— Я живой? — Я дергаю за галстук-бабочку, сжимающий мою шею, пока мерцание свечей в уединённом зале ресторана постепенно угасает.

— Для многих — глубоко в сердце, — отвечает Бруклин, сидящая рядом, и кивает, сопровождая это приторной улыбкой. Несмотря на невинный блеск в глазах моей старшей сестры, я уверен: она издевается.

Данте фыркает, проводя лакированным указательным пальцем по краю бокала с вином.

— Вымышленный образ лишён физической формы и сознания, а значит, не может считаться живым… — Мой брат, всего на год младше меня, приподнимает скулу, и на его лице появляется призрачная улыбка. — Но если углубиться в рассуждения...

— Давай не будем, — обрываю я его. Размышления Данте бесконечны.

— Мальчики, это же дружеская игра в «Кто я?», помните? — отец поднимает бокал с виски, а мать, прильнув к его плечу, теребит лацкан его смокинга.

Они — сама картина любви. Даже после стольких юбилейных ужинов выглядят как влюблённые подростки.

— Кэмерону всё равно, — Алек разминает бокал с янтарной жидкостью, затем разрывает шов своей ухмылки и опрокидывает напиток в горло. — Даже дружеские игры для него — вопрос жизни и смерти. Не так ли, братик?

— Можем сосредоточиться? — я стучу кулаком по скатерти, усеянной восемью приборами. Мои братья и сёстры стонут.

Поддразнивания, колкости и редкие соревновательные стычки — без лишней крови — это язык любви в нашей семье.

Как и игры вроде этой.

Сколько я себя помню, с тех пор, как мы были шестерыми шумными детьми, и до нынешнего момента — когда все мы взрослые (ну, почти все), — наши встречи всегда заканчивались игрой по выбору родителей. Собрать шестерых вспыльчивых, горячих отпрысков, должно быть, было геркулесовым трудом, но они никогда не теряли самообладания.

Мы все — рекордсмены в своих видах спорта, но сегодня мы снова те самые дети. Оскаленные зубы, смех, от которого дрожат хрустальные люстры над головой.

Нет ничего, что я люблю больше, чем людей за этим столом.

Ну, кроме футбола.

Футбол — любовь всей моей жизни.

— Я вымышленный персонаж? — я снова тереблю бабочку, чувствуя, как смокинг душит меня.

— Да, и у тебя осталось только три попытки, — рявкает Франческа с другого конца стола. Она закидывает каблуки на стол, поправляя длинные каштановые волосы поверх бисерных лямок платья.

— Франческа, неужели тебе обязательно… — начинает Данте.

— Ты правда хочешь начать со мной сегодня? — младшая сестра бросает на него убийственный взгляд.

— Да, потому что мы все помним, чем это закончилось в прошлый раз, Фрэнки, — вступает в перепалку Эзра. Наш младший брат прав. Если я не прекращу это, их словесная перепалка превратится в борьбу.

Сегодняшняя игра — моя наименее любимая.

«Кто я?» — название даёт слишком много простора для фантазии. Я царапаю бумажку, прилипшую ко лбу, и хочу её оторвать. Мы играем уже часами, и мне отчаянно нужна тишина.

Перебираю в памяти прошлые раунды. Индиана Джонс для Алека. Анна Каренина для Бруклин. Дейенерис Таргариен для Данте. Капитан Америка для Эзры. Мулан для Фрэнки. Значит, мне досталась шутка.

— Я хоть чем-то похож на этого персонажа?

Данте поднимает бровь.

— Всё, кроме внешности.

— Если подумать, ты был точно такого же зелёного оттенка, когда мы в последний раз катались на яхте, — Бруклин бодает меня локтем. Ужин кувырком проваливается в желудок при воспоминании о нашей прошлой морской прогулке четыре года назад, когда я провёл её, свесившись за перила, пока все наслаждались побережьем Монако.

— Нечестно! — Фрэнки снимает ноги со стола и вскакивает, тыча пальцем в Бруклин. — Она всё выдала!

Значит, я зелёный? Закатываю глаза.

— Я Халк?

— Менее разрушительный, — пожимает плечами Алек. — Более одинокий. Та же гримаса.

Чем быстрее я разгадаю, тем быстрее смогу сбежать в свой гостиничный номер.

Одинокий, гримасничающий, зелёный вымышленный персонаж.

— Я, блять, Шрек, да? — я срываю бумажку со лба, подтверждая свою догадку. Из моих родных вырывается гомерический хохот и визги. Если бы мы сидели не в укромном уголке, подальше от шумного основного зала ресторана, на нас бы уже глазели. — Не хочешь объяснить, в чём конкретно я похож на огра¹? — я сверлю взглядом Данте.

— По духу, — дразнит он. — У тебя есть слои. Большое сердце, но миру ты показываешь только жёсткую оболочку.

Игнорируя его, я растираю нахмуренный лоб.

— Мам, пап, снова поздравляю с годовщиной, но я на пределе. У меня же ранний рейс, помните?

— Ну давай, почему бы не остаться ещё на пару дней? — мама хмурится, но отрывается от отца и подходит ко мне.

Селина Хастингс владеет вниманием любого помещения. Чего ещё ждать от звезды ЖНБА², а теперь — одного из самых известных баскетбольных тренеров в мире? В своих пятидюймовых каблуках она на голову выше моего шестифутового роста, когда обнимает меня.

— Мы можем попросить Карлайла организовать для тебя перелёт на нашем самолёте.

Беспокоить менеджера нашей семьи из-за моего расписания — последнее, чего я хочу.

— Спасибо, но я хочу начать тренировки раньше остальной команды.

Новый сезон, новый контракт, новый клуб. Борьба за титул Премьер-лиги — сейчас самое важное в мире.

Никаких отвлечений.

Никаких скандалов.

Она кивает с пониманием, которому нас всех научили: спорт на первом месте. Это наша жизнь.

— Я знаю, — говорит она. — Давайте проводим нашего «многослойного» мальчика как положено.

Стулья скребут по полу, когда мои братья и сёстры бросаются к нам со всех сторон. Руки обвивают плечи, сжимают.

— Удачи в этом сезоне, сынок. Мы будем смотреть все матчи, — отец кладёт ладонь на мою голову и целует в висок. — Не торопись, — произносит он нашу семейную мантру.

— Люблю вас, ребята.

Я вырываюсь, чтобы уйти, но Бруклин следует за мной.

— Я провожу тебя.

Опять те же разговоры. Моя сестра всего на год старше, но её забота и вечные нравоучения предсказуемы, как смена сезонов.

— Пожалуйста, пощади.

Она смеётся, её каблуки цокают по лестнице рядом со мной.

— Только если перестанешь вести себя как незнакомец и начнёшь отвечать на сообщения. Ты отдалился на месяцы. Я скучаю по прежнему Кэму. Мы все скучаем.

Прежний Кэм. Я не могу снова стать тем парнем — тем, каким был до скандала три месяца назад, или, если честно, до переезда в Лондон два года назад. Раньше я искал утешения в семье, но теперь не могу позволить им увидеть, насколько я сломлен.

— Я тоже скучаю, но после всего, что случилось… — я запинаюсь. — Лучше мне пока не пользоваться телефоном.

— Понятно. Просто знай, что я здесь, и когда будешь готов наконец поговорить…

Я стискиваю зубы.

— Мне не нужно...

— Бла-бла-бла, — перебивает Бруклин и хватает меня за плечи, впиваясь острыми ногтями. — Мы все знаем, что ты крутой футболист. Тот, кто получил слишком много мячей в голову, чтобы вообще что-то чувствовать. Если не хочешь говорить со мной или с кем-то из нас — ладно. Но тебе нужно говорить с кем-то. Может, заведёшь друзей в новой команде? Или друга, который вообще не связан с футболом? Ты не можешь держать всё в себе. Особенно после трансляции...

— Хватит жалости. Унизительно знать, что вы все видели меня таким, — горло сжимается, но я выдавливаю слова.

— Никто не жалеет тебя. У всех есть свой багаж, — говорит Бруклин. — На днях спортивный раздел«Stone Times» выкинул заголовок: «Бруклин Хастингс слишком стара для зимней Олимпиады». Мне двадцать восемь, а они обращаются со мной, как с дряхлой старухой.

Моя семья всегда была общественной собственностью, которую можно разбирать и обсуждать в самой тиражной газете мира. Видимо, такова жертва известности. Но почему любовь к спорту должна сопровождаться такой критикой? И с тех пор, как я переехал в Англию, стало только хуже.

Жёлтая пресса окончательно измотала меня — их непрерывная болтовня словно комар в ухе. Я недооценил, насколько дикими окажутся футбольные фанаты и СМИ по ту сторону океана. Но это моя вина — нельзя было терять бдительность. В этом сезоне такого не повторится.

— Кому-то нужно хорошенько врезать этим ублюдкам из «Stone Times».

— Согласна, — вздыхает она. — Но ты не должен больше это пропускать через себя.

— Мой приоритет номер один — победа. В этом году у меня реальные шансы. Я не стану тратить время на чувства, разговоры или прочую эзотерическую хрень, которую ты предлагаешь, чтобы пережить то, что уже в прошлом.

Она закатывает кошачьи глаза и стонет. Большие амбиции для двукратной олимпийской чемпионки по фигурному катанию, считающей, что совершенство любой ценой — это триумф, даже если это причиняет ей боль. У всех нас есть свои секреты и границы, которые мы готовы переступить ради успеха.

— «Овертон» действительно тебя подкосил. — Упоминание моего старого футбольного клуба давит на незаживающую рану. Бруклин, должно быть, видит это по моему лицу. — Хотя бы иногда бери трубку. Мы здесь ради тебя.

— Как дважды два. — Я отмахиваюсь, и её хватка на моих плечах ослабевает.

Мы обнимаемся в последний раз, прежде чем я вылетаю из ресторана. Тёплый воздух начала июля висит над улицами Сан-Франциско густым маревом.

Мой миг покоя разрушает яркая вспышка, обжигающая сетчатку.

Блять.

Только не это. Только не сейчас.

— Я кого-то вижу! — раздаётся крик. Вспышки множатся. Прохожие замедляют шаг, наблюдая за начинающимся цирком. Телефоны взлетают вверх. Толпа папарацци растёт, как морская волна. — Это Кэмерон Хастингс.

Как они вообще нас выследили? Мы приняли все меры предосторожности. Официант, должно быть, слил информацию. В жилах закипает кровь, в ушах стучит.

Неважно. Мне нужно убираться отсюда. Быстро.

Голоса репортёров эхом разносятся за спиной, пока я двигаюсь в сторону, противоположную отелю, чтобы сбить их со следа.

— Какие ощущения от статуса свободного агента?

— Что вас ждёт в этом сезоне «Линдерст ФК»?

— Вы всё ещё поддерживаете связь с командой «Овертона»?

— Прокомментируете появление Мэла Келли на «Острове любви»? Когда вы последний раз общались?

— Хастингс, принимал хороший душ в последнее время?

Последний вопрос заставляет меня ускорить шаг.

«Быстрее, Хастингс. Ты жалок». Голос тренера Росси звучит у меня в голове, пока знакомый привкус желчи подкатывает к горлу.

Улица перед глазами расплывается, и я словно снова на поле стадиона «Овертон».

«Ты вообще здесь своё место заслужил? Так веди себя соответственно, чёрт возьми!»

Ноги несут меня вперёд.

«Жёстче! Быстрее! Неудивительно, что ты вратарь, Хастингс — бегаешь, как девчонка!»

Пульс учащается. Я мчу вперёд.

«Будь лучше, Хастингс. Будь лучше, если хочешь побеждать».

Я рождён, чтобы побеждать, поэтому заставляю себя бежать быстрее. Крики стихают с каждым ударом подошв о брусчатку. Несколько поворотов по переулкам — и я замедляю шаг у своего отеля.

Ни души. Переведя дыхание, я достаю телефон из пиджака и пишу в семейный чат.

Кэмерон:

Выходите через чёрный ход.

Едва швейцар пропускает меня внутрь, как я сталкиваюсь с толпой репортёров. Персонал «St. Claridge» пытается вытеснить их. Весь прошлый неделю я скрывался от посторонних глаз в поместье Хастингсов в Милл-Вэлли. Отель должен был стать передышкой на одну ночь перед возвращением в Лондон, где неизбежно вторжение в личную жизнь.

Просто так подняться в номер не выйдет. Я скольжу в полумрачное пиано-баре у лобби. Приглушённый свет отбрасывает тени на пожилых посетителей, которых усыпляют мягкие аккорды.

Идеально.

Пятись назад, не сводя глаз со входа, я направляюсь к укромному столику. Пристраиваюсь в угол, выглядывая из-за высокого бархатного бортика.

— Ты в бегах? — мелодичный голос заставляет меня вздрогнуть.

Я поворачиваюсь и вижу, что в кабинке сидит само воплощение техниколора.

— Э-э, прости. — Инстинктивно вскакиваю. Блять. Шум из холла нарастает, и все кабинки заняты. — Вообще-то… — Прочищаю горло. — Можно я тут посижу секунду?

— Если ответишь на мой вопрос.

Я снова ныряю на сиденье, как угорь, возвращающийся в свою пещеру.

— Вопрос?

— Ты в бегах? Или, ещё лучше, ты под прикрытием?

Мой взгляд фокусируется на человеке передо мной.

Яркие, круглые, выразительные глаза цвета морской волны, обрамлённые длинными тёмными ресницами, смотрят на меня. Высокие скулы, острый подбородок. Светлая кожа, которая словно светится даже в тусклом свете этого зала. Её губы полные, верхняя чуть тоньше нижней. Они складываются в тёплую, заразительную, слегка кривую улыбку. А ещё её волнистые длинные волосы цвета лавандового поля.

Она потрясающая.

Я сглатываю, чувствуя, как пересохло горло. Она приподнимает одну из своих выразительных бровей.

— Что-то вроде того, — выдавливаю я.

— Так и думала. Смокинг, пот на лбу — явно от чего-то интересного бежишь. — Её взгляд не отрывается от меня, пока она лихорадочно щёлкает деревянными спицами. На столе рядом лежит жёлтый клубок пряжи.

Я провожу пальцами по волосам, откидывая их назад. Тело сковывает настороженность.

Мне не стоит ни с кем контактировать.

План — подняться наверх и поспать пару часов. Но в груди разгорается любопытство.

Кто она? Объёмный свитер сползает с её плеча, обнажая чёткие ключицы над радугой, обнимающей её торс.

— Бегу — да. От чего-то интересного — нет, — уточняю я.

— Хм. — Она изучает меня взглядом. Уже раскусила, кто я? — Тогда нам понадобятся кодовые имена.

Нам. Вместо ожидаемой реакции «бей или беги» меня охватывает странное спокойствие.

— Ты правда не знаешь, кто я? — Звучит высокомерно, но расслабляться нельзя. Хотя очень хочется.

— А как же иначе, если ты не назовёшь своё кодовое имя?

Похоже, она действительно меня не знает. Или она гениальная актриса. Не впервой мне на это вестись.

Я киваю в её сторону.

— Ты первая.

— Утка.

— Что?

Её спицы постукивают, как лёгкий дождь в окно по ночам, когда меня будят кошмары. Это тревожно успокаивает.

— Теперь твоя очередь.

Окидываю зал взглядом. Может, рвануть отсюда? В углу зрения мелькают вспышки, и я снова смотрю на неё.

— Гусь?

— Это вопрос или утверждение? — Незнакомка перестаёт вязать, берёт стакан рядом и прихлёбывает через соломинку, не отводя от меня глаз.

Из груди вырывается смешок. Тепло в животе кажется чужим. Вопреки всякой логике, мне хочется продолжить эту игру. Выпрямляюсь и протягиваю руку:

— Гусь. Гусь Фезерингтон.

— Мне нравится. — Её маленькая ладонь сжимает мою крепко, но мягко. Мы пожимаем руки дольше, чем положено незнакомцам под вымышленными именами, и она первая отпускает.

— Часто так делаешь? — спрашиваю я.

— Привлекаю красивых мужчин в бегах?

Комплимент вырывает у меня улыбку.

— Красивых?

— Только не говори, что ты из тех парней, которые живут в параллельной вселенной без зеркал и делают вид, что не в курсе, как выглядит их лицо. — Снова поднятая бровь. Снова тепло в животе.

— Ну… спасибо? Наверное. — От чужого комплимента я отвык. — Я хотел спросить, часто ли ты занимаешься… тем, чем занимаешься, в заведении, куда, кажется, ходили мои бабушка с дедушкой?

На её щеках появляются ямочки.

— У твоих бабушки с дедушкой отменный вкус. Мои только научили меня эпическому массажу стоп.

— Массажу стоп? — Я сужаю глаза.

— Каждый раз, когда я приходила к бабуле, она доставала розовый лосьон, садилась у телевизора и пускала эти руки в дело. — Потрясает передо мной пальцами. — Слишком много информации?

— Мои водили меня в такие места на День святого Валентина. — Ухмыляюсь воспоминанию.

— Это мило. — Она скрещивает руки на груди.

— Дед говорил: «Обращайся с женщиной правильно». Учил, как вести себя на свиданиях: открывать дверцу машины, пользоваться правильными столовыми приборами, всегда заказывать десерт, даже если не хочется.

— Похоже, он был умным человеком. — Она смеётся. — Но скажи, у нас что, свидание?

— На первое свидание я бы сюда не привёл. — Хотя я давно никуда не приводил. Давно не было никаких «первых».

— Тебе часто говорят, что ты слегка осуждаешь? — Она игриво пинает меня по голени. По телу разливается покалывание.

После побега от папарацци защита ослабла.

— Ты права. Прости. Я ожидал провести вечер в одиночестве, а не завести дружбу с прекрасной спутницей.

— Теперь тебе не придётся быть одному. — Её щёки розовеют, и я позволяю себе остаться без защиты. Может, ночь не должна закончиться так скоро. Особенно когда я говорю с кем-то, кто не знает, кто я.

Для неё я не жертва жёлтой прессы.

В её прекрасных глазах я — мужчина в смокинге по имени Гусь. Как бы смешно это ни звучало.

— Ты не такая, как я ожидал, — признаюсь я.

— Ты часто строишь предположения о невидимых девушках, которых беспокоишь в барах? — Она снова пьёт. Не могу оторвать взгляд от её пухлых губ, сжимающихся вокруг соломинки.

— Тебя сложно не заметить. — Наклоняюсь ближе. — Эти сиреневые волосы, яркий свитер, эти губы… Если бы я собирался прервать чей-то вечер, ты была бы моим первым и единственным выбором.

Её зрачки расширяются, она прикусывает губу, откладывает вязание, кладёт локти на стол, подпирает подбородок ладонями и приближается.

— Ты флиртуешь со мной, мистер Фезерингтон?

Флиртую. Почему-то безрассудно.

Конечно, я не могу ей полностью доверять, но, может, хотя бы на одну ночь попробую отпустить контроль. Одну ночь перед тем, как снова сосредоточиться на игре. К тому же, с папарацци снаружи мне всё равно не уйти.

— Ты правда не знаешь, кто я?

Её смех мелодичен, как голос.

— Теперь ты меня пугаешь.

— Не надо. Но ты так и не ответила на мой вопрос. — Приближаю ладонь к её руке, останавливаясь, когда палец почти касается свитера. — Часто так делаешь?

— Я прихожу сюда, потому что музыка помогает расслабиться, а моя сестра работает неподалёку. — Она замолкает, глаза расширяются. — Ой. Я не мастер в «никакой личной информации». Забудь про «сестру» и представь, что я сказала… — Задумывается, затем улыбается. — Мой куратор. Ну, типа агент.

— Мои кураторы тоже где-то рядом, — подыгрываю я.

— Видимо, судьба свела нас сегодня. — Судьба, да. — Останешься ненадолго?

— Уверена?

— Ага. Раз уж мы в месте, которое успокаивает меня, расскажи, что успокаивает тебя.

Хочу сказать, что ещё несколько месяцев назад, в прошлом сезоне, такая встреча была бы моим способом справиться с поражением. Когда травля «Овертона» не прекращалась, а тренер Росси разрывал в клочья все мои слабости, погружение в кого-то вроде неё было бы идеальным лекарством.

Отвлечением.

В этом году это невозможно. Но сейчас…

От её кожи веет ванилью. Сладкой, густой. Я сглатываю, провожу шершавыми, покрытыми шрамами пальцами по её пёстрому свитеру, затем поднимаю клубок с стола.

— Можно сказать, я люблю играть с шариками, — шучу я, подбрасывая пряжу.

Страстный взгляд в ее глазах меркнет, и она разражается смехом.

— Ну а что насчёт палочек? — Она медленно проводит пальцами по вязальной спице. Этот абсурдный жест заставляет мой член дёрнуться.

Чёрт возьми. Кто эта улыбчивая загадка? Неужели она всегда такая искромётная, даже когда не в себе? И как это вообще выглядит?

— С одной я хорошо знаком.

— А кто-то ещё знаком с твоей «палочкой»?

— Нет. Ни одной ниточки не привязано.

— Ты не можешь просто так шутить про вязание, — она вздыхает преувеличенно.

— Почему нет? Тебя это заводит в этом свитере? — Я подмигиваю.

Её язык скользит по линии полной нижней губы.

— Да.

— Правда так возбуждает?

— Это хорошее начало, — дразнит она.

— Хорошее начало? Меня ещё никто так жёстко не отвергал.

— Какое эго! Всё, что ты принёс на этот стол — это крутое прозвище и любовь к играм с шариками. Ну и этот подмиг, чертовски сексуальный. Прости, — она делает вид, что пытается сдержаться, но продолжает. — Бессмысленно притворяться, что твой томный взгляд не заставляет всё озеро крякать.

Тёплый смех вырывается из моей груди.

— Ты очень прямолинейна.

Её глаза расширяются, грудь опадает.

— Слишком? Тебе некомфортно?

— Нет, совсем нет. Мне нравится.

Она не похожа на загадку, которую нужно разгадать. Никакой сложной игры. С ней легко, будто я всегда знаю, где нахожусь с этой девушкой по имени Утка.

— Ты мне нравишься.

— Если честно, я обычно не такая. Просто пробую что-то новое.

— Что именно? — Мне не терпится приблизиться.

— Год «Да». Суть в том, чтобы говорить то, что чувствую, и открываться приключениям. Вроде этого.

— Сомневаюсь, что тебе понравятся мои приключения.

Она изучает моё лицо, замечая перемену в настроении, но не лезет в душу.

— Закажи напиток и расскажи. Или придумай ещё шуток про вязание, но, Гусь, я их все знаю.

Общение без обязательств с красивой незнакомкой, которая не знает, кто я.

Необычно. Заманчиво. И впервые за месяцы в голове тишина.

— Что пьёшь?

— Попробуй, — она пододвигает стакан. — Ванильный коктейль.

Я делаю паузу.

— Вообще-то я не употребляю сахар.

Ее выразительные брови взлетают вверх.

— Не употребляешь сахар? Кто тебя обидел?

— Я строго слежу за питанием.

— Ну да. Только стебли, семена и листья травы для тебя.

Я снова смеюсь. Она снова сияет улыбкой. Я отказываюсь от напитка, но принимаю ее предложение остаться.

Время теряет смысл, пока мы продолжаем словесную игру. Мы обмениваемся забавными историями о наших дедушках и бабушках. Обсуждаем музыку — она слушает всё подряд, я предпочитаю треки с высоким BPM³. Наши любимые места в Сан-Франциско — для нее это весенний день в Консерватории цветов, для меня — туманное утро у маяка Пойнт-Бонита.

Когда наш смех становится слишком громким, я пересаживаюсь на ее сторону. Мы находим поводы для прикосновений — она озорно взъерошивает мои волосы, когда я признаюсь, что специально укладываю их так. Я трогаю воротник ее свитера, делая вид, что разбираюсь в ее рассказе о каждом шве. Она проводит подушечкой большого пальца по моей золотой серьге. Я накрываю ее ладони своими, когда она пытается научить меня пользоваться спицами.

Мы — полные противоположности.

Наши миры никогда не должны были столкнуться, но искра между нами достойна чемпионского трофея.

Официант прерывает нашу сговорчивую эйфорию.

— Эй, ребята, мы закрываемся.

Впервые за несколько часов я оглядываюсь. Мы остались одни в баре. Музыканты ушли, лобби пусто. Наш вечер не может закончиться. Оставаться пьяным от нее — вот как я хочу провести последние часы в Сан-Франциско.

Последний момент отвлечения.

— Может, провожу тебя домой? — предлагает она, собирая вещи в сумку, пока я выхожу из кабинки и разглаживаю складки на смокинге.

— Кажется, это моя реплика.

Она игриво закатывает глаза.

— Не будь таким старомодным.

— Конечно, я бы хотел этого. — Она лезет в сумку, и я замечаю желтый чехол телефона. Мое тело напрягается. — Эм… Что ты делаешь?

— Пишу своему куратору, — отвечает она, как будто это очевидно. — Не хочу, чтобы они подумали, что я пропала.

— Ага.

Я смеюсь. Успокойся, Кэмерон.

Я веду себя как перепуганная собака из-за телефона.

Когда она заканчивает писать, я помогаю ей выйти. Теперь, когда она стоит передо мной, разница в росте очевидна. Она примерно одного роста с моей младшей сестрой. 170–175 см? На целую голову ниже. Я скольжу взглядом по ее фигуре — свитер скрывает все очертания. Но ее ноги… Я задерживаюсь на них слишком долго.

Удлиненные бедра, которые выглядят такими мягкими. На одной лодыжке — украшение, и оно пробуждает во мне что-то животное: желание провести зубами по этой цветной цепочке.

— Ты — сплошной свитер и ноги.

— А ты пялишься.

— Как можно не пялиться?

В лобби я вплетаю ее пальцы в свои и притягиваю к себе.

— Вообще-то, я живу прямо здесь, наверху.

— В отеле?

Я киваю.

— Уезжаю утром.

— О.

На ее лице мелькает тень сомнения, но затем она делает шаг вперед и следует за мной к лифтам.

Я нажимаю кнопку вызова, надеясь, что лифт будет идти медленно, чтобы я мог украсть еще несколько мгновений с ней. Но кабинка рядом с нами открывается сразу. Конечно же. Слишком рано прощаться. Все еще держа ее за руку, я захожу внутрь, нажимаю несколько случайных кнопок и выхожу. Лифт закрывается и уезжает.

— Придется ждать следующий.

Она хихикает, не отрывая от меня глаз. Никто из нас не решается разрушить этот момент. Мы балансируем на краю обрыва. Мой большой палец скользит по внутренней стороне ее ладони.

Я должен отпустить ее, но тут, без предупреждения, она выпаливает:

— Я собираюсь поцеловать тебя.

— Никто раньше не объявлял это так.

— Слишком?

— Ни капли.

Ее ресницы трепещут, когда она встает на цыпочки. Я наклоняюсь, обхватывая ее за спину. Я запоминаю ее горячее дыхание на своей коже. А потом ее губы касаются моих. Сладость взрывается на моем языке, разрушая самоконтроль.

Я жажду ее — глубоко, интенсивно. Хотя бы на эту ночь. Ее тело прижимается ко мне, и я стону. Это эгоистично, рискованно и, возможно, даже неправильно, но нет времени обдумывать последствия. Я должен узнать, стоны ли у нее такие же яркие и вызывающие привыкание, как и она сама сегодня.

Как и с рукопожатием, она первая отстраняется. Ее зрачки мутные и расширенные, будто она так же пьяна мной, как и я ею.

— Может, вместо того, чтобы заканчивать вечер, мы поднимемся наверх? — говорит она, играя на губах озорной усмешкой. — И я покажу тебе швы на своем свитере.

Я приподнимаю бровь, одновременно заинтригованный и развлеченный.

— Швы на свитере?

— Абсолютно. — Она прижимается ближе. — Видишь ли, мне придется снять его, чтобы как следует продемонстрировать качество работы, — ее голос низкий, дразнящий.

— Твоя логика безупречна.

Мои пальцы находят край ее рукава, ткань мягкая под прикосновением.

— Я очень… тщательная.

Горло сжимается. Одна ночь. Ни больше, ни меньше.

— Тогда давай не будем терять времени.

Святые чёртовы бананы! Что я наделала?

Некоторые люди появляются в этом мире с уверенностью богов. Моя старшая сестра Джунипер — одна из них. Ослепительная, блистательная и с такой уверенностью в себе, что её хватит, чтобы запустить ракету в космос.

Остальные же — вроде меня, особый подвид «притворяйся, пока не получится», где каждое решение тщательно обдумывается, пережёвывается, а потом прокручивается в голове в виде неловкого мотиватора на повторе.

Сегодня вечером было забавно притворяться первой, но теперь я стою в ванной отельного номера с мужчиной, чьё имя даже не знаю.

Неужели я действительно собираюсь переспать с ним одной ночью?

Прошло всего два дня с тех пор, как на своё двадцать шестое день рождения я дала себе обещание прожить «Год Да» — целый год, посвящённый выходу из зоны комфорта. Я мечтала о приключениях, и вот оно подаётся мне на блюде в виде огромного мускулистого мужчины с пирсингом в ухе.

С днём рождения, Дафна!

Я щипаю себя за руку. Ой.

Ладно, не сон.

За моей спиной на двери висит спортивная одежда. Я беру салфетку с раковины, стираю размазавшуюся тушь под глазами и провожу пальцами по своим лиловым волосам, спадающим до бёдер. Освещение в ванной резкое, и я кажусь себе бледной, как привидение. Может, зря вчера покрасилась.

Да ну нахрен! Хватит негатива. Я хочу этого. Я хочу его, и я справлюсь.

— Ты горячая, обаятельная и восхитительная женщина, — шепчу я в зеркало и поднимаю руки. Расправься, чтобы почувствовать уверенность! Голос моего терапевта звучит у меня в голове, пока я встаю на цыпочки. — Ты выйдешь отсюда и получишь лучший секс в своей жизни!

Ну или, по крайней мере, неплохой.

Я снимаю туфли-лодочки и мини-юбку. Гусь был прав: я и правда похожа на свитер с ногами. Но ему, кажется, это не помешало. Он всю ночь пялился на мои губы, придумывая любой повод прикоснуться ко мне. Я сдвигаю воротник свитера, оголяя плечо, надеясь придать образу больше «будуарной съёмки», а не «повседневного платья».

Когда я возвращаюсь в комнату, он стоит у окна и смотрит на мост Золотые Ворота — с сорокового этажа этого номера Сан-Франциско раскинулся внизу потрясающим видом. Я даже не заметила, как высоко мы поднялись, потому что весь путь в лифте мы провели, слившись в поцелуе. Его смокинг брошен на стул в углу. Никаких личных вещей, кроме спортивной одежды в ванной и маленькой ручной клади у шкафа.

— Привет, — говорю я, и он поворачивается.

Даже в полумраке его резкие черты вышибают у меня дыхание. Чётко очерченная квадратная челюсть, скрытая под небрежной щетиной, которая ещё не полностью заполнила лицо. Лёгкий загар на оливковой коже — похоже, он много времени проводит на улице. Густые, слегка изогнутые брови нависают над глубоко посаженными глазами насыщенного золотисто-коричневого оттенка.

— Блять, — растягивает он слово, срывая бабочку и швыряя её на кровать.

— Ты хотел сказать «Утя»? — хихикаю я, пытаясь улыбкой скрыть румянец, горящий на щеках.

— Ты только посмотри на себя, — низкий свет ночника окутывает его лицо тенями, пока он подходит ко мне. Он упирается одной рукой в стену за моей спиной, и мышцы играют под белой тканью рубашки. Такими руками он, наверное, мог бы раздавить мне череп, а я бы ещё сказала «спасибо».

Нервно тереблю край свитера.

— Честно говоря, я раньше не делала ничего подобного.

— Ты… это твой первый…

— О нет, — спешу уточнить. — У меня уже был секс. Много раз. Очень много секса! — мой голос взлетает, как на американских горках. — Ладно, может, «много» — это преувеличение, но я знаю, что делаю. Просто…

Он касается моей щеки и большим пальцем приподнимает мой подбородок. Мне приходится запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом. Он высокий и властный.

Его сильный нос слегка кривоват — раньше я не замечала, — будто был сломан. Интересно, как это случилось. Всё в его брутальной внешности одновременно пугает и очаровывает.

— Ты нервничаешь? Мы не обязаны делать что-то, что тебе некомфортно.

— Я нервничаю, — признаюсь я. — Но я очень этого хочу. Я пытаюсь сказать, что не хочу быть, ну...разочарованной? То есть, было бы здорово, если бы мы оба остались довольны.

Жар между моих ног нарастает, и я почти уверена, что финал уже близко, но флуоксетин⁴ и мои саморазрушительные мысли не раз превращали интимные моменты в испытание.

Мой парень из колледжа, первый и единственный, всегда злился из-за того, как долго мне нужно. В итоге я начала притворяться, лишь бы не ранить его эго.

Но не сегодня.

Если я уже стучусь в райские врата, то хочу, чтобы бог передо мной довёл меня до конца и переступил этот порог.

Он коварно ухмыляется и наклоняется ближе, его дыхание касается моих губ.

— Не волнуйся, все твои перышки будут как следует взъерошены.

— Спасибо, — шепчу я, кладя ладонь на его грудь. Под рубашкой — сплошные мышцы. — Ты очень... — я сглатываю. — Крепкий.

Он приподнимает бровь.

— А ты пахнешь восхитительно.

Мы снова целуемся, и мои колени снова превращаются в желе, когда он размыкает мои губы языком и стонет. Он буквально стонет мне в рот.

Мои пальцы впиваются в его зализанные каштановые волосы. Я тяну его за шею, углубляя поцелуй. Жёсткая щетина на его челюсти царапает мою кожу, пока он спускается ниже по шее. Его губы смыкаются на ключице, он присасывается, а затем отпускает с громким чмоком.

Ладно, если до этого я была возбуждена, то теперь достигла совершенно нового уровня эйфории.

— Мне это очень нравится, — стону я, пока он отодвигает мой свитер и целует грудь. — И это...о, и это, очень-очень.

Он поднимает на меня взгляд, всё ещё пригнувшись.

— Продолжай говорить, о чём думаешь, — говорит он. — Это меня заводит.

Да, я официально выхожу из зоны комфорта. К чёрту всё.

Он подхватывает меня, будто я ничего не вешу, и укладывает на кровать. Я падаю на спину, опираясь на предплечья. Он нависает надо мной, как хищник, играющий с добычей.

Я выгибаю спину, подставляя ему грудь.

— Целуй меня ещё, но здесь. — Я указываю носом на грудь. Он помогает мне снять свитер, аккуратно складывая его на тумбочке. Этот жест кажется мелким и незначительным, но от него у меня тает позвоночник.

— Швы твоего свитера определённо стоили того, — усмехается он. Теперь я остаюсь в нижнем белье, а он всё ещё полностью одет.

— Это матрасный шов.⁵

— Матрасный, да? Кто бы мог подумать, что вязание может быть таким эротичным. — В его глазах пляшут огоньки, когда он приникает ртом к кружевному бюстгальтеру, прикрывающему сосок. Моя кожа покрывается мурашками.

— Боже, у тебя это исключительно хорошо получается.

Он усмехается и продолжает ласкать, сжимать и массировать каждый дюйм моего тела, пока мои нервы не растворяются. Зубы на моей челюсти. Язык, скользящий по пульсу. Ничто из того, что я чувствовала раньше, не сравнится с этим.

Насытившись, он перемещается к изножью кровати с грацией пантеры. Он зависает надо мной. Его золотисто-карие глаза пожирают меня.

— Чёрт, просто посмотри на себя, — стонет он с отчаянием.

Я повинуюсь, скользя взглядом по своим длинным ногам (которые всегда казались мне слишком пухлыми и с ямочками), мягкому животу и груди третьего размера, которая гораздо полнее внизу, чем вверху — если только не запихать её в пуш-ап. Но каждая часть меня сияет по-новому под его взглядом.

Он кусает костяшку пальца.

— Ты будешь продолжать смотреть? — пытаюсь я говорить соблазнительно.

— Всю ночь. — Он снова подмигивает и указывает на мои колени. — Раздвинь.

Я разражаюсь смехом, и он тоже, но это длится недолго — его руки обхватывают мои лодыжки, стаскивая меня на край матраса.

— Ладно, Гусь. Перья действительно начинают взъерошиваться.

— Да? — Он опускается на колени.

— Конечно. — Я придвигаюсь ближе и упираюсь пятками в матрас. Он начинает расстегивать рубашку, но я накрываю его руку своей. — Можешь оставить её на себе? — Он целует мою ладонь. Этот нежный жест заставляет меня растаять. — И закатать рукава?

Ещё один низкий смешок.

— Что пожелает леди, то и получит.

Ладно, мой «Год Да» официально завершён. Лучше уже не будет.

Он выполняет мою просьбу, протягивая руку. Медленно расстёгивает манжеты, не сводя с меня глаз, и ловко закатывает рукава. От каждого его точного движения у меня пересыхает во рту. Его рельефные предплечья — крепкие, жилистые, закалённые, должно быть, годами тяжёлой работы. Кожа натянута, покрыта следами — царапинами и синяками, за которыми наверняка стоят свои истории.

— Закрой ротик, милая. А то слюнки текут, — поддразнивает он. Его руки скользят под моими коленями, и он перекидывает мои ноги себе на плечи. Я вскрикиваю от неожиданности и падаю на спину. — Хотя нет, не закрывай. Мне нравится слушать, как ты говоришь.

— Ты такой властный. Мне это нравится.

Его щетина щекочет внутреннюю сторону моих бёдер. Одна его рука скользит под мою попу, другая играет с резинкой трусиков.

— Симпатичные, — бормочет он, целуя мою кожу. — Можно я порву их и попробую тебя на вкус?

Ох, чёрт, это было так горячо.

— Порвёшь?

— Вопрос на «да» или «нет».

— Да, пожалуйста, — я подписываю себе приговор. Его палец закручивается в кружево. Резкая боль, и звук рвущейся ткани разносится по комнате. — Ты серьёзно только что… Ты порвал мои трусики?! Я была уверена, что так делают только в кино.

Его ухмылка дерзкая и неотразимая.

— Ты хотела незабываемых ощущений.

— Боже мой, — изумлённо говорю я. Потрясающе красивый мужчина с пирсингом в ухе собирается меня трахнуть. Я глубоко вдыхаю и киваю ему, показывая, чтобы он продолжал.

Он не колеблется; его язык касается жара, скапливающегося в моём центре. Словно молния ударяет меня в грудь, выбивая дыхание.

— Чёрт, — рычит он, прижимаясь ко мне. — Ты могла бы утопить мужчину между этими бёдрами.

В промежутке между моим шоком и нарастающим крещендо стонов он запускает мою руку в свои волосы. Я сжимаю пряди, притягивая его ближе. Мои бёдра вторят его ритму. Пока комната не начинает дрожать, или пока не начинаю дрожать я. Края моего зрения окрашиваются в оранжевый и красный, и вместо того, чтобы сопротивляться им, я следую за ними сквозь радугу кружащегося удовольствия. Мой разум взрывается фейерверками, когда оргазм — настоящий, оргазм подаренный мужчиной — пронзает меня от основания позвоночника и развращает. Я жива, очень даже жива.

Он подползает ко мне и тяжело падает рядом. Прижимается носом к моему и оставляет там лёгкий поцелуй.

— Как это было?

— Потрясающе. — Я то ли смеюсь, то ли вздыхаю. Просовываю руку между нашими телами и начинаю расстегивать пуговицы на его рубашке, обнажая внушительный живот. Когда последняя пуговица расстегивается, он помогает мне стянуть с него рубашку, прежде чем я расстегиваю пряжку ремня, и он встает, снимая брюки.

Адонис стоит передо мной. Рельефный пресс. Бедра размером с обе мои ноги, вместе взятые. Мой взгляд скользит вниз по его телу, останавливаясь на боксерах. При виде его длины у меня отвисает челюсть.

— Ты готова?

— О нет, мне, наверное, придется уйти до конца вечера, — выпаливаю я. — Твой член пронзит меня насквозь.

Он потирает затылок, глядя на третью ногу, занимающую пространство между нами, и с мальчишеской ухмылкой говорит:

— Думаю, мы сможем сделать так, чтобы он поместился.

— Слово, которое ты пытался использовать, было «надеюсь», мистер. Надеюсь, мы сможем сделать так, чтобы он поместился.

— Я возьму презерватив, и мы сможем воплотить в жизнь все эти надежды.

Он возвращается без боксеров, и я быстро моргаю, разглядывая его. Он огромный. Я имею в виду, это самый большой член, который я когда-либо видела.

— Пенис вырос!

— Лесть приятна, но, может, ты придумаешь моему члену прозвище или что-то в этом роде, вместо того чтобы называть его медицинским термином?

От этого термина у меня под кожей разливается жар.

— Это портит настроение?

— Удивительно, но нет. — Он подносит фольгу к зубам и разрывает упаковку презерватива. — Ничто не может заставить меня хотеть тебя меньше, чем сейчас.

— Подожди, — говорю я, протягивая руку, чтобы убрать его руку. — Мне повезло. Я хочу попробовать взять твой член в рот. — Эти слова звучат странно, вылетая между моих губ, но я радуюсь тому, что его член, кажется, становится больше. — Ну, знаешь, если ты не против.

— Повторишь ещё раз?

— Твой член.

Уголок его губ приподнимается, и он подходит ближе.

— Такое грязное слово из таких красивых уст.

— Член. — Я повторяю это снова, как будто изучаю новый язык.

— Такая чертовски сексуальная.

Я приму это как приглашение. Опускаюсь коленями на матрас и кладу одну руку на его мускулистое бедро, а другой осторожно придерживаю его. Несмотря на то, что этот бог секса явно уже бывал в такой позиции, я иду ва-банк, больше не притворяясь, потому что ему явно нравится всё, что я делаю.

Беру его в рот и облизываю от основания до кончика, наслаждаясь теплом, ощущая языком путь его вен, прежде чем открыть рот как можно шире и опуститься на него.

Слезы щиплют мне глаза, но он не двигается, не хватает меня и не толкается глубже. Убирает волосы с моего лица и собственнически кладёт руку на затылок, пока я привыкаю к нему.

— Чёрт, милая, — шепчет он. Эта похвала разжигает во мне желание продолжать. — Ты тоже можешь сделать так, чтобы было больно.

Я соглашаюсь, царапая его зубами. Рука сжимает его член, двигаясь в ритме, которому я вторю.

— Вот так. Так хорошо. У тебя всё получается.

Мы вместе подстраиваемся под ритм, его член упирается в заднюю стенку моего горла, пока время не проносится мимо нас. Я чувствую себя сильной, красивой и сексуальной, имея возможность немного контролировать его. Заботясь о нём так же, как он заботился обо мне. Его глаза закатываются, когда он с трудом выдыхает слова поддержки.

Я испытываю удовольствие, наблюдая, как он наконец отпускает меня, отстраняется и опускается передо мной на колени, чтобы поцеловать меня в губы.

— Я больше не могу тебя ждать.

— Я тоже, — выдыхаю я, когда он встаёт и поднимает меня вместе с собой. Слабое сияние звёзд мерцает в окне, отбрасывая тусклый свет на кровать.

Одной рукой он раскатывает презерватив, а другой снимает с меня бюстгальтер и садится на край кровати.

— Сядь, — говорит он.

— На тебя?

— Сейчас. — Его тёмный взгляд умоляет из-под густых ресниц. Я хватаюсь за его плечи и опускаюсь на кровать, свесив ноги с матраса. Он поддерживает меня за талию, пока я опускаюсь на него с мучительной медлительностью. Удовольствие пронзает меня, когда мы оба приспосабливаемся друг к другу. Мои лёгкие перестают работать, я ощущаю каждый его сантиметр.

— Чёрт, — стонет он мне в шею, а затем прижимается лбом к моему. — Дыши, милая.

— Я пытаюсь.

— Будь со мной. — Он берёт меня за руку и глубоко вздыхает. Я повторяю его движения, подстраиваясь под его ритм. Ощущать его внутри себя — блаженство. Мои бёдра медленно двигаются в такт его движениям. Мои губы у его лба, его голова между моих грудей, наши руки обнимают друг друга. Это так интимно. Мы находим идеальный ритм. Я испытывала такое глубокое погружение в работу только тогда, когда часами слушала аудиокнигу, которая разрывала мне сердце, или когда мои руки были погружены в какой-нибудь неразрушимый проект. Это поглощает и ошеломляет, но то, что происходит с моим телом, совершенно ново. Мои чувства обостряются, когда нарастает очередная волна желания. Мы либо трахаемся, либо занимаемся любовью, я понятия не имею. Я знаю только, что это идеально.

— Вот так, да? Просто так, — шепчет он мне в губы и притягивает меня ближе. Его хватка прижимает наши тела друг к другу.

Перед моими веками вспыхивают искры.

— Ты заставляешь меня видеть звезды, — выдыхаю я.

— Ты этого хочешь?

— Да, да, — стону я. — Да.

— Тогда держись.

Золото его глаз полностью поглощается чернильной тьмой.

Инстинктивно я цепляюсь за него. Гравитация, кажется, ослабевает, и я парю.

— О боже, — выдыхаю я, когда он переносит нас в другой конец комнаты, все еще внутри меня. — Что ты делаешь?

— Доставлю тебя к звездам, — говорит он, как будто это само собой разумеющееся.

Я прижимаюсь спиной к холодному окну, а его руки обхватывают мою задницу и бедра. Смотрю на него, сбитая с толку и еще более возбужденная. Он вонзается в меня. На этот раз не проявляет доброты. И сейчас я уверена, что мы трахаемся. И уверена, что мне это нравится.

— Боже, у тебя так хорошо получается, — после моих слов он покрывает поцелуями мою шею, впивается зубами в челюсть и ловит каждый мой хриплый вдох.

— Вместе, хорошо? — требует он. Как будто знает, что я на грани и вот-вот потеряю остатки здравого смысла. — Покажи мне, как хорошо я заставляю чувствовать эту киску.

— Да. — Я киваю. — Вместе.

И, словно по его приказу, несколько глубоких толчков в мою плоть, и мы кончаем одновременно. Его колени почти подгибаются, когда он стонет вместе со мной, но не отпускает меня, пока стук в моих ушах и бешеное сердцебиение не стихают. Как будто он знает, когда я готова, потому что он здесь, со мной, в другом мире.

Он относит меня на кровать, осторожно укладывает, прежде чем его тяжёлое тело вдавливается в матрас рядом со мной.

— Спасибо тебе за это, — шепчет он мне на ухо, прежде чем прижаться губами к уголку моего рта. — Я знаю, что в это трудно поверить, но я давно так не расслаблялся и не веселился. Из-за моей работы у меня не так много возможностей расслабиться с кем-то.

Наши носы соприкасаются. Мужчина, который всю ночь дразнил меня и смеялся над моими неудачными шутками, появляется снова. Черты его лица смягчаются.

Я изучаю карту линий и морщин на его лице. Горбинку на его красивом носу. Шрам над бровью.

Кто заботится о нем в реальной жизни? Он упомянул своих кураторов, которые могут быть друзьями или семьей, но если он уходит, они часто бывают рядом?

— Это я должна благодарить тебя за то, что ты сделал эту первую ночь особенной.

С этими словами он убегает в ванную и закрывает дверь. В комнату доносится шум включенного душа. В груди разливается тепло. Внезапно я осознаю, что нахожусь одна в комнате после такого умопомрачительного опыта. Я зеваю, глядя на часы. Четыре часа утра.

Когда он должен был вылететь? Детали расплываются у меня в голове, как размазанная классная доска.

Я должна улететь? Я понятия не имею. Я натягиваю на себя пуховое одеяло, оглядывая пространство. Приступ тоски охватывает мое сердце, разрушая мир фантазий, в котором я жила последние несколько часов.

Нужно уходить. Мы оба четко представляли, чего хотим. Я организовала всю эту выходку. Это была интрижка на одну ночь, не более того. И всё же в моей груди поселяется тяжесть.

Дверь в ванную распахивается, в комнату врывается поток света, который обрушивается на меня, как холодный поток воды. Он входит, уже одетый в чёрные спортивные штаны и такую же футболку, протягивая мне полотенце.

— Вот, — говорит он. — Душ для тебя уже греется, если хочешь. Я оставлю тебя наедине с собой. Но ещё раз спасибо за сегодняшний вечер. Это был... приятный сюрприз.

У него добрые глаза, но по моим щекам расползается смущение, когда я беру у него полотенце.

Правильно. Взбодрись. Два потрясающих оргазма, и теперь ты подумываешь о том, чтобы сделать татуировку «Гусь» на своем сердце.

Для него это не были фейерверки и падающие звезды, как для меня. И это нормально. Я в порядке.

Перестань быть такой влюбленной девочкой.

— Вода уже должна быть тёплой, — улыбается он.

— Хорошо, — отвечаю я, мысленно ругая себя за отсутствие красноречия. — Я имею в виду, спасибо. Я хорошо провела с тобой время.

— Я тоже. — Он колеблется, словно раздумывая, как нам завершить вечер, но я собираю остатки достоинства и заворачиваюсь в полотенце, прежде чем гордо отправиться в ванную. Быстро ополоснусь, и я вызову себе такси до дома. Случайная связь на одну ночь завершена.

Дверь в ванную с щелчком закрывается, и я встаю под горячие струи. Меня охватывает странное чувство пустоты — одинокое ощущение чего-то несбывшегося.

— Где ты была? — Джунипер подхватывает трубку после первого же гудка, пока я уставилась в окно такси.

— Привеееет, — напеваю я. Уже почти пять утра. Моя сестра обычно возвращается как раз в это время. — Я еду домой. Ты уже там?

— Нет, меня загнали на двойную смену, — отвечает она. Я бросаю взгляд на водителя, который сосредоточен на дороге. — Так где ты?

— У меня был секс на одну ночь! — шепчу в трубку.

— Я так и поняла по твоему «ночую не дома, всё ок», сообщению с огурцом.

— Чёрт, я была уверена, что отправила баклажан!

Она хихикает.

— Выкладывай. Этот древний пианист наконец-то сделал ход?

Мы с сестрой ходим в пианино-бар отеля «St. Claridge» с тех пор, как она начала работать в ночную смену в Медицинском центре UCSF. Наша традиция — выпить по два коктейля перед её работой. Я обычно остаюсь ещё на час-два после её ухода, но со мной никто никогда не заговаривает, разве что иногда спрашивают, что я вяжу.

— Томас — настоящий джентльмен и никогда не повёл бы себя непристойно с дамой, — поддразниваю я.

— Да ладно, — стонет она. — Рассказывай подробности.

— Ты не поверишь, но у меня было два оргазма. Один у окна! Я уже думала, придётся звонить тебе, чтобы ты объяснила моему ночному приключению, как делать искусственное дыхание. — Я прикрываю рот рукой, но тут же расслабляюсь. Этот таксист наверняка видел и слышал вещи и похуже.

Когда я вышла из душа и ждала такси, Гуся уже не было. Из любопытства я обыскала номер, но не нашла ни одной зацепки, которая помогла бы раскрыть личность моего таинственного незнакомца. Кроме его запаха в моих волосах, казалось, будто он был призраком.

— Как его звали?

— Понятия не имею, всё это было так захватывающе...

— Что?! — ахает она, и я вздыхаю, готовясь к её «режиму защиты». — А если он маньяк? Преступник? Беловоротничковый — тоже преступник!

О нет. Мне бы только не хватало переспать с каким-нибудь коррумпированным политиком или сыном нефтяного миллиардера.

— Ладно, сестрёнка, мне сейчас нужна подруга, а не телохранитель.

Она замолкает — значит, либо кричит внутри себя, либо заснула. Меня бы ни то ни другое не удивило.

— Ладно, — сквозь зубы говорит она. — Но ты предохранялась? Сходила в туалет после?

— Да и нет. Надо было? Я умру? Честно, я вообще не чувствовала свою вагину после того, что он с ней сделал.

— Нет, не умрёшь, но нам бы не хотелось, чтобы кайф от твоего «Года Да» разбился из-за цистита. Не хочу, чтобы твой пах орал о помощи прямиком из Великобритании.

Верно, последнее, что нужно перед переездом в Лондон через месяц, — это цистит⁶. Я готовилась к этому приключению месяцами, и теперь осталось только сесть на самолёт. Я упаковала все свои вязальные и съёмочные принадлежности, составила новое расписание для YouTube-роликов, и, к счастью, я уже бывала в Лондоне — никаких туристических ловушек. Двойное гражданство рулит! Благодаря доходам с YouTube и продаже схем для вязания я чувствую себя вполне подготовленной. Тем более что моя квартира будет бесплатной.

Мама, Прим, купила её, когда была молодой художницей в Лондоне. Она родилась там, и изначально это было жильё для артистов, но теперь большую часть квартир скупила какая-то частная компания. Но не беда! Мы оставили её, потому что Прим, будучи упрямой женщиной, отказалась продавать и отпускать воспоминания. Говорят, остальные жильцы очень милые, хотя мы понятия не имеем, кто они.

— Запомню на будущее, доктор Квинн.

— То есть ты правда не знаешь его имени?

— Он всю ночь называл себя Гусем, но это неважно. Я больше его не увижу. У него был утренний рейс, и я не знаю, куда.

Его вопрос звенит у меня в ушах: «Ты правда не знаешь, кто я?» Мне казалось, это часть его образа, но, возможно, наш вечер тайн подарил ему ту приватность, которой у него раньше не было.

— А кто ты по его мнению? — Джуни выдергивает меня из грёз.

— Утка.

— Гусь и Утка?

Я пожимаю плечами.

— Это единственное имя, которое пришло мне в голову.

— Ты ничего не знаешь об этом незнакомце, но отдала ему наше семейное прозвище для тебя?

— Я не думала об этом, ладно? Я хотела попробовать не слушать этот внутренний голос, который твердит, что такая, как я, никогда не сможет пережить подобное приключение, — признаюсь я, чувствуя себя мелкой. — Я пробую что-то новое, Джуни. Хочу разобраться сама.

— Ты права. Главное, что ты была в безопасности и тебе было весело.

В детстве Джуни сама назначила себя моей первой линией обороны. Средняя и старшая школа дались мне нелегко — и в социальном, и в эмоциональном плане. Вписаться, когда ты рождён, чтобы выделяться, — не та концепция, которую дети понимают, проходя через пубертат и приглашения на вечеринки у бассейна.

Моя сестра и наши мамы стали бдительными защитницами, возя меня на терапию дважды в неделю и делая всё, чтобы мои подростковые годы прошли как можно лучше. Я навсегда в долгу перед ними. Теперь, будучи взрослой (пусть и живущей с сестрой, без стоматологической страховки и пенсионного накопления), я надеялась, что Джуни ослабит хватку, но она никогда этого не делала.

Это ещё одна причина, почему «Год Да» — самое важное, что есть в моей жизни. Мне нужно доказать себе и семье, что я не боюсь большого мира и хочу занять в нём больше места.

— Если мой секс на одну ночь — показатель того, как пройдёт мой «Год Да», то я жду его с нетерпением.

— Каким бы потенциально незаконным ни был этот перепих, я за тебя рада.

Телефон вибрирует от уведомления.

10:00 УТРА. ВИДЕОИНТЕРВЬЮ — «STONE TIMES» x ИНФЛУЕНСЕР ДАФНА Квинн(@wooly.duck)

— Чёрт! Джуни, как я могла забыть? У меня сегодня интервью. — У меня остаётся всего несколько часов, чтобы вздремнуть и подготовиться к, возможно, самому важному моменту в моей карьере вязального инфлюенсера.

— С «Stone Times»?

— Я в панике!

— Не надо. Если ты пережила то проникновение, это будет проще пареной репы. Просто будь собой, и они тебя полюбят.

Просто будь собой, и они тебя полюбят.

Я повторяю эти слова, как мантру, выходя из такси и мчась по лестнице в нашу квартиру.

Я справлюсь. Я справлюсь со всем.

Лив Паркер: Привет, Дафна, или, как тебя знают некоторые наши читатели, Wooly Duck. Я так рада поговорить с тобой сегодня о твоей благотворительной работе для Медицинского центра UCSF.

Дафна Квинн: Спасибо за приглашение. Честно говоря, это моё первое интервью с настоящей газетой, так что я немного нервничаю.

Лив Паркер: Давай начнём с основ. Расскажи о себе. Откуда взялась инфлюенсер Дафна Квинн?

Дафна Квинн: Я выросла в Санта-Крузе, в уютном пляжном бунгало с сестрой Джунипер и мамами — Прим и Дани. Прим — художница свадебных портретов из Лондона, а Дани — бухгалтер из Сан-Франциско, так что наш дом — это смесь искусства и прагматизма. Одни из самых тёплых воспоминаний детства — когда я выкапывала из маминых шкафов безумные наряды 80-х и 90-х. Я была странным ребёнком, покрытым блёстками, пытавшимся сделать стразикованные угги модными. Спойлер: не вышло. Даже когда я повторила попытку в колледже Академии искусств в Сан-Франциско.

Лив Паркер: Очевидно, это повлияло на твоё вязание. Но мне интересно, когда началось это увлечение?

Дафна Квинн: Я начала вязать в средней школе. Быть подростком мне было нелегко. Меня жёстко травили, и это привело к диагнозу «генерализованное тревожное расстройство⁷». Я пробовала разные способы справиться: рисование, плавание, жонглирование, но ничего не цепляло, пока я не увидела пожилого мужчину, вяжущего на скамейке у Santa Cruz Boardwalk. В тот же день я попросила маму отвести меня в магазин пряжи. Остальное — история. Я до сих пор прихожу на ту скамейку, когда бываю в городе — закаты там потрясающие.

Лив Паркер: Ты так открыто говоришь о своём ментальном здоровье — не удивительно, что у тебя больше ста тысяч подписчиков и такая сплочённая онлайн-комьюнити.

Дафна Квинн: Спасибо. Вязание даёт мне чувство контроля. В нём можно совершать любые ошибки — и исправлять их. Где ещё в жизни такое возможно? К тому же я могу направить всю энергию на создание чего-то красивого и полезного. Когда я вяжу, мой ум свободен от тревог. Только я и мои спицы.

Лив Паркер: Как появился твой блог Wooly Duck? Что подтолкнуло превратить уютное хобби в карьеру?

Дафна Квинн: Я создала Wooly Duck в колледже, когда преподавательница попросила у меня схему миди-платья, которое я связала из переработанной пряжи. Она настаивала, что другим тоже захочется его повторить — и всё завертелось.

Лив Паркер: Когда ты начала благотворительные проекты?

Дафна Квинн: Моя сестра работает в UCSF, и больница искала донаты для онкоцентра — чтобы поддержать пациентов и их семьи. Я сразу поняла: надо действовать. Схема шапки, которую я использовала, подходит для новичков и доступна бесплатно в моём Instagram. Благодаря ей я смогла быстро реализовать проект.

Лив Паркер: То есть ты одна связала ТЫСЯЧУ шапок?!

Дафна Квинн: Да! Большинство — во время марафонов по вязанию с моей онлайн-комьюнити.

Лив Паркер: Ты всегда использовала спицы во благо?

Дафна Квинн: Нет, но теперь хочу продолжать. Этот проект был значимым, и возможность влиять на людей — то, чем я мечтаю заниматься. Однажды я бы организовала вязальный ретрит для тех, кто, как я, столкнулся с ментальными трудностями — чтобы они нашли поддержку через творчество.

Лив Паркер: Похоже, у тебя всё распланировано.

Дафна Квинн: Абсолютно.

Лив Паркер: Что ждёт Дафну Квинндальше?

Дафна Квинн: Сейчас у меня «Год Да», который начался два дня назад — в мой 26-й день рождения, 29 июня. Первый пункт — переезд в Лондон в начале августа.

Лив Паркер: «Год Да»? Расскажи подробнее.

Дафна Квинн: Моя работа, хоть и приносит удовлетворение, требует много времени дома и концентрации на процессе. Я хочу выйти из зоны комфорта и говорить «да» всему, что сулит приключения. У семьи есть квартира в Лондоне, так что это не совсем ново, но всё равно волнительно.

Лив Паркер: Думаю, многим не помешал бы «Год Да». Есть вдохновляющий совет для читателей?

Дафна Квинн: После вчерашней ночи «да» мой главный совет — просто действуйте, когда представляется возможность.

Лив Паркер: Теперь ты меня заинтриговала! Но, к сожалению, время подошло к концу. Спасибо за беседу!

2 августа

Новый вратарь «Линдхерста» Кэмерон Хастингс позорно проваливает свой дебют

10 августа

Мэл Келли наслаждается жизнью на «Острове любви», в то время как Хастингс терпит крах на поле

@BoundAndBoodUp: Ты научишь нас вязать тот свитер, который был на тебе в прошлом видео?

— Абсолютно точно! У меня будет видео-урок по свитеру «Euphy» на YouTube к концу месяца, — отвечаю я, просматривая остальные комментарии к сегодняшней регулярной вязальной трансляции.

@StitchinKitten: Этот вязальный ретрит — часть твоего «Года Да»?

@KnitTheFUp: Не могу дождаться твоего ретрита!! Твоя борьба с тревожностью так близка, и я хочу обнять тебя лично!

Мой взгляд сужается. Ретрит?

@KnitflixAndChill: Где будет проходить ретрит? В статье не сказано.

О боже. Святые булочки.

Статья!

СТАТЬЯ. Глаза расширяются от шока.

Я совсем забыла про интервью с «Stone Times» почти два месяца назад. Репортер с тех пор не выходил на связь, и я решила, что материал отменили.

Сбрасываю с лица растерянное выражение.

Просто улыбайся и махай, будто в курсе дела, Дафна. Улыбайся и махай.

— Конечно, мои пушистые утята, я определенно рассматриваю возможность провести вязальный ретрит, — произношу вслух свою самую большую мечту перед тысячей двумястами зрителей стрима.

Мне хочется спрятаться и сказать, что репортер ошибся. Но раздел комментариев взрывается.

@KnotSoCalmKnitter: В твоем профиле нет ссылки, сколько это будет стоить?

@Yarnivore: в этом году не смогу, а зимой будет?????

@MakingMemories: Онлайн или оффлайн?

@WeavingWitch: ПРИЕЗЖАЙ В ПОРТУГАЛИЮ, ПОЖАЛУЙСТА.

Может, завтра, после хорошего сна, я разберусь с этими вопросами.

— Сегодняшний вязальный марафон был потрясающим, друзья. Помните: петли бывают разные, так что не напрягайтесь. Увидимся в субботу в эфире! — прощаюсь и завершаю трансляцию.

Снимаю телефон с штатива и сажусь в свое кресло-«бублик» у окна, подтянув колени к груди. Уже семь вечера. С тех пор как я переехала сюда почти месяц назад и адаптировалась к часовому поясу, я поняла, что лучше начинать стримы поздно вечером, чтобы общаться с подписчиками и здесь, и дома.

Жить одной не так уж плохо. Я скучаю по объятиям сестры после ее долгих смен, по совместным ужинам и мелочам, которые замечаешь только у тех, кого любишь. Сердце ноет от одиночества. Хотя приятно не просыпаться в три ночи от звука блендера, тишина меня угнетает. Телевизор постоянно крутит повторы «Девочек Гилмор», «Новой девушки», а если хочется поплакать — «Эта жизнь».

Включаю звук на телевизоре и открываю Instagram, чтобы найти то самое интервью, из-за которого подписчики решили, что я организую ретрит.

Мой inbox завален сотнями сообщений. Уведомления переполнены новыми подписчиками. Среди них — тег от «Stone Times».

В посте — мое фото в медицинском центре UCSF, окруженной пакетами с шапками. Подпись гласит, что я запускаю вязальный ретрит, чтобы помочь людям с тревожностью найти утешение в вязании. Все якобы уже спланировано, и скоро я объявлю детали.

Сердце замирает. Наверное, я что-то не так сказала в интервью. Можно написать Лив Паркер и уточнить, но сообщество уже в восторге.

Меня накрывает нерешительность. Обычные навязчивые мысли берут верх.

Сколько денег потребуется на такое мероприятие? У меня есть сбережения, но стоит ли тратить все? Как разобраться с налогами, нанять персонал? Где взять пряжу? Может, обратиться к брендам, с которыми я сотрудничала? Какие сроки?

Настоящий бизнесмен знал бы ответы. Кроме логистики — смогу ли я оправдать ожидания подписчиков вживую, без монтажа? Не будет права на ошибку, никаких волшебных фильтров. И, самое главное — достаточно ли я квалифицирована, чтобы помогать другим с ментальным здоровьем, если сама едва справляюсь?

Тревога сжимает грудь. Ладно. Глубокий вдох. Метод успокоения с первой терапии в двенадцать лет. Сейчас не время паниковать и слушать голоса в голове.

Разве не в этом смысл моего «Года Да» — делать то, что пугает? Это определенно страшно, но скорее как аттракцион, а не бег по темному лесу с вампиром на хвосте.

— Я — Девочка-Да, — говорю пустой гостиной, потягиваясь. Занимай пространство, будь уверена, верь в себя.

Я переехала в другую страну одна — ладно, туда, где бывала много раз, в квартиру, которая раньше принадлежала маме, — но теперь я здесь одна: гуляю у Темзы, исследую шумные рынки, пересматриваю музеи детства. Самым смелым поступком был поход в клуб одной, но тревога ворвалась на вечеринку, как только я растворилась в толпе.

Но это похоже на возможность, на которую нужно сказать «да».

Я хочу объединять людей через вязание. Создать убежище для тех, кто борется с ментальным здоровьем. Делиться радостью от ношения своих творений, магией исправления ошибок и гармонией рук и мыслей.

Доходы с YouTube, продажи схем и коллабораций с брендами обеспечивают мне комфортную жизнь. Аренду здесь платить не нужно, а в Сан-Франциско Джули покрывала большую часть расходов, так что я копила. Готова ли я вложить свои деньги в это? «Да», — мгновенно отвечает сердце. Пару тысяч на старт — не проблема. Плюс, преимущество иметь маму-бухгалтера — Дани поможет с налогами и бюджетом. Она уже делала это раньше.

Нервы снова дают о себе знать, и я хватаю спицы. Даже когда мысли успокаиваются, тревога ищет выход через тело. Сегодня вяжу «Небесный шарф» для магазина — темно-синий, с белыми звездочками. Звезды появляются в моих дизайнах все чаще.

Ретрит — моя мечта годами, и теперь, после статьи, это кажется правильным. Но мозг перегружен. Столько деталей! С чего начать?

Надо действовать по шагам, как с шапками для UCSF. Начать со схемы, проверить плотность, набрать петли, вязать ряд за рядом. Разбить на части, составить список, решать задачи по одной.

Когда появятся ответы, поделюсь с подписчиками.

Мне нужно выйти из квартиры. Если останусь, утону в тревожных мыслях и бесконечном скролле.

Хотелось бы иметь здесь друга. Хотя бы одного. Вчера в метро я сделала комплимент девушке о ее сумке-крючком, но она лишь нахмурилась и надела наушники. Здесь люди менее разговорчивые, чем в Штатах.

Можно выйти под холодный дождь и найти кафе.

Или… спуститься вниз. Может, парни, которые помогли с диваном, дома. Пригласить их посидеть. Реалити-шоу веселее с компанией.

Давай, Даф.

Вскакиваю, ставлю чайник. Пока вода бурлит, натягиваю золотистый свитер Gingersnap — тот, в котором чувствую себя теплым, только что из печеньки. Складываю шарф, беру плед, наливаю чашку каркаде. Вооружившись уютом, выхожу из квартиры — и первое, что вижу, это его дверь.

Кэмерон Хастингс.

Ставлю на него? Мечтайте.

Конечно, по жестокой иронии судьбы мы стали соседями.

Тонкая стена разделяет наши квартиры, а двери стоят напротив в узком коридоре. Моя спальня граничит с его. Его двери так скрипят, что я выучила его расписание: уходит около семи утра, возвращается к девяти вечера. Сейчас его нет. Но, кроме скрипа, его квартира всегда тихая. Наверное, он солгал про любовь к хаусу и техно, когда мы познакомились. Наверняка сидит в тишине, язвительно комментируя пыльные клубки.

Мои тапочки с утками шаркают по полу, когда я подхожу к его двери и прижимаю ухо к дереву.

Как выглядит его комната? Мой единственный опыт с квартирами парней — общага моего бывшего в колледже: куча грязного белья в углу и постеры Mötley Crüe, приклеенные скотчем.

У Кэмерона наверняка есть алтарь со спортивными трофеями или подсвеченная витрина с протеиновыми порошками — две вещи, одинаково лишённые индивидуальности. Сколько осталось в нём от того человека, которого я встретила в Сан-Франциско? Тот был добрым, нежным, даже смешным. Но парень с прошлой недели? Совсем другая история.

Я не знаю, чего от него ждать. Не то чтобы он волшебным образом превратится обратно в того, кто шутил про вязание и улыбался, вспоминая, как его бабушка с дедушкой отмечали День святого Валентина.

Из-за двери доносится скрип, я задерживаю дыхание и стремглав летлю вниз по лестнице.

Общая гостиная, к моему разочарованию, пуста. Зато тут есть новый телевизор на 90 дюймов.

Я осторожно обхожу липкую дверь. Этот дом построен на склоне, и мои мамы предупреждали: выбраться из гостиной без помощи с той стороны — всё равно что пройти квест в реальности.

Прежде чем устроиться на огромном угловом диване, я накрываю подушку пледом, чтобы защититься от въевшихся в обивку следов мужского присутствия. Несмотря на лёгкий шлейф пота и одеколона, терпеть можно. Беру пульт, устраиваюсь поудобнее, распутываю пряжу и включаю «Остров Любви» — реалити-шоу, где одинокие люди знакомятся в вилле в поисках отношений. Набирая первые петли, я ловлю себя на мысли: вдруг мой «Год Да» приведёт меня к неожиданному роману? Но пока я довольствуюсь экранными страстями и мягкой пряжей, скользящей между пальцами.

К тому времени, как входная дверь скрипит, шарф почти готов, чай допит, и за весь вечер у меня ни разу не случилось паники из-за моего убежища. На экране Мэл Келли, главная провокаторша сезона, швыряет бокал в бедолагу, который выбрал новую участницу вместо неё.

Команда вваливается в холл в бело-лиловой форме, испачканных майках в траву и спортивной одежде. Кто-то идёт наверх, кто-то — в гостиную.

Хм, Кэмерона среди них нет.

Я хватаю пульт и начинаю собирать вещи, когда Омар плюхается рядом.

— Дафна! Ты наконец-то вышла!

— Привет, ребята. — Я улыбаюсь. Они запомнили моё имя.

— Смотришь «Остров Любви»? Я пытался догнать выпуски, но времени нет, — говорит Омар, потирая затылок.

Свен опускается с другой стороны.

— Привет, соседка, — произносит он с густым норвежским акцентом. — Эта Джорджия Вудс… как её, Ибрагим? — оглядывается.

— Красотка, Свен. Джорджия Вудс — красотка.

— Она моя абсолютная фаворитка. Она точно победит, — говорю я.

Омар усмехается.

— А мне больше нравится тот парень, которого она увела у Кэт.

Они смотрят «Остров Любви»?!

Это крутейшее совпадение в мире.

— Ты голодная? — спрашивает Свен. — Заказываем пару пицц на команду. Ты с нами?

Передо мной момент «Года Да», поданный на блюдечке.

— С радостью, — смеюсь я.

Гостиная быстро наполняется запахом потных парней. Я вежливо прикрываю нос свитером, пытаясь заглушить «мужской дух».

Омар и Свен хохочут.

— Эй! — кричит Омар команде. — У нас тут девушка! Если вы ещё в форме — срочно в душ, ясно?!

Игроки стонут, но расходятся по квартирам.

К счастью, Свен, Омар и оставшиеся парочка не воняют. Вселенная, прими мою запоздалую благодарность за то, что я выросла в доме с минимальным уровнем тестостерона.

Ко второму куску пиццы остаются только Омар, Джун, Ибрагим, Свен и Таму, и мы все орем на экран, где начинается церемония выборов пар. У меня никогда не было компании друзей. Была сестра и пара виртуальных приятелей по Скандинавии, где процветает сообщество вязальщиц. Но проводить время с этими ребятами приятно.

Таму вскидывает руку, громко предсказывая, что Мэл Келли скоро вылетит.

Хотя он всего на три года младше меня, он держится с важностью человека на десять лет старше — если только не спорит про «Остров Любви» с Омаром Мохамедом, который, как я узнаю, в недоотношениях с парнем из другой престижной лиги.

Джун Тэ-У, переехавший из Кореи, пожалуй, самый стильный парень из всех, кого я встречала. Мы минут пятнадцать обсуждаем брендовые коллабы, хотя его контракт с Nike вряд ли сравним с сотрудничеством с маленькими магазинами пряжи, которые рекламирую я. Ибрагим Камара вырос неподалёку. Его отец — легендарный сомалийский игрок, а мать из Ист-Энда. У него поразительная неспособность контролировать громкость, и он орёт так азартно, что это даже мило.

Оказывается, многие игроки живут с семьями. Я чувствую себя рыбой, выброшенной на берег, но изо всех сил пытаюсь дышать.

Что удивительно, никто не упоминает Кэмерона. Видимо, его колючесть — это базовая настройка.

— Говорю тебе, её вышвырнут сегодня! — орёт Таму.

— Не могут же они её выгнать! — перекрикиваю я, тыча пальцем в экран. — Без неё не будет антагониста!

— Но у Дэнни лучше химия с Ниной, чем с Мэл, — настаивает Таму.

Я хихикаю, глядя на его серьёзное лицо.

— Да ну!

— Посмотри, как он ближе к ней сидит. Взгляд, их стёб…

— Ладно, посмотрим.

— Ты бы сама поучаствовала в таком шоу? — спрашивает Свен, и в его глазах вспыхивает любопытство.

— Мы бы голосовали за тебя, — кивает Омар. — Особенно если бы ты в паре с симпатичным парнем.

— Точно нет, — качаю головой я. — Думаю, такое внимание публики — не для меня. Я до сих пор не могу осознать, что у меня есть онлайн-сообщество. — Делаю паузу, потом добавляю с мечтательной улыбкой: — Но если честно, я бы с радостью придумывала наряды для шоу. Как те, что Джорджия делает и носит.

Она моя любимица в этом сезоне, и не только потому, что она королева вязания крючком. Она кажется такой искренней.

— Ну, хоть кто-то из нас адекватный, — усмехается Омар.

— Он всё время влюбляется в этих полупрофессиональных футболистов, которые идут на шоу, — говорит Джун, и его высокие скулы приподнимаются в улыбке.

Все игроки «Линдхерста», конечно, трагически красивы.

Я решаю подкинуть свою бомбу.

— Признаюсь вам честно, — драматично делаю паузу, убедившись, что все слушают. — Я ничего не понимаю в соккере.

Комната взрывается смехом, и я присоединяюсь, чувствуя себя легче, чем за долгое время.

Свен подскакивает, чуть не сбивая меня.

— В соккере?!

— Это слово здесь под запретом, Даф, — Таму накручивает на палец обесцвеченную прядь.

Я с надеждой смотрю на Омара, но он качает головой.

— Что не так?

— Мы играем в футбол, — хихикает он.

— Разве это не одно и то же?

— Примерно, — Джун пожимает плечами, и Таму швыряет в него засохшей корочкой.

Джун наклоняется ко мне, слегка толкая плечом.

— Если хочешь их разозлить, продолжай утверждать, что разницы нет.

— Но она есть? Я правда не знаю. Пыталась смотреть видео с правилами, но ничего не поняла, — признаюсь я, осторожно перекрещиваю ноги, чтобы не растерять петли.

— Нет, никакой разницы, — поддакивает Свен. — Если захочешь разобраться, приходи как-нибудь на матч.

Возможность для «Года Да» прямо здесь.

— Знаете что? После моего марафона вязания в эти выходные возьмусь за книгу, изучу правила. А потом воспользуюсь вашим предложением.

— Марафон вязания? — удивлённо поднимает брови Джун.

— Да, это когда я и другие блогеры, которые вяжут делаем вещи для благотворительности. Длится всё выходные, — объясняю я с тёплым чувством гордости. — Я искала приюты, которым понадобятся шапки и варежки к зиме. В Сан-Франциско мне было важно помогать, и я подумала, что могу делать это и здесь.

— Правда? Это так круто. — Свен сияет, его глаза загораются. — Я раньше вязал, но нужно освежить навыки.

— Ты хочешь, чтобы я тебя научила? — спрашиваю я, удивлённая его энтузиазмом.

— А почему нет? — Его глаза расширяются, а руки опускаются на мои плечи. — Вообще, это идеально. — Свен поворачивается к своим товарищам по команде. — Может, устроим что-то вроде вязального марафона, чтобы помочь Феми?

— Отличная идея, — соглашается Омар, задумчиво кивая.

— Я даже спагетти на вилку намотать не могу, а ты хочешь, чтобы я вязал? — протестует Ибрагим, и в его голосе слышится неуверенность.

— Феми? — переспрашиваю я, заинтересовавшись.

— Он главный смотритель стадиона. Ухаживает за полем на «Линдхерсте» уже почти сорок лет, — начинает Омар, и в его голосе звучит восхищение. — Несколько лет назад ему поставили протез ноги, и мы хотим скинуться на новый бионический.

— Он суперсовременный, мы столько исследований провели! — восклицает Джун, его восторг очевиден. — Он лучше на влажных поверхностях, вроде травы на поле. NHS¹⁰ его не покрывает, а он сам говорил, как сильно это ему помогло бы.

— Нынешний доставляет ему неудобства, но он слишком горд, чтобы принять от нас прямую помощь, — объясняет Омар, и в его голосе слышится беспокойство. — Мы думали, как собрать деньги так, чтобы он согласился. Благотворительный сбор — это не как милостыня, а как поддержка сообщества. Что, если свяжем шарфы для матчей и продадим их с аукциона? Будет вроде вязального марафона, но растянем на несколько дней, чтобы успеть между тренировками. Мы берём организацию на себя, но если ты научишь нас вязать, это реально поможет нашему другу.

— Конечно, — говорю я. — Я помогу. К какому сроку они нужны?

— У него юбилей работы в середине ноября, так что примерно к тому времени.

— Значит, у нас чуть больше двух месяцев. Думаю, успеем. — Я улыбаюсь при мысли о том, что у меня здесь появится своя маленькая компания, да ещё и для хорошего дела. — Буду рада вас научить. Отличная возможность потренироваться перед моим вязальным ретритом, да и пряжи у меня куча лишней.

— Может, займёмся шарфами в среду? Мы обеспечим еду.

— Меня устраивает. Можем даже начать сегодня, — предлагаю я.

— Давайте!

Пока ребята спорят, что заказать на следующей неделе, открывается входная дверь. Я бросаю взгляд на часы под телевизором. Ровно 8:59.

Мои глаза устремляются в холл, где появляется знакомый силуэт в чёрной одежде — он входит так, будто здесь хозяин.

Его волосы зализаны назад, а на лице — гримаса, пока капли дождя стекают по шее. Как может человек быть настолько раздражающе красивым? Моё тело напрягается. Я почти чувствую, как его пальцы скользят по моей щеке, шее, груди. Мне хочется слизать воду с его кожи.

Господи, о чём я вообще думаю?

Вслух я никогда в этом не признаюсь, но втайне надеюсь, что он подойдёт, заглянет, поздоровается и, может, даже извинится за то, что вёл себя как настоящий Грубианозавр на прошлой неделе. Я выпрямляю спину, но Кэмерон даже не смотрит в мою сторону. В животе сводит так, будто я час вязала не тот узор — только сейчас это чувство ещё хуже.

— Хастингс, подожди! — окликает его Свен, размахивая рукой.

Кэмерон останавливается у двери, не отвечая. В комнате повисает холодок.

— Мы идём на караоке после матча с «Оквуд Юнайтед» в эту субботу, — говорит Свен. — Ты же идёшь, да?

— У Свена день рождения, — добавляет Омар.

— Увидимся, — тихо звучит знакомый низкий голос.

Даже этот короткий отклик вызывает беспокойство в груди. Прежде чем уйти, он ловит мой взгляд. В его глазах что-то есть. Злость? Нервозность? Сожаление? Я не могу разобрать его выражение, а учитывая, как сильно я ошиблась в наших с ним отношениях в Сан-Франциско, нет смысла сейчас что-то пытаться понять.

Мы учимся на ошибках, Дафна. В отличие от вязания, его поведение не распутаешь.

— О, разве вы не были вместе? — Джун указывает на телевизор, и вот она — Мэл Келли, смеётся, будто звезда собственного ситкома.

Он встречался с Мэл? С королевой реалити-шоу Мэл?

— Видимо, — только и говорит он, прежде чем исчезает из виду, оставляя за собой гробовое молчание.

Эхо его шагов разносится по зданию, а я остаюсь смотреть на Мэл Келли на экране, которая тараторит о чём-то, что мне уже совершенно неинтересно.

Она ему по вкусу? Женщина, столь же ослепительная, сколь и уверенная в себе, сделавшая имя на разбитых сердцах? Она как-то упоминала, что неравнодушна к известным футболистам, но имён не называла.

Кэм страдал из-за неё? Была ли я просто неуклюжим «переходным вариантом»?

Пицца в животе внезапно кажется тяжёлой.

Съёмки шоу начались в мае, так что в то время они не могли быть вместе. По крайней мере, он не врал насчёт отсутствия обязательств.

Чёртовы вязальные шутки!

Надеюсь, он запутается в сетях и… эх, не знаю, не сможет выбраться хотя бы час.

— Он всегда такой? — спрашиваю я у команды.

Вопрос кажется бессмысленным. Чем меньше я о нём знаю, тем лучше.

Честно говоря, те две минуты, что я потратила на поиск информации о нём в интернете, дали лишь кучу непонятных футбольных новостей и осознание, что он из Калифорнии, родился в богатой спортивной семье.

— Нелюдимый? — Свен приподнимает бровь.

— Он новичок в клубе, так что мы его ещё не знаем, — вздыхает Омар.

— Но мы стараемся, — Таму пожимает плечом. — У нас неудачное начало сезона. Возможно, ему нужно время, чтобы прийти в себя.

Может, поражения изменили его с тех пор, как мы виделись в последний раз? Глоток сочувствия подкатывает к горлу, но я проглатываю его.

— Я слышал, его предыдущая команда его просто сломала, — хмурится Ибрагим. — Овертон известен тем, что гоняет игроков до потери сознания. Тренер носит с собой рулон скотча, чтобы заклеить рот тем, кто ошибётся. А ещё та трансляция…

— Давайте без слухов, ладно? — обрывает разговор Таму, прибавляя громкость.

Мы досматриваем эпизод, оставивший ребят в глубоком разочаровании — мои предсказания насчёт пар оказались верны.

— Ладно, стоп, — говорю я, вставая с дивана с новым решительным настроем. — Я возьму материалы для вязания, и можно начинать.

25 августа

Тренер «Овертона» рискует жизнями игроков, нарушая правила во время жары! Росси оштрафован.

— Кэмерон! Как тебе первые два месяца в «Линдхерсте»?» — интервьюер сует микрофон мне в лицо.

— Без комментариев, — отмахиваюсь я, пробираясь в автобус команды. Чёртовы стервятники.

Ребята, похоже, не обращают внимания на прессу, орут «Потому что, может быть, ты станешь тем, кто спасет меня», вываливаясь из караоке-бара в центре Оквуда.

Я пробираюсь на заднее сиденье, пока они вопят «Wonderwall» мимо нот.

Весь вечер они орали «We Are the Champions» Queen, «Super Bass» Ники Минаж и «Water Under the Bridge» Адель.

Несмотря на сегодняшнюю победу, я подвёл «Линдхерст», пропустив мяч. Нападающий «Оквуда» сделал ложный замах, а я прыгнул не в ту сторону. Звук мяча, влетающего в сетку, до сих пор звенит у меня в голове.

Надо было лучше читать его движения.

Пока водитель готовит автобус к отправке, я надеваю шумоподавляющие наушники. Скучаю по итальянской коже сидений своего Ferrari. На экране телефона всплывает уведомление из группового чата моего бывшего клуба в Лос-Анджелесе.

#11 Волшебный Маркус Аксель:

Кэмерон «Молот» Хастингс, ты сегодня огонь!

#4 Осьминог Олли Беннетт:

Чёрно-золотой всё равно тебе больше идёт, но в фиолетовом ты тоже ничего.

#8 Динамито Диего Ривера:

ДА, ЧЁРТ ВОЗЬМИ!!!!

Старые контакты. Глупые прозвища, которые мы придумали пьяной ночью на старом стадионе. Я не ездил в автобусе команды со времён «Лос-Анджелес Футбол Клуба». После матчей мы сбивались в кучу и выли по-волчьи — настоящее братство.

Я задерживаю взгляд на уведомлениях, но смахиваю их с экрана. Не могу открыть эту дверь в прошлое — воспоминания о нашей былой близости слишком болезненны.

За шесть лет мы выиграли два чемпионата MLS¹¹, а я получил три награды «Вратарь года». Тогда я был самым молодым игроком, взявшим сразу «Новичок года» и «Вратарь года». Я был на вершине мира.

Разве не сейчас должен быть мой расцвет? Или он уже прошёл?

Даже сегодняшняя победа не принесла мне радости — сердце не лежало к игре. Может, слишком многое изменилось, чтобы я когда-либо снова полюбил футбол.

Не осознавая, что делаю, я захожу в анонимный инстаграм и листаю профиль Дафны. Месяцами я не заходил в соцсети, но после нашей встречи на лестнице три дня назад любопытство взяло верх.

Сначала я заглядывал туда лишь изредка — проверить, не выложила ли она что-то обо мне или о ком-то из «Линдхерста». Но теперь кликаю на её страницу каждый день.

Одержимость.

Девушка, которая обезоруживает меня одним взглядом. Которая заставляла меня делать всё, лишь бы увидеть её улыбку, услышать её смех… и стоны.

Та, от которой мне нужно держаться подальше, как бы одиноко здесь ни было.

Сегодня у Дафны новый пост — она выкладывает что-то каждый день.

Она сидит у окна, в руках спицы, а на них — что-то вроде кардигана с узором в звёздах. Подпись: «@wooly.duck вяжет новые лондонские приключения, по одной петельке за раз!»

Звёзды?

Пролистываю сторис. Два новых слайда. Первый — чашка чая рядом с её проектом. Второй — селфи — заставляет меня замереть.

Приближаю телефон, разглядываю её лицо. Её чуть неровные губы складываются в улыбку. Косы ниспадают на плечи, обрамляя лицо так, что пульс учащается.

Быть мудаком — мой способ держать дистанцию.

Но её голос доносится через стену спальни, которую мы делим. Она в моих мыслях, когда я не могу выкинуть её из головы.

Автобус трогается, и я убираю телефон, пока не начало укачивать.

Густафссон опускается рядом, нарушая моё одиночество.

— Что слушаешь?

Я медлю с ответом.

— Просто музыку. Помогает заглушить шум.

— Может, у тебя там «Bring Me to Life» от Evanescence? — он подмигивает.

Вынимаю один наушник и с усилием улыбаюсь.

Попробуй быть чуть дружелюбнее.

— Не совсем.

— Да ладно, нет ничего лучше, чем орать песню во всё горло для эмоциональной разрядки!

Сомневаюсь, что это может помочь.

— Конечно.

— Ты напоминаешь угрюмого подростка из тех американских фильмов про школу, — он толкает меня и кричит: — Хастингс тут пробуждается! Давайте зададим ему настроение!

— Отличный выбор, Кэмерон! — орет Камара, поднимая колонку.

В автобусе разливается меланхоличный фортепианный мотив. Компания орет первый куплет.

— Может, хватит? — огрызаюсь я. — Я просто хочу тишины после сегодняшнего воя.

— Ладно, прости, чувак, просто подкалываю по-дружески, — Густафссон неловко ухмыляется. — Спасибо, что зашёл на мой день рождения, хоть ты и ненавидишь караоке.

— Я не ненавижу, — вытягиваю ноги. С каждой кочкой в животе подкатывает тошнота. — Я футболист, а не певец.

Густафссон смеётся, принимая мою шутку за чистую монету.

— Да этот парень просто улёт!

Мохамед выглядывает из-за сиденья передо мной.

— У тебя есть и юмор, и талант, Хастингс. Тот сэйв во втором тайме — огонь.

— Надо было заранее предугадать кроссы их нападающего в первом, — признаю я, пытаясь поддержать разговор.

— В следующий раз предугадаем, — Мохамед бьёт меня по плечу. — Ясно, что твой переход в «Львиное Логово» помог нам выиграть. Тренер всегда знает лучше.

Я киваю теплее, надеясь, что они видят — я пытаюсь быть своим.

Но они, кажется, не замечают.

— Знаешь, мы могли бы сыграть как команда и не допустить того гола, — говорит Густафссон. — Я — хребет нашей защиты. У тебя глаз-алмаз, просто кричи, если что видишь.

Мне не нужно объяснение ролей в игре, в которую я играю с детства.

— Может, как-нибудь заглянешь к нам в общую гостиную? — не унимается он. — Сблизимся. Укрепим линию обороны.

— Я буду следить за мячом. И ты тоже.

Из-за спины Мохамеда за нашим разговором наблюдает тренер. Он одобрительно поднимает большой палец и улыбается.

— Мы что, не с той ноги начали? — хмурится Мохамед, складывая руки на спинке сиденья и опуская на них подбородок.

— Или это из-за того, что мы тусуемся с твоей девчонкой? — вставляет Густафссон.

Дыхание сбивается.

— Что?

— Дафна! — как будто это очевидно.

Она моя? Дафна не имеет ко мне никакого отношения.

— Как она и сказала, мы не знакомы.

— Уверен? — Мохамед приподнимает бровь. — Показалось, между вами есть история.

Именно таких разговоров я хотел избежать.

— Она симпатичная, — добавляет Тэ-У с соседнего ряда. Чуть ли не в мегафон объявляет на весь автобус. — И дружелюбная.

Конечно, она всем нравится. Я опускаю взгляд на руки и замечаю, что сжимаю наушники так, что костяшки побелели.

— Лучше держаться от неё подальше, — звучит почти как угроза.

— Будет сложно, — Густафссон пожимает плечами. — Она помогает с аукционом для Феми.

— Аукционом?

— Ага. Учит нас вязать шарфы, чтобы продать их после матча с «Саттон» в ноябре. Хотим собрать деньги на бионический протез для него.

Губы сжимаются в тонкую ниточку. Она помогает им собирать деньги для нашего смотрителя территории, которого даже не знает? Все вокруг такие благодетели, а я только и жду, когда всё пойдёт наперекосяк.

— Присоединяйся на следующей неделе, — предлагает Густафссон.

Я сверлю его взглядом.

— Я занят.

— Не будь таким.

— У Хастингса кожа толще, чем у «Овертона», Свен, — раздаётся голос Окафоры рядом с Мохамедом.

— Тренер Росси — настоящий тиран, — вздыхает Густафссон. — Но не в «Линдхерсте». Здесь мы заботимся. По-настоящему. Если захочешь поговорить, тридцать пар ушей к твоим услугам.

Он снова толкает меня плечом. В висках раскалывается боль.

— И мы рады начать тренировки с тобой на следующей неделе! — добавляет Мохамед. — Новые упражнения на сплочение будут классными!

— До тех пор, — бурчу я, снова затыкая уши наушниками.

Я не верю им. Не могу.

Когда хочешь быть на вершине, нет места тому, чтобы впускать людей в свою жизнь.

Чарли, мой лучший друг в «Овертоне», поначалу тоже казался искренним. Я был его дублёром, а когда он получил травму — заменил его. После его восстановления Росси поставил его запасным. Он был единственным, кому я доверял. Но всё изменилось, когда я стал основным вратарём.

Он отдалился, а потом предал меня самым жестоким способом — заснял меня в душе после матча и выложил в прямой эфир. «Просто безобидный розыгрыш», — сказал он. Но к утру запись разлетелась по сети, а таблоиды вцепились в неё мёртвой хваткой. Мои партнёры по команде увидели мой член. Все увидели. Мои сёстры. Вся моя семья.

Американские бренды, которые раньше поддерживали каждый мой шаг, холодно отвернулись. Остальные спонсоры расторгли контракты. Травля была беспощадной, и мне пришлось полностью уйти из соцсетей. Я не мог выдержать эти комментарии. Моим инстаграмом занялся агент.

Каким-то образом всю эту историю перевернули так, будто я сделал это ради внимания.

«Новый американский вратарь громко заявляет о себе».

Если бы это произошло с женщиной-спортсменкой, все бы поняли, что это было: откровенное нарушение границ. Но вместо этого я получил похабные комплименты о своём теле, будто в том, что меня выставили на показ, была какая-то извращённая заслуга.

«Классный пресс», «Я бы не отказался», «Тому, кто катается на этом шесте, повезло». Как будто моя приватность ничего не значила, потому что я мужчина. Двойные стандарты сводили с ума, но всё, что я мог сделать — делать вид, что мне всё равно.

Я скучаю по тем временам, когда меня ценили за талант на поле, когда моё имя произносили с восхищением.

Когда меня не обвиняли в том, что я подстроил всё это, чтобы попасть в новости Премьер-лиги.

Осталась только боль от предательства, потерянных друзей и испорченной репутации.

Росси ненавидел внимание прессы и вымещал злость на мне. Я помню эти изматывающие индивидуальные тренировки на холоде, под дождём, когда перчатки промокали насквозь, а машина без остановки лупила по воротам. Казалось, он хотел сломать меня. Это был кошмар.

Все остались в «Овертоне», но мне пришло время уходить. Мой двухлетний контракт истёк, и с открытием летнего трансферного окна я покинул клуб.

Они считали меня слабым. Но я не слаб. Уже нет.

13 сентября

«Линдхерст» снова спотыкается: ничья с «Алдерли»

Обучение футболистов вязанию — всё равно что пытаться собрать группу дошкольников, которые спорят, кто из них лучший ученик, будто на кону трофей. Это безумно смешно и, честно говоря, даже мило. Конечно, они очень стараются, чтобы шарфы для Феми получились идеальными, но мое терпение уже натянуто тоньше, чем пряжа, с которой мы работаем.

Если это намёк на то, как пройдёт мой воркшоп, мне срочно нужно тренировать выносливость рук.

Окей, это звучит откровенно похабно.

Парни сидят вокруг, а я в третий раз за вечер показываю, как закрывать петли на шарфе. На фоне гремит «Lust Island».

Омар похож на медведя-гризли, который пытается аккуратно собрать карточный домик. Его огромные пальцы неуклюже путаются в тонкой пряже, затягивая её в бесконечную петлю раздражения.

— Это наверняка сложнее, чем жать штангу с весом маленького автомобиля, — ворчит он.

— Нет, — Свен качает головой.

А он, между прочим, вязальный вундеркинд. Его спицы стрекочут, легко создавая идеальные лицевые петли. Да, на прошлой неделе он просил индивидуальный урок, но всё сорвалось из-за истории с пауком. Свен просто не мог сидеть в моей квартире. Его арахнофобия заставляла его постоянно озираться по сторонам в поисках малейшего движения.

Мой взгляд то и дело соскальзывает с работы и устремляется ко входу в общую гостиную. Кэмерон сегодня опаздывает. Уже без четверти десять.

Где он? И, что важнее, почему меня это волнует?

— Свен, ты настоящий любимчик преподавателя, — подкалывает его Ибрагим, толкая друга локтем, чтобы сбить.

— Не ревнуй, большой мальчик, — смеётся Свен. — Моя сестра научила меня вязать. — Он пожимает плечами, будто не ломает стереотипы о мачо. — Я раньше вязал свитера для своей игуаны.

Когда Свен показал мне фото крошечной игуаны в белом свитере, я чуть не описалась от умиления. Уютные и милые животные — моя слабость. Прямо как брутальные футболисты, которые спасают пауков.

Ибрагим искоса смотрит на Свена.

— В Осло водятся игуаны? Разве там для них не слишком холодно?

— Именно поэтому ей нужен был свитер, — смеётся он. — Дафна, а ты продаёшь схему этого шарфа на своём сайте?

— Да! Это один из моих бестселлеров. У меня больше сотни схем, и я постоянно добавляю новые.

— Тогда я обязательно загляну и куплю парочку, — говорит Свен.

— Спасибо, Свен.

Омар, Джун и Таму высунули языки от сосредоточенности.

— Пока Свен осваивает новую подработку, я сомневаюсь, что наши «творения» получится легко продать с аукциона, — размышляет Таму, разглядывая клубок пряжи у себя на коленях.

— С практикой у всех получается лучше, обещаю, — говорю я, надеясь, что не звучу как пошлый мотивационный плакат. — Эти шарфы сделаны с любовью, и это главное.

— Наверное, — скептически отвечает Таму.

— Мы справимся. Так же, как разберёмся с тактикой Хастинга на поле, — уверенно говорит Омар.

Мне хочется расспросить подробнее, но прежде чем я успеваю, Джун спрашивает.

— Ты же сегодня анонсируешь свой вязальный лагерь, да?

Нервы ёкают от волнения. После статьи в «Stone Times» месяц назад я получила огромную поддержку от своего вязального сообщества. Мы с мамой даже подсчитали примерный бюджет мероприятия. Я собрала список спонсоров — от поставщиков пряжи до организаций по ментальному здоровью, — которые могут помочь снизить расходы. Несмотря на тревогу, всё идёт хорошо.

— Да, сегодня большой анонс, — бросаю взгляд на часы. — Вообще, мне скоро надо идти готовиться.

— Если ты смогла научить вязать таких безнадёжных, как мы, твои подписчики будут в восторге, — заявляет Ибрагим своим фирменным громким голосом.

Все одобрительно кричат.

После стольких лет, когда мой круг общения ограничивался сестрой, мамами и онлайн-сообществом, я наконец осознала, как сильно мне не хватало этого. Три месяца моего «Года Да», и риски уже окупаются сторицей. Мне нравится это чувство принадлежности. А вязальный ретрит только усилит его.

— Спасибо, ребята. — Складываю вещи в сумку и перекидываю её через плечо. — В это же время на следующей неделе.

— Спокойной ночи, Даф! — хором отвечают они.

В холле у почтовых ящиков лежит стопка посылок с моим именем. Я разминаю шею, готовясь к единственному виду спорта, который мне действительно нравится: таскать PR-боксы вверх и вниз по трём лестничным пролётам.

Зато после этой кардиотренировки у меня будет куча новой пряжи.

Самое приятное в моей работе — это сотрудничество с любимыми брендами. Доход со стримов стабилен, но спонсорские коллаборации дают дополнительный импульс.

Определённо достаточный, чтобы вложиться в ретрит!

Я хватаю самый большой ящик, с трудом удерживая его неуклюжий размер, и начинаю подниматься. На последнем пролёте руки уже дрожат от напряжения. Казалось бы, пряжа не должна быть такой тяжёлой, но бёдра просто горят. Нога цепляется за ступеньку, я спотыкаюсь, и коробка вот-вот выскользнет из рук.

— Нужна помощь? — сзади раздаётся голос.

Не просто голос. Голос Кэмерона.

Конечно, это он.

Я оборачиваюсь. Он стоит, держа остальные мои коробки, сложенные, как башня в Дженге, в своих сильных руках. Мягкий свет коридора освещает его чёткие, задумчивые черты. Тёмные волосы слегка растрёпаны, будто он только что встал с постели.

Щёки горят, как в тот день, когда он ворвался в мою квартиру, словно сексуальный герой-дезинсектор. Неужели моё тело так жестоко предаёт меня? Он всего лишь мужчина! Красивый, ворчливый, с голосом, от которого мурашки бегут по спине.

И на нём снова это проклятое золотое кольцо в ухе.

Неужели он специально его надел, когда я злюсь на него?

Что скрывается в этих тёмно-карих глазах — привычная смесь озорства и грусти? Я не могу разобрать, да и не важно. Последнее, что мне сейчас нужно, — это пытаться расшифровать его взгляды, действия или эти чертовски сексуальные полуулыбки.

— Разве ты уже не должен сидеть в своей берлоге? Уже больше девяти, — выпаливаю я, тут же осознавая ошибку.

— Следишь за мной?

— Нет. Конечно нет. Просто удивлена, что ты шляешься в такое время, — огрызаюсь я, пытаясь сохранить хладнокровие. Безуспешно. — Что ты делаешь с моими вещами? — Меняю тему, поднимаясь на наш этаж.

— Я просто иду вверх по лестнице.

— И поэтому решил украсть мои коробки и пойти за мной?

— Не знаю, забыла ли ты, но мы соседи. Если не хочешь, чтобы я помог донести, я могу отнести их вниз, а ты потом сама поднимешь, — его тон раздражающе спокоен, но по вздёрнутым бровям видно, что ему это нравится.

— Ладно, но даже не думай, что это значит, что ты прощён. Ты всё ещё должен извиниться за то, что вёл себя как полный мудак. — Он поднимается на ступеньку ближе, наклоняет голову и издаёт свой фирменный ворчащий звук. От этого рычания кровь закипает. — Серьёзно?

Он наклоняет голову, сохраняя молчание. Детский сад. Мне хочется встряхнуть его и увидеть того парня, с которым я была в Сан-Франциско, а не эту статую.

Нет, Дафна. Он не кривая петля, которую можно распустить и перевязать.

Я не могу перестать думать об этом. О нём. Зачем он сказал мне это? Зачем превратил всё между нами в такую запутанную историю?

— Знаешь что? Забирай мои коробки. Выбрось их вниз по лестнице или утащи к себе и сожги! Можешь добавить в резюме новый пункт: «Вор посылок», сразу после «Уничтожитель пауков», «Обвинитель в сталкинге», «Футболист Премьер-лиги и по совместительству мудак» и «Мужчина с этим чёртово сексуальным золотым кольцом в ухе», — несу я в порыве раздражения.

Чёрт. Я умею контролировать эмоции, но рядом с Кэмероном Хастингом теряю всякую власть над собой.

— Сексуальным? — У него дьявольски играет уголок губ.

Он снова смотрит на меня так. Этим тлеющим, я-слишком-крут-для-этого взглядом. Тело мгновенно тает, как эскимо в июле. Предатель! Почему этот тупой приём на меня действует? Какой первобытный инстинкт пробуждается в моём мозгу, когда он так делает?

— Вся работа на обруче¹³.

— Неужели? — Он делает шаг ближе. В его глазах вспыхивает знакомый, соблазнительный огонек. — Хочешь примерить?

— Да ну тебя. Если бы я хотела аксессуар, то выбрала бы что-то менее кричащее, чем пират-неудачник.

— Пират-неудачник? — Он усмехается, качая головой. — У тебя острый язычок, Дафна. — То, как он произносит мое имя, заставляет что-то сжаться внутри.

— А у тебя — раздутое эго, Кэмерон.

Я стараюсь выглядеть равнодушной.

— Послушай, я...

— Не «послушай». Ты то горячий, то холодный, то вверх, то вниз — это утомительно. Только что ты мне помогал, а теперь обвиняешь в преследовании.

Он глубоко вздыхает, взгляд смягчается.

— Может, я просто пытаюсь разобраться.

Эти слова будто отрезвляют меня. Я не хочу быть разменной монетой для какого-то красавца, который не умеет выражать чувства.

— Я думала, нам нечего «разбирать». Оставь коробки здесь, я потом заберу.

Разворачиваюсь, чтобы уйти в квартиру, но тапочек скользит по плитке — я теряю равновесие. Большая коробка выпадает из рук. В одно мгновение Кэмерон бросает свои коробки на площадку и хватает меня за плечи, пытаясь удержать. Мы оба падаем, спотыкаемся на лестнице и скатываемся вниз на четыре ступеньки, пока не останавливаемся на площадке. Моя спина прижата к стене, а его высокий рост нависает надо мной.

Его горячее дыхание обжигает лицо. Я чувствую запах свежей травы и мускуса. Предательский разум тут же выдает воспоминания о нем:

Как его щетина касалась моих пальцев... Как нежно его губы целовали мои ладони...

Он подавляет меня своим присутствием. Воздуха не хватает. Мы долго смотрим друг на друга, его взгляд скользит по моим глазам, затем опускается к губам.

Я хочу поцеловать его снова. Вопреки всем рациональным мыслям, мне хочется приподняться на цыпочках и ощутить его вкус.

— Ты вкусно пахнешь, — говорит он с ледяной протяжностью.

Колени подкашиваются. В животе разливается тепло. Хочется крикнуть: «Затащи меня в квартиру и давай наконец покончим с этим дурацким напряжением!» Но я не могу. Не после того, как он уже однажды оттолкнул меня.

Собрав всю волю, я отстраняюсь.

— Спасибо, — резко бросаю, и мой голос будто разрезает напряжение. Хватаю коробку. — Доброй ночи.

Лечу по лестнице, вбегаю в квартиру и швыряю картонную преграду на пол.

Гостиная кружится перед глазами, пока я пытаюсь успокоить бешеный пульс. Но его образ не выходит из головы:

Этот сильный подбородок... Нос с небольшой горбинкой... Сжатые кулаки, когда он избегал моего взгляда...

Что дает таким парням право быть такими придурками? Патриархат, вот что. Его первый красный флаг был очевиден: какой нормальный человек не ест сахар? Должно же быть руководство для ворчунов:

1. Никогда не улыбаться.

2. Избегать сладкого.

3. Мычать вместо слов.

4. Не гладить щенков.

Ладно, насчет последнего не уверена. Но суть ясна.

У меня есть вязанный ретрит, шарфы для Феми и еще девять месяцев моего «Года Да». Мне некогда возиться с парнями, которые сами не знают, чего хотят.

— Хватит, Дафна. Я сильная, уверенная в себе и очаровательная женщина, которой не нужно сомневаться в себе! — говорю я вслух.

И если он не хочет иметь со мной ничего общего — это его проблемы.

Я — Девушка-Да!

...Разве что когда дело касается Кэмерона Хастингса.

27 сентября

Защита «Линдхерста» не вытянула — третье поражение за сезон

Кэмерон:

Я буду ровно в три.

Дафна:

Круто.:)

Дафна Квинн:

Сегодня встречаемся здесь: Ферма «Шепчущая Шерсть».

Увидимся в 14:00!!!!

Я смотрю на её утреннее сообщение, задаваясь вопросом, правильно ли я приехал. Мне потребовалось сорок минут, чтобы добраться в эту глушь ради мероприятия Дафны в рамках её «Года Да». Моя машина припаркована на неровном грязном участке перед голубым домом с таким же амбаром по соседству. Дождь стучит по лобовому стеклу, а я то и дело поглядываю в зеркало заднего вида в поисках Дафны.

Кэмерон:

Где ты?

Дафна Квинн:

Буду через десять минут.:)

Кэмерон:

Ок.

Я нервно постукиваю ногами по полу машины, переключая плейлисты с хаус-музыкой, пытаясь успокоить свои нервы.

Наконец подъезжает такси. Из него выходит человек, размахивая сумкой в руке, и идёт по гравийной дорожке. У него иссиня-чёрные короткие волосы, он одет в чёрный свитер и юбку, а на лице красуются усы, словно позаимствованные у ковбоя из вестерна.

Что за чёрт?

Это не может быть Дафна.

Я выхожу из машины и сразу же наступаю в грязную лужу. Прощай, мои новенькие кроссовки.

— Эй, большой пёс! — кричит незнакомец. Я мгновенно узнаю голос.

— Дафна?

— Готов к приключениям? — Подойдя ко мне, она теряет самообладание, заливаясь смехом.

— Что это за маскарад?

— Ты же не хочешь, чтобы тебя узнали. Вот я и придумала решение.

— Твоё решение — приехать в глушь и нарядиться, как Мия Уоллес с усами?

— Честно, приму это как комплимент. Я думала, что парик с усами — это что-то вроде Вельмы в стиле Халка Хогана. — Она хихикает. Если ей кажется, что это выглядит привлекательно, то пусть. — Тебе нравится? — Она крутится, юбка слегка развевается, и на мгновение вся абсурдность её наряда исчезает, оставляя только тепло, разливающееся по спине. Надеюсь, теперь она будет крутиться каждый раз, когда мы встречаемся.

— Ты выглядишь нелепо, — бормочу я, пытаясь сдержать улыбку.

Она перестаёт вертеться и упирает руку в бок.

— Нелепо хорошо, да?

— Конечно, Утёнок.

— Ну же, что ты думаешь? — спрашивает она снова, на этот раз мягче.

— Наряд и парик могут остаться, но усы — долой.

— Ой, да ладно! — Она протягивает мне подарочный пакет. — Открой. — Я достаю бейсболку, очки авиаторы, длинный светлый парик, ещё одни усы и малиново-красный свитер. — Я приготовила маскировку и для тебя, — говорит она с торжествующей ухмылкой, облокачиваясь на капот моей машины.

— Нет.

Она громко стонет, размахивая руками.

— Что это за вечное «нет»? Твоё любимое слово? «Да», Кэмерон. Давай, скажи это со мной. Мы говорим «да». — Я смотрю на неё без эмоций. — Ладно, попробуем позже. А теперь надевай свой костюм. Мы по графику!

— Ни одна женщина ещё не помыкала мной так, как ты, — признаюсь я.

— Ну, если мы собираемся продолжать встречаться, тебе лучше привыкнуть. — Она игриво выпячивает губы. — Вообще, тебе стоит быть благодарным за моё руководство.

Я усмехаюсь.

— Руководство, говоришь? Больше похоже на непрошеные приказы.

— Разница невелика, — отмахивается она.

Сердце бешено колотится. Отказывать ей становится всё сложнее, и, кажется, мне это даже нравится.

— Ладно. Я надену это, но без усов. И парик — тоже нет.

— Ты — убийца веселья, — дразнит она.

— А ты — проказница.

— Уф! — Она срывает усы и засовывает их в карман.

Я открываю дверь, снимаю куртку и бросаю её на сиденье, а затем надеваю этот ослепительно яркий свитер. Меня окутывает ванильный аромат. Ткань мягкая, как одно из одеял Дафны.

— Ты сделала это сама?

— Ага.

— Ты связала целый свитер за две недели?

— Ты раздуваешь из этого проблему. — Она обходит меня и садится за руль, прямо на мою куртку, свесив ноги из машины. — Я же этим зарабатываю. Это просто лицевая гладь. На это ушло полсезона «Девочек Гилмор». Пустяки. — Но для меня это не пустяки. Никто раньше не делал для меня ничего подобного. Мысль о том, что её руки касались каждой петельки, наполняет меня теплом, которое я не могу назвать.

— А теперь давай, надевай остальное, — настаивает она.

— Спасибо, Дафна.

— Да брось.

Сегодня мне нужна эта отвлечённость. Всю неделю мои мысли были в хаосе после двух ничьих в последних матчах «Линдхерста». С такими темпами выиграть трофей кажется невозможным. А две недели назад в ботаническом саду я нашёл редкие моменты покоя. С Дафной я не чувствую себя вратарём, обременённым неоправданными ожиданиями; я просто мужчина, наслаждающийся обществом красивой девушки с заразительным смехом. Она заставляет меня забыть обо всём. Её солнечная энергия наконец-то пробивается сквозь мои тучи.

— Так что мы здесь делаем?

— Я подумала, что будет весело посетить несколько мест, которые я присмотрела для своего вязального ретрита. Ну, знаешь, раз уж ты сегодня мой личный водитель. — Дафна смотрит на бескрайние пастбища, усеянные сотнями овец.

— Почему ферма?

— Не просто ферма. Овечья ферма! — Я смотрю на неё, склонив голову. — Шерсть ведь делают из овец, глупыш.

— Естественно. — Я никогда не задумывался, откуда берётся моя одежда, но она заставляет меня заинтересоваться.

Дафна проверяет телефон.

— Миранда Ламбрайт, владелица, должна быть нашим гидом.

— Думаешь, это её настоящее имя или кодовое? Ламб… райт?

Она звонко смеётся.

— Может, тут тёмный рынок шерсти.

— Тогда хорошо, что мы под прикрытием.

Дафна выставляет ногу и толкает меня в голень. Она смотрит на меня с весёлым блеском в глазах.

— Для футболиста ты не слишком жаждешь испачкаться.

С хриплым смешком я опираюсь предплечьем на крышу машины и наклоняюсь ближе, опуская голос до шёпота у её уха.

— Я люблю пачкаться, когда игра становится интересной. Могу и тебя запачкать.

Она кусает губу, пытаясь сохранить самообладание.

— Ч-что?

Одним движением я хватаю её за руки и вытаскиваю из машины. Она подпрыгивает, её сапоги вязнут в густой грязи. Брызги летят на мои джинсы.

— Вот, теперь мы оба в беспорядке.

— У тебя это врождённое? — Её щёки розовеют, и она не спешит отпускать мои руки.

— Ты во мне это пробуждаешь. — Я ухмыляюсь, зная, что это сводит её с ума.

Она сглатывает.

— Ты невыносим.

— Привыкнешь, — говорю я, но нас прерывает кашель.

— Вы, наверное, Дафна? — Коренастая женщина с кудрявыми рыжими волосами окликает нас с крыльца, её голос звучит с густым британским акцентом.

— Миранда, приятно познакомиться! — кричит Дафна, и мы подходим ближе.

— Та самая. А этот парень, одетый, как свёкла?

Обычно оскорбления от незнакомцев раздражают меня, но этот свитер связала Дафна. Честно говоря, я самая симпатичная свёкла на этой ферме.

— О, он? — Дафна наклоняет голову в мою сторону. — Это Гусь, мой помощник на сегодня.

Сначала я умоляю её извиниться, потом становлюсь её водителем, а теперь — помощником. Скоро, глядишь, буду, как пёс, сидеть у её двери, ожидая следующей команды.

— Рада познакомиться! Заходите. — Миранда приглашает нас внутрь. — Расскажите о вашем мероприятии. Я слышала о вязальных кружках, но целый ретрит — это ново!

Дафна оживляется.

— Я хочу повысить осведомлённость о психическом здоровье через терапевтическое искусство вязания.

— Звучит прекрасно!

— Здесь поблизости есть отели? Некоторые гости приедут издалека.

— Ничего нет в радиусе двадцати минут.

Дафна разочарованно смотрит на меня, безмолвно говоря: «Фух». До меня доходит, что она хочет разделить это со мной — впустить меня в свой мир. Я польщён и немного удивлён. Может, я всё-таки не разучился заводить друзей.

— Поняла. — Она кивает. — Сколько человек вмещает амбар?

— Примерно сто. Вы планируете на март, но предупреждаю: здесь будет так же грязно, как сегодня.

— Это полезно знать!

Следующий час мы осматриваем территорию, пока Дафна рассказывает Миранде о своём ретрите. Она описывает планы: мастер-классы, тихое вязание, приглашённые спикеры, социализация и даже йога под названием «вязание тела». К концу недели она надеется передать большинство изделий в больницы или приюты. Её искреннее желание помогать другим оставляет меня без слов.

В конце нашей экскурсии Миранда соглашается снизить цену за аренду сарая и прочитать лекцию о производстве шерсти.

— Дайте-ка я достану вам парочку образцов пряжи, — улыбается Миранда. — Можете погладить этих малышей. Они родились в прошлом месяце. — Она указывает на небольшой загон внутри сарая, где жмутся друг к другу ягнята.

— Огромное спасибо, Миранда, правда, — после того как хозяйка уходит, Дафна поворачивается ко мне и визжит: — Ну разве не охренено мило? — Она бросается в загон и садится на кучу сена, скрестив ноги. Маленькие животные тут же окружают её — кто бы их осудил? — Кэмерон, а ты чего не идёшь?

— Не моё.

Она хмурится.

— Я промолчала про историю с сахаром, но отказ погладить пушистого малыша — это уже непростительно.

Чёрт возьми. Я уже надел маскировку и позволил грязи уничтожить мои ботинки. Пожалуй, могу и овцу потрогать.

— Ладно.

— Ура! — она поёт мелодичным голосом, заставляя меня чувствовать куда больше, чем следует, по отношению к подруге, которая поклялась никогда не связываться с футболистами.

Неловко стоя, я замечаю одинокого ягнёнка в дальнем углу загона и подхожу к нему, осторожно гладя по голове. Он тихо блеет. Ладно, это не так уж плохо. Я беру его на руки, а Дафна наблюдает.

— Что? — спрашиваю я.

— Просто что-то есть в том, как большой суровый мужчина держит маленького ягнёнка, — она мечтательно вздыхает.

— Делаю это для тебя?

— Ага. Но в сугубо платоническом ключе. — Вот и вся поддержка для моего эго. — Думаю, парням понравятся эти пушистики. Может, уговорю их приехать сюда, когда закончим проекты для аукциона Феми.

Она так легко вписалась в мою команду, что у меня даже кольнула ревность.

— Как продвигается?

— Очень хорошо. Переезд в Лондон был пугающим. В первый месяц я чувствовала себя невидимкой, а нервы просто сдавали. Я заставляла себя пробовать новое, но это было трудно. — Она была одинока. Как и я. — А теперь начинает казаться, что я нашла своих людей. Даже в самых смелых мечтах не представляла, что подружусь с кучей профессиональных спортсменов, но они относятся ко мне как к младшей сестре и дали мне шанс применить мои навыки вязания.

— Хорошо, что помогаешь Феми. — Я редко общался с этим смотрителем, но он очень предан работе, и я это ценю.

— Я бы помогла кому угодно. — Трудно не чувствовать себя одним из её подопечных, но я отгоняю эту мысль.

— Всё, что ты задумала для своего ретрита, звучит впечатляюще, — говорю я, желая сменить тему.

— Спасибо. Я посмотрела места в Лондоне, но они не подходят. Хочу что-то вроде домика на дереве, который мои мамы построили у нас дома. Мы с Джунипер проводили там часы, иногда засыпали и просыпались, обнаружив, что мамы принесли нам пледы и перекус. У этого места похожий дух.

— Только вот отелей рядом нет, да?

Её глаза расширяются, будто она удивлена, что я слушаю.

— Кто-то сегодня был очень хорошим ассистентом.

Похвала бьёт точно в цель, как удачный сейв в верхний угол. Забавно, как пара добрых слов снова заставляет меня чувствовать себя стоящим.

Три овечки тычутся мокрыми носами в её ногу, выпрашивая ласку. Стойте в очередь, ребята.

— Уверен, что бы ты ни задумала, всё получится именно так, как ты хочешь, — говорю я.

Она криво улыбается и наклоняет голову.

— Можно откровенность?

— Валяй.

— Я волнуюсь, что не справлюсь. Знаю, что смогу, но иногда голоса в голове говорят, что я просто инфлюенсер, и с чего это я взялась организовывать ретрит про ментальное здоровье?

Мне становится её жаль.

— Ты больше, чем инфлюенсер, — уверяю я. — Ты Дафна, чёрт возьми, Квинн.

Она смеётся.

— Ну, Дафна, чёрт возьми, Квинн, борется с тревожностью. В детстве меня травили, так что быть в своей голове — та ещё нагрузка.

Я стискиваю зубы. Как можно было травить эту девушку?

— Не думал, что у тебя есть проблемы с тревожностью.

— А что думал?

Моё тело напрягается.

— Я не хотел предполагать.

— Нет, Гусь, — мягко говорит она. — Мне правда интересно, для исследований ретрита.

Когда я думаю о ментальных проблемах, на ум приходит моя старшая сестра. Давление карьеры фигуристки довело Бруклин до тяжёлых ситуаций, но мы поддерживали её всей семьёй.

— Наверное, я представлял, что человек с тревожностью избегает всего, что кажется угрозой, выбирает безопасность вместо нового опыта. — Кто-то вроде меня. Я блокирую эту мысль. — Ты же поступаешь наоборот.

— Я хорошо притворяюсь. И флуоксетин помогает.

— Таблетки от тревоги?

— Ага. Принимаю с подросткового возраста, — подтверждает она.

Её откровенность застаёт меня врасплох. Для меня такая лёгкая уязвимость в новинку. Горло сжимается, и я не могу подобрать слов. Как она может быть такой открытой, когда я едва касаюсь поверхности собственных чувств?

— Всё ещё не понимаю, как кто-то мог тебя травить.

— Легко, когда ты «слишком». — Свет в её глазах гаснет.

— Может, эти ублюдки были просто ничтожествами.

— Возможно. — Она замолкает, целует ягнёнка в голову и вздыхает. — Всё стало хуже после моего одиннадцатилетия.

— Что случилось?

— Я устроила огромную вечеринку — в стиле фей, конечно.

— Конечно.

— Мы с Прим часами делали украшения, а Дани отвела меня за самым крутым нарядом, который я могла купить на свои деньги. Я выбрала винтажное платье в коралловых блёстках. В день ивента я ждала весь класс, но пришли только популярные девочки. — Мой живот сжимается. — Они весь предыдущий месяц ко мне подлизывались, но как только мамы оставили нас одних, сгрудились в углу, хихикая в телефоны. Ушли до того, как разрезали торт. На следующий день я увидела, как они выложили фото с моей вечеринки, высмеивая меня.

Я чувствую, как гнев поднимается к горлу.

— Нахуй этих тварей.

— Это в прошлом. Я всегда говорю: одни после травли выживают, другие сами становятся агрессорами. А третьи — как я — вяжут и делают это своей личностью, — шутит она. Но шутка звучит невесело.

— Жаль, что тебе пришлось через это пройти.

— Было паршиво, но это сделало меня лучше и добрее. Увы, многие сталкиваются с травлей. Думаю, ты знаешь об этом, — она бьёт меня ботинком по ноге. — После того случая с фанаткой.

Ты и не представляешь, Даф.

Грудь сжимается, и я ковыряю заусенец, срывая кожу, чтобы снять напряжение. Каждая острая боль напоминает о моих провалах.

Зная историю Дафна, мне стыдно за то, как я вёл себя при первой встрече два месяца назад. Позволить страху контролировать меня и прятаться в безопасности — так я пережил свою травлю.

В отличие от меня, она стала сильнее. Начала помогать другим. Может, и мне стоит попробовать. Открыться Матосу на тренировке пару недель назад было не так уж плохо. Приятно знать, что последние два года — не просто выдуманный кошмар.

Тишина тянется, как мост между нами. Я хочу перейти его.

«Не будь слабаком, Хастингс». Голос Росси врывается в мои мысли. Я закрываюсь. Мозг лихорадочно прокручивает каждую критику, каждый провал.

— Кэмерон? — голос Дафны возвращает меня в реальность.

— А?

— Ты где был? — мягко спрашивает она.

— О чём ты? — я напрягаюсь, прижимая ягнёнка к груди.

— Ты просто исчез куда-то. Всё в порядке?

— Да. Всё нормально. — Я отмахиваюсь, но она смотрит с недоверием. Может, я могу сделать шаг вперёд. — Когда я только приехал в «Линдхерст», я не умел быть открытым, — начинаю я неуверенно. — Честно, мне до сих пор трудно сходиться с командой. Мой прошлый тренер был жёстким, держал нас в страхе и дисциплине.

Никогда ничего не было достаточно хорошо, но его методы привели нас к пятому месту в лиге. Её брови сдвигаются, и я добавляю.

— Это хороший результат, если ты единственный американский вратарь в Премьер-лиге.

Её нога слегка касается моей, и этого лёгкого прикосновения хватает, чтобы успокоить меня. Она прекрасна, слушает так, будто каждое моё слово важно.

— Я даже не представляла. А как насчёт твоей прошлой команды? Наверняка был кто-то, на кого ты мог опереться?

— Они тоже были жёсткими, кроме моего второго вратаря, Чарли. Он был моим лучшим другом там. В первый год он помог мне пережить «дедовщину» в клубе. Мы делали всё вместе, не только тренировались. Он показал мне другой Лондон. Забавно, но сначала я был его заменой, а после его травмы я занял его место. Но потом… — я замолкаю, тяжесть воспоминаний давит на меня. — Всё изменилось. Я доверял ему больше всех, а он вторгся в мою личную жизнь. Человек, который должен был меня поддерживать. Это раздавило меня. Я потерял уверенность и лучшего друга в один миг.

Я ожидаю увидеть на её лице жалость, но вместо этого вижу эмоцию, которую не могу прочитать.

— Поэтому ты не общаешься с парнями из команды?

Она действительно видит меня насквозь. Даже когда мне страшно — страшно ошибиться, получить выговор, оказаться недостаточно хорошим.

— Вроде того.

— Спасибо, что поделился этим со мной, — тихо говорит она. — Тебе не нужно нести это в одиночку, Кэмерон. Я буду хорошим другом для тебя, да и остальные ребята тоже рядом, верно? А что насчёт твоего нынешнего тренера?

— Мой новый тренер считает, что дружба — решение всех наших проблем.

— Ну, это не самая безумная идея, особенно если учесть, как хорошо это работает для нас.

— Это другое.

— Чем?

Потому что ты не мой товарищ, и потому что ты сбиваешь меня с ног без усилий, не требуя ничего взамен — разве что заставляешь обнимать овец и носить ярко-красный свитер.

— Просто другое.

Мы сидим так некоторое время, и чувство безопасности и невесомости возвращается.

— Кэмерон? — голос Дафны разрывает густую тишину. Моё сердце замирает в ожидании привычной лекции о стойкости.

— Дафна?

— Овца ест твой свитер.

Она смеётся, и этот звук лёгкий и заразительный.

Маленький ягнёнок у меня на коленях грызёт край свитера, приняв меня за свою маму.

— Эй, малыш, это моё. — Я аккуратно оттягиваю его.

Дафна права. Говорить «да» более нелепым приключениям в жизни, возможно, станет первым шагом к тому, чтобы снова найти себя.

Сегодня было только началом.

— Я влюблена, — объявляю я, оглядывая высокие потолки кафе «Petal & Plate» в Найтсбридже, прямо рядом с Гайд-парком.

Пространство залито естественным светом, а по кирпичным стенам струятся вьющиеся растения. Пол выложен красивой мозаичной плиткой, а у камина стоит уютный диванчик. Как будто ожившая доска Pinterest.

— Думал, тебе понравится, — кивает Кэмерон.

Суббота, и час назад он неожиданно появился у моей двери, спросив, не хочу ли я есть. Я не решилась признаться, что только что умяла три вафли — слишком уж было интересно, что он задумал. Когда я пошутила насчёт того, чтобы захватить наши маскировочные очки, он лишь усмехнулся, сказав, что там, куда мы идём, будет уединённо. И, боже, эта усмешка сводит с ума.

— Так ты наконец скажешь, зачем мы здесь, вне нашего обычного «Года Да»? — спрашиваю я, стараясь звучать легко. Но когда его взгляд опускается, я уже жалею о вопросе. — Ты же знаешь, я ненавижу сюрпризы.

— Нет, просто… сегодня была ничья, и я не хотел сидеть один в квартире, пересматривая моменты, где всё пошло не так. — Его голос непривычно тихий. — Мне нужно было ненадолго вынырнуть из своих мыслей.

По шее разливается жар.

— И я помогаю тебе в этом?

Он смотрит на меня с лёгким удивлением и чем-то ещё, что я не могу определить.

— Да. Я хотел быть рядом с тем, кто понимает… меня.

Что это значит?

Мысль вызывает трепет, смешанный с замешательством. Наверное, он имеет в виду дружескую поддержку.

За последнюю неделю я пожелала ему удачи перед матчем и бесконечно дразнила за лайк моего поста в Instagram. Наши личные сообщения заполнены мемами про птиц и списком мест в Лондоне, куда он хочет меня сводить.

Разве не так ведут себя друзья? Шлют странные сообщения, помогают друг другу отвлечься и создают ощущение, будто выпили лишний эспрессо, когда находятся рядом.

Совершенно нормально.

— Откуда ты знаешь про это место? — спрашиваю я, прерывая поток бессмысленных мыслей.

Мы продвигаемся вперёд; перед нами ещё несколько человек. Я разглядываю пирожные в витрине. Половина уже раскуплена — всё-таки поздний день, но оставшиеся так и манят под стеклом.

— Моя квартира прямо напротив.

Я резко поворачиваюсь к нему, будто он только что признался, что на самом деле супергерой.

— У тебя вторая квартира в Найтсбридже?

Он пожимает плечом, слегка смущённый.

— Лодж временный. Тренер настоял, чтобы я лучше сблизился с командой.

— Должно быть, тяжело оставлять свой дом.

— Ничего страшного. — Его улыбка кажется немного натянутой, словно он пытается убедить в этом себя. — Не всё так плохо.

Я краснею, вспоминая его почти пустую квартиру напротив.

— Теперь я понимаю, почему твоё нынешнее жилище выглядит как убежище серийного убийцы. Серьёзно, там так пусто! Мне прямо руки чешутся добавить красок. Никакого декора, одинокий диван, грустный стул.

Он смеётся, проводя рукой по затылку.

— Говорит человек, чья квартира выглядит так, будто её обустроили в миске Fruity Pebbles.

— Можно сказать, я серийный дизайнер, — хихикаю я.

— Ты невозможна. Но если честно, я не видел смысла перевозить вещи, если пробуду там только до конца сезона.

Конечно, я знала, что он не будет моим соседом вечно, но мысль о его отъезде сжимает грудь. Если мы оба уедем, останемся ли мы друзьями? Кто ещё будет просить меня покружиться в новом наряде и смеяться над моими ужасными каламбурами?

— А я перетащила через океан всю свою жизнь, зная, что пробуду здесь только до следующего лета, — говорю я. — Но не представляю, как жить без своих вещей.

— Ты не планируешь остаться в Лондоне?

Он изучает моё лицо, будто впервые пытается разобраться в вязании по кругу. Бессмысленно говорить о нашем будущем — потому что его попросту нет. Только его и моё, отдельно.

— Пока живу от месяца к месяцу. Изначально думала вернуться домой после «Года Да», но кто знает? Если мой ритрит пройдёт хорошо, может, останусь, — отвечаю я. — Ты как-нибудь должен показать мне свою настоящую квартиру. Готова поспорить, там всё в пятидесяти оттенках серого.

Уголок его рта дёргается.

— Ты удивишься. Хотя сложнее всего было расстаться с тёплым полом и видом на Гайд-парк.

— Тёплый пол? В моей квартире самое крутое — это подтекающий кран. Хотя мне нравится этот фоновый звук. Это странно?

— Вовсе нет. Когда я набираю ванну, люблю сидеть в ней, пока вода льётся. Напоминает водопад.

Я моргаю.

— Стоп. Ты только что признался, что любишь ванны? А я-то думала, ты фанат холодного душа и стойкости.

Он смеётся, и от этого звука сердце ёкает.

— Во мне много слоёв.

— Кэмерон, это ты? — К нам подходит женщина с серебристыми, как водопад, волосами, и её глаза узнающе сверкают.

Сердце пропускает удар. О нет, ещё одна фанатка? Я инстинктивно хватаю Кэмерона за руку, готовая его прикрыть. Но его лицо смягчается.

— Рад видеть тебя, Рози, — говорит он, не вырываясь. — Дафна, это Рози. Она владелица этого места.

— О! Очень приятно, — удивлённо говорю я. — Я в полном восторге от вашего дизайна. Как будто здесь частичка меня.

— Спасибо, дорогая, — улыбается Рози. — Думала, ты переехал, Кэм. Исчез без слов. Целую неделю я ждала своего любимого американца с смузи «Don't Kale My Vibe», пока не сдалась.

До меня доходит — он привёл меня в своё кафе, где знает владелицу и свой обычный заказ. Я смотрю на него и вижу такую мягкость, что всё вокруг будто теряет значение.

— Обещаю, это временно, — успокаивает он Рози, пока та проходит за стойку и даёт понять бариста, что берёт заказ на себя.

Рози окидывает нас обоих понимающим взглядом.

— Вы готовы заказать?

— Э-э… — я теряю дар речи.

— Дайте нам минутку, — говорит Кэмерон, и Рози кивает, запуская кофемашину. — Есть срочный вопрос, Утёнок?

— Тысяча.

— Я заходил сюда за смузи перед тренировками в «Овертоне» в прошлом сезоне. Рози ненавидит футбол и плевать хотела на то, чем я занимаюсь. У неё не бывает толп фанатов.

— Это объясняет многое. Кроме одного… что вообще входит в смузи «Don't Kale My Vibe»?

— Много зелени.

Я морщу нос.

— Фу. Как я и сказала при первой встрече, ты весь из стеблей и палок. А мне сейчас хочется чего-нибудь сладкого.

— А тебе всегда не хочется?

— Тебе стоит иногда побаловать себя — может, станешь менее угрюмым, — смеюсь я, но он лишь смотрит на меня своим привычным взглядом. О, мой сердитый эклер вернулся. — Все пирожные выглядят потрясающе, я не могу выбрать! Мой любимый — миндальный круассан, но эти датские булочки просто зовут меня!

— Почему бы не взять оба? Или вообще всё. Что не доешь — заберёшь домой. — Он наклоняется ближе, понижая голос. — Чтобы побаловать себя.

Я поднимаю бровь.

— Мы всё ещё говорим о пирожных, или…

— Хватит, — произносит он тем тоном, от которого по спине бегут мурашки. — Выбирай что хочешь, я угощаю.

— Ты и правда умеешь баловать девушку.

Мы заказываем и поднимаемся на верхний этаж. Стол завален тарелками с выпечкой, пока Кэмерон потягивает зелёный смузи. Из динамиков льётся лёгкая джазовая мелодия. В голове всплывает наша первая встреча.

— Это напоминает наше первое свидание, — говорит он, наблюдая за мной.

Как он всегда угадывает мои мысли?

Я готова отдать все пирожные, чтобы этот день закончился так же. Моя спина у окна, мягкий свет лондонских огней Гайд-парка, романтическое настроение…

— Значит, ты признаешь, что это было свидание?

— Я...

— Да я просто дразню тебя.

Он улыбается.

— Я не говорил тебе раньше, но мне нравится этот свитер, особенно звёзды.

Неужели моё подсознание вяжет любовные письма в форме звёзд, пока мой мозг просто пытается рыдать над сериалом на Netflix?

— Спасибо, да, пробую что-то новое, — смеюсь я. — Надо же освежать узоры.

— Ты продаёшь эту модель на своём сайте?

Я киваю.

— Да! Загрузила пару дней назад.

— То, как сильно меня впечатляет, что ты создаёшь вещи своими руками — настоящие, осязаемые вещи — никогда не пройдёт.

Бабочки в животе возвращаются вдесятеро. Мне нравится, когда он говорит со мной о моём вязании. От этого кажется, что он действительно заботится. Я тоже стараюсь проявлять интерес к его футбольным делам — даже купила книгу «Футбол для чайников» в магазине.

— Кроме вязания, ты ещё что-то делаешь руками?

Тебя я трогаю довольно хорошо.

Воспоминание о его твёрдом теле под моими ладонями заставляет меня подавиться крошкой миндаля.

— А тебе разве не хочется узнать? — дразню я, прокашливаясь. Его взгляд слегка темнеет.

Прекрати флиртовать с ним, Дафна! Возьми себя в руки.

— Ладно, буду серьёзной. Я умею шить, но ты это уже знаешь — я же чинила твой свитер.

Я умалчиваю о том, что притворялась, будто не могу подобрать нужный оттенок серой нитки, просто чтобы ещё несколько ночей нюхать его свитер. И о том, что вышила крошечное сердечко на подоле.

— Ещё я вяжу крючком и вышиваю. Освоила много текстильных навыков в колледже. Но вязание — это что-то повторяющееся. Как твои тренировки, наверное.

Его брови взлетают.

— Что, девушка не может изучать футбол в свободное время?

— Мой тип девушки, — он подмигивает, и я уверена, что мои трусы только что воспламенились.

Мне нужно срочно сменить тему, иначе я перепрыгну через эти пирожные и вцеплюсь в его губы.

— Знаешь, я в школе бы посмеялась над мыслью, что буду сидеть в кафе с таким крутым спортсменом, как ты, — говорю я, хватая клубничное датское пирожное и засовывая его в рот, потому что, будем честны, это безопаснее, чем пожирать взглядом мужчину напротив.

— А я был бы слишком занят, уворачиваясь от летящих в меня мячей, чтобы подойти к такой прекрасной девушке, как ты.

Прекрасной девушке.

Мои щёки пылают.

Окей, явно мои методы отвлечения ужасны. Давай, Дафна, поговори о чём-то нефритяном. Думай. Думай!

— Так, футбол... это всё для тебя? Твоя конечная цель?

Кэмерон кладёт мускулистую руку на стол, и его кожаная куртка натягивается.

— Да.

— Но ведь тебе придётся когда-то завершить карьеру?

На его лице мелькает тень разочарования.

— В конце концов, да. Но я стараюсь об этом не думать. Большинство игроков завершают карьеру в 34–36, но некоторые вратари играют дольше. Те, кто избегает травм, могут играть до сорока. Иван Матос был основным вратарём в «Линдхерсте» до того, как я присоединился в этом сезоне. Ему за сорок.

— Это всё равно кажется таким ранним. Чем они потом занимаются?

— Становятся тренерами, менеджерами или скаутами, чтобы находить новые таланты. Другие идут в спортивные трансляции или становятся экспертами. Кто-то открывает бизнес, занимается благотворительностью или начинает новую карьеру вне футбола.

— Ты думал, чем хотел бы заняться?

— Нет. Футбол был моей жизнью с тех пор, как я научился ходить, — признаётся он. — Эти девяносто минут на поле — время, когда я становлюсь самой сильной версией себя.

— Ты когда-нибудь играл на другой позиции?

Его пальцы скользят по моей стороне стола, почти касаясь моего локтя.

— Никогда. Быть вратарём — это неописуемо.

— Попробуй описать.

— Большинство фанатов не воспринимают эту позицию серьёзно. Но без хорошего вратаря не выиграть трофеев. Когда я в штрафной, это чувствуется как судьба. Речь о смелости принять правильное решение и доверии к интуиции. Плюс, я ненавижу звук мяча, влетающего в сетку. Этот чёртов «швууу». — Он имитирует звук. — Остановить его — это непреодолимое удовольствие.

— Вау, — выдыхаю я, стараясь игнорировать учащённое сердцебиение. — Я знаю, что это не то же самое, но когда я вяжу, я тоже чувствую непреодолимое удовольствие. Будто не могу успокоиться, пока не закончу проект.

— Звучит куда безопаснее, чем мяч, летящий в тебя со скоростью 80 миль в час.

Я хихикаю.

— Такой уровень интенсивности, наверное, выматывает.

— Иногда. Настоящий стресс — это контракты, клубные интриги, управление всеми этими отношениями... — Он тяжело вздыхает. — Моё будущее не гарантировано. Есть шанс, что в следующем году меня не будет в «Линдхерсте» или вообще в Премьер-лиге. Трудно об этом не думать.

В Кэмероне столько слоёв, которые я даже не начала раскрывать. И он так легко пускает меня внутрь. Это кажется монументальным, как когда я наконец закончила вязать «Posey Lace Sweater» после месяцев работы.

— Когда такие вопросы решаются?

— В мае.

Облегчение разливается по моим плечам.

— Это же ещё так нескоро. Может, ты можешь просто сосредоточиться на здесь и сейчас? — предлагаю я.

Он выглядит так, будто хочет снова сказать «нет», но ограничивается.

— Неплохой совет.

Кафе гудит вокруг нас: пары болтают, женщина рисует, кто-то улыбается своему чаю. Мы засиделись, говорили ни о чём — кто знает, как долго. Уютный пузырь спокойствия. Настроение Кэмерона, кажется, улучшилось благодаря его смузи из капусты. А моя гора пирожных подействовала на меня так же.

— Может, пойдём? Не хотелось бы, чтобы официант снова сказал, что они закрываются, — неохотно предлагает Кэмерон.

— Да, мне всё равно нужно готовиться к стриму, — отвечаю я, упаковывая оставшиеся пирожные в коробку. Я чувствую себя счастливой, но не совсем готовой уходить. — Не хочу разочаровывать своего самого большого фаната — мистера ch1kl100, — дразню я.

Кэмерон морщится и тихо ворчит. Но на этот раз это не задевает мои нервы. Я уверена, что этот звук идёт прямиком из его души.

— Спасибо, что привёл меня сюда. Это правда чудесно — напоминает мой уютный домик на дереве из детства.

— Тогда почему бы тебе не провести здесь свой ретрит? — предлагает он, пока мы спускаемся по лестнице.

— Ты не против, если я вторгнусь в твоё личное убежище? — спрашиваю я, стараясь скрыть волнение.

— Я скину тебе email Рози. Уверен, она предложит хорошие условия.

Это может быть мой огромный успех! Если Рози даст скидку, я смогу организовать этот ретрит, потратив лишь немного доходов и сбережений.

— Я бы очень хотела, — говорю я, практически подпрыгивая от радости и пропуская ступеньку.

Он смеётся, но на его красивом лице появляется серьёзное выражение.

— И, Дафна...

— Да? — я сглатываю.

— Спокойной ночи, голубки! Заходите ещё! — кричит Рози из-за стойки, разрушая момент.

— Увидимся, Рози, — говорит он.

Мы смеёмся над её вмешательством, и напряжение растворяется. Но когда мы выходим в ночь, я чувствую: что бы Кэмерон ни собирался сказать, что бы ни случилось дальше — я готова. Больше чем готова.

31 октября

Мэл Келли и Броди Кайл расстались спустя две недели после финала «Острова любви».

3 ноября

Бывшая-королева «Острова любви» Мэл Келли замечена с футболистом «Эвертона» Жозе Диашем: Станет ли этот новый вратарь её «хранителем»?

Дафна:

Надеюсь, тренировка прошла хорошо! Не могу дождаться, чтобы увидеть твою технику вживую.;)

Надеюсь, я всё правильно поняла, а то придётся возвращать «Футбол для чайников» и ставить ему две звезды.

Гусь:

Всё верно.

А теперь задействуй ноги и проверь дверь.

Дафна:

Опять?

Я бросаюсь к входной двери и распахиваю её с нетерпением. Кэмерон всё это время усиленно готовился к матчу на выходных, но каждый день он оставлял маленькие подарки у моей двери — кусочки торта из лучшей пекарни, комнатное растение потос, пакетик мармеладных червячков, а сегодня — маленькую чашку с жёлтым утёнком на дне. Я прижимаю холодный фарфор к щеке, как раз туда, где он поцеловал меня неделю назад.

Дафна:

!!!!!!!!!!

Мне нравится.

Гусь:

Поговорим позже. Дел много.

Я совершенно утопаю в обожании. ¹⁹

Дафна Квинн:

Ты купил мне футболку?

№ 1? Мило!

У меня есть идеальный наряд, который подойдет к ней.:)

Кэмерон:

Буду ждать не дождусь.

Дафна Квинн:

Удачи сегодня. Буду следить за тобой на поле.

Ты же будешь тем красавчиком на воротах, да?;)

Кстати, «поле» — это правильно?

Кэмерон:

Абсолютно верно.

Хорошая работа.

Она действительно назвала меня «красавчиком»?

Мой мозг лихорадочно перебирает варианты: «пухлячком», «фанковым», «наркоманом»? Я перечитываю сообщение, и на моих губах появляется улыбка. Затем взгляд падает на мой ответ. «Хорошая работа»? Это лучшее, что я смог придумать?

Соберись, Кэмерон. У тебя матч, который нужно выиграть.

Я разминаю плечи, хрущу шеей и забрасываю вещи в шкафчик.

— Так, команда, сегодня выходим и показываем всё, на что способны, — говорит тренер Томпсон, застыв у своего кабинета, словно генерал перед битвой. — Джунг, береги колено. Сегодня нам никаких травм — впереди ещё двадцать шесть игр. Хастингс, следи за нападающим Саттона. У парня чертовски хороший диагональный забег. Если увидишь, что он начинает движение раньше защиты, предупреди.

— Я изучал записи, — уверенно говорю я, хотя сердце бешено колотится. — Он любит делать финты и предпочитает правую сторону штрафной. Густафссон, значит, сегодня нам нужно держать связь на максимуме.

— Без проблем! — Густафссон поднимает большой палец.

Мы весь неделю вкалывали на тренировках. Каждая из них помогала мне вернуть уверенность на поле. Постепенно она ко мне возвращалась.

Матос ловит мой взгляд и кивает. В четверг он остался после тренировки, чтобы вместе разобрать записи матчей Саттона, отмечая моменты, которые я упустил.

Тренер продолжает разбирать тактику на игру.

Когда он заканчивает, я погружаюсь в свой предматчевый ритуал: тщательно обматываю каждый палец — сначала левую руку, потом правую — и только потом надеваю перчатки.

Вокруг меня каждый занят своими делами. Густафссон что-то бормочет, сжимая фото своей семьи, словно талисман. Камар зациклил одну и ту же песню, звук пробивается через его наушники. Наш капитан уткнулся в книгу, название которой меняется от матча к матчу — от «Ренессанс: Когда искусство стало реальным» до «Прошлое — чужая страна: Там всё по-другому».

Есть что-то успокаивающее в этих ритуалах, в том, как каждый погружен в свои мысли. Тихий ритм готовности. Чувство принадлежности к команде наполняет меня. Благодаря Дафне я понял, как сильно мне не хватало этого ощущения.

Кто-то из ребят обсуждает встречу команды в следующую субботу у Матоса, и впервые за этот сезон мне хочется, чтобы меня пригласили. Но я понимаю — после множества отказов они просто перестали спрашивать.

Но тут Матос замечает мой взгляд и говорит.

— Хастингс, ты с нами?

— Э-э, да.

— Рад это слышать.

— Чёрт, у кого-нибудь есть лишний тейп? — морщится Тэ-У, потирая колено. Его травма с товарищеских матчей до сих пор даёт о себе знать.

— Держи, — бросаю ему свежий рулон из своего шкафчика.

— Спасибо, чувак. — Он ловит его с благодарной улыбкой. Надеюсь, сегодня все мои усилия окупятся на поле.

Я возвращаюсь к шкафчику, проводя пальцем по крошечному пламени на кексе, который связала Дафна. Это последнее, что я делаю перед тем, как надеть перчатки и намазать их вазелином.

— Парни, наша соседка наконец пришла на матч! — восклицает Густафссон, показывая сторис @wooly.duck в Instagram — селфи Дафны на фоне стадиона.

— Я не вносил её имя в список для пропуска, — Мохамед толкает Густафссона. — Ты?

— Нет, — отвечает тот в замешательстве.

— Что? — Мохамед смотрит на Тэ-У, но тот лишь пожимает плечами. Окафор тоже разводит руками.

Рано или поздно они всё равно узнают.

— Это я, — говорю я.

Все смотрят на меня. В раздевалке воцаряется тишина. Я только что признался, что пригласил на матч девушку, к которой испытываю слишком сложные чувства. Увидят ли они в ней мою слабость? Нет, я не могу так думать. Я уже почти пять месяцев в Линдхерсте, и пока никто меня не подвёл. Если что, несмотря на все их усилия, я был… как там Дафна меня назвала? Угрюмой грозовой тучей для всех них.

Раздаётся одинокий свист с задних рядов — вот и вся их реакция. Они все слишком боятся меня, чтобы задавать вопросы, и от этого тишина становится ещё неловче. Отлично. То, что нужно — комната взрослых мужчин, ведущих себя так, будто я объявил о смене клубных цветов в середине сезона.

— Львы, собираемся! — кричит Окафор. Команда сбивается в кучу, обнимая друг друга за плечи. Вместо того чтобы стоять в стороне, я кладу руки на плечи Густафссона и Камары. В этом кругу есть тепло — то самое чувство принадлежности, которого мне так не хватало. — Кто сегодня нас напутствует?

— Дайте я, — предлагаю впервые за сезон, не давая себе передумать.

— Давай, Хастингс! — подбадривают они.

Я прочищаю горло.

— Львы Линдхерста, пусть услышат наш рёв!

Есть ещё часть кричалки, но она совсем дурацкая. Все смотрят на меня, ожидая продолжения. Вместо этого я просто рычу.

— Давайте, блять, выиграем сегодня.

Команда взрывается традиционным львиным рёвом. Моя челюсть расслабляется, и я присоединяюсь. Звук рождается где-то глубоко в груди. Чёрт, это отличное лекарство от предматчевого волнения. Надо было делать так весь сезон.

Круг распадается, игроки хлопают друг друга по плечам и шлёпают по задницам, накручивая себя и других. Меня никто не трогает. И, знаете, мне даже немного обидно.

Мы выбегаем в туннель и выстраиваемся. Слева от нас — команда Саттона. Все мои чувства обострены. Вес формы, привычные перчатки, прохладное прикосновение бутс к полу.

Я готов выиграть сегодня.

Сердце бешено колотится, пока я стою среди своих, а нетерпение толпы обрушивается на меня, проникая в кости. Будь больше. Я повторяю свою мантру, молитву, которую шептал с детства. Не торопись. Будь огромным. Заполни свои ворота. Будь больше.

Дрожь в нервах утихает, когда мы выходим из туннеля на открытое пространство поля. Запах свежей травы наполняет лёгкие. Стадион оживает — гул аплодисментов и возгласов. Ярко-зелёное поле расстилается перед нами, ворота на краях стоят как стражи. А над всем этим — море фиолетовых футболок на трибунах, колышущихся в унисон. Живой, дышащий организм.

Мир замедляется, когда команда расходится по позициям. Я занимаю место между штангами. Звуки стихают, остаётся только ритмичный стук сердца.

Я касаюсь обеих штанг — левой, потом правой — чтобы заземлиться.

Вратари не выигрывают матчи — они их спасают. Вес этой ответственности давит, как гора. Люди запомнят только пропущенные голы. Но я могу это вынести. Я справлюсь.

«Может, попробуешь руками пользоваться, а не просто стоять?» — эхом звучит в голове голос Росси. «Единственное, что ты блокируешь — это шансы «Овертона» на победу!» Не сегодня. «Тебе форма тяжело даётся? Почему не ныряешь?» Нервозность ползёт по рукам, плечам, шее, сжимая горло, как петля. «Будь лучше, Хастингс».

К чёрту. Хватит. С меня довольно.

Мой взгляд скользит по трибунам.

И тогда, словно луч света сквозь туман, я вижу её в ложе директоров. Дафну невозможно не заметить. Её сиреневые волосы переливаются на солнце, как нимб. Она поворачивается, показывая цифру на спине. Номер 1. Она надела мою футболку.

Мы не можем проиграть сегодня, пока Дафна здесь, в моём номере.

Футболки вратарей редко можно увидеть на трибунах, но она носит мою с гордостью. В груди разливается спокойствие, заглушая крики в голове.

Это моя крепость. Мои ворота. Я — последняя линия обороны. «Будь больше», — говорю я себе, оставляя в голове только собственные мысли. Просто сосредоточься на здесь и сейчас. И сквозь весь этот хаос пробивается певучий голос Дафны.

Мой личный талисман на удачу.

Будь больше. Будь неприступным.

Резкий свист судьи прорезает воздух, сигнализируя о начале матча. Я расправляю плечи, бросаю последний взгляд на защитников и готовлюсь к тому, что будет дальше.

Всё.

Игра началась.

Побеждать.

— Какой матч нам сегодня выпал! «Линдхерст» против «Саттона», и «Львы» ведут. Во многом благодаря их вратарю. Хастингс демонстрирует настоящий мастер-класс, раз за разом отражая атаки «Саттон Страйкерс».

— Абсолютно согласен, Марти. Сегодня он — стержень защиты «Линдхерста». Можно с уверенностью сказать, что переход из «Овертона» помог ему превратиться в грозную силу на линии ворот.

— Лин, Лин, Линдхерст, Линдхерст! Вперёд, вперёд, вперёд, Линдхерст! — скандирую я вместе с толпой.

Я сижу в ложе директоров, греюсь на солнце, весь день жую снеки и потягиваю напитки. Вокруг — известные лица, дети в футболках «Линдхерста» носятся туда-сюда. Все смеются, болтают.

На поле Кэмерон в яркой форме, обтягивающей его широкие плечи. Он выглядит властным, мощным и чертовски привлекательным. Его мышцы напрягаются под облегающими шортами, когда он приседает, защищая ворота. Если бы я была не на публике, уверена, у меня бы потекли слюнки.

Мои остальные друзья бегают по полю, но никто из них не сияет так, как Кэмерон.

Кто бы мог подумать, что спорт может быть таким увлекательным? Я даже немного разбираюсь в игре, хотя до сих пор не понимаю, как можно бегать девяносто минут подряд.

Я провожу рукой по свежеокрашенным волосам — вчера мой русалочий знакомый из ботанического сада экстренно подправил корни, добавив лавандового оттенка.

— Ты Дафна? — спрашивает потрясающая женщина с большими глазами и каштановыми кудрями, опускаясь в пустое кресло рядом со мной. На ней футболка «Линдхерста», как и у меня, заправленная в кожаные брюки. От неё исходит уверенность, плечи расправлены, осанка безупречна.

Я улыбаюсь.

— Да, это я! Приятно познакомиться…

— Беа. — Она протягивает руку, в другой держит бокал мартини. — Беа Матос. Жена Ивана. Того самого запасного, что сидит на скамейке вместо новичка. Та же футболка.

— А, Кэмерона? — уточняю я, замечая фиолетовый шарф на её шее. Почти уверена, что его связал Свен — по характерной вязке и фирменному косичному краю.

— Именно. — Она подмигивает мне.

— Мы соседи! — нервно смеюсь я. — Я живу в том же комплексе, что и половина команды.

— Слышала. Должна сказать, ты просто прелесть — помогаешь с завтрашним аукционом Феми. — Она поправляет шарф. — Схватила этот, как только увидела. Буду носить его весь сезон.

— Тебе очень идёт. И это пустяки, — говорю я. — Просто рада, что успели закончить вовремя.

— Так рада наконец познакомиться. Парни на прошлых выходных на барбекю только и говорили о тебе. Мы с Иваном часто собираем у себя всю команду, а ещё устраиваем просмотры выездных матчей. Присоединяйся. Все партнёры так делают.

— О, нет, я никому не партнёр.

— Просто подумала, раз на тебе… — она заговорщически приподнимает бровь. — Ах, умничка. — Хлопает меня по бедру. — Хотела предупредить тебя насчёт отношений с футболистами, но, если честно, ещё и надеялась на мальчишечьи сплетни. Жить под одной крышей с такими горячими ребятами?

Так вот что значит эта футболка. В животе порхают бабочки, прямо как в тот вечер, когда Кэмерон поцеловал меня в щёку. Бедный мой вибратор в форме розы столько всего видел после того, как он оставил меня без дыхания… что ж, скажем так, я была так возбуждена, что просто завяла от переизбытка чувств.

Боже, как же хорошо, что никто не слышит моих мыслей.

— Они мне больше напоминают прогулки с сестрой, — смеюсь я. — Смотрим реалити-шоу и вяжем. Как раз закончили «Остров Любви».

— О боже, Джорджия Вудс абсолютно заслужила эту победу!

Я сияю. Похоже, мы станем отличными подругами.

— Да! Я так и думала, она просто королева. И ещё сама шьёт себе наряды? Я в восторге от неё.

— Точно, у неё всегда с собой клубок и крючок.

— «Если бы я хотела просто крючок, я бы осталась дома со своей пряжей!» — хором цитируем знаменитую фразу Джорджии и взрываемся смехом.

— Знаешь, я всё думаю, чем займусь, когда Иван в этом году завершит карьеру, — говорит она с хитрой улыбкой. — Может, свяжу пару шарфов, как ты, чтобы занять свободное время.

— Обязательно! — Я чуть не подпрыгиваю на месте. — В следующем году я организую вязанный ретрит, пришлю тебе приглашение.

— Да ладно! — восклицает она. — Бабуля учила меня в детстве, но я давно не бралась. Держи мой номер. — Она выхватывает мой телефон и вбивает свои контакты. — Если будешь на следующем домашнем матче, дай знать. Возьмёшь свои инструменты, и я свои. — Она возвращается к игре, но вдруг вскакивает и тянет меня за руку. — Смотри, Таму идёт в атаку!

Мяч летит через поле прямо к Таму. Он несётся с бешеной скоростью, бьёт — вратарь соперника бросается в нырок, но тщетно. Таму забивает, а голкипер скользит по траве. Ой, больно.

Стадион взрывается. Беа допивает мартини, ставит бокал и, обняв меня за плечи, начинает подпрыгивать.

— «Оле, оле, оле, Таму, Таму, вперёд!» — скандируют Беа и все в ложе. Я подпеваю, сердце готово выпрыгнуть от восторга.

Когда шум стихает, я возвращаюсь к дружескому совету Беы. Было бы интересно узнать подробности о встречах с футболистами… Не то чтобы я собиралась вот так вот взять и нарушить своё правило.

— Так… — пытаюсь звучать небрежно. — То, что ты говорила раньше… про отношения с футболистами. Хотелось бы узнать больше, просто чтобы лучше понимать ребят. — Вот и всё, мой план провалился. Я звужу очень заинтересованно.

Лицо Беы озаряется озорной улыбкой. — Ну, начнём с плюсов: романтические путешествия, подарки, VIP-доступ, эксклюзивные мероприятия.

Кэмерон уже всё это для меня делает (кроме романтических поездок — у нас чисто дружеские активности). Уверена, он так же относится ко всем своим друзьям… ну, по крайней мере, когда у него был более широкий круг общения.

— Быть избалованной — не грех, — говорю я.

— Верно, но это быстро приедается — и это говорит человек, который обожает подарки. — Она смеётся, демонстрируя кольца на пальцах. — А ещё есть обратная сторона. Когда Иван подписал контракт с «Линдхерстом», это было подавляющее. Постоянное внимание, таблоиды, давление, перелёты. Мне повезло — я люблю путешествовать.

— Путешествия звучат захватывающе! — Я могу вязать где угодно: на уютном диване в Англии или в шумном кафе в Италии. А сколько потрясающих магазинов пряжи я могла бы открыть по всему миру!

— Это так, но мне повезло — Ивана редко переводят в другие клубы. У многих партнёров не так. Им тяжело — собирать вещи и переезжать, когда поступает более выгодное предложение. — Она вздыхает. — Ещё хуже, когда предложение хуже.

— Я даже не задумывалась.

— Да, их могут вызвать в любой момент. Однажды мы праздновали пятнадцатую годовщину свадьбы, когда Ивану позвонили насчёт внеплановой тренировки. Я осталась одна в ресторане.

— В годовщину свадьбы? — хмурюсь.

— К счастью, Иван не пропустил рождение наших двух сыновей. — Закатывает глаза. — Но таблоиды дежурили всю ночь, чтобы сфотографировать нашего первенца.

— Серьёзно?

— Они беспощадны, но такова жизнь в этом мире. Я смирилась с тем, что футбол для Ивана на первом месте. Это его первая любовь, и это нормально. Он всё равно мой лучший друг, а я — его. Они живут и дышат этой игрой. Честно, иногда я люблю её так же сильно. Ни за что не променяла бы эту жизнь.

В груди сжимается.

— Сколько Иван уже играет?

— Он был основным вратарём десять лет. Я провела много времени в этой ложе. Но поверь мне: если у тебя нет своей жизни, легко потеряться в их.

— Даже не могу представить, насколько это сложно, особенно с семьёй. Но разве компромисс и понимание — не основа любых крепких отношений? — спрашиваю я.

Она быстро моргает.

— Ого, да ты мудрее своих лет.

— Спасибо. Это все благодаря терапии. — Я смеюсь, но в груди остается тяжесть после ее откровений. — Я ценю, что ты поделилась этим со мной, Беа.

— Конечно, дорогая. Если вдруг влюбишься в одного из них и решишь, что он того стоит, поверь мне — убедись, что он мужчина, который сможет пройти через все жизненные трудности рядом с тобой. Потому что их будет немало. — Она сжимает мою руку. — Поэтому мы, партнеры, всегда держимся вместе.

— Рада быть частью этого.

Ее внимание возвращается к матчу, но мой ум лихорадочно работает.

Если бы Кэмерон и я стали чем-то большим, это не было бы похоже на отношения с обычным человеком. Это значит внимание СМИ, внезапные переезды и выходные в одиночестве. Но все это не звучит так уж плохо.

Моя индивидуальность важна. У меня есть мое убежище, и я не против переездов, особенно учитывая, как мне понравился Лондон. И наконец, я прекрасно провожу время наедине с собой — главное, чтобы в руках были спицы для вязания.

Может, мне стоит пересмотреть правило «никаких футболистов». За последние месяцы я хорошо изучила график Кэмерона. Его преданность карьере, время и энергия, которые он в нее вкладывает, — это сексуально. Я бы никогда не хотела, чтобы он от этого отказывался.

Мой мозг превращается в клубок ниток. Но, с другой стороны, в каждом хорошем вязальном проекте бывают узлы и запутанности, верно? В итоге все получается красиво.

Может, и у нас с Кэмероном выйдет что-то прекрасное?

Беа возвращается на место после очередного крика поддержки и поворачивается ко мне:

— Даже если ты просто друг, Хастингу приятно видеть тебя здесь. Никто не болеет за вратаря.

Меня накрывает волна грусти. Почему он не получает поддержки, которую заслуживает? Ведь очевидно, что вратари — ключевые игроки.

— Почему?

— Это не гламурная позиция, но самая важная на поле, — объясняет она, не отрывая взгляда от игры.

Раздается свисток, и Беа яростно бьет по креслу.

— Вы что, блять, издеваетесь?! Это не фол²⁰! — кричит она.

Я пытаюсь понять, что произошло. Похоже, судья назначил пенальти.

— Вот и твой друг! Нет, Омар, отходи!

Мяч у соперников, а Кэмерон раскидывает руки перед воротами. Его глаза — как лазерные лучи, тело напряжено и готово к прыжку.

Стадион затихает, все следят за нападающим. Мяч летит в сторону ворот, как пушечное ядро, и у меня не хватает времени даже на вдох.

И тут появляется Кэмерон.

Он бросается в сторону, руки вытянуты, пальцы растопырены, тело изгибается в воздухе. Каждая мышца работает идеально, словно он воин на поле боя. С невероятной грацией он ловит мяч. На мгновение он замирает в прыжке, будто бросая вызов гравитации.

Я застываю, потрясенная.

Забудьте «обаятельный».

Забудьте «добрый».

Забудьте все те милые жесты, что он делал.

Прямо сейчас Кэмерон Хастинг — настоящий бог.

Стадион взрывается овациями, но они вполовину тише, чем были для Таму.

— Слава богу, — вздыхает Беа. — Им не нужны новые поражения в этом сезоне.

Мое внимание привлекает равнодушие трибун, несмотря на чудо, которое Кэмерон только что совершил.

— Разве нет никакого кричалки для вратаря, отразившего удар?

Беа пожимает плечами.

— Никогда.

Что ж, так дело не пойдет.

После победы «Линдхерста» все из ложи задерживаются. Беа уговаривает меня познакомиться с Иваном и остальной командой, которая не живет в их жилом комплексе. Все в восторге от того, что я помогаю с аукционом для Феми завтра.

Когда в дверях появляется Кэмерон, я чувствую, что круг моих друзей удвоился.

Я подхожу к нему. Увидев меня, он поднимает голову, и его взгляд становится мягким, теплым. Еще полсекунды — и я растаю.

Серьезно, как тут сохранять хладнокровие, когда он смотрит так — словно в его глазах целая вселенная намеков и несказанных слов?

— Мне пора, — говорю я. — Спасибо за приглашение. Еще один идеальный «День Да» в копилке.

— Подбросить тебя?

— Это всего пятнадцать минут пешком.

Он хмурится, вглядываясь в меня.

— Подбросить тебя? — повторяет он тихим, интимным тоном.

Мое сердце бешено колотится.

— С радостью.

Я следую за ним на закрытую парковку для игроков. Воздух между нами будто наэлектризован — как если бы ты достал пушистое одеяло из сушилки, и оно бьет тебя статикой, заставляя каждый волосок встать дыбом.

Это реальность или просто пост-матчевый адреналин? Неважно. Когда мы подходим к его машине, я нерешительно останавливаюсь у капота, не готовая сразу сесть внутрь.

— Так что, поедешь домой пересматривать матч? — спрашиваю я.

— Наверное, — отвечает он.

Он выглядит измотанным: темные круги под глазами, опущенные плечи, обычно яркий взгляд теперь тусклый и отстраненный. По его лицу можно подумать, что его команда проиграла.

— Не будешь праздновать с командой?

Он качает головой.

— Нет. Сегодня я выложился полностью. Не хотел проиграть и испортить твой первый футбольный матч.

Его пальцы в кровяных подтеках, будто он снова их обдирал. Ненавижу это давление, под которым он находится.

«Футбол — моя жизнь с тех пор, как я научился ходить» — слова Кэмерона звучат у меня в голове.

Интересно, когда он вообще отдыхает?

— Ты не мог меня разочаровать. Даже если бы проиграл.

Он изучает мое лицо, прежде чем его губы растягиваются в полуухмылке.

— Но разве пересмотр матча — это не тоже работа? Ты заслуживаешь отдыха. Я вспотела, просто крича на трибунах.

— Лучше смотреть повторы, пока матч свеж в памяти.

— Я раньше так же относилась к вязанию, — делюсь я. — Сидела часами, даже если ничего не получалось. Потом переключалась на что-то простое, возвращалась — и все выходило лучше.

Он издает неопределенный звук.

— Так когда у тебя бывает настоящий отдых, Кэмерон?

Он смотрит вдаль, прежде чем его золотистые глаза впиваются в меня.

— В основном с тобой.

И вот так, одним предложением, он взрывает мою реальность.

Он находит покой со мной.

Мое сердце трепещет, как ткань на ветру.

— Я тоже.

Без лишних раздумий я беру его руку. Он смотрит на наши переплетенные пальцы. Хотела бы я прочесть его мысли… или укутать их в уютный свитер.

— Ты выглядел… то есть, играл просто потрясающе, — бормочу я.

— Спасибо.

Холодный ноябрьский ветер треплет его идеально небрежные волосы.

— Кэмерон, ты уверен, что твой свитер ничего не значит? — спрашиваю я, потому что мне нужно знать. Хочу услышать, как он признается, что начинает видеть во мне больше, чем друга.

— Не обязан значить. — Он избегает моего взгляда.

— Тебе было бы неприятно, если бы я надела чей-то еще?

— Если бы ты хотела. — Его нога нервно постукивает по асфальту.

— Я не хочу.

— Хорошо, потому что я бы не хотел. — Его пальцы сжимают мои.

— Рада, что мы на одной волне. — Я прикусываю губу. — Жаль, что не пришла на матч раньше. Я столько узнала сегодня от WAGs! Они потрясающие.

— Например? — Он проводит большим пальцем по моей ладони.

— Жена Ивана сказала, что никто не болеет за вратаря.

Кэмерон пожимает плечами, потирая шею. Этот жест такой милый, что мне хочется прижать его руки и поцеловать без остановки.

— Нечасто, — соглашается он.

Я делаю паузу, подбирая слова.

— Я не позволю тебе пропустить самое крутое в игре — по крайней мере, для меня. — Я ободряюще сжимаю его предплечье. — Обещаю: я буду в футболке с твоим номером и орать так громко, что ты всегда будешь знать — у тебя есть поддержка на трибунах.

Уголки его губ дрогнули в редкой улыбке, разрушающей образ «крутого парня».

— Ты придешь еще на матч?

— Я даже придумаю для тебя кричалку.

Он скептически наклоняет голову.

— Что, не веришь мне, Гусь?

Наконец он смеется.

— Я могу ее услышать?

— Только не смейся. Обещаешь?

Он рисует крестик на груди. Моей руке становится холодно без его прикосновения.

— Но помни: есть причина, по которой меня не взяли в чирлидерши.

— Потому что ты слишком неотразима в юбке? — Он указывает на мою мини, и я сглатываю.

— «Гол или провал, но Хастинг наш идеал!» — торжественно объявляю я. — Знаю, немного наспех, но как тебе?

Его взгляд — смесь недоумения и напряжения, как тогда, когда я подарила ему вязанный кекс. Я будто под микроскопом.

— Мне нравится, Утка.

— Отлично.

Время замедляется. Мое тело жаждет прикоснуться к нему.

К черту ожидание.

Я обнимаю его за талию, утопая в его мускусном запахе. Его мышцы сначала напрягаются, потом расслабляются. Он обнимает меня за шею, притягивая ближе, и я чувствую себя маленькой и защищенной.

Его пальцы вплетаются в мои волосы. Его грудь поднимается с каждым вдохом, будто он вдыхает не воздух, а меня.

Я прижимаюсь к нему сильнее, закрываю глаза и запоминаю каждое ощущение: его руки, его дыхание, его тепло. Наши сердца бьются в унисон.

Начинается дождь, но мы не двигаемся. Эти объятия чувственнее любого поцелуя.

Что-то твердое упирается мне в живот… О да, это точно оно.

Жар разливается по всему телу. Не разрывая объятий, я сажусь на край капота. Он нависает надо мной, сжимая так сильно, что мы почти имитируем секс на этой парковке.

Без сомнения, это самые эротичные объятия в моей жизни.

Дождь, как крещение, смывает глупую мысль, что мы можем остаться просто друзьями.

Он смотрит на меня так, как смотрел уже много раз, но сейчас я наконец понимаю этот взгляд.

Будто я — центр его вселенной.

В его глазах — надежда, страх, желание и что-то невероятно манящее.

Он — победивший лев, расслабленный, но полный энергии.

Кэмерон — настоящий мужчина.

— Боже, Дафна, — он вздыхает, касаясь губами моих волос. — Ты… — Он обрывает себя.

Я жду, когда он скажет это. Давай же, Кэмерон, возьми инициативу.

Я хочу Кэмерона Хастинга.

Его руки скользят по моей спине, ощупывая его фамилию на свитере. Каждое прикосновение разжигает огонь внутри.

Скажи это, Кэмерон. Скажи, что хочешь меня так же, как я тебя.

— Ты очень хороший друг.

Друг.

Он отстраняется, и мне мгновенно становится холодно. Сердце падает.

— Да, — я натянуто улыбаюсь. — Ты тоже, Кэмерон.

Он достает ключи из кармана.

— Хочешь порулить?

— Пор… улить? — я моргаю.

Он позвякивает ключами.

— А, машину! — В моем голосе явно слышно разочарование. — Да. Конечно, да!

Он подбрасывает ключи, и они медленно крутятся в свете стадионных прожекторов. Я ловлю их на лету и бегу к водительскому месту, пока адреналин еще бурлит в жилах.

Прежде чем сесть, он трясет головой, потирая виски. Он выглядит абсолютно измученным.

И я уверена, что это я так на него подействовала.

Я думаю, Кэмерону Хастингу определенно понравилась моя кричалка.

И то, как я выгляжу в его свитере.

И наши не совсем дружеские объятия.

Но больше всего я теперь уверена: он хочет меня не только как друга.

16 ноября

Сегодня тот самый вечер. Я собираюсь действовать с Кэмероном Хастингсом.

Я нервничаю и волнуюсь, но чертовски готова к этому. Я слегка сдвигаюсь на диване рядом с ним, его нога касается моей. Он развалился под фиолетовым пледом, раскинув конечности, будто чувствует себя как дома.

— Ты едешь в Сан-Франциско на праздники? — Я наклоняюсь ближе, надеясь, что хайлайтер на моих скулах привлечёт его внимание. Когда он поцеловал меня в свой день рождения, я поклялась, что всё дело в этой мерцающей пудре. Сегодня я нанесла её ещё ярче, чтобы его губы оказались именно там, где я хочу — на мне.

— Возможно, на пару дней, — он проводит рукой по волосам. — Мои родители достают огромную ёлку. Мы всегда украшаем её вместе, устраиваем большой обед и ужин, смотрим фильмы, играем в «Кто я?» и «Я никогда не…»

— Звучит здорово. — Семья Кэмерона кажется такой… нормальной. Интересно, какой он с ними? Смеётся ли так же, как со мной? Разглаживаются ли наконец эти вечно нахмуренные брови? — Я тоже навещу семью перед тем, как мои мамы уедут в праздничное путешествие. Может, столкнёмся в «Сент-Кларидж», — говорю я, стараясь звучать непринуждённо.

— Буду считать дни.

Сердце, познакомься с сальто.

— Я тоже. — Я беру пульт с журнального столика, заваленного моими киношными закусками — мармеладными мишками, попкорном, Maltesers — и более здоровыми вариантами Кэмерона: овощами, фруктами и хумусом. Может, сегодня он наконец сдастся и попробует что-то вкусное. Листаю варианты фильмов. — Что тебе хочется? Я обожаю трогательные мелодрамы.

— Зачем тебе плакать?

— Это катарсис. Плакать почти так же приятно, как испытывать оргазм. — Он бросает на меня взгляд, задерживается на моём лице, затем опускает глаза на губы. Я краснею и отворачиваюсь. — И не заставляй меня рассказывать про анимационные короткометражки, где люди делают добрые дела — берут бездомного пса или делятся печеньем с незнакомцем. У меня целая коллекция для эмоциональной разрядки. Могу показать, если у тебя есть нерастраченные чувства.

Он глубоко смеётся.

— У меня есть способ справляться с ними самостоятельно.

Мы будто играем в сексуальную карточную игру, но я уже готова сдаться. Он так близко. Всего несколько сантиметров. Я включаю случайный фильм, пытаясь скрыть пылающие щёки.

— Как насчёт этого?

— Ты шутишь.

Я смотрю на него с недоумением.

— Что?

— «Шрек»? — Он кривится.

Я драматично вздыхаю.

— У тебя что, есть что-то против классики, которая бросает вызов сказочным стереотипам и учит быть собой?

— Ты не поверишь, но в ночь нашей встречи моя семья дала мне «Шрека» в игре «Кто я?», потому что думает, что я на него похож. — Он качает головой, но в уголке губ мелькает улыбка.

Он и правда огр. Мой огр.

— Боже, они правы! Я всегда считала тебя эклером — твёрдым снаружи, мягким и нежным внутри — но Шрек ещё лучше.

— Серьёзно? — Он хватает мою руку и прижимает к своим стальным прессам. Мускулы напрягаются под футболкой. Мы оба замираем, дыхание сбивается. — Видишь что-то мягкое и нежное?

Не-а. Только я. Всё моё тело будто зефирка в микроволновке — раздувается и вот-вот лопнет.

— Нет, он твёрдый. Очень твёрдый.

Он отпускает мою руку, но я не спешу убирать её. Одним движением — и я могла бы снова поцеловать его. Но струсила. Хочу, чтобы первый шаг сделал он. Мне нужно знать, что он может быть уязвимым.

— Если я Шрек, то ты что, моя ослица? — спрашивает он.

— Моя задница не такая аппетитная, как твоя, — вырывается у меня, и я отдергиваю руку. Чёрт, я всё порчу.

— Аппетитная?

— Ну, знаешь, сочная и упругая, потому что ты делаешь столько приседаний на тренировках, — отвечаю я, небрежно закатывая глаза.

— Ты стала настоящим экспертом по моим тренировкам.

— Мне нужно разбираться в игре, чтобы не теряться на следующем матче.

— И мои тренировки ягодиц входят в программу?

Я пожимаю плечами.

— Это в книге.

Это совсем не так.

— Конечно.

Я сглатываю и нажимаю «воспроизвести».

После двух пачек попкорна и половины миски мармелада (всё съедено мной) мы доходим до момента, где Фиона раскрывает свою истинную природу Шреку. Голова Кэмерона лежит у меня на плече. Его ровное дыхание поднимает и опускает грудь. Он как огромный сонный кот, а я — счастливица, которую он выбрал. Я стараюсь сидеть неподвижно, лишь изредка осторожно проводя пальцами по его руке или вдыхая запах его волос.

Глаза наполняются слезами — признание Фионы всегда выбивает меня из колеи. Я всхлипываю и смотрю на Кэмерона. Он прикусывает губу и… стоп, он что, плачет?

Мой рот открывается.

Это невероятно интимно. Его обычно непроницаемое лицо смягчено светом экрана. Он морщит нос, пытаясь сдержаться, но поздно — одна слеза скатывается и теряется в щетине. Тепло разливается у меня в груди и опускается… в совсем неподходящее место.

Неужели я возбуждаюсь от того, что этот мужчина плачет?

Жар между бёдер усиливается. Сердце бьётся так громко, что он наверняка его слышит.

Я провожу пальцем по следу слезы на его коже. Кэмерон выпрямляется. Он смахивает влагу с щёк.

— Чёрт возьми, — хрипло бормочет он.

Я нервно хихикаю.

— Эй, — говорю я, стараясь сохранить лёгкость. — Теперь ты можешь признать, что это почти как оргазм. Или, если кто-то спросит, плакал ли ты во время фильма, ты сможешь сказать «да».

— Да, это точно поможет мне выиграть в «Я никогда не…» у семьи. Хотя вряд ли.

— А как вообще побеждают в этой игре?

— Могу показать прямо сейчас, — говорит он, закидывая ногу на диван и кладя руку на спинку. Его мышцы напрягаются.

Внутри всё трепещет.

— Хочешь сыграть? — Я ставлю фильм на паузу.

— Да. Правила такие: за каждое «я никогда не…», которое ты делала, ты ешь одну из моих закусок.

Я с отвращением смотрю на тарелку с овощами.

— Это жестоко. — Он усмехается, бросая вызов. — Ладно. Но если мне придётся есть траву, ты съешь одного моего мармеладного мишку.

— У меня во рту не было ничего сладкого месяцами.

Внутри всё превращается в лаву.

— Боишься, что тебе понравится?

Он сжимает свои красивые, исцарапанные пальцы с распухшими суставами.

— Ты даже не представляешь.

Это чистая пытка. Каждое наше взаимодействие в последнее время сводит с ума. Когда мы договорились остаться друзьями, я думала, что справлюсь. Его холодное приветствие при встрече убедило меня, что я смогу устоять. Но чем ближе я его узнаю, тем сильнее происходит то, чего я боялась больше всего — он мне нравится. Очень.

Может, моя сестра права, и я просто безнадёжный романтик, не способная на лёгкие отношения.

Но Кэмерон Хастингс ворвался в мою жизнь так, как я и представить не могла. Все те годы без приключений кажутся древней историей, когда мы участвуем в «Годе Да» — мчимся на его машине вдоль побережья, играем в лазертаг под прикрытием или катаемся на велосипедах по Гайд-парку, закутавшись в свитера.

Всё в нём заставляет меня хотеть сказать «Да, да, да». Моё тело умоляет: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста».

— Ну, начинай ты, — шепчу я.

— Я никогда не… — Он оглядывает комнату. — Делал подарок своими руками.

Я выбираю наименее противное из его угощений: дольку яблока.

— Ты просто хочешь заставить меня это съесть, да?

— Не знаю, о чём ты. — Он ухмыляется, наблюдая, как я хрумкаю яблоком, одновременно откусывая шоколадку, чтобы было похоже на яблоко в глазури.

— Я никогда не… целовалась под дождём. — Я прикусываю губу, вспоминая, как он прижимался ко мне на капоте его машины. Слишком откровенно? Да кого это волнует.

Он кладёт в рот мармеладного мишку и медленно жуёт.

— На вкус как резина.

— Покрой что угодно сахаром — и я это съем. — Его зрачки расширяются. — То есть… я люблю сладкое. Расскажи про этот поцелуй под дождём, — неуклюже поправляюсь я, надеясь, что он сменит тему.

— Мой первый поцелуй был под дождём.

— Правда?

— Мне было шестнадцать. Она играла в женской футбольной команде, — он говорит с ностальгической улыбкой. — Мы заканчивали тренировку, и вдруг пошел дождь. Все побежали прятаться, кроме нее. Она смеялась, кружилась под дождем.

Меня пронзает волна ревности, смешанной с тоской.

— И что потом?

— Я тогда вообще не знал, как разговаривать с девушками, — признается он. — Сказал ей, что она испортит бутсы. Она назвала меня умником и стукнула по руке. А потом я поцеловал её.

Значит, если я его ударю, он с большей вероятностью поцелует меня?

— Это так на тебя похоже, — я легонько бью его по плечу. Он смеется, но даже не пытается прикоснуться губами к моим. Что ж, теория не сработала. — Ты вообще когда-нибудь встречался со спортсменками?

— Нет, — бормочет он. — Было бы сложно. Совмещать отношения и карьеру кажется невозможным. Для этого нужен кто-то особенный, ради кого я бы находил время.

— Логично.

Мое сердце пропускает удар, как заевшая пластинка. Он всегда находит для меня время.

Хотела бы я, чтобы у меня над головой была неоновая вывеска с надписью: «Поцелуй эту девушку, Хастингс». Если у него нет времени на девушку, может, мы могли бы быть просто друзьями с привилегиями? Это точно подошло бы под мой «Год Да».

— А у тебя? Каким был твой первый поцелуй? — спрашивает он.

— Ничего такого романтичного, — вздыхаю я, морщась. — Мой первый поцелуй был на вечеринке для первокурсников. Я так нервничала, что столкнулась с парнем носами. Он рассмеялся, а мне было ужасно стыдно. Его друзья потом неделями называли это «Неуклюжим поцелуем». Это было так неловко.

Я тогда мечтала, чтобы земля разверзлась и поглотила меня.

Выражение лица Кэмерона становится серьезнее, его челюсть напрягается.

— Тот парень не понимал, что у него было, — говорит он. — Если бы это был я, я бы считал себя самым счастливым человеком на свете.

Я моргаю.

— Правда?

Мое сердце тает, как мед.

— Любой был бы счастлив разделить с тобой такой момент. И если кто-то еще посмеет высмеивать твои поцелуи, им придется иметь дело со мной.

Я погружаюсь в диван, готовая отказаться от своего плана. Если бы он хотел меня поцеловать, он бы уже это сделал.

— Спасибо, Кэмерон.

Он наклоняется ближе, убирает прядь волос за мое ухо, слегка касаясь моей щеки. Подождите, может, мой мерцающий хайлайтер все-таки работает!

— Я серьезно, Дафна. Ты заслуживаешь того, кто ценит тебя всю — с твоими неуклюжими поцелуями и всем остальным.

Тебя.

Я хочу тебя.

Я хочу, чтобы это был ты.

— Может, у меня будет второй шанс на первый поцелуй.

— Надеюсь, — воздух между нами становится густым от напряжения, словно заряженным электричеством, которое никто из нас не может разрядить. Он откашливается и неловко смеется. — Ладно, моя очередь. Никогда не… засиживался допоздна, разговаривая с кем-то.

Мой рот открывается.

— Это низко! Ты же знаешь, что мои вязальные марафоны длятся всю ночь!

— Правила есть правила, — он пожимает плечами, протягивая мне морковку и позволяя своим пальцам слегка коснуться моих. Я жую и думаю над следующим вопросом.

— Никогда не… видела северное сияние.

Никто из нас не тянется за закуской.

— Хочешь добавить это в свои приключения «Года Да»?

— Очень! Может, после моего ретрита мы могли бы съездить. Ну, если ты сможешь вписать меня в свое расписание.

Он приближается, словно медленно плывет сквозь воду.

— Не вижу причин отказаться.

«Для этого нужен кто-то особенный, ради кого я бы находил время». Его слова звучат у меня в голове.

Я особенная.

— Да, — выдыхаю я, закидывая ноги на его колени. Наши лица так близко, что я бы согласилась даже на эскимосский поцелуй.

Его пальцы скользят по моим бедрам, его глаза изучают мое тело, пока в них не вспыхивает искра.

— Никогда не… был связанным, — говорит он низким, дразнящим голосом.

— Что? — я кашляю. Во рту пересыхает.

— Совсем связанным, — он кивает на мою футболку с надписью «Связана намертво»²¹.

Я отмахиваюсь.

— Это просто каламбур про вязание.

— Каламбур, да?

— Да! — смеюсь я, толкая его в плечо так, что его золотая серьга дрожит.

Становится невыносимо жарко. Его взгляд темнеет, становится интенсивнее. Кэмерон наклоняется ближе, его дыхание обжигает мою кожу.

— Я тебе не верю, — шепчет он, заставляя меня дрожать. — Думаю, тебе нравится сама идея быть связанной. Немножко.

А мне? Может, с правильным человеком.

— Похоже, тебе эта идея нравится больше.

— Никогда не пробовал. Может, с правильным человеком.

О боже. Он читает мои мысли, да?

— Ладно… Никогда не… ломала кость, — говорю я. Он берет еще одну мармеладку. Его челюсть двигается, а его щетина делает со мной вещи, которые должны быть вне закона. — Значит, ты расскажешь, как сломал нос?

— Первый раз?

— А сколько их было?

Я прищуриваюсь, наклоняясь, чтобы рассмотреть его нос. Он слегка искривлен в центре, переносица идеально вписывается между бровей, будто так и было задумано.

— Три, — признается он. — А еще переломы пальцев. Большинство несерьезные, но вот этот… — он протягивает левую руку, показывая кривой мизинец. — Этот так и не восстановился.

Я провожу пальцами по его грубой коже, затем переплетаю наши пальцы.

— Мне нравятся твои руки, — шепчу я. — Они такие… сильные. В них видна твоя работа. Все эти спасения и все такое. — Жар разливается по спине. — И твой нос тоже нравится.

Он смотрит на меня, пока я поднимаю свободную руку к его лицу, провожу по переносице и останавливаюсь на кончике.

— Правда? — он тяжело дышит, глядя на меня из-под темных ресниц. Он сжимает мою руку крепче, массируя ладонь большим пальцем.

— Да. Он придает тебе характер. А я обожаю характерных.

Я продолжаю исследовать его лицо, поднимаясь к бровям, обводя сильную линию челюсти. Мой пульс бешено колотится, когда я касаюсь выбритых висков на затылке.

Кэмерон наклоняется ко мне. Наша игра превратилась в «Сколько ты выдержишь?». Он притягивает меня ближе, его губы дразняще близко к моим.

— Так… что еще тебе во мне нравится? — его голос звучит как мурлыканье.

Мой палец скользит по его проколотому уху. Нервы будто бьют током. Я медлю у его челюсти, наслаждаясь шероховатостью щетины.

— То, что я открываю в этой игре, — признаюсь я. — Твоя очередь.

— Никогда не… — его взгляд медленно скользит по мне. — Не держал цепочку от браслета в зубах.

Никто из нас не тянется за едой. Я поднимаю бровь и убираю руки.

— Ты уверен, что не делал этого в ту ночь, когда мы были вместе?

— Я бы запомнил.

На моей лодыжке безобидно болтается цепочка с ракушкой. Кэмерон смотрит на нее, будто в его голове крутятся шестеренки.

— Ну, это легко исправить, — небрежно предлагаю я, вытягивая ногу.

Одним движением он хватает меня за икру — твердо, уверенно. Его прикосновение обжигает. Я откидываюсь на диван, пока он медленно целует мою ногу. Его щетина щекочет кожу, каждая щетинка — как искра.

Когда он добирается до цепочки, мой мозг превращается в кашу. Момент растягивается. Его язык медленно скользит по металлу. Его глаза смотрят на меня, обещая все, что было и что может быть.

Вызывайте врача, потому что я официально в отключке.

— Д-думаю, тебе придется съесть мармеладку, — мой дрожит голос.

— Оно того стоило, — он отпускает мою ногу, бросая на нее долгий взгляд. Затем берет мармеладку и откусывает половину. Вонзи эти зубы в меня! — кричит мой мозг.

— Насчет той ночи… — я колеблюсь. Будь увереннее, Дафна! Я уже целовала его однажды. Могу и еще раз. — Когда ты сказал, что не переставал думать об этом… что ты имел в виду?

Вместо «Футбола для чайников» мне стоило взять «Флирт для безнадежных».

Знакомая морщинка над его носом появляется снова.

— С тобой было… легко.

— В каком смысле?

— Я никогда не был с кем-то, кто… — его взгляд фокусируется на мне. — Так много меня хвалил. Это было невероятно сексуально. Мне нравилось, как ты говорила о том, что тебе нравится. Ты была потрясающе.

Милая, очаровательная, сладкая, — вот мои обычные ярлыки. Сексуальная? Только с Кэмероном. Внутри у меня все тает.

— О, хорошо, — хриплю я. — Ты тоже хорошо использовал свой рот.

Я что, только что это сказала?

— То есть, твои слова были приятными, — поправляюсь я. Голова кружится.

— Ты думала об этом? — спрашивает он.

Пфф, думала ли я об этом? Только в постели, в душе, каждый раз, когда я в его машине. Когда он смотрит на меня или флиртует. Или когда смеется, будто все еще привыкает к самой идее радости.

— Иногда, — говорю я.

Наши тела сближаются, будто магниты с собственным разумом.

— Никогда не было такого, чтобы я...фантазировала о друге очень недружелюбным образом.

Кэмерон замирает, взгляд скользит к миске с мармеладом. Медленно, намеренно, он берет одну конфету и отправляет в рот. Сердце кувыркается. Я хватаю морковку и откусываю.

— Никогда не было такого, чтобы я хотел нарушить свое правило «никаких футболистов», — говорит он мертво серьезно.

— Ты что, до сих пор не понял, Гусь? В нашем мире это называется сокером.

Я тянусь к журнальному столику, но рука Кэмерона перехватывает мою. Он берет меня за подбородок, приближает свое лицо, останавливается в миллиметрах от того места, которое поцеловал в свой день рождения, но не касается.

— Ты даже не представляешь, как долго я ждал, чтобы услышать это от тебя.

Его губы слегка касаются моих — осторожно, дразняще. Волна жара пронзает меня.

Еще. Мне нужно больше.

Ресницы дрожат, я закрываю глаза, и будто Кэмерон действительно читает мои мысли — потому что он целует меня.

Мир останавливается.

Сначала медленно, словно мы оба боимся разрушить чары. Но затем он нависает надо мной, его теплое, твердое тело прижимается ко мне, рука скользит к моей шее, притягивая ближе, углубляя поцелуй. Как будто плотина прорвалась — и вся накопившаяся страсть и напряжение вырываются наружу, поглощая нас.

Я задыхаюсь в его поцелуе, и он пользуется этим, проникая языком в мой рот, исследуя, пробуя. Я таю в его объятиях, руки скользят по его груди, ощущая рельеф мышц под рубашкой. Мое самое любимое. Он стонет — низкий, первобытный звук, от которого внизу живота разливается жар.

— Ты так прекрасна, — шепчет он, горячее дыхание обжигает мои губы.

— А ты... ты заставляешь меня чувствовать себя живой.

Наши поцелуи становятся жадными, отчаянными, будто мы не можем насытиться друг другом. Его руки забираются под мою футболку, касаются кожи — я вздрагиваю. Я стягиваю с него рубашку, и он делает то же самое с моей.

— Я не переставал думать о тебе, — его голос хриплый от эмоций. — Каждый раз, когда я рядом с тобой, я просто схожу с ума.

— Кэмерон...

— Твои свитера и эти дурацкие футболки с надписями сводят меня с ума, — он осыпает горячими поцелуями мою шею, ключицы, спускается ниже. — Я думал о тебе так, что даже не могу объяснить. Каждый твой смех, каждый вздох, каждый звук — они живут в моей голове с той самой ночи. Думал о тебе так, что ты бы покраснела.

Он покусывает мочку уха, проводит языком по горлу. Я вскрикиваю, впиваясь ногтями в его плечи.

— Я мечтал о тебе, Дафна. О нас. О том, каково это — снова обладать тобой.

Он произносит слова, которые я держала в себе месяцами. Его спортивное тело — чудо под моими пальцами, каждый мускул напряжен и рельефен. Рядом с ним я чувствую себя в безопасности. Красивой. Сексуальной.

— Говори. Говори все, — умоляю я.

Неоспоримая твердость в его джинсах становится очевидной.

— Поздней ночью, когда только я и звуки из твоей комнаты, я позволяю мыслям блуждать. Я представлял тебя в своих объятиях, твою кожу на своей, вкус твоих губ. Я думал о тебе в душе, воображал, что ты там со мной, твои фиолетовые волосы мокрые. Я смотрел твои стримы, просто чтобы слышать твой голос. Я даже... — он замолкает, голос хриплый. — Я даже трогал себя, думая о тебе.

Хватит ждать. Он мне нужен. Я расстегиваю его джинсы.

— Ты даже не представляешь, что со мной делаешь, — стону я, пока он снова пожирает мою шею. — Я тоже думала о тебе, Кэмерон. Каждый день, каждую ночь. Я хотела поцеловать тебя еще с твоего дня рождения. Может, даже раньше.

Его руки повсюду, но этого недостаточно. Мне нужно больше. Я выгибаюсь навстречу ему.

— Тогда давай перестанем думать и начнём действовать.

Я выдыхаю дрожащее.

— Да, да, да.

Киваю в нетерпении, пока Кэмерон стаскивает с меня шорты. Его поцелуй становится требовательнее.

И вдруг жужжание прорезает рой сирен в моей голове.

Я тону в ощущениях, в жаре, страсти, всепоглощающем желании — но пиканье и вибрации не прекращаются, заставляя меня замереть.

В последний раз мой телефон взрывался так, когда «Stone Times» написали о моём вязальном ретрите. Жар между ног сплетается с тревогой, а в кости просачивается ледяной ужас.

— Игнорируй, — глухо бормочет Кэмерон, задыхаясь. Я пытаюсь, но уведомления множатся, пока телефон не падает со столика. Я отстраняюсь, дрожа от немого ужаса. — Нет, Дафна, останься.

— Прости, я должна… это может быть моя сестра или мамы, — лепечу я, хватая телефон. Отключаю звук и пытаюсь разобрать мелькающие уведомления, но голова кружится, паника накрывает.

Всплывает фото. Не просто фото — это я и Кэмерон. На парковке стадиона «Линдхерст» в субботу. Дыхание перехватывает, в груди сжимается узел страха.

16 ноября

Кэмерон Хастингс: Лучше забивает очередной инфлюенсерше, чем голы за «Линдхерст».

Я в таблоиде. Мы в таблоиде. Этого не может быть.

Наши улыбки, наш личный момент — превращены в спектакль.

— Всё в порядке? — голос Кэмерона дрожит от беспокойства.

Я должна сказать ему. Пальцы трясутся, пока я листаю статью. Сердце колотится, хотя я знаю — не надо читать комментарии.

очередной уродец для Хастинга лол

обычный пиар, имхо

она одержима!!! ОТЧАЯЛАСЬ ЧТО ЛИ

явно помогла с аукционом, чтобы к нему подкатить

чё за вязальная инфлюенсерша?

ДА ЛАДНО, ОН ТАКУЮ ДАЖЕ НЕ ЗАМЕТИТ

дешёвка из WAG²²

Грудь сжимает, будто воздух выкачали из комнаты. Жар на шее — уже не от Кэмерона, а от осознания, что сотни незнакомцев разглядывают меня.

В панике всплывает память: одиннадцатый день рождения. Вечеринка в стиле фей. Популярные девочки. Фото, которые они выложили онлайн, высмеивая меня. «Лузерша», «чудачка», «фрик»…

Комментарии становятся всё злее. Я часто моргаю, пытаясь стереть статью, врезавшуюся в сетчатку.

— Утенок? — Кэмерон бледнеет. Он понимает, потому что с ним это уже было. Дрожа, поворачиваю к нему экран. Его лицо спокойно, но челюсть напряжена, брови сведены. — Чёрт.

Он пытается скрыть — панику? Страх? Делает несколько резких вдохов. То же выражение, как тогда, когда на него напал фанат. Затем хватает одежду.

— Я разберусь.

— Кэмерон. — Я тянусь к его руке, но он не смотрит в глаза. — Всё нормально. Это просто слухи. Мы же не встречаемся, так что это ложь, да? Всё в порядке.

— Я это удалю. — Его рычание не оставляет и следа от нежности, звучавшей минуту назад.

— Хорошо.

— Обещаю. — Он приподнимает мой подбородок. — Мы в порядке. Я всё исправлю.

Но его лицо выдаёт: в нём мелькает гнев и что-то ещё — сожаление? Живот сводит резкой болью. Я совершила ошибку? Мы всё испортили?

— Хорошо, — мой голос дрожит. Я ищу поддержки, но вижу лишь разрастающуюся пропасть между нами.

Кэмерон накидывает на меня плед, его прикосновение мягкое, но отстранённое. Усаживает рядом на диван, но теперь между нами — целая бездна. Давят невысказанные правды и страхи.

— Я никуда не уйду. Я разберусь.

Его слова путаются в голове с предупреждениями Беы о беспощадных СМИ. Очевидность бьёт: то, что было нашим, теперь принадлежит всем.

Я пытаюсь понять его, но осознаю главное: ничего не «в порядке».

17 ноября

Смогла ли инфлюенсер Дафна Квинн прорваться через оборону «Линдхерста»?

— Если не ответишь, у меня не останется выбора, кроме как предположить, что ты в опасности, и выбить дверь, — заявляю я, и в моём голосе уже не остаётся и намёка на шутливый тон. Снова стучу, прислушиваясь к тревожной возне за дверью. — Дафна?

Дверь распахивается, но вместо привычного взрыва красок и солнечного света её квартира погружена в тревожную темноту. Нет и лучистой улыбки, которую я так ждал, — только дрожащая гримаса.

Её покрасневшие, опухшие глаза встречаются с моими, их привычный блеск потускнел.

Волосы собраны в небрежный пучок — совсем не так, как обычно, — а на ней оверсайз-футболка с вызывающим изображением пожилой женщины, вяжущей в кресле-качалке, и надписью «Я проститутка», да спортивные штаны.

— Привет, — мой голос дрожит. Я опускаюсь перед ней на уровень глаз.

— Привет, — бормочет она, лишь тень самой себя, и отступает вглубь квартиры, создавая между нами дистанцию, которая кажется слишком… окончательной.

— Утка, ты в порядке?

— Нет, — её голос предательски дрожит.

— Можно войти?

Она изучает моё лицо, словно решая, впустить ли меня — не только в квартиру, но и в то, что сейчас давит на её разум. Наконец отступает в сторону. Кофейный столик, обычно демонстрирующий её организованный хаос, теперь завален обёртками от конфет и полупустыми пачками чипсов. По гостиной разбросаны пустые стаканы и кружки. Скомканные салфетки усеяли пушистый ковёр.

— Я разберусь со статьёй, — заверяю я её.

Она сворачивается калачиком на диване, свет от телефона освещает её лицо.

— Дело не в статье. Это… — её голос обрывается, и моё сердце сжимается от её боли. Я знаю, что такое поражение на поле, но это… другое. — Просто посмотри сам.

Она протягивает мне телефон, открыв последнее видео на YouTube.

— Комментарии.

Я пролистываю первые из тысяч.

Лол. Никогда больше не затаскивайте меня на эту сторону интернета.

Зачем Хастингсу кто-то вроде неё?

Мэл Келли справилась бы лучше.

ЭТО причина, по которой вратарь «Линдхерста» провалил первые матчи????

Ищет внимания.

Что за бредовая «терапевтическая вязка»?

Ты записалась на 9 сезон «Острова любви»?

Серьёзно, ты вяжешь на жизнь? Как это вообще возможно?

Кэмерону, очевидно, нравятся тупые.

ПОЧЕМУ ОНА ИСПОЛЬЗУЕТ ТАК МНОГО ВОСКЛИЦАТЕЛЬНЫХ ЗНАКОВ

Её мочки ушей похожи на блюдца.

Она выглядит и говорит как ребёнок.

Фиолетовые волосы — крик о внимании.

Глухая ярость пульсирует в висках.

Я сжимаю её телефон, запоминая имена и аватарки тех, кто осмелился оскорблять Дафну. Я должен был следить за ситуацией. Когда Мэл лгала обо мне, СМИ её хвалили. Но когда дело касается Дафны, самой доброй души, которую я знаю, весь мир ополчается против неё?

Она вяжет на благотворительность, чёрт возьми!

Челюсти сжаты, кулаки сжаты. И тут меня осеняет. Это я сделал. Это я впустил этих стервятников в её безопасное пространство. Вина сжимает горло.

— Прости, — выдавливаю я.

— Ты же не писал их, — вздыхает она.

— Ты не можешь верить этой ерунде. Это всё ложь, ты же понимаешь?

Она выхватывает телефон обратно, и её воспалённые глаза снова устремляются на экран.

— Сотни комментариев сыпятся на все мои видео и посты. Я получила больше десяти тысяч подписчиков, и мне не нужен ни один из них. Ни один из этих незнакомцев в моей жизни. Они обрушили мой сайт.

Мозг лихорадочно соображает. Когда это случилось со мной, мой агент отключил комментарии на всех публичных страницах. Мы прекратили посты, кроме уже запланированных рекламных сделок. Это помогло заглушить шум.

— Почему бы не отключить комментарии или не сделать страницу приватной, пока мы не добьёмся удаления статьи? — спрашиваю я, отчаянно ища решение.

Её лицо искажается от недоверия.

— А почему бы тебе не перестать играть в футбол?

— Что? — явно сказал не то, но я не знаю, как поступить в такой ситуации. Мой инстинкт — бежать, заглушить, заблокировать.

— Это моя работа, моя жизнь. «Отключить комментарии»? «Сделать аккаунт приватным»? Ты не понимаешь, что так я поддерживаю связь с людьми? Отвечаю на каждый вопрос о пряже, стежках, советах. Но эти комментарии… они все обо мне, — её слова режут меня, как нож. — О том, кто я… и кто я нет.

Я вспоминаю, как она рассказывала о травле в интернете в детстве. Сейчас всё это, наверное, нахлынуло с новой силой.

Люди беспощадны.

Я не могу пообещать ей, что завтра всё пройдёт или что не будет новых фотографий.

— Ты права. Мне не стоило этого предлагать, — протягиваю руку, но она вздрагивает. — Эти комментарии — полный бред. И они не правы. Ты — самая добрая, самая чудесная душа на свете. — Исправь это, Кэмерон. Исправь. — Может, удалишь приложение на день? Или не будешь заходить в телефон?

Дафна в панике качает головой.

— Мне не нужно решение прямо сейчас. Я знаю, что могу удалить приложение. Могу сидеть и удалять каждый комментарий, пока не появятся десять новых. Разве ты не понимаешь, что ранит меня? Это моё безопасное пространство. Раньше, открывая соцсети, я чувствовала радость, связь. А теперь меня тошнит. Даже почта завалена письмами журналистов, требующих подтвердить отношения.

— Понимаю, я сам через это проходил. Лучшее, что можно сделать, — залечь на дно, — пытаюсь успокоить её. — Пока статью не удалят.

— Мой ретрит через четыре месяца! Я не могу «залечь». — Она вздыхает. — Самое ужасное, что мне даже всё равно на статью. Когда я увидела её вчера, подумала: «Ну и ладно, неприятный слух». Но я не ожидала, что комментарии перекинутся на мои личные страницы! Когда я помогала с аукционом, никто даже не смотрел на мой канал, а теперь…

— Ты ни в чём не виновата. Это я во всём виноват, — признаюсь.

— Это так глупо, Кэм. Я будто снова стала той одиннадцатилетней девочкой, только теперь всё, что говорили, усилили через мегафон, — шепчет она. — Я думала, футбол — это про сообщество, про любовь и поддержку.

Эта игра — моя жизнь, но её тёмная сторона неоспорима. Хотя таких агрессивных людей меньшинство, их голоса всегда громче всех. И теперь они кричат на Дафну.

— Всё это пройдёт, — говорю я.

— А если я не смогу провести ретрит? Если спонсоры увидят хейт и отзовут финансирование? Я уже внесла депозит, всё спланировала… — её голос дрожит. — Я… я так старалась выйти из зоны комфорта, рискнуть, а теперь… Я знала, что этот «Год Да» до добра не доведёт. Надо было слушать сестру. Надо было играть по правилам, а не лезть туда, где мне не место.

Мне нужно всё исправить. Я чувствую себя беспомощным — пока взгляд не падает на пару спиц, валяющихся на столике.

Хватаю спицы и клубок пряжи рядом с ними.

— Эй, эй, эй, — опускаюсь на колени. — Дафна, — пытаюсь привлечь её внимание, но она смотрит сквозь меня.

— Что это? — она бросает взгляд на вещи в моих руках.

— Ты должна научить меня вязать.

— Что?

— Сейчас или никогда, — натянуто улыбаюсь. Она не реагирует. — Ты говорила, что вязание отвлекает. Нам бы не помешало отвлечься, да?

— Я даже думать не могу, а ты…

Закрываю её ладони своими, забирая телефон.

— Если я не научусь вязать, то просто не знаю, что с собой делать.

Она вдыхает, и её лицо смягчается.

— Ладно.

Следующие десять минут я пытаюсь освоить азы вязания. Она терпеливо объясняет метод «длинного хвоста» уже несколько раз, но это как собирать кубик Рубика в темноте. Смотреть, как она ловко орудует спицами, завораживает.

— Теперь попробуй ты, — Дафна передаёт мне спицы.

Пытаюсь повторить её движения, но мои пальцы бесполезны, как два мокрых спагетти.

— Нет, Кэмерон, надо проколоть, задушить и сбросить со скалы, — её серьёзный тон заставляет меня рассмеяться.

— Не знал, что вязание такое жестокое.

На её лице мелькает полуулыбка, но она мгновенна, как призрак её обычного тепла.

— Покажешь ещё раз?

Она обхватывает мои руки своими, направляя движения. Я должен сосредоточиться на обучении, но всё, о чём могу думать, — это морщинка у её носа, сосредоточенность во взгляде. Наши лица опасно близки. Хочу вернуться в прошлую ночь, закончить, что начали, сделать так, чтобы она почувствовала себя лучше, раз слова не работают. Но сейчас нельзя.

Её дыхание касается моей челюсти, но она отстраняется.

— У тебя хорошо получается.

— Мило, что ты врёшь.

— Спасибо, что знаешь, как помочь, — говорит она. — А насчёт остального… я свяжусь со своим терапевтом, попробую разобраться.

Но я могу сделать больше.

— Я лечу в Калифорнию на Рождество. Хочешь со мной? Уехать от всего этого?

— Думаешь, травля продлится так долго?

Не могу ничего обещать.

— Не знаю.

— Я уже купила билеты домой, к семье.

— Я лечу на семейном джетe после последнего матча. Всегда есть место для ещё одного, если захочешь отменить рейс.

Но её глаза не горят азартом, как во время её «Года Да».

— О нет, твои матчи! — она морщится. — Я… я даже не подумала о них. Последнее, чего хочу, — снова оказаться в таблоидах.

— Всё в порядке. Тебе не обязательно приходить, — твёрдо говорю я, пытаясь сохранить контроль, хотя внутри рушусь. Конечно, я хочу, чтобы она была там. Видеть её на трибунах в субботу было лучшим моментом матча. Но я не могу волноваться о ней на стадионе, когда нужно сосредоточиться на игре.

Её губы дрожат.

— Может, пока не стоит заниматься делами «Года Да» в Лондоне? Чтобы нас снова не засекли. — Её слова режут меня, как лезвие. — Но мы же останемся друзьями, да?

Слова ранят. Мысль о том, чтобы потерять её, чтобы её не было в моей жизни, невыносима. Она была моим якорем в лондонском хаосе. А идея быть просто друзьями после всего, что между нами было… немыслима.

— Как скажешь, Дафна, — мой голос густой от сдержанных эмоций.

Она изучает меня. В её глазах мелькает немой вопрос, будто она решает, открыть ли снова ту дверь, что привела нас на этот диван прошлой ночью.

Внезапно она зевает, выглядит такой уязвимой и разбивающе красивой, что у меня сжимается грудь.

— Ты… не мог бы остаться? Я не хочу быть одна.

— Конечно, Утка. Я здесь, — обещаю я, мой голос низкий, хриплый от сдержанных чувств. Не думаю, она понимает, как это для меня важно.

Сажусь рядом с ней на диван, и пространство между нами кажется пропастью, которую я отчаянно хочу преодолеть. Она кладёт голову мне на плечо, а я обнимаю её, притягивая ближе.

Я защищу её.

— Я чувствую себя такой виноватой, — признаюсь я Эрин во время звонка в Zoom. — Вчера был один из самых тяжелых дней за последнее время. Я просто провалялась в кровати, бесконечно листала ленту и позволила себе погрузиться в этот негатив.

— Дафна, нет правильного способа справляться с сильным стрессом.

— Знаю, но я съела столько вредной еды, пытаясь заполнить пустоту внутри. В итоге мне было так же плохо физически, как и морально, — бормочу я, слова путаются у меня во рту.

Лучшее в онлайн-терапии — это возможность провести сеанс в уютных пижамах. Обычно у нас одна встреча в месяц, но сегодня у Эрин было свободное окно. Этот час для себя мне был очень нужен.

— Мне жаль, что вчера был тяжелый день, но это понятно, учитывая статью, комментарии и ситуацию с Кэмероном. Бывают дни, когда обычные способы справляться не работают. Обратиться за поддержкой — это хороший шаг.

— Знаю, но как мне двигаться дальше? Я переживаю, что спонсоры откажутся от моего ретрита или что сайт рухнет, когда я выставлю билеты в середине января. Я не хочу никого подвергать риску.

— Эти страхи обоснованы, но до этого ещё два месяца. У тебя есть время всё обдумать.

— Но что мне делать прямо сейчас? Ненавижу, что чувствую себя той девочкой-подростком, над которой снова издеваются в интернете. Ненавижу, что не могу сама это исправить.

Вот о чём никто не предупреждает: сколько бы времени ни прошло, какую бы историю ты себе ни рассказывала, превратила ли травлю в месть или живёшь с сердцем, полным любви, — в твоей голове всегда будет голос. Тот, что навещает тебя в лучшие и худшие моменты жизни. Тот, что появляется часто или редко — и лжёт тебе.

Мой голос говорит, что я слишком навязчива. Что я ищу внимания. Что я странная. Что я никому не могу помочь. Что я чудачка. Что если я до сих пор хожу на терапию спустя столько лет, то мне нечего говорить о тревоге.

Как бы я ни старалась любить себя, сколько бы принятия ни получала от самых важных для меня людей, мысль о том, что меня неправильно поймут, всё равно сводит желудок. А вчерашние комментарии добили меня окончательно.

— Ты уже не та девочка, Дафна. У тебя есть выбор.

— Кэмерон предложил удалить соцсети, — говорю я. Ладони становятся влажными. — Но я не могу так поступить.

Эрин смотрит на меня с сочувствием.

— Когда ты в последний раз делала перерыв в публикациях?

— Когда болела гриппом два года назад. — Я прикусываю губу, пытаясь успокоиться.

— Это давно. Ты используешь аккаунт, чтобы говорить о ментальном здоровье, но твоё собственное психическое состояние так же важно для твоего сообщества. Ты имеешь право взять паузу, чтобы позаботиться о себе.

Я моргаю. Конечно же.

— Я лицемерка.

— Ты не лицемерка. Ты оказалась в сложной ситуации, с которой мало кто знает, как справиться.

— Я говорю людям заботиться о психике, но сама этого не делаю. Как я могу проводить ретрит, если не справляюсь со своей тревогой?

— Ты справляешься, — напоминает Эрин, и мне становится стыдно за свой фатализм. — Ты делаешь это уже пятнадцать лет. Иногда способы заботы о себе меняются. То, что работало раньше, может нуждаться в корректировке из-за текущих обстоятельств.

— Ты права. Я могу сделать перерыв. Хотя бы на неделю? — Потом посмотрю, как буду себя чувствовать. Сделаю объявление и выйду из сети. Даже если это пугает меня, даже если я люблю создавать контент и общаться с людьми — так будет лучше. Всё это заставило меня думать о том, чтобы отказаться от ретрита, а это неправильно. Ненавижу, что из-за этого я начала сомневаться в себе.

— День за днём. Можно спросить, как Кэмерон реагирует на это? В прошлый раз ты говорила о своих чувствах к нему. Может, это сблизит вас?

— Он уже сталкивался с подобным. — Я тереблю рукав свитера.

Кэмерон, кажется, знал, как с этим справиться. Как исправить. Как меня успокоить. Его идея была правильной: дистанцироваться от всего. Возможно, бегство — лучший способ пережить это.

— Это полезно.

Я пожимаю плечами.

— Мне нравится, какой он человек, и как он заставляет меня чувствовать себя. Версия себя, которой я становлюсь рядом с ним. Но теперь я не уверена, что наши миры совместимы. — Я не хочу снова попадать в таблоиды, а Кэмерон, похоже, не может этого избежать.

— Может, если ты примешь его предложение поехать в Калифорнию в следующем месяце, вы сможете провести время вместе вне привычной рутины Лондона?

— Возможно. Но теперь, когда мы поцеловались, всё стало так сложно. — В голове мелькают вопросы. Кто мы? Как двигаться дальше? Мы всё ещё просто друзья, или между нами больше? Чего я вообще хочу?

— Это не должно быть сложно, Дафна. Вы явно заботитесь друг о друге. Иногда стрессовые ситуации сближают людей.

— Мы травматически привязались?

— Я бы так не сказала. — Эрин усмехается. — Слушай, тебе не нужно определять ваши отношения. Да, ваш «пузырь» лопнул, но чувства между вами никуда не делись.

— Это правда. Мне хочется быть рядом с ним, и я никогда раньше не целовалась просто так. Как мне это понять? Разве это не тот момент в отношениях, когда люди решают, быть им вместе или нет?

Эрин качает головой.

— Тебе понравилось целовать его?

— Очень.

— Хочешь сделать это снова?

Я колеблюсь, боясь сказать это вслух.

— Да.

— Тогда почему бы просто не сделать этого?

— Но что это значит…

— Что вы хорошие друзья. Что вы заботитесь друг о друге и вам нравится целоваться. И пока этого достаточно, пока всё не уляжется и ты не будешь готова обсудить ваши чувства. Вы общаетесь всего два месяца. Насколько я понимаю современные отношения, вам не нужно торопиться с ярлыками.

Время прошло так мало, хотя мои чувства к нему сильны.

— Ты права. Последнее, чего я хочу, — потерять друга из-за дурацкой статьи в таблоиде. — Мне не нужно усложнять ситуацию ещё больше. — Но не слишком ли я мягко к этому отношусь? Может, мне просто выйти в сеть и послать всех куда подальше? Так поступила бы девушка «Да»? Я боюсь, что если убегу, то предам свой Год «Да».

— Девушка «Да» — это та, кем ты хочешь быть. Границы — это здорово. Здесь нет инструкции.

— Ты права, Эрин. — Я вздыхаю. — Я сделаю пост и возьму перерыв, пока не буду готова вернуться. Может, после праздников.

У меня уже запланирован контент на две недели вперёд. Я опубликую его постепенно, убежусь, что спонсорские посты выходят. А потом удалю приложения и отключусь.

Люди часто берут паузы на праздники. Моё сообщество не исчезнет.

— Хорошо. — Она улыбается, бросая взгляд в угол экрана, вероятно, проверяя время. — Скоро поговорим, Дафна. Если что-то понадобится, я на связи.

— Спасибо.

Закрыв ноутбук, я глубоко вдыхаю. Я чувствую себя намного лучше, чем вчера. Иногда мне просто нужно хорошенько выплакаться, объесться любимой едой, обсудить всё с терапевтом и позволить себе чувствовать себя паршиво. Это глубокий порез, и наивно думать, что он заживёт за ночь.

Жаль, что я не попросила Кэмерона остаться на ночь. Я не хотела, чтобы он думал, будто я не могу о себе позаботиться. Но он был рядом, когда мне это было нужно, и я могу ему доверять.

У меня уходит час, чтобы написать идеальную подпись и запланировать посты, но как только всё готово, я нажимаю «опубликовать» и удаляю приложения с телефона. Нервы ещё немного на пределе, но меня охватывает облегчение. Завтра новый день.

Осталось сделать ещё одну вещь.

Дафна:

Спасибо, что был рядом прошлой ночью.

Гусь:

Всегда.

Серьёзно. Я всего в паре дверей от тебя.

Теперь больше чем когда-либо я не хочу быть одна или появляться на публике. Погода за окном соответствует моему мрачному настроению. Может, мы с Кэмероном сможем поддерживать друг друга этот месяц. Наверняка после Нового года все забудут о той статье. Как он сказал — это пройдёт.

Дафна:

Придёшь на ужин?

«Шрек 2»?

Гусь:

Заберу салаты по дороге домой.

Дафна:

Ты имеешь в виду сэндвичи с индейкой из «Petal & Plate», да?

С дополнительным клюквенным соусом.:)

Гусь: Буду в 8.

Тревога колотится во мне. Я иду в ванную и смотрю в зеркало во весь рост. Я делаю себя большой. Встаю на цыпочки, поднимаю руки. Занимаю пространство. Глубоко вдыхаю и резко выдыхаю, корчу рожицы, пока не заставляю себя немного улыбнуться. Но мне нужно занять руки.

Я могу прожить 46 дней оффлайн. Я давно хотела связать коврик для спальни. На это уйдёт месяц, а ещё я могу сделать шапки для местной больницы. Наверное, пряжа уже пришла. Я надеваю тапочки, открываю дверь — и вижу огромный букет из… салата? Цветов, салата и стручков гороха.

Беру открытку.

«Палки, стебли и семена.

Для Утки — от Гуся»

Я рассматриваю её — неровный почерк Кэмерона, внутреннюю шутку за этим букетом. Что-то такое маленькое, часть нашего с ним юмора, заставляет меня почувствовать себя увиденной, ценной и понятой. Кто бы мог подумать, что салат и горох способны на такое?

Из меня вырывается слабый смешок. И это именно то, что мне было нужно.

Тук-тук-тук.

Я бросаю взгляд на часы. Десять вечера. Этот звук раздавался уже десятки раз за последние три недели.

Кэмерон.

Сердце делает сальто. Я откладываю вязание, ставлю на паузу «Маленьких женщин» и иду к входной двери.

Быть оффлайн три недели было непросто, но необходимо. В первые дни я машинально тянулась к телефону — привычка, въевшаяся слишком глубоко. Но с тех пор, как я сделала шаг назад, стала чувствовать себя более здесь и сейчас. Мой терапевт попал в точку: как я могла пропагандировать заботу о ментальном здоровье для других, если сама о себе не позаботилась?

Я даже установила родительский контроль на сайты вроде «Stone Times», чтобы не погружаться в пучину негатива. Кэмерон добился снятия той статьи, но сказал, что какие-то слухи ещё остались, хотя и сойдут на нет. Наш маленький «пузырь» стал настоящим спасением.

Беа несколько раз заходила с пирожными и просто проведать меня — невероятно мило для человека, которого она едва знает.

Терапия тоже помогла, хоть поначалу и выбила почву из-под ног. Разбирать корни своих триггеров и смириться с тем, что травля прошлого до сих пор ранит, — такого я не планировала. Каждый злой комментарий и токсичная мысль в голове всплывали снова. «Шаг за шагом», напоминаю я себе.

Я справлюсь.

Идея Кэмерона сбежать от всего была разумной. Иногда изоляция — не худший вариант. Без соцсетей я сидела дома, планировала свой ретрит и выкладывала схемы в магазин, но главное — этот перерыв помог мне переосмыслить многое.

Я распахиваю дверь. Передо мной Кэмерон, но его обычно яркие глаза сейчас тусклые и усталые.

— Можно…? — Он колеблется, заглядывая в квартиру. Указательный палец впивается в большой, будто это антистресс-мячик. — Я не помешал?

— Нет. Просто смотрю кино.

Он пристально изучает мое лицо.

— Можно посидеть с тобой?

Почти месяц Кэмерон делает это милейшее дело — «переселяется» ко мне. Не остаётся на ночь, но играет в «домик» по-взрослому.

— Конечно, — говорю я.

Разбираться в нашем поцелуе — всё равно что распутывать клубок спутанных ниток. Это не было сиюминутной слабостью: мы сказали то, что не возьмёшь назад. Но разговор «кто мы друг другу»? Не сейчас. По крайней мере, пока не уляжется медиашторм и я не смогу зайти в сеть без панических атак. А пока мы в этом неловком лимбо между друзьями и чем-то большим.

— Голодный? У меня есть чуррос, а тебе явно не хватает сахара, — направляюсь на кухню. Еда решает всё, правда?

— Не-а, спасибо, — бормочет он, швыряя спортивную сумку и плюхаясь на диван.

Я беру миску с двумя чурросами, включаю фильм и устраиваюсь рядом, в углубление, которое его тело оставило за эти недели. Мы молчим. Он похож на мрачную статую. Когда его пальцы снова начинают свою «самопытку», я решаю нарушить тишину.

— Ладно, о чём переживаешь? — поворачиваюсь к нему с ободряющей улыбкой.

— Всю неделю отрабатывали новую схему, — вместо того чтобы грызть ногти, он накручивает мои волосы на палец.

— Будешь использовать в следующей игре? — спрашиваю мягко я.

— Да. Против «Овертона». Мне вести атаку, так что давление дикое.

В прошлую среду парни радовались «Великому британскому шоу выпечки» как коты в воде. Обычно они горят азартом, но предстоящий матч всех угнетает. Они не проигрывали с сентября, но ничья в прошлой игре для Кэмерона равносильна поражению.

Матч с «Овертоном» — чёрная туча над его головой. Его бывшая команда не устраивала прощальную вечеринку, а теперь ему предстоит играть против бывшего тренера и того самого «лучшего друга». Чувствую, там есть подоплёка, но жду, пока он сам заговорит.

Хотела бы поддержать его на поле, но мы договорились: мне лучше избегать матчей до нового года. Границы важны, даже если больно не быть рядом.

— Как ты относишься к игре против бывшей команды?

— Нормально, — бурчит он.

Хочется вытянуть из него правду, распутать мысли как клубок, но я знаю: Кэмерон должен разобраться сам.

— Это просто ещё одна игра. Я хочу победить, — но в его голосе пустота, как у колокола без звона.

Хочу сказать, что бояться — нормально, что не нужно иметь все ответы, но слова застревают в горле, как слишком большой кусок чизкейка. Вместо этого прижимаюсь к нему, предлагая безмолвное утешение. Иногда просто быть рядом — лучшая поддержка.

— В моей книге «Футбол для чайников» говорится, что у игроков есть странные ритуалы перед матчем. Давай сделаем твой вместе?

— Хочешь встать в 4:45 и заклеить руки пластырем?

— Конечно! — улыбаюсь через силу. Он знает, что до девяти утра я — зомби. — Ну давай, что ещё? Должно быть что-то, чего я не знаю.

Он морщится, трёт затылок и наконец признаётся.

— В Штатах я спал в форме накануне игры. Это суеверие ещё со времён команды в Лос-Анджелесе. Однажды мы все так делали — и не проиграли ни разу за сезон, выиграв Кубок MLS. В важных матчах я до сих пор так делаю, хотя это не работает уже годами.

Мой мозг лихорадочно соображает.

— Подожди секунду! — вылетаю из гостиной, как женщина с миссией.

Сердце колотится, пока я роюсь в шкафу, отбрасывая свитера, пока не нахожу его футболку. Надеваю её поверх пижамы и несусь обратно.

Присаживаюсь на корточки рядом с его сумкой, дрожащими пальцами расстёгиваю молнию. Внутри — аккуратно сложенная одежда с лёгким запахом свежести. Конечно же, мой Кэмерон даже тут идеален.

— Что ты делаешь? — он смотрит на меня с подозрением.

— Надевай, — бросаю ему форму.

— Я сегодня в ней тренировался.

— Этот комплект чище моих носков. Давай, Кэмерон.

Он замирает, потом одним движением срывает футболку, обнажая пресс, словно высеченный богами. Искра внутри меня, притушенная таблоидами, вспыхивает снова. Да, тревога и флуоксетин не способствуют страсти, но тело Кэмерона могло бы питать космическую миссию одной своей горячностью. Он стягивает джинсы, оставаясь в облегающих боксёрках, и натягивает фиолетовые шорты.

— Довольна? — его ухмылка скорее милая, чем раздражённая.

— Ага! Теперь у нас половина твоего ритуала.

— А теперь отведёшь меня в постель?

Он поднимает бровь, и мне кажется, что тени под его глазами посветлели.

— После моего ритуала, — он явно заинтригован. — Ты подумаешь, что я чокнутая, но я люблю говорить себе напутственные речи.

Широко расставляю ноги, как супергерой.

— «Я справлюсь. Я сильная, уверенная и очаровательная женщина. Занимай пространство!»

Ожидаю, что он сбежит, но он просто смотрит на меня.

— Ты шутишь.

— Клянусь, это работает! — подмигиваю.

Кэмерон качает головой, потом двумя шагами сокращает расстояние между нами. Его губы накрывают мои, и шок сменяется волной тепла. Мы не целовались так неделями — только быстрые касания пальцев или щеки. Но этот поцелуй… от него подкашиваются ноги.

— Зачем это было? — я вся в улыбке.

— Перед каждой игрой я стою во вратарской, — он расставляет руки и ноги, повторяя мою позу, — и твержу: «Будь больше. Будь крепостью. Не спеши. Будь неприступным. Ни один мяч не попадёт в сетку».

Вид его, развалившегося как морская звезда, бьёт по животу. С трудом сдерживаю хохот. В этом моменте он так настоящий, что грудь вот-вот лопнет.

— Серьёзно?

— Клянусь.

Это как клише из ромкома: «Мы — родственные души!» Мы лежим, как выброшенные на берег медузы, а его обычно сдержанное лицо светится улыбкой. Всё остальное расплывается, и я хочу кричать: «Я безнадёжно, безвозвратно влюблена в тебя!»

Свет телевизора создаёт волшебную атмосферу. Он берёт мою руку, и сжатие словно бьёт током. Время замедляется. Я замечаю морщинки у его глаз, лёгкий румянец, подъём груди — будто он хочет запомнить этот момент.

— Спасибо, Дафна, — он отпускает позу, но не мою руку. — Спасибо.

— Я ничего не сделала.

Он притягивает меня ближе, пока наши лица не оказываются в сантиметрах друг от друга. Его дыхание смешивается с моим, а глаза смотрят так интенсивно, будто мир замер.

Его пальцы в моих волосах, как будто он запоминает каждую прядь. Рука скользит к затылку, вызывая мурашки. Этот момент тянется, превращаясь в танец прикосновений и шёпота.

— Ты не представляешь, как много ты для меня сделала.

18 декабря

Искупление или реванш для Хастингса? Вратарь «Линдхерста» сразится с бывшим клубом «Овертоном» после скандала с трансляцией!

18 декабря

Не слишком ли поздно «Линдхерсту» возвращаться в игру? Десятое место в таблице — худший результат за десятилетие.

18 декабря

Вратарь выставляет себя напоказ: скандальный душ-стрим всплыл снова!!!

19 декабря

Смотритель «Линдхерста» отправлен в отставку: ошибка в матче приводит к замене!

19 декабря

От стартового состава до скамейки запасных: вратарь Кэмерон Хастингс заменён, а его команда побеждает без него — под угрозой ли его контракт?

Мои защиты рушатся. Кирпич за кирпичом — стены, которые я считал своими доспехами, символом силы и стойкости.

А потом появилась она.

С Дафной всё встаёт на свои места, несмотря на мои осколки.

Она напоминает мне ту версию себя, которую я считал потерянной — ту, что умела жить, а не просто терпеть дни. Старого Кэма. Её присутствие залечивает раны, которые и я, и другие считали неизлечимыми.

Она видит меня — не как футбольное наследие, а как человека, которым я на самом деле являюсь. Даже те части меня, которых мне стыдно.

Дафна ослепительна, когда откидывает назад свои лавандовые волосы, ускоряя ритм, двигая бёдрами надо мной. Она так влажна, что одним движением я могу оказаться внутри неё.

Я скольжу взглядом по её телу, тому самому, о котором мечтал месяцами. Оно ещё лучше, чем в моих воспоминаниях. Мягкая кожа с ямочками. Мои руки сжимают её бёдра, оставляя розовые отпечатки, метя её.

Её ритм ускоряется, она наклоняется вперёд, поднося свою идеальную грудь к моему лицу. Я провожу языком по соскам, и её дыхание становится глубже.

Боже, она чертовски идеальна.

Она тянется за спину, обхватывает основание моего члена и направляет его к своему входу. Без преград.

Она так тесна, так влажна, так тепла. Я никогда не был настолько глуп, чтобы заниматься сексом без презерватива. Но это… после того, как я возьму её так, пути назад не будет.

— Подожди, — выдыхаю я.

— Не волнуйся, — она качает головой. — Я на Депо, и… ну, ты последний, с кем я была, — говорит она, прерывисто дыша. — Т-ты чист?

Я стискиваю зубы.

— Ничего не обнаружено. — Мой мозг отключается.

— Мне нужно почувствовать тебя таким, Кэмерон. — Её ресницы трепещут, когда она вводит кончик моего члена в себя. Я вижу, как её тело реагирует, сжимаясь вокруг меня. — Я хочу почувствовать всего тебя.

Я окончательно потерян.

— Дафна… — только и могу выдавить я хриплым шёпотом.

Наши взгляды встречаются, и она медленно опускается, сжимая меня. Её губы складываются в букву «О», затем она закусывает нижнюю губу. Бёдра дрожат, когда она принимает больше половины. Я пока не двигаюсь. Вместо этого я глажу её мягкую кожу, сжимая одну из её рук в своей. Она кладёт свободную руку мне на грудь и наклоняется, снова поднося сосок к моим губам. Я покорно беру его в рот. Ваниль опьяняет меня. С последним движением она принимает меня полностью.

— Чёрт… — хриплю я.

— Кэмерон, ты такой прекрасный. — Её спина выгибается. Бёдра дрожат. Мы замираем, давая ей привыкнуть ко мне. Я тяжело дышу, прижимаясь губами к её покрытой мурашками коже, её шее. — Ты такой хороший. Мой чудесный, сильный, потрясающий мужчина. Я так долго ждала этого.

Её слова вонзаются в мою грудь, как иглы. Я хочу верить ей. Хочу быть тем, кем она меня видит. Мой контроль рушится. Я сжимаю её бёдра, позволяя ей задавать ритм.

— Я тоже, — стону я ей в губы.

Я не думал, что может быть что-то лучше нашего первого раза, но теперь она с Кэмероном Хастингсом, а не с псевдонимом.

Я запомнил богиню, скрытую под её свитерами, её кривую улыбку, то, как она задерживает дыхание, когда путает петли, и как её глаза светятся ярче, когда она смотрит на меня.

Она — тишина в моём хаосе.

Я хочу больше. Я хочу всю её.

Она в моём доме, в моих мыслях, всплеск цвета в моём сером мире.

— О боже… — она смеётся и плачет одновременно, прямо как в ту ночь, что мы провели вместе. Мою любимую. Я чувствую, как становлюсь ещё твёрже, когда она ускоряет движения. — Я никогда не чувствовала ничего подобного, — говорит она. — Мне это нравится.

Я прижимаю губы к её уху.

— Я тоже никогда такого не чувствовал. — Господи… Я не продержусь долго в таком темпе. — Ты, возможно, меня испортила.

— Тебя нельзя испортить.

Острая боль пронзает мою грудь от её слов.

Её ногти впиваются в мою ключицу, когда она скользит по моему члену. Мы кожа к коже. Моя — жёсткая, её — мягкая. Я встречаю каждый её толчок своим.

— Так хорошо, Кэмерон. Ты делаешь мне так хорошо. — Она осыпает меня похвалами, и мне этого мало. Я её пёс, выпрашивающий лакомство, которое поможет забыть, что я не сломан. Что я не поставил под удар всё, что когда-либо любил. — Да, да, да… — Её голова запрокидывается назад.

Дело не только в прикосновениях, вкусе, переплетённых телах — это больше. Мы резонируем друг с другом. Девушка с сердцем на рукаве. И я, железный дровосек, жаждущий нового сердца.

Её ритм становится неровным, эгоистичным. Она выгибается и упирается руками в мои колени, позволяя мне видеть всю себя.

— Я не заслуживаю тебя.

— Всегда заслуживал, — стонет она и ускоряется. Острое желание у основания моего позвоночника удваивается.

— Даф… — хнычу я, сжимая её бёдра, чувствуя, как её сердце бьётся вокруг моего пульсирующего члена. — Милая, помедленнее, — умоляю я. — Я слишком чертовски скучал по тебе.

Она смотрит в потолок, её дыхание короткое и прерывистое.

— Я тоже скучала.

Я беру её руку и целую каждый пальчик.

— Я… я не хочу, чтобы это заканчивалось. Это… слишком после такого долгого времени. Слишком хорошо.

Жар у основания позвоночника насмехается надо мной. Выносливость вылетает в окно, когда дело касается её. Она обнажает меня до костей.

— Я чувствую это, — она улыбается. — Чувствую, как ты становишься больше, твёрже… из-за меня.

Я усмехаюсь.

— Только из-за тебя.

Секс всегда был разрядкой, отвлечением. Но никогда таким. Никогда не был наполнен таким наслаждением, пространством, где моё тело наполняет радость, которую я раньше не испытывал.

Как наркотик.

— Тогда будь эгоистом, Кэмерон, — шепчет она, и я переворачиваю её. — Возьми меня. Сделай так, чтобы мне было хорошо.

Что бы Дафна ни думала, я уверен — я недостоин женщины передо мной.

Но по её слову я сдаюсь. Я сжимаю её крепче, мои пальцы впиваются в её кожу, пока она не краснеет. Я беру её, двигаюсь, стону, теряюсь в моменте, пока время не исчезает, как утренняя роса.

Я прижимаю большой палец к её клитору, водя кругами, пока её стоны не задают ритм. Она извивается, кричит моё имя вперемешку с хором «да». Наши движения безумны и отчаянны. Я чувствую себя разбитым, но с ней — будто разбитая ваза, которую склеивают по кусочкам. С ней я снова цельный.

— Дафна… — хриплю я.

— Вместе.

И мы падаем.

Моё сознание будто отделяется от тела, сливаясь с её. Это чистое блаженство. Наше блаженство. Мы остаёмся в объятиях друг друга ещё некоторое время.

— Я тебя совсем испачкал. — Целую её в лоб, накрываю пледом с дивана, приношу тёплое полотенце и стакан воды. Осторожно вытираю её, осыпаю поцелуями, прежде чем наши губы снова встречаются.

Она зевает, и я тоже.

Прошлый месяц был изматывающим для нас обоих. Я натягиваю боксёры, заворачиваю её в плед и поднимаю с дивана.

— Ты заставляешь меня чувствовать себя человеком, — говорю я.

— А ты заставляешь меня чувствовать, что я именно там, где должна быть.

Она — всё, чего во мне нет. Единственный свет в моём тёмном мире. Может, однажды, когда я склею свои осколки, я стану достоин её любви.

22 декабря

Слухи о Хастингсе остаются неподтверждёнными, пока Премьер-лига проводит последний матч перед Новым годом.

22 декабря

Кэмерон Хастингс останется в запасе до конца сезона? «Линдхерст ФК»: Без комментариев о его возвращении.

Рождество в семье Хастингсов моментально возглавило мой список любимых моментов «Года Да».

Последние три часа мы с семьёй Кэмерона и их друзьями провели, уютно устроившись на крытой веранде за огромным тиковым столом — таким большим, что за ним поместилась бы вся его футбольная команда. Стрекот сверчков и свежий зимний калифорнийский воздух (все +15 градусов!) создали атмосферу тепла, румяных щёк и сытых животов.

Я оглядываюсь, впитывая каждую деталь. Хастингсы так же эффектны и красивы, как Кэмерон.

Восемь лиц, восемь историй — у всех этих выразительные брови, чёткие скулы, золотистые глаза и тёмно-каштановые волосы. Кроме Эзры, который стал милым сюрпризом для семьи со своими пепельно-русыми локонами.

Во главе стола сидят Лео и Селина Хастингс, излучая любовь уровня родственных душ. Они как мистер и миссис Смит, только без убийств и с большим количеством умиления. Неудивительно, что каждый в этой семье — сплошное совершенство.

Братья и сёстры Кэмерона такие же яркие, как он, — и теперь я понимаю почему. Его старший брат Алек с горящими глазами рассказывает о планах покорения опасной исландской горы вместе с лучшим другом Финном (который тоже здесь за ужином). Селина настаивает на трекере, но по выражению лиц Алека и Финна ясно: «Ну уж нет».

— Рад, что ты здесь, — шепчет Кэмерон, его дыхание согревает моё ухо.

На нём красный свитер, который я связала, несмотря на бесконечные подколки братьев и сестёр про «кошмар прачки». Он лишь хмыкнул и пропустил шутки мимо ушей.

Но за его глазами — явная боль, даже несмотря на то, что он изо всех сил старается держаться ради остальных. За месяцы, проведённые вместе, я научилась замечать малейшие признаки его отступления.

Напряжённая челюсть. Обкусанные кутикулы. Морщинка между бровей. Он заслуживает покоя после того, что случилось на матче с «Овертоном». Любого облегчения. Мне даже страшно представить, как ему больно, но он не подаёт вида.

Я доедаю свой тирамису и наклоняюсь к нему, касаясь макушкой его подбородка.

— С Рождеством, Гусь.

— С Рождеством, Утка. — Под столом его пальцы то перебирают край моего свитерного платья, то впиваются в собственные ладони.

— До сих пор не верю, что ты это сделала, — восхищается Бруклин, разглядывая блестящий орнамент в виде конька, который я связала. Старшая сестра Кэмерона выглядит так, будто её создала сама Афродита. Когда я впервые её увидела, пришлось приложить невероятные усилия, чтобы челюсть не отвисла.

— Да пустяки, — отмахиваюсь я от комплиментов.

Я сделала по орнаменту для каждого члена семьи — миниатюры их любимых видов спорта. Немного неловко, что не учла «дополнительных» гостей — парня Эзры Хейзел, Финна и всю университетскую компанию Данте (аж шесть человек). Но никто не дал мне почувствовать себя неудобно.

— У моей девушки есть раздражающе обаятельная привычка недооценивать, насколько она потрясающая, — Кэмерон обнимает меня так естественно, будто делал это всю жизнь.

Стоп, он только что сказал «девушка»? Он имел в виду меня? Мозг тут же заполняется вопросами.

— О, я вижу, — Бруклин поднимает бокал в мою сторону с понимающей улыбкой. — Этот конёк точно отправится на мою сумку для коньков.

Разговор течёт дальше, но мой мозг застрял на моменте, когда Кэмерон так легко бросил эту бомбу.

Я бросаю на него взгляд, полный «Что ты сейчас сказал?» и «Нет, серьёзно, Кэм, что это было?», но он этого не замечает — теперь он вертит в руках миниатюрный футбольный мяч, игнорируя мой экзистенциальный кризис.

Только когда я ловлю взгляд Бруклин, она говорит:

— Спасибо, что помогаешь нашему брату.

— В каком смысле? — спрашиваю я, но все за столом переглядываются.

— С тех пор как ты здесь, он наконец смягчился.

— Я не мягкий, — ворчит он в своём обычном тоне.

— Это не плохо, — Данте закатывает глаза.

Лео согласно кивает.

— Контакт с уязвимой стороной — признак силы.

— Ладно, — сдаётся Кэмерон и возвращается к разговору с младшей сестрой Франческой. Весь день мне казалось, что он оживает, но теперь он снова раздражён. Прямо как я, когда мои мамы и Джуни включали режим гиперопеки.

Мы и правда похожи.

Франческа с хитрой ухмылкой сжимает своё крошечное вязаное рулёное колесо, «катая» хлебный мячик по скатерти.

— Моё — просто огонь, лучше всех!

— К бою! — хохочет Данте с другого конца стола, размахивая миниатюрной вязаной шпагой. Его друзья синхронно взрываются смехом. Честно, брат Кэмерона так похож на Киллиана Мёрфи, что моя сестра сейчас бы просто растворилась от восторга. — Это гениально. Твоё творчество достойно короны!

Остальные Хастингсы согласно кивают, каждый сжимая свои необычные орнаменты. Алек демонстрирует крошечный кубик льда, Лео — мини-ноутбук, Селина — баскетбольный мяч, а Эзра гордо показывает волну.

— Так, Дафна, Кэмерон говорит, ты предприниматель с золотым сердцем? — спрашивает Лео, и весь стол затихает.

Я чувствую, как краснею, но улыбаюсь уверенно.

— Можно и так сказать.

Кэмерон закатывает глаза.

— Дафна слишком скромна. Её упоминали в «Stone Times» за пожертвования в детскую больницу UCSF, а ещё она организует вязаный ретрит для ментального здоровья.

— У тебя есть фонд? Мы всегда рады поддержать хорошее дело, — настаивает Лео. — Карлайл, свяжись с Дафной, и мы сделаем щедрое пожертвование.

Я широко раскрываю глаза.

— Пока что я работаю одна, без фондов, — смеюсь я, но мысль о том, как такая семья может помочь важному делу, вызывает восторг. — Но я планирую собрать средства на ретрите и передать их организациям, которые борются с буллингом, поддерживают семьи и детей.

— Это прекрасно! — умиляется Бруклин. — Поверь, наша семья знает о буллинге не понаслышке. — Она хмурится и бросает взгляд на Кэмерона.

— Может, без этого? — резко обрывает он.

— Конечно, — мягко говорит Селина и поворачивается ко мне. — Нам правда жаль, что случилось с тобой в таблоидах в прошлом месяце. Когда мы с Лео только начинали встречаться, репортёры дежурили у наших домов ради фото.

Её муж усмехается.

— Мой любимый заголовок тех лет: «Отказ! Звезда ЖНБА бросает IT-миллиардера после того, как он купил её команду и умолял о свидании!» Чёртовы сволочи.

— То, что о тебе пишут, не забывается, — добавляет Селина.

— Как вы с этим справлялись?

— Да пофиг на них, — вставляет Фрэнки. Остальные согласно кивают.

— Газеты — это бизнес. Им нужна прибыль, — объясняет Лео. — Чем больше шума, тем больше продаж. Всё просто.

— Не позволяй превращать себя в товар, — добавляет Алек.

Их совет — в точку.

Моя жизнь стала гораздо больше, и да, плохое тоже увеличилось. Но сейчас я сижу за этим столом с потрясающими, поддерживающими людьми и, самое главное, с Кэмероном рядом.

Если Селина и Лео Хастингс смогли построить такую жизнь, а все здесь нашли счастье, несмотря на медийный цирк, то у меня тоже есть шанс.

Я собираюсь сделать свою жизнь громче и принять каждую свою странную, уязвимую, слишком-слишком часть.

— Вы все так вдохновляете, — улыбаюсь я. — Честно, я уже думала использовать свою платформу для борьбы с буллингом, когда вернёмся в Лондон.

— Это чудесно, дорогая! — Селина тепло улыбается. — Если нужна помощь, обращайся. Карлайл поможет с некоммерческой организацией, а у нас есть связи, чтобы вывести тебя на новый уровень.

Данте ставит локти на стол и цокает в адрес родителей:

— Вы её пугаете. Дайте передохнуть, а то она сбежит, и Кэмерону понадобятся годы, чтобы найти смелость привести кого-то ещё. — Стол дрожит, когда Кэмерон пинает брата под ним. — Ай, Кэм, ну сколько можно!

Через несколько мест Финн ловит мой взгляд и подмигивает, отбивая ритм пальцами по столу.

— Не принимай их близко к сердцу. Они любят совать нос в дела, но это их способ проявлять заботу.

Смех снова разливается по столу.

Алек невозмутим.

— Мы не любопытные.

— Точно, — усмехается Данте. — Он хотел сказать — мы шумные.

Бруклин подмигивает мне.

— Мы… любознательные. Может, слишком. Но нам не помешала бы ещё одна сестра.

Сестра.

Я позволяю себе поверить, что это не последний мой вечер в этом доме.

— Разве меня недостаточно? — кокетливо спрашивает Фрэнки, её глаза блестят от озорства.

Бруклин резко поворачивается, и её бокал падает со стола.

— Для двукратной чемпионки ты удивительно неуклюжа.

— Может, тебе стоит встать на коньки? — язвит Бруклин, закатывая глаза.

— Я лучше останусь на колёсах.

— Фрэнки, Хейзел и Данте — вот весь женский энергетический запас, который мне нужен, — поворачивается она ко мне и шепчет: «Шучу». Видно, что она просто дразнит младшую сестру. В такие моменты мне особенно жаль, что моей сестры нет здесь, чтобы увидеть этот хаос.

— Приму как комплимент, — пожимает плечами Данте с лёгкой усмешкой.

— Вы просто дети, — Кэмерон закатывает глаза.

— Неважно, — Фрэнки швыряет трюфель в лоб Бруклин с пугающей точностью. Раз, два, три.

Бруклин цокает языком и вскакивает.

— Ты мёртва!

Фрэнки хохочет и убегает в сторону гоночной трассы.

— Догони меня!

— Прости, Дафна, мои дети — настоящие звери, — смеётся Селина, её глаза сияют от удовольствия.

— Поверьте, мы с сестрой не лучше. Хотя у неё, возможно, не такой меткий бросок.

Лео тепло улыбается.

— Тогда в следующем году придётся позвать и её. И твоих родителей.

— Спасибо, моим мамам это точно понравится.

Кэмерон встаёт и протягивает мне руку.

— Пойдём, я кое-что хочу тебе показать.

— Развлекайтесь, — подмигивает Селина. — Но возвращайтесь быстрее: у меня целый альбом детских фото.

— О, я бы хотела увидеть маленького Кэмерона с его футбольным мячиком!

Данте усмехается.

— Там почти нет фото без мяча.

— Заткнись, — стонет Кэмерон, хватая меня за руку.

— Держу пари, есть фото с выпускного! — дразню я, подталкивая его плечом.

— Кэмерон не ходил на выпускной, — пожимает плечами Алек, как будто это самая обычная вещь.

— Потому что на следующий день был матч, — объясняет Кэмерон.

— Наш Кэмерон, — поддакивает Лео. — Всегда предпочитал футбольное поле детскому безумию.

Селина ухмыляется.

— А когда друзья приходили, он забивался в ворота — самое одинокое место на поле. Маленькая крепость, будто защищал сам Нарнию. — Я почти вижу это: малыш Кэмерон, каждый отбитый мяч — тихая победа. Ребёнок-интроверт, прямо как я. Даже сейчас в нём есть что-то от того одинокого мальчика, и это трогает до глубины души. — Мы расскажем тебе всё, когда вернётесь.

— Мам, пожалуйста, нет.

— Пожалуйста, да! — хихикаю я.

— Ладно, хватит, — говорит он.

Но с ним «хватит» никогда не наступит.

Мы с Дафной идем по каменной тропинке за домом моих родителей, и смех моих братьев и сестер с каждым шагом становится все тише. Ночное небо усыпано звездами. Прохладный ветерок пробегает по коже, и я снимаю куртку, накидывая её на её плечи. Затем обнимаю её, притягивая ближе.

Мои веки тяжелеют, а мышцы ноют от усталости.

Даже когда на этой неделе мне удавалось поспать, это были лишь жалкие пару часов перед тем, как я просыпался в холодном поту от очередного кошмара. Я крадусь из своей детской спальни и часами бегу по этой тропе в лес. Но никакое расстояние не помогает мне выкинуть из головы тот провал с «Овертоном».

Но с тех пор, как несколько часов назад появилась Дафна, в моей голове наступила тишина.

Я скучал по ней.

Она поправляет воротник моей куртки и смотрит на меня.

— Как думаешь, твоей семье я понравилась?

— Ты серьёзно? — я приподнимаю бровь. — Не удивляйся, если в почтовом ящике найдешь документы на усыновление.

Видеть её с моими родными, вписывающейся так естественно, — это лишь подтверждает мои чувства. Она должна быть рядом со мной.

— Они тоже в восторге от тебя. Когда ты вышла в туалет, Фрэнки сказала, что если я причиню тебе боль, мне придется иметь дело с ней и Данте.

— Они безобидные, — успокаиваю я её. — Просто… энергичные.

Она смеётся.

— Мне они понравились. Ты выглядишь получше, чем в прошлый раз.

Если бы она только знала, что разрывает меня изнутри.

Ты её новый благотворительный проект? Она пытается починить слабенького Кэмерона Хастингса?

Я отгоняю эту мысль.

Будь здесь и сейчас.

— Я стараюсь держаться, — отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал легко. — Пойдём.

Я веду нас по каменным ступеням к месту, где провёл половину детства. Датчики движения включают свет, и он падает на лицо Дафна, подсвечивая сочную траву. Поле выглядит безмятежным. Ворота стоят немые, сетки колышутся на прохладном ветру. Я смотрю на её восхищённое выражение.

— Здесь я впервые влюбился в футбол.

Я не говорю ей, что забыл это чувство — пока не встретил её.

— Засеки время, — говорит она.

— Что?

— Засеки! Хочу узнать, за сколько добегу до ворот.

Дафна бросается вперёд, но через несколько метров резко останавливается.

— Ладно, бег — отвратительная идея. Я не создана для этого.

Она тяжело дышит, наклоняясь.

— Думаешь, я просто так стал вратарём? — подхожу к ней.

— Потому что ты умник, Гусь. — Она выпрямляется, кружится, раскинув руки к звёздам. Её платье-свитер облегает ноги так, что сводит с ума. — На физре я всегда была той, кто ходит кругами и собирает цветы. Или мишенью в вышибалах.

— Твоя школа звучит как ад. Если бы мог, устроил бы этим детям мою тренировку по мишеням.

— Эх, если бы мы встретились раньше, могли бы вместе лупить наших обидчиков.

Она улыбается, и я рад, что теперь мы есть друг у друга.

Мы подходим к воротам и ложимся прямо под сетку.

— Ну что, — говорит она, глядя на звёзды.

— Ну что?

— Обсудим тот факт, что за ужином ты назвал меня своей девушкой?

Чёрт. Сорвалось — хоть и звучало естественно. Я надеялся, что мы спокойно поговорим об этом, а не что я ляпну как идиот перед всей семьёй.

Я поворачиваюсь и смотрю на неё — по-настоящему смотрю. У неё есть дар видеть суть вещей.

Это всё — её смех, её доброта, то, что она просто здесь. Она создала вокруг меня безопасное пространство, и сейчас я хочу быть уязвимым. Часть меня кричит, что после всех моих косяков я не заслуживаю счастья, но сегодня я хочу быть смелым. Таким же, как Дафна в ту ночь, когда объявила, что собирается поцеловать меня.

— Я твой, — бормочу я, и эти слова кажутся такими же настоящими, как воздух, которым я дышу. Будто они всегда были частью меня, просто ждали подходящего момента. — Можешь делать с этим что угодно, но я твой.

Она прислоняется виском к моему плечу и смотрит вверх.

— Я тоже твоя.

— Хорошо.

Она перекидывает ноги через мои, придвигаясь ближе. Её тёплый вес успокаивает мои нервы.

— Может, когда вернёмся в Лондон, мы просто… продолжим проводить время вместе?

— Я только за.

Я не хочу, чтобы между нами что-то менялось.

— Знаешь, последние пару месяцев я влюбилась в свою жизнь там. И во многом — благодаря тебе.

Мой пульс учащается от её намёка. Последствия моего поступка в матче с «Овертоном» множатся. Я могу потерять место в команде. Всё, чего добился, все годы в расцвете карьеры — всё исчезнет, потому что я снова позволил предательству Чарли затуманить мне голову.

Я хочу шанса всё исправить. Хочу настоящего шанса на что-то настоящее — с этой удивительной женщиной рядом.

— Я тоже, — тихо говорю я. Мне дико хочется сказать, что схожу по ней с ума, что молюсь всем богам, чтобы меня оставили в «Линдхерсте». Но я не могу, потому что жду момента, когда она поймёт, что заслуживает большего, чем я могу ей дать. Поэтому просто добавляю: — С учётом всей этой таблоидной шумихи, может, просто скажем близким, что мы встречаемся?

— Мне кажется, это правильно.

— И, может, я останусь у тебя. Если ты не против, что я встаю в 4:45?

— А ты не будешь ворчать, если мои стримы затянутся за полночь?

— Думаю, справимся.

— Мне нравится. Значит, нужно дать тебе запасной ключ. — Она прижимается ко мне. — Когда вернёмся, всё будет по-другому.

Знакомое беспокойство возвращается, разрушая наш маленький уютный мирок под сеткой.

— В каком смысле?

— Ну, последние дни дома я поняла, что соцсети мне были не нужны. Мне требовалась эта перезагрузка. Я слишком много власти отдавала тем хамам, и больше не хочу так.

Она проводит пальцами по моей щетине.

— Какие у тебя планы, милая?

— Я не хочу бояться публичности. Да, таблоиды принесли кучу ненависти, но статья в «Stone Times» о моих шапках дала толчок моему бизнесу. Так что, в каком-то смысле, медиа помогли мне.

— Не могу сказать, что испытывал нечто подобное, — ворчу я, и в груди клубится тревога. — Но я тебя понимаю.

Все вокруг — от Чарли до Мэл — использовали токсичную прессу себе на пользу. Чарли вернулся в основной состав. Мэл получила место на «Lust Island» и роль жертвы после моего стрима. Кажется, все умеют крутить таблоиды в свою пользу, кроме меня. Но мне это неинтересно. Этим стервятникам не нужно ещё капли моей крови.

— Твоя семья, кажется, спокойно ко всему этому относится. От заголовков не убежишь, а я, как видишь, далеко не убегу.

Она подталкивает меня, пытаясь разрядить обстановку.

— Никто из них не проходил через то, что прошёл я.

— Ты прав. Даже представить не могу, каково тебе было после жестокости Чарли, — говорит она, и её губы дрожат. Впервые её понимание кажется мне жалостью. Хотя, наверное, это просто мой страх говорит. — И, честно, то, что случилось с тобой и со мной, заставило меня задуматься: я хочу использовать свою платформу, чтобы помогать людям бороться с кибербуллингом.

Дафна Квинн — святая.

— Тебе уже говорили, что ты невероятная? Сильная, целеустремлённая. Я тобой горжусь.

— Мне нравится, когда ты говоришь такие вещи, — хихикает она.

Я колеблюсь перед следующими словами — они кажутся важными.

— Я не хочу тебя сдерживать. Хочу поддерживать тебя во всём, но… я не готов снова выходить в свет после всего, что было.

Худшее, что может случиться — это если мой скандал и позор окажутся рядом с её заслуженным успехом. Может, в этом наши миры несовместимы.

— Кэмерон, если ты хочешь оставаться в тени, я не против. — Она находит мою руку и останавливает мои нервные движения, которых я даже не осознавал. — Надеюсь, когда мы вернёмся, выйдут только статьи о моих проектах и твоём футболе.

Она права. Я могу снова игнорировать таблоиды. Главное — вернуться в игру и выиграть Премьер-лигу. Я хочу стать лучше для команды. И для неё.

— Кстати, о футболе… Не знаю, смогу ли играть до конца сезона. Последнее, что я слышал от клуба — сообщение от агента, что она поговорит с тренером. Но по правде, я заслужил скамейку.

В «Овертоне» Росси без колебаний высадил бы меня на недели. Я знаю, что я хороший вратарь. Один из лучших. Но даже его критика поселила во мне голос сомнения.

— Не говори...

— Нет, это так, — перебиваю я. — Я действовал эгоистично. Позволил эмоциям взять верх, и теперь команда не может доверять мне на поле. Если не исправлюсь, карьере конец.

— Это не может быть правдой.

— Правда. Они пытались принять меня, а я снова оттолкнул их. Они даже не смотрели на меня в раздевалке.

— Тебе просто нужно поговорить с ними. Если они узнают, что было с Чарли, они не осудят тебя.

— В том-то и проблема. Я не знаю как. И будут ли им вообще небезразличны мои оправдания. — Я вздыхаю, проводя свободной рукой по сетке над нами.

— Не списывай их со счетов, — мягко, но твёрдо говорит она. — Твоё прошлое — не твоя суть. Суть в том, какие шаги ты делаешь после. Вот где ты находишь себя.

Я киваю.

— Ты права.

Сейчас мне терять нечего… кроме контракта, карьеры и всего, ради чего я жил.

— Можно я приду в ваш следующий кружок вязания и попробую загладить вину там?

— Думаю, это хорошая идея. Там будет Таму и твоя защита.

Ладно. С этого можно начать. Правда, я не в курсе их реалити-шоу.

— Вы будете смотреть «Lust Island»?

Меня передёргивает. Мысль о том, чтобы видеть свою бывшую «почти-девушку» на экране, пока я пытаюсь наладить отношения с командой, звучит как ад.

— Нет, глупыш. Шоу уже кончилось. Победила участница, за которую я болела — Джорджия Вудс. — Она улыбается. — Теперь смотрим «The Great British Bake Off». Очень простое шоу.

— Ладно. — Я вздыхаю. — Для меня это будет сложно. Я не умею делиться чувствами.

— Да, и извиняться ты тоже не мастер, — дразнит она.

— Эй!

Я перестаю играть с её волосами и щекочу её в бок.

— Шучу! Слушай, я видела, что ты способен открываться. Начни с малого, я буду с тобой. Будь честным. Говори от сердца.

А если они используют мой стрим против меня? Или решат, что я лгу? Или что я слабак?

— Может, ещё подарки им куплю. Тебе же понравилась машина для мягкого мороженого, так что... — Я замолкаю, голос дрожит. Сомнения гложут меня.

— Не помешает.

Я перебираю варианты.

— Новый телевизор для всех?

— Думаю, нужно что-то более личное.

Она поднимает подбородок, и свет падает на её шею.

— Точно.

— Покажи, что ты их знаешь. Дело не в грандиозных жестах — важны мелочи. Дай им понять, что они важны для тебя.

— Ну… Я заметил, что Тэ-У... — начинаю я.

— Может, начнём с того, что будешь называть их по именам? — предлагает Дафна. — Они друг друга по фамилиям не зовут.

Это легко.

— У Джунга всегда новые кроссовки и куча дизайнерских штук. Может, купить ему крутые кеды?

— Да! Идеально! — она одобрительно кивает. — Знаешь, Свен сильно тоскует по дому. Может, привезёшь ему что-то из Норвегии?

— Могу заказать корзину с национальными вещами.

— Только добавь туда что-нибудь для меня. — Она подмигивает.

За несколько минут мы придумываем подарки для остальных. Данте поможет с VIP-пропуском для Омара в самый модный клуб Лондона. Ибрагиму — билеты на фестиваль вроде Tomorrowland. Таму коллекционирует часы, а у меня есть знакомый, который обслуживает мои Rolex — он поможет.

Надеюсь, этого хватит, чтобы показать, что я готов меняться. Это может стать началом исправления.

— Спасибо, Дафна.

— Не за что. — Она снова ложится на траву, заплетая пальцы в сетку. Запах свежей травы напоминает мне дом. Она напоминает мне дом. — Ты, оказывается, большой сентиментальный романтик.

— Не уверен в этом.

— Ну, ты всё-таки привёл меня обратно к звёздам, — говорит она.

— Я покажу тебе ещё многое.

Месяцы с ней помогли мне заново открыть чувства, которые, казалось, были потеряны. Счастье. Настоящее, чистое счастье. И безопасность. Доверие. Даже простые вещи — удар мяча о перчатку, азарт в раздевалке после победы, вкус утреннего протеинового коктейля. Даже тихие прогулки на тренировку в лондонских утрах — всё стало лучше.

Дафна Квинн раскрасила мой мир в яркие цвета, и я чёртовски постараюсь не дать ему снова потускнеть.

Я нежно отодвигаю прядь волос с лица Дафны. Она лежит на подушках моей детской спальни, ровно дышит, устроившись ногами между моими и крепко сжимая моё предплечье. Пятнышко под её правым глазом привлекает моё внимание. Морщинки на лбу, ямочки на щеках, густые ресницы и эти пухлые губы… Идеальная.

Впервые за долгое время мне удалось заснуть без мучительных кошмаров, возвращающих меня к игре «Овертона». Спать рядом с кем-то — для меня это что-то новое. Это не те ночи, когда спешно сбрасываешь одежду и разбрасываешься пустыми обещаниями, чтобы уйти, как только получишь желаемое.

Я всегда был вратарём своих эмоций — отражал и блокировал, не пропуская ничего внутрь. Убеждал себя, что у меня нет времени и сил разбираться с чувствами других, но, возможно, это не так. Возможно, всё дело в том, что стоило мне однажды ослабить защиту — и меня предали.

— Кэмерон? — её тихий шёпот утопает в моей груди.

— Я здесь, милая, — прикасаюсь губами к её виску и притягиваю ближе. — Спи. — Вскоре её дыхание снова становится глубоким, и я откидываю голову на подушку.

26 декабря

Подписчики Дафны Квинн дают отпор жестоким комментариям футбольных фанатов!

27 декабря

Вернётся ли Кэмерон Хастингс к первой игре нового года?

Сонной походкой я бреду в гостиную, где послеполуденный свет заливает мою квартиру. Камерон, похоже, уже встал — гора коробок и пакетов, загромождавшая комнату прошлой ночью, таинственным образом исчезла. На кухонном столе лежит большая белая коробка с логотипом «Petal & Plate» на крышке.

Обожаю, когда Кэмерон Хастингс в моей постели и ведёт себя так, будто это его дом.

Ночью он словно живая грелка — я засовываю свои холодные ступни между его бёдер. В своей квартире я никогда не чувствовала себя в опасности, но с ним рядом засыпалось ещё легче, и мне даже не нужен был привычный вечерний марафон сериалов с рыданиями.

С миндальным круассаном в руке я плюхаюсь на диван, делаю три глубоких вдоха и заново устанавливаю все соцсети.

Ты справишься, Дафна.

Прежде чем проверить сотни уведомлений, я фильтрую все обидные слова, которые мне когда-либо писали: странная, тупая, некрасивая, выскочка «Линдхерст». К счастью, Джуни и мамы помогли мне составить этот список, так что мне не придётся копаться в потоке сетевого бреда.

Наверное, так же чувствуют себя авторы, читая рецензии на свои книги: надевают блестящие доспехи, чтобы собрать похвалы и уклониться от критики. Должно быть, утомительно наблюдать, как твою работу швыряют на арене непредсказуемого общественного мнения.

Быстро пробегаю глазами почту — и одна тема привлекает моё внимание.

«The Stone Times»: запрос на комментарий о кибербуллинге

Открываю письмо. «The Stone Times» просит меня рассказать о травле в сети и о том, как она повлияла на уютное пространство, которое я создала в интернете. Сердце учащённо бьётся — от волнения и… предвкушения. Это шанс вернуть контроль над повествованием и открыто заявить о настоящих последствиях буллинга.

Я колеблюсь. Неужели я снова рискну, зная, как СМИ могут исказить мои слова? Я видела, что таблоиды сделали с Камероном, но у меня есть возможность поступить иначе. Для него говорить открыто было невозможно, и я это понимаю. Но я хочу использовать этот шанс, чтобы привлечь внимание к проблеме.

Собравшись с духом, я пишу ответ: соглашаюсь на письменное интервью, где смогу контролировать свои слова, и нажимаю «Отправить». Затем готовлю пост, загружаю селфи, где я вяжу на любимой зелёной скамейке на набережной Санта-Круз на закате, и пишу:

Привет, мои уточки! Кто вернулся в Лондон после чудесных дней с семьёй? 💛

Последние недели были безумными — на мою страницу вылили море ненависти. Но знаете что? Мы не отдадим хулиганам флаг победы. 🚩

Вернуться домой и увидеть лавину ваших посылок и писем — сердце распирало так, будто оно стало больше огромного клубка пряжи! Это напомнило мне детство, когда травля научила меня держать голову выше.

Вот в чём дело: не все будут вашими фанатами, так что любите себя и щедро разбрасывайте доброту, как конфетти. 🎊

А теперь держитесь за спицы! 🧶

Билеты на наш «Wooly Duck Knitting Retreat» уже здесь! 6 марта в «Petal & Plate» (Лондон) отметим пятую годовщину! Всего 50 мест — успевайте забрать своё! Ссылка в профиле.

Возвращаются и наши четверговые стримы. На этой неделе свяжем «Шапку против буллинга». Схема на моём сайте, а все вырученные средства пойдут в The Kindness Coalition — организацию, которая поддерживает антибуллинговые программы, образование и помощь семьям и детям.

Давайте посмотрим, сколько наша потрясающая команда сможет собрать! Вяжите и делитесь теплом. 🔥

Обнимаю всех крепко-крепко! 💖

#woolyducks #ВязальноеСообщество #БудьСобой #ВместеМыСильнее #НетБуллингу

Как только я публикую пост, меня накрывает волна восторга. Да. Я это делаю. Не прошло и десяти минут, как приходит уведомление: все билеты раскуплены, словно горячие пирожки. Телефон дрожит в руке.

Беа Матос:

Только что увидела твой пост. Поздравляю с анонсом вязаного ретрита! 💕

Дафна:

Не могу дождаться, когда увижу тебя там!

Беа Матос:

Ты лучшая, Даф. 💋

Встретимся на кофе после Нового года?

Дафна:

Обязательно.

Беа Матос:

Ура-а-а!

Я приняла правильное решение, вернувшись в Лондон. Здесь у меня есть друзья — люди, которых я никогда бы не встретила, если бы не рискнула. Да, будущее туманно, но мысль о том, чтобы создать в этом городе свой маленький уголок, кажется мне идеальной.

Всё складывается как надо.

— Это была ошибка, — бормочу я, в сотый раз ёрзая на диване в общей гостиной. Разговоры не заставят их снова увидеть во мне товарища по команде. А уж о дружбе и говорить нечего. Тренер не вернёт меня в основной состав только из-за пары сказанных слов.

С тех пор как я вернулся к тренировкам, команда меня избегает. Ледяная атмосфера в раздевалке невыносима, особенно после тепла семейных праздников. Я жаждал одиночества, но тишина в Линдхерсте только напоминает мне мрачные последние недели в Овертоне. Они даже не взглянули на меня, когда я попросился присоединиться к их вязальному кружку с Дафной по средам. К счастью, вмешался Иван и убедил их. Унизительно, что мне нужен кто-то другой, чтобы сражаться за меня, но, возможно, принимать помощь не так страшно, как я думал.

— Они сказали, что придут, значит, придут, — успокаивает меня Дафна, сжимая моё колено. Её слова должны утешать, но они только усиливают напряжение. — Это первый шаг, и после этого поговорить с тренером будет проще.

Я нервно перебираю подарочные пакеты на журнальном столике, руки дрожат. Звук шагов заставляет моё сердце бешено колотиться, и я вздрагиваю, как мышь, пойманная на месте преступления. Встаю, делаю дрожащий вдох.

Джун, Омар, Ибрагим, Свен и Таму входят в мою «самоорганизованную интервенцию» с каменными лицами, избегая моего взгляда. Комната кажется меньше, стены сжимаются вокруг.

— Привет, — выдавливаю я, мой голос едва слышен. Жест рукой неуклюжий, как плохой вброс, а вымученная улыбка больше похожа на гримасу. Видно, что они не впечатлены.

— Дафна должна быть твоим щитом? — Омар закатывает глаза.

— Я… — слова застревают в горле, внутри поднимается волна тревоги. — Нет. Она ведёт ваш кружок вязания. И я хотел поговорить здесь. Если вы готовы слушать. — Сердце колотится, я оглядываюсь на Дафну за поддержкой. Она кивает, но это почти не придаёт уверенности. Команда недовольно бормочет, держится на расстоянии. Руки дрожат, когда я раздаю пакеты. — Я купил вам кое-что. — Каждая секунда тянется как вечность.

Они переглядываются, прежде чем развернуть подарки. Джун получает кроссовки Nike, оставившие вмятину на моей кредитке. Омару — эксклюзивный клубный абонемент. Ибрагиму — билеты на «Tomorrowland». Таму — новые часы, а Свену — корзину норвежских деликатесов.

— Это… продуманно, Хастингс, — говорит Свен, переворачивая пакет с крумкаке.

Джун разглядывает кроссовки.

— Где ты их достал? Это лимитированная серия.

— Ты не можешь купить наше прощение, — хрипло говорит Таму, кладя часы обратно. — Всё это хорошо, но ты подводил нас на поле снова и снова. Мы чуть не проиграли тот матч с «Овертоном» из-за тебя.

Его слова режут воздух, как нож. Дыхание становится частым и поверхностным.

Я начинаю ковырять кутикулу. Резкая боль отвлекает от разочарования на лицах команды, хоть и ненадолго. В глазах мутнеет от слёз, которые я отказываюсь пролить. Я надеялся, что подарки смягчат их, но теперь всё кажется разрушенным.

— Простите за мой поступок в последнем матче, — выдыхаю я, голос дрожит. — Я облажался в той схеме, которую мы отрабатывали. Зациклился. Принял ужасное решение. Если бы не вы во втором тайме, «Линдхерст» проиграл бы.

— Ты выставил нас посмешищем, — говорит Таму. — Как ты мог так подвести?

— Дело не только в игре, — подхватывает Джун, его тёмные глаза становятся холодными, как обсидиан. — Мы помогали тебе избегать папарацци, звали тебя тусоваться с нами. Но тебе неинтересно быть частью команды.

— Никто не сомневается в твоём мастерстве. Все ошибаются на поле. Но мы отвечаем за это и поддерживаем друг друга. Ты один из лучших вратарей в Премьер-лиге, но этого мало. Нам нужен был ты как партнёр, а не просто вратарь.

Я замираю.

Вот она. Правда, которую я уворачивался, как пенальти. Они злятся не из-за игры — они разочарованы мной.

— Я пытался.

— Ты ставил себя выше нас, — заявляет Свен, его высокая фигура кажется ещё массивнее, когда он хмурится из-за стола.

Они все кивают, единым фронтом. Сожаление бьёт по мне, напоминая о сожжённых мостах. По лбу стекает пот.

— Я думал, справлюсь сам.

— Мы справляемся вместе, — резко говорит Таму. Его обычная солнечность исчезла.

Грудь сжимается — знакомое чувство провала. Может, мой пик уже прошёл. Может, Росси был прав, и я — ничтожество.

Лучше бы я был на поле, где хотя бы знаю, как реагировать, когда в тебя летят мячи. Блокировать удар — это просто. Делать свою работу.

Но это? Это совсем другая игра. Каждый разочарованный взгляд команды — как пропущенный гол. Я хочу искупления. Не хочу их подводить. Как мне всё исправить?

— Может, сядете все? — голос Дафны разрезает напряжение, тёплый, как летний ветерок. — Здесь явно много обид, которые нужно проработать.

Ребята стоят, как статуи. Я чувствую себя идиотом за то, что втянул Дафну в свой конфликт. О чём я думал? Это не её борьба, но вот она — пытается мирить нас.

— Дафна, всё в порядке, — качаю головой, пытаясь отмахнуться.

Конечно, она не сдаётся.

— Знаете, в моей групповой терапии мы садились в круг и вываливали всё, что наболело. Сначала было дико неловко — типа ради всего святого, вытащите меня отсюда. Но когда очередь доходила до меня, будто гора с плеч.

Ребята смотрят на неё, как на трёхголовую.

Свен прищуривается.

— Очередь?

Дафна хватает толстую вязальную спицу из корзины и размахивает ею, как золотым билетом.

— Когда держишь это — твоя очередь говорить. Остальные? Молчат. — Она передаёт её мне и хлопает по дивану, приглашая всех сесть. Они подчиняются мгновенно. Дерево холодное в моей руке. — Будь смелее, — шепчет она. — Ты Кэмерон, чёрт возьми, Хастингс.

И чёрт побери, я хочу им быть.

Дафна права. Либо ты выкладываешься, либо бежишь домой. А я не готов бежать.

Ещё нет.

Рассказывать про Чарли кажется нелепым. Даже стыдным. А если они используют это против меня? Решат, что я слабак?

Но я должен попробовать. Либо глотаю гордость, либо останусь изгоем до конца сезона. Или, хуже, вылетю из Премьер-лиги.

— Вы все видели те статьи в марте, но это не всё… — начинаю я, голос дрожит. Я рассказываю о жестокости Росси, заклеенных ртах, изматывающих тренировках. Кошмарах. Одиночестве. И о том, как Чарли Льюис, мой якобы друг, слил видео из душа и шептал гадости про меня и Дафну в день матча. — Поэтому, когда мы играли против них, я сорвался. Мне нужно было выиграть, чтобы доказать, что я лучше, несмотря ни на что.

Груз прошлого немного ослабевает. Я смотрю на команду. На их лицах не жалость — искренняя забота.

Свен потирает руки.

— Мы не знали, что всё так серьёзно.

— Думал, вы верите, что я сам слил видео, — признаюсь я.

— Что? Мы никогда так не думали. Просто это не тема для раздевалки. Но мы идиоты, если решили, что ты сам заговоришь, пока мы молчим, — говорит Таму, качая головой. — Звучит как отмазка, когда говоришь это вслух.

— Тренер… — начинает Джун.

— Не забудь попросить спицу, если хочешь говорить, — напоминает Дафна.

— Точно, — Джун смягчается и тянется за спицей. Я передаю её ему. — Тренер знает, что случилось?

— Говорил с Матосом, но не с тренером. Только моя семья и люди в этой комнате знают, — признаюсь, забирая спицу обратно. Руки дрожат.

— Как ты вообще пережил такое?

— Только сейчас понимаю, как это на меня повлияло, — говорю я. Дафна сжимает мою ногу, но это почти не утешает. — Я не могу выбросить голос Росси из головы — он твердит, что я никудышный вратарь. Мне снятся кошмары про тот стрим.

Страшно вываливать душу, зная, что по ней могут пройтись. Тишина после этих слов давит.

— Это ужасно, — Свен хмурится, беря спицу. Мы следуем правилам Дафны, передавая её по кругу.

— Да, — наконец соглашаюсь, потому что вслух это становится реальным. — Поэтому я переодеваюсь в душевых.

— Тренер попросил Феми сделать закрытые кабинки перед твоим приходом, — говорит Свен.

Я готов расплакаться. Они всё это время пытались быть мне семьёй, а я не замечал. Был слишком поглощён собой, чтобы увидеть их протянутые руки. Осознание бьёт, как удар в живот.

— Надо обратиться в Футбольную федерацию, добиться отстранения Росси и Чарли.

Меня передёргивает. Привлекать ещё больше внимания — последнее, чего я хочу.

— Возможно, — стараюсь говорить ровно. — Но я хочу оставить это позади.

— Мы можем поговорить с тренером, — предлагает Свен.

— Это поможет твоей ситуации, — утверждает Таму, обнимая меня. Тепло подкатывает ком к горлу. Остальные присоединяются, окружая меня поддержкой. Дафна в углу, глаза блестят.

— Спасибо, — выдавливаю я, голос срывается.

Накатывает ностальгия. В Лос-Анджелесе те парни были как братья. Может, и здесь так будет.

— Я следующая, — заявляет Дафна, выхватывая спицу. Я выдыхаю с облегчением. — Переезд в Лондон был страшным, но вы сделали его теплее. Сейчас, с травлей, я так благодарна вам за поддержку. Кроме сестры, у меня никогда не было друзей, но теперь у меня целая банда братьев. Я люблю вас, ребята.

— Мы тоже тебя любым, — хором говорят Свен и Омар, толкая её в плечо.

Дафна достаёт своё вязание. Ребята присоединяются, раскладывая пряжу и спицы. Они до сих пор вяжут вместе после того аукциона Феми. Я должен был быть с ними. Дафна смотрит на меня и протягивает клубок со спицами. Я глубоко вдыхаю, готовый покорить и это.

— Кто ещё хочет поделиться? — спрашивает она, глаза сверкают.

Джун берёт спицу.

— Спорт повлиял на мои отношения с едой, — признаётся он. — Подсчёт калорий, взвешивание порций, поддержание формы в сезон — это сложно. Иногда у меня только протеиновый коктейль на ужин, потому что готовить — слишком утомительно.

Омар кивает.

— Понимаю, друг. Кажется, что сколько ни старайся — всё равно мало.

Джун колеблется.

— Иногда я больше думаю о том, как выгляжу, чем об игре.

Свен смягчается.

— Я раньше каждый день взвешивался.

Дафна слушает с сочувствием.

— На вас давят нереалистичными стандартами. Важно помнить, что вы — больше, чем ваши тела. Вы потрясающие спортсмены и ещё лучшие люди.

Джун облегчённо вздыхает.

— Спасибо.

Омар улыбается, хлопая его по спине.

— Надо быть друг у друга.

— Я люблю готовить, — неожиданно вырывается у меня. Все удивлённо смотрят. — Может… будем иногда ужинать вместе?

Таму поднимает глаза от вязания.

— Вот такого участия нам не хватало.

Джун краснеет.

— Я был бы рад.

Омар продолжает, пока я борюсь с пряжей.

— Я привык встречаться с парнями, которые мне не подходят, — признаётся он, нервно теребя незаконченное изделие. — Боюсь, что они увидят настоящего меня и поймут — во мне ничего нет. Вся моя личность — это футбол.

Дафна садится рядом.

— Омар, в тебе столько всего большего, — успокаивает она.

Свен и Таму кивают.

— Ты всегда умеешь слушать. Ты весёлый, добрый и преданный. И ты всегда угадываешь, кто победит в технических испытаниях на «Великом британском шоу выпечки». Не принижай себя.

Ибрагим подхватывает:

— Не только отношения. Дружба вне команды — тоже проблема. Люди не понимают, почему мы не можем тусоваться или почему так вымотаны.

— Но мы понимаем, — улыбается Таму. Омар выглядит спокойнее.

Я думаю, как нам повезло с Дафной. Она никогда не винила нас за бесконечные тренировки.

Ибрагим добавляет, что врач подтвердил у него частичную потерю слуха из-за тренировок без защиты, и это может влиять на баланс на поле. Свен рассказывает, что семья давит на него из-за женитьбы и детей, не понимая его преданности карьере.

Но мы понимаем.

Оказывается, мы все носим больше, чем груз игры. Что, если так чувствует вся команда? Вся лига? Может, открытость — наша сила? Поддержка друг друга, как Дафна поддерживала меня? Станем ли мы лучше играть? Может, даже повысим шансы на победу?

Теперь, когда груз снят, я готов начать заново. Сначала поговорю с тренером. Потом извинюсь перед Иваном за неблагодарность. Ещё хочу связаться со старой командой из Лос-Анджелеса, пригласить их на матч. Даже если буду на скамейке — будет здорово увидеть их и познакомить с новыми ребятами.

— Спасибо за это, Кэмерон, — говорит Таму. — Так ты идёшь с нами на Новый год завтра?

Я смотрю на Дафну, которая ухмыляется, как Чеширский кот.

— Только если без караоке.

— Опять отдельная комната, — Свен наклоняет голову. — Можем даже твой трек поставить.

— Какой трек? — спрашивает Дафна.

Я сурово смотрю на ребят, и они хором запевают:

— Пробуди меня внутри...

Я загружаю последнюю тарелку в посудомоечную машину и бросаю взгляд на Дафну. Она свернулась калачиком на диване, увлечённо смотрит «Девочек Гилмор» и вяжет новое одеяло. На журнальном столике рядом с зажжённой свечой стоит пустая пиала с мягким мороженым, которое я для неё приготовил. Я ждал этого момента весь день.

После того как я извинился и открылся тренеру и Ивану на прошлой неделе, они отнеслись с пониманием. Но я всё ещё на скамейке запасных. Тренер сказал, что мне нужно доказать, что я изменился. Я согласился. С тех пор выкладываюсь на тренировках по полной. Дерьмовое чувство — сидеть в стороне и смотреть, как твоя команда побеждает без тебя. Иван в последних двух матчах был просто неудержим — он может доиграть весь сезон без замен.

Я не знаю, кто я без футбола. Ивану за сорок, а он всё ещё в строю; так может быть и со мной. Возможно, мой страх оказаться на пике карьеры больше связан с бесконечными насмешками Росси. У меня ещё куча времени впереди, если я смогу переломить этот сезон.

Я стараюсь сблизиться с командой. По моей инициативе мы с Иваном начали заниматься силовыми тренировками вместе с остальными. После тренировки иногда заходим в соседний аркадный зал и играем в Mortal Kombat II. Это здорово, потому что не нужно разговаривать — можно просто потеряться в игре, орать на экран и занять голову.

То же самое, когда я рядом с Дафной — покой от неотвязных мыслей о том, что я недостаточно хорош.

Пока я беру полотенце, чтобы вытереть руки, замечаю клубок запутанной пряжи на стуле возле её окна для записи. Обычно её проекты разбросаны по всей квартире, но этот вот уже больше недели лежит нетронутым.

— Что тут происходит? — спрашиваю я, указывая на пряжу.

Она бросает взгляд на клубок, потом на меня.

— О, это официально названо «Проект Тайм-аут».

— Объясни, — наклоняю голову, давая ей понять, чтобы продолжала.

Морщинка над её носом появляется, когда она подтягивается на колени.

— С этой конкретной пряжей возникла проблема. Я потратила больше времени, пытаясь её распутать, чем на само вязание. Так что теперь она в тайм-ауте, пока я не решу, стоит ли её спасать или выбросить.

— Так не пойдёт, — это идеальная возможность. Чем-то занять голову.

— Абсолютно верно, Гусь. Я этим заниматься не буду! — она плюхается обратно на диван, а я поднимаю наполовину связанный свитер и осматриваю его. Это новый узор, которого я раньше не видел.

— Может, я помогу распутать?

— Твои похороны.

— Я не против. — Сажусь рядом с ней, жёлтая пряжа в руках, а она накрывает одеялом оба наших колена. — В детстве я сам менял сетку на воротах. Иногда новые сети приходили спутанными, и я часами распутывал их, чтобы всё было идеально, прежде чем повесить. Мне нравился этот ритуал.

— Ну, если ты так это называешь, я была бы дурой, если бы отказала тебе в удовольствии распутать мою пряжу, — говорит Дафна с игривой улыбкой. Непокорная прядь волос выпадает из её растрёпанного пучка, и она сдувает её с лица. Я думал, она уже смыла макияж на ночь, но её щёки будто припудрены чем-то светящимся.

Я целую её в щёку, и она глубже усаживается в свой розовый диван. Чёртово обаяние. Я начинаю разматывать пряжу с деревянных спиц. Это успокаивает.

— Как ты себя чувствуешь после того, как билеты на твой ретрит распродались? — спрашиваю я.

— В восторге, нервничаю, в перегрузке, на седьмом небе, — признаётся она. — Мне ещё нужно утвердить все практические занятия, но, к счастью, на этой неделе я разобралась с финансами. — Она кивает себе, её спицы стучат быстрее, в такт дождю, стучащему по окнам. — Так как у меня уже были налажены связи с брендами, найти спонсоров оказалось легко. Их упомянут онлайн и в моих влогах во время ретрита, так что всё окупается. Моя любимая компания по пряже, «Knitty Gritty», прислала триста мотков всех цветов. Эрин связала меня с психологами, которые взяли плату только за своё время. Мне пришлось потратить лишь немного из своих сбережений. Практически все расходы покрыты за счёт продажи билетов и спонсорства. Но я всё равно так нервничаю.

В её голосе звучит уверенность, и это невероятно сексуально.

— О чём?

— Если честно, о приветственной речи. Я никогда раньше не выступала перед такой аудиторией. Хотя, может, меня больше пугает сессия вопросов и ответов? — Она тяжело вздыхает. — Боюсь, мой мозг просто отключится.

— Можешь потренироваться на мне, — предлагаю я, распутывая один узел, но случайно затягивая другой. Беру со стола свободную деревянную спицу и держу её, как микрофон. Меня на мгновение охватывает дискомфорт, но я отгоняю его. — Дафна Квинн, — подражаю голосу ведущего, — многие блогеры не выживают в этой конкурентной среде. Как вам удалось совершить прорыв?

Она смеётся, выпрямляя спину и кладя руку поверх моей на спице.

— Что ж, я рада, что вы спросили, мистер Фезерингтон. Это произошло не в одночасье. Потребовалось много проб и ошибок, поиск своего стиля и контакт с аудиторией. — Она задумывается, подбирая слова. — Когда я училась в школе моды, у меня был преподаватель, который посоветовал выложить в сеть один узор. За первую неделю его купили больше трёхсот раз. Тогда я впервые задумалась, что из этого может что-то выйти. Я пошла учиться, зная, что люблю моду, но не представляя, какую именно «настоящую» работу хочу. Никогда не думала, что это станет вариантом. Ближе к выпуску я начала снимать видео для развлечения — учила одногруппниц новым петлям, и эти ролики набрали популярность. Мне стали присылать бесплатные наборы пряжи, я тестировала схемы для других, и всё покатилось, как снежный ком. Стала делиться проектами и личными историями — и люди это почувствовали.

— Хотел бы я увидеть, как ты рассказываешь об этом.

— Понимаю, но ничего. — Она проводит большим пальцем по моей руке.

Я делаю глубокий вдох, наклоняясь к ней. Отдаю ей спицу-микрофон и провожу ладонью по её обнажённому бедру, усмехаясь при виде её ночной футболки. Крупными буквами на ней написано: «Волшебница в шерсти» — а под надписью овца лежит на кровати (слишком вызывающе для животного) и гордо держит ножницы. Она только что подстрижена, а на ней небрежно накидано меховое одеяло.

Я смеюсь, снова беру в руки запутанный клубок и начинаю заново.

— Помнишь свой первый спонсорский контракт?

— У тебя слишком хорошо получается голос ведущего. — Она продолжает вязать, на секунду задумавшись. — Я сидела с сестрой, когда пришло письмо. На её лице расцветает широкая улыбка. — Это был «SkillLearn», сайт с видеоуроками. Они не только заплатили мне три тысячи долларов за упоминание в прямом эфире, но и предложили записать курс по вязанию для начинающих. Он до сих пор приносит мне немного денег каждый месяц.

— Очень впечатляет, Утёнок. — Благодаря отцу я знаю, сколько упорства нужно, чтобы пройти через все взлёты и падения собственного дела.

— Спасибо. Конечно, вся эта история с травлей — полный кошмар, но в этом месяце я получила самый крупный чек за стримы на YouTube. Каждый ненавистный комментарий, по сути, приносил мне деньги… хотя я в любой момент готова променять их на душевное спокойствие. — Она заканчивает ряд и переворачивает работу.

Я морщусь, чувствуя вину.

— Ты всегда находишь что-то хорошее.

— Долгое время мне казалось, что я просто вяжу глупые узоры, но теперь чувствую, что у меня есть цель. Легко забыть, как много я знаю, ведь я занимаюсь этим почти пять лет. Переговоры с брендами и съёмки видео стали для меня второй натурой. Сначала я не воспринимала это как настоящую работу, но однажды я заработала за месяц больше, чем Джуни… а она врач. Нам повезло, понимаешь?

— Согласен. — Мне никогда не приходилось беспокоиться о деньгах. Родители давали нам всё, что мы хотели, а в восемнадцать, когда я подписал контракт с ЛА, моя первая зарплата была шестизначной.

— Каждый день я просыпаюсь с такой благодарностью. Я не плачу за аренду здесь, поэтому многое отдаю. Большинству людей это нужнее, чем мне.

Она говорит это так просто, так свободно, будто не пытается произвести на меня впечатление. Будто это правда её суть. Настоящая святая.

— Ты такая добрая. — Я распутываю очередной узел; конец уже близко.

— Ты тоже. — Она слегка толкает меня ногой.

Грудь сжимается. Я не могу поверить её словам.

— Итак, Дафна Квинн, последний вопрос. Что ты думаешь о Кэмероне Хастингсе?

— Он мне нравится. То есть...очень нравится. — Она придвигается ближе.

— Ты мне тоже очень нравишься, — говорю я, распутывая последние петли пряжи, и откладываю её в сторону. Провожу рукой по её щиколотке. — Тебе это тоже нравится?

— Да. — Она ухмыляется.

Последние пару ночей, которые мы провели вместе, проходили именно так. Маленькая игра — кто дольше продержится, не сдавшись. С тех пор как мы вернулись из Калифорнии, моя жажда к ней стала ненасытной.

— А так? — Я поворачиваюсь к ней, откидываюсь на диване, чтобы поцеловать её лодыжку и эту чертову цепочку, которая сводит меня с ума.

— Я ещё немного побаливаю после вчерашнего катания на коньках. — Она хихикает.

Я сводил её на закрытый каток в рамках нашего «Года Да». Она была ужасна, но это даже к лучшему — пришлось держаться за меня всё время.

— Что, если я знаю способ облегчить твоё состояние? — Целую её икру.

Дафна откладывает плед и берёт в руки «Проект Тайм-аут», осматривая распутанную пряжу.

— Но ты только что освободил мою пряжу...Я собиралась начать работу. — Она делает невинное лицо.

— Ну, не позволяй мне тебя останавливать.

Она берёт спицы, и в её глазах вспыхивает озорной огонёк. Спицы пощёлкивают в ритме. Я не могу устоять и продолжаю целовать её ноги, каждый поцелуй вырывает у неё тихий вздох.

— Ох...

Это вот-вот станет очень интересной игрой.

— Как продвигается вязание?

— Всё отлично, даже не знаю, о чём ты.

— Ничто не отвлекает?

Она мотает головой, но розовый румянец на щеках выдаёт её.

— Ни капли.

Я усмехаюсь. Ну, если она так хочет играть...

— А если я достану твою вибратор-розу? Сможешь продолжить?

Кокетливое выражение слетает с её лица, щёки пылают. Спицы замирают.

— Откуда ты знаешь про него?!

Она оставила его на тумбочке после одной из наших бурных сессий на диване. Я нашёл его тем же вечером, вернувшись с тренировки.

Я наклоняюсь ближе, дыхание обжигает её ухо.

— Он в тумбочке?

Провожу рукой по её бедру. Её дыхание сбивается.

Она кивает.

— В ящике...

— Посмотрим, сможешь ли ты сохранить концентрацию, — бормочу я, касаясь губами чувствительной кожи за ухом. Она вздрагивает, выгибаясь навстречу.

Я отстраняюсь, нахожу розовый вибратор в её тумбочке, быстро ополаскиваю его и возвращаюсь в гостиную. Дафна следит за каждым моим движением, её спицы лихорадочно щёлкают.

— Готова к игре?

В её глазах вспыхивает огонь, она откидывается на диване.

— Раз уж ты так хочешь облегчить моё состояние...Я не буду мешать?

— Хорошая девочка. — Я пока оставляю «электронного друга» на столике и приступаю к распутыванию своей женщины.

Опускаюсь перед ней на колени, руки скользят по изгибам её ног. Пальцы движутся медленно, смакуя каждый дюйм шелковистой кожи. Губы следуют за руками, оставляя след из нежных поцелуев.

Её дыхание учащается, спицы замолкают.

— Тебя это отвлекает?

— Ни за что. — Но её вздох выдаёт возбуждение.

Мои руки поднимаются выше, лаская бёдра. С мучительной медлительностью я стягиваю с неё шорты и трусики, открывая её своему голодному взгляду. Вид её желания заставляет пульс бешено колотиться.

— Ты уже заводишься, не так ли? — поддразниваю я, мой голос хриплый от вожделения.

Она пытается изобразить застенчивость.

— Я пытаюсь вязать, — говорит она дрожащим голосом, пытаясь сосредоточиться на своей задаче, а не на огне, который я разжигаю в ней.

По ее щекам разливается румянец. Пройдет совсем немного времени, и она полностью сдастся.

У меня вырывается смешок.

— Эта футболка творит со мной необъяснимые вещи, — бормочу я. — Она такая восхитительно сексуальная.

— Тебе нравится?

— Нравится, как и все остальные.

С довольной улыбкой мои руки продолжают свое поклонение, исследуя, лаская, любя каждую частичку ее тела. Я целую бедра, отчего она становится еще более влажной и возбужденной. Несмотря на это, пытается продолжать вязать, ее решимость одновременно забавляет и возбуждает.

Дафна смотрит на меня с игривым блеском в глазах.

— Я думала, ты собираешься попытаться отвлечь меня, — дразнит она.

— И доставить тебе удовольствие.

— У него пять разных режимов, — шепчет она.

— Давай посмотрим, что они с тобой сделают.

— Пожалуйста, — умоляет она, пробуждая во мне что-то первобытное.

Я включаю первый режим, равномерную пульсацию, и глубоко целую её. Она пытается сосредоточиться на своих руках, но у нее перехватывает дыхание, когда я приближаю вибратор к ее ногам. Хнычет и вздыхает, ее тело мгновенно реагирует. Провожу игрушкой прямо над ее клитором, дразня предвкушением.

— Боже, ты такая красивая, — говорю я, мой голос полон обожания. — Но ты же понимаешь, что не сможешь сосредоточиться на вязании, верно?

Она решительно прикусывает губу.

— Смотри на меня, — бросает она вызов.

Я на секунду провожу игрушкой по её клитору, а затем убираю. Её бёдра непроизвольно дёргаются.

— Трудно сосредоточиться? — дразню я, вводя в неё игрушку, регулируя давление и обводя по кругу. Её стоны — музыка для моих ушей. Мой член чертовски твёрд. Смесь удовольствия и боли.

— Кэмерон, — ругает она меня.

Я оставляю теплые влажные поцелуи на ее бедре и поворачиваю игрушку, переключая на второй режим. Этот работает короткими очередями, как отбойный молоток.

Дафна тяжело вздыхает.

— Может, у меня и не получится.

— О, у тебя получится, — заверяю я ее низким рычащим голосом. — Ты победительница, ты сможешь.

Она закатывает глаза, но во взгляде вызов, смешанный с вожделением.

— Ты так думаешь? — На её губах появляется лёгкая ухмылка, когда она проводит пальцами по пряже.

— Я знаю. Ты невероятна. Ты всегда справляешься с трудностями. — Она выгибается. — Мне нравится, что ты такая влажная для меня, — шепчу я, касаясь губами её кожи. Провожу языком по её бедру, облизывая и покусывая, не переставая двигать пальцами. — Я мог бы смотреть, как ты мучаешь себя вот так всю ночь.

Она прикусывает губу, пытаясь сохранить самообладание.

— Я… я почти закончила этот ряд.

— Правда? — говорю я с игривым сарказмом в голосе. — Посмотрим, как долго ты сможешь продержаться.

Она закрывает глаза, пытаясь сосредоточиться, но её вязание становится всё более беспорядочным. Удовольствие слишком сильное, слишком яркое.

— Пожалуйста, мне нужно закончить, — умоляет она, но в её голосе нет уверенности.

Я переключаюсь на третий режим, вибрации приходят и уходят мягкими волнами. Кажется, это расслабляет ее.

Стою на коленях в ее гостиной и наблюдаю, как она кончает. Ее щеки вспыхивают, дыхание становится прерывистым и отчаянным, а руки дрожат, перебирая пряжу.

— Еще чуть-чуть, — уговариваю я, погружая палец в нее, медленно входя и выходя, чувствуя, как меня окутывает ее тепло.

Я едва могу сдерживаться, наблюдая, как она раскрывается передо мной. Каждый тихий вздох, каждая дрожь её тела сводят меня с ума. Моё желание обладать ею непреодолимо, оно пульсирует в моих венах, но я сдерживаюсь, желая насладиться этим моментом, сделать его идеальным для неё.

Она всхлипывает:

— Я не могу… Я не могу этого сделать.

— Да, можешь, — бормочу я, не отрывая взгляда от её лица, наблюдая за каждым восхитительным выражением, когда она распадается на части.

— Ещё, — требует она, в голосе слышится нужда.

Я переключаюсь на четвертый режим, что-то среднее между ровным урчанием и высокой скоростью. Удерживаю ее взгляд, вводя еще один палец, а затем крепко целую.

— Ты идеальна, знаешь это? Мне нравится наблюдать, как ты кончаешь. Мне нравится доводить тебя до этого, — шепчу я ей в губы.

Ее вязальные спицы со стуком падают на пол, когда она, наконец, сдается, выгибается всем телом, стоны наполняют комнату. Тело откликается на каждое прикосновение, на каждое слово.

— Ты так сильно кончишь для меня, — говорю я ей. — Я чувствую это, ты прямо на грани.

Ее стоны становятся громче, ее бедра дергаются под моей рукой.

— Да, да, пожалуйста, — выдыхает она, в ее голосе звучит отчаянная мольба. — Не останавливайся.

— Я не буду, — обещаю я, чувствуя прилив сил, когда замедляю скорость вибратора, безжалостно дразня ее. — Но я хочу, чтобы ты продержалась еще немного. Я хочу насладиться этим.

Сильнее прижимаю вибратор к ее клитору, затем отстраняюсь, переключаясь на пальцы, которые обводят нежные круги вокруг ее чувствительного местечка. Жар в основании моего позвоночника усиливается с каждой секундой, и мне становится невероятно трудно сохранять самообладание.

— О боже, пожалуйста, — умоляет она, в ее голосе слышится смесь разочарования и желания. — Кэмерон.

Я наклоняюсь ближе, касаясь губами ее уха.

— У тебя так хорошо получается, — шепчу я, мои пальцы двигаются то быстрее, то медленнее, удерживая ее на грани. — Я хочу услышать, как ты произносишь мое имя, скажи мне, как это приятно.

— Пожалуйста, Кэмерон, это так приятно, пожалуйста.

Я переключаюсь на свой рот, мой язык ласкает ее клитор, пальцы не сбавляют темпа внутри нее, а она становится все громче и громче.

— Черт, мне нравится, как ты умоляешь, милая, — бормочу я, касаясь ее кожи, посасываю. — Мне нравится, какая ты отзывчивая, как твое тело реагирует на мои прикосновения. — Она сжимается вокруг меня так же, как в ту ночь, когда мы впервые встретились. — Еще чуть-чуть, и ты почти у цели.

Я чувствую, как растет ее разочарование, как ее переполняет потребность в разрядке. Беру вибратор и снова увеличиваю скорость, мои пальцы и игрушка работают вместе, пока я покрываю поцелуями ее бедра.

— Мне нравится смотреть на тебя такой, отчаявшейся и нуждающейся, — рычу я низким и напряжённым голосом.

Её бёдра двигаются навстречу мне, тело дрожит.

— Да, да, о боже, да! — кричит она.

Я подвожу её к краю, затем отстраняюсь, замедляясь ровно настолько, чтобы не дать ей упасть.

— Ты так хорошо справляешься, — хвалю я.

— Пожалуйста, — хнычет она, извиваясь подо мной. — Я не могу этого вынести, пожалуйста, позволь мне кончить.

Я улыбаюсь, зная, что она именно там, где я хочу.

— Хорошо, отпусти, — приказываю я низким рычащим голосом. — Кончи для меня, покажи, как хорошо тебе со мной.

И она делает это, тело сотрясается в конвульсиях, с губ срывается крик чистого удовольствия. Ее глаза встречаются с моими.

— Вот и все. — Тело откидывается на спинку дивана. Я прижимаю ее к себе, мои пальцы все еще нежно поглаживают ее, продлевая удовольствие. — Ты невероятна, — шепчу, целуя ее в лоб.

Ее глаза распахиваются.

— Это было так весело. Даже если я не закончу свой вязальный проект, и пряжа снова за путается.

Я смеюсь и отвечаю:

— Ты все равно победитель, запуталась пряжа или нет.

Она лукаво улыбается, когда я встаю с дивана. Беру полотенце и аккуратно вытираю ее, затем беру стакан воды и кусочек ее любимого шоколада.

— Вот, пожалуйста, — говорю я.

— Спасибо, — говорит она, и ее глаза наполняются благодарностью, когда она делает глоток и откусывает кусочек шоколада.

Закончив, соскальзывает с дивана и ложится на пол.

— Теперь давай посмотрим, сможешь ли ты снова сосредоточиться на распутывании этой пряжи, — бросает она вызов, протягивая мне то, во что мы превратили ее проект. — Потому что я собираюсь усложнить тебе задачу, — добавляет она с игривым блеском в глазах.

Я не могу сдержать стон и провожу рукой по волосам.

— Знаешь, это действительно несправедливо, — бормочу я, пытаясь скрыть ухмылку, которая появляется на моих губах. — Я ничего не могу с собой поделать.

Она поднимает на меня взгляд, её глаза сверкают озорством.

— Жизнь несправедлива, ворчун, — дразнит она. Её голос становится мягче, а пальцы ловко расстёгивают мой ремень и стягивают джинсы. — Но я обещаю, оно того стоит.

— Ладно, ты победила, — сдаюсь я. — Но знай, ты очень мешаешь мне сосредоточиться.

Она ухмыляется, не отрывая взгляда от моих глаз.

— Хорошо, — шепчет она, её дыхание обжигает кожу. — Именно на это я и надеялась.

И после этого наша ночь ещё только начинается.

13 января

Инфлюенсер Дафна Квинн создаёт новую историю в борьбе с кибербуллингом

16 января

Кэмерон Хастингс возвращается на поле после того, как его оставили на скамейке запасных в решающем матче против «Овертона».

4 февраля

«Линдхерст» взлетает в топ-5 после серии побед — это долгожданный перелом?

6 февраля

Правда ли это? Кэмерон Хастингс замечен в аэропорту Хельсинки-Вантаа с инфлюенсером Дафной Квинн

Утка:

эмодзи огурца.

Кэмерон:

Голодная?

На салат?

Ты в порядке?

Утка:

Неееееееееееет, глупыш! Я с девчонками! Ты что, забыл уже?

Я же говорила тебе на прошлых выходных, когда мы были в иглеее!

эмодзи собаки

Где мой трезвый король салатов?!

Кэмерон:

Сколько огурцов уже в тебя вошли?

Утка:

У меня есть вкус только к одному особенному огурцу, а его тут нет:(((((

И вкус к мартини эмодзи мартини

Ты поймал меня, это пятый мартини!!!!!

Уже за полночь, а я не могу уснуть без неё. Сегодня её подруги вытащили её гулять, и она это заслужила — она так много работала, завершая последние приготовления к своему ретриту.

Я сажусь на кровати и звоню ей, просто чтобы убедиться, что всё в порядке. Она поднимает трубку сразу же.

— Кээээмерон, — тараторит она. — Какое же сильное имя, знаешь?

— Пожалуй, да.

— Моё любимое. Кэмерон Хастингс. Дафна Квинн Хастингс.

Моё сердце ёкает. Мне нравится слышать наши имена вместе.

— Боже, как же приятно его произносить, но не так приятно, как твой рот. — Она взрывается смехом, икает. Дафна абсолютно пьяна в стельку.

— Похоже, тебе весело, Дафна Квинн Хастингс.

— Очень, — тянет она. — Оооооочень. Я люблю быть с тобой, знаешь? И твои предплечья — лучшие в мире. Тебе кто-нибудь говорил это?

— В последнее время нет, — усмехаюсь я. — Но рад, что ты так думаешь.

— Думаю, да. Ду-ду-ду-ду-ду-ду тебя. Ты нравишься мне, Кэм-ду-ду-ду-ду, — она напевает, переходя в нелепый битбокс под бас на фоне.

— Ты тоже мне нравишься.

— Очень. Даже когда ты ворчун. Но ты мой ворчун, мой маленький… то есть большой, очень большой, — икает она, — Скрудж, который всегда дарит мне подарки и лучшие объятия. Ох, Кэмерон, ты обнимаешь лучше всех, ты доводишь меня до оргазма, и у тебя такой сексуальный изгиб носа, Кэмерон. Ты такой сексуальный!

Она никогда не была пьяной рядом со мной, но это чертовски мило.

— Ты тоже, Дафна. Ты уже дома? — спрашиваю я.

— В тебе есть что-то особенное, понимаешь? Например, твой смех. Как будто щенок хихикает. А твои глаза! Как лужицы растопленного шоколада, которые я хочу размазать по языку. Я тебе это уже говорила?

— Раз или два.

Я перекладываю подушку, представляя, как она размазывает шоколад по своему телу. Вот это было бы сладкое зрелище, которое я не прочь «попробовать».

— А ещё я всегда чувствую себя с тобой в безопасности. Как будто если появится стая диких зверей, ты их победишь. — Она завывает. — И даже если твои навыки вязания… сомнительны, это мило, что ты пытаешься. О, и меня возбуждает, когда ты плачешь в кино. Упс, я это вслух сказала?

— Начинаю понимать, — говорю я, сдерживая смех.

— И даже не начинай про то, как ты выглядишь в смокинге. Серьёзно. Джеймс Бонд кто? Скорее уж Кэмерон Бонд. Ты просто… ты просто потрясающий. Как думаешь, я смогу связать целый костюм для «Острова любви»? Спрошу у Джорджии.

— Может, подождёшь с сообщением до утра? — предлагаю я.

— Точно, точно, точно! Всегда с хорошими идеями!

Дафна впервые встретилась с Джорджией и командой «Острова любви» две недели назад и с тех пор генерирует идеи для гардероба. Она уже начала вязать к премьере, которая совпадает с финальными матчами в мае.

На том конце провода шум. Её голос то пропадает, то появляется.

— Ты уверена, что всё в порядке?

— Да, просто рассказываю Би, какой ты потрясающий! — Её голос удаляется. — Нет, серьёзно, у моего мужчины такие мягкие волосы, я готова гладить их вечно.

О боже, она совсем отключилась. Но мне нравится, когда она называет меня «своим».

— Ты только что…

— А ещё у него самый восхитительный… ну ты поняла…

— Дафна, — строго говорю я.

Беа улюлюкает и выхватывает телефон:

— Кэмерон, тащи свою большую задницу сюда, пока я не увела твою девушку!

— Да! Да! Да! — скандирует Дафна.

— Надо тебя почаще выпивать, — поддразниваю я.

— Думаешь? Я уже сломала каблук, так что, наверное, не так много. — Она хихикает.

— Я еду за тобой, — говорю я, уже надевая кожаную куртку и хватая ключи.

— Ура! Я научу тебя танцевать. Девчонки показали мне движение, которое я никому не показывала, — мурлыкает она, и в голосе сквозит шаловливость.

Ревность вспыхивает во мне.

— Какое движение?

— Там много тряски. Обещаю, тебе понравится.

— Тебе понравится! — поддакивает Би.

— Я в пути, — говорю я.

— Захвати свои предплечья! — командует она, и я почти слышу её подмигивание.

— Скинь локацию.

Я еду по пустым улицам Лондона. Когда приезжаю, басс из клуба отдаётся в машине. Неоновые огни освещают тусовочную улицу, перед клубом — очередь. Я сую вышибале пару купюр и пробиваюсь сквозь толпу, ослеплённый вспышками света и танцующими телами.

И вот я вижу её. Дафна на танцполе, её сиреневая шевелюра светится, как нимб. Каждый изгиб её тела подчёркнут коротким вязаным платьем — зрелище, от которого сжимаются кулаки от желания. Она замечает меня, лицо озаряется, и она бежит, почти падая из-за сломанного каблука.

— Кэмерон! Ты пришёл. — Она обнимает меня, оставляя мокрый поцелуй на щеке. От неё пахнет водочным заводом. — Потанцуй со мной!

— Я не уверен… — Через несколько часов у меня тренировка. Но она смотрит на меня полуприкрытыми глазами, и я пропал.

Она кружится, спотыкается, обвивает мою шею руками и прижимается. Прежде чем я понимаю, что происходит, её зубы цепляются за мой серёжку, дёргают.

Мой член мгновенно реагирует, требуя забрать её домой. Чёрт возьми.

— Что это было? — кричу я поверх музыки.

— Ты лизал мой браслет на щиколотке, теперь моя очередь. — Она открывает рот и моргает, пытаясь, видимо, подмигнуть.

— Ну как?

— Понравилось! — Дафна скользит рукой по моему бедру, пальцы касаются меня через штаны. — Кажется, тебе тоже.

Я притягиваю её, нахожу округлость её попки и сжимаю. Она вздрагивает. Её глаза горят знакомым огнём, заставляя сердце биться чаще.

— Ты невозможна, знаешь?

— А ты любишь это, — дразнится она, показывая язык.

Я ловлю её хитрый язычок губами и смачно посасываю.

— Да, пожалуй.

Она смеётся, покачиваясь под музыку.

— Помнишь, как ты говорила, что любишь мои предплечья? — шепчу я на ухо.

— М-м-м, — мурлыкает она.

— Ну так я люблю всё в тебе.

Сейчас не время признаваться, что я уже понял — я люблю её. Но это так.

Я уверен.

Я люблю Дафну Квинн.

Её глаза смягчаются.

— Даже когда я пьяная дура?

— Особенно когда ты пьяная дура, — целую её в лоб. — Ты моя пьяная дура.

— Давай останемся такими навсегда.

— Навсегда звучит прекрасно.

Я прижимаю её к себе, и мы качаемся под музыку, потерянные в своём маленьком мире.

11 февраля

Кэмерон Хастингс из «Линдхерст ФК» замечен в клубе с инфлюенсером Дафной Квинн

— Ты справишься, Дафна. Ты умная, смелая и очаровательная. Эти выходные будут просто эпичными, — говорю я своему отражению в зеркале ванной комнаты кафе «Petal & Plate».

Поправляю последнюю непослушную прядь волос, затем для верности принимаю глупую позу морской звезды. Не могу сдержать смех, и остатки нервного напряжения улетучиваются. Глубоко вздохнув, я выхожу, чтобы произнести вступительную речь и открыть свой ретрит, чувствуя прилив уверенности.

Люди начинают вязать шапки для пациентов местной больницы, и я делаю глубокий вдох. Маленькая Дафна гордилась бы мной.

— Спасибо всем, что пришли! Я — Дафна Квинн, создательница Wooly Duck. — Нервы кувыркаются во мне, пока я окидываю взглядом заполненную комнату — пятьдесят женщин, и я стараюсь запомнить каждое лицо. — В этом году я начала свой «Год Да». По сути, я добровольно запрыгнула на американские горки из тревоги, пробуя новые пугающие вещи, заводила друзей и, в общем, брала жизнь за… прошу прощения за выражение… за яйца. — Зал взрывается смехом.

— Мне всегда говорили, что я слишком — слишком громкая, слишком восторженная, слишком не такая. Я была изгоем, которого запихивали в шкафчики и воровали спортивную форму. Поэтому я прятала свою настоящую себя, пытаясь вписаться в их рамки. — Я делаю паузу, видя кивки и понимающие взгляды. — В погоне за нормальностью я задушила в себе ту, кем была. Тревожность взяла верх, заставляя сомневаться в каждом шаге. — Пожимаю плечами с улыбкой. — А потом я открыла вязание и флуоксетин. Вязание стало моим убежищем, превращая тревогу во что-то прекрасное. Оно дало мне смелость принять себя настоящую.

В комнате — тихие кивки и блестящие глаза. Мягкий стук спиц словно отвечает мне.

— Вязание и это сообщество научили меня бесценному. Быть слишком — это не недостаток, а доказательство того, что ты живешь, — голос дрожит от эмоций. — В этом году я поняла: быть достаточно смелой, чтобы ошибаться, достаточно стойкой, чтобы чувствовать, и достаточно дерзкой, чтобы идти за сердцем — это что-то особенное. Ваше слишком просто слишком яркое для чьего-то слишком маленького мира. Так что спасибо вам всем за то, что помогли мне раздвинуть границы моего мира в этом году. Спасибо, что позволили моему слишком вплестись в ваше. И давайте насладимся этими выходными!

Зал взрывается аплодисментами, когда я отхожу от микрофона, и вдруг меня окружает толпа новых подруг. Я думала, что буду в ужасе от первой личной встречи, но как только ко мне подходит первый человек, нервы исчезают. Это похоже на то, как будто меня окружает улей невероятно поддерживающих, обожающих пряжу пчел. Их восторг заразителен, и я чувствую себя королевой в этом уютном улье. Щеки болят от улыбки, но я ни за что не променяла бы этот момент.

«Petal & Plate» украшено идеально — кирпичные стены с пышными свисающими растениями и мерцающими гирляндами. Деревянные полки уставлены яркими мотками пряжи и уютными вязаными пледами, добавляя тепла пространству. После вступительной части мы играем в игры, и комната наполняется смехом и разговорами. Атмосфера безупречна, а миндальные круассаны Рози исчезли уже через час — возможно, я съела три. Би заставила меня сделать перерыв на воду и еду в середине утра. Моя сестра и мамы присоединились по видеосвязи к лекции Миранды Ламбрайт о производстве шерсти.

Журналист из «Stone Times» заглянул осветить мероприятие.

Когда все расходятся на обед, а я заканчиваю свою третью шапку, вдруг слышу:

— Дафна Квинн!

Я оборачиваюсь и вижу Джорджию Вудс, которая входит в «Petal & Plate» в облегающем платье-свитере, подчеркивающем все её изгибы. Её розовые волосы собраны в идеально небрежный пучок. После месяца видеозвонков, где мы вместе придумывали наряды, она вживую ещё прекраснее. Я так потрясена, что могу упасть в обморок.

— Так приятно наконец встретиться лично! — говорит она, обнимая меня.

— Боже мой, ты так вкусно пахнешь! — вырывается у меня со смехом. — То есть… привет, спасибо, что пришла!

— А ты пахнешь ванильным капкейком. Надо обменяться названиями духов. — Она лукаво улыбается. — Поздравляю с мероприятием. Это место потрясающее.

Какого чёрта, это вообще моя жизнь?

— Ты мне льстишь! Мне так понравилось работать над твоим дизайном клубничной юбки на прошлой неделе. Тот, кто её получит, возможно, будет спать с одним открытым глазом.

У нас уже есть около десяти готовых дизайнов для показа, но нужно ещё пятьдесят до начала сезона через два месяца.

— Да расскажи! Я сделала её в своём сезоне, но она исчезла ещё до того, как я успела надеть. Клянусь, одна из девушек запихала её в свой чемодан.

— Не может быть! Ну пойдём, помогу тебе устроиться, — говорю я, провожая её наверх, пока остальные заканчивают обед.

Джорджия согласилась провести со мной сегодня секцию о кибербуллинге и важности доброты и эмпатии в сети. Наш первый совместный проект в рамках «Lust Island»!

— Я думала о твоём предложении на прошлой неделе — начать документировать наше сотрудничество. Нам точно нужно сегодня сфоткаться. Сделать намёки в соцсетях, да? — спрашивает она.

— Давай! — отвечаю я, слова пузырятся от восторга.

Мы устраиваемся, раскладываем пряжу и спицы и делаем фото у столика, за которым мы с Кэмероном сидели, когда он впервые привёл меня сюда.

Наша секция проходит успешно. Джорджия рассказывает о травле после победы в прошлом сезоне. Она делится, как анонимные тролли завалили её соцсети жестокими комментариями, насмехаясь над её внешностью и талантом, из-за чего ей пришлось на месяц уйти из всех соцсетей, чтобы восстановить ментальное здоровье. Её история, так похожая на мою, находит глубокий отклик.

Другие тоже делятся своими историями. Сара, двадцатилетняя девушка из Нью-Йорка, рассказывает, как завистливая коллега распускала о ней сплетни на работе, из-за чего она боялась туда ходить. Урсула, студентка, говорит о том, как однокурсники создали фейковый аккаунт, чтобы травить её, и она чувствовала себя одинокой и боялась ходить на пары.

Становится ясно: у каждого был кто-то, кто пытался их сломать. К концу секции в зале не остаётся ни одного сухого глаза.

Остаток дня пролетает в вихре пряжи и смеха. Вечерние коктейли — просто безумие. Я чувствую, что нашла сообщество, которое больше похоже на семью. Если бы я могла разлить по бутылкам поддержку и энтузиазм из этой комнаты, я бы стала миллиардером.

Я покидаю «Petal & Plate» со щеками, ноющими от улыбки, и сердцем, переполненным до краёв. Одно я знаю точно — даже несмотря на то, что остался ещё один день, я уверена: это не последний мой ретрит.

8 марта

«Линдхерст ФК» одерживает победу: «Оквуд Юнайтед» — десятая подряд!

Дафна уехала.

Из-за меня.

Последние две ночи я заперся в своей квартире, слишком боялся быть рядом с ней, видеть её лицо, боялся, что захочу взять назад все свои слова и умолять о ещё одном шансе.

Но это оказалось бессмысленно. Потому что сегодня на тренировке Свен и Омар спросили, почему Дафна уехала. Она написала им утром, что возвращается в Калифорнию. Сказала, что любит Лондон и хотела бы остаться, но уезжает из-за того, что я сделал с нами.

Я никогда не хотел такого исхода, но, может быть, если между нами будет пять тысяч миль, я не смогу разрушить её жизнь сильнее, чем уже сделал. Может, так будет лучше. Я наконец научусь стоять на своих ногах.

Воспоминание о том, как одиноко я себя чувствовал, когда пытался это сделать, всплывает в памяти. Меня бросает в дрожь, и я с силой переключаю внимание на дорогу.

Дождь хлещет по лобовому стеклу моего Stradale, пока я мчусь между «Royal Albert» и «Royal Victoria Docks». Рёв двигателя, дворники, едва справляющиеся с ливнем. Ладони горят от напряжения, с которым я сжимаю чёрное кожаное рулевое колесо.

Кэмерон Жалкий Хастингс.

Как я мог так долго игнорировать свои собственные нерешённые проблемы? Я поступил правильно, уйдя от неё.

Мысль звучит неубедительно, но я уверен, что это правда.

Радио оживает, сквозь помехи пробивается знакомый мотив, улицы за окном сливаются в размытые полосы.

«Ты никогда не будешь достаточно хорош. Стань лучше.»

Призрачная мелодия фортепиано из «Bring Me to Life» пробегает мурашками по спине, прежде чем её заглушают гитарные риффы, грохот ударных и визг струнных.

«Спаси меня от пустоты, в которую я превратился.»

Я бью рукой по приборной панели, когда машину заносит на мокром участке дороги.

— Да ты, блять, издеваешься.

Адреналин ударяет в кровь, сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Я слишком давит на газ, еду слишком быстро, но не могу сбавить скорость. Как будто она может помочь убежать от воспоминаний, от сожалений.

Но они всегда здесь. Она всегда здесь — в зеркале заднего вида, сколько бы я ни разгонялся.

Громкость радио растёт вместе со скоростью. Чёрт. Я расслабляю шею, разминаю пальцы, пытаясь взять себя в руки. Затем цепляюсь за слова песни.

— «Разбуди меня изнутри!» — ору я в такт.

Мои партнёры по команде были правы. Я как ёбаный угрюмый подросток. Руки выбивают бешеный ритм по рулю.

Взгляд падает на центральную консоль — там лежит прядь фиолетовых волос, резко контрастирующая с тёмным салоном.

Она везде.

Я провожу пальцами по волосам, чувствуя их шёлковистость.

Внутри разверзается пустота. В носу щиплет, глаза горят.

В тщетной попытке сдержать нахлынувшие эмоции я прикрываю лицо ладонью. Слишком поздно. Ещё один мой недостаток, который она обнаружила, превратив меня в жалкого, рыдающего ублюдка.

Снаружи дождь усиливается, дороги превращаются в реки. Мне бы сбросить скорость, но мне плевать.

Что бы ни ждало в будущем — я это заслужил. Провал, потерю, зияющую пустоту там, где она когда-то идеально помещалась.

А что, если это было ошибкой? Что если, потеряв её, я уже не спасусь?

Я приезжаю в «Львиное логово», когда в баке остаётся меньше галлона бензина. Дождь не утихает, пока я поднимаюсь по лестнице и останавливаюсь перед её дверью. В последний раз я видел её именно здесь.

Чёртов ад. По крайней мере, теперь нет искушения постучаться — я знаю, что она далеко.

Открываю свою квартиру, срываю куртку и швыряю её на диван. И тут что-то на внутренней стороне рукава привлекает моё внимание.

Я провожу пальцами по маленькому чёрному сердцу, вышитому на коже. Как я раньше этого не замечал? Это крошечная, замысловатая деталь, почти как тайное послание, вшитое в ткань.

Дафна.

Сердце сжимается от боли, я скомкиваю куртку в кулаке. Поднимаю взгляд — кухонная стойка заставлена клетчатыми подставками и прихватками, которые она связала для меня. Взгляд скользит к стопке пледов у дивана, каждый из которых напоминает о её тепле и заботе.

Мне не хватает воздуха. Я бросаюсь в спальню, и с кровати на меня насмешливо смотрит крошечный футбольный мячик, который она подарила мне на Рождество. Здесь слишком жарко. Срываю свитер и лезу в шкаф, ища другую одежду. Между моими вещами и формой затесался красный свитер, который она связала.

Зрение затуманивается, пока я перебираю свои вещи и нахожу её всюду — сердца на рукавах, шарф, купленный на аукционе Феми, чёрные и графитовые свитеры.

Я падаю на пол, сжимая красный свитер.

Провожу руками по волосам, понимая, что разрушил лучшее, что было в моей жизни, из-за своих глупых страхов. Она всегда относилась ко мне с добротой и терпением, а я отплатил ей, уйдя, так и не признав, насколько сломлен на самом деле.

Я привык, что она была солнцем в каждом моём дне. Даже с поддержкой команды, которая помогла мне заново открыть себя, я не смог заглушить голоса, грызущие мой разум. Краткие моменты покоя, которые у меня были, — только потому, что она была рядом.

Голоса в голове твердят, что я жалок. Кричат, что я недостоин всего этого.

Дафне не нужен человек, который застрял в призраках прошлого, который не смог двигаться вперёд. И кроме того, как я могу достичь величия на поле, если в собственной квартире мне нечем дышать?

Я молчал, пока таблоиды распространяли чушь. Позволял Росси твердить, что я ничтожество, вместо того чтобы постоять за себя. Позволил Чарли безнаказанно причинять мне боль, потому что боялся дать ему власть надо мной. Годы в Овертоне и утечка трансляции разъедали меня, отравляя лучшее, что у меня было. Я мог взять контроль над ситуацией, сообщить о случившемся в Футбольную федерацию. Но вёл себя как трус.

Как трус, я убежал от неё.

Мои ошибки нагромождаются, как обломки после аварии. Каждый раз, когда я выбирал молчание вместо смелости, каждый раз, когда притворялся жёстким, вместо того чтобы позволить себе быть мягким.

Я должен исправиться, как и обещал. Не только ради игры, которой посвятил жизнь, но и чтобы хотя бы получить шанс вернуть Дафну. Я должен доказать ей, что могу быть тем, кто ей нужен.

Я хочу стать тем человеком, которого заслуживаю.

Теперь, когда я один, тяжесть своих поступков обрушивается на меня, как товарный поезд.

Мне нужна помощь. Серьёзная помощь. Кто-то, с кем можно поговорить. Мои прошлые травмы не должны сдерживать меня. Даже если с Дафна всё кончено, я обязан себе перестать спасать мячи на поле и начать спасать себя.

Пора найти дно, от которого можно оттолкнуться.

Кэмерон Аутсайдер Хастингс.

Вот это звучит очень знакомо.

Кэмерон:

Привет.

У тебя есть терапевт, которого ты могла бы порекомендовать? Знаю, ты много искала, прежде чем найти своего.

Бруклин:

Конечно, у меня есть один вариант!!

Ты в порядке?

[Контакты терапевта Дженни]

Кэмерон:

Пытаюсь быть.

Бруклин:

:(Ладно.

Я в самолёте, лечу на встречу, но позвоню позже!!

Что случилось?

Кэмерон:

Расстался с Дафной.

Бруклин:

ЧТО?!??? ПОЧЕМУ?

Кэмерон:

Мне нужно стать лучше.

Бруклин:

Кэм…

Обсудим подробнее вечером. Я горжусь, что ты обратился за помощью. Это большой шаг, и я с тобой!!!!

Кэмерон:

Не стоило так долго держать тебя на расстоянии.

Прости.

Бруклин:

Я понимаю. Мы все понимаем <3

Всё будет хорошо… Я уверена.

Кэмерон:

Спасибо.

27 марта

Победная серия «Линдхерста» прервана: очередная ничья с «Нортвуд Сити»

13 апреля

По настоянию Дафны Квинн «Остров любви» согласился пожертвовать 1 % прибыли сезона в «Коалицию доброты» перед запуском новой коллаборации с гардеробом.

1 мая

Фонд «Птицы одного пера» от «Линдхерст» собрал рекордные £2,5 миллиона уже через неделю после создания.

3 мая

Всё больше футболистов говорят о проблемах с ментальным здоровьем

5 мая

Кэмерон Хастингс подаёт иск против Чарли Льюиса, что приводит к шокирующей дисквалификации прямо перед финалом «Линдхерста» и «Овертона»!

11 мая

Дафна Квин нпроводит второй вязальный ретрит в Сан-Франциско, жертвуя половину выручки в «Коалицию Доброты»

22 мая

«Остров любви» выходит сегодня: Дафна Квинн и Джорджия Вудс представляют свою антибуллинговую вязальную инициативу.

28 мая

Матео Росси под давлением: «Пересмотреть тактику» или уйти, по данным инсайдеров.

Сегодня день переезда!

С тех пор как я вернулась в Лондон в мае, после того как «Линдхерст» выиграл чемпионат, мы с Кэмероном расцвели, как полевые цветы на удобрении. Мы решили остаться в Лондоне, потому что это город, где мы влюбились, здесь наш круг друзей, а его контракт с «Линдхерстом» продлили. Кажется, будто мы и не расставались. Мы пытались сохранить наши отдельные квартиры в «Львином ложе», но это было бессмысленно — он, кажется, вообще перестал покидать мою кровать, кроме выходных, когда уезжал на выездные матчи или когда я путешествовала по стране с вязальными мастер-классами, каждый месяц осваивая новый город с пряжей и спицами!

Я украдкой бросаю взгляд на водительское сиденье, где Кэмерон ухмыляется, будто только что совершил спасение в последнюю секунду финала Чемпионата мира. Мы заезжаем на парковку его — тьфу, нашей — квартиры, и на нём темно-синий свитер, который я подарила ему сегодня утром на день рождения. У меня на коленях притаился праздничный торт-сюрприз, о котором он даже не догадывается. Он думает, что я заскочила в «Petal & Plate» за пирожными для переезда — и ему было легко в это поверить. Но он и не подозревает, что сюрприз, который я приготовила, войдёт в историю.

Кэмерон теперь счастливее.

Я тоже.

Тёмное облако Иа-Иа, которое раньше висело над ним, рассеялось: он ходит на терапию, общается с друзьями и помогает в фонде. Чарли Льюиса после расследования навсегда отстранили от Премьер-лиги, а старого тренера Кэмерона, Матео Росси, вынудили уйти на пенсию. Хотелось бы, чтобы справедливости было больше, но я рада, что он больше никогда не будет тренировать команды.

Кэмерон тоже.

Его улыбки теперь настоящие, почти постоянные, и я одержима ими.

— Должна сказать, в этом цвете ты выглядишь до смешного красиво, — говорю я, кладя руку ему на бедро и наклоняясь, чтобы быстро поцеловать в щёку.

— Это подчёркивает мои холодные зимние тона? — парирует он с саркастической ухмылкой, обхватывая мою голову и притягивая к себе для настоящего поцелуя. Сколько бы раз мы ни оказывались в такой ситуации, мне всегда мало.

На прошлой неделе, во время нашего свидания в понедельник, я решила добавить перчинки и повела нас на анализ цветотипа. Представь: Кэмерон, весь в синяках после матча, сидит в стильной студии, окружённый образцами всех возможных оттенков. Стилистка Стелла — эксцентричная дама в огромных очках — накидывала на него ткани разных цветов и с полной серьёзностью заявляла: «Эти холодные тона сделают твои карие глаза ещё выразительнее!» Он только хмыкал и кивал. Я не могла перестать смеяться.

Мы до сих пор сохраняем традицию еженедельных свиданий — наследие моего «Года Да», которое теперь стало нашей «Жизнью Да». Может, однажды мы перепробуем всё, но пока я намерена наслаждаться каждым уютным вечером вместе. Больше всего мне нравится заказывать еду из нового ресторана и смотреть фильмы, от которых Кэмерон гарантированно расплачется. В список уже вошли «Тайна Коко», «Марли и я» и «Судзумэ».

Когда я не организую мастер-классы или не работаю над новыми коллаборациями (которые взлетели после сезона «Острова любви» — другие шоу хотят эксклюзивные проекты «Wooly Duck», а знаменитости используют мои схемы для благотворительности), я вкладываюсь в свой бизнес. В том числе наняла ассистентку, чтобы она управляла комментариями, планировала мероприятия и приглашала спикеров, которые рассказывают о важности ментального здоровья.

После «Острова любви» у нас с Джорджией был полный ящик предложений о сотрудничестве. Я чуть не упала в обморок, когда нас пригласили работать над экранизацией книги «Секреты, секс и подсолнухи» Лили Родин, которая выйдет в начале следующего года. Я также провожу ежемесячные вязальные мастер-классы в «Petal & Plate», обучаю людей со всего мира организовывать свои встречи и выступала спикером по хобби для снятия тревоги в Лиссабоне, Афинах и Осло.

Это называется — выйти на новый уровень!

— Ну что думаешь? — говорю я, откидываясь назад и с пафосом отстёгивая ремень безопасности. — К концу года я буду щеголять в фуксиевом свитере. Он идеально в твоей палитре.

Он закатывает глаза, усмехаясь:

— Надену, если ты его снимешь.

— Можно оформить это письменно? — смеюсь я, пока он выходит из машины.

Я выпрыгиваю следом, и прохладный осенний ветерок приятно пробегает по спине.

— Всё ещё не верю, что ты не дала мне нанять грузчиков, — ворчит Кэмерон, вытаскивая мой чемодан из крошечного багажника, в который еле-еле что-то помещается.

— Ты серьёзно? Ты видел, как ребята рвались помочь нам с переездом. — Свен и Омар буквально дрались за возможность первыми увидеть квартиру Кэмерона. Они скоро приедут с грузовиком — Омар одолжил его у семьи, и, о чудо, туда поместились все мои вещи. Но кое-что я оставила в «Львином ложе» для наших марафонов реалити-шоу по средам.

— Если кто-то получит травму, тренер нас прибьёт, особенно сейчас, когда мы на волне побед, — говорит Кэмерон, но в его голосе больше веселья, чем беспокойства. Он катит мой чемодан к лифту, а я бегу следом.

— Тогда давай помогай, именинник, — поддразниваю я, толкая его в плечо. Он ухмыляется и нажимает кнопку пентхауса.

— Пока все не приехали, у меня для тебя сюрприз, — говорит он.

— Но это же твой день рождения! — я поднимаю бровь.

— А моё любимое занятие — баловать тебя, — отвечает он с улыбкой.

— Ну, как я могу отказать тебе в твой день? — кокетливо улыбаюсь я.

Мы идём по квартире. Солнце светит, но тучи явно готовят переворот. Он останавливается у двери второй спальни, которую использовал как спортзал.

— Заходи, — кивает он.

Заинтригованная, я открываю дверь и попадаю… в совершенно другую комнату. Вдоль стен — сделанные на заказ шкафы, у окна — уютный уголок с видом на лондонский горизонт, а стены выкрашены в мягкий лавандовый цвет.

Мой штатив стоит напротив чистой стены с гирляндами, корзины для пряжи, огромная пробковая доска с блестящими кнопками…

Я поворачиваюсь к нему с широко раскрытыми глазами:

— Когда ты успел всё это сделать?

— У меня есть знакомый, — небрежно опирается он о дверной косяк, будто не совершил чуда в духе HGTV за одну ночь. — Тебе нравится?

Моё сердце колотится:

— Ты сделал целую комнату для меня? Но где ты теперь будешь тренироваться? Твои бицепсы — сами по себе достопримечательность!

Он смеётся:

— Думаю, они выживут. Мне нравится тренироваться на стадионе «Линдхерста» с ребятами. А эта комната тебе пригодится больше. Я оставил место для твоего кресла-букли, и твой розовый диван можно поставить сюда. Теперь у тебя будет место для встреч, коллабораций и съёмок видео.

Я моргаю. Подарить мне целую комнату — это как если бы единорог предложил прокатиться бесплатно: волшебно и немножко нереально. Это новый уровень.

Обнимаю его за талию:

— Мне очень нравится. Ты уверен, что не слишком много эстрогена в твоей жизни?

— Утка, сколько раз повторять — это наш дом? Мне нравится твоё барахло.

— Даже блёстки и розовое?

— Особенно.

Я краснею:

— Жаль, диван ещё не привезли, а то бы я тебя как следует отблагодарила.

— Эгей, мы приехали! — раздаётся из гостиной голос Свена.

Я закатыва глаза со смехом:

— Придётся подождать. Пора начинать вечеринку!

— Вечеринку? — Кэмерон наклоняет голову, как недоумённый щенок.

— Ага! Таскать мебель — это новые тренды, разве ты не в курсе? — подмигиваю я и выбегаю к Свену. — Ну что, качки, начинаем шоу!

— Привет, ребята!

— Слава богу, на этот раз без узких лестниц, — смеётся Омар, втаскивая мой розовый диван, за ним идёт Свен. Остальные несут коробки и тот самый сюрприз, который, по словам Кэмерона, ему не понравится (но я-то знаю, что понравится). Они заходят с шарами и улыбками.

— С днём рождения! — кричат они хором.

Кэмерон косо смотрит на меня:

— Что за...

— Это не вечеринка в честь дня рождения! — настаиваю я.

Его хмурое и чертовски красивое лицо не верит ни на секунду.

— Это новоселье, — с хитрой улыбкой поясняет Таму, давая знак ребятам.

— А мы вот и мы! — объявляет Беа, входя в квартиру с Иваном и нападающими следом.

— Ты говорила, что будет скромно, — ворчит Кэмерон, но его хмурость тает при виде стольких людей.

— Что поделать? Много желающих поздравить тебя… то есть нас с переездом! — болтаю я, пытаясь растопить его вечное недовольство.

— Беа! — визжу я, бросаясь к ней. После того как Иван завершил карьеру в прошлом сезоне, они с Беа ушли с головой в организацию первого аукциона «Птицы одного пера» для поддержки юных спортсменов. Профессионалы будут рассказывать детям о ментальном здоровье, объясняя, что их ценность не зависит от результатов.

Гости прибывают, и скоро стол ломится от подарков. Кэмерон смеётся в окружении команды, подарившей ему полноценный аркадный автомат «Mortal Kombat II». Но главный сюрприз ещё впереди.

— Братан! — раздаётся голос Данте в нашей пока ещё пустой квартире.

Кэмерон оборачивается так резко, что я боюсь, как бы он чего не потянул. Я подпрыгиваю на цыпочках, сияя, будто выиграла в лотерею.

— Ты позвала моих родных? — его маска крутого парня трескается, когда он обнимает Данте.

— А то! — радостно говорю я.

— Бруклин и Алек скоро подойдут, — добавляет Данте, хлопая Кэмерона по спине.

Пользуясь моментом, я мчусь на кухню. Вот он — безглютеновый торт без сахара и глазури, который испекла Рози. Сверху — вырезанный из фруктов гусь, бьющий по футбольному мячу. Это нелепо. Это идеально.

Кэмерон замечает меня.

— С днём рождения, Гусь, — говорю я. Комната взрывается песней, и его хмурость тает, уступая место улыбке ярче солнца.

Я вспоминаю, как лежала в постели на своё двадцать шестоелетие, в начале «Года Да», и мечтала о том, как изменится моя жизнь. Волонтёрство, прыжок с парашютом, пара друзей… может, даже парень. Прошло полтора года, и вот я переезжаю к своей первой и единственной любви.

КОНЕЦ.