Зима 218 года до н.э. Карфагенский патруль незаметно движется через густые леса Цизальпийской Галлии. Его возглавляет Ганнон, один из молодых командиров Ганнибала, и его помощник Мутт. Голодные и измученные, они находят богатые запасы зерна, в котором отчаянно нуждаются. Но местным галлам нельзя доверять; следует опасаться и побеждённых римлян, которые все ещё остались в этом регионе. Опасность окружает со всех сторон, а впереди ждет смертельная засада. И нет никакой уверенности, что патруль выживет...
ПАТРУЛЬ
БЕН КЕЙН
Цизальпийская Галлия, зима
Битва была уже выиграна, когда Мутт увидел бегущего к нему римского офицера. Он понимал: смерть этого человека станет для врага последним клеймом позора. Вот только все пошло не по плану. Офицер остался один, но он был силен и искусен. А еще он боялся, и это делало его вдвое опаснее. То, что Мутт был вооружен тяжелым строевым копьем, не помешало римлянину яростно сопротивляться. Первым же выпадом он едва не прошил мечом огромный щит Мутта, целясь прямо в живот.
«Взялся за непосильную ношу», — в отчаянии подумал Мутт, когда офицер скутумом отразил очередной удар копья и ответил мощным толчком в щит. На мгновение они оказались лицом к лицу, выплевывая друг другу в лицо оскорбления, а затем римлянин внезапно отпрянул. Потеряв опору, Мутт едва не рухнул вперед. «Проклятье! — выругался он про себя. — Веду себя как желторотый новобранец. Если не соберусь, он меня на меч насадит».
В этот миг офицер снова бросился в атаку. Мутт сделал выпад, но противник, опередив его, вскинул правую ногу и ударил кованой калигой точно в центр щита. От неожиданности Мутт потерял равновесие и попятился. Пятка сандалии зацепилась за камень, и он повалился навзничь. В воздух взлетели брызги грязи, щит выскользнул из пальцев. Офицер торжествующе рыкнул, отшвырнул щит ногой и наступил на подток копья, не давая Мутту его поднять.
«Дерьмо, — мелькнуло в голове. — Мне конец».
Римлянин занес меч для удара, выплевывая очередное проклятье.
Мутт зажмурился, готовясь к встрече с предками.
***
— Мутт. Мутт, проснись.
Сон. Это был всего лишь сон. По телу разлилось блаженное облегчение. Он сел, протирая заспанные глаза.
— Да, командир?
— Ты в порядке? — спросил Ганнон.
— Да, командир. А что?
— Ты разговаривал сам с собой и метался под одеялом.
— Просто дурной сон, командир, ничего больше. — «Боги, только бы он не оказался вещим, — взмолился Мутт про себя. — Уже второй раз снится».
Ганнон кивнул.
— Поднимай людей. Пора выступать.
— Есть, командир. — Мутт выпрямился, поморщившись от того, как жалкие остатки тепла, запертые под одеялом, мгновенно растворились в предрассветном холоде. Пальцы рук и ног почти не чувствовались. Кончик носа тоже. Если память ему не изменяла, большую часть ночи он и так просыпался от мороза. За каким дьяволом боги в придачу ко всему послали ему еще и этот поганый кошмар? Мутт старался отогнать липкое чувство тревоги.
***
Несколько часов спустя...
Лес, в нескольких милях к северу от лагеря.
— Куда нас, черт побери, несет на этот раз?
— В самую дыру, — отозвался второй голос.
— Я думал, мы там еще вчера лагерем встали.
— Нет, вчера мы были в самой заднице, — вставил первый, вызвав дружный хохот. Дождавшись, пока веселье поутихнет, он добавил: — Ну и богом забытый край, верно, парни?
Последовавший за этим одобрительный ропот и звуки сплевывания не встревожили Мутта. Солдаты любят поворчать на марше. Если они молчат — значит, что-то не так. К тому же, в словах воина была правда. Земли здесь были равнинные, плодородные, щедро омываемые реками, но, клянусь богами, в это время года они казались чертовски негостеприимными. Пронизывающий ветер, дующий с севера, со стороны Альп, не утихал ни на миг. Снег шел почти каждый день, и уже неделю температура не поднималась выше точки замерзания.
Мутт посмотрел на свои покрасневшие пальцы и тихо выругался. Он уже и не помнил, когда в последний раз чувствовал тепло.
Почти всё время над землей висел густой туман, который ограничивал видимость и еще сильнее подавлял боевой дух. А место, где они провели прошлую ночь — раскисшая от грязи прогалина посреди кишащего волками леса, — было, пожалуй, самым паскудным за всё время патрулирования. Впрочем, для того чтобы скрываться от посторонних глаз, имелись веские причины. Окрестности могли казаться пустыми, но расслабляться нельзя было ни на секунду. Это были галльские земли, едва затронутые влиянием Рима, и далеко не все дикари были дружелюбны к Ганнибалу и его войскам. И пусть карфагеняне всего несколько недель назад в пух и прах разбили римлян при Требии, вражеские разъезды всё еще могли рыскать неподалеку. Осторожность лишней не бывает.
Пока что их новый командир Ганнон проявлял в этом деле завидную рассудительность. «Наверное, помогает то, — размышлял Мутт, — что он долго пробыл в плену у римлян — если не в этих краях, то где-то поблизости». Мутт не знал всех подробностей его истории, но к этому времени уже каждый в чертовой армии слышал о дерзком побеге Ганнона из рабства и его воссоединении с отцом и братьями. «Может, когда-нибудь он мне и расскажет, — подумал Мутт. — Если сведем знакомство поближе». Было бы неплохо иметь человека, которому можно поведать о своем кошмаре.
— Никогда не думал, что буду так скучать по Иберии. Там тоже бывало холодно, но не до такой же степени. Здесь мороз, мать его, просто не прекращается, — возобновил свою тираду первый солдат.
— А ты чего хотел? Середина зимы, — ответил второй. — Весна всё равно придет. Она всегда приходит, или ты уже забыл об этом?
В строю послышалось улюлюканье. Губы Мутта невольно дрогнули.
Но первый оратор не унимался:
— Умник нашелся! Может, и потеплеет, да только местные всё равно останутся кровожадными дикарями. И римляне никуда не денутся. Дай им месяц-другой, и они снова полезут в драку. А пока что нам и жрать-то совершенно нечего.
Мутт служил в фаланге больше десяти лет, и почти три года был помощником командира. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто этот главный смутьян. Итобаал был надежным копейщиком, оттрубившим в отряде почти десять лет. Смелости ему тоже было не занимать, но, бородой Баал Хаммона клянусь, ныть он любил больше всего на свете.
Последние слова Итобаала задели за живое. Недовольные возгласы посыпались со всех сторон: «Долго мы еще будем на половинном пайке? Вот что я хочу знать!» «У меня живот уже к позвоночнику прилип». «Я по ночам уснуть не могу, потому что у нашего Богу в брюхе так урчит, будто там демоны дерутся!» «Это еще ладно, хуже, когда он пердеть начинает!»
Мутт вышел из строя со своей позиции в двадцать пятом ряду. Копейщики, привыкшие к его перемещениям, продолжали марш. Тропа, вьющаяся через лес, была узкой, поэтому колонна шла по четверо в ряд вместо обычных шести. В полном составе фаланга насчитывала бы четыре сотни человек, но жестокий переход из Иберии и недавние бои изрядно уменьшили их ряды. Сейчас осталось меньше двухсот бойцов — едва наберется пятьдесят рядов, — и Мутт знал каждого из них. Они были его семьей, его подопечными, и он готов был ради них на всё — в том числе и на зуботычины, когда требовалось навести порядок.
— Итобаал! — рявкнул он.
Топ, топ, топ. Прошло еще несколько рядов, и Мутт увидел его. Высокий, широкоплечий, с клочковатой бородой, Итобаал шагал с краю в своем ряду. Он бросил на Мутта настороженный взгляд, явно прикидывая, чем заслужил такое внимание.
— Я здесь, командир.
Мутт снова подстроился под шаг солдат.
— Мы ведь все в одной лодке, верно?
Ответа не последовало. Мутт подумал, не хватит ли Итобаалу глупости оспорить его власть. Он даст только одно предупреждение, а потом налетит как разъяренный бык. Пара хороших ударов быстро вернет Итобаалу уважение к старшим.
— ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ, ЧЕРВЬ ТРЕКЛЯТЫЙ?
Во взгляде Итобаала мелькнул страх.
— Слышал, командир. Мы все в одной лодке.
— А значит, я голоден так же, как и ты. И как все твои товарищи. Не люблю, когда мне об этом напоминают, да и остальным парням, думаю, тоже. Так что хватит языком молоть. Понял?
— Так точно, командир.
— Набьем животы, когда падет Виктумула, — Мутт обращался уже ко всем, кто мог его слышать. — Говорят, тамошние амбары ломятся от зерна.
Но Итобаал не собирался сдаваться так просто.
— А когда мы возьмем город, командир?
— Скоро, дурень! До него не больше десяти миль, а наша армия отстает всего на пару дней. Осада долго не продлится. Если повезет, некоторым из вас даже удастся раздобыть за стенами вина. А вот если тебе, Итобаал, в этом не подфартит, то лучше молись, чтобы твое нытье не разозлило тех твоих приятелей, кто сорвет куш.
Наконец на лицах солдат проступили улыбки, но Мутт уже шагал прочь.
— Я бы велел вам петь, да шуму будет много, — громко объявил он. — Лучше болтайте между собой, чтобы время шло быстрее. Представляйте весеннее солнце в Иберии. Вспоминайте шлюх из «Полумесяца», той таверны в Новом Карфагене, и доброе вино, что там подавали.
Некоторые солдаты томно застонали, и Мутт удовлетворенно кивнул. Он вовремя уловил настроение. Опыт научил его действовать в таких ситуациях без промедления, иначе боевой дух можно было испортить на весь оставшийся день.
Увидев впереди колонны Ганнона, Мутт еще немного воспрял духом. Это помогло ему отогнать навязчивые мысли о ночном кошмаре. После гибели их прежнего командира в Альпах Мутт вел людей, как умел, но командовать фалангой было не в его природе. Быть помощником — вот это по нему, а остальное — нет. И все же ему пришлось взять командование на себя, иначе отряд бы развалился. Вскоре после того, как они, измотанные до предела, спустились с гор, пришла весть, что подразделение примет новый офицер. Мутт редко испытывал такое облегчение.
Однако его чувство сменилось тревогой, когда он впервые увидел высокую, долговязую фигуру Ганнона. «Помню, подумал еще, что ему и бриться-то почти не надо, — размышлял Мутт. — И что надо быть тем еще мелким хреновым выскочкой, чтобы в такие годы стать командиром». Но его опасения оказались напрасными. Парень не был спесив и с самого начала с головой ушел в то, чтобы узнать своих людей. При Требии Ганнон сполна доказал, чего стоит, ведя фалангу в бой с передовой. И все же, несмотря на победу, битва была свирепой. Основной удар римлян в тот день — атака громадного каре легионеров — пришелся на их союзников-галлов, но не одну фалангу затянуло в мясорубку и смело с лица земли. Лишь благодаря удаче и чистому, звериному упрямству Ганнону удалось удержать своих людей вместе и в стороне от этого смерча.
Ш-ш-ш. Ш-ш-ш. Сначала Мутт даже не понял, что услышал, но глухие удары и последовавшие за ними крики, когда стрелы вонзились в плоть его солдат, мгновенно привели его в чувство. Ш-ш-ш. Ш-ш-ш. Новые темные тени пронеслись в воздухе. Взгляд Мутта метнулся вправо от тропы. Среди деревьев и кустов, шагах в двадцати, он разглядел темные фигуры людей со вскинутыми луками. Боги всемогущие, почему разведка их не заметила?
— Засада! Засада! — взревел он. — Копья вниз! Щиты со спин — живо!
Он уронил собственное копье. Окоченевшие от холода пальцы неуклюже возились с пряжкой ремня, державшего щит на груди. Ш-ш-ш. Ш-ш-ш. Совсем рядом раздался крик. Оперение стрелы, вонзившейся в грязь у его ног, подрагивало. Мутт яростно выругался. Медленно, он действует слишком медленно. «Не поднимай головы, — приказал он себе. — Не обращай внимания на стрелы. Сосредоточься». Наконец язычок пряжки поддался, и щит под собственной тяжестью соскользнул со спины. С легкостью, отточенной годами практики, и со скоростью, которую дарил леденящий ужас, Мутт развернулся и ухватился за рукоять под железным умбоном.
Едва его пальцы сомкнулись на рукояти, щит взмыл вверх, прикрывая тело и голову. Слишком спеша, чтобы почувствовать облегчение, Мутт нащупал копье и перехватил его правой рукой, готовясь к выпаду. Только тогда он снова посмотрел в сторону нападавших. Они все еще пускали стрелы. Атаки не было. «Глупые дурни», — подумал он. Он быстро огляделся по сторонам, оценивая состояние своих людей. Большинство уже сняли щиты и развернули их к врагу. Копья наготове держали немногие. Строй был далеко не сомкнут. Он принял мгновенное решение. Ганнон позаботится о передних рядах — на это нужно было рассчитывать. Держа щит развернутым к врагу, он вышел из строя и начал двигаться вдоль колонны назад. Быстрый взгляд налево показал, что их атакуют и с той стороны.
— Щиты со спин, — спокойно произнес Мутт. — Если хотите жить. Каждому сделать два шага вперед. Перешагивайте через раненых товарищей. Укройте их за щитами. Сомкнуть строй. ЖИВО!
Он повторял приказы снова и снова, лишь изредка бросая взгляд на противника. Должно быть, галлы, решил он. Их залпы были беспорядочными и недружными, и они не воспользовались внезапностью, бросившись в атаку после первых же стрел. Любой толковый тактик поступил бы именно так. Это не означало, что он, Ганнон и остальные выбрались из дерьма — отнюдь. Но, по крайней мере, у него было немного времени, чтобы собрать людей.
Он попытался наскоро пересчитать врагов на своем фланге. Двое, трое, шестеро. Еще четверо — уже десять, и по меньшей мере еще пятеро или шестеро чуть дальше. И это только те, кого он видел на этом участке. «Сколько же этих псов всего? Хватит, чтобы нас перебить?» — гадал он.
— Богу! Итобаал?
— Командир? — отозвался голос Богу.
— Видишь, что творится слева?
— Так точно, командир.
— Сколько их там?
— По меньшей мере двадцать ублюдков, командир, а то и больше.
— Держать строй! Готовьтесь к атаке!
— Слушаюсь, командир.
Мутт двинулся обратно вдоль колонны, на этот раз быстрее. Он с удовлетворением отметил, что раненых, похоже, не так уж много. Двое солдат лежали без движения, но это было сносно. Дай галлы слаженный залп, он потерял бы куда больше. Щиты у всех были подняты, а значит, теперь потерь будет немного — если только враг не решится на штурм.
У Мутта мурашки поползли по коже. Он уже слышал этот дьявольский звук при Требии. Тогда в карниксы трубили их союзники-галлы, чтобы напугать римлян. Знание, что это не демон ревет, а живой человек дует в трубу, немного успокаивало. «И все равно от этого чертовски жутко», — подумал он. Мутт был благодарен, что карникс был один, ну может, два. Он заметил страх на лицах многих своих солдат.
— Это всего лишь труба, парни! Всего лишь долбаная труба! — крикнул он. — Они просто пердят в нее!
Несколько солдат рассмеялись, но немногие.
— Спокойно, парни! Они просто пытаются нас напугать. Будь у этих шлюхиных детей хоть капля мозгов, они бы уже атаковали. — «Хотя, скорее всего, именно это они и собираются сделать», — мрачно подумал он. Карниксы использовали, чтобы подстегнуть храбрость воинов перед лицом леденящего кровь ужаса атаки на вражеский строй.
— Мутт! — донесся спереди голос Ганнона.
Он звучал спокойно, что безмерно обрадовало Мутта. Парень не паниковал.
— Да, командир? — крикнул он в ответ.
— Как там дела?
— В порядке, командир. Двое убитых или при смерти. С полдюжины раненых. Стена щитов на месте.
— Хорошо. Разведчики доложили, что за следующим поворотом тропу перегораживает дерево, так что нам придется стоять насмерть и отбросить их. Либо так, либо отступать. Я говорю — будем драться.
Отступать той же дорогой — затея дрянная, тут Ганнон был прав. Лес тянулся на мили. На узкой тропе им ни за что не выстроиться в спасительную фалангу. Эти проклятые галлы могли бы просто преследовать их, осыпая стрелами. И все же, если враг превосходит их числом, разумнее отступить. Капля холодного пота стекла из-под подшлемника на висок. «Что же делать? — гадал он. — Доверяй Ганнону. Он командир. Ему нужна моя поддержка».
— Слушаюсь, командир.
Оружие заскрежетало по краям щитов, по железным умбонам. Воины взревели боевыми кличами.
— К бою! — крикнул Ганнон. — По два ряда с каждой стороны, копья наизготовку!
Мутт пробежал рысцой мимо полудюжины рядов, повторяя приказ и веля передавать его дальше. Быстро вернувшись к середине строя, он втиснулся в шеренгу и развернулся лицом к лесу.
Новые крики. Вопли. Лязг металла о металл.
И тут все стихло.
— За Карфаген! — услышал Мутт крик Ганнона. — За Ганнибала!
— ГАН-НИ-БАЛ! — взревел Мутт. Он ударил копьем по своему щиту. Лязг, лязг, лязг — отбивал он в такт скандированию.
Его люди подхватили клич с еще большим жаром, чем обычно.
— ГАН-НИ-БАЛ! ГАН-НИ-БАЛ! ГАН-НИ-БАЛ! — орали они.
В деревьях зашевелились тени и вышли на открытое место. Широкая цепь воинов — галлов. С тех пор как Мутт встретил первых соплеменников в Галлии, он мог узнать их за милю. Полусферические шлемы, похожие на римские. Большие прямоугольные или овальные щиты. Цветные плащи, туники и мешковатые тканые штаны с рисунком. Изредка мелькала кольчуга. Однако трое воинов, что вели их, были нагишом, держа в руках лишь по щиту да мечу. Сделав всего несколько шагов, они перешли на бег. Двое из них устремились прямо на Мутта и стоявших рядом с ним солдат. За их спинами товарищи сорвались в рысь.
«План галлов прост, — мрачно подумал Мутт. — Использовать фанатиков как тараны, чтобы проломить строй». Если они затеяли это с его стороны колонны, значит, то же самое происходит и с другой. Желудок болезненно сжался. При глубине строя всего в два ряда с каждой стороны у галлов был неплохой шанс на успех. Голых воинов нужно было убить немедленно, иначе все это обернется кровавой баней.
Он выждал несколько ударов сердца, пока галлы не подошли ближе. Затем шагнул вперед, выходя из стены щитов.
— СЮДА! ИДИТЕ И ВОЗЬМИТЕ МЕНЯ, УБЛЮДКИ!
Двое из троицы тут же нацелились на него. Третий бежал к промежутку между ним и головой патруля. Мутту оставалось молиться, чтобы солдаты там сдержали воина, быстро убили его и чтобы он сам со своими людьми смог сделать то же самое. Он медленно отступил под защиту строя, втиснув свой щит между щитами соседей. Галлы были уже шагах в тридцати. Он бросил взгляд по сторонам.
— Видите этих голых ублюдков, парни? Тех, что яйцами и членами трясут?
По рядам пронесся нервный смешок.
— Так точно, командир! — донеслось в ответ хором.
— Мы убьем их, и быстро. Если они пробьют в строю хоть крохотную дыру, нам крышка. Ясно?
— ТАК ТОЧНО, КОМАНДИР!
Громкость ответа его немного успокоила.
— Щиты вверх, копья наготове! Прикрывать соседа слева!
Два галла хоть и были наги, но дураками не были. Они наступали вместе, почти плечом к плечу. Здоровенные мужики со спиральными татуировками на мускулистых руках и торсах, с ногами, измазанными грязью. В их глазах застыли безумие и смерть.
Мутт молился, чтобы в своей боевой ярости они наделали ошибок.
— Я ЗДЕСЬ! — снова заорал он, делая шаг вперед, чтобы они видели, кто бросил им вызов. — ШЛЮХИНЫ ДЕТИ! — добавил он, использовав единственное галльское слово, которое выучил в общении с племенами-союзниками Ганнибала. — ШЛЮХИНЫ ДЕТИ!
Они услышали его оскорбление. Оскалив зубы, два воина ринулись на него, как пара бешеных вепрей. Менее шести шагов отделяло их от стены щитов. Позади них омерзительный рев карниксов сменился боевыми кличами воинов.
— Спокойно, парни, — подбодрил Мутт бойцов по обе стороны. — Готовьтесь. Примите первый удар на обод щита, а потом потрошите этих хреновых тварей.
Клинок первого галла уже опускался на него по широкой дуге, готовый раскроить ему шлем вместе с черепом, поэтому Мутт вскинул щит и пригнулся, молясь, чтобы доски не треснули.
ТРЕСК.
Потребовалась вся его сила, чтобы от удара левая рука не впечаталась в землю. Но он уже бывал в подобных переделках и не позволил страху овладеть собой. Беглый взгляд сказал ему, что меч прорубил металлический обод его щита и застрял в дереве. Согнув колени, он всем весом бедер рванул вверх, поднимая щит, а вместе с ним и оружие галла. Пока тот, ругаясь, пытался высвободить клинок, Мутт с диким воплем подался вперед и вонзил копье во впадину у основания его шеи. Острие с легкостью вошло в плоть, рассекая все на своем пути. Послышался глухой хруст, когда оно ударилось о ребра, а затем вышло наружу, багровое, из-за левой лопатки. Раздался удушливый, изумленный вскрик, и с губ умиравшего галла хлынула красная пена.
— Галльский пес, — прорычал Мутт, вырывая копье и разворачиваясь налево, где только что был второй галльский воин. Его охватило отчаяние. Солдат рядом с ним уже лежал на земле, из огромной раны на голове сочились кровь и ошметки мозговой ткани. Второй галл присел над телом и уже рубил солдата в следующем ряду, который, оцепенев от ярости атаки, почти не защищался. Мутт выругался. Основные силы галлов настигнут их через несколько ударов сердца. Сейчас или никогда. Коротко взмолившись, чтобы никто не ударил его в незащищенный правый бок, Мутт развернулся и вонзил копье в спину второму галлу. Воздух пронзил пронзительный крик агонии, и, когда он выдернул оружие, во все стороны брызнула кровь. Он поймал взгляд копейщика, которого только что спас.
— В первый ряд. Живо!
Солдат поспешно повиновался.
Не успел Мутт развернуться и занять свое место в первом ряду, как на них обрушился враг. К горлу подкатила свежая кислота. Многие галлы метили в бойца слева от него, потому что теперь, если он падет, занять его место будет некому.
— ГАН-НИ-БАЛ! — заорал он. — ГАН-НИ-БАЛ!
И в этот миг галлы ударили.
Мутт мгновенно потерял счет времени. Его мир сузился до двух бойцов по бокам и врагов прямо перед ним. Он ткнул копьем, ранив воина в лицо. Принял на голову тяжелый, но скользящий удар меча, почувствовал, как подгибаются колени. С нечеловеческим усилием он выпрямил их и ткнул копьем в галла, пытавшегося проломить ему череп. Стиснув зубы от ослепляющей боли в голове, он встретил следующую атаку щитом и сумел ударить галла копьем в грудь, тяжело ранив его. Тот пошатнулся и упал, и его тут же сменил бородатый детина с одним лишь длинным копьем. Первый его выпад просвистел мимо головы Мутта, распоров лицо копейщику у него за спиной.
Мутт нанес ответный удар, пробив стеганую тунику галла и вогнав копье ему в живот. Он решил, что рана смертельна, но галл лишь качнулся на пятках. Пока Мутт пытался выдернуть оружие, противник схватился за древко и вырвал его из собственной плоти. Не отпуская копья, он нацелил свое острие Мутту в лицо. Завязалась отчаянная борьба: Мутт изо всех сил пытался не выпустить оружие и одновременно уворачивался от мощных выпадов галла. Схватка была неравной: галл оказался куда сильнее. Но помощи ждать было неоткуда. Копейщики по обе стороны от него вели свою собственную битву за жизнь.
Силы Мутта тоже были на изходе. Он рискнул всем: дождался, пока галл изо всей силы потянет копье на себя, и резко разжал пальцы. Потеряв опору, враг пошатнулся, и Мутт тут же добавил мощнейший удар щитом в живот, отбросив его на товарищей.
Преследовать его было слишком опасно, поэтому Мутт просто вернулся на свое место.
— Копье! Дайте мне чертово копье! — взревел он. Солдаты привыкли передавать оружие вперед прямо во время боя, и мгновение спустя у его правой щеки показалось древко. Мутт вцепился в него, как утопающий в бревно. Действовать пришлось немедля: он вогнал острие прямо в разинутый рот юного воина, прыгнувшего через бородатого детину.
«Боги, какая жуткая смерть», — подумал Мутт, когда железное лезвие срезало воину язык и ушло глубоко в гортань. Вслед за острием из раны хлынули потоки багряной жижи, окропив Мутту щит. Глаза галла выкатились из орбит, кровь била фонтаном; он издал омерзительный хрип и повалился наземь.
Его место никто не занял, и Мутт успел оглядеться. Многие галлы отходили — в груди шевельнулась надежда. Впрочем, это не было бегством. В двадцати шагах от строя они остановились, сняли шлемы, вытирая пот со лбов, и принялись осматривать раны товарищей. «Пора и моим сделать то же самое», — решил Мутт. Бой выматывал; нельзя было упускать ни единой возможности перевести дух.
Он выкрикнул несколько приказов, привычно делая то, что совершал уже сотни раз. Окликнул бойцов в хвосте колонны — всё ли в порядке? Убедился, что у тех, кто впереди, щиты и копья целы. Велел по возможности заняться ранеными. Приказал людям попить и справить нужду, похвалил за стойкость, стараясь при этом заглушить собственную тревогу. Несмотря на то что в первой схватке они потеряли немногих, врагов явно было больше. В лесу среди деревьев мелькали десятки и десятки воинов. Что делать дальше? Новое беспокойство впилось в него когтями.
— Командир! — крикнул он.
— Мутт! Как дела?
— В порядке, командир. Держимся. Какие будут приказы?
Мутт заметил, как напряглись люди. Солдаты замерли в ожидании ответа Ганнона, от которого зависела их судьба.
— Стоять насмерть, пока не прикажу иное! — выкрикнул Ганнон.
— Слушаюсь, командир. — Мутт был уверен: за этими словами крылся намек на возможное отступление. «Только бы до этого не дошло, — взмолился он. — Тогда потерь не оберешься». Но галлы снова начали движение, и он понял, что иного выхода может и не быть. «Неохота подыхать в такой дыре», — с горечью подумал он. — Наготове, парни! На этот раз всыпьте им как следует. Пусть бегут к своим мамашам и ревут в три ручья. Справитесь?
Громовой рев в ответ показал, что сил у солдат еще предостаточно. «Сдаваться они не собираются», — заключил Мутт.
Звук доносился откуда-то из тыла наседавших галлов.
— Только не новые шлюхины дети, прошу вас, — пробормотал солдат справа от Мутта.
— Если это подмога, нам крышка, — вставил второй, знакомый голос.
Настроение мгновенно испортилось. На лицах проступил страх. Люди начали шептать молитвы.
— Итобаал, закрой свою пасть, черт тебя дери! — рявкнул Мутт. — И все остальные — заткнуться!
Приструненные, солдаты смолкли.
Трубило сразу несколько инструментов. «Должно быть, подкрепление», — устало подумал Мутт. Похоже, здесь они и лягут. Если и отступать, то прямо сейчас.
Он уже открыл рот, чтобы прокричать этот вопрос Ганнону.
Но крик застрял в горле: галлы прекратили наступление. Они начали оглядываться, переговариваться. Послышались яростные выкрики, вопросы. Воины разворачивались, вглядываясь в тех, кто приближался к ним сзади.
«Они не в восторге», — решил Мутт. Почему?
Секунду спустя он моргнул, не веря своим глазам.
— Да они ж сваливают, черт подери! Глазам не верю!
Это был организованный отход, но сомнений не оставалось: враг отступал. Почти не глядя в сторону фаланги, галлы растворялись в лесной чаще.
Люди Мутта разразились ликующими криками.
— Бегите, черви! — орал Итобаал. — Под юбки к своим мамкам!
«Сам бы так и сделал, будь у тебя хоть малейшая возможность», — угрюмо подумал Мутт. Богу, маленький, но крепкий как кремень, был куда надежнее.
— Богу!
— Я, командир!
— На твоей стороне тоже уходят?
— Исчезают как утренний туман, командир!
«Хвала всем богам», — Мутт почувствовал, как его захлестывает волна облегчения.
— Мутт! — голос Ганнона.
— Да, командир?
— Они уходят! — Ганнон не мог скрыть восторга.
— Вижу, командир.
— Кто же их так напугал?
— Думаю, скоро узнаем.
— Давай сюда.
— Слушаюсь! — Мутт оглядел бойцов. — Займитесь ранеными. Проверьте оружие. Не расслабляться, возможно, придется драться снова. Передать по рядам!
Не оборачиваясь, он быстро зашагал вперед, проклиная свой большой круглый щит, который то и дело цеплялся за ветки придорожного кустарника. С такой махиной быстро не развернешься. В такие минуты он радовался, что у него есть строевое копье: на него можно было опираться, как на посох, перешагивая через многочисленные трупы галлов. Приблизившись к голове колонны, Мутт прикинул, что их собственные потери не так уж велики. «Хорошо, — подумал он. — Ливийские копейщики на вес золота, и сейчас заменить их некем».
Увидев новые фигуры, выходящие из леса, он поспешил к Ганнону.
— Опять галлы, командир?
— Похоже на то, — пробормотал Ганнон. Он бросил взгляд на помощника. — Ты не ранен?
— Цел, командир. А вы?
Ганнон вытер лоб.
— Порядок. Как люди?
— Готовы снова в бой, если потребуется, — ответил Мутт с большей уверенностью, чем чувствовал на самом деле.
Ганнон, казалось, испытал облегчение.
— Будем надеяться, до этого не дойдет.
Стиснув зубы, они наблюдали, как группа из четырех дикарей вышла на тропу. Те были точь-в-точь как нападавшие: заросшие волосами, усатые, в плащах, шерстяных туниках и мешковатых штанах с рисунком. И вооружены до зубов — копья, мечи, кинжалы. Что характерно, на оружии не было ни капли крови. Те, кто напал на фалангу, убрались без боя. Мутту показалось, что лица этих воинов не были враждебными — он молился, чтобы так оно и было. Раз прежние враги так быстро смылись, значит, этих парней должно быть очень много.
Вожак, мужчина средних лет с роскошными усами, начал что-то вещать на своем наречии. Он обращался явно к Ганнону, который немного вышел вперед. Стоя в двух шагах позади, Мутт внимательно прислушивался. Он не понимал ни слова. Когда галльский воин закончил, Мутт взглянул на Ганнона.
— Поняли, что он сказал, командир?
— Понятия не имею, — вполголоса ответил Ганнон. — Так, разобрал пару слов. «Галлы», «римляне», «Ганнибал», «битва».
— Это может значить что угодно, командир, — настороженно заметил Мутт.
— Знаю. Но он часто поминал «выпивку» и «вино». И сплевывал всякий раз, когда говорил о римлянах и галлах. Его люди — тоже. А когда произнес имя Ганнибала, расплылся в улыбке как сумасшедший. Вот как сейчас. — Он указал на воина. — Латынь? Говоришь на латыни?
Галл рассмеялся и пожал плечами.
— Неизвестно, можно ли этой ораве доверять, командир, но с теми, кто устроил засаду, они явно не в ладах.
Ганнон обвел взглядом деревья по сторонам.
— Захоти они нам зла, наверняка уже напали бы?
Мутт огляделся. Опушка леса снова была полна вооруженных людей. Его пальцы побелели, крепче сжав древко копья.
— Согласен, командир.
— Лучше продолжать разговор, — прошептал Ганнон. — Успокой людей.
Мутт присмотрел за ближайшими солдатами, которые выглядели крайне встревоженными.
— Никому не дергаться! Кто хоть пальцем шевельнет — яйца хреновы оторву! Быстро передать по рядам.
— Латынь — нет, — произнес вожак галлов, сплюнув в грязь густой комок мокроты. Он ткнул большим пальцем в соседа слева, молодого белокурого воина. — Он. Латынь. Да.
Ганнон слегка поклонился.
— Благодарю вас и ваших людей за то, что отогнали этот отряд, — произнес он на латыни.
— Вы говорите на языке своего врага? — в голосе белокурого воина прозвучало удивление.
— Говорю, — ответил Ганнон с улыбкой. — Как и вы.
— Отец отправил меня в Плацентию учиться грамоте, — с явной неохотой буркнул воин. — Пришлось заодно и латынь выучить.
— Я же знаю ее потому, что когда-то был рабом в римской семье, — признался Ганнон.
Мутт в очередной раз мысленно поблагодарил богов за те пару лет, что он провел матросом на торговом судне, прежде чем пойти в армию. Одним из его товарищей по веслу был дружелюбный латинянин. Во время долгих вахт они учили друг друга основам своих языков. Его латынь изрядно подзаржавела, но если Мутт сосредотачивался, то понимал почти всё.
Белокурый воин посмотрел на него с интересом.
— И теперь вы идете за своим вождем, Ганнибалом, на войну.
— Верно. Я со своими людьми в патруле.
— Вы держите путь на Виктумулу?
— Держали, пока не попали в засаду. Вы знаете, кто на нас напал?
— Кеноманы.
Мутту сразу всё стало ясно. Хотя в их армии и служили кеноманы вместе с другими галлами, он знал, что до недавнего времени часть этого племени сражалась на стороне Рима. Очевидно, напавшие на них всё еще хотели выслужиться перед легионами.
— К нашей армии примкнуло много галлов, — заявил Ганнон. — По большей части это бойи и инсубры, но есть и кеноманы. Очевидно, не эти.
Мутту не понравилась гримаса, которой белокурый воин ответил на это замечание, как не понравилась и реакция их вожака на упоминание первых двух племен. «Боги, только бы нам не нажить в их лице врагов из-за племенной вражды», — взмолился он про себя. Вожак гавкнул пару слов молодому на их наречии.
— Наш народ не слишком-то жалует ни бойев, ни инсубров, — высокомерно произнес белокурый.
— Мы не обязаны ладить со всеми подряд. Я, к примеру, и со своими братьями иногда ссорюсь, — легко заметил Ганнон, к облегчению Мутта. — Простите мое невежество, я плохо знаю здешние земли. Если вы не бойи, не инсубры и не эти кеноманы, то кто же вы?
— Мы тоже кеноманы, как и те, кто устроил вам засаду, — последовал гордый ответ.
— Понимаю, — спокойно промолвил Ганнон. А затем, едва шевеля губами, добавил Мутту: — Будь готов скомандовать «к бою». — И снова обратился к галлу: — Так вы друзья Риму или враги?
— Есть, командир. — Мутт пристально следил за белокурым воином, молясь, чтобы до драки не дошло. Даже если им удастся вырваться — учитывая, что галлов наверняка больше — потери будут тяжелыми.
— Рим — наш враг, как и тот клан кеноманов, что напал на вас. Эти дикари грабили наши земли.
Мутт услышал, как Ганнон медленно и протяжно выдохнул. Он чувствовал то же самое.
— Римляне всегда были нашими недругами! — громко провозгласил белокурый. Он выплюнул несколько слов на своем языке, от которых его спутники затрясли кулаками и разразились чем-то, очень похожим на проклятья. — Мы ненавидели их и до Теламона, но с тех пор поклялись сражаться с легионами до последней капли крови.
— Это добрые вести, ибо мы поклялись в том же самом, — сказал Ганнон, делая шаг вперед и протягивая руку вожаку.
Тот ответил на рукопожатие широкой улыбкой. Затем последовала тирада на галльском, обильно сдобренная облизыванием губ и похлопыванием по животу.
— Он предлагает нам гостеприимство, командир, — радостно заметил Мутт.
— Да.
— Мой отец желает знать, принимаете ли вы его приглашение разделить с нами хлеб и вино, — сказал белокурый галл.
— Разумеется! — воскликнул Ганнон, слегка кланяясь вожаку. — Если нас не слишком много?
Воин пренебрежительно мотнул головой.
— Скота забьют столько, что хватит на всех. Никто еще не уходил из-за стола Деворикса голодным.
— Мои люди будут очень благодарны, — заявил Ганнон. — Деворикс — так зовут вашего вождя?
— Де-во-рикс, — вставил сам вожак, тыча себя пальцем в грудь.
— Он мой отец. Больше трех сотен воинов называют его своим вождем, — с гордостью пояснил белокурый.
Деворикс вопросительно указал на Ганнона и что-то спросил.
— Как твое имя? — перевел сын.
— Ганнон. А это Мутт, мой помощник.
— Ган-нон. Мутт. Мутт! — Лицо Деворикса расплылось в огромной ухмылке.
— Мутт, — кивнул Мутт, выдавив подобие улыбки. Он почему-то не удивился, что его имя звучит забавно и на галльском. Он всю жизнь привык, что его имя вечно служит поводом для насмешек, хотя полностью оно звучало как Муттумбаал. «Может, это и значит „Дар Баала“, — угрюмо думал он, — но язык сломаешь, пока выговоришь». Всё же «Мутт» ему нравилось больше, пусть это и заставляло людей ржать.
— Я — Айос. Добро пожаловать на наши земли, — сказал светловолосый воин.
— Благодарю, — ответил Ганнон, заметно расслабляясь.
— До нас доходили слухи о вашей армии. Полагаю, и она, и вы идете на Виктумулу за зерном.
— Оно нам очень нужно, — улыбнулся Ганнон. — Десятки тысяч ртов требуют много еды.
— Идемте. Наша деревня недалеко, миль пять по тропе. Там найдется вдоволь и зерна, и вина для ваших людей — по крайней мере, на одну ночь. А наш друид подлечит ваших раненых.
— Ваше гостеприимство — большая честь для нас, — заверил Ганнон. Мутт подтвердил его слова, хотя в душе всё еще сомневался, можно ли доверять этим дикарям. Впрочем, когда у человека пузо набито вином, он склонен забывать о предательстве или ноже под ребро.
Пока Деворикс и Айос ждали, Ганнон приказал солдатам собрать раненых и убитых. Все умели мастерить носилки из двух копий и плаща, но Ганнон велел нести даже павших — их было четверо. Их можно будет похоронить возле деревни.
Закончив со сборами, он повернулся к Мутту.
— Несмотря на их дружелюбие, ухо нужно держать востро, — негромко произнес он. — Следи, чтобы люди позже не перепились.
«Легко сказать», — подумал Мутт. Солдаты набросятся на вино, как измученные жаждой кони на ручей. Придется растолковать им правила со всей суровостью. Мало что так дисциплинирует солдата, как угроза доброй порки. И еще обещание, что любая добыча, которую они получат, будет конфискована в карман командира.
***
Большая часть воинов растворилась в лесу. Мутт решил, что они идут своими тропами. Это его немного приободрило: еще одно доказательство того, что дикари не замышляют зла. Вскоре ливийцы двинулись в путь вместе с Девориксом, Айосом и двумя их спутниками.
К тому времени как они почти достигли деревни, Мутт пришел к выводу: если Деворикс и планировал их вырезать, то скрывал он это мастерски. Вождь болтал всю дорогу, с нетерпением дожидаясь, пока Айос переведет его слова. Если верить Девориксу, он просто ждал прихода карфагенской армии, чтобы открыто поддержать Ганнибала.
Айос рассказал, что до сих пор они не нападали на римские отряды из Виктумулы, потому что их поселение находится слишком близко к городу.
— Когда разнеслась весть о том, что случилось при Требии, другой клан нашего племени перерезал римский патруль. Но нескольким легионерам удалось уйти и донести о случившемся, — поведал Айос. — На следующий день командир гарнизона Виктумулы выслал пятьсот солдат. Они сравняли деревню с землей. Убили всех, даже скот и собак. Ублюдки!
Тут Деворикс разразился долгой и яростной тирадой, а Айос пояснил, что среди погибших была его сестра, жена вождя того клана.
Ганнон и Мутт обменялись взглядами, не требующими слов. Пожалуй, это было лучшим доказательством того, что эти воины на их стороне.
Лес наконец отступил, сменившись пустыми, грубо вспаханными полями. При приближении отряда стаи хрипло каркающих ворон взмывали в воздух с промерзшей, изборожденной земли. Двое шмыгающих носом мальчишек, пасших овец, вытаращились на проходящих воинов; тощая собака вздыбила шерсть и залилась звонким лаем. Поселение оказалось типичной круговой крепостью за частоколом, к которой вела еще более грязная тропа, чем та, по которой они шли. Над валом поднимались струйки дыма от многочисленных костров. Голоса мужчин, женщин и детей перекрывали друг друга. Мутт слышал мычание коров и звон молота по металлу.
Мутта кольнула острая тоска по дому. Он не видел родную Ливию уже много лет, но здешние звуки повседневной жизни почти не отличались от тех, что наполняли приморскую деревушку, где он вырос. Отец умер, когда Мутт был еще ребенком, но жива ли мать? Он молил богов, чтобы это было так. Брат, которому по наследству досталась их маленькая ферма, наверняка всё так же возделывает землю. Сестры, должно быть, уже замужем, растят своих детей. Мутту стало грустно: он любил ребятишек. Доведется ли ему когда-нибудь самому обзавестись женой и нарожать своих?
— Можете ставить шатры здесь, — сказал Айос, указывая на землю по обе стороны от ворот. Он остался с ними, пока Деворикс и остальные скрылись в деревне. — Убитых похороните с той стороны частокола, там, где покоятся наши люди.
— Благодарю, — ответил Ганнон. — Мутт?
Мутт встряхнулся.
— Да, командир. Разобьем лагерь тут, как сказал Айос. А потом выкопаем могилы для павших парней за стеной. — Он кивнул Айосу в знак благодарности.
— Попрошу вас устроить отхожие места вон в тех деревьях, — Айос указал на заросли шагах в двухстах. — Подальше от жилья.
— Разумеется, — отозвался Мутт. Любой дурак знал: срать под носом у лагеря — верный способ накликать дизентерию и прочую заразу.
Айос склонил голову.
— Подготовка к празднику займет несколько часов, но в деревне есть что-то вроде таверны. Ваши люди могут выпить там, пока не придет время пира.
Мутт почувствовал облегчение, когда Ганнон тут же возразил:
— Благодарю за предложение, но еще слишком рано. Поблизости могут быть римляне.
Айос презрительно фыркнул.
— В пяти милях отсюда нет ни одного вонючего легионера. Наши разведчики докладывают нам даже тогда, когда вепрь в лесу перданет.
Мутт невольно улыбнулся, но был рад, что Ганнон остался при своем.
— Приятно знать, что у вас повсюду есть глаза и уши, — сказал Ганнон. — И всё же я буду держать солдат в узде. До встречи.
— Понимаю, — со смехом ответил Айос и подмигнул. — Я пришлю друида к вашим раненым. Если что-нибудь понадобится, ищите меня в таверне. Буду рад выпить с вами. — С этими словами он зашагал прочь.
Мутт какое-то время распоряжался установкой лагеря. К тому времени как он закончил, все галлы уже ушли.
— Что думаете, командир? Им можно верить?
— Похоже на то. А ты как считаешь?
Мутт поджал губы, вспоминая слова Деворикса и Айоса.
— Я бы сказал, что они нормальные парни, командир. Галлы народ простой: храбры до безумия, вспыльчивы, зла не прощают. Если не считать воконтов и тех кеноманов, что переметнулись к врагу, они не из тех, кто бьет в спину. Обычно что у них на уме, то и на языке.
— Да, я слышал нечто подобное, — кивнул Ганнон. — Деворикс кажется дельным мужиком, да и Айос мне по душе. — Он с любопытством взглянул на Мутта. — А кто такие воконты?
— Безродные псы, что завели нас в ловушку в Альпах, командир. В их засаде погибли сотни наших людей. — Мутт до сих пор слышал крики солдат, сорвавшихся в пропасть или раздавленных камнепадом. — Но мы им отплатили сполна, особенно ваш брат Сафон.
Тень какой-то эмоции — гнева? — промелькнула на лице Ганнона, но исчезла прежде, чем Мутт успел что-то понять.
— Тем не менее, лагерь должен быть обустроен по всем правилам. Выкопайте ров и насыпьте вал в человеческий рост, — приказал Ганнон. — Когда закончите, половине фаланги разрешается идти в деревню. Пусть отдыхают до утра. Остальные остаются в лагере, караулы утроить. Если нас решат предать, врасплох нас не застанут.
Приказ будет встречен без восторга, подумал Мутт. Когда пойдет его объявлять, надо будет взять Богу для острастки.
— Как мне отобрать тех, кто останется, командир?
— Тяните жребий, так будет честнее всего. А чтобы подсластить пилюлю, скажи парням, что я прослежу: еды им пришлют вдоволь. Вино тоже будет — но не столько, сколько в себя вольют остальные.
— Есть, командир.
Уважение Мутта к Ганнону еще немного выросло. Было мудро не лишать обделенную половину солдат удовольствия, которое достанется их более удачливым товарищам. Ему и самому хотелось бы приложиться к кубку, но Ганнон наверняка захочет, чтобы Мутт присматривал за лагерем, пока сам командир будет пить. Таковы привилегии командования, думал он.
— Ты сможешь пойти вечером, когда я вернусь, — добавил Ганнон.
Мутт опешил.
— Командир?
— Деворикс, само собой, будет ждать меня к началу. Я посижу час-другой, а потом вежливо откланяюсь. Как только я вернусь, пойдешь ты.
Мутт расплылся в непривычной для него улыбке.
— Вы уверены, командир?
— Я слов на ветер не бросаю, Мутт.
— Благодарю, командир. — Он четко отдал честь. — Пойду тогда потороплю парней. Лагерь сам себя не построит.
Уходя, Мутт чувствовал на себе взгляд Ганнона. «Мальчишка умен, — размышлял он. — Видно, хорошо усвоил уроки своего отца Малха». «Боги, дайте ему вести нас до самого конца этой войны», — взмолился Мутт. Хорошие командиры встречались реже, чем ливийские копейщики, и их стоило беречь.
Он дождался, пока вал будет насыпан, и только тогда объявил людям распорядок на ночь. Сделай он это раньше, те, кому не повезло, копали бы землю до самого заката. Но теперь, когда укрепления были готовы, а шатры поставлены, в дневных трудах наступил перерыв. Обычно в это время солдаты были предоставлены сами себе. Кратко собрав их, Мутт изложил условия. К его облегчению, ворчали меньше, чем он ожидал.
Возможно, дело было в беспощадных насмешках, которыми он осыпал Итобаала — тому как раз выпал счастливый жребий. Прекрасно понимая, что оставшиеся будут, мягко говоря, недовольны, Мутт принялся без умолку рассуждать о невероятной удаче Итобаала. Мол, тот обязан напиться до беспамятства, но при этом не забыть притащить побольше вина своим многострадальным товарищам, которым приходится выслушивать его бесконечное нытье. Это вызвало взрывы хохота и одобрительные выкрики. Раскрасневшийся от ярости Итобаал мог лишь обещать, что не забудет друзей.
— А вы пойдете, командир? — спросил Богу, который тоже вытянул счастливую соломинку.
— Возможно, позже. Но я буду трезв как стеклышко, и вы тоже ведите себя прилично. Не хватало еще, чтобы кто-то затеял драку с галлом или, чего доброго, пристал к их женщинам — во всяком случае, без их на то согласия. Если я услышу или поймаю какого-нибудь дурня за непотребством — иметь дело он будет со мной! И проклянет тот день, когда на свет родился. Я ясно выразился? — Он обвел их суровым взглядом, пока воины не закивали. — В деревню пойдете, как только сядет солнце.
Назначив часовых на ночь, Мутт отпустил людей. Он бы никогда в этом не признался, но был за них рад. С тех пор как они спустились с Альп, жизнь стала полегче, но не настолько, насколько все надеялись. Такой праздник поднимет боевой дух и даст солдатам столь необходимую передышку от холода, бесконечных маршей, битв и — тут в животе у Мутта призывно заурчало — постоянного чувства голода.
***
Несколько часов спустя...
Увидев знакомый силуэт Ганнона на фоне зарева, поднимавшегося над деревенским валом, Мутт усмехнулся. Он уже проверил часовых и раненых, убедившись, что оставшиеся в лагере не натворили бед. Теперь, несмотря на решимость сохранять трезвость, он и сам был не прочь выпить. В центре деревни шум песен, музыки и грубого веселья становился всё громче, а вино и еда, которые принесли в лагерь полдюжины галльских мальчишек, закончились мгновенно. «Спокойно, — одернул себя Мутт. — Ганнон мог и передумать. Никуда я не пойду, пока он не даст добро».
Мутт подошел к нему поздороваться, прикидывая про себя, не набрался ли тот.
— Добрый вечер, командир.
— Мутт. Что у нас, никаких признаков врага?
— Час назад обошел с патрулем окрестности в полумиле от лагеря, командир. Кроме совы — ни единой живой души. Тишина полная.
Ганнон заметно расслабился.
— Как там в деревне, командир?
Ганнон рассмеялся.
— Там хренов бедлам! Никогда не видел, чтобы люди так налегали на вино, как эти дикари. Словно воду в бочки с опилками льют! Наши, само собой, стараются не отставать, но там столько вина, что целую армию утопить можно. А еды — горы. Соревнуются, кто кого перепьет, на руках борются. Танцы, музыка. Скажу тебе, Мутт, нам чертовски повезло встретить Деворикса. Если он прикажет своим людям перерезать нам глотки среди ночи — значит, я совсем не разбираюсь в людях.
— Рад это слышать, командир. — Мутт с удовлетворением отметил, что Ганнон трезв. Несмотря на все соблазны, он не забывал о своем долге.
— Теперь твоя очередь, — объявил Ганнон.
У Мутта на душе посветлело, но он лишь спросил:
— А это удобно, командир?
— Проваливай уже, Мутт, и отдохни как следует. Только присматривай, чтобы наши не передрались или еще чего. Нам лишние неприятности не нужны.
— Буду следить за ними в оба, командир.
— Завтра выступим на час позже обычного. Ничего не случится, если парни поспят подольше.
— Так точно, командир, — с радостью ответил Мутт. — Доброй ночи.
Махнув на прощание рукой, Ганнон скрылся в темноте.
Поправив под плащом рукоять кинжала для верности — он не любил оставаться безоружным, где бы ни находился, — Мутт направился к главным воротам. С обеих сторон в железных скобах горели факелы, освещая вход. Сначала он не заметил часового, но потом разглядел фигуру воина, растянувшегося в грязи прямо у вала. Рядом на боку валялся кувшин, а сам детина храпел так, что мертвых мог поднять. «Хорошо еще, что поблизости нет проклятых римлян», — криво усмехнулся он.
За стенами шум стоял куда сильнее. Мутт слышал гул мужских голосов, запевающих клич, и мерный бой барабана.
Выйдя на забитую народом площадь, Мутт почувствовал, что тревога отступает. Огромный костер освещал всё вокруг ярко, как днем. Казалось, здесь собралась вся деревня. Мужчины и женщины кружились в танце под задорную мелодию музыкантов. В трех костровых ямах над железными решетками жарились говяжьи туши. Голодные воины, не боясь обжечься, срезали ножами куски мяса прямо с огня. Но больше всего народу толпилось у пирамиды амфор, перед которой были расставлены столы и скамьи. Здесь сидели десятки людей: пили, болтали, ржали над шутками. Тут же обосновалась и основная масса солдат Мутта. «Никаких сюрпризов», — подумал он.
Он подошел к пирующим незамеченным, что дало ему возможность присмотреться к обстановке. Как и следовало ожидать, его люди сгрудились за полудюжиной больших столов. Остальные места занимали дикари. Большинство уже изрядно набрались, но споров и ссор Мутт не заметил, что его порадовало. Кое-кто из галлов подсел к его парням; двое боролись на руках с солдатами. Похоже, еще один пытался обучить копейщика какой-то песне. А у импровизированной стойки — обычных досок, уложенных на четыре пня, — толпились воины, увлеченно беседуя с галльскими женщинами. Судя по хихиканью и стрельбе глазами, они прекрасно ладили, несмотря на языковой барьер.
Мутт решил, что одна чаша не повредит. Он втиснулся на скамью к своим солдатам и кричал до тех пор, пока кто-то не сунул ему полный кубок. Он осушил его залпом; глаза заслезились от кислого вкуса.
— Волосатая задница Мелькарта, да это же чистый уксус!
— Это и есть уксус, командир! — крикнул Богу под дружный хохот.
— Зато забирает вдвое быстрее, командир, — ухмыльнулся другой солдат. — А это главное!
В знак согласия они принялись колотить кубками и кулаками по столу.
Мутт салютовал Богу еще одним кубком.
— За это и выпьем. За ваше здоровье! И за вас, парни. Пусть война пройдет для вас удачно: чтобы яйца и член остались на месте, а из конечностей каждый потерял не больше одной.
Шутка зашла на ура. Мутт дал им посмеяться, а затем добавил:
— И еще одно — пусть Ганнибал ведет нас к победе!
Как и следовало ожидать, раздался клич. Солдаты вокруг подхватили его в один голос:
— ГАН-НИ-БАЛ! ГАН-НИ-БАЛ! ГАН-НИ-БАЛ!
Мутт улыбнулся. Ночь обещала быть доброй, он чувствовал это нутром.
Рука легла ему на плечо.
— Можно к вам?
Мутт обернулся и узнал Айоса.
— Конечно! — Он толкнул соседа справа. — Подвинься.
Айос втиснулся в узкое пространство, стараясь не расплескать вино.
— Твои солдаты, я смотрю, времени зря не теряют.
— А как иначе? — отозвался Мутт. — С таким-то гостеприимством. Костры, вино, еда. Чего еще воину желать? — О женщинах он умолчал: они всегда были источником потенциальных бед.
— Не забывай и про женщин, — сказал Айос, словно подслушав его мысли.
— Ну да. С ними веселее, — неловко ответил Мутт. — Твой вождь не будет против, если... ну, если что-то случится? — Он кивнул в сторону женщин. — Твои люди не возьмутся за оружие, если мои солдаты с ними лягут?
Айос удивленно рассмеялся.
— С чего бы это? — Увидев непонимание на лице Мутта, он добавил: — Нашим незамужним девушкам вольно ложиться с кем захотят. Никого это не волнует.
— Серьезно? — Мутт снова обернулся. Почти все женщины были вполне ничего, а две по любым меркам — настоящие красавицы. — Может, и мне подойти? Испытать удачу. — Он не совсем шутил. Сколько времени прошло с тех пор, как ему не приходилось платить женщине, чтобы она легла с ним в постель? Пять лет? Нет, пожалуй, больше. Солдатская жизнь приучила к тому, что кругом либо шлюхи, либо пленницы, взятые в бою, у которых и прав-то никаких нет.
— Иди, — подтолкнул его локтем Айос. — Как узнают, что ты помощник командира, сразу девчонки твои будут!
Айос не шутил, и Мутт почувствовал нешуточное искушение. Но всё же он плотнее уселся на скамье и отхлебнул вина.
— Не сегодня.
— Почему? Другого такого шанса может и через месяц не выпасть!
«А то и дольше», — с грустью подумал Мутт.
— Лучше присмотрю за людьми.
Айос увидел решимость в его глазах и убрал руку.
— Долг превыше всего, да?
— Всегда, — со вздохом ответил Мутт. — Еще пару чаш, и на боковую.
— Ох и тяжкое это бремя — командовать в вашей армии! — ухмыльнулся Айос. — К счастью, мне завтра утром не нужно вести воинов в бой. — Он осушил кубок одним махом.
Крик заставил их прервать разговор. Люди напротив начали оборачиваться. Мутт вытянул шею. Громадный воин навис над соседним столом, свирепо глядя на сидящих там солдат. У Мутта всё сжалось внутри; он приподнялся, надеясь, что это не то, о чем он подумал. При таком количестве выпитого с обеих сторон массовая драка могла вспыхнуть в мгновение ока. А если дело зайдет так далеко, то и до смертоубийства недалеко, и тогда...
— Есть еще кое-что, что мы, кеноманы, любим не меньше вина — борьба, — голос Айоса раздался над самым ухом Мутта. — Это Акко, один из лучших борцов в деревне. Ему не терпится сойтись в схватке с кем-нибудь из твоих людей.
Мутт испытал облегчение от того, что потасовка отменяется, но не был уверен, что затея с борьбой так уж хороша. Впрочем, его мнение уже никого не волновало. Итобаал уже вскочил под громоподобный рев товарищей.
— БОЙ! БОЙ! БОЙ! — орали копейщики.
В пальцах Айоса, отражая свет костра, блеснула серебряная монета.
— Ставлю на победу Акко, — ухмыльнулся он.
Мутт взглянул на бугрящиеся мускулы Акко и внутренне поморщился. Даже если тот был пьянее Итобаала — а судя по тому, как галла пошатывало, это было весьма вероятно, — он всё равно был в полтора раза крупнее своего противника. И всё же отказать хозяину в пари было бы верхом неучтивости.
— Моя мошна осталась в шатре... — начал он.
— Поверю тебе на слово, — перебил Айос.
— Идет. — Они обменялись рукопожатием.
Круг из орущих мужчин сформировался мгновенно, в центре оказались двое главных героев. Айос шагнул в круг и встал между ними. Он объяснил Итобаалу правила, и Мутт внимательно прислушивался. Запрещалось бить кулаками, кусаться и выдавливать глаза. Схватка не должна выходить за пределы круга. Бой заканчивается, когда один из противников признает поражение на словах или подаст знак рукой. Других условий не было. Итобаал кивнул в знак понимания. Акко нетерпеливо рыкнул.
Айос вскинул и опустил руку, после чего стремительно отскочил в сторону. Со стороны болельщиков поднялся невообразимый шум.
«Боги, только бы он не покалечил Итобаала слишком сильно», — взмолился Мутт. На проигранное серебро ему было плевать.
Пара сцепилась, словно дикие звери. Акко попытался обхватить Итобаала руками, желая раздавить его, но тот оказался слишком быстр. Копейщик нырнул под занесенные руки галла, обхватил его правой рукой за пояс и, подбив бедром, перебросил через себя. Акко тяжело рухнул на землю под издевательский хохот сторонников Итобаала. Однако попытка Итобаала тут же навалиться сверху и прижать противника к земле с треском провалилась. Акко умудрился перекатиться на спину и сомкнул руки вокруг Итобаала в мощном «медвежьем захвате».
Мутт с изумлением наблюдал, как Итобаал пытается вырваться. Хотя копейщик был куда сильнее обычного человека, его усилия казались тщетными, будто насекомое билось в паутине. Итобаал напрягался, ревел, сучил ногами, но всё впустую. В отчаянии он попытался ударить Акко головой. Предугадав маневр, галл уклонился, приняв удар на скулу, и лишь рассмеялся, еще крепче сжимая объятия.
— Акко силен как бык! — в восторге крикнул Айос.
— Это я и сам вижу, — проворчал Мутт, слыша, как кряхтит Итобаал.
Мгновение спустя под оглушительный рев дикарей Итобаал сдался. Сделал он это без всякого изящества, едва ответив на дружеское рукопожатие Акко.
— Неравный бой, — сказал Мутт, хлопая Айоса по плечу. — Твой Акко — настоящий чемпион.
— Он еще и один из лучших воинов в племени.
— Гляди-ка. Еще один мой солдат хочет попытать счастья. — На этот раз вперед вышел самый крупный боец фаланги, простоватый малый по прозвищу Бык. «У него против Акко шансов побольше», — подумал Мутт, и вино лишь укрепило его уверенность.
— О, это будет поинтереснее, — глаза Айоса блеснули. — Ставишь? Есть шанс остаться при своих.
— По рукам, — согласился Мутт. Теперь удача должна была повернуться к нему лицом.
Но не тут-то было. Вскоре Бык тоже был повержен, а за ним и один из копейщиков, который всегда хвастался, что его обучал сам греческий борец.
К этому времени Мутт проиграл Айосу уже три монеты. Акко стоял в центре круга с голым торсом, весь в поту. Он казался непобедимым, словно ожившая статуя бога. Больше никто из людей Мутта не решался выйти против него.
— Не хочешь сам с ним схлестнуться? — спросил Айос.
Мутт фыркнул:
— Ты с ума сошел? Он же раздавит меня как жука.
Айос обвел взглядом круг, но копейщики не шевелились.
— Похоже, претендентов больше нет. Думаю, кеноманы выиграли эту битву.
— Твоя правда. Тут не поспоришь, — ответил Мутт. Однако в глубине души ему было досадно. «Выстояли бы твои воины против моей фаланги? — гадал он. — Сомневаюсь». Но, к счастью, проверять это не придется. Вместо этого Деворикс и его люди примкнут к Ганнибалу, чтобы сокрушить Рим.
— Ха! — вскричал Айос. — Схватка еще не окончена!
Мутт не верил своим глазам. Итобаал, Бык и тот самый «грек» одновременно набросились на Акко. Итобаал вцепился в одну руку, Бык — в другую, а их товарищ изо всех сил пытался выбить у Акко почву из-под ног. «Дерьмо, — подумал Мутт. — Сейчас все галлы кинутся в драку». Он заорал своим, чтобы те прекратили, но в таком гвалте услышать его было невозможно. Шум толпы стал просто оглушительным.
— Прости, — сказал он Айосу. — Они за это ответят.
К его удивлению, Айос лишь расхохотался.
— Мне нравится их напор! — крикнул он.
Тем временем несколько дикарей уже вышли в круг, явно намереваясь помочь Акко. Айос среагировал мгновенно: он метнулся между ними и копошащейся кучей, состоящей из Акко и его трех противников. Он выкрикнул приказ, и все воины, кроме двоих, отступили. Айос вернулся к Мутту.
— Теперь силы равны, а?
— Пожалуй, — ответил Мутт, не в силах сдержать смешок.
Потасовка «трое на трое» продолжалась довольно долго — Мутт успел осушить еще две чаши вина. В итоге Акко снова одолел Быка, но Итобаал и «грек» взяли верх над своими противниками. Когда последний дикарь признал поражение, люди Мутта едва не сошли с ума от восторга.
Мутт опасался, что дело может принять скверный оборот, но воины вокруг восприняли всё добродушно — они смеялись и хлопали копейщиков по спинам. Он повернулся к Айосу:
— Счёт по схваткам равный. Боевая ничья!
— Твои солдаты достойны похвалы за то, что не сдались. — Айос салютовал ему кубком. — Может, теперь мы с тобой сразимся, чтобы поставить точку?
«Этот белокурый галл моложе меня лет на пять, не меньше, — подумал Мутт. — Да и пьян он, скорее всего, меньше, учитывая, как вино уже шумит у меня в жилах».
— Как-нибудь в другой раз, — сказал он. — Когда я буду не таким пьяным.
Айос усмехнулся.
— Ты рассудительный человек, Мутт. Теперь я понимаю, как ты добился своего положения. Не лезь в драку, если не уверен в победе.
— Вроде того, — согласился Мутт.
— Идем, выпьем еще по чаше, прежде чем ты уйдешь.
И он выпил.
***
На следующее утро Мутт проспал, впервые за много месяцев. «Половину ночи шатался, то по нужде, то за водой, неудивительно», — корил он себя. Богу, разбудивший его, едва сдерживал ухмылку, которую Мутт предпочел не заметить.
— Встаю я, встаю, — проворчал он. Богу кивнул и выбрался из шатра. — Вели людям сворачивать лагерь! — крикнул Мутт ему вслед.
— Уже сворачивают, командир! — донеслось в ответ.
Мутт с негромким стоном повалился обратно. «Еще пару минут передохнуть бы», — подумал он. Боги, зря он выпил ту последнюю чашу. Всегда именно она гарантирует головную боль, холодный пот и бешено колотящееся сердце. «Сам виноват, — признал он. — Надо было вовремя остановиться». Но в том-то и загвоздка: так трудно отказаться от добавки, когда по телу разливается это знакомое тепло.
С трудом поднявшись, он сорвал с себя тунику и голышом выбрался из шатра. Ледяной воздух обжег тело. Он схватил кожаное ведро, оставленное здесь как раз для этой цели. Занеся его над собой, Мутт выплеснул содержимое — речную воду — на голову. Ледяная корка, успевшая затянуться сверху, с треском разлетелась, и следом обрушился поток обжигающего холода. Боль и шок были упоительными.
— Яйца Баал Хаммона! — заорал он.
— Перебрал вчера лишнего?
Он резко обернулся и увидел Ганнона, который наблюдал за ним с ироничной миной.
— Есть немного, командир, — пробормотал он.
— Проблемы?
Мутт решил, что расскажет Ганнону о борцовском поединке, когда представится случай.
— Никак нет, командир.
— Хорошо. Часовые тоже не докладывали ничего важного. — Ганнон уже отвернулся. — Надевай снаряжение. Скоро выступаем.
Внезапно осознав, что все смотрят на него и на то, что он привык считать своим мужским достоинством, Мутт картинно потянулся, раскинув руки, будто только что выбрался из мягкой постели. «Когда всё идет наперекосяк, — вспоминал он слова отца, — веди себя так, будто всё в полном порядке». Равнодушно зевнув, он скрылся в шатре. Позади послышались смешки, но жидкие и приглушенные. С этим он мог смириться.
Как только отряд тронулся в путь, Мутт начал приходить в норму. Помогло и то, что он выдул целый мех родниковой воды. Он был рад, что оклемался, ведь это означало, что предстоящий марш не превратится в сущий ад.
Айос и Деворикс вышли из деревни, чтобы попрощаться. Оба кутались в меховые плащи. Покрасневшие глаза и всклокоченные волосы были единственным свидетельством вчерашнего разгула.
— Мой отец просит, чтобы вы передали Ганнибалу слова о нашей дружбе, — сказал Айос. — Мы планируем сойтись с вами и вашим войском у стен Виктумулы.
— Я передам ему, — пообещал Ганнон. — Благодарю за гостеприимство.
— И я благодарю, — добавил Мутт на латыни.
Он увидел изумление на лице Ганнона. Айос тоже выглядел удивленным.
— Твой помощник — человек многих талантов, — заметил Айос.
— Я как раз начинаю это понимать, — ответил Ганнон, бросив на Мутта долгий взгляд.
— Надеюсь, мы еще встретимся, — сказал Айос.
Скрепив союз крепким рукопожатием, они разошлись. Ганнон отдал приказ выступать.
Отряд двинулся по тропе, петлявшей на север через поля. Айос сказал, что она ведет прямо к Виктумуле. Десятки воинов махали им на прощание; копейщики Мутта ответили благодарным кличем, а затем принялись свистеть и выкрикивать сальности в адрес нескольких женщин, махавших им с валов. Мутт всё же пожалел, что не затащил одну из них в сено. «Надо ловить момент, пока он есть», — с досадой подумал он.
Ганнон искоса поглядел на Мутта:
— А ты у нас, оказывается, темная лошадка?
— У каждого есть свое прошлое, командир.
— Да, это правда. — Лицо Ганнона стало задумчивым.
Мутт не стал лезть в душу. Захочет Ганнон — расскажет сам. А если нет, то и ладно.
— С вашего позволения, командир, я перейду в середину колонны.
Погруженный в свои мысли, Ганнон лишь кивнул.
К середине дня похмелье Мутта окончательно прошло. Солдаты вернулись к привычным перепалкам, а раненые стойко держались на марше. Даже Итобаал не ворчал. Что лучше всего — тучи разошлись, и время от времени сквозь них проглядывало солнце. Настроение у всех было приподнятое. Вскоре Мутт убедился, что высокий боевой дух пришелся как нельзя кстати. Разведчики, которых выслали гораздо дальше, чем обычно, принесли весть: римский патруль разбивает лагерь в миле к северу.
Услышав новость, Ганнон подозвал Мутта; вместе они принялись допрашивать разведчиков.
— Сколько их, по-вашему? — спросил Ганнон.
— Трудно сказать точно, командир, — ответил первый, седоволосый ветеран, которому Мутт доверял. — Лес заканчивается в двух сотнях шагов от их оборонительного рва. Но их точно меньше, чем нас.
Второй разведчик согласно хмыкнул.
— Интересно, что они тут забыли, — проговорил Ганнон. — Может, ищут другие деревни кеноманов для расправы.
— Они не ждут наших сил, это точно, командир, — вставил Мутт. — Иначе их было бы гораздо больше.
Ганнон ответил хищным оскалом.
— И они остановились на привал? — спросил Мутт ветерана.
— Похоже на то, командир. Всё еще копают ров вокруг лагеря.
— Значит, у половины в руках лопаты, командир. Самое время ударить, если вы на это решитесь, — сказал Мутт.
— Решусь. — Глаза Ганнона лихорадочно блеснули.
Мутт ощутил знакомое чувство — смесь страха и азарта, предвещающее скорую схватку. На губах его заиграла легкая улыбка.
— Тогда нам лучше приготовиться, командир.
Час спустя Мутт огляделся и нахмурился. Лес, по которому они шли и где стояла деревня кеноманов, закончился. Грязная тропа вывела их из-под сени деревьев на довольно ровное место. Кроме нескольких кустов, между ними и римским валом, до которого было шагов двести пятьдесят, не было никакого укрытия.
— Их командир толково выбрал место для лагеря, командир, — угрюмо заметил Мутт.
Ганнон раздраженно буркнул в ответ:
— Что думаешь? Лучше не нападать?
Ганнон еще никогда не был с ним так откровенен. Мутт решил, что всё дело в том, что они были одни. Солдаты затаились глубже в лесу, ожидая приказа. Они же с Ганноном подползли к самому краю открытого пространства, чтобы оценить обстановку. Но еще это был знак того, что он заслужил доверие своего командира. И это было приятно.
Мутт снова принялся изучать римский лагерь. Кое-где поднимались струйки дыма — римляне разводили костры, чтобы приготовить ужин. За валом были видны часовые, расхаживающие взад-вперед. Человек двадцать возвращались от реки, неся, судя по всему, кожаные мехи с водой. Всё выглядело почти так же, как в их собственном лагере после дневного перехода. Но как лучше его взять? Если они бросятся в атаку отсюда, римляне сразу их заметят. Солдаты добегут до вала на пределе сил, в то время как враг будет свеж и готов к бою. «Может, стоит просто уйти», — подумал он.
— Мы потеряем слишком много людей, если ударим сейчас, — сказал Ганнон. В его голосе сквозило горькое разочарование.
Внезапно Мутта осенило.
— Подождите час, командир, пока совсем не стемнеет. Выдвинемся тогда. Часовые заметят нас, только когда мы будем слишком близко, и их крики уже ничего не изменят. Легионеры будут греться в шатрах с набитыми животами. Они поснимают доспехи. Мы их просто размажем!
Ганнон бросил на Мутта настороженный взгляд.
— Атаковать в такое время рискованно. Легко перепутать своих с чужими, отстать от товарищей.
— Люди к этому готовы, командир. Вы сами видели их дисциплину. Отдайте приказ, и они его исполнят.
Долгий миг они смотрели друг на друга, пока Ганнон наконец не кивнул:
— Хорошо. Сделаем, как ты предложил.
Зимние дни коротки, и вскоре на землю опустились сумерки. Все вещмешки и снаряжение, кроме оружия и щитов, сложили в кучи у тропы. Чтобы их было труднее заметить, каждый солдат вымазал грязью лицо, правую руку и конический шлем. Они ждали у кромки леса, разделившись на две группы: первая, побольше, под началом Ганнона, и вторая — под началом Мутта. Атака с трех или четырех сторон была бы эффективнее, но Ганнон решил, что это приведет к лишним жертвам среди своих. Мутт был согласен. Солдаты с меньшей вероятностью перережут друг друга, если все будут врываться в лагерь с одного направления. Ганнон возглавлял основной удар, а Мутт со своим отрядом должен был затаиться с противоположной стороны лагеря, за земляным валом. Их задача — перехватывать римлян, бегущих от резни.
— Готовы? — прошипел Ганнон.
— Так точно, командир, — ответил Мутт.
— Тогда выдвигайся на позицию. Дам тебе фору в три сотни ударов сердца, прежде чем тронусь сам. Да пребудут с тобой боги.
— И с вами, командир. — Мутт повернулся к своим людям. — За мной. Идти в десять рядов по четверо. Держитесь в нескольких шагах друг от друга. Тише воды, ниже травы. Иначе ваши товарищи и командир заплатят жизнями за вашу оплошность. Ясно?
— Так точно, командир, — прошептали они в ответ.
Римский лагерь теперь казался лишь темной полосой вдали, но это не мешало поту заливать спину Мутта, когда они покинули укрытие леса. Размокшая земля липла к сандалиям, мешая идти. Мутт проклинал чавкающие звуки, которые они издавали, и нехотя заложил более широкую диагональ к дальнему левому углу вражеской позиции, чем планировал изначально. «У Ганнона будут те же проблемы, — рассудил он. — Успеем».
Семьсот долгих ударов сердца спустя Мутт замер в полусотне шагов от входа, противоположного тому, с которого должен был ударить Ганнон. В густой тьме ворота казались лишь узкой вертикальной прорезью в смутном силуэте вала. Движение наверху — едва различимые верхушки шлемов — выдавало двоих часовых. Мутт был уверен: те не заметили его людей. Во-первых, стояла кромешная темень, а во-вторых, копейщики не издали ни звука, тогда как римляне болтали друг с другом на ходу. Мутт уже проинструктировал бойцов: по его сигналу они рассыпались широким полукругом, перекрывая почти всё пространство перед выходом. Теперь оставалось только ждать.
В душе заскреблась тревога. Он молился, чтобы Ганнон со своими людьми незамеченным добрался до той стороны лагеря; чтобы их внезапная атака посеяла панику; чтобы римляне, которые выскочат под их копья, были слишком напуганы, чтобы сопротивляться.
Внезапно внимание Мутта приковал резкий выкрик, тут же оборвавшийся. Следом раздался вопль, перешедший в захлебывающийся кашель.
— К бою! — прошептал он солдатам по бокам. — Передать по рядам.
Едва слова слетели с его губ, как тишину разорвали боевые кличи Ганнона и его солдат. Мутт во все глаза смотрел на вал, пытаясь представить, что там происходит. Небо озарила вспышка, пламя заплясало и начало стремительно разгораться. «Шатер вспыхнул», — подумал он с мрачным удовлетворением. Часовые на валу неподалеку от Мутта закричали от растерянности и мгновение спустя бросили свои посты, скрывшись внутри.
Вскоре послышались крики — тот самый истошный визг, по которому Мутт понял: дело пошло. Он проделал короткий ритуал, который не раз выручал его прежде: проверил, крепко ли сандалии стоят на земле, перехватил копье, сжал рукоять щита и прошептал молитву Мелькарту и Баал Хаммону, своим покровителям.
Топот множества ног притягивал взгляды, как пламя — ночных бабочек. Миг спустя из прохода вылетела одинокая фигура и на полной скорости понеслась прямо на них. Жизнь беглеца оборвалась на копье солдата, стоявшего рядом с Муттом.
Один готов, подумал Мутт. Осталось еще сотни полторы.
Следующий римлянин тоже их не заметил, как и двое за ним, и четверо легионеров следом. Все они погибли, не успев нанести ни единого удара. Шум битвы внутри лагеря к тому времени стал оглушительным, и Мутт приказал готовиться к более серьезному натиску. Атака Ганнона развивалась успешно. Скоро «работы» у них прибавится.
Группа из двадцати легионеров вырвалась из ворот с криками и призывами друг к другу. Они бежали на Мутта, не соблюдая строя и даже не подозревая, что их ждет засада. Короткий свист Мутта — и несколько копейщиков тут же пристроились к нему по бокам. Они выставили малую стену щитов за мгновение до того, как римляне их увидели. Воздух прорезали проклятия и вопли ужаса, но было поздно. Враги врезались в Мутта и его парней, как корабль в скрытые под водой рифы. Умбоны щитов с глухим стуком вминались в плоть. Удар. Выпад. Мутту в лицо брызнула кровь. Смахнув ее частым миганием, он вогнал клинок в человека, который споткнулся о тело павшего товарища. Это было похоже на избиение рыбы в пруду.
Однако, как Мутт и ожидал, напор бегущих легионеров вскоре усилился. Терять своих людей в этой суматохе смысла не было, и он выкрикнул приказ. Его солдаты расступились, позволяя крупным группам римлян скрыться в темноте. Когда показался очередной большой отряд, он пропустил его беспрепятственно. Мутт решил, что они будут действовать как волки: резать отставших. Осторожность гарантировала, что при должной удаче они обойдутся вовсе без потерь.
Появлялись новые одиночки и мелкие группы, и тут же находили свою смерть. Гул в лагере поутих, а затем вспыхнул с новой силой. Но на этот раз кричали люди Ганнона.
— ГАН-НИ-БАЛ! — услышал Мутт их зычный клич совсем рядом. Всё почти кончено, подумал он с ликованием. Они победили.
— Глядите, командир!
Высокая фигура бежала прямо к ним.
Постепенно он разглядел перья на шлеме. Офицер — командир вражеского отряда.
— Я ЗДЕСЬ, ШЛЮХИН ТЫ СЫН! — взревел Мутт.
Убить римского вожака — вот высшая слава, окончательное доказательство того, что вражеский патруль разгромлен и опозорен. Мутт твердил себе это, пока воспоминание о ночном кошмаре не обрушилось на него, точно удар молота. Впрочем, теперь оставалось только одно — драться.
Каким бы ни был исход.