Мозг – орган тела, находящийся в замкнутом пространстве черепной коробки. Он выглядывает наружу множеством проводов (нервов) с примитивными датчиками на концах. По этим нервным путям в мозг поступают разрозненные, единичные сигналы. Собирая эту информацию в определённые паттерны, мозг руководствуется вовсе не поиском истины, а теми эволюционными настройками, которые подчинены вопросу физического выживания в дикой природе.

В младенчестве наша реальность представляла собой лишь однородную массу ощущений, чувствований, неких смутных состояний. Движимые «принципом удовольствия», как называл эту стратегию З. Фрейд[21], мы наделяли свои ощущения качествам и – «приятное/неприятное», «хорошее/плохое».

Как только мы научились связывать эти свои ощущения со словами, последние превратились в самостоятельные, очерченные сущности – для нас появились «стол», «каша», «шапка», а не просто наши ощущения от этих вещей. Мы смогли связывать эти свои ощущения со знаками языка – «сигналами сигналов», как называл их И. П. Павлов[22], – и это дало нам возможность ориентироваться в мире.

Называя вещи, мы придаём им определённую функциональность – создаём, а не открываем, как нам кажется, их внутреннее существо. Иначе говоря, мы воспринимаем не то, что видим или слышим, а эти «сущности», созданные нашим мозгом. Словом «стол» обозначается определённый способ использования какого-то объекта – «то, за чем сидят», «предмет мебели», – но не конкретная вещь в её собственном существовании, ведь сами по себе «столы» могут быть самыми разными, а вещи, которые формально не являются «столами» (например, пенёк на лесной опушке), быть ими.

По сути, мы живём в мире оживших знаков – наших представлений. И конечно, это удобно для функционирования в мире, но было бы ошибкой думать, будто они отражают реальность, а тем более – наш внутренний мир. Проще говоря, наши представления о реальности в некотором смысле скрывают её, прячут, скрадывают, а не «отражают», как мы привыкли думать.

Этот феномен Жак Лакан назвал «стеной языка»[23], через которую мы не можем пробиться к Реальному, само же наше существование происходит, согласно французскому психоаналитику, между Воображаемым и Символическим.

⮞ «Воображаемое», по Ж. Лакану, – это сфера иллюзий и зеркальных отношений, где наше эго, наши иллюзорные представления о самих себе, формируется через идентификацию с другими по механизмам психологической защиты.

⮞ «Символическое», по Ж. Лакану, – это сфера социокультурных норм и представлений, которые мы, не осознавая этого, усваиваем по мере формирования нашей личности в социуме, ведь если мы не будем играть по этим правилам, это общество нас не примет.

Эти психоаналитические концепции получают неожиданное подтверждение и новое прочтение в свете нейронаучных данных. «Стена языка» Лакана – не просто красивая метафора. Вот что мы видим на нейрофизиологическом уровне:

⮞ во-первых, осваивая символическую систему языка, психика начинает, по сути, конструировать воспринимаемую нами реальность посредством знаков и понятийных категорий, что, естественно, затрудняет нам непосредственный контакт с опытом («Реальным»), не опосредованным словом;

⮞ во-вторых, мы сами превращаемся в «Воображаемое» эго, которое формируется в нейронных сетях, ответственных за социальное познание и «theory of mind»[24], через постоянное сравнение и идентификацию с другими;

⮞ в-третьих, в нейронаучных исследованиях мы видим, как «Символическое» буквально встраивается в структуру нейронных связей по мере усвоения культурных норм и автоматизации социальных реакций.

Так что «Реальное» и в самом деле в строгом соответствии с интуицией Ж. Лакана проявляет себя лишь в каких-то зазорах – моментах озарения, инсайтах, в моменты «пиковых переживаний», по Абрахаму Маслоу[25]. Впрочем, даже пережив этот опыт «прозрений», контакта с миром, мы быстро о нём забываем, ведь у нас даже нет языка, чтобы этот опыт обозначить, осмыслить, высказать.

Однако вся эта деятельность нашей психики позволяет нам, в противостоянии и взаимодействии с другими людьми, сформировать в себе некую психологическую инстанцию, которую мы идентифицируем как собственное «я». Наше «я» – это результат напряжений и сопротивлений, которые мы испытывали в отношениях с окружающим миром, и в особенности с другими людьми.

Другие люди, даже самые близкие нам, далеко не всегда отвечали нашим ожиданиям, сопротивлялись нашим желаниям, принуждали нас к чему-то. Это притеснение и заставило нас, если можно так выразиться, учредить в себе наше собственное «я», некое внутреннее основание – изначально волюнтаристское, рождённое в протесте «кризиса трёх лет», что прекрасно продемонстрировал в своих работах Лев Семёнович Выготский[26].

Так мир обретал для нас понятные очертания, мы научились его «читать», анализировать, а также использовать его для достижения своих целей. Но всё это одновременно породило и новые вопросы, и новые проблемы. Ведь если наш мозг так «пристрастен» в конструировании реальности, то где же находится та грань между «настоящим» и «вымышленным»? Что из всего этого – правда, а что – лишь призраки? И как вообще в таком случае можно на что-то опираться, чтобы в этом как-то сориентироваться, чтобы как-то управлять своим поведением?

Это главные вопросы, ответы на которые нам предстоит найти в этой части книги – при этом отталкиваясь не от умозрительных концепций, как это обычно происходит, а опираясь на фактические механизмы работы нашего мозга. Весь наш «внутренний мир» – это, как мы видим, своего рода призрак. Странный, переменчивый, постоянно создаваемый мозгом, трансформирующийся – призрак. Вот с чем мы работаем как специалисты по «внутреннему миру» человека.

И чтобы достигать успеха в своей работе, мы должны создать матрицу концептов, которые помогут нам схватить эту «призрачность» и научиться взаимодействовать с ней. Мы не можем ни ощутить, ни верифицировать «внутренний мир» другого человека, и самое опасное – думать, что язык, в своём обыденном, бытовом качестве, может нам с этим помочь. Это не так: значения слов меняются от человека к человеку, поэтому для передачи знаний друг другу мы должны придерживаться определённой логики, в которой все понятия, с одной стороны, чётко описывают тот или иной феномен, с другой – понимаются и определяются друг через друга.

В этом и состоит методология нейронаучного подхода в психотерапии: мы не просто изучаем мозг, не просто пытаемся найти нейронные корреляты тех или иных психических феноменов – это дело нейробиологов, нейрофизиологов; наша задача – понять, как, основываясь на этих исследованиях, построить такую модель психики, такое понимание внутренних психических процессов, которые позволят нам помогать человеку справляться с теми трудностями, что заставили его обратиться к нам.

Призрак – это, конечно, метафора. Такая же, как «интерфейс сознания» или «стена языка». Но она лучше всего даёт понять, сколь трудной является наша задача – схватить то, что всячески ускользает от понимания. Однако именно естественно-научный подход позволяет нам выявить фундаментальные психические механизмы и, основываясь уже на них, осуществлять свою – психотерапевтическую – функцию.

Мир, который вы видите вокруг, – это психическая иллюзия. И речь не о мистических откровениях или теориях заговора, а о том, что воспринимаемая нами реальность – это сложная модель, созданная нашим мозгом на очень ограниченном наборе данных.

Мозг – это не просто пассивный «приёмник» информации, он постоянно достраивает, перерабатывает и интерпретирует сенсорные сигналы:

⮞ например, видимый и слышимый нами мир – это продукция специализированных, как их называл Александр Романович Лурия, «центральных анализаторов» зрительной и слуховой коры[27];

⮞ за создание психологического эффекта времени и пространства, которые кажутся нам чуть ли не абсолютными, отвечают специфические динамические отношения лобной и теменной коры[28].

Да, безусловно, внешний мир – с небом и землёй, деревьями и домами, другими людьми и автомобилями – как-то существует по ту сторону наших систем восприятия. Но на деле они не таковы, какими нам кажутся.

Проницательный Пабло Пикассо говорил: «Я рисую не то, что вижу, а то, что думаю». И все мы – такие художники: всё, что мы «думаем», «ощущаем», «чувствуем», – это созданная нашим мозгом картина мира. Так что эта художественная метафора удивительно точно отражает нейробиологическую реальность: наш мозг – не фотокамера, а скорее художник-интерпретатор.

Такой подход, каким бы парадоксальным он ни казался нашему повседневному опыту, абсолютно логичен с позиции эволюционной теории. Именно так и должно быть: создавая мозг, эволюция стремилась не к истине, она руководствовалась лишь логикой выживания, да и действовала наугад.

Идея о том, что всё вокруг лишь фантазм, контринтуитивна. Мы своими собственными глазами видим предметы вокруг, ощущаем прикосновение ветра, наслаждаемся запахом кофе, слышим звучание музыки Моцарта. Всё это – есть, то есть как-то существует в мире по ту сторону нашего восприятия. Однако то, что мы воспринимаем, – это уже продукт нашего мозга, как говорит президент секции психологии Британской научной ассоциации, профессор Анил Сет, «контролируемая галлюцинация»[29].

Когда вы ложитесь спать и переноситесь в мир сновидений, вас не удивляет, что всё это создано вашим мозгом. Что вы воспринимаете в своём сне? Продукцию собственного мозга, которая не кажется вам таковой – во сне вы находитесь в «реальном» мире своего сна, а это не более чем фантазм. И это понимание критически важно для работы с клиентом: его субъективная реальность, его «контрол ируемая галлюци нация» – это еди нствен ная реальность, в которой он живёт и действует.

Субъективная реальность клиента – это для него реальная реальность. Её невозможно «отменить», обесценить или назвать «неправильной», даже если она «объективно» противоречит здравому смыслу. Однако мы можем помочь нашему клиенту осознать, как она конструируется его мозгом на основе его уникального опыта и нейробиологии, и вместе найти способы сделать эту конструкцию более гибкой, адаптивной и менее болезненной для него.

Мозг не отражает реальность, подобно зеркалу, а создаёт её, моделирует внутри самого себя. И то, что мы считаем объективным миром, – есть не более чем наша индивидуальная интерпретация происходящего, созданная нашим же собственным мозгом.

Но откуда берутся, как возникают все эти образы, звуки, ощущения, что мы ощущаем в себе, как отражение внешнего мира? Как нашему мозгу удаётся создавать столь целостную картину мира, если на «входе» он получает лишь бессвязный поток разрозненных импульсов?

Наш мозг создаёт модель реальности – такт за тактом, шаг за шагом.

Начнём с самого начала – с рецепторов. Рецепторы – это специальные нервные окончания, которые представляют собой что-то вроде маленьких детекторов, способных улавливать определённые виды воздействий – свет (фотоны), звук, давление, температуру, химические вещества. При всём кажущемся многообразии наших ощущений, они производятся весьма ограниченным набором физических воздействий (рис. 6)[30].

Рис. 6. Классификация рецепторов, через которые наш мозг получает информацию (из неё он затем создаёт всё, что мы воспринимаем, думаем и чувствуем)

Каждый из рецепторов по-своему улавливает внешние раздражители, например:

⮞ фоторецепторы сетчатки глаза – реагируют на фотоны света;

⮞ механорецепторы чувствительны к давлению, прикосновению, вибрации, растяжению, сжатию и т. д. (к механорецепторам относятся не только рецепторы кожи, серозных оболочек и связочного аппарата, но и, например, рецепторы внутреннего уха, реагирующие на колебания воздуха);

⮞ хеморецепторы – чувствительны к определённому набору химических веществ, связанных с нашим прежним эволюционным опытом, а сами по себе запахи и вкусы – лишь наши внутренние стимулы.

Если же говорить в общем, то всё это – лишь физические и биохимические процессы, превращающие различные воздействия среды в нервные импульсы – то есть, по сути, в последовательность «нулей» и «единиц».

После того как воздействия внешней среды оказываются преобразованы в нервные импульсы, последние передаются по сложной траектории, специфичной для каждого из типов раздражителей, в соответствующие центральные анализаторы.

Прежде в нейрофизиологии господствовала «локализационная парадигма», согласно которой за каждую психическую функцию отвечает конкретная область мозга (рис. 7).

Рис. 7. Основные чувствительные и двигательные области коры головного мозга

Однако теперь мы знаем, что всё сильно сложнее – да, есть области мозга, которые преимущественно решают ту или иную задачу, но есть нейронные сети, которые подключаются к решению таких задач, и они куда обширнее[31].

Впрочем, к этому мы вернёмся в следующей главе. Сейчас важно, что в кору поступают отдельные импульсы, а не картинка, не звук, не уже сделанный глазом или ухом образ. Это просто «морзянка» – набор импульсов, – которые сами по себе ничего не значат. А всё, что мы с вами видим, слышим и ощущаем, наш мозг должен ещё создать.

Понимание природы этого, в сущности, элементарного психического процесса – восприятия – позволяет нам по-новому взглянуть на саму природу нашего внутреннего мира: даже на самом базовом уровне сенсорных процессов мир, который воспринимает наш клиент, уже является субъективной конструкцией его мозга.

И чем выше мы поднимаемся по лестнице психических процессов – от ощущений к восприятию, от восприятия к мышлению, от мышления к самосознанию, – тем сильнее проявляется эта субъективность, тем дальше уходит психическая реальность от физического мира.

Эмоциональные переживания, личностные смыслы, мировоззренческие установки и ценности – все эти высшие психические функции, с которыми преимущественно работает психотерапевт, представляют собой ещё более сложные, многослойные конструкции, созданные на фундаменте уже изначально субъективной сенсорной карты.

Когда клиент говорит: «Я вижу мир таким» или «Я чувствую это так», – мы должны понимать, что эти переживания для него абсолютно реальны, хотя и являются продуктом работы его нервной системы, а не прямым отражением объективной действительности. Именно поэтому мы не можем просто сказать человеку, что его восприятие или интерпретация «неправильны» – они закономерны для той нейронной архитектуры, которая сформировалась в результате его уникального жизненного опыта.

И чтобы лучше понять, как возникают эти сложные психические конструкции, обратимся к принципам организации самого мозга как системы, породившей весь этот внутренний мир.

Возможно, лучшая метафора для того, чтобы рассказать о работе мозга в целом, – это метафора муравейника[32]. Где ещё мы отыщем такой сложный организм (читай – муравейник), состоящий из такого количества самостоятельных, отдельных клеток (читай – муравьёв)?

Интеллект даже самого выдающегося муравья, конечно, не может быть примечательным хотя бы потому, что его нервная система состоит всего лишь из полумиллиона нейронов. По сравнению с нашими 86 миллиардами – просто смешно! Однако то, на что способны муравьи, действуя сообща, действительно потрясает.

Когда мы наблюдаем, как муравьи строят свои замки, разводят тлю, защищаются от врагов или согревают муравейник своими телами после зимней спячки, – мы видим нечто удивительное: целенаправленная, системная, невероятно организованная работа миллионов маленьких существ, при том что абсолютно очевидно, что каждое из них – лишь бессмысленный винтик этой огромной машины (рис. 8).

Рис. 8. Устройство муравейника (А) и проводящих путей центральной нервной системы (Б)

И невольно задаёшься вопросом – как же эта машина может ехать без водителя? Где руководитель? Где тот, кто думает за всех этих малышей?! И всё это напоминает работу нашего с вами мозга. Он развивается из стволовой клетки, которая продолжает делиться, пока не будет сформировано необходимое количество нейронов.

Все нейроны, как и все муравьи, внешне очень похожи друг на друга. Они обладают телом, от которого отходят отростки – аксон и множество дендритов, а те, в свою очередь, коммуницируют с другими нейронами через синапсы: дендриты нейрона собирают информацию от других нервных клеток, в результате чего в теле нейрона возникает ответ, который отправляется им по аксону – другим нейронам (или мышцам и железам).

Каждый из нейронов – по сути, вот такой муравей: специализированный, выполняющий определённую функцию элемент целостной системы. Муравьи в муравейнике точно так же специализируются – становятся строителями, охранниками, фуражирами, нянями. Нейроны в нашем мозге также могут сильно различаться по своим функциям и особенностям (рис. 9).

Рис. 9. Морфологические различия между муравьями и нейронами в зависимости от их роли и функции

По структуре нейроны бывают разные: униполярные, биполярные, псевдоуниполярные и – самые многочисленные в нашем мозге – мультиполярные нейроны. Но это лишь начало разнообразия. Для психотерапевта, стремящегося понять, что происходит во «внутреннем мире» клиента, гораздо важнее функциональная классификация нейронов.

Подобно тому как в муравейнике есть разведчики, охотники и строители, в нашем мозге есть нейроны.

⮞ Сенсорные нейроны, которые, подобно муравьям-разведчикам, приносят информацию в мозг из внешнего мира. Они переводят бесконечное разнообразие физических и химических воздействий – свет, звук, давление, температуру – в единый «язык» нервных импульсов, понятный мозгу. И так же, как муравей- разведчик, нашедший пищу, они не просто сообщают о наличии стимула, но и кодируют его значимость, интенсивность и характеристики.

⮞ Моторные нейроны – это «исполнители» нашего мозга. Как муравьи-рабочие, они переводят решения «командного центра» в конкретные действия. Самые известные из них – гигантские клетки Беца в пятом слое моторной коры. Они посылают свои длинные аксоны прямо к спинному мозгу, где передают команды мышцам. Когда вы видите, как ваша рука тянется к чашке кофе, – за этим стоит слаженная работа этих нейронов.

⮞ Интернейроны – настоящее сердце мозговой активности. Их в мозге большинство – более 90 %. Они не контактируют напрямую ни с внешним миром, ни с мышцами, а занимаются исключительно обработкой информации внутри мозга. Это те самые муравьи, что снуют внутри муравейника, поддерживая его сложную инфраструктуру и обеспечивая координацию всех процессов.

Но классификация и на этом не заканчивается. Среди нейронов есть возбуждающие и тормозящие, быстропроводящие и медленнопроводящие, спонтанно активные и активирующиеся только при превышении определённого порога (например, см. рис. 10). В общем, чем дальше, тем больше – последние классификации насчитывают уже более 2 тысяч типов нейронов…

Рис. 10. Различные формы мультиполярных нейронов коры головного мозга

Впрочем, есть мир нейронов и есть свои «звёзды» – клетки, играющие особую роль в организации мозговой активности. Для психотерапевтов особый интерес представляют следующие типы.

⮞ Зеркальные нейроны – уникальные клетки, которые срабатывают и когда мы совершаем действие, и когда наблюдаем, как это же действие выпол няет кто-то другой[33].

Зеркальные нейроны – это, пожалуй, самое яркое свидетельство того, что наш мозг – социальный орган, эволюционно настроенный на взаимодействие с другими людьми. Именно эти нейроны являются нейробиологической основой эмпатии, нашей способности понимать других людей, чувствовать то, что чувствуют они.

Представьте, что муравей-строитель «понимает», что делает другой муравей-строитель, просто наблюдая за ним! Именно это происходит в нашем мозге благодаря зеркальным нейронам.

Для психотерапевта это имеет колоссальное значение: именно благодаря зеркальным нейронам мы способны «настроиться» на внутренний мир другого человека, почувствовать его эмоции, понять его намерения – что и составляет основу терапевтического взаимодействия.

Таким образом, сам процесс эмпатического слушания, «отзеркаливания» и сопереживания имеет прочную нейробиологическую основу и является мощным инструментом не только создания альянса, но и запуска изменений в мозге клиента через своего рода социально-психологический резонанс.

⮞ Веретенообразные нейроны (клетки фон Экономо) – крупные веретеновидные клетки, обнаруженные лишь у нескольких видов животных с высокоразвитым социальным интеллектом – у людей, больших человекообразных обезьян, слонов и китообразных[34].

Веретенообразные нейроны располагаются в передней поясной коре и островковой доле – областях, связанных с самосознанием, социальным познанием и интуицией. Эти нейроны – как «руководители участков» в муравейнике: они интегрируют информацию из различных областей мозга и участвуют в принятии «социальных решений». Неудивительно, что их дисфункция связана с такими расстройствами, как аутизм, шизофрения и некоторые формы деменции.

⮞ Клетки Пуркинье – изысканные нейроны мозжечка с невероятно разветвлённой дендритной структурой. Каждая такая клетка может получать сигналы от 200 тысяч других нейронов.

Данный тип клеток – настоящие «мастера координации», обеспечивающие плавность и точность наших движений. Интересно, что эти клетки созревают достаточно долго, из-за чего маленькие дети выглядят порой такими неуклюжими. Впрочем, клетки мозжечка участвуют не только в координации движений, но и, как мы уже говорили, в эмоциональной регуляции и когнитивных процессах. Это позволяет объяснить, почему техники работы с телом, дыханием и движением могут быть столь эффективны в психотерапии.

⮞ Клетки ретикулярной формации подобны «энергетической станции» муравейника.

Эти нейроны обладают способностью к самовозбуждению и поддерживают общий уровень активации мозга. Именно эти клетки ответственны за то, что мы вообще бодрствуем, осознаём себя, способны сосредоточиться на чём-либо. Для психотерапевта особенно важно, что эта система связана с уровнем нашего сознания – от полной бессознательности до ясного сосредоточенного внимания. Многие психотерапевтические методы, от гипноза до медитативных практик, направлены именно на модуляцию активности ретикулярной формации.

Но что, возможно, самое важное в нашей муравьиной метафоре – это химическая связь, которая используется в коммуникации как между нейронами, так и между муравьями…

Муравьи общаются между собой с помощью специфических феромонов: какие-то служат для сородичей сигналом тревоги, другие – заставляют их чистить муравейник или побуждают к каким-то ещё действиям, причём самым разным – где-то собраться, подключиться к ухаживанию за «королевой» и её потомством и т. д. В случае человеческого мозга химическими веществами, обеспечивающими контакт между клетками, являются нейромедиаторы (рис. 11).

Рис. 11. Химическая передача в синапсе и при взаимодействии между муравьями

Наблюдая за слаженными коллективными действиями муравьёв, и правда трудно отделаться от мысли, что они умеют друг с другом разговаривать. Впрочем, это и в самом деле происходит, и поражает удивительное сходство этого муравьиного общения с «общением» наших нейронов друг с другом.

Рассмотрим один пример из общения муравьёв. Обнаружив что-то съедобное, муравей-разведчик устремляется к дому, оставляя за собой химический след из выделений специальных желёз. Теперь ему не надо показывать собратьям дорогу к пище, они найдут её сами – по тем самым молекулам вещества.

Выделяемое сигнальное вещество достаточно быстро улетучивается, и это важно, чтобы следы разных муравьёв не путались друг с другом. При этом количество выделяемого муравьём экстракта железы напрямую коррелирует с размером добычи: если она большая, то выделений больше, если нет – меньше. Таким образом, к большой добыче отправится большая команда, а к маленькой – только единицы.

В случае человеческого мозга химическими веществами, обеспечивающими контакт между клетками, являются нейромедиаторы: ГАМК, глутамат, глицин, норадре налин, ацетилхолин, дофамин, серотонин и десятки других. Именно от того, насколько нейроны человека способны к их производству, зависят эмоциональное состояние, настроение, жизненный тонус, мотивация, а также клиника различных психических заболеваний.

Давайте рассмотрим основные «буквы» этого химического алфавита.

⮞ Глутамат – главный возбуждающий нейромедиатор мозга.

Это как сигнал тревоги у муравьёв – он мобилизует, активирует, заставляет клетку «действовать». Около 90 % синапсов в мозге используют глутамат как основной медиатор. Он необходим нам для обучения и формирования памяти – именно глутаматные рецепторы обеспечивают тот механизм долговременной потенциации, который лежит в основе фиксации опыта. Это объясняет, почему нам часто нужно эмоциональное возбуждение, чтобы закрепить новый опыт – будь то учебный материал или психотерапевтический инсайт.

⮞ ГАМК (гамма-аминомасляная кислота) – основной тормозной нейромедиатор.

ГАМК умеряет возбуждение, успокаивает, уравновешивает активность мозга. Недостаточность ГАМК-ергической передачи связана с тревожностью, бессонницей, судорогами. Неслучайно многие анксиолитики (противотревожные препараты) воздействуют именно на ГАМК-рецепторы. В психотерапии методы релаксации и осознанности частично работают через активацию ГАМК-ергических механизмов.

⮞ Дофамин – нейромедиатор мотивации и удовольствия.

Чем-то действие дофамина в мозге напоминает сигнал, побуждающий муравьёв к поиску пищи. В нашем случае – это побуждение психики к поиску разнообразных удовольствий (от еды и секса до социального признания и интеллектуальных открытий).

Дофамин является центральным звеном системы вознаграждения, связан с чувством удовольствия и формированием зависимостей, а также участвует в когнитивном контроле, планировании, рабочей памяти и контролирует моторику. Для психотерапевта понимание дофаминовой системы критически важно при работе с аддикциями, депрессией, прокрастинацией и другими проблемами мотивации, а также шизофрении.

⮞ Серотонин – модулятор настроения, аппетита и сна.

Если в муравейнике есть феромоны, создающие общее «настроение» колонии, то серотонин играет сходную роль в нашем мозге. Серотонин стабилизирует эмоциональный фон, способствует ощущению благополучия и безопасности, а его недостаток связан с депрессией, тревожностью, навязчивостями. Многие антидепрессанты работают через серотониновую систему. В психотерапии предполагается, что позитивный социальный опыт, физическая активность и некоторые психотерапевтические интервенции повышают уровень серотонина естественным путём.

⮞ Норадреналин – «медиатор бдительности» и стрессовой реакции.

Подобно феромону тревоги у муравьёв, норадреналин мобилизует организм для реакции «бей или беги», повышает внимание к потенциальным угрозам, усиливает сердцебиение, перенаправляет кровоток к мышцам. Нарушения норадренергической системы лежат в основе ПТСР, панических атак и некоторых видов тревожных расстройств. Психотерапия, направленная на работу с травмой, во многом действует через нормализацию этой системы.

⮞ Ацетилхолин – нейромедиатор внимания и памяти.

Если продолжать аналогию с муравейником, то это как сигнал «Внимание!», заставляющий муравьёв сосредоточиться на конкретной задаче. Ацетилхолин участвует в формировании эпизодической памяти в гиппокампе и фокусировке внимания. Снижение холинергической передачи – одна из причин когнитивных нарушений при болезни Альцгеймера. В психотерапии активация холинергической системы происходит при обучении новым навыкам совладания и формировании новых поведенческих паттернов.

Для психотерапевта понимание роли этих ключевых нейромедиаторов важно, чтобы осознавать биохимическую подоплёку эмоционального состояния, уровня энергии и мотивации клиента. Это также помогает лучше понимать механизм действия психофармакотерапии, если она применяется в комплексном лечении, и видеть, как психотерапевтические интервенции (например, работа с убеждениями, освоение релаксации, получение нового опыта) могут влиять на нейрохимический баланс мозга естественным путём.

Сравнение мозга с муравейником можно было бы ещё продолжать и продолжать, но остановимся на этом. Главный принцип: перед нами две системы, у которых нет какого-то отдельного центра управления, но при этом вся система – просто благодаря исправной работе заложенных природой механизмов – способна развиваться и адаптироваться в самых разных условиях.

Сознание, личность, наше «эго» или «я» – это эмерджентные свойства работы всего мозга, а не локализованные функции отдельных участков. Как «разумность» муравейника не содержится ни в одном отдельном муравье, так и личность клиента не сводится к отдельным мыслям, эмоциям или поведенческим паттернам. Она возникает из взаимодействия всех этих элементов.

Муравейник и мозг – две удивительные самоорганизующиеся системы, которые напоминают нам о том, что иногда целое намного больше, чем сумма его частей. Метафора муравейника имеет глубокий практический смысл: она помогает нам понять, что любая психическая функция, любое переживание или проблема клиента – это не локальное явление, а результат сложнейшего взаимодействия миллиардов нейронов, тысяч нейрохимических процессов, десятков функциональных систем.

Когда клиент говорит о своей тревоге, депрессии или навязчивых мыслях, перед нами не изолированный «дефект», а системное явление, затрагивающее множество уровней его нейробиологической организации – от молекулярных взаимодействий нейротрансмиттеров до сложных паттернов активности целых нейронных сетей.

Вот почему эффективная психотерапия не может сводиться к простому «устранению симптома» – она должна работать с целостной системой, создавая условия для новой самоорганизации нейронного «муравейника». Когда мы помогаем клиенту осознать и трансформировать его эмоциональные реакции, переосмыслить жизненный опыт или обрести новые адаптивные стратегии, мы фактически способствуем формированию новых функциональных связей между нейронами, изменению баланса нейромедиаторов, активации ранее подавленных нейронных цепей.

Понимание этих принципов не только обогащает наше ви΄дение психотерапевтического процесса, но и подсказывает, почему одни терапевтические подходы оказываются эффективными, а другие – нет. Чтобы глубже понять, как именно организована эта удивительная нейронная колония, обратимся к более детальному рассмотрению устройства коры головного мозга.

Начало исследованиям коры головного мозга положили итальянец Камилло Гольджи и испанец Сантьяго Рамон-и-Кахаль: первый изобрёл способ окрашивания нервной ткани дихроматом калия и нитратом серебра, а второй использовал полученные результаты, чтобы сформулировать теорию, согласно которой функциональной единицей нервной системы является нейрон (так называемая «нейронная доктрина»).

В 1906 году этот творческий союз получил Нобелевскую премию по медицине «в знак признания их трудов о структуре нервной ткани». За этим последовали премии Чарльза Скотта Шеррингтона и Эдгара Дугласа Эдриана (1932), Генри Дейла и Отто Лёви (1936), Джона Экклса, Алана Ходжкина и Эндрю Хаксли (1963) – всё за нейробиологические открытия, описывающие работу нейронов (см. рис. 12).

Рис. 12. Общая схема слоёв коры головного мозга

Наконец, в 1981 году Нобелевская премия была присуждена Дэвиду Хьюбелу и Торстену Визелю «за открытия, касающиеся принципов переработки информации в зрительной системе»[35]. Впрочем, эту премию, безусловно, заслуживал и Вернон Маунткасл – невролог, работавший в Университете Джона Хопкинса, ещё в 1950-х годах создавший «теорию модульной организации коры головного мозга»[36], которая активно использовалась Д. Хьюбелом и Т. Визелем.

Но такова уж традиция Нобелевского комитета, что премии присуждаются не за теоретические разработки, а за конкретные экспериментальные исследования, а именно Д. Хьюбелу и Т. Визелю удалось нашпиговать зрительную кору подопытной кошки микроэлектродами (сейчас это уже почти рутинная процедура, но в 1960-х она требовала невероятного мастерства) и расшифровать процесс обработки визуальной информации[37].

Нам кажется, что нет ничего проще, чем видеть: смотришь и видишь. На самом деле орган зрения – начиная с устройства самого глаза, заканчивая зрительной корой – нечто невообразимо сложное. Когда начинаешь вникать в детали, вообще непонятно, как мозгу удаётся создавать у нас ощущение видимого нами изображения. Ведь на самом деле мы видим совсем не то, что, как нам кажется, мы видим.

Мы не замечаем «слепого пятна» в своём поле зрения, не видим размытости краёв изображения, не осознаём моргания и саккадических движений своих глаз. Да что там говорить, изображение попадает нам на сетчатку в перевёрнутом виде! Мы буквально видим всё вверх ногами, и лишь нейроны коры головного мозга «переворачивают» мир обратно.

Впрочем, Д. Хьюбел и Т. Визель открыли куда более глубокие и поразительные эффекты. Вот суть их эксперимента: кошку с электродом-детектором в области коры головного мозга зафиксировали перед экраном и показывали ей слайды с помощью диапроектора.

Исследователи предлагали ей самые разные изображения, но нейрон, в который был установлен электрод, никак не хотел откликаться. Уже казалось, что эксперимент потерпел провал, когда случилась эта заминка – очередной слайд застрял в подающем устройстве диапроектора, а на экране появилась характерная косая полоса от его рамки. Тут-то подключённый нейрон стал реагировать быстрыми и чёткими разрядами.

Этот факт заставил исследователей пересмотреть наши представления о том, что мы с вами на самом деле видим. Оказалось, что нейроны зрительной коры реагируют не на целостное изображение, а на линии, точнее разные нейроны зрительной коры реагируют на линии с разным углом наклона (рис. 13).

Рис. 13. Схема классического эксперимента Д. Хьюбела и Т. Визеля (слева на вертикальной диаграмме изображены предъявляемые животному стимулы, справа – интенсивность реакции нейронов зрительной коры, в которые был установлен воспринимающий нейронные разряды электрод)

Это может казаться странным, неправдоподобным, но вспомните своё впечатление, когда вы смотрите на гравюру или, например, на знаменитые «Кувшинки» Клода Моне. Что вы видите? Изображение на гравюре? Кувшинки на водной глади пруда? Очевидно, что да. Но приблизьтесь – перед вами на самом деле вовсе не объекты, а палочки, линии, отдельные мазки краски.

Картины, которые с привычного расстояния кажутся цельными – с определёнными объектами и понятным сюжетом, – при приближении к ним буквально рассыпаются на множество отдельных, очень простых, примитивных форм.

Так вот, «первичная зрительная кора», с которой экспериментировали Д. Хьюбел и Т. Визель, работает, как тот гравёр или Моне, создавая лишь отдельные элементы изображения. Уже на уровне «вторичной зрительной коры» зрительный образ обретает конкретные визуальные очертания – у объекта появляются, например, голова, руки, ноги, и вы понимаете, что перед вами человек.

Но и это ещё не всё, есть и «третичная зрительная кора». Когда в дело вступают её нейроны, картинка, можно сказать, оживает. Фокус в том, что эта часть зрительной коры, по сути, совпадает с такими же «третичными» зонами других центральных анализаторов – слухового, тактильного, кинестетического и т. д. (рис. 14)[38].

Риc. 14. Области зрительной коры

Неслучайно область теменной доли, где расположены эти «третичные» зоны различных анализаторов, называют ещё «ассоциативной корой»: именно здесь происходит целостная интеграция образа представшего перед нами объекта. Вот почему, просто глядя на клавиши рояля, вы можете почувствовать напряжение в пальцах, а возможно, даже услышите какие-то музыкальные фразы в своей голове. А глядя на изображение лимона, ощущаете специфическую кислинку на языке и едва заметно морщитесь, хотя, казалось бы – при чём тут изображение, вы же не собираетесь есть бумагу.

Представительство кожной, суставно-мышечной и висцеральной чувствительности располагается в области задней центральной извилины и принадлежит к теменной доле. За правую половину тела отвечает левое полушарие, а за левую – правое. Думаю, вам приходилось видеть «чувствительного человека Пенфилда» (рис. 15) с диспропорционально большими губами, языком, кистями рук и гениталиями.

Рис. 15. «Сенсорный гомункулус» Уайлдера Пенфилда[39]

Эта диспропорция отражает то, насколько объёмны зоны центральной извилины, которые анализируют чувствительную информацию, приходящую именно от тех частей тела, которые изображены у этого «гомункулуса» непропорционально большими. Хорошо известная нам «схема тела», любые ощущения тепла, холода, покалывания, онемения, ползания мурашек и т. д. и т. п., которые вы испытываете, ощущаются вами здесь благодаря именно этому анализатору.

⮞ Корковое представительство болевой чувствительности находится в верхней теменной доле, а стереогнозия – способность опознавать предметы на ощупь – в её нижней части, примыкая к той самой центральной извилине аккурат в проекции ладони.

⮞ Слуховой анализатор находится в верхней височной извилине и поперечных извилинах Гешля, а рядом с ним – вестибулярный анализатор.

⮞ Тут же недалеко и вкусовой анализатор – рядом с участком коры, который отвечает за слюноотделение.

⮞ Обонятельный корковый анализатор располагается по внутренней поверхности гиппокампальной извилины, куда стекается информация из так называемых обонятельных луковиц.

Понятно, что всё это детали, но мы должны понимать общий принцип: воспринимаемый нами мир – это не реальность, а просто результат работы мозга, созданное им мультимодальное изображение. Он отдельно анализирует разные сигналы, а затем в ассоциативных зонах теменной коры производит целостную картину, которая продолжает интерпретироваться и донастраиваться уже в префронтальной ассоциативной коре лобной доли[40][41] (рис. 16).

Рис. 16. Объединение данных от корковых анализаторов в теменной коре и передача интегрированного образа в префронтальную кору

Понимание этой сложной, поэтапной «сборки» образа реальности помогает осознать, на каком уровне у клиента может возникнуть «сбой», приводящий к психологическим проблемам. То есть дело может быть не только в «неправильном мышлении» или «иррациональных убеждениях» (уровень префронтальной коры), но и в нарушениях на более глубоких уровнях восприятия и интеграции сенсорной информации. Это может потребовать от терапевта использования иных подходов, фокусирующихся на сенсорном опыте, или даже своевременного направления клиента к неврологу или нейропсихологу для исключения органической патологии.

Один из моих учителей – Лев Маркович Веккер, автор теории сквозных психических процессов, – возможно, самый значимый и самый недооценённый психолог ХХ века[42]. И уж тем более мало кто знает, какая мысль определила всё научное творчество Льва Марковича.

Тогда ему было всего лишь 10 лет… Маленький Лёва сидел на подоконнике ленинградской квартиры и смотрел на прохожих, идущих по улице, и в этот момент осознал величайшую загадку наших отношений с миром: «Я могу видеть этих людей, да и саму эту улицу, – думал он, – благодаря отражённому от них свету. Этот свет попадает мне в глаза, и это физическое явление. Затем мой мозг создаёт зрительный образ – это уже психический процесс, он происходит в мозге. Где находится этот образ? Очевидно, что внутри моей головы. Но почему я вижу эти объекты перед собой?!»

Эта мысль затем легла в основу грандиозной научной теории «мира психической реальности», созданной Львом Марковичем. Понятно, что фундаментальный инсайт, который получил 10-летний Лёва, связан с уловкой эволюции и служит нашему приспособлению: чтобы выживать, мы должны видеть мир вокруг себя. Но где находится то, что мы «видим»?

Да, все эти прекрасные закаты и лучшие творения живописцев, пение птиц и музыка гениальных композиторов, глаза любимого человека и улыбка нашего ребёнка – всё это создано нашим мозгом и всегда находится только в нём. Но что тогда мы видим на самом деле, если не самих себя?..

Мозг – это не просто пассивный «приёмник» информации, он – активный «художник», который постоянно достраивает, перерабатывает и интерпретирует сенсорные сигналы. Видимый и слышимый нами мир – это, как мы уже могли убедиться, является продукцией специализированных отделов затылочных и височных долей. А за тот факт, что воспринимаемый нами мир развёрнут во времени и пространстве, отвечают специфические динамические отношения лобной и теменной коры и т. п.[43]

Но почему в таком случае наш мир обладает именно теми качествами, которые мы воспринимаем? Всё дело в эволюционном приспособлении: создавая мозг, эволюция руководствовалась логикой выживания и действовала наугад. Всё это убедительно доказал замечательный исследователь, являющийся одновременно профессором Калифорнийского университета и Массачусетского технологического института, Дональд Хоффман[44].

Обобщая эти нейрофизиологические данные, мы приходим к фундаментальному осознанию, имеющему колоссальное значение для психотерапевтической практики: целостный мир, который мы воспринимаем как непрерывную и единую реальность, на самом деле является синтетическим продуктом интеграции множества разрозненных «фабрик», каждая из которых создаёт своё собственное измерение опыта.

Зрительные образы, звуки, тактильные ощущения, восприятие пространства, обоняние, вкус, речь, логическое мышление, эмоциональная значимость – все эти аспекты нашего опыта производятся различными отделами коры, имеющими собственную эволюционную историю и специфические функциональные особенности. Интеграция всех этих разрозненных элементов происходит в теменных и лобных ассоциативных зонах, формируя то, что мы воспринимаем как единую модель реальности.

Эта система удивительно совершенна, но вместе с тем и невероятно хрупка. Поражение любой из этих областей коры приводит к появлению специфических «лакун» в нашей модели мира. Человек может:

⮞ не видеть половину своего зрительного поля и даже не осознавать этого дефекта (анозогнозия);

⮞ воспринимать галлюцинаторные объекты как часть объективной реальности из-за избыточной активности определённых зон мозга;

⮞ утрачивать способность узнавать лица близких или понимать речь при сохранении всех других психических функций.

При дегенеративных процессах вроде болезней Альцгеймера и Паркинсона, при травмах мозга или интоксикациях, связанных с зависимостями, может постепенно разрушаться сама структура личности клиента – его «я», которое он всегда воспринимал как нечто целостное и незыблемое.

Для психотерапевта знание этой нейрофизиологической основы психических процессов чрезвычайно важно не только для более глубокого понимания природы внутреннего мира клиента, но и для корректной маршрутизации. Когда перед нами клиент с необычными переживаниями, изменёнными психическими состояниями или странными поведенческими паттернами, мы должны помнить о возможном вкладе органических факторов и уметь отличать психологические проблемы от симптомов, требующих вмешательства психиатра или невролога.

Однако даже осознавая всю сложность и уязвимость нейрофизиологической основы психики, мы не должны забывать о главном: вся эта удивительная машинерия не просто пассивно отражает мир – она активно конструирует его, создавая модель реальности, которая позволяет нам выживать и адаптироваться. Но как именно происходит этот процесс моделирования? Какими принципами руководствуется мозг, превращая хаотичный поток сенсорных сигналов в упорядоченную картину мира? Ответы на эти вопросы приводят нас к удивительной внутренней математике мозга, которая лежит в основе всех психических процессов.

Давайте ещё раз проговорим: сам по себе наш мозг слеп, глух, нем – подставьте любое слово, всё будет правильно, – он расчётная структура, а вовсе не «чувствующий орган», в нём даже болевых рецепторов нет, и операции на мозге проводят без общей анестезии. Он связан с окружающим миром множеством кабелей, которые способны получать лишь разрозненные сигналы и отправлять их обратно к органам тела (рис. 17).

Рис. 17. Мозг человека с указанием черепномозговых нервов (А) и череп с отверстиями для них (Б), а также спинномозговые нервы, отходящие от спинного мозга (В)

Эти кабели – черепномозговые нервы и спинной мозг со спинномозговыми нервами. Всего у мозга 12 пар черепномозговых нервов – зрительный, обонятельный, лицевой, тройничный, блуждающий и т. д., – которые отвечают за иннервацию кожи головы и мимической мускулатуры, а также включают в себя детекторы фотонов, химических веществ и механических воздействий.

Через самое большое отверстие, расположенное в основании черепа, выходит спинной мозг. Он тоже скрыт – его «черепом» является внутренний канал нашего позвоночника, и от него, в свою очередь, отходит ещё 31 пара нервов. Спинномозговые нервы образуют четыре сплетения: шейное, плечевое, поясничное и крестцово-копчиковое. Последние иннервируют соответственно шею, руки, брюшную стенку, а также ноги и таз – всё наше тело.

Всё это, конечно, детали, которые можно было бы просто опустить. Но важно понять, что мозг – это по большому счёту просто процессор, который получает и обрабатывает сигналы изнутри организма, от нашего тела, и из внешнего мира. Он не «видит» мир, не «чувствует» тела, он лишь оценивает массивы информации, чтобы запустить те или иные свои программы.

Но как ему удаётся создать из «цифровых», по сути, сигналов столь грандиозную «картину мира»? Как этот сложный калькулятор, скрытый в черепной коробке, создаёт то, что мы считаем реальностью? Откуда у мозга, который слышит лишь «морзянку» сигналов, вообще появляются хоть какие-то ориентиры, чтобы буквально создать модель мира, который он напрямую не воспринимает? Как в условиях такой неполноты, неоднозначности и «зашумлённости» входящих данных построить стабильную и функциональную модель реальности?

Эволюция нашла элегантное решение этой проблемы, использовав принцип, который математики описали как «теорема Байеса» и основанные на ней байесовские вычисления[45]. Их история начинается в середине XVIII века, когда английский священник Томас Байес предложил свою знаменитую математическую теорему, заложившую основу теории вероятности. Впрочем, тогда её никто не понял, да и сам его научный труд сохранился чудом и был опубликован посмертно.

Эта теорема, если совсем просто, описывает механизм пересчёта вероятности наступления какого-то события на основе тех знаний, которые у нас уже есть, при сопоставлении их с той информацией, которую получаем здесь и сейчас.

Как это работает на практике? Множество раз вы закрывали холодильник на своей кухне, и каждый раз это сопровождалось тихим хлопком. Количество соответствующих совпадений делает этот хлопок для вашего мозга обязательным элементом ситуации, а его вероятность – практически 100-процентной. Это и есть теорема Байеса. А если наш мозг не услышит хлопка – он встревожится и вы вернётесь к холодильнику, чтобы проверить, что дверце ничто не помешало закрыться.

Байесовский подход к восприятию реальности проявляется во всех аспектах нашей жизни, часто незаметно для нас самих. Представьте, что вы слышите звук шагов на лестничной клетке вечером. В обычной ситуации ваш мозг отнесётся к этому нейтрально. Но если недавно в вашем районе произошли кражи, тот же самый звук вызовет тревогу. Почему? Потому что ваша «априорная вероятность» опасности изменилась.

В байесовской модели «априорная вероятность» – это то, что ваш мозг уже «знает» или предполагает на основе прошлого опыта. Когда появляется новая информация (звук шагов), она взаимодействует с этими предположениями, создавая «апостериорную вероятность» – обновлённое предсказание. Наш мозг постоянно выполняет этот процесс: предсказывает, получает новые данные, корректирует предсказания и снова предсказывает.

Но начинается, конечно, всё с малого: младенческий мозг получает множество сигналов и пытается установить между ними соответствие – то есть вероятность возникновения одних сигналов вместе с другими. Так в нашем мозге формируются образы ситуаций – то есть нам хватает всего нескольких сигналов, чтобы дорисовать интропсихический образ до какого-то целостного представления.

Всё, что является образами нашего внутреннего психического пространства – зрительные образы предметов, целостные предметы (с присущими им свойствами), эмоциональное восприятие и абстрактные идеи типа «числа» или «галактики», – всё это такие расчётные модели, которые связаны друг с другом.

Мы называем связи между этими моделями «системой ассоциаций», но на самом деле всё сложнее – это нейронные сети, постоянно рассчитывающие бесчисленные вероятности и включённые друг в друга по принципу, который наш замечательный соотечественник, академик Константин Владимирович Анохин описывает в своей грандиозной теории когнитома[46][47].

Полученные расчётные закономерности – это не какие-то абстракции, а конкретные связи между нейронами, но не на уровне отдельной клетки, а как интегральное взаимодействие различных нейронных ансамблей. Вот почему с ростом количества установленных связей между нейронами и системами нейронов наш мозг получает возможность рассчитывать вероятность наступления тех или иных событий и таким образом ориентироваться в окружающем мире.

Этот феномен получил название «предиктивного кодирования» – механизма предсказания вероятности будущих событий, который с математической точки зрения описывается как раз вариационными байесовскими методами[48][49]. Последние учитывают и поступающие данные, и скрытые переменные с различными потенциальными вариантами отношений между ними. То есть это уже многоуровневая байесовская модель, которая позволяет аппроксимировать расчёт вероятностей до конкретных предсказаний.

Однако концепция предиктивного кодирования идёт дальше простого расчёта вероятностей[50]. Согласно этой теории, наш мозг постоянно генерирует модель мира и предсказывает, какие сенсорные сигналы должны поступать. Когда реальные сигналы отличаются от предсказанных, возникает «ошибка предсказания». Именно эта ошибка, а не сами сенсорные сигналы, становится основной информацией, которую обрабатывает наш мозг.

Например, когда вы входите в тёмную комнату и включаете свет, вы не удивляетесь внезапному появлению мебели – ваш мозг уже предсказал, что она будет находится в комнате. Однако же если вы обнаружите неожиданного гостя, возникнет сильная «ошибка предсказания», которая мгновенно привлечёт ваше внимание и вызовет каскад физиологических реакций.

Эта система работает иерархически: высшие уровни мозга формируют общие предсказания («я в своей квартире»), которые спускаются на нижние уровни, где формируются более детальные предсказания («в моей гостиной должен быть диван определённой формы»). Обратно по этой иерархии поднимаются только сигналы об ошибках предсказания, что делает всю систему энергетически эффективной.

Предиктивное кодирование уже определяется сейчас как универсальный механизм адаптации множества различных систем к средам, в которых они могут оказаться. Клетка биологического организма с помощью предиктивного кодирования предсказывает поступление веществ из межклеточной среды и заранее готовится к этому, продуцируя необходимые для такого случая белки. Нейроны зрительной коры прогнозируют то, что внешняя среда покажет им в ближайшее мгновение[51].

На высоком когнитивном уровне мы точно так же постоянно прогнозируем то, что ещё не произошло, но с большой долей вероятности может случиться. Так что для психотерапевта понимание байесовской природы мозга открывает новые горизонты в работе с клиентами: многие психологические проблемы можно рассматривать как нарушения в системе предсказаний.

⮞ Тревожные расстройства часто связаны с искажёнными априорными ожиданиями опасности, когда мозг присваивает чрезмерно высокую вероятность негативным исходам, что ведёт к хронической «ошибке предсказания» даже на нейтральные стимулы.

⮞ Депрессия может быть понята как устойчивая предиктивная модель, предсказывающая безнадёжность, тщетность усилий, отсутствие положительного подкрепления и бессмысленность любых действий.

⮞ Травматический опыт радикально изменяет предиктивные модели мозга, заставляя его постоянно ожидать повторения ситуации, вызвавшей сильный эмоциональный стресс.

В этом контексте психотерапия выступает как процесс «перенастройки» байесовской системы клиента.

⮞ Когнитивно-поведенческая терапия непосредственно работает с искажёнными предсказаниями, предлагая клиенту проверить их реалистичность.

⮞ Экспозиционная терапия создаёт безопасные условия, в которых клиент многократно сталкивается с ситуацией, не получая предсказанных негативных последствий, что постепенно обновляет его априорные ожидания.

⮞ Психодинамическая терапия помогает понять, как ранние отношения сформировали глубинные предсказательные модели клиента о себе и других.

⮞ Наконец, терапевтические отношения сами по себе становятся мощным источником «ошибок предсказания», когда клиент ожидает отвержения или критики, но встречает принятие и поддержку.

Важно помнить, что изменение глубоко укоренившихся предиктивных моделей – процесс сложный и постепенный. Наш мозг эволюционно настроен больше доверять своим предсказаниям, чем противоречащим им отдельным фактам, особенно если эти предсказания формировались на протяжении многих лет или в условиях сильного стресса.

Именно поэтому психотерапия требует времени и систематической работы – мы фактически помогаем мозгу клиента создать новую математическую модель реальности, которая лучше служит его адаптации и благополучию.

Если же всё-таки вам продолжает казаться, что вы видите мир таким, каков он есть, давайте снова вернёмся к глазу. Вот как он видит мир на самом деле (рис. 18).

Рис. 18. Слева – то, какой нам кажется реальность, справа – то, как видимая реальность отражается на сетчатке нашего глаза

Более-менее чётко мы воспринимаем только центральную часть зрительного поля, поэтому изображение по окружности размыто. Мы не замечаем этого лишь потому, что наши глаза совершают множество едва заметных движений, перемещая фокус по зрительному полю, а затем уже в зрительной коре мозг складывает это множество «фотоснимков» с размытыми полями в одно целостное изображение (рис. 19).

Рис. 19. Пример саккадических движений глаза человека, смотрящего на изображение Нефертити[52]

В центральной части правого изображения на рисунке 18 находится «слепое пятно» – область сетчатки глаза, где отсутствуют зрительные рецепторы (область, где образуется зрительный нерв). Это значит, что, куда бы вы ни смотрели, перед вами всегда есть вот такая чёрная «дырка».

Конечно, благодаря тем же саккадам, вы этого не замечаете. Но есть достаточно простой способ заметить у себя «слепое пятно»:

⮞ поднимите книгу перед собой, закройте левый глаз;

⮞ правый зафиксируйте на изображении креста на рисунке 20;

⮞ теперь медленно приближайте к себе книгу.

Где-то на расстоянии 20 сантиметров чёрный круг, расположенный на изображении справа, внезапно исчезнет. Он как раз попадёт в область «слепого пятна» вашего правого глаза, где, как я уже сказал, отсутствуют рецепторы зрения.

Рис. 20. Способ обнаружения «слепого пятна» (инструкция в тексте)

Наконец, не забудем, что оптика нашего глаза такова, что на сетчатку падает перевёрнутое изображение. Мозг же делает пересчёт и переворачивает его на 180 градусов. И да, всё это – переворачивание изображения, устранение размытости по краям, удаление слепого пятна – работа нейронов зрительной коры, «видеокарты» нашего мозга, а не глаза как такового.

Таким образом, начиная с уровня простой рецепторики и заканчивая сложными понятийными конструкциями, с помощью которых мы описываем мироздание, мы имеем дело с моделями, созданными нашим мозгом, а не с реальностью как таковой. Из этого мы с неизбежностью должны сделать вывод: поскольку мозг не видит реальной реальности, а имеет дело лишь с собственными моделями реальности, он и принимает их за реальность.

Вот почему философы, занимающиеся проблемой сознания, сейчас совершенно серьёзно обсуждают между собой следующее: если подлинная реальность нам недоступна и мы всегда имеем дело лишь с её моделью, созданной нашим мозгом, то как можно быть уверенными, что мы не находимся в Матрице, созданной для нас сверхмощным искусственным интеллектом?

Звучит, согласитесь, странно. Но, как выясняется, ни доказать, ни опровергнуть данную, в сущности, нелепую гипотезу невозможно. Культовый теперь уже философ Дэвид Чалмерс и вовсе доказывает, что как только вы начнёте опровергать этот «бред» про Матрицу, вы тут же окажетесь в логической ловушке, из которой просто невозможно выбраться[53].

Да, идея о том, что всё вокруг – это лишь фантазм, контринтуитивна, а мы с вами не любим идеи, которые не согласуются с нашим субъективным ощущением. И если наш мозг считает, что создаваемая им модель реальности и есть реальность, нам очень трудно осознать, что это не так.

Окружающий нас мир – это иллюзия, сложная модель, созданная нашим мозгом на очень ограниченном наборе данных. Осознать эту мысль до конца – это всё равно что постичь дзен. Но думаю, что нам не следует ставить перед собой такую задачу прямо сейчас, поэтому давайте пока предельно кратко резюмируем те процессы, которые происходят в коре головного мозга при создании образа окружающего нас мира.

Всё начинается, как мы с вами уже обсудили, с чувствительных рецепторов и нейронных путей, ведущих к корковым анализаторам. Что дальше?

⮞ Во-первых, в самих «корковых анализаторах» происходит формирование образов реальности в разных модальностях (визуальной, аудиальной, тактильной и т. д.) – мы с вами поговорили об этом, анализируя результаты исследований Дэвида Хьюбела и Торстена Визеля.

⮞ Во-вторых, в «ассоциативных зонах коры» (прежде всего в теменной доле) эти разрозненные образы сводятся в полноценные образы окружающего нас мира уже со множеством параметров, сформированных на базе различных корковых анализаторов – не только зрительного, но и слухового, тактильного, обонятельного и т. д.

⮞ В-третьих, при формировании этого образа реальности задействованы и два других аспекта восприятия – социальный и лингвистический (языковой), за что отвечают орбитофронтальные области коры, связанные с нашей социальностью, и речевые центры, объединённые с «семантической картой мозга»[54].

Лобная доля, кроме управления движениями, за что отвечает моторная и премоторная коры, занимается также многими, как мы их называем, «высшими функциями»: планированием будущего, оперативной памятью, изменением направленности мыслительного процесса, оценкой эффективности действий и отмены решений, не приводящих к желаемому результату.

Именно в префронтальной коре находятся области мозга, ответственные за формирование «theory of mind» – способности человека создавать модель психического состояния другого лица, то есть предполагать, что другой человек может думать или чувствовать в той или иной ситуации, в чём состоят его мотивы и желания[55]. Так что с определёнными оговорками можно сказать, что здесь локализуется, так сказать, наш с вами социальный мозг.

В 2012 году группа исследователей из университетов Ливерпуля и Манчестера – Джоанн Пауэлл, Пенелопа А. Льюис, Нил Робертс и Марта Гарсия-Финьяна – под патронажем хорошо известного нам Робина Данбара опубликовала научную статью «Объём орбитальной префронтальной коры головного мозга позволяет прогнозировать размер социальной сети»[56].

В самом названии этой статьи, как можно видеть, заключён её результат: если мы хотим узнать, с каким количеством людей регулярно взаимодействует тот или иной человек, достаточно взглянуть на его орбитофронтальную кору – чем она объёмнее, тем шире, соответственно, ваш социальный круг.

Воспользуемся метафорой: представим кору головного мозга как своего рода детскую пирамидку, состоящую из нескольких колец, – соберём последовательно от задних отделов коры к передним.

⮞ Нижнее кольцо нашей пирамидки представлено множеством первичных образов, которые формируются в отдельных корковых анализаторах.

⮞ Далее они объединяются в теменных долях в комплексные образы воспринимаемых нами объектов.

⮞ Сверху на них ложится кольцо языка, знаки которого превращают эти образы в функциональные предметы.

⮞ Ещё выше расположится кольцо различных социальных практик, в которые мы включены, – тех форм поведения, которые были нам привиты.

⮞ Ближе к верхушке пирамидки располагаются кольца рациональности, ценностей, высших потребностей и чувств.

⮞ Почти на самом верху – те люди, с которыми мы состоим в тех или иных длительных отношениях (та самая орбитофронтальная кора).

⮞ Наконец, венчает нашу пирамидку представление человека о самом себе – это интегральный образ, а ещё точнее – голографическое производное всей деятельности коры головного мозга.

В коре происходит сборка мира, в котором мы живём, – очевидно, что мы не просто воспринимаем реальность, а моделируем её через призму наших социальных отношений, которые определяют наши ценности, приоритеты, поведенческие паттерны и т. д. И всё это происходит в обход нашего сознания, само по себе – неосознанно.

Неосознаваемое – это тот кластер психической активности, которая реализуется вне всякого участия нашего сознания. Обычно нам кажется, что неосознаваемое – это что-то такое, что «таится» в закоулках нашего сознания. На самом деле здесь никто от нас не скрывается. Мы не осознаём самое, можно сказать, очевидное – то, как наш мозг создаёт наши представления о мире, в котором мы чувствуем себя как рыба в воде.

И хотя мы привыкли ставить знак равенства между корой головного мозга и сознанием, правда состоит в том, что бóльшая часть нашей психической активности – это по большому счёту просто набор генетически детерминированных, а затем натренированных в процессе жизненного опыта механизмов по производству воспринимаемого нами мира.

Итак, подводя промежуточный итог нашей экскурсии по структурам коры головного мозга, мы приходим к осознанию фундаментального парадокса: то, что мы считаем самым важным в нашей психической жизни – наши мысли, чувства, решения, принимаемые на сознательном уровне, – в действительности представляет собой лишь крошечную верхушку айсберга нейрональной активности. Поразительно, но мы буквально не осознаём, как это происходит в нашем собственном внутреннем мире.

Этот факт вызывает глубокое философское беспокойство. Если наше сознание – всего лишь вторичный продукт работы мозга, странник, гостящий в древнем нейронном лабиринте, то насколько обоснованны наши претензии на первичность самосознания, на его определяющую роль в нашей жизни? Если бóльшая часть психической активности происходит за порогом нашего осознания, если бессознательное, неосознанное и подсознание являются подлинными архитекторами нашего внутреннего опыта, то что остаётся от привычного нам самоощущения контроля и автономии?

Для психотерапевта этот философский вопрос имеет глубокое практическое значение. Когда клиент рассказывает нам о своих проблемах, страхах, решениях или желаниях, мы должны помнить, что он описывает лишь ту малую часть своего психического опыта, которая доступна его сознанию. А источники его трудностей, механизмы их возникновения и даже потенциальные пути разрешения часто находятся в той области, куда его сознание не имеет прямого доступа.

Более того, вся наша нейронная архитектура выстраивалась на протяжении эволюции не для того, чтобы мы имели «психологические переживания» или «наслаждались своим внутренним миром». Она создана для выживания, размножения, адаптации к миру физических раздражителей. Наше сознание – это своего рода эпифеномен, побочный продукт этой гигантской биологической машины. Это не означает, что сознание не имеет ценности или значения, но предполагает необходимость радикального переосмысления его роли в нашей жизни.

Именно поэтому нейронаучный подход в психотерапии требует от нас особой профессиональной скромности. Мы должны признать, что имеем дело с системой непостижимо более сложной, чем это представлялось основателям различных психотерапевтических школ. Системой, которая через невидимые нейронные нити управляет нами гораздо больше, чем мы управляем ею.

Да, наш мозг создаёт для нас ощущение целостности и последовательности нашего «я», но это иллюзия – благодатная, необходимая для выживания, но всё же иллюзия. Как отмечает Анил Сет, «мы не просто воспринимаем мир, мы активно его конструируем», и это в равной степени относится как к внешнему миру, так и к нашему внутреннему ландшафту. Мы конструируем не только образы внешних объектов, но и образ самих себя, свою идентичность, свои желания и воспоминания.

В следующих главах мы рассмотрим, как эти принципы конструирования реальности проявляются в тех аспектах нашего опыта, которые непосредственно связаны с психотерапией – в формировании эмоций, установок, комплексов, внутренних конфликтов. Мы увидим, что все эти феномены строятся по тем же фундаментальным законам байесовского вывода и предиктивного кодирования, что и «базовые» аспекты восприятия, которые мы рассмотрели в этой главе.

Но прежде чем двинуться дальше, давайте ещё раз осознаем тот фундаментальный факт, что наше осознанное «я» – не хозяин в доме собственного разума, а скорее заезжий гость, которому показывают лишь парадные комнаты. Тогда как основная жизнь дома протекает в подвалах, на чердаках и в потайных коридорах. И этот «дом» строился не для того, чтобы нам было комфортно, а для того, чтобы мы выжили и продолжили свой род.

Эта перспектива может показаться разочаровывающей для тех, кто привык считать себя полновластным хозяином своего разума. Но для психотерапевта это открывает новые возможности. Понимая истинную архитектуру психики, мы можем работать не только с тем, что осознаётся клиентом, но и с теми глубинными механизмами, которые формируют его реальность. Мы можем помочь ему не просто «решить проблему», а трансформировать саму систему конструирования опыта.

При этом сколь бы абстрактным ни был такой анализ, часто он имеет прямое терапевтическое значение: осознание того, что наш воспринимаемый мир и наше «я» – это конструкции мозга, может быть чрезвычайно освобождающим для клиента.

Это позволяет ему дистанцироваться от жёстких, ригидных самоопределений («Я – неудачник», «Я – ни на что не способен», «Я – тревожный человек») и увидеть их не как неизменную сущность, а как врéменные, потенциально изменяемые паттерны активности мозга, сформированные прошлым опытом. Это открывает пространство для изменений и принятия ответственности за переконструирование своей реальности.

Так что нейронаучный подход в психотерапии – это не умаление человеческой субъективности, а новый, более глубокий способ взаимодействия с ней. Это признание того, что человеческий опыт гораздо богаче и сложнее, чем нам показывает наше сознание, и что настоящая психотерапевтическая помощь должна учитывать эту сложность.

Современные исследования показывают, что кора головного мозга – это шестислойное серверное полотно общей площадью от 1200 до 2200 см˛. Так что размер примерно равен шейному платку, смятому извилинами в пространстве черепа. Толщина коры колеблется от 2 до 4 мм, а основной объём полушарий нашего мозга – это не тела «серых клеточек» (серое вещество), а их отростки, тянущиеся в разные стороны, – так называемое «белое вещество мозга» (см. рис. 21).

Нейроны общаются друг с другом с помощью отростков, на поверхности которых находятся специальные образования – синапсы (в среднем по 10 тысяч синапсов на один нейрон), их в мозге триллионы. С помощью синапсов нейроны обмениваются электрическим зарядом посредством, по сути, химической реакции с использованием нейромедиаторов.

Рис. 21. Белое и серое вещества мозга

Благодаря такому устройству механизма передачи импульс напряжения нейрона не растекается бесконтрольно, а передаётся отдельными импульсами – разрядами. Важно, что количество нейромедиаторов является для нейрона критерием активности, которую он передаёт, а выделение большого количества соответствующих нейромедиаторов способствует своего рода кумулятивному эффекту – вовлечению в решение данной задачи ещё большего количества нейронов.

Возникающий синхронный ритм разрядов групп нейронов, создающий специфические ЭЭГ-волны (альфа, бета, тета, дельта, гамма), является эффективным инструментом коллективной работы нейронов – они таким образом подзаводят друг друга и настраиваются на одну волну функционирования[57]. Это может показаться странным – зачем волны напряжения постоянно прокатываются по нашему мозгу от задних отделов к передним?

Судя по всему, когда нейроны колеблются в одном ритме, они усиливают сигнал и позволяют передавать его на большие расстояния. Мозг получает возможность эффективно объединять информацию от различных областей и создавать целостную систему реагирования. Можно сравнить это с оркестром, где каждый инструмент – отдел мозга – играет свою партию, а их гармония словно бы управляется невидимым дирижёром общего ритма. Лучше всего изучены:

⮞ альфа-ритм (8–13 Гц), обеспечивающий эффект спокойного бодрствования;

⮞ бета-ритм (14–30 Гц), который связан с активным бодрствованием и концентрацией внимания;

⮞ тета-ритм (4–7 Гц) состояния сонливости, а также возникающий во время медитации и при гипнозе;

⮞ дельта-ритм (менее 4 Гц), характерный для глубокого медленноволнового сна.

Ритмическая активность мозга важна для кодирования информации. Например, быстрая бета-активность обеспечивает сознательную активность, в то время как более медленные тета-ритмы связаны с процессами консолидации памяти. Благодаря общему ритму разные области мозга колеблются синхронно и становятся более восприимчивыми к сигналам друг друга, что позволяет координировать их совместную работу.

Впрочем, есть в этом некий парадокс… Если, глядя на кору, мы видим отдельные области, ответственные за разные функции – зрение, двигательную активность, речевые центры, память и социальные отношения, – то что это за электрические волны, которые так уверенно на своей частоте прокатываются сразу по всей поверхности от задних отделов мозга к передним, волна за волной?

То есть мы вроде бы видим некие центры в коре головного мозга, причём у каждого из которых свои задачи, но при этом активность коры подчиняется какому-то ритму, и не частями, а сразу вся… Что мы упускаем?

Мы упускаем сетевую структуру. Исправим это досадное недоразумение.

Долгое время, рассказывая о мозге, учёные описывали лишь отдельные его анатомические образования: это миндалевидное тело, отвечающее за страх и агрессию; это зрительная область, отвечающая за зрение; здесь располагаются центры речи, отвечающие за понимание речи и генерацию высказываний, и т. д.

Но теперь о мозге и, в частности, его коре говорят совсем иначе. Это объясняется настоящей революцией, которую произвели в науке о мозге новые методы его исследования – функциональная магнитно-резонансная томография (фМРТ), позитронно-эмиссионная томография (ПЭТ), диффузионно-тензорная магнитно-резонансная томография (ДТ МРТ) и др.

Ещё совсем недавно изучать мозг можно было либо у мёртвых, препарируя его на анатомическом столике, либо во время нейрохирургических операций, когда, прямо скажем, особо не до науки – выжил бы пациент, и то хорошо. А также использовался метод электроэнцефалографии (ЭЭГ), который позволяет снимать показатели электрической активности с поверхности головы, но у этого метода достаточно ограниченные возможности.

С появлением магнитно-резонансной томографии мы получили возможность заглянуть в живой, работающий мозг. Теперь мы даже можем давать ему специальные задания, а затем следить за тем, что в нём происходит при их выполнении. В результате мы выяснили, что работа мозга определяется не столько отдельными анатомическими образованиями, сколько многообразием нейронных сетей, которые связывают в мозге буквально всё со всем.

Разумеется, существование нейронных сетей в мозге уже давно не было секретом, но прежде это была лишь теория, а теперь мы знаем, что это за сети, как они организованы и за что отвечают. При этом важно иметь в виду, что кора головного мозга устроена куда сложнее, чем может показаться на первый взгляд (см. рис. 22).

Мы уже говорили о кортикальных колонках В. Маунткасла, которые представляют собой своего рода сборные модули разной величины: микроколонки, в которых насчитывается порядка 80–120 нейронов, те, в свою очередь, собраны в более массивные гиперколонки – по 50–100 микроколонок в каждой.

Рис. 22. ЗD-реконструкция пяти кортикальных колонок соматосенсорной коры головного мозга крысы[58]

Нейроны внутри каждой колонки реагируют на один и тот же тип стимулов и связаны между собой через вертикальные связи, которые обеспечивают интеграцию и обработку информации, поступающей данной колонке «на входе».

Каждый из шести слоёв имеет свою функцию и связан с определёнными структурами – так, например, четвёртый слой колонок принимает входящую сенсорную информацию от таламуса, а пятый слой, напротив, посылает нисходящие команды к подкорковым структурам (рис. 23).

Гиперколонки, в свою очередь, образуют большие кортикальные модули (площадью 200–300 мкм), а уже из них складываются функциональные центры, которые по традиции называются полями Бродмана – раньше их насчитывали чуть больше 50, но детализация продолжается. Сейчас нейроучёные выделяют до 500 таких функциональных полей (рис. 24).

Рис. 23. Схема организации микроколонки

Рис. 24. Трёхмерное изображение полей Бродмана[59]

Однако, кроме вертикальных нейронных связей – внутри самих колонок и с нижележащими структурами, – в коре есть также и горизонтальные отношения между колонками. Эти связи образуют своего рода «подложку», через которую колонки из разных областей общаются друг с другом.

⮞ Короткие связи между колонками выполняют модулирующую функцию – усиливают или подавляют активность близлежащих колонок.

⮞ Длинные связи обеспечивают ассоциирование разных типов информации – например, кортикальный модуль, который обрабатывает информацию от кожных рецепторов пальца, должен иметь связи с кортикальными модулями, которые работают со зрительной информацией (в отсутствии этих связей вы бы, например, не смогли водить пальцем по строкам этой книги).

Кортикальные колонки образуют поля на поверхности мозга, а длинные связи между ними создают внутренние, сетевые поля мозга. На высшем уровне сетевой организации – это уже хорошо известные нам крупномасштабные сети мозга, необходимые для выполнения сложных задач. Прежде мы уже упоминали три базовые нейронные сети – сеть выявления значимости (СВЗ), центральную исполнительную сеть (ЦИС) и дефолт-систему мозга (ДСМ). Однако во множестве исследований вы найдёте и описание десятков других крупных нейронных сетей (рис. 25)[60].

Рис. 25. Система шести крупномасштабных нейронных сетей[61]

Самым длинным нейроном в организме человека считается клетка, расположенная в стволе мозга и тянущая свой аксон до большого пальца ноги (его длина в среднем порядка 90 см). Но и в головном мозге нейроны способны протягивать свои отростки на десятки сантиметров, объединяя самые отдалённые области коры (рис. 26).

Рис. 26. Связность отделов ДСМ (розовый цвет): в центре изображения – внешняя и внутренняя области полушарий, буквенные обозначения – ключевые узлы сети, а окружающие изображения демонстрируют связь этих узлов с другими регионами мозга[62]

Таким образом, главный принцип организации мозга – сетевой. По этому принципу строятся как системные связи мозга, так и региональные сетевые структуры, а ключевыми являются крупномасштабные нейронные сети. В процессе развития мозга в нём одновременно формируются миллионы путей – от микроскопических связей между соседними нейронами до масштабных трактов, соединяющих отдалённые области (рис. 27).

Рис. 27. Карта анатомической связности различных отделов мозга (слева), карта функциональной связности (справа)[63]

Для наглядности представим эту систему как глобальную транспортную сеть.

⮞ Локальные нейронные связи внутри отдельных областей коры – это просёлочные дороги, обслуживающие узкие, специализированные функции (распознавание черт лица, обработка отдельных эмоциональных оттенков).

⮞ Связи между соседними кортикальными областями подобны региональным шоссе, обеспечивающим интеграцию различных аспектов опыта – соединение образа со звуком, эмоции с телесным ощущением.

⮞ Длинные кортикальные пути напоминают скоростные магистрали, передающие информацию между функционально различными зонами мозга – например, от эмоциональных центров к рациональной префронтальной коре.

⮞ Наконец, крупномасштабные нейронные сети подобны международным воздушным коридорам, позволяющим поддерживать целостность нашего «я», планировать будущее, понимать других людей.

Эта сетевая архитектура получила фундаментальное подтверждение в современных нейронаучных исследованиях.

⮞ Работы Альваро Паскуаля-Леоне показывают, что различные интервенции, связанные с обучением и психотерапевтическими вмешательствами, вызывают измеримые изменения в кортикальных картах за счёт реорганизации горизонтальных связей между колонками[64].

⮞ Исследования Руф Ланиус, Бессела ван дер Колка и их коллег показали, что психологические травмы нарушают нормальную интеграцию между соматосенсорной и префронтальной корой, объясняя диссоциативные феномены[65][66].

⮞ Иссследования Иветт И. Шелин, Джозефа Л. Прайса и др. выявили, что депрессивные состояния характеризуются нарушением баланса в обмене информацией между модулями орбитофронтальной и дорсолатеральной коры[67].

Таким образом, депрессия может пониматься как своего рода «транспортные заторы» в сетях, связывающих префронтальную кору с областями вознаграждения. Тревожные расстройства могут характеризоваться как «перегрузка магистралей» между миндалиной и префронтальной корой, а хронический стресс «разрушает дорожное полотно» ключевых путей, что проявляется в когнитивных нарушениях и истощении.

Понимание модульно-сетевой организации мозга радикально меняет наш подход к психотерапии. Вместо «починки» отдельного симптома мы стремимся к восстановлению оптимального функционирования всей системы в целом. Это объясняет эффективность разных терапевтических подходов:

⮞ телесно-ориентированная терапия может оказать влияние на когнитивные процессы (через связи между соматосенсорными и префронтальными модулями);

⮞ ДПДГ (десенсибилизация и переработка движением глаз) может восстанавливать нормальный поток информации по ключевым магистралям;

⮞ ассоциативные методы работы (от свободных ассоциаций в психоанализе до работы с метафорами в современных подходах) могут активировать связанные, но не очевидные для клиента контуры;

⮞ даже феномен переноса, столь важный в динамической психотерапии, находит своё нейрофизиологическое объяснение в способности одного модуля активировать другие через установленные ранее связи.

Это также объясняет, почему клиенты редко приходят с изолированными симптомами – чаще мы наблюдаем «созвездия» взаимосвязанных проблем, почему эффективная психотерапия и требует времени – ведь масштабная реконструкция нейронной сети не может произойти за один день.

И хотя отдельные модули образуют основу функциональной специализации мозга, по-настоящему эффективная интеграция различных аспектов опыта происходит благодаря особым узловым структурам – нейронным хабам, которые объединяют множество модулей в слаженную систему. Именно эти ключевые узлы нейронной сети будут предметом нашего дальнейшего рассмотрения.

Психотерапевт, понимающий модульную организацию мозга, видит свою задачу не в «исправлении» отдельного симптома, а в содействии реорганизации и оптимизации связей между различными модулями коры. Такой подход позволяет работать на системном уровне, вызывая каскадные изменения, которые распространяются через всю сеть связанных модулей.

Наиболее важные из крупномасштабных сетей мозга мы уже упомянули – это знаменитая троица, описанная изначально Маркусом Рейчелом: центральная исполнительная сеть, сеть выявления значимости и дефолт-система мозга (см. рис. 28).

Эти сети отвечают за определённые режимы работы мозга, когда мы находимся в разных состояниях, зависящих от актуального момента: потребляем информацию или решаем какие-то задачи (ЦИС), нам надо сориентироваться по ситуации (СВЗ)[68] или же мы «блуждаем», пытаясь на подсознательном уровне закрыть какой-то тревожащий нас гештальт (ДСМ).

Рис. 28. Области мозга, относящиеся к трём базовым нейронным сетям – дефолт-системе мозга (ДСМ), центральной исполнительной сети (ЦИС) и сети выявления значимости (СВЗ)

Сейчас этой областью исследований занимается целое научное направление, которое получило название «сетевая нейробиология» (ещё её называют «вычислительной», «теоретической», «математической» неврологией). Здесь активно используются математика и моделирование, с помощью которых исследователи описывают принципы, определяющие развитие мозга, его физиологию и познавательные процессы.

Подобное математическое моделирование используется как в отношении отдельных нейронов, так и для понимания механизмов памяти, нейропластичности, визуального внимания, речевой функции, обучения, сознания, базовых нейронных сетей и т. д. В результате одни учёные представляют на суд других головокружительные расчётные структуры связности мозга, а также множество загадочных графиков и умопомрачительных формул.

Наиболее интересные исследования в направлении сетевой нейронауки осуществляются коллективами учёных под руководством Мартейна ван ден Хевеля (Утрехтский университет в Нидерландах) и Олафа Спорнса (Университет Индианы в США). Эти научные коллективы опубликовали совместную работу, в которой показали стройность системы внутримозговых связей. Их модели (рис. 29) показывают, как распределены и в то же время взаимосвязаны локальные сети мозга (в отдельных областях), узлы основных (общемозговых) сетей, а также узлы «богатых клубов» (rich-club), которые исследователи описали в знаменитой статье 2011 года.

Рис. 29. Слева представлена взаимосвязь основных нейронных хабов со множеством локальных сетей мозга, на центральном изображении выделены центры общемозговых сетей, на крайнем правом изображении – связи «большой восьмёрки»[69]

В 2011 году, используя диффузионную магнитно-резонансную томографию, Мартейну ван ден Хевелю и Олафу Спорнсу удалось выявить систему хабов, где сходятся, по сути, нейронные пути головного мозга. В каждом здоровом человеческом мозге, как оказалось, обнаруживается 12 относительно небольших, но крайне активных групп нейронов, связанных с огромным количеством нервных клеток в совершенно разных областях мозга.

При этом восемь из них, самых значительных, расположенных как на поверхности полушарий, так и в глубинных слоях гиппокампа, и получили название «большой восьмёрки» (рис. 30).

Гиппокамп Рис. 30. На рисунке слева представлены основные связи, образующие соответствующие сетевые хабы, на центральном рисунке указаны связи между ключевыми хабами, а на рисунке справа выделены связи между центрами «большой восьмёрки»[70]

Судя по всему, центры этой великолепной «восьмёрки» задействованы буквально во всех случаях, когда мозг решает достаточно сложные задачи. Как говорит сам ван ден Хевель, «В эту группу входят только самые влиятельные области мозга, которые постоянно держат друг друга в курсе текущих событий и, скорее всего, обмениваются информацией, касающейся работы всего мозга в целом». Но зачем практикующему психологу вообще понимать это? Мы же не можем непосредственно воздействовать на эти структуры, а потому, казалось бы, какое нам до них дело? Однако насколько хороши мы будем как специалисты, если не понимаем, как устроена психика на самом деле? А в ней, как выясняется, нет чего-то отдельного, всё связано со всем – причём разными способами и через разные системы.

Поэтому, например, когда мы слышим от представителей когнитивно-поведенческого направления классическую формулу АВС, то мы должны понимать, насколько она на самом деле далека от реального положения дел[71]. Это вроде бы кажется разумным: есть активирующее событие (А), которое затрагивает какие-то наши убеждения и верования (В), и это приводит к определённым психологическим реакциям – следствиям (С).

Однако даже «активизирующее событие» – это иллюзия: мы не воспринимаем событие, наш мозг создаёт воспринимаемое событие, что обусловлено его актуальным состоянием – активностью тех или иных нейронных сетей. Далее потревоженные «событием» нейронные сети приходят в движение, перестраивая свою активность, и это уже определённое поведение, после которого возникнет какое-то психологическое состояние человека.

Понимание этой сложной сетевой организации мозга заставляет нас отказаться от упрощённых линейных моделей типа «стимул – реакция» или даже классической когнитивной цепочки АВС. Любой симптом, любое переживание, любая проблема клиента – это не изолированный «дефект», а эмерджентное свой ство сложной динамической системы, результат взаимодействия множества нейронных узлов и сетей, охватывающих весь мозг.

Поэтому эффективная психотерапия не может быть направлена на «исправление» одного элемента; она должна быть системной, учитывающей эти сложные взаимосвязи и способствующей реорганизации всей системы в целом.

⮞ Во-первых, необходимо выяснить, какие именно «движения» будут происходить в психике человека, когда он столкнётся с тем или иным стрессовым для него событием, какие его внутренние структуры вовлекутся в эту работу.

⮞ Во-вторых, нужно понять, как эти связи в психике нашего клиента сформировались и на чём они, в свою очередь, основываются. Для этого нам нужно будет детально рассмотреть прошлый опыт клиента – реконструировать его, переосмыслить, придать ему новое значение.

⮞ В-третьих, нам предстоит перенастроить, можно сказать, перевзвесить множество отдельных идей, воспоминаний, представлений клиента, лишив таким образом прежде стрессовое событие возможности восприниматься психикой в качестве угрозы или фрустрирующего фактора.

Понятно, что это само по себе ещё не приведёт к устойчивому результату – новые внутренние связи и отношения в мозге клиента должны закрепиться, стать его внутренней убеждённостью. Поэтому следующий этап – это отработка с клиентом этих его новых внутренних настроек, их закрепление, превращение их в более вероятный ответ системы на событие, которое прежде воспринималось как стрессовое.

Иными словами, нельзя просто изменить одно убеждение человека на другое – иррациональное на рациональное. Это так не работает, потому что каждое его убеждение – это не отдельная энграмма, а комплексная реакция всего его мозга с учётом прошлого опыта клиента, связанного зачастую совершенно с другими жизненными ситуациями (детскими травмами, личностными кризисами, пережитыми уже во взрослом опыте фрустрациями).

Симптом, иррациональное восприятие событий – это лишь вишенка на большом слоёном торте его общей невротизации, затрагивающей весь мозг, все системы отношений клиента. Если мы это проигнорируем и будем работать с «проблемой», а не с мозгом в целом – его внутренними связями и отношениями, которые зачастую отнюдь не так очевидны, как хотелось бы, – мы в лучшем случае получим лишь какой-то временный эффект.

Вот почему клиент может обратиться к нам с какой-то вроде бы понятной проблемой – например, страх за здоровье, но в процессе психотерапии выясняется, что за этим страхом скрываются переживания, связанные, допустим, с неуверенностью в его супруге или партнёре по бизнесу.

Или клиент жалуется на проблемы в личной жизни, а после реконструкции ситуации и, соответственно, перевзвешивания внутренних «узлов» его психики выясняется, что дело не в личной жизни, а в нереализованных профессиональных амбициях. Вполне возможно, что он даже этого не осознаёт, потому что корнями они уходят в его отношения с родителями, которые он для себя, как ему кажется, уже «закрыл».

То есть осознание сетевой природы нашего мозга важно, чтобы понять, что мы имеем дело с системой, которая не поддаётся формальному анализу, – мол, это клиента беспокоит, с этим и работаем. Нет, наш анализ должен быть основан не на отдельных «доменах» – семья, карьера, интимная жизнь, одиночество, страх, дети, деньги, депрессия и т. п., – а на комплексном понимании того, как наш мозг производит то дезадаптивное состояние клиента, которое не позволяет ему ощущать себя психологически комфортно и оптимистично смотреть в будущее.

Но мы, конечно, сильно забежали вперёд. Вернёмся к функциональному устройству нашего мозга.

Ещё в 50-х годах прошлого века, ассистируя на нейрохирургических операциях, молодой сотрудник физиологического факультета Калифорнийского университета в Сан-Франциско Бенджамин Либет обнаружил странное запаздывание сознательных реакций пациентов по сравнению с активностью их мозга[72].

Он сопоставил самоотчёты пациентов об их ощущениях, возникающих мыслях и переживаниях со временем, когда на их мозг было оказано воздействие. Получалось, что субъективная, осознанная реакция запаздывала по сравнению с воздействием на мозговую ткань примерно на полсекунды.

Чтобы проверить этот странный факт, Б. Либет придумал эксперимент, не требующий вскрытия черепной коробки. Его испытуемый должен был эпизодически, по его собственному решению поднимать руку. Тем временем велась регистрация нейронной активности мозга испытуемого с помощью ЭЭГ (электроэнцефалографии), а сам человек сообщал, когда он принял своё решение.

По логике вещей активность мозга и сознательное решение должны совпадать. Однако оказалось, что мозг активизировался в среднем за те самые полсекунды до того, как человек принимал решение поднять руку. То есть получается, сначала мозг испытуемого принимал решение привести руку в движение, а затем – спустя полсекунды – человек сознательно решал, что он это сделает (рис. 31)[73].

Рис. 31. На графике эксперимента Б. Либета представлено время, когда мозг вовлекается в работу, время, когда испытуемый осознаёт своё решение на уровне сознания, и время, когда он совершает целевое действие

Данные, полученные Б. Либетом, долго оспаривались, но спорить можно с чем угодно, только не с фактами. И в 2008 году группа учёных под руководством профессора Джона-Дилана Хайнса из Института когнитивной психологии и нейрофизиологии имени Макса Планка в Лейпциге эти факты предоставила (рис. 32). Причём реальность оказалась даже «хуже», чем у Б. Либета с его электроэнцефалографом.

Сканируя мозг испытуемого с помощью аппарата фМРТ, учёным удалось предсказывать будущее сознательное решение человека не за полсекунды, как в эксперименте Б. Либета, а за 7 секунд[74]. Проще говоря, учёные, наблюдавшие за активностью мозга испытуемого, знали, что он решит сделать через 7, а иногда и 12 секунд. То есть человек ещё не знает, а его мозг уже показывает нам, что случится. Буквально машина времени.

Рис. 32. Результаты исследования Дж.-Д. Хайнса и его коллег – показана активность зон мозга, ответственных за принятие решения, и график активности данных центров до и после принятого решения[75]

Итак, мозг работает, принимает решение, а человек, который вроде как и есть этот мозг, ещё об этом решении не знает. И нужно 7 секунд, чтобы до него дошло, что он уже решил. При этом сам он находится в полной уверенности, что принял соответствующее решение сам, сознательно и как раз в тот момент, когда он его принял, а вовсе не за 7 секунд до этого.

Ситуация выглядит таким образом: ваш мозг что-то себе думает – пересчитывает информацию, которая в него была загружена, может быть, даже «гудит», как компьютер, – а потом вдруг находит решение, которое вы лишь спустя какое-то время осознаёте. Но на что же уходит это огромное по нейрофизиологическим меркам время между фактическим решением мозга и осознанием нами этого решения? Судя по всему, на то самое осознание…

Наш мозг – это сложная система, состоящая из множества структур, работающих параллельно. Он как предприятие, в котором одновременно работают и управленцы, и производственники с подрядчиками, и логисты с маркетологами, и менеджеры, бухгалтеры, юристы, сотрудники кол-центра. Каждый отдел делает свою работу, а «снаружи» мы видим лишь некий финальный результат – продукт, довольного клиента или отчёты, отправленные в налоговые органы, и т. д.

Примерно такая же логика и в работе мозга: множество вводных и задач, которые он должен выполнить, конкурирующие друг с другом потребности, мешающие делу эмоциональные реакции, просчёт возможных результатов тех или иных решений и т. д. На выходе просто какое-то поведение – реакции, мысли, действия, – а «в глубине» это огромная работа по согласованию «интересов» огромного количества различных, как бы сказал Алексей Алексеевич Ухтомский, конкурирующих доминант[76].

Понимание этих нейронаучных фактов требует от нас пересмотреть представления о природе личностной субъективности и сформировать новое, адекватное научным данным понимание природы нашего «я». Однако это тема отдельного большого разговора, здесь же мы, как и планировали, сосредоточимся на положении функции сознания в общей системе отношений кластеров психической активности.

И первый вывод, который мы должны сделать, состоит в том, что наше сознание не является реальным центром принятия решений в нашем мозге. Оно не решает, а озвучивает, оправдывает и объясняет решения, которые приняты другими кластерами психической активности.

Это легко заметить на очень простом примере: вы переходите дорогу, и вдруг на вас резко выруливает автомобиль, вы вздрагиваете и отшатываетесь в сторону. Сделали ли вы это сознательно? Вряд ли. Вы бы просто не успели загрузить все эти факты в своё сознание, не говоря о том, чтобы принять решение на основе подобного анализа. Эту информацию о надвигающейся угрозе не успела бы обработать даже ваша зрительная кора…

За такие, по сути, инстинктивные защитные реакции отвечает другая система. Зрительные и слуховые сигналы обрабатываются по короткому зрительному пути – непосредственно в подкорковых структурах, а если быть точнее – в верхних буграх четверохолмия[77][78]. Здесь-то и принимается решение о том, что делать, когда вдруг происходит что-то потенциально опасное для нашей жизни, – отшатываться, прижиматься к земле, закрывать глаза или руками голову.

А что сознание? Сознание опаздывает – мы сначала среагировали, а затем сознание «догоняет» уже произошедшее и объясняет всё случившееся со своей точки зрения – «это была машина, я её не заметил, она появилась внезапно, я испугался и отшатнулся». Но всё это лишь объяснение решения, которое было принято на уровне подкорковых структур: сознание, лишённое своего величественного статуса инстинктивной защитной реакцией, возвращает себе царственное лицо и рассказывает, что это именно оно вот так всё осмыслило и действовало.

Ровно то же самое происходит и в других случаях, только, как правило, решения, которые озвучивает сознание, производятся в эволюционно более древних структурах коры головного мозга – не префронтальной коре, а преимущественно в теменных. Так что на деле сознание – это лишь конституционный монарх: формально властвует, а фактически не правит. Про английскую корону говорят, что она – символ государства. Вот таким «символом» нашей психики и является сознание.

Для психотерапевта эти данные не означают отмену свободы воли или ответственности клиента. Однако они подчеркивают, что корни многих решений, выборов и поступков лежат глубже уровня сознательных намерений и рациональных объяснений. Нам важно исследовать не только то, что клиент решил или сделал, но и почему его мозг пришёл именно к такому решению – какие подсознательные потребности, неосознанные страхи или автоматизированные реакции могли этому способствовать. Это смещает фокус с простого анализа сознательных мотивов на исследование более глубоких слоёв психики.

Конечно, у сознания есть множество важных функций, но, прежде чем их описывать, важно понять, какие оно имеет ограничения.

Во-первых, наше сознание не многозадачно. То есть фокус нашего сознательного внимания может быть направлен лишь на одну какую-то задачу[79]. Сознание не может одновременно работать с двумя вопросами, а если вы всё-таки делаете несколько дел сразу, то ваше сознание просто перескакивает с одной задачи на другую.

Вот почему в режиме многозадачности существенно падает эффективность нашей интеллектуальной работы, растёт риск ошибки (в среднем почти в два раза), а ещё мы быстрее истощаемся. Профессор Стэндфордского университета Клиф форд Насс, подробно изучавший феномен «многозадачности»[80], сказал об этом так: «Мы были просто шокированы. Оказалось, те, кто выполняет несколько дел одновременно, просто ужасны во всех аспектах многозадачности».

Впрочем, есть и другое объяснение, почему человеку может казаться, что он всё-таки многозадачен. Представим себе, что вы ведёте автомобиль и параллельно разговариваете по телефону – это два дела сразу, которые требуют вашего внимания. Но одно из них вы в каждый конкретный момент времени совершаете с помощью психических автоматизмов, то есть, по сути, бессознательно, а ваше сознание переключается то на одну задачу, то на другую. В результате вам может казаться, что вы оба дела делаете сознательно, осознанно, а это не так. Не случайно риск ДТП у водителя, говорящего по телефону, как раз в два раза выше, чем у того, кто занят только вождением.

Во-вторых, наше сознание ограничено по количеству единиц информации, которые оно может удерживать одновременно, и это количество равно всего лишь трём. То есть наше сознание способно в единицу времени оперировать только тремя фактами, или тремя аспектами ситуации, или тремя какими угодно ещё показателями (если задача очень простая, то число удерживаемых в сознании элементов задачи может достигать четырёх)[81].

Вспомните, как вы считали в столбик и говорили себе, к примеру, «два в уме», при этом ещё и записывая это «на ум», чтобы его не забыть, пока вы будете перемножать два других числа. Это и есть – три элемента за раз. Кажется, что три элемента – это ужасно мало, но человекообразные обезьяны способны одновременно оперировать лишь двумя элементами, так что нам по сравнению с ними ещё очень повезло.

Многие знают известный эксперимент с «невидимой гориллой», но, кажется, не все осознают, что именно он демонстрирует. Впервые идея этого эксперимента пришла в голову одному из основателей когнитивной психологии Ульрику Найссеру, а затем он многократно повторялся другими исследователями[82].

В рамках этого эксперимента испытуемые смотрят видео, где в постоянном движении находятся шесть человек: трое в белых спортивных костюмах, трое – в чёрных, две команды игроков. У каждой из команд – «белой» и «чёрной» – есть свой мяч, который игроки одной команды просто перекидывают друг другу. Задача зрителя – сосчитать, сколько раз за время этого видеофрагмента игроки белой команды передадут свой мяч друг другу.

Игроков всего три, у них один мяч на троих. Да, ещё есть отвлекающий фактор – игроки «чёрной» команды, которые тут же носятся со своим мячом. Но в целом задача вроде бы и несложная.

Итак, видео идёт, испытуемые его смотрят, считают передачи и в конце называют свой результат. И тут экспериментатор их спрашивает: «А вы ничего странного в этом видео не заметили?» Половина испытуемых отрицательно качает головой. Концентрация на действиях игроков «белой команды» не позволила им заметить, как в середине видеофильма появляется человек, переодетый в костюм гориллы, проходит через всю площадку, машет им рукой и покидает кадр.

Вот они, фактические возможности нашего сознания – три объекта, а дальше уже удача: повезёт переключить вдруг сознание на что-то другое – заметим, не повезёт – как будто бы и не было.

В-третьих, продолжительность нашей сознательной мысли составляет всего лишь три секунды. После одной трёхсекундной мысли следует другая, которые, как говорят в кино, объединяются склейкой. Три секунды и склейка[83]. При этом подсознательные мысли продолжаются существенно дольше – в среднем аж 10 секунд[84].

В этом нетрудно убедиться. Какие вы любите читать тексты – с короткими предложениями, или вам по душе те, что начинаются с чего-то одного, что долго и мучительно обсуждается, анализируется, конкретизируется, а затем появляется какая-то совершенно новая информация и через точку с запятой вводится новый термин, до этого не звучавший в повествовании, а автор приходит к выводу, относящемуся на самом деле к тезису, прозвучавшему в тексте где-то на предыдущей странице (а может и нет?), и после этого всё это, наконец, им итожится – с парой деепричастных оборотов, двоеточиями и тире, – чтобы быть настолько неловко суммированным и выглядеть парадоксальным до такой степени, что следующее после этого многоточие вызывает у вас не только разочарование, но и ощущение, что вас где-то только что, совершенно бессовестно и даже нагло воспользовавшись вашим доверием, обманули, обвели вокруг пальца, и при этом вы никак не можете взять в толк, в каком именно пункте аргументации это произошло?

Прошу прощения, последнее предложение потребовало у вас, как я полагаю, более трёх секунд… И уверен, что в процессе вы, возможно даже не раз, теряли мысль – мол, о чём сейчас идёт речь и к чему это? Да, было, наверное, не очень комфортно. И это «не очень комфортно» – как раз те самые склейки трёхсекундных фрагментов, когда общий смысл предложения вроде как сохраняется, но ясность понимания теряется почти полностью – сплошной «набор слов».

Впрочем, при чтении «про себя» вы задействовали и своё подсознание, поэтому мысли могли быть и подлиннее. Но стоит вам попытаться прочесть это же предложение вслух, как вы поймёте, что три секунды – это всё, чем мы располагаем на сознательном уровне.

Эти фундаментальные ограничения сознания напрямую влияют на терапевтический процесс. Они объясняют, почему клиенту так трудно бывает самостоятельно охватить и проанализировать сложную жизненную проблему со всеми её аспектами и взаимосвязями. Становится понятной необходимость структурирования информации в терапии, использования внешних опор и инструментов (таких как ведение дневников, списки, схемы, факт-карты), которые позволяют «выгрузить» информацию из ограниченной рабочей памяти сознания и работать с ней более системно.

Итак, наше сознание – то, что мы осознаём в данный момент времени, – не многозадачно, учитывает лишь три сложных интеллектуальных объекта за раз, а продолжительность нашей сознательной мысли едва превышает три секунды. Теперь осталось просто подумать о том, что в нашей жизни, учитывая указанные ограничения, происходит сознательно, а что невозможно без переключений на подсознание или другие кластеры психической активности.

Подводя итог сказанному, нам как практикующим специалистам не следует рассматривать «объяснения», которые наши клиенты дают своему поведению, жизненным ситуациям или внутренним мотивациям, как истину в последней инстанции. Это всегда лишь ситуативная версия кластера сознания, который силится хоть как-то рационализировать множество процессов, происходящих в мозге клиента, по существу, без его ведома.

⮞ Во-первых, наше сознание не управляет той психической активностью, которая его порождает. Звук автомобиля лишь сообщает нам о том, заведена машина или нет, но сам по себе звук не управляет мотором. Так и сознание – это лишь «звучание» процессов, происходящих в нашем мозге, которое не может оказывать на него прямого управляющего воздействия.

⮞ Во-вторых, само по себе наше сознание очень ограничено. Нам необходимо учитывать это и когда мы работаем с содержанием сознания наших клиентов, и когда мы используем те или иные психотерапевтические техники. На уровне сознания клиент обязательно что-то упускает, переключается с темы на тему, не может учитывать всех аспектов ситуации, которые мы обсуждаем, и т. д.

⮞ В-третьих, сознание выполняет для нас роль интерфейса того, что человек на самом деле переживает, думает, чувствует. Поэтому мы должны апеллировать не к «разуму» (представлениям, отдельным высказываниям и мыслям клиента), а к тому внутреннему состоянию, в котором он находится в связи с его психологической проблемой или в которое он погружается в процессе психотерапевтической работы.

«Сознательный» кластер психической активности – лишь самая верхушка психической деятельности. За его «интерфейсом» и скрывается на деле предмет нашего – психотерапевтического – интереса. При этом и исправить программу из интерфейса мы тоже не можем. Мы можем им воспользоваться для того, чтобы вызывать какое-то движение подсознания, но каким оно будет и как отзовётся – это тоже вопрос. Вот почему нам так важно понимать саму программу, создающую этот сознательный «интерфейс».

Конечно, проблемы «сознания» не ограничиваются только особенностями наших познавательных способностей и размерами оперативной памяти. Следующим важным аспектом является уже упомянутая нами «межполушарная асимметрия».

Два полушария мозга объединяются массивной структурой, которая называется «мозолистое тело». Это своего рода информационная магистраль, по которой ежесекундно проходят миллионы сигналов между правым и левым полушариями. Но что будет, если эту магистраль перерезать? Именно этот вопрос привёл к одному из самых удивительных открытий нейронауки XX века.

Необходимость бороться с тяжёлыми приступами эпилепсии привела нейрохирургов к мысли, что рассечение мозолистого тела (комиссуротомия) может оказаться полезным. Идея была простой: если судорожная активность распространяется с одного полушария на другое через мозолистое тело, то его рассечение должно локализовать эпилептический очаг и предотвратить генерализованные приступы (рис. 33).

Рис. 33. Основные коммиссуры, связывающие полушария головного мозга, – мозолистое тело и передняя спайка (соединяющая правую и левую височные доли)

С медицинской точки зрения операция оказалась невероятно успешной – частота и тяжесть эпилептических приступов действительно уменьшились. Но возникло странное обстоятельство: пациенты с рассечённым мозолистым телом не жаловались на какие-либо изменения своего сознания или мышления. Как могло такое быть? Ведь фактически их мозг был разделён на две независимые части!

Роджер Сперри, нейрофизиолог из Калифорнийского технологического института, начал систематическое исследование пациентов с «расщеплённым мозгом». То, что он в месте коллегами – и в первую очередь с Майклом Газзанигой – обнаружил, перевернуло наши представления о сознании и принесло Р. Сперри, как я уже упоминал, Нобелевскую премию[85].

Исследователи воспользовались специфическим устройством нашей зрительной системы, чтобы провести следующий эксперимент. В норме информация из левого поля зрения попадает в правое полушарие, а из правого поля зрения – в левое полушарие (рис. 34).

Рис. 34. Слева – схема перекреста зрительных путей с учётом правого и левого полей зрения (на объектах перед глазами синим цветом выделена часть, попадающая в правое полушарие, а красным – в левое). В центре и справа – схематичные изображения эксперимента, где объект виден или только правому полушарию (в центре), или только левому (справа)

Теперь представьте, что испытуемый с рассечённым мозолистым телом садится за специальный стол и фиксирует взгляд на точке в центре экрана. Слева от точки на короткое время появляется изображение молотка. На вопрос «Что вы видели?» он отвечает: «Ничего». Он и правда так думает, ведь его левое полушарие, контролирующее речь, действительно ничего не видело, потому что изображение было воспринято только правым полушарием, которое не имеет прямого доступа к речевым центрам, а сообщение между полушариями отсутствует.

Однако если попросить этого же человека левой рукой (которая контролируется правым полушарием) взять из-под стола предмет, соответствующий изображению, которого он не видел, он безошибочно выбирает молоток. Не ошибаясь в выборе, он вместе с тем не может объяснить, почему он сделал именно такой выбор.

Из этого следует, что его правое полушарие видело молоток на каком-то несознательном уровне, а потому испытуемый и не мог сообщить об этом через речь. Его левому полушарию, содержащему речевые центры, действительно ничего не показали (рис. 35).

Рис. 35. На правом изображении левому (речевому) полушарию человека показывают яблоко, он его видит и может сообщить об этом. На изображении слева человек отрицает, что что-то видит, хотя его правое полушарие видит молоток. И в самом деле видит, потому что, если попросить человека взять левой рукой то, что он видит, он берёт именно его

Эти исследования были продолжены Майклом Газзанигой, который придумал ещё более изощрённый эксперимент[86]. Он показывал пациентам с рассечённым мозолистым телом два разных изображения одновременно: правому полушарию – заснеженную улицу, а левому – куриную лапу. Затем пациентам предлагалось выбрать из набора картинок те, которые ассоциируются с увиденным.

Правая рука (контролируемая левым полушарием) выбирала изображение петуха, что вполне логично – прямая ассоциация с куриной лапой. Но левая рука (контролируемая правым полушарием) выбирала лопату – предмет, явно связанный с уборкой снега на заснеженной улице, показанной правому полушарию (рис. 36).

Рис. 36. Схема классического эксперимента Майкла Газзаниги на расщеплённом мозге

Когда же испытуемого, чьё левое, речевое полушарие не видело заснеженной улицы и поэтому не знало, по какой на самом деле причине правое полушарие выбрало лопату, просили объяснить свой выбор, он достаточно уверенно отвечал: «Ну, лопата нужна, чтобы чистить курятник!»

То есть левое полушарие создавало правдоподобное, но совершенно ложное объяснение действию, истинные причины которого были ему недоступны. М. Газзанига связал этот эффект с наличием в нашем мозге «левополушарного интерпретатора» – области, которая создаёт связные объяснения нашим действиям, даже когда истинные мотивы этих действий недоступны нашему сознанию.

Ещё одним удивительным следствием разделения полушарий является так называемый «синдром чужой руки»[87], или «синдром доктора Стрейнджлава» (по имени персонажа из знаменитого фильма Стэнли Кубрика[88]). Пациентка M. P., описанная нейропсихологом Аланом Паркином, пережила разрыв аневризмы, затронувший мозолистое тело[89]. После этого она стала замечать странное «поведение» своей левой руки: когда она пыталась обнять мужа правой рукой, левая пыталась его оттолкнуть, а когда правая рука складывала вещи в чемодан, левая их оттуда выбрасывала.

M. P. описывала это так: «Кажется, будто в моей голове сидят два шаловливых ребёнка, которые никак не могут друг с другом поладить». В действительности же случай М. Р. прямо демонстрирует нам, что «мотивы» правого и левого полушарий могут отличаться. Однако о левополушарных мотивах мы знаем – это доступно сознанию, а о правополушарных – нет, потому что в нём нет языкового центра, способного их выразить.

В норме мозолистое тело обеспечивает координацию между полушариями, а поэтому мы просто не осознаём многих своих внутренних противоречий. Так человек на сознательном уровне – своим левым полушарием – может считать что-то правильным и необходимым, но при этом всячески это неосознанно саботировать, потому что другое его – правое – полушарие имеет по этому вопросу прямо противоположную точку зрения.

Если подсознательные мысли и переживания, хоть и с большими ограничениями, могут быть осознаны нами, то вот с неосознанным правым полушарием – ситуация другая. Внутреннее сопротивление или, напротив, непонятная тяга к чему-то наших клиентов – это очень часто именно неязыковой «голос» правого полушария, у которого совершенно свой способ восприятия жизненных событий и другая система мер.

Это хорошо иллюстрирует ещё одно, по сути, психоаналитическое наблюдение М. Газзаниги: имя этого пациента с расщеплённым мозгом зашифровано как Р. S. Особенность этого случая состоит в том, что у P. S., как и у примерно 5 % людей, ведущее правое полушарие обладало пусть и небольшой, но всё-таки сохранившейся способностью к восприятию речи (не умело говорить, но могло писать).

Для того чтобы общаться с правым полушарием P. S., Майкл Газзанига придумал хитрую схему – он предлагал его левому полю зрения задания на карточках, а P. S. отвечал ему, собирая левой рукой ответ из букв американского «Эрудита» («Скрэббла»).

В результате множества исследований Газзанига смог выяснить, что ответы правого и левого полушарий P. S. неизменно отличались там, где дело касалось проявления чувств симпатии или антипатии: правое полушарие было в основном куда пессимистичнее в своих оценках. Но в одном случае оно повело себя странно… М. Газзанига спросил P. S.: «Чем вы хотите заниматься, когда окончите колледж?» Левое полушарие P. S. ответило: «Я хочу стать чертёжником», – а правое предательски честно написало буквами «Скрэббла» – «Автогонщиком».

То есть правое полушарие может быть в целом весьма и весьма оптимистичным (с учётом обстоятельств дела – какой из человека с рассечённым мозгом автогонщик?), если, конечно, в нём скрыто подавленное желание. Как выяснилось позже, P. S. с детства лелеял в себе эту мечту. На сознательном, левополушарном уровне P. S. смирился с тем, что автогонщиком ему, с его эпилепсией, уже не стать. Мечта, казалось бы, пошла прахом, но вот его правое полушарие не перестало мечтать.

Очевидно, что этот же механизм может, с определёнными оговорками, стать причиной внутриличностного конфликта: если левое, рациональное языковое полушарие принимает невозможность чего-либо желаемого, правое, как мы видим, вовсе не обязательно с этим соглашается, даже не ставя сознание в курс дела. Вполне возможно, что не просто так и левая рука М. Р. отталкивала мужа и отказывалась собираться в поездку.

С левым полушарием в психотерапии, конечно, куда проще – оно «говорливое» – что у него на уме, то и на языке (хотя оно, как мы видим, может и не осознавать реального положения дел, изобретая на ходу удобные версии событий и правдоподобные объяснения). Но с правым всё, как мы видим, куда сложнее – оно как собака из пословицы – всё понимает, а сказать не может. Поэтому выяснять природу его голоса нам приходится зачастую по косвенным признакам.

В частности, одно из важных открытий в этом направлении сделал ученик Александра Романовича Лурии, профессор Нью-Йоркского университета Элхонон Голдберг[90]. Согласно его исследованиям, наши полушария различаются не по типу обрабатываемого материала (вербальный/невербальный, аналитический/синтетический), а по отношению их к «эффекту новизны»:

⮞ правое полушарие активизируется при столкновении с новым, незнакомым материалом;

⮞ левое полушарие обрабатывает рутинные, знакомые задачи и, напротив, игнорирует всё необычное.

Э. Голдберг подтверждает эту теорию серией элегантных экспериментов. Например, выяснилось, что профессиональные музыканты обрабатывают музыку преимущественно левым полушарием, а люди без музыкального образования – правым[91]. Почему? Потому что для профессионала музыкальные структуры – это знакомый, рутинный материал, а для любителя – нечто новое и необычное.

В другом эксперименте исследователи показывали испытуемым фотографии знаменитостей и незнакомых людей. Правое полушарие лучше справлялось с обработкой изображений незнакомцев, а вот левое – с узнаванием знаменитостей[92].

Наконец, Алекс Мартин из Национального института психического здоровья продемонстрировал, как происходит передача функций от правого полушария к левому по мере привыкания к задаче. Когда испытуемым впервые показывали необычные изображения, активизировалось правое полушарие. Но уже через полчаса, когда эти изображения становились знакомыми, обработка смещалась в левое полушарие (рис. 37)[93].

Рис. 37. Слева расположено схематичное изображение активности правой (П) и левой (Л) префронтальной коры с преимущественной активностью справа в начале исследования, до привыкания. Справа – активность тех же отделов, но после снижения эффекта новизны, то есть после привыкания к задаче

Это объясняет парадокс, почему одна и та же функция у разных людей может быть локализована в разных полушариях. Всё зависит от степени знакомства с задачей: новичок использует правое полушарие, эксперт – левое. Это также подтверждается особенностью организации внутриполушарных нейронных связей: левое полушарие в этом отношении более структурно и монолитно, тогда как в правом мы видим скорее отдельные грозди нейронных связей (см. рис. 38).

Рис. 38. Схема связей, по Э. Голдбергу: А – в левом полушарии, где обнаруживается высокая степень связности в локальных нейронных сетях; Б – в правом полушарии с характерной для него «разорванностью» связей

Другой аспект межполушарной асимметрии был открыт выдающимся нейрофизиологом Ричардом Дэвидсоном из Университета Висконсина. Всё началось с того, что он в рамках ЭЭГ-исследований на пациентах, страдающих тяжёлой депрессией, практически случайно наткнулся на странную закономерность: у большинства из них наблюдалась сниженная активность левой лобной доли.

После этого Р. Дэвидсон развернул целую программу исследований «эмоциональной жизни» полушарий и установил, что они различаются не столько по типу эмоций, сколько по связанному с ними поведению:

⮞ левое полушарие связано с «поведением приближения» – движением к объекту, активным взаимодействием с ним;

⮞ правое полушарие, напротив, связано с «поведением избегания» – отстранением, отступлением, защитой[94].

Судя по всему, это различие имеет эволюционный смысл:

⮞ правое полушарие, чувствительное к новизне, естественным образом связано с осторожностью – ведь новое может быть опасным;

⮞ левое полушарие, ориентированное на знакомое и рутинное, связано с активным подходом – мы стремимся к тому, что нам известно и понятно.

Эта теория подтверждается и нейрохимически: в левом полушарии более выражены дофаминовые пути, связанные с ощущением удовольствия и предвкушением награды, тогда как в правом полушарии преобладают нор- адреналиновые пути, связанные с тревогой и реакцией «бей или беги».

Учитывая все эти различия, можно сказать, что правое и левое полушария представляют два разных способа осмысления реальности:

⮞ правое полушарие ориентировано на «хочу» – наши желания, эмоционально заряженные образы и негативные переживания;

⮞ левое полушарие ориентировано на «надо» – социальные нормы, рациональные соображения, усвоенные правила и т. п.

В здоровом мозге эти два подхода постоянно взаимодействуют через мозолистое тело, но никогда не достигают полного взаимопонимания. Это как два человека, говорящих на разных языках, – они могут обмениваться информацией, но никогда не смогут полностью понять друг друга. Оба наших полушария имеют дело с одними и теми же событиями, но воспринимают их совершенно по-разному – в силу своих функциональных особенностей: левополушарное диктует «надо» и «то, что надо», раз за разом натыкаясь на глухое сопротивление правополушарного «не хочу»…

Да, осознание требует вербализации – способности облечь информацию в слова, а с этим справляется только левое полушарие. В результате активность правого полушария влияет на наши чувства, интуицию, принятие решений, но эти влияния не могут быть напрямую осознаны. Это как если бы часть нашего мозга «думала» на языке, для которого в нашем сознании нет словаря.

Правое полушарие не перестаёт обрабатывать информацию, связанную с языком, – оно по-прежнему чувствительно к эмоциональному тону, контексту, метафорам. Но эта обработка происходит без участия сознания. Правое полушарие тонко чувствует эмоциональные нюансы общения, улавливает невербальные сигналы и «читает между строк», распознаёт обман и несоответствия между словами и поведением, использует метафоры и образное мышление, моментально схватывает контекст ситуации, обрабатывает пространственную информацию и ориентируется на местности, реагирует на новизну и потенциальные угрозы, связывает разрозненные элементы в единое целое.

Но всё это происходит «за кулисами» нашего сознания, хотя результаты этой правополушарной работы могут влиять на наши эмоции и решения, но мы не осознаём сам процесс этой обработки. Когда же левое полушарие пытается объяснить наше поведение, основанное на правополушарной активности, оно создаёт рационализации – правдоподобные, но зачастую совершенно неверные объяснения, как в случае с «лопатой для курятника» в эксперименте М. Газзаниги.

Для психолога и психотерапевта понимание межполушарной асимметрии имеет огромное практическое значение.

⮞ Во-первых, это объясняет, почему вербальные отчёты клиентов о причинах их эмоциональных реакций могут быть ненадёжными. Когда клиент говорит: «Я рассердился, потому что он меня не уважает», – это может быть просто рационализация левого полушария, тогда как истинная причина гнева в чём-то другом.

⮞ Во-вторых, это помогает понять феномен когнитивного диссонанса. Правое полушарие может регистрировать информацию, противоречащую нашим убеждениям, создавая ощущение дискомфорта, даже если левое полушарие (наше «сознательное я») отрицает наличие противоречия.

⮞ В-третьих, это объясняет парадокс «знания без осознания». Клиент может на каком-то уровне «знать» что-то важное о себе, но не иметь доступа к этому знанию на сознательном уровне. Эту информацию невозможно «вытянуть» прямыми вопросами, потому что она не закодирована в вербальной форме.

⮞ В-четвёртых, это проливает свет на эффективность некоторых психотерапевтических техник. Метафоры, истории, работа с образами, арт-терапия, телесно-ориентированные подходы – все они могут «обходить» левополушарного интерпретатора и обращаться напрямую к правому полушарию, где хранится эмоционально значимый опыт.

Наконец, это объясняет, почему некоторые психологические изменения происходят неосознанно и не могут быть точно объяснены клиентом. Настоящая трансформация часто происходит на правополушарном уровне, и сознание может лишь постфактум заметить, что что-то изменилось, но не понимать механизма этого изменения.

Таким образом, понимание функциональной асимметрии мозга даёт психотерапевту целый набор ключей для глубокого анализа.

⮞ Нам следует быть внимательными к невербальным сигналам клиента, которые могут отражать «мнение» правого полушария, отличное от вербальных деклараций левого[95].

⮞ Важно понимать неслучайность внутренней амбивалентности в решениях клиента и возможность наличия внутренних конфликтов, которые он сам не осознаёт и даже отрицает.

⮞ Имеет смысл обоснованно использовать в работе метафоры, образы, телесные и арт-терапевтические техники, поскольку они дают своего рода особый доступ к правополушарному опыту и его осознанию.

⮞ Кроме того, в ряде случаев нам необходимо относиться с долей здорового скепсиса к рациональным объяснениям клиента, помня, что «левополушарный интерпретатор» склонен искать и, главное, находить потерянное исключительно под фонарём сознания.

Наш мозг – не монолитная структура, а сложная, многоуровневая система, состоящая из различных подсистем, каждая из которых воспринимает и обрабатывает информацию по-своему. Межполушарная асимметрия – один из фундаментальных аспектов этой организации.

Правое и левое полушария – это два мира в одном разуме, две различные перспективы на одну и ту же реальность. Они могут взаимодействовать, но всегда будут противоречить друг другу. При этом значительная часть психической активности, происходящей в правом полушарии, никогда не осознаётся нами напрямую. Это не «бессознательное» в психоаналитическом смысле, а фундаментальная особенность организации нашего мозга и неосознаваемого кластера психической активности, влияющей на наши чувства, мысли и решения, оставаясь за пределами сознания.

Открытия, которые происходят в нейронауках, с очевидностью свидетельствует о том, что мы уже не можем опираться только на эмпирические наблюдения и классические теории психотерапии. На смену метафорическим моделям психики приходит глубокое понимание нейробиологических основ мышления, сознания и подсознательных процессов, а потому, несмотря на некоторую сложность этого материала для психологов, именно этот подход позволит нам сохранить свою эффективность и конкурентоспособность.

В этой главе мы рассмотрим ряд психобиологических процессов, лежащих в основе феноменов, с которыми мы ежедневно сталкиваемся в терапевтической работе. Как формируются и перестраиваются нейронные связи на протяжении жизни? Почему наши воспоминания скорее конструируются, чем хранятся? Каким образом в нашем мозге сосуществуют сознательные и подсознательные процессы? Ответы на эти вопросы напрямую влияют на то, как мы понимаем природу психологических проблем и выстраиваем стратегии их решения.

Особое внимание мы уделим концепции незавершённых гештальтов с точки зрения нейрофизиологии и тому, как взаимодействие различных нейронных сетей формирует наш внутренний опыт. Вы узнаете, почему некоторые психологические ситуации не находят своего разрешения годами, превращаясь в источник постоянного психологического напряжения и дискомфорта для клиентов.

Для практикующего психолога эти знания служат не просто теоретическим базисом, но и основой для разработки более точных и эффективных терапевтических подходов. Понимая, как работает мозг клиента на уровне нейронных сетей, мы можем целенаправленно создавать условия для глубинной трансформации проблемных паттернов и реструктуризации опыта.

Погружаясь в материал данной главы, вы обнаружите, что современная нейронаука не только не противоречит гуманистическим ценностям психотерапии, но и обогащает наше представление о человеческом потенциале, демонстрируя удивительную пластичность и способность нашего мозга к изменениям даже во взрослом возрасте.

Когда мы только появляемся на свет, в нашем мозге примерно в два раза больше нейронов, чем у взрослого человека. Однако связей между нейронами в мозге младенца – на порядки меньше, а процесс взросления мозга – это процесс отмирания нейронов, с одной стороны, и формирования связей между оставшимися («белого вещества» мозга) – с другой.

Первые пять лет жизни наш мозг в буквальном смысле переживает бум синаптического роста: молоденькие нейроны мозга хаотично связываются друг с другом мириадами связей – сцепляются, словно лианы в самых густых джунглях[96]. Это обеспечивает быстрый процесс научения, но, как показывают исследования французского нейробиолога из Коллеж де Франс Станисласа Деана, существенно увеличивает время обработки информации[97]. Так, префронтальная кора младенца реагирует на существенные изменения в стимульном материале до четырёх раз медленнее, чем кора взрослого.

Понятно, что медлительность в обработке информации – это риск с эволюционной точки зрения. Поэтому параллельно с образованием синапсов запускается и обратный процесс – синаптический прунинг, то есть частичное удаление, прореживание связей между нейронами. Связи, равно как и нервные клетки, которые не были задействованы или не получили внешней стимуляции – отмирают[98]. Те же нейроны и нейронные связи, что были вовлечены в решение актуальных для ребёнка задач – напротив, становятся плотнее и протягиваются на большие расстояния (рис. 39).

Рис. 39. Динамика роста нервных окончаний нейронов головного мозга человека в зависимости от возраста (это схематичное изображение – соответствующие исследования были проведены ещё в 50–60-х годах ХХ века)

Активно процесс строительства человеческого мозга идёт не только в раннем детстве, но и в относительно зрелом возрасте – до 25 лет [99]. Некоторые исследователи даже считают, что процесс может продолжаться и до 30–35 лет, поскольку важны не только определённые зоны мозга для воспроизводства конкретной функции (зрение, слух, внимание, речь, мышление и т. п.), но и их совместная работа.

Любой психический процесс вовлекает в свою деятельность множество областей мозга. Это вполне логично: когда мы смотрим, например, на пейзаж за окном (зрительная кора), мы видим определённые предметы – дома, машины, людей, деревья и небо. Но для их идентификации в этом – «понятийном» – качестве нам необходимо задействовать центры речи, которые знают соответствующие слова.

Сами же эти слова – не пустой звук, они имеют большие семантические поля, а поэтому вы тут же о чём-то ещё дополнительно начнёте думать, вспомните о каких-то своих социальных отношениях, обязательствах на ближайшие дни… По итогу окажется, что в этом, казалось бы, таком простом психическом акте – смотрения в окно – задействован чуть ли не весь наш мозг.

Интенсивность этой тотальной вовлечённости мозга в такое даже самое малое, казалось бы, действие может быть и не так велика. Однако число потревоженных «видом из окна» структур на самом деле огромно: нейронам, кортикальным колонкам, огромным группам кортикальных колонок и подкорковым образованиям необходимо сорганизоваться друг с другом в сложном ансамбле нашего внутреннего переживания.

Так что если наш мозг и в самом деле развивается до 25, а то и 30 лет, то это касается в первую очередь тех фундаментальных мозговых структур, которые обеспечивают единство и целостность функционирования нашего мозга.

В детском мозге связность обусловлена, прежде всего, анатомической близостью нейронов друг к другу, и лишь постепенно, с возрастом, происходит специализация и функциональное размежевание групп нейронов. Это размежевание вызвано тем, что отдельные группы нейронов в рамках одной анатомической области включаются в разные общемозговые нейронные сети и начинают больше зависеть от своих нейронных хабов, чем от своих собратьев по анатомическому месторасположению.

То есть в младенческом мозге клетки, допустим, зрительной зоны общаются преимущественно между собой, и нейроны слуховой коры – тоже шепчутся прежде всего друг с другом. Мозжечок также живёт своей жизнью, а нейроны лобной коры – своей. Эта трансформация связности от анатомической к функциональной лучше всего видна, как нетрудно догадаться, на примере лобных долей (см. рис. 40).

Конечно, связи между нейронами будут возникать, меняться, перестраиваться и после 25 лет. Ведь любое наше новое знание, навык, воспоминание – это не какой-то «святой дух», метающийся в пространстве пустой черепной коробки, а конкретные нейронные связи, функциональные нейронные комплексы.

Внешние факторы стимулируют возникновение новых связей: нейроны, пытаясь подстроиться под условия внешней среды, прорастают друг к другу отростками – подобно множеству единичных источников и ручьёв, которые сходятся во всё более объёмные структуры рек и озёр, продолжая вместе с тем свой путь с возвышенности к морю.

Рис. 40. Математическая модель постепенного, происходящего с возрастом процесса специализации отделов лобной доли головного мозга (сверху) и параллельного процесса интеграции различных частей мозга в структуру базовых нейронных сетей (снизу)[100]

С другой стороны, примерно к 30 годам мы накапливаем такое количество разнообразных натренированных «роботов» (нейронных образований) всех видов и мастей, что их оказывается достаточно для создания, по сути, любой необходимой нам программы переживаний и действий.

Даже при существенно «новом», как кажется, опыте мы уже не нуждаемся в формировании каких-то принципиально новых блоков в нашем мозге – любого нового сложного «робота» можно собрать из существующих «роботов» попроще. По сути, вся первая треть нашей жизни – это процесс наработки мозгом огромного количества разнообразных деталек огромного нейронного конструктора Lego.

В более зрелые годы этот джентльменский набор позволяет нам соорудить любой востребованный жизнью функциональный нейронный комплекс. Таким образом, во второй половине жизни с точки зрения «развития мозга» мы, в сущности, катимся под горку: даже те нейронные связи, что были нами когда-то созданы и сохранены, всё меньше нами используются, упрощаются, а постепенно и вовсе приходят в негодность.

Так или иначе, у нас есть самые разнообразные детали конструктора нейро-Lego, из которых можно под задачу собрать, по сути, любой нужный нам объект (в методологии мышления я говорю – «собрать интеллектуальный объект посложнее из интеллектуального объекта попроще»). Понятно, что постоянное взаимодействие нашего мозга с внешней средой – это очень важный фактор его структурирования: это постоянная обратная связь, которая тренирует и способствует развитию того, что необходимо для нашей эффективности в этой среде.

И уже сам по себе принцип «обратной связи» объясняет то, каким образом нашему мозгу удаётся из множества деталек его нейро-Lego собрать полезный, последовательный и логичный функционал – начиная с картин окружающего нас мира, заканчивания нашей удивительной способностью видеть невидимое, – например, математические отношения, являющиеся чистой абстракцией.

Причём этих «невидимостей» в нашем мозге куда больше, чем зримого:

⮞ наш мозг способен строить сложнейшие модели будущего, которого, понятное дело, ещё нет, и потому оно «невидимо»;

⮞ предсказывать вероятность тех или иных событий, учитывая множество, казалось бы, совершенно не связанных друг с другом фактов, контекстов и теоретических моделей;

⮞ он умудряется понимать, реконструировать внутреннее состояние другого человека или догадываться об отношениях между людьми, которых он едва знает, даже если никто не сообщает ему об этом;

⮞ наконец, у него получается строить сложные научные теории – эволюции, относительности, квантовой механики, хаоса и т. д. (понятно, что ни того, ни другого, ни третьего никто из учёных никогда не видел и руками не щупал, это абстракции).

Всё это – «невидимое» – есть порождение сложной сетевой структуры, которая и является корой головного мозга, но при этом существует не сама по себе, а в отношениях с другими отделами мозга.

Идея мозга как динамичного нейроконструктора несёт в себе мощный терапевтический посыл. Она опровергает фаталистические представления о неизменности характера или предопределённости судьбы. Наш мозг обладает удивительной пластичностью на протяжении всей жизни. Психотерапия – это процесс активной, целенаправленной перестройки нейронных связей: мы помогаем клиенту разобрать старые, дезадаптивные «конструкции» и собрать из имеющихся у него элементов опыта новые, более функциональные и способствующие благополучию.

Удивительная способность мозга формировать сложнейшие абстракции, строить модели будущего, понимать внутренний мир других людей и создавать научные теории – всё это результат организации нейронных связей в функциональные комплексы. А понимание мозга как своего рода нейронного конструктора Lego – это удобная и корректная модель, которая позволяет увидеть психотерапевтический процесс как пересборку и оптимизацию архитектуры его внутреннего мира.

Когда мы помогаем клиенту осознать деструктивные паттерны, предлагаем ему новые стратегии мышления или обеспечиваем корректирующий эмоциональный опыт – мы фактически способствуем реорганизации его нейроконструктора.

Однако, чтобы глубже понять, как работает этот нейро- конструктор в контексте психотерапии, нам необходимо разобраться с одним из самых загадочных аспектов функционирования мозга – с тем, как формируются, хранятся и извлекаются наши воспоминания. Ведь именно память является тем фундаментом, на котором строится вся психическая жизнь человека, включая самоидентичность, эмоциональный опыт и поведенческие паттерны.

С нейрофизиологической точки зрения память – это, конечно, очень странная и даже абстрактная штука. В конце концов, что такое любая связь нейрона с нейроном – если не память? Но как в таком случае понять, какие нейронные связи считать памятью, а какие – нет?

В самом деле, «память» – это слово из нашего с вами бытового языка, а не строгий научный термин. С научной точки зрения мы имеем множество различных феноменов, традиционно, хотя и не вполне корректно, объединённых под общим «брендом». С практической точки зрения нас интересуют, прежде всего, «воспоминания» – то, что человек помнит о своей жизни, но как эти воспоминания хранятся?

Начнём с того, как наши воспоминания воспроизводятся, а именно с феномена «рабочей памяти». «Рабочая память», если воспользоваться определением Нельсона Кована, – это «набор умственных процессов по удержанию лимитированного объёма информации во временно доступном состоянии для обеспечения когнитивной деятельности»[101].

То есть рабочая память – это что-то вроде облачного хранилища, в которое временно под конкретную задачу загружается информация, необходимая для принятия конкретного решения. И очевидно, что рабочая память откуда-то черпает информацию, которой она оперирует.

Соответственно, появился термин «долговременная память», хотя его и нельзя назвать удачным: во-первых, потому что он возник как противопоставление «кратковременной памяти», что, в общем-то, является очень поверхностной и формальной дефиницией; а во-вторых, потому что он вводит нас в заблуждение в отношении того, как вообще на самом деле работает механизм памяти.

Большинству из нас кажется, что у нас есть некий склад воспоминаний, которые мы извлекаем по мере надобности. Но это лишь иллюзия. Если бы наш мозг и в самом деле работал по принципу такого склада, куда всё записалось, как на киноплёнку, то нам бы на 70 лет жизни никакого мозга не хватило. Только на 3–5 лет, и то с трудом.

Нет, механика тут несколько другая. Мозг запоминает лишь какие-то основные моменты ситуации (информации) и обучает отдельную, вновь возникшую клетку гиппокампа (а там они в самом деле постоянно рождаются) быть пусковой кнопкой данного конкретного воспоминания[102].

Когда вам нужно что-то вспомнить, вы залезаете в свой гиппокамп, пользуясь им как поисковой строкой, и обнаруживаете там ту самую клетку, которая ответственна за знание о том, что вроде бы что-то такое вы должны помнить. Дальше эта клетка, буквально в логике интернет-поисковика, обращается к задним отделам вашего мозга – серверам, где хранятся данные. Там же формируется набор своего рода гиперссылок, которые содержат в себе информацию, связанную с отдельными фрагментами того воспоминания, которое вы пытаетесь поднять сейчас на поверхность своего сознания.

Эти гиперссылки – фрагменты самых разных воспоминаний. Наш мозг не считает нужным запоминать каждый случай вашего общения, например, с родителями, супругами или детьми. В этом нет никакого практического смысла – там, по сути, множество повторов, вариаций одних и тех же элементов. Поэтому мозг фиксирует только существенные, особенные, отличные от типичных моменты вашей жизни – те, что по какой-то причине вас эмоционально затронули.

В результате в заднем мозге формируется своего рода база данных, состоящая из отдельных пазлов ваших воспоминаний – уже упомянутых элементов конструктора нейро-Lego.

Все вы, должно быть, представляете, как выглядит банкнота в тысячу рублей. Но если я попрошу вас нарисовать эту банкноту или хотя бы схематично изобразить имеющиеся на ней визуальные элементы, вы испытаете сильное затруднение. А то, что у вас получится в результате, будет выглядеть как минимум забавно. Но если мы не являемся специалистом кассового обслуживания, то зачем нам помнить, что на банкноте и как изображено? Мы помним некий обобщённый образ, и этого вполне достаточно.

Так что где-то наши воспоминания – это просто иллюзия воспоминаний, а где-то – почти фантазии на тему. Поскольку же каждого из нас эмоционально трогают разные вещи, два участника одной и той же ссоры, например, или одного и того же романтического свидания вспоминают их совершенно по-разному. При желании из деталей нашего нейро-Lego можно собрать любую историю, о чём свидетельствуют наши сновидения, бред и галлюцинации пациентов, страдающих психозом, или, например, «откровения» тех, кто подвергся гипнозу с «регрессиями».

Так что своё прошлое мы не помним, а всякий раз конструируем заново. И содержание этого конструкта часто меняется в зависимости от актуальной ситуации, нашего возраста, внутреннего состояния и даже подвержено влиянию формулировок и контекста («вербальной рамки»), что было убедительно продемонстрировано в классических экспериментах Элизабет Лофтус по изучению ложных воспоминаний[103]. Её работы наглядно показывают, насколько пластична наша память и как легко под влиянием внешних подсказок или даже просто из-за того, как был задан вопрос, в ней могут возникать детали, которых не было в реальности.

Нам, конечно, трудно в это поверить, но наши воспоминания зачастую являются именно такой динамической реконструкцией, собранной «по случаю» из доступных на данный момент фрагментов, хранящихся в разных уголках мозга, причём подверженной искажениям как в процессе запоминания, так и хранения и тем более воспроизведения.

Проще говоря, история, которую, как нам кажется, мы «хорошо помним», на самом деле смонтирована из множества – схожих, похожих, обобщённых, отдалённо напоминающих – воспоминаний. Но как именно этот реконструированный (и потенциально изменённый) образ прошлого попадает в фокус нашего сознания?

Сам механизм вывода этого содержания на уровень осознанного переживания – того, как разрозненные активации нейронных сетей вдруг становятся целостным, субъективно переживаемым воспоминанием, – хорошо описывается моделью «глобального рабочего пространства» (ГРП).

В 1988 году специалист по теоретической нейробиологии Института нейронаук в Сан-Диего (Калифорния) Бернард Баарс публикует книгу «Когнитивная теория сознания»[104], в которой и формулирует первую версию этой теории. Она станет, как говорят в таких случаях, мейнстримом на долгие годы, будет разрабатываться и обновляться множеством замечательных исследований.

Суть этой теоретической модели состоит в том, что огромное количество наших ощущений – зрительных, слуховых, тактильных и т. д. – обрабатывается в различных отделах коры, и часть из этих ощущений так и останется локализованной и неосознанной, а другая их часть попадёт в область глобального рабочего пространства, где уже будет нами осознаваться (рис. 41).

Рис. 41. Общая схема глобального рабочего пространства, по Б. Баарсу, – множество ощущений (снизу) и пространство мозга, где часть из них нами осознаётся

Таким образом, глобальное рабочее пространство, по Б. Баарсу, – это огромная нейронная сеть, в которой обрабатываются ощущения (восприятия), собранные из различных локальных областей мозга, в результате чего и возникает сознание[105]. Важно понимать, что это именно принципиальная схема, модель, а на деле всё, конечно, сильно сложнее.

Например, информация о зрительных образах обрабатывается в теменных и височных долях не единым блоком, а по двум направлениям: в височной доле мозга выявляется сущность объекта – этот нейронный путь называют «Что?»; информация о том, где находится объект, обрабатывается в теменной коре – этот путь называют «Где?»[106]. При этом оба этих пути имеют свои проекции в лобной доле (рис. 42).

Рис. 42. Слева – дорзальный (верхний) и вентральный (нижний) пути обработки зрительного сигнала. Справа – проекции образа, сформированного по вентральному пути в ассоциативные зоны коры

Исследования С. Деана показали, что при предъявлении испытуемому слов или каких-то звуков у него активизируются области коры, которые отвечают за первичную обработку сигнала в соответствующих сенсорных областях (зрительной и слуховой). Однако если стимул предъявляется меньше чем 200 мс или если специальным образом его маскировать, то возникающее в этих сенсорных зонах возбуждение оказывается недостаточным, чтобы вызывать у нас их осознание (рис. 43)[107].

Рис. 43. Активизация центров коры головного мозга при предъявлении осознаваемого (слева) и неосознаваемого (справа) стимулов

Если же стимул всё-таки достаточный, чтобы мы заметили его на сознательном уровне, включаются две рекурсивные петли (рис. 44)[108]:

⮞ первая захватывает пути «Что?» и «Где?», а информация о стимуле доходит не только до ассоциативных зон в теменной и височной коре, но и возвращается обратно – в сенсорную кору (то есть случившаяся в ассоциативных зонах идентификация объекта начинает в каком-то смысле диктовать сенсорным зонам, что они должны видеть или слышать);

⮞ со второй рекурсивной петлёй ещё интереснее – фронтальная кора, получившая информацию о том, что воспринимает сенсорная, отправляет назад информацию о том, что она по поводу этого объекта, так сказать, «думает» (эта информация поступает в зоны ассоциативной коры, влияя таким образом на формируемый в ней результат, что очевидным образом также определяет качество того, что мы воспринимаем).

Рис. 44. Слева – схема анализа мозгом сублиминального (подпорогового) анализа сигнала с недостаточным для его осознания мощностью. Справа – схема путей распространения информации при анализе им сигнала, достигающего уровня осознания

Иными словами, информация об объекте, с которым мы имеем дело, стекается своеобразными ручейками в ассоциативные области как из различных сенсорных областей (то есть от задних отделов к передним), так и из префронтальной коры (теперь уже – от передних отделов к задним).

С. Деан показывает, как полученная нами информация приобретает достаточный вес, чтобы обеспечить формирование «самоподдерживающейся, реверберирующей, временной, метастабильной и распределённой» нейронной сети. И именно этот процесс обеспечивает сознательную психическую деятельность (рис. 45).

Рис. 45. Схематическое изображение нейронной сети глобального рабочего пространства, по С. Деану, М. Кергсбергу и Ж.-П. Шанжё

Для психотерапевта понимание реконструктивной природы памяти и механизмов её осознания через ГРП имеет достаточно важное значение. Мы работаем не с архивными записями прошлого, а с живым, динамичным процессом конструирования истории клиента в настоящем. Помогая клиенту в безопасной терапевтической обстановке обратиться к болезненным воспоминаниям, реинтерпретировать их, связать с новыми смыслами и ресурсами, мы буквально участвуем в перезаписи этих воспоминаний на нейронном уровне, изменяя их эмоциональный заряд и влияние на текущую жизнь.

Таким образом, «задний мозг» (или ассоциативные зоны теменной коры) формируют в нас модель реальности, основываясь на прошлых своих знаниях, а «передний мозг» (или ассоциативные зоны лобной коры) формирует в соответствии с теми задачами и программами, которые обусловлены представлением о будущем, план действий.

То, что мы считаем «памятью», оказывается сложнейшим динамическим процессом, где психологическая реальность конструируется заново при каждом обращении к ней. По тем же принципам, что и обработка зрительного образа, работает и наша дефолт-система мозга – невидимый труженик нашего подсознания.

На подпороговых уровнях ДСМ непрерывно обрабатывает колоссальное количество связей между нашими представлениями, внутренними предчувствиями, неартикулированными смыслами и подсознательными установками. Когда же эта многомерная внутренняя работа облекается в слова, происходит своеобразное «схлопывание» – сложнейшая картина редуцируется до высказывания, которое доступно сознанию и может быть выражено вербально.

Однако за этим высказыванием продолжает существовать огромный невидимый мир порождаемых и реконструируемых воспоминаний, которые продолжают влиять на психологическое состояние человека, даже когда сам человек не имеет к ним сознательного доступа.

Для психотерапевта критически важно понимать, что работа с клиентом происходит не только на уровне осознанных формулировок и вербализованных проблем, но и на уровне этой невидимой, насыщенной смыслами подсознательной реальности.

Когда клиент говорит: «Я злюсь на своего партнёра», – за этим простым высказыванием может скрываться сложнейшая констелляция воспоминаний, ожиданий, страхов и потребностей, лишь малая часть которых доступна осознанию. Психотерапевтический процесс в этом смысле представляет собой искусство навигации между осознанными формулировками и их богатым подсознательным наполнением.

Но как именно происходит это таинственное движение от подсознательного к осознанному? Каким образом мы обретаем доступ к собственным переживаниям и что влияет на этот процесс? Вот почему нам нужно понять ту сложную механику взаимодействия базовых нейронных сетей, которая обеспечивает процесс осознавания наших внутренних состояний.

Благодаря этому мы увидим, как маятник внимания, колеблющийся между прошлым и будущим, создаёт ту непрерывную психическую реальность, которую мы называем собственным «я».

Примечательно, что центральная исполнительная сеть (отвечающая за сознание) и дефолт-система мозга (отвечающая за подсознательную работу), делят между собой лобные и теменные доли:

⮞ в ЦИС входят дорсолатеральная префронтальная кора и задняя теменная доля в районе интрапариетальной борозды;

⮞ в ДСМ – дорсомедиальная префронтальная кора и вентральная префронтальная кора, а теменная доля – в районе приклинья и угловой извилины.

Посмотрите, как они замечательно дополняют друг друга в указанных зонах, если мысленно их совместить (рис. 46).

Рис. 46. Слева – ЦИС в момент максимальной внешней когнитивной нагрузки, справа – ДСМ, наоборот, при невысокой внешней когнитивной нагрузке (испытуемый находится в состоянии «блуждания»), то есть обе – в пределе своих активностей[109]

Иными словами, у нас с вами не одна, а две лобно- теменные сети:

⮞ ЦИС, которая отвечает за рабочую память, активизирует семантическую и эпизодическую память, позволяет сохранять устойчивое и направленное внимание, обеспечивать временную интеграцию;

⮞ ДСМ, которая отвечает за создание эффекта самоощущения и социальную функцию, построение модели внутреннего мира другого человека, а также включается, когда нам предстоит сложный выбор между двумя почти равновероятными исходами[110].

Таким образом, центральная исполнительная сеть реагирует на поступающие извне задачи, а дефолт-система – реагирует на нашу внутреннюю динамику (поэтому иногда в научной литературе её также называют «сетью внутренней значимости»).

Представьте себе мозг, находящийся в сосредоточенном состоянии, когда вы решаете какую-то нетривиальную задачу – допустим, вы обзавелись новым жильём и вам надо проработать план его использования, как расставить имеющуюся мебель, что докупить и т. д. Перед вашим мысленным взором планы квадратных метров, и ваш подвижный интеллект начинает играться с соответствующими образами…

Вы представляете, как предметы мебели и интерьера будут выглядеть на тех или иных местах, насколько это удобно, красиво и функционально, какой вид из окна, насколько то или иное место хорошо освещено, куда вы уберёте сезонные вещи (от тёплых курток до роликовых коньков) и т. д.

Ваша центральная исполнительная сеть в лобной коре создаёт мысленный образ новой квартиры, пользуясь информацией, которая спрятана в ваших теменных долях, – в конце концов, это не первая ваша квартира, да и какие-никакие знания о расстановке мебели и её использовании у вас имеются.

Итак, лобные доли, воспользовавшись пазлами информации, хранящимися в вашей теменной доле, нарисовали картинку – то, как будет выглядеть ваша новая квартира, когда вы её обустроите, – и рекурсируют этот образ назад – в теменную долю. Теменная кора видит это и реагирует своим, актуализированным на данный момент содержанием – вам вдруг «вспоминается» что-то, что вы не учли прежде, – и рекурсирует поправленный вариант обратно. Теперь уже лобным долям предстоит понять, как им с учётом этих – новых (не учтённых прежде) – вводных изменить свою первоначальную сборку.

Возникает новое отражение: что-то префронтальная кора перекомпонует, изменит, докрутит и отошлёт обратно – в теменную кору, – и происходит очередной переход хода. И так этот процесс продолжается снова и снова, вперёд, потом обратно, до тех пор, пока, наконец, между лобными долями с одной стороны и теменными с другой не будет достигнуто своего рода равновесие, некий паритет (рис. 47).

Рис. 47. Схема движения информации в мозге

Колебания маятника обмена информации – от передней части к задней (от сознания к подсознанию) и от задней части к передней (от подсознания в сознание) – понемногу идут на убыль. Постепенно префронтальная и теменная кора – каждая со своей стороны – удовлетворяются полученным результатом – сборкой, сделанной лобной корой, из пазлов, хранящихся в теменной коре.

Решая любой вопрос, наш мозг с необходимостью будет работать по этой схеме:

⮞ собирать и интегрировать в лобных долях информацию, хранящуюся по актуальному вопросу в теменных долях;

⮞ затем сверяться с тем, насколько эта сборка соответствует актуализированной информации в теменных долях;

⮞ снова пересобирать своё представление с учётом результатов этого сопоставления и новых воспоминаний, а затем снова сверяться.

Делаем ли мы всё это «сами»? Конечно, нет, это лишь игра отражений, благодаря которой наше прошлое (теменные доли, дефолт-система) пересобирается в интересах будущего (лобные доли, центральная исполнительная сеть). А начало этому процессу создаёт своего рода «когнитивный диссонанс», когда то, что мы осознаём в данный момент, почему-то не согласуется с тем, что содержит в себе наша «память».

Центральная исполнительная сеть («сознательная» лобно-теменная петля) решает, в сущности, прагматичную задачу – есть множество вводных, все их надо учесть, чтобы получить желаемый результат. А вот дефолт-система («подсознательная» лобно-теменная петля), которая, прежде всего, заточена на социальные отношения, привлекает на нашу «внутреннюю сцену» образы других людей, которые несут с собой информацию и обстоятельства, значимые для данной задачи.

В нашем примере с планировкой квартиры такими «всплывшими» в памяти образами людей будут другие её потенциальные жильцы. Но мы также подумаем и о тех своих друзьях, знакомых, родственниках, которые оценят нашу квартиру, когда окажутся в гостях. Так что гиппокамп и примыкающая к нему задняя поясная извилина (также входящая в ДСМ) актуализируют и этих персонажей. Конечно, у всех у них найдётся, что сказать по поводу нашего нового жилища, а их мнение нашему мозгу не безразлично, ведь с каждым из этих людей у нас есть какая-то эмоциональная связь.

Теперь в вашей голове уже не только квартира и пазлы опыта, связанного с местами, где вы когда-то жили (или к которым когда-то примерялись), а целый гомон голосов из заинтересованной публики, то есть опять-таки наш прошлый опыт. По сути, наша озадаченность «будит» в теменной коре образы наших близких, потом друзей и знакомых, а может быть, и вовсе каких-то посторонних людей, чьи реплики о жилье когда-то почему-то запали вам в теменную долю.

Лобная кора пытается сопрячь действительность, опыт, этот гомон голосов, а ещё, включая, но не ограничиваясь, «любимые цвета», «приятные на ощупь обои», «чтобы было как в журнале», «деньги на переезд», «брать или не брать кредит на ремонт», «прораб» и т. д.

Посмотрите на сложность устройства лобной коры, чтобы хотя бы в общих чертах представить себе потенциальный объём, так сказать, вводных, которые она учитывает и с которыми она имеет дело (рис. 48).

Рис. 48. Анатомическое расположение различных подотделов лобной коры

⮞ Левая дорсолатеральная префронтальная кора (dlPFC), входящая в ЦИС, обеспечивает поиск по так называемой семантической памяти.

⮞ Аналогичная область справа создаёт устойчивое внимание на задаче. Обе они вместе предоставляют, так сказать, облачное хранилище для рабочей памяти и временной интеграции.

⮞ Дорсомедиальная префронтальная кора (dmPFC), относящаяся к ДСМ, обеспечивает понимание социальных отношений и взаимосвязей.

⮞ Орбитальная лобная кора (OFC) – в ней буквально физически находятся образы людей, с которыми вы регулярно общаетесь[111].

⮞ Вентромедиальная префронтальная кора (vmPFC), которая ближе всех примыкает к миндалине, отвечает за то, чтобы мы находились в эмоциональном тонусе и переживали, чтобы всё у нас получилось и все участники внутренней дискуссии были довольны.

⮞ Передняя поясная извилина (ACC) – то место, где встречаются наши представления о себе и других людях с подсознательными переживаниями и бессознательным лимбической системы.

При этом если мы учтём, что всем этим областям лобной коры соответствуют определённые области теменной коры, то мы получим и вовсе сложнейшую структуру внутреннего ментального пространства. В исследовании Дерека Ни из Государственного университета Флориды эти сопряжённые области лобных и теменных долей определяются как области временного, контекстуального и сенсомоторного контроля (рис. 49)[112].

Рис. 49. Схематичное представление лобных и теменных областей временного, контекстного и сенсомоторного контроля, а также их объединение (на нижнем изображении)

Посмотрите, как эти зоны «зеркального отображения градиентов управления» префронтальной и париетальной коры выстраиваются в ряд:

⮞ самые важные функции с точки зрения выживания особи (чувствительность и моторика) «отражения» находятся буквально друг напротив друга через центральную борозду;

⮞ крайне важный, но не столь первоочередный функционал, «более абстрактный», как о нём пишет Д. Ни (ориентация в ситуации), идёт следом, эти зоны находятся уже на большем отдалении друг от друга;

⮞ временной контроль – соотнесение планов с актуальной ситуацией – на максимальном удалении друг от друга в этих «лобно-теменных петлях».

Впрочем, на этом интересное не заканчивается, потому что дело, как оказалось, не только в том, где именно находятся центры этих функций, а в том, как они ведут себя во времени. Выяснилось, что более простые формы контроля поведения – сенсомоторные реакции – действуют максимально быстро, а те, что предполагают более сложную аналитическую деятельность, – позже.

Но самое главное, что этот тип – более абстрактного – контроля и включался, когда нужно было представлять будущее (рис. 50).

Рис. 50. Возбуждение префронтальных областей характерно для будущего поведения и по мере смещения к центру всё более связано с настоящим моментом, а в задней (париетальной) коре происходит обратное движение: совсем сзади – прошлое, максимально близко к центру – настоящее

Таким образом, если несколько упростить формулу «движения времени» на предыдущем рисунке, то можно говорить о своего рода единой временнóй оси внутри мозга, которая очень схематично представлена на рисунке 51.

Рис. 51. Схематичное представление прошлого и будущего в мозговых структурах

Мы с вами вроде бы живём в настоящем моменте, но сам этот «настоящий момент» является плодом наших прошлых знаний, адаптированных под воображаемое будущее, созданное нашим мозгом. Но и это «будущее» возникает в префронтальной коре не просто так, а потому что у нас есть прошлое, которое проступает перед нами через настоящее.

То есть, конечно, мы вроде бы можем говорить о линейности времени, но если мы говорим о времени в мозге, то тут всё сложнее:

⮞ будущее – это спроецированное вперёд прошлое;

⮞ прошлое – то, что определяется настоящим;

⮞ настоящее – это столкновение таких «будущего» и «прошлого».

Так что «воспоминания», с которыми мы имеем дело в процессе психотерапии, являются не столько действительной интерпретацией прошлого, сколько динамическим объектом, который меняется по мере того, как мы продвигаемся в рамках психотерапевтического процесса.

С одной стороны, это понимание чрезвычайно важно для психотерапевтической диагностики, с другой же – определяет то, как мы выстраиваем процесс реконструкции жизненной ситуации нашего клиента, которая побудила его обратиться за помощью, и где нам искать ресурс для её преображения, чтобы он мог в последующем опираться не просто на абстрактные психотерапевтические установки, а на своё собственное внутреннее понимание своей ситуации и жизненных целей.

Стимулирование этого маятникового движения информационных потоков между теменными и лобными долями составляет сущность психотерапевтического процесса. Таким образом мы помогаем клиенту создавать из элементов нейро-Lego его прошлого новую версию настоящего и будущего.

Когда клиент приходит к нам с ощущением тупика, застревания или неразрешимого конфликта, нейрофизиологически это часто означает нарушение естественного ритма между его лобно-теменными петлями – дефолт- система продолжает удерживать в себе прежние, часто болезненные или ограничивающие конструкции опыта, не давая префронтальной коре создать новые адаптивные модели будущего.

Наша же задача – так пересобрать опыт клиента, чтобы задействовать те ресурсные элементы его «прошлого», которые могут стать основой для его нового «будущего». Мы должны помочь клиенту увидеть своё прошлое не как историю ограничений и травм, а как источник силы и возможностей, чтобы сформировать новое, адаптивное восприятие «настоящего».

И уже из этого преображённого в процессе психотерапии субъективного «настоящего» естественным образом возникает тот образ «будущего», который клиент ощутит как ценный и значимый. Причём это не просто когнитивная реструктуризация – это нейробиологическая перестройка взаимодействия между системами мозга, ответственными за наше ощущение себя во времени жизни.

Когда мы работаем с травматическими воспоминаниями, неадаптивными убеждениями или ограничивающими паттернами, мы фактически помогаем клиенту заново настроить этот маятник, восстановить здоровый ритм обмена между «прошлым» и «будущим» через «настоящее». Это создаёт основу для глубинной мобилизации психологических и нейрофизиологических ресурсов, необходимых для движения к новой, более гармоничной жизни.

Но как именно функционирует наше подсознание в этом процессе? Каким образом дефолт-система мозга, когда мы к ней не обращаемся напрямую, продолжает работу по интеграции нашего опыта? Чтобы лучше понять эти механизмы, перейдём к рассмотрению подсознательных процессов не как чего-то статичного, а как динамичного потока нейронной активности, формирующего основу нашего внутреннего мира.

О чём же мы думаем, когда «ничего не думаем»? Как показал Маркус Рейчел, описавший теорию базовых нейронных сетей, в дефолт-систему мозга входят области, которые отвечают за наши отношения с другими людьми, а это огромный набор областей – медиальная префронтальная кора, передняя поясная извилина, задняя поясная кора, предклинье и угловая извилина (рис. 52).

Рис. 52. Основные нейронные связи, образующие ДСМ, выявленные с помощью МРТ-трактографии

То есть на подсознательном уровне мы обычно думаем о чём-то социальном: возможно, мы вспоминаем тех, кому что-то пообещали, или продумываем, что нам нужно кому-то сказать, мы переживаем свои отношения с теми, на кого мы обижены, или мечтаем о ком-то, кто нам нравится.

Проще говоря, мы пускаемся в блуждание по внутреннему миру, который полон других людей и наших отношений с ними. Именно поэтому нам и трудно понять, о чём именно мы думаем в такие моменты – мы скорее пребываем в воображаемых социальных ситуациях, а что о них скажешь? Наши переживания просто текут одно за другим, мы переходим с осмысления одной социальной ситуации к другой – что-то вроде подсознательного сна наяву.

Есть, как мы уже говорили, ещё две другие базовые нейронные сети:

⮞ «центральная нейронная сеть» отвечает за направленное внимание, переработку информации, сознательную и целенаправленную деятельность для решения тех или иных задач;

⮞ «сеть выявления значимости» отвечает за активное вовлечение нас в процессы, происходящие вокруг нас, выявляет в окружающей среде то, что нам по каким-то нашим внутренним причинам важно.

Сложная динамика этих сетей и создаёт весь объём той нашей психической деятельности в коре головного мозга, который мы в принципе способны так или иначе осознать[113]. При этом благодаря исследованиям Эшли Чен мы знаем, что ДСМ и ЦИС работают в противофазе. Это значит буквально следующее:

⮞ когда вы задумываетесь «ни о чём», то есть находитесь в состоянии блуждания, активизируется – ДСМ, а активность двух других – СВЗ и ЦИС – подавляется;

⮞ когда вы сознательно и целенаправленно усваиваете какую-то информацию из внешнего источника или, например, сознательно пытаетесь решить какую-то нехитрую задачу, активизируется ЦИС в ущерб, понятно, двум другим;

⮞ когда вам нужно сориентироваться в ситуации – понять, что происходит, что нужно сделать, на что обратить внимание, – или же вы просто медитируете, вами руководит СВЗ, а две другие ждут своей очереди[114].

Однако у наших эволюционных предков эти системы не так дифференцированы, как у человека. И дело тут прежде всего в языке, который по-разному работает в трёх наших базовых нейронных сетях. Нас с детства приучали всё называть, поэтому мы быстро перешли от непосредственного восприятия к игре слов. Зачем, спрашивается, вглядываться в окружающую действительность, если можно на всё повесить ярлык – и ты уже знаешь, как тебе быть?

Из-за языковых игр изменилось и наше познание: там, где мы раньше искали взаимосвязи между элементами ситуации, теперь мы ищем объяснение в своих собственных языковых конструкциях – мнениях и представлениях, которыми всё себе объясняем. Проще говоря, наше языковое сознание плотно обустроилось в центральной исполнительной сети, а вот дефолт-система стала работать на подсознательном уровне.

С помощью дефолт-системы мы смотрим не столько на сами вещи, сколько на отношения между ними, а отношения просто так словами не обозначишь. Можно, конечно, сказать, например, что «противоположности притягиваются», «в сумме получается» и «меня раздражает его отношение ко мне», – но называя таким образом что-то, мы уже не думаем об этом, мы лишь оперируем соответствующими знаками уже в рамках центральной исполнительной сети.

После того как мы что-то обозначили словом, нам уже «всё понятно»: можно начать экономить на работе мозга и действовать на автопилоте, по заготовленным уже шаблонам. Но ДСМ отчаянно сопротивляется словам: интеллектуальные объекты (например, образы других людей), которые в ней живут, значительно сложнее, чем какой-то конкретный предмет. Назвать такой образ можно, но само по себе это слово ничего не скажет, не даст нам инструкции.

Других людей мы называем именами собственными – Вася, Петя, Маша и т. д. Но о чём эти слова вам говорят? Ни о чём. Они хороши для того, чтобы человека окликнуть, но не для того, чтобы его понять. Чтобы упростить себе задачу «понимания» других людей, мы применяем слова-шаблоны общего свой ства: например, мы используем термины – «девушка», «еврей», «программист», «звезда», «холерик», «друг», «обычный парень» и т. д.

Наверное, не надо объяснять, что всех этих «штук» в природе не существует. Нет такой вещи, как, например, «старость», «кавказская национальность» или «интеллигентность». Всё это характеристики, то есть, по сути, оценочные суждения. На самом деле есть конкретные люди определённого возраста с какими-то внешними особенностями, которые как-то себя ведут, чем-то занимаются.

Мы же используем шаблоны и клише, чтобы сделать другого человека «более понятным», и говорим: «Вася – интеллигентный кавказский старик». И вроде бы нам сразу всё с «Васей» понятно: мы приписали человеку множество свой ств, которые характеризуют, как нам кажется, всех стариков, всех кавказцев, всех интеллигентов, а ещё «старых интеллигентов», «интеллигентов с Кавказа» и «кавказских стариков»… Картинка в нашей голове словно по мановению волшебной палочки сложилась.

Пользуясь подобными абстракциями, мы можем достигать эффекта «понимания» на сознательном уровне. Но вот наша дефолт-система оказывается в некоторой растерянности: она пытается фиксировать фактическое поведение человека, а оно, конечно, не вписывается в выдуманный обобщённый образ «интеллигентного кавказского старика» (таковых в природе не бывает, бывают конкретные Васи и Пети со всей их неоднозначностью).

Когда дефолт-система всё-таки забирает нас в свои «блуждания», мы словно бы смотримся в самих себя, и время от времени нас посещают своего рода «инсайты» – мы вдруг что-то предельно ясно осознаём, у нас появляется некое новое видение, прозрение. Подобно Архимеду, мы вскрикиваем – «Эврика!»

Полагаю, вы не раз сталкивались с популярными изданиями «Думай как…», а дальше Леонардо да Винчи, Альберт Эйнштейн и даже никогда не существовавший Шерлок Холмс. Но в чём на самом деле состоит секрет гениального мышления?

Все вы, наверное, слышали о «гипотезе Пуанкаре», которую доказал Григорий Перельман. Анри Пуанкаре был по-настоящему выдающимся учёным и мыслителем. Неслучайно до сих пор не умолкают споры о том, кто является подлинным автором теории относительности – Пуанкаре или всё-таки Эйнштейн.

К счастью, для нас – практикующих психологов – Анри Пуанкаре оставил весьма подробное описание того, как работал его гениальный мозг, в статье «Математическое творчество»[115]. И конечно, дело тут не только в математике, а современные нейрофизиологические исследования с определённостью доказывают, что А. Пуанкаре был в своих основных предположениях о работе мозга и мышления абсолютно прав.

В этой статье он говорит, что его мышление разворачивается как бы на двух уровнях – «я-сознательного» и «я-бессознательного». И именно последнее – «бессознательное я», – по его мнению, имеет ключевую роль в математическом творчестве (ну и не в нём одном, разумеется), что, на первый взгляд, кажется чем-то абсурдным – речь ведь идёт не о какой-то художественной литературе, а о точной науке. Но А. Пуанкаре приводит множество аргументов, которые доказывают его правоту.

В частности, он подробно рассказывает о процессе создания работы по автоморфным функциям (создание этой теории является одним из крупнейших его научных открытий). Две недели он безуспешно бился над этой проблемой – садился за стол, исследовал большое число различных комбинаций, но так и не мог прийти к нужному решению.

Однажды, после почти бессонной ночи, он, наконец, осуществил первый прорыв. «Идеи теснились, – пишет А. Пуанкаре, – я чувствовал, как они сталкиваются, пока две из них не соединились, чтобы образовать устойчивую комбинацию». Впрочем, это была лишь небольшая часть задачи. Нужно было что-то ещё, нечто большее, но А. Пуанкаре не понимал, как продвинуться дальше. И как раз в этот момент отправился со своими знакомыми на запланированную загодя геологическую экскурсию.

Путешествие, как вспоминает А. Пуанкаре, заставило его переключиться и не думать о расчётах, над которыми он так настойчиво бился две предшествующие недели. И вот уже на обратном пути, когда он садился в омнибус и встал на подножку… Внезапное озарение! Из-за необходимости продолжать разговор с попутчиками А. Пуанкаре не смог в тот же момент ни записать, ни продумать своё открытие до конца, но у него возникло совершенно ясное ощущение, что правильный ответ наконец найден.

Впоследствии А. Пуанкаре проделал большой объём работы – осуществил дополнительные расчёты и сформулировал доказательство. Но это была уже техническая часть вопроса, а главное случилось – там, на той горной тропе, когда великий математик, казалось, и не вспоминал о проблеме, которую вместе с тем продолжал решать его мозг.

Фокус в том, что думать сознательно ему было и не нужно – его мозг уже был в достаточной степени озадачен соответствующим вопросом. Его мозг продолжал работать над задачей, а решил её именно в тот момент, когда сам А. Пуанкаре меньше всего думал о ней сознательно. В этом, судя по всему, нет никакого чуда – об этом феномене знали многие выдающиеся умы. Помните знаменитую историю про периодическую таблицу элементов, которая якобы приснилась Дмитрию Ивановичу Менделееву? Так ли это было на самом деле, мы не знаем, но с точки зрения нейрофизиологии это вполне возможно.

Совершенно другой пример – Пётр Первый, создавший, по сути, государственность Российской империи.

Известно, что он держал рядом со своей кроватью бумагу и карандаш, чтобы, проснувшись ночью с идеей новой реформы или указа, тут же её и записать. Кому угодно великое научное открытие, конечно, не приснится, но в любом случае проникновение в суть вещей совершает не сознание, а наш мозг – на подсознательном уровне.

Подобно тому как мозг Анри Пуанкаре в фоновом режиме дефолт-системы искал новую математическую структуру, мозг нашего клиента в процессе терапии ищет с нашей помощью новую, более адаптивную структуру для своего жизненного опыта, способную разрешить внутренний конфликт или завершить «незавершённый гештальт». Если мозг уже озадачен и занят какой-то задачей, не так важно, на что направлено сознание – дремлет или наслаждается видами во время горной прогулки, – он продолжает свои расчёты и может найти нужное решение.

Психотерапевтический инсайт, таким образом, как и научный, является результатом этой глубинной работы дефолт- системы мозга. Затем, разумеется, наше сознание присвоит себе решение нашего подсознания, но сейчас важно другое – Анри Пуанкаре удалось сформулировать саму механику отношений между сознательным и подсознанием, которое он, уточню, в этой работе называет «бессознательным».

По сути, эффект «инсайта», так ярко описанный выдающимся французским математиком и знакомый, конечно, многим из нас по собственному опыту, представляет собой не просто интересный психологический феномен, но и ключевой механизм психотерапевтических изменений. Осознав нейрофизиологическую основу этого процесса, мы приходим к пониманию, что психотерапевтическая сессия – это, по существу, искусство создания конструктивной, преображающей «озадаченности» у клиента. Мы целенаправленно формируем условия, при которых центральная исполнительная сеть буквально заставляет дефолт-систему мозга перестроиться и решить задачу, которая не поддаётся прямому логическому анализу.

Когда мы задаём клиенту вопросы, которые заставляют его взглянуть на привычную ситуацию под новым углом, когда предлагаем метафоры, которые переосмысливают его опыт, когда создаём эмоционально насыщенный терапевтический контекст – мы фактически программируем его мозг на поиск нестандартных решений. Мы как бы говорим центральной исполнительной сети: «С имеющимися у тебя шаблонами и убеждениями эту задачу не решить, обратись к более глубоким слоям опыта». И тогда дефолт-система начинает свою невидимую, но интенсивную работу по пересборке элементов внутреннего опыта клиента.

Именно поэтому часто самые значимые озарения и изменения происходят не прямо в кабинете терапевта, а позже – в моменты расслабленного «блуждания ума», когда дефолт-система получает возможность завершить свою работу без сознательного контроля. И психотерапевт, понимающий эту динамику, не пытается навязать клиенту готовое решение, а создаёт условия для того, чтобы его мозг смог произвести необходимую трансформацию, найти тот уникальный внутренний ресурс, который поможет сформировать новое понимание себя и своей жизни.

Значимость этого процесса для успешной психотерапии трудно переоценить – именно моменты инсайта становятся точками кристаллизации нового опыта, создают мощное эмоциональное подкрепление и формируют новые нейронные связи. Понимание же того, как работают базовые нейронные сети и как они взаимодействуют в моменты озарения, даёт нам ключ к более глубокому трансформационному потенциалу психотерапии. И чтобы ещё лучше понять эту динамику, рассмотрим, как эти системы мозга образуют целостный гештальт нашей психической деятельности.

Анализируя процесс, благодаря которому наш мозг создаёт эффект «инсайта», мы видим, что эта логика попеременной работы базовых нейронных сетей вполне универсальна для всех ситуаций и решений, которые производит наш мозг:

⮞ СВЗ помогает нам выявить актуальную задачу;

⮞ далее она запрашивает две другие сети – ДСМ и ЦИС – на предмет информации и решений, которые они могут предложить;

⮞ если действие не требует специальной интеллектуальной проработки, то задачу принимается решать ЦИС, подавляя активность ДСМ;

⮞ если задача нетривиальная, то ЦИС оценивает её в качестве таковой и передаёт задачу в ДСМ – мол, тут надо покумекать, пораскинуть мозгами, сразу не разберёшься;

⮞ ДСМ требуется время, чтобы загрузить из закромов своей «памяти» необходимую информацию и просчитать её;

⮞ именно в этот момент мы часто «осознаём», что времени на этот анализ у нас нет, и откладываем задачу, фактически перепоручая её нашей ДСМ.

Так в нашей дефолт-системе и накапливаются своего рода «долги», которые превращаются затем в мучительную «умственную жвачку»: мы не додумали сложную мысль до конца – не реконструировали ситуацию настолько, чтобы увидеть решение и передать его центральной исполнительной сети в реализацию, и вот повисают хвосты. Именно эти «хвосты» Фредерик Перлз и назвал «незавершённым гештальтом», или «незавершённой ситуацией»[116].

То есть классическое для психотерапии понятие «незавершённого гештальта» имеет внятное нейрофизиологическое объяснение в самой логике отношений наших базовых нейронных сетей:

⮞ СВЗ сигнализирует о важной, но неудовлетворённой потребности или нерешённой задаче;

⮞ ДСМ активируется для поиска решения, перебирая релевантный опыт и моделируя сценарии;

⮞ ЦИС не может «закрыть» задачу из-за отсутствия удовлетворительного решения («инсайта»);

⮞ гештальт остаётся «открытым», постоянно «подсвечиваемым» СВЗ и потребляющим ресурсы ДСМ, что и создаёт длительное психическое напряжение (рис. 53).

Рис. 53. Схематичное изображение отношений между тремя базовыми нейронными сетями

Впервые феномен незавершённых гештальтов был описан одним из отцов-основателей гештальт-психологии Куртом Левиным[117] и его ученицей Блюмой Вульфовной Зейгарник[118]. Впрочем, каждый из нас знаком с этим эффектом на собственном опыте – например, когда мы остаёмся в недоумении после просмотра фильма с открытым финалом. Историю нам вроде бы рассказали, но остановились там, где исход чётко не определён. Мы не понимаем, чем всё кончилось «на самом деле».

Этим эффектом, как известно, любят злоупотреблять в авторском и артхаусном кино, и такие кинокартины, в чётком соответствии с указанным «эффектом», не могут выйти у нас из памяти: история не получила логического завершения, а поэтому центральной исполнительной сети, что так любит определённость и возможность сдать проблему в архив, непонятно, что с этим делать.

Этот же ход используется и в сериалах, когда обрывают сюжет «на самом интересном месте». Конец каждой серии или даже целого сезона – это всегда загадка: «Что будет дальше?» Возникающий в таком случае незавершённый гештальт заставляет человека включать следующую серию или ждать новый сезон. Однако же как только сценаристы «закроют» историю, вы с лёгкостью её отпустите. Возможно, что уже и на следующей день не вспомните, что это было за кино или какой сериал. Но пока история в разгаре, вы «купите» её продолжение, на что и делается расчёт[119].

Фильм или сериал – это всегда социальная ситуация (пусть и разыгранная на экране). Если в ней не поставлена точка, хоть ЦИС из-за своих ограничений и не сможет о ней думать, поддерживать актуальность этой «проблемы» должна будет ДСМ. «Вместимость» нашего подсознания несопоставимо больше, нежели сознания[120], так что незавершённые ситуации вполне могут сохраняться в нём достаточно долго – поддерживаясь на своего рода подпороговом уровне.

Как показали в своих исследованиях Маркус Рейчел с коллегами, если наш мозг как бы «ничего не делает», он самопроизвольно занят попытками решения «незавершённых ситуаций», для чего использует:

⮞ данные автобиографической памяти, что логично, потому что все незавершённые ситуации связаны с нашим жизненным опытом и назавершёнными конфликтами с другими людьми;

⮞ он также постоянно строит гипотетические предположения о будущем – то есть возможных будущих событиях, связанных опять-таки с теми конфликтными отношениями с другими людьми;

⮞ возможно, самое важное – он занимается «навигацией социальных взаимодействий», то есть моделирует ситуации, продумывая роль и поведение других людей, которые могут быть в них вовлечены[121].

В одном из своих интервью М. Рейчел выразился предельно просто: «Предоставленный самому себе человеческий мозг естественным образом включается в размышления о социальных отношениях». Действительно, если бы мы могли проанализировать содержание своей «умственной жвачки», то увидели бы, что наш мозг постоянно что-то бубнит про наши отношения с другими людьми:

⮞ какие-то недовыясненные отношения с родственниками, возлюбленными, коллегами, недругами и т. п.;

⮞ наше желание повлиять на других людей – их мнения, решения, поведение, а также их жизненные обстоятельства;

⮞ какие-то наши обязательства, договорённости, ожидания от других людей, проекты, которые мы с ними делаем, и т. д.

Иногда поток таких мыслей, особенно в ситуации межличностного конфликта, становится настолько выраженным и навязчивым, что превращается в полноценный «внутренний диалог»: мы буквально разговариваем внутри собственной головы с людьми, о которых мы думаем, и часто «на повышенных тонах». И чем напряжённее ситуация, чем сильнее мы в неё вовлечены эмоционально, тем более «обстоятельными» будут и наши «беседы» с образами других людей, актуализируемых дефолт-системой нашего мозга.

Итак, мы «по дефолту», в прямом и переносном смысле этого слова, думаем о других людях. И это не удивительно, если мы примем во внимание, что бóльшую часть жизни наши ближайшие эволюционные родственники – человекообразные приматы – как раз заняты социальными играми, о которых нам так красочно рассказал в книге «Политика у шимпанзе» выдающийся этолог Франс де Вааль[122].

При этом сами образы других людей в наших головах – это, по существу, образы «вещей» с характерными для них наборами признаков, качеств, характеристик, функций, положений в иерархии и т. п. Так что смыслы используемых нами слов (соответствующие образы, эйдосы, сущности) и разместились у нас именно на тех нейронных сетях, которые отвечают у наших эволюционных предков за расчёт отношений между соплеменниками.

Функционал ДСМ, специализирующийся на «сущностях», а точнее – на создании образов других людей, стал нейрофизиологической основой наших представлений о мире. Так что теперь эти два варианта работы дефолт- системы – и социальное мышление, с одной стороны, и мышление понятийное (значения, сущности вещей), с другой, – находятся в постоянной конкуренции за расчётные мощности ДСМ: мы или целенаправленно загружаем её интеллектуальными объектами, обдумывая какой-то объёмный вопрос, или она – сама собой – начинает перемывать кости наших отношений с другими людьми.

Проще говоря, если мы не заняты каким-то интеллектуальным занятием – например, рабочим проектом, написанием текста, анализом данных, – то наша дефолт- система сама собой переключается на виртуальное, внутреннее общение с другими людьми, образы которых «живут» в нас, составляя нашу «внутреннюю стаю».

Этой нашей «внутренней стаей» являются люди, которые всплывают в нашей памяти сами по себе, как бы спонтанно. К их числу, как вы знаете по собственному опыту, относятся не только наши близкие, друзья, сотрудники или конкуренты и враги, но и люди, с которыми нас зачастую не связывают какие-то «особые отношения», но которые по каким-то причинам были включены в этот социальный круг.

Согласно исследованиям оксфордского профессора Робина Данбара, в нашем внутреннем пространстве находится место примерно для 150 человек[123] (в среднем от 100 до 220). Это число и получило название «число Данбара». С каждым из этих людей нас связывают какие-то отношения – самые близкие нам люди (5 человек), группа друзей и товарищей (15–20 человек), группа постоянных социальных связей, куда входят, например, наши коллеги (50 человек).

Всего Р. Данбар насчитывает четыре таких социальных круга[124], или «слоёв Данбара» (рис. 54).

Рис. 54. Схема «слоёв Данбара»

Впрочем, когда мы говорим о «слоях Данбара», речь идёт не о социальных группах как таковых, а именно о степени близости к нам конкретных людей. Допустим, супруга может лично даже не знать партнёра своего мужа по бизнесу, с которым он проводит даже больше времени, чем с ней, и который в каком-то смысле значим для него не меньше, чем она. Таким образом, и жена, и бизнес- партнёр будут находиться в «ближнем круге», но отдельно друг от друга.

С другой стороны, близкий нам человек, как правило, представлен в нашей «внутренней стае» целым «семейством» других людей – его детьми, родителями, друзьями, знакомыми, коллегами. То есть их присутствие в нашей «внутренней стае» обусловлено не тем, что у нас с ними есть какие-то отношения, а тем, что для нас значим этот человек, а они влияют на его поведение, мысли и чувства. Стоит ему выбыть из нашей «внутренней стаи», и они тут же последуют за ним «на выход».

При этом «слои Данбара» – это константа с точки зрения потенциальной численности нашей «внутренней стаи» (то есть меньше людей в ней может быть, но вот больше – нет), но с точки зрения конкретных персоналий она претерпевает существенные изменения в течение всей нашей жизни. Когда-то в нашей «внутренней стае» были наши однокурсники, сотрудники с предыдущих мест работы, возможно, родственники бывшей второй половины и т. п. Считается, что в среднем персональный состав нашей «внутренней стаи» меняется на половину за пять лет.

Понять нас, не зная нашей «внутренней стаи», практически невозможно. Вот почему в рамках психотерапии мы часто используем технологию сборки «внутренней стаи» клиента: выгружаем на листе бумаги всех людей, о которых «сам по себе» думает наш клиент, которые «всплывают у него в памяти», с которыми он ведёт «внутренние диалоги». Такой анализ часто помогает понять причины психологических конфликтов и фактических сложностей в межличностных отношениях клиента.

Однако более существенно другое: поскольку наше понятийное мышление (мышление сущностями «вещей») пользуется в нашем мозге той же нейронной сетью (дефолт-системой), что и наша эволюционно более древняя социальность, то и когда мы имеем дело с проблемой клиента, на подсознательном уровне она также представляет собой такую, образно говоря, «внутреннюю стаю» из его представлений и переживаний.

Именно по этой причине мы и говорим об «узком горлышке» сознания – оно способно учитывать до трёх интеллектуальных объектов, а подсознательная развёртка проблемы (её внутреннее содержание) – в пределе – может быть представлена сотней с хвостиком различных состояний, переживаний, образов, чувств, мыслей, установок и других «интеллектуальных объектов».

Психотерапевтический инструмент, с помощью которого мы можем выгрузить столь значительное количество «элементов ситуации», по поводу которой к нам обратился клиент, для последующей осознанной работы с ними в рамках психологического консультирования, получил в рамках нейронаучного подхода название «технология факт-карт».

Вся наша жизнь представляет собой нескончаемую череду разного рода незавершённых ситуаций, связанных с другими людьми: родственные, любовные, дружеские и рабочие связи, а также отдельные их эпизоды – совместные дела, конфликты, болезни, измены и т. п. И все эти события, отношения, хотя мы и не сознаём их в каждый конкретный момент времени, находятся где-то рядом, буквально за ширмой – стоит только оглянуться, и все элементы этой ситуации оживают, словно действие театрального спектакля с подъёмом занавеса.

Можно ли сказать, что мы постоянно думаем о какой-то конфликтной или стрессовой ситуации? Нет, конечно:

если она растянута во времени – наше сознание неизбежно переключается на какие-то другие жизненные задачи. Однако стоит нам отвлечься от того, что происходит здесь и сейчас, как мы тут же проваливаемся в соответствующее «блуждание».

Если данная ситуация проблематична или просто не завершена, она в такие моменты актуализируется, подобно сновидению. В сновидении, впрочем, эти же самые ситуации, как правило, являются нам в карнавальных костюмах и лишь сущностно схожи с целевым гештальтом. В моменты же бодрствующего блуждания (активность ДСМ) они слышатся на сознательном уровне обрывками мыслей, образов, наплывающих воспоминаний.

Оказываясь в подсознании, незавершённая ситуация сама по себе является проблемой – она постоянно переосмысляется, внутренне перестраивается, что часто приводит к невероятной психологической перегрузке, избыточной трате внутренних сил. Как я показал в книге, посвящённой феномену переутомления[125], именно такие незавершённые ситуации, если их количество и интенсивность превышают возможности нашего подсознания (силы и ресурсы нашей дефолт-системы), выливаются в состояние, которое прежде классифицировалось как одна из основных форм невроза – в так называемую неврастению.

Казалось бы, как возможно, что мозг сам, по сути, доводит себя до нервно-психического истощения? Почему он сам собой, без какого-либо сознательного волеизъявления с нашей стороны, прокручивает проблемную незавершённую ситуацию, а мы не можем «отделаться» от этих мыслей?

Для понимания этого нам нужно учесть три существенных момента.

⮞ Во-первых, незавершённая ситуация является, по сути, актуализированной потребностью: какое-то возникшее у нас желание столкнулось с невозможностью своей реализации, а потому просто не может исчезнуть. Вот мозг и пытается найти такую конфигурацию элементов проблемной ситуации, которая позволила бы соответствующей доминанте разрешиться – схлопнуться, или, как сказал бы Алексей Алексеевич Ухтомский, завершиться своим «эндогенным концом».

⮞ Во-вторых, это стремление мозга к завершению ситуации имеет свои «энергетические» причины: составляя всего 2 % от массы нашего тела, наш мозг потребляет 20 % энергии, так что с эволюционной точки зрения он просто обязан поскорее закрыть гештальт и вернуться к действию на автоматизмах, когда можно без напряжения сил следовать привычным установкам и стереотипам, пользоваться уже сформированными нейронными путями.

⮞ В-третьих, трудность завершения, свойственная нашему виду гештальтов, связана со знаковой (эйдетической) природой нашего существования: мы живём не в мире физических объектов, а в мире своих представлений, организованных языком. Однако удовлетворить потребность (желание, ожидание, стремление) в пространстве языка почти невозможно – ведь не существует «любви до гроба», невозможна «полная искренность», не существует «идеальных родителей» и т. д.

Вот почему, проваливаясь в состояние «блуждания», мы возвращаемся к более активной проработке своих незавершённых гештальтов. Они звучат в нас неструктурированным «шумом» умственной жвачки и внутренними «монологами», а это, в свою очередь, поддерживает их актуальность, вдыхает, так сказать, в них новый психологический ресурс. Но это не просто «шум» – это попытка завершить ситуацию, забыть её, освободиться от её напряжения.

⮞ Как только ситуация завершается, она тут же отправляется в архив воспоминаний, причём в существенно сжатом виде. Зачастую это может сопровождаться каким-то осознанием – внутренним инсайтом, когда всё вдруг «становится понятно», «встаёт на свои места».

⮞ В других случаях мучающая нас незавершённая ситуация провоцирует попытки «выяснить отношения» с участниками этой истории. Внутренняя потребность расставить точки над «и», прояснить позиции, выразить своё отношение к происходящему – всё это может приводить к множеству негативных последствий.

⮞ Наконец, иногда нам помогают обстоятельства, не относящиеся к данной ситуации: происходит какое-то значимое событие, которое или затмевает собой то, из-за чего мы переживаем, или просто что-то разводит нас с её участниками в разные стороны (А. А. Ухтомский называет этот феномен «экзогенным концом доминанты»).

Чтобы убедиться в последнем, вспомните, сколько на протяжении жизни у вас было значимых отношений – в детстве, в юношеские годы, во взрослом возрасте. Очевидно, что подавляющее большинство тех людей, с которыми вы тогда находились в отношениях дружбы, влюблённости, каких-то других эмоционально значимых переживаний, уже вами забыты.

Да, по каким-то, часто независящим от вас причинам жизнь вас развела, и вы, возможно, с трудом узнаете их, случайно встретив на улице. Возможно, вы бы очень удивились, осознав, насколько сильно вы когда-то на их счёт переживали и насколько безразличны они стали вам теперь. Но ничего удивительного, ведь они все – теперь завершённые для вас гештальты. Вы больше ничего не ждёте и не хотите от них. Эти отношения потеряли для вас всякую актуальность и были отправлены в архив.

Понятно, что клиент оказывается у нас на приёме не потому, что его «гештальты» отработаны и покоятся в архиве. Нет, причиной его обращения, как правило, является как раз актуальный, незавершённый гештальт, неразрешённый внутренний конфликт. Что-то в его жизни происходит не так, как ему бы того хотелось, какие-то его потребности фрустрированы и не могут реализоваться, какая-то ситуация заставляет его постоянно переосмыслять случившееся, или что-то, как ему кажется, должно произойти.

Именно это напряжение подсознания и заставляет человека искать психотерапевтическую помощь, что, впрочем, вовсе не значит, что он осознаёт, что именно побудило его искать её. Ведь одно дело – напряжение в подсознании, и другое – то, как человек себе свой дискомфорт объясняет, как он, используя рациональные аргументы, интерпретирует ситуацию, которая является действительной причиной его психологического страдания.

Ему может казаться, что проблема в чём-то другом, что она совершенно не связана с его состоянием тревоги, внутреннего напряжения или депрессией. Например, он может обратиться за помощью, потому что испытывает раздражение на ребёнка, хотя в «блуждании» он проваливается в переживание своей личной несостоятельности, как отца или матери, что, в свою очередь, связано с незавершёнными ситуациями в его родительской семье, конфликтом с супругом/супругой и т. п.

Психотерапевт, со своей стороны, создаёт ситуацию, при которой клиент неизбежно усиливает челночные движения своего внутреннего внимания с центральной исполнительной сети (сознательных представлений) к дефолт-системе мозга (подсознательным переживаниям) и обратно. Причём это движение внутреннего внимания становится всё более фокусированным и целенаправленным (в обычной жизни мы, как правило, пытаемся как раз «отвлечься» от неприятных мыслей и переживаний, «стараемся об этом не думать»).

Психотерапевт же последовательно расспрашивает клиента о его жизни и его актуальных переживаниях, о том, что он чувствует в тех или иных обстоятельствах, как ведут себя с ним другие люди, какие между ними складываются отношения, в чём проявляется напряжение – обида, разочарование, тревога, презрение и т. д. То есть мы буквально заставляем рассеиваться тот туман, который скрывает действительную суть, фактический остов переживаний нашего клиента.

В результате всё больше и больше фактов, переживаний, мыслей и чувств, связанных с проблемной (незавершённой) ситуацией, оказываются выведены на свет сознания. Параллельно с этим мы помогаем нашему клиенту увидеть эти факты в другом свете – мы дополняем их психотерапевтическими интерпретациями, объективизируем его представления, добавляем контекст, который клиент по каким-то причинам не учитывает.

В конечном счёте всё это позволяет дефолт-системе клиента как бы обратным ходом (от сознания, центральной исполнительной сети) – в рамках всё того же челночного движения – вернуться к пересборке элементов, составляющих его внутреннее, подсознательное понимание «проблемы». И искусство психотерапии состоит как раз в том, чтобы помочь клиенту завершить гештальт не на уровне сознания, а глубже – на уровне его переживаний, бессознательных образов, не осознанных до конца желаний и мотивов.

Не психолог находит ответ на вопрос, с которым клиент обращается за помощью – его «ответ» не будет иметь практического значения, да и вряд ли окажется верным. Нет, его задача в том, чтобы посредством деликатных вмешательств, поддержки и своего рода навигации создать условия, которые помогут сложиться той комбинации элементов ситуации на уровне подсознания клиента, которая позволит ему ощутить, что «тот самый» гештальт наконец закрылся.

Таким образом, «незавершенные гештальты» – это не просто метафора, а нейрофизиологически активные, «горячие» точки в ДСМ, часто связанные с неразрешёнными конфликтами в социальных взаимодействиях (с представителями нашей «внутренней стаи», по Данбару). Эти незавершённые ситуации постоянно потребляют психическую энергию, создают фоновое напряжение и искажают восприятие настоящего.

Психотерапия, помогая клиенту идентифицировать и переосмыслить соответствующие ситуации, способствует их «закрытию» на нейронном уровне, что высвобождает ресурсы мозга и снижает внутреннее напряжение. Впрочем, психолог вряд ли сможет оказать такого рода квалифицированную помощь клиенту, если в его концептуальной модели психотерапии отсутствует глубинное понимание природы тех сил, что поддерживают огонь в печи подсознания. В следующей части этого руководства нам предстоит обратиться к психическим механизмам

Обращаясь к нам за помощью, человек уже составил определённое представление о своей ситуации, и, конечно, у него нет повода в нём сомневаться – так или иначе, но оно согласуется с тем, как он ощущает себя и как понимает мир. То, что это его представление является частью проблемы, а вовсе не путём к её решению, он, разумеется, не осознаёт, скорее, напротив – он всячески пытается своих представлений придерживаться.

И как мы теперь понимаем, просто переубеждать человека не имеет смысла. Ведь то, что он думает о ситуации, – это лишь защитный конструкт, скрывающий систему подсознательных напряжений и переживаний. Чтобы представление человека о ситуации изменилось, мы должны не переубеждать его, а помочь ему увидеть ситуацию с другого ракурса, на фоне других фактов, другими глазами.

То есть, по сути, задача психолога – помочь клиенту увидеть самого себя иначе, не так, как он привык о себе думать. С другой стороны, то, каким именно образом клиент потом сознательно определит для себя своё новое восприятие реальности – играет уже второстепенную роль. Важна именно функциональность этого нового понимания.

В процессе психотерапии мы актуализируем те внутренние, подсознательные процессы, которые, будучи осознанными, способны привести к фактическим внутренним изменениям в самоощущении и восприятии клиента. Вот почему нам необходимы психотерапевтические инструменты, которые позволяют практикующему психологу обратиться к содержанию подсознания клиента, которое он не может выразить в словах.

Необходимо помнить, что на сознательном уровне мы находимся буквально в плену языка, не приспособленного к выражению наших действительных внутренних переживаний. Например, когда клиент говорит нам о том, что он «тревожится», речь идёт о его специфичном и уникальном переживании, с непередаваемыми оттенками, нюансами и окраской – как если бы мы пытались словом «синий» описать все бесконечные оттенки синего, от бледно-голубого до индиго.

Эти переживания, укоренённые в его подсознании, представляют собой образы-состояния, невыразимые в языке непосредственно. Их можно описать, но сами по себе они остаются скрытыми за «стеной языка», проходящей между сознательным и подсознательным кластерами психической активности.

Слова, высказывания, с помощью которых клиент описывает свои переживания и проблемы, являются лишь «приближением» к тому, что происходит на самом деле в его психике – как карта соотносится с территорией. Сам же он находится в плену тех объяснений, которые во многом и создали проблему, а его сознательное внимание фиксируется на том, что беспокоит его в данный момент, или на том, что он по тем или иным причинам считает важным.

Поэтому, как бы мы ни старались проникнуть в подсознание клиента, мы имеем дело лишь с его собственными интерпретациями и объяснениями. И, пытаясь «достучаться» до подсознательного клиента с помощью рациональных установок, мы лишь усиливаем сопротивление – как если бы пытались открыть замок, в который кто-то всё время подливает клей.

Наконец, нельзя забывать и о наших собственных когнитивных искажениях, как, например, «проклятие знания» или «профессиональная деформация»: будучи специалистами в своей области, мы обладаем несравнимо бóльшим набором научных и практических психологических знаний по сравнению с нашим клиентом. Причём эти знания уже стали нашими подсознательными установками, и нам зачастую трудно осознавать, что клиент может чего-то не знать или не понимать просто в силу того, что он не имеет соответствующего опыта осмысления привычных, даже рутинных для нас вопросов.

Зачастую мы оказываемся в ситуации опытного шахматиста, который недоумевает, почему новичок не видит очевидного мата в три хода. Так что же делать в такой ситуации? Как достучаться до подсознания клиента, если мы работаем с ним лишь через интерфейс его сознания?

Конечно, опытный специалист, сформированный многолетней практикой, обладает уже, по существу, интуитивным пониманием – буквально «видит» те подсознательные структуры и проблемы, которые создают невротические симптомы клиентов, определяют дезадаптивное восприятие клиентом той или иной жизненной ситуации и т. д. Это похоже на то, как опытный врач иногда ставит диагноз буквально «с порога», едва взглянув на пациента, в то время как начинающему специалисту потребуются многочисленные анализы и дополнительные исследования.

Так что опытный специалист, возможно, даже не отдавая себе в этом отчёт, сразу начинает работать именно с соответствующими подсознательными «структурами». Он действует не по формальному алгоритму и не проводит какие-то специальные «техники», он сразу нащупывает подсознательные «причины», «внутренние механизмы», «неосознаваемые противоречия» дезадаптивного поведения клиента.

Впрочем, даже такой интуитивный подход, основанный на серьёзной практике, не всегда работает (особенно если перед нами клиент с личностным расстройством). Тем более с проблемами сталкивается специалист, который ещё пока не наработал достаточный практический опыт или по каким-то причинам работал только с одним типом психологических состояний, с какой-то определённой категорией клиентов.

Во всех этих случаях нам на помощь приходит технология «консультирования с помощью факт-карт», которая основана на понимании принципов отношений между базовыми нейронными сетями.

⮞ Сознательные представления – это убеждения, установки, факты, обстоятельства дела, которыми мы объясняем себе происходящее, – всё это продукция центральной исполнительной сети. Всю эту информацию можно формализовать и при необходимости высказать. Это словно бы текст на странице – упорядоченный, логичный, но ограниченный самим форматом.

⮞ Подсознательные структуры – это иное. Это комплексы внутренних переживаний, образы-ощущения, предощущения, восприятия, следы пережитых жизненных опытов – по сути, динамические отношения интеллектуальных объектов в дефолт-системе мозга, которые определяют наше поведение. Это больше похоже на музыку или запах, нежели на что-то, что возможно буквально описать.

⮞ Переключение фокуса внутреннего внимания между подсознательными переживаниями и чувствованиями, с одной стороны, и сознательными представлениями, убеждениями клиента, с другой, – это наш психотерапевтический инструмент, обеспеченный работой сети выявления значимости. Это чем-то похоже на фокусировку бинокля – мы можем смотреть либо на близкие, либо на далёкие объекты, но не на те и другие одновременно.

Изначально технология факт-карт как практический инструмент разрабатывалась для моделирования процесса «целенаправленного мышления» – то есть как способ преодоления ограничений, свой ственных сознанию. Однако после появления в программе Академии психологии и мышления образовательного курса «Проблемы человека и их решение. Консультирование с помощью факт-карт» создана и активно используется собственно психотерапевтическая модель работы с подсознанием клиента с помощью этой техники.

Представьте мозг как огромную библиотеку, в которой хранятся миллионы различных сведений, данных, переживаний и воспоминаний. Большинство нужных нам «книг» располагаются где-то в хранилищах подсознания, куда наше сознание не имеет прямого доступа. Технология факт-карт – это своего рода составление «каталога», позволяющего нам найти и извлечь именно те «тома», которые необходимы для решения актуальной проблемной ситуации клиента.

По сути, сборка факт-карты – это несложный процесс, с которым, если придерживаться определённых правил, справится любой человек. Если следовать соответствующим инструкциям, мы легко можем «включить» нашу дефолт- систему, настроить её на нужную волну и таким образом получить доступ к тем знаниям и ресурсам, которыми мы на сознательном уровне не всегда можем воспользоваться.

Для начала – выберите тему. Это может быть какой-то жизненный вопрос, проблема, с которой вы столкнулись, какое-то решение, которое вам надо принять, или просто какой-то аспект вашей жизни, который вы хотели бы лучше понять. Представьте это как фокусировку телескопа на определённой звезде – вы не можете увидеть всё небо одновременно, но можете исследовать конкретное созвездие во всей его красоте.

После того как вы выбрали тему, вам необходимо зафиксировать этот вопрос, как бы подвесить его в пространстве вашего сознания, чтобы он не потерялся среди всего того, что вас, как правило, беспокоит в течение дня. Возьмите лист бумаги и запишите в центре свой вопрос (ситуацию, проблему, какой-то аспект жизни).

На этом этапе вы начинаете собирать всё, что приходит вам в голову в связи с вашим вопросом. Это похоже на то, как если бы вы встряхнули ветку яблони – яблоки начинают падать, хотя вы и не выбираете, какие именно.

⮞ На листе – вокруг вопроса или центрального стикера – начинайте записывать те факты и обстоятельства, которые приходят вам в голову. Не расписывайте ничего подробно, делайте просто заметки-указания, что-то наподобие узелков на память.

⮞ Место расположения для каждого нового факта определяйте по внутреннему ощущению – насколько он ближе или дальше от центра и от других, уже выписанных вами фактов. Представьте, что эти факты обладают магнитными свой ствами – некоторые притягиваются друг к другу, другие отталкиваются.

⮞ Старайтесь не следовать какой-то строгой закономерности или последовательности – скорее ориентируйтесь на чувство близости или отдалённости фактов друг от друга. Ориентируйтесь по внутреннему ощущению и доверьтесь своей интуиции (которая часто отражает подпороговую обработку информации в ДСМ) – она часто знает больше, чем ваше сознательное мышление.

После того как первые факты оказались на листе бумаги, дайте себе немного времени «на подумать»: отвлекитесь от своих записей, но не переключайтесь на какую-то другую деятельность, требующую концентрации интеллектуальных усилий.

Просто дайте подсознательным образам, потревоженным вашим исследованием, «всплыть» в сознании. Это похоже на то, как вы бросаете камень в пруд, а затем наблюдаете, как расходятся круги на воде.

⮞ Не торопитесь и не пытайтесь расписывать каждый факт: просто выгружайте то, что приходит вам в голову, не стараясь сразу упорядочить или как-то классифицировать свои мысли. Представьте, что вы собираете цветы на лугу – вы не анализируете каждый из них, а просто складываете в букет, чтобы рассмотреть их все вместе позже.

⮞ Дайте себе время – позвольте вашему подсознанию, вашей дефолт-системе мозга проявить мысли, образы, обстоятельства, которые связаны с данным вопросом (ситуацией или проблемой). Помните, что ваше подсознание – это не враг, которого нужно подчинить, а мудрый советчик, с которым нужно научиться сотрудничать.

Здесь мы переходим к особенно важному этапу: это похоже на то, как если бы мы позволили автопилоту взять управление на себя, пока капитан отдыхает.

⮞ Позвольте своему сознанию отступить, не пытайтесь его намеренно усиливать, попробуйте «проваливаться» в дефолт-систему (переключая доминантную активность с ЦИС на ДСМ). Это состояние напоминает задумчивость, когда вы смотрите в окно, не фокусируясь на чём-то конкретном, а мысли текут свободно и непринуждённо.

⮞ Постарайтесь как можно дольше сохранять эту неопределённость – не пытайтесь в этот момент выстраивать какие-то логические цепочки, устанавливать связи, ранжировать или классифицировать то, что вы выгружаете на свою факт-карту. Не пытайтесь разглядеть сразу все созвездия, позвольте себе увидеть звёздное небо в целом.

⮞ Наша задача не в том, чтобы в режиме центральной исполнительной сети сформулировать какое-то отчётливое и ясное представление о том, что здесь и как. Нет, наша задача в том, чтобы мозг переключился на режим дефолт-системы с её собственной, неформальной логикой. Представьте, что вы не водитель, а пассажир, и позвольте вашему мозгу выбрать маршрут.

Не задавайте себе прямые вопросы, но размышляйте – замечайте, что приходит вам в голову, когда вы думаете об этой ситуации, обращайте внимание на то, что, возможно, вас беспокоит. Это похоже на то, как вы прислушиваетесь к едва различимой мелодии, доносящейся издалека.

⮞ Как бы оглядывайтесь внутрь себя, будучи внутри ситуации… Как эта ситуация или проблема связана с другими событиями вашей жизни? Что вам вспоминается из прошлого или что привлекает ваше внимание в настоящем, какие возникают предположения о будущем? Вы словно идёте по лесу и замечаете, как одна тропинка соединяется с другой, образуя сложную сеть путей.

⮞ На этом этапе мы не просто собираем факты, а пытаемся ощутить ту невидимую сеть отношений, которая возникает между отдельными мыслями и идеями, воспоминаниями и переживаниями, замечаем нюансы, незавершённые ситуации, вопросы, когда-то оставшиеся без ответа. Представьте, что вы смотрите на свою жизнь через специальные очки, позволяющие видеть невидимые связи между событиями.

⮞ Прислушайтесь – откуда вам приходят эти мысли и переживания, что за ними стоит и с чем они, возможно, связаны в вашем подсознании? Это как археологические раскопки – каждая найденная деталь может рассказать целую историю о древнем городе.

Теперь, когда факт-карта наполнилась элементами, пора увидеть проступающий узор.

⮞ Посмотрите на те записи, что составляют сейчас вашу факт-карту, поблуждайте от одного к другому и попробуйте увидеть проступающие между ними связи. Это отражает процесс поиска паттернов и ассоциаций, характерный для работы ДСМ.

⮞ Понятно, что каждый из фактов – это какой-то объёмный смысл, они могут сливаться в группы, а сами группы могут тяготеть друг к другу. Что с чем перекликается, что от чего зависит, к чему стремится и т. д.? Это момент, когда разрозненные кусочки пазла начинают складываться в целостную картину.

⮞ Вы можете с помощью стрелок соединять факты друг с другом или же группировать их в системы, сосредоточиваясь на том, что происходит, когда вы усматриваете те или иные взаимоотношения. Представьте, что вы прокладываете мосты между островами мыслей, создавая архипелаг понимания.

Теперь нам нужно взглянуть на всю картину с высоты птичьего полёта.

⮞ Внимательно посмотрите на то, что у вас получилось, – как вы упорядочили факты, какие группы выделили и как их между собой связали. Это похоже на то, как вы отходите от картины, чтобы увидеть её целиком, а не только отдельные мазки.

⮞ Какие пробелы вы видите между отдельными группами или фактами? Чего не хватает на вашей факт-карте? Какие, возможно, вопросы остались без ответа? Иногда пустоты на карте говорят больше, чем заполненные области – как в музыке, где паузы так же важны, как и ноты.

⮞ Не бойтесь «белых пятен» – напротив, посмотрите на них внимательнее: часто там, где вы чувствуете пустоту, и находится ключ к решению вашей проблемы. Это как при решении кроссворда – иногда пустые клетки подсказывают нам решение больше, чем уже заполненные.

⮞ Не исключено, что в какой-то момент вам захочется поменять местами какие-то из элементов или что-то добавить, пересобрать, дополнительно пометить и т. п. Это нормально – ваше понимание эволюционирует, и карта должна отражать эти изменения.

⮞ Постарайтесь, чуть отстранившись, вернуться к вопросу, который был поставлен в начале, – не возникает ли у вас желания его переформулировать или вообще заменить на какой-то другой? Часто бывает, что изначальный вопрос был лишь дверью, ведущей к более глубокому и важному вопросу.

Этот этап напоминает сбор урожая после длительного ухода за садом.

⮞ Попытайтесь ответить на ваш вопрос, исходя из того, что вы почувствовали и поняли, когда работали с факт-картой – что, собственно говоря, всё это означает для вас? Представьте, как если бы вы поднялись на вершину горы и, оглянувшись назад, увидели весь пройденный путь в новой перспективе.

⮞ В чём заключается суть проблемы, которую вы разбираете с помощью факт-карты? Какое решение вы видите, глядя на ту диспозицию фактов, которая выстроилась на бумаге? Это момент кристаллизации вашего понимания – как когда раствор, насыщенный солью, вдруг образует чёткие кристаллы.

⮞ Дайте ответу прийти изнутри – не из формальных, умозрительных представлений, не из желания получить однозначный ответ, а исходя из того, как вы теперь чувствуете то, что стоит за вашим вопросом. Это как в танце – перестаёте считать шаги и позволяете музыке вести вас.

⮞ Оценивайте, прежде всего, свои внутренние ощущения – чувствуете ли вы, что теперь понимаете ситуацию лучше, чем раньше? Как она теперь вами воспринимается, какие вы видите для себя пути в ней? Доверяйте своему внутреннему компасу – он часто указывает верное направление, даже когда логика ещё не успела это обосновать.

Как любой объект имеет три измерения в пространстве, так и любая проблема имеет свои измерения, которые важно учитывать.

⮞ Ценностный аспект – почему это для вас так важно? Постарайтесь увидеть, осознать, что вас действительно волнует в этой ситуации, что кажется по-настоящему важным, значимым. Это как определить, какой именно драгоценный камень вы ищете, прежде чем отправиться на его поиски.

⮞ Структурный аспект – каковы отношения взаимозависимости элементов ситуации, что на что влияет и что определяет? Попробуйте посмотреть на ситуацию с точки зрения причин её внутренней напряжённости. Это как анализ механизма часов – понимание того, как взаимодействуют шестерёнки.

⮞ Системный аспект – как элементы ситуации связаны друг с другом и что эти отношения вам показывают? Попробуйте осознать, с чем вы в действительности имеете дело, что это по своей сути, в своём существе. Это как взгляд на экосистему – мы видим не просто отдельные растения и животных, а целостную, взаимосвязанную систему жизни.

Важно помнить: целью сборки факт-карты не является получение окончательного, «правильного» ответа. Цель факт-карты – понимание, разворачивание содержания нашего мышления для обретения более отчётливых, эффективных путей решения проблемы, нежели те, которыми мы пользовались до сих пор.

Самостоятельная сборка факт-карты – это в определённом смысле инструмент для самопомощи, а во множестве случаев – просто удобный способ продвинуться дальше в решении какого-то вопроса.

⮞ Факт-карта позволяет лучше понять, с чем вы на самом деле имеете дело, какие обстоятельства и факторы действительно влияют на ситуацию, а какие являются лишь отвлекающим фактором. Это как отделить зёрна от плевел – сосредоточиться на существенном, а не на отдельных элементах ситуации.

⮞ Создавая факт-карту, мы получаем возможность увидеть те взаимосвязи и отношения, которые обычно не очевидны для нашего сознания. Поскольку центральная исполнительная сеть перебирает по три интеллектуальных объекта за раз, мы часто просто не можем заметить связи между целыми семействами фактов, а именно они и имеют принципиальное значение.

⮞ Составлять факт-карту – это как обнаруживать внутреннюю структуру, соединяющую разные аспекты ситуации или даже всей жизни. Вот почему она даёт ощущение ясности и понимание того, что нам следует делать дальше. Это не окончательный ответ, это именно понимание следующего шага с учётом общей картины и ключевых ценностей.

В рамках данного руководства самостоятельная сборка факт-карты – это своего рода подготовка для использования метода факт-карт уже в рамках психологического консультирования.

Используя метод факт-карт в процессе психологического консультирования, мы получаем возможность легко справиться с большим количеством трудностей, с которыми зачастую сталкиваемся при осуществлении своей психотерапевтической деятельности.

Прежде всего, технология факт-карт позволяет преодолеть внутреннее неосознаваемое сопротивление клиента. Как правило, у наших клиентов уже есть множество сознательных интерпретаций той ситуации, по поводу которой они обращаются к нам за помощью. Все они в основе своей являются защитными структурами – то, каким образом человек научился защищать свой внутренний конфликт средствами сознания (рационализация, позиция жертвы и т. п.). Эти защиты – что-то вроде крепости, которая изначально выстраивается с целью оградить центр боли, но затем превращается из оборонительного сооружения в самую настоящую тюрьму, не позволяющую человеку увидеть ни суть его проблемы, ни способы выхода из неё.

Очевидно, что если бы эти сознательные установки клиента были адекватным отражением его жизненной ситуации, то он вряд ли обратился бы к нам за помощью. Он знал бы, что ему делать, и уже сделал бы без психологической помощи. Но всем нам трудно признать как свои заблуждения, так и то, что мы не знаем, как нам следует действовать.

Сборка факт-карты изначально не выглядит даже как необходимость признать факт наличия проблемы. Эта работа может позиционироваться как желание психолога вникнуть в ситуацию или просто помочь клиенту сформировать запрос. По крайней мере, это точно не та ситуация, когда клиент должен сразу признать, что у него есть проблема и он не знает, как её решить.

При этом с помощью технологии факт-карт мы практически сразу переходим от сознательных представлений клиента к ответам его подсознания – то обстоятельство, что клиент видит перед собой на листе бумаги (или на онлайн-доске) им же сформулированный вопрос, естественным образом актуализирует его подсознательные переживания, связанные с ним. Нам же остаётся лишь навигировать процесс выгрузки фактов.

В ряде случаев, чтобы быстрее пройти этап начального сопротивления, мы можем даже не пытаться детально конкретизировать то, что именно стоит за тем или иным «фактом», вынесенным на факт-карту клиентом. В конце концов, клиент сам в этот момент осознаёт то, о чём мы говорим, можно сказать, видит это внутренним взором. И этого на самом деле вполне достаточно, чтобы человек естественным образом вовлёкся в работу и она была для него эффективной.

По мере дальнейшей сборки факт-карты клиент сам начинает комментировать те факты, которые появляются на факт-карте, рассказывать о них. По сути, его нагоняют нарождающиеся инсайты: мы лишь задаём уточняющие вопросы, причём даже не спрашивая клиента о нём самом напрямую (что кого-то может фрустрировать), а лишь об отношении друг к другу элементов его факт-карты.

Иными словами, данный инструмент позволяет нам не пикироваться с клиентом на уровне сознания, когда он раздумывает, с чего бы начать, как подойти к своей проблеме, как сделать так, чтобы он не выглядел слабым, нуждающимся в помощи или зависимым от мнения психолога. С помощью факт-карты мы, по сути, минуем этот этап и сразу оказываемся свидетелями тех внутренних процессов, которые в противном случае клиент мог бы долго пытаться обходить стороной, хотя именно они и заставили его обратиться за психологической помощью.

Далее, используя технологию факт-карт, мы добиваемся фокусировки на тех переживаниях клиента, которые особенно значимы в рамках его запроса. Нам часто приходится сталкиваться с ситуацией, когда клиент не способен удерживаться на самом своём запросе, перескакивает с темы на тему, его настроение меняется и т. п., что имеет множество причин.

⮞ Например, клиент может уклоняться при ответе на вопрос вследствие срабатывания подсознательных защитных механизмов – страха столкнуться с проблемой лицом к лицу, показаться «неидеальным», привычной рационализации и т. п.

⮞ Часто наши клиенты переключаются с темы на тему не только по невротическим причинам, но и вследствие астении, общей тревожности или проявлений синдрома дефицита внимания и гиперактивности взрослых.

⮞ В других случаях клиенты могут болезненно фиксироваться на каком-то отдельном аспекте проблемы, хотя он и не является сущностно значимым, – или потому, что и в самом деле считает его более важным, или просто в силу своих специфических личностных черт.

⮞ Наконец, часто клиенты усложняют свой запрос, добавляя те контексты жизни и собственных переживаний, которые фактически не имеют существенного значения (например, клиент может пытаться объединить все проявления своего страдания одной проблемой, что, конечно, не всегда оправданно).

Однако при сборке факт-карты мы неизбежно заняты именно тем вопросом, который вынесен в центр листа (онлайн-доски), а спустя первые 5–10 минут образы и переживания, которые оказываются актуализированы в подсознании клиента, уже сами собой влекут его к решению, происходит своего рода эффект вра батывания. Этот эффект в значительной степени достигается тем, что, собирая факт-карту, мы помогаем клиенту увидеть не просто отдельные обстоятельства или аспекты проблемы, но, по существу, всю систему их взаимосвязей и отношений. Инструмент даёт возможность клиенту увидеть место, которое занимает рассматриваемая проблема в целостном пространстве его жизни, то, как она связана с другими жизненными сферами и системами отношений, какое влияние она на них оказывает.

Таким образом, мы не только выходим за рамки того, как клиент обычно думает о проблеме (что само по себе уже очень важно), но и показываем ему её со всех сторон, во всей её внутренней целостности. Это придаёт обсуждаемому вопросу должную значимость, а потому клиент постепенно внутренне ощущает необходимость её решения, начинает испытывать действительную внутреннюю потребность найти выход из тупика, в котором он оказался.

Кроме того, технология факт-карт помогает сохранить за клиентом его внутреннюю ответственность за решение проблемы. В каком-то смысле сама технология освобождает психолога от навязываемой ему зачастую роли советчика, который должен взять на себя ответственность за то, что происходит в жизни клиента.

Собирая с психологом факт-карту, клиент не ждёт ответа, а пытается найти собственное решение. Это очень важно с точки зрения последующей поведенческой модели клиента – будет ли он стараться что-то изменить в своём поведении и образе мыслей или же станет подсознательно или неосознанно (на внутренних автоматизмах) перекладывать на психолога ответственность за положительный результат, не прикладывая к тому собственных усилий.

С другой стороны, при сборке факт-карты психологу не приходится убеждать клиента в правильности своей интерпретации. По сути, клиент постепенно входит в контакт с собственным подсознанием, что происходит при поддержке и деятельном участии психолога. Однако интерпретация, необходимый клиенту новый взгляд на ситуацию формируется сразу в нём самом, а не сначала у психолога, который разбирается с вопросом и затем должен донести своё понимание («интепретацию») до клиента.

Кроме того, возможность рассматривать отдельные элементы факт-карты, организацию и отношение различных «семейств» фактов на ней позволяет нам показывать клиенту характер его отношений, а также способы реагирования, которые он использует в своей жизни.

Абсолютно естественным выглядит и предложение психолога рассмотреть альтернативные точки зрения на ситуацию, войти в положение других людей, вовлечённых в ситуацию клиента, и т. п. Это как смена точки обзора при рассмотрении трёхмерной модели – мы можем увидеть один и тот же объект совершенно по-разному, просто посмотрев на него с другой стороны.

Технология факт-карт позволяет нам работать совместно с клиентом в рамках его фактической внутренней трансформации.

Если мы рассматриваем психологическое консультирование как возможность фактических изменений внутреннего мира человека, то соответствующие изменения должны происходить в самом этом его внутреннем мире. То есть в тех внутренних восприятиях, отношениях, способах думать и чувствовать, которые локализуются на подсознательном уровне.

Задача психолога, учитывая профессиональные этические принципы, состоит не в том, чтобы навязать клиенту своё понимание проблемы, а в том, чтобы он мог самостоятельно увидеть свои ошибки, противоречия и выработать своё, индивидуальное, прочувствованное им решение того проблемного вопроса, с которым он к нам обратился.

Если консультация психолога предполагает активное участие специалиста, а не только создание у клиента некоего нового опыта межличностных отношений (чувства принятости, понятости и т. п.), но и непосредственную помощь в разрешении его внутренних противоречий, нам необходимо использовать инструменты, которые, не нарушая при этом суверенности внутреннего мира клиента, помогают ему обнаружить внутренние противоречия и найти средства их преодоления.

Собственно, поэтому технология факт-карт, будучи, безусловно, принимающей и поддерживающей в своей основе, позволяет нам деликатно, без апелляции психолога к своему профессиональному авторитету, помочь клиенту увидеть те проблемные точки в его способе думать, в его отношении к другим людям, в его поведении, которые требуют своего переосмысления.

Иными словами, там, где нам необходимо осуществить процесс психотерапевтической «конфронтации» клиента с его дезадаптивными подсознательными структурами, мы действуем предельно мягко и безболезненно. Посредством факт-карты клиент сталкивается с собственными противоречиями, а не с нами и не потому, что мы ставим его в положение, где он инстинктивно пытается защититься. Благодаря факт-карте клиент сам видит те противоречия, которые определяют существо его проблемы, причём «с его собственных слов». То есть по мере сборки факт-карты он, при нашей помощи, сам формулирует и выносит на факт-карту все значимые контртезисы, а также скрытые аспекты проблемы. Здесь та же разница, как между тем, чтобы сказать человеку о его ошибке, и тем, чтобы создать условия, в которых он сам её обнаружит.

Учитывая всё сказанное, технология факт-карт позволяет нам не только получить информацию о проблеме клиента, но и создать условия, при которых в нём естественным образом запускается процесс внутренней трансформации, терапевтического преображения, открывающего возможность для избавления от невротического симптома, выхода из непростой жизненной ситуации.

Представьте, что вы долго пытались собрать сложную головоломку, но никак не могли увидеть общую картину. И вдруг, когда отдельные части выложены перед вами в определённом порядке, всё внезапно становится ясным и решение приходит словно из ниоткуда. Именно так работает и факт-карта – она не предлагает готовых ответов, но создаёт условия, при которых ответ возникает сам собой, как результат новой организации уже имеющихся элементов.

Факт-карты – это не просто способ сбора анамнеза, а технология формирования психотерапевтического инсайта, внутренней перестройки подсознательных структур клиента, являющихся причиной его дезадаптации. Речь, казалось бы, идёт о сборе фактов, но в процессе мы обнаруживаем их связи и отношения, которые и являются подлинными структурами подсознания. И то, что клиент способен их увидеть, прочувствовать на психологической консультации, позволяет ему сформировать принципиально новое понимание той проблемы, с которой он к нам обратился за помощью.

В этом смысле факт-карта становится не просто средством коммуникации между психологом и клиентом, но своего рода мостом между сознанием и подсознанием самого клиента – мостом, по которому происходит обмен информацией, ведущий к интеграции прежде разрозненных аспектов его психики и, как следствие, к внутреннему исцелению.

Безусловно, метод факт-карт может применяться человеком самостоятельно, но для решения частных прикладных задач – например, для общей оценки ситуации, структурирования мыслей или планирования действий. Однако для решения сложных психологических вопросов, для достижения внутренних изменений необходима совместная работа с профессионалом, который способен направить клиента в пространстве его подсознания и обладает фундаментальными знаниями о механизмах формирования психологических проблем и путях их преодоления.

Технология факт-карт не отменяет профессиональной подготовки психолога. Работая с факт-картой во время психотерапевтического процесса, мы обращаемся к тем подсознательным структурам клиента, которые лежат за рассматриваемыми «фактами». Мы должны побуждать клиента к внутренней работе, помогать ему обнаруживать те элементы психологического опыта, которые обычно ускользают от его осознания.

По сути, технология факт-карт позволяет нам вместе с клиентом создать общее «поле понимания», в котором он самостоятельно приходит к обнаружению внутренних противоречий, лежащих в основе его проблем. Но без профессионального сопровождения, без своевременных подсказок, без указания на заблокированные сознанием аспекты ситуации клиент не сможет провести эту работу самостоятельно.

Таким образом, важно помнить об активной роли психолога-консультанта в процессе создания факт-карты. Психолог – не просто слушатель, он специалист, который, опираясь на глубокое понимание психических процессов, целенаправленно организует построение факт-карты.

Он создаёт ситуацию терапевтической озадаченности, формулирует вопросы, помогающие клиенту увидеть внутренние противоречия, обнаружить «слепые пятна», сформировать новое ви́дение ситуации и осознать возможные варианты действий.

В рамках консультирования с помощью факт-карт психолог не ставит перед собой цели изменить сознательные убеждения клиента, как это происходит, например, в когнитивно-поведенческой терапии, а запускает глубинные подсознательные процессы (активируя ДСМ и способствуя реконсолидации памяти), ведущие к фундаментальным и устойчивым трансформациям. Изменения, происходящие в ДСМ клиента, неизбежно приводят к трансформации его сознательных убеждений, а часто и к перестройке всей структуры его миро воззрения.

Технология факт-карт выступает своеобразным усилителем «внутреннего голоса» клиента. По сути, клиент сам становится инструментом решения своей проблемы, тогда как психолог бережно и профессионально сопровождает его на этом пути. Это терапия пробуждения осознанности, а не принуждения к «правильному» поведению, как, к сожалению, часто происходит в практике, когда клиент внутренне не готов принять собственную ответственность за свою ситуацию и возникшие в ней проблемы.

Факт-карта сама по себе не является готовым ответом на вопрос клиента, но скорее пространством встречи его сознательных представлений с подсознательным отношением к ситуации. Задача психолога «подсветить» те области внутреннего мира клиента, которые он по каким-то причинам не замечает или подсознательно скрывает от самого себя.

Психолог помогает клиенту не просто собрать необходимые для решения проблемы факты воедино, но и «пересобрать» их, показав клиенту неочевидные связи, сглаженные противоречия, взаимовлияние элементов ситуации друг на друга. Всё это вместе позволяет психологу создать такой «срез» его представлений о реальности, который сам по себе оказывается целительным для клиента.

Работа психолога – это прежде всего работа с отношениями: отношением клиента к себе, к миру, к другим людям, к смыслам, которыми он наполняет свою жизнь. Роль психолога заключается в том, чтобы в процессе работы с факт-картой увидеть, какая дезадаптивная подсознательная структура скрывается за проблемой, и аккуратно направить клиента к такому ракурсу восприятия, из которого он сможет увидеть то, что до сих пор оставалось скрытым для него самого.

Таким образом, главное отличие психотерапевтического применения факт-карт от самостоятельного – это активное участие психолога, который своими квалификацией, опытом и знаниями помогает клиенту по-новому увидеть не только ситуацию, но и себя в ней.

В процессе работы психолог-консультант:

⮞ не «цепляется» за отдельные слова клиента, не пытается переработать его сознательные установки, а стремится разглядеть истинные смыслы и значения, находящиеся в подсознании клиента;

⮞ не пытается «наложить» на клиента готовый трафарет теоретической конструкции, а реконструирует по отдельным фактам его представления о реальности, определяющие его мысли, чувства и психологические проблемы;

⮞ деликатно направляет внимание клиента на те области, которые тот по разным причинам обходит стороной, не замечает или даже подсознательно «забалтывает», движимый внутренними защитами;

⮞ нацелен не на поиск готового ответа, а на то, чтобы клиент сам увидел ситуацию с нового ракурса, осознал пути решения проблемы и, самое главное, поверил в свою способность справиться с тем, что его беспокоит.

Чтобы всё это стало возможным, мы должны не просто выслушивать клиента, а активно участвовать в процессе создания факт-карты.

⮞ Во-первых, мы помогаем клиенту «выгрузить» на факт-карту все детали, которые имеют отношение к его проблеме.

Этот этап работы с факт-картой можно позиционировать как попытку разобраться в ситуации, увидеть картину в целом и уточнить детали. Однако мы не просто наблюдаем за внутренним процессом клиента при сборке факт-карты, а профессионально направляем ход его мысли. Само наше присутствие, наши вопросы и реакции уже являются значимыми факторами, влияющими на то, что клиент будет осознавать в процессе работы.

Наша задача, прежде всего, помочь клиенту «выгрузить» на факт-карту максимально полный набор элементов ситуации, не упустив ни одного значимого момента, ни одной детали, даже если ему самому они кажутся несущественными. Задавая уточняющие вопросы и проясняя взаимосвязи, мы стимулируем развёртывание его мысли.

⮞ Во-вторых, мы используем свои профессиональные знания, чтобы помочь клиенту увидеть те связи и отношения между элементами ситуации, которые обычно остаются за пределами его внимания.

Мы подсвечиваем проблемную ситуацию с разных сторон, причём именно с тех, на которые сам клиент часто не способен обратить внимание. По сути, мы показываем ему, что «мир» – это не плоскость, а объёмная структура, в которой всё взаимосвязано, и стоит потянуть за одну нить – вся структура приходит в движение, обнаруживая порой весьма неожиданные для клиента взаимосвязи и зависимости.

Мы помогаем клиенту увидеть эти связи, задавая уточняющие вопросы, деликатно подталкивая к выводам, к которым он ещё не готов прийти самостоятельно, стимулируя его к поиску аспектов, ранее остававшихся неочевидными.

⮞ В-третьих, мы помогаем клиенту увидеть противоречия, которые его сдерживают.

На уровне сознания клиент может выстраивать логичную и понятную для себя картину, но при внимательном рассмотрении мы неизбежно обнаруживаем парадоксы и внутренние нестыковки. Клиент часто не осознаёт конфликта своих намерений и желаний: хочет одного, а делает совсем другое, декларирует принципы, которым сам не следует, и т. д.

Именно в тот момент, когда, глядя на свою факт-карту, клиент вдруг осознаёт эти противоречия, алогичность своих поступков, несоответствие между ожиданиями и реальностью, возникает та самая искомая «озадаченность» – внутренняя потребность что-то изменить в себе или своём поведении.

⮞ В-четвёртых, мы создаём условия для возникновения инсайта.

Мы не стремимся к этому как к самоцели и не пытаемся «выдавить» из клиента новое понимание. Наша задача – запустить процесс, который в силу своей внутренней логики приведёт клиента к тому, что он сам увидит выход из тупика, в котором оказался.

Если это удаётся, инсайт становится неизбежным, и именно с этого момента начинается процесс внутренней трансформации, когда клиент перестаёт защищаться и начинает освобождаться от своих защит, переосмысливать обстоятельства, ценности и внутренние смыслы. После этого естественным образом меняется и его поведение.

Все описанные этапы являются закономерным процессом, который при должной квалификации психолога становится управляемым. В этом и заключается искусство психотерапии: найти баланс между спонтанным движением психики и целенаправленным воздействием на неё. Наша задача – не мешать подсознанию, а создавать условия, которые позволят ему найти решение.

Представим ситуацию, что на приём приходит клиентка, назовём её Анастасия, – успешный 35-летний руководитель отдела в крупной компании. Она жалуется на постоянный дискомфорт и сомнения в собственных силах: ей «неловко принимать похвалу» и ей «кажется, что все вокруг намного умнее и компетентнее».

Анастасия чувствует себя «самозванкой», которая в любой момент может быть «разоблачена» и «потеряет всё, чего достигла». При этом она сама признаёт: в её карьере всё складывается благополучно, а руководство отзывается о ней исключительно положительно. Противоречие, казалось бы, очевидно, но какой-то глубинный, подсознательный страх заставляет Анастасию страдать.

Слушая её рассказ, мы не будем заострять внимание на очевидности противоречий или рассуждать о том, «правильна» ли её реакция на похвалу. Вместо этого мы предложим Анастасии разобраться с её вопросом при помощи факт-карты, «чтобы лучше понять, что происходит на самом деле».

Прежде всего, мы пишем в центре листа А3: «Ощущение самозванки» – и предлагаем начать с разбора имеющихся фактов. Мы расспрашиваем Анастасию о конкретных ситуациях: когда и как она получала ту или иную оценку, почему, по её мнению, это событие так на неё повлияло. На листе появляются первые пометки – «в пятом классе произошло то-то», «в институте преподаватель сказал то-то».

Когда мы замечаем, что Анастасия вошла в особое состояние и из её подсознания начинают сами собой всплывать значимые подробности, мы передаём ей карандаш, чтобы она дальше самостоятельно фиксировала факты на листе.

Продолжая работу, мы задаём дополнительные вопросы, чтобы обнаружить разрывы и противоречия, те самые «белые пятна», которые обычно скрывают подсознательные конфликты.

Мы расспрашиваем Анастасию о её профессиональном пути. И постепенно переходим к вопросам о других значимых людях – коллегах на первой и нынешней работе. Стараемся понять, что происходит в её личной жизни (как, возможно, реагирует на её успехи партнёр), как складывались отношения с родителями (как они относились к успехам дочери и почему).

Наша задача – обнаружить несостыковки, факты, имеющие отношение к переживаниям «самозванки», но которые она сама почему-то не связывает со своими чувствами.

Мы замечаем, как Анастасия, рассказывая о своих достижениях, словно стыдится их, преуменьшает их значимость. Отмечаем это как бы между прочим, на что она реагирует эмоциональнее, чем если бы воспринимала это как шутку: «Да, так и есть, ведь быть выскочкой неправильно».

В этот момент мы обращаем внимание Анастасии на важную связь: про «выскочек» говорил её отец, который, как мы уже отметили на факт-карте, переживал из-за того, что его карьера не сложилась именно из-за таких «выскочек». На предприятии, где он работал, эти люди, по его словам, выстраивали особые отношения с начальством и занимали места, которые «по справедливости» должны были предложить ему.

Мы проводим стрелку между этими двумя фактами и спрашиваем Анастасию, как отец реагировал на её личные успехи. И тут происходит первый микроинсайт – клиентка вспоминает, что она никогда не рассказывала отцу о своих достижениях. «Почему?» – спрашиваем мы с искренним удивлением. Анастасия внезапно вспоминает эпизод из детства: отец отчитал её после того, как она рассказала стихи на семейном празднике и была очень рада похвале гостей.

Далее мы деликатно уточняем, как Анастасия воспринимала отношения родителей между собой. Выясняется ключевая деталь: отец «терпел мать», а она «никогда не высовывалась» из-за страха перед ним. В этот момент лицо Анастасии меняется – она начинает осознавать, что эта смесь страха и жажды поощрения преследует её всю жизнь.

Анастасия переводит взгляд на другие пометки на факт-карте, а мы спрашиваем: было ли то же чувство в школе, когда классная руководительница вызвала маму и сказала, что Настю нужно готовить на «золотую медаль»? Анастасии тогда показалось, что мама испугалась этой новости. Здесь мы аккуратно предлагаем альтернативный взгляд: возможно, реакция мамы была иной – не факт, что маленькая Настя тогда правильно истолковала её эмоции.

«Да, мама очень гордилась…» – начинает Анастасия. «Но предпочитала не обсуждать это с отцом?» – мягко уточняем мы и видим, как пазл начинает складываться. Анастасия медленно качает головой, а её глаза наполняются слезами. Её настигают новые воспоминания, в которых всё отчётливее звучит обида на отца, чувство неловкости за поведение матери рядом с ним, страх перед родительским собранием, на которое пошёл отец…

В определённый момент мы переходим к технике «переозначивания»: Анастасия интерпретирует свой страх как «страх самозванки», но на самом деле это страх получить похвалу. Этот иррациональный страх теперь обретает понятные корни – мы видим, откуда он взялся и как сформировался. В своём внутреннем мире он логичен и оправдан, хотя и отличается от того, о чём она сознательно думает.

Более того, из-за этого страха, как мы видим, коллеги, доброжелательное руководство, близкие люди пытаются хвалить Анастасию ещё больше. Они интуитивно чувствуют, что для неё это болезненная тема, беспокоятся, видя, как она расстраивается при малейшей неудаче, и стараются поддержать её похвалой…

Но каждая похвала только усиливает подсознательный страх, из-за чего Анастасия даже боится ходить на работу. Как же она объясняет себе этот страх? Тем, что «не соответствует» своему месту, хотя на рациональном уровне понимает, что это не так – она на хорошем счету, и заслуженно.

На этом можно остановиться в описании данного кейса, поскольку ключевую роль техника факт-карты уже выполнила. Далее нам предстоит детально проработать с Анастасией все нюансы её переживаний, помочь ей получить практический опыт – научиться отслеживать первые признаки возникновения привычного страха, осознавать, чего именно она боится и как разворачивается цепочка её автоматических мыслей.

Здесь нам потребуются уже другие психотерапевтические техники, но нам важно зафиксировать главное: с помощью инструмента факт-карт мы создали ситуацию, когда множество разрозненных, казалось бы, фактов сложились в сознании клиента в полноценный внутренний инсайт, трансформирующий восприятие ситуации на подсознательном уровне.

Психологу нет необходимости навязывать клиенту свои интерпретации – достаточно помочь ему встретиться с содержанием собственного подсознания, проступающим через взаимоотношения отдельных элементов ситуации на совместно созданной факт-карте.

Следующие рекомендации помогут освоить технологию применения факт-карт в консультировании.

Не стремитесь сразу решить вопрос клиента. Дайте ему почувствовать вашу вовлечённость и готовность максимально детально рассмотреть его ситуацию.

Приступая к созданию факт-карты, не бойтесь говорить, что вам необходимо разобраться в происходящем: как получилось, что клиент переживает из-за того, что стало причиной его обращения.

Помогите клиенту почувствовать озадаченность проблемой, двигаясь поверх готовых объяснений, сформированного нарратива и задавая вопросы о самой сути обсуждаемой темы.

Даже если вам кажется, что ответ лежит на поверхности, не торопитесь предлагать решения или навязывать структуру. Постарайтесь по-настоящему услышать, что именно тревожит вашего клиента, как он ощущает свою проблему, что его на самом деле беспокоит в сложившейся ситуации.

Помните: истинная причина обращения находится на подсознательном уровне, а сам клиент искренне верит своим сознательным объяснениям и созданной им истории (нарративу).

Пытайтесь, насколько возможно, увидеть проблему глазами клиента – как он её представляет, на какие детали обращает внимание, что чувствует, что его злит, пугает, раздражает, тревожит.

Слушайте не только слова, но и то, как они произносятся: с какой интонацией, с какими паузами, с какими эмоциональными обертонами. Каждое высказывание – это отдельный «кадр» внутреннего мира клиента, который вам только предстоит воссоздать вместе с ним.

Не бойтесь прояснять то, что кажется странным, противоречивым или непонятным в рассказе клиента. Однако не указывайте на противоречия напрямую – лучше уточняйте: что конкретно происходило, когда, с кем, в какой обстановке, почему именно так, какой была реакция, с чем это связано.

Нам нужны не столько сознательные оценки клиента, сколько детали – конкретные обстоятельства, последовательность событий, участники, их взаимоотношения. Представьте, что формируете контуры будущего рисунка – не стремитесь сразу что-то чётко изобразить, а лишь набрасывайте линии на полотне.

Старайтесь избегать сложных вопросов, больше анализируйте, где фокусируется внимание клиента: о чём он говорит много, а что обходит или пропускает. Важно не просто собрать факты, а заметить:

⮞ как, в какой последовательности и в каком окружении они появляются на «внутренней сцене» клиента – какие эмоции возникают в этот момент, где он испытывает сложности;

⮞ уровень его собственного запроса – насколько глубоко он переживает то, о чём рассказывает;

⮞ как соотносятся фактические обстоятельства с рассказом клиента – где возникают несоответствия (например, слишком сильная эмоциональная реакция по незначительному поводу или, напротив, спокойный рассказ о серьёзном жизненном событии).

Не спешите конфронтировать с «внутренней логикой» клиента, даже если она кажется парадоксальной. Просто делайте пометки, иногда «подвешивайте» вопрос: «К этому мы ещё вернёмся».

Любые проблемы «внутренней логики» – это те самые «зазоры» и «нестыковки», к которым вы обратитесь, когда потребуется показать клиенту соответствующие взаимосвязи.

Помните при этом, что «ментальные карты» у всех разные, и то, что кажется странным на первый взгляд, может быть вполне уместным в контексте жизни и обстоятельств клиента.

Факт-карта помогает визуализировать не только отдельные факты, но и их взаимосвязи, а также проявляющиеся через них противоречия. Обнаруживая различные «несостыковки» на проработанной факт-карте, клиент достигает состояния внутренней озадаченности, которая позволяет ему осмыслить «тяжёлые фигуры»:

⮞ большие семейства фактов, касающихся аспектов жизни, которые клиент прежде игнорировал, несмотря на их важность;

⮞ объёмные образы значимых людей, что помогает понять их мотивы и переживания;

⮞ систему взаимосвязей разных аспектов жизни – личные отношения, работа, ценности, детские переживания, внутренние конфликты, желания.

Для стимулирования инсайта и столкновения клиента с внутренними противоречиями используйте дополнительные наводящие вопросы: как поступили бы другие в подобной ситуации? что сказали бы знакомые? что посоветовал бы специалист? Или, например, укажите на какие-то факты в пространстве карты и спросите, что объединяет эти «сюжеты», или уточните, чем одна ситуация отличается от другой.

Важно понимать, что факт-карта – лишь инструмент доступа к подсознанию клиента. Вы не обязаны «докручивать» её, если по каким-то причинам такой «посредник» в общении с клиентом уже не требуется, а сам клиент вошёл в состояние, когда его подсознание открывается сознанию чередой инсайтов.

Наша главная цель – помочь наладить контакт между сознанием и подсознанием клиента. Когда этот контакт установлен, наша задача – довести осознания до такого состояния, когда они уже не смогут быть забыты или проигнорированы.

Принято считать, что лимбический мозг – это «эмоциональный» мозг. Но эмоции не даны нам эволюцией забавы ради. У них есть ясная биологическая функция: эмоции – это своего рода внутренние сигналы, которые говорят нам о том, насколько то или иное обстоятельство согласуется с нашими биологическими потребностями.

Таким образом, правильнее было бы говорить, что лимбическая система в первую очередь является центром наших биологических потребностей, а уже во вторую (то есть при оценке конкретной ситуации с точки зрения удовлетворённости или неудовлетворённости потребности) – областью, в которой укоренены наши эмоциональные реакции.

Все наши страсти и страхи, ощущение удовольствия и отвращение, желание доминирования и сексуальное возбуждение, чувство боли и поисковый интерес укоренены здесь – в лимбической системе (по крайней мере, в своём первичном состоянии – до наполнения их тем внутренним содержанием, которое привносит в них кора головного мозга).

⮞ Положительные эмоции, обусловленные выработкой «позитивных» нейромедиаторов – дофам ина, серотонина, окситоцина, эндорфинов и т. п., – свидетельствуют об удовлетворении той потребности, которая сейчас для нас актуальна.

⮞ Негативные эмоции, обусловленные высокими уровнями норадреналина и тестостерона, а также низким уровнем «позитивных» нейромедиаторов, свидетельствуют о фрустрации актуальной для нас биологической потребности.

То есть сами эмоции – это просто субъективные маркеры нашей биологической удовлетворённости, а мы продолжаем относиться к ним как к самостоятельным сущностям. Почему что-то кажется вам сексуальным, а что-то мерзким и отталкивающим? Дело не в эмоциях, а в базовых биологических программах.

Мы привыкли оперировать словами – «страх», «гнев», «радость», «страсть», «возбуждение», «интерес» и т. д. Но что они значат? В случае животного мы видим реакции – бегство, затаивание, оскал, атаку, прыжки и виляние хвостом. Те же ли это эмоции? Нет, всё это эволюционно выработанные реакции. Нам же нужно понять, в чём состоял действительный эволюционный замысел.

Кажется вполне очевидным, что в основе поведения живого существа должен лежать инстинкт самосохранения. Однако мы, как правило, ошибочно понимаем, что именно это значит: «само» в данном случае не личность и не индивид, а биологический вид, что наглядно показал Ричард Докинз в своей знаменитой книге «Эгоистичный ген»[153]. У животных нет самосознания, поэтому когда мы говорим о самосохранении, то речь идёт о том, что эволюционный отбор стоит на страже наших генов.

Чтобы количество наших генов преумножилось, нам, конечно, важно выжить как особь (по крайней мере, до того момента, пока мы не оставим потомство). Поэтому, конечно, у нас есть индивидуальный инстинкт самосохранения. Кроме того, поскольку мы являемся стайными животными, то есть не можем выжить в одиночку, мы должны иметь ещё и какой-то внутригрупповой – социальный – инстинкт самосохранения.

Собственно, исходя из этой логики я в своё время и предложил считать, что у нас есть три базовые биологические потребности (или, для упрощения, инстинкта):

⮞ индивидуальный инстинкт самосохранения, который требует от особи остерегаться угроз, с одной стороны, но при этом проявлять достаточную долю любопытства, чтобы в нужной степени осваивать внешний для себя мир, находить пропитание и т. п.;

⮞ инстинкт самосохранения группы (или «иерархический инстинкт»), который побуждает стайное животное, которое не может выжить без своих соплеменников, строить с ними отношения, с одной стороны, и конкурировать за лидерство – с другой;

⮞ наконец, третий инстинкт – инстинкт самосохранения вида (или «половой инстинкт»); поскольку эволюцию интересуют гены, а не отдельная особь, в нас на биологическом уровне вшита внутренняя потребность, превозмогая сопутствующие сложности, бороться за передачу своих генов посредством сексуальной активности.

В настоящее время эта классификация стала уже, что называется, «народной песней» – ею активно пользуются, не ссылаясь на автора, что лишний раз доказывает, что для практических психотерапевтических целей она подходит наилучшим образом. Да, можно смотреть на потребности и под другим углом – в частности, выделять пищевые потребности, питьевые, пассивно-оборонительные, активно-оборонительные, гомеостатические и т. п. Но то, что хорошо для нейробиологов, не всегда функционально для психотерапевтов.

Вся история психотерапии – это, на самом деле, история о клинической значимости той или иной базовой биологической потребности. Так психоаналитическое учение чётко ассоциируется с сексуальностью и, соответственно, половым инстинктом. Но, как мы знаем, достаточно быстро у Зигмунда Фрейда появились отступники – Альфред Адлер, Карл Густав Юнг, Отто Ранк. Все они в той или иной степени стали осуществлять ревизию психоанализа, и чуть ли не главным вопросом был как раз вопрос о базовых влечениях.

Зигмунд Фрейд создавал свою теорию в относительно спокойной и благополучной Вене. Основной проблемой высшего класса было сопряжение теряющих своё влияние религиозных ценностей и уходящей «викторианской эпохи», с одной стороны, и нарастающих социальных п роцессов – женская эманси пация, технологическое развитие, рост влияния социалистических идей и других «прогрессистских» сил – с другой.

Так что З. Фрейд с его идеями эмансипации сексуальности, конечно, оказался как нельзя кстати: то, о чём нельзя было не только говорить, но даже думать, – сексуальность человека – теперь становилось предметом медицинской практики, где пациент буквально обязан был озвучивать все свои потаённые фантазии, желания и чувства. И неудивительно, что прорыв «сексуальности» в сознание давал ощутимый психотерапевтический эффект для значительной части пациентов З. Фрейда.

Впрочем, уже сам З. Фрейд понимал сексуальное влечение (либидо), эту главную движущую силу человеческой психики, достаточно широко – как «стремление к жизни», противостоящее влечению к смерти (мортидо). Причём о последнем он заговорил далеко не сразу. Первое упоминание этой концепции появилось в его работе «По ту сторону принципа удовольствия» в начале 20-х годов ХХ века как в каком-то смысле реакция на ужасы Первой мировой вой ны.

Следующее поколение психоаналитиков, которых мы знаем как неофрейдистов, пережило уже куда более серьёзное испытание – к травматичному опыту Первой мировой вой ны сначала добавились фашизм и нацизм, а затем страшная и кровавая Вторая мировая вой на. Многим из них пришлось покинуть родные страны, спасаясь от преследований. И этот опыт заставил их не просто пересмотреть «сексуальность» психоаналитического подхода, но и в принципе по-новому взглянуть на природу человека.

В работах неофрейдистов, да и представителей других направлений психотерапии, начинавших, по сути, как классические психоаналитики, – Роберто Ассаджиоли (психосинтез), Фредерик Перлз (гештальт-терапия), Гарри Салливан (интерперсональный психоанализ), Якоб Морено (психодрама), Эрик Берн (транзактный анализ) и др., – всё больше акцент смещается с сексуальности на социальные потребности и базовую биологическую потребность в выживании.

На примере собственно «неофрейдистов», хотя каждого из них можно считать основателем своей психотерапевтической школы, легко проследить, как последовательно проявляет себя базовая биологическая потребность в выживании на разных уровнях человеческой психики – биологическом, личностном и мировоззренческом.

Так, в работах Карен Хорни, которая пережила тяжёлый развод, депрессию и вынужденную эмиграцию из нацистской Германии, ощущается её личный опыт столкновения с небезопасностью мира. Он нашёл своё отражение в концепции «базальной тревоги» – фундаментального чувства беспомощности перед потенциально враждебным миром[154].

К. Хорни показала, что эта тревога формируется в раннем детстве и является первичной реакцией организма на угрозу выживанию. Ребёнок, сталкиваясь с холодом, голодом, отсутствием заботы или, наоборот, с чрезмерной опекой, развивает базовое чувство небезопасности. Это чувство затем определяет его отношения с миром через различные защитные стратегии: движение к людям, против людей или от людей.

Анна Фрейд, младшая дочь основателя психоанализа, прошла сложный путь от «серой мышки» в тени своего великого отца до самостоятельного теоретика психоанализа. Её собственная борьба за психологическое выживание в сложных отношениях с отцом, который вопреки самой логике психоанализа был ещё и её психоаналитиком, отразилась в разработанной ею теории «защитных механизмов», которая представляет собой «личностный» уровень, где проявляет себя базовая биологическая потребность в выживании.

В понимании А. Фрейд защитные механизмы – это не просто способы справиться с сексуальными влечениями, как считал её отец, а целая система психологического выживания личности, сохранения личностной целостности. Отрицание, проекция, рационализация, интеллектуализация – эти и другие психологические защиты помогают нашему «я» сохранить внутреннее единство перед лицом внутренних и внешних угроз[155].

Особенно важной эта концепция оказалась в работе с детьми, пережившими вой ну. В своих исследованиях детей, оставшихся без семьи во время вой ны, Анна Фрейд показала, как травматический опыт приводит к формированию специфических защитных механизмов, позволяющих психике выжить в невыносимых условиях.

Наконец, трети й – духовн ы й, экзистен циал ьн ы й, мировоззренческий уровень реализации изначально биологической потребности в выживании – становится предметом анализа Эриха Фромма. Учёный также застаёт подъём нацизма в Германии и, испытывая множество трудностей и превратностей судьбы, эмигрирует сначала в Швейцарию, а затем в США.

В его работах мы видим, как базовое стремление к выживанию трансформируется в попытку справиться с фундаментальными противоречиями человеческого существования. Э. Фромм выделил три основные экзистенциальные дилеммы: дилемма жизни и смерти – осознание собственной смертности; дилемма самореализации и ограниченности жизни – конфликт между потенциалом и конечностью существования; дилемма одиночества и связанности – противоречие между стремлением к автономии и потребностью в других[156].

Эти идеи получили дальнейшее развитие в работах других представителей гуманистической психологии, таких как Ирвин Ялом и Виктор Франкл, которые также прошли через опыт столкновения со смертью и необходимостью переосмысления базовых вопросов существования.

Такое системное понимание многоуровневой трансформации инстинкта самосохранения особенно важно для современной психотерапевтической практики, поскольку наши клиенты сталкиваются с проблемами на всех трёх уровнях.

⮞ На биологическом уровне – это, прежде всего, посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) и классические психосоматические заболевания (гипертоническая болезнь, язва желудка и двенадцатиперстной кишки, синдром раздражённой толстой кишки).

⮞ На личностном уровне – неврозы, при которых невротические «симптомы», от навязчивых страхов и панических атак до невротических стилей жизни (алкогольная, наркотическая и цифровая зависимости, трудоголизм и т. п.), прячут за собой страх личностной уязвимости и несостоятельности, проблемы самооценки и идентичности.

⮞ Наконец, на мировоззренческом уровне современный человек также движим воплощённым – уже на экзистенциальном уровне – инстинктом самосохранения: тотальная тревога, связанная с неопределённостью будущего, отсутствием жизненных целей и самого смысла жизни.

Иными словами, хоть мы и говорим, что биологическая потребность в самосохранении – это базовая биологическая функция, дальше встаёт вопрос о том, как себя идентифицирует человек. Конечно, он не считает себя только организмом[157], причём организмом, может быть, даже и в последнюю очередь, но личностью с мировоззрением (душой, экзистенцией). Странно ли, что наш индивидуальный инстинкт самосохранения обеспокоен и сохранением этого?

Другое дело, что личность – это социальное образование, поэтому мы неизбежно оказываемся здесь уже и во власти социального инстинкта, а мировоззрение – это, по существу, эстетическая форма, то есть она странным образом отсылает не только к социальному инстинкту («спасение души», путь бодхисаттвы в буддизме), но и к половому инстинкту с его потребностью казаться, представляться, определённым образом выглядеть, быть желанным (объектом влечения) и любимым (субъектом интимной близости).

Как бы там ни было, мы видим, что в истории психотерапевтической мысли постепенно формируется и прорабатывается идея «самосохранения» как базовой и фундаментальной потребности. За всем множеством этих теоретических нарядов и даже философских фигур, как оказывается, скрывается нечто действительно в нас укоренённое – желание выжить, сохраниться, спастись от внешних угроз. И неважно, каковы эти угрозы – кто-то покушается на вашу жизнь, на целостность вашей личности и её «границы» или на саму вашу экзистенцию, как сказал бы Блез Паскаль, мыслящего тростника.

Иными словами, в современном мире, где уровень и пространство неопределённости постоянно растут, из-за чего мы погружаемся в состояние недифференцированной, смутно ощущаемой тревоги – настолько неясной и тотальной, что главным неврозом нашего времени становится зависимость (прежде всего, цифровая), – мы не можем понимать базовую биологическую потребность в «самосохранении» упрощённо, примитивно. Она охватывает всё наше человеческое бытие, а потому в рамках нашей психотерапевтической практики нам надлежит работать, учитывая все её уровни – от телесного (биологического) до личностного и мировоззренческого.

Как бы там ни было, все уровни нашей психической организации оказываются пронизаны этими тремя базовыми структурами: половой, сексуальной потребностью (З. Фрейд, В. Райх и др.), социальной потребностью (А. Адлер, Г. Салливан, К. Роджерс и др.), потребностью в индивидуальной защите (Дж. Уотсон, Ф. Перлз, К. Хор- ни и др.).

При этом каждая из трёх базовых биологических потребностей представляет собой бинарную структуру:

⮞ потребность в выживании определяется тенденцией «от объекта» и тенденцией «к объекту», то есть базовыми эмоциями страха и удовольствия, интереса (любопытства);

⮞ потребность в социальной общности – тенденцией быть «над» сородичем или «под» сородичем, то есть желанием властвовать и подчиняться (подчинение, напомню, предполагает защиту – то есть цель не в том, чтобы подчиниться, а в том, чтобы обезопасить себя, получить защиту, заботу);

⮞ потребность в продолжении рода в действительности связана не с сексуальным желанием как таковым (это лишь физиологический эффект), а с желанием обладать особью или принадлежать ей, в упрощённом виде я определяю эти потребности как потребность в восхищении (при этом вы можете желать, чтобы восхищались вами, но и сами почувствуете влечение, лишь испытывая восхищение кем-то).

Если мы посмотрим на лимбические структуры, то увидим, что каждый из этих трёх базовых инстинктов имеет там своё представительство: или конкретные, специализированные подкорковые ядра, или их совместные программы, которые вовлечены в сложную систему производства нейромедиаторов и гормонов, регулирующих соответствующие эффекты.

То есть базовые биологические потребности – это не абстрактные влечения, а сложные системы, укоренённые в биологии нашего мозга. Каждый такой условный «инстинкт» (самосохранение, социальность, сексуальность) имеет специфическую нейронную архитектуру, обеспечивающую его реализацию через взаимодействие различных мозговых структур, гормонов и нейромедиаторов.

Нейронная архитектура каждой из потребностей имеет сложное строение, включающее все «этажи» мозга по П. Маклину, а также каждая из них не работает изолированно, находясь в постоянном взаимодействии друг с другом, что и создаёт сложную динамику нашего поведения. Здесь мы рассмотрим только часть структур, относящихся к подкорковым центрам, сделав акцент на таламусе и гипоталамусе.

⮞ Ядра таламуса являются своего рода «переключателями» для информации, поступающей в них от разных сенсорных органов и других отделов мозга, обрабатывают и перенаправляют её в кору головного мозга, но также таламус и перераспределяет информацию, поступающую ему от коры – дальше, на другие подкорковые уровни[158].

⮞ Гипоталамус играет роль «командного центра» в отношении эндокринной системы и вегетативной нервной системы, регулируя таким образом гормональный баланс и основные физиологические функции организма, связанные с удовлетворением наших базовых потребностей[159].

Общий нейрофизиологический аттрактор – нервно- психическое напряжение, создаваемое ретикулярной формацией. Последняя располагается в стволе мозга, обеспечивая базовую психическую активность для всех других его систем, выступая как первичный «генератор» силы нашего поведения и реакций[160][161].

⮞ Миндалевидные тела (амигдала) – ключевая структура в формировании страха и защитной агрессии, которая запускает каскад реакций «бей или беги»[162].

⮞ Гипоталамус высвобождает стрессовые гормоны, такие как кортизол и норадреналин, активирует автономную нервную систему, повышая частоту сердечных сокращений, артериальное давление и тонус мышц[163].

⮞ Островок (инсулярная кора) обеспечивает интеграцию телесных ощущений, связанных со страхом, и соответствующие физиологические реакции[164].

⮞ Медиальное дорсальное ядро таламуса (MD) связано с префронтальной корой, участвует в формировании «плана действий» в ответ на угрозу, а также регулирует внимание к новым объектам[165].

⮞ Заднее ядро таламуса участвует в обработке визуальной информации и в процессах фиксации на опасных сигналах, подкреплении реакции страха[166].

⮞ Вентральная область покрышки (VTA) – часть дофаминовой системы мозга, обеспечивает мотивацию к поиску новых объектов и исследованию окружающей среды[167].

⮞ Латеральное ядро гипоталамуса (LH) – отвечает за чувство голода, жажды и пробуждения[168].

⮞ Гиппокамп – формирование памяти о новых объектах и ситуациях, чтобы в следующий раз быстрее их распознавать и адекватно на них реагировать[169].

Общий нейрофизиологический аттрактор – передняя поясная кора (ACC), которая является ключевой областью интеграции социальных и эмоциональных процессов, координируя активность лимбической системы и префронтальной коры в социальном контексте[170].

⮞ Вентральное переднее ядро (VA) и вентролатеральное ядро (VL) таламуса участвуют в регуляции «социального поведения»[171], формировании специфических поведенческих паттернов контроля и доминирования, а также обеспечивают связь с центрами привязанности, формируя чувство сопричастности и снижения социального напряжения.

⮞ Латеральное дорсальное ядро таламуса (LD) участвует в пространственной ориентации[172] и таким образом определяет «место в группе», ориентацию в иерархической структуре, принятие своего статуса.

⮞ Вентромедиальное ядро гипоталамуса (VMH) связано с агрессией и реакцией на социальную провокацию (например, при угрозе социальному статусу), усиливает «конкурентное» поведение, а также тормозит проявление агрессии при необходимости создания ситуации социального сотрудничества[173].

⮞ Паравентрикулярное ядро (PVN) участвует в высвобождении окситоцина и вазопрессина, которые играют ключевую роль в формировании социальных связей и привязанности (регуляция социальной дистанции и границ, формирование чувства единства с социальной группой)[174].

⮞ Задняя поясная кора (PCC) участвует в самоанализе и восприятии себя как части социальной группы[175].

Общий нейрофизиологический аттрактор – передняя часть гипоталамуса и вентральное полосатое тело, обеспечивающие реализацию сексуальной потребности[176].

⮞ Преоптическая область (POA) гипоталамуса запускает высвобождение половых гормонов (тестостерона) и активирует сексуальное влечение[177].

⮞ Дорсальное медиальное ядро таламуса (DM) связано с восприятием объекта влечения, его эмоциональных сигналов и их связи с половым поведением.

⮞ Другие базальные ядра, регулирующие мотивацию на достижение успеха, социальное признание и конкурентное поведение[178].

⮞ Гормонал ьная система – тестостерон, норадреналин, вазопрессин (у мужчин) повышают агрессивность, стимулируют стремление к власти и доминированию[179][180].

⮞ Дофаминергическая система в целом обеспечивает чувство удовольствия и мотивации при достижении объекта влечения, а также активно включена на начальных этапах формирования отношений и при сексуальном возбуждении.

⮞ Вентральное полосатое тело обеспечивает чувство удовольствия от близости, доверия и эмоциональной привязанности[181].

⮞ Миндалина – снижение уровня её активности обусловливает снижение тревожности, способствует росту чувства доверия[182].

⮞ Гипоталамус также способствует снижению уровня тревожности, усиливает чувства привязанности и защищённости[183].

⮞ Окситоциновая система – тактильный контакт способствует формированию эмоциональной связи[184].

Антеро-вентральное перивентрикулярное ядро (AVPV) играет ключевую роль в половом диморфизме мозга и, соответственно, влияет на формирование половой идентичности[185].

Конечно, сами по себе эти знания нейробиологии не пригодятся нам в рамках психотерапевтической работы. Однако понимание нейрофизиологической архитектуры базовых биологических потребностей имеет принципиальное значение для формирования психотерапевтического мышления. Когда мы видим перед собой клиента с его жалобами, запросами и историей, мы должны помнить, что имеем дело не просто с набором психологических феноменов, а со сложной системой, функционирование которой определяется биологией мозга.

Важно также отметить, что разделение базовых психологических потребностей на три «инстинкта» является в некотором смысле техническим, удобным для психотерапевтической работы инструментом. На деле, конечно, всё куда сложнее и указанные потребности находятся в постоянном взаимодействии, создавая уникальную динамическую структуру.

Например, социальные страхи могут быть связаны как с иерархическим инстинктом (страх отвержения группой), так и с индивидуальным инстинктом самосохранения (восприятие социальных ситуаций как угрожающих). Понимание этих взаимосвязей позволяет нам точнее интерпретировать симптомы и выбирать более эффективные терапевтические стратегии.

Нейронаучный подход в психотерапии позволяет нам не забывать о биологических основах наших потребностей, что, в частности, объясняет, почему многие психологические проблемы бывают настолько устойчивы к изменениям. Именно специфика этой нашей внутренней потребностной организации лежит в основе различных форм личностных расстройств, которые, как известно, не поддаются системной трансформации.

Задача психотерапии в таких случаях – адаптировать человека к этим его особенностям, помочь ему скорректировать определённые представления о мире, а также само его поведение в жизненно важных для него системах отношений. Понимая же биологические основания этих проявлений, мы получаем функциональную карту для проработки компенсаторных поведенческих паттернов.

Это касается и выраженных генерализованных тревожных расстройств, а также различных видов зависимости. Важно понимать, что мы в данном случае работаем с системами, которые формировались миллионами лет эволюции и могут трансформировать всё мировосприятие человека. Это объясняет, почему традиционного когнитивного подхода оказывается совершенно недостаточно.

Наконец, понимание бинарной структуры каждой потребности даёт нам практические ориентиры для терапевтической работы. Для каждого инстинкта мы должны учитывать обе его стороны: и стремление «от», и «к» в индивидуальном самосохранении, желание доминировать и получать социальную поддержку, стремление обладать и принадлежать в рамках полового чувства. Именно дисбаланс в этих парах может зачастую оказываться серьёзным фактором психологических проблем клиента.

Далее мы рассмотрим каждую из этих базовых биологических потребностей более детально, исследуя их проявления в повседневной жизни, психологические защиты, связанные с ними, а также конкретные терапевтические стратегии, которые могут быть эффективны при работе с проблемами, укоренёнными в каждом из этих инстинктов.

История психотерапии знает немало драматичных моментов, когда ученики расходились во взглядах со своими учителями, однако случай Фредерика Перлза в этом смысле особенно показателен. Начав как классический психоаналитик, Ф. Перлз не удовлетворился своим собственным анализом (его аналитиками были Карен Хорни, Клара Хаппель, Хелен Дойч, Вильгельм Райх) и производит ревизию психоаналитического учения.

Он выступает с докладом об этом в 1936 году на Международном психоаналитическом конгрессе в Мариенбаде, горя желанием получить одобрение Зигмунда Фрейда. Однако их встреча оказалась столь же краткой, сколь и обескураживающей по содержанию. На приветственные слова Ф. Перлза: «Здравствуйте, учитель! Я приехал из Южной Африки, чтобы рассказать о том, как ваши идеи живут на этом континенте», – Фрейд ответил формальным: «Ну что ж, прекрасно. И когда же Вы уезжаете?»

Этот разговор стал для Ф. Перлза не просто личным разочарованием, но и дополнительным катализатором для развития его собственных психотерапевтических идей. В 1942 году он публикует книгу «Эго, голод и агрессия»[186], которая оказывается первым серьёзным шагом, который впоследствии приведёт Ф. Перлза к созданию гештальт-терапии.

В этой книге Ф. Перлз, в противовес фрейдовскому акценту на сексуальном влечении, предлагает рассматривать голод – по существу, воплощённую в этом образе борьбу индивида за своё выживание – как наиболее глубокую, фундаментальную основу психических процессов. Ф. Перлз показывает, что голод представляет своего рода формулу для всех психологических процессов: подобно тому, как организм должен распознать пищу, схватить её, разжевать и переварить, так и психика должна распознавать полезное и вредное в окружающем мире, «схватывать» новый опыт, «перерабатывать» его, делая своим, и, наконец, усваивать полезное и отторгать ненужное.

Так появляется концепция формирования личности Ф. Перлза через стадии, связанные с развитием способности «кусать»:

⮞ докусательная стадия (первые месяцы жизни), когда младенец может только сосать и полностью зависим от матери, вследствие чего формируется базовое доверие или недоверие к миру;

⮞ кусательная стадия (с появлением зубов) – развитие способности кусать и жевать демонстрирует первые проявления агрессии, которые формируют границы между «я» и «не-я»;

⮞ стадия «пережёвывания» (ранний детский возраст) – способность самостоятельно пережёвывать пищу, навык «переваривать» опыт, а из этого уже развитие способности к анализу и синтезу;

⮞ стадия «усвоения» (дошкольный возраст) – период, когда возможно уже полноценное усвоение пищи, формирование целостной личности, развитие способности интегрировать пережитый психологический опыт.

Если принять во внимание, что Ф. Перлз, по сути, развивает идею индивидуального инстинкта самосохранения, то неудивительно, что здесь же он рассматривает функцию агрессии. В отличие от распространённого негативного взгляда на агрессию, он указывает на неё как на необходимую жизненную силу. По Ф. Перлзу, агрессия в её здоровом проявлении – это, во-первых, способность «разрушать» пищу зубами для её усвоения, во-вторых, умение устанавливать и защищать свои границы, а в-третьих, энергия, необходимая для активного взаимодействия индивида с миром.

С другой стороны, нарушение здоровой агрессии, как считает Ф. Перлз, приводит к различным психологическим проблемам: неспособность отстаивать свои интересы, трудности в усвоении нового опыта, проблемы с установлением границ в отношениях. То есть, по сути, речь снова о том, что человек, не обладающий здоровой агрессией, оказывается беззащитным перед лицом мира, с которым он вынужден иметь дело.

Наконец, образ «голода», как ключевой метафоры инстинкта самосохранения, развивается Ф. Перлзом в рамках его концепции «ментального метаболизма». Здесь он сравнивает процессы пищеварения с психологической переработкой опыта: подобно тому, как организм должен переваривать пищу, психика должна «переваривать» наш жизненный опыт.

В связи с этим он и выделяет такие функции, как интроекция («проглатывание» опыта без переработки), ретрофлексия («поворот против себя» вместо взаимодействия с миром) и сопротивление (отказ от «переваривания» сложного опыта), которые – наряду с понятиями «границы», «целостности», «незавершённой ситуации», «пребывания в моменте настоящего», что также рассмотрены в этой книге, – станут в последующем основной его гештальт- подхода.

Так что в каком-то смысле вся гештальт-терапия вышла из специфическим образом понятого феномена «голода», то есть из инстинкта самосохранения, который «борьбой» и «бегством» обеспечивает наше выживание. И в самом деле реакции, связанные с фактическим выживанием, то есть индивидуальным инстинктом самосохранения, обусловливаются прежде всего симпатоадреналовыми эффектами, характерными для стресса.

Эти реакции возникают или в непосредственной связи со стрессовой ситуацией, или в ответ на триггерный стимул – например, ментальный образ (воспоминание) о стрессовом событии[187]. Данные стрессовые реакции мы детально обсудим в следующей части нашего руководства, а сейчас сосредоточимся на самом феномене «инстинкта самосохранения».

Как мы с вами уже выяснили, одним из ключевых «органов» мозга, отвечающим за эмоцию страха и защитную агрессию (реакция «бей или беги»), является небольшое парное подкорковое образование – миндалевидное тело. Однако нельзя не упомянуть и так называемую островковою долю мозга, или «островок Райля», – это область коры головного мозга, которая, впрочем, спрятана как бы внутри больших полушарий (рис. 57)[188].

Миндалевидные тела отвечают за две самые неприятные наши эмоции – страх и агрессия, которые, как выясняется, напрямую связаны друг с другом. Агрессия не возникает у человека просто так – сначала мы чувствуем угрозу (а значит, уязвимость и страх), а затем начинаем защищаться, проявляя агрессию.

Рис. 57. Расположение островковой доли и миндалевидных тел в мозге

Островковая доля – это область коры головного мозга, которая отвечает:

⮞ с одной стороны, за формирование у нас эмоционального состояния, поэтому она тесно связана со многими структурами так называемой лимбической системы;

⮞ с другой стороны, она является местом сбора, так сказать, наших телесных ощущений – то есть рецепторы, которые передают ей информацию, находятся внутри нашего тела.

Преимущественно эти рецепторы находятся в серозных, соединительнотканных оболочках, выполняющих роль своеобразных мешков, в которые упакованы наши внутренние органы – лёгкие, сердце, печень, желудок, кишечник, почки и т. д. Так что, когда у нас что-то болит, информация приходит именно сюда и не от самих органов, в которых нет чувствительных рецепторов, а от их оболочек.

Удивительно, впрочем, другое. Как выяснилось совсем недавно, островковая доля, эволюционно предназначенная для сигнализации нам о физической боли, у человека отвечает также и за «душевную боль» – например, в случае тяжёлой депрессии или когда мы теряем близкого человека[189], – и за боль, вы удивитесь, «денежную», что кажется совсем странным, но лишь до подробного рассмотрения вопроса.

Профессор психологии и неврологии Стэндфордского университета Брайан Кнутсон действительно показал в своих исследованиях, что, когда нам приходится расставаться с деньгами, мы испытываем что-то вроде физической боли – как если бы вас ударили в живот или начали душить. Суть эксперимента, который Б. Кнутсон провёл в 2007 году, заключалась в следующем: дать человеку почувствовать дофаминовое возбуждение при виде приятного объекта (коробки конфет), а затем показать ему цену этого объекта и посмотреть, как будет реагировать его мозг на фМРТ (рис. 58)[190].

Рис. 58. Последовательность предъявления стимулов в исследовании Б. Кнутсона

В зависимости от стоимости кто-то из испытуемых соглашался купить конфеты, а кто-то отказывался. С этим всё понятно, но вопрос в том, что происходило в этот момент на фМРТ их мозга? Демонстрация сладкого предсказуемо активизировала центр удовольствия; когда же к этому изображению добавлялась цена, включалась островковая доля. Причём те её области, которые реагируют на порез кожи или перелом (физическая боль), когда нас игнорируют близкие люди (боль от социального отторжения) и когда мы страдаем тяжёлой депрессией (то есть испытываем нестерпимую «душевную боль»).

Проще говоря, необходимость расстаться с деньгами вызывает у нас, по сути, и физическую, и душевную боль. На первый взгляд это может показаться странным. Но стоит только задуматься над этим фактом, и всё встанет на свои места: расставаясь с деньгами, мы, по сути, подвергаем себя риску, поэтому вполне нормально, что инстинкт самосохранения пытается нас от этого поступка предостеречь.

Удивительно, впрочем, другое: эти реакции не имеют чёткой корреляции с финансовым состоянием человека – неважно, насколько он богат, необходимость потратиться вызывает у него иррациональную бессознательную защитную реакцию. Человек не осознаёт этого, но она проявляется – общим напряжением, большей раздражительностью. Соответствующие приступы «внезапной» гневливости всем приходилось наблюдать на кассах в супермаркетах или, например, при обсуждении долговых обязательств.

То есть наш инстинкт самосохранения настолько сросся с представлением о деньгах, что, расставаясь даже с незначительной суммой, мы ощущаем себя в уязвлённом и незащищённом состоянии. В этом, надо признать, есть своя логика, ведь именно деньги гарантируют нам в этом мире еду, кров, социальное признание – то есть какую-никакую безопасность.

Да и в процессе нашего воспитания нас приучали к «сакральному» значению денег. Они были для нас столь же странной и загадочной «штукой», что и «секс»: все вроде бы имеют отношение к этим вещам, они рассматриваются как необходимость и ценность, причём связанные с удовольствиями, но они «законны» только для взрослых, о них неприлично говорить в обществе, нельзя обсуждать, сколько их у кого, как они ими распоряжаются, откуда они у них и почему, и т. д.

Причём важно, наверное, отметить, что мы ощущали эту «сакральность» и «табуированность» ещё в раннем детстве, когда наш мозг только формировался. То есть наши эмоциональные состояния претерпевали сильную трансформацию в процессе нашего врастания в культуру и разворачивались в рамках чрезвычайно значимых для нас социальных отношений. На возможность такого «вытеснения» некоторых тем в бессознательное влияют следующие факторы:

⮞ во-первых, с самого детства нас тренируют контролировать свои эмоции, ведь страх и агрессия – это не только субъективно неприятные эмоции, это ещё и эмоции, которые в социуме не приветствуются, то есть по мере взросления мы учимся рационализировать свои эмоции и таким образом ослаблять их влияние на своё поведение;

⮞ во-вторых, мы, в отличие от наших эволюционных предков, обучаемся языку, что позволяет нам испытывать эмоции не только по поводу тех событий, участниками которых мы оказываемся, но и тех, которые нам только предстоят, – то есть мы представляем, что что-то нехорошее случится в будущем, и заранее начинаем тревожиться, а то и даже злиться;

⮞ в-третьих, мы можем испытывать эмоции в отношении абстрактных, по сути, вещей и явлений – например, ненавидеть фашизм, хотя его глазами не увидеть и руками не пощупать, или бояться, что мы не понравимся другому человеку, не справимся с какой-то задачей, и это страх не физического насилия, не смерти, а чего-то абстрактного, что мы себе воображаем.

При этом понятно, что за контроль поведения и эмоций, за формирование образа будущего и за абстрактные интеллектуальные конструкции отвечает префронтальная кора. Вот и получается, что, с одной стороны, страх и агрессия вроде бы слепят, приводят к так называемому тоннельному ви́дению. С другой стороны, страхи и тревоги, прогнозирование угроз – всё, что вводит нас в состояние стресса, – создаются в нашей префронтальной коре. По существу, они являются идеаторными страхами (или тревогами), то есть порождаются не рецепторикой, не тем, что мы видим или слышим угрозу, а тем, что мы её создаём, конструируем как абстрактный интеллектуальный объект. Судя по всему, такая «специализация» отношений между корой и подкоркой, обусловливающая уникальность нашего инстинкта самосохранения, может быть связана с достаточно поздним эволюционным изобретением, как веретенообразные нейроны, которые мы уже упоминали. Они обладают не только одним аксоном, как все остальные нервные клетки, но и одним дендритом, которых у других нейронов тысячи. И располагаются эти нейроны в передней поясной извилине, относящейся и к лимбической системе, и к лобной доле.

Так что сама по себе поясная кора, нашпигованная этими специфическими нейронами, образует что-то вроде своеобразной «погранзоны» между сознанием и бессознательным. Странно ли, что мы находим веретенообразные нейроны именно здесь? Как показал в своём исследовании 1999 года профессор неврологии Калифорнийского технологического института Джон Аллман, они выполняют роль специфического скоростного реле, которое позволяет практически мгновенно передавать в лобную долю информацию из миндалевидного тела (рис. 59)[191].

Рис. 59. Передняя поясная кора – реле, обеспечивающее скоростное соединение лимбической системы и префронтальной коры

Неудивительно, что передняя поясная кора активнее всего работает, когда человек испытывает сильные эмоции или находится в состоянии когнитивного диссонанса, а поэтому согласование подкорки и коры становится приоритетным[192]. По сути, это своего рода «сумеречная зона», где встречаются два наших взгляда на происходящее – то, как ситуацию воспринимает наше сознание, и то, как она оценивается лимбическими, подкорковыми структурами.

К числу последних относятся полосатое тело (или стриатум), бледный шар и таламус, а также к ним примыкает большое количество модерирующих этот переговорный процесс между «этажами» структур – дофаминергические влияния чёрного тела, норадренергические влияния голубого пятна, серотонинергические влияния ядер шва, монаминергические влияния ядер ствола (но эти детали мы опускаем)[193].

Визуально указанные ядра напоминают собой слуховой аппарат, который используют слабослышащие люди, или обычные наушники с дужкой для фиксации (рис. 60).

Рис. 60. Базальные ядра – таламус, бледный шар, хвостатое ядро со скорлупой (сбоку, спереди, в вертикальном разрезе)

Судя по всему, общение между корой и подкоркой в этой системе осуществляется следующим образом:

⮞ полосатое тело получает оценку ситуации, сделанную корой головного мозга;

⮞ таламус отправляет в кору оценку ситуации, как её видит подкорка;

⮞ бледный шар, скрывающийся под так называемой скорлупой (путамен), выполняет, судя по всему, модулирующую роль, являясь местом встречи двух этих «представлений» коры и подкорки.

Круговая форма хвостатого ядра позволяет ему собирать информацию со всех областей коры. В результате здесь возникает своего рода комплексная проекция состояния различных зон коры.

Таламус – множество ядер, которые получают, обрабатывают и интегрируют практически все сигналы, идущие в кору от рецепторного аппарата, спинного мозга, многочисленных подкорковых ядер и мозжечка. Однако же когда таламус отправляет информацию в кору головного мозга (снизу вверх), это ещё не финальное решение, а лишь представление интегрированных подкорковых данных.

Конфликт интерпретаций разворачивается чуть позже, когда кора через хвостатое ядро начинает диктовать подкорке своё ви́дение ситуации, а также варианты решений, варианты моторных актов и т. п. В этот момент в нас сталкиваются друг с другом два ви́дения реальности:

⮞ одно – то, как ситуация была понята и расценена подкорковыми структурами;

⮞ второе – как её увидела и оценила кора головного мозга.

Вполне очевидно, что эти взгляды на реальность сильно отличаются: и у сознания есть свой опыт, на основании которого оно приходит к тем или иным выводам, и у бессознательного.

Представьте себе клиента, который имеет хорошее образование, высокий уровень культуры и т. п., но это, если так можно выразиться, бэкграунд его коры – его сознательных представлений о мире. Но что если он побывал на вой не или пережил какое-то другое трагическое событие, которое сенсибилизировало (повысило чувствительность) его инстинкта самосохранения? Как будет воспринимать какую-то конфликтную ситуацию его миндалевидное тело, которое миллионами лет тренировалось слепо и яростно бороться за свою жизнь?

Один из моих пациентов – ветеран боевых действий, – вернувшись домой, не мог находиться в комнате, пока его девушка мыла посуду на кухне. Дело в том, что звук, когда, например, металлическая посуда – кастрюля или сковородка – ударялась о раковину, вызывал у него приступы паники и непреодолимое желание крушить всё вокруг.

Дело было в начале 2000-х, а тогда немногие могли позволить себе посудомоечную машину. Так что во избежание подобных приступов и порчи имущества молодому человеку нужно было или мыть посуду самостоятельно, или сидеть и физически наблюдать за тем, как это делает его девушка. Его миндалина, имеющая опыт боевых действий и столкнувшаяся с ужасами вой ны, вызывала мощную защитную реакцию и могла более- менее сдерживаться лишь при зрительном контроле источника звука.

Но вернёмся к отношениям между хвостатым ядром и таламусом – на этом перепутье, где располагается бледный шар, сталкиваются два потока информации о двух разных вариантах действий в одной и той же ситуации. Сталкиваются, по сути, две разные картины реальности:

⮞ бессознательный – чувственный, животный, страстный, инстинктивный, перегруженный множеством потребностей, живущий здесь и сейчас, в этом моменте – подкорковый взгляд на ситуацию;

⮞ сознательный – рациональный, включающий разнообразные когнитивные установки, имеющий богатый арсенал возможных вариантов реагирования, учитывающий большие объёмы информации – взгляд коры.

Это как две волны, два информационных потока, налетающие друг на друга. В чём-то они могут совпадать, но где-то диссонировать, или, напротив, входить в резонанс. Но на чьей стороне будет решение, если силы более-менее равны? На той, во-первых, что обладает бóльшим влиянием с точки зрения эволюционной истории, и на той, во-вторых, что использует эмоции как средство управления поведением. И разумеется, это подкорковые структуры. Это не игра случая, это игра сил: от этого зависит, какой будет результирующая реакция, какое решение будет принято и отправлено на исполнение.

Кроме уже описанных отношений через веретенообразные нейроны, существует и множество других систем взаимодействий. Например, почти мистическая структура, расположенная в глубине белого вещества между таламусом и неокортексом, на которую обратил внимание нобелевский лауреат Фрэнсис Крик – один из отцов современной модели ДНК, – так называемая «ограда», или клауструм (claustrum, рис. 61)[194].

Рис. 61. Полоска «ограды» на поперечном и продольном срезах головного мозга

Несмотря на то что это образование и в самом деле микроскопическое – буквально около 2 мм толщиной, – «ограда» имеет большую протяжённость и, что самое интересное, невероятно богатую сеть связей как с подкорковыми, так и корковыми структурами. Знаменитый нейробиолог Вилейанур Рамачандран рассказывает, что во время их последней встречи с Фрэнсисом Криком он сказал ему: «Рама, я думаю, что секрет сознания заключается в claustrum, не так ли? Иначе зачем эта крошечная часть подключена к столь многим структурам мозга»[195]. Насколько это так, мы до сих пор не знаем. И вообще, ещё до недавнего времени наши представления о том, как работают таламокортикальные (снизу вверх) и корково- таламические (сверху вниз) пути, были весьма поверхностными. Считалось, что дело и вовсе ограничивается лишь двигательной функцией. Но наука не стоит на месте:

теперь мы знаем, например, о существовании двух других систем – так называемой префронтальной и лимбической петлях (рис. 62)[196].

Рис. 62. Три больших информационных потока, связывающие кору с таламусом снизу вверх и сверху вниз: двигательная петля, префронтальная петля, лимбическая петля

Мы привыкли думать, что решение о том, как мы будем действовать в той или иной ситуации, на чём остановим наш выбор и т. п., принимаются на сознательном уровне.

Но правда в том, что мы думаем всем мозгом одновременно, а мнения разных его частей по одному и тому же вопросу может радикально расходиться. Примеры таких ситуаций хорошо известны каждому:

⮞ вы садитесь на диету (кора), а руки сами тянутся к сладкому (подкорка);

⮞ вы боитесь умереть от рака лёгких (кора), но закуриваете очередную сигарету (подкорка);

⮞ вы понимаете, что вам пора уже сменить место работы (кора), но продолжаете тянуть лямку на старой (подкорка).

Впрочем, не следует думать, что тут всё настолько просто: сознание знает, как надо и как правильно, а бессознательное – это инстинкт, который не считает необходимым кого-либо слушаться. Всё значительно сложнее: мы всячески стараемся избегать ситуаций, при которых «интересы» нашего сознания и бессознательного оказываются в ситуации лобового столкновения. И это понятно, ведь противоречить своему бессознательному – это противоречить инстинкту самосохранения.

Чтобы убедиться в этом, нужно лишь оценить то количество раз, когда сластёна думает о том, что «пора бы сесть на диету», а заядлый курильщик думает, что «пора слезать с сигарет». Думаю, вполне очевидно, что это число не идёт ни в какое сравнение с количеством моментов, когда сластёны и курильщики действительно принимают соответствующее решение. Правда в том, что сознание делает всё возможное и невозможное, чтобы оттягивать этот момент, чтобы следовать предписаниям бессознательного.

Впрочем, это может показаться странным, ведь бросить курить, нормализовать вес, начать заниматься спортом и вести здоровый образ жизни – это как раз и есть вроде бы следование инстинкту самосохранения… Но это огромное заблуждение! Проблемы со здоровьем, которые, как мы знаем, могут возникнуть у нас вследствие неправильного образа жизни, не воспринимаются нашим бессознательным, как и любые другие слова. Сознательное представление может быть тысячу раз верным и правильным, но на лимбическую систему это не оказывает ни малейшего влияния.

Бессознательное, инстинкт самосохранения живёт удовольствиями и фактическими угрозами – всё натуральное и только здесь и сейчас. Идея же о том, что для «здоровья» что-то будет «хорошо» или «плохо», – это только идея, которая не оказывает никакого влияния на реальное поведение. Если нам удаётся человека действительно напугать (иногда, впрочем, достаточно просто вызывать у него ощутимый дискомфорт) или можем спровоцировать реальное, яркое чувство удовольствия, то да – смежная с этим переживанием идея будет воспринята его бессознательным на ура. Но если не будет этой аффективной заряженности – толку не будет. Бессознательное – это лимбическая система, а она понимает только язык сильных эмоций.

Индивидуальный инстинкт самосохранения – это система наших базовых реакций защиты и освоения окружающей среды. Многие психологические проблемы, с которыми сталкиваются наши клиенты, – тревожные расстройства, панические атаки, посттравматические реакции, иррациональные страхи – являются наглядной иллюстрацией мощи этого базового инстинкта. Эту же мощь наглядно демонстрирует и постоянный «переговорный процесс» между сознанием и бессознательным, в котором сознание проигрывает с разгромным счётом.

«Я всё понимаю, но ничего не могу с собой поделать» – это не просто фигура речи. Это буквальное описание ситуации, в которой сознательное понимание не может преодолеть императивы, идущие из подкорковых структур. Вот почему задача наших психотерапевтических вмешательств в том, чтобы клиент захотел то, что ему будет выгодно во временнóй перспективе. Мы должны найти точки соприкосновения реального, дофаминового удовольствия с целью, которую мы с клиентом преследуем в процессе психотерапии. Его бессознательное должно распробовать удовольствие от достижения именно той цели, в которой клиент нуждается для своей эффективной адаптации. В этом случае всё остальное мозг сделает уже без всяких инструкций и интервенций.

От индивидуального инстинкта самосохранения логично перейти к набору нейрофизиологических образований, которые обеспечивают наши социальные отношения, – к «инстинкту самосохранения группы», то есть социальному (или иерархическому) инстинкту.

Задача выживания в группе – это вопрос статуса: чем выше ваш статус в социальной группе, тем шире у вас доступ к ресурсам. Поэтому неудивительно, что стайные животные бóльшую часть времени тратят на выстраивание отношений, создание союзов, конкуренцию за власть.

Мы уже упоминали нидерландского этолога Франса де Вааля, изучавшего этот феномен на приматах. Именно он предложил использовать понятие «обезьяний макиавеллизм», который восходит к мировоззрению итальянского политика и мыслителя Никколо Макиавелли, согласно которому цель оправдывает средства, а мораль лишь мешает достижению результатов. Так что нравственность – это, конечно, хорошо, но куда выгоднее манипулировать и цинично добиваться своего. Впрочем, уже обезьяны понимают, что всё не так однозначно…

В отличие от индивидуального инстинкта самосохранения и от полового инстинкта, социальный является самым эволюционно молодым. Стадами, конечно, и саранча передвигается, и антилопы гну, но стадо – это не стая, у них совершенно разные принципы функционирования. Стадо – это толпа: куда все – туда и я. Тогда как стая – это войсковой строй: строго по чину и по команде.

Поэтому для того, чтобы оказаться членом стада, особых мозгов не нужно, а вот для того, чтобы создать группу и выживать вместе – требуются самые сложные мозги. Именно это и доказал в своём уже хрестоматийном исследовании Робин Данбар, где он сравнил объём неокортекса 38 видов приматов и численность групп, которые они образуют. У него получилась строгая математическая зависимость – чем больше группа, тем больше и мозг, или наоборот[197]. Так и возникла теория «социального мозга», объясняющая стремительное увеличение неокортекса человека той самой групповой идентичностью и нашими относительно большими стаями («число Данбара»).

Автором словосочетания «социальный мозг» считается наш уже хороший знакомый – один из пионеров исследований межполушарной асимметрии Майкл Газзанига. В 1985 году он написал одноимённую книгу, где показал, как меняется характер эмоционального реагирования на социальные ситуации у пациентов с поражением правого полушария[198]. Например, он показывает, что именно правое полушарие играет ключевую роль в обработке невербальной информации, включая распознавание лиц, выражений эмоций, интонаций речи и социального контекста.

Когда же правое полушарие оказывается повреждено, наблюдается целый спектр различных изменений в социальном поведении человека. Вот лишь некоторые из них…

⮞ Снижение способности интерпретировать эмоции: человек с повреждением правого полушария испытывает трудности в распознавании эмоциональных реакций на лицах других людей, что может приводить к неадекватным и конфликтным ситуациям.

⮞ Правое полушарие, кроме прочего, отвечает за обработку визуально-пространственной информации, что важно для оценки социального контекста. Поэтому повреждение правого полушария может привести к снижению понимания невербальных сигналов.

⮞ Люди с такими повреждениями могут демонстрировать меньшую способность к эмпатии и испытывают трудности с тем, чтобы рассмотреть ситуацию с точки зрения другого человека, что, в свою очередь, влияет на их социальные взаимодействия.

⮞ Правое полушарие также участвует в понимании целостного контекста, поэтому нарушения в нём могут приводить к изолированному восприятию отдельных деталей, что опять-таки усложняет понимание сложных социальных ситуаций.

Впрочем, тут важно учитывать, что проблема не только, а иногда даже не столько в повреждении правого полушария, а в том, что нарушается сам баланс взаимодействия между полушариями. Основную роль в такой ситуации на себя берёт левое полушарие, а это именно оно способствует «эмоциональной холодности» и «эгоистической расчётливости».

Говоря о «социальности коры», нужно сказать и о той её области, где локализуется наше представление о самих себе, наше «нарративное я». Не секрет, что «личность» человека является просто набором определённых паттернов поведения, возникающих у нас в процессе нашей социализации, того самого врастания в культуру.

То, что мы о себе думаем, – это отражение социального отношения к нам, ну и местечко нашим представлениям о самих себе выбрано в мозге соответствующее: верхняя часть височной доли на границе с теменной[199], аккурат над островковой долей, что вполне логично, и между двумя речевыми центрами, Брока и Вернике, которые мы уже рассматривали.

Наконец, мы не будем самими собой без нашего жизненного опыта, а наш жизненный опыт – это люди и наши взаимодействия с ними. Хранилищем нашей памяти являются теменные доли – так называемая третичная ассоциативная кора. Причём «социальная» память локализуется, как и в случае лобных долей, на внутренней – медиальной – поверхности теменной коры[200].

Таким образом, наш «социальный инстинкт» заставляет нас думать о людях и отношениях с ними как о сложных интеллектуальных объектах. Вспомните сейчас любого человека, которого вы в целом неплохо знаете. Какие образы вам приходят в голову? Скорее всего, вы вспомните, когда и где с ним познакомились, с кем из ваших близких он дружен, какие у вас с ним совместные планы на будущее, где и чем он занимается и т. д.

Если я вас спрошу об этом человеке, то вы, чуть подумав, станете говорить о его качествах или навыках – мол, хороший парень, в беде не бросит, лишнего не спросит, занимается продажей автомобилей. Но какие образы стоят за этими абстрактными характеристиками, что вам позволяет так думать? Да, какие-то жизненные сюжеты – ситуации, события, моменты жизни.

То есть вы как бы поднимаете из небытия, из разных отделов своих «чертогов разума» множество разрозненных воспоминаний и создаёте целое поле, целую галерею образов, обстоятельств и т. д., примеряете их друг к другу, соотносите одно с другим и лишь затем делаете вывод, который озвучиваете в своём ответе на вопрос.

Нельзя не признать, что это какая-то особая интеллектуальная стратегия, не та, что в случае борьбы за выживание.

Ну и очевидно, что именно её вы используете, выстраивая отношения с другими людьми:

⮞ вы вспоминаете ситуации, которые вас связывают с другим человеком, и из этого строите свою модель поведения;

⮞ вспоминаете, как он себя повёл в той или иной ситуации, и исходя из этого думаете о нём так или иначе;

⮞ наконец, вспоминаете, что было для него важно в другие моменты вашего взаимодействия, и предлагаете ему именно это.

То есть это огромный системный труд реконструкции: вы оперируете большим количеством интеллектуальных объектов и выстраиваете какие-то их отношения друг с другом. Можно сказать, порождаете целое смысловое пространство, которое затем схлопывается у вас до отдельного высказывания, характеристики или вопроса.

Так что неудивительно, что если обобщить эти области мозга, то мы буквально увидим дефолт-систему мозга, которая и помогает нам понимать других людей, обеспечивать их, так скажем, ментализацию – создавать представление об их внутреннем мире, или, согласно устоявшемуся термину, «theory of mind»[201].

Так что вполне естественно и логично предположить, что за «социальный инстинкт» должна отвечать префронтальная кора, но это ошибка. У нас развилась столь большая префронтальная кора, потому что в наших предках был чрезвычайно выражен социальный инстинкт. И уже необходимость удерживать всех членов группы в более-менее гармоничном союзе потребовала увеличения префронтальной коры. Причём все мы повторили этот путь ещё в раннем детстве – тот же общий филогенез в индивидуальном онтогенезе.

Буквально с рождения, когда наша префронтальная кора ещё даже не вышла на начальный этап своей проектной мощности, ребёнок демонстрирует огромный интерес именно к социальным отношениям. В этом можно убедиться благодаря исследованию, проведённому под руководством Эстер Херрманн и её учителя Майкла Томаселло, возглавляющего Институт эволюционной антропологии Макса Планка[202].

В этом эксперименте использовалась обширная батарея когнитивных тестов, которые проходили дети в возрасте до двух с половиной лет и их ровесники из числа ближайших «родственников» – шимпанзе и орангутаны. В результате было обнаружено, что и человеческие дети, и шимпанзе обладали очень схожими когнитивными навыками при решении задач, связанных с физическим миром (орангутаны чуть-чуть отстали от тех и других).

Но вот по части социальных задач, и прежде всего связанных с «социальным подражанием», человеческие детёныши оставили всех своих эволюционных родственников далеко позади (см. рис. 63).

На приведённых графиках хорошо видно, что когда детям и шимпанзе одного возраста нужно было решать физические задачи, и те и другие справлялись в 68 % случаев. Однако когда задачи касались социальных ситуаций, наши – человеческие – дети оказывались правы в 74 % случаев, а оба вида обезьян справлялись в два раза хуже (33–36 % случаев). Так что устойчивый мем «обезьянничать» было бы куда честнее заменить на «человечничать», потому что именно детёныш человека на голову обыгрывает любую обезьяну в желании и умении подражать старшим.

Рис. 63. Результаты, полученные в исследованиях М. Томаселло и его коллег

Так что да, префронтальная кора для социальных коммуникаций, безусловно, важна, но вот основа наших социальных отношений лежит глубже. Даже в лобной коре «социальный мозг» находится не на её внешней поверхности, а на внутренней (медиальная префронтальная и орбитофронтальная кора). И как раз прямо под ними локализуется, возможно, главный центр нашего «социального мозга» – уже знакомая нам передняя поясная кора, относящаяся к лимбической системе (рис. 64)[203].

Впрочем, передняя поясная кора – это только начало. Очевидно, что социальное поведение определяется множеством эмоциональных реакций, а значит, их исток нужно искать в лимбической системе. Научное обоснование этой догадки было получено в начале 90-х годов прошлого века, когда стараниями профессоров Джона Качиоппо и Гэри Бернтсона появилась новая научная дисциплина – «социальная нейронаука»[204].

Рис. 64. Расположение «социальных» отделов головного мозга

Выяснилось, что если не просто рассматривать отдельные аспекты социальности, а подойти к вопросу целостно, то формируются наши социальные потребности именно в подкорковых структурах. И чтобы убедиться в этом, посмотрим на следующую схему (рис. 65).

Рис. 65. Схематичное представление активности зон мозга испытуемых, оказавшихся в разных социальных ситуациях

На представленной схеме выделены области мозга испытуемого, который просматривал видео, в котором некий человек попал в непростую социальную ситуацию. Испытуемых попросили проявить сочувствие к герою видеоролика, что приводило к активизации премоторной коры, таламуса, парагиппокампальной области, первичной моторной и сенсомоторной коры[205].

В другом исследовании, на мой взгляд весьма показательном, более полусотни болельщиков футбольных команд смотрели за тем, как их любимцы или забивают голы, или получают штрафные. Согласитесь, трудно представить себе более архаичную социальную реакцию, чем реакция футбольных фанатов… И вот результат: сильнейшая активация чёрной субстанции, вентральной области покрышки, островка, гиппокампа и миндалевидного тела[206] – практически вся подкорка буквально горит.

Наконец, ещё одно исследование, которое провели нейробиологи из Института мозга и творчества Университета Южной Калифорнии – Джонас Т. Каплан, Сара И. Гимбел и Сэм Харисс, убедительно показывает, насколько на самом деле сложной и многоаспектной является структура нашего бессознательного[207].

Представьте, что вы придерживаетесь либеральных (по американским меркам) политических взглядов, а также у вас есть некие представления о мире неполитического характера – в частности, вы уверены, например, в том, что Томас Эдисон придумал лампочку, а поливитамины хороши для здоровья. Вас укладывают в аппарат МРТ и предлагают аргументы, которые опровергают как ваши политические взгляды, так и ваши представления об Эдисоне и поливитаминах.

Как вы думаете, насколько сильно будут отличаться реакции вашего мозга, когда вы слышите контраргументы политического и неполитического характера? Логично было бы, наверное, предположить, что неполитические идеи должны быть более устойчивы к контраргументации, ведь они опираются на какое-то наше объективное знание. Но, как свидетельствует график из упомянутой статьи в Nature, дело обстоит прямо противоположным образом – мы оказываемся нечувствительны как раз к контраргументам на политические темы (рис. 66).

Рис. 66. Степень изменения уверенности испытуемых в политических и неполитических убеждениях после предъявления им контраргументов

Когда контраргументы касались политических убеждений испытуемых, реагировал не их «рациональный» мозг (как в случае с объективными знаниями), а структуры подсознания (области дефолт-системы мозга) и лимбическая система, причём те области, которые отвечают за страх и чувство своей физиологической самости – миндалевидные тела и зона островка (рис. 67).

Рис. 67. Необходимость менять политические убеждения у участников сопровождалась повышением активности в передней части коры островка (слева) и миндалевидных тел (справа)

Задумайтесь: испытуемые были готовы усомниться в том, что Альберт Эйнштейн создал теорию относительности, но не желали даже думать о том, что их политические взгляды ошибочны. Это кажется почти абсурдным, но не следует торопиться с выводами: наши политические взгляды делают нас частью нашей, пусть и виртуальной, социальной группы, поэтому, если они оказываются под угрозой, мы рискуем потерять своё место в стае.

Поскольку в нас с вами живёт социальный инстинкт, бессознательный внутригрупповой конформизм является для нас биологически детерминированной силой. Подкорковые структуры буквально запрещают нам подвергать сомнению тезисы, которые определяют нашу групповую принадлежность. А если мы всё-таки делаем это, то чувствуем, как изнутри нас поднимается страх (миндалевидные тела), а тело холодеет (область островка).

Комментируя результаты исследования, основной автор статьи Дж. Каплан сравнил наши политические убеждения с религиозными – ведь, судя по полученным результатам, и те и другие «являются частью нашей личности и важны для социального круга, к которому мы принадлежим». В завершение же он добавил: «Чтобы рассмотреть альтернативную точку зрения, вам следует рассмотреть альтернативную версию себя»[208]. Это настолько же правильно, насколько иронично и парадоксально.

Мы и в самом деле обладаем бессознательной, инстинктивной, по существу, социальной потребностью, что ещё раз было наглядно продемонстрировано в 2020 году исследователями из Массачусетского технологического института (MIT). В этом эксперименте сравнивалась реакция мозга участников из двух групп: одна проходила тестирование после 10-часового голодания, а другая – после 10-часовой социальной изоляции. Во время тестирования участникам из обеих групп показывали изображения еды и людей, а их мозговая активность фиксировалась с помощью фМРТ[209].

Результаты показали, что и голод, и социальная изоляция активируют одни и те же подкорковые области мозга, связанные с системой вознаграждения и выделением дофамина, – чёрную субстанцию и вентральную область покрышки (см. рис. 68).

Иными словами, подкорковые структуры тех испытуемых, которые провели 10 часов в одиночестве, реагировали на изображение людей так же, как и мозг испытуемых, испытывавших пищевой голод, когда им демонстрировались изображения еды. То есть, хоть мы можем этого не осознавать, мы на бессознательном уровне движимы в своём поведении «социальным голодом».

Рис. 68. Реакция мозга на голод и социальную изоляцию: реакция чёрной субстанции и вентральной области покрышки на еду и людей после 10-часового голодания и 10-часовой социальной изоляции

Именно поэтому мы настолько эмоционально зависим от отношения к нам других людей, с чем нам так часто приходится сталкиваться в рамках своей психотерапевтической практики. Наглядная иллюстрация:

⮞ широчайшая распространённость социофобических проявлений, при которых патологически завышена значимость «других», их реакции на человека, их отношение к нему;

⮞ проблемы самооценки самого разного рода, которые в основе своей представляют собой интро-ецированный страх негативной оценки, отвержения со стороны окружающих;

⮞ болезненные переживания наших клиентов из-за недостатка эмоциональной поддержки, чувство, что их «никто не любит» («я никому не нужен», «на меня всем наплевать»);

⮞ невротическое стремление быть «хорошим для всех», угождать, выполнять роль «миротворца» и т. п., чтобы снискать таким образом благосклонность виртуальных «других».

По сути, мы видим, как социальная потребность, сформированная в лимбической системе, поднимается на верхний этаж и завоёвывает там всё пространство. Впрочем, не только завоёвывает, но и создаёт. Если ребёнок с рождения лишён полноценных социальных контактов и не может овладеть речью, то у него просто нет шансов стать человеком в привычном для нас смысле этого слова.

Американский психиатр Брюс Перри, который работал старшим научным сотрудником Академии детских травм в Хьюстоне, занимающейся реабилитацией детей, которые подверглись различным формам насилия. В числе прочих пациентов Б. Перри также встречались малыши, которые по тем или иным причинам были лишены социального общения в самые ранние периоды своей жизни.

В его исследовании первое, что бросается в глаза, – это разница в объёме мозга. Слева на изображении (см. рис. 69)[210] вы видите мозг обычного ребёнка трёх лет. Справа – тоже «здорового» вроде бы ребёнка, но с одним отличием – он был практически полностью лишён социальных контактов и родительской опеки.

Рис. 69. Компьютерная томография мозга двух трёхлетних детей: слева – мозг ребёнка, который воспитывался в обычной социальной среде, справа – ребёнка, который имел минимальное количество социальных контактов

Этот мозг не только сильно меньше в размерах, что само по себе катастрофа, но плюсом к этому отмечаются расширенные желудочки мозга и отчётливо видны признаки атрофии коры головного мозга. В неврологии, как известно, действует принцип – «Используй или потеряешь!» Это значит, что если какие-то нейроны мозга оказываются не задействованы, они буквально гибнут.

Так что в другом исследовании, которое Брюс Перри провёл вместе с доктором Ронни Поллардом, сравнивались показатели роста, веса и лобно-затылочной окружности 112 таких детей до того, как они попали в приёмные семьи, и спустя год жизни в этих семьях (рис. 70)[211].

На этом графике хорошо видно, что чем раньше ребёнок перестаёт испытывать состояние социальной депривации, тем больше у него шансов, что мозг наверстает упущенное. Однако с годами принцип «Используй или потеряешь!» не оставляет ему никаких шансов.

Так что, конечно, «социальность» коры головного мозга огромна. Однако в основе своей – это результат работы лимбической системы и древнее эволюционное приобретение. Как показал в своих знаменитых исследованиях Франс де Вааль, груминг – вычёсывание приматами шерсти друг друга – вовсе не гигиеническая процедура, как мы обычно думаем. Фокус в том, что такое почёсывание вызывает у животных выработку эндорфинов[212] – то есть это приятные ощущения, которые начинают ассоциироваться с тем приматом, который осуществлял этот груминг.

Рис. 70. Показатели лобно-затылочной окружности детей в возрасте от одного до пяти лет (синие столбцы) и через год после их нахождения в приёмных семьях (красные столбцы)

Думаю, значение груминга станет понятно, если я скажу, что шимпанзе тратят на него примерно 65 % времени своего бодрствования. То есть львиную долю своей жизни они инвестируют в то, чтобы заручиться поддержкой «коллег». Франс де Вааль проводил любопытные эксперименты, которые доказали, что обезьяны запоминают, сколько времени их вычёсывал (грумил) каждый конкретный собрат. Как оказалось, если предоставить шимпанзе возможность разделить арбуз между членами её группы, она сделает это в строгом соответствии с тем, сколько времени её вычёсывал тот или иной сородич.

Точно таким же, но уже человеческим способом груминга являются комплименты, дружеские объятия, просто психологическая поддержка, подарки, сувениры и т. п. Специальные технологии ведения переговоров, которым обучаются лидеры стран, наглядно демонстри руют ценность и важность не только словесного, но и тактильного груминга: многие из них не только жмут друг другу руки, но и обнимаются, целуются, кладут руку на плечо своему собеседнику, берут его за локоть, аккуратно похлопывают по спине. Всё это вовсе не спонтанная активность, а натренированные ухищрения, позволяющие им снизить взаимное напряжение, сформировать то, что в психологии называется «психологическим раппортом».

Груминг как словесный, так и тактильный приносит объекту такой заботы удовольствие и скрепляет соответствующую группу. У её членов возникает что-то вроде взаимных обязательств, в группе начинается круговорот «груминга» и, как результат, «арбузов».

Обмен грумингом между подгруппами приматов одной стаи, как правило, относительно невысок. Однако, как показывают исследования того же Франса де Вааля, всё меняется в момент, когда общий лидер утрачивает своё влияние. Обмен грумингом между подгруппами в этот момент резко нарастает: приматы пытаются таким образом диверсифицировать свою лояльность – можно сказать, психологически хеджируются, укрепляя связи и в другой, конкурирующей социальной группе. Поскольку при смене общего лидера никто не знает, чей клан победит, это выглядит вполне оправданной стратегией – заручиться поддержкой у представителей конкурирующей подгруппы.

Вот почему, когда мы говорим о социальном (иерархическом) инстинкте, нужно помнить о том, что он так же, как и в случае индивидуального инстинкта самосохранения, порождается противонаправленными силами. Только если в случае индивидуального инстинкта самосохранения речь шла о «борьбе или бегстве», то здесь это:

⮞ с одной стороны, желание получить власть, оказаться правым, добиться уважения к себе;

⮞ с другой стороны, это и готовность к подчинению в обмен, разумеется, на защиту, поддержку и лидерство.

В любом случае, даже осознавая какие-то свои и чужие действия, направленные на поиск «социальной» гармонии, мы на самом деле действуем бессознательно, движимые внутренними силами, которые создаются в нашей подкорке и направляют наше сознание.

К сожалению, когда Альфред Адлер создавал свою индивидуальную психологию, подобной аргументации в пользу своей трактовки бессознательного он привести не мог. Если З. Фрейд, образно выражаясь, сексуализировал бессознательное, то А. Адлер его социализировал: в 1907 году он формулирует учение о компенсации присущего человеку изначального чувства неполноценности как об универсальном механизме психического развития[213].

В центре его анализа оказывается именно социальный (иерархический) инстинкт и его проявления – стремление к превосходству и самоутверждению. Это бессознательное влечение А. Адлер определяет как «волю к власти», которую он затем дополнит альтернативной «потребностью», следы которой мы также находим в подкорковых структурах, – «социальным чувством»[214].

Собственно, игра этих сил лежит в основе знаменитого «комплекса неполноценности», который так или иначе проявляется у каждого взрослого человека. Его причинные факторы А. Адлер видел в том, что, будучи детьми – в процессе всего нашего врастания в культуру, – нам приходилось занимать «подчинённую» позицию, жить с чувством зависимости от воли и решений значимых взрослых. Это чувство своей «ущербности» лишь усиливается дополнительными факторами – физическими дефектами, болезнью, деспотичными родителями и т. п.

Как известно благодаря исследованиям Ж. Пиаже и Л. С. Выготского, в возрасте трёх лет ребёнок переживает кризис, когда он интериоризирует до этого момента непонятное ему слово «я» и начинает говорить от себя – «от первого лица». Этот кризис формирования личности характеризуется целым спектром негативных проявлений – негативизм, упрямство, строптивость, своеволие, протест/бунт, обесценивание, стремление к деспотизму.

Налицо самое настоящее противостояние – борьба родителя (воспитателя) и маленького человека, научившегося пользоваться словом «я». Впрочем, «победитель» в этом противостоянии заведомо известен. Взрослый облает опытом, знаниями, ресурсами, что делает его источником противоречивых чувств – с одной стороны, ребёнок нуждается во взрослом, с другой – тяготится своим зависимым положением и испытывает чувство неполноценности.

Альфред Адлер при этом считал, что комплекс неполноценности способствует нашему развитию. Например, если у человека есть физический недостаток (сам А. Альфред всю жизнь хромал из-за перенесённой в детстве болезни), он может развить высокий уровень интеллектуальных способностей или социальных навыков. Однако в патологических ситуациях провоцирует невротическую «сверхкомпенсацию»: желание быть во всём правым, всегда одержать верх в символическом мире – быть «лучше», «богаче», «красивее», «популярнее» и т. п.

Стремление к власти приводит к постоянному чувству обделённости, а компромисс сложен, так как подразумевает проигрыш. Важно, впрочем, отметить, что А. Адлер выделял две стратегии сверхкомпенсации – через борьбу, которую он назвал «мужским протестом», и обходным путём – через «роль жертвы» и т. п., которую он назвал «мужским протестом женскими средствами».

Постепенно, впрочем, исследовательский интерес А. Адлера начинает всё больше говорить о «чувстве общности», свойственном человеку, и о «социальном чувстве». Как мы теперь знаем, за наше «социальное чувство» отвечает не миндалина, выполняющая защитную функцию, а дорзальные области, передняя поясная извилина (дППИ), медиальные участки префронтальной коры (МПК), орбитофронтальная кора, височно-теменной угол и целый ряд других областей мозга.

«Социальное чувство» как проявление социального инстинкта присуще человеку с рождения и выражается в стремлении сотрудничать с другими людьми. Но поскольку это «чувство общности» образуется теми отделами коры, которые формируются в мозге существенно позже, большое значение в его формировании играет социальная среда, в которой ребёнок воспитывается.

Альфред Адлер приходит к выводу, что способность заботиться о других людях, хотя это и не очевидно, позволяет нам обретать бóльшую силу и значимость – не за счёт ослабления другого и победы над ним, а через содействие ему, построение с ним доверительных, дружеских, поддерживающих отношений.

В современной научной парадигме это прекрасно объясняется тем же Франсом да Ваалем, что, в свою очередь, лишний раз подчёркивает, что иерархический инстинкт – это не только про «волю к власти», но и про бессознательное стремление к сотрудничеству, которое обусловлено подкорковыми структурами – удовольствием, которое мы получаем благодаря выделению эндорфинов и окситоцина в процессе социальной коммуникации.

Очевидно, что мы не можем выжить поодиночке, но и жизнь в группе – это для нас сложная задача, требующая «внутренней мотивации», что сейчас стало ощущаться особенно остро, учитывая нарастающую атомизацию общества, а также популярность таких жизненных стратегий, как, например, «жизнь соло» или жизнь «для себя». Прежние факторы, скреплявшие социальные отношения, перестали выполнять свою цементирующую общество функцию:

⮞ мы больше не нуждаемся в долгосрочных отношениях с другими людьми для решения большинства своих жизненных вопросов;

⮞ отсутствует общее информационное поле, обеспечивающее нас единой меметической (смысловой) структурой;

⮞ наконец, перестали воспроизводиться социальные практики, характерные прежде для безусловных социальных институтов, – отношения между поколениями, структура «большой» семьи, профессиональная преемственность и т. д.

Фактически мы лишились «внешней мотивации» к общению, к выстраиванию долгосрочных отношений, основанных на доверии и едином социокультурном бэкграунде. Тогда как внутренняя мотивация, обусловленная как раз работой наших подсознательных структур, не может осознаваться нами, являясь, по сути, бессознательной: мы имеем «социальное чувство», социальную потребность, но не осознаём этого.

⮞ Во-первых, мы подсели на виртуальные суррогаты социального общения – подглядываем за другими людьми в социальных сетях. Причём, пользуясь социальными сетями, мы находимся в этот момент в безопасной для себя ситуации и наблюдаем за выпуклой, усиленной до эффекта шаржированности жизнью других людей при чрезвычайно высокой плотности социальных событий, что, как известно, очень привлекает наш социальный мозг, тогда как реальные социальные взаимодействия кажутся ему на этом фоне бледными, скучными и потенциально небезопасными.

⮞ Во-вторых, в обществе всё меньше осуждается эгоцентризм («себялюбие»), скорее даже напротив – проповедуется философия индивидуализма (А. Рэнд): «будь собой», «думай о себе». При этом параллельно разжигается виртуальная конкуренция, связанная с понятиями «успех», «популярность», «известность». Это, с одной стороны, усиливает иерархические устремления, свойственные социальному инстинкту, которое достаточно агрессивно, а с другой стороны – увеличивает социальную дистанцию, потому что создаёт иллюзию, что все люди очень разные, непонятные, непредсказуемые и потому потенциально опасные. Очевидно, что это влияет на способы общения и отношение к коммуникации, которые, ухудшаясь, по принципу обратной связи подтверждают предположение о том, что «от других хорошего не жди».

⮞ В-третьих, из-за сокращения времени фактического общения людей лицом к лицу у большинства, и в особенности у молодых людей, утрачиваются навыки содержательной социальной коммуникации, а поэтому социальные контакты начинают пугать чувством неопределённости, что способствует стратегиям их избегания. Если ещё четыре десятилетия назад, по расчётам психолога Арика Сигма- на, мы общались лицом к лицу более шести часов в сутки, то к моменту появления iPhone наше медиа- потребление достигло восьми часов в сутки, а общение упало до двух часов (рис. 71).

Рис. 71. Количество суточного времени, которое тратилось на социальное взаимодействие и на медиапотребление (Великобритания, 1987–2007 гг.)[215]

С другой же стороны, мы все находимся под действием такого же бессознательного механизма, который был открыт и описан выдающимся этологом, лауреатом Нобелевской премии Конрадом Лоренцем и получил название «внутривидовая агрессия».

Внутривидовая агрессия является важным эволюционным приобретением. Подумайте, каковы шансы у биологического вида, если бы его представители жили в вечном мире и братской любви? Этот вид не расселялся бы по планете, а потому рисковал бы кануть в небытие – замёрзнуть во время оледенения, утонуть от какого- нибудь цунами или сгореть в лесных пожарах. Ссориться нам буквально необходимо, чтобы разъезжаться, осваивая таким образом новые территории, новые ареалы обитания. Соответственно, чем выше скученность – тем больше в нас этой внутривидовой агрессии[216].

Однако же, несмотря на наличие внутривидовой агрессии, многие биологические виды не нашли другого способа для выживания особи, кроме как в составе группы – стада, стаи, своры, племени. Для снижения уровня агрессии в группах таких видов эволюция придумала своеобразную уловку, которую Конрад Лоренц назвал «переориентацией агрессии»[217]. Суть этого механизма в том, что мы, бессознательно вырабатывая агрессию друг на друга, переориентируем свою агрессию на кого-то другого или даже на что-то другое.

В своей книге «Агрессия, или Так называемое зло» Конрад Лоренц красочно рассказывает, как журавли, встречаясь друг с другом в процессе ухаживания, сначала переживают приступ агрессии, связанный с необходимостью этого сближения. Затем, уже во втором акте, вдруг разворачиваются друг к другу спинами, открывая партнёру уязвимый для вражеских ударов затылок, и тут же «нападают» на какую- нибудь палочку или камушек, лежащий на земле. По сути, это нападение на бездушный предмет – не что иное, как «переориентация» возникшей по отношению друг к другу внутривидовой агрессии. Показанный партнёру затылок – это доверие, а агрессия, направленная на предмет, – это демонстрация готовности защищать уже не только себя, но и партнёра – нас двоих.

Мы бессознательно пользуемся этим механизмом «переориентации»: начальник ругает своего зама, зам – начальника управления, начальник управления – начальника отдела, начальник отдела – сотрудника, а там уж – как кому повезёт. В конце цикла переориентации начальственной агрессии может не повезти второй половинке, собаке, ребёнку, который, получив свой подзатыльник, агрессивно сломает какую- нибудь игрушку.

Ну или ещё один вариант – агрессивные, ничем, в сущности, не мотивированные комментарии в социальных сетях. В этом нет ничего удивительного, ведь мы регулярно переориентируем агрессию даже на неживые предметы – можем ударить по столу, бросить в стену телефон или хлопнуть дверью. На худой конец – попинать грушу в спортзале.

Вполне очевидно, что в рамках этой переориентации агрессии огромное значение имеет иерархическая составляющая нашего социального инстинкта. В любой группе людей, какую ни возьми – будь то школьный класс или государство, – всегда происходит расслоение: кто-то оказывается сверху, кто-то снизу, ну и те, кто затесались посерединке.

Эта большая социальная пирамида состоит, в свою очередь, из множества пирамид поменьше. Наверху этих малых пирамид может быть лидер партии, собственник компании, глава мафиозного клана или чиновник районной администрации, глава семьи, учительница в классе. Таким образом, все мы встроены во множество пирамид сложной социальной иерархии.

Любая общность людей инстинктивно образует иерархическую пирамиду. Поскольку социальная иерархия – это своего рода громоотвод для внутривидовой агрессии. Тут идея вовсе не в том, чтобы всем было хорошо и всем было «по справедливости». Задача данных механизмов – отреагировать на накапливающуюся в субъектах агрессию так, чтобы в этом процессе качественные гены пострадали в наименьшей степени.

Иерархия же для этого идеальна: внутривидовая агрессия отправляется от более сильного к более слабому, который не решится ответить и не вступит в кровавый конфликт. Он просто спустит её дальше – вниз по иерархии, а что случится с этим «низом» – инстинкту всё равно. Если «низ» переломается и выживет – хорошо, значит, не всё потеряно, отправятся осваивать новые ареалы обитания, строить новые пирамиды. Ну а если сломаются – вкатятся в депрессию, сопьются или повесятся, – это с точки зрения инстинкта тоже не беда, а просто выбраковка слабых звеньев.

Вот почему для психолога-консультанта так важно системное проявление социального (иерархического) инстинкта. Мы должны уметь помочь нашим клиентам осознать проявления этой базовой биологической потребности в их жизни, создавать безопасное пространство для снижения фрустрации, помогать найти здоровый баланс между стремлением к самоутверждению и потребностью в принадлежности. Кроме того, наша задача – способствовать развитию навыков конструктивного социального взаимодействия, которые позволят клиенту строить здоровые отношения вне терапевтического кабинета.

Понимание нейробиологии социального инстинкта позволяет нам не только распознавать его действие в жизни клиента, но и работать с ним на разных уровнях – от осознания и переосмысления через телесно-ориентированные практики до поведенческих экспериментов и тренинга социальных навыков. Таким образом, социальный инстинкт из проблемы становится ресурсом, а психотерапия – процессом, направленным на восстановление баланса между индивидуальностью и социальностью, доминированием и сотрудничеством, независимостью и принадлежностью.

Первое, что мы должны понять, когда говорим о «половом инстинкте», это то, что он, конечно, сильно отличается от того, что мы видим у наших даже самых ближайших эволюционных предков. Вот хотя бы несколько важных с психологической точки зрения отличий.

⮞ У человека нет «второй обонятельной системы», которая отвечает у наших предков за восприятие феромонов, вызывающих у них спонтанное сексуальное возбуждение[218].

⮞ Сексуально нас возбуждают образы, почерпнутые из массовой культуры – журналов, видео, моды и т. д., – причём в разных культурах и даже просто в разные периоды времени идеалы сексуальности сильно различаются[219].

⮞ Мы можем возбуждаться и вступать в сексуальные отношения, даже если не испытываем сильного желания – просто потому, что «надо», обстоятельства, «супружеский долг» или невротическая зависимость того требует и т. п.

⮞ Женский организм «спрятал» период овуляции словно бы специально, чтобы не привлекать особого внимания самцов (женские месячные – период, когда забеременеть практически невозможно, а «эструс» животных – напротив, момент их наивысшей фертильности)[220].

⮞ Как только у человечества появились общедоступные средства искусственной контрацепции, они тут же изменили культуру и быт людей, сексуальность стала восприниматься преимущественно как средство получения удовольствия, а вовсе не с позиций продолжения рода.

Иными словами, хотя половой инстинкт, как некий биологический императив, в нас, безусловно, остался, само его функционирование существенно изменилось: оставаясь основной, толчковой, так скажем, ногой в бессознательном, вторая его накрепко увязла в сознательных конструктах.

Ни одно животное, движимое сексуальным возбуждением, даже отдалённо не представляет себе, что это «инстинкт продолжения рода» – то есть что этот «зуд» приведёт к беременности и появлению его детей. Животные не знают этого, для них половая активность – не инстинкт продолжения рода, а просто чувственное напряжение, от которого им нужно избавиться.

То есть нам даже трудно представить себе, насколько половой инстинкт – другая сущность, нежели мы думаем о ней, опираясь на свои культурные представления, мораль и т. д. Впрочем, ответ на этот вопрос всё-таки найден и, по традиции, эволюционными психологами, прежде всего – профессором Университета штата Нью-Мексико Джеффри Миллером, который написал прекрасную книгу «Соблазняющий разум»[221].

Дж. Миллер отталкивается от «проклятого вопроса» Чарльза Дарвина, который побудил в своё время создателя теории эволюции дополнить идею естественного отбора половым отбором[222]. Вопрос и в самом деле сложный – как эволюция могла позволить павлину отрастить хвост, который делает его удобной добычей для хищников?

Да, это кажется противоестественным, но Дж. Миллер, развивая интуицию Ч. Дарвина, последовательно показывает, что дело действительно в механике полового отбора. Для того чтобы продолжить свой род, конкретному павлину нужно впечатлить, восхитить паву, вскружить ей, так сказать, голову. Просто напасть на самку и овладеть ею он не может, она должна выбрать его и согласиться на спаривание.

Павлины, подобно тетеревам, токуют на ограниченном участке территории. Самки обходят эти квадранты, и, если павлин своим хвостом так воздействует на её чувственность (соответствующие нервные центры в её мозге), что она «теряет голову», пава сама входит в квадрант избранника и вверяет себя ему. Она – пава – делает этот выбор, и, чтобы она на него решилась, павлин должен произвести на неё неизгладимое впечатление.

Дело не в силе и сноровке самца, а в его способности воздействовать на специфические нервные центры в голове самки, связанные с половым возбуждением. Поскольку же мозг самок павлина выбрал в качестве фетиша яркость и массивность мужских хвостов, начался естественный селекционный отбор: преимущество получали самцы с хвостами больше и ярче, чем у конкурентов, а потому соответствующие гены получили преимущество.

Конечно, люди – не павлины, но здесь важен сам принцип: сексуальное поведение запускается специфическими триггерами, и, соответственно, именно эти свойства растут в популяции. Так что и наш с вами «половой инстинкт», по крайней мере в рамках психического переживания, – это вовсе не вопрос продолжения рода как таковой, а, прежде всего, эта внутренняя потребность восхищать и восхищаться.

Вот исследование, которое было проведено Дж. Миллером уже на людях и которое доказывает, что наш ум работает в рамках полового инстинкта, по сути, как хвост павлина. Словарный запас человека составляет порядка 100 тысяч слов. Из них лишь 5 тысяч мы используем в быту, нам этого вполне достаточно, чтобы донести до собеседника практически любую свою мысль или просто поддержать с ним хороший социальный контакт.

Что же представляют собой оставшиеся 95 тысяч слов? Вы удивитесь – они, как их называет Дж. Миллер, «декоративные»: мужчины прибегают к ним, когда в поле их зрения оказывается привлекательная женщина[223]. Рассыпаясь множеством «декоративных» слов при виде женщин, мужчины демонстрируют им, сами того, конечно, не осознавая, способности своего мозга – главного инструмента нашего с вами, человеческого выживания.

Ровно ту же самую функцию выполняют и танец, музыка, изобразительное искусство – умение сочинять музыку, импровизировать, писать стихи, способность играть на музыкальных инструментах – всё это в основе своей способы восхитить женщину. А чем она восхищается? Вроде бы просто красотой – танца, музыки, живописи… Но на самом деле её психика восхищается не красотой, а способностью мужского мозга к производству сложного, пусть и бессмысленного с практической точки зрения, поведения.

С точки зрения полового поведения и, соответственно, выбора брачного партнёра женщина должна найти такого мужчину, который будет достаточно умным, добрым и надёжным, чтобы передать потомству хорошие гены и суметь позаботиться о нём. Таким образом, мозг мужчины – это, в половом отношении, хвост павлина, с помощью которого он сообщает избраннице, что он – именно тот, кому можно доверить свою судьбу.

Впрочем, чтобы решить этот квест, женщинам нужно понимать «декоративные» слова, которыми пользуется мужчина, – и тут, в отличие от павлинов, одного органа зрения недостаточно. Женщине нужно удостовериться, что мужчина не несёт бессвязную околесицу, а его «декоративные слова» наполнены внутренним смыслом. Как испытать трепет, читая любовные сонеты Уильяма нашего Шекспира, если не понимать соответствующие слова?

То есть, по мере того как язык стал использоваться мужчинами в качестве способа демонстрации своих конкурентных преимуществ в сравнении с другими самцами, женщины превращались во всё более строгих ценителей и даже экзаменаторов, а потому их мозг эволюционировал столь же стремительно, как и мужской.

О том, что сексуальность и творчество – одного поля ягоды, уже давно не секрет. Об этом прямым текстом говорится в диалогах Платона и текстах Овидия. В более позднее время об этом писали и Фридрих Ницше, и Оскар Уайльд, и Стефан Цвейг, и многие, многие другие. Но, конечно, самым подробным образом эта тема была разработана в психоанализе Зигмунда Фрейда, который ввёл понятие «сублимация».

Под сублимацией понимается бессознательный процесс переориентации энергии сексуальных импульсов, табуируемых в культуре, на творческую деятельность – художественную, идеологическую и научную. То есть идея заключалась в том, что человек, испытывая «запретное» с точки зрения морали, воспитания, культурных норм и т. п. сексуальное влечение, находит обходной путь траты его энергии. Понимая теперь логику полового отбора, неудивительно, что многие мужчины делают это через творческие муки создания художественных произведений.

В самом простом варианте сублимацией можно считать период творческой активности у молодых людей обоих полов, когда они, страдая по неразделённой любви или вовсе из-за её отсутствия, пишут характерные стихотворения и прозу романтического содержания или бренчат на гитаре. По мере врастания во взрослую жизнь этот характерный «творческий зуд», как правило, сходит на нет: сексуальная чувственность, удовлетворяемая естественным образом, больше не нуждается в переключении на творческую деятельность.

Впрочем, долгое время идея сублимации подвергалась критике, а экспериментальные данные, подтверждающие сам факт существования данного феномена, были получены совсем недавно. В 2013 году группа психологов из Иллинойского университета под руководством Эмили Ким исследовала творческие способности мужчин и женщин протестантского вероисповедания.

Как оказалось, группа протестантов с сексуальными проблемами и тревогой по поводу своих «греховных мыслей» продемонстрировала более высокие показатели творческих способностей в сравнении с протестантами, которые не имели подобных психологических проблем и не считали свои сексуальные желания чем-то предосудительным[224].

Поэтому и то, о чём говорил Ч. Дарвин, и то, о чём писал З. Фрейд, и то, что объясняет нам Дж. Миллер, судя по всему, имеет под собой вполне определённую нейрофизиологическую основу. Нельзя, конечно, утверждать, что всякая креативность содержит в себе подавленную сексуальность, а тем более является признаком психологических проблем, но о попытках выразить себя, сообщить о себе окружающим – безусловно.

Так что даже если сексуальная потребность не осознаётся человеком в качестве таковой, она вполне может побуждать его к креативным решениям, привлекающим внимание широкой аудитории или вызывающим интерес и восхищение конкретных людей.

Впрочем, это позволяет нам задуматься над ещё одним важным обстоятельством: в самом деле оказывается, что сексуальная потребность и сексуальное (половое) поведение – это вовсе не одно и то же. Исходно «сексуальность» по самой своей природе эгоцентрична – она предполагает желание получить удовольствие любой ценой. Она ревностна и конкурентна, ей свой ственны экзальтация и бьющие через край чувства, так что внешне она может напоминать проявление социального инстинкта или даже инстинкта самосохранения.

Так что правда в том, что мы не всегда можем точно верифицировать действительный бессознательный источник того или иного поведения. Когда Лев Николаевич Толстой пишет «Вой ну и мир», а Фёдор Михайлович Достоевский – «Преступление и наказание», несмотря на определённую «декоративность» этих произведений, первый не в последнюю очередь пытается взять иерархический «верх», а второй – решить финансовый вопрос. Впрочем, то, что они в какой-то момент избрали именно такой способ удовлетворения этих потребностей, не в последнюю очередь связано с их половой потребностью.

Очевидно, впрочем, что для женского бессознательного сексуального поведения естественно не только производить впечатление, привлекая к себе внимание, но и показывать свою уязвимость, в частности за счёт характерного изящества[225]. Сексуальное мужского бессознательного, напротив, часто сообщает о себе своего рода стилистической «грубостью» («брутальностью»), а соответствующее удовольствие вызывает у мужчин восхищение их статусом, успехами, финансовыми результатами.

При этом мужчина восхищается в женщине, с одной стороны, её недоступностью – это побуждает его бессознательный сексуальный исследовательский (охотничий) интерес, а также ситуация потенциальной внутриполовой конкуренции – желание оказаться более «сильным» («влиятельным») в глазах женщины по сравнению с другими мужчинами, которые могли бы также претендовать на эту женщину или уже обладают ею.

С другой стороны, сексуальное бессознательное мужчины может реагировать на слабость и/или доступность женщины. На контрасте с этой слабостью сексуальное бессознательное мужчины позволяет ему ощутить себя более сильным, придаёт чувство уверенности и значимости или, в случае с доступностью, как бы сообщает ему о его желанности. Именно по этим причинам мужчинам эволюционно кажутся более привлекательными женщины с большими (детскими) глазами, маленьким носом и утончёнными формами, что выражается, в частности, в восприятии соотношения утончённой талии к бёдрам и груди[226].

При этом женская бессознательная сексуальность демонстрирует другую избирательность. Так, исследование, опубликованное в журнале «Гормоны и поведение», показывает, как различные фазы менструального цикла влияют на предпочтения женщин в выборе партнёров, и помогает понять внутренние механизмы, управляющие этим процессом[227]:

⮞ в фертильной фазе цикла (поздняя фолликулярная) женщины отдают предпочтение мужчинам с ярко выраженными мужественными чертами голоса (низкая основная частота голоса и длина фразы связаны с высоким уровнем тестостерона и воспринимаются как сигналы силы и здоровья);

⮞ в нефертильных фазах (ранняя фолликулярная и лютеиновая), напротив, женские предпочтения смещаются в сторону более нежных голосов, которые ассоциируются с надёжностью, заботой и большей вероятностью долгосрочной привязанности.

При этом женщины с высоким уровнем эстрогена демонстрируют стабильные предпочтения, не зависящие от фазы цикла, что объясняется их способностью привлекать более мужественных мужчин для долгосрочных отношений. А женщины с низким уровнем эстрогена чаще меняют предпочтения, отдавая предпочтение мужественным чертам только во время фертильной фазы.

С точки зрения эволюционной психологии это объясняется тем, что во время фертильной фазы женщины склонны выбирать партнёров с «качественными генами» для краткосрочных отношений, что повышает вероятность успешного зачатия. Тогда как в нефертильной фазе предпочтение отдаётся мужчинам, готовым вкладываться в отношения и воспитание потомства.

В 2007 году Дж. Миллер провёл скандальное исследование связи между фазами менструального цикла и доходами танцовщиц стриптиза[228]. В течение 60 дней 18 танцовщиц сообщали ему о своих заработках и фазах менструального цикла: результаты показали, что в период овуляции, когда вероятность зачатия максимальна, их доходы были значительно выше – около 70 долларов в час по сравнению с 35 долларами в фолликулярной и 50 в лютеиновой фазах. При этом танцовщицы, принимавшие гормональные контрацептивы, не демонстрировали таких колебаний в доходах.

Таким образом, изменение гормонального фона, который регулируется, как мы уже говорили, подкорковыми структурами (в частности, тубероинфундибулярной системой), определяет характер бессознательного сексуального влечения женщин. На сознательном уровне женщина будет интерпретировать своё эмоциональное состояние и интерес к мужчинам, основываясь на своих рациональных установках, поскольку мы не имеем прямого доступа к своему бессознательному.

Впрочем, половое поведение, разумеется, не ограничивается лишь выбором партнёра. Известно, что за половое влечение отвечает передняя часть гипоталамуса, однако его активность зависит от того, что именно происходит в отношениях между мужчиной и женщиной – это просто ухаживания, влюблённость, сексуальное возбуждение и т. п. В зависимости от этого попеременно в данную функциональную систему входят самые разные области коры головного мозга, что влияет и на состояние подкорковых структур[229].

Вообще говоря, в гипоталамусе множество разных ядер (групп нейронов), которые отвечают за самые разные физиологические процессы (см. рис. 72).

Как вы можете видеть на этой, учитывая контекст, немного двусмысленной картинке, передние ядра гипоталамуса непосредственно прилегают к гипофизу – центральному отделу нашей эндокринной системы. Вся наша половая жизнь, что называется, на гормонах: одни нас стимулируют и возбуждают, другие – радуют, вызывают приливы нежности, благодаря третьим мы приходим к сексуальной разрядке и т. д.

Рис. 72. Структура ядер гипоталамуса и гипофиз

Раньше считалось, что гипоталамус активизируется при повышении уровня половых гормонов в крови человека, вырабатываемых половыми железами (яичками мужчин – андрогены, в частности тестостерон, яичниками у женщины – эстрогены). Однако сейчас уже выявлена и обратная связь – то есть и передняя часть гипоталамуса не только реагирует на количество половых гормонов в крови, но и сама стимулирует выработку половых гормонов.

Сигналами, вызывающими у человека половое возбуждение, являются действующие ещё на подкорковом уровне – зрительные, слуховые, тактильные и обонятельные раздражители. И дело, конечно, не ограничивается только половыми гормонами. Сексуальная стимуляция приводит к целому каскаду биохимических процессов:

⮞ кроме половых гормонов, многое зависит от дофамина, особенно на первых фазах возбуждения (впрочем, он дальше поддерживает уровень желания);

⮞ удовольствие, которое человек испытывает в процессе своего полового возбуждения, связано с эндорфином, концентрация которого постепенно возрастает в мозге человека, испытывающего сексуальное возбуждение;

⮞ наконец, после сексуальной разрядки отмечается рост окситоцина, который способствует ощущению удовлетворения, спокойствия и радости[230].

Но это если говорить о биохимии, сами же эти химические процессы обусловлены работой соответствующих структур, развитие последних, в свою очередь, определяется генетически[231].

В 2005 году коллектив учёных из Университетов Мичигана и Чикаго под руководством Шерил Сиск провели исследование (правда, тогда всё ограничилось грызунами), в рамках которого показали, каким образом развивается половой диморфизм на уровне мозга[232].

Уже к этому моменту было понятно, что антеровентральное перивентрикулярное ядро того самого гипоталамуса (AVPV) анатомически больше у самок, а у самцов, напротив, в отличие от самок, больше ядро преоптической области (SDM) – то есть вот она, анатомическая, так сказать, основа полового поведения[233]. Но команде Ш. Сиск удалось показать, что эти изменения происходят ещё задолго до начала полового созревания, регулируются гормональным фоном, а также что нейроны в этих областях продолжают делиться и во взрослом мозге.

В одном из последних научных обзоров выдающийся нидерландский нейробиолог, профессор Амстердамского университета, основатель и директор Нидерландского института исследований мозга, который многие годы специализировался именно на проблематике полового диморфизма, Дик Франс Свааб пишет: «Гендерная идентичность и сексуальная ориентация программируются в нашем мозге на раннем этапе развития. Во внутриутробном периоде во второй половине беременности выброс тестостерона маскулинизует мужской мозг плода. Если такого всплеска тестостерона не произойдёт, это приведёт к женскому мозгу»[234].

Это уже давно подтверждённый факт, но здесь Д. Ф. Свааб, основываясь на большом корпусе новых научных исследований, показывает, что половая дифференциация мозга происходит на более поздней стадии развития, чем половая дифференциация гениталий, поэтому оказывается возможным то рассогласование, которое может приводить человека на субъективном уровне к состоянию гендерной дисфории.

«В этом обзоре описаны структурные и функциональные различия гипоталамуса, связанные с гендерной дисфорией и сексуальной ориентацией. Нет никаких доказательств того, что постнатальная социальная среда играет решающую роль в развитии гендерной идентичности или сексуальной ориентации», – заканчивает свой научный обзор Д. Ф. Свааб.

Впрочем, для нас важно другое – что все эти игры пола, сексуальной чувственности в основе своей находятся в подкорковых структурах, а следовательно, «высший мозг» решает в отношении полового чувства какие-то другие задачи…

Как бы там ни было, с учётом корково-подкорковых отношений большинству из нас приходится задействовать буквально весь мозг (за исключением, правда, как я уже отметил, префронтальной коры), чтобы добиться желаемого – восхищения, ответной страсти и т. д.

Интересно, что сексуальное возбуждение нарастает с участием «социальных» зон мозга, но как только вы переходите непосредственно к сексуальной близости и тем более приближаетесь к сексуальной разрядке – они, наоборот, выключаются. Впрочем, в этот момент какие-то сложные социально-интеллектуальные материи нам, наверное, и не очень нужны.

Проще говоря, когда мы влюбляемся, у нас, согласно данным фМРТ, достоверно активизируется область передней поясной коры, относящейся к лимбической системе и отвечающей за так называемое эмпатическое вчувствование. Впрочем, в состоянии влюблюлённости снижается активность префронтальной коры – то есть лобных долей, отвечающих в идеале за здравость и разумность.

В исследовании профессоров Тюбингенского университета Андреаса Бартельса и Университетского колледжа Лондона Семира Зеки было убедительно показано, что влюблённость характеризуется снижением активности в височных долях и префронтальной коре, что свидетельствует о снижении способности рассуждать и мыслить рационально (рис. 73).

Рис. 73. Активность зон мозга при просмотре изображений любимого партнёра в сравнении с просмотром фотографий друзей: ас – передняя поясная кора, cer – мозжечок, I – островковая доля, hi – задняя часть гиппокампа, а также активность в хвостатом ядре (С) и скорлупе (P)[235]

Влюблённый, вместо того чтобы активизировать функцию реконструкции ментального состояния другого человека, переключается на сугубо эмоциональные отклики:

⮞ увеличивается активность полосатого тела (активизируется при вознаграждении), а также островковой доли и части лимбической коры;

⮞ вместе с тем снижается активность миндалин, а также и близлежащих зон, отвечающих не только за страх и агрессию, но и за чувства печали.

Таким образом, испытывая сильное сексуальное влечение к партнёру, мы склонны к идеализации объекта влюблённости, что объяснимо с эволюционной точки зрения – страсть ослепляет нас, чтобы мы, презрев свои различия, сошлись для создания копии наших генов.

Такое сочетание – активность передней поясной коры, с одной стороны, и снижение активности в префронтальной коре – с другой – приводит к тому, что наше «вчувствование» в другого человека является, по существу, сугубо эмоциональным. А вот действительного понимания, что представляет собой этот другой человек, у нас, к сожалению, не возникает, потому что для этого требуются как раз рациональный анализ и, соответственно, высокий тонус префронтальной коры.

Отказывает нам и рациональность в представлениях о том, как будут развиваться наши отношения, поскольку за это также отвечает префронтальная кора. Образы будущего у нас могут возникать, но они не создаются рациональным умом, а спонтанно возникают – мы идеализируем не только объект своей страсти, но и будущее, которое, как нам кажется, мы проведём с ним. В общем, не стоит удивляться множеству глупостей, которые могут совершить влюблённые в порыве своей чувственной страсти, не считаясь, так сказать, со здравым смыслом.

Последнему способствует также и то, что в период сильной влюблённости ни потребности самосохранения, ни социальные условности нас не интересуют – они отступают на задний план под давлением мощной половой доминанты. Впрочем, период такого «гона» у человека не длится долго, нейрофизиологическая и гормональная поддержка любовного влечения работает несколько недель, достаточных с эволюционной точки зрения для процесса оплодотворения, и полностью затухает через полгода[236].

Для формирования же долгосрочной привязанности от партнёров требуются значительные интеллектуальные усилия, которые, к сожалению, не характерны для половой доминанты и не кажутся столь уж важными при наличии нейроэндокринной ослеплённости любовью. Когда же эта ослеплённость снижается, то «розовые очки» спадают и «вдруг» обнаруживаются «несходство характеров», разные «жизненные интересы» и т. п.

Прежде всего, влюблённые начинают искать своего рода внутренние основания, почему им не следует продолжать отношения. Однако на деле эта парадоксальная, как кажется, стратегия внезапного желания избегать отношений часто является лишь эффектом контраста: человеческие отношения, возникающие между влюблёнными, проигрывают в своей интенсивности тем сильным чувствам, которые до этого основывались на эротическом влечении (дофаминергических реакциях нервной системы на новизну), а потому кажутся не такими уж и ценными.

Все эти обстоятельства имеют огромное значение для психотерапевтической практики, поскольку влюблённость, привлекательность, ревность, реакция на измену, представления о «женственности» и «мужественности», включая соответствующую самоидентификацию, а также сексуальность и связанные с ней проблемы – это то, с чем к нам, возможно, чаще всего обращаются клиенты. Впрочем, зачастую они даже не подозревают, что их проблема на самом деле скрыта в половом бессознательном.

Из всех ранних «отступников» Зигмунда Фрейда, конечно, особенно выделяется Карл Густав Юнг, который пошёл, возможно, самым оригинальным и нестандартным путём. Он дополнил психоаналитическое представление о бессознательном, которое назвал «личным» (наши подавленные воспоминания, комплексы, травмы), понятием «коллективное бессознательное». Последнее, как полагал К. Г. Юнг, определяется психологическим и культурным наследием всего человечества[237].

Обращаясь к тем концептам, которые мы рассматриваем в рамках нейронаучного подхода в психотерапии, можно сказать, что «личным бессознательным» К. Г. Юнг называл феномены, которые скорее относятся к подсознанию. Тогда как юнговское «коллективное бессознательное» в каком-то смысле действительно является бессознательным с нейронаучной точки зрения, которое из-за его принципиальной неосознаваемости можно анализировать вот так – сугубо метафорически, через концепцию архетипов.

Архетипы аналитической психологии К. Г. Юнга – это в каком-то смысле универсальные паттерны внутренней, бессознательной жизни человека, образы которых можно обнаружить во множестве различных древних культур. Согласно К. Г. Юнгу, архетипы – это не какие-то законченные силы или образы, а скорее способ формирования определённых представлений об окружающем мире и нашем месте в нём. К основным архетипам Карл Юнг относил:

⮞ «Персону» – социальную маску, которую мы предъявляем миру в целях защиты своего образа в глазах других людей;

⮞ «Тень» – тёмную, неосознаваемую часть психики, которую мы скрываем от самих себя, боясь разрушения наших представлений о самих себе;

⮞ «Самость» – архетип духовной целостности нашей личности, её высшее экзистенциальное измерение.

Четвёртый ключевой архетип концепции К. Г. Юнга – это «Анима/Анимус»[238], которые непосредственно связаны с инстинктом самосохранения вида, то есть с базовой половой потребностью. Кроме значительного влияния этого архетипа на наш внутренний мир, К. Г. Юнг считал, что он определяет также и наши гендерные стратегии – то, как мы выстраиваем отношения с противоположным полом.

Согласно аналитической психологии, каждый человек психологически содержит в себе как мужское, так и женское начало: мужчины несут в себе женское начало – Ан и ма, а жен щи н ы – мужское, Ан и мус. Эта идея неожиданно обнаруживает параллели в современной нейробиологии: наш мозг обладает половым диморфизмом (структурные различия между мужским и женским мозгом, которые закладываются ещё во внутриутробном периоде), хотя и не абсолютным. Кроме того, гормональный фон любого человека включает как «мужские», так и «женские» гормоны; наконец, в рамках поведенческих паттернов мы также можем проявлять черты обоих полов.

К. Г. Юнг полагал, что Анима (внутренняя женщина в психике мужчины), и Анимус (внутренний мужчина в психике женщины) – это наши индивидуальные архетипы, которые формируются под влиянием как коллективного бессознательного – то есть эволюционно закреплённых паттернов восприятия противоположного пола, – так и индивидуального опыта отношений с представителями другого пола, начиная с самого раннего детства.

Но посмотрим на этот аспект с точки зрения тех элементов полового инстинкта, о которых мы говорили, – желания восхищать и восхищаться. Действительно, сексуальность буквально пронизана сложной игрой впечатления и оценки, и в теории К. Г. Юнга эта динамика находит объяснение через работу тех самых архетипов Анимы и Анимуса. Эти архетипы действуют как своеобразные «матрицы восхищения», определяющие, чем именно мы восхищаемся в противоположном поле и как стремимся вызвать восхищение сами.

В мужской психике Анима проявляется как внутренний образ идеальной женственности, который проходит в мужской психике несколько последовательных стадий развития, которые К. Г. Юнг соотносил с различными историческими и мифологическими женскими образами:

⮞ Ева – чисто биологический образ женщины. На этой стадии женщина воспринимается преимущественно как объект сексуального влечения или мать. Современные исследования показывают, что такое восприятие действительно имеет биологическую основу – активация определённых зон мозга при виде потенциального полового партнёра происходит ещё до осознанной оценки. Это тот уровень, где действует непосредственное половое влечение.

⮞ Елена Троянская – романтический, эстетический образ. Здесь уже появляется эмоциональная и художественная составляющие восприятия женщины. Именно на этой стадии часто возникает то, что мы называем влюблённостью, когда, как мы помним, снижается активность префронтальной коры, отвечающей за рациональную оценку.

На этой стадии мужчина восхищается не только физической красотой женщины, но и её «декоративными» качествами – грацией, стилем, умением себя преподнести. Интересно, что именно на этой стадии часто возникает потребность в творческом самовыражении – мужчины начинают писать стихи, заниматься искусством, демонстрировать свои таланты.

⮞ Дева Мария – духовный образ женственности, связанный с религиозным, возвышенным восприятием. На этой стадии происходит интеграция сексуального и духовного аспектов женственности: восхищение вызывают духовные, душевные качества женщины, её внутренняя глубина. Мужчина начинает ценить не только внешнюю демонстрацию, но и внутренний мир женщины.

⮞ София – мудрость, целостное восприятие женского начала, когда мужчина способен видеть в женщине полноценную личность, а не проекцию своих желаний или идеалов. Это высшая стадия, где возникает способность к целостному восхищению, включающему все аспекты женственности.

Анимус в женской психике также проходит стадии развития, но они имеют несколько иную природу, хотя также определяет то, какими качествами мужчины способны произвести впечатление на женщину.

⮞ Физическая сила – первичное восприятие мужественности через призму физической мощи (о чём мы говорили относительно колебаний женской чувственности в зависимости от менструального цикла). Так что на первой стадии женщину восхищает физическая сила и прямая демонстрация маскулинности – своего рода «павлиний хвост» в его самом простом проявлении.

⮞ Человек действия – восприятие мужчины через его способность к целенаправленной деятельности. Здесь женщину восхищают достижения мужчины, его социальный успех, способность к достижению результатов – те качества, которые демонстрируют силу в более сложном, социальном контексте.

⮞ Носитель слова – интеллектуальный аспект мужественности. На этой стадии важными становятся способности мужчины к творчеству, философскому осмыслению жизни, и невольно вспоминаешь о «декоративных» проявлениях интеллекта как способа демонстрации конкурентных преимуществ. Именно ум, интеллектуальная глубина восхищает в мужчине женщину, находящуюся на этой стадии своего внутреннего развития.

⮞ Мудрый проводник – целостное восприятие мужского начала, интеграция всех предыдущих аспектов.

Здесь женщину восхищает внутренняя цельность, глубина и духовная сила мужчины.

Юнгианские аналитики обращаются к работе с архетипами Анимы и Анимуса в ситуациях, когда у клиентов возникают проблемы в отношениях с противоположным полом, – анализируют повторяющиеся неудачные личные отношения клиента, трудности, с которыми он сталкивается при выборе партнёра, конфликты в существующих отношениях.

Кроме того, рассматривают эти архетипы с точки зрения внутренних конфликтов, а это, конечно, в первую очередь проблемы с принятием своей гендерной идентичности. Однако, кроме того, это и сложности в выражении эмоций у мужчин, трудности с реализацией своего творческого потенциала, кризисы середины жизни, поиск жизненных смыслов и т. п.

Впрочем, если мы увидим в архетипах пола К. Г. Юнга проявление базовой биологической потребности, то мы можем существенно расширить возможности психотерапевтической практики. Часто проблемы в отношениях возникают именно из-за несоответствия стадий развития Анимы и Анимуса. Например, мужчина, застрявший на стадии Евы, не способен оценить более глубокие качества женщины, а женщина с неразвитым Анимусом может попадать под влияние внешней импрессивности, не замечая внутренней пустоты партнёра.

В терапии это проявляется в характерных паттернах.

⮞ «Вечный подросток» – мужчина, чья Анима застряла на ранней стадии, постоянно ищет новых впечатлений, меняет сексуальных партнёрш и не способен к глубоким отношениям.

⮞ «Роковая женщина» – застревание мужчины на стадии Елены, когда женщина воспринимается исключительно через призму её способности очаровывать, быть «романтической загадкой», «разбивающей сердца».

⮞ «Любительница плохих парней» – фиксация женщины на первичной стадии Анимуса, когда привлекательной ей кажется только грубая сила, внешние признаки мужественности, агрессивность.

В юнгианском психоанализе эта «периодизация» позволяет понять причины «застревания» клиента на одной из стадий развития архетипа, что может приводить к повторяющимся паттернам неудачных отношений. Это важный инструмент для анализа проекций клиента и ожиданий от отношений, а также того, как стадия развития архетипа влияет на восприятие противоположного пола и наши отношения клиента.

Таким образом, работа с архетипами Анимы и Анимуса – это не просто теоретическая концепция, а в том числе и практический инструмент, способствующий развитию более зрелых и осознанных отношений в паре[239]. Всё это приобретает большое значение в современном мире, где традиционные гендерные роли размываются и пересматриваются, что приводит к очевидному кризису «женственности» и «мужественности».

Тогда как понимание архетипов пола, с учётом их внутреннего истока – базовой биологической потребности, – помогает раскрывать глубинную психологическую «механику» отношений между полами. Практический психолог может работать с внутренними конфликтами на символическом уровне, что часто оказывается более эффективно, чем прямая конфронтация.

Нейробиологические основы полового инстинкта и его психологические проявления позволяют увидеть его фундаментальную роль не только в продолжении рода, но и в формировании целостной личности человека, а также самого пространства нашей культуры. Половой инстинкт представляет собой уникальный феномен, в котором биологическое и культурное, бессознательное и сознательное переплетаются особенно тесно, создавая сложную динамику психики и общества.

Понятый как желание восхищать и восхищаться инстинкт самосохранения вида открывает нам новые возможности в работе с клиентами. Часто за проблемами, которые на первый взгляд кажутся не связанными с сексуальностью, стоят глубинные процессы, укоренённые именно в этом базовом инстинкте. Творческие кризисы, проблемы самовыражения, трудности в построении идентичности, экзистенциальная пустота – все эти состояния могут иметь связь с подавлением или искажением проявлений полового инстинкта.

Особую значимость для терапевтической работы имеет понимание того, как половой инстинкт трансформируется в современном мире, где традиционные модели сексуальности и гендерных ролей претерпевают радикальные изменения. Нейрофизиологические исследования, показывающие связь между гормональным фоном и восприятием привлекательности, объясняют многие внутренние конфликты, которые испытывают наши клиенты, пытаясь примирить свои биологические импульсы с социальными ожиданиями и личными убеждениями.

В конечном счёте работа с половым инстинктом в психотерапии – это не просто коррекция сексуальных дисфункций или партнёрских отношений, а путь к глубинной интеграции личности, где сексуальность является не изолированной частью жизни, а внутренней структурой целостного человеческого бытия. Осознание биологических корней наших эстетических предпочтений, творческих импульсов и экзистенциальных поисков позволяет выстроить более аутентичную связь между телесным опытом и духовными устремлениями.

Психика человека определяется сложным взаимодействием различных кластеров психической активности – сознание, подсознание, бессознательное и неосознанное. Сознание является лишь верхним уровнем, интерфейсом психического, тогда как основные психические процессы протекают вне поля нашего осознания: в подсознании, создающем модели реальности и ответственном за принятие решений; в бессознательном, являющемся областью базовых влечений и биологических потребностей; в неосознанном, обеспечивающем все эти процессы. Именно понимание всей сложности этой системы является ключом к психотерапевтической работе с феноменом внутреннего конфликта. Бессознательная деятельность психики может быть рассмотрена как реализация трёх базовых биологических потребностей: индивидуального инстинкта самосохранения, социального (иерархического) инстинкта, а также инстинкта самосохранения вида (полового инстинкта). Соответствующие влечения, формируясь на подкорковом уровне, в динамических отношениях с сознанием, порождают специфические «химеры» – подсознательные состояния-переживания, возникающие из сплава базовых потребностей, с одной стороны, и интроецированных культурных и социальных установок – с другой, которые зачастую и обусловливают ту невротическую симптоматику, с которой к нам обращается клиент. При этом внутренний конфликт, о котором мы говорим в рамках психотерапии, – это не простое столкновение «хочу» и «должен», а результат сложного взаимодействия множества внутренних факторов, которые естественным образом приводят нас к страданию, даже если никакого объективного «конфликта» не наблюдается.

Эта парадоксальная, в сущности, ситуация объясняется внутренней проблематичностью человеческой природы. Прежде всего, конечно, разностью «языков», которыми пользуются внутренние структуры нашего мозга. В частности, и прежде всего, речь идёт о первосигнальности языка подкорки и второсигнальности корковых структур – то есть неконгруэнтости знаково-образной природы языка и силы бессознательных влечений.

Бессознательное, образованное нашими базовыми влечениями и как-то переработанное в системе наших представлений-переживаний, требует их удовлетворения. Однако наше сознание, через которое это удовлетворение и должно произойти, понимает данные потребности, исходя из той смысловой модели мира, которая создана в отношениях сознания с подсознанием. Иными словами, наша смысловая модель мира представлена «химерическими» конструкциями, которые мы принимаем за действительную реальность своего существования.

В случае невротических расстройств эти «химеры» – причинно укоренённые в бессознательном и содержательно сформированные через неосознаваемые нами отношения сознания и подсознания (которые также внутренне проблематичны) – обретают форму иррациональных страхов, навязчивых мыслей, ложных установок и т. п., искажающих наше восприятие реальности.

Таким образом, внешние проявления (невротическая симптоматика) внутреннего конфликта обусловлены, с одной стороны, всей описанной проблематикой отношений сознания, подсознания, бессознательного и неосознанного человека, а с другой стороны – тем, как он, вследствие этих его внутренних противоречий, ошибочно воспринимает реальность, с которой имеет дело.

Иными словами, внутренний конфликт – это следствие фрустрации бессознательных базовых биологических потребностей, вызванной невозможностью их полноценной реализации в рамках культурно-социальной модели сознания, что привело к образованию подсознательных невротических «химер» – фиктивных целей, утилизирующих напряжение неудовлетворённой потребности.

Задача психотерапевта состоит в том, чтобы помочь клиенту осознать его внутренний конфликт, во-первых, выявив его бессознательные истоки (фрустрация базовых биологических потребностей), во-вторых, проработав с клиентом тот путь, посредством которого его подсознание, используя его прожитый опыт и соответствующие «больные пункты», перенаправило напряжение бессознательной фрустрации на ложные цели, представленные невротической симптоматикой.

Таким образом в процессе психотерапии мы помогаем нашему клиенту пересмотреть его внутренние установки и выработать более эффективные стратегии реализации его базовых потребностей. Наша цель как специалистов – не «вылечить» внутренний конфликт клиента, не побороть его бессознательные влечения, а, напротив, осознать их и уже в таком – осознанном и переосмысленном – виде реинтегрировать их в систему его взаимодействий с миром, собой и другими людьми.

Мы помогаем клиенту осуществить подлинную рефлексию его внутренней жизни, благодаря чему он может осознать свои бессознательные потребности и их фрустрации, а затем содействовать в том, чтобы он нашёл способ достичь согласия его желаний с возможностями, которые потенциально содержатся в мире, в нём самом и в том, как он может изменить свои отношения с другими людьми.

Именно такая рефлексия, осуществлённая при должной психотерапевтической поддержке, позволяет клиентам перейти от невротических реакций к осознанному выбору и по-настоящему изменить свою жизнь, освободившись от тех невротических «химер», что наполняют наши внутренние миры.

Сейчас мы последовательно рассмотрим, как выстраивать психотерапевтическую сессию в рамках краткосрочной психотерапии по работе с внутренними конфликтами. Впрочем, надо иметь в виду, что в ряде случаев при наличии очерченного невротического симптома[242], прежде чем перейти к работе с внутренним конфликтом клиента, мы изначально должны провести симптоматическую психотерапию, которая снизит проявления невротической симптоматики (описание данных технологий не входит в задачи данного руководства), а уже после этого переходить к патогенетической работе с внутренним конфликтом клиента.

Начнём с описания ключевых этапов краткосрочной психотерапии, а затем рассмотрим каждый из них отдельно.

В рамках данного этапа нам необходимо, прежде всего, создать безопасную, доверительную, расслабляющую атмосферу. Мы обсуждаем с клиентом, что его беспокоит, из-за чего он переживает, в каких ситуациях и обстоятельствах проявляются невротические симптомы, в какой момент жизни они возникли и что этому предшествовало.

Параллельно с этим мы аккуратно определяем, в чём состоят личностные особенности клиента, способ его мышления, особенности его восприятия и мировоззрения, а также собираем общую информацию об истории его жизни, детском периоде, романтических отношениях, формировании профессионального пути и т. д., чтобы выявить проблемные зоны, которые заслуживают более детального рассмотрения.

По мере формирования доверительной атмосферы в общении с клиентом, мы постепенно начинаем детализировать его эмоциональные реакции – в каких ситуациях он испытывает тревогу, гнев, обиду, грусть и т. п. Каким образом клиент определяет для себя эти переживания, в чём конкретно они состоят и в какие моменты оказываются наиболее выраженными.

Наша задача – обнаружить повторяющиеся паттерны поведения, выделить триггерные ситуации, установить связь с психосоматическими реакциями. Анализируя представления клиента о самом себе и о своём месте в мире, в системах его жизненных отношений, мы обнаруживаем «шероховатости» – где-то нелогичность, непоследовательности, а где-то противоречия и даже парадоксальные утверждения.

Постепенно мы переходим к прояснению конкретных жизненных ситуаций клиента, его реакций, пытаясь помочь ему осознать особенности его восприятия жизненных ситуаций и причины этого, а также разъясняем ему внутренние механизмы, лежащие в основе его представлений и переживаний, и как они влияют на его психологическое состояние. Мы аккуратно подвергаем критическому анализу иррациональные страхи, навязчивые мысли, показываем, благодаря чему возникли те или иные его внутренние установки и помогаем ему соотнести их с тем, что происходит в его жизни на самом деле. Задача психотерапевта – помочь клиенту осознать, что его реакции вызваны не столько внешними обстоятельствами, сколько его внутренним восприятием жизненных ситуаций, и что именно восприятие требует глубокой проработки.

В процессе мы постепенно помогаем клиенту осознать то, какие именно его бессознательные потребности и желания определяют его поведение, а также по каким причинам они могли оказаться фрустрированными и то, как подсознательные «химеры» (переживания-состояния клиента) привели к формированию иррациональных страхов, чувства внутренней тревоги, переживания вины или пессимистичного взгляда на вещи.

Мы также деликатно подводим его к пониманию, каким образом эта защитная, по существу, стратегия его психики сказывается на его восприятии мира и социальных отношениях, как он находит мнимое подтверждение своей правоты, как формируется его «вторичная выгода».

«Вторичная выгода», как правило, закрепляется по механизму положительного подкрепления – благодаря тем позитивным чувствам «облечения», «спасения», ситуативной поддержки со стороны близких и т. д., которые сопровождали психотравмирующую ситуацию. Например, клиент испытывал страх за здоровье[243], а близкий проявил к нему в тот момент сочувствие и внимание, которого ему так (на бессознательному уровне) недоставало прежде.

В результате страх за здоровье становится той подсознательной «химерой», в которой оказались взаимоувязаны, с одной стороны, «симптомы болезни», невротическое чувство страха, иррациональные представления о «болезни», а с другой – попытки вызывать то поведение близкого человека, которое когда-то принесло выраженное бессознательное удовол ьствие, – напри мер, чувство собствен ной ценности в глазах любимого человека (половой инстинкт) или чувство собственной значимости для близких (социальный инстинкт) и т. п.

Теперь мы можем перейти к представлению клиенту тех уровней его внутреннего существования, которые вошли в конфликт друг с другом или из-за ошибочной интерпретации тех или иных событий, или из-за неадекватной рефлексии собственных состояний и эмоциональных реакций, или из-за неоправданности его ожиданий и убеждений.

Важно показать клиенту, что его внутренний мир стал, по существу, ареной борьбы противонаправленных сил, которые исходят, с одной стороны, от его сознания и подсознания (коры), а с другой стороны – от его естественных, но бессознательных влечений (подкорки). Клиенту необходимо осознать, что эта борьба бесплодная, бессмысленная, часто абсурдная и нелепая, не позволяющая найти приемлемое решение.

Мы проводим работу с «внутренним диалогом» клиента – озвучиваем ему ту внутреннюю дискуссию, состоящую из требований, объяснений, пугающих или просто неоправданных прогнозов. Важно, чтобы в этой формулировке, а затем и переформулировке элементов его «внутреннего диалога» клиент постепенно осознавал, чего же он на самом деле хочет, чего он на самом деле пытается добиться, продолжая удерживать свои «химеры», верить им.

Постепенно клиент оказывается готов осознать «вторичную выгоду», которую ему даёт его симптом, то, каким образом он может скрываться за ним от действительно важного для него вопроса, который он боится решать или просто не знает, как к нему подступиться. В большинстве случаев к моменту обращения за психотерапевтической помощью «вторичная выгода» уже полностью утрачивает свой изначальный смысл: то есть, если раньше она ещё как-то «спасала» клиента, приносила ему бессознательное удовлетворение, то теперь клиент от неё, как правило, и страдает.

Вместе с клиентом рассматриваются возможные стратегии удовлетворения обнаруженных и осознанных им бессознательных потребностей. Мы помогаем клиенту произвести такую расстановку приоритетов и жизненных целей, которые позволят ему наиболее гармоничным образом найти соответствие между его желаниями и жизненными ситуациями, в которых клиент оказывается.

После того как бессознательные влечения и желания осознаны клиентом в процессе предыдущих этапов работы, мы переходим к обсуждению наиболее эффективных жизненных стратегий, определяем, какие жизненные цели и достижения позволят человеку найти необходимый внутренний баланс, добиться позитивных эмоциональных состояний.

Здесь могут использоваться различные вспомогательные психотерапевтические техники – например, работа с «требованиями», «объяснениями» и «прогнозами» («речевое поведение» в рамках системной поведенческой психотерапии), работа с «апперцептивным поведением», работа с «умственной жвачкой», развитие навыков самосострадания и принятия, а также навыков осознанности.

Дальнейшая работа может предполагать постепенное, с опорой на практические шаги в реальности, нахождение баланса между сознательными и бессознательными стремлениями клиента, прекращение его постоянных «внутренних битв», требующих чрезмерного напряжения сил. Часто необходима последовательная работа с дезадаптивными паттернами поведения, навязанными извне установками или последствиями травматичного опыта, которые не позволяют клиенту полноценно удовлетворять его реальные внутренние потребности.

Теперь рассмотрим каждый из пунктов более подробно.

Установление контакта и сбор информации являются фундаментом для любой эффективной психотерапевтической работы. Без доверительных отношений и ясного понимания ситуации мы не сможем помочь клиенту раскрыться и выявить его внутренние конфликты. Этот этап не просто про сбор данных, это, по сути, первый шаг к помощи, который требует особого внимания и терпения со стороны психотерапевта.

⮞ Сосредоточьтесь на создании безопасной и доверительной атмосферы, демонстрируя искренний интерес к клиенту, внимательно слушая его рассказ, не оценивая и не осуждая его. Используйте открытые вопросы, чтобы дать ему возможность выговориться, задавайте уточняющие вопросы, чтобы углубить понимание его переживаний.

⮞ Собирайте информацию методично и последовательно, задавая вопросы о разных аспектах жизни клиента: его семье, отношениях, работе, прошлом опыте. Важно не только получать ответы на свои вопросы, но и отслеживать реакции клиента, тон его голоса, его эмоции и всё то, что происходит в процессе его рассказа.

⮞ При сборе информации будьте наблюдательны, отслеживайте, где проявляются противоречия, нелогичности или сильные, более выраженные эмоциональные реакции – именно в этих проблемных зонах, как правило, и скрываются корни внутреннего конфликта.

Клиент. Оксане 41 год, она обратилась за помощью из-за «тоски, которая камнем лежит на сердце». Она работает специалистом по работе с клиентами в социальном учреждении и чувствует себя некомфортно из-за конфликтов с молодыми сотрудниками. Оксана замужем, но в её отношениях с мужем нет ни близости, ни взаимопонимания – по сути, она давно уже хочет развестись.

Действия терапевта. В самом начале сессии терапевт мягко и внимательно спрашивает Оксану о её отношениях с мужем, показывая готовность слушать и принимать её переживания. Он задаёт вопрос: «В какой момент вы почувствовали, что что-то в ваших отношениях изменилось?» – который звучит открыто и не подразумевает под собой каких-либо оценок или осуждения. Терапевт интересуется не столько формальными оценками Оксаны или содержанием её нарратива, который уже давно сформировался в её сознании, сколько тем, как она переживает ситуацию вскрывшейся в своё время измены со стороны супруга: «А по-человечески какие чувства вы испытывали?» В поведении психотерапевта – чуткость и понимание, которые показывают, что именно чувства клиентки нуждаются в осмыслении и проработке.

Влияние на клиента. Такой подход позволяет Оксане почувствовать себя в безопасности и начать говорить о своих переживаниях, которые она долгое время подавляла в себе. Безопасная атмосфера позволила ей открыто признать своё презрительное отношение к мужу, а также то, что их сексуальные отношения давно уже сошли на нет, тем самым уже на первом этапе беседы обозначив одну из ключевых проблем, требующих проработки.

Клиент. Ульяне 25 лет, она работает воспитателем в детском саду и помощником детского психолога, при этом получает высшее психологическое образование. В последнее время Ульяна постоянно испытывает раздражительность, перепады настроения, случаются даже истерики, направленные на мужа. Она объясняет это тем, что её «так воспитывали» и что она сдерживает свои негативные эмоции с посторонними, но «выливает» их на «близких».

Действия терапевта. Терапевт аккуратно высказывает недоумение: «Выглядит странно – вам же дальше жить с мужем, а не с посторонними…» Таким образом, он подчёркивает иррациональность «правила», которое кажется Ульяне вполне оправданным – ведь «так принято». Далее становится понятно, что хотя Ульяна и рассматривает свои «доверительные беседы» с мужем как способ наладить отношения, но в действительности происходит как раз обратное – она обвиняет его в непонимании, и затем происходит та самая истерика.

Терапевт аккуратно показывает Ульяне, что во всём её поведении есть какое-то внутреннее сопротивление мужу и близости с ним. Выясняется, что в порыве гнева Ульяна не просто кричит, но и оскорбляет супруга, при этом не может сказать, что именно заставляет её так реагировать. Если же это попытка «достучаться» до любимого человека, то вряд ли это получится. Терапевт спрашивает Ульяну: «Может ли быть, что вы подсознательно провоцируете мужа на разрыв отношений?»

Влияние на клиента. Такая тактика, сталкивающая Ульяну с последствиями её поведения, меняет её внутреннюю позицию в отношении терапии. Если до этого ей казалось, что она «просто такая», и она могла находить этому любые «рациональные» объяснения, то теперь, после такой развёртки перспективы, Ульяна начинает видеть, что её гнев и раздражительность говорят о чём-то большем, чем ей прежде казалось. Да, сдерживаясь при посторонних, она накапливает раздражение, которое потом выливается на мужа. Ульяна пытается объяснить своё поведение влиянием матери, но достаточно быстро понимает, что это не звучит убедительно даже для неё самой.

В ходе установления контакта и сбора информации психотерапевт создаёт безопасную и доверительную атмосферу, внимательно выслушивая клиента, задавая уточняющие вопросы, и в процессе сбора анамнеза выявляет проблемные зоны. Этот этап является фундаментом для дальнейшего анализа внутреннего конфликта и эффективной работы по его разрешению.

Важно помнить, что каждый клиент уникален, поэтому необходимо использовать все инструменты, позволяющие создать для него безопасное психотерапевтическое пространство, способствующее доверительному разговору. Только так вы сможете выявить основные проблемные зоны, связанные с его глубинными переживаниями.

Необходимо также помнить, что ответы клиента далеко не всегда несут исчерпывающую информацию о его жизненной ситуации и переживаниях, а потому надо учиться выявлять противоречия, улавливать нестыковки, замечать то, что клиент недоговаривает, объясняет слишком общими словами или говорит слишком много, словно бы пытаясь отвлечь, увести от главного.

Невротические симптомы, будь то очерченные эмоциональные реакции на определённые ситуации или повторяющиеся модели поведения и психосоматические состояния, – это своего рода код, шифр, за которым скрываются проблемы, обусловленные фрустрированными бессознательными потребностями.

В процессе работы по раскрытию внутреннего содержания невротического симптома наша задача – понять, где он резонирует с теми базовыми биологическими потребностями, которые могут быть фрустрированы у клиента. То есть мы пытаемся понять, о чём нам «говорит» симптом:

⮞ о том, что клиент не чувствует себя в безопасности – словно испытывает чувство постоянной физической угрозы, пытается «сбежать», «спрятаться», испытывает экзистенциальную тревогу в своём собственном существовании;

⮞ о том, что клиент чувствует себя уязвлённым в социальном отношении – например, ищет признания, но не получает его, или ревнует к статусу (позиции, положению) какого-то человека, или, напротив, нуждается в поддержке и покровительстве, которого ему недостаёт;

⮞ о том, что клиент не ощущает себя чувственно удовлетворённым – не испытывает восхищения партнёром, с которым живёт, или переживает, что не способен вызывать сексуальное желание, или ему просто необходимо внимание.

То есть мы ищем в пространстве «за» симптомами возможные связи с внутренним, глубинным конфликтом, который эти симптомы и порождают. Важно помнить, что симптом – это не причина проблемы, а лишь её проявление, и поэтому бороться с ним напрямую не имеет никакого смысла. Но мы должны понять, какой «симптом» создавал или создаёт до сих пор эффект «вторичной выгоды» или выражением какого чувства, какой внутренней потребности он является.

⮞ Наблюдайте за проявлениями симптомов в рассказе клиента, уделяя особое внимание его эмоциям, интонациям, жестам и мимике – то есть тому, как клиент говорит о том, что он испытывает. Обращайте внимание на те моменты, где клиент наиболее эмоционально реагирует, где его слова не соответствуют его поведению, где он словно бы зависает, движется в своём рассказе «на ощупь».

По сути, мы ищем, где вдруг приостанавливается работа его центральной исполнительной сети и он словно бы заглядывает внутрь себя – оказывается в состоянии «блуждания», обусловленном активностью дефолт-системы мозга, поскольку именно так мы получаем доступ к пониманию, какие «химеры» его подсознания до сих пор не были выведены им на уровень сознавания, блуждают, подобно теням, где-то на заднем плане – не высказанные, не проработанные.

⮞ Используйте открытые вопросы для более детального изучения симптомов – эмоционально значимых жизненных ситуаций клиента, его ожиданий, предчувствий, состояний: когда они возникают, как долго они длятся, из-за чего усиливаются или, напротив, благодаря чему ослабляются и как клиент пытается с ними справиться. Помогайте клиенту проговаривать то, что, на первый взгляд, может казаться незначительными деталями, так как именно в них, как правило, скрываются действительные, не осознанные до конца переживания клиента.

⮞ Анализируйте взаимосвязи между разными симптомами и ситуациями в жизни клиента, а таже их последовательность – как они связаны во времени и с конкретными жизненными обстоятельствами. Устанавливайте связи между симптомами и триггерными событиями, помогая клиенту увидеть, что переживаемый им дискомфорт, сами его переживания не случайны, а подчиняются определённым закономерностям.

⮞ Будьте внимательны к «скрытым» симптомам (состояниям, ожиданиям, переживаниям), которые клиент может игнорировать, не считать важными или даже отрицать. Помогайте клиенту увидеть эти «невидимые» для него проявления его внутренней жизни и оценить их влияние на его общее самочувствие.

Клиент. Светлане 40 лет, она бухгалтер, никогда не была замужем, живёт одна. Последние три года она испытывает сильный стресс на работе, где на неё взвалили обязанности всего отдела. Светлана жалуется на раздражительность, обиду и усталость, а также чувство бессмысленности жизни.

Действия терапевта. Выслушав жалобы Светланы, терапевт задаёт уточняющий вопрос: «А чем в большей степени обусловлены ваши переживания в связи с обстановкой на работе: физическими нагрузками или несправедливым отношением к вам?» Задача в том, чтобы помочь клиентке осознать, что на самом деле её беспокоит – нагрузка на работе или то, что она чувствует себя несправедливо обиженной, недооценённой. Он также просит Светлану рассказать о тех ощущениях, и когда она описывает себя как «живой труп», и подводит её к пониманию, что она страдает не только от переутомления, а ещё и от эмоционального истощения.

Влияние на клиента. Такой подход помогает Светлане осознать, что её состояние выходит за рамки обычной усталости и имеет более глубокие корни, причём в области, куда она обычно старается «не смотреть». Светлана понимает, что её физическая нагрузка не слишком отличается от обычной и сама по себе не должна была привести её к такой степени психоэмоционального истощения.

После этого Светлане становится очевидно, насколько она свыклась с чувством несправедливости, что даже перестала придавать этим переживаниям особое значение на сознательном уровне, хотя на уровне подсознания, в своих внутренних «блужданиях», «умственной жвачке» она постоянно обращается к этой теме. При этом, натыкаясь на неё, она боится её прояснять и как бы обходит её, не называя, так сказать, по имени. Таким образом, Светлана понимает, что это именно тот вопрос, с которым нужно разобраться.

Клиент. Инне 54 года, она обратилась за помощью из-за проблем с сыном. Инна описывает его как «увлекающегося» и «безответственного» молодого человека, её рассказ о сыне полон тревоги и говорит о высоком уровне внутреннего напряжения. Инна испытывает чувство отчаяния и вины как за свою несложившуюся личную жизнь, так и за состояние сына, из-за образа жизни которого очень переживает.

Действия терапевта. Внимательно выслушав рассказ Инны, терапевт обращает внимание на её слова и тон голоса, которым она их произносит, – как, например, она говорит, что «привыкла на себя наступать», или её глаза налились слезами, когда она рассказывала, что её сын перестал ходить в техникум. Терапевт обращает внутреннее внимание Инны на эти моменты, тем самым задавая направление для дальнейшего анализа: «Вы почувствовали отчаяние? Вам показалось, что вам уже никто не может помочь?»

Влияние на клиента. Эта часть разговора позволила Инне осознать, что её проблемы выходят за рамки тревог за сына, что дело не только в нём, но и в невысказанной жалости к себе, которая усилилась на фоне эмоционального истощения. Инна нуждается в поддержке, опоре, защите, и именно этого подсознательно ждёт от сына (подсознательная «химера»), но она даже не может так сформулировать проблему, потому что сознательный, рациональный анализ показывает, что сын в принципе не способен эти её ожидания оправдать. В результате Инна вынуждена подсознательно перевернуть ситуацию – теперь её внутренняя неудовлетворённость из-за недостатка заботы и поддержки на сознательном уровне социально одобряемо («вторичная выгода») маскируется «заботой» о сыне и тревогами за него.

На деле Инна не столько заботится о сыне, сколько переживает по поводу того, что он недостаточно успешен и амбициозен. Она также не осознаёт, что её поведение – по существу, эмоциональная гиперопека – лишь усугубляет психологические проблемы сына и его эмоциональную зависимость от матери. Навязчивое беспокойство матери за сына, чего он, впрочем, не чувствует, потому что Инна подсознательно пытается помочь себе, а не ему, превращает его в объект материнской тревоги, которая на подсознательном уровне вызывает у него чувство собственной несостоятельности. Как следствие он даже не рискует каким-то образом проявить свою самостоятельность и свои амбиции, опасаясь, что любая неудача будет воспринята матерью как очередное его поражение и усугубит её отчаяние, о котором она и так постоянно ему напоминает.

На данном этапе консультации психотерапевт внимательно наблюдает за клиенткой, выявляет основные эмоциональные реакции, повторяющиеся паттерны поведения, а также то, как клиент рассказывает о своих отношениях и чего не проговаривает, что, впрочем, можно деликатно, косвенно уточнить и прояснить.

Важно начать постепенно, аккуратно, но настойчиво наталкивать клиента на противоречия в его поведении и чувствах, которые он не осознаёт. Показывать, мягко намекать на связь симптомов, эмоциональных состояний с конкретными событиями в жизни клиента, показывать, что на самом деле с ним происходит, что ему пытается сказать его симптом. По сути, мы начинаем подготовку к дальнейшей работе по осознанию клиентом его внутреннего конфликта.

Бессознательные влечения человека, в отличие от подкорковых потребностей животных, не реализуются непосредственно, а проходят через «горнило» второсигнальной системы. Последняя трансформирует первоначальные импульсы, являясь, по сути, языковой матрицей, содержащей различные убеждения, обусловленные влиянием социокультурных установок и жизненного опыта человека.

В результате этой трансформации изначальных импульсов наших бессознательных влечений, в подсознании возникают сложные «химерические» образования: они больше не являются теми простыми влечениями, каковы они в своём существе. Напротив, они превращаются в причудливые конструкции – какие-то представления, переживания, сложные чувства, состояния и ощущения – и в принципе существенно искажаются.

Однако поскольку все эти «химеры» подсознания имеют уже и языковую природу, а также подступают к уровню сознания, то они могут казаться нам вполне логичными и оправданными. Мы не отдаём себе отчёт в том, насколько эти «химеры» искажают наши действительные потребности, и удивляемся, что, следуя им, мы не получаем желаемого.

«Химеры», порождённые в подсознании, будучи результатом напряжения между бессознательными влечениями и сознанием, как правило, не могут дать желаемой разрядки нашего внутреннего напряжения: «принцип реальности» обещает, но вовсе не гарантирует получение удовлетворения, которого изначально требует бессознательный «принцип удовольствия».

Именно по этой причине анализ этих подсознательных «химер» – и есть ключ к пониманию и разрешению наших внутренних конфликтов.

⮞ Обращайте внимание на попытки рационализации клиентом его поступков или переживаний, которые поддерживают его подсознательные «химеры». Помните, что через эти переживания он буквально воспринимает окружающий его мир, самого себя и свои отношения с другими людьми.

⮞ Часто оказывается полезным соотносить то, что говорит клиент, с теми культурными, моральными и социальными стандартами, которые с учётом его воспитания, образования и жизненного опыта с большой долей вероятности определяют мировоззрение клиента. Ищите в его рассказе абстрактные идеалы, оценочные суждения, сверхобобщения и, возможно, излишнюю драматизацию в каких-то моментах, поскольку всё это может маскировать его истинные чувства.

⮞ Помогайте клиенту распознавать подсознательные «химеры» в его иррациональных страхах, навязчивых мыслях и тревогах, показывая, как, возможно, эти внутренние переживания у него сформировались. Зачастую полезно показать клиенту, что по тем же самым вопросам у другого человека – с другим опытом, находящегося в другой жизненной ситуации, – может сформироваться совершенно иное восприятие или переживание. Как правило, это помогает клиенту увидеть, что его «призма», через которую он воспринимает свою ситуацию, на самом деле не только относительна, но и почему-то была им создана именно такой.

⮞ Анализируйте отдельные «образования» его подсознания – например, самооценку, отношение к собственным социальным ролям, а также образы руководителей и бизнес-партнёров, коллег и контрагентов, мужчин или женщин (того, какими, с точки зрения клиента, они должны быть, каковы их мотивации или способ воспринимать реальность), – если данные иллюзорные конструкции соотносятся с его внутренним конфликтом. Зачастую эти модели являются результатом множества различных когнитивных искажений, а также важным элементом эшелонированной обороны, которую выстраивает в подсознании клиента его внутренний конфликт.

⮞ Обращайте особое внимание на связь, которая может быть обнаружена между «химерами» его подсознания и каким-то пережитым им в прошлом травматическим опытом. Помните, что зачастую человек «вытесняет» – то есть п ытается и гнори ровать – те травматические переживания своего прошлого, которые причинно связаны с его актуальным внутренним конфликтом.

⮞ Также важным элементом работы может быть обсуждение «странных» поведенческих паттернов – например, то, что клиент постоянно себя в чём-то винит или в чём-то себе отказывает (например, страх высказаться или получить сексуальное удовольствие), а также избыточно идеализацирует какие-то аспекты жизни или людей. Пытайтесь понять, как сформировались подобные паттерны восприятия и реагирования, а также такой «образ мысли».

Клиент. Татьяна – домохозяйка, ей 42 года, она обратилась за помощью с жалобами на приступы сердцебиения, затруднённого дыхания и страха. Татьяна описывает свою жизнь как благополучную, но на самом деле её беспокоят отсутствие сексуальных отношений с мужем и чувство профессиональной несостоятельности. Она считает, что ей нужно быть хорошей женой и в этом её призвание, но её бессознательное чувство неудовлетворённости своим положением проявляется через телесные симптомы.

Действия терапевта. Анализируя жалобы и переживания Татьяны, психотерапевт обращает внимание на то, как она описывает свою жизнь: с одной стороны, вроде бы как вполне «благополучную», но, с другой стороны, она же говорит, что её «жизнь будто бы закончилась». Далее терапевт показывает, что за раздражением Татьяны на мужа и сына стоит не только потребность в реализации, но и, возможно, её неудовлетворённая сексуальная потребность. Психотерапевт обсуждает с Татьяной, как она объясняет самой себе «болезнь мужа», из-за которой у них, по его словам, нет близости. Обнаруживается, что Татьяна не вполне верит в проблему с потенцией.

Впрочем, она отчётливо придерживается установки («химеры») «хорошей жены», которая якобы должна быть довольна мужем, несмотря на его «болезни», если он во всех остальных отношениях – по формальным критериям – соответствует образу «хорошего мужа». В результате Татьяна осознаёт, что тревожится из-за того, что у мужа, вероятно, появилась женщина на стороне и этим объясняются её странные сны, в которых муж постоянно куда-то уходит, оставляя её с увядшими цветами. Последние, как выясняется, символизируют не только «закончившуюся жизнь», но и фрустрацию сексуальной чувственности, сексуальную неудовлетворённость.

Влияние на клиента. Данный анализ помогает Татьяне осознать, что её «сердечные приступы» – это не проявление соматической патологии, а результат внутреннего конфликта, вызванного подавленной сексуальностью и страхом, что у мужа появилась любовница. Татьяна начинает понимать, что её представления о роли «идеальной жены» являются защитным механизмом, потому что «идеальной жене» муж «не может изменять».

Теперь она удивляется, почему она до сих пор не обсуждала с мужем сложившуюся ситуацию, приняла его намёки на «болезнь» за должное и решила, что её «жизнь закончилась». На деле же Татьяна подсознательно боится, что может оказаться права и её муж действительно потерял к ней сексуальный интерес и имеет связи на стороне, а это способно разрушить все её представления о себе, своей жизни, «идеальности».

Клиент. Евгений, 25 лет, успешный бизнесмен, обратился с жалобами на «сердечные приступы» на фоне выраженной тревоги и страха смерти. Данное состояние возникло через некоторое время после того, как он попал в ДТП в качестве пассажира такси. Несмотря на то, что он не получил серьёзных физических травм, в его психике, как оказалось, был запущен механизм сверхсильной реакции на угрозу.

Действия терапевта. После обсуждения состояния Евгения и ситуации с ДТП, а также результатов медицинского обследования, которое он тогда проходил, впервые достаточно близко столкнувшись с медициной, выяснилось, что тогда же из случайных разговоров Евгений узнал, что бывают случаи, когда люди умирают «внезапно», «на ровном месте», «когда ничто не предвещало беды».

Терапевт обращает внимание Евгения на то, как именно его «чудом» спасшаяся жизнь стала триггером его тревожных состояний. Он помогает клиенту осознать, что его «сердечные приступы» – это не признаки соматической болезни, а результат смешения прошлого опыта (детских переживаний, когда в его присутствии «внезапно» умерла его бабушка) и тех историй, которые он услышал, пока проходил медицинское обследование. Всё это усилило его ощущение тревоги с постоянным продумыванием того, как могли повернуться обстоятельства его жизни, если бы он сильнее пострадал в аварии. Евгений начинает осознавать, что он боится не столько самого приступа, сколько того, что он теперь уверен, что ему постоянно что-то угрожает.

Влияние на клиента. Данный анализ позволил клиенту понять, что его тревога и страх смерти связаны не только с пережитым травматическим событием, но и с тем, как его мозг интерпретирует возникшее напряжение, превращая его в постоянный источник стресса. Евгений стал понимать, что его тело реагирует физиологическими стрессовыми реакциями, которые он ошибочно принимает за признаки скрытого и опасного недуга, на его же собственные иррациональные страхи, а не на какую-то фактическую угрозу.

Взаимосвязь психотравмирующих событий, осознанная Евгением во время сессии, позволила ему увидеть, как он оказался в такой странной для себя ситуации. Он смог сопоставить момент возникновения первого приступа с разговорами, которые оказали на него влияние в медицинском учреждении, он смог осознать, насколько схожими на подсознательном уровне оказались момент ДТП и его детский страх из-за внезапности события смерти любимой бабушки. Всё это сплелось вместе и предстало в виде оголённой базовой биологической потребности в самосохранении, которая оказалась усилена «химерами» подсознания.

Таким образом, на этапе работы с «химерами» подсознания психотерапевт помогает клиенту осознать, что за его страхами, навязчивостями, завышенными или заниженными оценками себя стоят не случайные и нелогичные проявления, а искажённые «химерами» подсознания базовые бессознательные влечения, претерпевшие трансформацию в результате травматического опыта и под влиянием социокультурных установок. Этот этап позволяет клиенту лучше понять мотивы своего поведения и их связь с прошлым, а также то, что его жизнью управляет не здравый смысл, а сформировавшиеся под влиянием обстоятельств деструктивные, невротические «химеры», от которых ему, по сути, и надо избавиться.

Внутренний конфликт – это, по сути, столкновение «двух правд», когда бессознательное, руководствуясь своими влечениями, требует одного, а сознание, опираясь на социальные нормы и культурные установки, требует чего-то иного, зачастую противоположного. На этом этапе наша задача – помочь клиенту осознать этот конфликт и найти компромисс между этими противонаправленными стремлениями.

Речь, впрочем, идёт не о «примирении сторон», а, скорее, о нахождении «общего языка», позволяющего им, прежде всего, понять друг друга. Наша задача на этом этапе – помочь клиенту осознать его внутренний конфликт, а не навязать ему «правильную» точку зрения. Мы должны помочь клиенту найти тот баланс, который позволит ему жить в гармонии с его чувствами и желаниями, с одной стороны, и его представлениями о мире – с другой.

⮞ Помогайте клиенту выявить противоречащие стороны его внутреннего конфликта, показывая, как его бессознательные влечения (например, потребность в безопасности, власти или сексуальном влечении) вступают в противоречие с сознательными требованиями (например, «быть хорошей матерью», «соответствовать высоким стандартам», «быть всегда и во всём успешным»).

Обращайте внимание на моменты, где его поведение не соответствует его словам и заявленным целям, а также на ситуации, где его чувства и разум «разговаривают» друг с другом на разных языках. При этом обратите внимание клиента на то, что это не противоположные взгляды, а разные способы достижения в целом схожих целей и надо научиться договариваться с собой, а не отрицать одну из сторон.

⮞ Помогите клиенту осознать, что его «требования» (ожидания) к себе и другим людям не являются абсолютной истиной, которая должна во что бы то ни стало реализоваться. Скорее, это проявления наших внутренних противоречий: бессознательное стремление к удовлетворению своих потребностей – это сила, которую мы не можем контролировать. Можно, конечно, выставить её за дверь, но она явится через невротическое окно.

Используйте открытые вопросы, чтобы подвести клиента к осознанию нереалистичности и негибкости его требований, что вызывает у него чувства разочарования, бессилия или постоянное внутреннее напряжение. Помогайте клиенту обнаружить, что эти требования к себе и другим не обеспечивают ему удовлетворение его истинных потребностей, а лишь заставляют его тревожиться и страдать.

⮞ Стимулируйте внутренний диалог клиента, помогая ему стать активным участником своего внутрипсихического процесса, а не просто жертвой конфликта, обе стороны которого тянут его в свою сторону. Помогите клиенту услышать голос бессознательного и вступить с ним, образно говоря, в переговоры, осознавая, что только это поможет разрешить внутренние противоречия.

Помогите клиенту, с одной стороны, лучше осознавать его подлинные, бессознательные желания, а с другой стороны – увидеть ошибочность тех интерпретаций, которые до сих пор использовались им на сознательном уровне. Показывайте клиенту, что его защитные стратегии зачастую являются причинами его внутренних конфликтов и что сам его способ думать о психотравмирующей ситуации может превращать её в «угрозу», «проблему», причину его страдания.

⮞ Помогите клиенту осознать, что ему не стоит подавлять и бояться своих бессознательных влечений, потому что сами по себе они совершенно безобидны, естественны и нельзя себя за них осуждать. Задача же сознания не цензурировать бессознательные влечения, а понимать их и находить адекватные, приемлемые, с точки зрения мировоззрения клиента, способы их удовлетворения. Учите клиента воспринимать бессознательное не как «врага» или «проблему», а как естественные силы жизни, которые только и могут быть для нас источником позитивного отношения к миру, самим себе и другим людям.

Клиент. Ольге чуть больше 50 лет, по профессии она гравёр, в настоящий момент переживает кризис в отношениях с семьёй. Она чувствует себя виноватой за проблемы своих детей, но при этом не понимает, в чём именно её вина. Её бессознательная потребность быть «хорошей матерью» вступает в конфликт с её желанием жить своей жизнью. Она, с одной стороны, хочет, чтобы дети были счастливы, но, с другой стороны, чувствует, что они используют её.

Действия терапевта. Терапевт, выслушивая Ольгу, которая жалуется на своих детей и их постоянные обвинения, помогает ей увидеть, что она не осознаёт, что в её внутреннем мире борются две противоречащие силы: с одной стороны – её стремление быть «хорошей матерью», а с другой стороны – её бессознательное желание жить своей жизнью вне зависимости от мнения детей.

Терапевт спрашивает: «Вам сын говорит: „Ты во всём виновата“. А вы просто принимаете это или как-то иначе реагируете?» Ольга признаётся, что чувствует в этот момент, что ей «наплевать». То есть она чувствует облегчение, потому что если сын считает, что она виновата в его неудачах, то она может быть свободна от своих обязательств перед ним, а это именно то ощущение свободы для себя, которое она хочет получить. Таким образом, дело уже не в том, что дети в чём-то её обвиняют, а в том, что такова теперь модель их отношений в семье, которые дают Ольге подсознательную возможность освободиться от роли «хорошей матери».

Вопрос теперь в том, какую роль выполняет «химера» «хорошей матери». После дополнительных обсуждений, касающихся возникновения этой идеи, Ольга осознаёт, что ею движет потребность в признании и любви. Она ждёт другого отношения со стороны детей, но вместо искренних отношений с ними со своей стороны она скрывается за ролью «хорошая мать» и, в свою очередь, винит детей в том, что они её не ценят, а она «хорошая мать».

В конечном итоге Ольга принимает, с одной стороны, своё желание почувствовать себя внутренне свободной, но понимает, что для этого ей нет нужды провоцировать детей на то, чтобы они её «выгоняли» из своей жизни. С другой стороны, Ольга осознаёт, что на самом деле хочет счастья своим детям и что, вероятнее всего, они так не думают, потому что она сама слишком заигралась в свою роль «хорошей матери».

Влияние на клиента. Ольга начинает осознавать, что зацикленность на прошлом и бессознательное стремление жить жизнью детей мешают ей самой – на самом деле она испытывает тревогу перед той «самостоятельной жизнью», о которой она мечтает на сознательном уровне. Она видит, что её «хорошесть» – это на самом деле лишь «маска», скрывающая и её истинные желания, и её страхи. Терапевт показывает ей, что её попытки наладить отношения с детьми, требуя от них признания её заслуг, лишь усугубляют конфликт.

Ольга осознаёт, что ей надо не бороться за виртуальный приз «Хорошая мать», а действительно понять, что значит для неё «жить своей жизнью» и что на деле позволит ей удовлетворить её желание самореализации. Ольга начинает понимать, что, лишь приняв саму себя со всеми своими внутренними противоречиями, она сможет наладить отношения с детьми, поскольку её дети, на самом деле, ждут от неё не мнимой жертвенности, а искренности её любви.

Клиент. Наталья, 17 лет, говорит, что хочет стать психологом, испытывает, как она их называет, «экзистенциальные страхи» (фобии метро, солнца и т. п.). В беседе с психотерапевтом Наталья пытается показать себя компетентной, всё понимающей, интеллектуализирует свои переживания, но постепенно признаёт, что её поступки достаточно иррациональны и что она не может избавиться от своих страхов самостоятельно. Складывается впечатление, что Наталья, формально желая избавиться от своих страхов, при этом как будто бы заворожена ими, и её самостоятельные попытки «разобраться» со своими страхами приводят лишь к усилению тревоги.

Действия терапевта. Терапевт, выслушав описание девушкой её фобий, показывает ей абсурдность её страхов, обьясняя, что она боится того, чего в принципе невозможно бояться (например, что она «не выберется из вселенной»). Он показывает Наталье, что она зациклена на своих страданиях и что попытки понять их логически лишь заставляют её всё больше в них погружаться. Но при этом Наталья как будто даже боится лишиться своих «загадочных переживаний», словно бы они ей зачем-то нужны на подсознательном уровне.

Терапевт демонстрирует Наталье, что её интеллектуализация – это на самом деле вовсе не поиск решения, а лишь способ «оправдать» нерешительность: девушка боится показаться недостаточно компетентной в процессе обучения на психолога и потому всячески оттягивает момент решения о выборе вуза; кроме того, она боится и отношений с молодыми людьми, потому что они, как ей подсознательно кажется, не будут ценить её (учитывая её небольшой собственный опыт и опыт отношений между родителями).

Терапевт помогает Наталье увидеть, что за её «художественностью» скрывается бессознательное стремление идентифицировать себя как «особенную», пусть и через призму своих страданий. С помощью «химеры» «уникальных страхов» Наталья спасает себя от того, чего она на самом деле боится – выйти в реальную жизнь, начать коммуницировать с людьми, не имея при этом гарантий, что они будут от неё в полном восторге.

Терапевт понимает, что в основе переживаний Натальи – подавленная, бессознательная сексуал ьность, которая проявляется, в частности, избыточными нереалистичными требованиями в отношении потенциального избранника. Однако Наталья ещё молода, неопытна и находится в плену тревог, чтобы в достаточной степени это осознать, поэтому соответствующие темы терапевт обсуждает не прямо, но так, чтобы девушка сама увидела, что на самом деле её беспокоят вовсе не «экзистенциальные страхи», за которые она держится как за спасательный круг.

Влияние на клиента. Благодаря совместной работе с психотерапевтом Наталья осознаёт, что её интеллектуальные игры со страхами не являются реальным способом справиться с ними, а лишь укрепляют эти страхи. Более того, Наталья начинает понимать, что подсознательно сопротивляется избавлению от своих страхов, и не хочет, чтобы её «вылечили», ведь это не только лишит её «уникальности», но и устранит препятствия перед поступлением в вуз, устройством личной жизни и др.

Наталья осознаёт, что подсознательно пытается сохранить свои «страхи» и «глубокие страдания» как своего рода способ самоидентификации, но таким образом делает себя ещё более уязвимой в отношении реальных жизненных проблем, которые её пугают по-настоящему. Теперь Наталье предстоит понять, что она может быть «особенной», но не потому что у неё какие-то «исключительные» страдания, а через реальные действия в реальном мире.

Таким образом, на этапе работы с внутренним конфликтом психотерапевт, опираясь на результаты предыдущих этапов, помогает клиенту распознать противоречащие друг другу стратегии в его поведении, а также скрывающиеся за ними его истинные желания и потребности.

Мы показываем клиенту, как его бессознательные потребности – в безопасности, признании, заботе, восхищении – манипулируют его сознательными установками, создавая «химеры», которые являются тупиковой стратегией, которые не ведут к удовлетворению их действительных внутренних потребностей, а лишь усиливают страдание и дискомфорт.

На этом этапе мы фактически показываем клиенту его подлинные желания, помогая таким образом вступить в контакт, услышать «голос» своего бессознательного и даже в некотором смысле «вступать с ним в диалог». Только после этого клиент найдёт способ удовлетворить свои потребности, не нанося при этом вреда ни себе, ни своим отношениям с другими людьми.

На этапе интеграции и принятия мы помогаем клиенту перейти от борьбы с самим собой к пониманию себя и своих действительных потребностей, к формированию адаптивных стратегий, которые позволят ему удовлетворять его фактические желания через сознательное создание условий, в которых он сможет чувствовать себя по-настоящему хорошо.

В процессе мы добиваемся осознания, что внутренний конфликт – это не какая-то патология, а естественный результат сложного взаимодействия сознания и бессознательного. Мы помогаем клиенту избавиться от иррациональных, избыточных ожиданий, от нацеленности на невозможное и, с другой стороны, показываем, как можно адаптировать бессознательные стремления к реальным жизненным ситуациям: показываем пути, которые позволят человеку добиваться тех же психологических эффектов – безопасности, заботы, признания и т. п., – к которым он стремится, но в реальных жизненных обстоятельствах.

Мы не пытаемся «вылечить» или «переделать» клиента, но показываем ему, что потребности его бессознательного вполне объяснимы, законны, вовсе не предосудительны. Более того, они могут быть удовлетворены только в реальном мире, а реальный мир – это не «идеальные» или «суперуспешные» люди из сказок или социальных сетей, а то, что происходит с нами каждый день в каждый момент времени. Потому нам и необходима осознанность, обеспечивающая глубинное понимание самих себя и своих действительных стремлений.

⮞ Помогайте клиенту проявлять сострадание к самому себе – в конце концов, нам не остаётся ничего другого, как, по крайней мере на начальном этапе, принять свои слабости и ограничения. В дальнейшем с опорой на здравый смысл можно выстроить здоровую и эффективную жизненную стратегию, но пытаться замолчать, скрыть или подавить внутренние противоречия невозможно.

Продемонстрируйте клиенту, что не надо быть «идеальным», что для всех нас свой ственно ошибаться, сомневаться, переживать страдание, оказываться иногда в плену внутренних конфликтов. Но всё это, если подойти к вопросу осознанно и конструктивно, даёт нам возможность для роста и развития.

⮞ Помогайте клиенту осознать, как в нём сформировались те или иные подсознательные «химеры». В этом нет его вины, просто таким образом складывались обстоятельства, и многие вещи происходили с человеком на подсознательном уровне, что он просто не мог сознательно контролировать.

При этом важно, чтобы клиент понимал: сами по себе «химеры» нашего подсознания не являются врагами, которых необходимо уничтожить. Нет, это просто проявления наших бессознательных желаний, и единственный их проступок состоит в том, что они завели нас в тупик, не дали того, что мы от них ожидали. Учите клиента прислушиваться к своим «химерам», понимая, что они сообщают нам о потребностях, желаниях нашего бессознательного.

⮞ Помогайте клиенту найти новые способы удовлетворения его потребностей, показывая, что не надо обманывать себя в попытках соответствовать ложным идеалам и навязанным стандартам. Куда честнее стремиться к своим истинным целям, которые, впрочем, должны быть перед этим осознаны.

Иногда приходится напоминать клиентам, что они – уже не те дети, которых учили «быть хорошими». Со взрослостью приходит ответственность и возможность выбора, как нам жить, и мы сами решаем, как нам следует поступать. Наша ответственность вполне компенсирует в моральном отношении наше право свободного выбора.

⮞ Если клиент очень чувствителен и восприимчив, будьте аккуратны, рассказывая про его «внутренний конфликт». Сделайте акцент на интеграции противоречивых частей «я», ведь это естественно, чтобы все части нашей личности «говорили на одном языке». Да, это не всегда удаётся, но для того и создана психотерапия, чтобы помогать человеку находить взаимопонимание внутри него самого. Только так можно создать цельное и гармоничное «я», способное эффективно справляться с разными вызовами жизни.

⮞ Подводите клиента к пониманию, что полное отсутствие внутренних противоречий – это недостижимый результат и скорее утопия. Цель психотерапии не в том, чтобы раз и навсегда решить все – настоящие и будущие – проблемы жизни. Нет, наша задача – научиться жить осознанно и, сталкиваясь с трудностями, не поддаваться на уловки своего подсознания, а, сохраняя внутренний покой, системно и последовательно разбираться с жизненными проблемами и осознанно защищать свой внутренний мир. Мы всегда можем найти такие стратегии поведения и мышления, которые позволят нам перейти на следующий уровень своего личностного развития.

Клиент. Людмиле 47 лет, она работает учителем биологии в школе, несколько лет страдает депрессивным расстройством. После осознания причин своего внутреннего кризиса в связи с травматичными отношениями и выгоранием на работе Людмила учится принимать себя, а также понимать, что ей нужно отступить от тех чрезмерных требований, которые она к себе предъявляет.

Действия терапевта. Терапевт предлагает Людмиле посмотреть на свои переживания как на естественный защитный механизм психики и подводит её к пониманию, что депрессивное состояние – это не её вина, а лишь реакция на собственное избыточное стремление к ответственности, делать всё «на отлично», всегда добиваться «высших результатов». Терапевт предлагает Людмиле принять тот факт, что она не «железный человек» и имеет право уставать и вообще на какие-то слабости.

Также он показывает ей, что всегда существуют те или иные ограничения, которые невозможно преодолеть просто потому, что тебе кажется, что можно достичь «идеального результата»: нет ничего страшного в том, чтобы предложить окружающим нести их меру ответственности за то, что происходит, и не испытывать при этом чувства вины. Людмила не должна отвечать за всё и всех, потому что это просто невозможно.

При этом совместно с Людмилой они анализируют, каким образом у неё возникло стремление к гиперответственности, и выясняют, что эта подсознательная стратегия никогда не приводила к «идеальным результатам», а, напротив, часто оборачивалась негативными последствиями. Поэтому нам только так кажется, что стремление к идеалу – это что-то несомненно правильное.

В результате Людмила начинает видеть, что оказалась в странной подсознательной ситуации: с одной стороны, она боится, что её не оценят, что она не будет нужна другим, своей «стае» (социальный инстинкт), с другой стороны, именно этот страх и приводит к тому, что она разрушает отношения. Требуя от себя «идеальности», Людмила ставит других в положение, что они не чувствуют себя «идеальными» и прерывают с ней отношения, что для Людмилы парадоксальным образом становится «доказательством» её собственной «неидеальности».

Влияние на клиента. Теперь Людмила осознаёт, что, по сути, «сбежала» в свою депрессию, чтобы прекратить бесплодные попытки достичь «идеала». Депрессия, с одной стороны, действительно стала результатом многолетнего перенапряжения и постоянной внутренней муштры. С другой стороны, как только депрессивное состояние возникло, Людмила почувствовала, что «всё бессмысленно», у неё «всё равно ничего не получится» и «ничего хорошего в жизни уже не будет», что дало ей странное, казалось бы, ощущение облегчения.

Однако ничего удивительного в последнем факте нет, ведь эти «автоматические мысли», как назвал их Аарон Бек, работавший именно с депрессивными пациентами, помогли Людмиле, пусть и на подсознательном уровне, снизить объём требований к себе и окружающим. Именно это подсознательное снятие требований и вызвало ощущение внутреннего облечения. Вопрос в том, какая цена за это «облечение» была заплачена, ведь теперь Людмила не испытывает никакой радости, чувствует себя обессиленной и раздавленной.

Осознание того, какой странный трюк подсознание Людмилы с ней провернуло, помогает изменить её отношение к тому, что происходит в её жизни. Постепенно Людмила обнаруживает, что силы и желание жить в ней наличествуют, но для того, чтобы она справилась со своим состоянием, ей прежде необходимо принимать себя такой, какая она есть. Принимать и понимать, что ей нужно заботиться о себе, а она, как и всякий человек, имеет право на отдых, а также может получать помощь со стороны других людей.

«Удивительным» образом Людмила, наконец, стала получать от жизни те ощущения, которые ей никак не удавалось получить прежде – раньше она бежала за идеалом и таким образом отталкивала людей, в поддержке и одобрении которых так отчаянно нуждалась. Теперь же, позволив себе быть где-то слабой, где-то неуверенной, где-то ошибающейся – в общем, не «отличницей», – она получила поддержку со стороны других людей, о которой, на самом деле, всегда мечтала.

Клиент. Екатерина, 46 лет, спортивный врач, переживает из-за конфликта со своими дочерями и бывшим мужем. Она ощущает себя преданной и покинутой и изо всех сил стремится отстоять свою правоту в борьбе за детей. Екатерина, с одной стороны, хочет доказать, что она права, а с другой – вернуть хорошие отношения с дочерями, которые, как ей кажется, «приняли сторону отца».

Действия терапевта. Обнаружив, насколько Екатерина зациклена на юридических аспектах ситуации и стремится к победе в суде, психотерапевт помогает ей осознать, что её борьба «за детей» не ведёт к желаемому результату – к нормальным отношениям с дочерями. В результате психотерапии Екатерина начинает осознавать, что на подсознательном уровне относится к своим детям как к врагам – корит их, демонстрирует им своё недовольство, пытается ими манипулировать, считает, что они её «предали». Также она начала понимать, что, даже одержав победу в суде и получив официальную опеку над детьми, она останется на «пепелище».

Терапевт постепенно подводит Екатерину к пониманию, чего она на самом деле хочет – а хочет она, чтобы дети понимали и поддерживали её, были на её стороне. Однако, пока Екатерина воюет с бывшим мужем, добиться этого невозможно, поскольку для девочек он всегда был и останется отцом. Не осознавая этого, Екатерина ставит детей перед невозможным выбором. Причём даже если они сделали бы его в пользу Екатерины, то вряд ли это имело бы хорошие последствия для них в будущем, потому что, возможно, сформировало бы у них негативное отношение к мужчинам и негативно сказалось бы на их собственных будущих личных отношениях.

Екатерина осознаёт, что стала заложницей «военной» метафоры, что желание победы над бывшим мужем застилает ей глаза, а поэтому она не видит всей картины целиком, и уж тем более не видит её глазами своих дочерей. Возможно, что она даже пугает их своим отношением, то есть отталкивает их, хотя надеется, что они «перейдут на её сторону».

С удивлением для себя Екатерина вдруг осознаёт, что проблема не в дочерях и их выборе, а в том, что она сама не может простить бывшему мужу решение развестись. И если она и в самом деле хочет построить отношения с детьми, то ей надо начать с того, чтобы нормализовать отношения с их отцом. Для этого необходимо принять факт развода и допустить, что у мужа, возможно, были на то какие-то причины. После этого необходимо осознать, что развод – это ещё не «конец света», однако же если Екатерина не сможет построить отношения с дочерями, то она может окончательно потерять их доверие, а вот это уже похоже на катастрофу.

Влияние на клиента. Теперь Екатерина начинает осознавать, в чём суть её внутреннего конфликта, а также что её агрессия и стремление к победе над мужем на самом деле не помогут ей вернуть любовь и уважение дочерей. Екатерина начинает осознавать, что ей нужно не доказывать свою правоту, а важно изменить её отношение к дочерям, а для этого необходимо прежде найти возможность построить удовлетворительные отношения с их отцом, чтобы конфликт взрослых не сказывался на психическом состоянии детей. Екатерина перестаёт воспринимать дочерей и бывшего мужа как врагов и принимает решение, что ей нужно строить отношения и с бывшим мужем, и с детьми, и на самом деле это именно то, в чём она действительно внутренне нуждается.

Таким образом, на этапе интеграции и принятия психотерапевт помогает клиенту примириться со своим внутренним конфликтом, найти баланс между своими сознательными и бессознательными стремлениями, направить свою энергию в созидательное русло, не разрушая при этом самого себя и своих отношений с близкими. Это последний, но не по значению, этап, позволяющий клиенту изменить свои дезадаптивные модели поведения и научиться жить в соответствии со своими истинными потребностями и желаниями.

Природа создала удивительно надёжную систему поддержания жизненно важных функций организма. Ствол мозга обеспечивает непрерывную работу дыхательной, сердечно-сосудистой и других жизненно важных систем независимо от того, что происходит на «верхних этажах» нашего мозга. В центре этой системы находится комплекс витальных центров продолговатого мозга.

Открытый в 1991 году пре-Бётцингеров комплекс представляет собой нейронную сеть, способную автономно генерировать дыхательный ритм. Эта сеть представлена инспираторными и экспираторными нейронами, а также нейронами вентральной группы и парабронхиальных ядер, которые координируют дыхательную активность с глотанием и речью[262].

Исследования на изолированных препаратах ствола мозга показали, что эти нейроны продолжают генерировать ритмическую активность даже при полном отключении от высших отделов мозга[263]. Так что пока мозг в принципе работает, мы будем дышать – хотим мы этого или нет. Впрочем, верно и обратное – если повредить этот центр, то мы уже не сможем дышать самостоятельно.

При этом пре-Бётцингеров комплекс – не просто автомат, а умный автомат: он соотносит активность своей работы с информацией, которую получает от хеморецепторов о содержании CO₂ и O₂ в крови (рис. 76), а также координирует работу других дыхательных центров ствола мозга. Именно благодаря этой координации мы можем сознательно влиять на характер своего дыхания – например, при использовании соответствующих психотерапевтических техник.

Рис. 76. Система функциональной организации дыхательного центра

Регуляция кровообращения осуществляется через сложную систему взаимосвязанных центров.

⮞ Ядро солитарного тракта (NTS) – это первичный центр обработки информации от баро- и хеморецепторов, расположенных в кровеносных сосудах по всему телу.

Здесь же происходит интеграция полученных сигналов и включаются так называемые кардиореспираторные рефлексы, которые координируют скорость и объём кровотока, с одной стороны, и дыхательную функцию – с другой[264]. Например, повышение кровяного давления в позвоночных артериях сопровождается снижением тонуса вен, что позволяет отводить увеличившиеся объёмы крови в соответствующих областях. При этом изменяется и уровень кровяного давления, чтобы избежать перегрузки, и меняется функция внешнего дыхания.

⮞ Ростральное вентролатеральное мозговое вещество (RVLM) – часть ствола мозга, которая отвечает за регуляцию артериального давления.

Эта система не позволяет артериальному давлению падать ниже определённых значений, в частности за счёт влияния на тонус сосудистых стенок, от которого зависит кровоток. В содружестве с близлежащими центрами эта область создаёт целую сеть, которая учитывает уровень давления, характер дыхания и количество глюкозы в крови, чтобы эффективно обеспечивать ткани нашего тела кислородом и питательными веществами.

⮞ Каудальное вентролатеральное мозговое вещество (CVLM) – ещё одна структура ствола мозга, которая, по существу, является антагонистом рострального вещества.

Если первое отвечает за то, чтобы наше давление не падало ниже определённых значений, то это – за то, чтобы оно не поднималось выше нормы. Когда у человека развивается гипертоническая болезнь, то это связано не с данным центром, а, как правило, с тем, что сами сосуды тела изменились и хуже реагируют на центральное управление. Впрочем, указанные системы максимально подстраиваются под такое положение вещей, стараясь это компенсировать.

Так же как и дыхательный центр ствола мозга, сердечно-сосудистый обладает практически полной функциональной автономностью. Это одна из самых древних регуляторных систем – похожие механизмы можно найти даже у примитивных хордовых животных. Исследования показывают, что базовая регуляция кровяного давления и сердечного ритма продолжает функционировать даже при тяжёлых повреждениях высших отделов мозга[265].

Это важно понимать в рамках нашей работы с тревожными расстройствами: когда клиент во время панической атаки говорит, что «задыхается» или что «сердце сейчас остановится», эти ощущения, несмотря на их субъективную тяжесть и дискомфорт, не представляют реальной угрозы для жизни. Исследования показывают, что даже при самых интенсивных панических атаках витальные функции остаются в безопасных пределах[266].

Интересные данные получены при изучении людей с повреждениями ствола мозга: пока затронуты только высшие отделы ствола, а витальные центры продолговатого мозга сохранны, базовые жизненные функции продолжают поддерживаться автоматически[267]. Это демонстрирует, насколько надёжно эволюция «защитила» эти важнейшие механизмы жизнеобеспечения (рис. 77).

Рис. 77. Сосудодвигательный центр и его проекции

При этом витальные центры имеют значительный запас прочности: например, дыхательный центр способен поддерживать адекватную вентиляцию лёгких даже при значительном нарушении его работы, а сердечно-сосудистый сохраняет способность к базовой регуляции кровообращения даже в крайне неблагоприятных условиях.

Эта «эволюционная мудрость» становится особенно очевидной, если мы посмотрим на организацию ствола мозга с точки зрения его развития. Витальные центры формируются одними из первых в эмбриогенезе и практически сразу начинают функционировать – уже у плода можно наблюдать ритмические дыхательные движения и автономную регуляцию сердечной деятельности, хотя высшие отделы мозга ещё только формируются.

Конечно, эмоциональное состояние может влиять на работу этих систем – учащается дыхание и сердцебиение, повышается артериальное давление. Но это влияние никогда не достигает критического уровня, способного нарушить функционирование организма, именно благодаря множеству встроенных механизмов защиты. Например, при гипервентиляции во время панической атаки автоматически включаются механизмы, предотвращающие чрезмерное снижение уровня углекислого газа в крови[268].

Симптомы, которые пугают клиентов во время приступов тревоги или панических атак – учащённое сердцебиение, ощущение нехватки воздуха, головокружение, – это результат активации симпатической нервной системы, а не нарушения работы витальных центров. По сути, это нормальная реакция организма на стресс, просто возникающая в неадекватной ситуации.

Исследования с использованием фМРТ показывают, что во время панических атак наблюдается повышенная активность в миндалевидном теле и других структурах «эмоционального мозга», но активность витальных центров ствола мозга остаётся в пределах нормы[269]. Это ещё раз подтверждает, что субъективное ощущение угрозы для жизни не соответствует реальному состоянию организма.

Понимание этой «эволюционной надёжности» витальных функций особенно важно для психологов, работающих с тревожными расстройствами. Оно позволяет более уверенно объяснять клиентам, что их состояние, при всей его субъективной тяжести, не представляет угрозы для жизни, и помогает сфокусироваться на работе с психологическими аспектами проблемы.

Внезапное ощущение удушья, перебоев в работе сердце, головокружение, дрожь, страх смерти – всё это формирует у человека с паническим расстройством субъективную картину надвигающейся катастрофы. Однако вопреки этому ощущению здоровью человека ничто не угрожает. Так, в метаанализе, проведённом П. Тулли с коллегами в 2015 году и включавшем данные более миллиона человек, было показано, что наличие панического расстройства не повышает риска развития ишемической болезни сердца, несмотря на частые эпизоды симпатической гиперактивации[270]. Подобные результаты были получены и в более детализированных исследованиях. В работе Ф. Вильгельма, В. Траберта и У. Рота 2001 года проводился непрерывный мониторинг физиологических параметров у пациентов с паническим и генерализованным тревожными расстройствами: несмотря на повышенную вариабельность сердечно-сосудистых и дыхательных показателей, все значения оставались в пределах физиологической нормы. Участники могли ощущать, будто «сердце вырывается из груди» или им «нечем дышать», но даже в этих случаях показатели сатурации кислорода и частоты сердечных сокращений не превышали уровня умеренной физической нагрузки[271]. Конечно, это не значит, что переживания пациентов с тревожными и паническими расстройствами лишены какой-либо нейрофизиологической почвы. В исследовании В. Киллгора и коллег, опубликованном в 2011 году, было показано, что высокая чувствительность к телесным проявлениям тревоги (так называемая anxiety sensitivity) связана с повышенной активацией передней островковой коры даже при бессознательном восприятии эмоциональных стимулов. Именно островковая кора, как мы помним, отвечает за интероцепцию – то есть восприятие внутреннего состояния организма. И у тревожных людей островок словно «перестраивается» на повышенную чувствительность, интерпретируя даже незначительные изменения как сигнал опасности[272].

Но возможно, самое удивительное открытие в этой области принадлежит С. Кхалсе с коллегами в 2016 году. Они изучали двух пациенток с полным двусторонним поражением миндалевидных тел, классически ассоциируемых со страхом. Эти женщины не испытывали страха ни перед змеями, ни перед фильмами ужасов, но… впали в тяжёлую панику при ингаляции 35 % CO₂. Это вещество активирует дыхательные и кардиореспираторные центры мозга, вызывая субъективное чувство удушья. Поразительно, что, несмотря на отсутствие миндалевидных тел, паника возникла. Это доказывает, что паническая атака может быть вызвана интероцептивным путём – через активацию телесных сенсоров, минуя классические центры страха. Таким образом, в панике телесное первично, а психическая интерпретация – уже вторична[273].

Во всех упомянутых исследованиях, включая обзор Ф. Вильгельма от 2001 года, подчёркивается важный вывод, что даже в разгар паники витальные функции остаются устойчивыми. Частота сердечных сокращений, давление, дыхание, уровень кислорода – всё это выходит из равновесия лишь частично и быстро возвращается к норме. Да, есть функциональная лабильность, но угрозы для жизни человека нет. Это является важным ресурсом для терапевта и позволяет опираться не только на ободряющие слова, но и на жёсткие данные. Пример возможной формулировки: «Я понимаю, вам страшно. Но ваше тело работает правильно. Этому есть строгие научные доказательства».

Паника – это не сигнал смерти, а сбой настройки интероцептивной системы. Понимание этого позволяет нормализовать восприятие симптомов, снизить страх, выстроить полноценную объяснительную модель и таким образом оказать системную психотерапевтическую помощь[274].

Вегетативная (или, как её ещё называют, автономная) нервная система представляет собой сложный комплекс центральных и периферических структур, обеспечивающих регуляцию внутренних органов и поддержание гомеостаза. В отличие от соматической нервной системы[275], её работа практически не осознаётся и не подчиняется произвольному контролю (рис. 78).

Рис. 78. Центры регуляции вегетативной нервной системы (стрелками показаны пути нервных импульсов к органам)

Работа вегетативной нервной системы определяется целым комплексом нейронных образований, значимая часть которых относится ко «второму этажу» мозга.

⮞ Так, гипоталамус интегрирует вегетативные, эндокринные и поведенческие реакции, содержит центры терморегуляции, пищевого и питьевого поведения, регулирует циркадные ритмы, координирует стрессовые реакции.

⮞ Лимбическая же система обеспечивает эмоциональную окраску вегетативных реакций, а также участвует в формировании висцеральной памяти (проще говоря, создаёт вегетативные условные рефлексы, являющихся, в частности, одним из главных патогенетических факторов в формировании соматоформных вегетативных дисфункций).

Периферический отдел вегетативной нервной системы образован:

⮞ выходящими из головного и спинного мозга вегетативными нервными волокнами;

⮞ вегетативными сплетениями и их узлами (ганглиями), лежащими на внутренней поверхности позвоночника (превертебральные ганглии) и рядом с ним (паравертебральные ганглии);

⮞ вегетативными волокнами и нервами, расположенными вблизи крупных сосудов, возле органов и в их толще, и нервными окончаниями вегетативной природы.

К числу последних относится, например, хорошо всем известное солнечное сплетение[276], но подобные, хотя и куда меньших размеров, структуры находятся во всех значимых областях тела, обеспечивая автономную регуляцию внутренних органов.

Таким образом, вегетативная нервная система – это, по сути, механизм связи между психикой и внутренними органами и системами, именно она обеспечивает соответствующий – вегетативный – компонент любой эмоциональной реакции. Так что, понимая принципы её работы, мы можем более эффективно помогать нашим клиентам осознавать свои эмоциональные реакции и провоцирующие их факторы, а также влиять на своё психоэмоциональное состояние через влияние на данный – вегетативный – компонент.

Когда клиент рассказывает о панических атаках, хронической тревоге или психосоматических симптомах, мы всегда слышим о каких-то изменениях или состояниях в теле: учащённое сердцебиение, затруднённое дыхание, напряжение в мышцах, проблемы с пищеварением. За всеми этими симптомами стоит сложная организованная вегетативная нервная система.

Если представить наш организм как большой оркестр, где каждый внутренний орган играет свою партию, то дирижировать этим оркестром могут две «руки», а точнее два отдела вегетативной нервной системы – симпатический и парасимпатический. Несмотря на общность строения, у каждого из них свой стиль и свои задачи.

⮞ Симпатический отдел вегетативной нервной системы заставляет «оркестр» внутренних органов, связанных с движением и нагрузками, играть бодрые, энергичные произведения. Когда она активируется, сердце начинает биться чаще, дыхание учащается, кровь приливает к мышцам – организм готовится к активным действиям. Это та самая знаменитая реакция «бей или беги», которая была жизненно необходима нашим древним предкам, а теперь часто проявляется в ситуациях психологического стресса.

⮞ Парасимпатический отдел вегетативной нервной системы, напротив, предпочитает спокойные и размеренные мелодии. Под её управлением замедляется сердцебиение, дыхание становится глубоким и ровным, но зато активизируется пищеварение. Это состояние «отдыха и восстановления», которое необходимо организму для восстановления ресурсов и усвоения пищи.

Понимание работы вегетативной системы важно для нашей психотерапевтической практики. Например, хронически повышенный симпатический тонус может указывать на постоянное внутреннее напряжение и неотреагированные эмоции. Работа с дыханием, телесно-ориентированные техники, практики осознанности – все эти методы фактически обращаются к вегетативной нервной системе, помогая восстановить естественный баланс между симпатическим и парасимпатическим отделами.

Для психолога эти знания – не просто теория. Они помогают лучше понимать природу психосоматических расстройств, тревожных состояний, панических атак. Они подсказывают, как работать с телесными проявлениями стресса и травмы. И главное – они позволяют увидеть глубинную связь между психологическим и физическим благополучием человека.

Симпатический отдел вегетативной нервной системы активируется в ситуациях, требующих мобилизации ресурсов. Если смотреть в целом, то ситуация выглядит следующим образом:

⮞ когда человек переживает состояние стресса, его симпатическая нервная система отдаёт команду надпочечникам вырабатывать гормоны стресса – адреналин и норадреналин;

⮞ эти гормоны мгновенно увеличивают частоту сердечных сокращений, приток крови к мышцам, ускоряют обмен веществ, меняют характер дыхания и скорость реакции;

⮞ если угроза сохраняется относительно долго, то гипофиз выделяет адренокортикотропин (АКТГ), благодаря чему растёт количество кортизола в крови и ускоряется обмен веществ.

Первоначальный выброс гормонов стресса истощает их запас в коре надпочечников, поэтому начинается их поспешная «заготовка». Так что через некоторое время после стресса достаточно даже слабого воздействия, чтобы началось значительное их поступление в кровь. Этот биохимический механизм и объясняет хорошо знакомые ситуации, когда после трудного рабочего дня возникают срывы по мелочам на домашних.

Парасимпатический отдел вегетативной нервной системы, напротив, активен, когда организм приходит в состояние покоя и восстановления. Ядра парасимпатического отдела находятся в стволе головного мозга и в крестцовой части спинного мозга, их нервы создают парасимпатические сплетения, которые располагаются в стенках внутренних органов, иннервируют кишечник и органы выделения.

Парасимпатическая система, по существу, является антагонистом симпатического отдела, поэтому если симпатика растрачивает энергию, то парасимпатика, напротив, способствует восстановлению запасов энергии и наиболее активна во время сна. Неудивительно в связи с этим, что она в большей степени влияет на органы желудочно-кишечного тракта, хотя оказывает и «успокаивающие» эффекты на сердечно-сосудистую систему.

Основным медиатором парасимпатического отдела вегетативной нервной системы является ацетилхолин. Особенность этого вещества в том, что оно способно замедлять частоту сердечных сокращений, уменьшать силу, с которой сокращаются желудочки сердца, влияет на гладкую мускулатуру (значительная часть таких мышц располагается в стенках наших внутренних органов, что, например, обеспечивает перистальтику кишечника), а также влияет на секрецию желёз. Все эти эффекты называют холинергическими[277].

Стресс (от англ. stress – «давление, нажим, нагрузка, напряжение») – неспецифическая общая реакция организма на физическое или психологическое воздействие, приводящее к нарушению гомеостаза[278]. Более узкое понимание стресса – это специфическая реакция нервной системы организма, от состояния которой зависит и состояние организма в целом.

В медицине и психофизиологии выделяют положительную форму стресса (эустресс) и отрицательную (дистресс). Поскольку любое значимое внешнее воздействие требует от живого существа определённой мобилизации, то эустресс говорит о том, что организм готов реагировать и адаптироваться. Дистресс – это состояние, которое характеризуется травматичным воздействием и перенапряжением адаптационных возможностей организма.

Впервые термин «стресс» использовал выдающийся американский психофизиолог Уолтер Кеннон, описавший ту самую знаменитую реакцию «бей или беги». Однако популярность термин «стресс» обрёл благодаря другому исследователю – канадскому эндокринологу Гансу Селье, который занимался изучением общего адаптационного синдрома[279]. Ещё будучи студентом, он обратил внимание на то, что разные заболевания могут начинаться со схожих симптомов, которые носят общий, неспецифический, по сути, адаптивный характер, – повышения температуры, изменения формулы крови и т. д.

Затем Г. Селье проводил эксперименты на животных, в которых показал, что вне зависимости от характера стресса изменения со стороны внутренних органов универсальны. В частности, была обнаружена триада патологических изменений:

⮞ во-первых, изменения со стороны вилочковой железы (тимуса), селезёнки и лимфатических узлов, то есть органов иммунной системы;

⮞ во-вторых, изменения в обмене веществ, например уменьшение жировой ткани;

⮞ в-третьих, такие явления, как увеличение коры надпочечников, появление язв в желудочном-кишечном тракте и т. д., как следствие перегрузки гормональной и сердечно-сосудистой систем (см. рис. 79).

Рис. 79. Общая схема физиологии стресса

По характеру воздействия выделяют нервно-психический, тепловой, световой, антропогенный и другие стрессы. Но какой бы фактор, включая психоэмоциональное напряжение, ни был бы его причиной – резкие перепады температуры, большие физические нагрузки, решение сложной задачи, эмоциональное потрясение, – организм реагирует на него одинаково.

В рамках общего адаптационного синдрома Г. Селье выделил три последовательных этапа: тревоги, резистентности (приспособления, адаптации) и истощения (рис. 80).

Первая стадия – стадия тревоги, в которой задействуются все защитные силы организма. Она характеризуется мобилизацией защитных сил организма путём перестройки нервной и гормональной систем. Её иногда называют «стрессом ожидания», или «предстартовой лихорадкой». Таково, например, состояние студентов перед экзаменами, спортсменов на старте, больных накануне операции.

Рис. 80. Стадии общего адаптационного синдрома по Г. Селье

Здесь необходимо помнить, что чем сильнее волнуется человек на этом этапе, тем хуже он будет защищён в дальнейшем: растратив энергию и потеряв силы, он становится похожим на спортсмена, «перегоревшего» на старте. С другой стороны, сохранение спокойствия влечёт за собой отсутствие должной мобилизации сил, необходимых для отражения стресса.

Вторая стадия – стадия постепенного приспособления к трудной ситуации и активное сопротивление ей. На этой стадии организм переходит в новое гомеостатическое состояние, происходит адаптация к стрессогенному фактору. Уровень тревоги существенно снижается, иногда она и вовсе полностью исчезает, хотя в организме и сохраняется высокий уровень гормонов стресса, может сохраняться мышечное напряжение, повышенное артериальное давление, учащение пульса и т. д.

В этой стадии человек может находиться месяцами и даже годами. Однако если человек не может эффективно справиться с трудной ситуацией, то стадия сопротивления затягивается, наступает третья стадия адаптационного синдрома – стадия нервного и физического истощения.

Это самая опасная фаза стрессовой ситуации является следствием невосполнимой растраты энергии на двух предыдущих стадиях. Чрезмерные или длительные стрессовые перегрузки, таким образом, крайне опасны, поскольку могут закончится самыми разными заболеваниями нашего организма и психики («болезням стресса») – депрессиям и неврозам, гипертонии и диабету, инфаркту миокарда, инсульту, нарушениям иммунной системы.

Исследование физиологии стресса показало, что он всегда развивается по одной и той же выработанной в ходе эволюции схеме. Прежде всего, сигналы от угрожающих раздражителей поступают в мозг. В ответ мозг сигнализирует об опасности, усиливая гормональную активность и напрягая ресурсы вегетативной нервной системы, перераспределяя с их помощью энергетический потенциал организма. Смысл этого перераспределения в том, чтобы увеличить приток энергии к мозгу и мышцам за счёт ослабления половой, пищевой и иммунной систем.

Несмотря на то что теория стресса – это теория прежде всего психофизиологическая, её понимание необходимо в психологической работе. Вот что писал об этом сам Ганс Селье: «Состояние стресса можно определить как возникновение необходимости разрешить конфликтную ситуацию и адаптироваться к новым условиям. Следовательно, брак, развод, повторный брак можно квалифицировать как стрессовые ситуации. То же самое можно сказать и о перелёте в другой временной пояс, теннисном матче, карточной игре, повышении или понижении на службе или потере работы. Естественно, что одни из стрессов могут иметь эмоционально положительную окраску, а другие – эмоционально отрицательную. Далеко не все из них опасны для здоровья, не все ведут к депрессии»[280].

То есть мы сталкиваемся со стрессовыми реакциями наших клиентов постоянно, и сами по себе они не представляют угрозы для психики и организма человека. Однако необходимо с особым вниманием относиться к следующим ситуациям:

⮞ сильный и острый стресс, связанный с кризисным, системным психотравмирующим событием;

⮞ длительно текущий, хронический стресс, связанный с устойчивым воздействием психотравмирующего фактора;

⮞ наконец, большое количество разнообразных стрессовых ситуаций, пусть средней интенсивности, но произошедших в один временной промежуток.

Во всех указанных случаях может происходить срыв адаптационных возможностей организма, что приводит к соматизации стресса (развитие классических психосоматических заболеваний), а также формированию состояния переутомления, выраженной астении, утрате внутренней мотивации, апатии и т. д. Если человек находится уже на третьей стадии адаптационного синдрома, психолог должен содействовать его обращению за медицинской помощью с целью получения фармакологического лечения, способного нивелировать негативные влияния стресса на организм.

Современные нейронауки дают нам глубокое и системное понимание психических феноменов, механизмов психологической дезадаптации, а также способов психотерапевтической работы с ними. Системный подход, учитывающий все кластеры психической активности и уровни психической организации, позволяет нам создавать эффективные психотерапевтические стратегии для каждого клиента.

Понимание нейробиологических механизмов делает наши терапевтические интервенции целенаправленными и эффективными: объясняя клиентам природу их психологических проблем на доступном языке и в логике научно- практического подхода, мы добиваемся терапевтического эффекта; давая человеку осознанное понимание его психологического состояния и реакций, мы формируем у него устойчивое чувство внутреннего контроля.

Нейропластичность, лежащая в основе всех терапевтических изменений, позволяет нам помогать нашим клиентам в самых разных психологических ситуациях. Мозг действительно может меняться на протяжении всей жизни, формируя новые связи и паттерны активности. Эти изменения требуют времени и систематической практики, но они возможны – и это научный факт, на который мы можем опираться в нашей работе с клиентами.

Адаптивная реинтеграция психических процессов с пониманием их уровней, учитывающая как восходящие, так и нисходящие процессы, создаёт возможность оказания психотерапевтической помощи, обеспечивающей более полные и устойчивые изменения. Сложный диалог между различными уровнями психики и представляет собой сущностное ядро научной психотерапии.

В рамках практической работы мы имеем дело с феноменами, которые в рамках нейронаучного подхода получили название психотерапевтических регистров.

⮞ На полюсе психической адаптированности, к которому мы стремимся в рамках психотерапии, находятся, вне зависимости от контекста, чувства радости, интереса, уверенность в себе и своих силах, жизненный оптимизм.

⮞ Тогда как на полюсе психической дезадаптации, с которым мы работаем, находятся чувство тревоги и внутреннее напряжение, конкретные страхи, сниженное настроение и ангедония, раздражительность и астенические состояния, а также нарушения сна, вегетативные дисбалансы, снижение либидо и т. д.

Каждый из психотерапевтических регистров имеет свои специфические, особенные черты, характеристики и психические механизмы, понимание которых помогает нам проводить качественную психотерапевтическую диагностику и оказывать высокопрофессиональную помощь нашим клиентам. В рамках данного руководства мы рассмотрим первый и самый значимый психотерапевтический регистр – чувство тревоги и внутреннего напряжения.

Роль феномена тревоги в психотерапии и для психотерапии переоценить невозможно. То, что на психотерапевтическом жаргоне называется «симптомом», – это всегда в основе своей состояние тревоги. Клиент обращается к психотерапевту по поводу переживаний, связанных с ситуацией в семье или на работе, с жалобами на панические атаки, нарушения сна, сниженное настроение, головные боли, избыточную массу тела, раздражительность и т. п. Но за каждой такой жалобой профессиональный специалист видит тревогу, которая, с одной стороны, заставила пациента обратиться за помощью, с другой стороны, как правило, составляет и сущность его симптома.

Несмотря на центральное место, которое тревога занимает в психотерапевтической практике, различные психотерапевтические школы понимают природу этого явления по-разному.

⮞ Психоаналитическое понимание рассматривает тревогу как своего рода маркер наличия конфликта между сознанием и бессознательным. Согласно З. Фрейду, бессознательное влечение сексуального характера сталкивается с сопротивлением со стороны сознания («Эго» и «Супер-Эго»). Влечение оказывается скрыто в бессознательном, когда же оно прорывается, то предстаёт в измененном виде, представляясь тем или иным симптомом – конверсией, смещением или регрессией.

⮞ Когнитивно-поведенческое направление опирается на понятие «выученной тревоги» и описывает условно-рефлекторные механизмы формирования тревожных расстройств. Тревожное состояние поддерживается когнитивными искажениями, иррациональными установками и отсутствием объясняющих ситуацию конструктов.

⮞ Гуманистическое понимание объединяет подходы, стоящие на самых различных теоретических фундаментах. Так, А. Адлер, оставаясь в рамках психоаналитической методологии, говорит о фрустрации бессознательного влечения к власти и доминированию. К. Хорни указывает на сам факт противостояния сознания бессознательному как достаточное основание для возникновения «базальной тревоги». Л. Бинсвангер и Э. Фромм говорят об «экзистенциальной тревоге» как реакции на столкновение с фундаментальными ограничениями бытия, а Ф. Перлз рассматривает «незавершённый гештальт» – прерванное действие – как естественный источник тревоги.

Таким образом, каждое из направлений использует какую-то часть большого психотерапевтического пазла, заполняя возникающие пробелы в своих теориях спекулятивными концепциями, не имеющими достаточного научного обоснования. При этом противоречия, которые усматривают в подходах друг друга представители разных психотерапевтических школ и направлений, зачастую является мнимыми, что с очевидностью доказывается эффективностью интегративных подходов.

Ещё бóльшую эффективность даёт не просто интегративный, но именно системный психотерапевтический подход, который опирается на концептуальный научный базис, разработанный в трудах наших выдающихся соотечественников – И. М. Сеченова, И. П. Павлова, А. А. Ухтомского, Л. С. Выготского, П. К. Анохина, А. Р. Лурии и др., – подтверждённый данными современных исследований мозга.

Разумеется, прежде чем приступать к детальному рассмотрению нейробиологических основ тревоги, нам необходимо чётко разграничить три разных понятия, которые часто используются как синонимы, но имеют принципиально различную природу: внутреннее напряжение, страх и тревога.

⮞ Внутреннее напряжение возникает, как правило, из- за существенных нарушений динамических стереотипов. Это эволюционный механизм мобилизации при изменении внешних условий, и в определённом смысле это напряжение неспецифично. Далее может пойти по конструктивному пути освоения изменившейся реальности, а может вылиться в патологические формы реагирования. Это нейрофизиологический феномен возбуждения, который сам по себе нейтрален и служит основой для дальнейших реакций.

⮞ Страх, как нормальная эмоциональная реакция, является следствием соответствующей доминанты, нацеливающей нас на спасение от ситуативно возникшей угрозы. Активизация этой оборонительной доминанты происходит в обход сознательного решения – мы ищем выход, ещё даже не успев осмыслить угрозу. Это первичная эмоциональная реакция, по существу, является нормальным ответом на воспринимаемую опасность.

⮞ Тревога возникает, когда в дело включается сознание со своей способностью прогнозировать будущее на основе означающих (знаки, слова, убеждение). Эволюционная задача сознательной деятельности – это моделирование будущих событий с целью предусмотреть появление возможных рисков, проблем или угроз с использованием как личного опыта, так и опыта других людей. Таким образом, возникают тревожные переживания, которые влияют на психоэмоциональное состояние человека даже в отсутствии фактических угроз его жизни.

Тревога представляет собой не просто эмоцию или ощущение, а сложную психофизиологическую реакцию, включающую взаимодействие нейробиологических, когнитивных и поведенческих компонентов. Чтобы по- настоящему понять природу тревоги, нам необходимо рассмотреть все уровни этого явления, начиная с самых фундаментальных нейробиологических механизмов.

Как мы уже обсуждали, ретикулярная формация состоит из особенных нервных клеток, характеризующихся высокой плотностью связей, которые производят нервно-психическое напряжение. Его объёмы значительно варьируются у разных людей, причём сам этот энергетический потенциал может как быть направлен в созидательное русло (в профессиональную самореализацию, различные виды физической и интеллектуальной активности), так и становиться источником постоянного, немотивированного беспокойства. Последнее на более высоких уровнях организации мозга способно обретать уже очерченные признаки беспокойства, тревоги и приводить к формированию различных изолированных фобий.

Когда нервно-психическое напряжение, генерируемое ретикулярной формацией, поднимается на «второй этаж» – в лимбическую систему, – оно приобретает здесь эмоциональную окраску, качество которой зависит от конкретного состояния базовых биологических потребностей. Неспецифичное нервно- психическое напряжение трансформируется, таким образом, в конкретные эмоциональные состояния.

А. А. Ухтомский показал, что целенаправленная деятельность возможна лишь благодаря работе принципа доминанты – временно господствующего очага возбуждения, который подчиняет себе работу других нервных центров. Доминанта выражает собой соотношение потребности и возможностей её разрешения – таким образом, чем актуальнее потребность и чем выше сопротивление среды её удовлетворению, тем больший вес обретает и значение этого психического механизма в деле генерации психической активности.

Когда формируется доминанта, связанная с выживанием или недостижением потребностно значимой цели, она может стать источником тревоги. Доминанта, не получающая разрядки («незавершённый гештальт» по Ф. Перлзу или нарушенный динамический стереотип по И. П. Павлову), сама по себе является источником внутреннего напряжения, которое может достигать уровня тревоги, выраженного беспокойства.

В обработке эмоционально значимой информации, особенно связанной с угрозой, прежде всего, задействуется миндалевидное тело. Однако миндалевидное тело не работает изолированно. Оно тесно взаимодействует с другими структурами лимбической системы:

⮞ гиппокамп отвечает за контекстуализацию страха и тревоги, связывая текущие стимулы с прошлым опытом;

⮞ прилежащее ядро участвует в формировании ожидания вознаграждения и наказания, что влияет на мотивационный компонент тревоги;

⮞ передняя поясная кора интегрирует эмоциональную и когнитивную информацию, играя важную роль в осознании тревоги;

⮞ гипоталамус активизирует симпатический отдел вегетативной нервной системы, вызывая физиологические проявления тревоги – учащённое сердцебиение, повышенное потоотделение, поверхностное дыхание, мышечное напряжение, – активирует выброс кортизола, который оказывает долговременное воздействие на организм, включая головной мозг.

Через все эти взаимодействия нервно-психическое напряжение, поднимаясь по восходящим нервным путям ретикулярной формации к лимбической системе и дальше в кору головного мозга, приобретает эмоциональную окраску и приводит к характерными телесными реакциям тревожного состояния.

Нервно-психическое напряжение, получившее эмоциональную окраску в лимбической системе, поднимается на «третий этаж» – в кору больших полушарий, где происходит его когнитивная интерпретация и где это напряжение соприкасается с нашим сознанием.

Префронтальная кора, особенно её вентромедиальная часть, оказывает тормозящее влияние на миндалевидное тело, позволяя нам регулировать эмоциональные реакции. Этот механизм объясняет, почему мы способны действовать рационально даже в ситуациях, вызывающих страх или тревогу.

Однако этот механизм не всегда работает эффективно. При хроническом стрессе происходит снижение чувствительности ГАМК-рецепторов, что снижает тормозящее влияние префронтальной коры на миндалину. Структурно это выражается в уменьшении разветвлённости дендритов в префронтальной коре и усилении связей в миндалине, что делает мозг более уязвимым для тревоги.

Л. С. Выготский продемонстрировал, как в этом участвуют наша «древняя» и «новая» психика: подсознание составляет основу нашего поведения, а знаки (слова) призваны высказывать то, что нами переживается на подсознательном уровне. При этом сознание допускает значительные ошибки и смещения, ведь сам по себе язык не является нашим личным изобретением. Язык усваивается нами извне и состоит из утверждений-пропозиций, которые согласуются не с нашими действительными побуждениями, а с общественными представлениями (об этом, собственно, и говорил З. Фрейд, определяя ограничительные функции «Супер-Эго»).

Проще говоря, когда нервно-психическое напряжение, получившее в лимбической системе эмоциональное звучание, обусловленное актуальными биологическими потребностями, достигает коры головного мозга, оно вынужденно обретает когнитивную форму – то есть трансформируется ещё и системой знаков (языком).

Уже в подсознании это напряжение получает своего рода когнитивную форму – превращается в некое состояние-переживание, а затем, уже на уровне сознания, обусловливается механизмами речевого поведения как такового, то есть может быть высказано в качестве прогнозов-воспоминаний, ожиданий-требований и рационализирующих объяснений.

В случае тревоги этот процесс часто приводит к искажениям: мы ищем в окружающем мире опасности, которые могли бы объяснить наше состояние, формируем катастрофические прогнозы, преувеличиваем вероятность негативных событий. Эти когнитивные искажения снижают контролирующую функцию в отношении миндалин со стороны префронтальной коры, что, в свою очередь, приводит к активации подкорковых структур, создавая порочный круг нарастающей тревоги.

Следует дополнительно подчеркнуть особую роль дефолт-системы мозга, ответственной за производство моделей мира на основании актуальных подсознательных состояний-переживаний. У лиц с тревожными расстройствами наблюдается, о чём мы уже говорили, гиперактивность дефолт-системы. Эта гиперактивность выражается в навязчивых переживаниях и наплыве внутренних образов, содержащих потенциальные, кажущиеся угрозы, а также приводит к дополнительной проблематизации ситуации за счёт увеличения ассоциативных полей. Все эти переживания и руминации усиливают тревогу, подкрепляя убеждение человека в реальности угрозы и необходимости особой, невротической, по существу, бдительности.

В рамках нейронаучного подхода мы рассматриваем базовые биологические потребности как единую структуру с тремя векторами: всё наше поведение в том или ином виде направлено на задачи индивидуального выживания, а также выживания группы, поскольку мы являемся принципиально социальными существами, и выживания вида, представителем которого каждый из нас является и выполняет в связи с этим соответствующую функцию.

Иными словами, мы можем говорить о трёх составляющих единого вектора тенденции выживания (или инстинкта самосохранения): индивидуальном, групповом (социальном или иерархическом) и половом инстинктах.

Проблемы, с которыми мы сталкиваемся на пути реализации своей тенденции выживания по каждому из перечисленных векторов совокупного инстинкта самосохранения, приводят к тревоге, причём в рамках всё тех же психических механизмов – динамического стереотипа, доминанты, отношения «знак – значение».

Когда задействован индивидуальный инстинкт самосохранения, тревога проявляется как внутреннее напряжение, непосредственно связанное с восприятием угрозы для собственной жизни или благополучия. Этот тип тревоги активирует классический путь «страха» через миндалевидное тело, запуская каскад реакций по типу «бей-беги» (повышение активности симпатической нервной системы, выброс адреналина и кортизола, подготовка организма к экстренным действиям по самозащите).

На уровне коры головного мозга наблюдается повышенная активность в областях, связанных с обработкой угрожающих стимулов и планированием защитных действий. Внимание сужается и фокусируется преимущественно на потенциальных источниках опасности. В подсознании актуализируются образы-состояния выраженного страха, чувства нереальности происходящего, меняется восприятие пространства и времени, может возникать чувство специфической дереализации и деперсонализации, словно бы человек не принадлежит самому себе.

Наиболее ярко данный тип тревоги проявляется в рамках посттравматического стрессового расстройства, специфических фобий, генерализованного тревожного расстройства с фокусом на физическую безопасность. В клинической картине на первый план выходят: общее чувство напряжения, избегающее поведение, вегетативные симптомы (учащённое сердцебиение, поверхностное дыхание и т. п.), мышечное напряжение, трудности с засыпанием и поверхностный сон.

При фрустрации иерархического инстинкта человек испытывает проблемы с чувством собственной состоятельности, борется за положение «верха» в социальных отношениях, не знает, как удержать желаемый статус, страдает из-за отсутствия социальной поддержки, принятия и одобрения.

В этом случае к общей тревоге добавляются элементы агрессивности, мстительности, раздражительности, обидчивости, а также возможны растерянность, острое ощущение чувства одиночества и покинутости. Переживая подобный дискомфорт, человек ощущает, как в нём усиливаются внутренние требования как к окружающим, так и к самому себе, возникают острая фрустрация ожиданий, чувство разочарования, покинутости, предательства. При этом человек может бояться, что будет неправильно понят или воспринят, что не получит поддержки и понимания, социального одобрения.

С точки зрения нейрофизиологии здесь задействованы структуры, связанные с социальным познанием и восприятием социальной иерархии:

⮞ передняя поясная кора, особенно богатая веретенообразными нейронами, которые особенно чувствительны к социальным стимулам;

⮞ орбитофронтальная кора, участвующая в оценке социальных вознаграждений и наказаний;

⮞ вентромедиальная префронтальная кора, вовлечённая в процессы социального познания;

⮞ височно-теменное соединение, важное для понимания намерений других людей.

Нейрохимически этот тип тревоги связан с балансом серотонина и дофамина, которые регулируют социальное доминирование и подчинение. Низкий уровень серотонина ассоциируется с повышенной агрессивностью и импульсивностью в социальных ситуациях.

Фрустрация социальных потребностей проявляется, как правило, в виде различных социофобических реакций, некоторых форм обсессивно-компульсивного расстройства, тревожно-зависимого расстройства личности, нарциссического расстройства личности с тревожным компонентом.

Клинически проявляется как повышенная чувствительность к критике и отвержению, страх негативной оценки, постоянное сравнение себя с другими, перфекционизм как способ обеспечить своё положение в группе, избегание ситуаций, где возможна оценка или сравнение, подавленная агрессивность, которая может неожиданно прорываться, а также использование симптомов для манипуляции социальным окружением.

При фрустрации потребностей, связанных с половым чувством, вследствие сексуальной неудовлетворённости, которую человек может даже не осознавать в полной мере, в проявлениях тревоги, как правило, отмечается дисфорический компонент. Это может проявляться и раздражительностью, и эмоциональной отчуждённостью, и, напротив, непрестанным желанием обратить на себя внимание, а также в виде конверсионных психических расстройств.

Нейробиологически этот тип тревоги в большей степени затрагивает следующие структуры:

⮞ гипоталамические центры, регулирующие половое поведение, включая широкий спектр эмоциональных отношений и половой самоидентификации;

⮞ лимбические структуры, отвечающие за эмоциональный компонент сексуальности – как в положительном, так и в негативном ключе;

⮞ орбитофронтальная кора, участвующая, судя по всему, в торможении сексуальных импульсов и сублимации эротических чувств;

⮞ системы вознаграждения мозга, включая прилежащее ядро и вентральную область покрышки.

Важную роль, конечно, играют и половые гормоны (тестостерон, эстрогены, окситоцин и др.), которые не только влияют на сексуальное влечение, но и модулируют работу нейромедиаторных систем, включая серотонинергическую и дофаминергическую.

Этот тип тревоги может наблюдаться при самом широком спектре фобий и тревожных состояний у личностей с конверсионными (истерическими) чертами, а также при различных сексуальных нарушениях (часто сугубо функциональных), соматизированных состояниях, депрессивных состояниях с сексуальным компонентом и, наконец, при расстройствах, связанных с патологией влечений и гендерной идентичностью.

С точки зрения психологических проявлений при тревоге с таким генезом характерны: общее чувство неудовлетворённости и раздражительность, дисфорические состояния (смесь тревоги, раздражения и подавленности), психосоматические симптомы, навязчивые мысли сексуального характера или, наоборот, избегание всего, что как-то связано с сексуальностью, компульсивное поведение, нарушения сна и т. д.

Необходимо учитывать, что в большинстве случаев фрустрация сексуальной потребности маскируется другими проблемами и переживаниями, из-за чего собственно половая природа таких тревожных расстройств остаётся неосознанной как для пациента, так и для терапевта.

Когда мы рассматриваем тревогу как невротический симптом, важно понимать, что она по-разному проявляется в различных аспектах поведения, представленных в рамках концептуальной модели системной поведенческой психотерапии, – поведение тела, поведение перцепции, апперцептивное поведение, а также речевое и социальное поведение. Не бывает тревоги без мышечного напряжения, без субъективного изменения восприятия, без фиксации на тревожащих стимулах, без автоматических мыслей и социальных аспектов, влияющих на её проявления.

Тревога неизменно проявляется мышечным напряжением, которое может быть как локализованным (например, в области шеи, плеч, спины), так и генерализованным. Причём мышечное напряжение является не просто следствием тревоги, но и её поддерживающим фактором, создавая порочный круг обратной связи: когда психологический стресс вызывает мышечное напряжение, оно провоцирует усиление беспокойства, что, в свою очередь, приводит к увеличению мышечных спазмов, формированию «хронических мышечных блоков», «мышечного панциря» (В. Райх, А. Лоуэн и др.).

Дыхание при тревоге также претерпевает характерные изменения: учащенный дыхательный ритм, преобладание грудного дыхания над диафрагмальным, неполный выдох, создающий избыток углекислого газа в организме, периодические глубокие вздохи как попытка компенсировать гиповентиляцию, свойственную эффекту «замирания». Эти изменения дыхания, в свою очередь, активируют симпатическую нервную систему, усиливая физиологические компоненты тревоги.

Активация симпатической нервной системы при тревоге приводит к комплексу вегетативных реакций: учащение сердцебиения и повышение артериального давления, усиление потоотделения, расширение зрачков, снижение активности пищеварительной системы, перераспределение кровотока (от внутренних органов к мышцам), изменение терморегуляции (ощущение жара или холода) и т. д.

Эти реакции имеют эволюционное значение, подготавливая организм к борьбе или бегству, однако в современном контексте они чаще воспринимаются как дискомфортные или угрожающие, что усиливает тревогу.

Понимая телесные компоненты тревоги, мы можем использовать специфические методы для их коррекции:

⮞ прогрессивная мышечная релаксация по Джекобсону;

⮞ диафрагмальное дыхание и другие дыхательные техники;

⮞ элементы йоги и других телесно-ориентированных практик;

⮞ техники заземления для восстановления контакта с телесными ощущениями.

Эти методы эффективны, поскольку воздействуют на «первый этаж» мозга, регулируя активность ретикулярной формации и автономной нервной системы, что создаёт основу для дальнейшей работы с тревогой на когнитивном и поведенческом уровнях.

При тревоге значительно искажается субъективное восприятие. Изменяется восприятие времени и пространства: время может субъективно ускоряться (особенно в ситуациях, вызывающих тревогу) или замедляться (при ожидании угрожающего события); пространство может восприниматься как «сжимающееся», создавая ощущение ограниченности и отсутствия выхода, может нарушаться восприятие расстояний и пропорций.

Эти перцептивные искажения связаны с изменением активности в теменной и височной коре, которые обрабатывают информацию о пространстве и времени, под влиянием сигналов от миндалевидного тела и ретикулярной формации.

Одним из ключевых перцептивных механизмов, поддерживающих тревогу, является избирательное внимание к потенциально угрожающим стимулам. Этот механизм включает:

⮞ гипербдительность – общее повышение готовности к обнаружению угрозы;

⮞ аттенционный сдвиг – тенденцию быстрее замечать угрожающие стимулы;

⮞ трудности с отвлечением внимания от угрожающей информации;

⮞ и нтерп ретационную предвзятость – тенденци ю толковать неоднозначные ситуации как угрожающие.

Эти перцептивные искажения не являются сознательными, а формируются через взаимодействие миндалевидного тела с системами внимания в теменной и лобной коре, что служит эволюционной цели – быстрому обнаружению опасности.

Для коррекции перцептивных искажений при тревоге эффективны:

⮞ техника «здесь и сейчас», возвращающая человека в настоящий момент;

⮞ практики осознанности, обучающие непредвзятому наблюдению за ощущениями;

⮞ расширение перцептивного поля через направленное внимание к нейтральным стимулам;

⮞ техника «переключение во внешнее», смещающая фокус с внутренних ощущений на восприятие фактической реальности;

⮞ сенсорная стимуляция для «перезагрузки» перцептивных систем.

Эти методы помогают разорвать порочный круг избирательного внимания к угрозе и восстановить более адаптивные паттерны восприятия.

Апперцептивное поведение представляет собой фундаментальный уровень психической организации, на котором формируются первичные единицы нашего внутреннего мира – подсознательные апперцептивные образы, переживания и состояния. Именно эти структуры являются «означаемыми» в отношениях «знак – значение» по Л. С. Выготскому и выступают истинной основой всего последующего поведения человека.

Ключевой аспект апперцептивного поведения заключается в том, что человек реагирует не на объективную реальность, а на свою апперцепцию – то, как его мозг воспринял и проинтерпретировал ситуацию через призму собственного опыта и психического состояния. Апперцептивные образы работают на подсознательном уровне, хотя мы непосредственно ощущаем их и в своих действиях опираемся именно на эти внутренние состояния и переживания.

С нейрофизиологической точки зрения апперцептивные образы формируются в результате интегративной деятельности нейронных сетей, включающих ассоциативные зоны коры, лимбические структуры и связи между ними. Особую роль здесь играет дефолт-система мозга – именно в ней на подсознательном уровне «происходит мышление» апперцептивными образами до их означивания в речи.

При тревожных состояниях происходит искажение апперцептивных образов, когда нейтральные стимулы и ситуации проходят через «фильтр» тревожного апперцептивного аппарата. Например, человек с паническим расстройством не просто замечает учащённое сердцебиение – на апперцептивном уровне он переживает это как непосредственную угрозу жизни ещё до того, как облечёт это переживание в слова «у меня инфаркт» и т. п.

Рассмотрим основные механизмы искажения апперцептивного поведения при тревоге.

⮞ Катастрофизация – не просто когнитивное искажение, но прежде всего особый способ переживания ситуации, когда апперцептивные образы формируются с элементами витальной угрозы. Нейрофизиологически это проявляется в гиперактивации миндалевидного тела и недостаточной регуляции со стороны вентромедиальной префронтальной коры.

⮞ Руминации – циклическое воспроизведение тревожных апперцептивных образов, которое происходит на уровне дефолт-системы мозга. Человек не просто «думает» о проблемах – он непосредственно переживает соответствующие психические состояния, которые затем могут означиваться в виде тревожных мыслей.

⮞ Дисфункциональные схемы – устойчивые паттерны формирования апперцептивных образов, закреплённые в нейронных сетях. Эти схемы определяют, каким образом будет воспринята и проинтерпретирована ситуация ещё до её осознания.

Важно отметить, что концепция П. К. Анохина об акцепторе результатов действия имеет прямое отношение к апперцептивному поведению – мозг формирует апперцептивные образы ожидаемых (часто негативных) последствий, которые затем воспринимаются субъективно как тревожные предчувствия.

Для коррекции апперцептивных искажений при тревоге эффективны следующие подходы:

⮞ десенсибилизация – ослабление связи между ситуациями и тревожными апперцептивными образами через повторное экспонирование;

⮞ работа с телесными проявлениями – изменение телесных ощущений меняет характер апперцептивных образов, поскольку тело является первичным источником формирования этих образов;

⮞ осознанное принятие – развитие способности наблюдать апперцептивные образы без их автоматического принятия за «реальность»;

⮞ метакогнитивная терапия – изменение отношения к апперцептивным образам через понимание их условности и субъективности.

Эти методы направлены на создание новых апперцептивных схем, которые станут основой для более адаптивного поведения. При этом истинные изменения происходят не на уровне «мыслей о мыслях», а на уровне непосредственных переживаний, апперцептивных образов, которые формируют фундамент внутреннего мира человека.

Речевое поведение при тревожных состояниях представляет собой особую форму психической активности, которая возникает, когда, по выражению Л. С. Выготского, «поведение встречает преграду». В такие моменты нервно-психическое напряжение, прошедшее через эмоциональную окраску лимбической системы и апперцептивную обработку, транслируется в систему знаков – язык, где обретает форму внутренней и внешней речи.

С точки зрения нейробиологии речевое поведение связано с активностью зон Брока и Вернике, а также их обширными связями с префронтальной корой, отвечающей за исполнительные функции, и лимбической системой, обеспечивающей эмоциональный компонент речи. При тревоге наблюдается характерная картина – усиление активности в дорсолатеральной префронтальной коре (область планирования и принятия решений) и одновременная дисрегуляция связей между речевыми центрами и миндалевидным телом.

Речевое поведение при тревоге может быть проанализировано через три ключевые функции, которые в рамках концептуальной модели системной поведенческой психотерапии (КМ СПП) определяются как «прогнозирование», «объяснение» и «требование».

При тревожных состояниях естественный механизм прогнозирования будущих событий приобретает характерные особенности катастрофизации и преувеличения вероятности негативных исходов. Человек, находящийся в состоянии тревоги, буквально «знает», что произойдёт нечто ужасное, и это «знание» принимается им за безусловную реальность. Нейрофизиологически этот процесс связан с гиперактивацией передней островковой доли и дефолт-системы мозга, что приводит к «застреванию» в цикле негативного прогнозирования.

Особенностью тревожного прогноза является его избирательность: из всех возможных исходов наличной ситуации внимание фиксируется именно на негативных сценариях, которые имеют максимальный объём апперцептивных образов и вызывают по этой причине наибольший эмоциональный отклик. При этом вероятность таких сценариев многократно преувеличивается, а способность пациента повлиять на ситуацию, напротив, недооценивается.

Характерно, что прогнозы при тревоге часто имеют «открытый конец» – пациент боится полностью сформулировать финальную точку своих опасений, оставляя пространство для неопределённости, которая усиливает тревогу. Например, пациент с паническим расстройством может избегать мыслей о том, что с ним может произойти во время паники, ограничиваясь туманными формулировками – например, «мне станет плохо», «я не смогу с этим справиться», «случится что-то ужасное» и т. п.

При тревоге естественный механизм объяснения жизненных обстоятельств приобретает специфический характер – он жёстко направлен на подтверждение опасений и угроз. Человек с тревожным расстройством создаёт сложные причинно-следственные цепочки, которые в конечном итоге приводят лишь к подтверждению его тревожных ожиданий. Например: «У меня участилось сердцебиение, значит, кровь приливает к голове, это может вызвать микроинсульт, что приведёт к постепенному разрушению мозга…»

Такие объяснения с точки зрения нейробиологии связаны с нарушением работы латеральной префронтальной коры, отвечающей за рациональную оценку информации и подавление эмоциональных реакций. При тревоге эта область не может эффективно сдерживать активность миндалевидного тела, и эмоциональный компонент проникает в процесс формирования объяснений.

Тревожное состояние характеризуется на речевом уровне и обилием внутренних требований – жёстких долженствований, направленных как на себя («я должен контролировать ситуацию», «я не должен показывать слабость»), так и на окружающий мир, включая других людей («все должно быть предсказуемо», «ничего плохого не должно случиться», «меня должны поддержать»). Эти требования создают постоянное напряжение, поскольку неизбежно сталкиваются с реальностью, не подчиняющейся этим правилам.

Нейробиологически система требований связана с активностью передней поясной коры, участвующей в обнаружении рассогласований между ожиданиями и реальностью. Перфекционистские по своей сути требования при тревоге создают постоянные сигналы об ошибке или угрозе, поддерживая этим высокий уровень активации симпатической нервной системы.

Особо следует отметить, что при тревожных состояниях все три функции речевого поведения выступают в тесной взаимосвязи, формируя порочный круг: негативные прогнозы подкрепляются тревожными объяснениями, которые, в свою очередь, усиливаются жёсткими требованиями, что делает прогнозы ещё более пугающими. Например, человек с социальной тревожностью прогнозирует негативную оценку (прогноз), объясняет это своими недостатками (объяснение) и требует от себя безупречного выступления (требование).

Для коррекции речевого поведения при тревоге в рамках системной поведенческой психотерапии применяются следующие стратегии.

⮞ Трансформация прогноза в планирование – перенос фокуса с фантазий о будущем на конкретные действия в настоящем. Клиента обучают видеть разницу между его иррациональным «знанием» о будущем и планированием своих действий, исходя из текущей ситуации. Техники включают заземление в настоящем моменте, выработку конкретных поведенческих стратегий и принятие неопределённости.

⮞ Замена невротических объяснений рациональной констатацией – переход от сложных интерпретативных конструкций к простой фиксации фактов, что именно происходит, – без «но», «следовательно», «значит» и т. п. Клиента учат различать объективные данные и субъективные интерпретации, развивая способность к нейтральному восприятию как физиологических ощущений, так и внешних событий.

⮞ Преобразование болезненных требований в принятие реальности такой, какая она есть, – смягчение жёстких долженствований и развитие толерантности к несовершенству. Работа направлена на осознание нереалистичности невротических требований, устранение неоправданных идеализаций и формирование более гибкого отношения к жизненным ситуациям.

В нейробиологическом плане эти интервенции способствуют укреплению связей между префронтальной корой и лимбическими структурами, улучшая «нисходящую» регуляцию эмоциональных реакций и снижая гиперактивность миндалевидного тела.

Примечательно, что речевое поведение становится не только источником проблемы, но и инструментом её решения. Трансформируя речевые стратегии, мы изменяем не только сознательные представления клиента, но и влияем на его апперцептивные образы, связанные с тревогой.

Социальное поведение при тревожных состояниях представляет собой комплексное взаимодействие личностных структур, сформированных в процессе социализации и последующей жизни клиента, с текущими проявлениями тревоги.

В рамках концептуальной модели системной психотерапии мы исходим из того, что социальное поведение существует не столько в объективных взаимодействиях с окружающими, сколько во внутренней реальности конкретного человека, где он взаимодействует с «образами» других людей, созданными его собственной психикой.

С нейробиологической точки зрения социальное поведение при тревоге связано с активностью «социального мозга» – сети нейронных структур, обеспечивающих социальное познание и взаимодействие. К ключевым нейронным структурам «социального мозга» обычно относят:

⮞ медиальную префронтальную кору – участвует в ментализации и понимании намерений других;

⮞ височно-теменное соединение – вовлечено в создание «theory of mind» и принятие позиции других людей;

⮞ верхнюю височную борозду – обеспечивает восприятие движений социальных объектов и социальных сигналов;

⮞ зеркальную систему нейронов (включая премоторную кору и нижнюю теменную дольку) – направлена на понимание действий других и эмпатию;

⮞ переднюю поясную кору – обрабатывает «социальную боль» и эмпатию;

⮞ орбитофронтальную кору, оценивающую, в частности, социальные вознаграждения – поддержка, одобрение, – а также наказания – игнорирование, психологическое давление и т. п.

Принципиально важным аспектом социального поведения при тревожных состояниях является формирование устойчивых ролевых паттернов. То есть тревога как переживание может быть не просто эмоциональной реакцией, но и специфической социальной ролью, характеризующейся определёнными поведенческими проявлениями и ожиданиями от окружающих.

Такие «тревожные роли» (роль «жертвы», «беспомощного», «хорошего родителя», «ответственного работника» и т. п.) нередко формируются ещё в детстве через различные социальные практики – социальное научение, как описывал его А. Бандура[314]. Например, ребёнок, который получал повышенное внимание и заботу в моменты проявления тревоги и беспокойства, неосознанно усваивает данную поведенческую модель как инструмент получения поддержки и одобрения.

Таким образом, в дальнейшем подобные тревожные состояния могут активироваться не только как реакция на угрозу, но и как подсознательный способ получения «вторичной выгоды» – привлечения внимания, вызова заботы, избегания ответственности или сложных ситуаций. Например, женщина с паническими атаками может неосознанно использовать свою «болезнь», чтобы муж проявил больше заботы или взял на себя решение сложных семейных вопросов.

Нейробиологически этот механизм объясняется формированием устойчивых нейронных связей между состоянием тревоги и получением социального подкрепления. Система вознаграждения мозга (прилежащее ядро, вентральная область покрышки) активируется в ответ на социальную поддержку, что способствует закреплению тревожного паттерна даже при всяком отсутствии реальной угрозы.

При этом социальные ситуации могут оказывать разнонаправленное влияние на тревожные состояния.

⮞ П ровоцирующие ситуации – социальные обстоятельства, которые с высокой долей вероятности вызывают тревожные реакции. К ним могут относиться ситуации оценки (публичные выступления, экзамены), взаимодействия с авторитетными фигурами, новые социальные группы, моменты потенциального, а также кажущегося отвержения или критики. Интересно, что такие ситуации часто характеризуются ролевой неопределённостью или предъявлением высоких требований к социальной компетентности.

⮞ Купирующие ситуации – социальные контексты, в которых тревога снижается или отсутствует, несмотря на действие привычных стрессоров. Например, человек с тяжёлой социальной тревогой может не испытывать никакого дискомфорта в кабинете психотерапевта или на рабочем месте. Этот феномен объясняется чёткостью и предсказуемостью ролевых ожиданий или, например, ощущением собственной «экспертности» в соответствующей области.

⮞ Ситуативная специфичность – феномен, при котором чувство тревоги обусловливается формированием условно-рефлекторных связей между определёнными социальными контекстами и активацией или деактивацией тревожной реакции. На нейробиологическом уровне это проявляется в образовании специфических паттернов активации в миндалевидном теле и связанных с ним структурах в ответ на социальные стимулы, ассоциированные с предыдущим опытом угрозы или безопасности.

Рассматривая проявления тревоги в социальном поведении, необходимо проанализировать все три его формы, выделяемые в КМ СПП.

⮞ Инаковость поведения субъекта (принцип «Другого»): при тревожных состояниях наблюдается искажение в восприятии собственной уникальности и отличия от других. Человек, с одной стороны, может острее ощущать свою «инаковость» («никто не поймёт моих проблем»), с другой – испытывать страх выделиться из группы или привлечь внимание.

⮞ Идентичность субъекта социальным ролям: тревога может трансформироваться в особую форму самопозиционирования («я не такой, как все, из-за своего психического состояния»), что становится частью идентичности и способом структурирования социальных отношений. Тревожные состояния могут становиться частью ролевого поведения, стабильным компонентом социального функционирования – «я тревожный родитель», «я беспокойный партнёр», «я мнительный пациент». При этом ролевое поведение организуется вокруг тревоги, подстраивается под неё, что создаёт устойчивый, но дезадаптивный паттерн.

⮞ Иерархичность ролевых отношений может проявляться достаточно ярко и специфично. Например, тревога может использоваться как инструмент властной манипуляции, когда в соответствии с ролью «нуждающегося в заботе» человек может обретать контроль над ситуацией, заставляя других подстраиваться, менять планы, брать на себя ответственность и т. п. Такой перевёртыш, когда через демонстрацию слабости достигается своего рода власть, – это характерный паттерн, свойственный тревожным состояниям, который был в своё время описан А. Адлером как «мужской протест женскими средствами».

Системная стратегия коррекции социального поведения при тревожных состояниях должна учитывать эти механизмы и включать следующие направления.

⮞ Осознание социально-ролевой функции тревоги – помощь клиенту в понимании того, как тревожные состояния встраиваются в его систему отношений и какую «вторичную выгоду» они обеспечивают. Это осознание должно происходить без осуждения, с пониманием неосознанности и адаптивной (на определённом этапе) природы этих механизмов.

⮞ Реструктуризация социальных ролей – формирование новых, более адаптивных способов получения внимания, поддержки и признания, не требующих активации тревожных состояний. Развитие способности клиента удовлетворять социальные потребности через прямую коммуникацию, а не через демонстрацию уязвимости.

⮞ Экспериментирование с ролевым поведением – постепенное расширение репертуара социальных ролей клиента через терапевтические эксперименты и практику новых форм поведения в безопасной среде с последующим переносом этого опыта в реальные жизненные ситуации.

⮞ Анализ и модификация социального окружения – работа с системой отношений клиента, в которой его тревога получает подкрепление. Это может включать семейную терапию или консультирование близких относительно способов реагирования на тревожные проявления клиента, чтобы не усиливать их.

Важной особенностью работы с социальным поведением при тревоге является необходимость учитывать не только индивидуальные особенности клиента, но и социокультурный контекст, определяющий его мировоззрение и мировосприятие. Важно, кроме того, согласовать терапевтические интервенции с культурными нормами и ценностями клиента, чтобы не вызвать дополнительной тревоги.

Понимание нейробиологических механизмов тревоги позволяет разработать системный подход к её психотерапии, учитывающий все «этажи» мозга. Если все эти этапы будут успешны, если клиент научится редуцировать тревогу такими естественными методами, то он научится не подавлять её, а предупреждать её появление, действуя конструктивно и осознанно.

1. Прогрессивная мышечная релаксация

Метод прогрессивной мышечной релаксации, разработанный Эдмундом Джекобсоном в 1920-х годах, основан на физиологическом принципе реципрокной иннервации: за напряжением мышцы естественным образом следует более глубокое расслабление.

С нейробиологической точки зрения прогрессивная мышечная релаксация воздействует на нервно-психическое напряжение через несколько следующих механизмов.

⮞ Разрыв цикла «мышечное напряжение – тревога»: хроническое напряжение мышц посылает афферентные сигналы в центральную нервную систему, которые интерпретируются как признаки опасности, усиливая тревогу, а расслабление мышц прерывает этот цикл.

⮞ Активация интероцептивной системы: сосредоточение на телесных ощущениях во время упражнения активирует инсулярную кору, ответственную за интероцепцию, что способствует лучшему осознаванию и регуляции внутренних состояний.

⮞ Снижение активности симпатической нервной системы: глубокое мышечное расслабление снижает тонус симпатической нервной системы, уменьшая выработку адреналина и кортизола – ключевых гормонов стресса.

⮞ Сенсорная обратная связь: контраст между напряжением и расслаблением создаёт отчётливый сенсорный опыт, который помогает клиенту лучше распознавать ранние признаки мышечного напряжения в повседневной жизни.

В клинической практике прогрессивная мышечная релаксация обычно проводится по следующей схеме.

⮞ Клиент последовательно напрягает и расслабляет различные группы мышц, начиная с кистей рук и заканчивая мышцами лица.

⮞ Каждая мышечная группа сначала напрягается на 5–7 секунд, затем резко расслабляется, после чего клиент 20–30 секунд концентрируется на ощущении расслабления.

⮞ Контраст между напряжением и расслаблением позволяет клиенту лучше осознать состояние мышечного расслабления.

⮞ По мере освоения техники клиент учится достигать расслабления без предварительного напряжения, формируется мышечная память на состояние расслабления.

2. Дыхательные техники

Дыхание – уникальная функция организма, находящаяся одновременно под контролем автономной нервной системы и произвольного управления. Это делает дыхательные техники мощным инструментом воздействия на ретикулярную формацию и общий уровень нервно- психического напряжения.

С нейробиологической точки зрения дыхательные техники воздействуют сразу на несколько следующих механизмов.

⮞ Активация блуждающего нерва: медленное диафрагмальное дыхание с удлинённым выдохом стимулирует блуждающий нерв, который является основным компонентом парасимпатической нервной системы. Тогда как повышенный тонус блуждающего нерва противодействует симпатической активации, характерной для тревоги.

⮞ Нормализация уровня углекислого газа: при тревоге часто наблюдается гипервентиляция, приводящая к снижению концентрации CO_₂ в крови (гипокапния), что вызывает множество физиологических эффектов, воспринимаемых как симптомы тревоги, тогда как замедленное дыхание устраняет эти эффекты.

⮞ Модуляция активности ретикулярной формации: произвольное изменение паттернов дыхания напрямую влияет на активность дыхательного центра в стволе мозга, который тесно связан с ретикулярной формацией, что объясняет, почему контроль дыхания может изменять уровень бодрствования и возбуждения.

⮞ Ритмическая стимуляция: регулярный ритм дыхания создаёт паттерн ритмичной активации, который синхронизирует нейронную активность в различных отделах мозга, включая лимбическую систему и префронтальную кору.

В клинической практике мы используем несколько базовых дыхательных техник.

⮞ Диафрагмальное дыхание – основная техника, при которой дыхательное движение сосредоточено преимущественно в области диафрагмы, а не грудной клетки. Клиента обучают дышать, направляя воздух в нижнюю часть лёгких, что можно контролировать по движению живота. Это активизирует парасимпатический отдел вегетативной нервной системы.

⮞ Дыхание с удлинённым выдохом – техника, при которой соотношение вдоха к выдоху составляет примерно 1:2. Например, вдох на счёт 4, выдох на счёт 8. Удлинённый выдох усиливает парасимпатические эффекты и способствует более глубокому расслаблению.

⮞ Квадратное дыхание – вдох на счёт 4, задержка дыхания на счёт 4, выдох на счёт 4, задержка на счёт 4. Эта техника особенно эффективна для восстановления баланса между симпатической и парасимпатической нервными системами во время острого стресса.

⮞ Альтернативное дыхание через ноздри – техника из йоги (нади шодхана), которая предполагает поочерёдное дыхание через левую и правую ноздри. Исследования показывают, что эта практика помогает балансировать активность полушарий мозга и снижает общий уровень тревоги.

3. Тренировка вегетативной нервной системы

Хроническая тревога часто сопровождается преобладанием симпатического тонуса над парасимпатическим. Тренировка вегетативной нервной системы направлена на восстановление этого баланса путём укрепления парасимпатического тонуса и развития способности к произвольной регуляции вегетативных функций.

Нейробиологические основы этого подхода включают следующий набор факторов.

⮞ Вариабельность сердечного ритма (ВСР): высокая ВСР ассоциируется с хорошим тонусом блуждающего нерва и эффективной эмоциональной регуляцией, поэтому техники, повышающие ВСР, укрепляют парасимпатический тонус.

⮞ Префронтально-вагальный путь: связь между префронтальной корой и блуждающим нервом составляет нейроанатомическую основу произвольной регуляции вегетативных функций.

⮞ Инсулярная кора и интероцепция: передняя инсула, связанная с осознаванием внутренних состояний организма, играет ключевую роль в регуляции вегетативных функций, поэтому тренировка интероцептивной чувствительности улучшает способность к саморегуляции.

⮞ Нейропластичность вегетативных центров: как и другие нейронные цепи, вегетативные центры в стволе мозга обладают пластичностью и могут «обучаться» через регулярную тренировку.

Существуют различные методы тренировки вегетативной нервной системы.

⮞ Биофидбек по ВСР (биообратная связь) – техника, при которой клиент получает в режиме реального времени информацию о вариабельности своего сердечного ритма и учится произвольно повышать её через дыхательные упражнения и визуализацию.

⮞ Техника «солнечного сплетения» – упражнение, направленное на согревание области солнечного сплетения через сосредоточение внимания и визуализацию, что активирует парасимпатические волокна, иннервирующие органы брюшной полости.

⮞ Контрастные температурные воздействия – регулярные контрастные души или обливания тренируют гибкость вегетативной регуляции и её способность быстро адаптироваться к меняющимся условиям.

⮞ Интероцептивная тренировка – серия упражнений, направленных на усиление осознавания телесных ощущений и развитие способности различать тонкие изменения во внутреннем состоянии.

1. Техники осознанности

Практики осознанности (mindfulness) основаны на развитии способности наблюдать свои мысли, эмоции и телесные ощущения без немедленной реакции на них. С нейробиологической точки зрения эти практики воздействуют на структуры «второго этажа» мозга, прежде всего на лимбическую систему и её взаимодействие с корой.

Нейробиологические эффекты практик осознанности включают ряд следующих механизмов.

⮞ Усиление префронтальной регуляции миндалины: регулярная практика осознанности укрепляет связи между вентромедиальной префронтальной корой и миндалевидным телом, что позволяет более эффективно регулировать эмоциональные реакции.

⮞ Изменение реактивности на стрессовые стимулы: регулярная практика осознанности снижает реактивность миндалины на стрессовые стимулы, не затрагивая её способность реагировать на реальную опасность.

В клинической практике используется широкий спектр техник осознанности.

⮞ Сканирование тела – систематическое перемещение внимания по различным частям тела с отслеживанием возникающих ощущений без их оценки или попыток изменить.

⮞ Осознанное дыхание – практика внимательного наблюдения за естественным процессом дыхания, используемая как якорь для удержания внимания в настоящем моменте.

⮞ Практика «пространство дыхания» – краткая (3-минутная) техника, включающая осознавание текущего опыта, сосредоточение на дыхании и расширение внимания на всё тело.

⮞ Неформальная практика осознанности – привнесение качества внимательного присутствия в повседневные действия (приём пищи, ходьба, бытовые дела).

2. Расширение пространства восприятия

Тревога сопровождается «туннельным зрением» – сужением перцептивного поля до потенциально угрожающих стимулов. Техники расширения пространства восприятия направлены на преодоление этого эффекта и основываются на следующих нейробиологических основаниях.

⮞ Модуляция активности теменной коры: задняя теменная кора играет ключевую роль в создании пространственной карты окружающего мира, а тревога нарушает её нормальное функционирование.

⮞ Переориентация внимания: активация дорсальной системы внимания (в противовес вентральной, контролируемой миндалиной) позволяет более произвольно распределять внимание в пространстве.

⮞ Снижение активности миндалины: расширение перцептивного поля и включение в него нейтральных и позитивных стимулов снижает активность миндалины, уменьшая эмоциональную реактивность.

К числу методов расширения пространства восприятия относятся следующие.

⮞ Техника «круги внимания» – постепенное расширение поля внимания от узкого фокуса (например, на дыхании) к более широкому (тело, комната, окружающая среда).

⮞ Практика «5–4–3–2–1» – последовательное обращение внимания на 5 вещей, которые можно увидеть, 4 вещи, которые можно потрогать, 3 вещи, которые можно услышать, 2 вещи, которые можно понюхать, и 1 вещь, которую можно попробовать на вкус.

⮞ Периферическое зрение – упражнения на расширение поля зрения, включающие осознавание периферических областей визуального поля при сохранении центрального фокуса.

3. Переключение во «внешнее»

Тревога сопровождается чрезмерной фокусировкой на внутренних ощущениях и мыслях. Техники переключения во «внешнее» помогают перенаправить внимание на окружающий мир. Рассмотрим нейробиологические основы данного подхода.

⮞ Уменьшение активности инсулярной коры: инсула играет ключевую роль в интероцепции и переживании тревоги, а переключение внимания на внешние стимулы снижает её активность.

⮞ Активация первичных сенсорных зон коры: концентрация на сенсорных стимулах активирует первичные сенсорные зоны коры (зрительную, слуховую, соматосенсорную), что «оттягивает» ресурсы от тревожной руминации.

⮞ Усиление дорсального пути внимания: дорсальный путь, отвечающий за произвольное внимание, конкурирует с вентральным, контролируемым миндалиной и связанным с автоматическим обнаружением угрозы.

Вот как выглядят практические методы переключения во «внешнее».

⮞ Мультисенсорное внимание – развитие способности одновременно воспринимать информацию через различные сенсорные каналы (зрение, слух, прикосновение).

⮞ Практика «здесь и сейчас» – систематическое исследование непосредственного окружения через все органы чувств с максимальной детализацией.

⮞ Фокусировка на деталях – концентрация на мельчайших деталях видимых объектов (текстура, цвет, форма), что активно задействует зрительную кору.

⮞ Направленная внешняя активность – вовлечение в действия, требующие внешнего фокуса внимания (рисование, игра на музыкальном инструменте, спорт).

1. Торможение дезадаптивной апперцепции

Апперцепция – процесс, с помощью которого образ объекта восприятия создаётся посредством существующего запаса знаний, при тревоге же формируется дезадаптивная апперцепция, когда нейтральные стимулы интерпретируются как угрожающие.

Данный процесс определяется следующими нейробиологическими аспектами.

⮞ Взаимодействие гиппокампа и миндалины: гиппокамп участвует в контекстуализации воспоминаний, а миндалина – в их эмоциональной окраске, и при тревоге, как правило, происходит ослабление контекстуализирующего влияния гиппокампа на миндалину.

⮞ Роль дорсальной префронтальной коры: эта область отвечает за метакогнитивные процессы – способность наблюдать и оценивать собственные мысли, что необходимо для выявления дезадаптивных интерпретаций.

⮞ Передняя поясная кора и мониторинг ошибок: эта структура участвует в обнаружении несоответствий между ожиданиями и реальностью, и при тревоге её функционирование нарушается, что приводит к росту количества нераспознанных ошибок.

⮞ Нейронные сети прогнозирования: мозг постоянно генерирует прогнозы, основанные на прошлом опыте, и при тревоге эта система смещена в сторону негативных предсказаний.

К числу психотерапевтических методов, работающих с дезадаптивной апперцепцией, относятся следующие.

⮞ Когнитивная реатрибуция – выявление и пересмотр автоматических интерпретаций событий, поиск альтернативных объяснений.

⮞ Декатастрофизация – оценка наиболее вероятных, а не наихудших возможных последствий ситуации.

⮞ Метакогнитивное дистанцирование («разотождествление») – развитие способности воспринимать собственные мысли не как факты, а как ментальные события («Я – не мои мысли»).

⮞ Поведенческие эксперименты – проверка негативных интерпретаций через целенаправленное исследование реальности.

2. Формирование оппозиционных дискурсов

Дискурс – это способ говорить и мыслить о чём-либо, который формируется в психике как сложное отношение между внутренними состояниями-переживаниями подсознательного и рациональными убеждениями сознания. Тревожный человек часто демонстрирует особые искажения в рамках дискурсов, что требует формирования оппозиционных полюсов этих дискурсов, позволяющих создать альтернативные способы интерпретации опыта.

В качестве нейробиологических основ этого процесса необходимо указать следующие.

⮞ Нейронная конкуренция: конкурирующие репрезентации подавляют друг друга на нейронном уровне, поэтому создание альтернативных полюсов дискурса усиливает конкуренцию с тревожными интерпретациями.

⮞ Нейропластичность речевых центров коры: зоны Брока и Вернике, а также их связи с другими областями мозга обладают пластичностью, позволяя формировать новые лингвистические ассоциации.

⮞ Изменение эмоциональной валентности концептов: эмоциональная окраска понятий не фиксирована и может меняться через установление новых ассоциаций, которые включают другие подсознательные состояния-переживания.

⮞ Реорганизация семантических сетей: значения не только слов, но и целых семантических полей представлены в мозге как сложные сети ассоциаций, которые можно реструктурировать через целенаправленную работу.

Методы формирования оппозиционных полюсов дискурсов достаточно разнообразны.

⮞ Лингвистическое переобрамление – замена негативно окрашенных терминов на нейтральные или позитивные (например, «вызов» или «задача» вместо «угроза»).

⮞ Работа с метафорами – создание новых метафор, более конструктивно описывающих ситуацию (например, «я тренируюсь» вместо «я страдаю»).

⮞ Нарративная реконструкция – пересоздание истории о себе и своём опыте с акцентом на ресурсы, а не на дефициты.

⮞ Диалектическое мышление – развитие способности удерживать противоположные перспективы без стремления к немедленному разрешению противоречия.

3. Планирование действий и принятие возможностей

Тревога часто парализует способность к действию и принятию решений. Методы планирования действий и принятия возможностей направлены на восстановление этой способности.

Нейробиологические основы данного подхода представлены в следующих механизмах.

⮞ Функционирование дорсолатеральной префронтальной коры: область отвечает за планирование, принятие решений и удержание целей, и при тревоге её деятельность нарушается из-за чрезмерной активации миндалины.

⮞ Система вознаграждения и мотивация: прилежащее ядро и вентральная область покрышки составляют основу системы вознаграждения, которая мотивирует действия, однако тревога нарушает нормальное функционирование этой системы.

⮞ Передняя поясная кора (ППК) и принятие решений: ППК участвует в оценке усилий и вознаграждений, необходимой для принятия адаптивных решений, и при тревоге смещается баланс в сторону преувеличения усилий и недооценки вознаграждений.

Методы психотерапевтической работы также разнообразны.

⮞ Пошаговое планирование – разбиение сложных задач на мелкие, конкретные шаги, каждый из которых кажется достижимым.

⮞ Техника «время беспокойства» – выделение ограниченного времени в течение дня для тревожных мыслей, что позволяет отложить беспокойство и сосредоточиться на действиях.

⮞ Принятие неопределённости – работа с толерантностью к неизвестности, признание того, что абсолютная уверенность недостижима.

⮞ Метод «действие вопреки страху» – выполнение запланированных действий, несмотря на тревогу, что постепенно разрушает ассоциацию между ситуацией и тревожной реакцией.

В рамках нашего анализа психотерапевтической работы с тревогой через призму системного нейронаучного подхода мы вышли за границы отдельных психотерапевтических школ. Это позволяет увидеть тревогу не как единый симптом, а как сложный, многоуровневый процесс, разворачивающийся на всех «этажах» психической организации – от базового нервно-психического напряжения до сложных когнитивных и внутрипсихических социальных образований.

⮞ Мы начали с фундаментального разграничения понятий, отделив неспецифическое внутреннее напряжение и ситуативный страх от самой тревоги, которая рождается на стыке подсознательных процессов и сознательной способности к прогнозированию.

⮞ Затем, используя метафору «трёх этажей мозга», мы проследили путь, как зарождающееся в ретикулярной формации напряжение окрашивается эмоциями в лимбической системе и обретает сложную когнитивную форму в коре головного мозга, создавая порочный круг самоподкрепления.

⮞ Мы также увидели, что источником этого напряжения чаще всего служит фрустрация трёх базовых биологических потребностей – индивидуальной, социальной (иерархической) и половой.

Далее мы детально проанализировали, как тревога проявляется и закрепляется с точки зрения различных аспектов поведения: от мышечных и дыхательных зажимов в «поведении тела» до «туннельного зрения» в «поведении перцепции»; от искажённых образов-переживаний в «апперцептивном поведении» до катастрофических прогнозов и жёстких требований в «речевом поведении». Наконец, высший уровень тревоги – формирование дезадаптивных социальных ролей и получения «вторичной выгоды» в рамках «социального поведения».

На основе этого системного анализа мы выстроили целостную стратегию психотерапии. Вместо того чтобы бороться с тревогой как с врагом, мы научились целенаправленно воздействовать на каждый из её компонентов. Мы рассмотрели, как телесные практики, такие как релаксация и дыхательные техники, позволяют регулировать «первый этаж», снижая исходный уровень напряжения.

⮞ Затем мы изучили, как техники осознанности и переключения внимания помогают работать со «вторым этажом», разрывая автоматическую связь между стимулом и эмоциональной реакцией. Наконец, мы освоили методы для работы с «третьим этажом», которые позволяют трансформировать дезадаптивную апперцепцию и речевые паттерны, превращая их из источника проблемы в инструмент её решения.

⮞ Таким образом, ключевая задача психотерапии тревоги в рамках нейронаучного подхода – это не подавление симптома, а обучение клиента навыкам осознанной саморегуляции. Понимая, как именно работает его тревога на всех уровнях, клиент перестаёт быть её пассивной жертвой и становится активным участником процесса своего исцеления.

Мы даём ему не временное облегчение, а, по сути, «инструкцию по эксплуатации» собственной нервной системы, что позволяет не просто справиться с текущим состоянием, а выстроить устойчивую и адаптивную модель взаимодействия с собой и миром, основанную на внутреннем балансе и гармонии.