Гоголь далеко не сразу выработал свой стиль.

Свою знаменитую прическу – каре – Гоголь стал носить только в зрелом возрасте. В те годы это называлось причесаться а-ля мужик. В юности он был белокурым, волосы у него вились, и он взбивал их в пышный кок, делавший его похожим на молодого петушка. Поняв, что выглядит это несколько смешно, Гоголь обрился наголо и надел парик – именно так и появилось каре. Потом волосы у него потемнели, стали меньше виться, и он уже их укладывал в такую прическу.

Принято считать, что Николай Васильевич происходил из «старинного дворянского рода». Однако это не совсем так, а вернее – совсем не так! Дело в том, что сведения о предках Гоголя биографы черпают из единственного источника – показаний деда Гоголя, Афанасия, которые он представил в 1788 году в Киевское дворянское депутатское собрание. Ну, а Афанасий мог присочинить, и скорее всего, так и сделал.

До присоединения Украины к России наряду с польскою шляхтой существовала шляхта русская – люди православной веры, служившие польским королям и получившие от них шляхетство. Во второй половине XVIII века у зажиточных малоросских казаков, у казацких старшин, которых давно уже величали «панами», появилась традиция выводить свой род именно от этих православных шляхтичей.

В 1782 году в Малороссии по указу Екатерины Второй была проведена административно-территориальная реформа, что повлекло за собой необходимость в установлении юридического дворянства. Казацкая старшина должна была доказать свое «благородное происхождение», связать себя с «благородными» предками. Вот тогда-то и явилась на подмогу память о старинном шляхетстве.

По словам Афанасия, родоначальником Гоголей был казацкий Могилевский полковник Евстафий (Остап) Гоголь, получивший в 1674 году от польского короля село Ольховец в наследственное владение.

Остап Гоголь сам по себе заслуживает внимания: в марте 1674 года в Переяславле, на знаменитой Раде, он присягал русскому царю, а потом переметнулся назад к полякам. Впрочем, возможно, он поступил так потому, что его сын находился в заложниках во Львове.

Остап сдал Могилев отряду коронного гетмана Александра Собесского. Неизвестно, сразу ли он подчинился или сначала бежал в Молдавию, а уже оттуда прислал Собесскому письмо о своеем желании подчиниться, только вышеупомянутое село Ольховец Остап получил именно в награду за лояльность. Где точно располагалось село, достоверно не установлено, вероятнее всего, где-то недалеко от Винницы.

Впоследствии полковник Гоголь стал гетманом Правобережной Украины. У этого Остапа-Евстафия был сын Прокофий, а у Прокофия – Ян, и оба были «польскими шляхтичами». Есть сведения, что они приняли католицизм, очевидно, из благодарности польскому королю, но эти сведения малодостоверны.

У Яна был сын Демьян, священник Лубенского села Кононовки, а от этого Демьяна родился сам Афанасий (Опанас) Гоголь, дослужившийся до чина секунд-майора по Табели о рангах. Этот чин сам по себе давал ему право на дворянство, но Афанасию-Опанасу очень важно было доказать, что и с родословной у него все в порядке. Дело было в том, что Афанасий влюбился. Сын деревенского священника и на тот момент всего лишь полковой писарь полюбил панночку Татьяну Лизогуб, происходившую из очень знатного рода: она приходилась родственницей легендарному гетману Дорошенко и гетману Скоропадскому. Девушка ответила взаимностью, и между молодыми людьми завязалась любовная переписка: послания Афанасий передавал возлюбленной, пряча их в скорлупу грецкого ореха.

Он просил ее руки, но родители Татьяны согласия на брак не дали, и тогда Афанасий похитил возлюбленную и тайно с ней обвенчался.

Лизогубы смирились с их браком и простили своевольную дочь. Даже выделили ей приданое – хутор Купчин, где числилось 268 крестьян обоего пола. Этот хутор на реке Говтве, притоке Псёла, стал родовым имением Яновских и поэтому поменял свое название на Яновщина; но чаще его называли Васильевка – по имени единственного сына Татьяны и Афанасия – Василия, родившегося в 1777 году.

Конечно, Афанасию очень хотелось, чтобы тесть не попрекал его «худородством», и он из кожи вон лез, стараясь доказать свое шляхетское происхождение. И очень может быть, что по этой причине допустил «неточность»: нет никаких подтверждений тому, что Ян Гоголь был сыном Прокофия Остаповича. Биографы Гоголя находили юридические акты, в которых отчество Яна указывалось как «Яковлевич». Был ли тот Яков сыном или братом Прокофия – остается неизвестным, однако, по всей видимости, какое-то родство наличествовало, так как королевская грамота на Ольховец хранилась в его семье.

Афанасий называл своего деда шляхтичем, но и это было неточно: Ян (Иван) был никаким не шляхтичем, а викарием Лубенской Троицкой церкви, а в 1723 году уже священником в селе Кононовка. Священником был и его сын – Демьян Иванович (Янович), сыновья которого тоже обучались в семинарии. Только один из них – Кирилл – выбрал духовную карьеру, а Афанасий предпочел светскую. Оба молодых человека носили фамилию не Гоголь, а Яновские – по имени деда, что было бы странно для шляхтичей.

Куда сложнее обстоят дела с происхождением матери писателя – Марии Ивановны Гоголь, урожденной Косяровской. Она располагала весьма скудной информацией о своих даже ближайших предках, признаваясь, что «о предках наших по детской моей беспечности дальше не приходило на мысль расспросить у родителей и других знавших, а теперь уже и не у кого расспрашивать».

В своих автобиографических записках Мария Ивановна приводит некоторые сведения о своем отце, Иване Матвеевиче, и деде, Матвее Васильевиче Косяровских, вскользь касается семейства бабушки и дедушки, по матери – Шостак, упоминает своих прадедушку и прабабушку Щербак со стороны бабки Косяровской (притом на русский манер называя их Щербаковыми).

Известно, что отец Марии Ивановны – Иван Косяровский – родился в 1760 году в селе Ведмежье Хмелевской сотни (ныне это Сумская область) в семье коллежского асессора Матвея Косяровского и дочери военного Феодосии Андреевны (в девичестве Щербак). Кроме Ивана в семье было еще трое детей, все они получили очень хорошее воспитание.

Иван Матвеевич служил в Санкт-Петербурге и вел светскую жизнь. Он влюбился, женился… но его обожаемая супруга умерла при первых же родах. Не выжил и младенец. Безутешный вдовец бросил гвардию и перевелся в провинциальный полк. Себя он не щадил и, казалось, искал смерти: однажды, выполняя какое-то поручение, он попал в метель, заплутал и сутки провел на холоде, получив страшные обморожения: у него вымерз один глаз.

После этого бравого офицера отправили в отставку. Так Косяровский стал почтмейстером сначала в Орле, потом – в Харькове, а затем и в Лохвице. Он стал чиновником VII класса – надворным советником.

Иван Матвеевич вторично женился на небогатой дворянке Марии Ильиничне Шостак (приданым за ней были всего 16 душ крестьян). У них родились сын и две дочери. Мать писателя была самой младшей.

До замужества она жила и воспитывалась в Кибинцах в доме родителей своего двоюродного брата – генерал-майора Дмитрия Прокофьевича Трощинского. Это был богатый, просвещенный помещик: в его усадьбе, стоявшей на реке Псёл, имелись большая библиотека и театр. Надо думать, что маленькая Машенька получила там довольно приличное образование и воспитание. В те годы в Малороссии девочек даже из знатных фамилий далеко не всегда учили читать и писать, но к Марии Ивановне это не относится – сохранилось много ее писем. Трощинские Машеньку очень любили и за нежный цвет лица прозвали «беляночкой».

В их доме девочка познакомилась со своим будущим мужем – Василием Афанасьевичем, который служил секретарем у хозяина усадьбы, да к тому же писал водевили для домашнего театра Трощинских и порой исполнял в этом театре некоторые роли. Он считался бесподобным рассказчиком и легко сумел очаровать юную и прехорошенькую Машеньку. Не смутило ее даже здоровье жениха, оставлявшее желать лучшего.

В XVIII и в начале XIX века девочки считались невестами начиная с 12 лет. И хоть сейчас это выглядит совершенно диким, но тогда никого не возмутил тот факт, что 27-летний молодой человек ухаживает за 13-летней девочкой. Он писал ей письма, полные самых нежных выражений, и придумывал всяческие ухищрения, надеясь завоевать сердце «беляночки». Много лет спустя Мария Ивановна вспоминала, что как-то она пошла с подружками гулять на реку, и во время всей прогулки они слушали приятную музыку, доносящуюся с противоположного берега – это была затея Василия. Иногда он напрямую спрашивал Марию, любит ли она его. Девочка смущенно отвечала, что «любит, как и всех людей». Письма Василия она, не распечатывая, отдавала Трощинской. Их читали и Трощинские, и Косяровские – родители Машеньки, а потом ее батюшка диктовал девочке ответы.

О браке сговорились быстро: замуж Марию выдали в возрасте 14 лет – по тем временам столь ранний брак не считался чем-то особенным. Жених был старше ее ровно вдвое.

Много лет спустя Гоголь в письме к матери назовет ее брак семнадцатью годами «непрерывного, невозмущаемого счастья». Да и сама Мария Ивановна вспоминала: «Любовь ко мне мужа была неописанная; я была вполне счастлива». Но все же оба они преувеличили: жизнь Марии в браке трудно назвать счастливой, хотя муж любил ее страстно, да и свекровь приняла «беляночку» как родную дочь. Дело в том, что два ее первых ребенка были рождены преждевременно, и оба прожили лишь несколько дней. Причин было две. Первая: мать была слишком молода, ее организм еще не созрел для родов. Вторая: Василий Афанасьевич страдал каким-то хроническим инфекционным заболеванием, возможно, туберкулезом, и это сказывалось на здоровье его потомства. Увы, лекари начала XIX века лишь разводили руками.

Гибель двух младенцев повлияла на здоровье – и, главное, на психику Марии Ивановны – не лучшим образом: она сделалась крайне нервозной, и любой мелочи было довольно, чтобы заставить ее беспокоиться. Помог бедной женщине Михаил Яковлевич Трахимовский (Трофимовский) – опытнейший врач (ему уже перевалило за 70), член-корреспондент Петербургской Медико-хирургической академии, организатор благотворительного движения. Он был врачом Миргородского уезда и прославился на всю округу: к нему в Сорочинцы съезжались больные даже из других губерний.

Михаил Яковлевич был знатоком целебных трав и в 1772 году издал книгу «Рассуждения о растениях, в Крымской степи полковым лекарем усмотренных». Свои знания он применял в ежедневной практике, и сам прожил 85 лет – по тем временам «мафусаилов век».

Трахимовский уложил 18-летнюю Мария Ивановну «на сохранение» – то есть предложил молодой беременной женщине заранее переехать к нему в дом в Великие Сорочинцы, чтобы всегда быть рядом с ней, когда бы ни начались роды.

А еще родители Гоголя просили священника села Диканьки молиться до тех пор, пока не узнает он о счастливом разрешении от бремени Марии Ивановны. После он должен был отслужить благодарственный молебен.

При доме Трахимовского для приезжих больных был специальный флигелек – чисто побеленная мазанка из двух комнат. Вот в этом флигельке и разместилась Мария Ивановна. И на этот раз все прошло благополучно: мальчик появился на свет слабеньким и худым, но вполне живым.

Крестили будущего писателя в сорочинской Спасо-Преображенской церкви, крестным отцом стал сын доктора Трахимовского Михаил Михайлович. Младенца нарекли Николаем в честь чудотворного образа, называвшегося Николаем Диканьским.

И все же новорожденный Николай выглядел болезненным, поэтому Трахимовский целых шесть недель не отпускал от себя молодую мать с младенцем. Лишь убедившись, что ребенок окреп и жизни его ничто не угрожает, он разрешил Марии Ивановне уехать домой в Васильевку-Яновщину.

С тех пор Трахимовский стал семейным доктором Гоголей. Под его наблюдением Мария Ивановна родила еще сына Ивана и дочь Марию; потом старый доктор заболел и умер. И дети ее снова стали погибать при рождении или вскоре после. Выжили лишь рожденные уже в первой половине 1820-х Елизавета, Анна и Ольга.

А затем в 1825-м умер Василий Афанасьевич.

Николай рос любимым и крайне избалованным ребенком. В одном из писем к матери он признавал свой «дурной характер, испорченный и избалованный нрав». При этом к матери он был очень привязан, а вот с прочими эмоциями у Никоши (так будущего писателя называли в семье) были проблемы. По его собственным воспоминаниям, он «ничего в детстве сильно не чувствовал», а глядел на все как на вещи, созданные для того, чтобы ему угождать.

Постоянными товарищами по играм для него стали его брат-погодок Иван и родившаяся еще годом позже сестра Мария.

Сведения о том, как развивался ребенок, противоречивы: одни пишут, что он уже в три года складывал слова из нарисованных букв, а сам Гоголь в разговоре с товарищем признался, что до трех лет он вообще не разговаривал: «…ведь нас не очень много занимали; нет, зачем. Все дело в том, чтобы заохотить ребенка учиться, а уж там и не заботиться. Я долго не говорил, до трех лет».

Однако в пятилетнем возрасте мальчик принялся слагать стихи. У родных его занятие интереса не вызывало, но как-то в доме Гоголей-Яновских гостил знаменитый в те годы литератор Василий Васильевич Капнист. Он обратил внимание, что маленький Никоша сидит за столом, грызет гусиное перо и глубокомысленно морщит лобик, что-то записывая. Капнист сумел уговорить мальчика прочесть ему свое произведение – тихо, на ушко, обещав никому не говорить. Обещание он сдержал наполовину: о содержании услышанного никому не рассказал, но объявил родителям, что у ребенка есть талант и надо бы ему хорошего учителя и непременно христианина. Отец Гоголя принял услышанное к сведению и нанял своим сыновьям первого учителя – какого-то семинариста из Полтавы.

Однако долгое время Никоша не любил ходить в церковь, он просто подчинялся, когда его туда водили. «Я крестился потому, что видел, что все крестятся», – вспоминал Гоголь, а пение дьячков казалось ему и вовсе «противным». Но однажды все переменилось: как-то, беседуя с матерью, он попросил ее рассказать о Страшном суде. Мария просьбу исполнила: «…Вы мне, ребенку, так хорошо, так понятно, так трогательно рассказывали о тех благах, которые ожидают людей за добродетельную жизнь, и так разительно, так страшно описали вечные муки грешников, что это потрясло и разбудило во мне всю чувствительность, это заронило и произвело впоследствии во мне самые высокие мысли», – вспоминал Гоголь.

А еще порой, ездя куда-нибудь с сыновьями, Василий Афанасьевич задавал им в пути темы для стихотворных импровизаций: например – «солнце», «степь», «небеса». Ответы Никоши всегда отличались находчивостью и оригинальностью.

И все же Никоша отличался от большинства своих сверстников. Мать Гоголя беспокоила нелюбовь ее старшего сына к шумному обществу. Он всегда выглядел серьезным и задумчивым. Играм со сверстниками он предпочитал рукоделие, которое больше пристало бы девочке. Так, маленький Никоша любит ткать. Нет, конечно, не большие полотна, а узорные пояски на «гребешке», или правильнее – на бердышке. Так называлось небольшое – не шире 10 см – приспособление, напоминающее два составленных друг к другу гребня. В зубьях посередине просверливались дырочки, и нити основы – обычно ей служил шерстяной гарус – продевались через эти дырочки и между зубьями. Нити утка пронизывались между ними, образуя красивый узор. Это ткачество считалось очень простым, часто нитки продевали просто вручную, не используя деревянный уток, а результат обычно бывал хорош. Такими поясками сельские жители подпоясывали вышиванки, свитки[3], их дарили на память, в знак дружбы или нежных чувств.

Эмоциональное восприятие жизни у мальчика Гоголя было очень неровным: обычно он на все «глядел бесстрастными глазами», но потом какое-то яркое впечатление пробивало эту броню, причиняя ребенку почти физические страдания. Реакция мальчика на эту боль могла быть не вполне адекватной и даже злобной.

Образ кошки как воплощения злых сил часто встречается в творчестве Гоголя. Вот, например, отрывок из повести «Майская ночь, или Утопленница»: «Глядит: страшная черная кошка крадется к ней; шерсть на ней горит, и железные когти стучат по полу. В испуге вскочила она на лавку, – кошка за нею. Перепрыгнула на лежанку, – кошка и туда, и вдруг бросилась к ней на шею и душит ее. С криком оторвавши от себя, кинула ее на пол; опять крадется страшная кошка. Тоска ее взяла. На стене висела отцовская сабля. Схватила ее и бряк по полу – лапа с железными когтями отскочила, и кошка с визгом пропала в темном углу».

Основой для литературных фантазий послужил действительный и довольно жестокий эпизод из детства писателя. Уже взрослым человеком он как-то рассказал своей подруге, светской львице Александре Осиповне Смирновой-Россет, как в детстве утопил кошку.

«Было мне лет пять. Я сидел один в Васильевке. Отец и мать ушли. Оставалась со мною одна старуха няня, да и она куда-то отлучилась. Спускались сумерки. Я прижался к уголку дивана и среди полной тишины прислушивался к стуку длинного маятника старинных стенных часов. В ушах шумело, что-то надвигалось и уходило куда-то. Верите ли, – мне тогда уже казалось, что стук маятника был стуком времени, уходящего в вечность. Вдруг слабое мяуканье кошки нарушило тяготивший меня покой. Я видел, как она, мяукая, осторожно кралась ко мне. Я никогда не забуду, как она шла, потягиваясь, а мягкие лапы слабо постукивали о половицы когтями, и зеленые глаза искрились недобрым светом. Мне стало жутко. Я вскарабкался на диван и прижался к стене. «Киса, киса», – пробормотал я и, желая ободрить себя, соскочил и, схвативши кошку, легко отдавшуюся мне в руки, побежал в сад, где бросил ее в пруд и несколько раз, когда она старалась выплыть и выйти на берег, отталкивал ее шестом. Мне было страшно, я дрожал, а в то же время чувствовал какое-то удовлетворение, может быть, месть за то, что она меня испугала. Но когда она утонула и последние круги на воде разбежались – водворились полный покой и тишина, – мне вдруг стало ужасно жалко «кисы». Я почувствовал угрызения совести. Мне казалось, что я утопил человека. Я страшно плакал и успокоился только тогда, когда отец, которому я признался в поступке своем, меня высек».

Это было первым столкновением будущего писателя со смертью.

Вторым стала кончина его брата Ивана.

В 1818 году Гоголи-Яновские отдали в гимназию в Полтаве обоих сыновей, и они проучились там до 1820 года. Никоша жаловался, что особенно трудно дается ему математика, но в целом учителя были им довольны. Потом братья приехали домой на каникулы, или как тогда говорили – «на вакации», – и тут случилось несчастье: от какой-то внезапной болезни младший брат умер, всего лишь девяти лет от роду.

Кончина Ивана произвела тягостное впечатление и на Никошу, и на Марию Ивановну: стоит помнить, что в последние несколько лет у нее погибло 3 или 4 младенца. Траурная атмосфера буквально заполнила дом Гоголей-Яновских. От огорчения Никоша заболел и даже вынужден был задержаться дома после окончания каникул: мальчик был не в силах приступить к учебе. Он то и дело ходил на могилу брата, и родители стали опасаться за его собственное здоровье и жизнь.

Несколькими годами позднее Никоша сложил стихотворную балладу «Две рыбки», в которой трогательно изобразил судьбу свою и своего умершего брата. Он читал ее друзьям наизусть, но записей не сохранилось.

Неизвестный художник. Гоголь-гимназист. 1820-е

Нежинский лицей во времена Гоголя. Литография. 1820-е

Мемориальная доска на здании бывшей Нежинской гимназии

В Полтаву, в прежнюю гимназию, он более не поехал – там все напоминало ему о брате. Вместо этого Никоша отправился в город Нежин, где только что в память канцлера Российской империи, светлейшего князя Безбородко, на пожертвованные им для этого средства открылся Лицей «высших наук», принадлежавший к числу привилегированных учебных заведений. Его задача состояла в «приуготовлении юношества на службу государству».

Лицей занимал среднее место между университетами и низшими училищами. Срок обучения составлял девять лет, а лучшие выпускники имели право на чин двенадцатого класса (всего классов было 14, четырнадцатый считался самым низшим). Аттестаты, выдававшиеся Лицеем, обладали «равной силой» с аттестатами университета. Преподающимися предметами были: древние языки, русский, немецкий и французский языки, математика, история и география, словесность российская и древних языков, философия, закон Божий, право естественное и народное, технология с химией, естественная история, государственное хозяйство, финансовая наука, римское право с его историей, русское гражданское и уголовное право и судопроизводство. Лицей занимал новое комфортабельное здание и был окружен обширным тенистым садом.

Преподавательский состав был очень неровным: одни педагоги были талантливыми и знающими, а другие, напротив, весьма ограниченными и скудоумными. Гимназист Константин Базили много лет спустя утверждал, что из всех преподавателей первого состава только профессор математики Шапалинский и профессоры немецкой и французской литературы, Ландражен и Зингер, совладали со своим предметом. И все же французская и немецкая литература пришлись не по сердцу студентам, и те из них, кто прежде не знал этих языков, не выучились даже говорить, «хотя по положению и под страхом остаться без чаю или без десерта следовало в рекреационных залах и во время гуляний говорить день по-французски и день по-немецки».

Директором лицея сначала был Василий Григорьевич Кукольник, а после его внезапной кончины и до 1826 года – Иван Семенович Орлай, человек умный и добродушный; затем обязанности директора были возложены на Казимира Варфоломеевича Шапалинского.

Понимая, что перед ним дети помещиков и отвлеченная математика вряд ли когда-нибудь им понадобится, Шапалинский водил учеников за город, верст за пять и за десять, с инструментами снимать планы – это было именно то, что могло пригодиться сельскому жителю. Студентам такие походы очень нравились, и учились они прилежно.

Заслуживает внимания Иван Григорьевич Кулжинский – историк и преподаватель латыни. Иван Григорьевич был плодовитым писателем: он публиковался в «Украинском журнале», «Дамском журнале», «Московском вестнике», «Русской беседе», «Маяке», «Москвитянине», печатая свои стихотворения, басни, исторические драмы и статьи. Однако далеко не все его сочинения обладали литературными достоинствами. Так, стихотворную комедию-водевиль «Малороссийская деревня» студенты прозвали литературным уродом. Уродливые строки, однако, запоминались хорошо, и задиры-школяры вызубрили их; завидев Кулжинского, принимались читать их вслух.

Кулжинский даже писал жалобы в гимназическую конференцию, но ничего не добился: формально студенты никаких правил не нарушали. Тогда он вынужден был смиренно просить гимназистов «не срамить печатный бред его».

Откровенно невежественным был профессор словесности Парфений Иванович Никольский. По словам студента Базили, он не имел никакого понятия «о древних и о западных литературах». В русской литературе Никольский «восхищался Херасковым и Сумароковым; Озерова, Батюшкова и Жуковского находил не довольно классическими, а язык и мысли Пушкина тривиальными, сознавая, впрочем, некоторую гармонию в его стихах». По словам выпускников лицея, для «профессора словесности Никольского даже Державин был новый человек».

При этом Парфений Иванович заставлял учеников сочинять стихи. Причем стихи эти ему никогда не нравились, и он постоянно правил их на свой лад. Студенты, пользуясь его отсталостью, переписывали из журналов и альманахов мелкие стихотворения Пушкина, Языкова, Вяземского и представляли профессору за свои. Профессор торжественно подвергал эти стихотворения строгой критике:

– Ода не ода, элегия не элегия, а черт знает что, – говорил он, переправляя строки Пушкина или Дельвига.

Так выправил он «Вечерний звон» Козлова, описание весны из «Евгения Онегина»… Гоголь, подобно прочим, тоже подал профессору-невежде какое-то стихотворение Пушкина, возможно даже, что это был «Пророк». Никольский прочел, поморщился и, по привычке своей, начал переделывать. Изуродовав пушкинский стих, Никольский возвратил его Гоголю с внушением, что так плохо писать стыдно, Гоголь не выдержал и сказал:

– Да ведь это не мои стихи-то.

– А чьи?

– Пушкина. Я нарочно вам их подсунул, потому что никак и ничем вам не угодить, а вы вон даже и его переделали.

– Ну, что ты понимаешь! – воскликнул ничуть не смутившийся профессор. – Да разве Пушкин-то безграмотно не может писать? Вот тебе явное доказательство. Вникни-ка, у кого лучше вышло.

Другой профессор, по происхождению грек, Павел Николаевич Иеропес, любил декламировать Гомера, которого никто из студентов, не знавших древнегреческого, не понимал. Прочитав о каком-то сражении, он перевел греческий текст словами: «и они положили животики свои на ножики», – и весь класс разразился громким смехом. Обидевшись, профессор произнес: «По-русски это смешно, а по-гречески очень жалко».

Перемены в характере преподавания произошли в 1826 году, когда в лицей поступили два новых преподавателя: профессор римского и естественного права Белоусов и профессор естественной истории Соловьев. Эти молодые ученые обворожили учеников своим контрастом с прежними наставниками. «Советуйте всем везти сюда детей своих: во всей России они не найдут лучшего», – с восторгом писал Гоголь матери.

Профессор юридических наук Николай Григорьевич Белоусов преподавал в Нежине три года и пользовался огромным влиянием на студентов. Он вел сразу несколько дисциплин, в том числе курс истории философии и курс естественного права. Нестор Кукольник вспоминал, что благодаря его лекциям в голове каждого студента «установился прочно стройный систематический скелет науки наук».

Николай Гоголь писал о Белоусове, что тот обходится с учениками «совершенно как с друзьями своими», что он «заступается за нас против притязаний конференции нашей и профессоров-школяров». По всей видимости, Никоша имел в виду схоластов – так называют людей, склонных к отвлеченным рассуждениям, бесплодным умствованиям.

Гоголь признавался, что, если бы не Белоусов, у него «недостало бы терпения здесь окончить курс». Сухая дидактика, зубрежка действовали на юношу угнетающе, а новый профессор принялся устраивать для студентов «всевозможные удовольствия, забавы, занятия». «Я не знаю, можно ли достойно выхвалить этого редкого человека!» – восхищался им Гоголь.

Белоусов читал курс естественного права – науки о том, какие права принадлежат человеку просто по праву его принадлежности к человеческому роду. Для крепостнической России подобные рассуждения были опасны. При этом Белоусов, по-отечески относясь к ученикам, мог быть довольно резок с теми своими коллегами, чьи знания считал недостаточными. Он без стеснения высмеивал старшего профессора Михаила Васильевича Билевича, преподававшего сразу несколько дисциплин. Однажды на экзамене Белоусов заметил, что экзаменатор не реагирует на заведомо неправильные ответы и поправил одного из отвечающих. Тогда грубо вмешался Билевич. Выйдя из себя, Белоусов воскликнул: «Я вижу, что ни ученики, ни профессор ничего не знают».

Пока обязанности директора гимназии исполняли Иван Семенович Орлай – человек энциклопедических знаний – и профессор-математик Казимир Варфоломеевич Шапалинский, Билевичу оставалось только строчить доносы. Особенно его бесила манера Белоусова, взяв студента под руку, прохаживаться вместе с ним по коридору или по саду и беседовать, объясняя непонятный материал. Он считал это излишней фамильярностью.

Лекции самого Билевича были верхом занудства: он просто читал все по учебнику. Порой лицеисты склеивали страницы учебника и частенько Билевич так и продолжал читать, не понимая, что часть текста пропущена[4]. Однажды случилось так, что страница оканчивалась словами: «то тех судей…», а следующая после наклеенной начиналась словами: «…сдают в архив». При чтении лекции это озадачило Билевича. Сначала подумал он, что это опечатка, а не найдя ее в списке опечаток в конце книги[5] и не теряя присутствия духа, пояснил студентам, что это, должно быть, метафора, а под словами «тех судей» надо понимать: «те судейские дела кладут в архив».

Гоголь считался своекоштным[6] пансионером, то есть отец должен был платить за его содержание ежегодно тысячу двести рублей. Это были большие деньги. Сами посудите: ржаная мука шла по 9 копеек за килограмм, пшеничная – по 15 копеек, сахар – по 40 копеек. Курицу можно было купить за 50–60 копеек. Обычное платье дворянина стоило немногим более ста рублей, фрак – 135 рублей. По данным одного документа с трактира в деревне Васильевке ежегодного доходу получалось пятьсот рублей. Значит, чтобы содержать сына в Нежине, Василию Афанасьевичу требовалось более двух таких доходов. Конечно, он был очень не рад получить от Никоши покаянное письмо: тот одолжил у приятеля ножик ценой 8 рублей и потерял его: «Я забыл ему отдать сейчас, а положил в свой ящик; но через минуту посмотрел в ящик, и его уже там не было. Теперь он говорит, чтобы я отдал сейчас ему восемь рублей, а не то – так он возьмет все мои вещи и еще пожалуется гувернерам, и они меня накажут со всею строгостию. Простите мне это. Я вперед уж никогда не буду чужих вещей брать, а когда и попрошу вперед, то буду сейчас отдавать и со всею осторожностию. И прошу вас, пожалуйста, пришлите мне денег, хоть рублей десять; то я отдам ему восемь рублей, а два рубля оставлю на письма».

А еще Никоша просил: «Пришлите мне тулуп, потому что не дают казенного ни тулупа, ни шинели, а только в одних мундирах, несмотря на стужу. И еще ежели б вы прислали жилетов хоть два. Здесь нам дают по одному жилету».

Надо ли объяснять, как действовали на Марию Ивановну уверения любимого сына, что он, бедняжка, мерзнет? Потеряв стольких детей, она с ужасом представляла, чем может обернуться простуда, и высылала Никоше все, о чем он просил, не обращая внимания на расходы.

Будучи не в состоянии платить за сына ежегодно более тысячи рублей, отец Гоголя начал хлопотать о помещении его на казенное содержание. В этом ходатайстве ему помогали Трощинские. И прошение было удовлетворено: со второго года обучения Гоголь состоял на казенном содержании.

Поначалу преподавателей и учащихся в Нежинском лицее было не так уж много: 9 преподавателей; 44 пансионера и 13 приходящих учеников. Впоследствии количество обучающихся возросло в разы: 24 воспитанника обучались за казенный счет; трое были из детей военных чиновников, их учебу оплачивало военное ведомство; а еще в лицее обучались своекоштные, вольные пансионеры в количестве не более 150 человек.

Все учащиеся были дворянского происхождения, однако разница между ними была огромна: одни были из действительно родовитых семейств, чьи родители или родственники имели чины и проживали в Петербурге, а другие были детьми местных помещиков, небогатых «однодворцев»[7]. Именно к числу последних и принадлежал Николай Васильевич. Разница между этими двумя группами была огромной – в манерах, в подготовке, в произношении… Малоросский выговор Гоголя, его «гхэканье» вызывало постоянные насмешки. Мальчик был самолюбив и поначалу пытался исправиться, но потом оставил эти попытки. «Над своей разговорной речью он поставил крест, – вспоминал «петербуржец» Любич-Романович. – И такое, бывало, словечко скажет, что над ним весь класс в голос рассмеется. Однажды ему это было поставлено на вид одним из наших преподавателей, но Гоголь ему на это ответил: “А чем вы докажете, что я по-своему неправильно говорю?”».

В Нежинском лицее Гоголь, как между товарищами, так и по официальным спискам, Гоголем не назывался, а просто Яновским. О первой части его фамилии товарищи даже и не подозревали. Много лет спустя, уже в Петербурге, между Гоголем и его бывшим одноклассником состоялся следующий диалог:

– С чего ты это переменил фамилию?

– И не думал.

– Да ведь ты Яновский!

– И Гоголь тоже.

– Да что значит гоголь?

– Селезень, – ответил Гоголь сухо и свернул разговор на другую тему.

В гимназии была изрядная по меркам тех лет библиотека, которая постоянно расширялась. Началась она с 28 книг, затем попечителями было подарено 2610 томов и еще выделено 20 тысяч рублей на обустройство физического кабинета. Чуть позднее частными лицами было подарено еще 513 книг.

Кроме того, ученики следили за новинками литературы, вскладчину выписывали журналы «Московский телеграф», «Московский вестник», альманах барона Дельвига «Северные цветы». Причем зачастую именно Гоголь собирал деньги на эти журналы и альманахи. С особенным нетерпением студенты ждали выхода каждой новой главы «Евгения Онегина». В наши дни студент, прячущий под подушкой томик Пушкина, вызвал бы у преподавателей одобрение, но в те годы отношение к классику русской литературы было иным: Пушкин считался «контрабандой».

«Некоторые воспитанники пансиона, скрываясь от начальства, пишут стихи, не показывающие чистой нравственности, и читают их между собою, читают книги, неприличные для их возраста, держат у себя сочинения Александра Пушкина и других подобных», – возмущенно докладывал начальству один из инспекторов.

Гоголь любил не только чтение, но и сами книги, поэтому его назначили ответственным за студенческую библиотеку: никто другой не соглашался, а он изъявил полную готовность. Однако это далеко не всех устроило: Любич-Романович и еще некоторые студенты, «боясь заразиться какой-нибудь нечистью», стали брезговать брать книги, которые держал в своих изъеденных золотухой руках Гоголь.

Травля? Типичная. Но Гоголь выкрутился. К данному ему поручению он отнесся со всей ответственностью: получивший для прочтения книгу должен был усесться чинно на скамейку в классной зале, на указанном ему месте, и не вставать с места до тех пор, пока не возвратит книги. Кроме того, Гоголь наделал из бумаги сверточки в виде наперстков и каждому, кто брал в руки книги, предлагал надевать на пальцы эти наконечники, чтобы при чтении и перелистывании книг не засаливать их пальцами. «Студенты, конечно, не следовали этому совету, смеялись, да и только. Таков-то был этот Гоголь», – вспоминал его одноклассник.

Гоголь берег книги, как драгоценность, и особенно любил миниатюрные издания. Именно по этой причине, не любя математики, он на собственные деньги выписал «Математическую Энциклопедию» только за то, что она издана была в шестнадцатую долю листа, то есть была размером примерно в мужскую ладонь.

«Когда выйдет новая книга, по названию многообещающая, то Никоша готов выписать ее из чужих краев, – что он и делал, будучи в Нежине, из выпрошенных у меня для платья денег; после признался мне, что когда он начитает о новой книге, то дрожит, как бы ее выписать скорее – и за это получил от меня реприманд. Я называю сию охоту страстью; хотя она и не постыдна, как карточная, но тоже может разорять…» – жаловалась мать писателя.

В гимназии была установлена строгая дисциплина, за соблюдением которой следили воспитатели. В первые годы пребывания Гоголя в Нежине в его жизни играл довольно большую роль надзиратель пансиона и преподаватель немецкого языка Егор Иванович Зельднер. Человеком он был несимпатичным и неприятным. «Безобразный, неуклюжий и антипатичный донельзя; высокий, сухопарый, с длинными, тонкими и кривыми ногами, почти без икр; лицо его уродливо выдавалось вперед и сильно смахивало на свиное рыло; длинные руки болтались, как будто привязанные; сутуловатый, с глуповатым выражением бесцветных и безжизненных глаз и с какою-то странною прическою волос», – вспоминал один из учеников.

Отсылая сына в Нежин, Василий Афанасьевич просил Зельднера позаботиться и посмотреть за мальчиком. Зельднер должен был следить за здоровьем ребенка, его благонравием и успехами. Конечно, услуги эти не были даровыми: Зельднеру поставляли продукты из Васильевки. Гоголь иногда упоминал своего наставника в письмах, сообщая о том, что тот выправил ему новое платье или оказал еще какую-то услугу. По всей видимости, Зельднер по-русски говорил не слишком хорошо, сохранилась одна из его записок, адресованная Гоголям-Яновским: «Сын ваш был болен, имел шкарлатина, и его болезнь продолжался почти две недели».

Сейчас, благодаря антибиотикам, скарлатина лечится относительно легко, а вот в XIX веке она протекала намного тяжелее, давала осложнения и порой уносила жизни. Узнав о болезни сына, родители всполошились, писали ему, спрашивая, не надо ли чего, а Никоша просил прислать лакомство – «сушеных вишен без косточек» – и, конечно, денег. Деньгам Гоголь счету не знал. Его крепостной слуга жаловался господам, что все присылаемые средства мальчик то спускает на лакомства, то раздает нищим.

Очень скоро Никоша перестал уважать и бояться Зельднера и даже мог над ним подшутить, причем довольно зло. Любящие родители, забирая сына на каникулы, присылали за ним коляску. Конечно, места в той коляске хватало на несколько человек, и Никоша всегда подвозил своих друзей. Зельднер тоже считал, что имеет право ехать вместе с ним, он буквально навязывался ехать с Гоголем.

Данилевский вспоминал: «Зельднер еще сохранял тогда для нас авторитет: его присутствие нас очень стесняло. К тому же с ним было несчастье: каждый раз, когда он пускался в дорогу, с ним случалось расстройство желудка, да и в деревне жить с ним было не очень приятно. Он ехал к нам обоим, но обоим не хотелось его брать. Когда условились с ним ехать, то он пошел с нами на черный двор, где была коляска, и хотел непременно доказать, что можно ехать впятером. Наружность его была забавная, ноги циркулем. Наконец все было готово к отъезду. Накануне жена Зельднера, Марья Николаевна, напекла нам на дорогу пирожков, и на другой день, чем свет, мы должны были тронуться в путь. Но мы составили заговор – уехать раньше… Зельднер потом нас искал и ни за что не хотел поверить, что мы уехали. «А, мерзкая мальчишка!» – говорил он».

И это был не единственный случай, когда юный Гоголь вышучивал немца-преподавателя. У Зельднера была манера, надзирая за тем, как занимаются ученики, делать гигантские шаги. Он чуть ли не метался по классной комнате, и ничто не могло ускользнуть от его пристального взора. Кто-то, возможно, сам Гоголь, сочинил на Зельднера следующее четверостишие:

«Идем, Зельднер впереди; вдруг задние пары запоют эти стихи; – шагнет он, и уже здесь», – вспоминал один из одноклассников писателя.

«Хто шмела петь, што пела?» – гневался Зельднер, но ответом ему было молчание. Зато принимались петь другие, дальние от него парты. Приходилось бедняге-немцу метаться по классу. «Потешаемся, пока Зельднер шагать перестанет, идет уже молча и только оглядывается и грозит пальцем. Иной раз не выдержим и грохнем со смехом. Сходило хорошо. Такая потеха доставляла Гоголю и нам большое удовольствие и поумерила гигантские шаги Зельднера».

Нельзя однозначно сказать, был ли маленький Гоголь добрым или злым мальчиком, глупым или умным. Учился Гоголь очень неровно и часто ленился. Поначалу его определили в группу слабейших учеников. Он держал экзамен, но тот не поправил дело. Директор гимназии Орлай даже жаловался на него Яновским: «Жаль, что ваш сын иногда ленится, но когда принимается за дело, то и с другими может поравняться, что и доказывают его отличные способности». Случалось ему получать и «единицы» за поведение – за неопрятность, шутовство, упрямство и неповиновение… А вообще учение пансионер Яновский не любил и называл его «жестокой пыткой».

В одном из писем родителям юный Гоголь рассуждает: «Одна счастливая минута может вознаградить за годы скорбей». Какими же такими «скорбями» изобиловали ученические годы будущего писателя?

В классных журналах сохранились отметки о том, что Гоголь-Яновский получал наказания за «шалость, драку, грубость, неопрятность и непослушание», за некое «дурное поведение». Мальчик стоял в углу «за дурные слова». За леность он оставался без обеда. Неоднократно «за упрямство и леность особенно» его оставляли без чая и даже сажали на хлеб и воду, а еще за то, «что он занимался во время класса священника с игрушками».

Впоследствии уже немолодой и умудренный опытом писатель в письме к Жуковскому признавался, что «бывши в школе, чувствовал… временами расположение к шутливости и надоедал товарищам неуместными шутками. Но это были временные припадки; вообще же я был характера скорей меланхолического и склонного к размышлению».

Одноклассники вспоминали, что Гоголь был «натурой противоречий». «Все, что казалось людям изящным, приличным, ему, напротив, представлялось безобразным, гривуазным[11]. В обиходе своем он не любил симметрии, расставлял в комнате мебель не так, как у всех, например по стенам, у столов, а в углах и посредине комнаты; столы же ставил у печки и у кровати, точно в лазарете. Ходил он по улицам или по аллеям сада обыкновенно левой стороной, постоянно сталкиваясь с прохожими. Ему посылали вслед: «Невежа!» Но Гоголь обыкновенно этого не слышал и всякие оскорбления для себя считал недосягаемыми, говоря: «Грязное к чистому не пристанет. Вот если бы я вас мазнул чем-нибудь, ну, тогда было бы, пожалуй, чувствительно». Прогуливаясь как-то по аллеям лицейского сада левой стороной, Гоголь толкнул плечом одного из воспитанников, за что тот сказал ему: «Дурак!» – «Ну, ты умный, – ответил Гоголь, – и оба мы соврали». Вообще он, бывая в обществе, ходил с опущенной головой и ни на кого не глядел. Это придавало ему вид человека, глубоко занятого чем-нибудь, или сурового субъекта, пренебрегавшего всеми людьми. Но в общем он вовсе не был зол. Так, он никогда не мог пройти мимо нищего, чтобы не подать ему, что мог, и всегда говорил ему: «Извините», если нечего было вложить тому в руку», – вспоминал Любич-Романович.

Один из альманахов, издававшихся студентами, назывался «Парнасский навоз». Туда помещались не самые удачные сочинения, и первые литературные опыты Гоголя тоже попадали на его страницы.

Об этом вспоминал Василий Игнатьевич Любич-Романович – писатель, поэт и переводчик. Он был лет на пять старше Гоголя и происходил из знатной семьи, проживавшей в Петербурге. В отличие от Гоголя не добившийся громкой славы, он отчаянно завидовал своему сокурснику и, вспоминая о нем, старался выставить с самой неприглядной стороны. Однако мемуары его именно этим и ценны: они иллюстрируют, что за «скорби» приходилось переносить маленькому Гоголю.

«Он писал стихи, но очень редко показывал их кому-то. Потом осмелел, показал… Над первыми опытами просто посмеялись, а потом вдруг его небольшое стихотворение «из малороссийской жизни» на тему «как жили в старину» поместили в «Парнасском навозе», но и то лишь потому, чтоб над ним потом посмеяться и отблагодарить его за эти вирши фунтом медовых пряников, которые он любил и которые были ему преподнесены через особую депутацию в одной из аудиторий, перед классными занятиями. Но на это Гоголь страшно рассердился и швырнул подарок чуть ли не в лицо депутатам, а потом, оставив класс, почти две недели не появлялся, под предлогом болезни».

Преподнесенные пряники были восприняты Гоголем-Яновским так негативно как раз из-за его почти болезненного пристрастия к ним и из-за кожного заболевания, которым он страдал. Заболевание это – золотуха, или экссудативный диатез, – обострялось из-за неумеренного потребления сладостей. Особенно страдали руки – воспалялись и шелушились. Любич-Романович называет это заболевание «неряшливостью» и признает, что сокурсники брезговали подавать Николаю руки при встрече в классах. «Да и он сам, замечая это, не искал от нас доброго приветствия, стараясь всегда не замечать никого из нас. Он вечно оставался один. …Доктора, однако, находили его вполне здоровым физически, хотя и признавали за ним золотушный недуг».

Учителя были более тактичны, они понимали, что золотуха – это болезнь, с которой мальчик ничего поделать не может. Однако и они придирались к юному Гоголю: он получал выговоры из-за своего неряшества – Гоголь не любил причесываться, не любил стричься и вечно ходил с немытыми спутанными волосами, которые падали ему на лицо. Это многократно ставилось ему на вид, но из упрямства мальчик не желал исправляться. «Вообще Гоголь шел наперекор всем стихиям. Заставить его сделать что-нибудь такое, что делали другие воспитанники, было никак нельзя», – говорил о нем Любич-Романович.

Что я за попугай! – отвечал Гоголь на все замечания. – Я сам знаю, что мне нужно.

И педагоги, вздохнув, оставляли его в покое с предупреждением «впредь этого не делать».

Любич-Романович признавал, что подобное отношение было для Гоголя настоящей «пыткой», которая «тянулась в продолжение всего времени, пока он оставался в Нежине». Не ограничиваясь этим определением, мемуарист подбирает другое, еще более жесткое: «жизнь Гоголя в школе была, в сущности, адом для него» – мальчик «тяготился своим «хуторным происхождением» однодворца» и «физической неприглядностью». Чувствуя себя вторым или даже третьим сортом, Никоша Яновский страдал, нервничал, постоянно сосал медовые пряники, ел сладости и пил грушевый квас[12], который был его любимым напитком.

Студенты, происходившие из богатых семей и, соответственно, при поступлении в Лицей имевшие куда более серьезную подготовку, смеялись над провинциалом Гоголем и отрицали в нем всякое дарование и стремление к образованию, к наукам. «Гоголь понимал это наше отношение к нему как признак столичной кичливости детей аристократов, и потому сам знать нас не хотел. Он искал сближения лишь с людьми, себе равными, например: со своим «дядькою», прислугою вообще и с базарными торговцами на рынке Нежина – в особенности. Это сближение с людьми простыми, очевидно, давало ему своего рода наслаждение в жизни и вызывало поэтическое настроение». Для этого юноша часто ходил на Магерки – так называлось предместье Нежина, где Гоголь имел много знакомых из простонародья. Ощущая потребность в общении, Никоша часто бывал на городском базаре, общаясь там с деревенскими бабами. Ему очень нравились продаваемые ими домашние лакомства, которые он с наслаждением поедал. Крестьянки полюбили странного задумчивого подростка и приглашали его на деревенские торжества. После каждого такого праздника Никоша запирался в своей комнате и заносил на бумагу свои впечатления.

Любич-Романович продолжал: «Вообще Гоголь служил нам в школе объектом забавы, острот и насмешек, и это тянулось до тех пор, пока он пребывал в нашей среде… Мы в то время, когда знали Гоголя в школе, не только не могли подозревать в нем «великого», но даже не видели и малого. Хотя его школьные успехи шли наравне с нашими, но это еще не давало нам повода думать, что в нем обнаружится литературный талант. Этого не замечали также и наши учителя. То, что нам было известно из гоголевских литературных произведений, не внушало никакого доверия, что Гоголь когда-нибудь станет великим писателем».

Даже ближайший друг Гоголя Данилевский признавал, что Никоша долго казался всем заурядным мальчиком. И тоже отмечал его внешнюю непривлекательность: «Он был болезненный ребенок. Лицо его было какое-то прозрачное. Он сильно страдал от золотухи; из ушей у него текло…» Данилевский приводит еще одно прозвище, данное Гоголю: «таинственный карла» – и признает, что «над ним много смеялись, трунили».

Усвоив, что его высказанные вслух или выраженные на бумаге мысли и чувства вызовут лишь насмешки, Никоша научился скрытности. Порой, начиная какой-то рассказ, он резко обрывал его, опасаясь, что ему не поверят. Из-за этого он получил прозвище «мертвой мысли», то есть человека, с которым умрут все его мысли и фантазии, потому что он никогда не изрекал ни перед кем того, о чем думал, о чем мечтал. Замкнутость в нем доходила до высшей степени: Гоголь был молчалив даже в тех случаях, когда его оскорбляли. «Кто другой мог бы перенести столько насмешек, сколько переносил их от нас Гоголь?» – вспоминал Любич-Романович.

Отвечать на оскорбление? – говорил Никоша. – Да кто это может сказать, что я его принял? Я считаю себя выше всяких оскорблений, не считаю себя заслуживающим оскорбления, а потому и не принимаю его на себя.

Надо ли сомневаться в том, что переставить сам, будучи постоянным предметом насмешек, Гоголь научился и других высмеивать и давать всем едкие саркастические прозвища. Один из лицейских инспекторов вспоминал, что из-за этого товарищи даже жаловались на Гоголя: он всех копировал, передразнивал, клеймил прозвищами. Он научился не доверять людям, распознавать лицемерие. Мало того, он порой нарочно провоцировал товарищей на ссоры, дабы они проявили свою истинную суть. «Мне казалось, что все то, что мне говорили, было не то, что обо мне думали. Я нарочно старался завести ссору с моим товарищем, и тот, натурально, в сердцах высказывал мне все то, что во мне было дурного. Мне этого было только и нужно; я уж бывал совершенно доволен, узнавши все о себе», – вспоминал он много лет спустя.

Никоша часто придумывал злые проказы. Любил он выделывать вот что: уснувшему днем приятелю взять и засунуть в нос «гусара» – то есть бумажную трубочку, наполненную нюхательным табаком. При глубоком вдохе табак этот попадал в нос и вызывал отчаянное чихание. Частым объектом для подобных шуточек становился некий Щербак – толстый увалень с большим подбородком. «Когда он, бывало, заснет, Гоголь намажет ему подбородок халвой, и мухи облепят его; ему доставался и “гусар”», – вспоминал сотоварищ.

А вот еще одна проказа, уже далеко не безобидная: среди учеников был один по фамилии Риттер – большого роста, чрезвычайно мнительный и легковерный юноша лет восемнадцати. У него был свой лакей, старик Семен. Гоголь, почувствовав чрезмерную мнительность товарища, заявил ему:

– Знаешь, Риттер, давно я наблюдал за тобою и заметил, что у тебя не человечьи, а бычачьи глаза. Но все еще сомневался и не хотел говорить тебе, а теперь вижу, что это несомненная истина: у тебя бычачьи глаза.

Он несколько раз подвел Риттера к зеркалу, заставляя пристально всматриваться, и все уверял, что глаза у него бычьи. Риттер очень расстроился и ночью не мог заснуть. Потом он разбудил Семена и спросил, точно ли у него бычачьи глаза.

Подговоренный Гоголем лакей ответил:

– И впрямь, барин, у вас бычачьи глаза! Ах, боже мой! Это Николай Васильевич Гоголь сделал такое наваждение!

Риттер окончательно упал духом и растерялся, он все плакал и твердил, что у него «бычачьи глаза». Растерянность его дошла до того, что юношу пришлось отправить в больницу, в которой он пробыл целую неделю.

В числе странностей Гоголя было много его своеобразных взглядов на все то, что общество признавало для себя законом. Подчинение авторитетам молодой Гоголь называл недостойным делом, от которого надо было избавлять себя мечом мысли.

Ему не нравились церковные обряды и показная религиозность. Он не клал перед алтарем поклонов, но молитвы слушал со вниманием, иногда даже повторяя их нараспев. Гоголь знал псалтырь наизусть и всегда замечал, если дьячки ошибались или читали невнятно, стараясь скрыть свое незнание текста.

Из-за этого однажды вышел казус: недовольный пением дьячков, Никоша, не спросясь у священника, зашел на клирос лицейской церкви и стал подпевать обедню, ясно и четко произнося слова молитв. Он очень старался. Но священник же, услышав ломающийся подростковый голос, выглянул из алтаря и велел мальчику уйти. Гоголь страшно разобиделся и перестал ходить в церковь. Священник сделал ему выговор, наложил епитимью, которую Гоголь выполнять отказался, за что ему в «поведении» была поставлена единица.

– Хорошо, что не двойка; единицу-то хоть можно принять за туза, а двойка так и останется двойкой, – отреагировал юноша.

В церкви молодой Гоголь ощущал себя ближе к народу, нежели к знати. Он любил проталкивать вперед мужиков со словами:

– Тебе бог нужнее, чем другим, иди к нему ближе!

А если он видел, что у бедняка нет денег на свечку, то давал из своего кармана со словами:

– На, поди, поставь свечку, кому ты желаешь, да сам поставь; это лучше, чем кто другой за тебя поставит.

«Гоголь торжествовал, что его цель была достигнута, и мужик подошел к алтарю, опередив все мундиры, стоящие перед амвоном. Ему только того и нужно было, чтобы мужик потерся своим зипуном о блестящие мундиры и попачкал их своей пыльцой», – вспоминал Любич-Романович.

Одно дело – высмеять соученика, а совсем другое – учителя, и уж совсем-совсем другое – сатирически изобразить предводителя местного дворянства. Однажды Гоголь написал сатиру уже не на сверстников, а на всех жителей города Нежина, озаглавив ее: «Нечто о Нежине, или Дуракам закон не писан». Сатира эта не сохранилась, но товарищи Гоголя успели ее прочесть и хохотали от души. Надо сказать, что Гоголь потом очень стеснялся этого своего сочинения и под разными предлогами выпрашивал у товарищей все имевшиеся у них копии, а получив – сжигал их. Но это потом, а тогда мальчик ощущал себя великим остроумцем.

Понятно, что при такой склонности к злому юмору, при не совсем ясном понимании, что можно делать, а чего нельзя, Гоголь часто получал выговоры и не только. В Нежинском лицее были разрешены телесные наказания. Справедливости ради надо сказать, что заслужить эту страшную казнь было непросто: директор Иван Семенович Орлай был человеком добрейшим, а без его подписи экзекуции не применялись. Однако пансионер Яновский сумел так сильно провиниться, что его решено было высечь.

– Плохо, брат! – сказал ему кто-то из товарищей, – высекут!

– Завтра! – отмахнулся Гоголь.

Но тут явились экзекуторы. Дальнейшее описывает Нестор Кукольник: «Гоголь вскрикивает так пронзительно, что все мы испугались, – и сходит с ума. Подымается суматоха; Гоголя ведут в больницу; Иван Семенович два раза в день навещает его; его лечат; мы ходим к нему в больницу тайком и возвращаемся с грустью. Помешался, решительно помешался! Словом, до того искусно притворился, что мы все были убеждены в его помешательстве, и когда, после двух недель удачного лечения, его выпустили из больницы, мы долго еще поглядывали на него с сомнением и опасением».

Было ли это и правда симуляцией или чувствительная нервная система будущего гения не выдержала и дала сбой?

И это был не единственный случай…

Очень любивший Гоголя его друг Иван Григорьевич Пащенко писал: «Страсть к сочинениям пробудилась у Гоголя очень рано и чуть ли не с первых дней поступления его в гимназию. Во время класса, особенно по вечерам, он выдвигает ящик из стола, в котором была доска с грифелем или тетрадка с карандашом, облокачивается над книгою, смотрит в нее и в то же время пишет в ящике, да так искусно, что и зоркие надзиратели не подмечали этой хитрости. Потом, как видно было, страсть к сочинениям у Гоголя усиливалась все более и более, а писать не было времени, и ящик не удовлетворял его. Что же сделал Гоголь? Взбесился! Вдруг сделалась страшная тревога во всех отделениях – «Гоголь взбесился!» – сбежались мы и видим, что лицо у Гоголя страшно исказилось, глаза сверкают диким блеском, волосы натопорщились, скрегочет зубами, пена изо рта, падает, бросается и бьет мебель – взбесился! Прибежал и флегматический директор Орлай, осторожно подходит к Гоголю и дотрагивается до плеча. Гоголь схватывает стул, взмахнул им – Орлай уходит… Оставалось одно средство: позвать четырех служащих при лицее инвалидов[14], приказали им взять Гоголя и отнести в особое отделение больницы, в которой пробыл он два месяца, отлично разыгрывая там роль бешеного».

Но было ли это розыгрышем? Много лет спустя, за несколько дней до смерти консилиум врачей признает Гоголя умалишенным.

«Вообще Гоголь отличался всякими странностями, даже и в словах…Забывая часто, что он человек, Гоголь, бывало, то кричит козлом, ходя у себя по комнате, то поет петухом среди ночи, то хрюкает свиньей, забравшись куда-нибудь в темный угол. И когда его спрашивали, почему он подражает крикам животных, то он отвечал, что «я предпочитаю быть один в обществе свиней, чем среди людей»», – вспоминал Любич-Романовский.

Отношения Никоши с родителями были очень теплыми и доверительными. «Мне с вами везде будет весело», – заверял он мать и отца. Многие ли семьи могут похвастаться этим?

Гоголь всегда с нетерпением ждал каникул и радостно ехал домой.

«Близкие каникулы не выводятся из головы… Хорошая весна была у нас: думаю, теперь можно ожидать изобилия на фрукты. Я давно уже острю на них зубы, и эти каникулы увидят ужасное опустошение в нашем саду. Жаль только, что мне не достанется отведать клубники: отойдет к тому времени», – писал он матери.

В его письмах домой видны уже приметы поэтического певучего слога, свойственного зрелому Гоголю-писателю: «Уже вижу все милое сердцу, вижу вас, вижу милую родину, вижу тихий Псёл, мерцающий сквозь легкое покрывало, которое я скоро сброшу, насладясь истинным счастием, забыв протекшие быстро горести».

И тут же мальчик Гоголь деловито переходит к практической части: «Прошу вас прислать еще денег десять рублей, которые мне следует получить. еще раз, они теперь мне пренужны, ибо мне надо расплатиться и купить еще красок для рисования».

Вместе с ним – а не в своих домах – каникулы часто проводили его товарищи. Мальчики проводили каникулярное время в Кибинцах у Трощинских. Они обожали Василия Афанасьевича – красивого и очень веселого человека, бесподобного рассказчика; восхищались Марией Ивановной Яновской – дивной красавицей; а вот дряхлого старика Трощинского побаивались: с детьми он держал себя недоступно и едва ли промолвил с ними даже слово.

Гоголь, слегка капризничая, выпрашивал для себя лучший экипаж, в котором бы уместились все его друзья: «Ежели вы будете присылать за нами, то, пожалуйста, пришлите нашу желтую коляску с решетками и шестеркою лошадей. Не забудьте – коляску с зонтиком; в случае дождя, чтобы нам спокойно было ехать, не боясь быть промоченными. Я думаю, папенька не забыл сделать того, о чем я его просил, именно – для меня лошадку».

Сохранились и другие его письма, в которых он просит у родителей то одно, то другое… Но главным для юного Гоголя были книги! Он писал маменьке: «Еще, сделайте милость, пришлите нам на дорогу, для разогнания скуки долго оставаться на постоялых дворах, несколько книг из Кибинец. Но вместо повестей пришлите вы нам книгу под заглавием: «Собрание образцовых сочинений» в стихах, с портретами авторов, в шести томах».

По самому тону этих просьб видно, что отказа в них не было. Еще частенько Гоголь просил присылать ему выходившие в печати стихи Пушкина. Каждую новую главу «Евгения Онегина», поэмы «Цыганы», «Полтава», «Братья-разбойники» он тщательно переписывал на самой лучшей бумаге и украшал рукопись рисунками.

Гоголь с детства узнал и полюбил театр. На каникулы он часто отправлялся к Трощинским, в имении которых был домашний театр. Члены семейства Трощинских и Гоголей-Яновских исполняли в нем различные роли, а их гости с удовольствием смотрели эти пьесы. Автором многих смешных водевилей был отец Николая – Василий Афанасьевич.

Однажды, возвратившись в гимназию, Гоголь привез с собой рукописную комедию на украинском языке. Ее ставили у Трощинских, и теперь Никоша решил повторить постановку в лицее. Соученики приняли идею с восторгом, и юный Гоголь сделался одновременно и режиссером, и актером, и даже сам помогал сбивать и расписывать декорации.

Кулисами для импровизированной сцены служили классные доски. Костюмы кое-как смастерили из подручных материалов. Энтузиазм актеров и публики с лихвой восполнил недостаток мастерства – постановка удалась. Все – и ученики, и преподаватели – получили удовольствие.

Гоголь решил не останавливаться на достигнутом: вслед за простоватой малороссийской комедией последовал «Недоросль» Дениса Фонвизина и популярная тогда пьеса «Урок дочкам» Ивана Андреевича Крылова. «Пришлите мне полотна и других пособий для театра. Первая пьеса у нас будет представлена «Эдип в Афинах», трагедия Озерова. Ежели можно прислать и сделать несколько костюмов, – сколько можно, даже хоть и один, но лучше ежели бы побольше; также хоть немного денег. Каждый из нас уже пожертвовал, что мог, а я еще только. Как же я сыграю свою роль, о том я вас извещу», – писал Никоша домой. Чтобы родители в просьбе не отказали, он заверял их: «Я учусь хорошо, по крайней мере, сколько дозволяют силы… Я думаю, дражайший папенька, ежели бы меня увидели, то точно бы сказали, что я переменился, как в нравственности, так и успехах. Ежели бы увидели, как я теперь рисую! (Я говорю о себе без всякого самолюбия)».

А уж актером он мог считать себя опытным: играл и в школьном, и в домашнем театре. Сохранилось его письмо родителям, в котором он спрашивает, возьмут ли его домой на Рождество. А если возьмут, то Никоша просит папеньку прислать ему роль: «Будьте уверены, что я ее хорошо сыграю, чем я Вам буду много благодарен», – заверяет он отца.

Хрупкий, тонкокостный Никоша отлично смотрелся в женских ролях – глупой госпожи Простаковой и няньки Василисы, воспитательницы жеманных «дочек». Еще более стройный и очень хорошенький его приятель Данилевский исполнял роли молодых девушек. Он сам потом вспоминал, что считался именно «актрисой»: играл Антигону из трагедии Озерова «Эдип», Моину из его же «Фингала» и Софью из фонвизинского «Недоросля», хотя по собственному его признанию, сценическим дарованием не отличался. А вот Гоголь и Кукольник считались мастерами и приводили публику в восторг. «Он был превосходный актер. Если бы он поступил на сцену, он был бы Щепкиным», – признавал Данилевский.

В Нежине развлечений было мало, поэтому лицейский театр посещали и горожане, и соседские помещики, да и офицеры из стоявших поблизости частей. Среди них были даже генералы: Дибич (брат фельдмаршала), Столыпин и покоритель Эльбруса генерал Эммануэль. Всего лицейский театр дал не менее шести публичных представлений. Спектакли удавались еще и благодаря ярким декорациям (до четырех перемен для каждой пьесы!) и музыке: десять учеников разыгрывали увертюры Россини, Моцарта, Вебера и еще одну – сочиненную лицейским учителем музыки Севрюгиным.

«Все были в восторге от наших представлений, которые одушевляли мертвенный уездный городок и доставляли некоторое развлечение случайному его обществу», – вспоминал Константин Базили, частенько исполнявший главные роли. Он был убежден, что «ни одной актрисе не удавалась роль Простаковой так хорошо, как играл эту роль шестнадцатилетний тогда Гоголь».

«Живо я помню представление «Недоросля». На гимназическом театре Гоголь играл Еремеевну; хохотали до слез», – вспоминал Кулжинский.

Никоша просто наслаждался лицедейством. Он охотно брал роли комических стариков, даже немые, и справлялся с ними великолепно. Так, он мастерски изобразил дряхлого старика: декорация изображала простую хату, рядом скамеечка и несколько обнаженных деревьев; вдали река и пожелтевший камыш. Далее Тимофей Григорьевич Пащенко, однокурсник Гоголя, вспоминал: «Вот является дряхлый старик в простом кожухе, в бараньей шапке и смазных сапогах. Опираясь на палку, он едва передвигается, доходит, кряхтя, до скамьи и садится. Сидит, трясется, кряхтит, хихикает и кашляет, да наконец захихикал и закашлял таким удушливым и сильным старческим кашлем, с неожиданным прибавлением, что вся публика грохнула и разразилась неудержимым смехом. А старик преспокойно поднялся со скамейки и поплелся со сцены, уморивши всех со смеху. Бежит за ширмы инспектор Белоусов: – «Как же это ты, Гоголь? Что же это ты сделал?» – «А как же вы думаете сыграть натурально роль 80-летнего старика? Ведь у него, бедняги, все пружины расслабли, и винты уже не действуют, как следует». На такой веский аргумент инспектор и все мы расхохотались и более не спрашивали Гоголя. С этого вечера публика узнала и заинтересовалась Гоголем как замечательным комиком».

В другой раз Гоголь взялся сыграть сатирическую роль старика-скряги. Он практиковался более месяца, добиваясь того, чтобы нос сходился с подбородком. «По целым часам просиживал он перед зеркалом и пригинал нос к подбородку, пока, наконец, не достиг желаемого», – вспоминал Пащенко. А Данилевский подметил характерную особенность Никоши: он «удивительно воспроизводил те черты, которые мы не замечали, но которые были чрезвычайно характерны». Это его свойство чрезвычайно ярко проявится впоследствии и в литературе.

В это время Гоголь стал сочинять первые комедии – уморительно смешные. К несчастью, ни одна из них не сохранилась. Лишь со слов товарищей Гоголя по лицею мы знаем, что написаны они были по-малоросски, то есть на суржике, а публика покатывалась со смеху.

Однако за затеями школяров-театралов пристально следил кляузник Билевич! Вот один из его доносов в конференцию гимназии: «Сего 1827 г. января 29 числа поутру на вторых часах учения я, послышавши необыкновенный стук в зале под аркою, зашел в оную, где нашел работающих плотников и увидел различные театральные приуготовления, как то: кулисы, палатки и возвышенные для сцен особые полы, почему спросил, для чего таковые производятся работы и приуготовления; на что мне работники и бывший при том г-н надзиратель Адольф Аман сказали, что это делается для театра, на котором воспитанники пансиона будут представлять разные театральные пьесы. А как таковые театральные представления в учебных заведениях не могут быть допущены без особого дозволения высшего учебного начальства, то… всепокорнейше прошу… донести о сем гг. окружному и почетному попечителям, ежели не имеется от оных на то позволения».

Исполнявший должность директора Казимир Шапалинский поставил на этом доносе резолюцию: «…г-ну проф. Билевичу объявляется о бытности сего позволения».

Но его донос был не единственным: старший профессор Никольский, тот самый, что правил стихи Пушкина, негодовал: «Пансионеры гимназии… не столько… учением преподаваемых предметов занимаются, сколько выучиванием театральных ролей, которые они на открытом в гимназии театре уже шесть раз для приглашаемых из города зрителей представляли; притом различные пьесы, столько раз уже представленные, конференцией как следует не были рассматриваемы… Без строжайшего рассматривания и выбора пьес публичный театр гимназии вместо какой-либо пользы может принести один только вред…»

А потом Гоголя обвинили в пьянстве. Профессор Иеропес решил наведаться в класс, где шли приготовления к спектаклю. Мальчики ему не сразу отперли, что вызвало крайнее недовольство профессора, который принялся искать, к чему бы придраться. Гоголь выглядел чрезмерно возбужденным, вот Иеропес и заявил, что мальчик пьян.

Профессор Шапалинский, раздраженный непрерывными доносами Билевича, собрал по этому поводу «чрезвычайное собрание конференции» – говоря современным языком, педсовет. Все студенты были опрошены и осмотрены лицейским врачом, который не нашел ни малейшего признака употребления хмельных напитков.

Преподаватель латинского языка Кулжинский вспоминал о Гоголе: «Как теперь вижу этого белокурого мальчика в сером суконном сюртучке, с длинными волосами, редко расчесанными, молчаливого, как будто затаившего что-то в своей душе, с ленивым взглядом, с довольно неуклюжею походкою, и никогда не знавшего латинского урока. Он учился у меня три года и ничему не научился, как только переводить первый параграф из хрестоматии…»

Параграф этот начинался словами «Universus mundus», и профессор прозвал так всех отстающих учеников. «Мог ли я тогда думать, что этот белокурый молодой Universus mundus будет нашим первоклассным писателем?» – удивлялся он десятилетия спустя.

А тогда в лицее его сильно огорчало равнодушие Гоголя к наукам. Во время лекции мальчик обыкновенно вовсе не слушал учителя. Он норовил сесть за самую дальнюю парту, чтобы украдкой читать там какую-нибудь книгу, не обращая ни на что внимания. Если же книгу отбирали, он «строчил карикатуры». Оценки его были – нули да единицы.

Профессор Кулжинский признавал, что Гоголь ни у него самого, ни у его товарищей ничему не научился. «Даже правописанию русскому не хотел научиться, не знал языков… не знал спряжений глаголов ни на одном языке… и так выступил на поприще русской литературы… Это была terra rudis et inculta[15], – поражался Кулжинский. – Школа приучила его только к некоторой логической формальности и последовательности понятий и мыслей, а более ничем он нам не обязан. Это был талант, не узнанный школою и, ежели правду сказать, не хотевший или не умевший признаться школе. Между тогдашними наставниками Гоголя были такие, которые могли бы приголубить и прилелеять этот талант, но он никому не сказался своим настоящим именем. Гоголя знали только как ленивого, хотя, по-видимому, не бездарного юношу, который не потрудился даже научиться русскому правописанию. Жаль, что не угадали его. А кто знает? Может быть, и к лучшему».

На протяжении нескольких лет в гимназии существовал литературный кружок, издавались рукописные альманахи и журналы.

Однако содержание их не всегда нравилось воспитателям. Осенью 1826 года надзиратель Зельднер доложил Николаю Григорьевичу Белоусову о том, что у воспитанников хранятся книги и рукописи, «несообразные с целью нравственного воспитания». Белоусов приказал отобрать эти бумаги и книги, а о случившемся сообщил Шапалинскому. По словам Белоусова, ученики «сочиняли и составляли разные журналы и альманахи, коих тогда число было более десяти».

Ни о каких наказаниях, которые могли бы последовать за этим изъятием, неизвестно, но благодаря тому происшествию мы можем узнать, что за журналы издавали ученики – сами рукописи не сохранились. Альманах, называвшийся то ли «Звезда», то ли «Метеор литературы», был назван гимназическим инспектором «богомерзким и богопротивным». Другие журналы назывались скромнее – «Литературное эхо», «Литературный промежуток».

Гоголь совместно с Базили в 1825–1827 годах издавал альманах «Северная Заря» страниц в 50 «в желтой обертке с виньетками», хотя дело не обходилось без ссор и без драки, потому что оба студента были запальчивы. В этом рукописном издании были отделы беллетристики, разборы современных лучших произведений русской литературы, была и местная критика, в которой преимущественно Гоголь поднимал на смех преподавателей, правда, под вымышленными именами.

Конкурентом ему был Нестор Кукольник, который издавал свой журнал, в котором помещал первые опыты своих драматических произведений.

Один из товарищей Гоголя – будущий историк и философ Петр Редкин – проживал не в общей спальне, а имел отдельную комнату. По субботам, вечером, у него собирались студенты. Постоянными посетителями были Гоголь, Кукольник, Константин Базили, Прокопович, Гребенка… Всего набиралось человек 15–20.

Юноши вслух читали свои произведения, критически их разбирали и решали, что годится для публикации, а что «для блага автора должно быть предано торжественному уничтожению». Главным судьей был Николай Прокопович – к слову сказать, будущий редактор, поэт и издатель, большой друг Гоголя. Однако тогда, в школьные годы, он безжалостно выправлял, переделывал первые стихи и повести своего друга.

Первая прозаическая вещь Гоголя называлась «Братья Твердославичи, славянская повесть». Начальный ее вариант студенческий кружок разнес в пух и прах и решил тотчас же предать уничтожению. Гоголь не противился и не возражал: он совершенно спокойно разорвал свою рукопись на мелкие клочки и бросил в топившуюся печь.

В стихах упражняйся, – дружески посоветовал ему тогда Базили, – а прозой не пиши: очень уж глупо выходит у тебя. Беллетрист из тебя не вытанцуется, это сейчас видно.

В те годы и сам Гоголь думал, что поэзия – его призвание, однако что касается стихов, то он никогда не мог совладать с размером, с гармонией, а, гоняясь за рифмами, буквально обезображивал смысл своих творений.

И все же «Братья Твердославичи» увидели свет! По воспоминаниям некоторых студентов, Гоголь переписал повесть и опубликовал ее то ли в «Навозе», то ли в «Метеоре литературы» – в последние годы учебы Гоголь был редактором и этого лицейского журнала. Там же он поместил несколько своих стихотворений, написанных «высоким слогом»: в то время Гоголь считал комический элемент низким.

Известно еще об одном ученическом произведении Гоголя – трагедии «Разбойники», написанной пятистопными ямбами.

В апреле 1825 года семью Гоголей-Яновских постигла большая беда: умер Василий Афанасьевич. Болел он уже давно, но не предпринимал никаких серьезных действий. Да и медицина того времени вряд ли могла ему помочь.

Когда у него пошла горлом кровь, Василий Афанасьевич отправился в Кибинцы к Трощинским – там был врач, и он, больной, хотел с ним посоветоваться. Но было поздно – из Кибинцев домой он уже не вернулся.

Мария Ивановна находилась на последнем месяце беременности и за мужем не последовала. Прощание вышло трогательным: Василий Афанасьевич был напуган и сказал любимой жене, что, может быть, ему придется умереть не дома, вдали от нее. Потом он сам испугался своих слов и добавил: «Может, долго там пробуду, но постараюсь поскорее вернуться».

Он писал супруге из Кибинцев, но в письмах не упоминал о тяжести своей болезни, и Мария Ивановна не подозревала, что жизнь мужа в опасности, и далека была от мысли потерять его…

А на второй неделе после родов в Васильевку приехала жена доктора, акушерка, чтобы везти Марию Ивановну к супругу. Мария Ивановна встревожилась, решив, что мужу «верно, очень худо». Как только женщины выехали со двора, то увидели верхового, который передал докторше письмо. Прочтя его, докторша вспыхнула и сказала:

– Вернемся! Василий Афанасьевич сам приедет.

На самом деле там сообщалось о смерти Василия Афанасьевича, и в Васильевку привезли его бездыханное тело.

Похороны пришлось задержать на пять дней: многое не было готово. Благо, апрель выдался очень холодным и можно было не бояться разложения. Марию Ивановну, беспокоясь о ее состоянии, долго не пускали к телу мужа. Увидела она его уже в церкви, обмытого и уложенного в гроб. «Мне после говорили, что я, увидя его, начала громко говорить к нему и отвечать за него», – вспоминала Мария Ивановна. Родные наблюдали у молодой вдовы признаки психического помешательства. Мария Ивановна была убита горем, ничего не хотела есть, и ей насильно разжимали зубы и вливали в рот бульон. Из этой глубочайшей депрессии сумела вытащить Марию Ивановну ее тетка Анна Матвеевна Трощинская, не отходившая от нее ни на шаг. Кроме того, развлекали ее отец и мать вместе с двоюродными братьями и сестрами, которые гостили в Васильевке. Этим они «разбаловали» вдовицу так, «что она только собой была занята. На детей мало обращала внимания», – рассказывала одна из ее родственниц.

По воспоминаниям родных, она так полностью и не оправилась от этого потрясения и приобрела склонность находить утешение в фантазиях. Своего сына она считала не превзойденным на земле гением, приписывая ему все новейшие изобретения и открытия: паровую машину, железные дороги и тому подобное.

Но как же перенес этот удар Никоша Гоголь?

«Я детям не могла писать о нашем несчастии и просила письменно директора в Нежине приготовить к такому удару моего сына; он в таком был горе, что хотел броситься в окно с верхнего этажа», – сообщает нам сама Мария Ивановна.

Она могла и преувеличить, но сохранилось письмо Никоши «дражайшей маменьке»: «Я сей удар перенес с твердостью истинного христианина. Правда, я сперва был поражен ужасно сим известием; однако ж не дал никому заметить, что я был опечален. Оставшись же наедине, я предался всей силе безумного отчаяния. Хотел даже посягнуть на жизнь свою, но бог удержал меня от сего».

К вечеру того же дня отчаяние ушло и осталась только печаль, «но уже не подрывная», которая после превратилась «в легкую, едва приметную меланхолию, смешанную с чувством благоговения к всевышнему». «Дражайшая маменька, я теперь спокоен, хотя не могу быть счастлив, лишившись лучшего отца, вернейшего друга, всего драгоценного моему сердцу», – писал Гоголь.

Ощутил юноша и некоторую ответственность: теперь он был старшим мужчиной в семье. Гоголь предложил матери свою посильную помощь. «Прошу Вас, чтобы извещать меня обо всем, что Вы намерены предпринять и что делается касательно хозяйственного устройства… Особливо извещайте меня касательно построек, новых заведений и проч., и ежели нужно будет фасад и план, то известите меня немедленно, и уже фасад будет непременно хорош, а главное, – издержки будут самые малые. И фасад, и план будет тщательно нарисован и по первой же почте без замедления прислан…» – писал он.

Поначалу Николай Васильевич порывался отказаться от своей части наследства в пользу матери и сестер. В письме своему дяде он выражал беспокойство, что «необыкновенная мать наша бьется, мучится, иногда даже об какой-нибудь копейке… беспокойства убийственно разрушают ее здоровье, и все для того, чтобы доставить нужное нам и удовлетворить даже прихотям нашим». Гоголь заверял дядю, что сейчас занимается составлением дарственной записи, «по которой часть имения, принадлежащего по завещанию мне, с домом, садом, лесом и прудами, оставляется матери моей в вечное владение».

Но то ли дядя его отговорил, то ли по другой причине Николай Васильевич свое намерение не осуществил и только летом 1829 года выдал матери доверенность на управление своей частью имения.

Он мечтал уехать из захолустного Нежина в Петербург и добиться всего сам. «Я знаю кое-какие ремесла: хороший портной, недурно раскрашиваю стены альфрескою живописью, работаю на кухне и много кой-чего уж разумею из поваренного искусства; Вы думаете, что я шучу, – спросите нарочно у маменьки. А что еще более, за что я всегда благодарю бога, это свою настойчивость и терпение, которыми я прежде мало обладал: теперь ничего из начатого мною я не оставлю, пока совершенно не окончу. Итак, хлеб у меня будет всегда», – писал он дяде.

После смерти супруга Мария Ивановна оставила все свои наряды и облачилась в траур. Теперь она шила себе платья из самых дешевых материй – не перед кем стало красоваться. Особенно не нравилось Никоше ее зимнее траурное платье, сшитое из домотканой очень грубой, колючей шерсти. Даже прикасаться к нему было неприятно, и это очень огорчало юного Гоголя.

Пришло время рождественских каникул. За мальчиком, конечно, выслали «экипаж, с огромной теплой шубой, теплым одеялом для ног и на вате шляпой», но подросток этого экипажа не дождался и явился домой сам, наняв для путешествия какую-то легкую бричку. Он явился в Васильевку замерзший и даже, по словам матери, посиневший. «Вместо радости я напустилась на него, как он поступил так неблагоразумно, подвергая здоровье свое опасности. Надобно было его лечить, чтобы спасти от худых последствий», – вспоминала Мария Ивановна.

В тот свой визит Никоша выкинул и еще одну штуку: проснувшись рано, он увидел, что в передней чистят материнское траурное платье – то самое, напоминавшее власяницу. Гоголь взял ножницы и изрезал ненавистное ему одеяние со словами: «тогда маменька наденет и будет носить покойное платье». Его принялись стыдить, уверять его, что у «любимой маменьки» нет другого платья, но все было без толку. Пришлось Марии Ивановне переодеться. Никоша посмотрел на нее с восхищением, потом обнял и произнес:

– Как мы счастливы, что Вы еще так молоды и долго проживете с нами.

Кажется – комплимент, но в этой фразе была заключена и мысль о смерти. И такие раздумья с тех пор не оставляли Гоголя, и Мария Ивановна это понимала. Несмотря на то, что сын часто писал ей из Нежина, что «веселится», она была уверена, «что он не веселился уже после смерти отца своего», а писал ей о своей веселости, только чтобы порадовать.

В тот же год Гоголь написал маслом пейзаж, «на первом плане которого раскидывалось сухое дерево». Картина эта длиной в полтора аршина[17], а шириною в один аршин долгое время хранилась в Васильевке. На картине была изображена беседка с высокими решетчатыми остроконечными окнами, стоящая над прудом посреди высоких деревьев, среди которых выделялось одно с засохшими ветвями.

Считая картину удачной, юный живописец показал ее не только родным, но и соседям. «Один из них, взглянувши на картину, покачал головою и сказал: “Хороший живописец выбирает дерево рослое, хорошее, на котором бы и листья были свежие, хорошо растущее, а не сухое”. В детстве мне казалось досадно слышать такой суд, но после я из него извлек мудрость: знать, что нравится и что не нравится толпе», – вспоминал писатель.

«Не знаю, дражайшая маменька, что бы Вам сказать о наших происшествиях: нового у нас так мало, примечательного и того менее; притом мы живем теперь совершенно в глуши; никто не посещает наш бедный Нежин, мы совершенно, так сказать, в другом мире, старом и забытом», – писал Гоголь матери осенью 1825 года, а между тем в стране происходили большие перемены. Умер император Александр Первый, на Сенатскую площадь в Санкт-Петербурге офицеры – члены тайного революционного общества – вывели подчиненные им полки. Восстание было жестоко подавлено.

Аналогичное общество действовало и в Киеве – его члены тоже подверглись репрессиям.

Новый император – Николай Первый Павлович – принялся самым жестким образом подавлять всякое инакомыслие. Сказалось это и на захолустном Нежине. Государственная машина неповоротлива, и реакция последовала не скоро, но в 1827 году на доносы Билевича обратили, наконец, внимание. Он в рапорте, состоявшем из десяти пунктов, указал на падение дисциплины и нравственности среди воспитанников гимназии, чрезмерно предающихся веселью и распевающих «неприличные» песни. Причем в качестве примера «неуважения воспитанников к своим наставникам» было отмечено поведение пансионера Яновского. Другие преподаватели, в частности Кулжинский, напротив, считали Гоголя благонравным юношей. «Единица или даже нуль в учении и пятерка в поведении» – таковы были его обычные оценки. Вероятнее всего, что Билевича разозлили сатиры юного Гоголя. Обычные шалости подростков были выставлены им как нечто ужасное и из ряда вон выходящее, причем он объявил их следствием нерадивого отношения к своему служебному долгу инспектора Белоусова и директора Шапалинского. В качестве преступления Билевич указывал и на то, что естественное право Белоусов преподает не по указанной в методичке «системе г-на Демартини[18]», а основываясь на философии Канта[19] и Иоганна Шада.

В то время имя Иоганна Шада – профессора философии Харьковского университета – было под запретом. Несмотря на то, что приглашен он был по рекомендации Гете и Шиллера. В 1816 году комитет министров счел идеи профессора крамольными, постановил уволить Шада из университета, уничтожить его книги, а самого автора выслать из России.

Этот рапорт Билевича сыграл роковую роль: было начато «дело о вольнодумстве», тянувшееся несколько лет. В итоге уже после того, как Николай Васильевич выпустился из лицея, Белоусова уволили с «волчьим билетом». Он жил в Нежине и состоял под надзором полиции. Гоголь порой навещал его и всегда был принят с большим радушием. Лишь весной 1835 года Белоусову было разрешено поступить на гражданскую службу, и следующий период его жизни сложился вполне удачно.

В 1830-м были уволены также профессор математических наук Казимир Варфоломеевич Шапалинский, профессор французской словесности Иван Яковлевич Ландражин, профессор немецкой словесности Федор Иосифович (Фридрих-Иосиф) Зингер. Директор Шапалинский поплатился еще и ссылкой в Вятку «за вредное на юношество влияние» и запретом на преподавательскую и научную деятельность. В ссылке он жил в большой бедности.

«Я утерял целые шесть лет даром», – признавал Гоголь, решив интенсивно заниматься последние полгода своего пребывания в лицее. «Мои труды, хотя я их теперь удвоил, мне не тягостны нимало; напротив, они не другим чем мне служат, как развлечением», – отчитывался он перед матерью. «Я теперь совершенный затворник в своих занятиях. Целый день, с утра до вечера, ни одна праздная минута не прерывает моих глубоких занятий. О потерянном времени жалеть нечего. Нужно стараться вознаградить его, и в короткие эти полгода я хочу произвести, и произведу (я всегда достигал своих намерений), вдвое более, нежели во все время моего здесь пребывания, нежели в целые шесть лет».

За полгода он решил выучить три языка, которыми совершенно не занимался все годы обучения. Но, как обычно свойственно молодым людям, в своей неуспеваемости винил он не себя, а учителей: «Кроме неискусных преподавателей наук, кроме великого нерадения и проч., здесь языкам совершенно не учат», – сетовал он, как обычно завершая свое письмо просьбой прислать денег – на учебники.

Конечно, отзыв этот о гимназии совершенно необъективен: другие ученики усвоили курс. Кто хотел учиться, мог выучиться, особенно при некоторой доле самостоятельного труда. Нежинская гимназия высших наук была не блестящим, но и никак не «глупым» заведением, да и среди педагогов имелись вполне даровитые.

Очевидно, именно из-за низкой успеваемости, из-за наличия «хвостов» Гоголь выпустился из лицея позднее большинства своих друзей. По его письмам видно, как скучал он последние месяцы в Лицее, как тосковал. «…Я принужден был, повеся голову, сидеть недвижно на одном месте, перебирая старые свои уроки. Заманивала, было, меня прекрасная погода весны; сначала было весело, но веселье хорошо, когда делишь, и потом прискучилось», – жаловался он матери. «Уединясь совершенно от всех, не находя здесь ни одного, с кем бы мог слить долговременные думы свои, кому бы мог выверить мышления свои, я осиротел и сделался чужим в пустом Нежине…» – писал он своему другу Высоцкому и продолжал: «Никогда еще экзамен не был для меня так несносен, как теперь. Я совершенно весь истомлен, чуть движусь. Не знаю, что со мною будет далее».

Его не радовало ничего, даже столь любимые им деревья, гнувшиеся в тот год от тяжести фруктов, вызывали лишь одну тоску.

Исключительно мечты о Петербурге скрашивали его одиночество. «Позволь еще тебя попросить об одном деле: нельзя ли заказать у вас в Петербурге портному самому лучшему фрак для меня? Узнай, что стоит пошитье самое отличное фрака по последней моде. Мне хочется ужасно как, чтобы к последним числам или к первому ноября я уже получил фрак готовый. Напиши, пожалуйста, какие модные материи у вас на жилеты, на панталоны. Какой-то у вас модный цвет на фраки? Мне очень бы хотелось сделать себе синий с металлическими пуговицами; а черных фраков у меня много, и они мне так надоели, что смотреть на них не хочется», – писал он Высоцкому, уже жившему в столице.

Гоголь окончил Нежинский лицей в конце июня 1828 года, но с правами на чин четырнадцатого класса, в то время как воспитанники с отличными успехами выпускались с правами на чин двенадцатого класса. Надо сказать, что полгода интенсивных занятий пошли юноше на пользу: он сумел окончить лицей с достаточно хорошим аттестатом. И все же даже его ближайшие друзья признавали, что по математике он был очень слаб, из иностранных языков мог понимать только легкие французские книги, а по-русски писал далеко не правильно. Лучше всего показал себя будущий гений в литературе и рисовании.

Сохранился список вопросов, на которые студенты должны были написать сочинение при выпуске. Гоголю досталась тема: «В какое время славяне делаются известными по истории, где, когда и какими деяниями они себя прославили до расселения своего и какое их было расселение». Увы, его сочинение не сохранилось.

Николай Гоголь-Яновский, коллежского асессора Василия Афанасьевича сын, поступивший 1 мая 1821 года в гимназию высших наук кн. Безбородко, окончил в оной полный курс учения в июне месяце 1828 г., при поведении очень хорошем, со следующими в науках успехами:

• в законе божьем с очень хорошими,

• в нравственной философии с очень хорошими,

• в логике с очень хорошими,

• в российской словесности с очень хорошими,

• в правах: римском с очень хорошими, в российском гражданском с очень хорошими, в уголовном с очень хорошими,

• в государственном хозяйстве с очень хорошими,

• в чистой математике с посредственными,

• в физике и началах химии с хорошими,

• в естественной истории с превосходными,

• в технологии, в военных науках с очень хорошими,

• в географии и всеобщей и российской с хорошими,

• в истории всеобщей с очень хорошими,

• в языках: латинском с хорошими, в немецком с превосходными, в французском с очень хорошими, в греческом (нет отметки),

– и по окончательном испытании конференциею гимназии удостоен звания студента и г. министром утвержден в праве на чин 14-го класса, при вступлении в гражданскую службу, с освобождением его от испытания для производства в высшие чины, и при вступлении в военную службу через шесть месяцев, в нижних званиях, на чин офицера, хотя бы в полку, в котором принят будет, на тот раз и вакансии не было. В засвидетельствование чего и дан ему, Гоголю-Яновскому, сей аттестат от конференции гимназии высших наук кн. Безбородко, за надлежащим подписанием и с приложением казенной печати. Нежин. 1829 г. Января 25 дня.

Окончив курс наук, Гоголь заказал себе щегольской костюм: светло-коричневый сюртук, которого полы подбиты были красной клетчатой материей. Кулжинский вспоминал, что Гоголь, проходя по гимназии, беспрестанно обеими руками, как будто ненарочно, раскидывал полы сюртука, чтобы показать нарядную подкладку.

Как ни мечтал Гоголь о столице, прежде он должен был отправиться в Васильевку, к родным. Украинский писатель Александр Петрович Стороженко был земляком гениального сатирика. Он описал свою встречу с юным Гоголем, произошедшую летом 1827 года. Стороженко тоже только что окончил курс обучения и отправился вместе с отцом на именины к соседу. Там собралось множество гостей, и Гоголь был среди них. «Я увидел юношу лет 18-ти, в мундире нежинского лицея. Студент с первого взгляда пришелся мне по сердцу. Его лицо, хотя неправильное, но довольно красивое, имело ту могущественную прелесть, какую придает физиономии блестящий взор, одаренный лучом гения. Улыбка его была приветлива, но вместе выражала иронию и насмешку», – писал Стороженко.

Черноглазые помещичьи дочки «на выданье» с интересом поглядывали на молодых людей, но каждый раз, встречаясь взглядом с Гоголем или со Стороженко, потупившись, краснели. То же делалось и с Гоголем: он сидел как на иголках, понурившись, краснел и хмурился.

– Боже мой! – прошептал он, тяжело вздыхая, – какая скука, тоска; сидим точно как в западне.

– Пойдемте в сад, – предложил Стороженко.

– Нельзя, скоро обед подадут, – ответил Гоголь. – За обедом садитесь возле меня, вместе будет веселей.

И действительно, за обедом Гоголь устроил настоящее представление: он передразнивал поссорившихся за обедом гостей, добавлял к их речам свои слова очень кстати и строил гримасы. «Я хохотал как помешанный, – признавался Стороженко. – Отец мой строго на меня поглядывал; но, едва я начинал успокаиваться, сосед мой мигнет, скажет словцо, – и я снова предавался истерическому смеху».

После обеда Александр получил от отца строгий выговор. Стороженко оправдывался, мол, его студент смешил.

– Детские отговорки! – не поверил разгневанный папаша.

Но тут в разговор вмешался какой-то старичок в военном сюртуке:

– Вы не поверите, какая спичка (заноза) этот скубент: вчера вечером мы животы надрывали, слушая, как он передразнивал почтенного Карла Ивановича, сахаровара Р-а. Немного путного обещает. Говорят, плохо учится и не уважает своих наставников.

«Во сне и наяву мне грезится Петербург, с ним вместе и служба государству», – писал Гоголь матери. А своему дяде Петру Петровичу Косяровскому в предпоследний год своего обучения Гоголь сообщал: «Может быть, мне целый век достанется отжить в Петербурге, по крайней мере, такую цель начертал я уже издавна. Еще с самых времен прошлых, с самых лет почти непонимания, я пламенел неугасимою ревностью сделать жизнь свою нужною для блага государства, я кипел принести хотя малейшую пользу… Я перебирал в уме все состояния, все должности в государстве и остановился на одном – на юстиции. Я видел, что здесь работы будет более всего, что здесь только я могу быть благодеянием, здесь только буду истинно полезен для человечества». Красивые слова! Однако не стоит принимать их за чистую монету: Гоголь очень хорошо понимал, что хотят услышать от него родные.

Тем не менее в письме к близкому человеку прорывались истинные чувства юного Гоголя: «Неправосудие, величайшее в свете несчастие, более всего разрывало мое сердце, – признавался он. – Я поклялся ни одной минуты короткой жизни своей не утерять, не сделав блага. Два года занимался я постоянно изучением прав других народов и естественных, как основных для всех, законов; теперь занимаюсь отечественным». Напомним, в то время Гоголь находился под мощным влиянием профессора Белоусова – преподавателя естественного права, и у молодого человека сложилось свое понимание социальной справедливости, нарушения которой он видел повсеместно. Впоследствии он станет обличать «неправосудие» в своих литературных произведениях. Но пока до этого было далеко. Гоголь еще не понял, в чем состоит его призвание. Он продолжал тратить все свои сбережения на книги и готовиться к чему-то важному: «Мой план жизни теперь удивительно строг и точен во всех отношениях; каждая копейка теперь имеет у меня место. Я отказываю себе даже в самых крайних нуждах, с тем чтобы иметь хотя малейшую возможность поддержать себя в таком состоянии, в каком нахожусь, чтобы иметь возможность удовлетворить моей жажде и видеть, и чувствовать прекрасное», – сообщал он матери. Мария Ивановна радовалась, мечтая о том, что ее сын сделает блестящую карьеру.

Гоголь и Данилевский решили вместе ехать в Петербург: Данилевский для поступления в школу гвардейских подпрапорщиков, Гоголь – на государственную службу. Было условлено, что Данилевский заедет за Гоголем в Васильевку, откуда они должны были вместе двинуться в дальний путь. Дело было в декабре 1828 года. Стоял жуткий холод, и Мария Ивановна волновалась, как сыночек доедет, не простудится ли… Для дороги был приготовлен поместительный экипаж, и после продолжительных проводов и напутствий Марьи Ивановны кибитка двинулась.

Благодетель семьи Яновских Дмитрий Прокофьевич Трощинский написал в столицу своему другу, генерал-аншефу Логгину Ивановичу Голенищеву-Кутузову, прося принять и приютить юного Николая Васильевича и его приятеля Данилевского. «По милости благодетеля мой сын приедет в столицу не как бесприютный сирота, но как родственник будет принят в доме немаловажного человека», – радовалась Мария Ивановна.

Самая ближняя дорога пролегала через Москву, но отчего-то Гоголь боялся, что посещение Первопрестольной испортит впечатление от торжественной минуты въезда в Петербург, поэтому друзья поехали по белорусской дороге, через Нежин, Чернигов, Могилев, Витебск…

По мере приближения к Петербургу нетерпение и любопытство Гоголя возросло до такой степени, что он поминутно высовывался из теплой кибитки и в итоге заработал сильный насморк, из-за чего по приезде в столицу вынужден был первые несколько дней просидеть дома – но не в усадьбе Кутузовых, а в съемных комнатах аптекаря Ивана Ивановича Трута у Кокушкина моста в Адмиралтейской части. Дело в том, что уже в столице выяснилось, что Логгин Иванович опасно болен и никого не принимает.

«Петербург мне показался вовсе не таким, как я думал. Я его воображал гораздо красивее и великолепнее. Жить здесь не совсем по-свински, т. е. иметь раз в день щи да кашу, несравненно дороже, нежели мы думали. За квартиру мы платим восемьдесят рублей в месяц, за одни стены, дрова и воду. Она состоит из двух небольших комнат и права пользоваться на хозяйской кухне. Съестные припасы также недешевы, выключая одной только дичи (которая, разумеется, лакомство не для нашего брата). Это все заставляет меня жить, как в пустыне: я принужден отказаться от лучшего своего удовольствия – видеть театр. Если я пойду раз, то уже буду ходить часто, а это для меня накладно, т. е. для моего неплотного кармана. В одной дороге издержано мною триста с лишком, да здесь покупка фрака и панталон стоила мне двухсот, да сотня уехала на шляпу, на сапоги, перчатки, извозчиков и на прочие дрянные, но необходимые мелочи, да на переделку шинели и на покупку к ней воротника до 80 рублей», – писал Гоголь матери.

Впрочем, вскоре Кутузову стало лучше, и он смог принять молодых людей: в следующем письме матери Гоголь уже «хвалился его ласками». Однако никакой реальной протекции столичный чиновник юному провинциалу не составил. По словам Данилевского, Кутузов принял Гоголя очень хорошо, сразу перешел с ним на «ты» и пригласил его часто бывать у себя запросто – и этим все и ограничилось.

Трощинский дал Гоголю еще одно рекомендательное письмо – к министру народного просвещения. Гоголь все собирался ехать к министру; собирался, но все откладывал со дня на день… Так прошло шесть недель, и Гоголь никуда не поехал…

На службу он так и не устроился, хотя в письме к матери заверял, что неоднократно и совершенно без пользы обивал пороги столичных ведомств. Нельзя быть точно уверенными, что Гоголь не соврал или хотя бы не преувеличил свое усердие. По его письмам можно судить о том, что он вовсе не горел желанием стать, выражаясь современным языком, «офисным планктоном»: «Мне предлагают место с 1000 рублей жалования в год. Но за цену ли, едва могущую выкупить годовой наем квартиры и стола, мне должно продать свое здоровье и драгоценное время? и на совершенные пустяки, – на что это похоже? в день иметь свободного времени не более как два часа, а прочее все время не отходить от стола и переписывать старые бредни и глупости господ столоначальников и проч…Итак, я стою в раздумье на жизненном пути, ожидая решения еще некоторым моим ожиданиям».

А между тем с родины приходили нерадостные известия: старик Трощинский умер, а все его имение унаследовал племянник Андрей Андреевич. Этого человека многие считали скупым и мелочным и даже прозвали «прокислоедом», однако вряд ли эта характеристика верна. Между тем в момент принятия наследства он не выделил Марии Ивановне ни копейки, хотя она выросла в имении Трощинских и его о том просили.

Обожая сына, Мария Ивановна продолжала высылать ему деньги, но теперь уже совсем небольшие суммы. Николаю Васильевичу нужно было самому думать о заработке.

Данилевский поступил в школу гвардейских подпрапорщиков и перебрался жить в казармы. Квартира у Трута стала Гоголю не по карману, и он перебрался в более дешевое жилье – в дом Зверькова в том же районе. Там он занял довольно обширную квартиру. Его слуга уже в глубокой старости утверждал, что там было не менее пяти комнат, но старик мог ошибаться. Зато точно известно, что квартира была на самом верхнем этаже – так было дешевле.

Здесь Гоголь прожил около двух лет. Дом этот сохранился. Это большое пятиэтажное здание с мансардой. Первый этаж отведен под всевозможные магазины, а все остальные этажи – жилые. «Эка машина! Какого в нем народа не живет: сколько кухарок, сколько приезжих! а нашей братьи чиновников – как собак, один на другом сидит» – так описал его сам Гоголь в «Записках сумасшедшего».

Следующая его квартира находилась в доме на углу Гороховой и Малой Морской.

Слякотный петербургский климат не подходил молодому человеку, привыкшему к теплу и солнцу. У Гоголя начался затяжной бронхит. Из-за этого, если позволяли средства, летом Николай Васильевич переезжал на дачу на Выборгскую сторону, а если не мог себе этого позволить, то часто ездил в Царское Село или в Москву.

Сопровождал Гоголя в Петербург слуга Яким Нимченко, а отчество его неизвестно. Было ему на момент приезда в Петербург 26 лет, и был он крепостным Яновских. Он состоял при Гоголе лакеем и поваром. Сначала он жил с молодым барином один, а потом Яновские решили, что соблазны большого города плохо скажутся на поведении слуги (он действительно приохотился к «зеленому змию»), и решили его женить. В очередной приезд Гоголя в Васильевку Мария Ивановна представила Якиму нескольких горничных и спросила, которая ему нравится. Ответ Якима поражал своим безразличием:

– Мне все равно-с, а это как вам угодно.

Тогда Мария Ивановна сделала выбор сама (хочется надеяться, что она все же спросила мнение девушек).

Жена Якима, ее звали Матреной, стала называться горничной при Гоголе и при его сестрах, которых он потом вывез в Петербург для обучения.

Отношения Гоголя со слугой были весьма специфическими. Одни пишут, что лакея своего он ценил чрезвычайно высоко. Другие же, что обращался с ним патриархально, часто угрожая:

– Я тебе рожу побью.

Эту угрозу он никогда не приводил в исполнение, а Яким не боялся в ответ грубить хозяину.

Можно с полной уверенностью утверждать, что Гоголь был привязан к своему слуге. Известен только один случай, когда он действительно высек[20] своего крепостного: Яким (под чужим влиянием) напился до такой степени, что свалился где-то замертво. Мог бы и в самом деле замерзнуть, но нашлись сердобольные прохожие, которые дотащили его до дома. Об этом происшествии Гоголь сообщал матери как о чем-то из ряда вон выходящем.

Несколько лет спустя, перед отъездом за границу, Гоголь предложил Якиму вольную, но тот отказался. Гоголь потом все же освободил его – уже перед самой своей смертью.

«Вы не поверите, как много в Петербурге издерживается денег. Несмотря на то, что я отказываюсь почти от всех удовольствий, что уже не франчу платьем, как было дома, имею только пару чистого платья для праздника или для выхода и халат для будня, что я тоже обедаю и питаюсь не слишком роскошно, и, несмотря на это все, по расчету менее 120 рублей никогда мне не обходится в месяц. Как в этаком случае не приняться за ум, за вымысел, как бы добыть этих проклятых, подлых денег, которых хуже я ничего не знаю в мире. Вот я и решился… В следующем письме извещу Вас о удачах или неудачах…» – писал Гоголь матери. Именно из-за страшной нужды и безденежья решился он на публикацию своих литературных произведений.

Первое опубликованное, хоть и анонимно, литературное произведение Гоголя называлось «Италия». То было стихотворение, посвященное стране, где Гоголь еще не был. Начиналось оно так:

Помещено оно было в номере журнала «Сын Отечества», вышедшем в свет 23 марта. Стихотворение не получило никаких откликов – ни хороших, ни плохих.

Гоголь предпринял вторую попытку и на собственные средства в типографии Адольфа Плюшара издал поэму, написанную им еще в Нежине, правда, не под собственным именем, а под псевдонимом В. Алов. Называлась поэма «Ганц Кюхельгартен». Петербургские критики поэму заметили и… разразились уничижительными отзывами. Особенно отличились Полевой и Надеждин.

Полевой откровенно высмеял молодого автора, посчитав, что «заплатою таких стихов должно бы быть сбережение оных под спудом». Он язвительно писал: «Издатель сей книжки говорит, что сочинение г-на Алова не было предназначено для печати, но что важные для одного автора причины побудили его переменить свое намерение. Мы думаем, что еще важнейшие причины имел он не издавать своей идиллии».

Гоголь и раньше без колебаний швырял в огонь свои творения, если их не одобряли товарищи. Вот и теперь он выкупил все доступные экземпляры и, арендовав в гостинице номер с камином, сжег их. Об этом своем неудачном литературном опыте Гоголь предпочитал не упоминать. Вместо того чтобы принести автору доход, издание поэмы вылилось в сплошные убытки. Зато теперь первое издание «Ганца Кюхельгартена» является библиографической редкостью и стоит очень дорого.

Все же текст поэмы сохранился! Она начиналась пасторальной сценой: описанием немецкой деревни и старого дома, в саду которого в кресле дремлет старый пастор. Затем появляется его внучка – красавица Луиза, которая рассказывает, что ее жених Ганц как будто болен, его голова занята странными мечтаниями о дальних странах.

Описанная Гоголем Германия уж больно походила на его родную Малороссию.

Вот, например:

Или же:

Главный герой поэмы – Ганц Кюхельгартен, это молодой человек, многим напоминающий самого Гоголя: он полностью оторван от реальной жизни и предпочитает проводить время, читая книги, преимущественно о Древней Греции. Увлеченный своими мечтами, Ганц решает бросить родную деревню и отправиться в путешествие. Ночью тайком он посещает спящую Луизу и прощается с ней, затем уходит прочь. На следующий день девушка заходит в дом Ганца, видит там множество книг:

Среди книг Луиза находит прощальную записку Ганца, которая сильно ее расстраивает. Ночью девушке снятся страшные сны: призрачные всадники, русалки, увлекающие пловцов на дно, встающие из могил покойники…

А между тем Ганс добирается до Афин, но посещение древнего города приносит ему лишь разочарование: прошлое мертво, а ныне:

Ганц решает оставить мечты и вернуться в родные места, где ждет его верная Луиза, а «Пастора уж давно на свете нет/Окончив путь и тягостный, и трудный/Не нашим сном он крепко опочил».

Поэма заканчивалась описанием веселой свадьбы Ганца и Луизы и напоминанием о том, как опасны «коварные мечты», мешающие насладиться реальными благами жизни.

Поэма эта поразительна тем, что Гоголь в ней описал почти что свою судьбу: так же, как и Ганц, он мечтал о дальних странах, только не о Греции, а об Италии, так же сторонился земной любви.

Потерпев неудачу в области литературы, Николай Васильевич решил поступить на сцену. Успехи его на гимназической сцене внушали надежду, что здесь он будет в своей стихии. Проба комического его таланта происходила в кабинете директора театров князя Гагарина в присутствии актеров Каратыгина и Брянского.

Драматург и беллетрист Николай Петрович Мундт в то время занимал должность секретаря при директоре театров. Он вспоминал Гоголя как молодого человека «весьма непривлекательной наружности, с подвязанною черным платком щекою, и в костюме хотя приличном, но далеко не изящном». Он часто морщился, прикладывая руку к щеке: у него болел зуб; был неловок и робок, однако настойчиво желал быть представленным директору театров – князю Гагарину.

Гагарин имел наружность строгую и даже суровую, в его присутствии Гоголь оробел окончательно. Почему-то он даже не решился признаться, что имеет актерский опыт.

«Не думайте, чтоб актером мог быть всякий: для этого нужен талант», – напутствовал его князь и дал записку к Александру Ивановичу Храповицкому, инспектору репертуара русской драматической труппы, чтобы тот экзаменовал молодого человека.

Храповицкий, будучи актером-любителем, был убежден, что для истинного трагика необходимы протяжное чтение стихов, декламация, завывания и всхлипывания. Гоголю пришлось читать монологи из совершенно незнакомых ему творений графа Дмитрия Ивановича Хвостова – знаменитого в то время графомана, а также из популярной исторической драмы Владислава Александровича Озерова «Дмитрий Донской». Все это были стихи, совершенно Гоголю незнакомые, пафосные, велеречивые. Он читал по тетрадке, просто, безо всякой декламации, сильно конфузился и часто останавливался. Экзаменатор остался совершенно недоволен и заявил Гоголю, что тот совершенно неспособен не только к трагедии или драме, но даже к комедии и что фигура его совершенно неприлична для сцены. Гоголь, вероятно, сам чувствовал неуспех и за ответом не явился.

А между тем Мария Ивановна Яновская заложила имение – так поступали многие помещики. На свои нужды доходов ей хватало, а вот на содержание любимого Никоши – нет. Она была убеждена в его гениальных способностях и всем твердила, что, когда его литературные дарования будут признаны, он ей вышлет не менее шести тысяч рублей денег. А еще ее Никоша исходатайствует для Малороссии увольнение от всех податей. Эти уверения вызывали смех и саркастические улыбки соседей.

Итак, Мария Ивановна взяла кредит под залог имения. Кредит большой: только одних процентов ей следовало заплатить 1800 рублей. Она собрала эту сумму и отправила ее сыну, дабы Никоша завершил дело – ведь формально тот был владельцем большей части поместья. Но вместо того, чтобы отнести деньги в банк, Николай Васильевич решил потратить их на заграничное турне.

Впрочем, надо было как-то оправдаться перед матерью, которой, по собственному его признанию, он «не доставил еще ни одного вполне истинного утешения». «Простите, редкая, великодушная мать, еще доселе недостойному Вас сыну…» – начал свое письмо Гоголь, а далее он поведал родительнице о постигшей его роковой любви: «…я видел ее… нет, не назову ее… она слишком высока для всякого, не только для меня. Я бы назвал ее ангелом, но это выражение – некстати для нее. Это божество, но облеченное слегка в человеческие страсти. Лицо, которого поразительное блистание в одно мгновение печатлеется в сердце; глаза, быстро пронзающие душу; но их сияния, жгучего, проходящего насквозь всего, не вынесет ни один из человеков… Нет, это существо, которое Он послал лишить меня покоя, расстроить шатко-созданный мир мой, не была женщина. Если бы она была женщина, она бы всею силою своих очарований не могла произвесть таких ужасных, невыразимых впечатлений. Это было божество, Им созданное, часть Его же самого. Но, ради бога, не спрашивайте ее имени. Она слишком высока, высока!»

Описал Гоголь и свои любовные переживания: «Адская тоска, с возможными муками, кипела в груди моей. О, какое жестокое состояние! Мне кажется, если грешникам уготован ад, то он не так мучителен. Нет, это не любовь была… я, по крайней мере, не слыхал подобной любви. В порыве бешенства и ужаснейших душевных терзаний, я жаждал, кипел упиться одним только взглядом, только одного взгляда алкал я… но это божественное существо вырвало покой из груди моей и удалилось от меня».

Гоголь признавался: «Я увидел, что мне нужно бежать от самого себя, если я хотел сохранить жизнь, водворить хотя тень покоя в истерзанную душу». Далее он описывал, как легко преодолел все хлопоты, связанные с поездкой за границу, а проблема с деньгами разрешилась сама собой, когда он получил на руки сумму, которую следовало отнести в опекунский совет. Гоголь посчитал, что имеет право оставить себе эти деньги. «Поступок решительный, безрассудный; но что же было мне делать?..» – восклицал он.

Ну какая мать не пожалеет сына в столь отчаянной ситуации?! Кажется – влюбленность, что может быть естественнее для человека его возраста? Да только все друзья Гоголя в один голос утверждают: у него никого не было! Эта женщина, чью красоту, стать и харизму он так ярко описал в письме матери, никогда не существовала на свете: с женским полом у Гоголя не налаживались отношения. Девушки ему нравились… но не более того. Сердце его оставалось спокойным. Он даже завидовал тем, кому удавалось влюбиться и насладиться этим чувством. Своему другу Данилевскому, влюбившемуся в красавицу Эмилию Клингенберг, впоследствии Шан-Гирей, он писал: «Очень понимаю и чувствую состояние души твоей, хотя самому, благодаря судьбе, не удалось испытать. Я потому говорю «благодаря», что это пламя меня бы превратило в прах в одно мгновенье. Я бы не нашел себе в прошедшем наслаждения; я силился бы превратить это в настоящее и был бы сам жертвой этого усилия. И потому-то, к спасению моему, у меня есть твердая воля, два раза отводившая меня от желания заглянуть в пропасть. Ты счастливец, тебе удел вкусить первое благо в свете – любовь; а я… Но мы, кажется, своротили на байронизм».

Итак, присвоив деньги матери, Николай Васильевич отправился за границу. Он побывал в Швеции, на острове Борнхольме в Дании, затем корабль прибыл в Любек. Оттуда Гоголь отправился на воды в Травемюнде, в восемнадцати верстах от Любека[23], лечить мучившую его с детства золотуху и хронический бронхит. Он написал об этом матери, а бедная женщина неизвестно почему вообразила, что ее сын подцепил венерическое заболевание.

«Как Вы могли, маменька, подумать даже, что я – добыча разврата, что нахожусь на последней ступени унижения человечества! наконец решились приписать мне болезнь, при мысли о которой всегда трепетали от ужаса даже самые мысли мои! Как Вы могли подумать, чтобы сын таких ангелов-родителей мог быть чудовищем, в котором не осталось ни одной черты добродетели! Нет, этого не может быть в природе», – эмоционально отвечал ей Гоголь.

Поездка его окончилась скоро и внезапно: неопытный путешественник быстро потратил все деньги и вынужден был вернуться домой. По свидетельству друзей, во время своей первой заграничной поездки Гоголь накупил множество сувениров. Наверное, на них он и спустил всю сумму.

Встреча его ждала неласковая: мать была готова простить любимому сыночку что угодно, но она во многом зависела от родных, тем более что проценты в банк остались невыплаченными. Сосед Гоголей Василий Яковлевич Ломиковский, человек образованный, агроном и этнограф, с негодованием писал: «Марья Ивановна весьма ошиблась заключениями своими о гениальном муже, сыне ее Никоше… Гений Никоша, получив такой куш, зело возрадовался и поехал с сими деньгами вояжировать за границу, но, увидевши границу, издержал все деньги и возвратился опять в столицу».

Ситуация была критической: имению грозила опасность быть проданным с молотка, но на помощь пришел Андрей Андреевич Трощинский, тот самый «прокислоед» – он выплатил долг. При этом Николая Васильевича ругал он последними словами: «Мерзавец! Не будет с него добра!». Однако все же, по старой дружбе с его матерью, справил для него зимнее платье, да еще и заплатил долги за квартиру.

Некоторое время он оказывал материальную помощь непутевому молодому человеку, не скрывая, впрочем, что это ему в тягость.

Гоголь, по крайней мере, на словах, был Трощинскому благодарен, однако выспренный тон его письма заставляет предположить некоторое лицемерие: «Я познаю теперь невидимую руку всевышнего, меня охраняющую: он послал мне ангела-спасителя в лице нашего благодетеля, его превосходительства Андрея Андреевича, который сделал для меня все то, что может только один отец для своего сына; его благодеяния и драгоценные советы навеки запечатлеются в моем сердце».

Именно после этого происшествия Гоголь дал матери доверенность на пользование своей частью Васильевки: «Любезнейшая родительница!..все недвижимое имение полтавской губернии в поветах[24]: полтавском и миргородском в селе Васильевке, состоящее в крестьянах, пашенных и сенокосных землях, лесах и прочих угодьях, как из наследственного с сестрами моими имения по разделу между нами законным образом мне достанется, – я вверяю в полное и беспрекословное распоряжение Ваше, так точно, как бы Вы распоряжались Вашею собственностью, представляя Вам право продавать и закладывать из оного часть или все вообще по усмотрению Вашему, в чем я Вам верю совершенно, и что Вы сходно с сею доверенностью сделаете, на все то я в полной мере согласен. Вам преданнейший сын, 14-го класса Николай Гоголь-Яновский».

За сим следовала эмоциональная приписка: «Имением, сделайте милость, располагайте, как хотите. Продайте, ради бога, продайте или заложите хоть и все. Я слово дал, что более не потребую от Вас и не стану разорять Вас так бессовестно».

Происшествие подействовало на Гоголя как холодный душ: он признал свой поступок «безрассудным», на некоторое время бросил мечты о славе и, наконец, определился на службу.

Но как!

Он явился к маститому столичному борзописцу и издателю Фаддею Булгарину и подал ему бумагу. Это были похвальные стихи, в которых Гоголь сравнивал Булгарина с Вальтером Скоттом, Адиссоном и другими прославленными авторами. «Стихи, которые мне стыдно даже объявлять», – говорил о них потом сам Булгарин. Однако эта наглая лесть подействовала: Булгарин замолвил за Гоголя словечко.

Гоголь получил место писаря, а вот где – сведения разнятся.

По одним данным, Гоголь очень недолгое время служил писарем в канцелярии III отделения, а по другим – местом службы Гоголя был Департамент государственного хозяйства и публичных зданий, в котором он продержался около трех месяцев. Чиновник из него вышел неважный: поговаривали, что в канцелярию он являлся только за получением жалованья. Ему не раз говорили: «Так служить нельзя, Николай Васильевич, службой надо заниматься серьезно». В ответ на очередное замечание Гоголь вынул из кармана заранее заготовленное прошение об отставке и подал его.

Спустя месяц Гоголь подал прошение о зачислении в Департамент уделов, где пробыл до 1832 года сначала в чине коллежского регистратора, затем стал помощником столоначальника.

Службой Николай Иванович откровенно тяготился – точно так, как ранее учебой в Лицее. Он не умел себя заставить систематически работать, с презрением относился к служебным обязанностям, которые он называл «глупыми занятиями». «Я не понимаю, как я до сих пор с ума не сошел», – признавался он. Да и у начальства Гоголь был на плохом счету, по его собственным словам, он извлек из службы только разве ту пользу, что научился сшивать бумагу.

Жалованье у него было самое маленькое – менее пятисот рублей. Его не хватало на покрытие всех расходов, связанных с жизнью в Петербурге. Гоголь не мог справить себе новое платье, а ходил все в том же, в котором приехал из дома: «фрак мой, в котором я хожу повседневно, должен быть довольно ветх и истерся также немало».

Он жаловался матери, что не имеет средств заказать себе новый плащ, но уже «немного привык к морозу и отхватал всю зиму в летней шинели», – явно намекал, чтобы выслала денег. А еще сетовал, что в Петербурге вовсе не знают хлебосольства, а гостей угощают лишь приятной беседой.

«Три раза в течение недели отправляюсь я к людям семейным, у которых пью чай и провожу вечер. С девяти часов вечера я начинаю свою прогулку, или бываю на общем гулянье, или сам отправляюсь на разные дачи; в одиннадцать часов вечера гулянье прекращается, и я возвращаюсь домой, пью чай, если нигде не пил (вам не должно показаться это поздним: я не ужинаю), иногда прихожу домой часов в двенадцать или в час, и в это время еще можно видеть толпу гуляющих. Ночей, как вам известно, здесь нет; все светло и ясно, только что нет солнца. Вот вам описание моего летнего дня…Удовольствия, которые имею я здесь, все почти состоят из упомянутых, и потому не стоят мне ничего. Всякая копейка у меня пристроена, и малейшее исключение уже причиняет расстройство всему моему регулярному ходу издержек».

Гоголь клянчил у матери деньги – хоть по сто рублей в месяц, совсем забыв, как недавно обещал ей более не жить за ее счет. Отношения Гоголя с матерью весьма характерны: с одной стороны, он ее искренне любил, а с другой – беззастенчиво пользовался ее любовью, прибегая к откровенным манипуляциям. Так, он откровенно шантажировал Марию Ивановну, заверяя, что если она откажет в деньгах, то он решится «пожертвовать всеми выгодами службы» и бросить Петербург, удалившись «куда-нибудь в провинцию, где бы содержание…не стоило так дорого». В конце письма следовала приписка: начальник увеличил ему жалованье на 20 рублей, потому не хватает только 80 рублей в месяц: «Но, впрочем, если не в состоянии высылать мне по такой сумме, то, сделайте милость, не затрудняйте себя; я повторяю снова, что буду почитать себя причиною всех горестей и беспокойств». Конечно, любящая мать не могла допустить, чтобы ее ненаглядный Никоша похоронил себя в провинции, и исправно высылала деньги. Получая их, Гоголь всегда выражал свою признательность: «на каждой из сих ассигнаций читаю я те величайшие труды, с которыми они достаются Вам».

Выглядит очень некрасиво. Но так ли уж бедна была Мария Ивановна?

Многие ее знавшие считали, что причины материальных затруднений Гоголь-Яновской стоит искать не в излишней требовательности любимого сына, а в ее собственных неумелости и легкомыслии. Марья Ивановна не отличалась особенными хозяйственными способностями: она была крайне непрактична, бралась легкомысленно за рискованные предприятия, не умела соразмерять своих расходов с доходами, часто покупая вещи совершенно ненужные.

В Васильевке насчитывалось около тысячи десятин земли, и, хотя эта земля была заложена в Опекунском совете, она давала доход, на который нетрудно было безбедно прожить всей семье. Родственники и многочисленные соседи, посещавшие Васильевку, проводили целые дни под кровом дома Марьи Ивановны, гуляли в прелестном тенистом саду, катались по обширному живописному пруду, осененному старыми деревьями, пользовались широким гостеприимством всегда милой, любезной, веселой и гостеприимной хозяйки. Считалось, что дом Гоголей – полная чаша: многочисленная прислуга, сытный обед, приличные экипажи и лошади. Одного недоставало – наличных денег. Эту беду Мария Ивановна разделяла со многими своими соседями, помещиками средней руки.

Не лучше стало, и когда сестра Гоголя, Марья Васильевна, вышла замуж за поляка Павла Осиповича Трушковского, очень красивого, но бедного, а что еще хуже – склонного к авантюризму. Молодые остались жить в Васильевке. Трушковский завел парники и виноград, потом табачную плантацию, после затеял кожевенную фабрику… но все его предприятия прогорели. Этими своими затеями он ввел Марию Ивановну в долги. Чтобы расплатиться, вдове пришлось продать хутор в Кременчугском уезде, доставшийся ей в приданое.

Увы, веселый, недальновидный и так любивший жизнь Трушковский прожил недолго: он умер в 1836 году, оставив жену с трехлетним сынишкой. Письмо матери с печальным известием застало Гоголя в Лозанне. Отреагировал писатель философски: «Всегда жалко, когда видишь человека, в свежих и цветущих летах похищенного смертью. Еще более, если этот человек был близок к нам. Но мы должны быть тверды и считать наши несчастия за ничто, если хотим быть христианами».

В 1831 году Гоголь оставил опостылевший Департамент и перешел на службу в Патриотический институт благородных девиц – так называлось закрытое среднее женское учебно-воспитательное заведение для дочерей офицеров, погибших в Отечественной войне 1812 года и в других кампаниях. Потом туда стали принимать не только сирот.

Преподавание давало Гоголю больше свободного времени, которое он мог употреблять на частные уроки. Два раза в неделю он ходил в Институт, а в другие дни к нему приходили на дом ученики. Этим он и жил. Матери он писал: «Жалованья получаю сущую безделицу. Весь мой доход состоит в том, что иногда напишу или переведу какую-нибудь статейку для г. журналистов, и потому Вы не сердитесь, моя великодушная маменька, если я Вас часто беспокою просьбою доставлять мне сведения о Малороссии или что-нибудь подобное. Это составляет мой хлеб».

Гоголь уже тогда задумал писать малоросские повести о «старинной жизни», но никому и слова об этом не сказал – по словам друзей, не было в Петербурге человека скрытнее Гоголя. Он просил мать собирать для него всевозможные анекдоты, побасенки, истории «смешные, забавные, печальные, ужасные», описывать нравы, обычаи, поверья и даже старинные моды: «какие платья были в их время у сотников, их жен, у тысячников, у них самих, какие материи были известны в их время». «Не пренебрегайте ничем, все имеет для меня цену, – просил он. – В столице нельзя пропасть с голоду имеющему хотя скудный от бога талант».

В это время Гоголь уже свел знакомство с Павлом Петровичем Свиньиным, издателем журнала «Отечественные записки», который пополнял коллекции своего музея. «Я хочу прислужиться… одному вельможе, страстному любителю отечественных древностей, от которого зависит улучшение моей участи», – сообщал Гоголь матери и просил ее собирать «древние монеты и редкости, какие отыщутся в наших местах, стародавние, старопечатные книги, другие какие-нибудь вещи, антики, а особливо стрелы, которые во множестве находимы были в Псёле. Я помню, их целыми горстями доставали». А еще он интересовался, «нет ли в наших местах каких записок, веденных предками, какой-нибудь старинной фамилии, рукописей стародавних про времена гетманщины и прочего подобного?» – Свиньин издавал такие записки в своем журнале.

И вот в начале 1830 года в февральском и мартовском выпусках «Отечественных записок» была помещена, без имени автора, повесть Гоголя под заглавием: «Бисаврюк, или Вечер накануне Ивана Купала. Малороссийская повесть (из народного предания), рассказанная дьячком Покровской церкви». Неизвестно, какой гонорар получил Гоголь за эту повесть, но более он со Свиньиным не сотрудничал. Не понравилось молодому писателю и то, что Свиньин во многих местах исправил текст, внеся в него тяжелые архаичные обороты.

В декабре 1830 года вышел альманах «Северные цветы на 1831 год» (цензурное разрешение подписано 18 декабря), где была напечатана глава из «исторического романа» Гоголя, подписью служили четыре буквы О – именно столько О содержалось в его полном имени: Николай Гоголь-Яновский.

А в начале января в «Литературной газете» за подписью П. Глечик напечатали главу из так и не оконченной малороссийской повести Гоголя «Страшный кабан» и его статью «Несколько мыслей о преподавании детям географии» (подписано Г. Янов). В середине января в той же газете вышла статья «Женщина», подписанная настоящей фамилией автора. В этой статье Гоголь воспевал весь женский пол, одновременно его идеализируя. Он писал: «Что такое любовь? – Отчизна души, прекрасное стремление человека к минувшему, где совершалось беспорочное начало его жизни, где на всем остался невыразимый, неизгладимый след невинного младенчества, где все родина». Современный психолог без труда увидит в этой цитате проявление эдипова комплекса, то есть свойственной многим мальчикам влюбленности в собственную мать.

И «Северные цветы», и «Литературную газету» издавал барон Дельвиг. Вполне вероятно, что он дал Гоголю рекомендательное письмо к одному из первейших литераторов того времени – Василию Андреевичу Жуковскому.

В это время Гоголь свел несколько очень важных знакомств. Еще с Лицея он мечтал познакомиться с Пушкиным, который занимал все его воображение, поэтому в первые же дни своего пребывания в Петербурге Гоголь отправился к нему на Мойку. Чем ближе подходил он к квартире Пушкина, тем более овладевала им робость. У самых дверей квартиры великого поэта он вконец утратил свою решимость. Юноша зашел в ближайшую кондитерскую и заказал рюмку ликера – для храбрости. Овладев собой, он снова подошел к дверям квартиры Пушкина и позвонил. Открыл ему старый преданный слуга поэта – Никита Тимофеевич Козлов.

– Дома ли хозяин? – осведомился юноша и услышал ответ:

– Почивают.

А между тем была уже середина дня. Позднее Гоголь признавался, что до этого момента он представлял себе Пушкина не иначе как окруженного постоянно «облаком вдохновения». Преисполненный восторга, Гоголь предположил:

– Верно, всю ночь работал?

– Как же, работал, – усмехнулся старый слуга, – в картишки играл.

Вконец смутившись, Гоголь удалился.

Но с Пушкиным он все же познакомился, вероятнее всего, у Плетнева в двадцатых числах мая 1831 года. Плетнев отрекомендовал Гоголя как «молодого писателя, который обещает что-то очень хорошее».

А встреча Николая Гоголя с Петром Александровичем Плетневым состоялась в 1830 году, их познакомил Жуковский.

Племянник издателя и литератора барона Дельвига об отношении великого поэта к Гоголю отзывался не без зависти: «На вечерах Плетнева я видел многих литераторов, и в том числе А.С. Пушкина и Н.В. Гоголя. Пушкин и Плетнев были очень внимательны к Гоголю. Со стороны Плетнева это меня нисколько не удивляло, он вообще любил покровительствовать новым талантам, но со стороны Пушкина это было мне вовсе непонятно. Пушкин всегда холодно и надменно обращался с людьми мало ему знакомыми, не аристократического круга и с талантами мало известными. Гоголь же тогда… казался мне ничем более, как учителем в каком-то женском заведении, плохо одетым и ничем на вечерах Плетнева не выказывавшимся…»

И все же «учитель» Гоголь стал постоянным посетителем «суббот» Василия Андреевича Жуковского – дружеских собраний, на которых известные поэты и писатели читали свои новые произведения, беседовали и обменивались мыслями. Хозяин дома разглядел талант начинающего писателя и стал его близким другом и наставником.

Много лет спустя Гоголь писал Жуковскому: «Едва вступивший в свет юноша, я пришел в первый раз к тебе, уже совершившему полдороги на этом поприще. Это было в Шепелевском дворце. Комнаты этой уже нет. Но я ее вижу, как теперь, всю, до малейшей мебели и вещицы. Ты подал мне руку и так исполнился желанием помочь будущему сподвижнику! Как был благосклонно-любовен твой взор!.. Что нас свело, неравных годами? Искусство. Мы почувствовали родство, сильнейшее обыкновенного родства. Отчего? Оттого, что чувствовали оба святыню искусства».

Пушкин тоже сразу оценил талант Гоголя и заходил к нему часто. Слуга Гоголя Яким много лет спустя вспоминал, что великий поэт был небольшого роста, курчавый, рябоватый, некрасивый, одевался странно, кое-как.

У Жуковского бывали князь Вяземский и Петр Александрович Плетнев, ректор кафедры русской словесности в Санкт-Петербургском университете и очень влиятельный литературный критик. Есть версия, что античные монеты, которые Николай просил у матери, предназначались именно для Плетнева.

В разговорах со своим слугой Гоголь называл Жуковского «генералом», а Плетнева – «полковником». Новые знакомые восхищали молодого Гоголя. Он писал: «Не говоря уже об их таланте, я не могу не восхищаться их характером и обращением. Что это за люди! Узнавши их, нельзя отвязаться от них навеки. Какая скромность при величайшем таланте!»

Был в числе друзей Жуковского и знаменитый актер Михаил Семенович Щепкин. Как и Гоголь, он был родом из Малороссии, поэтому сильно сдружился с Николаем Васильевичем. Настолько, что, приезжая из Москвы в Петербург, порой останавливался не в гостинице, а у Гоголя.

Их многое роднило: оба, и Гоголь, и Щепкин, любили вкусно, сытно поесть и выпить. Поэтому беседы их склонялись на исчисление и разбор различных малороссийских кушаний. Винам Гоголь давал названия «квартального» или «городничего», считая их за добрых распорядителей, устраивающих и приводящих в набитом желудке все в должный порядок; а жженку, вслед за Пушкиным, именовал «Бенкендорфом»: подожженная, она горит голубым пламенем, напоминающим цвет полицейских мундиров.

Плетнеев активно содействовал сближению Гоголя с литературной средой и его служебной карьере – именно он порекомендовал Николая Васильевича на место младшего учителя в Патриотическом институте, где сам в это время занимал должность инспектора. К тому же Плетнев помог молодому провинциалу получить частные уроки у Лонгиновых, Балабиных и Васильчиковых – там он пытался как-то развить и обучить грамоте слабоумного мальчика. Гоголь был с ним очень добр и заботлив, но преуспел мало.

Именно у Васильчиковых он впервые еще с рукописи читал свои «Вечера на хуторе». Однако преподавание в этой семье закончилось печально и внезапно, причем по вине самого Гоголя: он допустил вопиющую бестактность.

Александра Ивановна Васильчикова – дама очень строгих правил, славившаяся своим умом и красотой – находилась в глубоком трауре по случаю смерти своей матери, которую она любила и уважала. Вошел Гоголь, и разговор начался о бренности всего земного. «Должно быть, это надоело Гоголю: тогда он был еще весел и в полном порыве своего юмористического вдохновения. Вдруг он начинает предлинную и преплачевную историю про какого-то малороссийского помещика, у которого умирал единственный обожаемый сын. Старик измучился, не отходил от больного ни днем, ни ночью, наконец, утомился совершенно и пошел прилечь в соседнюю комнату, отдав приказание, чтоб его тотчас разбудили, если больному сделается хуже. Не успел он заснуть, как человек бежит: – «Пожалуйте!» – «Что, неужели хуже?» – «Какой хуже! Скончался совсем!» При этой развязке все лица слушавших со вниманием рассказ вытянулись, раздались вздохи, общий возглас и вопрос: «Ах, боже мой, ну, что же бедный отец?» – «Да что ж ему делать, – продолжал хладнокровно Гоголь, – растопырил руки, пожал плечами, покачал головой, да и свистнул: фю, фю!» Громкий хохот детей заключил анекдот, а тетушка, с полным на то правом, рассердилась на эту шутку, действительно, в минуту общей печали весьма неуместную», – вспоминал племянник Васильчиковой граф Сологуб и продолжал: «Трудно объяснить себе, зачем Гоголь, всегда кроткий и застенчивый в обществе, решился на подобную выходку. Быть может, он вздумал развеселить детей от господствовавшего в доме грустного настроения; быть может, он, сам того не замечая, увлекся бившей в нем постоянно струей неодолимого комизма».

Надо признать, что шутки Гоголя порой бывали почти что за гранью приличия. Так, однажды он объявил сыну Погодиных Мите, что привез ему игрушку. Мальчик прибежал радостно, покупку стали распаковывать… но оказалось, что внутри находится очень элегантный ночной горшок. Митя плакал, даже бранился, называя Гоголя обманщиком, а тот, схватившись за бока, истерически хохотал.

В 1830 году Петербург постигла страшная эпидемия холеры.

Лето выдалось очень жарким, что способствовало распространению болезни. Властями были приняты необходимые карантинные меры: обустроены госпитали, ограничено передвижение людей, усилен полицейский надзор. Но эти меры спровоцировали народные возмущения: чернь громила больницы и избивала врачей, считая, что они нарочно заражают народ.

Все, кто имел такую возможность, покинули столицу. Гоголь уехал в Павловск, где заразы было меньше. Там же проживали Жуковский и Пушкин, и почти каждый вечер три гения собирались вместе. Гоголь наслаждался этими вечерами. «О, если бы ты знал, сколько прелестей вышло из-под пера сих мужей!» – писал он другу.

Писал Гоголь иногда днем, но чаще вечером. Сидел вечерами долго, пока две свечи не сгорят. Вскоре у него уже готово было несколько повестей, составивших первый том «Вечеров на хуторе близ Диканьки».

Не зная, как распорядиться этими повестями, Гоголь обратился за советом к Плетневу. Опытный издатель придумал заглавие, которое возбудило бы в публике любопытство. Так появились в свет «Повести, изданные пасичником Рудым Паньком», который будто бы жил возле Диканьки, принадлежавшей князю Кочубею.

Чтобы напечатать эти повести, Николаю Васильевичу пришлось вернуться в охваченный эпидемией Петербург. Поразительно, но Гоголь, всегда так беспокоившийся о своих действительных и мнимых болезнях, на этот раз остался совершенно спокоен. Он писал: «В Петербурге скучно до нестерпимости. Холера всех поразгоняла во все стороны, и знакомым нужен целый месяц антракта, чтобы встретиться между собою… Любопытнее всего было мое свидание с типографией (печатавшей «Вечера на хуторе близ Диканьки»): только что я просунулся в двери, наборщики, завидя меня, давай каждый фыркать и прыскать себе в руку, отворотившись к стенке». Наборщики, хоть и опасались общаться с писателем из-за заразы, но прочли его текст и много смеялись. «Из этого я заключил, что я писатель совершенно во вкусе черни», – решил Гоголь.

Впрочем, его книга была принята не только чернью, но и огромным большинством любителей литературы с восторгом. Сам Пушкин отозвался о ней с похвалой: «Вот настоящая веселость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без чопорности. А местами какая поэзия, какая чувствительность! Все это так необыкновенно в нашей литературе, что я доселе не образумился… Поздравляю публику с истинно веселою книгою».

В последних числах июня 1832 года Гоголь по пути из Петербурга на родину впервые посетил Москву, причем на заставе для солидности представился не «коллежским регистратором», каковым он был, а «коллежским асессором» (чин 8 класса).

Древняя столица произвела на него куда более сильное впечатление, нежели Петербург. Сравнивая оба города, Гоголь назвал Первопрестольную нечесаной старой домоседкой, а Петербург – щеголем. «Москва – русский дворянин, и если уж веселится, то веселится до упаду и не заботится о том, что уже хватает больше того, сколько находится в кармане; она не любит средины».

В Москве Гоголь свел несколько очень важных знакомств. Он познакомился с Погодиным – коллекционером и издателем журнала «Москвитянин». Погодин практически сразу осознал масштаб дарования своего молодого друга: «На горизонте русской словесности восходит новое светило, и я рад поклониться ему в числе первых», – записал он. Приезжая впоследствии в Москву, даже с сестрами и матерью, Гоголь часто останавливался у Погодина в его знаменитом доме-избе на Девичьем Поле. Дружеские отношения обоих литераторов продолжались до конца 1830-х годов, а потом наметилось охлаждение.

Гоголь был ипохондриком: всю жизнь он подозревал у себя серьезные, даже неизлечимые болезни – и во многом был прав. Особенно беспокоили его желудок и кишечник: писатель страдал запорами и поносами.

Приехав в Полтаву, Гоголь первым делом принялся объезжать докторов, но никто не мог дать ему конкретного диагноза и рекомендаций. А между тем на родине, в привычном для него климате, мучившие его поносы прекратились сами собой. «Иногда мне кажется, будто чувствую небольшую боль в печенке и в спине; иногда болит голова, немного грудь. Вот все мои припадки. Дни начались здесь хорошие. Фруктов бездна, но я есть их боюсь», – отчитывался он о своем здоровье Погодину.

И все же 1833 год был для Гоголя плохим. «Остаток лета, кажется, будет чудо; но я, сам не знаю отчего, удивительно равнодушен ко всему», – признавался он. Биографы подозревают, что именно в этом году совсем еще молодой писатель пережил приступ болезни, впоследствии отнявшей у него творческие силы, да и саму жизнь. Хотя между врачами-психиатрами нет однозначного и единодушного мнения по поводу психиатрического диагноза Николая Васильевича Гоголя, большинство из них солидарно в том, что некая душевная болезнь у него наличествовала. Старинные психиатры диагностировали у писателя перемежающуюся меланхолию, а врачи XX века – шизофрению или расстройство аутического спектра.

Подробнейшие, хотя уже посмертные, исследования здоровья Гоголя оставили нам выдающиеся психиатры Григорий Владимирович Сегалин и Владимир Федорович Чиж.

Болезненным симптомом Сегалин считал упоминавшуюся многими капризность Николая Васильевича. Например, в гостях у своих друзей Хомяковых он мог по несколько раз приказывать то приносить, то уносить какой-нибудь стакан чая, которым никак не могли ему угодить: то ему чай оказывался слишком горяч, то крепким, то слабым, то слишком полно налито…

Неровным было его и поведение с людьми: Гоголь то был чрезвычайно любезен, весел, разговорчив; то, наоборот, замыкался в себе, не принимая участия в общих разговорах, а только лишь молча и презрительно поглядывая на собеседников. Иван Феедорович Золотарев – знакомый Гоголя, который жил с писателем в одной квартире в Риме в 1837–1838 годах, – отмечал, что Николай Васильевич мог разговориться, быть веселым и остроумным, но потом происходило что-то (например, в комнату кто-то входил), и он замолкал, и более от него невозможно было добиться ни одного слова.

Бывало и хуже: эти приступы замкнутости переходили в самый настоящий столбняк, каталепсию. Гоголь знал за собой эту черту и понимал ее ненормальность. «…Овладела мною моя обыкновенная периодическая болезнь, во время которой я остаюсь почти в неподвижном состоянии в своей комнате иногда в продолжение двух, трех недель», – писал он, извиняясь перед высокопоставленным знакомым за то, что не явился к нему в гости.

В письме к Балабиной он сравнивал себя в таком состоянии с «болваном для примеривания шляп»: «Вы можете… мести у меня под носом щеткой, и я не чихну и даже не фыркну, не пошевелюсь».

Приступы эти серьезно мешали Гоголю жить.

Апатия сменялась у Гоголя противоположными приступами «нервического возбуждения». В такие дни он чувствовал, что у него в голове «шевелятся мысли, как рой разбуженных пчел». Чрезмерное возбуждение сменялось раздражением, а затем – смертельной тоской, за которой «следовали обмороки, наконец, совершенно сомнамбулическое состояние». И цикл повторялся снова.

Симптомами этой же болезни врачи считают также повышенную зябкость Гоголя, периодически появлявшиеся у него отеки и цианоз (посинение) конечностей.

Впоследствии эта болезнь измотает Гоголя, разрушит его психику и отнимет его творческие силы. Но в середине 1830-х он еще молод и полон вдохновения. В теплом климате Полтавской губернии, среди родных, любящих его людей, болезнь отступила. В Васильевке Гоголь пережил период подъема жизненных сил.

Гоголь принялся заниматься со своими младшими сестрами географией и историей – точно так же, как до этого занимался с учениками в Петербурге. Он обучал девушек с конкретной целью: старший брат мечтал устроить их в петербургский институт.

В родном доме он снова занялся живописью: раскрасил стены и потолки в зале и гостиной, нарисовал бордюры, букеты и арабески.

В те дни важное событие произошло в судьбе его слуги Якима: его женили.

А потом Николай Васильевич с двумя сестрицами – Анной и Ольгой, с Якимом и его молодой женой отправились в обратный путь в Петербург.

Дорога оказалась долгой: экипаж то и дело ломался, и приходилось делать остановки. В Курске, который он назвал «скучным и немым», Гоголь и его спутники пробыли целую неделю. «Оборони Вас испытать, что значит дальняя дорога! А еще хуже браниться с этими бестиями, станционными смотрителями, которые, если путешественник не генерал, а наш брат мастеровой, то всеми силами стараются делать более прижимок и берут с нас, бедняков, немилосердно штраф за оплеухи, которые навешает им генеральская рука», – жаловался он Плетневу.

По прибытии в Петербург выяснилось, что Гоголь, как это часто за ним водилось, выдал желаемое за действительное, и барышни Гоголь-Яновские никакого права обучаться в Патриотическом институте не имеют: туда принимали только дочерей военных. Гоголь принялся хлопотать и упрашивать.

Попутно он не забывал и развлекать девушек, стараясь показать им столицу в самом выгодном свете, покупая им разные сласти и игрушки. «В Петербурге брат старался доставить нам всевозможные удовольствия: возил нас по нескольку раз в театр, зверинец и другие места. Раз повез он нас в театр и велел нам оставить наши зеленые капоры в санях извозчика; кончается спектакль, зовем извозчика, а его и след пропал; пришлось, таким образом, брату заказывать новые», – вспоминала Елизавета Гоголь-Быкова. «Несмотря на всю свою молодость в то время, он заботился и пекся о нас, как мать», – рассказывала она. Так прошел месяц.

В конце концов Гоголю удалось уломать институтское начальство: за молодого писателя вступилась императрица, и его сестер приняли в институт, хотя и в виде исключения. Приказано было в списках воспитанниц и пансионерок девиц Гоголь-Яновских не считать, «чтобы милость сия не служила примером впредь для других». В благодарность их брат отказался от причитающегося ему жалованья.

По такому случаю Гоголь приказал своих сестер принарядить получше и завить: горничная Матрена разбудила их среди ночи, завила им волосы, а потом снова уложила.

«На другой день нас одели в закрытые шоколадные платья из драдедама[25], и брат повез нас в институт, где передал начальнице Патриотического института г-же Вистингаузен, маленькой горбатой старушке; она ввела нас в класс и отрекомендовала: «Сестры Гоголя». Нас тотчас же все обступили, как новеньких и вдобавок сестер своего учителя. С большою грустью и слезами расстались мы с братом и водворились в институте», – делилась Елизавета.

Гоголь еще недолго оставался учителем в Патриотическом институте, но даже после его увольнения девушек не исключили, и они окончили курс.

«Владимир третьей степени» – нет, Гоголь не был награжден этим орденом, он планировал пьесу о маленьком чиновнике, поставившем себе целью получить заветный крест. Цели его герой не достигал и в конце пьесы сходил с ума, воображая, что он сам и есть Владимир третьей степени.

То есть пьеса эта рассказывала, как под влиянием навязчивой идеи человек лишается рассудка. Гоголь был не первым из русских писателей, кто обратился к теме безумия. Еще в 1820-е годы Владимир Одоевский издал цикл повестей «Дом сумасшедших». Но его герои казались безумцами лишь «толпе», а на самом деле являлись «избранниками духа». Так же, в романтическом ключе, решал этот вопрос Николай Полевой, автор повести «Блаженство безумия»: его герой жил одновременно в мире грез и реальном. А вот реальное болезненное состояние души и ума не описывал до Гоголя никто.

Готовы были многие сцены, которые Гоголь читал Щепкину, но работу он так и не завершил. Автор писал друзьям, что в его пьесе много «злости, смеха и соли» и такой сюжет цензура не пропустит. Гоголь бросил пьесу, «увидевши, что перо так и толкается об такие места, которые цензура ни за что не пропустит. А что из того, когда пиеса не будет играться: драма живет только на сцене. Без нее она, как душа без тела». Сцены из «Владимира» вошли в другие произведения Гоголя: «Утро делового человека», комедии «Тяжба», «Лакейская» и «Отрывок».

Гоголь был честолюбив и жаждал признания. Слава, известность и были тем самым «Владимиром», к которому он стремился всей душой. Молодой писатель не хотел оставаться автором всего лишь одной вещи, но никак не мог подыскать сюжет, который, с одной стороны, был бы достаточно смешным и едким, а с другой – прошел бы через цензурные рогатки.

«Мне больше ничего не остается, как выдумать сюжет самый невинный, которым бы даже квартальный не мог обидеться. Но что комедия без правды и злости!» – писал он Погодину. Он мечтал написать именно пьесу, а не роман, не повесть, но мучительно боялся провала: «Примусь за историю, – передо мною движется сцена, шумит аплодисмент, рожи высовываются из лож, из райка, из кресел и оскаливают зубы, и история к черту. И вот почему я сижу при лени мыслей». Так объяснял сам Гоголь, а его друзья считали, что причиной творческого простоя служит неудачная квартира, в которой он поселился: она была слишком холодной. Гоголь и сам признавал, что всякого, у кого в комнате 15 градусов тепла, почитает счастливцем.

Миновала суровая зима, наступило лето. Гоголь с радостью выезжал из нелюбимого Петербурга в Петергоф, в Стрельню… Но очень долго даже на природе к нему не приходило вдохновение.

А потом он увлекся историей своей малой родины – Украины: «Ничто так не успокаивает, как история. Мои мысли начинают литься тише и стройнее. Мне кажется, что я напишу ее, что я скажу много того, чего до меня не говорили».

Летом 1834 года Гоголь уволился из Патриотического института и был определен адъюнктом по кафедре истории при Императорском Санкт-Петербургском университете. При увольнении он принялся требовать свое жалованье за два года, от которого отказался взамен обучения своих сестер. И вытребовал! Оказалось, что в резолюции Ее Императорского Величества ничего не говорилось об удержании жалованья господина Гоголь-Яновского, а его сестер считали в институте сверхкомплектными воспитанницами, вменив ему сие в особое вознаграждение.

Но в университете преподавание не сложилось, хотя студенты, которые в большинстве своем прочли «Вечера на хуторе», с любопытством ожидали появления на кафедре «пасичника Рудого Панька», и на первых лекциях зал был набит битком. Были и посторонние посетители, в том числе Пушкин и Жуковский. Увы, всех ждало разочарование: «пасичник» сконфузился, смешался, «читал плохо и произвел весьма невыгодный для себя эффект. Этого впечатления не поправил он и на следующих лекциях», – писал один из студентов.

Надо признать, что образование, полученное Гоголем в Нежине, до петербургского не дотягивало. Для качественного преподавания ему попросту не хватало знаний, особенно если учесть то, что и в Нежине он числился среди неуспевающих. К тому же Гоголь совершенно не запоминал дат.

Некоторые лекции удавались – это было в моменты, когда Николай Васильевич принимался фантазировать. Исторические деятели переставали быть скучными плоскими фигурами и становились живыми людьми. Одна из таких лекций, посвященная средневековому халифу Аль-Мамуну, сыну знаменитого Гарун-аль-Рашида, «покровителя мудрости», была опубликована. В этой лекции Гоголь не приводит никаких конкретных фактов, не анализирует исторических событий, но лишь бесконечно идеализирует своего героя, воспевает его. Это художественное произведение, но никоим образом не научное исследование. Потом сам лектор спохватывался, понимая, что фантазии его далеки от академической истории, и принимался говорить скучно и нудно.

«Профессура Гоголя потерпела фиаско, и сам он начал хворать. Голова его, по случаю ли боли зубов или по другой причине, постоянно была подвязана белым платком; самый вид его был болезненный и даже жалкий, но студенты относились к нему с большим сочувствием, что было, разумеется, последствием его талантливых сочинений», – вспоминал другой.

Цензор Никитенко, побывавший на некоторых лекциях, был безжалостен: «Гоголь так дурно читает лекции в университете, что сделался посмешищем для студентов. Начальство боится, чтоб они не выкинули над ним какой-нибудь шалости, обыкновенной в таких случаях, но неприятной по последствиям», – писал он.

Бывал на гоголевских лекциях и Тургенев, и тоже испытал разочарование: «Во-первых, Гоголь из трех лекций непременно пропускал две; во-вторых, даже когда он появлялся на кафедре, он не говорил, а шептал что-то весьма несвязное, показывал нам маленькие гравюры на стали, изображавшие виды Палестины и других восточных стран, – и все время ужасно конфузился. Мы все были убеждены (и едва ли мы ошибались), что он ничего не смыслит в истории… На выпускном экзамене… он сидел, повязанный платком, якобы от зубной боли, – с совершенно убитой физиономией, – и не разевал рта. Спрашивал студентов за него профессор И.П. Шульгин[26]. Как теперь вижу его худую, длинноносую фигуру с двумя высоко торчавшими – в виде ушей – концами черного шелкового платка. Нет сомнения, что он сам хорошо понимал весь комизм и всю неловкость своего положения: он в том же году подал в отставку».

Но вред его репутации уже был нанесен: петербургская публика разочаровалась в своем кумире. Реальный Гоголь оказался вовсе не таким весельчаком и острословом, как его лирический герой – пасечник Рудый Панько. Он оказался стеснительным, одиноким человеком, не блещущим знаниями, не всегда находящим достойный ответ…

Гоголь осознавал свой провал, но старался хорохориться: «Я расплевался с университетом, и через месяц опять беззаботный казак. Неузнанный я взошел на кафедру и неузнанный схожу с нее. Но в эти полтора года – годы моего бесславия, потому что общее мнение говорит, что я не за свое дело взялся, – в эти полтора года я много вынес оттуда и прибавил в сокровищницу души».

Гоголь увлекался ботаникой. Родство интересов свело его с Михаилом Александровичем Максимовичем, профессором ботаники при Московском университете, украинцем по происхождению, который, так же как и Гоголь, собирал народные песни и предания.

В 1834 году в жизни Максимовича произошел крутой поворот: по личному распоряжению графа Уварова он был вынужден оставить Москву и перебраться в Киев, где занял кафедру русской словесности, а какое-то время был даже ректором университета, который только начинал организовываться.

Потерпев фиаско в Петербургском университете, Гоголь размышлял о переезде в Киев, «в древний, прекрасный Киев», где «деялись дела старины нашей». Гоголь писал Максимовичу, прося подыскать ему дом «если можно, с садиком, и если можно, где-нибудь на горе, чтоб хоть кусочек Днепра был виден из него». Ему надоел Петербург, или лучше, даже не сам город, «но проклятый климат его» – ветра и сырость, из-за которых он все время простужался.

Как и многие его герои, Гоголь погрузился в мечтания: он думал о том, чтобы написать многотомную историю Украины и юга России, куда бы вошли собранные им преданья, поверья, песни…

Гоголь даже начал ее писать… или думал, что пишет. «Малороссийская история моя чрезвычайно бешена, да иначе, впрочем, и быть ей нельзя. Мне попрекают, что слог в ней уже слишком горит, не исторически жгуч и жив; но что за история, если она скучна!» – писал он Погодину. А в начале 1834 года в трех журналах Гоголь напечатал «Объявление об издании Истории Малороссийских казаков». Но… Никакой глобальной «Истории» не вышло, а лишь короткая статья «Взгляд на составление Малороссии». По всей видимости, это глобальное исследование, написанное жгучим и живым слогом, существовало лишь в воображении автора.

Не был опубликован и роман Гоголя «Гетьман», из которого до нас дошли лишь четыре отрывка. Роман должен был рассказывать о событиях антипольского восстания 1638 года, хотя сам автор почему-то датировал события 1645 годом. Главным героем романа должен был стать Тарас Остраница, который ассоциируется с гетманом Яковом Остряницей, предводителем восстания.

Роман этот, по крайней мере некоторые главы из него, действительно были написаны, но не получили цензурного разрешения. Цензор Никитенко – человек образованный и хорошо разбиравшийся в литературе – посчитал роман «в нравственном смысле, неприличным», назвав его картиной «страданий и уничижения человеческого… отвратительной, возбуждающей не сострадание и даже не ужас эстетический, а просто омерзение».

Что же так ужаснуло бывалого цензора? Несомненно, роман изобиловал жестокостями. Об этом можно судить по самому известному сохранившемуся отрывку, получившему название «Кровавый бандурист». Его главным героем является пленник, которого поляки приводят в монастырскую пещеру. Во время допроса выясняется, что это девушка Ганна – возлюбленная Остраницы. Девушку пытают, когда вдруг в пещере появляется страшный призрак – человек без кожи, но с бандурой на шее: «Кожа была с него содрана. Весь он был покрыт закипевшей кровью. Одни жилы синели и простирались по нем ветвями!.. Кровь капала с него!.. Бандура на кожаной ржавой перевязи висела на его плече. На кровавом лице страшно мелькали глаза…» Воспользовавшаяся ужасом поляков Ганна сбегает.

Очевидно, именно описанные Гоголем сцены чудовищных жестокостей и ужаснули скромного Никитенко. Впоследствии цензуре придется с этим примириться: будут опубликованы «Вий» и «Тарас Бульба».

Главы из ненаписанного романа были включены Гоголем в состав сборника, получившего прихотливое название «Арабески».

Это собрание статей, коротких повестей и разрозненных глав. Именно в этот сборник были включены повести «Портрет», «Невский проспект» и «Записки сумасшедшего», художественные достоинства которых несомненны.

Надо сказать, что у литературного успеха была и оборотная сторона. Одной из неприятных черт характера Гоголя было его крайнее самомнение, сочетавшееся с презрительным отношением к людям вообще. Еще в 1827 году он писал своему другу Высоцкому: «Ты знаешь всех наших существователей, всех населивших Нежин. Они задавили корою своей земности, ничтожного самодовольствия, высокое назначение человека, и между этими существователями я должен пресмыкаться… Из них не исключаются и дорогие наставники наши».

Успех «Вечеров» еще более усилил это самомнение. Даже по отношению к лучшим друзьям Гоголь стал держать себя так высокомерно, что никто не решался начинать разговор с ним. Друзья жаловались, что Гоголь стал принимать ближайших к нему людей чересчур по-царски, так что свидания их стали похожи на аудиенцию царственных особ.

Понимал ли это сам Гоголь? Без сомнения, понимал. Он писал: «Я не любил никогда моих дурных качеств. По мере того, как они стали открываться, усиливалось во мне желание избавляться от них; необыкновенным душевным событием я был наведен на то, чтобы передавать их моим героям…я стал наделять своих героев, сверх их собственных гадостей, моею собственною дрянью. Вот как это делалось: взявши дурное свойство мое, я преследовал его в другом звании и на другом поприще, старался себе изобразить его в виде смертельного врага, нанесшего мне самое чувствительное оскорбление, преследовал его злобою, насмешкою и всем, чем ни попало. Если бы кто видел те чудовища, которые выходили из-под пера моего вначале для меня самого, он бы, точно, содрогнулся».

Признание это заставляет предположить, что и завистник Чартков, и наркоман Пискарев, и «король испанский» Поприщин – все это сам Гоголь, вернее, то, каким он мог бы стать, если бы поддался своим порокам, своим слабостям, своей болезни.

Все исследователи творчества Гоголя отмечают, что периоды апатии у него чередовались периодами активной деятельности. В 1834 году Гоголь писал много и напряженно: из-под пера писателя вышел новый цикл повестей, озаглавленный им «Миргород» – так называется вполне реальный уездный город в Полтавской губернии. В сборник вошли повести, написанные в том же стиле, что и прежде – «Вечера», да и сам Гоголь называл «Миргород» их продолжением. Это «Старосветские помещики» и «Тарас Бульба» (первая редакция), «Вий» и написанная ранее «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем».

Кто-то из критиков заметил, что о любви написано до обидного мало, зато очень много написано о страсти, о влюбленности. «Старосветские помещики» как раз и являются одним из редких произведений о верной, зрелой супружеской любви самых обычных людей. Его герои – небогатые помещики Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна – вели жизнь «ясную, спокойную», а «легкие морщины на их лицах были расположены с такою приятностию, что художник верно бы украл их».

Все изменилось со смертью Пульхерии Ивановны, принявшей за предвестие своей скорой кончины появление и вторичное бегство своей некогда домашней, а теперь одичалой серенькой кошечки. Этот случай был взят из действительности: подобное происшествие было с бабкой Щепкина, рассказами которого Гоголь пользовался не раз – знаменитый актер был отличным рассказчиком, и его истории вдохновили многих писателей. Щепкин прочитал повесть и при встрече с автором сказал ему шутя:

– А кошка-то моя!

– Зато коты мои! – немедленно отреагировал Гоголь: в его повести кошка убегала в лес к диким котам. «Эти коты долго обнюхивались сквозь дыру под амбаром с кроткою кошечкою Пульхерии Ивановны и наконец подманили ее, как отряд солдат подманивает глупую крестьянку».

Без Пульхерии Ивановны и хозяйство расстроилось, и Афанасий Иванович стал болеть… А потом, гуляя по саду, вдруг услышал голос, окликавший его по имени: «День был тих, и солнце сияло. Он на минуту задумался; лицо его как-то оживилось, и он, наконец, произнес: „Это Пульхерия Ивановна зовет меня!“». Далее описывается смерть старого помещика: «…он покорился с волею послушного ребенка, сохнул, кашлял, таял, как свечка, и наконец угас так, как она, когда уже ничего не осталось, что бы могло поддержать бедное ее пламя».

Незамысловатая история, но вот уже почти двести лет она исторгает у читателей слезы.

«Но, боже мой, что за длинный, острый, птичий нос был у него! Я не мог на него прямо смотреть, особенно вблизи, думая: вот клюнет, и глаз вон», – вспоминал о Гоголе один из студентов, ругавших его лекции. Длинный и кривой нос Гоголя часто становился предметом насмешек его недоброжелателей. Вот теперь он и отомстил этой ненавистной части тела: в середине марта 1835 года Гоголь послал в журнал «Московский наблюдатель» еще одну блистательную повесть – «Нос», предвосхитившую литературу абсурда XX века.

Это история о коллежском асессоре по фамилии Ковалев, величающем себя «майором». С ним происходят фантастические вещи: он теряет свой нос, который начинает жить самостоятельной жизнью и даже получает чины и награды. Правда, в итоге, оказывается изловлен и водворен на положенное ему место.

Увы, замысел оказался слишком смелым: «Московский наблюдатель» отказался принять повесть по причине весьма странной – текст упрекнули в пошлости и – самое невероятное! – в тривиальности.

Вспоминая привычку Гоголя не раздумывая отправлять в камин свои произведения, если они не нравились значимым для него людям, остается только радоваться тому, что «Нос» не постигла та же участь. Гоголь продолжил работу над этой повестью и год спустя прочел ее на вечере у Жуковского. На этот раз успех был несомненен!

«Субботы Жуковского процветают… Один Гоголь, которого Жуковский называет Гоголек, оживляет их своими рассказами. В последнюю субботу читал он нам повесть об носе, который пропал с лица неожиданно у какого-то коллежского асессора. Уморительно смешно!» – вспоминал князь Петр Андреевич Вяземский.

Александр Пушкин уговорил автора опубликовать «Нос» в своем журнале «Современник». Публикация сопровождалась написанным Пушкиным примечанием: «Гоголь долго не соглашался на напечатание этой шутки, но мы нашли в ней так много неожиданного, фантастического, веселого, оригинального, что уговорили его позволить нам поделиться с публикою удовольствием, которое доставила нам его рукопись».

Биографы отмечали у Гоголя расстройство эмоциональной сферы. Это выражалось в том, что, имея большое количество приятелей и знакомых, он имел очень мало друзей. Пожалуй, близким другом для него был только Данилевский, а со всеми остальными он держал дистанцию.

Сергей Тимофеевич Аксаков писал: «Я не знаю, любил ли кто-нибудь Гоголя исключительно, как человека. Я думаю – нет, да это и невозможно… Всякому было очевидно, что Гоголю ни до кого нет дела». То же самое говорит его хороший знакомый, поэт и переводчик Николай Васильевич Берг: «действительного друга у Гоголя, кажется, не было во всю жизнь». Гоголь в одном из своих писем к Аксакову признавался: «Я был в состоянии всегда любить всех вообще, но любить кого-либо особенно, предпочтительно я мог только из интереса». Еще более ясно он высказался в письме к Смирновой: «…и мне все чужие, и я всем чужой».

При этом Гоголя настолько ценили лучшие люди того времени, что он мог выбирать себе друзей: очень многие желали завязать приятельские отношения с гениальным, а главное – модным писателем. И тут многие биографы замечали, что друзей Гоголь выбирал не по общности взглядов, а по тому, могли ли они быть ему полезны. Или же друзьями Гоголя становились те, кто им восхищался.

Психиатр Владимир Феедорович Чиж, один из основоположников психологической теории личности и индивидуальности, писал, что писатель «выбирал себе друзей, которые оказывали ему услуги, которые смотрели на него, как на оракула». Психиатр даже перечисляет эти услуги: они или добывали ему пособия, или давали взаймы деньги, хлопотали об его изданиях. Надо признать: Гоголь часто просил друзей об одолжениях и принимал их – но всегда с благодарностью. Поэтому хочется верить, что именитый психиатр ошибался, принимая застенчивость и неумение выстраивать отношения за душевную холодность.

В 1836 году на одном из вечеров у Жуковского Гоголь познакомился с замечательной женщиной – Александрой Осиповной Смирновой, урожденной Россет. Эта дама была не только красива, но и очень умна, к тому же она была тоже из Малороссии, с Украины – родилась в Одессе и нередко именовала себя «хохлачкой» или «малороссиянкой».

Привлекательная, умная, хорошо образованная, остроумная, Александра Осиповна привлекала талантливых и известных людей.

Круг ее друзей составляли знаменитые писатели и поэты: Пушкин, Одоевский, Вяземский, Жуковский и многие другие. А вот замуж она вышла по чистому расчету: отец ее умер рано, а мать завещала отцовское имение своим детям от второго брака, оставив детей от первого брака без гроша. Мужем черноокой красавицы стал Николай Михайлович Смирнов – чиновник министерства иностранных дел. Впоследствии Смирнова-Россет признавалась, что любила мужа не более чем дружески.

Гоголь с большим трудом сходился с женщинами, его болезненная стеснительность даже породила большое количество сплетен на его счет, но Александра Осиповна сумела понять его непростой характер и стала его верным другом. «Да благословит Вас Бог! Вы, любезный друг, выискали душу мою, Вы ей показали путь, этот путь так разукрасили, что другим идти не хочется и невозможно», – писала она Гоголю. И все же, по выражению профессора Чижа, отношения их были неравными и Смирнова лишь «удостаивалась дружбы». Прав был маститый психиатр или заблуждался, читатель может решить сам.

Учитывая специфичность характера Гоголя, то, как он выбирал себе друзей в Петербурге и Москве, особое значение для него имели школьные приятели, с которыми он познакомился еще в Нежине. В Петербурге собралось более десяти таких товарищей: Прокопович, Данилевский, Пащенко, Кукольник, Базили, Гребенка, Мокрицкий и еще некоторые. Определились по разным министерствам и начали служить.

Нежинские приятели сходились друг у друга на чайные вечера, где всякий очередной хозяин старался превзойти другого разнообразием, выбором и изяществом кренделей. На этих сходках царствовала веселость. Все упражнялись в остроумии, шутки были порой даже грубы, а Гоголь любил сочинять куплеты и песни на общих знакомых. Он дал своим приятелям имена знаменитых французских писателей: Гюго, Александр Дюма, Бальзак, а один из приятелей именовался София Ге, так звали модную в те годы французскую писательницу и хозяйку литературного салона.

На этих обедах Гоголь сам приготовлял вареники, галушки и другие украинские блюда. Важнее других бывал складчинный обед в день его именин, 9 мая, к которому он обыкновенно уже одевался по-летнему, сам изобретая какой-нибудь фантастический наряд – на это он был мастер.

На одном из таких вечеров был рассказан анекдот о бедном чиновнике, страстном охотнике, который, отказывая себе во всем, накопил сумму, достаточную на покупку хорошего лепажевского[28] ружья стоимостью в 200 рублей ассигнациями. И вот он отправился на маленькой лодочке по Финскому заливу на охоту, положив драгоценное ружье перед собою на нос. Лодка продиралась сквозь высокий упругий тростник, его стебли задели драгоценное ружье и столкнули его в воду. Все усилия отыскать пропажу оказались тщетны. Чиновник возвратился домой, лег в постель и уже не вставал: он схватил горячку. Только общей подпиской его товарищей, узнавших о происшествии и купивших ему новое ружье, бедолага был возвращен к жизни.

Все смеялись анекдоту, кроме Гоголя, который выслушал его задумчиво и опустил голову. В тот момент он задумал свою знаменитую повесть «Шинель». Именно таким образом – из анекдотов, из случайных рассказов и замечаний людей подчас низких сословий и брал Гоголь свои сюжеты. Он ненавидел в искусстве то, что называл «идеальничанием». Он собирал сведения от простых людей, внимательно их выслушивая, в специальные записочки.

Но почему ружье превратилось в шинель? А вот это уже личное: Гоголь боялся холода и носил зимой шинель, плотно запахнув ее и подняв воротник обеими руками выше ушей. Именно теплая шинель, а не ружье, была для него самым драгоценным.

«Я увидел, что в сочинениях моих смеюсь даром, напрасно, сам не зная зачем. Если смеяться, так уж лучше смеяться сильно и над тем, что действительно достойно осмеяния всеобщего», – признавался Гоголь. В царствование императора Николая Павловича в провинциальные города регулярно направлялись столичные чиновники с заданием произвести ревизию – то есть выяснить, как расходуются государственные деньги. О том, какое безобразие порой им доводилось обнаруживать, ходили анекдоты: оказывалось, что многие здания, мосты, дороги, на которые потрачены были из казны немалые деньги, существовали только на бумаге. Ревизоров этих местные власти боялись: через такую ревизию можно было лишиться чинов и званий, а в худшем случае – отправиться в ссылку.

И вот как-то Александр Сергеевич Пушкин рассказал Гоголю анекдот о том, как проезжего человека без чинов и званий приняли за правительственного чиновника. История эта произошла то ли с издателем журнала «Отечественные записки» Павлом Петровичем Свиньиным в Бессарабии, то ли в городе Устюжне Новогородской губернии, где какой-то мошенник выдал себя за чиновника министерства и обобрал всех знатных и богатых жителей города. Кроме того, сам Пушкин, будучи в Оренбурге, где он собирал материалы по истории Пугачевского бунта, узнал, что о нем получена секретная бумага, в которой местный губернатор предостерегался, чтоб был осторожен, так как история бунта является только предлогом, а истинная цель поездки Пушкина – проверить секретно действия оренбургских чиновников.

Гоголь сюжет использовал, добавив массу очень смешных подробностей из жизни захудалого уездного городка. Тут и пригодились воспоминания о долгом путешествии из Васильевки в Петербург и главное – о Курске, где он застрял на две недели.

«Вчера (на субботе Жуковского) Гоголь читал нам новую комедию “Ревизор”… Весь быт описан очень забавно, и вообще неистощимая веселость; но действия мало, как и во всех произведениях его. Читает мастерски и возбуждает в аудитории непрерывные взрывы смеха. Не знаю, не потеряет ли пиеса на сцене, ибо не все актеры сыграют, как он читает…» – писал князь Вяземский.

Комедия так понравилась, что Жуковский просил повторить чтение еще раз, и еще… Всего набралось раз десять.

Из всех присутствовавших на тех незабываемых вечерах не смеялся только барон Розен, человек серьезный – генерал от инфантерии. Он гордился тем, что единственный не показал автору ни малейшего одобрения и даже ни разу не улыбнулся. Розен счел комедию «оскорбительным для искусства фарсом» и сожалел о Пушкине, который во время чтения катался от смеха.

Увы, цензоры были одного мнения с генералом и комедию запретили.

Друзья Гоголя – Жуковский, князь Вяземский и граф Виельгорский – решились ходатайствовать за начинающего драматурга, и усилия их увенчались успехом. «Ревизор» был вытребован в Зимний дворец, и государь, бывший заядлым театралом, лично ознакомился с пьесой.

А потом к квартире Гоголя подъехала великолепная карета, посланная за ним некой «высокопоставленной особой» – имени мемуаристы не называют. Гоголя не было дома, он был у друзей. Карета поехала туда. Лакей объявил, что Гоголя ожидают.

Гоголь сильно встревожился и сначала наотрез отказался ехать, сославшись на то, что у него нет фрака. Но его уговорили товарищи. Нашли фрак и кое-как натянули на Гоголя: рукава оказались коротковаты, а фалды длинноваты… И Гоголь поехал.

Его отвезли в какой-то дворец, где он читал «Ревизора» в присутствии большого общества, генералов и других сановников. «Говорили потом, что прочел он “Ревизора” неподражаемо. Каждое действующее лицо этой комедии говорило у Гоголя своим голосом и со своей мимикой. Все слушатели много и от души смеялись, благодарили талантливого автора и превосходного чтеца за доставленное удовольствие, и Гоголь получил в подарок превосходные часы», – вспоминал его друг Пащенко.

Но должны были быть соблюдены формальности, поэтому известный цензор Евстафий Ольдекоп сделал доклад: «Эта пьеса остроумна и великолепно написана. Автор ее принадлежит к числу выдающихся русских писателей-новеллистов… Пьеса не заключает в себе ничего предосудительного». На этом докладе рукою генерала Дубельта было написано: «позволить». За сим последовало высочайшее разрешение играть комедию. «Если бы сам государь не оказал своего высокого покровительства и заступничества, то, вероятно, “Ревизор” не был бы никогда игран или напечатан», – писал Гоголь матери.

Гоголь лично курировал первую постановку «Ревизора». Незадолго до этого он путешествовал из Киева в Москву и решил основательно изучить впечатление, которое произведет на станционных смотрителей ревизия с мнимым инкогнито. Он просил своего друга Пащенко выезжать вперед и распространять везде, что следом за ним едет ревизор, тщательно скрывающий настоящую цель своей поездки. «Пащенко выехал несколькими часами раньше и устраивал так, что на станциях все были уже подготовлены к приезду и встрече мнимого ревизора. Благодаря этому маневру, замечательно счастливо удавшемуся, все трое катили с необыкновенной быстротой, тогда как в другие раза им нередко приходилось по нескольку часов дожидаться лошадей. Когда Гоголь с Данилевским появлялись на станциях, их принимали всюду с необычайной любезностью и предупредительностью. В подорожной Гоголя значилось: «адъюнкт-профессор», что принималось обыкновенно сбитыми с толку смотрителями чуть ли не за адъютанта его императорского величества», – вспоминал Данилевский.

На первом представлении «Ревизора» в сценах, изображавших дом городничего, использовали роскошную мебель. Гоголь распорядился ее вынести и заменить простой, прибавив клетки с канарейками и бутыль на окне. Слуга Хлестакова Осип поначалу был наряжен в ливрею с галунами. Гоголь снял замасленный кафтан с ламповщика и надел его на актера, игравшего Осипа.

Николай Васильевич очень волновался: многие актеры не понимали его замысла – и это было ужасно!

– Что же это такое? – шептали они друг другу. – Разве это комедия? Что же это за язык? Лакей так-таки и говорит лакейским языком, а слесарша Пошлепкина – как есть простая баба, взятая с Сенной площади. Чем же тут наш Сосницкий-то восхищается? Что тут хорошего находят Жуковский и Пушкин?

К числу порицателей принадлежал даже сам прославленный комик Каратыгин, который отнесся к комедии Гоголя если не с пренебрежением, то с полнейшим равнодушием.

И вот наступил день премьеры. Зал наполнился блистательной публикой, партер сверкал орденами и эполетами. Все знали, что и государь будет присутствовать. Вся петербургская интеллигенция была в сборе. В партере сидел знаменитый баснописец Крылов, никогда не бывавший в театре. Состав актеров был звездным: играли Сосницкий, Асенкова, Дюр, Каратыгин и другие знаменитости.

Комедия эта для того времени была новаторской. Публика привыкла либо к фривольным водевилям, либо к пошловатым фарсам, а что такое сатира и карикатура понять могли лишь интеллектуалы. Анненков вспоминал: «Уже после первого акта недоумение было написано на всех лицах (публика была избранная в полном смысле слова), словно никто не знал, как должно думать о картине, только что представленной. Недоумение это возрастало потом с каждым актом. Как будто находя успокоение в одном предположении, что дается фарс, большинство зрителей, выбитое из всех театральных ожиданий и привычек, остановилось на этом предположении с непоколебимой решимостью. Однако же в этом фарсе были черты и явления, исполненные такой жизненной истины, что раза два, особенно в местах, наименее противоречащих тому понятию о комедии вообще, которое сложилось в большинстве зрителей, раздавался общий смех. Совсем другое произошло в четвертом акте: смех, по временам, еще перелетал из конца залы в другой, но это был какой-то робкий смех, тотчас же и пропадавший; аплодисментов почти совсем не было; зато напряженное внимание, судорожное, усиленное следование за всеми оттенками пьесы, иногда мертвая тишина показывали, что дело, происходившее на сцене, страстно захватывало сердца зрителей. По окончании акта прежнее недоумение уже переродилось почти во всеобщее негодование, которое довершено было пятым актом».

А вот император был чрезвычайно доволен постановкой и хохотал от всей души. Вспоминают, что после спектакля он сказал:

– Тут всем досталось, а мне больше всех!

Николай Павлович велел отблагодарить артистов: все отличившиеся получили от двора подарки; иные от дирекции прибавку к жалованию.

Впоследствии в наставлении сыну Николай Павлович писал: «Не одного, а многих ты увидишь, подобных лицам “Ревизора”, но остерегись и не показывай при людях, что смешными тебе кажутся, иной смешон по наружности, зато хорош по другим важнейшим достоинствам, в этом надо быть крайне осторожным».

Не менее высоко оценила эту пьесу и русская интеллигенция. Погодин записал в своем дневнике: «Комедия Гоголя должна сделать эпоху в истории театра русского и восстановить его».

На вызовы автора Гоголь не вышел, и это было сочтено проявлением гордыни. На самом деле, Николай Васильевич просто переволновался и перетрусил. Ему самому не понравилось то, как была представлена его пьеса, и весь вечер он прострадал. Особенно ему не понравилось исполнение Николаем Осиповичем Дюром роли Хлестакова, которого привыкший играть водевили актер представил обычным для этого жанра персонажем.

Гоголь писал: «“Ревизор” сыгран, и у меня на душе так смутно, так странно… Я ожидал, я знал наперед, как пойдет дело, и при всем том чувство грустное и досадно-тягостное облекло меня. Мое же создание мне показалось противно, дико и как будто вовсе не мое. Главная роль пропала; так я и думал. Дюр ни на волос не понял, что такое Хлестаков… Хлестаков сделался чем-то в роде целой шеренги водевильных шалунов, которые пожаловали к нам повертеться с парижских театров. Он сделался просто обыкновенным вралем. А мне он казался ясным. Хлестаков вовсе не надувает, он сам позабывает, что лжет, и уже сам почти верит тому, что говорит… И вот Хлестаков вышел детская, ничтожная роль! Это тяжело и ядовито-досадно.

С самого начала представления пьесы я уже сидел в театре скучный. О восторге и приеме публики я не заботился. Одного только судьи из всех, бывших в театре, я боялся, и этот судья был я сам. Внутри себя я слышал упреки и ропот против моей же пьесы, которые заглушали все другие». Но в последнем Гоголь привирал: мнение публики его более чем интересовало!

Это современное слово обозначает шумиху, ажиотаж, всплеск популярности. Современные блогеры хорошо знают, как трудно приходится человеку, который вдруг становится притчей во языцех. Тем более, если этот человек от природы застенчив. Нечто подобное пришлось пережить и Гоголю.

Не следует думать, что его сатирическая комедия пришлась по вкусу всем. Слишком многих она больно уколола. Общий голос был: «Это – невозможность, клевета и фарс».

Однокашник Гоголя, Кукольник, после представления «Ревизора» только иронически ухмылялся и, не отрицая таланта автора, замечал: – А все-таки это фарс, недостойный искусства.

Автор «Ледяного дома» романист Иван Иванович Лажечников, как многие писатели старой школы, совершенно искренне не понимал восторга от «Ревизора», которого считал просто карикатурой, фарсом, годным для потехи райка[29], а не художественным творческим произведением. Злой на язык мемуарист Филипп Филиппович Вигель писал про автора «Ревизора», что это юная Россия, во всей ее наглости и цинизме.

Анненков вспоминал, что по окончании спектакля Гоголь явился к своему нежинскому другу поэту Николаю Яковлевичу Прокоповичу в раздраженном состоянии духа. Хозяин вздумал поднести ему экземпляр «Ревизора», только что вышедший из печати, со словами: «Полюбуйтесь на сынку». Гоголь швырнул экземпляр на пол, подошел к столу и, опираясь на него, проговорил задумчиво: «Господи боже! Ну, если бы один, два ругали, ну, и бог с ними, а то все, все…» Действительно, петербургская публика отнеслась к комедии если не враждебно, то подозрительно и недоверчиво.

Александр Васильевич Никитенко писал о том, что комедия Гоголя «Ревизор» наделала много шуму. «Ее беспрестанно дают почти через день. Государь был на первом представлении, хлопал и много смеялся. Я попал на третье представление. Была государыня с наследником и великими княжнами. Их эта комедия тоже много тешила».

Восхищенный император велел посмотреть эту пьесу всем министрам, и на следующих представлениях, по выражению Александры Осиповны Смирновой-Россет, «партер блистал мундирами и орденами». Никитенко писал: «Государь даже велел министрам ехать смотреть “Ревизора”. Впереди меня, в креслах сидели князь Чернышев (военный министр) и граф Канкрин (министр финансов). Первый выражал свое полное удовольствие; второй только сказал: “Стоило ли ехать смотреть эту глупую фарсу”. Многие полагают, что правительство напрасно одобряет эту пьесу, в которой оно так жестоко порицается. Я виделся вчера с Гоголем. Он имеет вид великого человека, преследуемого оскорбленным самолюбием. Впрочем, Гоголь, действительно, сделал важное дело».

Князь Вяземский выражал неподдельный восторг: «”Ревизор” имел полный успех на сцене: общее внимание зрителей, рукоплескания, задушевный и единогласный хохот, вызов автора после двух первых представлений, жадность публики к последовавшим представлениям и, что всего важнее, живой отголосок ее, раздававшийся после в повсеместных разговорах, – ни в чем не было недостатка». Однако и он не мог не видеть, сколько возмущения вызвала эта пьеса: «Все стараются быть более монархистами, чем царь, и все гневаются, что позволили играть эту пиесу, которая, впрочем, имела блистательный и полный успех на сцене, хотя не успех общего одобрения. Неимоверно, что за глупые суждения слышишь о ней, особенно в высшем ряду общества! “Как будто есть такой город в России”. “Как не представить хоть одного честного, порядочного человека? Будто их нет в России?”».

А вот молодежь пришла от пьесы в восторг. «Мы наизусть повторяли друг другу, подправляя и пополняя один другого, целые сцены, длинные разговоры оттуда. Дома или в гостях нам приходилось вступать в горячие прения с разными пожилыми (а иной раз, к стыду, даже и не пожилыми) людьми, негодовавшими на нового идола молодежи и уверявшими, что никакой натуры у Гоголя нет, что это все его собственные выдумки и карикатуры, что таких людей вовсе нет на свете, а если и есть, то их гораздо меньше бывает в целом городе, чем тут у него в одной комедии. Схватки выходили жаркие, продолжительные, но старики не могли изменить в нас ни единой черточки, и наше фанатическое обожание Гоголя разрасталось все только больше и больше», – вспоминал Владимир Васильевич Стасов, историк искусств и критик, познакомившийся с блистательной комедией еще подростком.

А что же Гоголь? Автор нашумевшей пьесы оказался ввергнутым в жесточайшую депрессию. Он оказался не готов к обрушившейся на него славе, которая была совершенно не сравнима с той популярностью, что он приобрел после выхода в свет «Вечеров на хуторе». Милые, забавные повести развлекли публику, а «Ревизор» многих обидел, причем всерьез. Обиженные были людьми влиятельными, и Гоголь испугался. Его не прельщали лавры борца за правду, ведь в глубине души он оставался скромным, неуверенным в себе провинциалом. «Мне опротивела моя пьеса. Я хотел бы убежать теперь, бог знает куда», – признавался он. А в письме Щепкину то ли жаловался, то ли хвалился: «Все против меня. Чиновники пожилые и почтенные кричат, что для меня нет ничего святого, когда я дерзнул так говорить о служащих людях; полицейские против меня; купцы против меня; литераторы против меня. Бранят и ходят на пиесу; на четвертое представление нельзя достать билетов».

Странная холодность Гоголя в отношениях с женским полом проявилась еще в ранней молодости, когда людям свойственно переживать романтические влюбленности. Несмотря на то, что в своих повестях и рассказах Гоголь описал немало прелестных панночек и петербургских барышень, в обществе реальных девушек он смущался, стеснялся и чувствовал себя скованно. По всей видимости, писатель и сам чувствовал свою инаковость, свое отличие от большинства людей. Сомнения, смущение по этому поводу он выразил в нескольких произведениях. Наиболее ярко страх Гоголя перед женским полом выражен в пьесе, которую автор изначально назвал «Женихи», а после переименовал в «Женитьбу». Сюжет ее очень прост: Агафья Тихоновна, состоятельная девица 27 лет, по понятиям тех лет уже старая дева, решает все-таки выйти замуж (обязательно за дворянина!) и обращается к свахе. Являются женихи – типичные для творчества Гоголя карикатурные персонажи. Все – кроме главного героя, совершенно живого и реалистичного.

Иван Кузьмич Подколесин является персонификацией страхов и комплексов, свойственных людям стеснительным и неуверенным в себе. Он вроде бы и хочет жениться, но в то же время боится сделать решительный шаг. Подбадривает его друг – Кочкарев, который буквально за руку тащит Подколесина на смотрины. Увы, свадьба срывается: в последний момент, когда уже в церковь пора ехать, Подколесин сбегает из дома невесты через окно.

Гоголь читал эту комедию у Погодина. Хозяин дома созвал столько гостей, что довольно большая комната была буквально набита битком.

Слушатели смеялись, хохотали, а некоторым от смеха сделалось почти дурно. «Читал Гоголь так, как едва ли кто может читать. Это было верх удивительного совершенства. Скажу даже вот что: как ни отлично разыгрывались его комедии, или, вернее сказать, как ни передавались превосходно иногда некоторые их роли, но впечатления никогда не производили они на меня такого, как в его чтении», – вспоминал Погодин.

Казалось, что пьесу ждет зрительский успех – но не тут-то было! Снова вмешалась высочайшая особа: на премьеру пожаловал сам император, но демонстративно ушел вместе со всем семейством примерно с середины представления, сочтя пьесу непристойной.

Как сообщала одна из современниц, «Женитьба» «имела совершенный неуспех», ибо государь, приехав на премьеру с дочерью Ольгой Николаевной, «тотчас же» увез великую княжну со спектакля, после чего «вся публика приняла пиесу с шумным выражением негодования». По этому случаю даже известный либерал Александр Иванович Тургенев записал в дневнике: «”Женитьба” – неблагопристойные, площадные, гадкие выражения. <..>..Сам император не пожелал смотреть ее вторично вместе с семейством… <..> Государь прав».

Гоголь мечтал о славе, об известности, но, достигнув ее, стал чувствовать себя крайне неуютно. «После разных волнений, досад и прочего, мысли мои так рассеяны, что я не в силах собрать их в стройность и порядок», – признавался он Погодину.

Бурная общественная реакция на его пьесы приводила Гоголя в смятение. Любой успех вызывает зависть и, как следствие, критику, а Николай Васильевич, не понимая истинной причины этих уколов, принимал их всерьез. И он решил сбежать: «Еду за границу, там размыкаю ту тоску, которую наносят мне ежедневно мои соотечественники. Писатель современный, писатель комический, писатель нравов должен подальше быть от своей родины. Пророку нет славы в отчизне. Что против меня уже решительно восстали теперь все сословия, я не смущаюсь этим, но как-то тягостно, грустно, когда видишь против себя несправедливо восстановленных своих же соотечественников, которых от души любишь, когда видишь, как ложно, в каком неверном виде ими все принимается. Частное принимать за общее, случай за правило! что сказано верно и живо, то уже кажется пасквилем. Выведи на сцену двух-трех плутов – тысяча честных людей сердится, говорит: “Мы не плуты”. Но бог с ними!» – жаловался он Погодину. Тот утешал молодого автора: «Ну, как тебе, братец, не стыдно! Ведь ты сам делаешься комическим лицом. Представь себе, автор хочет укусить людей не в бровь, а прямо в глаз. Он попадает в цель. Люди щурятся, отворачиваются, бранятся и, разумеется, кричат: “Да! Нас таких нет!” Так ты должен бы радоваться, ибо видишь, что достиг цели. Каких доказательств яснее истины в комедии! А ты сердишься?! Ну, не смешон ли ты?»

Возможно, умом Гоголь и понимал правоту Погодина, но всеобщее внимание, кривотолки были для него нестерпимы. Хуже всего для вполне законопослушного писателя было то, что его стали считать бунтовщиком. «“Он зажигатель! Он бунтовщик!” И кто же говорит? Это говорят мне люди государственные, люди выслужившиеся, опытные люди, которые должны бы иметь на сколько-нибудь ума, чтоб понять дело в настоящем виде, люди, которые считаются образованными и которых свет, по крайней мере русский свет, называет образованными». Гоголь был растерян и обескуражен: «Выведены на сцену плуты, и все в ожесточении, зачем выводить на сцену плутов. Пусть сердятся плуты; но сердятся те, которых я не знал вовсе за плутов. Прискорбна мне эта невежественная раздражительность, признак глубокого, упорного невежества, разлитого на наши классы».

Вместо радости от шумного успеха своей комедии Гоголь испытывал тоску: ведь он высмеивал дурное исключительно ради того, чтобы «произвести доброе влияние на общество». А в его комедии почему-то стали видеть «желание осмеять узаконенный порядок вещей и правительственные формы». Это произвело на него тягостное впечатление. «Я был сердит и на зрителей, меня не понявших, и на себя самого, бывшего виной тому, что меня не поняли. Мне хотелось убежать от всего», – признавался он Жуковскому.

Гоголь, не будучи от природы очень смелым человеком, чувствовал себя крайне неуютно. «…Меня заботит моя печальная будущность», – писал он Погодину. Конечно же, его поспешный отъезд за границу был попросту бегством, хотя он и не желал в этом сознаваться. «Я не оттого еду за границу, чтоб не умел перенести этих неудовольствий. Мне хочется поправиться в своем здоровье, рассеяться, развлечься и потом… обдумать хорошенько труды будущие», – заверял он друга. А в другом письме Погодину утверждал, что едет «разгулять свою тоску, глубоко обдумать свои обязанности авторские, свои будущие творения», чтобы возвратиться «освеженный и обновленный».

Перед отъездом за границу Гоголь сделал распоряжение, чтобы отпустить крепостного Якима на волю, и написал об этом матери. Но Яким сам не захотел вольной.

И вот в начале июня 1836 года в компании своего друга Данилевского Гоголь простился с сестрами и отправился в Кронштадт, чтобы там сесть на пароход, отправлявшийся в Любек. С собой у него было две тысячи рублей, а в октябре он рассчитывал получить от Смирдина еще тысячу. Проводить его приехал князь Вяземский.

Из Баден-Бадена Гоголь отправился в Вену, где быстро заскучал, оттуда – в Швейцарию. Он проехал Берн, Базель, Лозанну и добрался до Женевы. Гоголь признавался в том, что швейцарские города его «не поразили», кроме Женевы, которая произвела впечатление. «В ней есть что-то столично-европейское», – писал он Прокоповичу. Понравились Николаю Васильевичу Альпы и старые готические церкви. Он поселился в загородном доме близ Женевы и принялся перечитывать Мольера, Шекспира и Вальтера Скотта. Ездил в Ферней, в дом Вольтера, превращенный в музей: «Старик хорошо жил. К нему идет длинная, прекрасная аллея. Дом в два этажа из серенького камня. Из залы дверь в его спальню, которая была вместе и кабинетом его. Постель перестлана, одеяло старинное, кисейное, едва держится, и мне так и представлялось, что вот-вот отворяется дверь и войдет старик в знакомом парике, с отстегнутым бантом и спросит: “Что вам угодно?”. Сад очень хорош и велик. Старик знал, как его сделать… Я вздохнул и нацарапал русскими буквами мое имя, сам не отдавши себе отчета, для чего».

Такую же надпись он сделал и на памятнике Руссо.

А еще Гоголь бродил по горам. Свою мать он уверял, что взбирался на самую верхушку Монблана и что на это ушло четыре дня, но, скорее всего, приврал о своем подвиге. И все же, судя по описаниям, Гоголь поднимался достаточно высоко: «Пред вами снега, над вами снега, вокруг вас снега, внизу земли нет: вы видите, вместо нее, в несколько рядов облака… Дождь и гром, все это у вас под ногами, а наверху солнце. Когда я был внизу, была дождливая погода, которая продолжалась несколько дней; когда я, наконец, поднялся выше дальних облаков, солнце светило, и день был совершенно ясен, только было холодно, и я, вместо легкого сюртука, надел теплый плащ. Спускаясь вниз, делалось теплее и теплее, наконец облака проходили мимо, наконец спряталось солнце, наконец я опять очутился среди дождя, должен был взять зонтик, и уж таким образом спустился в долину».

В Женеве писатель пробыл более месяца. Он планировал отправиться в Италию, но там свирепствовала холера, и Гоголь направил свой путь в Париж, где его ждал Данилевский. Вскоре к ним присоединился еще один «нежинец» – Симоновский.

В первые же недели в Париже они с Данилевским успели вдвоем осмотреть все выдающиеся достопримечательности. Часто отправлялись они вместе в театр, преимущественно в оперу. Вместе ходили обедать в разные кафе, которые называли обыкновенно в шутку «храмами», а официантов и поваров – «жрецами». После обеда подолгу играли на бильярде.

Гоголь весело проводил время с приятелями и брал уроки итальянского языка, намереваясь после отправиться в Италию.

В Париже Гоголь снова встретил Александру Осиповну Смирнову-Россет. Сама она вспоминала, что в ее семье с Гоголем обходились как с близким знакомым, «которого, как говорится, ни в грош не ставили», несмотря на его литературную известность. Возможно, именно это и было нужно писателю, измотанному нежданно свалившейся на него славой.

Они с Александрой Осиповной много болтали, в том числе и на украинском языке, она пела ему народные песни, Гоголь рассказывал ей всякие смешные истории и очень много присочинял. «Я часто над ним смеялась и выговаривала, как ему не стыдно лгать и т. п. Гоголь все переносил с хладнокровием стоика», – вспоминала Смирнова-Россет.

Во Франции Гоголь познакомился с сыном знаменитого историографа Андреем Николаевичем Карамзиным, но друзьями они не стали. «Гоголь при знакомстве выигрывает, он делается разговорчив и часто в разговоре смешон и оригинален, как в своих повестях. Жаль, очень жаль, что недостает в нем образования, и еще больше жаль, что он этого не чувствует», – писал Карамзин матери.

В последние дни своего пребывания в Париже Гоголь свел знакомство с Адамом Мицкевичем. Так как Гоголь не знал польского языка и очень плохо владел французским, то разговор обыкновенно происходил на русском или чаще – на украинском языке.

К сожалению, уже в то время Гоголя начали преследовать приступы ипохондрии: он то и дело воображал, что страдает неизлечимой болезнью, чаще всего жалуясь на желудок, а еще на бессонницу. Он даже обратился к известному парижскому врачу и выполнял его наставления, хотя это было для него большим лишением, потому что тот прописал ежедневный моцион и, главное, диету, а Гоголь любил сытно поесть.

Гоголь жаловался близкому другу Прокоповичу, что чувствует «хворость в самой благородной части тела – в желудке. Он, бестия, почти не варит вовсе, и запоры такие упорные, что никак не знаю, что делать. Все наделал гадкий парижский климат, который, несмотря на то, что не имеет зимы, но ничем не лучше петербургского».

Чтобы утихомирить болезнь, Гоголь то и дело ездил на воды, на курорты. Это вызывало ремиссии, с течением лет все более кратковременные. «Желудок мой гадок до невозможной степени и отказывается решительно варить, хотя я ем теперь очень умеренно», – жаловался писатель близкому другу, в то же время понимая, что значительная часть его болезни нервной и психической природы: «…я боюсь ипохондрии, которая гонится за мной по пятам», – признавался он.

Так как он покинул Россию сразу после шумного эффекта, произведенного его пьесой, то в лицо его знали очень немногие.

Приезжавшие на модный курорт русские не узнавали автора «Ревизора». Да и странности поведения Николая Васильевича отпугивали многих: уходя в себя, он мог сам с собой разговаривать, жестикулировать… Да и одевался он несуразно, часто нелепо – а ведь пытался быть оригинальным.

Смирнова-Россет вспоминала, что некий «господин высшего круга», увидев их вместе, сказал: «Вы гуляете с каким-то Гоголем, человеком очень дурного тона».

Ездил Гоголь и в Страсбург, где с удовольствием срисовывал орнаменты над готическими колоннами, дивясь изобретательности старинных мастеров. Зарисовки получались отменные, но, когда Александра Осиповна принялась хвалить их, Гоголь смутился и порвал рисунок.

В Париже Гоголь получил страшное известие – погиб Пушкин. Тогда он написал Плетневу: «Никакой вести хуже нельзя было получить из России. Все наслаждение моей жизни, все мое высшее наслаждение исчезло вместе с ним. Ничего не предпринимал я без его совета. Ни одна строка не писалась без того, чтобы я не воображал его пред собою. Что скажет он, что заметит он, чему посмеется, чему изречет неразрушимое и вечное одобрение свое – вот что меня только занимало и одушевляло мои силы. Тайный трепет не вкушаемого на земле удовольствия обнимал мою душу… Боже! нынешний труд мой, внушенный им, его создание… я не в силах продолжать его. Несколько раз принимался я за перо – и перо падало из рук моих. Невыразимая тоска.

Я был очень болен, теперь начинаю немного оправляться».

Строка о болезни – не поза, не рисовка: Аксаков, встречавшийся тогда с Гоголем, сообщает, что недомогание имело место и долгое время после этого Гоголь все время мерз, что могло быть следствием пережитого потрясения. Эта мерзлявость потом преследовала его всю жизнь и особенно усугубилась перед смертью.

Андрей Николаевич Карамзин писал матери: «Трогательно и жалко смотреть, как на этого человека подействовало известие о смерти Пушкина. Он совсем с тех пор не свой. Бросил то, что писал, и с тоской думает о возвращении в Петербург, который опустел для него».

Данилевский приводит следующие слова Гоголя, сказанные лично ему: «Ты знаешь, как я люблю свою мать; но, если б я потерял даже ее, я не мог бы быть так огорчен, как теперь: Пушкин в этом мире не существует больше». «В самом деле, он казался сильно опечаленным и удрученным», – добавляет Данилевский.

«Смерть Пушкина, кажется, как будто отняла от всего, на что погляжу, половину того, что могло бы меня развлекать», – признавался Гоголь Прокоповичу, а Жуковскому писал так: «Еще одно безвозвратное… О, Пушкин, Пушкин! Какой прекрасный сон удалось мне видеть в жизни, и как печально было мое пробуждение!»

Многие биографы упрекают Гоголя в том, что он уехал из Петербурга, не простившись с Пушкиным. Действительно в одном из писем Жуковскому есть фраза: «Даже с Пушкиным я не успел и не мог проститься: впрочем, он в этом виноват». Однако, по словам Якима, накануне отъезда Гоголя за границу Пушкин просидел у него в квартире всю ночь напролет. Он читал начатые им сочинения. Это было последнее их свидание.

«Обо мне много толковали, разбирая кое-какие мои стороны, но главного существа моего не определили. Его слышал один только Пушкин. Он мне говорил всегда, что еще ни у одного писателя не было этого дара выставлять так ярко пошлость жизни, уметь очертить в такой силе пошлость пошлого человека, чтобы вся та мелочь, которая ускользает от глаз, мелькнула бы крупно в глаза всем. Вот мое главное свойство, одному мне принадлежащее и которого, точно, нет у других писателей…» – писал Гоголь, признавая тот факт, что Пушкин видел его насквозь. И, учитывая обычную скрытность Гоголя, его привычку держать дистанцию, нетрудно догадаться, что в присутствии Пушкина он испытывал смущение.

При этом честолюбивому Гоголю, конечно, была крайне лестна дружба великого поэта. И все же настоящей душевной близости между ними не было. По словам некоторых общих знакомых, Пушкин куда добрее относился к Гоголю, нежели Гоголь к Пушкину. Об этом писал, в частности, Нащокин, хорошо знавший обоих.

Нащокин, уважая талант Гоголя, критически относился к нему как к человеку, противопоставляя его самомнение и даже некоторый эгоизм – простодушию и доброте, безыскусственности Пушкина. По его словам, Пушкин, радостно и приветливо встречавший всякое молодое дарование, оказывал Гоголю покровительство, заботился о внимании к нему публики… Да и Яким Нимченко вспоминал о Пушкине: «Они так любили барина. Бывало, снег, дождь, слякоть, а они в своей шинельке бегут сюда. По целым ночам у барина просиживали, слушая, как наш-то читал им свои сочинения, либо читая ему свои стихи».

Известно, что Гоголь взял у Пушкина мысль «Ревизора» и «Мертвых душ», но менее известно, что Пушкин не совсем охотно уступил ему свое достояние. В кругу своих домашних Пушкин говорил, смеясь: «С этим малороссом надо быть осторожнее: он обирает меня так, что и кричать нельзя».

По словам Якима, Пушкин, заходя к Гоголю и не заставая его, с досадою рылся в его бумагах, желая знать, что он написал нового. Он с любовью следил за развитием Гоголя и все твердил ему: «Пишите, пишите», а от его повестей хохотал и уходил от Гоголя всегда веселый и в хорошем расположении духа.

В пушкинском «Современнике» были опубликованы две статьи Гоголя. Гоголь обещал также прислать смешную повесть из немецкой жизни, но обещания выполнить не успел. Еще в Петербурге Николай Васильевич начал работать над бессмертным романом, или, как сам он его называл, поэмой «Мертвые души». Первые главы он прочел Пушкину, и реакция была необычной: «…Пушкин, который всегда смеялся при моем чтении (он же был охотник до смеха), начал понемногу становиться все сумрачнее, сумрачнее, и наконец сделался совершенно мрачен. Когда же чтение кончилось, он произнес голосом тоски: «Боже, как грустна наша Россия!» Меня это изумило. Пушкин, который так знал Россию, не заметил, что все это карикатура и моя собственная выдумка! Тут-то я увидел, что значит дело, взятое из души, и вообще душевная правда, и в каком ужасающем для человека виде может быть ему представлена тьма и пугающее отсутствие света. С этих пор я уже стал думать только о том, чтобы смягчить то тягостное впечатление, которое могли произвести “Мертвые Души”».

Отправившись за границу, Гоголь продолжил работу. Находясь в столице Франции, он писал Жуковскому: «…мне совершенно кажется, как будто я в России: передо мною все наше, наши помещики, наши чиновники, наши офицеры, наши мужики, наши избы, – словом, вся православная Русь. Мне даже смешно, как подумаю, что я пишу “Мертвых Душ” в Париже. Еще один Левиафан затевается…Огромно велико мое творение, и не скоро конец его. Еще восстанут против меня новые сословия и много разных господ; но что ж мне делать. Уж судьба моя враждовать с моими земляками».

Гоголь проехал Геную, Флоренцию, другие более мелкие города и через три недели добрался до Рима. «О, Рим, Рим! Кроме Рима, нет Рима на свете, хотел я было сказать – счастья и радости, да Рим больше, чем счастье и радость», – писал он матери.

Поспел он в Вечный город как раз к празднику Пасхи и, по его собственным словам, слушал обедню в храме Святого Петра, которую отправлял сам папа. Впрочем, рассказывал об этом Гоголь в письме к матери, а адресуясь к ней, Николай Васильевич часто присочинял, приукрашивал действительность.

Путешествие – дело накладное, и к этому моменту у Гоголя заканчивались деньги. «Я приехал в Рим только с двумястами франками, и если б не страшная дешевизна и удаление всего, что вытряхивает кошелек, то их бы давно уже не было», – признавался он Данилевскому. За тридцать франков в месяц он снял комнату – «старую залу с картинами и статуями», и это было главной статьей расходов. «Прочее все нипочем, – хвастался он другу. – Если выпью поутру один стакан шоколаду, то плачу немножко больше четырех су, с хлебом, со всем. Блюда за обедом очень хороши и свежи, и обходится иное по 4 су, иное по 6. Мороженого больше не съедаю, как на 4, а иногда на 8. Зато уж мороженое такое, какое и не снилось тебе».

«…Влюбляешься в Рим очень медленно, понемногу – и уж на всю жизнь. Словом, вся Европа для того, чтобы смотреть, а Италия для того, чтобы жить», – считал Гоголь. Он полюбил эту страну всей душой и чувствовал себя там намного лучше, нежели в сыром и слякотном Петербурге. Именно в Италии Гоголь проведет большую часть оставшихся ему лет. «Вот мое мнение: кто был в Италии, тот скажи “прости” другим землям. Кто был на небе, тот не захочет на землю», – говорил он Варваре Осиповне Балабиной.

Гоголь много работал. «Странное дело, я не могу и не в состоянии работать, когда я предан уединению, когда не с кем переговорить, когда нет у меня между тем других занятий и когда я владею всем пространством времени, неразграниченным и неразмеренным. Меня всегда дивил Пушкин, которому для того, чтобы писать, нужно было забраться в деревню, одному, и запереться. Я, наоборот, в деревне никогда ничего не мог делать, где я один и где я чувствовал скуку… В Вене я скучаю… Ни с кем почти незнаком, да и не с кем, впрочем, знакомиться. Вся Вена веселится, и здешние немцы вечно веселятся. Но веселятся немцы, как известно, скучно, пьют пиво и сидят за деревянными столами, под каштанами, – вот и все тут. Труд мой, который начал, нейдет; а, чувствую, вещь может быть славная».

Увы, мы не сможем оценить этой «славной вещи»: Гоголь сжег ее. То была драма из украинской жизни, называвшаяся «Выбритый ус», которую он практически закончил, но отправил в камин, потому что она не понравилась Жуковскому. Так он поступал со многими своими произведениями, которые по каким-либо причинам казались ему не совсем удачными.

Трагедию он читал Жуковскому сразу после обеда, а в это время пожилой поэт любил поспать. Вот и сейчас привычка взяла свое, и он задремал. «Когда Гоголь кончил и спросил, как я нахожу, я говорю: —“Ну, брат Николай Васильевич, прости, мне сильно спать захотелось”. – “А когда спать захотелось, тогда можно и сжечь ее”, – отвечал он и тут же бросил в камин. Я говорю: “И хорошо, брат, сделал”», – вспоминал Жуковский.

Летом 1837 года в Баден-Бадене Гоголь читал своим друзьям первые главы «Мертвых душ». Собрались Андрей Карамзин, граф Лев Сологуб (брат писателя), Валериан Петрович Платонов[30] и чета Россетов.

День был знойный. Гоголь начал читать и читал с увлечением, но его чтение было прервано раскатами грома – началась гроза. «Хлынул такой дождь, какого никто не запомнил. В одну минуту пейзаж переменился: с гор полились потоки, против нашего дома образовалась каскада с пригорка, а мутная Мур бесилась, рвалась из берегов. Гоголь посматривал сквозь стекла и сперва казался смущенным, но потом успокоился и продолжал чтение. Мы были в восторге, хотя было что-то странное в душе каждого из нас», – писала Смирнова-Россет.

Гоголь не закончил второй главы и засобирался домой, но почему-то боялся идти один и просил Карамзина сопроводить его. Он оправдывался тем, что по пути надо миновать место, где живут злые собаки. На самом деле никаких собак там не было, это гроза так подействовала на некрепкую нервную систему писателя. «Он страдал теми невыразимыми страданиями, известными одним нервным субъектам», – заметила по этому поводу Смирнова.

У Гоголя то и дело заканчивались деньги, несмотря на то что Плетнев – его постоянный издатель – более-менее регулярно высылал ему гонорары. Гоголь писал в Петербург и просил друга продать его библиотеку, хотя бы за половину стоимости. Из экономии он занашивал платье до дыр и заказывал новое, только лишь получая от Плетнева значительные суммы. Но все же деньги кончились. Тогда Гоголь даже решился на крайнее средство – через Смирнову-Россет обратился за вспомоществованием к самому государю.

Николай Павлович в тот раз сказал о Гоголе: «У него есть много таланту драматического, но я не прощаю ему выражения и обороты слишком грубые и низкие» – в те времена было не принято, чтобы персонажи на сцене разговаривали точно так, как обычные люди; равновероятно император имел в виду не понравившуюся ему «Женитьбу». Однако государь был милостив, и Гоголь получил 500 червонцев. Писатель в письме Жуковскому буквально рассыпался в благодарностях и тут же, бросив Швейцарию, отправился в Италию. На самом деле выразился он гораздо цветистее: «в мою душеньку, в мою красавицу Италию! Она моя! Никто в мире ее не отнимет у меня. Я родился здесь. Россия, Петербург, снега; подлецы, департамент, кафедра, театр – все это мне снилось. Я проснулся опять на родине и пожалел только, что поэтическая часть этого сна – Вы, да три-четыре оставивших вечную радость воспоминания в душе моей – не перешли в действительность», – писал он Жуковскому.

Это была лучшая пора в жизни Гоголя. Сам он называл свое состояние «спокойным блаженством», но при этом работал много и плодотворно. Когда его посещало вдохновение, Гоголь становился очень задумчивым и просил его не беспокоить. Подолгу, молча, ходил туда-сюда по комнате, а если с ним заговаривали, просил замолчать и не мешать ему. Затем он залезал в свою «дырку» – так он сам называл крошечную и довольно темную комнатушку в залитой солнцем трехкомнатной квартире, которую делил с приятелем Иваном Золотаревым[31]. В этой «дырке» он мог провести безвылазно несколько дней.

А потом вдохновение уходило, и Гоголь вновь становился весел и открыт радостям жизни. Главной из этих радостей для него было чревоугодие. Аппетитом Гоголь обладал чрезвычайным. «Бывало, зайдем мы, – рассказывал Золотарев, – в какую-нибудь тратторию пообедать; и Гоголь покушает плотно, обед уже кончен. Вдруг входит новый посетитель и заказывает себе кушанье. Аппетит Гоголя вновь разгорается, и он, несмотря на то, что только что пообедал, заказывает себе или то же кушанье, или что-нибудь другое».

А иногда, наоборот, он менял обед на возможность творить. Так случалось, если писательская мысль настигала Гоголя в дороге. Однажды на полпути между двумя старинными городками Джансано и Альбано Гоголь зашел в трактир, намереваясь пообедать, но вместо аппетита вдруг ощутил желание писать. «Я велел дать столик, уселся в угол, достал портфель и под гром катаемых шаров, при невероятном шуме, беготне прислуги, в дыму, в душной атмосфере, забылся удивительным сном и написал целую главу, не сходя с места. Я считаю эти строки одними из самых вдохновенных. Я редко писал с таким одушевлением», – рассказывал он потом своему тезке Николаю Васильевичу Бергу.

Одно портило жизнь писателя – его «гадкое здоровье». Все его письма друзьям заполнены нескончаемыми жалобами на всевозможные недомогания. «Здоровье мое плохо. Всякое занятие, самое легкое, отяжелевает мою голову. Италия, прекрасная, моя ненаглядная Италия продлила мою жизнь, но искоренить совершенно болезнь, деспотически вошедшую в состав мой и обратившуюся в натуру, она невластна. Что, если я не окончу труда моего?.. О, прочь эта ужасная мысль! Она вмещает в себе целый ад мук, которых не доведи бог вкушать смертному», – признавался он князю Вяземскому.

Погодину он жаловался: «Здоровье мое плохо, и гордые мои замыслы… О, друг! если бы мне на четыре, пять лет еще здоровья!

И неужели не суждено осуществиться тому?.. Много думал я совершить… еще доныне голова моя полна, а силы, силы…»

Иногда его жалобы казались друзьям чрезмерными. Княжна Репнина вспоминала: «Гоголь тогда страдал желудком, и мы постоянно слышали, как он описывал свои недуги; мы жили в его желудке».

При этом он был совершенно неспособен придерживаться диеты. «В брюхе, кажется, сидит какой-то дьявол», – говорил он о своем непомерном аппетите.

Гоголь кажется зацикленным на себе, на своем здоровье, на удовольствиях жизни… Из-за этого некоторые биографы снова и снова упрекают его в крайнем эгоизме и неспособности к дружбе. Вряд ли это справедливо. Вот пример: находясь в Италии, Гоголь получил письмо от Данилевского с просьбой о помощи: Александр Семенович жил в Париже, был очень болен, да к тому же его обокрали мошенники, оставив совершенно без денег. Гоголь немедленно бросил все – и свои земные наслаждения, и свое лечение, – занял денег у Репниных (долг был потом возвращен) и отправился во Францию выручать Данилевского.

Из Парижа Гоголь проводил Данилевского до Брюсселя, где они и расстались. В Рим Гоголь возвратился через Лион, Марсель и Геную.

Это нечаянное путешествие потребовало много денег. 500 червонцев, полученные им от императора, закончились, и Гоголь снова был вынужден обращаться к друзьям, прося дать ему в долг.

О невероятном аппетите Гоголя среди его русских друзей ходили анекдоты. Так как желудок у него никогда крепким не был, то это обжорство приводило к обострению заболеваний, и временами Гоголь не мог есть вообще ничего. Но стоило ему поправиться, как он снова принимался за прежнее.

В письме к другу Александру Семеновичу Данилевскому Гоголь описал свой грех чревоугодия: обходясь почти без завтрака, он наверстывал упущенное за обедом в ресторане «У Фалькона», славившемся отличной свежей провизией, «где жареные бараны поспорят, без сомнения, с кавказскими, телятина более сыта, а какая-то crostata с вишнями способна произвести на три дня слюнотечение у самого отъявленного объедала». И единственное, о чем жалел Гоголь, так это о том, что рядом не было друга, с которым можно было бы сразиться в бильярд и побеседовать.

Погодин описывал, как он с друзьями нарочно отправился в ресторан Фалькони, чтобы понаблюдать за тем, сколько Гоголь съест. «Мы пришли и заперлись наглухо в одной каморке подле Гоголевой залы, сказав, что хотим попировать особо, и спросили себе бутылку Дженсано. К шести часам, слышим, действительно, является Гоголь. Мы смотрим через перегородку. Проворные мальчуганы, camerieri, привыкшие к нему, смотрят в глаза и дожидаются его приказаний. Он садится за стол и приказывает: макарон, сыру, масла, уксусу, сахару, горчицы, равиоли, брокколи… Мальчуганы начинают бегать и носить к нему то это, то другое. Гоголь, с сияющим лицом, принимает все из их рук за столом, в полном удовольствии, и распоряжается: раскладывает перед собой все припасы – груды перед ним возвышаются всякой зелени, куча стеклянок со светлыми жидкостями, все в цветах, лаврах и миртах. Вот приносятся макароны в чашке, открывается крышка, пар повалил оттуда клубом. Гоголь бросает масло, которое тотчас расплывается, посыпает сыром, становится в позу, как жрец, готовящийся совершать жертвоприношение, берет ножик и начинает разрезывать… В эту минуту наша дверь с шумом растворяется. С хохотом мы все бежим к Гоголю. – “Так-то, брат, – восклицаю я, – аппетит у тебя нехорош, желудок расстроен? Для кого же ты это все наготовил?” Гоголь на минуту сконфузился, но потом тотчас нашелся и отвечал с досадою: – “Ну, что вы кричите, разумеется, у меня аппетита настоящего нет. Это аппетит искусственный, я нарочно стараюсь возбудить его чем-нибудь, да чорта с два, возбужу, как бы ни так! Буду есть, да нехотя, и все как будто ничего не ел. Садитесь же лучше со мной; я вас угощу”. …Началось пирование, очень веселое. Гоголь уписывал за четверых и все доказывал, что это так, что это все ничего не значит и желудок у него расстроен».

В Риме в то время жила пятидесятилетняя княгиня Зинаида Волконская, считавшаяся музой многих даровитых русских поэтов, хозяйка литературного салона, писательница, поэтесса, певица и близкий друг Пушкина, который именовал ее «царицей муз и красоты». Побывавший в Риме Погодин оставил нам описание ее роскошной виллы: «…домик с башенкою, по комнате в ярусе, выстроен среди римской стены, и окружен с обеих сторон виноградниками, цветниками и прекрасно устроенными дорожками. Вдали виднеются арки бесконечных водопроводов, поля и горы, а с другой – римская населенная часть города, и Колизей, и Петр[32]. Всего более умилителен ее садик, посвященный воспоминаниям. Так, под сению кипариса, стоит урна в память Д.В. Веневитинова[33]; близ нее камень с именем Николая Рожалина[34], который прожил в Риме три года в доме княгини, занимаясь классическими языками и древностями, и умер на другой день после прибытия на пароходе в отечество. В особой куще белеется бюст покойного императора Александра I. Есть древний обломок, посвященный Карамзину, другой Пушкину. Вот два камня в память о старой няне княгини и служителе ее отца. Как много чувства, как много ума у нее!»

Гоголь тоже восхищался необыкновенными дарованиями Волконской. Он писал, что Зинаида Волконская услаждала его время пребывания в Риме и была одной из тех редких знакомых, с которыми «любила беседовать… душа». еще в Петербурге Гоголь свел знакомство с очень знатным семейством Виельгорских[35]. Они оценили талант Гоголя и прощали ему его чудачества, его «свое-обычность». Особенно подружился Гоголь с младшей дочерью Виельгорских Анной Михайловной, прозванной в семье Нозинькой, и с ее старшим братом Иосифом Михайловичем – юношей умным и одаренным.

И вот теперь в Риме Гоголь снова встретился с Виельгорскими, причем при крайне печальных обстоятельствах: на вилле, принадлежавшей блистательной Зинаиде Волконской, умирал двадцатидвухлетний Иосиф Виельгорский.

Судьба наделила Иосифа многим: богатством, благородством, привлекательной внешностью, умом и талантом, но не дала главного – здоровья. Он воспитывался вместе с наследником престола и получил великолепное образование. Он мог рассчитывать на самую блестящую карьеру – об этом мечтал его отец, об этом неоднократно говорил сам государь… Увы, случайное ранение во время испытаний саперных мин оборвало все эти мечты: у юноши начались осложнения – открылся туберкулез. В те времена от этой болезни не существовало лечения, но нередко в теплом климате наступала ремиссия. Но не в случае с Иосифом Михайловичем.

Гоголь проводил с ним много времени. «Я провожу теперь бессонные ночи у одра больного, умирающего моего друга Иосифа Вьельгорского. Вы, без сомнения, не знали ни прекрасной души его, ни прекрасных чувств его, ни его сильного, слишком твердого для молодых лет характера, ни необыкновенной основательности ума его; и все это – добыча неумолимой смерти; и не спасут его ни молодые лета, ни права на жизнь, без сомнения, прекрасную и полезную! Я живу теперь его умирающими днями, ловлю минуты его. Его улыбка или на мгновение развеселившийся вид уже для меня эпоха, уже происшествие в моем однообразно проходящем дне…» – писал он Марии Балабиной, и ей же в другом письме: «Клянусь, непостижимо странна судьба всего хорошего у нас в России! Едва только оно успеет показаться – и тот же час смерть!»

Данилевскому он тоже писал об Иосифе: «Ты не можешь себе представить, до какой степени была это благородно-высокая, младенчески-ясная душа. Ум, и талант, и вкус, соединенные с такою строгою основательностью, с таким твердым и мужественным характером, – это явление, редко повторяющееся между людьми. И все было у него на двадцать третьем году возраста. И при твердости характера, при стремлении действовать полезно и великодушно, такая девственная чистота чувств! И прекрасное должно было погибнуть, как гибнет все прекрасное у нас на Руси». А в письме Погодину Гоголь выражался еще резче: «Не житье на Руси людям прекрасным; одни только свиньи там живущи!..»

Безусловно, Гоголь преувеличивал, но нужно не забывать, что еще и двух лет не прошло со дня смерти Пушкина, и, безусловно, новая потеря усугубила боль от старой.

«Я ни во что теперь не верю и, если встречаю что прекрасное, то жмурю глаза и стараюсь не глядеть на него. От него мне несет запахом могилы. “Оно на короткий миг”, – шепчет глухо внятный мне голос», – признавался Гоголь Балабиной.

Гоголь оставался с умирающим юношей до самой его кончины, и он же выехал навстречу матери его, Луизе Карловне, чтобы сообщить ей горестную весть. Когда Гоголь сказал старухе-графине о смерти сына, она села на пол, накрыла лицо шалью и просидела неподвижно двое суток, ни с кем не разговаривая, отказываясь и от еды, и от питья. Тогда считалось, что такое положение может быть преодолено только слезами, только слезы дают выход горю и помогают пережить его. Гоголь не отходил от графини и старался ее растрогать, чтобы она заплакала. Наконец он сказал:

– Бедный Иосиф! Он умирал без матери.

Графиня разрыдалась. С ней случилась истерика, но после она стала говорить, пить и есть.

По просьбе Луизы Карловны Гоголь описал последние дни ее сына в чем-то вроде дневника, названного «Ночи на вилле». К сожалению, из этих записок сохранилась лишь пара отрывков. Прозе Гоголя обычно не свойственны романтические интонации, но описание смертельно больного юноши проникнуто неподдельным лиризмом. «Они были сладки и томительны, эти бессонные ночи. Он сидел больной в креслах. Я при нем. Сон не смел касаться очей моих. Он безмолвно и невольно, казалось, уважал святыню ночного бдения. Мне было так сладко сидеть возле него, глядеть на него. Уже две ночи как мы говорили друг другу: ты. Как ближе после этого он стал ко мне! Он сидел все тот же кроткий, тихий, покорный… Боже! Зачем? Я глядел на тебя. Милый мой молодой цвет! Затем ли пахнуло на меня вдруг это свежее дуновение молодости, чтобы потом вдруг и разом я погрузился еще в большую мертвящую остылость чувств, чтобы я вдруг стал старее целыми десятками, чтобы отчаяннее и безнадежнее я увидел исчезающую мою жизнь. Так угаснувший огонь еще посылает на воздух последнее пламя, озарившее трепетно мрачные стены, чтобы потом скрыться на веки…»

Нежные чувства Гоголя к умирающему молодому другу породили гнусные сплетни о них. Хорошо знавшая обоих Смирнова-Россет спешила развеять эти инсинуации и писала, что находила сближение Гоголя с Виельгорским «comme il faut, очень естественным и простым».

Одним из напоминаний о прекрасном и столь рано ушедшем Иосифе Виельгорском стала фигура мальчика на картине Александра Андреевича Иванова «Явление Христа народу». Худой, изможденный болезнью юноша позировал для нее, так как выглядел гораздо младше своих лет. Гоголь пришел в восторг от полотна, ставшего трудом всей жизни художника. Он говорил об этой картине кому только мог, водил в мастерскую Иванова своих знакомых, дабы они разделили его восхищение.

К сожалению, кончина Иосифа Михайловича чуть было не рассорила Гоголя с Зинаидой Волконской. Она к тому времени давно перешла в католичество и рассчитывала перед кончиной обратить в католицизм и Виельгорского. Волконская пригласила аббата, который принял исповедь умирающего и соборовал его (подобное допускается при отсутствии православного священника), а после Гоголь стал читать отходную на церковнославянском. Зинаида Александровна тихонько шепнула аббату:

– Вот теперь настала удобная минута обратить его в католичество!

Однако вместо того, чтобы воспользоваться этой «удобной минутой», аббат оборвал ее:

– Княгиня, в комнате умирающего должна быть безусловная тишина и молчание.

Волконская почему-то считала, что у несчастного Иосифа была «католическая душа», и сетовала, что доскональное знание Гоголем православных молитв и обрядов помешало ей осуществить свой план.

И все же Зинаида Александровна и Николай Васильевич продолжали общаться. В 1841 году на ее вилле состоялось публичное чтение Гоголем комедии «Ревизор», к сожалению, провалившееся, хотя билеты были проданы все. Однако и читал Гоголь уже далеко не с той же выразительностью, как в молодые годы. Присутствовавший на том вечере гравер Иордан писал о том, что делал он это вяло, публика скучала, и после перерыва многие разошлись.

Гоголь с растерянным видом молчал. Он был жестоко оскорблен и обижен. Его самолюбие пострадало неимоверно, и он этого случая никогда потом не мог забыть.

Гоголь чрезвычайно радовался, если в Риме его навещали русские друзья. Он обязательно устраивал для них экскурсии по городу. «Никто не знал лучше Рима, подобного чичероне не было и быть не может. Не было итальянского историка или хроникера, которого бы он не прочел, не было латинского писателя, которого бы он не знал; все, что относилось до исторического развития искусства, даже благочинности итальянской, ему было известно и как-то особенно оживляло для него весь быт этой страны, которая тревожила его молодое воображение и которую он так нежно любил, в которой его душе яснее виделась Россия, в которой отечество его озарялось для него радужно и утешительно. Он сам мне говорил, что в Риме, в одном Риме он мог глядеть в глаза всему грустному и безотрадному и не испытывать тоски и томления», – с восхищением писала о Гоголе Смирнова-Россет, которая считала, что Гоголь хвастал перед друзьями Римом так, как будто это его открытие, а в особенности «заглядывался на древние статуи и на Рафаэля».

В Риме Гоголя навестил Жуковский, и Гоголь с восторгом показывал ему город. Они много беседовали, вспоминая Пушкина. Но визит Жуковского оказался краток, он уехал, по выражению Гоголя, оставив его сиротой. Первый раз за все время пребывания в Риме писатель загрустил.

На краткое время в Рим приезжал поэт Николай Михайлович Языков. «…В Гоголе чрезвычайно много странного, – иногда даже я не понимал его, – и чудного; но все-таки он очень мил», – вспоминал он.

Наведывался в Рим по своим делам и Погодин, который тотчас же отправился отыскивать Гоголя «бежавшего из Петербурга после разных неудовольствий и досад при представлении и напечатании “Ревизора”». Оказалось, что Гоголь жил в Via Felice, № 126, на четвертом этаже. Там его называли signore Nicolo.

«Взобравшись к нему по широкой лестнице, отворяю дверь, и в эту самую минуту, вижу, он из окна выплескивает что-то на улицу из огромного сосуда целым потоком. Я так и обмер. “Помилуй, что ты делаешь?” – “На счастливого”, – отвечает он пресерьезно, бросаясь меня обнимать. Разумеется, увидя такую простоту нравов, я никогда уже не ходил в Риме около домов, чтоб не быть окачену или осчастливлену подобным счастьем, а выбирал всегда дорогу по средине улицы».

Гоголь был чрезвычайно рад другу. В его честь он устроил чаепитие со множеством крендельков, булочек, сухариков. Огромный медный чайник с кипятком в комнату Гоголя приносила служанка Нанна – косматая и вечно выпачканная в саже.

«Гоголь обыкновенно начинал ругать Нанну за то и за другое, почему приносит она поздно, почему не вычистила ручки, не отерла дна и проч., и проч. Та с криком оправдывалась, а он доказывал, с разными характеристическими пантомимами с обеих сторон. Целая драма! “Да полно! – заключал я обыкновенно, – вода простынет!” Гоголь опомнивается, и начинаются наливанья, разливанья, смакованья, подчиванья и облизыванья. Ближе часа никогда нельзя было управиться с чаем». Гоголь старался угостить друзей и тем, и этим, расхваливая местные сладости. Где же тут пресловутая «эмоциональная холодность»?!

Конечно же, Гоголь устроил экскурсию и для Погодина.

«Он выбирал время, час, погоду, – светит ли солнце, или пасмурно на дворе, и множество других обстоятельств, чтоб показать нынче то, а не это, а завтра – наоборот. Привел, например, он нас в первый раз в храм св. Петра и вот как вздумал дать понятие об огромности здания. “Зажмурь глаза!” – сказал он мне в дверях и повел меня за руку. Остановились спиною к простенку. “Открой глаза! Ну, видишь, напротив, мраморных ангельчиков под чашею?” – “Вижу”. – “Каковы, – велики?” – “Что за велики! Маленькие”. – “Ну, так оборотись”. Я оборотился к простенку, у которого стоял, и увидел перед собою, под пару к ним, двух, почти колоссальных. Так велико между ними расстояние в промежутке: огромные фигуры издали кажутся только посредственными. В другой раз повел он нас, молча, бог знает, по каким переулкам и, кажется, нарочно выбирал самые дурные и кривые, чтоб пройти как можно дальше и неудобнее. Конца, кажется, не было этому лабиринту. “Да куда же ты ведешь нас?” – спросил я его с нетерпением. – “Молчи, – отвечал он с досадою, погруженный как будто в размышление, – узнаешь после”. Наконец, мы выходим на площадь. Перед нами открылась вдали широкая каменная лестница, наверху по бокам ее два огромные коня, которых под уздцы держали всадники. За нею на площади конная статуя. В глубине обширное здание с высокою каланчою. “Ну, видишь молодцов?” – спросил мой чудак. – “Вижу. Да что же это такое?” – “Хороши?”. Между тем мы приблизились. – “Это древние статуи Диоскуров, из театра Помпеева. А это Марк Аврелий на коне. А это Капитолий!” Капитолий, – можно себе представить, какое впечатление производило такое полновесное слово».

Водил Гоголь Погодина и в мастерскую Иванова. Там царил «ужасный беспорядок, но такой беспорядок, который тотчас дает знать о принадлежности своей художнику». Сам Иванов в простой холстинной блузе, с давно не стриженными волосами, небритый, с палитрой в одной руке, с кистью в другой, стоял перед своим шедевром, погруженный в размышления. Иванов испытывал к Гоголю чрезвычайное почтение. «Гоголь – человек необыкновенный, имеющий высокий ум и верный взгляд на искусство… – вспоминал он. – Чувства человеческие он изучил и наблюдал их, словом – человек самый интереснейший, какой только может представиться для знакомства. Ко всему этому он имеет доброе сердце».

Иванов написал в то время два одинаковых портрета Николая Васильевича, из коих один Гоголь подарил Жуковскому (ныне он в собрании Государственного Русского музея), другой – Погодину (Всероссийский музей А.С. Пушкина), а для себя сделал карандашную копию. Писатель изображеен не в парадном одеянии, а в красном халате, из-под которого виднеется ворот рубашки. Волосы и усы не прилизаны, не напомажены. Николай Васильевич выглядит спокойным и задумчивым. По словам современников, сходство портрета с оригиналом было поразительным.

В 1843 году с этого портрета была напечатана литография для журнала «Москвитянин», где была помещена статья об авторе «Мертвых душ».

В Риме и сам Гоголь снова берется за кисть и принимается рисовать, причем получает от этого явное удовольствие. «Краски ложатся сами собою, так что потом дивишься, как удалось подметить и составить такой-то колорит и оттенок», – писал он другу о своих успехах.

Периоды счастья и хорошего настроения сменялись у Гоголя периодами мрачности и угрюмости. Такая перемена произошла в 1839 году. Гоголь пишет Данилевскому: «Я был до этого времени почти спокоен; меня мучило мое здоровье; но я предал его в волю бога, приучил себя к прежде невыносимой мысли, и уже ничего не было для меня страшного ни в жизни, ни в смерти. А теперь иногда такое томительное беспокойство заглядывает в мою душу, такая боязнь за будущее, к несчастью, очень близкое!.. Грустно! Мысль моя теряется. Я ничего не нахожусь сделать и надумать».

Писатель связывал эти изменения в своем настроении с дурными известиями с родины, из Васильевки, которые он называл «вывеской несчастного положения домашних». Мария Ивановна была плохой и очень непрактичной хозяйкой: она легко увлекалась разными несбыточными проектами, которые, как ей казалось, могли принести деньги, но надежды не сбывались, и хозяйство все больше входило в разорение. Ее манера пускать деньги на ветер приводила Гоголя в отчаяние: «Не знаю и не могу постичь, какими средствами помочь нашим обстоятельствам хозяйственным, которым грозит совершенное разорение. Тем более оно изумительно, что имение наше во всяком отношении можно назвать хорошим. Мужики богаты; земли довольно; в год четыре ярмарки… Нужно же именно так распорядиться, чтобы при этом расстроить в такой степени. Не нужно позабыть, что еще не так давно в руках у маменьки были деньги, что при перезакладке имения года три тому назад она выиграла почти десять тысяч, которые, кажется, могли бы в руках даже неуча помочь и неурожаю и быть полезными на запас и на всякий будущий случай. Ничего не бывало: эти деньги канули, как в воду».

Все бы ничего, да только подошел к концу срок обучения девиц Гоголь-Яновских. Как ни прекрасна была жизнь в Италии, а Гоголю надо было возвращаться и забирать сестер из института. Возвращаться Николаю Васильевичу очень не хотелось, он даже признавался другу: «Ужасно грустно иметь семейство!..».

Матери своей о возвращении на родину он не сообщил и еще несколько месяцев письма к ней помечал заграничными городами и описывал, что якобы посетил Триест и Вену, хотя на самом деле давно уже находился в Москве у Погодина.

Жил Гоголь уединенно и старался ни с кем не общаться. Даже близких, как, например, Шевырева, Щепкина, посещал лишь изредка. А между тем московские друзья надеялись прочесть его новые произведения. Его навестили Аксаковы, и молодой Константин Аксаков задал писателю вполне естественный вопрос:

Что Вы нам привезли, Николай Васильевич?

Гоголь только буркнул в ответ:

– Ничего.

Друзья отмечали перемены в его характере – не в лучшую сторону. В частности, крайнюю нервозность Гоголя, который стал бояться новых знакомств и вздрагивал от малейшего шума. Он, ранее бывший учителем у многих детей, охотно с ними игравший, теперь с трудом переносил детское общество, его беспокоила подростковая шаловливость. Сторонился он и дам, женское кокетство пугало и смущало его.

Возможно, от перемены климата, а может, из-за усиливавшейся болезни, Гоголь все время мерз. Он явно испытывал проблемы с кровообращением, потому что мог согреться только при ходьбе. Особенно мерзли у него ноги, поэтому он надевал длинные и толстые шерстяные чулки, а если выходил на улицу, то теплые медвежьи сапоги. Но там, даже несмотря на многочисленные шарфы, он то и дело что-нибудь себе отмораживал, то ухо, то нос, то щеку… Находясь дома, Гоголь все время просил разжечь камин и ставил ноги на каминную решетку.

А главное – куда-то исчез его всегда отменный аппетит. Он ел мало, сидел за столом сгорбившись, не рассказывал анекдотов, а все больше молчал. Люди, мало с ним знакомые, находили его сердитым и капризным.

А потом и вовсе вышел конфуз: по настоянию Аксакова в Большом театре (директором которого был Загоскин) был дан «Ревизор». Друзья решили, что это будет приятным сюрпризом для автора.

Щепкин и все актеры, красуясь друг перед другом, старались отличиться перед автором. Театр был полон. Собрались все московские знаменитости. Публика смеялась и всячески выражала восторг, но рукоплескания не радовали Гоголя. Напротив, он проявлял все больше беспокойства.

По окончании третьего акта раздались громкие крики: «Автора! Автора!» Громче всех кричал и хлопал Константин Сергеевич Аксаков – большой поклонник Гоголя.

Гоголь сидел в ложе у своих друзей Чертковых. При этих неистовых криках он страшно смутился и принялся сползать со стула вниз, как бы желая спрятаться. Потом пригнулся к полу и почти ползком убрался из ложи. Старший Аксаков догнал его и убеждал вернуться, выйти если не на сцену, то хотя бы в директорскую ложу, но Гоголь не согласился и буквально убежал из театра. Пришлось объявить, что «автора нет в театре». Это огорчило не только зрителей, но и артистов, которые из кожи вон лезли. Все сочли, что Гоголь поступил неприлично, что он избалован и слишком уж важничает, что он возгордился… Приехав домой, Чертковы обнаружили Гоголя крепко спящим на диване.

«На другой день Гоголь одумался, написал извинительное письмо к Загоскину, прося его сделать письмо известным и публике, благодарил, извинялся и наклепал на себя небывалые обстоятельства». Он принялся сочинять, будто бы перед самым спектаклем получил крайне огорчительное письмо от матери и поэтому не мог принимать поздравления… Ложь вышла столь неумелой, что друзья отсоветовали посылать это письмо.

Чрезмерная, даже болезненная стеснительность Гоголя шла вразрез с интересами приютившего его Погодина. Издатель нуждался в рекламе, ему нужно было подогреть интерес публики к своему альманаху, поэтому он принялся устраивать званые обеды, на которых Гоголю приходилось бывать, пусть даже и через силу.

Лето выдалось теплым, и Погодин накрывал столы прямо в саду своего дома. Чтобы развлечь гостей, он развешивал на деревьях клетки с соловьями, и они заливались пением. Гостями на этих обедах были Аксаковы, Нащокин, Мельгунов, Щепкин и другие актеры, знаток литературы Шевырев, остроумец Бартенев, знаменитый гравер Иордан… Избранная публика! Погодин рассчитывал, что Гоголь станет «алмазом» в этой драгоценной оправе, но надежды его не оправдались. «Много претензий, манерности, что-то неестественное во всех приемах», – писал о Гоголе историк Тимофей Николаевич Грановский. Профессору вторил писатель, публицист Иван Иванович Панаев: «В его манере вести себя было что-то натянутое, искусственное, тяжело действовавшее на всех, которые смотрели на него не как на гения, а просто как на человека…»

9 мая 1840 года Погодин устроил в честь Гоголя именинный обед, на котором присутствовал Михаил Юрьевич Лермонтов. Обед был веселый и шумный, но Гоголь, хотя и старался казаться веселым, по-настоящему весел не был. После обеда все разбрелись по саду, маленькими кружками, и Лермонтов читал наизусть Гоголю и другим отрывок из поэмы “Мцыри” – бой мальчика с барсом.

Гоголь был очень заинтересован. На следующий день он встретился с Лермонтовым на вечере у Екатерины Александровны Свербеевой – хозяйки литературного салона. Лермонтов и Гоголь отошли от остальных гостей, уединились и очень долго беседовали – до двух часов ночи. О чем они говорили, точно неизвестно, но очевидно, что беседа увлекла обоих. Более они не встречались. Когда в августе 1841 года Гоголь получил известие о смерти Лермонтова, то долго и упорно не желал этому верить. В 1845 году Гоголь опубликовал статью[36], в которой рассуждал в том числе и о Лермонтове – «таланте первостепенном», отметив, однако, свойственное ему «раздирающее сердце равнодушие ко всему».

В то же время произошло заочное знакомство Гоголя с молодым Афанасием Фетом. Лично они не были представлены, но Погодин передал Гоголю «желтую тетрадь» со стихотворениями Фета, и тот возвратил ее со словами: «Это несомненное дарование». Еще Гоголь познакомился с Виссарионом Григорьевичем Белинским – знаменитым литературным критиком.

Белинский был в восторге от Гоголя как от писателя, но как человека не мог его принять. Белинский был искренним и открытым человеком, а стеснительный, но в то же время самодовольный Гоголь казался ему напыщенным. Белинский признавался, что ему всегда бывало тяжеловато в присутствии Гоголя. Добавляло натянутости в их отношения и то, что к тому времени Белинский уже опубликовал критические статьи о многих близких Гоголю людях.

Гоголь отправился в Петербург и забрал сестер из института. Тут выяснилось одно крайне неприятное обстоятельство: за содержание сестер в пансионе, за дополнительные занятия их учителям, за «обмундировку[37]» набрались долги, и немалые – 5 тысяч рублей. Это «на меня навело совершенный столбняк», – признавался Гоголь. Сумма для него была неподъемная, а дела в Васильевке были совершенно расстроены из-за неумелого управления: Мария Ивановна влезла в долги и даже вынуждена была продать часть земель.

Гоголь решился через Жуковского просить государыню о выделении средств. Жуковский его просьбу выполнил, но слабая здоровьем Александра Федоровна заболела, поэтому выплата денег была отложена на неопределенный срок. К довершению всего, уже вернувшись в Россию, Гоголь где-то потерял бумажник с деньгами. Николай Васильевич пребывал в растерянности и, как обычно, попросил помощи друзей. Причем в этот раз он прибег к откровенной манипуляции – этот грех за ним водился с юности.

Он был уже многим должен, оставался Аксаков. Гоголь живописал ему свое бедственное положение, и добрый Аксаков заверил, что может дать ему тысячи две рублей, причем будет счастлив тем, что услужил прославленному писателю. Он выразился столь эмоционально, что Гоголь смутился. Он признался другу, что наперед знал, как он поступит, но не был уверен только из-за того, что и у самого Аксакова бывали трудности с деньгами.

Верный друг Данилевский дал ему на расходы 500 рублей. Обращался Гоголь и к Жуковскому, и тот одолжил для писателя 4000 у наследника престола.

Чтобы отдать долги, Гоголь решил повторно издать свои старые сочинения, но Смирдин, узнав о его стесненном положении, предложил смехотворно малую сумму, и Гоголь ему отказал. У Гоголя оставалась последняя надежда рассчитаться с долгами, издав свой новый роман[38] – «Мертвые души».

О том, что Гоголь почти что закончил новый роман – «Мертвые души», вернее первую его часть, знали многие. Николай Васильевич не раз обещал прочесть его, но каждый раз находил причину этого не делать. И вот как-то раз он пришел к своему другу Прокоповичу и застал там почти всех своих старых друзей. Некоторое время болтали о том, о сем… Потом Прокопович подошел к Гоголю сзади, ощупал карманы его фрака, вытащил оттуда небольшого формата тетрадь, мелко исписанную, и произнес:

– А шо це таке у Вас, пане?

Гоголь сердито выхватил тетрадку, нахмурился, а потом сел на диван и тотчас же начал читать. Все слушали молча. Он читал без перерыва до тех пор, пока не охрип и у него не зарябило в глазах. Друзья слушали его внимательно, иногда смеялись, а в конце последовали изъявления восторга. Писатель был доволен и растроган.

Осмелев, Гоголь прочел некоторые главы из романа в гостях у Аксакова, потом у Киреевского… «Все слушатели приходили в совершенный восторг; но были люди, которые возненавидели Гоголя с самого появления “Ревизора”. “Мертвые Души” только усилили эту ненависть. Так, например, я сам слышал, как известный граф Толстой-Американец говорил при многолюдном собрании в доме Перфильевых, которые были горячими поклонниками Гоголя, что “он – враг России” и что “его следует в кандалах отправить в Сибирь”», – вспоминал Аксаков.

В тот раз Гоголь ограничился лишь чтениями романа, но не издал его. В 1840 году он снова покинул Россию и уехал за границу: через Варшаву в Краков, затем в Вену.

На родине Гоголю было плохо, а за границей становилось лучше. «Тяжесть, которая жала мое сердце во все пребывание в России, наконец как будто свалилась, хоть не вся, но частичка», – писал он матери.

На этот раз спутником Гоголя был Василий Алексеевич Панов – историк и литератор славянофильского направления. Он был большим поклонником Гоголя и сам вызвался сопровождать его.

Панов окружал писателя нежной заботой, переписывал набело его черновики, выполнял разнообразные мелкие поручения. В Вене Гоголь перерабатывал «Тараса Бульбу», заканчивал повесть «Шинель» и работал над какими-то так и не осуществленными замыслами – очень многое из написанного Гоголь отправлял в печь.

Насладившись венской оперой, «чудной, невиданной», Николай Васильевич отправился на воды, в Мариенбад. Ныне это Чехия, Марианске-Лазне, город примерно в трехстах с небольшим километрах от Вены.

«В продолжение целых двух недель первые певцы Италии мощно возмущали, двигали и производили благодетельные потрясения в моих чувствах. Велики милости бога. Я поживу еще», – писал Гоголь Аксакову. Он пил мариенбадские воды и находил, что они ему помогают: «Я почувствовал, что нервы мои пробуждаются, что я выхожу из того летаргического умственного бездействия, в котором я находился в последние годы и чему причиною было нервическое усыпление… Я почувствовал, что в голове моей шевелятся мысли, как разбуженный рой пчел; воображение мое становится чутко. О, какая была это радость, если бы ты знал!»

К сожалению, улучшение это было временным. Очень скоро Гоголю вновь стало хуже, причем настолько хуже, что друзья опасались за его жизнь. На него временами нападала «болезненная тоска, которой нет описания», он «не знал решительно, куда деть себя, к чему прислониться». Доктора ничем не могли ему помочь.

В Мариенбаде Гоголь встретился с купцом Николаем Петровичем Боткиным, сыном известного московского чаеторговца. Он был путешественником и меценатом и печатал иногда в журналах свои путевые заметки. Тот окружил его дружеской заботой. Гоголь писал, что Боткин – «очень добрый малый», которому он навсегда останется благодарен. Они сблизились настолько, что Гоголь позволил себе быть откровенным: он рассказал Боткину о том, что его посещают «призраки». Это не единственный раз, когда Гоголь, доверяясь друзьям, рассказывал о своих галлюцинациях. Видения, порой жуткие, порой радостные, случались у Гоголя всю его жизнь.

В тот раз галлюцинации были мучительными, и Гоголь задумался о близости кончины. Он «нацарапал, как мог, тощее духовное завещание», заботясь о том, чтобы хоть долги его были выплачены после смерти. Далее он написал Погодину: «…Но умереть среди немцев мне показалось страшно. Я велел себя посадить в дилижанс и везти в Италию». Не в Россию.

Почему же так? «…В самой природе моей заключена способность только тогда представлять себе живой мир, когда я удалился от него. Вот почему о России я могу писать только в Риме. Только там она предстает мне вся, во всей своей громаде», – признавался Гоголь Плетневу.

Боткин с Пановым посадили его, полумертвого, в дилижанс, и все вместе отправились в путь. В Триесте Гоголю сделалось лучше, а до Венеции он добрался уже почти здоровым – телесно, но не духовно. Душевная болезнь отступала медленнее, но все же отступила.

По пути к компании присоединился Иван Константинович Айвазовский – прославленный живописец-маринист. Он никакой мрачности не заметил, а всего лишь переменчивость настроения писателя. Айвазовский вспоминал о Гоголе: «Низенький, сухощавый, с весьма длинным, заостренным носом, с прядями белокурых волос, часто падавшими на маленькие прищуренные глазки, Гоголь выкупал эту неприглядную внешность любезностью, неистощимою веселостью и проблесками своего чудного юмора, которыми искрилась его беседа в приятельском кругу. Появление нового незнакомого лица, подобно дождевой туче, мгновенно набрасывало тень на сияющее доброю улыбкою лицо Гоголя: он умолкал, хмурился, как-то сокращался, как будто уходил сам в себя. Эту странность характера замечали в нем все его близкие знакомые».

Из Венеции русские путешественники уже вчетвером в большой наемной карете отправились во Флоренцию. Дорогою они играли в преферанс, подмостив экипажные подушки вместо стола. Из Флоренции они добрались до Ливорно, а оттуда морем – в Чивитавеккью, считающуюся морским портом Рима.

В Риме Гоголь с друзьями сняли комнаты на третьем этаже в большом старинном палаццо по адресу Via Sistina, 126, неподалеку от знаменитых садов виллы Боргезе. Ныне на фасаде дома висит мемориальная табличка, на которой на двух языках написано, что «великий русский писатель Николай Гоголь жил здесь в 1838–1842 годах».

Надежды Гоголя, что, оказавшись в любимой Италии, он тотчас выздоровеет, не оправдались. Писатель скучал, ему было трудно сосредоточить внимание на чем-либо, и он жаловался, что даже ничего не может читать…

«Ни Рим, ни небо, ни то, что так бы причаровало меня, ничто не имеет теперь на меня влияния. Я их не вижу, не чувствую. Мне бы дорога теперь, да дорога в дождь, слякоть, через леса, через степи, на край света», – писал Гоголь. Он очень беспокоился о том, что наделал долгов, и понимал, что ему нужно обязательно закончить какую-нибудь вещь, чтобы опубликовать ее и выплатить долги из гонораров.

Он хватался то за одну свою задумку, то за другую, но, в конце концов, остановился на «Мертвых душах». Трудно переоценить помощь, которую оказал ему Панов: он старательно разбирал плохой почерк автора и переписывал рукопись набело. Работа была ему не в тягость, он считал, что «дело это наше родное, русское», а Гоголь написал великое произведение, которое «лучше всех Лаокоонов и Аполлонов».

Василий Алексеевич Панов жил с Гоголем в Риме всю зиму 1840–1841 годов, а потом ему пришлось уехать. Его место занял Павел Васильевич Анненков, оставивший нам пространные воспоминания о писателе. Каждый день один час Анненков посвящал переписыванию его произведений. В благодарность Гоголь устраивал для Анненкова экскурсии по Риму.

Здоровье Гоголя оставалось неважным. Его беспокоил желудок, но при этом он не соблюдал никаких диет и продолжал объедаться своими любимыми макаронами, потребляя их в немыслимых количествах. Он предпочитал не слишком дорогие таверны, где одни и те же блюда от долгого навыка поваров приготовляются безупречно. Это рис, барашек, курица и зелень, меняющаяся в зависимости от времени года. «Гоголь поразил меня, однако, капризным, взыскательным обращением своим с прислужником. Раза два менял он блюдо риса, находя его то переваренным, то недоваренным, и всякий раз прислужник переменял блюдо с добродушной улыбкой, как человек, уже свыкшийся с прихотями странного форестьера (иностранца), которого он называл синьором Николо. Получив, наконец, тарелку риса по своему вкусу, Гоголь приступил к ней с необычайной алчностью, наклоняясь так, что длинные волосы его упали на самое блюдо, и поглощая ложку за ложкой со страстью и быстротой, какими, говорят, обыкновенно отличаются за столом люди, расположенные к ипохондрии, – описывал его обед Анненков. – Опорожнив свое блюдо, Гоголь откинулся назад, сделался весел, разговорчив и начал шутить с прислужником, еще так недавно осыпаемым строгими выговорами и укоризнами… Это был тот же самый чудный, веселый, добродушный Гоголь, которого мы знали в Петербурге…»

В это время был создан самый известный портрет Гоголя. Писатель подружился с Федором Антоновичем Моллером, русским живописцем немецкого происхождения, находившимся тогда в Риме. Знакомство с ним состоялось в мастерской Александра Иванова.

По просьбе писателя Моллер написал его портрет, который сам Гоголь считал своим единственным схожим изображением, в то время как друзья предпочитали портрет кисти Иванова. Написан портрет был для Марии Ивановны Гоголь-Яновской, поэтому живописец постарался скрыть следы болезни. Он придал полноту щекам уже исхудавшего писателя, а его лицу – улыбающееся, довольное выражение. Добавлял позитива и фон этой небольшой картины – голубое небо.

Гоголь просил Моллера написать его с веселым лицом, еще и «потому что христианин не должен быть печален». Гоголь очень высоко ценил работу Моллера, признавая, что писать с него весьма трудно, так как выражение лица часто меняется. Люди, знавшие Гоголя, оценивали этот портрет по-разному: одни говорили, что художник верно подметил привлекательную улыбку, часто оживлявшую уста поэта, и в то же время придал его глазам выражение тихой грусти, от которой редко бывал свободен Гоголь. Другие же называли улыбку на портрете саркастической и считали, что она была несвойственна Гоголю.

В Риме Гоголь встретил своего московского знакомого – гравера Федора Ивановича Иордана. Тот вспоминал: «В Риме у нас образовался свой особый кружок, совершенно отдельный от прочих русских художников. К этому кружку принадлежали: Иванов, Моллер и я; центром же и душой всего был Гоголь, которого мы все уважали и любили. Иванов же к Гоголю относился не только с еще большим почтением, чем мы все, но даже (особенно в тридцатых и в начале сороковых годов) с каким-то подобострастием. Мы все собирались всякий вечер на квартире у Гоголя… обыкновенно пили русский хороший чай, и оставались тут часов до девяти, или до десяти с половиной, – не дольше, потому что для своей работы мы все вставали рано, значит, и ложились не поздно. В первые годы Гоголь всех оживлял и занимал».

Впоследствии, уже после смерти писателя, Иордан сделал гравюру с портрета Моллера, и эта гравюра была использована при издании собрания сочинений Гоголя.

«Комната Николая Васильевича была довольно просторна, с двумя окнами, имевшими решетчатые ставни изнутри. О бок с дверью стояла его кровать, посередине большой круглый стол; узкий соломенный диван, рядом с книжным шкафом, занимал ту стену ее, где пробита была другая дверь. Дверь эта вела в соседнюю комнату[40]…

У противоположной стены помещалось письменное бюро в рост Гоголя, обыкновенно писавшего на нем свои произведения стоя. По бокам бюро – стулья с книгами, бельем, платьем в полном беспорядке. Каменный мозаичный пол звенел под ногами, и только у письменного бюро, да у кровати разостланы были небольшие коврики. Ни малейшего украшения, если исключить ночник древней формы, на одной ножке и с красивым желобком, куда наливалось масло. Ночник, или, говоря пышнее, римская лампа, стояла на окне, и по вечерам всегда только она одна и употреблялась вместо свечей. Гоголь платил за комнату 20 франков в месяц», – сообщает нам Анненков.

Гоголь вставал обыкновенно очень рано и тотчас принимался за работу. На письменном бюро всегда стоял графин с холодной водой из каскада Терни, и в промежутках работы он опорожнял его дочиста, а иногда и удваивал порцию.

Обильное питье Гоголь считал полезным для своего здоровья.

Анненков вспоминал, что Гоголь «имел… особенный взгляд на свой организм и весьма серьезно говорил, что устроен совсем иначе, чем другие люди… с каким-то извращенным желудком… При наступившем вскоре римском зное Гоголь довольно часто жаловался на особенное свойство болезненной своей природы – никогда не подвергаться испарине. “Я горю, но не потею”, – говорил он».

Завтрак писателя состоял из чашки кофе и жирных сливок. Потом он принимался за работу, а в середине дня, когда зной становился нестерпимым, он затворял внутренние ставни от палящего солнца и принимался диктовать Анненкову главы из «Мертвых душ». Анненков порой исправлял у Гоголя орфографические ошибки. Так, вместо продиктованного слова «щекатурка» он употребил «штукатурка». «Гоголь остановился и спросил: “Отчего так?” – “Да правильнее, кажется”. – Гоголь побежал к книжным шкафам своим, вынул оттуда какой-то лексикон, приискал немецкий корень слова, русскую его передачу и, тщательно обследовав все доводы, закрыл книгу и поставил опять на место, сказав: “А за науку спасибо”».

Наступали вечер и ночь, которой Гоголь побаивался. Он опасался ложиться в постель и часто проводил добрую часть ночи, дремля на диване. Анненкову он объяснял, что боится «обморока и замирания», которым подвержен.

Гоголь, желая разделаться с долгами, решился на второе издание своего «Ревизора». Это была вторая редакция пьесы – с правками и дополнениями.

Он поручил это дело Аксакову, но Аксаков не смог ему помочь, так как был в то время сильно удручен из-за безвременной смерти своего семнадцатилетнего сына Михаила. Изданием занялся Погодин и, вопреки желанию Гоголя, напечатал «Ревизора» со всеми приложениями, но перед выходом этого издания поместил одну из новых сцен в своем «Москвитянине». Аксаков заметил, что Гоголь может рассердиться. На это Погодин ответил: «Да помилуйте, Сергей Тимофеевич, что я, в самом деле, за козел искупления? Неужели можно предполагать, что он скажет: пришли и присылай, бегай и делай, и не смей подумать об одном шаге для себя. Да если бы я изрезал в куски “Ревизора” и рассовал его по кускам своего журнала, то и тогда Гоголь не должен бы был сердиться на меня».

И все же Гоголь был очень недоволен! Без преувеличения, он был многим обязан Погодину: было время, когда в знаменитой «Погодинской избе» на Девичьем Поле жило все семейство Гоголей-Яновских; да и потом Погодин часто высылал Гоголю денег, а тот просил об этом снова и снова… Погодин в просьбах не отказывал, но в ответ хотел, чтобы Гоголь высылал ему какие-то произведения, которые он мог бы напечатать в своем журнале «Москвитянин». Ну, а Гоголю, решившему сосредоточиться исключительно на «Мертвых душах», было очень трудно выполнять эти просьбы. Он жаловался Аксакову: «Боже, если бы Вы знали, как тягостно, как разрушительно для меня это требование, – как вдруг нагнало оно на меня тоску и мучительное состояние! Теперь на один миг оторваться мыслью от святого своего труда – для меня уже беда».

И все же он нашел в себе силы, чтобы оторваться от своей поэмы и переделать отрывок из задуманной, но не осуществленной итальянской повести «Анунциата» в статью под названием «Рим», которая позднее была напечатана в «Москвитянине».

Увы, это окончательно испортило их отношения. Гоголь просил, чтобы Погодин дополнительно к тиражу отпечатал для него двадцать оттисков статьи о Риме. Погодин обещал, но слово не сдержал, свалив вину на типографию. Однако Гоголь уже обещал эти оттиски своим друзьям и потому настаивал на своем. Вышла ссора.

Гоголь предложил Погодину вырвать нужные страницы из журнала, но тот вовсе не хотел портить двадцать экземпляров «Москвитянина».

Щепкин принялся успокаивать друга, заверяя его, что рублей за 20 ему наберут его статью и отпечатают заново.

– Ах, Вы не знаете, что значит иметь дело с кулаком! – посетовал раздосадованный Гоголь.

– Так зачем же Вы связываетесь с ним? – спросил Щепкин.

– Затем, что я задолжал ему шесть тысяч рублей ассигнациями: вот он и жмет меня. Терпеть не могу печататься в журналах, – нет, вырвал-таки у меня эту статью! И что же, как же ее напечатал? Не дал даже выправить хоть в корректуре. Почему уж это так, он один это знает.

«…Всемогущая рука промысла бросила меня под сверкающее небо Италии, чтобы я забыл о горе, о людях, о всем и весь впился в ее роскошные красы. Она заменила мне все. Я весел. Душа моя светла. Тружусь и спешу всеми силами совершить труд мой. Жизни! Жизни! еще бы жизни! Я ничего еще не сделал, что бы было достойно Вашего трогательного расположения. Но, может быть, это, которое пишу ныне, будет достойно его», – писал Гоголь Жуковскому, имея в виду работу над «Мертвыми душами». По форме это, несомненно, роман, но Гоголь предпочел назвать его поэмой.

Писать это произведение Гоголь начал в 1835 году как трехтомник. Первый том был издан в 1842 году.

Почти полностью готовый второй том был уничтожен, но сохранилось несколько глав в черновиках.

Третий том не был начат, о нем остались только отдельные сведения, которые были опубликованы вскоре после смерти автора в 1852 году.

Принято считать, что сюжет поэмы был подсказан Гоголю Пушкиным осенью 1831 года. Находясь в Бессарабии, Пушкин услышал толки о том, что в городе Бендеры никто, кроме военных, не умирает, а крестьяне живут мафусаилов век. При разбирательстве выяснилось, что документы умерших крестьян отдаются беглым крепостным, и таким образом полиция не может их выявить.

Конечно, в пересказанном сюжете можно уловить некое сходство с аферой Чичикова, но далеко не полное. Были и другие истории, которые могли стать известны Гоголю. Например, Гиляровский рассказывал о своем старшем родственнике помещике Пивинском (земляке Гоголя), который, когда вышел имущественный ценз на содержание винокурен (владельцы оных обязаны были иметь не менее 50-ти душ крепостных крестьян), внес за своих умерших крестьян оброк, будто за живых, и таким образом выправил необходимые документы.

В Мариенбаде Гоголь встречался с Дмитрием Егоровичем Бернадаки – известным промышленником, не чуждым авантюризма. Сам он предпочитал вести дела честно, но по жизни сталкивался с самыми разнообразными персонажами, в том числе и с мошенниками. Гоголь беседовал с ним и выспрашивал его о разных судебных исках. Бернадаки рассказывал много и охотно.

Так что же происходит в поэме Гоголя?

Это рассказ о провалившейся афере. Главный герой – Павел Иванович Чичиков, отставной чиновник, далеко не кристальной честности, разъезжает по российской провинции и скупает крепостных крестьян, только не живых, а мертвых. Ревизские сказки, то есть отчеты, помещики подают раз в несколько лет. Крестьяне, умершие в этот период, числятся живыми до следующей ревизской сказки. И вот Чичиков планирует скупить их за копейки, а потом под залог этих мертвых душ взять в Опекунском совете ссуду – по 200 рублей за душу. Также Чичиков мог воспользоваться льготой: тогда государство бесплатно давало земли дворянам, которые переезжали в Таврическую и Херсонскую губернии и перевозили туда крепостных крестьян. Вот главный персонаж и хотел «переселить» свои «меертвые души» в Херсонскую губернию.

Сделка была выгодна и для помещиков-продавцов: они избавлялись от необходимости вносить за проданных крестьян подушную подать.

Возможно, Чичиков думал и о женитьбе: став, пусть даже только на бумаге, богатым помещиком, он мог просить руки столь же состоятельной невесты.

Увы, афера провалилась: одна из помещиц – Коробочка, глупая и невежественная старуха, – отправилась в город и принялась трезвонить о странной сделке. Да и другой продавец – вредный болтун Ноздрев – во время бала вдруг громко осведомился, сколько мертвых душ успел скупить Чичиков. Так уездный город узнал, что Чичиков – аферист.

Писателю средней руки такого почти детективного сюжета хватило бы с лихвой, чтобы смастерить достойный роман. Но поэма Гоголя пленяет иным. Его Чичиков большую часть повествования находится в пути. Он со своим кучером Селифаном и слугой Петрушкой ездит по проселочным дорогам на бричке, запряженной тройкой лошадей – Чубарым, Гнедым и Заседателем. Вот эти проселочные дороги и раскинувшиеся вокруг бескрайние поля и степи в гоголевском повествовании становятся особым мистическим, зыбким пространством, а сам главный герой и покупатель душ имеет черты, роднящие его с нечистым. Да и что за души он покупает? Точно ли почивших в бозе[41] крепостных крестьян или же мертвые и умирающие души самих продавцов-помещиков?

Гоголь, обычно столь мастерски рисовавший карикатурных персонажей, подмечавший у каждого свои характерные черты, при описании внешности Чичикова, напротив, лишает своего героя индивидуальности. Чичиков – никакой: «не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так, чтобы слишком молод». Мало того, этот персонаж умело мимикрирует, ловко подстраиваясь под собеседника. С каждым он говорит на его языке.

Так что же такое Чичиков?

Рассуждая о сущности гоголевского персонажа, поэт Дмитрий Мережковский заметил, что «Гоголь… увидел черта без маски, увидел подлинное лицо его, страшное не своей необычайностью, а обыкновенностью, пошлостью; первый понял, что лицо черта есть не далекое, чуждое, странное, фантастическое, а самое близкое, знакомое, вообще реальное “человеческое, слишком человеческое” лицо, лицо толпы, лицо “как у всех”, почти наше собственное лицо в те минуты, когда мы не смеем быть сами собою и соглашаемся быть “как все”».

Владимир Набоков также называл Чичикова «адским коммивояжером», «фальшивкой, призраком, прикрытым мнимо пиквикской округлостью плоти».

Да и сам Гоголь в 1844 году писал Аксакову: «Черта называю прямо чертом, не даю ему вовсе великолепного костюма а la Байрон и знаю, что он ходит во фраке» – то есть в обыкновенной одежде, выглядит как все. Единственным намеком на адское пламя служит то, что Чичиков придерживается в одежде коричневых и красноватых цветов. И даже фрак его не привычно черный, а «брусничного цвета с искрой», а во втором томе – оттенка «наваринского дыму с пламенем»: этот цвет стал очень популярен после знаменитого морского сражения в Наваринской бухте, состоявшегося в 1827 году.

Гоголь описывает вроде бы привычные будничные сцены и делает это так выразительно, что картины провинциальной жизни словно встают перед глазами. Но в каждой из этих сцен, почти что вне поля зрения, снуют, мелькают и суетятся мелкие, серые, полупрозрачные чертушки, бесенята, анчутки и прочие рогатые и хвостатые создания. Созданный Гоголем мир только имеет внешний облик провинциальной России, а на самом деле это один из кругов Ада. И живут в нем люди, позволившие своим душам умереть. Так автор и замыслил! Второй том поэмы должен был иметь аналогии с Чистилищем, а третий – с Раем.

И вот первый том «Мертвых душ» был окончен. Он был переписан набело, исправлен и выверен.

В 1841 году Гоголь возвратился в Россию, готовясь его напечатать.

Пять дней он пробыл в Петербурге, где изнывал из-за мерзкой холодной и промозглой погоды. Лишь свидание с Александрой Осиповной Смирновой-Россет скрасило эти дни. При первой же возможности Гоголь сбежал из ненавистного ему слякотного города и перебрался в Москву.

Но с публикацией возникли сложности – книгу запретила цензура.

Само название поэмы – «Мертвые души» – шокировало многих и даже самого Погодина. Он писал Гоголю: «Мертвых душ в русском языке нет. Есть души ревизские, приписанные, убылые, прибылые». Метафора показалась Погодину странной и неуместной.

В Московском цензурном комитете это название вызвало самую настоящую панику. Занимавший место президента Голохвастов заявил, что душа бессмертна, а мертвой души не может быть, и обвинил автора в том, что он вооружается против бессмертия. А когда выяснилось, что речь идет о ревизских душах, вышло еще большее волнение: цензоры стали опасаться, что автор подскажет начинающим аферистам путь для мошенничества.

Расстроенный Гоголь снова принялся мечтать о возвращении в Рим: «Голова у меня одеревянела и ошеломлена так, что я ничего не в состоянии делать, – не в состоянии даже чувствовать, что ничего не делаю. Если б ты знал, как тягостно мое существование здесь, в моем отечестве. Жду и не дождусь весны и поры ехать в мой Рим, в мой рай, где я почувствую вновь свежесть и силы, охладевающие здесь… О, много, много пропало, много уплыло!..» – писал он своему другу Максимовичу.

Пытаясь протолкнуть роман в печать, Гоголь даже встречался с Белинским – но тайно. Выдающийся критик был плохо принят у друзей Гоголя – славянофилов, которые терпеть не могли «неистового Виссариона», по выражению Аксакова, «обнаружившего гнусную враждебность к Москве, к русскому человеку и ко всему нашему русскому направлению». Гоголь через Белинского переправил рукопись обратно в Петербург к Александре Осиповне Смирновой, которая, используя свои связи, вызвалась помочь ему. О помощи Гоголь просил и талантливого писателя, камергера Высочайшего двора Владимира Федоровича Одоевского: «Вы должны употребить все силы, чтобы доставить рукопись государю. Какая тоска, какая досада, что я не могу быть лично в Петербурге! Но я слишком болен, я не вынесу дороги. Употребите все силы. Ваш подвиг будет благороден. Клянусь, ничто не может быть благороднее!»

И ходатайства возымели действие: узнав, что дело будет решаться в столице, москвичи забеспокоились. Попечитель Московского учебного округа граф Сергей Григорьевич Строганов велел передать автору, что рукопись он пропустит и что вся «пакость» случилась без его ведома. Он писал Бенкендорфу: «Граф! Узнав о стесненном положении, в котором находится г. Гоголь, автор “Ревизора” и один из наших самых известных современных писателей, нуждающийся в особом содействии, думаю, что исполню по отношению к Вам свой долг, если извещу Вас об этом и возбужу в Вас интерес к молодому человеку. Может быть, Вы найдете возможным доложить о нем императору и получить от него знак его высокой щедрости. Г. Гоголь строит все свои надежды, чтоб выйти из тяжелого положения, в которое он попал, на напечатании своего сочинения “Мертвые Души”. Получив уведомление от московской цензуры, что оно не может быть разрешено к печати, он решил послать ее в Петербург. Я не знаю, что ожидает там это сочинение, но это сделано по моему совету», – тут Строганов, конечно, бессовестно врал. Он продолжал: «В ожидании же исхода Гоголь умирает с голоду и впал в отчаяние. Я нимало не сомневаюсь, что помощь, которая была бы оказана ему со стороны его величества, была бы одной из наиболее ценных».

Бенкендорф ходатайствовал о выдаче Гоголю единовременного пособия в 500 рублей (и оно было выдано), но не о романе.

«Все пошло, как кривое колесо…» – резюмировал Гоголь.

И все же в 1842 году первый том поэмы увидел свет. Но с купюрами! Так, полностью была изъята «Повесть о капитане Копейкине» и еще некоторые эпизоды. Со стороны Гоголя было несколько наивно надеяться, что «Капитан Копейкин» пройдет цензуру: это вставная новелла о доблестном воине, ставшем главарем разбойничьей шайки, потому что бюрократы лишили его заслуженной пенсии.

Гоголь снова продемонстрировал растерянность, подобную той, что испытал, когда на его «Ревизора» обрушился шквал критики. Он был крайне смущен и расстроен, искренне не понимая, почему на него ополчились честные и добросовестные чиновники, ведь он намеревался высмеять плутов. «Уничтожение “Копейкина” меня сильно смутило. Это одно из лучших мест в поэме, и без него – прореха, которой я ничем не в силах заплатать и зашить. Я лучше решился переделать его, чем лишиться вовсе. Я выбросил весь генералитет. Характер Копейкина означил сильнее, так что теперь видно ясно, что он всему причиною сам и что с ним поступили хорошо», – писал он Плетневу. Писал он и цензору Никитенко, рассыпался перед ним в комплиментах, уговаривая снисходительно отнестись к этой вставной новелле, упирая на ее значимость… Вторая редакция повести была разрешена.

Гоголь сам нарисовал обложку первого издания. Денег у него не было, потому «Мертвые души» печатались в типографии в долг, а бумагу в кредит взял на себя Погодин. Печатание продолжалось два месяца из-за пасхальных каникул, и Гоголь так сильно нервничал, что постоянно чувствовал головокружения, а однажды даже упал в обморок.

Многие биографы упрекали Гоголя в неискренности, в том, что он пользовался людьми, которых называл своими друзьями, но всегда выдерживал дистанцию. Хорошо знавший его Анненков отмечал, что Гоголь любил те отношения между людьми, где нет никаких связующих прав и обязательств, где от него ничего не требовалось.

Погодин отзывался короче, но жестче: «Люди ему нипочем».

Любивший Гоголя Аксаков признавал, что «Гоголя как человека знали весьма немногие. Даже с друзьями своими он не был вполне или, лучше сказать, всегда откровенен. Он не любил говорить ни о своем нравственном настроении, ни о своих житейских обстоятельствах, ни о своих делах семейных…». Аксаков признавал, что Гоголь с разными людьми казался разным человеком: «Тут не было никакого притворства: он соприкасался с ними теми нравственными сторонами, с которыми симпатизировали те люди, или, по крайней мере, которые могли они понять. Так, например с одними приятелями, и на словах, и в письмах, он только шутил, так что всякий хохотал…; с другими говорил об искусстве и очень любил сам читать вслух Пушкина, Жуковского и Мерзлякова[42] (его переводы древних); с иными беседовал о предметах духовных, с иными упорно молчал и даже дремал или притворялся спящим. Кто не слыхал самых противоположных отзывов о Гоголе? Одни называли его забавным весельчаком, обходительным и ласковым; другие – молчаливым, угрюмым и даже гордым; третьи – занятым исключительно духовными предметами… Одним словом, Гоголя никто не знал вполне. Некоторые друзья и приятели, конечно, знали его хорошо; но знали, так сказать, по частям. Очевидно, что только соединение этих частей может составить целое, полное знание и определение Гоголя».

Правда то, что Гоголь все время прятался от людей, стараясь не показывать никому себя настоящего. Сейчас тяжкий труд по созданию «Мертвых душ» отнял у него слишком много сил, поэтому на притворство их уже не осталось. Гоголь стал сторониться людей, отказываться от приглашений в гости. Он бывал лишь у Хомяковых, которых знал уже давно. А когда его чуть ли не насильно привели в гости к Чаадаеву, случился конфуз: Гоголь просто уснул в кресле.

Из-за этого многие, уже не в первый раз, стали упрекать его в чванстве и самодовольстве. «Талант Гоголя удивителен, но его заносчивость, самонадеянность и, так сказать, самопоклонение бросают неприятную тень на его характер», – писал Плетневу профессор Яков Карлович Грот.

Однако именно к этому приезду Гоголя в Москву относится его близкое знакомство с Надеждой Николаевной Шереметевой, урожденной Тютчевой. Они встречались и раньше, но поговорить по душам и сблизиться сумели лишь теперь.

У Шереметевой была непростая судьба: выйдя замуж по большой любви, она недолго наслаждалась счастьем и овдовела в 33 года: лошади понесли и разбили коляску, в которой ехал ее муж.

Оправившись от горя, Надежда Николаевна стала находить утешение в том, чтобы помогать другим людям, даже почти ей незнакомым. При этом Шереметева была достаточно интеллектуально развита: она состояла в переписке с Жуковским, со ссыльным декабристом Якушкиным, дружила с Чаадаевым. Теперь она добавила и Гоголя к числу своих корреспондентов.

Будучи глубоко верующей, Надежда Николаевна сильно влияла на религиозные настроения Гоголя, который даже называл ее своей «духовной матерью». Под ее влиянием писатель стал мечтать о поездке в Святую землю – в Иерусалим. Укрепило его в этом намерении и другое знакомство – с епископом Харьковским Иннокентием[43], знаменитым проповедником. Проезжая через Москву весной 1842 года, владыка узнал о намерении Гоголя совершить паломничество в Иерусалим и благословил его иконой.

В тот день Гоголь явился к Аксакову с образом Спасителя в руках и сияющим, просветленным лицом. Он сказал:

– Я все ждал, что кто-нибудь благословит меня образом, и никто не сделал этого; наконец, Иннокентий благословил меня. Теперь я могу объявить, куда я еду: ко Гробу Господню.

Он убедил в этом своих друзей и даже матери написал – она с дочерьми снова приезжала в Москву проститься с сыном.

И вот Гоголь отправился в путь – но не в Иерусалим, а как обычно – через Германию в Италию.

Уезжая, Гоголь просил Аксакова вслушиваться во все суждения и отзывы о «Мертвых душах», предпочтительно дурные, записывать их и сообщать ему в Италию. «Он думал, что злость, напрягая и изощряя ум самого пошлого человека, может открыть в сочинении такие недостатки, которые ускользали не только от пристрастных друзей, но и от людей равнодушных к личности автора, хотя бы они были очень умны и образованны», – записал Аксаков.

Гоголь был рад, что уезжает из Москвы еще и потому, что отъезд давал ему возможность не общаться с Погодиным. Однако он скрывал свою радость, желая не обидеть друзей и не дать врагам повода рассуждать о его пристрастии к Италии и холодности к России.

Провожали Гоголя Аксаковы и Щепкин, много говорили, даже выпили запасенного шампанского… На заставе солдат спросил, куда они направляются. Гоголь заявил, что они едут на дачу и сегодня же вернутся. Потом он пустился объяснять друзьям, что в жизни необходима змеиная мудрость, что не надо сказывать иногда никому не нужную правду и приводить тем людей в хлопоты и затруднения. Что если бы они сказали правду, то у Гоголя потребовали бы паспорт, а паспорт у него не при себе, а у кондуктора, в конторе дилижансов… А может быть, он просто не желал лишний раз предъявлять паспорт – из упрямства.

Гоголь вообще страшно не любил предъявлять документы. В Италии, где он прожил много лет, действовала система паспортов, которые полицейские то и дело проверяли. Гоголь обычно отказывался показать свой паспорт, даже если документ был в полном порядке и лежал у него в кармане. Погодин вспоминал: «Гоголь… уверял меня даже, что когда ездит один, то никогда не показывает паспорта никому по всей Европе под разными предлогами. Так и при нас, – не дает, да и только; начнет спорить, браниться и, смотря в глаза полицейскому чиновнику, примется по-русски ругать, на чем свет стоит, его, императора австрийского, его министерство, всех гонфалоньеров и подест, но таким тоном, таким голосом, что полицейский думает слышать извинения и повторяет тихо: “Signore, passaporti!”». Еще хуже бывало, если Гоголь забывал, куда засунул свой паспорт. По словам Погодина, «он начнет беситься, рыться, не находя его нигде, бросать все, что попадется под руку, и наконец, найдя его там, где нельзя и предполагать никакой бумаги, начнет ругать самый паспорт, зачем он туда засунулся, и кричать полицейскому: “На тебе паспорт, ешь его!” и проч., да и назад взять не хочет. Преуморительные были сцены».

Лето 1842 года Гоголь проводит в Германии, а в октябре поселяется в Риме вместе с Языковым на своей прежней квартире. Но на этот раз дружбы не вышло, и с Языковым Гоголь не ужился. Языкова раздражала его безалаберность, суетливость, бестолковость – так он характеризовал Гоголя в письмах. А еще жаловался на то, что Гоголь «почитает всякого итальянца священною особою, почему его и обманывают на каждом шагу».

«Мертвые души» продавались хорошо, и это дало Гоголю возможность рассчитаться с долгами и расплатиться с типографией. Но сам он все равно сидел без денег: доходы уходили на раздачу старых долгов, а он был вынужден делать новые. К тому же просила денег мать: она-то думала, что сын богат, так как издал книгу.

Поэтому Гоголь вынужден был снова и снова просить денег у друзей, что ему было очень неприятно. Это можно понять даже по его переписке с Жуковским: тот с радостью отписал в Рим, что поговорил с наследником престола, у которого некогда занял 4000 рублей для Гоголя: «…я сделал ему предложение: не благоугодно ли будет Вашему высочеству, чтобы я заплатил эти деньги не Вам, а известному Вам русскому весьма затейливому писателю, господину Гоголю; так, чтоб я ему сии деньги платил в год по 1000 рублей, начав с будущего января…, – и его высочество на сей вопрос мой изрек и словесное, и письменное: быть по сему». Предложение было очень щедрым, но Гоголь отказался: «За письмо Ваше очень, очень благодарю, но Вы не сдержали условия. Помните? Я Вас просил, чтобы наследнику не заикаться на счет меня в денежном отношении. Но так как Вы уже это сделали, то, в наказание, должны сими деньгами выплатить мой долг, т. е. те четыре тысячи, которые я, года четыре тому назад, занял у Вас в Петербурге. Я знаю, что это Вам будет немножко досадно, но нечего делать, нужно покориться обстоятельствам». То есть этими же деньгами он вернул свой долг Жуковскому.

Ради заработка Гоголем при поддержке друзей было предпринято издание собрания его сочинений. Тогда впервые увидели свет давно уже написанные повести «Шинель» и «Театральный разъезд».

Сам Гоголь, да и большинство его знакомых рассчитывали, что он напишет еще много удивительных романов, повестей, пьес… Но нет: после издания первого тома «Мертвых душ» вдохновение покинуло писателя. Или даже хуже – гений оставил его. Исчез невероятный дар замечать в толпе людей «чертей во фраках», мастерски их высмеивать, изобличать…

Гоголь пытался взять себя в руки, собраться с мыслями, чуть ли не силком заставлял себя водить пером по бумаге… Но ничего равного по силе воздействия его ранним произведениям более не получалось. Гоголь понимал это и сильно переживал.

В Риме его навестила верная подруга Смирнова-Россет. Он повел ее «в купол Петра», где более всего его привлекала картина Страшного суда, а если точнее – один из ее сюжетов. Смирнова-Россет вспоминала: «Одного грешника тянуло то к небу, то в ад. Видны были усилия испытания. Вверху улыбались ему ангелы, а внизу встречали его чертенята со скрежетанием зубов. “Тут история тайн души, – говорил Гоголь. – Всякий из нас раз сто на день то подлец, то ангел”».

Александра Осиповна заметила, что прежняя веселость Гоголя ушла, он стал задумчив и очень религиозен. Много молился, строго соблюдал посты. В церкви «становился обыкновенно поодаль от других и до такой степени бывал погружен в молитву, что, казалось, не замечал никого вокруг себя». После обеда Гоголь вытаскивал тетрадку и читал отрывки из отцов церкви.

Участились приступы недомоганий, и врачи отправили его на воды.

Гоголь посетил несколько курортов: благодаря изданию своих произведений, он мог себе это позволить. Он побывал в Ницце, затем отправился на берег Северного моря, в Бельгию, в Остенде.

По пути туда в Марселе Гоголя настиг приступ его загадочной болезни – «несносный и тягостный припадок». Он длился недолго, одну ночь, но был таким сильным, что Николай Васильевич готовился к смерти. А утром все прошло, осталась лишь сильная слабость. Гоголь все же сумел сесть в дилижанс и отправиться дальше.

Он любил уединенные прогулки, и его видали каждый день, в известные часы, в черном пальто и серой шляпе, бродящим взад и вперед по морской плотине с выражением глубокой грусти. Он казался несчастным ипохондриком, вечно одиноким и задумчивым.

Граф Владимир Александрович Сологуб, прозаик и драматург, встречавшийся в те годы с Гоголем в Баден-Бадене и Ницце, писал, что «прежняя струя творчества уже не била в нем с привычною живостью. Прежде гений руководил им, тогда он уже хотел руководить гением», а его «бойкий, светлый ум постепенно туманился в порывах к недостижимой цели».

По предписанию врачей Гоголь, всегда так любивший тепло, купался в студеном Северном море. «Море северное производило на меня то, чего я никогда не чувствовал, купаясь в южном. Кожа после него горит, и чуть выйдешь из воды, как сделается уже жарко, как в бане. В воде сидеть не более пяти минут, чем меньше, тем лучше. Чем хуже погода, чем холоднее, чем сильнее ветры и буря, тем лучше, и выходишь из воды черту не брат. Я даже, который боялся прикосновения холодной воды и вооружен фуфайкою непосредственно на самом теле, отважился весьма храбро, и только жалею о том, что удалось мне мало купаться и не выполнить весь назначенный курс», – писал он Языкову.

Почему-то Гоголь оставил морской курорт; может быть, деньги кончились, а может – замучило одиночество. Он отправился к милому другу Жуковскому во Франкфурт, словно убегая от чего-то. Поселившись на верхнем этаже, он пытался занять себя работой над вторым томом «Мертвых душ».

Там он получил печальное известие: тяжело заболела и умерла его сестра Мария Трушковская. Гоголь отправился в Штутгарт, где была православная церковь, чтобы заказать панихиду по сестре. Матери он писал: «Как бы то ни было, я верю твердо в милосердие Божие и Вам советую также. Сестра моя выстрадала на земле свои заблуждения, и Бог для того послал ей в жизни страдания, чтобы ей легче было на том свете. Итак, отгоните от сердца всякое сокрушение. Иначе это будет грех. Молитесь о ней, но не грустите».

И все же сложно не грустить, узнав о смерти родного человека. В 1845 году Гоголя настигла тяжелейшая депрессия, перешедшая в физическое недомогание. Он чувствовал себя ужасно, но конкретных симптомов не было, лишь состояние тоски и тревоги, предчувствие неминуемой близкой смерти. Гоголь все время мерз, его тело цепенело от холода, по его собственным ощущениям, становилось льдом, а душа чувствовала себя заживо погребенной в этой глыбе льда. Именно тогда Гоголь составил свое знаменитое завещание, в котором распорядился: «Завещаю тела моего не погребать до тех пор, пока не покажутся явные признаки разложения». Это было связано с тем, что уже во время болезни находили на Гоголя минуты «жизненного онемения», сердце и пульс переставали биться.

Во время этой депрессии Гоголь сжег уже практически готовый второй том «Мертвых душ». «За тем сожжен второй том “Мертвых душ”, что так было нужно. “Не оживет, аще не умрет”, – говорит апостол. Нужно прежде умереть, для того чтобы воскреснуть. Нелегко было сжечь пятилетний труд, производимый с такими болезненными напряжениями, где всякая строка досталась потрясеньем, где было много того, что составляло мои лучшие помышления и занимало мою душу. Но все было сожжено, и притом в ту минуту, когда, видя перед собою смерть, мне очень хотелось оставить после себя хоть что-нибудь, обо мне лучше напоминающее. Благодарю Бога, что дал мне силу это сделать», – признавался он другу.

Гоголь был настолько плох, что написал священнику записку с просьбой причастить его на дому. Протоиерей поспешил и очень удивился, застав больного не в постели, а на ногах (на самом деле Гоголь вынужден был постоянно двигаться, только таким способом он мог согреться). Священник нашел его тревоги надуманными и не нашел ничего лучше, как предложить писателю полечиться на очередных водах. Гоголь последовал совету, и, как ни странно, после водолечения в Грейфенберге состояние Гоголя постепенно начало улучшаться.

В начале октября Гоголь через Марсель, Ниццу, Геную, Флоренцию и Рим приезжает в Неаполь и поселяется в Hotel de Rome.

В эти дни Гоголя начинают мучить сомнения насчет его отношений с людьми. Он всегда был скрытен, мало перед кем раскрывал душу, но в то же время всегда был окружен большим количеством людей, называвшихся его друзьями. Но как на самом деле они к нему относились? Он задал этот вопрос Плетневу и получил очень жестокий ответ: «Наконец захотелось тебе послушать правды. Изволь, попотчую… Что такое ты? Как человек, существо скрытное, эгоистическое, надменное, недоверчивое и всем жертвующее для славы. Как друг, что ты такое? И могут ли быть у тебя друзья? Если бы они были, давно высказали бы тебе то, что ты читаешь теперь от меня… Твои друзья двоякие: одни искренно любят тебя за талант и ничего еще не читывали во глубине души твоей. Таков Жуковский, таковы Балабины, Смирнова и таков был Пушкин. Другие твои друзья – московская братия. Это раскольники, обрадовавшиеся, что удалось им гениального человека, напоив его допьяна в великой своей харчевне настоем лести, приобщить к своему скиту. Они не только раскольники, ненавидящие истину и просвещение, но и промышленники, погрязшие в постройке домов, в покупках деревень и в разведении садов. Им-то веруешь ты, судя обо всем по фразам, а не по жизни и не по действиям. На них-то сменил ты меня, когда вместо безмолвного участия и чистой любви раздались около тебя высокопарные восклицания и приторные публикации. Ко мне заезжал ты, как на станцию, а к ним, как в свой дом. Но посмотрим, что ты, как литератор. Человек, одаренный гениальной способностью к творчеству, инстинктивно угадывающий тайны языка, тайны самого искусства, первый нашего века комик по взгляду на человека и природу, по таланту вызывать из них лучшие комические образы и положения, но писатель монотонный, презревший необходимые усилия, чтобы покорить себе сознательно все сокровища языка и все сокровища искусства, неправильный до безвкусия и напыщенный до смешного, когда своевольство перенесет тебя из комизма в серьезное. Ты только гений-самоучка, поражающий творчеством своим и заставляющий жалеть о своей безграмотности и невежестве в области искусства».

Конечно, Плетнев ревновал Гоголя к его московским знакомым и судил о них слишком строго. Вне всякого сомнения, многие москвичи относились к Гоголю с искренней любовью – тот же Аксаков. Но все же в том письме было много правды.

Пользы письмо не принесло. Желание объясниться, высказаться породило на свет два наиболее неудачных произведения Гоголя: «Развязку “Ревизора”» и «Выбранные места из переписки с друзьями». Исчез фирменный гоголевский юмор, сменившись унылой назидательностью. Гоголь одновременно оправдывался и в то же время упрекал.

Сюжет «Развязки» таков: после представления «Ревизора» актеры чествуют премьера, преподносят ему лавровый венок, а тот в благодарность растолковывает им истинный, глубинный, сакральный смыл комедии: мол, «город, в котором разыгрывается действие, это есть “наш же душевный город”, ревизор – это “наша проснувшаяся совесть”». Получилось занудно и неумно: прощелыга Хлестаков уж точно не годился на роль совести.

«Скажите мне, положа руку на сердце: неужели Ваши объяснения “Ревизора” искренни? Неужели Вы, испугавшись нелепых толкований невежд и дураков, сами святотатственно посягаете на искажение своих живых творческих созданий, называя их аллегорическими лицами? Неужели Вы не видите, что аллегория внутреннего города не льнет к ним, как горох к стене, что название Хлестакова светскою совестью не имеет смысла?» – спрашивал Гоголя Аксаков.

С «Выбранными местами» вышло еще хуже. Написаны они были под явным влиянием Плетнева, который хотел таким образом поквитаться с москвичами. Гоголь отослал ему рукопись со словами: «Она нужна, слишком нужна всем; вот что, покамест, могу сказать; все прочее объяснит тебе сама книга. К концу ее печати все станет ясно…».

Плетнев с радостью принялся за издание «Выбранных мест».

«Вчера совершено великое дело: книга твоих писем пущена в свет. Но это дело совершит влияние свое только над избранными; прочие не найдут себе пищи в книге твоей. А она, по моему убеждению, есть начало собственно русской литературы. Все, до сих пор бывшее, мне представляется, как ученический опыт на темы, выбранные из хрестоматии. Ты первый со дна почерпнул мысли и бесстрашно вынес их на свет. Обнимаю тебя, друг. Будь непреклонен и последователен. Что бы ни говорили другие, – иди своею дорогою… В том маленьком обществе, в котором уже шесть лет живу я, ты стал теперь гением помыслов и деяний», – заверял он Гоголя.

Гоголь поверил ему и, по выражению Анненкова, «принял серьезный, торжественный вид… весь был проникнут важностью, значением, будущими громадными следствиями новой публикации». Анненков же отмечал колоссальную разницу «между тогдашним живым, бодрым Гоголем и нынешним восторженным и отчасти измученным болезнью мысли, отразившейся и на красивом, впалом лице его».

Гоголь был уверен, что стоит «на верхушке своего развития» и здраво видит вещи, а его друзья (особенно московские) пришли в ужас и умоляли Плетнева отказаться от публикации. «Все это с начала до конца чушь, дичь и нелепость и, если будет обнародовано, сделает Гоголя посмешищем всей России», – писал Аксаков.

Но книга вышла.

Понравились «Выбранные места» единицам (в частности Смирновой-Россет), большинство же увидело в ней факт, «который равносилен 41 числу мартобря» – так охарактеризовал это произведение Аксаков, заявивший, что книга эта «проникнута лестью и страшной гордостью под личиной смирения». Он сетовал, что «хвалители и ругатели Гоголя переменились местами: все мистики, все ханжи, все примиряющиеся с подлою жизнью своею возгласами о христианском смирении утопают в слезах и восхищении», и боялся, что Гоголь утвердится в своем сумасшествии.

У Аксакова были все основания говорить так: Гоголь принял на себя роль непогрешимого судьи, словно с высокой трибуны он принялся изобличать недостатки и слабости своих друзей. Без сомнения, все они были несовершенны (как и любой человек), но каждому из них Гоголь многим был обязан, и поэтому слова его выглядели черной неблагодарностью. Особенно гнусной выглядела злая критика в адрес Погодина, который много лет подряд одалживал ему денег, давал кров всей его многочисленной семье… Теперь Гоголь забыл эти благодеяния и укорял издателя за то, что некоторые вещи, публикуемые в его журнале, недостаточно высокого художественного уровня, упрекал издателя и журналиста в «грубо-неуклюжих замашках» и «топорном неряшестве слога».

Это было несправедливо, это было подло.

Погодин был оскорблен до глубины души, до слез.

Аксаков писал Гоголю: «…Вы искренно подумали, что призвание Ваше состоит в возвещении людям высоких нравственных истин в форме рассуждений и поучений, которых образчик содержится в Вашей книге… Вы грубо и жалко ошиблись. Вы совершенно сбились, запутались, противоречите сами себе беспрестанно и, думая служить небу и человечеству, оскорбляете и бога, и человека».

«Иисус Христос учит нас, получив оплеуху в одну ланиту, подставлять со смирением другую; но где же он учит давать оплеухи?» – спрашивали у Гоголя друзья. Ему было нечего ответить.

Белинский опубликовал в «Современнике» уничижительную статью, в которой буквально размазал Гоголя. Тот ответил ему довольно беспомощным письмом, в котором была фраза: «Как же вышло, что на меня рассердились все до единого в России? Этого покуда я еще не могу понять».

Смертельно больной Белинский жил в это время с Анненковым на водах в Германии, в Зальцбрунне. Анненков стал читать ему вслух письмо Гоголя, Белинский слушал его совершенно безучастно и рассеянно, а потом промолвил:

– А! Он не понимает, за что люди на него сердятся, – надо растолковать ему это. Я буду ему отвечать.

Он написал Гоголю пространное письмо, приводить которое полностью не имеет смысла. Белинский был приверженцем «западничества», Гоголь – близок к славянофилам. У них были разные взгляды на будущее России, разное мировоззрение. Белинский был горячим противником крепостного права и считал, что «Россия видит свое спасение не в мистицизме, не в аскетизме, не в пиэтизме, а в успехах цивилизации, просвещения, гуманности». Гоголь же был далек от либерализма. Однако есть вещи, которые едины для всех умных и чувствующих людей, независимо от их взглядов. Белинский старался оперировать понятиями, которые были бы поняты Гоголем. Происходивший из религиозной семьи, внук священника, Белинский обращался к Гоголю-христианину. Он писал о воплях дикой радости, которые издали при появлении ее разнообразные «Чичиковы, Ноздревы, Городничие». Вслед за Аксаковым, он говорил Гоголю, что проповедуемое им смирение «отзывается, с одной стороны, страшною гордостью, а с другой – самым позорным унижением своего человеческого достоинства». А выраженная в «Выбранных местах» мысль «сделаться каким-то абстрактным совершенством, стать выше всех смирением» есть плод или гордости, или слабоумия, но в обоих случаях ведет к лицемерию. «Нет, Вы только омрачены, а не просветлены; Вы не поняли ни духа, ни формы христианства нашего времени. Не истиной христианского учения, а болезненною боязнью смерти, черта и ада веет от Вашей книги», – заключал Белинский.

Гоголь письмо получил и ответил на него: «Душа моя изнемогла, все во мне потрясено… Бог весть, может быть, и в Ваших словах есть часть правды. Скажу Вам только, что я получил около пятидесяти разных писем по поводу моей книги; ни одно из них не похоже на другое: что опровергает один, то утверждает другой. Покуда мне показалось только то непреложной истиной, что я не знаю вовсе России, что много изменилось с тех пор, как я в ней не был, что мне нужно почти сызнова узнавать все, что ни есть в ней теперь. А вывод из всего этого вывел я для себя тот, что мне не следует выдавать в свет ничего, не только никаких живых образов, но даже и двух строк какого бы то ни было писания, до тех пор, покуда, приехавши в Россию, не увижу многого своими собственными глазами и не пощупаю собственными руками».

На самом деле ответное письмо было долгим и путаным, прочтя его, Белинский заметил, что Гоголь должен быть очень несчастлив в эту минуту. Переписка их не продолжилась, а в скором времени Белинский умер в Петербурге от чахотки.

Ну, а Гоголь получил еще много писем – критических, злых. Живописец Иванов с сочувствием упоминал о страшном впечатлении, произведенном на Гоголя всеобщим осуждением его «Переписки»; об этом Иванов говорил не иначе, как с содроганием.

Гоголь пытался оправдываться, как и многие после него, напирая на то, что слова его вырваны из контекста. Мол, из книги была напечатана «только одна треть, в обрезанном и спутанном виде, какой-то странный оглодок, а не книга». Поначалу он утверждал, что самые важные письма в книгу не вошли, а потом ему, наконец, стало стыдно.

«Появление книги моей разразилось точно в виде какой-то оплеухи: оплеуха публике, оплеуха друзьям моим и, наконец, еще сильнейшая оплеуха мне самому. После нее я очнулся, точно как будто после какого-то сна, чувствуя, как провинившийся школьник, что напроказил больше того, чем имел намерение. Я размахнулся в моей книге таким Хлестаковым, что не имею духу заглянуть в нее. Но, тем не менее, книга эта отныне будет лежать всегда на столе моем, как верное зеркало, в которое мне следует глядеться, для того, чтобы видеть все свое неряшество и меньше грешить вперед… Как мне стыдно за себя, – стыдно, что возомнил о себе, будто мое школьное воспитание уже кончилось и могу я стать наравне с тобою. Право, есть во мне что-то хлестаковское…» – признавался он Жуковскому.

Всеобщее осуждение стало побудительным мотивом для того, чтобы Гоголь, наконец, предпринял давно запланированное путешествие по святым местам. Для этого нужен был особый паспорт, он сделал запрос, и паспорт был ему выдан.

Генерал от инфантерии Владимир Федорович Адлерберг, ближайший друг императора, писал Гоголю: «…государь император приказал министру иностранных дел снабдить Вас беспошлинным паспортом на полтора года для свободного путешествия к святым местам и, вместе с сим, сообщить посольству нашему в Константинополе и всем консулам нашим в турецких владениях, Египте, Малой Азии, что государю императору угодно, дабы Вам было оказываемо с их стороны всевозможное покровительство и попечение».

И Гоголь отправился в странствование по Средиземному морю. С дороги он часто писал друзьям и все время жаловался: на сильную качку и морскую болезнь, на отсутствие комфорта и двери с испорченными замками. И все же, несмотря на недомогания, несмотря на постоянные жалобы и страхи, Гоголь своей цели достиг: он совершил переезд через пустыни Сирии в сообществе своего соученика по гимназии Базили. Базили, занимая значительный пост в Сирии, пользовался особенным влиянием на местных жителей. Для поддержания этого влияния он должен был играть роль полномочного вельможи, который признает над собою только власть «великого падишаха». Ну, а Гоголь, утомленный зноем пустыни, выходил из себя от разных дорожных неудобств и принимался капризничать. Со своим другом детства он вел себя так, что невольно ронял его авторитет среди арабов.

Базили упрашивал Николая Васильевича говорить ему наедине что угодно, но при свидетелях быть осторожным. Гоголь соглашался с ним в необходимости такого поведения, но при первой же досаде забывал уговор и превращался в избалованного ребенка. Тогда Базили принял с ним самый грозный и надменный тон, словно с последним из своих подчиненных. Это заставило Гоголя замолчать, а мусульманам дало почувствовать, что Базили все-таки полновластный визирь «великого падишаха».

Наконец, Гоголь добрался до Иерусалима. Он любовался на его крыши с Элеонской горы, и город виделся ему обширным и великолепным… Он говел и приобщался святых тайн у самого Гроба Господня. Митрополит Петрас Мелетий подарил ему маленький камушек от Гроба Господня и часть дерева от старинной двери храма Воскресения.

Но несмотря на это в письмах Гоголя к Жуковскому сквозит разочарование: он ожидал некого чуда, внутреннего преображения – но этого не случилось. «Мое путешествие в Палестину точно было совершено мною затем, чтобы узнать лично… как велика черствость моего сердца. Друг, велика эта черствость! Я удостоился провести ночь у гроба спасителя, я удостоился приобщиться от святых тайн, стоявших на самом гробе вместо алтаря, – и при всем том я не стал лучшим, тогда как все земное должно бы во мне сгореть и остаться одно небесное».

Из Иерусалима Гоголь вернулся в Бейрут один, а Базили остался там по делам службы. Из Бейрута писатель морем прибыл в Одессу, где должен был выдержать положенный карантин. Потом он поселился у Сабанеева моста, во флигеле дома, принадлежавшего графине Толстой, в двух комнатках. В одной из них стоял только круглый ясеневый стол, на котором лежала одна книжечка – Новый Завет на греческом языке. В другой – кровать, два стула и у окна ясеневая конторка, на которой лежала небольшая, но толстая тетрадь.

Не обретя у Гроба Господня желанного душевного покоя и вдохновения, Гоголь поехал на родину к своей семье. Должно быть, ему казалось, что дома, в Васильевке, все исправится и он снова станет радостен как прежде. Он специально старался подгадать день приезда ко дню своих именин, которые он праздновал 9 мая. Он почему-то вообразил, что его именины непременно празднуют, что накрыт стол, что все его ждут, хотя сам не позаботился уведомить родных о своем приезде. Гоголь решил сделать родным сюрприз, но это оказалось не лучшей идеей. К его приезду ничего готово не было, не было ни накрытого стола, «ни пирога, ни шампанского, даже люди на панщине работали», – писала его сестра Ольга.

Матери и сестрам пришлось спешно организовывать застолье – но вечер не задался, а настроение Гоголя стало еще хуже. «Как он переменился! Такой серьезный сделался; ничто, кажется, его не веселит, и такой холодный и равнодушный к нам. Как мне это было больно», – вспоминала Елизавета. Особенно ее огорчило то, что на следующий день Гоголь отправился гулять, не побыв с родными: «Грустно: не виделись шесть лет, и не сидит с нами».

«Ты спрашиваешь меня о впечатлениях, какие произвел во мне вид давно покинутых мест. Было несколько грустно, вот и все», – признавался Гоголь Данилевскому.

Ольга Васильевна ожидала, что путешествие в Иерусалим возвратит брату душевное спокойствие, прежнюю веселость и работоспособность; но, как только он приехал в Яновщину, она с первого взгляда на его осунувшееся, страдальческое лицо поняла, что эта поездка не только ничего не дала ее брату, а даже, напротив, еще более подорвала его слабеющие силы. Он стал грустен, меланхоличен и все время читал Евангелие. Всем показалось, что он был разочарован поездкой в Иерусалим, потому что ничего не хотел о ней рассказывать, хотя все же привез родным освященные на Гробе Господнем крестики – других подарков не было.

Побыв дома совсем немного времени, Николай Васильевич уехал в Полтаву. Спустя несколько дней вернулся… и снова уехал – в Киев, к Данилевским. Елизавета просила взять ее с собой, но брат отказал.

И в Киеве Гоголь пробыл очень недолго, причем все это время был не в духе и страшно скучал, списывая свое дурное настроение на сильную жару. Данилевский пытался представить его местному обществу – многие желали познакомиться с Гоголем, так как он был знаменитый писатель, но вышел конфуз.

Данилевский пригласил друга на вечер к Михаилу Владимировичу Юзефовичу – председателю археографической комиссии, в числе знакомых которого были Пушкин, Грибоедов, Денис Давыдов.

На вечер собрались многие профессора и другие представители киевской интеллигенции, но на Гоголя напала такая хандра, что он просидел в этом обществе не более получаса, все время молчал, а потом вдруг подал руку хозяину, сделал общий поклон его гостям и направился к выходу. Юзефович не смел его удерживать. Все молча смотрели, как знаменитость уходит, «странно передвигая, с каким-то едва уловимым оттенком паралича, свои ноги, обтянутые узкими серыми брюками на широких штрипках».

В тот период своей жизни Гоголь познакомился с человеком, которого одни называют виновником ранней смерти писателя, а другие – его духовным наставником. Это был ржевский священник Матвей Александрович Константиновский, или отец Матфей. По воспоминаниям современников, он был невысок ростом, немножко сутуловат; у него были серые, нисколько не красивые глаза, реденькие, немного вьющиеся светло-русые с проседью волосы, довольно широкий нос. В его наружности не было ничего особо приметного, ничего выдающегося. Он был неприметным, слегка безликим, «никаким», человеком из толпы. Матвей Александрович не мог похвастаться ни хорошим образованием, ни широтой кругозора, что не мешало ему считаться знаменитым проповедником, умевшим залавливать слушателей в свои сети, умело играя на их суевериях. Он пользовался всяким случаем для назидания прихожан, – не только во время церковных служб, но и при посещениях на дому.

Все светское, радостное вызывало у отца Матфея отвращение. Даже от своих прихожан он требовал, чтобы они вместо привычных для них народных песен распевали церковные псалмы.

Православный богослов и публицист Тертий Иванович Филиппов писал, что «О. Матфей ни на минуту не выступал из области чудесного и явлениям самым обыкновенным любил придавать чрезвычайный смысл». Его биография пестрит скандальными происшествиями, когда он умудрялся создать видимость чуда из самых рядовых явлений. Вот, к примеру, Матфей был ярым гонителем старообрядцев. В одной из старообрядческих моленных им был обнаружен череп неизвестного происхождения. Но Матфей тут же объявил его мощами святого и даже устроил по этому поводу крестный ход. За подобную самодеятельность он получил из епархии выговор. Дело о самоуправстве с канонизацией неизвестного черепа докатилось до Святейшего синода.

Суеверие отца Матфея явственно проглядывало и в том, что он числился среди посетителей известного юродивого – Якова Ивановича Корейши, пациента психиатрической лечебницы, в неясном бормотании которого невежественные люди слышали некие пророчества.

«Я испытал сам на своей душе вредное влияние этой черты его ума; суеверие, в которое он впадал, прилипло и к моему уму, и мне нужны были усилия, чтобы освободить свою душу от этого порабощения», – признавался Филиппов Оптинскому старцу.

Филиппов был государственным чиновником, человеком здравомыслящим и сумел стряхнуть с себя обольщение. А вот Гоголю здравомыслия не хватало, и он стал легкой добычей для отца Матфея, которого посчитал «умнейшим человеком из всех, каких… доселе знал». В лице невежественного и суеверного попа грезящиеся Гоголю призраки получили мощнейшего союзника.

Отец Матфей тоже осудил «Выбранные места из переписки с друзьями»: священнослужителю не понравилось самозваное православное учительство Гоголя и попытка христианского взгляда на столь светскую сферу жизни, как театр.

А вот архимандрит Феодор (в миру – Александр Матвеевич Бухарев), писатель и богослов, прочитав «Выбранные места», решился прийти Гоголю на помощь. Он хотел напечатать «Три письма к Н.В. Гоголю» и представил это сочинение в рукописи митрополиту Филарету, но письма вызвали неудовольствие митрополита. Тогда Бухарев лично вступил в переписку с Гоголем.

В то время писатель, несмотря на катастрофически ухудшающееся здоровье, надеялся завершить второй том поэмы «Мертвые души». Первый вариант этого труда он сжег еще в 1845 году, а теперь серьезно работал над вторым вариантом и всюду ходил с большим портфелем, в котором хранил рукопись. В том, что первый вариант вышел неудачным, Гоголь винил свое многолетнее пребывание за границей, полагая, что дома все пойдет на лад. «Прежде, чем примусь серьезно за перо, хочу назвучаться русскими звуками и речью. Боюсь нагрешить противу языка», – писал он Плетневу.

Работа шла тяжело. Гоголь то объявлял свой труд законченным, то отказывался от своих слов… «Никогда еще не чувствовал так бессилия своего и немощи. Так много есть, о чем сказать, а примешься за перо – не подымается. Жду, как манны, орошающего освежения свыше. Видит бог, ничего бы не хотелось сказать, кроме того, что служит к прославлению его святого имени. Хотелось бы живо, в живых примерах, показать темной моей братии, живущей в мире и играющей жизнью, как игрушкою, что жизнь не шутка. И все, кажется, обдумано и готово, но перо не подымается. Нужной свежести для работы нет, и (не скрою перед Вами) это бывает предметом тайных страданий, чем-то вроде креста», – писал Гоголь отцу Матфею.

Аксаковым он как-то признался, что не будет печатать второго тома, «что в нем все никуда не годится и что надо все переделать».

Архимандрит Феодор вспоминал: «Я спросил Гоголя, чем именно должны кончиться “Мертвые Души”. Он, задумавшись, выразил свое затруднение высказать это с обстоятельностью. Я возразил, что мне только нужно знать, оживет ли, как следует, Павел Иванович. Гоголь, как будто с радостью, подтвердил, что это непременно будет, и оживлению его послужит прямым участием сам царь, и первым вздохом Чичикова для истинной прочной жизни должна кончиться поэма. В изъяснении этой развязки он несколько распространился, но, опасаясь за неточность припоминания подробностей, ничего не говорю об этих его речах. – А прочие спутники Чичикова в “Мертвых Душах”? – спросил я Гоголя, – и они тоже воскреснут? – Если захотят, – ответил он с улыбкою; и потом стал говорить, как необходимо далее привести ему своих героев к столкновению с истинно хорошими людьми, и проч., и проч.».

Иногда он читал некоторые главы друзьям. Впечатление было различным. Аксаков «увидел, что талант Гоголя не погиб, и пришел в совершенный восторг». А на поэта Алексея Степановича Хомякова и философа Юрия Федоровича Самарина, напротив, чтение произвело тяжелое впечатление. «Я глубоко убежден, что Гоголь умер оттого, что он сознавал про себя, насколько его второй том ниже первого, сознавал и не хотел самому себе признаться, что он начинал подрумянивать действительность», – писал Самарин Смирновой.

Расспрашивала его об этом романе и Смирнова-Россет, которая тоже уговорила Николая Васильевича почитать ей отрывки… Она слушала очень внимательно, но точно так же, как некогда в Ницце, чтение вдруг прервалось: день был жарким, душным, послышался удар грома, и разразилась гроза. В тот раз Николай Васильевич продолжил чтение, а в этот – нет. «Нельзя себе представить, что стало с Гоголем: он трясся всем телом и весь потупился». Смирнова и потом не раз упрашивала Гоголя почитать ей еще, но тот отказывался наотрез.

– Сам бог не хотел, чтоб я читал, что еще не окончено и не получило внутреннего моего одобрения… Признайтесь, Вы тогда очень испугались?

– Нет, хохлик, это Вы испугались, – ответила Александра Осиповна.

– Я-то не грозы испугался, а того, что читал Вам, чего не надо еще никому читать, и бог в гневе своем погрозил мне, – объяснил Гоголь.

По словам Смирновой, Гоголь смотрел на «Мертвые души» как на что-то, «что лежало вне его, где должен был раскрыть тайны, ему заповеданные». Гоголь признавался: «Когда я пишу, очи мои раскрываются неестественною ясностью. А если я прочитаю написанное еще не оконченным кому бы то ни было, ясность уходит с глаз моих. Я это испытывал много раз. Я уверен, когда сослужу свою службу и окончу, на что я призван, то умру. А если выпущу на свет несозревшее или поделюсь малым, мною совершаемым, то умру раньше, нежели выполню, на что я призван в свет».

В творчестве Гоголя встречаются истории любви: без сомнения, кузнец Вакула обожает свою Оксану; предана своему жениху Ганна, готовая ради него вытерпеть любые муки; Андрий ради польской панночки предает Родину; в гармонии и согласии проживают свои жизни старосветские помещики; во втором томе «Мертвых душ» Гоголь собирался описать воскрешающую любовь помещика Андрея Ивановича Тентетникова к милой девушке Уленьке…

Это говорит о том, что Гоголь понимал чувство любви и привязанности. Но испытывал ли он его сам? Скорее всего, да, но более платоническое, нежели чувственное, и не столь сильное, чтобы перебороть страх перед женским полом.

В своих произведениях Гоголь не раз подсмеивался над собственной неуклюжестью в женском обществе. На примере своих героев, конечно: робеет при мысли о предстоящем замужестве Агафья Тихоновна, а жених Подколесин так и вовсе убегает от невесты через окно. Тридцативосьмилетний Иван Федорович Шпонька прямо признается в том, что знать не знает, что ему делать с женой, а будучи оставлен с девицей наедине, молчит с четверть часа, а потом еле выдавливает «галантную» фразу:

– Летом очень много мух, сударыня!

При мысли о браке этого персонажа мучают кошмары: «Мысль жениться представляется ему странной и чудной: “Жить с женою!.. непонятно! Он не один будет в своей комнате, но их должно быть везде двое!..”». От таких размышлений пот проступает у него на лице, и бедняга честно признается, что совершенно не знает, что делать с женой. Его мучают кошмары: «То представлялось ему, что он уже женат, что все в домике их так чудно, так странно: в его комнате стоит вместо одинокой – двойная кровать. На стуле сидит жена. Ему странно; он не знает, как подойти к ней, что говорить с нею, и замечает, что у нее гусиное лицо. Нечаянно поворачивается он в сторону и видит другую жену, тоже с гусиным лицом. Поворачивается в другую сторону – стоит третья жена. Назад – еще одна жена».

Или чуть ниже: «То вдруг снилось ему, что жена вовсе не человек, а какая-то шерстяная материя; что он в Могилеве приходит в лавку к купцу. “Какой прикажете материи? – говорит купец. – Вы возьмите жены, это самая модная материя! очень добротная! из нее все теперь шьют себе сюртуки”. Купец меряет и режет жену. Иван Феедорович берет под мышку, идет к… портному…»

Наверняка в этих отрывках Гоголь выразил свои чувства, мысли и понимание, что супружеская жизнь не для него. И все же были в жизни три женщины, отношения с которыми можно описать как влюбленность. Это Мария Петровна Балабина, Анна Михайловна Виельгорская и Мария Николаевна Синельникова.

С Машенькой Балабиной Гоголь познакомился, когда он сам был молодым учителем, дававшим частные уроки, а она – девочкой-подростком. Впоследствии они встречались еще несколько раз: и в Петербурге, и за границей – и всю жизнь переписывались. В письмах к Марии Петровне Гоголь искренен и спокоен, он не рисуется, не сочиняет… Так пишут лишь самым близким людям. Друзьям? Любимым?

Чувство теплоты и привязанности Гоголь испытывал и к Анне Михайловне Виельгорской, Нозиньке. По утверждению людей, знавших их обоих, Гоголь был в нее влюблен. Нозинька была не хороша собой, и это особенно нравилось Гоголю. Он писал девушке, убеждая ее не танцевать, не кокетничать, ведь полюбит ее лишь тот, кто увидит и поймет ее прекрасную душу.

Рассказывали, что весной 1850 года Гоголь даже думал о том, чтобы просить руки Нозиньки. Он понимал разницу в их социальном положении: даже будучи знаменитым писателем, он оставался всего лишь провинциальным нетитулованным дворянином, а Нозинька принадлежала к старинной русской аристократии. По семейному преданию, Гоголь осмелел и задал вопрос о возможности брака Алексею Владимировичу Веневитинову (брату поэта), женатому на старшей дочери Виельгорских. Оказалось, что Виельгорские, при всем расположении к Гоголю, не только были поражены его предложением, но даже не могли понять, как ему в голову могла прийти такая странная мысль. Гоголь все понял и более о браке с Нозинькой не мечтал.

Сохранилось его последнее письмо к любимой, трогательное и искреннее: «Мне казалось необходимым написать Вам хоть часть моей исповеди… Нужна ли Вам, точно, моя исповедь? Вы взглянете, может быть, холодно на то, что лежит у самого сердца моего, или с иной точки, и тогда может все показаться в другом виде, и что писано было затем, чтобы объяснить дело, может только потемнить его. Скажу Вам из этой исповеди одно только то, что я много выстрадался с тех пор, как расстался с Вами в Петербурге. Изныл всей душой, и состояние мое так было тяжело, так тяжело, как я не умею Вам сказать. Оно было еще тяжелее от того, что мне некому было его объяснить, не у кого было испросить совета или участия. Ближайшему другу я не мог его поверить, потому что сюда замешались отношения к Вашему семейству; все же, что относится до Вашего дома, для меня святыня. Грех Вам, если Вы станете продолжать сердиться на меня за то, что я окружил Вас мутными облаками недоразумений. Тут было что-то чудное, и как оно случилось, я до сих пор не умею Вам объяснить. Думаю, что все случилось от того, что мы еще не довольно друг друга узнали и на многое очень важное взглянули легко, по крайней мере, гораздо легче, чем следовало. Вы бы все меня лучше узнали, если б случилось нам прожить подольше где-нибудь не праздно, но за делом… Тогда бы и мне, и Вам оказалось видно, чем я должен быть относительно Вас. Чем-нибудь да должен же я быть относительно Вас. Бог не даром сталкивает так чудно людей. Может быть, я должен быть не что другое в отношении Вас, как верный пес, обязанный беречь в каком-нибудь углу имущество господина своего. Не сердитесь же. Все же отношения наши не таковы, чтобы глядеть на меня, как на чужого человека».

Мы не знаем, ответила ли на это письмо Нозинька, но переписка между ними прекратилась. Виельгорская вышла замуж за князя Шаховского.

Третьей женщиной, с которой Гоголь мог бы связать свою жизнь, была его кузина – Мария Николаевна Синельникова. В 17 лет ее выдали замуж за зажиточного помещика, но супружеская жизнь не задалась и окончилась разводом. Мария Николаевна жила в своем имении Власовка недалеко от Харькова и вела довольно активную светскую жизнь. Она полюбила Николая Васильевича, а он проявлял к ней «истинно братское сочувствие». Они длительное время переписывались, и уже совсем незадолго до смерти Гоголя между ними возникло нечто вроде романа… Но совсем как Ганц Кюхельгартен, герой его первой поэмы, Гоголь предпочел мистические грезы любви земной женщины. Мария Николаевна до самой кончины носила траурное кольцо, надпись внутри которого гласила: «Сконч. Н. Гоголь, 1852 г. фев. 21».

Гоголь мечтал о том, чтобы совершить путешествие по всей России, от монастыря к монастырю, ездя по проселочным дорогам и останавливаясь отдыхать у помещиков. Свой замысел он частично осуществил.

Из монастырей особенно понравилась ему Оптина пустынь на реке Жиздре, за Калугою. Гоголь, приближаясь к ней, прошел со своим спутником до самой обители, версты две, пешком. На дороге встретили они девочку с мисочкой земляники и хотели купить у нее ягоды; но девочка, видя, что они люди дорожные, не захотела взять от них денег и отдала им землянику даром, отговариваясь тем, что «как можно брать с странних людей деньги?»

– Пустынь эта распространяет благочестие в народе, – заметил умиленный Гоголь.

«Я заезжал на дороге в Оптинскую пустынь и навсегда унес о ней воспоминание. Благодать видимо там присутствует. Это слышится в самом наружном служении, хотя и не можем объяснить себе, почему. Нигде я не видал таких монахов. С каждым из них, мне казалось, беседует все небесное», – писал он графу Толстому.

Во второй половине апреля Гоголь выехал из Одессы в Васильевку и приехал туда в конце апреля или в первых числах мая и разместился в правом флигеле. Он все время тревожился, чего-то боялся и даже не мог несколько ночей подряд спать в одной и той же комнате. Однако на вопросы о здоровье Гоголь, всегда так любивший пожаловаться, теперь отвечал лишь коротким:

– Все вздор! И все пустяки!

Мария Ивановна понимала, что телесные недуги ее любимого сына происходили не от одних только физических причин, но помочь ему ничем не могла.

Сестра Ольга тоже замечала, что Николай лишь делал вид, что работал. На самом деле на его конторке «вместо ровно и четко исписанных листов валялись листки бумаги, испещренные какими-то каракулями; когда ему не писалось, он обыкновенно царапал пером различные фигуры, но чаще всего – какие-то церкви и колокольни».

«Работа – моя жизнь; не работается – не живется, хотя покуда это и не видно другим», – жаловался он Плетневу. Но родные все видели.

Гоголь порывался уехать, но мать, видимо, чувствуя, что это ее последняя встреча с любимым сыном, просила его задержаться подольше. Наконец, отстояв напоследок молебен с коленопреклонением, Гоголь отправился в Москву. Сначала он поселился в Абрамцеве на даче у Шевырева во флигеле, верстах в двадцати от Москвы по Рязанской дороге. Там «анахорет продолжал писать второй том “Мертвых Душ”, вытягивая из себя клещами фразу за фразой», – вспоминал поэт и переводчик Николай Васильевич Берг, отмечавший, что это были уже лишь развалины Гоголя, а не Гоголь.

В Абрамцеве писатель получил известие, что его сестра Елизавета выходит замуж. Его, конечно, ждали в Васильевке. Гоголь уже было выехал… Но, добравшись до Оптиной пустыни, передумал и дальше не поехал.

На вопросы друзей, почему он воротился, Гоголь отвечал:

– Мне сделалось как-то грустно.

«В Малороссии остаться зиму – для меня еще тяжелей, чем в Москве. Я захандрю и впаду в ипохондрию. Мне необходим такой климат, где бы я мог всякий день прогуливаться. В Москве, по крайней мере, теплы и велики дома, есть тротуары и улицы», – объяснял он матери.

Друзья изо всех сил пытались развлечь Гоголя. Они приглашали его в театр на представление его «Ревизора». Хлестакова играл Шумский, которого сам Гоголь находил лучшим исполнителем этой роли. Но Гоголь радостным не выглядел, словно боялся актеров и публики, и во время спектаклей предпочитал прятаться в ложе бенуара, за спинами двух дам.

Щепкин привел в гости к Гоголю Ивана Сергеевича Тургенева – тогда еще начинающего романиста, уже опубликовавшего «Месяц в деревне», «Вешние воды» и другие произведения. Все понимали незаурядность и масштаб его дарования. Услышав известную фамилию, Гоголь поначалу оживился, встретил Тургенева ласково, но потом лицо его искривилось злой улыбкой, и он в страшном беспокойстве спросил:

– Почему Герцен позволяет себе оскорблять меня своими выходками в иностранных журналах?

Он знал, что Тургенев был дружен с Герценом.

«Тут только я понял, – рассказывал Щепкин, – почему Гоголю так хотелось видеться с Тургеневым. Выслушав ответ Тургенева, Гоголь сказал: «Правда, и я во многом виноват, виноват тем, что послушался друзей, окружавших меня, и, если бы можно было воротить назад сказанное, я бы уничтожил мою “Переписку с друзьями”. Я бы сжег ее». Тем и закончилось свидание между Гоголем и Тургеневым».

На Тургенева эта встреча произвела мрачное впечатление. Он вспоминал, что Гоголь «казался худым и испитым человеком, которого уже успела на порядках измыкать жизнь. Какая-то затаенная боль и тревога, какое-то грустное беспокойство примешивались к постоянно проницательному выражению его лица».

Биографы отца Матвея Александровича Константиновского упоминают случай с неким прихожанином, который в результате горячей проповеди священника, направленной на обличение пустоты и греховности жизни вне церкви, изнурением и покаянием довел себя до смерти.

Этим прихожанином был Николай Васильевич Гоголь.

Отец Матфей взял на себя обязанность «очистить совесть Гоголя и приготовить его к христианской непостыдной кончине». Особую ненависть у ржевского проповедника вызывал Пушкин и его стихи.

– Отрекись от Пушкина, – требовал отец Матфей у Гоголя. – Он был грешник и язычник…

И Гоголь отрекся, а вместе с дивными пушкинскими строками от всего светлого и радостного. Он позабыл свое давнее убеждение, что христианин не может быть печален. Вместо светской литературы Николай Васильевич теперь предпочитал богословские труды, которые заботливо подбирал для него отец Матфей.

На вопросы современников, даже людей церковных, зачем Константиновский потребовал столь странного и даже нелепого отречения, проповедник отвечал, что только чистое сердце может зреть бога, потому должно быть устранено все, что заслоняло бога от верующего сердца, а «врача не обвиняют, когда он по серьезности болезни прописывает больному сильные лекарства».

Под его влиянием, а точнее, вследствие постоянного запугивания, Гоголь стал есть очень мало, за обедом употреблял только несколько ложек овсяного супа на воде или капустного рассола, хотя, по-видимому, не терял аппетита и страдал от недостатка пищи. К тому же он почти и не спал: после ночной продолжительной молитвы рано вставал, шел к заутрене, тогда как до того времени не выходил со двора, не выспавшись достаточно и не напившись крепкого кофе.

Выглядел Гоголь чудовищно, страшно. Он исхудал и казался столь изможденным, что порой его пугались дети. Аксаковы были поражены его ужасной худобой.

– Ах, как он худ, как он худ страшно! – говорили они друг другу.

Друзья понимали, что дни Гоголя сочтены.

Он обложил себя книгами духовного содержания более, нежели прежде, говоря, что «такие книги нужно часто перечитывать, потому что нужны толчки к жизни».

Писателя регулярно навещал отец Матфей, но после его визитов становилось только хуже. Уже после смерти Гоголя Тертий Иванович Филиппов спросил духовника о цели его посещений, не приносивших больному облегчения. Тот ответил:

– Он искал умиротворения и внутреннего очищения.

– От чего же очищения? – спросил Тертий Иванович.

– В нем была внутренняя нечистота.

Какая же?

Нечистота была, и он старался избавиться от ней, но не мог. Я помог ему очиститься, и он умер истинным христианином, – объяснил отец Матфей.

Современники (даже церковнослужители) упрекали Матвея Константиновского в том, что именно он посоветовал Гоголю сжечь второй том «Мертвых душ». Проповедник эти обвинения отрицал: «Неправда, и неправда… Гоголь имел обыкновение сжигать свои неудавшиеся произведения и потом снова восстановлять их в лучшем виде. Да едва ли у него был готов второй том: по крайней мере, я не видал его. Дело было так: Гоголь показал мне несколько разрозненных тетрадей… просил меня прочитать и высказать свое суждение. Я отказывался, говоря, что я не ценитель светских произведений, но он настоятельно просил, и я взял и прочел. Но в этих произведениях был не прежний Гоголь. Возвращая тетради, я воспротивился опубликованию некоторых из них. В одной или двух тетрадях был описан священник. Это был живой человек, которого всякий узнал бы, и прибавлены такие черты, которых… во мне нет… Я воспротивился опубликованию этих тетрадей, даже просил уничтожить. В другой из тетрадей были наброски… только наброски какого-то губернатора, каких не бывает. Я советовал не публиковать и эту тетрадь, сказавши, что осмеют за нее даже больше, чем за “Переписку с друзьями”…»

Второй том «Мертвых душ», состоявший из одиннадцати глав, был закончен и переписан набело. Мысль о смерти не оставляла писателя. Он позвал к себе графа Толстого и просил его взять к себе рукопись, чтобы после его кончины отвезти ее митрополиту и просить его совета о том, что напечатать и чего не печатать. Граф не принял от него бумаг, опасаясь этим утвердить больного в мыслях о скорой кончине.

То, что произошло во вторник в ночь с 11-го на 12-е февраля, нам известно в пересказе Погодина и других близких знакомых Гоголя. Гоголь долго молился один в своей комнате. Ему было очень холодно, он даже позвал мальчика-слугу спросить, тепло ли в другой половине его покоев. Тот признался, что там «свежо».

– Дай мне плащ, пойдем, мне нужно там распорядиться.

И он пошел со свечой в руках, крестясь во всякой комнате, через которую проходил. Потом велел как можно тише, чтобы никого не разбудить, открыть печную трубу. Попросил слугу достать из шкафа портфель, из которого вынул связку тетрадей, перевязанных тесемкой, положил все в печь и поджег свечой. Мальчик, догадавшись, упал перед ним на колени:

– Барин! что это Вы? Перестаньте! – стал умолять он.

Даже слуги в доме знали о литературном труде Гоголя.

– Не твое дело, – ответил Николай Васильевич. – Молись!

Мальчик заплакал, но не стал противоречить барину.

Между тем огонь обжег углы плотно связанной рукописи и погас. Гоголь вынул связку из печки, развязал тесемку и уложил листы так, чтобы легче было приняться огню, зажег опять и сел на стуле перед огнем, ожидая, пока все сгорит и истлеет.

– Негарно мы зробили, негарно, недобре дило[45], – повторял он.

Когда все сгорело, Гоголь заплакал, велел позвать графа и с горестью сказал:

– Вот что я сделал! Хотел было сжечь некоторые вещи, давно на то приготовленные, а сжег все! Как лукавый силен, – вот он к чему меня подвинул! А я, было, там много дельного уяснил и изложил. Это был венец моей работы; из него могли бы все понять и то, что неясно у меня было в прежних сочинениях… А я думал разослать друзьям на память по тетрадке: пусть бы делали, что хотели. Теперь все пропало.

Граф был потрясен, но, желая утешить писателя, с видимым равнодушием произнес:

– Это хороший признак, – прежде Вы сжигали все, а потом выходило еще лучше; значит, и теперь это не перед смертью. Ведь Вы можете все припомнить?

– Да, – отвечал Гоголь, положив руку на лоб, – могу, могу; у меня все это в голове.

В четверг Гоголь отправился в церковь еще до заутрени. Он был так слаб, что с трудом держался на ногах. Он не хотел в этот день ничего есть, и когда после съел просфору, то назвал себя обжорою, окаянным, нетерпеливцем и сокрушался сильно. Друзья ужасались и умоляли его принять хоть какую-то пищу, но Гоголь отказывался.

В один из последующих дней он поехал на извозчике в Преображенскую психиатрическую больницу, где находился Иван Яковлевич Корейша, считавшийся прорицателем. Гоголь некоторое время стоял в снегу на ветру у ворот больницы, но внутрь не зашел, а велел везти себя домой.

С понедельника обнаружилось его совершенное изнеможение. От длительной голодовки кишечник у него перестал работать, да и почки еле справлялись. Гоголь уже не мог ходить и слег в постель, лишь иногда при помощи слуг перебираясь в кресло. Из этого кресла он выбирался только затем, чтобы помолиться, стоя на коленях перед иконой. Призваны были доктора, но писатель отвергал все прописываемые ими снадобья. Он ничего не говорил и почти не принимал пищи. Просил только по временам пить и глотал по нескольку капель воды с красным вином. Так прошла неделя.

Напрасно близкие люди старались вывести его из этого положения.

– Надобно же умирать, а я уже готов, и умру… – отвечал им Гоголь.

Он сделал некоторые важные завещания: дал вольную Якиму (он и раньше предлагал это своему слуге, но тот отказывался), разослал последние карманные деньги бедным и на свечки. От наследства матери он уже давно отказался прежде.

Друзья пригласили к Гоголю лучшего московского врача того времени – Алексея Терентьевича Тарасенкова, который был врачом не только общей практики, но и психиатром. Он оставил свои воспоминания о последних днях Гоголя: «…передо мною был человек, как бы изнуренный до крайности чахоткою или доведенный каким-либо продолжительным истощением до необыкновенного изнеможения. Все тело его до чрезвычайности похудело; глаза сделались тусклы и впали, лицо совершенно осунулось, щеки ввалились, голос ослаб, язык трудно шевелился от сухости во рту, выражение лица стало неопределенное, необъяснимое. Мне он показался мертвецом с первого взгляда».

Тарасенков настаивал, что коли Гоголь не может принимать плотной пищи, то чтобы он хотя бы побольше пил: бульоны могли поддержать его силы. Но и на это умирающего писателя едва могли уговорить. Тогда принялись обманывать: когда Гоголь просил воды, мешали ее с бульоном.

– Зачем подаешь мутное? – спрашивал Гоголь, но все же пил.

Граф Толстой, отчаявшись, поехал к митрополиту Филарету, чтобы словом архипастыря подействовать на расстроенное воображение кающегося грешника. Филарет приказал передать больному, что сама церковь повелевает в недугах предаться воле врача. Но и это не возымело действия.

Приходский священник являлся к Гоголю ежедневно. При нем нарочно подавали постные лакомства: саго, чернослив… Священник начинал первый и убеждал больного есть вместе с ним. Гоголь подчинялся, словно через силу проглатывал несколько сушеных ягод. И все время требовал читать молитвы.

К умирающему наведался его старый знакомый Лев Иванович Арнольди (единоутробный брат Смирновой-Россет). Он вспоминал: «…на постели, с закрытыми глазами, худой, бледный, лежал Гоголь; длинные волосы его были спутаны и падали в беспорядке на лицо и на глаза; он иногда вздыхал тяжело, шептал какую-то молитву и по временам бросал мутный взор на икону, стоявшую у ног на постели, прямо против больного. В углу, в кресле, вероятно утомленный долгими бессонными ночами, спал его слуга, малороссиянин».

«Друзья старались подействовать на него приветом, сердечным расположением, умственным влиянием; но не было лица, которое могло бы взять над ним верх; не было лекарства, которое бы перевернуло его понятия; а у больного не было желания слушать чьи-либо советы, глотать какие-либо лекарства», – сокрушался доктор Тарасенков.

«Пропуская лишь несколько капель воды с красным вином, он продолжал стоять коленопреклоненный перед множеством поставленных перед ним образов и молиться. На все увещания он отвечал тихо и коротко: “Оставьте меня; мне хорошо”. Он забыл обо всем: не умывался, не чесался, не одевался», – писал Плетнев Жуковскому.

– Не трогайте меня, пожалуйста! – умолял Гоголь друзей, пытавшихся ему помочь.

Отчаявшись, доктора предложили прибегнуть к гипнозу. Вызвали гипнотизера, но, когда тот стал делать пассы, Гоголь принялся извиваться всем телом и умолять:

– Оставьте меня!

Продолжать «магнетизирование» было нельзя.

Переворачивая писателя, доктора умудрились поставить ему послабляющий суппозитарий. Это вызвало опорожнение кишечника, и на следующий день Гоголь выпил без прекословия чашку бульону. Это вызвало в сердцах его друзей надежду, которая, увы, скоро угасла. Гоголь не собирался жить. Одними из последних сказанных им в сознании слов была фраза: «Как сладко умирать!».

Но «сладко умереть» Гоголю не дали.

Врачи созвали консилиум. Верховодил доктор Степан Иванович Клименков, поразивший Тарасенкова своим грубым и бесцеремонным обращением. Он и другие эскулапы принялись осматривать больного: «Когда давили ему живот, который был так мягок и пуст, что через него легко можно было ощупать позвонки, то Гоголь застонал, закричал. Прикосновение к другим частям тела, вероятно, также было для него болезненно, потому что также возбуждало стон и крик. На вопросы докторов больной или не отвечал ничего, или отвечал коротко и отрывисто “нет”, не раскрывая глаз. Наконец, при продолжительном исследовании, он проговорил с напряжением: “Не тревожьте меня, ради бога!”» – так описывал этот осмотр Тарасенков. «Усиленное стремление умерщвлять тело совершенным воздержанием от пищи, неприветливость к таким людям, которые стремятся помочь ему в болезни, упорство не лечиться – заставили предположить, что его сознание не находится в натуральном положении», – записал он.

То есть Гоголя посчитали сумасшедшим, и это дало врачам право не церемониться: «Обращение их было неумолимое; они распоряжались, как с сумасшедшим, кричали перед ним, как перед трупом».

Решено было кормить больного насильно. Прописали укрепляющую бульонную ванну и пиявки на нос. Тарасенков считал все эти меры бесполезными и удалился, «чтоб не быть свидетелем мучений страдальца». Далее он вспоминает: «Когда я возвратился через три часа после ухода, в шестом часу вечера, уже ванна была сделана, у ноздрей висели шесть крупных пиявок; к голове приложена примочка.

Рассказывают, что, когда его раздевали и сажали в ванну, он сильно стонал, кричал, говорил, что это делают напрасно; после того как его положили опять в постель без белья, он проговорил: “Покройте плечо, закройте спину!”; а когда ставили пиявки, он повторял: “Не надо!”; когда они были поставлены, он твердил: “Снимите пиявки, поднимите (ото рта) пиявки!” – и стремился их достать рукою. При мне они висели еще долго, его руку держали с силою, чтобы он до них не касался».

Все эти меры, мучительные для Гоголя, никакого результата не принесли. «Пульс скоро и явственно упал, делался еще чаще и слабее, дыхание, уже затрудненное утром, становилось еще тяжелее…» Больной то просил пить, то с ним делались обмороки.

«В это время он уже так ослабел, что голова его не могла держаться на шее и падала машинально, как у новорожденного ребенка», – писал Тарасенков. Он понимал, что Гоголь умирает, и предлагал дать ему возможность покинуть этот мир без лишних мучений.

«В двенадцатом часу ночи стали холодеть ноги. Я положил кувшин с горячею водою, стал почаще давать проглатывать бульон, и это, по-видимому, его оживляло; однако ж вскоре дыхание сделалось хриплое и еще более затрудненное; кожа покрылась холодною испариною, под глазами посинело, лицо осунулось, как у мертвеца. В таком положении оставил я страдальца, чтобы опять не столкнуться с медиком-палачом, убежденным в том, что он спасает человека; я хотел дать успокоение графу, который без того не уходил в свою комнату. Рассказали мне, что Клименков приехал вскоре после меня, пробыл с ним ночью несколько часов: давал ему каломель, обкладывал все тело горячим хлебом; при этом опять возобновился стон и пронзительный крик. Все это, вероятно, помогло ему поскорее умереть», – заканчивает свой рассказ Тарасенков.

В четверг 21 февраля он нашел Гоголя мертвым: уже около восьми часов утра прекратилось дыхание, исчезли все признаки жизни. Умерший лежал на столе, одетый в сюртук, в котором он обычно ходил; над ним служили панихиду. Тарасенкову показалось, что лицо покойного выражало не страдание, а спокойствие, ясную мысль, унесенную в гроб.

Бытует страшная легенда, что Гоголь не умер, а впал в летаргический сон, а потом очнулся заживо погребенным. Этому противоречат слова скульптора Николая Рамазанова, снимавшего посмертную маску с лица Гоголя: он заметил явные признаки разложения.

Тело Гоголя сначала было поставлено в гостиной в доме графа Толстого. Комната с трудом вмещала посетителей, приходивших поклониться покойнику, поэтому попечитель университета упросил графа Толстого перенести тело в университетскую церковь. Тело писателя положили на катафалк с почетным караулом из шести студентов, день и ночь не отходивших от гроба и сменявшихся каждые два часа.

Гоголь лежал «с лавровым венком на голове, который при закрытии гроба был снят и принес весьма много денег от продажи листьев сего венка. Каждый желал обогатить себя сим памятником», – вспоминал гравер Иордан.

В воскресенье было отпевание, произошедшее при великом стечении народа. Всякий хотел поклониться, поцеловать руку, взять хотя бы стебель цветов, покрывавших изголовье. «Из церкви профессора Анке, Морошкин, Соловьев, Грановский, Кудрявцев вынесли его на руках до улицы, на улице толпа студентов и частных людей взяла гроб из рук профессоров и понесла его по улице. За гробом пешком шло несметное число лиц всех сословий; прямо за гробом попечитель и все университетские чины и знаменитости; дамы ехали сзади в экипажах. Нить погребения была так велика, что нельзя было видеть конца поезда. До самого монастыря Данилова несли его на руках», – писала Елизавета Васильевна Салиас-де-Турнемир, урожденная Сухово-Кобылина.

В пятом номере «Москвитянина» вышла статья о кончине Гоголя на четырех страницах, окаймленных траурным бордюром.

Среди участников сбора средств на памятник возникли споры насчет эпитафии. Выбор пал на слова из книги пророка Иеремии: «Горьким словом моим посмеюся».

На Даниловском кладбище прах Гоголя покоился до 1931 года, когда власти закрыли кладбище, а гроб с телом гениального сатирика решено было перенести на Новодевичье кладбище.

И вот тут начинаются загадки!

По одной из версий, в гробу лежал скелет… без головы!

По другой версии, покойник лежал на боку, скорчившись.

Увы, по дороге на Новодевичье прах Гоголя был разорен: любители сувениров тащили из гроба куски материи, потом сапоги, потом кости… Однако спустя несколько дней большинство этих людей изъятое вернули, прикопав на новой могиле.

На Новодевичьем Гоголю был сооружен новый памятник – светлый мраморный бюст на постаменте из темного камня. А прежний камень установили на могиле Михаила Афанасьевича Булгакова.

Идея поставить памятник Гоголю ходила в Москве с конца XIX века. В 1909 году, к 100-летию писателя, она осуществилась. Архитектор Федор Шехтель и скульптор Николай Андреев изваяли Гоголя таким, каким он был в конце жизни – больным, съежившимся, погруженным в себя, лишенным величия. На постаменте изображены сцены из его произведений и выбито всего одно слово – Гоголь.

Советским властям этот памятник не особо нравился, и в 1950-х годах было принято решение заменить его другим – помпезным и величественным. Скульптор Николай Томский создавал его в спешке и считал самым неудачным из всех своих творений.

Старый памятник задвинули с глаз подальше – во двор усадьбы Толстого, где писатель прожил последние четыре года своей жизни.

Есть памятники Гоголю и в других городах: одним из первых считается памятник в городе Великие Сорочинцы на Украине (скульптор Илья Гинзбург). В Санкт-Петербурге памятник писателю стоит на Малой Конюшенной. Есть памятники Гоголю в Калуге, в Волгограде, в Сочи, в городе Саки, в Киеве, в Миргороде, в Харькове, в Нежине, в Могилеве-Подольском и даже в Караганде и в Риме.

Прямых потомков Николай Васильевич не оставил, но у его сестер были дети.

Мария Васильевна Гоголь-Трушковская родила сына Николая Павловича, принимавшего деятельное участие в разборе и чтении рукописей Николая Васильевича и в первом посмертном издании его сочинений. Трушковский умер молодым, о его потомках не известно.

Елизавета Васильевна вышла замуж в 1851 году, спустя 5 лет родила сына, которого назвала в честь покойного дяди, а в 1864 году, сорокалетней, умерла. Ее сын, Николай Владимирович Быков, избрал военную карьеру. Он участвовал в освобождении Болгарии от османского ига, за храбрость был награждеен золотой саблей. Выйдя в отставку, работал над восстановлением хозяйства в Васильевке, стал одним из создателей Миргородской художественно-промышленной школы имени Н.В. Гоголя. Женился Быков на Марии Александровне Пушкиной, внучке поэта, в их семье росло девять детей.

Ольга Васильевна вышла замуж и сменила фамилию на Головня. Она прожила до 1907 года и родила троих детей. Оставила воспоминания о брате. Ее потомки носили фамилии Савельевы, Галины, Данилевские-Цивинские. Последние передали музею-заповеднику Николая Васильевича Гоголя свыше двухсот реликвий: портреты, книги, вещи, мебель, украшения.