по какому случаю, — так начинает он свою речь. Должен сказать, что голос у него вежливый, без командирской строгости. — Прежде чем расстанемся, хочу вам кое-какие советы дать.

Тут мы переглянулись. Куда собрался наш командир? Или бросить своих подчинённых задумал?

А командир, словно нарочно, опять замолчал. Этим и воспользовался Генка Кулешов.

Был у нас такой рулевой. Отчаянный и беда справедливый. За это мы его и комсоргом выбрали.

— Разрешите вопрос задать?

Это Кулешов спрашивает и встаёт.

— Да вы сидите, сидите, Кулешов, — говорит командир.

— Никак нет! Не могу сидеть перед командиром!

— А разве я ваш командир?

Кулешов даже не нашёлся, что и сказать.

— Разве я ваш командир? Нет, не командир я. Разжаловали вы меня в рядовые. Своим поведением разжаловали. Какой же я командир, если мои подчинённые, как последние мерзавцы, задумали бросить своих товарищей?

Так начал наш командир, а потом, хотите верьте, хотите — нет, до слёз довёл.

А вот судите сами.

Раненые, когда просили их здесь оставить, на что ссылались? Дескать, вам и так тяжело, а тут ещё и мы на вашей шее. Вроде всё правильно? А в душе-то у них другая мыслишка была: оставьте нас здесь у надёжных людей — нам легче станет.

А мы, здоровые, разве лучше были? По себе сужу: тоже говорил, что раненым спокойнее, если останутся. А сам в это время о себе думал. Мне-то, когда они останутся, легче станет?

Стыдно, очень стыдно нам всем стало после слов командира…

И зашагали мы опять к фронту. Опять фашистов били. Но теперь ещё дружнее стал наш маленький отряд.

А ещё недельки через две мы вышли к своим. Были, конечно, и поцелуи, и слёзы. Всё было…

Потом направили нас в баню. И тут случилось самое главное.

Пошли мы в баню и вдруг спохватились, что командира нашего нет. Куда он делся? Заволновались. В те дни, случалось, не очень верили тем, кто из окружения выходил. Да это и понятно: время тревожное, а людишки всякие есть.

Вот и подумали: может, задержали нашего командира для допроса?

Подумали так и решили, что обязаны вместе с ним ответ держать.

Пошли искать своего командира. Но куда ни сунемся — нигде его нет. А потом один солдат сказал, будто видел его у медсанбата. Мы, конечно, туда.

И вовремя. Выводят нашего командира из палатки под руки. А сзади врач идёт.

Увидел нас командир, улыбнулся, даже рукой чуть помахал. Мы было бросились к нему, да врач остановил.

От врача мы и узнали, что наш командир ранен пулей в грудь. Когда ранен? Ещё во время боя канонерской лодки.

Вот оно что! Значит, он с пулей в груди Днепр переплыл. С пулей в груди и вёл нас по вражеским тылам. Из последних сил сам шёл, а нас подбадривал.

Только теперь поняли мы, почему он никогда не снимал кителя…

А ведь если посмотришь на него, то и человек-то он не очень сильный. И во внешности нет ничего героического. Самое обыкновенное лицо, глаза серые, а над ними выгоревшие брови. Тысячи людей с таким лицом ходят по улицам любого города.

Вот и весь рассказ о нашем командире. Разве одно лишь добавлю.

Когда выписался он из госпиталя, то опять мы вместе служить стали. Только в Волжской флотилии. На Волге ему и звание новое дали: капитан третьего ранга.

Ох, и всыпали мы фашистам на Волге!

Там наш командир, капитан третьего ранга Лысенко, был награждён орденом Ленина.

Вот какой был у нас командир.