Вэнди Джинджелл. За усами

Было что-то особенное в прогулке в сумерках по парку у железнодорожной линии Кёнгуй. По меркам Австралии это место трудно было назвать нарком, там это слово обозначало бы красочную, полную забав и усаженную травой территорию, полную жизни и детей, или обширный ботанический сад, по которому можно гулять часами, если хотите получить полное представление о том, что там находится. В Сеуле узкой полоски травы и деревьев шириной всего в пять метров было достаточно, чтобы считаться парком, при условии, что между деревьями была тропинка, по которой можно гулять, и достаточно людей, чтобы ходить по ней.

Так было и на линии Кёнгуй, которая во времена своего появления в Хондэ (молодёжный район Сеула — при. пер.) была известна в просторечии как парк Йонтрал. Параллельная линия из двух дорожек с участком зелени между ними, который мягко и медленно превращался в одну дорожку, утопающую в зелени, когда она выходила за пределы Хондэ, представляла собой небольшую, пахнущую свежестью дорожку между ярко раскрашенными кафе, винтажными магазинами и старыми, полуразрушенными домами, которые казались карликовыми на фоне трёх- и четырёхэтажных зданий вокруг неё, увенчанные неизбежным ползанием смерти по лианам. Парк Уок когда-то был железнодорожной линией, и эта линия с двумя металлическими рельсами-близнецами время от времени появлялась на дорожке, словно выныривая на поверхность, чтобы глотнуть воздуха. Создавая ощущение ушедших веков в яркой атмосфере.

В Австралии прогулка в сумерках шла рука об руку с лёгкой меланхолией, особенно когда лето переходило в осень; Атилас, привыкший совершать свои прогулки именно в это время, когда ему подходила эта атмосфера меланхолии, обнаружил, что в Сеуле его прогулки были совсем другими — и особенно в окрестностях Хондэ, районе, в котором он снова оказался, когда выбрал простую дорогу — пройти вдоль линии Кёнгуй слишком далеко на запад.

В окрестностях Хондэ было слишком много собак, чтобы предаться меланхолии; кроме того, в этом месте царила слишком праздничная атмосфера. Возможно, он сам виноват в том, что нашёл жильё в соседнем Кондоке (название традиционного рынка в Сеуле — прим. пер.), откуда пришёл пешком. Молодые специалисты и студенты колледжей по-настоящему оживлялись только после семи или восьми часов — как и очередь в Кёнгуй между Кондоком и Хондэ, когда пары, крошечные собачки и дружелюбные пожилые люди делали прогулку невыносимой для Атиласа. Если бы он знал об этом заранее, то наверняка снял бы жильё в более тихой части города, а не на медно-голубых улицах Кондока, застроенных небоскребами.

Что ещё более важно, если бы он знал, что дом, который он арендовал, думая, что арендует весь дом целиком, на самом деле принадлежит не ему одному, он бы никогда не переступил порог этого дома. У Атиласа и раньше были соседи по дому, и он оставался твёрд в своём желании никогда больше их не иметь — особенно людей. Все трое его нынешних соседей по дому выглядели как люди, и, хотя Атилас подозревал, что одна из них совсем человек, это никак не повлияло на его симпатию к ней. Он так же не горел желанием делить дом с какими бы то ни было человекоподобными Запредельными, населявшими Сеул, как и с людьми-сеульцами.

— А тебя старый крокодил тоже спрашивал?

Ёнву оглянулась через плечо, как будто только сейчас поняла, что возле двери её спальни стоит человеческий мальчик Джейк. Она учуяла его присутствие всего несколько минут назад и надеялась, что он уйдёт, если она притворится, что не замечает его. Он пах как еда, что раздражало Ёнву; она не одобряла охоту там, где спала. Моги возникнуть проблемы с местными правоохранительными органами, независимо от того, были ли эти правоохранительные органы людьми или запредельными. Фейри и без того были слишком нетерпеливы, чтобы совать свой нос в чужие дела — естественный результат того, что на протяжении сотен лет королями у них были в основном фейри, — но Ёнву отнюдь не стремилась привлекать такое внимание.

Джейк также был членом её семьи, а значит, неприкосновенным.

Она спросила с оттенком нетерпения:

— О чём спрашивал?

— Если у тебя есть контракт на комнату.

— О, да.

— Зачем он это делает?

Ёнву бросила на него быстрый взгляд, гадая, такой ли он бестолковый, каким кажется. Если бы Ёнву несколько месяцев назад не познакомилась с Камелией, домработницей, она бы, познакомившись с Джейком, пришла к выводу, что все австралийцы настолько же глупы, насколько и медленно говорят.

— Наверное, потому, что мы все живём здесь, хотя не должны.

— Камелия сказала, что я могу жить здесь.

— Она экономка, а не хозяйка, — сказала Ёнву. — Предполагается, что у неё нет на это права.

— Да, но… погоди. Думаешь, он собирается нас выгнать?

— У него тоже нет на это права.

— Ну что ж, я всё равно уеду после окончания учебного года, — сказал Джейк, пожимая плечами. — А как же ты?

— Если я не сказала ему этого, зачем мне говорить тебе?

— Верно, — сказал Джейк, ничуть не обидевшись.

После серии раздражённых, а затем и недоверчивых словесных выпадов Ёнву поняла, что он очень редко обижается. Она не была уверена, было ли это свойственно австралийцам или Джейку. Она тоже ещё не видела, чтобы Камелия обижалась, но была уверена, что это было особенностью Камелии.

Джейк ковырял щепку в дверном косяке.

— Ты всё ещё собираешься на свадьбу на следующей неделе?

— А почему нет?

— Без понятия, просто не думал, что у тебя есть друзья, вот и всё.

— У меня есть знакомые, — сказала Ёнву. — А знакомые любят получать полные конверты с наличкой от стольких своих знакомых, сколько возможно, чтобы они могли оплатить свои свадьбы.

— Печально, — сказал Джейк. — Почему у тебя нет друзей?

— Потому что мне не нравятся люди, а людям не нравлюсь я.

Он рассмеялся, как будто это была шутка.

— Чушь собачья: ты мне нравишься. Не хочешь чего-нибудь выпить? Я знаю хорошее местечко.

Он уже спрашивал её раньше, со всей уверенностью, свойственной его едва достигшим двадцати годам. В прошлый раз Ёнву просто ответила отрицательно, без каких-либо уточнений — она сказала это достаточно прямо, чтобы ему не пришло в голову попробовать ещё раз.

На этот раз она была более конкретной.

— Нет, — сказала она. — Ты слишком юн.

На мгновение она задумалась, что бы он сделал, если бы она показала ему свои хвосты.

Возможно, это стоило сделать, чтобы убедиться, что он больше не побеспокоит её.

— Ты выглядишь ненамного старше меня, — сказал он, но сказал это с любопытством, а не в обиду. — Сколько тебе лет?

Если бы он был корейцем, это было бы первое, о чём он спросил её при встрече. Австралийцев, похоже, так или иначе не волнует возраст — что-то столь же загадочное, сколь и оскорбительное.

Ёнву ответила:

— Сто двадцать пять.

— Двадцать пять? Значит, ты всего на четыре года старше меня. Я не имел в виду, что это обязательно должно быть свидание; я просто хочу выпить с кем-нибудь, кого я могу понять. Мой корейский всё ещё отстой.

— Заведи себе подружку-кореянку, — посоветовала ему Ёнву.

— На самом деле, в этом-то и проблема, — сказал Джейк. — Вот почему я спрашивал тебя о свадьбе на следующих выходных.

Ёнву уставилась на него. Они не могли иметь в виду одну и ту же свадьбу, если только Джейк не знал о её жизни гораздо больше, чем она предполагала.

— Ты приглашён?

— У меня много друзей, — сказал он с искренней гордостью. — Мне нравятся люди.

— Это не может быть та же свадьба, — коротко сказала она.

— Суйель и Химчан? Приглашение на Черепашью виллу в 5 часов вечера?

Ёнву раздражённо втянула воздух сквозь зубы. Оставалось только гадать, как ему удалось заполучить приглашение на свадьбу кумихо; в наши дни свадебный пир не был настоящим праздником для счастливой пары, и Ёнву не могла придумать никакой другой причины пригласить Джейка. Невеста даже не была кумихо, хотя и знала о природе своего жениха.

Это было проблемой для пары, поэтому Ёнву держала свои мысли при себе — а мыслей у неё было много.

— Ах, — сказала она, прищурившись, когда поняла, что, должно быть, произошло. — Тебя пригласила невеста.

— Да, какое-то время мы ходили с ней в школу, — сказал Джейк. — Только я ещё не был на корейской свадьбе, а в приглашении сказано, что она официальная и традиционная. У меня даже нет ханбока (корейский традиционный костюм — прим. пер.), и я не знаю, что нужно делать.

— Тогда не ходи.

— Я думал, мы могли бы пойти вместе.

Ёнву посмотрела на него с недоумением.

— Зачем?

— Ну, ты ни с кем не пойдёшь, а мне нужен кто-то, кто знает, что происходит и чего мне не следует делать.

— Я не нянька.

— Я знаю, но я подумал, что если ты не пойдёшь ни с кем другим, то, возможно, подумаешь об этом. И я подумал, что ты, возможно, знаешь, где я мог бы купить ханбок, который не был бы весь в стразах.

Ёнву удалось не цокнуть языком от нетерпения. У неё было слишком много дел на сегодня, чтобы обсуждать свадьбы и ханбок с ничего не подозревающим парнем из колледжа. Поскольку она чувствовала, что было бы быстрее хотя бы частично сотрудничать, она ответила:

— Возможно, у меня найдётся ханбок, который тебе подойдёт. Подожди здесь.

Она неохотно отошла от окна и пересекла комнату, направляясь в маленькую смежную комнату, которую использовала как гардеробную. Когда она безошибочно направилась в ту маленькую часть комнаты, где хранились несколько принадлежавших ей мужских ханбоков, до неё донёсся голос Джейка.

— Ты кого-то ждёшь?

Ёнву застыла, затем вернулась к копанию в маленьком сундучке, который она открыла.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты смотрела в окно с тех пор, как я появилась в дверях. Мне показалось, что ты ждала, когда кто-то зайдёт в дом.

— Я не хочу, чтобы кто-то приходил в мой дом, — сказал Ёнву, надевая тёмно-синюю чогори (блузка или жакет, основной элемент ханбока — прим. пер.) и кремовый чокки (жилет, надеваемый поверх чогори — прим. пер.) под него. У неё не было синих баджи, традиционных брюк, но была пара тёмно-серых, которые вполне подошли бы: они были надеты вместе с другими вещами, когда она впервые увидела их.

Когда она снова вышла, то обнаружила, что Джейк медленно продвинулся вперёд и теперь стоит одной ногой в её комнате.

— Тебе придётся надеть свои собственные туфли, — сказала она и швырнула в него одеждой, чтобы он отступил на шаг. Джейк поймал охапку вещей, ухмыляясь, но не отодвинулся. — Вещи бывшего парня? Что с ним случилось?

— Я съела его живьём, — сказала Ёнву, бросив на него предупреждающий взгляд, чтобы он не заходил в её комнату.

В ответ он рассмеялся, что разозлило Ёнву настолько, что она отвела взгляд — и, отведя его, увидела за окном нечто такое, от чего её сердце заледенело. Из её окна открывался прекрасный вид на дорогу, несмотря на то что дом, в котором они жили, был не особенно высоким и не особенно удачно расположен; двухэтажный дом из красного кирпича, которому было около сорока лет, отчётливо напоминающий замок, что отличало его от всех остальных домов, выстроившихся вдоль крутого холма, с их аккуратным серым кирпичом и редкими традиционными синими или красными крышами. Холм, на котором он возвышался, позволял легко смотреть как вниз по крутой улице, так и вверх по ней, хотя в нём было всего два этажа.

И, с трудом поднимаясь по склону, избегая половины дороги, которая представляла собой лестницу, а не пологий спуск, шли двое силовиков. Ёнву не могла разглядеть знаки различия, но она могла ясно понять по тому, как они себя вели, и всё в них, кричало как знаки различия, эти запредельные были силовиками, которые носили золото. Время от времени они поглядывали на дорогу, словно прикидывая, далеко ли им ещё идти, и каждый раз их взгляды неизменно останавливались на её доме.

Значит, телефонный звонок, который она получила полчаса назад по поводу тела, найденного этим утром в Синсу-доне (квартал района Мапо в Сеуле, его часто называют «Бруклином Сеула» — прим. пер.), был правдой.

Ёнву тихо выругалась и отвела взгляд, но недостаточно быстро.

Джейк вытянул шею, чтобы посмотреть.

— Что это? Кто-то идёт?

— Вон, — резко сказала Ёнву.

— Да, но как же свадьба?

— Можешь пойти со мной, — нетерпеливо сказала она, снова пересекая комнату, чтобы выпроводить его. — Вон.

Джейк улыбнулся ей, прижимая ханбок к груди, и попятился в коридор.

— Всё в порядке. Я присмотрю за ханбоком, и увидимся в следующую субботу.

— На твоём месте я бы оставалась в своей комнате, — добавила она, крикнув ему в коридор, чтобы убедиться, что он услышал. — Вот-вот начнутся неприятности.

— Хорошо, нуна, — сказал он, и это её тоже разозлило. Ему не следовало называть её так по-семейному, как «старшая сестрёнка».

Ёнву с лёгким щелчком закрыла за ним дверь и направилась к своей гардеробной, на ходу снимая чогори — тёмно-синюю верхнюю часть ханбока. Обычно она носила ханбок, но её наряд был современный и струящийся, особенно в конце лета; сегодня она была одета в тёмно-синее платье, которое никак не подходило этим посетителям. Она оставила синюю шёлковую юбку на полу и бросила туда же чиму (длинная и широкая юбка в традиционной корейской одежде (ханбок) — прим. пер.), сменив серую нижнюю юбку на белую и достав единственную белую чогори, которая у неё была, — лёгкое, струящееся верхнее платье с длинными рукавами из прозрачного шёлка. На нём было видно белое бандо от кимоно, которое она носила под ним, а также перекрещивающуюся завязку на юбке, и были видны её квадратные элегантные плечи, ключицы и шея.

Силовики, скорее всего, не знали специфики демонстрации невинности посредством демонстрации уязвимых мест, но они всё равно восприняли бы это подсознательно — вместе с невинностью белого, которая соответствовала её белоснежным волосам. Ёнву также распустила волосы; утром они были уложены высоко на голове и не мешали, но теперь она распустила их, и они рассыпались по плечам и спине до самого низа. Девичьи распущенные волосы были ещё одной вещью, которую они подсознательно воспринимали — эти силовики, возможно, и были отсталыми, но они были корейскими отсталыми, родившимися и выросшими.

К тому времени, как Ёнву оделась, силовики уже почти добрались до дома, и она поспешила к лестнице. Только когда она была на полпути на лестнице, она вспомнила, что на губах у неё всё ещё была её обычная тёмно-красная помада, со всеми её, к сожалению, кровавыми оттенками. Она снова тихо выругалась, но продолжила спускаться по лестнице. Было уже слишком поздно — она уже чувствовала запах силовиков у двери. Они могли позвонить в дверь в любую секунду.

Звонок раздался, когда она спустилась в главный коридор. Камелия уже входила в прихожую, но, когда появилась Ёнву, она остановилась в дверном проёме, освещённая солнечным светом из солнечной комнаты. Она словно сошла с картины — величественный, выдающийся нос выдавал её индийское происхождение не меньше, чем смуглая кожа, волосы, которым каким-то образом удавалось пышно завиваться, несмотря на их густоту, и пара массивных серёжек из павлиньих перьев и золотых бусин, отделанных золотом. Её ноги, босые и загорелые, которая почти всегда ступали так тихи, что Ёнву не могла её услышать, остановились в последних лучах солнца, как будто впитывая его тепло.

Камелия спросила:

— Неприятности?

— Кто-то умер, — коротко ответила Ёнву. — И они хотят узнать, кто из моего сообщества мог это сделать. Они могут даже подумать, что это совершила я сама.

— Из твоего сообщества?

— Слышала, что у тела отсутствовали печень и сердце, — объяснила Ёнву. — Сначала они придут за кумихо, а поскольку у силовиков довольно долгая память, они, вероятно, в первую очередь придут за мной.

— Тебе нужно воспользоваться задней дверью?

Это заставило Ёнву резко остановиться и уставиться на экономку.

— Не в этот раз, — сказала она. — Может быть, я попрошу об этом в другой раз. Этот человеческий мальчик всё ещё на кухне?

— В саду.

— Он должен оставаться там, — сказала Ёнву и пошла открывать дверь. У неё не было сил заботиться о людях вообще или об этом человеческом мальчике в частности, но поскольку Харроу проводил много времени на кухне или в солнечной комнате, его можно было считать частью её семьи и, следовательно, он был под её присмотром. Она не позволяла причинять боль людям, находящимся под её опекой, а поскольку ребёнок и так уже выглядел хрупким, как пугало, она предпочла бы, чтобы его смерть — или насильственное забвение — не были на её совести. У неё и так было достаточно своих проблем.

Когда Ёнву открыла входную дверь, она увидела знаки различия силовиков, что означало, что они намеренно сбросили свои чары, чтобы запугать её. Она не могла заставить себя выглядеть испуганной, потому что один из них уже вспотел. Хотя в Сеуле сейчас было тепло, в это время суток было недостаточно тепло для того, чтобы вспотеть — а это означало, что кто бы из них ни вспотел, он очень хорошо знал, кто она и что из себя представляет. Они оба были хороши собой в классическом корейском стиле, присущем фейри в Южной Корее, хотя Ёнву была совершенно уверена, что отчасти эта правильность черт была обусловлена особым очарованием, а не их естественным происхождением фейри, которое, несомненно, было связано с человеческими, корейскими линиями. У обоих была стандартная корейская стрижка, хотя только у того, кто был пониже ростом, в одном ухе был пирсинг.

— В чём дело? — спросила она, прислонившись к дверному косяку, чтобы подчеркнуть мягкость своей одежды и волос.

Тот, что шёл впереди, который, казалось, не вспотел, сказал:

— Мы здесь, чтобы задать несколько вопросов о несчастном случае, который произошёл вчера утром.

Сердце Ёнву остановилось. Она беспечно спросила:

— Да? О каком несчастном случае речь?

— Я был бы признателен, если бы вы не притворялись, что не знаете, — сказал главный силовик, плотно сжав губы.

— Исходя из этого, я предполагаю, что либо кто-то из младших детей снова напился, либо у кто-то лишился печени. Вам нужно немного прояснить, что из этого ближе.

Челюсть главного силовика напряглась, а затем расслабилась, прежде чем он сказал:

— Если хотите так играть, будем играть. Сегодня мы нашли тело в Синсу-доне, и вы единственная лиса, о которой у нас есть сведения за последние сто лет, и которая устраивала беспорядок в городе.

— Я не лиса, — сказала Ёнву с угрюмостью, которая была ближе всего к раздражению, на которое она была способна. Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы не бросить на силовика прямой, устрашающий взгляд, который мог бы одновременно оскорбить и запугать его, и это было её первым побуждением. Силовики имели более высокий статус, чем среднестатистический житель Сеула, и бросить им вызов с глазу на глаз означало бы, что всё, что она делала со своим платьем, было зря. Раздражительность была чем-то таким, что силовики поняли бы и, в некотором смысле, оценили.

— Не уходите от ответа, — сказал силовик, скорее по-отечески.

Ёнву также подавила желание сказать ему, что он не задал вопроса.

— Если вы нашли тело в Синсу-доне, я к этому не имею никакого отношения. Я не была в Синсу-доне по крайней мере неделю, а я предполагаю, что тело не настолько старое.

— Не настолько, — согласился он. — А ещё это мальчик студенческого возраста, и у него отсутствует печень.

— Вам следует заглянуть в легенды кумихо, если хотите знать, почему кто-то убивает кого-то и забирает его печень, — сказала Ёнву. На этот раз ей гораздо лучше удалось сохранить раздраженный тон.

— Мы знаем, что такие, как вы, убивают людей и поедают их печень, — сказал второй силовик. — На данный момент это всё, что нам нужно знать.

— Вы действительно хотите говорить об этом на пороге? — спросил другой.

А вот это уже интересно. Они пришли сюда не для того, чтобы забрать её напрямую — им нужно было какое-то признание или оплошность, прежде чем они арестуют её. Ёнву впервые заколебалась. Она могла бы закрыть перед ними дверь и послать их восвояси, чтобы возвращались с новыми доказательствами, но, если бы она это сделала, у неё не было бы никакой информации о том, что происходит, или о том, как много им известно.

Она не знала бы, когда наступит решающий момент.

Поэтому она сказала:

— Можете войти, если хотите, но внутри я не могу сказать вам ничего такого, чего не могла бы сказать здесь.

Она посторонилась, чтобы впустить их, и заметила что-то цветное в конце коридора, в направлении кухни. До неё донёсся аромат свежего хлеба, и она увидела, как оба силовика глубоко вдохнули. В отличие от большинства корейских домов, в этом была полностью оборудованная духовка и плита, и, в отличие от большинства экономок, Камелия ещё и готовила. Она с такой же лёгкостью пекла хлеб, как и пулькоги (блюдо корейской кухни, род барбекю, обычно готовится из тонких маринованных ломтиков говядины или свинины — прим. пер.), но Ёнву это не волновало, пока Камелия готовила корейские блюда так же хорошо, как и она.

Она обнаружила, что не хочет делиться с силовиками блюдами Камелии, поэтому вместо того, чтобы пригласить их пройти по коридору на кухню, как того требовал манящий запах, она повернулась к ним лицом, уперев руки в бока, удерживая их в коридоре.

— Что ещё вы хотите знать?

На лице молодого силовика явно читалось сожаление. Он всё ещё чувствовал запах хлеба и, очевидно, хотел его съесть. Пока она наблюдала, он сглотнул слюну и сказал:

— Вы должны признать, что ситуация выглядит довольно скверно. Это первая смерть за многие годы, которая произошла у нас в Сеуле с вырванными сердцем и печенью, и вы единственная, кто устраивал подобные беспорядки раньше.

— Если бы вы ознакомились с документами, то знали бы, что я якобы оставила очень конкретное количество тел, — сказала она. — И вы должны точно знать, что означало это очень конкретное количество тел.

— Нам известны легенды о лисах, — нетерпеливо сказал лидер. — Нас они не интересуют.

— Легенды всегда должны интересовать вас, если вы хотите узнать, почему люди делают то, что они делают, — сказала Ёнву. — Особенно когда речь заходит о кумихо.

— К счастью для нас, нас интересует только расследование дела человека или лиц, которые, по нашему мнению, могут быть виновны.

— В Синсу-доне по крайней мере ещё двое кумихо живут неподалёку, — сказала Ёнву, переводя взгляд с одного из них на другого. — И то, что вы не нашли тела, не означает, что кто-то другой не оставлял его. Скорее всего, они просто оставили их, а кто-то убирал за ними. Кстати, где вы нашли тело? Конкретно.

Главный силовик подозрительно посмотрел на неё, и Ёнву задумалась, действительно ли он ожидал, что она выдаст, что знает, где находится тело, только для того, чтобы быть взятой под стражу. Он неохотно ответил:

— Свадебный зал на Черепашьей вилле, он был на парковке позади здания.

Ёнву не удержалась и быстро нахмурила брови. Она резко спросила:

— В свадебном зале?

— А что, вы ожидали, что оно будет в другом месте?

— Конечно, нет! Просто на следующих выходных я собираюсь туда на свадьбу. Это церемония кумихо — ни один кумихо в здравом уме не оставил бы там тело, если бы не хотел, чтобы его нашли и оно привело к ним.

— Слышал, что вы, лисы, бываете не в своём уме, когда делаете это.

— Я не лиса, — повторила Ёнву почти машинально. В свадебном зале не должно было быть трупа. Тела вообще не должно было быть, за исключением определённых обстоятельств и в определённых местах, но тела абсолютно точно не должно было быть в свадебном зале. — Были ли признаки того, что его перемещали? Я имею в виду тело?

— Были признаки того, — суровым голосом сказал главный силовики, — что его грызли и съедали внутренности.

— Думала, вы сказали, что были съедены только сердце и печень?

— Повсюду не хватало кусочков, — сказал силовик. — Сердце и печень были единственными органами, которые отсутствовали полностью.

— А на остальных были видны следы обгладывания?

— Думал, это вполне нормально для вашего вида.

— Только для дораи, — озадаченно сказала Ёнву. На самом деле существовало только два вида кумихо: более законопослушные убийцы, которые следовали за старейшинами кумихо — и, номинально, закону страны — и более беззаконные убийцы, которые группировались за спиной дораи. Дораи, как и следует из названия, были сумасшедшими, беззаконными и подчинялись только самим себе и своим собственным нравам. — Кумихо не сидят на корточках у своей добычи и не обгладывают печень, если только у них что-то не в порядке с психикой. Если вы нашли именно такое тело, то вам следует искать Кумихо за пределами Сеула — в Тэгу (четвёртый по величине город в Южной Корее (после Сеула, Пусана и Инчхона) — прим. пер.) есть более дикие места, и ещё несколько — ближе к корейской демилитаризованной зоне (зона, разделяющая Корейский полуостров на две примерно равные части — северную (КНДР) и южную (Республика Корея) — прим. пер.).

Она была раздражена — немного на себя за то, что дала им так много информации, которой они уже должны были располагать, но больше на силовиков за то, что они задавали глупые вопросы, когда должны были знать все ответы. Она также была раздражена, потому что, если они были настолько уверены в своём предположении, что это она убила их жертву, что не провели даже самой элементарной работы по установлению фактов, а не своей версии, то она оказалась в более сложном положении, чем предполагала.

Она и раньше имела дело с такими силовиками — фейри, которые не верили ни одному ответу, если только он не исходил от другого фейри, как только они принимали решение. В их собственном сознании она уже была кем-то намного ниже их — кумихо, дикаркой, едва ли не животным, — и если она не найдёт способ убедить их в обратном, было очевидно, что они будут считать её главной подозреваемой. Также было вполне возможно, что они просто ждали неверного слова или неправильного ответа, который бы оправдывал её, и забрать её с собой. После этого она может быть «ранена при попытке к бегству», а может и не быть, но её, безусловно, посадят в тюрьму до тех пор, пока не будет организован судебный процесс.

Сегодня она могла бы сразиться с ними. Ёнву была полностью уверена в своей способности не просто сражаться, но и победить, но всё, к чему бы это привело, — это начать изнурительную жизнь в бегах, не имея возможности достичь ничего из того, ради чего она так недавно обосновалась в Сеуле. Эти силовики были не на том уровне, чтобы играть роль судьи, присяжных и палача в отношении правонарушителей, но следующими, кто придёт за ней, будут они, и в конце концов один из них убьёт её. В мире всё ещё было слишком много кумихо, чтобы Ёнву могла умереть прямо сейчас.

— Вы должны быть в состоянии проверить, кто сегодня приезжал в Сеул и уезжал из него, — посоветовала она старшему силовику. — Сопоставьте эти данные со временем вашего убийства.

— Я сказал, что мы нашли тело сегодня, — сказал он. — Это не значит, что мальчик был убит сегодня. Насколько мы можем судить, он умер вчера утром.

— Тогда можете проверить, кто приезжал в город и выезжал из него вчера утром! — сказала Ёнву, не пытаясь скрыть своего раздражения. — Любому дораи трудно спрятаться, так что вам должно быть довольно легко.

Он кивнул, но спросил:

— Тогда, полагаю, у вас есть алиби на вчерашнее утро.

— Конечно, нет! — нетерпеливо сказала Ёнву. — Если бы я знала, что оно мне понадобится, я бы позаботилась о том, чтобы оказаться там, где меня увидят по крайней мере трое высокопоставленных бандитов. Не так уж много хорошего в том, чтобы убивать кого-то ради печени и сердца, если сразу после этого вас схватят королевские силовики. И мне не нужно садиться на корточки, чтобы съесть его печень; как раз из-за этого вы будете слишком долго находиться там, где вас могут увидеть люди.

— Что-то, чему вы научились в начале своих первых преступлений? — спросил главный силовик.

— В моих предполагаемых преступлениях, — поправила его Ёнву. — Нет ни улик, ни свидетелей, которые связывали бы меня с какими-либо теориями силовиков о том, что произошло, когда я была ещё человеком. Если бы моя семья тогда была защищена, мы бы не вели этот разговор.

— Силовики существуют не для того, чтобы защищать людей.

— Хотите сказать, что раньше их не существовало для защиты людей? — предположила Ёнву. — Слышала, что сейчас всё изменилось.

Силовики обменялись взглядами: старший из них — с раздражением, а второй — как подозревала Ёнву, с лёгким чувством вины.

— Мы просто выполняем свою работу, — сказал главный силовик. — Мы позволяем вышестоящим офицерам решать подобные детали. Наша работа не сильно меняется изо дня в день.

— Тогда, может быть, вам стоит поискать кого-то, кто понял, что подробности вашей работы не включают их, и потерял члена семьи из-за одного из дораи, — сказала Ёнву. — Потому что, когда люди расстраиваются из-за потери членов семьи и узнают о том, что происходит в мире За, всё, как правило, становится довольно запутанным.

— Как я читал, — сказал главный силовик. — Зачем ещё нам приходить к вам? У кого-то из начальства была теория, что у вас всё ещё есть несколько старых счётов, которые нужно свести, и что это был ваш способ сделать это.

— Даже если бы я и совершила это, я бы не стала нападать на людей, — напомнила ему Ёнву. — Мне это и не нужно, я и так кумихо.

— Насколько я знаю, именно так вы получаете больше власти. Слышал, что человек становится сильнее и моложе, чем больше потребляет печени.

— Да, сильнее, — сказала Ёнву. — Но вы вряд ли станете моложе; просто у вас будет больше шансов стать одним из дораи, сумасшедших.

— Тогда зачем кому-то говорить, что они видели вас в Синсу-доне прошлой ночью?

— Понятия не имею, — раздражённо ответила Ёнву. — По крайней мере, они, должно быть, думали, что подбрасывают камешки в мой огород, но полагаю, они не знали, когда было убито ваше тело.

Ноздри главного силовика раздулись, вызвав удивление у Ёнву. Значит, информацию предоставил официальный информатор? Неудивительно, что они так сильно настаивали!

— Если вы не можете предоставить нам алиби, вам придется пойти с нами, — сказал он.

Ёнву ничего не могла с собой поделать: её хвосты распустились, заполняя коридор, и завивались вокруг силовиков, которые отскочили назад, чтобы избежать столкновения с ними. У неё хватило самообладания не превратиться в кумихо, но её зубы стали чуть длиннее, когда она сказала:

— У вас нет достаточных доказательств, чтобы забрать меня.

Она встретила его взгляд со всей серебристой яростью, которая была присуща её облику кумихо, и он снова отступил назад.

— У вас нет достаточного алиби, чтобы остановить нас, — парировал он. Она была права: холодный серебристый блеск его глаз был нежеланным вызовом его представлениям о собственном положении по отношению к ней. — Не смотрите на меня так, лиса! Если только у вас нет алиби, припрятанного в рукаве...

Она почувствовала его запах ещё до того, как услышала отрывистые звуковые сигналы, возвещавшие о том, что кто-то вернулся домой и ввёл свой пароль на клавиатуре: это был новый сосед по дому, фейри, одетый в коричневое и пахнущий кожей, лавандой и кровью, и чья нежная улыбка ни на йоту не успокаивала Ёнву.

Но вошедший джентльмен совсем не походил на человека, который должен был войти, принеся с собой тот запах, который исходил от него. Хотя Ёнву знала, что у её нового соседа по дому каштановые вьющиеся волосы, кое-где тронутые сединой, и более тёмный оттенок кожи, чем обычно бывает у людей с явным английским акцентом, мужчина, который вошёл в дом и повернулся, чтобы посмотреть на них с некоторым удивлением после того, как закрыл за собой дверь, повернулся и с некоторым удивлением оглядел их всех, был светловолосым, светлокожим и почти хрупким в своей худобе. Однако на нём были всё те же твидовые, коричневые брюки и жилет, в которых она его всегда видела, и выражение лёгкого вопросительного удивления было одинаково знакомым даже на незнакомом лице.

Ёнву почувствовала запах его крови — голубой крови.

Её разум обострился от приятного вывода, что она была права насчёт этого фейри: у него было так же мало желания общаться с силовиками, как и у неё. Зная, что у Камелии была склонность позволять людям с явно сомнительным происхождением проживать с ней в одном доме, Ёнву пришло в голову, что ей, безусловно, следует провести дополнительные исследования относительно этого конкретного жильца. На данный момент, однако, было достаточно знать, что он хотел остаться неизвестным для силовиков.

Едва уловимый запах уличного мусора ворвался в дом вместе с Атиласом, но тут же улетучился, как только он закрыл дверь — даже «день мусора» не смог сравниться с нежными нотами василька и бергамота, которыми Камелия каким-то образом смогла наполнить дом.

Некоторое время все молчали. Силовики с сомнением, но и с любопытством уставились на джентльмена; джентльмен, всё ещё стоявший у двери, позволил себе окинуть взглядом каждого из них по очереди.

Наконец, он сказал:

— Боже мой! Кажется, тут неприятности? — и его голос был таким же, каким она его помнила.

— Мы нашли тело молодого мужчины на свадебной Черепашьей вилле, — сказал старший силовик. Он снова придвинулся ближе, и его близость раздражала её. — Мягкие внутренности были полностью съедены, а сердце и печень исчезли. Мы уже видели подобную работу раньше и знаем, что это значит.

Ёнву увидела, как в его голубых глазах, которые должны были быть серыми, появился странный огонёк. Она не могла бы назвать это ни весельем, ни любопытством, хотя, возможно, это было что-то среднее между ними. Что бы это ни было, это означало, что ему стало интересно, и на данный момент этого было достаточно. Независимо от того, подталкивала она его или нет, она намеревалась использовать его. Во время своего пребывания в Сеуле она намеревалась сделать очень много вещей, и ни одна из них не предполагала, что её запрут в тюремной камере За, в то время как мир забудет о ней. Ёнву нужно было найти кое-какого кумихо.

Она изящно, повелительно подняла палец, указывая на Атиласа, и сказала с холодной уверенностью:

— Этот человек может поручиться за меня. Он мой сосед по дому: он знает, что я была дома всё вчерашнее утро.

Теперь в глазах Атиласа определённо появилось веселье. Он, должно быть, знает так же хорошо, как и Ёнву, что никого из них не было в доме ни утром, ни вечером. Если бы он клюнул на приманку, она бы поняла две вещи: во-первых, он был абсолютно и лично заинтересован в теле или вилле; во-вторых, за его голову определённо было назначено вознаграждение, из-за которого он не хотел, чтобы его узнали силовики, и он был достаточно умён, чтобы понять, что она угрожает ему разоблачением. Она также знала, что абсолютно необходимо точно выяснить, кем и чем на самом деле является этот фейри.

Он на мгновение задержал на ней взгляд, затем переключил своё внимание на главного силовика рядом с ней, который нетерпеливо сказал:

— Ваши уловки не сработают с людьми, пока мы здесь, чтобы остановить их.

— Как вы, возможно, заметили бы, если бы пригляделись повнимательнее, — сказал фейри, — я не склонен поддаваться на уловки запредельных. Чего вы от меня хотите?

— Нам ничего от вас не нужно, — сказал главный силовик, обхватив рукой запястье Ёнву. Он сказал ей: — Вам придётся пройти с нами на допрос.

— В подобных действиях нет необходимости, — мягко сказал Атилас. — Я готов поручиться за молодую женщину. Вчера утром она определённо была в доме.

Эта конкретная команда силовиков была не из тех, кто легко уходит, но Атилас и не ожидал, что они так поступят. Он подождал, пока экономка, оказавшаяся неожиданно рядом, пригласит их на кухню выпить чаю и задать вопросы, прежде чем вопросительно посмотрел на Ёнву, которая уже перестала быть лисой и стала более похожей на человека, и которой удалось избавиться от своих хвостов.

— Полагаю, тебе нужно какое-то объяснение, — сказала она тихим голосом. Эти слова удивили его — он был почти уверен, что своим заявлением она чуть ли не пригрозила ему. Её серебристые глаза, по сути, бросали ему вызов отказать ей в алиби.

— Вовсе нет, — ответил он, быстро соображая. Это было гораздо лучше, чем он надеялся. Казалось, что Черепашья вилла открывается перед ним без малейших усилий с его стороны. — Очевидно, тебе нужно алиби. Насколько я понимаю, на данный момент. Однако вопрос оплаты за такое алиби...

— Думаю, это тебе нужно алиби, — возразила Ёнву, слова слегка не совпадали с её губами. Она говорила на естественном корейском — Атилас понимал по-английски через перевод Между, который не распространялся на силовиков в комнате позади нах. — Ты был в доме не больше, чем я. И я думаю, ты не захочешь, чтобы силовики знали, что на тебе чары или что за твою голову назначено вознаграждение.

— Ну и дела! — сказал Атилас, позволив холоду, сковывавшему его сердце, проникнуть в его голос. Значит, она угрожала ему. Откуда она узнала, кто он такой? Знала ли об этом экономка? Не поэтому ли экономка избегала его общества и его сообщений? — Какие странные слова ты говоришь! Или, лучше сказать, очень опасные слова?

— Чего мне следует опасаться? — презрительно спросила она. — Я легко могу рассказать силовикам о твоей щедрости здесь и сейчас.

— Тогда тебе пришлось бы заплатить за это.

— Да, — сказала она. — Именно поэтому мы собираемся обеспечить алиби друг друга. Я просто хочу убедиться, что ты достаточно осведомлён, чтобы сделать это должным образом.

— Как мило, — сказал Атилас с холодным, призрачным смехом. — Прошло уже довольно много времени с тех пор, как я работал с кем-то другим. Я нахожу это неразумным в целом.

Лисьи глаза снова заблестели.

— Не пойми превратно, — сказала она. — Я использую тебя. Мне нужно алиби, как и тебе: мы провели всё утро наверху, пили чай и играли в Го (известная также как бадук — стратегическая настольная игра для двух игроков, в которой участники стараются занять как можно больше территории на доске с помощью своих белых или чёрных фишек — прим. пер.).

— Не могу отделаться от ощущения, что нашей экономке об этом известно больше.

Он произнёс это мягко-вопросительным тоном и увидел, как на её лице промелькнуло удивление.

— Камелии? Она ничего не скажет. Она ни во что не вмешивается.

— Вряд ли ты можешь ожидать, что я буду доверять ей так же, как ты, моя дорогая, — напомнил он ей.

Из трёх своих нынешних соседей по дому он наименее благосклонно относился к Камелии. Возможно, было бы несправедливо называть экономку соседкой по дому, поскольку её редко можно было увидеть где-либо, кроме кухни или солнечной комнаты, но поскольку она компенсировала это привлекательное качество пагубной привычкой поощрять молодых людей сидеть на солнышке в любой из этих комнат и пить чай, Атилас не был склонен оправдывать её. Возможно, это был всего лишь один ребёнок за несколько дней — Атилас не знал и не заботился об этом, кроме того факта, что он не хотел, чтобы в доме, за который он платил, был маленький ребёнок.

Существовал также тот факт, что он арендовал дом у неё — или у кого-то, действовавшего в качестве доверенного лица, — полагая, что арендует весь дом целиком. Кто-то либо принимал полную оплату за дом от каждого из нынешних арендаторов, подписывая контракты на одно имя, либо, что более вероятно, несколько других людей просто въехали раньше и оставались, пока Атилас один платил за дом.

Теперь он сказал с лёгким оттенком высокомерия:

— Я ещё не получил от неё прямого ответа относительно... ряда вопросов.

— Ты имеешь в виду, насчёт дома, — сказала Ёнву со смешком, который раздражал Атиласа больше, чем всё, что произошло в тот день. — Я не собираюсь помогать тебе с этим; это касается только тебя и её. Мы были наверху, играли в Го.

— И пили чай, — согласился Атилас, задумчиво глядя на неё. Лиса не всё ему рассказала. — На самом деле, это была восхитительная дружба.

От него не ускользнуло, как скривились губы Ёнву.

— Это всё, что нам нужно было сказать, — сказала она. — Мы не друзья и не партнёры.

— Не бойся, моя дорогая, — сказал Атилас. Он заметил вспышку триумфа в её глазах, когда объяснил: — Я тоже полностью намерен использовать тебя. Я бы и не подумал просить о большем: каждый из нас может безнаказанно использовать другого.

В конце концов, не было необходимости лгать. Атилас всё ещё мог видеть мерцание Между, которое тянулось по коридору; он также видел его нити, цепляющиеся за хвосты Ёнву вчера, когда та вернулась домой. Где бы ни была вчера Ёнву, по любым человеческим меркам, она всё утро оставалась в доме. В этом и заключалась прелесть Между и За: слои, которые отфильтровывали реальность, также обеспечивали взаимосвязанные уровни реальности, между которыми можно путешествовать.

Что касается того, убила ли она кого-нибудь в одном из этих слоев реальности и перевезла ли тело позже — что ж, это было не его дело. Его дело было только найти свадьбу, которую он искал, и, возможно, убедить своего старого питомца, что он не так безнадёжен, как она, несомненно, до сих пор считала. Он не собирался нарываться на неприятности, если только эти неприятности не помогут ему в достижении какой-либо из его целей.

— Согласна, — сказала Ёнву. — Ты выглядишь очень полезным человеком, которого стоит иметь рядом.

Это слегка обеспокоило Атиласа. У него не было ни малейшего желания нападать на кого-либо или на что-либо, равно как и искать неприятностей, которые не отвечали бы его потребностям, но он не был уверен, что Ёнву это понимает.

— Может быть, нам стоит присоединиться к силовикам? — предложил он.

Ёнву, не двигаясь, быстро оглядела его с ног до головы, затем слегка скривила свои красные губы в гримасе отвращения.

— Почему ты так выглядишь?

Она, должно быть, знала, что он не хотел, чтобы его узнали, если знала, что за его голову назначено вознаграждение. Атилас с любопытством заметил:

— Я подумал, что было бы разумно слегка замаскироваться, входя в дом, где полно силовиков.

— Силовики были внутри, — сказала она, бросив ещё один быстрый взгляд. — Ты не мог увидеть их с улицы.

— Кстати, как ты меня узнала? — спросил он, слегка меняя тему разговора. Лиса оказалась более проницательной, чем он ожидал. — Знаю, у лис довольно хорошее обоняние, но...

— Кумихо, — резко сказала Ёнву. — Я не лиса. Я — кумихо.

— Прошу прощения.

— Я, конечно, узнала тебя по твоей старинной одежде. И от тебя пахнет... нафталином.

Поскольку Атилас прекрасно понимал, что одет он безупречно и от него даже слегка не пахнет нафталином, он пришёл к выводу, что таким образом Ёнву выражает свою неприязнь к его особому вкусу в одежде.

Сама Ёнву придерживалась более старого стиля одежды, и, хотя это была модернизированная форма традиционной одежды, которую носили в Южной Корее, она, безусловно, была более старой, чем его собственная. Возможно, Ёнву просто не нравилась западная одежда, старая или новая.

Сегодня, что несколько забавно, она была одета в белое, что заставило Атиласа задуматься, насколько точно её предупредили о том, что кто-то найден мёртвым и что к дому направляются силовики. Однако, если белый цвет был надет намеренно, то она, похоже, не смогла заставить себя подкрасить губы; ярко-красная, к сожалению, напоминающая кровь, помада придавала её лицу угрюмый, вызывающий оттенок.

— Возможно, когда-нибудь ты будешь так любезна, что расскажешь, как сразу меня узнала, — сказал он. — Случайно не ты натравила на меня сегодня вечером трёх охотников за головами, не так ли?

Она выглядела искренне удивлённой.

— У меня есть нюх, а ты всё ещё пахнешь собой. И если бы меня интересовало вознаграждение, я бы сама напала на тебя.

— Освежающе честно, — пробормотал Атилас. — Могу я посоветовать тебе не пробовать ничего подобного?

— Можешь советовать всё, что захочешь, — сказала Ёнву.

Это прозвучало достаточно дружелюбно, но Атилас был достаточно знаком с недомолвками, чтобы понять, что это не так. Он не особенно беспокоился о том, что Ёнву нападёт на него сама, и не очень беспокоился, что она натравит на него кого-нибудь ещё. Если она и знала, что он был Слугой, за голову которого король назначил вознаграждение, то никому не сказала — даже, по-видимому, Камелии. Ёнву, очевидно, хотела использовать его, но вскоре она поняла, что любое использование обернётся тем, что он сам использует её. В противном случае, это не принесло бы такого удовлетворения, но, по крайней мере, принесло бы больше пользы.

У него с ней уже была связь, которая могла укрепиться или ослабнуть в зависимости от того, что он скажет силовикам в соседней комнате. Был небольшой шанс, что она выдаст его этим силовикам, но не тогда, когда он был ей нужен. Сейчас его занимала не эта проблема: проблема заключалась в том, как ему быть вовлечённым настолько, насколько это необходимо, чтобы подобраться поближе к Черепашьей вилле. Возможно, он мог бы воздействовать на силовиков, чтобы те так или иначе потребовали его помощи.

Голос Ёнву прервал его размышления.

— Нам нужно попасть туда.

— Прошу прощения? — мягко спросил он.

— Ты сказал, что мы могли бы использовать друг друга, — пояснила Ёнву. — Я не собираюсь сидеть сложа руки, пока силовики будут копаться в этом деле, а затем решат, что я наиболее вероятная подозреваемая. У меня есть работа, и я не хочу, чтобы меня прерывали. Нам нужно попасть на виллу и осмотреться — сообщество кумихо в Сеуле не такое большое, как ты мог бы подумать, и я знаю почти каждого из них.

То, как она произнесла «силовики», прозвучало так, будто она сказала «коровий навоз». Это, среди прочих довольно важных факторов, заставило Атиласа задуматься над идеями, направлениями и возможностями.

— Я действительно не представляю, что ещё ты можешь сделать, моя дорогая, — сказал он с подчёркнутым безразличием. — Надеюсь, ты не планируешь расследовать это дело самостоятельно — у меня есть некоторый опыт, когда дело доходит до таких вещей, и это не так увлекательно, как можно ожидать.

Взгляд Ёнву остановился на его лице.

— О, у тебя уже есть опыт в расследованиях? Значит, ты будешь полезен во многих отношениях. Ты можешь пойти со мной на виллу.

Ум Атиласа обострился и засверкал от удовлетворения.

— Позвольте мне внести полную ясность, — сказал он. Атилас предпочитал держать язык за зубами, когда речь заходила о первой и самой важной из его целей во время пребывания в Южной Корее, и он не собирался показывать Ёнву, насколько ему понравился её план посетить виллу. — Меня не очень волнует, убила ли ты этого мальчика или нет. Меня не интересует дело, которое не касается меня лично. Я не буду вмешиваться в то, с чем силовики могут справиться сами. Я бы посоветовал тебе поступить так же.

Ноздри Ёнву слегка раздулись.

— Нет, я должна найти того, кто это сделал. Мне нужно кое-кого найти, но я не смогу этого сделать, если меня бросят в тюрьму За или убьют, пока будут пытаться задержать за это преступление.

— Боюсь, это вне моей компетенции. Я стараюсь оставаться в тени, как ты помнишь.

— Ты мне не очень-то и нужен, — сказала она, словно не расслышав. — Только моё алиби и возможность время от времени пользоваться твоими мозгами. Думаю, ножи, которые ты носишь с собой, тоже пригодятся.

— Я пользуюсь своими ножами так, как мне заблагорассудится, и ни от кого не требую указаний.

— Это не то, что я слышала, — вызывающе произнесла Ёнву после короткой паузы.

В глазах Атиласа промелькнуло мрачное, острое удивление.

— Если это всё, что ты слышала, то ты едва коснулась поверхности.

Верхняя губа Ёнву слегка приподнялась, как будто он ответил именно так, как она ожидала.

— Такие мужчины, как ты, всегда думают, что они — Великая трагедия, которая Ходит в одиночестве. Сомневаюсь, что мне нужно знать о тебе гораздо больше, а всё, что тебе нужно знать обо мне, это то, что, если ты не будешь полезен, я передам тебя в руки силовиков.

— Если я исчезну, у тебя также исчезнет алиби, — с упрёком сказал он. Он определённо что-то упустил, когда речь шла о Ёнву — как много именно она знала? — Не забывай об этом.

Неосознанно повторяя ранее высказанную Атиласом мысль, она сказала:

— Я могу выкарабкаться и из худшего положения, чем это. Я не хочу этого сейчас, но так и поступлю, если придётся.

— Будет трудно восстановить твоё доброе имя, если...

— Вы двое! — раздался резкий голос. В коридоре появился один из силовиков и подозрительно уставился на них. — Вы оба должны дать показания. И вы не должны разговаривать друг с другом перед тем, как сделать это.

— Как жаль, что вы не сказали нам об этом раньше, — сказал Атилас. — Мы бы, конечно, с радостью составили вам компанию.

Ёнву пробормотала что-то себе под нос, что не прозвучало как согласие, но она пошла за Атиласом, когда тот проскользнул мимо силовика в дверном проёме и прошёл на кухню. Когда они вошли, экономка как раз закончила разливать чай по чашкам и вежливо стояла с чайником в руках, из носика которого валил пар. Она сделала лёгкое, грациозное движение рукой, привлекая внимание Атиласа к чашке чая, которая, несомненно, принадлежала ему. Высокая и ярко одетая, Камелия обладала отчётливо индийскими чертами лица и кожей, но акцент у неё был такой же бесспорно австралийский, как и у парня из колледжа наверху. Если бы ему пришлось угадывать, он бы сказал, что она выглядела на десять или пятнадцать лет старше Ёнву, которой всё ещё было чуть за двадцать — настолько мало, насколько Атилас доверял этой внешности. В отличие от Ёнву, Камелия не носила никакой одежды, которая могла бы считаться традиционной для тех мест, откуда она родом; она носила лёгкие струящиеся юбки, мягкие драпирующиеся футболки и, по крайней мере, один браслет на ногу. Её серьги почти всегда были больше ушей, и она никогда не носила ожерелий.

Атилас заметил, что она нечасто надевала обувь — было ли это из-за тёплого пола с подогревом с помощью системы ондоль (традиционная система обогрева домов в Корее — прим. пер.) зимой и плохой погоды летом, или потому, что она, казалось, не выходила из дома, ему ещё предстояло решить. Ещё одним отличием экономки от Ёнву было то, что острое чувство опасности, которое сопровождало Ёнву, полностью отсутствовало у Камелии. Если Ёнву была острым зубом с капелькой крови на краю, то Камелия была теплом солнечного лучика, танцующего в паре от утреннего чая в солнечной комнате.

В таком случае, было впечатляюще, что она так легко собрала силовиков в одной комнате и усадила их за чашки чая, пока Атилас и Ёнву долго беседовали снаружи. Он также был менее склонен считать её безобидной, если она знала что-то из того, что знала Ёнву.

Он так же легонько склонил голову перед Камелией, как она жестом пригласила его к чаю, затем занял своё место за столом, она расположилась справа от него, а Ёнву — слева, а силовики расположились напротив них по другую сторону стола. Не было необходимости быть невежливым: позже у него будет время выяснить, что известно Камелии.

Силовики, по-видимому, не были должным образом обучены — или, возможно, думали, что знают лучше, — иначе они немедленно отделили бы Ёнву и Атиласа друг от друга, чтобы ответить на их вопросы наедине. Очень довольный, Атилас откинулся на спинку стула и сосредоточил всё своё внимание на силовиках, в то время как его мозг работал над вопросом о том, как и когда сделать так, чтобы силовики потребовали от них сотрудничества в расследовании. Он прекрасно понимал, насколько легче присоединиться к расследованию, когда местная полиция думает, что именно они обращаются за помощью.

Только когда главный силовик закончил с Ёнву и посмотрел прямо на него, чтобы спросить:

— Вы согласны, что лиса была в доме всё утро? — он обратил всё своё внимание на фейри.

— Мисс Ёнву, — сказал он с мягким, подчёркнуто железным акцентом, — действительно была дома всё утро.

— И вы всё утро играли в Го.

— Да, — сказал Атилас, сделав нарочитую паузу. — Мы... играли в Го.

Оба силовика слегка откинулись назад, затаив дыхание в знак понимания; Ёнву закатила глаза к потолку и откинулась на спинку стула на том же самом вдохе, хотя и в значительно иной позе.

— Я действительно думаю, что для вас было бы лучше присмотреться к другим подозреваемым, — добавил Атилас. — Было бы обидно упустить настоящего преступника, сосредоточившись на ком-то, кто никак не мог совершить это преступление.

— Хорошо иметь надёжную точку зрения, — сказал главный силовик. — Примем к сведению.

Атилас увидел короткое, нетерпеливое движение пальцев Ёнву, когда она постучала по спинке стула, а затем замерла.

Без сомнения, ей приходилось сталкиваться с меньшей готовностью верить ей на слово в чём бы то ни было: силовиками были не только фейри, но и в подавляющем большинстве своём фейри, а старые привычки отмирают с большим трудом, когда показания фейри принимаются лучше, чем показания любого другого запредельного.

— И, конечно, так трудно получить достоверную информацию из закрытых сообществ, — добавил он, мягко сетуя. — Так трудно найти нужных людей, чтобы спросить!

— Это не ускользнуло от нашего внимания, — сказал главный силовик, хотя, казалось, он произнёс это с горьким привкусом во рту. — Возможно, нам было бы полезно, если бы мисс Ёнву смогла завтра сопровождать нас на Черепашью виллу, чтобы встретиться с некоторыми представителями сообщества кумихо.

Атиласу не составило труда истолковать прищуренный взгляд, который Ёнву бросила через стол на силовиков, или презрительную улыбку.

— Итак, теперь, когда у вас есть доказательства того, что я не убийца, вы хотите использовать меня как пропуск, чтобы познакомиться со всеми важными людьми в нашем мире.

— Не стоит утруждать себя, моя дорогая, — сказал он ей. — Помни, что мы обсуждали твои чувства по поводу участия в этом деле, когда были в коридоре. Уверен, что королевские силовики с уважением отнесутся к твоим желаниям, если ты не желаешь быть вовлечённой.

Взгляд Ёнву метнулся к нему, затем обратно через стол.

— Дело в том, что у нас возникли небольшие проблемы с тем, чтобы заставить кого-либо поговорить с нами, — объяснил второй силовик. — На самом деле, у нас возникли небольшие проблемы с поиском кого-либо из них. На следующей неделе состоится большая свадьба фо… кумихо, и большинство потенциальных свидетелей были участниками свадебной вечеринки. Нам даже не разрешили встретиться с женихом, который был там в день убийства. Он всегда просто уходил из того места, где мы пытались его найти, или возвращался через мгновение, а потом мы часами ждали.

— Многовато работы для одного мёртвого человека, — задумчиво произнёс Атилас. — Без сомнения, вы делаете честь своим офицерам.

— Это инициатива, — сказал главный силовик, приподняв уголок рта. — Чтобы показать, что мы состоим в сообществе и заботимся о... людях.

— В таком случае, — сказала Ёнву, и её красные губы растянулись в невесёлой улыбке, — конечно, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь.

Силовики неохотно ушли, получив заверение от Ёнву, что она организует встречи с потенциальными свидетелями из свадебного зала и лично представит их друг другу.

Ёнву проводила их — больше, как подозревал Атилас, для того чтобы убедиться, что силовики ничего не тронут и никуда не сунут нос в доме, когда будут уходить, чем потому, что ей это было приятно, — затем вернулась на кухню, где он собирал использованные чайные чашки и блюдца со стола и ставил их на один поднос.

Он услышал слабый шорох её шёлковых одежд у двери, прежде чем она произнесла:

— Не думала, что такие, как ты, способны лгать.

— Скажем так, лгать очень неудобно, — сказала Атилас, ставя поднос с чаем у раковины и затем поворачиваясь. Ёнву, в очень корейской манере, разговаривала с ним и пользовалась телефоном, переводя взгляд с него на экран. — И давай также скажем, для ясности, что всё, что подразумевается- или выводится! — из очевидной лжи, в которую не верят, очень редко считается чем-то иным, кроме правды. Это была не слишком серьёзная проверка моих способностей, моя дорогая.

Ёнву глубоко вздохнула, прежде чем убрать телефон, и сказала:

— Ты мне не нравишься.

— К счастью для нас, нам не обязательно нравиться друг другу, — напомнил он ей, прислонившись бёдрами к кухонной раковине и наслаждаясь теплом последних солнечных лучей, падавших на его плечи из открытой двери, ведущей в сад. — Надеюсь, ты сможешь организовать свои переговоры в наиболее удобном для тебя месте?

— Ты имеешь в виду, на вилле? Конечно. Что думаешь о силовиках?

— Они очень старались заставить себя поверить, что ты виновна.

— Да, так я и думала. Ну, им придётся поработать немного усерднее.

— Ты действительно думаешь, что они будут?

Ёнву изобразила ту же презрительную улыбку, что и раньше.

— Только если я продолжу подталкивать их, а ты будешь придерживаться своей истории. Я хотела бы знать, почему они вообще пришли за мной: они могли подставить кого угодно, если всё, что им было нужно, — это быстрый ответ от кого-то, у кого не было такой защиты, как у большинства кумихо.

— Вопрос, на который мы, без сомнения, найдём ответ, когда будем искать нашего убийцу, — сказал Атилас. — Думаю, мы можем исключить любого человека, не так ли?

— Нет, — резко ответила Ёнву. — Мы не можем никого исключать. Девушка-человек выходит замуж за мужчину-кумихо в том же зале, где было найдено тело без печени? Люди — наши первые подозреваемые.

— Боюсь, я не совсем понимаю.

— Кумихо не рождаются, ими становятся. Каждый из нас когда-то был человеком, которому пришлось убить и съесть печень пяти человек.

Атиласу потребовалось несколько мгновений, чтобы усвоить эту конкретную информацию, его разум открылся и расширился, чтобы добавить её в расширяющуюся сеть возможностей, которые он не мог полностью предотвратить от проникновения в свой разум. На самом деле у него не было намерения делать что-то большее для этого расследования, кроме как умиротворять Ёнву, пока не появится более подходящий способ защиты — и при этом представлять себя в наилучшем свете перед интересующей его стороной на собственной свадьбе.

Он задумчиво вздохнул и предложил:

— Тогда, возможно, нам следует поговорить с невестой, а не с женихом. Человек не должен представлять для нас особых трудностей, когда дело доходит до расследования.

— Я так понимаю, ты никогда не видел, чтобы кумихо защищал свою пару, — сказала Ёнву. — Проблема будет не в человеке, а в её паре.

— Ну и дела, — мягко сказал Атилас. — Без сомнения, есть способы обойти такую защиту. Полагаю, что лучше всего было бы использовать более мягкий подход, но людей не так уж трудно обойти, когда это необходимо.

— Давай разберёмся, — сказала ему Ёнву, когда зазвонил её телефон. Она достала его из кармана, взглянула на светящийся экран, а затем снова выключила экран, используя его как указатель в его направлении. — Если ты причинишь вред кому-нибудь из людей, пока я рядом, я перегрызу тебе горло. И если ты не будешь осторожен с невестой, жених сделает это за меня.

— Запомню, — сказал Атилас. Его искренность была вызвана скорее тем, что ему было интересно узнать, что явно кровожадный кумихо защищает людей, чем каким-либо чувством самосохранения. — Кстати, у меня нет намерения причинять вред людям.

Он произнёс эти слова в пустоту: Ёнву уже выскользнула за дверь и прошла по коридору — и, предположительно, вернулась в свою комнату, чтобы просмотреть свои сообщения наедине. Атилас ещё несколько минут нежился на солнышке, а потом повернулся к чайному подносу, поставил его в раковину и бросил через плечо:

— Думаю, тебе лучше выйти.

В той части кухни, на которой остановился взгляд Атиласа, было чуть более тихо, но ни звука.

Он сказал:

— Ты оставила дверь в сад открытой, и я вижу, как твоя магия просачивается из шкафа.

Последовало ещё мгновение тишины, прежде чем в шкафу что-то зашевелилось, и маленькая дверца распахнулась, открыв тёмные глаза на худом белом лице и чёрные волосы, которые были слишком длинными.

— Это не магия, — сказал мальчик. В его голосе, как и в голосе экономки и мальчика-студента колледжа наверху, слышался до боли знакомый акцент. Он также был удивительно ровным; скорее отсутствие жизни, чем её признак. — Тебе, наверное, не стоит к нему прикасаться.

— Боже мой, — сказал Атилас. — Похоже, мне действительно повезло, что меня окружают люди с австралийским акцентом. Выходи: я не собираюсь тебя убивать.

В этих тёмных глазах не было облегчения. Мальчик сказал:

— Хорошо, — и вылез из шкафа.

Его долговязое тело было таким же худым, как и лицо, и, казалось, свисало почти так же, как и волосы. Атилас знал о признаках недоедания — когда-то у него было тело, очень похожее на тело мальчика, и он достаточно насмотрелся на нищету на службе у первого лорда Серо, чтобы быть хорошо знакомым с тем, как это выглядит. Он также был хорошо знаком с тем, как мальчик, вставая, опускал рукава далеко за свои костлявые запястья и машинально поднимал одну руку к воротнику, чтобы убедиться, что он по-прежнему застегнут высоко и плотно на шее. Синяков видно не было, но плечи мальчика были слегка сутулыми, что защищало правую часть живота.

Атилас снова поднял глаза к лицу мальчика и обнаружил, что, пока он рассматривал его, тот смотрел на него без всякого выражения — почти не мигая, — словно ожидая приказаний. Это разбередило горькую рану где-то в глубине его сознания, на которую он не обращал внимания, если мог этого избежать.

Он увидел своё отражение в тёмных глазах, смотревших на него снизу вверх, и почувствовал, как его брови на мгновение приподнялись. Вместо того чтобы что-то предпринять с этим горьким, уязвлённым чувством, он спросил:

— Кто ты?

— Я Харроу.

— Ты человек?

— Да.

— Что ты видишь, когда смотришь на меня?

Харроу послушно ответил:

— Каштановые волосы, серые глаза и коричневый костюм со следами крови.

— Очень любопытно, — сказал Атилас. Этот мальчик, каким бы человеком он ни был, очевидно, мог видеть сквозь чары; он также распознал голубую кровь, несмотря на её цвет. Это была работа экономки? Если нет, то понимала ли она, по крайней мере, что это за ребёнок?

— Ты сказал, что то, что я видел не было магией — тогда что же это?

— Моё проклятие, — сказал Харроу, его голос по-прежнему звучал странно ровно, словно кости скреблись друг о друга. — Вот почему я сказал не прикасаться к нему. Оно действительно прилипчивое. Тебе следовало сделать вид, что ты меня не заметил.

— Я больше не игнорирую молодых людей, которые прячутся на кухне, — сказал Атилас. — Я нахожу это неразумным. Почему ты прятался?

— Я ждал, когда вы уйдёте. Камелия сказала, чтобы я не высовывался, пока вы рядом.

— Какой же ты восхитительно честный ребёнок, — сказал Атилас. От этого холодного искристого ощущения опасности у него снова защипало в кончиках пальцев, и он, кажется, слегка улыбнулся. — Камелия сказала тебе почему?

— Она тебе не доверяет.

Ему, конечно, придётся потрудиться, чтобы побольше узнать о своей экономке. Атилас сказал:

— Как это проницательно с её стороны. Зачем ты здесь?

— Камелия говорит, что я должен приходить к завтраку каждый день.

— Понимаю. Кстати, почему ты был на кухне?

Харроу заколебался. Было очевидно, что он не хотел отвечать на этот вопрос, но Атилас знал, что тот ответит, если он спросит снова. Мальчик был запрограммирован на то, чтобы отвечать, что-то делать и молчать.

— Харроу, — тихо произнёс Атилас.

— Я хотел послушать, о чём вы все говорите, — сказал мальчик, его слова звучали монотонно, но он как-то заплетался в спешке. — Камелия сказала, что это опасно, и я не хочу, чтобы она пострадала. Но она сказала, что мне запрещено входить, поэтому я попыталась подслушать отсюда. Потом я услышал, что ты подходишь, и спрятался.

— Тебе не нужно меня защищать, — послышался голос экономки. Атилас повернул голову и увидел в дверях Камелию, покачивающую серьгами. — Ты просто должен следить за собой, помнишь? Ты закончил ужинать?

Харроу пристально посмотрел на неё снизу вверх — сгусток тепла, который, казалось, стянул весь холод в комнате в одну точку.

— Да.

— Тогда иди домой. Им не понравится, что тебя будут искать. Ты можешь прийти завтра так рано, как захочешь.

Мальчик снова одёрнул манжеты, скорее по привычке, чем по необходимости, но кивнул. Камелия на мгновение положила руку ему на голову, когда он медленно и нежно проходил мимо, и проводила его взглядом до двери, а затем обратно в сад.

Атилас подождал, пока за ним закроется дверь, прежде чем спросить:

— Что это за мальчик? Он человек, но то, что к нему привязано…

— Харроу — это не твоё дело, — сказала она.

— Конечно, это моё дело — в конце концов, он, по-видимому, каждое утро ест на моей кухне.

— Кухня не твоя.

— Теперь это подводит меня к вопросу о том, чья это кухня на самом деле, — спокойно сказал Атилас.

Его раздражало, что он полностью прочитал свой договор аренды и всё равно был застигнут врасплох. Когда он впервые приехал в Сеул, он попытался расспросить Ёнву о её контракте, и она притворилась, что не понимает его, когда он попросил показать её договор аренды. Парень студенческого возраста, живший в комнате наверху, не выходил из комнаты достаточно долго, чтобы Атилас успел несколько раз попросить у него документы, и студент поспешил уйти так быстро, что у Атиласа осталось забавное впечатление, что он счёл этот вопрос дерзким.

Были более быстрые ин надёжные способы получить то, что хотел Атилас, чем бумажная волокита с людьми или запредельными, но Атилас прекрасно понимал, что резня в доме, полном самых разных людей и запредельных, крайне маловероятно положительно повлияет на Зеро или Пэт, которая сама была очень человечна.

Однако этот вариант становился всё более привлекательным с каждым днём, когда Атилас жил с ними в одном доме, когда хотел побыть в одиночестве со своими мыслями и планами. Без сомнения, Камелии было удобно скрываться из виду с тех пор, как Атилас упомянул о том, что договор аренды, на который он согласился, не включал в себя трёх других жителей, и очень вежливо попросил посмотреть и её договор аренды. Более того, она держалась так естественно, что он не осознавал этого до самого недавнего времени.

Теперь, со свежими подозрениями и вновь суженным кругозором, он отметил:

— Я, несомненно, подписал контракт на весь дом сроком на год. В том контракте ничего не говорилось о других арендаторах, и, хотя, по-моему, там упоминалась экономка, не было и намёка на то, что экономка также будет здесь жить.

Говоря это, он встретился с ней взглядом, и в его глазах читалось требование правды, а в словах — та же требовательность.

— Я должна посмотреть, смогу ли я найти этот контракт, — сказала Камелия, отводя взгляд с непринуждённостью, которая не имела ничего общего с ощущением дискомфорта или страха. Когда она повернула голову, её серьги с павлиньими перьями покачнулись, и золотые бусины на концах осветили комнату. — Уверена, он где-то здесь.

— Ты хранишь свои документы на кухне?

— Может быть, — добавила она, не отвечая на этот вопрос, — ты мог бы принести свой экземпляр контракта, и мы могли бы его просмотреть?

Атилас снова на мгновение встретился с ней взглядом.

— Он где-то в моей комнате, — сказал он после небольшой паузы. Независимо от того, была ли она ответственна за потерю контракта или нет, экономка, несомненно, знала о том, что его собственный экземпляр пропал. Была ли она в его комнате? — Несомненно, один из нас в своё время предоставит копию. А до тех пор я ещё раз свяжусь с владельцем, чтобы узнать, что он может сказать по этому поводу.

— Звучит как очень хорошая идея, — безмятежно сказала Камелия. — Уверена, он сможет разобраться с этим прямо сейчас. Конечно, ему требуется немало времени, чтобы ответить на сообщения, но он очень полезен, как только ты с ним свяжешься.

— Понятно, — сказал Атилас. — В таком случае, я обязательно сообщу тебе, когда получу от него весточку.

— Если свяжешься с ним, я узнаю об этом первой, — пренебрежительно сказала она. — Он очень практичен, когда уделяет внимание. А пока, уверена, ты поймёшь, если я продолжу жить в своей маленькой комнатке в задней части дома. Так мне будет гораздо быстрее добираться до кухни.

Взгляд Атиласа метнулся к ярко-синей двери в глубине кухни.

— Это твоя комната? Думал, это кладовка.

— Когда-то была кладовкой, — сказала она. — Иногда она всё ещё кладовка.

— Ты человек. Как ты проходишь через пространство?

— Человек — это нечто изменчивое, — сказала Камелия, пожимая плечом, одетым в платье цвета электрик. — У меня не возникает особых проблем, когда дело касается дома.

Он не мог с ней не согласиться. С человечеством произошло гораздо большее смешение кровей, чем хотелось бы признать запредельным — или что было совершенно не полезно для запредельных. Камелия начинала становиться действительно очень интересной личностью. Ему нужно было выяснить, была ли она ещё и опасной, несмотря на заверения Ёнву, что Камелия не склонна совать свой нос в дела других людей.

— Кстати, Харроу заходит только на кухню и в солнечную комнату, — добавила она. — Ты не найдёшь его ни в одной из частных зон дома. Вероятно, тебе следует не обращать на него внимания. Как только мы разберёмся с некоторыми делами, он перестанет приходить.

— Ты не можешь этого исправить, — прямо сказал Атилас. Он достаточно насмотрелся на ребёнка, чтобы знать это наверняка. — Ребёнок сломлен и таким останется. Он испорчен в тех местах, которые ты не можешь понять, и которые невозможно исправить. Тебе лучше убить его быстро и мягко, пока он не покончил с собой или с кем-нибудь ещё.

— Харроу исправлять не тебе, — сказала Камелия, устремив на него ужасные, почти оранжевые глаза.

У Атиласа на мгновение перехватило дыхание. Он никогда раньше не видел глаз такого цвета — он был совершенно уверен, что всего несколько мгновений назад они были тёплого, с янтарным оттенком, карего.

Он снова выдохнул, настороженный и не желающий показывать, что был застигнут врасплох, даже на мгновение, и Камелия добавила:

— Ты не должен прикасаться к нему, беспокоить его — ты вообще не должен иметь с ним ничего общего. Он не твоё дело, понимаешь?

— Безусловно, — сказал Атилас. У него и так было достаточно проблем с Ёнву; было бы глупо наживать врага в лице экономки или слишком глубоко совать нос в жизнь другого маленького человека. Каким бы сломленным ни был этот конкретный человек, Атилас, по крайней мере, не принимал участия в его искалечении, и он, безусловно, не смог бы принести пользы, вмешиваясь.

Поэтому он добавил, вежливо улыбнувшись Камелии:

— Я и не мечтаю в вмешательстве.

— Тебе удалось договориться о встрече с женихом, моя дорогая?

Ёнву поняла это всего через несколько мгновений после того, как услышала этот тихий голос в дверях своей комнаты, что бесчестный и склонный к манипуляциям фейри раздражает её не меньше, чем человеческий мальчик, похожий на щенка.

Более того, это было значительно неприятнее, чем она ожидала, когда к ней в номер обратился Слуга. Она, конечно же, не теряла времени даром и потрепала по волосам одну из своих самых нервных знакомых в Сеуле, когда дело дошло до незнакомцев, похожих по описанию, имени и вероятному юридическому статусу на Атиласа. Потрясение, которое она испытала накануне днём, увидев сумму, назначенную ему в качестве вознаграждения, было пересилено только шоком от того, что она узнала, что Атилас был Слугой, одним из членов Тройки, и главной причиной свержения короля За.

В таком случае Ёнву показалось на редкость неблагодарным со стороны нынешнего короля — который, по-видимому, был правящим только потому, что Атилас сверг предыдущего короля — назначить вознаграждение за его голову. Когда она просматривала информацию, которую прислала ей её собеседница, ей также пришло в голову, что если король назначил вознаграждение за голову Атиласа, несмотря на то что получил прямую выгоду от любых действий, предпринятых фейри, то она ещё не слышала значительной части этой истории.

Конечно, Ёнву слышала и о Слуге, и о Тройке — она даже немного слышала о человеческом питомце, — но ей никогда не приходило в голову, что она когда-нибудь встретит кого-то из этих далёких фигур. Да и не казалось необходимым знакомить её с историей мира, к которому она присоединилась более ста лет назад. Она поймала себя на мысли, что предпочла бы не встречаться со Слугой, но утешила себя мыслью, что Атилас, хотя и был сильно зачарован, чтобы избежать неприятного внимания, наверняка окажется для неё гораздо полезнее, чем любой другой обычный преступник, получающий щедрые гонорары.

Ей просто нужно было позаботиться о том, чтобы не дать ему возможности предать её, как он предал своего хозяина и короля, и убедиться, что ни на кого из людей, находящихся на её орбите, не охотятся. Ёнву прочитала достаточно информации, отправленной ей, чтобы быть в курсе того, что Атилас убивал как людей, так и запредельных, и что он не останавливался на детях ни тех, ни других. Это было то, о чём любой человек, обладающий хоть каплей порядочности, должен был позаботиться, чтобы этого не произошло, особенно если этот человек использовал Атиласа вместо того, чтобы сдать его королевским силовикам.

По крайней мере, подумала Ёнву, улыбаясь про себя, она могла рассчитывать на помощь Камелии в обеспечении безопасности дома от Атиласа. Она не сомневалась, что Камелия уже знала, кто такой Атилас, и у неё были свои причины впустить его в дом. В таком случае, Ёнву могла бы сделать то же самое и использовать его, как только сможет.

А пока ей, возможно, придется держать дверь закрытой, что было досадно. Прямо напротив её двери было окно, через которое в равной степени проникали солнечный свет и свежий воздух — при хорошем качестве воздуха. Когда она открывала окно в своей комнате, у неё всегда было чёткое представление о том, что происходит на улице и в округе в целом.

Ёнву смущённо повела плечом, но сказала через это плечо, не глядя:

— Химчан мне перезвонил. Нам нужно быть на вилле к полудню.

У неё не было намерения показывать Атиласу, насколько неуютно ей сейчас в его присутствии. Ей казалось, что каким-то необъяснимым образом это будет для неё проигрышем.

— Это в это время ты сказала силовикам быть там?

Ёнву одарила его острой, холодной улыбкой и отвернулась к окну.

— Конечно, нет; у нас будет час, чтобы поговорить с женихом, прежде чем они приедут. И нам всё равно придётся приехать раньше него...

— Естественно, — спокойно согласился он. — Нужно осмотреть место происшествия.

— Ты действительно делал это раньше, — сказала Ёнву, задумчиво оглядывая его. Он ещё не применил свои чары — возможно, у него было какое-то ошибочное представление о том, что он может держать Камелию в неведении относительно того, кто он такой, чего он не смог сделать с Ёнву — и она чувствовала, что, даже зная, кем он был, было трудно воспринимать в нём угрозу.

— Много раз и с разных точек зрения, — сказал он.

Эти слова неприятно поразили Ёнву, и она не была до конца уверена, что они не были предназначены специально. Он угрожал ей?

Но Атилас, вместо того чтобы продолжить разговор, только спросил:

— Кстати, откуда ты знаешь, что экономка держит маленького мальчика на кухне?

— Он был на кухне? — удивлённо спросила Ёнву. Харроу обычно был в саду, лишённом жизни и тепла из-за холода, и послушно ел или пил всё, что давала ему Камелия. Он должен был быть нервным малышом, но не был — единственный раз, когда она видела, как он вздрогнул, когда она подошла слишком близко, но от него не пахло страхом, только напряжённостью. У неё сложилось впечатление, что он ждал удара, а не пытался его избежать.

— Она может держать его там, где хочет, — сказала она. — Не то чтобы он занимал много места.

— Да, — задумчиво сказал Атилас. — В этом-то и проблема. Ты не возражаешь?

— Я всё равно нечасто захожу на кухню, — сказала Ёнву. — Для меня там слишком душно. И я не пытаюсь указывать Камелии, что ей можно, а что нельзя делать — кухня, сад и солнечная комната — это её личное дело.

— Понятно, — сказал он. Ёнву едва заметно усмехнулась.

— Ты не понимаешь, но поймёшь, — сказала она. В её обязанности не входило следить за тем, чтобы Атилас не попал впросак по отношению к экономке, и уж точно не её дело было делать какие-либо замечания по поводу того, о чём Камелия не решилась рассказать этому тихому, кровожадному фейри. — Готов идти?

Черепашья вилла была такой, какой она видела её в последний раз. Не было ни полицейской ленты, ни следов борьбы, ни крови, но Ёнву понимала, что это впечатление разрушится, как только она переступит через очень слабые, но очень искусные чары, которыми она была окружена.

— Всё думаю, почему тело оказалось на парковке, — сказал Атилас, легко поспевая за ней. — Так легко быть замеченным, и так легко быть пойманным, как только увидят.

— Они, вероятно, не сидели там и не ели печень, независимо от того, кто это был, — сказала Ёнву. — Кумихо должен знать лучше. Тот, кто это сделал, убил жертву, взял печень, сердце и всё остальное, что хотел, и съел в другом месте.

— Мне было интересно, как происходило поедание, — ответил Атилас. — У меня всегда было впечатление, что большинство людей испытывают отвращение к таким вещам, как поедание окровавленных органов, особенно свежих.

— Люди, заинтересованные в превращении в кумихо, не относятся к той категории, кого отпугнет немного крови, — сказала Ёнву. Она до сих пор помнила, как впервые почувствовала вкус крови — как она щекотно потекла по подбородку и как почти губчатый комочек сердца скользнул в горло.

Взгляд фейри метнулся к ней, и Ёнву на мгновение показалось, что они стали почти настоящими, серыми, а не искусственно голубыми; в них было веселье и, возможно, сочувствие, которое она инстинктивно отвергла. Он сказал:

— Мне кажется, ты была... не совсем аккуратна, когда совершала своё первое убийство.

— В моём первом убийстве не было ничего аккуратного, — коротко сказала она. Это была всего лишь кровавая необходимость — всепоглощающее желание сделать всё возможное, чтобы кровь её врагов не попала ей на язык. — Как и в любом из последующих убийств. Ты не можешь прибраться в этом кровавом деле.

— Мне неприятно противоречить тебе, моя дорогая, но в кровавом деле действительно можно прибраться. Нужно просто знать, куда лучше всего поместить нож и какие заклинания помогут быстрее и эффективнее удалить кровь или любые другие жидкости из организма, которые, скорее всего, будут выделяться.

— Это просто физический беспорядок, — сказала Ёнву. Она не ожидала, что он поймёт — она и сама с трудом понимала то отчаянно-запутанное чувство отчаяния, страха и непреодолимой потребности жить, которое возникало после каждого убийства. Конечно, она никогда не испытывала таких чувств, но давным-давно, она видела это в глазах своих человеческих жертв; она чувствовала это так, как будто это было её собственное чувство. И со временем она научилась полностью блокировать его. Атилас, если всё, что она знала о Слуге, было хотя бы наполовину точным, убивал гораздо дольше, чем она, и с такой жестокостью, с которой даже Ёнву было бы трудно соперничать. Какие бы чувства он ни испытывал в начале, они, без сомнения, давно исчезли. Однако она подозревала, что с самого начала у него не было таких чувств, и внутри у неё всё ещё бунтовало при мысли о каком-либо родстве между ними.

— Физический беспорядок — это всё, на что стоит обратить внимание, — сказал Атилас. — Я считаю неразумным исследовать другие аспекты.

— Слышала, ты исследовал достаточно много других аспектов, чтобы чуть не убить нескольких последних людей, с которыми ты проводил расследования, — сказала Ёнву, наблюдая за ним в отражении окна, когда они приближались к зданию.

По выражению его лица было трудно что-либо понять, но, прежде чем он ответил, последовала очень короткая пауза.

— В конце концов, человек живет и учится, — сказал он. — А для чего нужны ошибки, как не для того, чтобы преподавать уроки?

— В поучительных моментах не так много хорошего, если они убивают тебя, — отметила Ёнву. Во рту у неё был горький привкус, который не исчез, когда она добавила: — Или если они убивают людей, которых ты любишь.

Теперь они прошли сквозь чары, и она могла видеть слабое пятно крови на асфальте, а также разбросанные в беспорядке листья и пустые чашки, которые охранник, как обычно, не убрал. Без сомнения, охранник вернётся на парковку, как только вся территория будет должным образом убрана и силовики больше не будут её охранять. Несмотря на то, что это место было защищено от людских глаз, там почти ничего не было видно; Ёнву чувствовала запах крови, всё ещё сохранившийся на асфальте, но от него осталась лишь тень. Тень тоже была не особенно большой — крови было совсем немного.

Она пробормотала себе под нос:

— Если бы они выбросили тело где-нибудь в другом месте, это не было бы моей проблемой.

— Именно по этой причине я бы положил его здесь, если бы была преступницей, — сказал Атилас неприятно будничным тоном. — Если бы я был тем, кто выполнял эту работу, я бы искал кого-то, кого можно было бы заподозрить, прежде чем я сам — целая свадебная вечеринка кумихо были бы идеальным прикрытием. Не говоря уже об одной кумихо с прошлым, которое, очевидно, привлекает внимание.

— Большинство кумихо не столь методичны, — сказала она, бросив на него горячий прищуренный взгляд. — Во всяком случае, не в своей истинной форме. Как и большинство людей, когда они собираются кого-то съесть.

— Это вполне может быть правдой, но мы должны учитывать, что кто-то может иметь зуб на кого-то из участников свадебной вечеринки — или, в частности, на тебя.

— Думаешь, кто-то мог убить жертву только для того, чтобы посадить меня в тюрьму и убрать с дороги по какой-то причине? — Ёнву подумала об этом несколько мгновений и пришла к выводу, что это возможно. Она пожала плечами и сказала: — Мы разберёмся с этим, когда закончим здесь — есть пара человек, к которым мы могли бы обратиться, которые могут что-то знать, если это так.

— Здесь нет никаких следов магии, — сказал Атилас, осматривая парковку взад и вперёд. Его взгляд был рассеянным, и Ёнву могла поверить, что он действительно видит другой слой мира, недоступный ей.

Кумихо, существа, созданные в результате сочетания магии и биологии, не пользовались магией — всё было смесью крови, дикости и магии, и не было другого способа использовать материал, из которого они были сделаны, кроме как менять форму и убивать. Даже превращение из человека в кумихо и обратно не было строго магическим изменением; такое сочетание биологии и магии делало это изменение естественным, даже если это было естественное изменение, покрытое магией.

Ёнву многое бы отдала за то, чтобы получить доступ к этой магии и извлечь её из своей крови, но, хотя технически это было возможно, это, безусловно, было нежелательно. Существа, наделённые магией и кровью, когда магия исчезала из их крови, не просто возвращались к тому, чтобы быть существами из плоти и крови.

— Ты что-нибудь чуешь? — спросил её Атилас.

— Ничего, — ответила Ёнву и, увидев его приподнятую бровь, пояснила: — Здесь слишком много всего. Слишком много людей тут прошло — слишком много кумихо, чтобы различить больше, чем тех, с кем я встречалась лично. Здесь грязно.

— Отсутствие следов магии и каких-либо физических признаков наводит на мысль, что если это был не кумихо, то, по крайней мере, кто-то значительного размера или мастерства.

— Крови тоже недостаточно, — сказала Ёнву. Атилас наверняка и сам это заметил, но она всё равно сказала. — Даже если они мертвы, когда извлекаешь органы, они сильно... текут.

— Согласен, — сказал он. — Скорее всего, тело перенесли.

— Тогда нет смысла здесь ждать, — сказала Ёнву, направляясь к зданию. — Если тело было перенесено, то, осмотрев его, мы не найдём ничего такого, чего бы уже не нашли силовики.

Ей потребовалось несколько шагов, чтобы понять, что Атилас не следует за ней.

Ёнву обернулась и вопросительно посмотрела на него.

— Продолжай, моя дорогая, — мягко сказал он. — Я скоро приду.

Ёнву пошла вперёд, но сделала это подозрительно, бросив на Атиласа долгий прищуренный взгляд, который он воспринял с предельной вежливостью. Ей не хотелось оставлять его одного, хотя у неё тоже не было разумных возражений. Она всё равно выдвинула бы необоснованное возражение, но пришло в голову это, что если её партнёр, которому нельзя доверять, смотрит на вещи, неизвестные снаружи, то она вполне может делать это внутри. Ёнву не доверяла никому, кроме себя, когда дело доходило до поиска доказательств того, что убийцей был кто-то другой. Она, конечно, не доверяла Слуге, который мог бы использовать любые найденные улики так же, как она.

Работник виллы попытался остановить её у двери — попытался, к её удивлению, с большим успехом, чем это обычно делали люди — и Ёнву запоздало вспомнила, что здешний персонал был гораздо лучше знаком с запредельными, чем обычный человек с Сеулом. Когда это пришло ей в голову, она перестала пытаться отделаться от женщины и вместо этого сказала:

— Я здесь из-за свадебной вечеринки, которая состоится на следующей неделе. Где мы должны быть?

После дальнейшего обмена любезностями, завуалированными угрозами и более чем намеком на её хвосты и зубы, Ёнву было позволено продолжить — с мыслью, что независимо от того, что заинтересовало Атиласа, когда он услышал, что убийство произошло именно в этом здании, это имело отношение к запредельным, безопасности, или свадьбы. Или, возможно, всего вместе взятого. В результате обмена мнениями она также узнала, что первоначально планировавшиеся для счастливой пары комнаты были заменены на другие, расположенные дальше по зданию, в которых было несколько дополнительных комнат.

Ёнву нашла эти комнаты без особых проблем и, обойдя стороной главную, которая должна была использоваться в качестве свадебного зала, уже собиралась сунуть нос в дополнительные, которые были предоставлены для свадебной вечеринки, когда запах другого кумихо и деликатное покашливание этого кумихо заставили её обернуться держа руку на дверной ручке.

Запах был знакомым, а лицо — тем более.

— Химчан-сси, — сказала она, слегка поклонившись.

Он поклонился в ответ, слегка запыхавшись.

— Ёнву-сси, — сказал он. — Я опоздал, извини.

— Ты не опоздал, — сказала Ёнву. Если верить её часам, на которые она бросила взгляд, он на самом деле пришёл на двадцать минут раньше. Она вышла из комнаты ещё раз и повернулась к нему лицом. — Спасибо, что нашёл время встретиться со мной.

— Ты сказала, что приведёшь силовиков ко мне домой, если я не приду, — сказал Химчан, отказываясь принимать вежливость за пустую болтовню, каковой она и была. Он выглядел слегка вспыльчивым, что не удивило Ёнву: Кумихо нравилось, когда им командовали, почти так же, как среднестатистическому корейцу, который считал себя выше по рангу, чем тот, который им командовал, и обладал гораздо большей властью, чтобы что-то сделать с нежеланием подчиняться.

— Да, и это было бы очень скучно, потому что мне всё равно пришлось бы сюда приехать, — сказала она. Химчану, конечно, было всё равно, приедет ли она на виллу, но его, похоже, очень волновало, что она не приедет к нему домой, где, как она предполагала, он также держал свою невесту.

— Полагаю, что фейри на парковке тоже с силовиками? Почему иностранец заинтересован в смерти в Сеуле?

— Лучше сам спроси его об этом, — сказала Ёнву, пожимая плечами. Слуга предложил ей свою помощь ещё до того, как она начала открыто угрожать, и она была совершенно уверена, что до того, как она начала угрожать, он интересовался Черепашьей виллой больше, чем ею. Какими бы ни были причины его интереса, она не должна была ни знать, ни делиться ими. — Он не имеет отношения к силовикам.

Через окно, расположенное немного позади и слева от Химчана, она могла видеть его на автостоянке. Он стоял ближе к зданию, чем раньше, просто ждал, его глаза осматривали здание — и это было любопытно. Она не сводила с него глаз, гадая, что ищут эти глаза; она бы подумала, что он ищет кого-то, если бы не тот факт, что он был иностранцем в Корее.

Химчан заёрзал от нетерпения или раздражения, она не была уверена, от чего именно. Ёнву отвела взгляд от Атиласа, чтобы вместо этого холодно посмотреть на Химчана, и была рада увидеть, как он сглотнул.

Она подождала ещё немного, прежде чем сказать:

— Ты знаешь, что пару дней назад на улице было найдено безжизненное тело без сердца?

— Конечно, знаю, — ответил он, снова переминаясь с ноги на ногу — это было свободное, неконтролируемое движение, похожее на то, как ребёнок мечется из стороны в сторону. Химчан был нетерпелив, расстроен, и это было так же очевидно, как у трёхлетнего ребёнка. — Я был тем, кто нашёл его. Остальные сказали, что я не должен говорить об этом с силовиками, иначе возникнут проблемы, но я всё равно здесь.

— Если ты не будешь говорить об этом, это вызовет ещё больше проблем, — сказала ему Ёнву, но не добавила, что большая часть проблем возникнет у неё. — Если тебе есть что сказать, ты должен сказать это силовикам, которые придут сегодня. Тебе не придётся иметь дело ни с кем другим, и я поделилась с ними несколькими мыслями о том, как мы здесь работаем. Их зовут Гу и Бэ.

— Где они? — он задал вопрос о ней, но его взгляд уже метнулся к передней части виллы, где консьерж общался с почти ослепительно белым, впечатляюще высоким иностранцем, от которого пахло фейри. — Это один из них?

— Нет, — ответила Ёнву, слегка удивлённая. Несмотря на этот факт, ей показалось, что взгляд чужеземного фейри ненадолго остановился на ней, и её человеческие уши дёрнулись, пытаясь расслышать так же хорошо, как она могла слышать в своей форме кумихо.

— Пожалуйста, не утруждайте себя, — услышала она голос консьержки. — Местные силовики уже занимаются этим вопросом. Если у вас есть что-то, что вы хотели бы им сказать, то вон та женщина — часть их команды.

Губы Ёнву скривились при мысли о том, что он будет частью команды силовиков.

Какое-то мгновение они работали вместе, а когда это мгновение проходило, всё возвращалось на круги своя. Если бы этот фейри попытался обратиться к ней как к эмиссару сеульских силовиков, он бы очень скоро узнал, что дела обстоят не так. Однако, когда она снова посмотрела в сторону фасада виллы, фейри уже исчез.

— Моя дорогая, ты, кажется, начала без меня, — раздался над её левым ухом голос, в котором слышался лёгкий упрёк.

— Ты велел мне продолжать, — сказала она, отводя плечи от одетого в кожу и лаванду Атиласа. Ей не нравилась лаванда, и у неё мурашки побежали по коже от того, что Слуга был достаточно близко, чтобы ударить её в спину. — Не жалуйся, если я этим и занимаюсь.

Химчан сердито посмотрел на неё.

— Ты сказала, что он не с тобой!

— Не говорила: я сказала тебе, что он не имеет отношения к силовикам. Он со мной.

— Послушай, — огрызнулся Химчан. — Я знаю, что ты здесь, в Сеуле, важная персона, но я не собираюсь ни с кем разговаривать по твоему указанию. Нас здесь несколько человек из Пусана, и мы не позволим, чтобы нами помыкал потрёпанный сеулец, которая хочет, чтобы мы поговорили с силовиками!

— Можешь делать с силовиками всё, что хочешь, — сказала Ёнву, игнорируя слегка приподнятую бровь своего собеседника. — Моя роль в этом деле заканчивается тем, что я представляю тебя им — разговаривать с ними или нет, решать тебе. Но тебе лучше обязательно поговорить со мной.

— Я уже говорил тебе...

— Возможно, — рассудительным, вкрадчивым голосом произнёс Атилас, — нам лучше поговорить с будущей невестой. Полагаю, она из Сеула, и...

— Я не позволю вам беспокоить нашу Суйель! — рявкнул Химчан, его лицо потемнело от гнева. — Держитесь от неё подальше!

Тот же голос невозмутимо продолжал, излучая шелковистость и опасную доброту.

— Уверен, мисс Суйель поймёт, когда узнает...

— Она не поймёт! Вы не должны с ней разговаривать!

Ёнву, которая никогда не медлила с реакцией на реальную угрозу, физическую или иную, прямо сказала:

— Перестань бесноваться, как сумасшедший, Химчан-сси, у тебя уже видны хвосты. Если ты не хочешь говорить с нами, почему бы нам не поговорить с Суйель-сси? Она, вероятно, ответит нам.

Химчан засунул руки в карманы, как будто запихивал туда свою ярость и раздражение, и несколько мгновений дышал носом. Ёнву последовала примеру Атиласа и позволила кумихо пыхтеть сколько душе угодно, пока к нему не вернулся его обычный смуглый цвет лица.

Когда он, казалось, сделал это, она спросила:

— Ну? — не обращая внимания на болезненную гримасу Атиласа.

— Я поговорю с тобой, только если ты не расскажешь нашей Суйель, — сказал Химчан, облизывая губы. — Если она услышит об этом, она отменит всю свадьбу. Она и так была сильно потрясена, когда я рассказал ей, кто я такой; я сказал ей, что такие вещи больше не происходят.

— Конечно, такие вещи всё ещё происходят, — сказала Ёнву. — Ты лгал ей всё это время?

— Она бы не…

— Ладно, ладно, она бы не согласилась выйти за тебя замуж, если бы ты сказал правду. Ты можешь решить эту проблему самостоятельно, но в том, что касается нас, можешь быть спокоен: мы не будем намеренно пытаться разрушить ваши отношения.

— Конечно, нет, если ваша информация очень полезна, — добавил Атилас с приятной улыбкой, которая, по-видимому, не понравилась Химчану.

— Я не могу рассказать вам слишком много, — угрюмо произнёс он. — Когда я пришёл в холл, тела там не было.

— Где была Суйель-сси?

Химчан слегка потемнел лицом и, откашлявшись, сказал:

— Я оставил её внизу, в кафе. Хотел убедиться, что у персонала есть всё необходимое для церемонии, на которой в последнюю минуту настояла моя мать, и…

Ёнву на мгновение закатила глаза, но к тому времени, как взгляд Химчана вернулся к ней, ей удалось придать своему обычному выражению оттенок лёгкого раздражения и скуки. По её мнению, кумихо как группа были до крайности традиционалистами и были слишком озабочены одеждой, колокольчиками и церемониями. Если бы ей когда-нибудь пришло в голову выйти замуж как кумихо, она бы сразу отказалась по меньшей мере от двух третей свадебных церемоний.

По крайней мере, подумала она, это объясняет тот факт, что первоначально арендованные комнаты с тех пор изменились. И это также наводило на мысль, что Химчан либо подозревал, либо знал, что Суйель не понравятся церемонии, которые, возможно, устраивает его мать, поскольку он намеренно отстранил её от участия в этих мероприятиях.

-...а потом, когда десять минут спустя я вышел покурить, там было тело, — закончил Химчан, теперь уже откровенно и возмущённо. По крайней мере, он, казалось, был уверен в последней части своей истории. — И бесполезно спрашивать меня о наблюдении и камерах, потому что запрещено пользоваться ими на вилле.

— Десять минут? — пробормотал Атилас. — Как вы предприимчивы! Как восхитительно быстро рассчитали время!

— Для меня это было неподходящее время! — огрызнулся кумихо. — Теперь я должен найти способ объяснить нашей Суйель, что в тот день я видел тело, и поговорить об этом с официальными лицами, не сообщая ей, что это было за тело!

— Никто не будет охотиться за её печенью, — отметила Ёнву. Она считала, что любая девушка, желающая выйти замуж за кумихо, узнав, кто они такие, должна, по крайней мере, иметь сильный желудок, чтобы смириться с парой тел, если они появятся.

— У неё есть семья. Два брата и сестра — и старый школьный друг. Она беспокоится, что с ними может что-то случиться.

— Старый школьный друг? — Ёнву удивлённо подняла брови, глядя на него. Она была очень хорошо осведомлена о том, насколько кумихо склонны к территориальному поведению, и друзья мужского пола (или женского, в случае с территориальной самкой кумихо) были нежелательны и не поощрялись.

Химчан хмуро посмотрел на неё.

— Я не настолько старомодный. Она говорит, что он всего лишь друг, и я ей доверяю. Мы уже встречались, и я обычно оказываюсь рядом, когда он там.

— Возможно, было бы полезно поговорить об этом с самой невестой, — мягко предложил Атилас. — Поскольку, похоже, вы в любом случае планировали найти способ мягко сообщить ей, что что-то произошло.

— Вы не можете встретиться с нашей Суйель!

— Расслабься! — нетерпеливо сказала Ёнву. — Не распускай хвосты! Мы не собираемся врываться туда и требовать объяснений, почему мужчина-человек был убит традиционным способом кумихо возле свадебного зала, где курил её будущий муж.

Она с вызовом посмотрела Химчану в глаза, произнося это; он мог воспринять это как угрозу или как заверение — ей было всё равно, что именно.

— Я познакомлю тебя с ней, когда всё немного уляжется, — угрюмо сказал он. — Не нужно так сильно давить, нуна! Я не знаю, почему ты так зациклилась на этом — я думал, ты предпочитаешь жить тихой жизнью.

— Мне не нравится, что кумихо убивает людей, — сказала Ёнву.

Химчан издал что-то вроде фырканья и сказал:

— Здорово! — но опустил глаза, когда Ёнву встретилась с ними особенно горячим, кровожадным взглядом.

Она добавила:

— Мне особенно не нравится, что кумихо убивает людей в местах, которые я посещала или собираюсь посетить в ближайшем будущем. У силовиков я так уже как бельмо на глазу.

— Если ты совершаешь убийства, это обычно не заставляет силовиков больше доверять тебе, — парировал он, не поднимая глаз. — И для тебя это слишком — говорить другим людям о том, что нельзя убивать людей, когда ты...

— Силовики, — тихо сказал Атилас.

Ёнву снова бросила острый взгляд в сторону передней части виллы; Химчан тоже сделал это довольно судорожно. Инспектор Гу стоял там со своим помощником, нетерпеливо оглядываясь по сторонам, и когда Ёнву поймала его взгляд, он сразу же направился к ним троим, сжав челюсти, как будто готовился к неприятному заданию.

Ёнву подождала, пока двое силовиков остановятся, и поклонилась, прежде чем, ответив на поклон, сказала:

— Химчан-сси, это инспектор Гу и помощник инспектора Бэ. Они хотят задать тебе несколько вопросов о найденном тобой теле. Инспектор Гу, помощник инспектора Бэ, это Ким Химчан. Он из Пусана, из тамошнего горного клана.

Последовал ещё один раунд поклонов, на этот раз более лёгких и формальных, поскольку все привыкли к знанию статуса друг друга. Затем инспектор Гу ещё раз бросил быстрый взгляд на Ёнву и сказал:

— На этом всё.

Она застыла. Она почти ожидала чего-то подобного, именно поэтому договорилась встретиться с Химчаном раньше, чем должны были прибыть силовики, но это не сделало оскорбление более приемлемым. Она также была вполне уверена, что силовики прибыли раньше, чем предполагалось, и быстрый возмущённый взгляд, брошенный на часы, подтвердил это.

— Если вам понадобятся ещё какие-либо представления, вы знаете, где меня найти, — сказала она. Инспектор Гу выглядел так, словно ему хотелось сказать «Не понадобится», но он был слишком благоразумен, чтобы произнести это вслух. Вместо этого он сказал:

— Будем на связи.

— Уволена, не заслужив похвалы! — пробормотал Атилас, когда они направились кратчайшим путем к фасаду виллы — вниз по эскалатору и обратно по выложенному плиткой нижнему этажу. — Должен сказать, всё сделано очень просто и эффектно.

— Должен ли? — Ёнву позволила себе слегка оскалиться, но, похоже, на фейри это никак не повлияло.

— На самом деле, возникает ощущение, — мягко продолжил Атилас, — что есть что-то, о чём нам не говорят.

— Есть такое, — согласилась Ёнву, почти рыча. — Если это не силовики что-то скрывают от нас, то Химчан предостерегает нас от встреч с его невестой.

— Можно предположить, — сказал Атилас таким тоном, который давал понять, что он думает совершенно об обратном, — что после такого жёсткого запрета ты не пойдёшь и не увидишь невесту.

— Конечно, я собираюсь увидеть невесту, — презрительно сказала Ёнву. — Насколько я знаю, жених и невеста решили в кругу семьи, что они собираются превратить невесту в кумихо на церемонии. Они сказали, что собираются на церемонию, которую они изначально не планировали, и они перенесли комнаты в те, где было больше удобств. Я бы предпочла поговорить с ней сама и посмотреть, возможно ли это. Люди пахнут по-другому, когда они в стрессе, так что я буду знать, лжёт ли она мне.

— В любом случае, ты будешь знать, что она испытывает стресс из-за чего-то, — пробормотал Атилас. — И это почти так же хорошо.

— Не указывай мне, как делать мою работу, старик! — огрызнулась она.

— Я просто уточнил твоё замечание, моя дорогая.

Ёнву повернулась на цыпочках и одарила его особенно острой, зубастой улыбкой.

— Не уточняй мои замечания. Не пытайся втолковать мне свои скользкие словечки. Если продолжишь в том же духе, я буду очищать твою плоть, пока она не станет чистой от крови и кожи.

Он не дрогнул, но вместо того, чтобы обойти её, остановился.

— Умеешь же ты подбадривать словами.

— А ещё я умею обращаться со своими зубами так, что точно не воскреснешь, — предупредила его Ёнву, протягивая руку к двери, не покидая этой неудобной близости. Она хотела, чтобы он почувствовал запах крови на ней — или любое другое чувство, которое могло бы предупредить его об опасности.

У неё не было возможности прикоснуться пальцем к сенсорной панели, которая заставила бы дверь бесшумно вращаться на своих автоматических колёсиках; у Ёнву было лишь короткое мгновение, чтобы осознать тот факт, что к двери приближается группа людей, прежде чем её подхватили сильные руки в твидовой одежде и быстро понесли обратно в тени первого коридора, в котором была отдельная дверь, ведущая в соседнее кафе.

Атилас мог направиться к метро, а оттуда обратно в Кондок — или даже через Между; вместо этого он медленно побрёл к залитому солнцем парку Хёчанг. Этот странный маленький район Сеула между Хондэ и Кондоком, но до появления парка, сам по себе был почти полностью районом Между.

Это был тот сорт Между, состоящий из монолитного бетона и отсутствием какой-либо примечательности. Серый, урбанистический и, как ни странно, ничем не примечательный, этот район не обладал ни лоскутным очарованием Хондэ, ни элегантностью Кондока; в нём не было ни того, ни другого укромных переулков и характера. Это была просто городская улица, невзрачная и ванильная, притягивающая людей с обеих сторон и высаживающая их на другую сторону без особых воспоминаний о том, через что они прошли, чтобы попасть туда. Улицы, которые можно было бы найти в любом городе мира, слились бы с красочным и постоянно меняющимся Сеулом — совершенно безликим.

Сегодня Атиласа не слишком заботило то, что его окружало; безлюдность улиц повышала вероятность того, что он вовремя заметит любые возможные нападения и сможет что-то предпринять, и, как всегда, ему хотелось о многом подумать. Он решил, что лучше прогуляться на солнышке, чем ехать в эффективном и шумном метро. Он всё равно вернулся бы в Кондок, если бы не было скрытой опасности для этого конкретного вида транспорта, о которой он не подозревал.

Возможно, у него было бы меньше забот, если бы он только что чудом не встретился с Зеро за пределами виллы — или так же чудом не встретился со слишком большим количеством друзей Питомца сразу, когда они вошли на виллу. Было несколько удивительно обнаружить, что, казалось, собралась вся свита — Атилас был вполне способен справиться с большинством проблем, но ему становилось не по себе, когда дело доходило до борьбы с зомби, — и хотя он был уверен, что смог бы выпутаться из любой ситуации, которая бы возникла, он всё же не мог себе представить, что, поступая таким образом, он каким-либо образом расположит к себе Зеро или его Питомца.

Отрадно было осознавать, что он нашёл именно то место, где нужно. Ещё менее отрадно было осознавать, что он, как всегда, изо всех сил старается добиться результатов, которых никогда бы не добился, если бы взялся за дело вплотную. Питомец был слишком прямолинейным и честным для её же блага, и она ожидала от него слишком многого. Было бесполезно пытаться достучаться до неё на её условиях; его собственные условия были гораздо более привычными и эффективными.

И всё же, пробираясь по улицам Синсу к парку Хёчанг, Атилас чувствовал себя старым и усталым. К счастью для него, его нынешнее занятие не сводилось к размышлениям и блужданиям: в округе было множество мест, которые Атилас счёл бы лучшим местом для убийства и потрошения жертвы, чем Черепашья вилла. Он решил посетить несколько из них, прежде чем вернуться в свой дом в Кондоке. Парк Хёчанг, расположенный всего в получасе ходьбы от его нынешнего местоположения, представлял собой тенистое, укромное местечко высоко среди старых городских улиц, спрятанное среди извилистых, укромных переулков, которые сворачивали сами по себе, как только неосторожный путешественник сворачивал с главных дорог; место, где каждый покрытый листвой, затенённый уголок или тупичок был огорожен камнем, деревом или проволокой, и для Атиласа парк казался гораздо более вероятным местом, где можно было найти — или оставить — труп.

Сам Атилас предпочёл бы поохотиться в таких местах, где городские улицы были бы всего в шаге от того места, где тень никогда не была тронута солнечным светом; где дикие растения пробивались сквозь скалы и превращали городскую суету в буйную пену зелени.

Итак, Атилас бродил по извилистым, пересекающимся улицам и аллеям парка, иногда сворачивая на дорогу, которая пересекала те тропинки, по которым он уже ходил, иногда вынужденный возвращаться в тупик. Прохладный ветерок шелестел по неровной смеси бетона, асфальта и каменных плит у него под ногами и порывами поднимался по неожиданно крутым лестницам с очень холодными ступенями. Атилас, размышляя о том, что он уже не так молод, как ему хотелось бы, был вынужден больше обычного стараться сдерживать дыхание, чтобы не запыхаться во время подъёма.

Двигаясь по улицам, он наткнулся на несколько мест и отказался от них: одно было слишком открыты, в другом не было следов борьбы; третье было слишком ярко освещено, чтобы можно было спокойно заниматься тёмными делишками.

И только когда он обнаружил, что сворачивает налево, в особенно зелёную аллею, которая вела за церковь и вела к парку по крутой, обсаженной растениями лестнице, Атилас почувствовал себя особенно довольным. Он остановился наверху лестницы, задыхаясь от её крутизны, под ногами у него был свежий асфальт, а справа начинался крутой спуск к несколько размытому жилому дому, в то время как слева от него виднелись заросли подлеска, тонкие, покрытые бело-чёрными крапинками стволы деревьев и скрытые заборы за ним, казалось, скрывался жилой дом поменьше.

Он посмотрел вверх, на пустые кирпичные фасады домов впереди, на множество растений в горшках и кашпо для кимчи, которые стояли вдоль улицы, образуя треугольник, соединяющий её с улицей, на которой он сейчас стоял. Ещё немного. Если бы он направился к весело колышущимся цветам, растущим на фоне древней белокаменной стены, которая была обложена красным кирпичом, образуя ряд соединённых домов, и повернул налево — ах. А вот и то самое место.

Атилас просунул руку сквозь кучу растений в горшках и положил её на крышку от остывшего горшка для кимчи, затем на белый камень фундамента, из которого была сложена задняя часть дома. Это было то место, которое сам Атилас выбрал бы для совершения преступления, если бы собирался в конечном итоге оставить тело в окрестностях Черепашьей виллы. Это место было не только отгорожено от главной дороги несколькими десятками поворотов, улиц и стен; он был наполовину соединён с парком Хёчанга, который теперь находился всего в одной-двух улицах от него, цепочкой глубоких корней, которые каким-то образом уходили под бетон.

Здесь, почти полностью окружённое с одной стороны разросшимся забором, который резко обрывался в лес, который был не таким маленьким, как казался, а с другой — старой каменной стеной, с которой медленно сочились вода и листва, это место казалось полностью обособленным, древним и пронизывающе холодным. Даже крошечные окошки в задней части здания, которые должны были вести в три ванные комнаты, расположенные вдоль всего здания, были такими гладкими и блестящими, что сквозь них ничего нельзя было разглядеть.

Влага со стены просочилась в грунт, который, казалось, не мог определить, был ли это битум или булыжник; эта просачивающаяся жидкость представляла собой тёмную, холодную, коричневатую массу, которую невозможно было объяснить только дождём и росой. Нет, Атилас был совершенно уверен, что тот особенно ржавый эффект, который окрасил булыжники, был достигнут благодаря потоку крови. Было бы неплохо иметь ресурсы, которые у него когда-то были, чтобы подтвердить эту оценку, но Атилас был опытен, когда дело касалось крови, и он доверял себе, когда дело касалось крови. Конечно, это была не кровь фейри, которая оставила бы синее пятно; в этой крови была ржавчина. Было не так много вещей, которые он ожидал увидеть, но их было больше, чем было найдено на вилле.

От этого уединённого местечка до Черепашьей виллы тоже было недалеко, и если шагнуть в Между в опушку старого леса прямо здесь, подумал Атилас, то это путешествие даже будет короче. Переход через Между всегда сокращал время путешествия, но если делать это, когда есть Между, связанное как со временем, так и с местом, то это, как правило, сокращает время более интересными и потенциально опасными способами.

Трепещущая тень, не имеющая под собой никакой основы, казалось, подтверждала это подозрение — призрачный остаток кого-то, кто пересёк слишком много границ Между одновременно и кто оставил пятно во времени и месте, пересекающее все его части. Атилас не счёл разумным слишком пристально вглядываться в фигуру, которая маячила среди стройных бело-чёрных стволов деревьев, но он заметил пышные юбки и длинные рукава, которые в равной степени могли указывать на мужскую или женскую фигуру, при условии, что эта фигура была одета в традиционную одежду.

С таким же успехом это могла быть Ёнву или Химчан, насколько мог судить Атилас. Он потратил некоторое время, пытаясь разглядеть эту фигуру получше, не глядя прямо на неё, и отвлёкся от этого занятия только тогда, когда почувствовал легчайшее волнение в Между вокруг себя, которое указывало на то, что кто-то приближается. Более того кто-то, кто был способен потревожить Между, что было более интересным.

Атилас прислонился бёдрами к наклонной каменной стене позади себя между двумя горшками для кимчи, избегая влажных мест, и закинул ногу на ногу, скрестив руки на груди, чтобы посмотреть, кто это. Он не заставил себя долго ждать: через несколько минут, шурша зелёным и цветом слоновой кости шёлком, из-за угла появилась Ёнву.

Она уставилась на него.

— Что ты здесь делаешь?

— Если бы ты следила за мной, моя дорогая, то, возможно, избавила бы себя от необходимости задавать этот вопрос; ты, должно быть, заметила, что я искал альтернативные места преступления к тому, что было на вилле, которое, как мы оба признали, не было оригинальным местом преступления.

— Я не следила за тобой, — нетерпеливо сказала Ёнву. — Во всяком случае, не визуально, я чувствовала твой запах на всех улицах.

— Понимаю. Ты уже закончила с невестой?

— Некоторое время назад, — сказала она, слегка поджав губы.

Итак, мы узнали кое-что интересное, подумал Атилас, и его интерес разгорелся с новой силой. Он с некоторым удивлением подумал, расскажет ли она ему, или ему придётся как-то выпытывать это у неё. В любом случае, это было бы забавно.

Он задал более обычный вопрос:

— Что с записью с камер наблюдения?

— На ней видно, как невеста и Химчан стоят в очереди, и невеста исчезает в туалетной кабинке, как только он выходит, — сказала Ёнву. В её голосе прозвучало удивление, которое он понял.

— И жених говорит нам, что нет видеозаписи самой свадебной виллы, что, я бы сказал, оставляет тебя в очень хорошем положении, моя дорогая.

— Я бы тоже так подумала, — сказала она более кратко. — Но силовики уже просмотрели запись и по-прежнему убеждены, что это была я.

— Понимаю, — сказал он. Это было очень странно, если только его первоначальная мысль о том, что кто-то хотел убрать Ёнву с дороги, не была верной. — Возможно, позже мы сможем обратить на это внимание силовиков. А пока, пожалуйста, взгляни сюда: мне кажется, это и есть наше первоначальное место преступления.

Он подождал, пока она осмотрит его — быстро повернулась и, если он не ошибся, принюхалась. Затем спросила:

— Почему это то самое место?

— Я бы сделал это тут, — сказал он, прикоснувшись большим пальцем к большому пальцу другой руки. Губы Ёнву слегка скривились, но он продолжал невозмутимо прикасаться тем же пальцем к указательному на другой руке, чтобы отметить следующую причину. — Во-вторых, оно хорошо укрыто от случайного прохожего, и вряд ли его легко найдут, но в то же время от тела удобно избавиться — рядом лес. В-третьих, недавно здесь пролилось много крови; и, в-четвёртых, там, где старые камни стены соприкасаются с более новой оградой парка, есть что-то вроде тени смерти.

— Ты можешь видеть тень?

Атилас позволил тишине затянуться на мгновение, прежде чем ответил:

— Я недостаточно хорош, чтобы определить конкретно, и я не думаю, что разумно продолжать поиски. Я бы предпочёл поддерживаться связь со временем, если ты не возражаешь, моя дорогая. Что можешь сказать о пятнах у меня на ногах?

Ответила она — как ему показалось, неохотно:

— Это кровь. Я не могу сказать, та же она, что и жертвы, без... небольшой корректировки.

— Ах, понимаю. Ты готова, э-э... внести такие корректировки?

Ёнву пожала одним плечом, её лицо ничего не выражало.

— Я здесь. Я могла бы выполнить свою работу должным образом.

Казалось, она ничуть не выросла, но внезапно и необъяснимо сумела заполнить всё пространство, в котором они оказались, ощущением тепла и убийственно мягкой шерсти. Горшочки с кимчи звучно и тяжело звякнули друг о друга, когда подсолнухи оторвались от мягких пушистых хвостов. Ёнву, казалось, всё ещё была здесь — её человеческая версия накладывалась на эту новую версию — но эта человеческая часть её была гораздо менее реальной, чем почти осязаемое чувство опасности, которое её часть, кумихо, раскрыла вместе со своими хвостами.

Атилас почувствовал, как его сердце забилось быстрее, а уголки рта слегка приподнялись. Если он когда-либо и был способен реагировать на опасность как обычно, то прошло так много времени, что он уже и не помнил этого. Теперь же от первого прикосновения пальца опасности к его щеке остались только возбуждение и догадки.

Сможет ли он сразиться с таким существом и победить его? Атилас ни в коей мере не был уверен, хотя и не сомневался, что если она станет причиной его смерти, то он, скорее всего, в тот же миг станет причиной её смерти. В этой идее было что-то вроде вызывающего удовольствия.

«Кровожадный старый фейри», — прошептал голос в его памяти.

Атилас слегка вздрогнул и снова сосредоточил свой взгляд на Ёнву. Её глаза, обычно тёмно-карие, сейчас были почти серебристыми, и казалось, что её человеческие щеки приобрели текстуру белого меха, который скрывал её человеческую форму.

— Человеческая кровь, — коротко ответила она. — Это кровь жертвы.

— Восхитительно, — сказал Атилас, радуясь, что снова может вернуться мыслями к делу. — Кажется, мы нашли то, что нам нужно!

— Несмотря на всю пользу, которую это нам приносит, — сказала Ёнву. — О чём это говорит нам, чего мы ещё не знали? Мальчика убили, а затем его перенесли.

— Это говорит нам о том, что человек, который это сделал, придавал такое же большое значение месту, где было найдено тело, как и факту убийства человека. Это уже кое-что. А также это говорит о том, что они не хотели, чтобы тело было легко найдено.

— Уже кое-что, но и не так уж много, — парировала Ёнву и снова стала собой. — Если это всё, то нам лучше уйти. Я не хочу видеть тень своими глазами.

— Тогда после тебя, моя дорогая, — пробормотал Атилас и пошёл обратно к концу улицы, по которой они только что шли, чтобы в конце повернуть к парку Хёчанг.

Ёнву, казалось, не была расположена к разговору, но она, казалось, была довольна тем, что шла рядом с Атиласом, размышляя о том, что занимало её разум. Она также, казалось, была склонна идти за ним, не задаваясь вопросом, куда и зачем он идёт, поэтому Атилас медленно, но верно направился своей дорогой вверх и вокруг верхнего конца парка, откуда они могли бы прогуляться по краю парка до самой станции Хёчанг, когда она начнёт спускаться вниз.

Он на самом деле задумался, что нужно сделать, чтобы выведать у Ёнву мысли, которые она, очевидно, держала при себе — и которые, скорее всего, касались дела, его самого или их обоих, — но вскоре эта мысль была отложена в сторону ради других, более насущных вопросов.

Например, когда именно улица позади них стала такой людной? Почему так много пожилых людей всё ещё выходят из полуразрушенных коричневых многоквартирных домов и старых кафе с пыльными витринами? И сколько именно из этих пожилых женщин, ползущих за ними с блестящими глазами-бусинками, словно на коллективную прогулку, планировали слиться в один поток, как это уже сделали по меньшей мере десять из них?

Атилас наблюдал за женщинами, в частности, в боковое зеркало крошечного синего грузовичка, который был припаркован пьяным водителем на обочине парка, и только маленькая мохнатая собачка охраняла его кабину с открытым окном, а затем в соседнюю отражающую поверхность, пока Ёнву, казалось, не почувствовала, что что-то не так, и взглянула на него, слегка нахмурившись.

— А вот это, я полагаю, и есть проблема, — прошептал Атилас ей на ухо, устремив взгляд на удобно расположенное перед ними на улице выпуклое зеркало, в котором отчётливо виднелась дико искажённая версия группы пожилых женщин.

— И гуляющая группа халмони (термин, который в корейском языке означает «бабушка» — прим. пер.) для нас не проблема, — сказала Ёнву, но между её бровями залегла глубокая складка, когда она взглянула на группу позади них в отражении зеркала.

Атилас, готовый потратить немного энергии на то, чтобы подвести её к тому же выводу, к которому пришёл сам, спросил:

— Они пахнут, как обычные бабушки или огородницы?

Резкий звук раздражения, который она издала, вызвал у него слабую улыбку.

— Ах. Сегодня на улице слишком много запахов, и этот человеческий нос..! Они пахнут плесенью и птичьим помётом, а я чувствую только два отчётливых запаха.

— Действительно, — тихо сказал Атилас. — И я слышу позади нас только две пары шагов.

Ёнву насмешливо фыркнула.

— Если их только двое...

— В отличие от птиц, — сказал Атилас, — бабушек вряд ли удастся отогнать несколькими взмахами рук. Как и птицы, они, скорее всего, соберутся в стаи, пытаясь причинить нам вред, а они могут причинить немало вреда.

Ёнву бросила на него быстрый взгляд.

— Ты знаешь, что это такое?

— Они восхитительное явление в моём собственном мире, — сказал он ей. — Фейри, по крайней мере, по названию. Мы называем их летающими крысами, но они намного крупнее обычной крысы и примерно в пять раз более дикие.

— Их двое или тридцать?

— Двое, — сказал Атилас. — И всё же, тридцать. Только два из их тел могут нанести опасные для жизни повреждения, но остальные могут нанести такой же урон. Полагаю, местные считают их голубями.

— А! — внезапно воскликнула Ёнву. — Бидулги (на корейском языке слово, которое означает «голубь» — прим. пер.).

— Кажется, я слышал, что в этой стране их так называют, — согласился Атилас, не поспевая за более быстрым темпом, который начала набирать Ёнву.

Он, как и Ёнву, ясно видел, что их ведут к одному из маленьких боковых входов в парк; в отличие от Ёнву, он не был недоволен таким исходом.

— Может, прогуляемся по парку? — вместо этого спросил он.

— Они хотят, чтобы мы пошли именно туда, — коротко ответила Ёнву. — Ты спятил?

— Пусть ведут, — пробормотал он себе под нос, но Ёнву, должно быть, мгновением позже поняла то, что он уже понял, потому что она замедлила шаг и слегка повернула к входу справа от них, как раз когда он произнёс эти слова.

Прямо перед ними была тропинка, ведущая в центр парка, пропитанная влагой и поросшая травой; справа — спортивная площадка с различными металлическими тренажёрами, которые, казалось, выросли из земли так же, как и деревья вокруг них; а слева от них находилась дорожка, состоящая из различных текстур, предназначенных для акупунктуры. По этой тропинке шёл круглолицый дедушка, снявший обувь, и на его лице было приятное выражение боли и облегчения; за ним была ещё одна поворачивающая налево тропинка, которая была проложена через стелющуюся траву и подлесок, чтобы петлять между деревьями.

Атилас и Ёнву позволили бидулги увести себя по дорожке из приподнятых досок, их шаги отдавались эхом, в её более затенённый конец. Они могли бы продолжить путь по тропинке и обогнуть край парка, но Атилас, повинуясь короткому, резкому тычку пальца Ёнву, свернул с тропинки, а она последовала за ним, на ответвление от главной тропинки, которое проходило через арку, увитую цветущими лианами, и выходило на поляну, окружённую небольшими, вьющимися по бокам соснами и навесами в форме сердца, внутри которых висели качели.

— Давай, — тихо сказал Атилас и развернулся на открытом пространстве, Ёнву повернулась одновременно с ним, как один человек.

Там тени, которые, казалось, следовали за перемещающейся группой бабушек, погружались в более глубокие тени деревьев вокруг них и становились менее безумными, менее непредсказуемыми. Сами бабушки окружили Атиласа и Ёнву целым морем развевающихся цветочных принтов, чрезмерно объёмных шляпок-зонтиков и седеющих волос с химической завивкой, которые почти полностью скрывали их.

— Ну что ж, — любезно обратился к ним Атилас, — разве не чудесный день? Как жаль его портить.

— Вокруг никого нет, — сказала Ёнву одновременно с одной из бабушек. Она послала той, что говорила, умоляющий взгляд и добавила намеренно: — С таким же успехом мы могли бы просто убить их. Не дай им шанса уйти.

Бабушка сердито посмотрела на неё в ответ.

— Как тебе не стыдно так пялиться на старших!

Ёнву тихонько, но тем не менее оскорбительно фыркнула и мотнула головой в сторону Атиласа.

— Этот человек старше вас всех, вместе взятых, так что, если вы беспокоитесь о соблюдении приличий, вам следует в первую очередь смотреть за собой.

— Я довольно стар, — согласился Атилас и пригнулся, чтобы увернуться от ботинка, который одна из бабушек запустила ему в голову. Оно разбрызгалось по ветке дерева позади него, разбрызгивая белую жидкость, которая была неприятно похожа на ту субстанцию, которую можно было ожидать от задней части тёзки этого конкретного фейри.

Ветка, побелевшая и побуревшая на листьях, казалось, прогнулась в том месте, куда её ударили, и рухнула, обрызгав траву кислотой.

— Отвратительно, — прокомментировала Ёнву. — Вот почему люди не любят голубей.

Не было ни мгновения, чтобы она изменилась, ни промежутка времени между превращениями. Она была Ёнву-человеком, а потом стала Ёнву-кумихо, белые хвосты развевались у неё за спиной, заполняя усыпанное сосновыми иглами небо над ними. Как и ожидал Атилас, она бросилась к горлу, не сводя золотистых глаз с бидулги, который зарычал на неё за то, что она подняла глаза. Бабушка бросилась к ним, рыча и щелкая зубами, в месиве шерсти и крови, и поскольку Атилас был совершенно уверен, что она нашла одного из настоящих бидулги в группе, он оставил её наедине с бабушками, которые её окружали, и занялся поисками другого настоящего члена группы.

Ёнву отвлекла внимание всех участников, которые, должно быть, были сформированы, от того, на кого она напала: все они сбились в кучу, чтобы защитить свою позицию, с туфлями и зонтиками в руках, и Атилас почувствовал неприятный запах горящего меха, поднявшийся в воздухе, когда он продолжил осматривать стаю. Не все бидулги собрались вокруг главного: те, кто держался в стороне, были под подозрением. Даже голубь не был бы настолько глуп, чтобы слететься к другой пострадавшей стороне в группе, когда это могло бы подвергнуть её опасности. Его добыча была одной из тех, кто держался в стороне и позволял своим копиям собираться в стаи.

Только когда он, пригибаясь и делая ложные выпады, обошёл всю группу и ничего не обнаружил, ему пришло в голову, что нужно проверить свои предположения. Он сделал ложный выпад в сторону одного из бидулги, окружавших Ёнву, когда кудрявая голова, одетая в шляпку от солнца, покатилась по парку, и бидулги немедленно повернулся к нему лицом, рыча на него из-под своей цветочной маски.

Едкая белизна, от которой он не успел увернуться, потекла по его жилету спереди, шипя там, где попала на шерсть, и проникая сквозь неё на рубашку под ним.

— Боже мой! — воскликнул Атилас и увернулся от второго взмаха зонтика, от которого разило навозом. Похоже, что бидулги были настолько глупы, что без всякой на то причины оказались на линии огня. — Полезный урок для меня!

Наконец он вытащил своё оружие, аккуратно опустил его в рукав и удобно положил в ладонь — всего один нож. Теперь, когда он знал, в чём цель, это было всё, что ему нужно. Он нанесёт удар один раз, и только один. Аккуратно, опрятно и с той элегантностью, которую и следовало ожидать от такого человека как он…

Разъярённый комок белой шерсти с голубыми пятнами с силой, ломающей кости, врезался в объект его внимания, швырнув его через тенистую траву в одно из укрытий в форме сердца, с треском ломая бревна.

Ёнву вонзила зубы в ткань с высоким воротом в цветочек и разорвала горло бидулги, голубая кровь с шипением хлынула в прохладный воздух сада и окрасила траву, на которую попала.

Оставшиеся бабушки, каждая с зонтиком или туфлями в руках, внезапно исчезли, не оставив никаких следов, кроме слегка примятой травы, свидетельствующей о том, что они были здесь с самого начала. Кумихо Ёнву помотала мордой, обрызгав голубой кровью обмякшее тело своей жертвы, и, оставив его в целости и сохранности, прошлась рысью по тенистой части сада, словно желая убедиться, что все бидулги учтены.

— Это, — с упрёком сказал Атилас, когда она завершила обход, — было неэлегантно и неопрятно, моя дорогая.

— Они всё равно такие же мёртвые, — выплюнула в его сторону Ёнву, через мгновение после того, как приняла человеческий облик. Она вытерла рот и добавила: — Не из-за тебя.

— Я полностью доверял тебе, — сказал он. — И, как ты могла заметить, если бы ты была немного менее... скажем так, рассеянной? Я уже выяснил, какую из бабушек нужно было убить, чтобы избавиться от остальных копий.

— Ты имеешь в виду, пока я отвлекала их, — сказала Ёнву, но она произнесла это с некоторым уважением. — Хорошо. Ну, обычно я такая в драке, так что, полагаю, это справедливо.

Атилас чуть было не сказал: «Нам нужно будет поработать над этим, моя дорогая», — но потом вспомнил, что больше не будет брать к себе бродяжек — особенно тех, которые были достаточно взрослыми, чтобы понимать, что происходит с его уговорами, и достаточно опасными, чтобы убить его, если она поймает его на этом много раз.

— В любом случае, мне нужно было размяться, — добавила Ёнву. Говоря это, её человеческие зубы всё ещё слабо поблескивали голубым: — Полагаю, они были твоими друзьями?

— Мне кажется, — сказал Атилас, и между его бровей пролегла морщинка, — что они охотились за тобой, моя дорогая. В конце концов, я под чарами.

Ёнву слегка наклонила голову, и на её одежде стало больше синих пятен, чем было раньше.

— Возможно, люди здесь затаили обиду. Но это были фейри.

— Я не решаюсь предположить что-либо предосудительное, моя дорогая, но ты действительно считаешь, что не нарушила спокойствия ни одного из фейри в Сеуле?

Она, казалось, задумалась, затем пожала плечами.

— Возможно. Они также напали на тебя, несмотря на твои чары.

— Это, — сказал Атилас, — скорее всего, потому, что я находился рядом.

— У них и так было достаточно проблем, когда они пытались добраться до меня, — заметила Ёнву. — И судя по тому, как они нас преследовали, они могли бы избавиться от тебя, если бы захотели.

Это было ещё одной пищей для размышлений: любой, кто точно знал, кто такая Ёнву, фейри она или кто-то ещё, поостерегся бы иметь с ней дело в одиночку, не говоря уже о помощи.

— Знаешь, — задумчиво произнёс Атилас, — я думаю, что если бы мы навели справки в нужных местах, то могли бы обнаружить больше тел, чем мы до сих пор обсуждали. В данный момент я действительно не могу придумать другой причины, по которой на нас двоих могли напасть на улицах, если только мы не создаём себе проблем, находя вещи, которые силовики, возможно, не нашли — или, возможно, не хотели бы, чтобы другие знали, что они нашли.

Взгляд Ёнву остановился на нём со странной смесью уважения и раздражения. Без сомнения, в силу каких-то обстоятельств она пришла к такому же выводу за утро; теперь она, вероятно, была раздражена тем, что он показал себя заслуживающим доверия, упомянув об этом.

— Невеста, Суйель, сказала то же самое, когда я только что встретилась с ней. Это третий труп.

— Тогда, похоже, мы определённо ищем кого-то, кто имеет на тебя зуб.

— Возможно, — сказала Ёнву. Она сказала это со своей обычной резкостью, но Атилас уловил скрытое нежелание. Она добавила: — Та девушка, человек, когда рассказывала мне о других телах, была взволнована, а не напугана.

— Не исключаю, — мягко добавил Атилас, — что наш убийца вполне мог решить, что хочет расположить к себе свою новую семью, избавив её от тебя, и в то же время стать её членом.

— Одним выстелем двух зайцев, — сказала она, кивая. — Многие в кланах одобрили бы того, кто согласился бы сделать что-то подобное в качестве вступительного взноса. Многие одобрили бы сам акт. Некоторые — нет.

Атилас несколько мгновений слегка постукивал пальцем по своей ноге, прежде чем сказать:

— Нужно быть человеком определённого склада, чтобы сознательно захотеть присоединиться к семье кумихо, даже если они не собираются становиться кем-то иным, кроме людей, не так ли?

Ёнву едва заметно кивнула. Очевидно, это уже пришло ей в голову.

— Если она хочет присоединиться к семье, для которой убийство стало образом жизни, даже если это убийство в прошлом, она, вероятно, будет готова сделать больше, несмотря на то, что думает её жених. Не думаю, что он когда-либо задумывался о том, что в первую очередь привлекло её к нему, иначе он бы так не беспокоился о том, что потеряет её.

— Хотел бы я знать, что она имеет в виду, вступая в такую семью, — задумчиво произнёс Атилас. — Я бы хотел познакомиться с этой молодой женщиной. Тот, кто влюблён в монстра, либо сам в шаге от того, чтобы стать монстром, либо нуждается в его защите.

— Избавлю тебя от хлопот, — сказала Ёнву. — Она хочет вступить в семью, и её возбуждают трупы. Она должна быть одной из первых в нашем списке подозреваемых, наряду со своим женихом.

— На данный момент этого достаточно, — сказал Атилас и заметил, как на мгновение сверкнули острые зубы, когда Ёнву скривила губы. — А у кого, по-твоему, были причины желать убрать тебя с дороги, если учесть, что сегодняшнее нападение направлено непосредственно на тебя?

— Некоторые из сеульских кланов и все дораи. Сеульские кланы — только в принципе, дораи — это те, кто принял на себя основную тяжесть того, что я сделала, когда впервые обратилась.

— Дораи — это..?

— Один из кланов кумихо — безумные. Они не следуют законам кумихо, если сами того не хотят; у них свои законы и свои места. Если они стоят за убийствами и хотели убрать меня с дороги до того, как я узнаю слишком много неприятной правды, то они как раз из тех, кто способен убедить бидулги выполнить их просьбу.

Атилас лишь кивнул в ответ, но полчаса спустя, после почти бесшумной поездки на метро и столь же бесшумной прогулки вверх по холму к дому,

— Возможно, мне стало бы легче, если бы я точно знал, что именно ты сделала дораи, чтобы…

— Тебе не обязательно это знать, — сказала Ёнву с такой категоричностью, что Атилас понял: повторная попытка не принесёт ему ничего хорошего. — Нам просто нужно не высовываться, пока мы проводим расследование, и это всё, что тебе нужно знать. Если это они, и они готовы попытаться убить меня из-за того, что я обнаружила место преступления, они, должно быть, каким-то образом сильно вляпались.

Он слегка наклонил голову.

— В таком случае, я действительно чувствую, что мы могли бы подойти к этому вопросу немного более тонко.

— В группе халмони нет ничего тонкого, — сказала Ёнву, поднимаясь впереди него по лестнице. — Даже если бы они не использовали агрессивный подход, они бы «омо, омо» («офигеть как!» — прим. пер.) поставили нас на место, тем способом которым захотели.

— Что касается этого, я действительно подумал, что лучше всего пойти в парк, но это было не просто способом сохранить в тайне нашу маленькую драку.

— Ты сделал это, потому что вокруг было слишком много настоящих людей, — нетерпеливо сказала Ёнву. — Я поняла это, как только подумала об этом.

— А, — сказал Атилас. — На самом деле, мне пришло в голову, что в тени бидулги будет гораздо труднее возродиться, поскольку они скорее полагаются на солнечный свет, чтобы отбрасывать свои собственные тени, из которых они могут появляться.

Ёнву уставилась на него, держа руку на ручке входной двери.

— Именно поэтому ты мне и не нравишься, — беззлобно сказала она и вошла в дом.

Когда Атилас последовал за ней, сбросив свои чары с чувством комфорта, хотя и не совсем возвращения домой, в конце коридора появилась Камелия, очерченная солнечным светом.

— В солнечной комнате есть чайник с чаем, — сказала она. — Я принесу печенье.

Она исчезла в очередном вихре небесно-голубого цвета, сверкнув изящной щиколоткой, украшенной золотым с бирюзой браслетом. Атилас с беспокойством подумал бы, не заметила ли она, как его чары исчезли, если бы она уже не видела, как он был зачарован, пока она кормила его и силовиков чаем с печеньем, не сказав об этом ни слова.

«Это определённо следовало обсудить», — подумал он, не отрывая взгляда от двери, за которой она исчезла.

— Камелия всегда знает, что день выдался трудным, — тихо сказала Ёнву, словно оправдываясь. Она направилась по коридору в сторону солнечной комнаты. — Чай уже заварился и готов к моему возвращению домой. Вот почему я ничего не говорю о том, что она живёт здесь, хотя уверена, что она не должна. И готовая еда.

— Камелия знает очень много, — согласился Атилас, следуя за Ёнву с лёгким, приятным ощущением опасности, пробегающим по его шее и за ухом. — Я должен поговорить с ней о том, насколько важно одно из этих ярких солнечных утр.

К его удивлению, это вызвало у Ёнву лишь грубый смех, когда она вошла в солнечную комнату. Он ожидал, что она, по крайней мере, предупредит его, чтобы он не приближался к Камелии, точно зная, кто и кем он был. На данный момент, оставив этот вопрос без ответа ради общего блага — или, по крайней мере, ради общего блага чая, — Атилас просто последовал за ней в солнечную комнату и обнаружил человеческого мальчика Харроу, сидящего на подоконнике, спиной к солнечному свету. Если бы он не сидел прямо на солнце, его было бы почти не видно; его лицо было замкнутым, а чёрная чёлка скрывала большую часть глаз сегодня, как и вчера. Даже плечи Харроу втянулись внутрь, как будто он постоянно замыкался в себе, и всё тепло в комнате, казалось, постепенно сосредоточилось на этой холодной, съёжившейся фигуре, как будто её кто-то поглощал, пока вся комната не стала зябкой, несмотря на солнечный свет.

Атилас понял бы сгорбленную позу мальчика, если бы Харроу обратил на него внимание, когда Атилас вошёл в комнату — в конце концов, многие люди находили его смутно угрожающим, в нём просыпался инстинкт жертвы перед хищником, — но на лице Харроу не отразилось ничего подобного. Он просто был, как и прежде, замкнут и не реагировал — вместилище всего, что было тёмного и холодного в комнате.

Возможно, чтобы спровоцировать какую-то реакцию, Атилас спросил:

— Надеюсь, мы можем присоединиться к тебе?

Несколько мгновений Харроу беззвучно шевелил губами. Затем, как будто не совсем понял вопрос, он сказал:

— Мест достаточно. Вам нужен ещё один стул?

— Нам не нужны другие места, — резко сказала Ёнву, усаживая Атиласа на ближайший стул.

Слегка возмущённый, но предпочитающий не устраивать нелепой борьбы в солнечной комнате, Атилас позволил себя подтолкнуть и сел без сопротивления. Он сказал с мягким упрёком:

— Могла бы вспомнить о моих старых костях, моя дорогая.

Ёнву, взяв чайную чашку, принюхалась.

— Единственный раз, когда мне придётся вспомнить о твоих старых костях, это если я отрублю тебе несколько конечностей, а ты попытаешься пырнуть меня ими, ачжоши (дяденька — прим. пер.).

— Ты, к сожалению, жестокий ребёнок, — сказал Атилас, испытывая что-то похожее на тоску по дому.

— Не такой уж я и ребёнок, — сказала Ёнву. — Мне уже за сто, как ты смеешь надо мной насмехаться!

— Неужели я так сделал? Прошу прощения, — Атилас заметил, что Харроу слегка отодвинулся и прижался спиной к оконному стеклу.

На его лице по-прежнему ничего не выражалось, но дистанция, которую он создал, какой бы маленькой она ни была, свидетельствовала о том, что у мальчика всё ещё есть какие-то инстинкты, которые ещё не были полностью подавлены.

— Ты, — обратился он к Харроу. — Что ты видишь?

— Кровь, — послушно повторил Харроу.

Некоторое время Атилас молча рассматривал его, пытаясь понять, предложит ли мальчик что-нибудь ещё, но ребёнок, казалось, привык к такому молчанию. Наконец, он сказал:

— Она голубая, — очень мягко.

Глаза Ёнву тут же остановились на Харроу.

— Где ты раньше видел голубую кровь? — спросила она его.

— На стенах и на потолке, — сказал Харроу.

Атилас на мгновение встретился взглядом с Ёнву, прежде чем сказал:

— Прошу прощения?

— В доме моего отца, — добавил Харроу, словно прекрасно понимая, что от него требуют дополнительной информации.

— В твоих снах, — сказала Камелия, появившись в дверях. Она держала в руках маленький изящный поднос из серебра, на котором как раз помещался огромный синий чайник. В ушах у неё болтались огромные прозрачные сердечки из розовой смолы, которые периодически запотевали от пара, поднимавшегося из чайника. — Не забывай, что я тебе говорила...

— Если она на потолке и стенах, то она ненастоящая, — сказал Харроу, словно заучивая наизусть.

— Она реальна только в том случае, если она ещё и на полу.

— Я не слышал о таком правиле, — сказал Атилас, не сводя глаз с Камелии.

— Ты не человек, — сказала она, проходя мимо него с серебряным подносом.

Поднос был пододвинут слишком близко, и Атиласу пришлось приложить немало усилий, чтобы не отпрянуть от его кипящего жара. Он бы многое отдал, чтобы узнать, нарочно ли Камелия это сделала.

— Не человек, — сказал он, зачарованно глядя на неё. — Мне действительно интересно, откуда ты это знаешь! И я удивляюсь… Я удивляюсь, почему ты не сдала меня силовика, когда я сидел на твоей кухне с ложью на лице.

— Если бы я это сделала, у Ёнву не было бы алиби, — сказала Камелия, как будто это был ответ.

Атилас был поражён, обнаружив, что это не так, или, по крайней мере, не полный ответ.

— Ты могла бы сама обеспечить ей алиби, — сказал он. — И всё же ты ждала, пока я войду в дверь, не разрушив чары, чтобы самому обеспечить ей алиби. Затем ты могла бы выдать меня.

— Этот дом — убежище, — сказала Камелия. В её голосе не было ни твёрдости, ни угрозы, как у Ёнву, но он был абсолютно непримиримым. — Я никого не выдаю никаким властям.

— Что, конечно, возвращает меня к моей первоначальной жалобе на подписанный мной контракт о праве собственности на этот дом, — добавил он. Он заметил, что она не ответила на первую часть его обвинения. — Я упоминаю об этом в свете твоей благотворительности, понимаешь.

На мгновение он испытал чистый, неподдельный восторг, увидев, как внезапно сжались её губы, чтобы сдержать улыбку, которая беспрепятственно плясала в её глазах, и как она наклонила голову над чайником, когда наливала, покачивая серьгами.

— Это, — сказала она, — вопрос, который тебе, вероятно, следует обсудить с владельцем дома.

Ёнву, переводя взгляд с одного на другого, присела на ближайший к окну стул со своей чашкой чая и положила ногу на тонкие перекладины крошечного кофейного столика.

— Я бы хотела, чтобы ты перестал жаловаться на контракт, — сказала она Атиласу. — Просто будь благодарен, что Камелия не передала тебя силовикам, и что тебе не нужно беспокоиться о том, что фейри могут проникнуть в твою комнату в неурочное время, как это делает этот ребёнок.

— Есть способы справиться с фейри, которые заходят в твою комнату в неурочное время, — ответил он, задержав взгляд на Харроу. Карие глаза Камелии тут же остановились на нём, и Атилас почувствовал, что его предупредили самым нежным и тёплым образом, какой ему когда-либо выпадал на долю. Он мягко добавил: — Хитрость в том, чтобы справиться с ними за пределами спальни так, чтобы никто не узнал, что это сделала ты. Тогда у тебя больше не будет ночных посетителей — я обнаружил, что они похожи на муравьев.

— Я уже дала Харроу железных опилок и соли, чтобы он рассыпал их вокруг себя, когда уснёт, — сказала Камелия, и у Атиласа снова возникло смутное ощущение, что его предупреждают.

— Я бы так не поступила, — сказала Ёнву. — Нет, если бы я пыталась скрыть тот факт, что могу видеть фейри. Люди обычно такие, ты же знаешь. Начнём с того, что я не могла рассчитывать на то, что железные опилки кого-нибудь убьют — обычно это просто останавливает их. К тому времени, когда они окажутся в моей комнате, пока я буду спать, будет уже слишком поздно.

Атилас слабо улыбнулся.

— И я бы не стал делать это таким образом.

Она повернулась в кресле, упёршись коленом в подлокотник. С неким профессиональным интересом она спросила:

— Как бы ты убил фейри? Если бы не хотел, чтобы стало известно, что тебе заплатили или у тебя был мотив для этого? Они бы уже поняли, что ты видишь их такими, какие они есть.

— Без сомнения, отравить их доспехи, а затем спровоцировать драку.

— Отравить их доспехи? — уставилась она на него.

— Лучшие доспехи фейри соединяются с другими и имеют общую кровеносную систему.

— Доспехи фейри — это паразиты?

Атилас заметил очень слабое движение пальцев Харроу, как будто мальчик слегка проснулся. Это был первый признак интереса, который, по его мнению, проявился у мальчика к чему-либо на данный момент.

Обучать этого мальчика чему-либо было бесполезно, но, несмотря на это, Атилас обнаружил, что продолжает свой ответ.

— Скорее, симбионты. Они дают больше преимуществ, чем опасностей, но если я отравлю доспехи за несколько дней до боя, то смогу убить фейри с помощью яда, после этого не возникнет никаких трудностей или подозрений.

— Если всё это связано, разве фейри не поймут, что это яд?

— Это не обязательно должен быть смертельный яд, — напомнил ей Атилас. — Лёгкой летаргии — или нескольких мгновений головокружения — должно быть достаточно, чтобы бой превратился из драки в дело.

Губы Ёнву скривились.

— Вот почему ты мне не нравишься.

— По-моему, ты говорила это гораздо раньше, — напомнил ей Атилас.

— Это нечестная битва, — сказала она.

— Ни одна битва не бывает честной — когда сражаешься с превосходящей силой, нужно быть уверенным, что обстоятельства складываются в твою пользу настолько, насколько это возможно. А когда у тебя есть работа, которую нужно выполнить, ты делаешь её как можно быстрее.

— Кое-кто так и поступает, — сказала Ёнву, не потрудившись скрыть отвращение в своём голосе. Харроу, по своему обыкновению, снова погрузился в свои мысли и не проявлял никаких признаков эмоций, ни отвращения, ни чего-либо ещё. — Я бы так не поступила.

Атилас только улыбнулся.

— В самом деле? И как бы ты расправилась с фейри?

— Я бы, конечно, перегрызла им глотку, — нетерпеливо сказала Ёнву. — Ответ всегда один — перегрызть им глотку. Фейри — перегрызть глотку. Человеку — перегрызть глотку. После того, как горло перегрызли, никто долго не ходит.

— Харроу, — сказала Камелия, наливая Атиласу ещё одну чашку чая, — почему бы тебе не сходить в сад и не нарвать мне немного мяты?

— Совершенно верно, моя дорогая, — согласился Атилас, когда Харроу послушно поднялся, — но не кажется ли тебе, что здесь не хватает... скажем так, изящества? Того самого таланта, который так ценится в хорошо выполненной работе?

— Я же говорила тебе, — сказала Ёнву, наблюдая за мальчиком, пока тот не вышел из солнечной комнаты. — Ты не сможешь прибраться после убийства. Это всегда убийство, оно всегда кровавое, и будет лучше, если ты не забудешь, что это так. Ты не сможешь проявить вежливость, пряча кровь.

— Возможно, и нет, — сказал Атилас. — Но это может значительно усложнить поиск того, кто это сделал.

Они отдыхали в солнечной комнате, потягивая чай «омиджа» и время от времени разговаривая, но Атилас впал в задумчивое настроение, и Камелия тоже была молчалива. Ёнву давно заметила, что она, как правило, говорит меньше, чем слушает.

Саму Ёнву раздражали разговоры, которые, казалось, вели в никуда и не имели очевидной цели, поэтому она была довольна тем, что было. Камелия сновала туда-сюда с чашками чая, кофе и кое-какими сладостями, в то время как Харроу, вернувшийся из сада с мятой, сидел молча, потягивая чай, и его взгляд ни на чём конкретно не был сосредоточен. Казалось, он не произносил ни слова, пока к нему не обращались, и солнечный свет, казалось, не достигал его, хотя, когда Камелия, проходя мимо, слегка коснулась его плеча, он, казалось, слегка моргнул. Если настоящий солнечный свет и не касался его, то, по крайней мере, солнечный свет Камелии, казалось, делал это.

Когда на губах Ёнву остался лишь слабый кисло-сладкий привкус, и Слуга с едва слышным вздохом поставил свою чашку напротив неё, Ёнву сказала:

— Мы должны посетить дораи.

— Так скоро? — спросил Атилас, но он уже двинулся вперёд, переставляя ноги, как будто только и ждал приказа сделать это.

— Лучше сейчас, чем позже, — сказала она. — И они, возможно, пока меня не ждут.

— Если бы я был тем, кто убивал людей и перекладывал вину на тебя, я бы, конечно, ждал тебя в любой момент, — заметил Атилас. — Особенно если бы я только что пытался убить тебя с помощью голубей и потерпел неудачу.

Замечание разозлило её не столько своей правдивостью, сколько вероятной некорректностью — Ёнву знала, что она скорее боец, чем мыслитель, но всё равно было неприятно осознавать, что, если бы Атилас ничего не сказал, она, вероятно, не подумала бы, что сама стала мишенью. Поэтому она, вероятно, не поехала бы в гости к дораи, если бы могла сдержаться. Она была почти склонна думать, что Атилас знал об этом и просто подкалывал её.

Поэтому она была раздражена, когда пошла сменить свою окровавленную одежду, и последующая поездка в метро прошла в молчании. Вместе они наблюдали, как город проносится мимо, постоянно меняя слои, в которых мелькали старые, новые, и очень старые, прежде чем погрузиться в темноту с приближением каждой станции. Когда приблизился Ханган (важнейшая река в Южной Корее — прим. пер.) и они медленно поплыли по бескрайнему речному простору, Ёнву всё ещё сидела молча, глядя на три моста, которые она видела вдалеке: трёхслойное кружево зелёного, белого и угольно-серого цветов, протянувшееся через реку. Она знала, что позади неё будут ещё как минимум два таких же — и остров Нодеул (искусственный остров на реке Хан в Сеуле — прим. пер.), который поднимался из реки подобно заросшей травой подводной лодке одинаковой формы и пересекал первый из этих мостов.

Она могла бы предостеречь Атиласа от посещения этого острова и объяснить ему, почему именно, или указать на другие интересные места; но Ёнву хотелось надеяться, что он не пробудет в Сеуле достаточно долго, чтобы ему понадобилось знать что-либо из того, что она могла бы рассказать кому-то другому. Это, конечно, было оправданием. Это было бы путешествие в молчании, независимо от того, была ли она раздражена или нет, потому что Ёнву и в лучшие времена не особенно любила разговаривать. Сегодня, когда она была занята особенно неприятным делом, имеющего слишком много общего с её прошлым, — более того, сегодня, когда она сочла своего спутника неприятным, — даже те несколько замечаний, которые она, возможно, хотела сделать, увяли, не успев сорваться с её губ. Она могла бы, например, точно объяснить Атиласу, почему они ехали в метро, а не нырнули в Между, как он мог ожидать.

Она не стала этого делать, и это недолгое молчание отчасти успокоило её раздражение. С другой стороны, оно усугублялось тем, что он, вероятно, мог догадаться об ответе, несмотря ни на что. И, зная кое-что об изворотливом старом фейри, он, вероятно, предположил бы правильно. В этом случае ей доставило немалое удовольствие привести его в небольшой храм в районе Тонджакку (административный район на юго-западе Сеула, имеющий статус самоуправления — прим. пер.), где располагались дорай.

Поднимаясь по склону холма к школе от станции Сангдо (станция 7-й линии Сеульского метро — прим. пер.), они прошли короткой тропинкой через соседний парк, выход из которого открывал вид на мост Донджак (мост через реку Хан в Сеуле — прим. пер.) и Ханган. Пройдя вдоль стены из красного кирпича, за которой виднелись массивные крыши из красного кирпича с гладкими краями, они направились по дорожке, ведущей к храму. Когда они углубились в эту улицу, стало тише. Слева от них был соседний парк, который по мере того, как они шли по дорожке, становился всё более размытым и беззвучным. Справа от них возвышалась стена из красного кирпича, за которой они всё ещё могли видеть ближайшее здание аналогичной конструкции, а за ней — россыпь домов-лего, уходящих вглубь города, увенчанных белоснежными высотками, с которых открывался вид на Ханган и первые два моста, которые они видели, когда они переправлялись через реку.

На дорожке всё выглядело совершенно нормально, пока прохожий не замечал, что трава растет слишком быстро — или что она внезапно становится смехотворно длинной под ногами, — и что недавно покрашенные столбы ворот впереди были уже не свежевыкрашенными, а покрытыми глубокой и древней пигментацией. И если бы какой-нибудь прохожий случайно оглянулся на раскинувшиеся внизу здания, пройдя ещё немного, он увидел бы гораздо меньше домов и гораздо больше зелени — и, возможно, несколько отсутствующих мостов.

Ёнву увидела, как глаза Атиласа быстро скользнули по стене и приближающимся воротам — как он охватил взглядом каждую деталь старого здания, созданного человеком, и отчётливое наложение Между, которое окружало это место со всех сторон и создавало свою собственную структуру вокруг храма.

— Это не засада, — злобно сказала она. Это было именно то, о чём он думал, но никогда бы не признался, и он также не смог бы избавиться от этой мысли сейчас, даже если бы смог сделать это раньше.

— Думаю, что нет, — ответил он, несмотря на это.

Он был спокойным человеком, и Ёнву, как она и говорила ранее, он не нравился. Ей вообще не нравились гладкие мужчины — она не доверяла им в принципе… и всё, что она видела в Слуге, заставляло её не доверять ему так же сильно, а то и больше, чем любому другому гладкому мужчине.

— Дораи обидчивы, — сказала она, пропуская мимо ушей шутливость его слов. — И они обидчивы на вещи, которые не имеют смысла.

— Намеренно или в результате своего хвалёного безумия?

— Об этом мало кому неизвестно, — коротко ответила Ёнву. — Или, по крайней мере, не всем. Они очень старые — старше тебя — и привыкли к другому образу жизни. Они также привыкли к бездумному уважению.

— Старые порядки, — сказал Атилас, и в уголках его рта, когда они приподнялись, появилась лёгкая насмешка. — Да, возраст и старые порядки — это действительно своего рода безумие.

Не только это досаждает дораи, подумала Ёнву, но она подумала это про себя. Старик сам всё выяснит, и это, вероятно, пойдёт ему на пользу.

Она сказала:

— Тебе следует избегать разговоров о хвостах на стенах — или, вообще-то, о хвостах в любом отдельном состоянии, — пока ты там. Они тоже будут ожидать от тебя почтения.

Атилас замер совсем чуть-чуть, но этого было достаточно, чтобы Ёнву уловила, и это заставило её слегка улыбнуться. Он спросил:

— А как будешь вести себя ты?

— Я не сторонница старых порядков, — сказала Ёнву, вместо того чтобы ответить, не отвечая на вопрос.

— Ранее ты поклонилась жениху и силовикам, если я не сильно ошибаюсь.

Ёнву подумывала о том, чтобы полностью отказаться от этого, чтобы посмотреть, как он отреагирует, но с сожалением отказалась от этого.

— Есть разница между поклоном в знак уважения к другому человеку и поклоном почтения, — сказала она.

— Я в курсе, — сказал он. — Существует аналогичная иерархия, когда речь идёт о За. Я, конечно, имел в виду, будешь ли вы оказывать почтение, которое от тебя ожидают, тем, кто стоит выше тебя по положению?

Ничего не поделаешь, поэтому Ёнву ответила так кратко и исчерпывающе, как только могла, чтобы покончить с этим.

— Я не делаю этого там и не делаю этого здесь. Почему я должна чтить кровь и боль? Почему кто-то должен отвечать мне тем же?

Ей не понравилось, сколько понимания было в его серых глазах — не понравилось ощущение, что её видят, когда дело дошло до того, что такой человек понимает её и смотрит на неё.

Он мягко сказал:

— Я так понимаю, ты не так уж много времени провела в За?

— Я хожу, куда мне заблагорассудится, — коротко ответила Ёнву. Были вещи, которые она предпочла бы не обсуждать, и её отношения с дворами и обычаями За были одной из таких вещей. Это было слишком похоже на ответ на вопрос, который он не задал в метро — и ответ, по крайней мере, был бы почти таким же.

— Действительно, — сказал он мягко и настойчиво, от чего у Ёнву мурашки побежали по шее. — Но думаю, что это не ответ на мой вопрос. Я, конечно, хотел спросить о дворах.

— Я была там однажды, — сказала Ёнву. — Мне там не очень понравилось. Поднялась суматоха, и они попросили меня больше не приходить.

На мгновение он выглядел искренне удивлённым.

— Они... просили тебя не возвращаться?

— Там было больше крови и криков, чем сейчас. Я убила четверых из них и чуть не лишилась хвоста. Это одно и то же.

— Ты прожила больше ста лет в качестве запредельной, а во дворах За провела не больше нескольких ночей?

— Этого не требовалось, — пренебрежительно сказала Ёнву.

— Это почти требуется от могущественных домов, насколько это возможно в таком отдалённом месте, как дворы За, — сказал он.

Ёнву почувствовала, как её зубы резко впились в нижнюю губу.

— Мне там не нравится.

— Ты уверен, что тебе не нравятся властные структуры?

Ёнву не смогла сдержать зубастой улыбки, появившейся на её лице.

— Это не то замечание, которое следовало бы делать человеку в твоём положении, не так ли, старик? — спросила она.

Его смех казался искренним.

— Возможно, нет, — сказал он. — Как приятно, когда тебя так хорошо понимают!

Она искоса бросила на него недоверчивый взгляд, а затем мотнула подбородком в сторону открытых ворот храма впереди.

— Мы почти на месте. Всё изменится, как только мы войдём.

— Я знаком с тем, как работает Между, моя дорогая, — сказал он с такой учтивостью, что Ёнву в полной мере насладилась тем, как его лицо на мгновение застыло от удивления, когда он впервые переступил порог, выкрашенный в бирюзовый и лососевый цвета.

Он, очевидно, не заметил, что панорама города, открывшаяся перед ними, изменилась во времени, а не в Между. Ёнву остановилась на мгновение, как будто хотела дать ему возможность перевести дыхание, и при этом перевела дыхание сама. Ей самой не слишком нравилось ощущение погружения в безумие.

— Разве я не упоминала об этом? — невинно спросила она, снова продвигаясь вперёд. — У нас здесь есть что-то вроде Между, которое крепится к зданиям.

— Это, — почти сквозь зубы процедил Атилас, — чрезвычайно опасно.

— Я же говорила тебе, что это не было притворным безумием, — напомнила она ему. — Мы не просто так называем их дораи — они сумасшедшие и сами себе закон. Они не беспокоятся о том, что могут затеряться в маленьком пространстве Между, которое не связано с остальным пространством Между или За, потому что они уже потеряны в своих собственных мыслях. Им не нравится мысль о том, что люди могут ускользнуть через чёрный ход, и они чувствуют себя более комфортно, живя как можно ближе к прошлому.

— Не заметил, чтобы у нас были большие проблемы с проникновением внутрь, — отметил он. — Ты серьёзно? Это Между, не привязанное ни к чему, кроме входа, и связанное со временем?

— Очень серьёзно, — заверила его Ёнву. Как и раньше, она добавила: — Думай об этом как о погружении в безумие.

— Вряд ли это что-то другое, — пробормотал он себе под нос, когда они подошли ко вторым воротам внутри первых, где пара молодых людей — или, правильнее сказать, кумихо с внешностью юноши — демонстрировали эту молодость и красоту, нагло развалившись в полуодетом виде. Они оба, подумала Ёнву, внезапно ощутив свой возраст, были больше заинтересованы в том, чтобы быть красивыми, чем в том, чтобы хорошо одеваться. Ей удалось не закатить глаза, что, по её мнению, стоило ей немалых усилий. На столбах ворот позади них была изображена пара резных и раскрашенных лисиц, у которых было слишком много хвостов, чтобы быть обычными лисами.

— Привет, сестрёнка, — сказал молодой человек, стоявший слева от ворот, когда они приблизились. В его улыбке было меньше радушия, чем в его словах, и гораздо больше угрозы. На нём было простые свободные баджи, а под верхней одеждой не было рубашки; он выглядел так, словно прекрасно осознавал, какой великолепной грудью обладает.

Ёнву проигнорировала его и прошла мимо резных столбов ворот, избегая взгляда нарисованных лисиц и понимая, что вероятность того, что этот план действий сработает, составляет всего пятьдесят процентов. В этот раз не сработал — кумихо скрутился и поднялся с лёгкой, стремительной скоростью, и проскользнул в пространство между Ёнву и ступенями храма в виде струящегося меха, который больше всего подходил лисам и кошкам, снова улыбнувшись ей. На этот раз в его улыбке не было ни капли доброты — только угроза.

— Ты должна называть меня оппа (уважительное обращение в корейской культуре, которое предполагает тесную связь и доверие; обычно так девушки называют мужчин старше их: брата, отца, другого родственника, близкого друга или знаменитость — прим. пер.), сестрёнка, — сказал он. — Поприветствуй меня должным образом.

— Ты мне не старший брат, — сказала она ему. — Уйди с дороги, пока я не сделала тебе больно.

— Как ты думаешь, ты сможешь защитить своего маленького друга-фейри, если тебе придётся заботиться обо мне? — мягко спросил он, его взгляд скользнул мимо неё на звук нежного скольжения позади неё.

Ёнву не оглядывалась; она чувствовала тепло Атиласа на своём плече, и по звуку возни за спиной она поняла, что двое других дораи вышли из-за ворот храма, чтобы присоединиться к кумихо позади неё. Резьба, на которой были изображены лисы-близнецы, полностью исчезла, перемычки ворот стали гладкими, на переднем плане ничего не было видно.

Она сказала:

— Он может сам о себе позаботиться. А если он не может, это его дело. Я ему не хранительница.

Стоявший перед ней кумихо, который быстро становился больше и волосатее, сказал Атиласу последними остатками своего человеческого рта:

— Тогда ты будешь у нас на десерт.

Оглянувшись через плечо, Ёнву заметила, как при этих словах сардонически приподнялась бровь. Её позабавило то, как она удлинилась и изменилась, как мех покрыл её тело, как огонь запел в её венах, а глаза наполнились серебром.

Она не удивилась, увидев, что Атилас немного задержался и дал ей пространства. Она не считала его трусом и была рада, что у него было время заняться работой, которая, возможно, ей понадобится. Ей не особенно понравился укол уважения к изворотливому старому фейри, который пришёл вместе с осознанием этого. В таком человеке, как Слуга, было мало поводов для уважения; не было необходимости так высоко ценить его за столь малое.

Если бы Ёнву подождала, пока самец полностью изменится, драка могла бы продлиться дольше. Она этого не сделала: правила боя кумихо были непоколебимо ясны и основывались на принципе, что, если кумихо не способен измениться как можно быстрее, это его собственный провал — и Ёнву была рада, что у неё есть один закон, который она может неукоснительно соблюдать, доставляя удовольствие самой себе. У самца только что отрос третий хвост, когда она вцепилась ему в горло, заставив его вскрикнуть, когда они повалились друг на друга.

Ёнву обхватила его так крепко, что, хотя она и ослабила хватку на его горле, убедилась, что, когда они расцепятся, он всё ещё будет достаточно близко, чтобы она могла схватить его за плечо и встряхнуть, как глупого маленького щенка, которым он и был. Рычание наполнило её уши; горячая кровь наполнила рот тонким металлическим привкусом.

Кумихо оторвался от неё, оставив шерсть и клочья плоти между зубами, и вскочил на ближайший выступ, чтобы перегруппироваться и прыгнуть с большей высоты. Ёнву услышала шипение чего-то металлического позади себя; она почувствовала, как воздух сместился и перемешался, и она, рыча, развернулась, чтобы встретить натиск уже окровавленного кумихо. Зубы лязгнули и укусили, и Ёнву оторвала ухо, когда отделялась от своей добычи. Эта добыча с воем бросилась прочь от места схватки, а Ёнву, едва успев насмешливо рассмеяться, снова бросилась на свою первую цель, когда он прыгнул на неё. На этот раз он нацелился и на её горло, но преимущество, которое могло у него появиться, если бы он схватил её за загривок и развернул к себе, лишь замедлило его и сделало неповоротливым.

Ёнву оттолкнулась от земли задними ногами, в последний момент уклоняясь от прыжка, и встретила его поперек туловища, сбив на землю. В схватке, в которой он был зажат под ней, Ёнву схватила зубами ближайшую заднюю ногу и сломала её, как веточку. Кумихо взвыл от боли, которая перешла в хныканье, а она, размахивая хвостами, развернулась назад, чтобы принять участие в схватке.

Но драться больше было не с кем. Ёнву поняла это с первого взгляда и в замешательстве снова стала человеком. Здесь должен был быть другой кумихо, но вместо этого Атилас чопорно стоял в одиночестве, выглядя едва ли менее опрятным, чем раньше, хотя и значительно более окровавленным. Ёнву заметила, когда сардонически огляделась, что неподалёку находился один молодой человек, получивший серьёзную травму — красивый, аккуратный удар длинным лезвием точно в два ребра, где это нанесло бы наименее опасную травму, — занятый утешением другого полуголого молодого человека, который рыдал и держался за голову, где когда-то у него было ухо.

— В следующий раз не путайтесь под ногами, — холодно сказала она им двоим. Они поклонились, отводя глаза, и Ёнву добавила, обращаясь к Атиласу: — Мы можем продолжить идти. Думаю, в следующий раз они будут умнее, чем нападать на тебя.

Первый кумихо, которому она сломала ногу, зарычал им вслед, когда они проходили мимо. Никто ещё не пытался помочь ему подняться, и, хотя он исцелится гораздо быстрее, чем обычный человек, он всё равно будет хромать в течение недели, что вызовет большое веселье за его счёт.

— Тебе следует быть осторожнее, сестрёнка, — крикнул он ей вслед, и в его голосе послышалось рычание. — Кто-нибудь постарается преподать тебе урок, если ты не будешь вести себя более уважительно.

— В следующий раз нападай с ними, и, может быть, у тебя будет шанс, — презрительно сказала она.

— Моя дорогая?

— Что? — огрызнулась Ёнву, заметив, что Атилас с предельной вежливостью поправляет манжеты, шагая рядом с ней.

— Возможно, у такого юного кумихо есть какое-то представление о том, кто именно может захотеть развлечься, передав тебя силовикам или подтолкнув бидулги к нападению?

Ёнву уставилась на него и чуть не остановилась.

— Они? Ты думаешь, они могут затаить злобу из-за того, что я время от времени побеждаю? Даже если и так, они пытаются таким образом всё уладить; они слишком глупы и так сильно озабочены своей следующей жертвой, что у них не хватит терпения.

— Справедливая оценка, — согласился он, когда они вышли за пределы видимости кумихо у главных ворот. — Кстати, неужели я должен сам о себе заботиться каждый раз, когда происходит что-то подобное?

— Ты позволил мне самой позаботиться о себе, когда напали бидулги, — отметила она. — И ты использовал меня как отвлекающий манёвр.

— Это тоже справедливая оценка, — признал он. Ёнву даже показалось, что он слегка улыбается. — Как думаешь, это может повториться?

— Это, — сказала Ёнву ещё более злобно, чем раньше, — полностью зависит от того, что ты будешь говорить и делать, пока мы будем со старейшинами дораи.

— Восхитительно, — сказал Атилас и последовал за ней по ступенькам к одному из близлежащих зданий.

Сначала она сняла обувь, и он, казалось, слегка вздохнул, но сделал то же самое. Это было даже к лучшему — было много причин, по которым дораи могли захотеть сразиться с Ёнву, и дать им меньше шансов сделать это с самого начала было разумной идеей. Старейшины не были молодыми людьми, обнажающими грудь, и, хотя сама Ёнву могла бы и выкарабкаться в бою, ей было бы сложнее провести Атиласа через это. И Ёнву, несмотря на её предыдущие слова, неохотно согласилась бы убедиться, что он выжил.

Она вошла в здание и прошла через открытый дверной проём, ощущая под ногами в носках древнее шероховатое дерево, а в ноздри ударил запах дерева и старой облупившейся краски. Если бы она была в своей форме кумихо, то смогла бы почувствовать ошеломляющее зловоние других кумихо — кумихо, которые редко принимали человеческий облик и, казалось, распространяли свой мускус во всё увеличивающейся плотности воздуха вокруг себя, когда они гнили от старости.

Она была довольна тем, что была здесь человеком — по крайней мере, до тех пор, пока ей, возможно, не придётся сражаться. В конце концов, это была единственная причина появления монстра — сражаться с теми тварями, с которыми человек не может справиться. Сражаться с теми тварями, которые захватывали, убивали и поедали людей, и требовали, чтобы им поклонялись за это.

— Ну что, моя дорогая? — спросил нежный голос у неё за спиной, и Ёнву обнаружила, что её шаги замедлились.

— Конечно, — сказала она, прижимаясь к нему плечом. Она резко ускорила шаг и без дальнейших раздумий направилась к старейшинам дораи.

— Кто там сражается у ворот? — спросил несколько недовольный голос, когда они проходили по короткому коридору, который вывел их на открытую площадь. Затем, когда они пересекли квадратный двор и приблизились к дальнему помосту, на котором лежали три больших тюка шерсти и их многочисленные хвосты, тот же голос произнёс: — О, это снова она. Кто сказал ей, что она может приходить сюда и кусать других?

Ёнву поднялась по лестнице и коротко поклонилась трём кумихо, стоявшим там.

— Вижу, вы все немного растеряли свой мех, — сказала она им и услышала, как Атилас тихонько кашлянул.

— Тебе, — сказал первый старейшина, который был посередине и немного выше двух других, чтобы показать своё превосходство, — нужно немного научиться уважению.

— Только члены семьи должны проявлять то уважение, которого ты хочешь, — коротко сказал Ёнву. — Я не из ваших.

— Борись с этим столько, сколько потребуется, — сказал он. — Но ты — наша, и чем скорее ты это поймёшь, тем лучше. Ты стала нашей, как только взяла в руки последнее бьющееся сердце и откусила первый кусочек.

— Несмотря на это, вы не мои, — сказала Ёнву. — Я отреклась от вас с самого начала, если помните.

— Полагаю, хвосты на стене, — произнёс рядом с ней спокойный голос, от которого у неё кровь застыла в жилах.

Откуда он знал? Откуда он мог узнать? Конечно, он не знал; он использовал свой язык вместо ножей, чтобы ударить старейшин там, где это могло быть наиболее болезненно.

Сделав глубокий, тихий, облегчённый вдох, она услышала, как Атилас сказал:

— Я бы сказал, всё очень запутанно и решительно.

Последовало несколько мгновений абсолютной тишины, пока первый старейшина смотрел на Атиласа прищуренными глазами, которые были горячими и жёлтыми.

— Я помню, — процедил он сквозь зубы.

Ёнву, которую внезапно охватило почти непреодолимое желание оскорбительно рассмеяться, вместо этого сказала:

— Прошлое осталось в прошлом. Или, по крайней мере, так оно и было — похоже, кто-то снова начал делать неудобные вещи.

— Никто из нас не настолько глуп, чтобы делать что-либо столь открыто, — пренебрежительно заметил первый старейшина. Затем на его лице появилось подозрение, как будто он понял, что ему, вероятно, не следовало знать то, о чём он только что сказал, и почувствовал, что его обманом заставили это сделать. — Это если ты говоришь о телах, которые находят в последнее время. Они не наши.

— Я бы так и подумала, — сказала Ёнву, и теперь её веселье исчезло. — Но также, похоже, кто-то хочет убедиться, что расследование этих инцидентов сосредоточено на мне, играя с тем, где было найдено одно из тел. Это раздражает, так что, если это делаете вы, вам лучше остановиться сейчас, пока я вежливо прошу.

Старейшина казался слегка недовольным.

— Это очень хорошая идея. Почему я сам до этого не додумался?

— Потому что вы бы знали, что я приду сюда и буду доставлять вам неприятности в ответ, — сказала Ёнву с притворным дружелюбием.

— Очевидно, я бы проработал все нюансы плана, — сказал он. — Я имею в виду, что, для начала, я бы не выбрал тебя.

— Вот именно, — сказала Ёнву, слегка оскалив зубы и позволив чему-то вроде рычания зазвучать в её голосе. — И, я полагаю, ты бы тоже не стал пытаться убить меня группой бидулги?

— Если кто-то думает, что с тобой может справиться группа бидулги, то он ещё более сумасшедший, чем мы, — сказал старший слева. — Или он пытается уговорить тебя прийти к нему. Никто из нас не хочет, чтобы ты приходил к нам.

— Вот именно, — снова сказала Ёнву. — Это нелепый поступок. Кто, кроме дораи, способен на нелепые поступки?

— Мы не делали этой нелепой вещи, — сказал старший в центре после минутного молчания. Его голос звучал несколько угрюмо.

— Но ты думаешь о ком-то, кто мог бы это сделать, — подсказала ему Ёнву, прекрасно понимая, что означает пауза.

— Если бы я знал, зачем мне тебе говорить? Ты и так уже беспокоишь нас.

Ёнву презрительно прошипела и насмешливо сказала:

— Откуда тебе знать, это просто болтовня. Я должна была догадаться обратиться к силовикам, — она повернулась к Атиласу и сказала: — Можем уходить, они ничего не знают.

— Послушай, сестренка! — зарычал старший. — Только потому, что ты не уважаешь силы порядка и мудрости...

— Ты имеешь в виду силы безумия и хаоса, — пробормотала Ёнву Атиласу, не в силах сдержаться.

— Моя дорогая, — сказал он с упрёком. — Ты снова перебила старейшину.

— Это потому, что он никогда не переходит к сути, — сказала Ёнву, не сводя глаз со старейшины.

Старейшина сердито посмотрел на неё.

— Я уже говорил тебе, что никто из нас троих, старейшин дораи, не убивал людей, чтобы посадить тебя в тюрьму, и мы ничего не слышали о трёх старейшинах из вне.

— Может, и нет, но ты знаешь кое-кого, кто мог это сделать, — сказала она. Хотя дораи были хитры, как... ну, лисы, они были не прочь, когда их застигали врасплох, сказать то, чего им говорить не следовало.

— Ты не можешь винить нас за то, что делает Перегрин, — сказал старейшина ещё более угрюмо.

— О, а почему нет? Все остальные винят, — заметил второй старейшина. — Думаю, именно поэтому он делает это большую часть времени.

— Не уверен, что полностью понимаю, — сказал Атилас.

Ёнву, её мысли были заняты единственной приводящей в бешенство мыслью о том, что, конечно же, они предложили бы встретиться с Перегрином, хотя встреча с ним была бы самым неудобным и трудным делом, и она мельком подумала, что это, пожалуй, единственная неудобная вещь, о которой Атилас не знал. У неё были свои причины и вопросы к старейшине Сеула Перегрину, и ни один из них не включал в себя вопрос о том, убивал ли он людей в окрестностях Сеула. Даже если он и не был виновен, она была уверена, что эти вопросы потом отобьют у него охоту отвечать на другие, более важные вопросы.

— Перегрин — седьмой старейшина, — сказал Атиласу второй старейшина. — Один из четырёх старейшин Сеула. Ему не нравится сидеть здесь с нами; он говорит, что мы слишком много устраиваем беспорядка и что нас мало волнует закон.

— Ему также не нравится сидеть с другими старейшинами из вне, — заметил первый старейшина. — Никто из нас для него недостаточно хорош, ни дораи, ни нормальные.

Ёнву скептически заметила:

— Думаете, он один это делает?

— Скорее всего он делает это, нежели мы, — сказал первый старейшина. — На самом деле, я удивлён, что он не попытался заполучить ту человеческую невесту, о которой мы всё тоже слышали. Он не одобряет, что мы загрязняем кровь, и ему не нравятся возможные неприятности.

Ёнву чуть было не заметила, что в крови и так достаточно странностей, но она не думала, что это сильно улучшит ситуацию, и казалось, что они получают информацию. Вместо этого она спросила:

— Думаешь, он зайдёт так далеко, что попытается превратить невесту в кумихо, чтобы предотвратить смешанный брак?

Последовало короткое молчание, а затем третий старейшина раздражённо сказал:

— Высокомерный сноб! Он бы так и сделал, не так ли? И если бы ему удалось найти кого-то, кого можно было бы обвинить в этом, он всё равно мог бы притворяться таким высокомерным, как ему заблагорассудится!

— Кто-то всё равно пытается обратить кумихо, — проворчал второй старейшина.

— Если это было только одно тело, или если они съели большую его часть, то, возможно, кто-то из младших стал слишком резвым. Уже три трупа, и только печень и сердце исчезли, означает, что кто-то на очереди — или будет обращён.

— Хорошо, — сказала Ёнву и на этот раз поклонилась им должным образом, хотя и не так низко, как они того требовали. — Спасибо, что уделили мне время. Кстати, один из молодых потерял ухо, но не мне за это платить.

Первый старейшина махнул рукой.

— Они должны были предвидеть, чего ожидать; любые конечности, которые они потеряют, — их личное дело. Может быть, это послужит им уроком. Возвращайся скорее, сестрёнка.

Ёнву ничего не ответила на это, кроме как ещё раз поклониться. Она прекрасно понимала, как сильно дораи хотели бы, чтобы она присоединилась к их рядам, хотя бы для того чтобы иметь среди них кого-то, кто мог бы превратиться так же быстро, как она, и, возможно, в конченом итоге помешал бы ей причинять им неприятности.

Она мотнула головой в сторону двери, чтобы лучше видеть Атиласа, но он уже легко повернулся на цыпочках и зашагал рядом с ней, почти так же синхронно, как один из её собственных хвостов.

Когда они снова оказались на свежем воздухе и надели ботинки, он пробормотал:

— Возможно, встреча прошла полезнее, чем ты ожидали? Признаюсь, я ожидал, что либо пролью кровь, либо пролью больше своей собственной.

— Не позволяй себя одурачить, — тихо сказала она ему. — Сегодня им нравилось разыгрывать из себя дряхлых старых дядюшек. Им нравится думать, что они беспомощны и время от времени немного эксцентричны, и им нравится, когда я даю отпор, если только я не переступаю черту. Если бы они решили напасть на нас после того, что мы натворили у ворот, от нас, вероятно, мало что осталось бы.

— В таком случае, моя дорогая, — сказал Атилас, — позволь мне поздравить тебя с твоим исключительным благоразумием.

Атиласу хотелось бы сделать очень многое, но ни одно из того, что он в данный момент не мог себе позволить. Поскольку, к счастью, его накормили очень вкусным завтраком, это обстоятельство было менее прискорбным, чем могло бы быть в противном случае. Однако он обнаружил, что всё ещё сожалеет о быстроте, с которой Камелия исчезла после того, как подала чай к завтраку, — будто, подумал он, проводя кончиком пальца по краю чашки, она избегала его — и о том факте, что они с Ёнву ещё не обратились к старейшине по имени Перегрин.

Прошлой ночью он был готов отправиться на рисковое дело, но Ёнву предложила иное.

Если быть точным, она просто сказала: «Я его не знаю. Даже дораи относятся к нему настороженно; если мы попытаемся проникнуть туда, не будучи подготовленными, у нас, вероятно, не будет шанса попробовать ещё раз — если мы всё ещё будем живы и сможем это сделать. Слышала, что у него много друзей среди силовиков по обе стороны Между, и он приверженец закона. И, насколько нам известно, он даже не важная персона; возможно, дораи просто играли с нами.

Атилас был готов согласиться с таким взглядом на вещи; он прекрасно понимал, что «соблюдение закона» не обязательно подразумевает «благоразумие» или «сговорчивость». Перегрин вряд ли был покорным — даже если он был самым тихим и законопослушным — членом старейшин Сеула. Он также, скорее всего, был отвлекающим манёвром, который старейшины дораи устроили, чтобы одурачить Ёнву.

— Думаю, они упомянули его имя не просто так, — сказал он.

— У них не всегда есть причина, — сказала Ёнву. — Вот почему с ними так трудно работать.

— Позволю себе не согласиться, моя дорогая, — сказал он. — Даже если это просто капризы или тот факт, что они вообразили, что сегодня чувствуют себя хорошо, всё равно есть причина. Всё это дополняет картину, которую мы создаём.

— Какую картину ты видишь? — спросила она, и между её бровями пролегла задумчивая складка. Она потрогала чашку чая, которую держала в руках последние полчаса, но он не знал, осознавала ли она это. — Всё, что я вижу, — это бардак.

— Конечно, — сказал он. — А когда где-то бардак, единственный способ избежать путаницы — вернуться к простым элементам. Ответы, как правило, просты. Часто приводит в замешательство метод их решения.

— Такой элемент, как тот факт, что Перегрин — именно тот старейшина, который следует правилам и которому не нравится, когда человек выходит замуж за кумихо, а также тот, кто считает, что лучший способ исправить это — изменить её?

— Полагаешь, что старейшина захотел бы сделать это сам?

— Они все готовы лично делать то, что необходимо, — сказала Ёнву. — Это большая часть того, что позволяет им... работать с дораи, когда это необходимо.

У неё был такой вид, словно хотела добавить что-то ещё, но удержалась, и Атилас задумался, что же это она чуть было не сказала. На следующее утро, после ночи, проведённой в спокойных, неторопливых размышлениях, Атилас спустился на кухню и приготовил себе настоящий английский завтрак, который уже ждал его там. Он уже несколько минут сидел и неторопливо ел, когда по коридору промелькнула тень и в дверях послышались торопливые шаги. Атилас посмотрел в сторону двери — он никогда не сидел спиной к двери, но и сидеть спиной к окнам тоже не считал разумным, поэтому он выбрал место, с которого ему было удобно видеть их обоих в любой момент — и увидел, что студент из третьей комнаты спустился к завтраку со свёртком ткани в руках.

Студент остановился и уставился на него, затем, несмотря на это, вошёл в комнату.

— Ты поздно спустился, — сказал он, чтобы объяснить свою внезапную остановку. — Я на секунду подумал, что ты тот ребёнок; я не хотел останавливаться и есть, если он будет сидеть здесь. Это всё равно что пытаться сидеть рядом с чёрной дырой, которая пристально смотрит на тебя.

— Джейк, — сказал Атилас, радуясь, что запомнил это имя. В таком случае он мог бы стать образцом для подражания по отношению к человечеству.

Джейк ухмыльнулся ему и бросил свёрток с тканью на стол через несколько мест от Атиласа.

— Это я. Ты же не все сосиски съел, правда? О, хорошо, там ещё осталось несколько штук — я их доем, хорошо?

— Угощайся, — сказал Атилас. Вообще-то он не был знатоком сосисок на завтрак, но у Камелии была привычка находить всё самое лучшее из того, что она готовила, и несколько дней назад он, сам того не желая, попробовал сосиски за завтраком. Сегодня он съел две порции и почувствовал, что было бы недостойно есть ещё.

— Ты помогаешь Ёнву разобраться с тем, что случилось, не так ли? — спросил студент, накладывая на одну тарелку внушительное количество продуктов для завтрака. По его тону можно было предположить, что он не больше уверен в том, что Атилас не помогал с убийством и сокрытием тела, чем в том, что вообще происходило после обнаружения тела.

— Действительно, — сказал Атилас. Люди, живущие в непосредственной близости от элементов Между, и вправду знали слишком много — или, как казалось вероятным в случае с Камелией, слишком увлеклись. — Э-э… Всё идет хорошо.

— Так я и думал, — сказал Джейк, слегка поморщившись, когда садился. — Последние два дня, когда я пытался её застать, её не было дома. Если ты увидишь её раньше меня, не мог бы ты сказать ей, что я оставил рубашку здесь, внизу? Она немного маловата для меня. Я бы оставил в её комнате, но дверь закрыта, и я не хотел класть её на пол.

Атилас почувствовал, как его брови слегка приподнялись.

— Она снабдила тебя одеждой? Как интересно.

Джейк сделал паузу, наливая кофе, и небольшая струйка дымящейся чёрной жидкости выплеснулась на скатерть. Он вытер пролитое кофе гораздо тщательнее, чем требовалось, прежде чем сказал:

— Ты хочешь сказать, что не думаешь, что она сделала бы это для кого-то другого? Ну, мы живём вместе, так что, вероятно, это всё.

Атилас, слегка улыбнувшись, сказал:

— Возможно, — поскольку было маловероятно, что Джейк в любом случае разделит его мнение. Студент уже принял решение, и ему, казалось, понравился вывод, к которому он пришёл.

Атилас взглянул на белоснежную рубашку, которую Джейк аккуратно сложил и с гораздо меньшей осторожностью положил на стол, на котором к тому же было по меньшей мере на три блюда для завтрака жирнее обычного, и автоматически отметил её возраст. Он был уверен, что ей по меньшей мере сто лет; воротник был правильно застёгнут и почти незаметно подшит, но в ней чувствовался намёк на желтизну, а строчка с перекрестной заштриховкой была выполнена как раз в том месте, где воротник пересекался при завязывании, скрывая символ под верхним слоем ткани рубашки.

— Это мужской ханбок? — спросил он, наклоняясь, чтобы рассмотреть этот знак поближе. Это был тот самый, который он видел почти невидимым на рукавах Ёнву, когда её верхняя одежда задралась настолько, что стало видно нижнее белье. Если бы она пометила их у мужчины такой же меткой, это была бы история.

— Она сказала, что я могу им воспользоваться, — сказал Джейк, слегка оправдываясь. — Я не просто стащил его. Думаю, он принадлежал кому-то, с кем она была близка; судя по запаху, он у неё уже некоторое время.

Атилас, слегка удивляясь юношескому уму человека, сказал только:

— Сейчас тебя должно волновать нечто большее, чем рубашка.

— Тело, не так ли? Там, в свадебном зале?

— Где ты об этом слышал?

— Кроме Ёнву, здесь никто не закрывает двери; если сидишь на кухне, то обычно можно услышать, что происходит в солнечной комнате, и наоборот.

— Я запомню, — пробормотал Атилас себе под нос. Он добавил громче: — Уверен, мисс Ёнву уже упоминала об этом, но, возможно, было бы разумнее пока избегать свадебного зала.

— Не понимаю, почему я должен это делать, если это не так, — сказал Джейк, искоса посмотрев на него.

Набив рот бобами, он добавил:

— В любом случае, ты можешь сказать Ёнву, что ей не нужно беспокоиться о рубашке, потому что я попрошу Нуну Суйель, можно ли мне просто надеть одну из моих хороших рубашек под этот наряд.

— Боже милостивый, — воскликнул Атилас. — Какие чудесные отношения у всех в этом доме! Хочешь сказать, что не только собираешься присутствовать на свадьбе на следующей неделе, но и являешься другом невесты?

— Мы вместе учились в колледже. Мы должны были... Доброе утро, Камелия! Спасибо за бобы!

Яркое цветовое пятно, которое последние несколько секунд маячило где-то на краю поля зрения Атиласа, не беспокоя его, превратилось в Камелию.

— Рада, что они тебе понравились, — сказала она, и когда Атилас перевёл взгляд на неё, она, похоже, действительно обрадовалась. Она перевела своё внимание на Атиласа и сказала: — В гостиной силовики. Подумала, что тебе, возможно, будет интересно узнать.

Он не уловил в её голосе ни тени презрения или неодобрения, но, тем не менее, у него сложилось впечатление, что морщинки у её губ стали чуть глубже.

По носу Камелии было видно, что она не в восторге от сложившейся ситуации.

И это вызвало у него любопытство.

Хотела ли она по-дружески предупредить его о том, что в доме находятся силовики, чтобы он мог подготовиться, или же она намекала на то, что её не волнует тот факт, что в доме есть силовики, и ожидала, что он что-то предпримет по этому поводу? Она, конечно, не выказывала ни малейшего желания передать Атиласа силовикам ради какой-либо денежной выгоды, и теперь он задавался вопросом, было ли это из-за того, что у неё были возражения против короля, закона или того и другого вместе.

— Я позабочусь об этом, — сказал он, и кивок, который она дала, казалось, подтвердил второе из его предположений.

Джейк вернулся к своим бобам, но всё же спросил:

— А кто такие «силовики»?

— Те, о ком тебе не стоит беспокоиться, — сказал Атилас. Если бы он не был так растерян, то, вероятно, дал бы более обычный ответ, но он был не совсем в себе. Почему-то он ожидал, что Джейк будет так же хорошо осведомлён о том, что происходит в мире За, как и его предыдущий сосед по дому, особенно в свете их короткого разговора этим утром. — Может быть, будешь так любезен помыть мою тарелку вместе со своей, когда закончишь?

Он вышел, не дожидаясь, пока Джейк кивнёт в знак согласия, и направился в гостиную, где звуки прерывистой речи отражались от стен и намекали на состояние тех, кто находился в комнате.

И если Атилас не ошибался, в комнате находились не двое, а трое. Он недолго оставался в неведении относительно того, кто был третьим гостем, потому что, как только он вошёл в комнату, бросив мимолётный взгляд на свои чары, чтобы убедиться, что они всё ещё в целости и сохранности, этот третий человек вскочил со стула и широкими шагами пересёк комнату.

— Я же сказал, — сердито сказал он, — не приставать к моей невесте! Я сказал вам, и вы согласились, а потом пошли прямо к ней и стали докучать.

— Ах, — сказал Атилас. — В защиту мисс Ёнву, я должен отметить, что мы не соглашались ни на что подобное во время нашего разговора с вами, и, как мне кажется, не было никаких проблем.

— Я обеспокоен! — огрызнулся Химчан. — И теперь с каждым часом она беспокоит меня всё больше, потому что она задаёт вопросы, на которые у меня нет ответов. И ты тоже не имела права бросать ей на колени кусочки окровавленной ткани!

— Боже мой, — сказал Атилас, впервые за всё время вздрогнув. Не было ничего удивительного в том, что жених бил себя в грудь, но он не знал о существовании какого-либо куска ткани, участвовавшего в расследовании, ни окровавленного, ни другого, и по испугу на лицах силовиков было очевидно, что они знали. Он деликатно спросил: — Не могли бы вы уточнить, что это за кусок ткани? Признаюсь, я не только невежествен, но и сгораю от любопытства.

Инспектор Гу безмолвно запротестовал, но жених замахнулся на Атиласа своим телефоном, чтобы показать уже имеющееся изображение, и на его лице отразилось праведное негодование. И Атилас, и силовики молча уставились на него. Инспектор Гу был первым, кто собрался с мыслями, но Атиласу показалось, что он был не первым, кто собрался с мыслями, и что, возможно, первое пришло к нему раньше, чем второе.

— Где ты его взял? — спросил он. — Он пропал из нашей коллекции вещественных доказательств вчера!

— Боже мой, — пробормотал Атилас себе под нос. Вышивка на этом куске окровавленной ткани мягко, но безошибочно узнаваемо поблескивала, когда нити, из которых она была сделана, — знакомая поперечная штриховка, образующая нечто геометрическое и элегантное, — отражали свет. Немного крови, запятнавшей ткань, испачкало и эти нити, что сделало их ещё более заметными.

— Совершенно уверен, что мисс Ёнву не бросала ничего подобного на колени вашей невесте, — сказал Атилас. — Признаю, что меня не было там, когда прибыла э-э-э... посылка, но следует признать, что мисс Ёнву более чем обычно уважает изысканный текстиль: я не могу представить, чтобы она бросила что-нибудь окровавленное в ткань любого вида.

Химчан, упрямо настаивая на своём, сказал:

— Наша Суйель сказала, что кто-то прислал это ей.

— Возможно, они это и сделали, но это точно был не я и не мисс Ёнву, — сказал Атилас. — Думаю, вы не найдёте на нём следов ни одного из нас.

— Мы это выясним, — мрачно сказал инспектор Гу. Обращаясь к Химчану, он потребовал: — Куда вы дели улику? У нас даже не было возможности проверить её, прежде чем она исчезла; вам придется её вернуть.

— Она бросила её в огонь, — нетерпеливо сказал жених. — Она сказала, что не хочет, чтобы в доме было что-нибудь испачканное кровью.

Атилас подавил смешок, который мог бы только подлить масла в огонь, но это масло было подлито появлением Ёнву в дверях. Её вид, казалось, снова разжёг ярость Химчана.

— Я говорил тебе держаться от неё подальше! — прорычал он. — Я говорил тебе, что ты не можешь втягивать её в это, а ты...

— О, заткнись! — нетерпеливо сказала Ёнву, бросив взгляд на фотографию, которая всё ещё была в телефоне жениха. Атилас, довольный, что предоставил это ей, просто сел и поправил брюки, чтобы удобно скрестить ноги, пока она пересекала комнату, чтобы занять своё место. Это заставило Химчана беспомощно стоять посреди комнаты, его широкие плечи были напряжены и чувствовали себя неуютно, пока Ёнву не сообщила: — Никто не обязан делать то, что ты говоришь.

— Да, они де…

— Вчера я победила двух дораи, и, если ты хочешь того же, продолжай в том же духе, — заметила она.

Химчан открыл и закрыл рот в горькой ярости, но, казалось, передумал, что он собирался сказать, и сел на своё место почти так же резко, как вскочил с него. Наконец, он сказал со всей горечью в голосе:

— Тебе следовало отправиться прямиком к дораи, а не к нашей Суйель.

— Мы тоже к ней ходили, — сказала Ёнву. — И я не сказала ей, что людей, вероятно, убивали кумихо. Если у тебя есть трудные вопросы, на которые нужно ответить, то они не из-за того, что я сказала. Возможно, ты захочешь задать несколько трудных вопросов сам, если уж на то пошло.

Атилас открыл было рот, чтобы возразить против её очевидной решимости разжечь огонь под фалдами мундиров силовиков, но поймал злобный взгляд Ёнву и воздержался.

— О чём ты говоришь? — потребовал Химчан.

— Ваша Суйель не пила кофе в кафе, когда вы осматривали комнаты на Черепашьей вилле, — сказала Ёнву. Её взгляд задержался на Химчане, в то время как Атилас наблюдал за ней с неохотным уважением, затем остановился на инспекторах. — Запись с камеры наблюдения, которую кафе предоставило силовикам, показывает, что она покинула очередь, как только Химчан-сси скрылся из виду, и скрылась в коридоре туалета.

На этот раз инспекторы Гу и Бэ выглядели смущёнными.

Они, конечно, проверили, и они, конечно, знали. И они всё равно пришли за Ёнву.

Атилас подумал, было ли Ёнву так же, как и ему, любопытно узнать, что улики, которые могли бы изобличить её, были отправлены невесте — якобы от кого-то из самих силовиков. Зачем кто-то это сделал? Было ли это сделано в попытке привлечь внимание к его важности или к его владельцу — или, возможно, к обоим?

Ёнву добавила с неискренней улыбкой:

— Вы, конечно, знаете, что туалеты кафе соединены с виллой?

— Мы каталогизировали и учли эти улики, — сухо сказал инспектор Гу. — Это не доказывает, что нашу жертву убили Химчан или Суйель.

— Нет, — сказала Ёнву. — Это просто показывает, что ни у одного из этих двух влюблённых голубков нет алиби на время до обнаружения тела, не говоря уже о том, что один из них был тем, кто его нашёл.

Непроизвольная гримаса, появлявшаяся и исчезавшая на лице помощника инспектора Бэ, свидетельствовала о том, что он также был, и, вероятно, до сих пор остаётся, разочарован этим фактом. Атилас, который кое-что знал о порядке подчинения, задавался вопросом, с какой именно высоты был отдан этот конкретный приказ.

— Я нарушаю законы, когда дело касается кумихо, — сказала Ёнву. — Но, по крайней мере, я следую человеческим законам. И у меня есть алиби. Вам следует присмотреться к другим кумихо, если хотите, чтобы кто-то, вероятно, убивал людей, и вам, вероятно, следует начать с самых близких.

Атилас был рад обнаружить, что она не упомянула о том, что они обнаружили первоначальное место преступления, и не упомянула о нападении в парке, которое всё больше и больше начинало выявлять свою связь с силовиками в той же степени, что и первоначальная попытка ареста.

— Не все из нас преступники, — довольно резко сказал Химчан. Казалось, что он принял замечания Ёнву на свой счёт. — Некоторые из нас считают, что дораи не должны управлять этим местом, и мы не заслуживаем того, чтобы нас рисовали одной кистью. Убийства без причины и ограничений — это не то, что меня интересует.

— А, так ты ученик Перегрина, — сказал Атилас, кивая, как будто всё понял. Было очень много вещей, которые он хотел бы знать о Перегрине, и то, как далеко простиралась власть кумихо, а также на кого она распространялась, было большой частью того, что он хотел знать.

— Перегрин — это тот лидер, который, в любом случае, мог бы подтолкнуть нас к современному миру, — пробормотал Химчан. — Я не являюсь чьим-либо учеником, но он знает, что есть некоторые способы, которыми нам нужно интегрироваться, и другие способы, которые мы должны сохранить при себе. Он не просто убивает людей ради забавы.

— На удивление, мало кто убивает, — заметил Атилас.

— Дораи убивают, — сказал жених.

— Возможно, — сказал Атилас. — Но думаю, вы поймёте, что удовольствие — это лишь малая часть их процесса. Я бы предположил, что у них есть, по крайней мере, три или четыре причины для любого убийства, которое они совершают.

— По крайней мере, — усмехнулась Ёнву.

Атилас позволил своему взгляду задержаться сначала на инспекторах, а затем на Химчане, и затишье переросло в неловкое молчание, прежде чем он нарушил его.

— Чувствую, что это довольно неловкий вопрос, но, возможно, вы сможете объяснить мне, почему именно нам выпала честь встречать вас с таким необычным визитом?

Он произнёс это вежливо и посмотрел на обоих инспекторов с таким искренним любопытством, что они оба слегка смутились.

— Мы здесь в официальном качестве, — наконец сказал инспектор Гу. — Чтобы сообщить вам, что мистер Химчан чувствовал себя так, как будто его невеста подвергалась домогательствам, и попросить вас вести себя с ней сдержаннее.

— Понимаю, — сказал Атилас ещё более мягко. — И как вы думаете, эта функция выполняется должным образом?

— Нет, я бы не стал... - начал Химчан, словно вспомнив о своих сильных сторонах в этой ситуации, но инспектор Гу сказал: — Да, мы закончили всё, что хотели здесь сделать. Мистер Химчан, вам придётся проводить нас к вашей невесте, чтобы задать несколько вопросов о том, почему она сочла уместным уничтожить часть наших улик...

Протесты Химчана всё ещё были слышны в коридоре, когда дверь за ним и инспекторами закрылась.

— Боже мой! — спокойно произнёс Атилас. — Какое поучительное утро!

— Правда? — уставилась на него Ёнву. — Почему? И они действительно привели сюда этого идиота только для того, чтобы он наорал на нас?

— Похоже на то, — сказал Атилас.

— В таком случае, мне нужна чашка чая омиджа, — решительно заявила Ёнву, быстро поднимаясь, словно собираясь направиться к двери и на кухню.

Он мог бы отпустить её, но Атиласу захотелось выяснить всё сразу.

— Могла бы упомянуть, моя дорогая, — сказал он, — что ты касалась тела, — только веки Ёнву шевельнулись. Они затрепетали, закрылись, снова открылись, и затем её взгляд переместился на него. В этот момент это движение, казалось, разрушило очарование, охватившее всё её тело, и её плечи опустились ниже подбородка, так что она была почти лицом к лицу с ним.

— Хотела бы знать, как ты это выяснил, — сказала она.

Она села гибким, шелковистым движением, в котором не было и следа скованности, как мгновением ранее. В отличие от своего знакомого вампира, Ёнву не стала резче в том, что, несомненно, было её самым угрожающим настроением.

Вместо этого всё её лицо, казалось, стало мягче — веки стали более тяжёлыми и угрюмыми. Это лицо было легко недооценить, подумал он; с такой почти детской раздражительностью можно было опасно близко подойти к тому, чтобы забыть не только о том, что Ёнву, несомненно, по меньшей мере сто лет, но и о том, что она способна — и очевидно, что иногда готова перегрызть кому-нибудь глотку. Даже если не обращать внимания на молодость этого выражения, всё равно остаётся впечатление, что человек, скрывающийся за таким выражением, вряд ли настолько умён, насколько импульсивен. И это, по его мнению, было опасным преимуществом.

— Полагаю, что кусок ткани, который мальчик сфотографировал, принадлежит одному из твоих комплектов одежды, — сказал он. — У меня уже были кое-какие подозрения, но потом я увидел на нём ту же строчку, которую ранее видел на воротнике мужской рубашки, находящейся у тебя.

— Джейк! — раздражённо воскликнула Ёнву. — Конечно, он оставил его там, где ты мог его увидеть!

— Я мог бы упомянуть, что уже видел эту строчку на одном из твоих рукавов, — добавил он. — Мне просто было интересно узнать, что она была и на твоей одежде; Джейк не сказал мне ничего такого, чего бы я не узнал сама.

— Зачем упоминать об этом, когда инспекторы ушли? — угрюмо спросила она. — Ты должен знать, что если я касалась с тела, то, скорее всего, убийца — я. Тебе следовало хотя бы подумать об этом, прежде чем довериться мне.

У Атиласа сложилось впечатление, что она чувствовала себя полной дурой, и что ей не особенно нравилось это ощущение. Ему самому это чувство не нравилось, вот почему он взял за правило всегда быть уверенным, что всё в порядке, так сказать, с другой стороны.

Это обстоятельство, как представляется в данном случае, могло привести к травмам, которых он предпочёл бы избежать, и к разрыву той хрупкой связи, которую он установил с Ёнву, с очень конкретной целью. Это было бы позором.

Он лениво произнёс:

— Как я, возможно, уже упоминал ранее, меня не особенно волнует, так или иначе, была ли ты ответственна за смерть человека. Я рад играть в эту шараду столько, сколько потребуется, но было бы разумно сказать мне об этом сейчас, если не хочешь, чтобы я докопался до правды.

Он получил ещё один презрительный взгляд от Ёнву.

— Не думаю, что ты сделал что-то по-настоящему в своей жизни, — сказала она. — Но раз уж на то пошло, расследуй это дело так хорошо, как умеешь: я не убивала мальчика. Я действительно нашла его на вилле, когда была там в ту ночь — это было неподходящее место для трупа, поэтому я переместила его с виллы в более подходящее место… обычный... и вернулась домой. В тот вечер я порвала рукав, но не знала, что обрывок от него пропал.

— Да, мне показалось, что в тени, которая осталась там, есть что-то от тебя. Она не была похожа на смерть, поэтому я не думал, что подвергну себя опасности, упомянув о том, что знал, что ты прикасалась к телу. Как и не думал... что ты бы отправила невесте улику, которая изобличала бы тебя.

Тень, конечно, было совершенно невозможно расшифровать.

Атилас сделал свои собственные предположения, основываясь на этом очень маленьком кусочке ткани, и задавал свои вопросы с радостной мыслью собрать всё, что упадёт с дерева, которое он сам тряс.

— Ты мне и так не нравишься, — сказала Ёнву с новой вспышкой раздражения. — Так что тебе следует быть осторожнее с рисками, на которые ты идёшь, старик. Я переместила тело, что теперь? Собираешься рассказать инспектору?

— Конечно, нет, — сказал Атилас. — Это было бы более чем бесполезно.

Ёнву склонила голову набок. “

— Понимаю, почему это бесполезно, если ты не считаешь меня убийцей; почему это должно быть менее чем бесполезно?

— Поскольку инспекторы проигнорировали доказательства того, что ты была не единственной подозреваемой, они решили попытаться арестовать тебя — или, по крайней мере, заручиться твоей помощью в расследовании. И потому что кому-то удалось заполучить в свои руки улику, которая изобличает тебя, и они решили привлечь к ней внимание, отправив её кому-то, кто, вероятно, поднимет шумиху по этому поводу.

— Думаешь, что это кто-то из силовиков всеми правдами и неправдами пытается убрать меня с дороги, и нашим инспекторам приходится с этим мириться? — сказала Ёнву. В её голосе не было удивления. Возможно, у неё были похожие мысли. — Если бы у меня было время...

Она замолчала, и Атилас снова развеселился.

— Ты готова идти на риск, когда дело касается силовиков? Почему бы так не поступить?

— Потому что у меня есть работа, которую я не смогу выполнить, если буду раздражать слишком многих людей одновременно, — коротко ответила Ёнву.

— В самом деле? — в ту ночь, когда она добилась от него алиби, она казалась скорее решительной, чем отчаявшейся, но в её глазах горел огонь, который был ему хорошо знаком; Атилас задавался вопросом, что именно Ёнву так отчаянно нужно было сделать, чтобы освободиться. «Возможно» — подумал он — «было бы возможно и полезно вытянуть из неё информацию». — Можно поинтересоваться, связана ли эта работа с другом или врагом?

— Нет, не можно, — сказала она без обиняков.

Атилас слабо улыбнулся.

— Очень хорошо, тогда давай вернёмся к нашему разговору. Что касается тела: если ты сама перенесла его, то, должно быть, для тебя было шоком узнать, что кто-то снова нашёл его за пределами виллы. Зачем ты его перенесла? Ты упомянула, что это неподходящее место для обнаружения трупа, но я действительно не понимаю...

— Я не хотела, чтобы свадьба сорвалась, — сказала Ёнву с ноткой нетерпения в голосе. — И я была там с телом, а это означало, что я была бы наиболее вероятной подозреваемой, если бы привлекла внимание. У меня не так много друзей по обе стороны границы — я была бы очевидным козлом отпущения, без малейшего шанса на алиби.

— У тебя достаточно друзей, чтобы быть приглашённой на свадьбу, — сказал Атилас и был удивлён горьким уколом сожаления, который вызвала эта мысль.

— Те-то? Они хотят, чтобы я была там только потому, что боятся оказаться на моей стороне. Меня приглашают на все мероприятия, независимо от того, насколько сильно они ожидают — или хотят — моего прихода.

— Как это мило с твоей стороны. Можно поинтересоваться, что ты сделала, чтобы привить такое… почитание со стороны местного населения?

— Я убила шестерых местных старейшин дораи и повесила их хвосты на городской стене, — сказала Ёнву, её лицо было гладким, мягким и совершенно бесстрастным. — Это было до того, как с каждой стороны могло быть только по четыре старейшины, дораи и нормальных. Все ненавидели дораи. Все отщепенцы в городе, включая кумихо, боялись их, но ещё больше они боялись того, кто мог их убить.

— Так обычно и бывает, — сказал Атилас, внезапно осознав с ледяной ясностью, что именно он сказал, когда они стояли перед старейшинами дораи. — Чтобы избавиться от зла, часто нужно стать таким же грязным, как и то, что очищаешь.

— Не сравнивай то, что я сделала, с детоубийством, — сказала Ёнву, её голос был острым, как железные гвозди. — Я знаю, что ты сделал, чтобы вызвать конец света. Я убила дораи, и я убивала убийц и насильников. Может, я и осквернила своё тело, но я никогда не оскверняла свою совесть.

— А разве нет? — спросил Атилас, нежный и свирепый, как шёлк на обнажённой шее. — Мне кажется, ты спишь по ночам меньше, чем я — я лучше других знаю, как распознать, что кто-то действует из чувства вины. Смею поклясться, есть причина, по которой ты так яростно защищаешь людей, находящихся в пределах твоей досягаемости, и почему ты не позволяешь маленькому человечку Джейку подобраться к тебе слишком близко, хотя он явно этого хочет. Чей-то молодой человек погиб из-за того, что ты сделала? Это был тот, кому принадлежала та рубашка?

— Не притворяйся, что знаешь меня! — зарычала она на него. — Я защищаю людей! Я не убиваю их и не позволяю им умирать!

— Ты так думаешь? — холодно спросил Атилас. — Я думаю, ты заботишься о самых близких из них, но ты очень осторожна и не заглядываешь дальше этого. Всё, что становится слишком близким, становится семьёй, и тогда ты ничего не можешь поделать, кроме как защищать и убивать за них, потому что они твои. И однажды, нравится тебе это или нет, тебе придётся выбирать, убивать их или нет, чтобы спасти себя.

— Я никого не убивала, чтобы защитить себя! — сказала Ёнву тихим, задыхающимся голосом. Она наклонилась вперёд в своём кресле, вцепившись в подлокотники с такой силой, что они заскрипели и раскололись, когда когти вонзились в ткань, разрывая её. — Я защищаю себя, свою семью; я не могу спасти всех, и мне не в чем быть виноватой.

Он заметил глубокую складку между её бровями, которая говорила скорее о глубокой печали, чем о гневе, и надавил сильнее.

— Вначале я убивал из страха — из страха перед тем, что могли бы сделать со мной, а затем из страха перед тем, что могли бы сделать с моими жертвами, если бы я быстро не пускал их под нож, — а потом я убивал с намерением уничтожить мир вместе со мной, чего бы это ни стоило. Ты защищаешь тех, кто тебя окружает, как от самой себя, так и от других запредельных, — будто когда-то сама убивала, не считаясь с ценой.

Она вскочила на ноги со скоростью, которая застала бы его врасплох, если бы он не увидел предвестника этого в её серебристых глазах. Атилас не двинулся с места, уверенный, что правильно оценил ситуацию, и позволил ей пронестись мимо него со всей силой штормового ветра, задев его чимой, когда она проходила мимо его кресла.

Он повернул голову скорее по привычке, чем по необходимости, и увидел, что, выйдя из комнаты, она направилась в кухонную часть дома. Оглянувшись, он заметил яркое пятно розового и жёлтого цветов — камелию сразу за дверным проёмом. Оглянувшись через плечо, он спросил её:

— Как долго ты здесь стоишь?

— Время — это иллюзия, — сказала Камелия. — Как и здесь, и там. Но если ты действительно хочешь, чтобы я ответила, то я стою здесь уже секунд тридцать.

— Кажется, я немного оступился.

— Неужели? Уверен, что это был не преднамеренный удар?

Атилас почувствовал, как его брови поползли вверх. Он повернулся в кресле так, чтобы было удобно наблюдать за Камелией, облокотившись на спинку и положив на неё руку.

— Ну, возможно, и так. Что бы ты посоветовала мне с этим сделать?

— Я всегда предлагаю чай, — сказала Камелия, кивнув в сторону двери, из-за которой Атилас едва слышал шум закипающего чайника. Сегодня на ней были серьги в виде чайных чашек, которые опасно перекосились, как будто их содержимое могло выплеснуться на оборчатые плечи её ярко-розовой блузки. Атилас нашёл, что всё это очень к месту.

— Если будешь так любезна, — согласился он. Камелия ушла, но менее чем через десять минут вернулась со своим обычным кобальтово-синим чайником на подносе, где стояли две маленькие чашечки и пара тарелочек, украшенных печеньем «якква» (национальная корейская сладость, жареное медовое печенье, пропитанное сиропом и мёдом — прим. пер.) и небольшим ассортиментом ярких рисовых лепешек.

Она остановилась перед ним, протягивая поднос, и Атилас поднялся, вопросительно глядя на неё.

— Тебе не кажется, что лучше самому его вынести? — спросила она.

— Вынести?

— Она не ушла далеко, — сказала Камелия, передавая ему поднос с чаем, прежде чем он осознал, что протянул руки, чтобы взять его. — Она, наверное, в саду, тушит. Ёнву любит свежий воздух, когда готовит — она также не уходит далеко от дома, когда знает, что ей нужно что-то приготовить.

В таком случае, он, безусловно, попал в точку, подумал Атилас. Что ему действительно следовало бы сделать, так это извлечь выгоду из этого удара, чтобы точно выяснить, как много Ёнву скрывала от него, и что это могло бы значить для их расследования. Возможно, он и не был заинтересован в самом расследовании, но он определённо был заинтересован в том, насколько хорошо оно было раскрыто, и у него были все намерения сделать всё возможное, чтобы справиться с этой задачей как можно лучше.

Было бы очень хорошо сказать, что он просто пытался найти убийцу, чтобы показать себя с лучшей стороны Пэт и, следовательно, Зеро, но было бы трудно продолжать демонстрировать свои лучшие качества каким-либо значимым образом, не выполняя свою работу должным образом. Ёнву скрывала важные факты, которые, несомненно, изменили бы его взгляд на расследование. Пришло время разобраться с новыми фактами, которые были в его распоряжении, — если бы он смог добраться до них всех.

В таком случае ничего не оставалось, как вынести поднос в сад, как пожилой дядюшка, стремящийся успокоить — или, возможно, утешить — заблудшую племянницу. Эта мысль беспокоила его, как комар ночью в спальне, и Атилас отогнал её прочь, протиснувшись через наружную кухонную дверь в огороженный стеной сад. На этот раз он, конечно, не стал бы вмешиваться, он просто сыграл бы свою роль.

Как и предполагала Камелия, Ёнву была в саду, повернувшись спиной к дому. Она сидела, скрестив ноги и выпрямив спину, на столешнице высотой по колено, которая была встроена в покрытую травой землю, её белые волосы были гладкими и длинными, ниспадающими на спину. Она смотрела на маленькую кривую сосну, у которой бока были длиннее, чем высота, и которую кто-то посадил в огромный синий горшок в углу, где она могла постепенно расти сомкнутыми рядами раскидистых иголок.

Атилас пересёк сад и поставил поднос рядом с ней — движение, показавшееся ему странным и непривычным, несмотря на то что он был слугой. Это даже к лучшему. Он здесь не для того, чтобы утешать; он здесь для того, чтобы выполнить свою функцию и получить то, что он хотел. Он не подавал чай, его утешить и быть использованным.

— Не один человек, к моей чести, говорил мне, что чашка чая решает многие жизненные проблемы, — сказал он, присаживаясь рядом с Ёнву на край платформы. — В любом случае, он, по крайней мере, избавит от ранних заморозков, тебе не кажется?

Её взгляд цвета расплавленного серебра на мгновение задержался на нём.

— Сними обувь.

— Прошу прощения?

— Это столешница, — сказала она, не глядя на него. Она уже сидела босиком, пальцы её ног едва выглядывали из-под пышных юбок. — Невежливо надевать обувь и наступать на чью-то столешницу.

— Боже мой, — сказал Атилас, неожиданно растерявшись. Он бы предпочёл не снимать обувь и не опускать ноги на землю, но, поскольку предполагалось, что он должен делать всё возможное для получения информации, не было смысла проявлять чопорность. В конце концов, он был способен драться босиком — или в носках.

Он снял ботинки и скрестил ноги, как это делала Ёнву, затем посмотрел в ту сторону, куда смотрела она, держа чайный поднос между ними. Атилас позволил тишине затянуться вместе с паром от чайника, и в конце концов Ёнву налила чай ему, а затем и себе.

В воздухе разлился тёплый аромат цитрусовых; Камелия угостила их чаем юджа (корейский традиционный чай — прим. пер.).

Ёнву отхлебнула чаю, вдохнула аромат цитрусовых и сказала:

— Старейшины дораи, которых я убила, возглавляли группу кумихо, которая крала девушек из города. И мальчиков тоже — девушек для замужества, постели или чтобы обратить, и мальчиков для запасных частей, чтобы скармливать их девушкам, которых они хотели обратить.

— Сначала ты ничего не предпринимала, — сказал Атилас, чувствуя, как кусочек головоломки встаёт на место. — Люди умирали, а ты не высовывалась.

— Никто из нас ничего с этим не делал, — устало сказала Ёнву. — По крайней мере, до тех пор, пока они не забрали мою сестру, Йорим. Мы даже не знали о запредельных. Тогда нам приходилось беспокоиться о японских солдатах, и никто из нас особо не задумывался об этом, когда спустя десять лет после аннексии люди продолжали исчезать. Мы просто заботились о своих. К тому времени, когда мы с женихом Йорим узнали, кто на самом деле охотился на южном берегу реки, было уже слишком поздно.

— Можно предположить, что ты была обращена в своих попытках убить дораи — достойное дело, на мой взгляд.

Он хотел этим утешить — подонок.

— Мы все убиваем по причинам, которые, — сказал этот подонок, — скрыты за этими словами; но твои причины были вескими и правильными, — говоря это, Атилас не смотрел прямо на неё, но всё равно не упустил из виду её резкую, лишённую юмора улыбку, которая то появлялась, то исчезала.

— Только в некотором смысле, — сказала Ёнву. — Мы не вампиры; ты не можешь превратиться в кумихо случайно в драке. Каждый кумихо превращается по собственному желанию — даже те, кого к этому принуждают, должны выбирать, есть ли им или умереть. И тогда есть... другие варианты, которые нужно сделать. Это процесс, и он не может произойти случайно.

Атилас обдумал эту мысль и обнаружил, что он всё ещё не получил полного ответа на все свои вопросы.

— Как тебе удалось убить шестерых кумихо, будучи человеком?

— Никак, — сказала она. — Я была настоящей кумихо, когда убивала старейшин дораи. Если бы я попыталась, когда была человеком, я бы умерла, пытаясь это сделать.

— Понятно, — сказал он. — Ты позволила вовлечь себя в те партии, которые были обращены, или дала понять, что хотела, чтобы тебя обратили.

— Что-то вроде того, — сказала Ёнву.

На данный момент это был достаточно хороший ответ; позже Атилас надавит ещё раз, если окажется, что ему нужно больше. На данный момент было достаточно знать, что он и Ёнву похожи даже больше, чем он подозревал, и что его более раннее предположение было верным — Ёнву активно избегала всего, что имело отношение к запредельным, включая Между, и, вероятно, таким образом она также наказывала себя за своё прошлое. Он не думал, что ошибся в том, как расслабилось и вытянулось всё её тело, когда она отважилась пройти через Между — один раз на месте преступления и снова в храме дораи, — хотя она так старательно избегала Между и За. Он вполне мог поверить, что ей не нравилась и вызывала презрение система иерархии За. В том, что она испытывала какие-то подобные чувства к Между, он крайне сомневался.

— Самое замечательное в прошлом то, что оно осталось в прошлом, — сказал он. — И я действительно считаю, что это помогает, если кто-то был средством, гарантирующим, что оно навсегда останется в прошлом.

Ёнву слегка поморщилась, и Атилас внезапно осознал, что, по крайней мере, для неё прошлое не осталось в прошлом.

Прошлое для Ёнву вполне могло быть частью той работы, в выполнении которой она так отчаянно нуждалась, что не захотела убегать от силовиков.

— Прошлое не остаётся в прошлом, — коротко сказала Ёнву, прежде чем он смог спросить что-нибудь ещё. — Действия остаются, а вот их закваска — нет: она остаётся в тебе и проникает в каждую твою частичку. Она проникает и во всё, к чему ты прикасаешься, и рано или поздно ты понимаешь, что лучше ни к чему не прикасаться.

— Возможно, так лишь кажется, — сказал Атилас, понимая, что у него достаточно собственных чувств, чтобы бороться с этим. — Но, в конце концов, всё, что остаётся: чувства. А чувства имеют свойство исчезать через пару сотен лет.

— Да, — сказала Ёнву, и её голос был прерывистым. Тем не менее, слова, которые она произнесла, пронзили защитный слой, который он возвёл вокруг своих неудачных попыток исправиться, острые и язвительные. — В этом-то и проблема.

— Не могу отделаться от чувства, что, возможно, нам следует заняться нашей последней зацепкой, моя дорогая.

— А я чувствую, что тебе следует выпить чаю и съесть печенье, — парировала Ёнву. Она уловила запах Джейка, витающий в коридоре, и крикнула ему: — Держись подальше от Черепашьей виллы до свадьбы!

Мгновение спустя он просунул голову в дверь и сказал:

— Это действительно жутко — то, как ты можешь это делать.

— Ещё страшнее торчать в коридоре и подслушивать слушать, как люди разговаривают, — парировала она, и он ухмыльнулся.

— Я просто пытался решить, завтракать мне или нет, — сказал он. — С чего это ты вдруг стала командовать, нуна?

— Потому что за последний месяц в Сеуле стали находить мёртвых мальчиков твоего возраста, — сказала она как ни в чём не бывало.

Джейк рассмеялся и схватил со стола яблоко.

— Тогда хорошо, что я не мальчик, нуна, — сказал он, подмигнув ей, и снова направился к двери. — И что я не кореец, поэтому я не чувствую, что должен делать то, что мне говорят, только потому что ты старше меня. Не забывай, что я могу быть так же полезен, как и старик, если тебе нужно что-то сделать.

Атилас приподнял бровь, глядя вслед удаляющемуся Джейку, и спросил Ёнву:

— Как думаешь, он, скорее всего, отправится на виллу или задержится допоздна в сомнительных местах из чистого упрямства?

Ёнву снова охватило раздражение.

— Нет, — коротко ответила она.

Джейк не был упрямцем по натуре — он, скорее всего, совершил бы что-нибудь необдуманное, если бы она попросила его об этом, но он был слишком добродушен или, возможно, слишком ленив, чтобы проявлять злобу или противоречие. У Джейка не было причин пытаться что-то для неё делать, и его заверения в том, что он это сделает, раздражали её.

На лице Атиласа появилось то самое язвительное подобие улыбки, которое говорило о том, насколько хорошо он угадал и её мысли, и вероятное отношение Джейка.

— Как мило с его стороны, — сказал он. — А теперь, как бы мне ни нравился превосходный завтрак, приготовленный Камелией, думаю, мы могли бы обсудить возможность нанести визит старейшине Перегрину.

— Посиди спокойно несколько минут и допей свой чай, — сказала она ему. — Я не собираюсь бегать по всему Сеулу в поисках одного старейшины кумихо, так что тебе лучше угомониться.

Несмотря на эту рекомендацию, она сама не смогла удобно устроиться за завтраком. Возможно, она не была бы такой резкой и готовой огрызаться, если бы не чувствовала, что каким-то непонятным образом опозорила себя накануне. И если не опозорила, то, по крайней мере, показала уязвимое место тому, кому предпочла бы её не показывать. Никогда не было хорошей идеей демонстрировать свои уязвимые места, но делать это перед таким опасным человеком, как Слуга, было ещё хуже.

Так что Ёнву было неуютно, до глубины души не по себе, и это беспокойство разозлило её. Она не хотела слоняться по дому Перегрина, как нищенка, и не хотела пить чай с чересчур назойливым фейри, который хотел вломиться в дом старейшины с неприятными вопросами. Перегрин был потенциальной зацепкой для её собственного расследования, которое не имело никакого отношения к текущим убийствам, за исключением того факта, что оба они, по-видимому, вели к Перегрину. Когда дело дошло до розыска последнего оставшегося старейшины дораи, которому за последнее столетие удавалось ускользать от неё, Перегрин оказался едва ли не единственным оставшимся источником информации.

Она не собиралась рассказывать об этом Атиласу, поэтому единственным выходом для не ё было нетерпеливо сказать:

— Я уже говорила тебе, что нам всё равно нужно подготовиться, прежде чем мы это сделаем.

— Моя дорогая, я мог бы упомянуть, что не верю в то, что ты убийца, но должен отметить, что я не такой дурак, каким ты, очевидно, меня считаешь.

Ёнву впилась в него взглядом.

— Ладно, если ты действительно этого хочешь, я не хочу с ним встречаться. Он — зацепка для моего собственного расследования...

— Что это за расследования и почему они должны иметь приоритет перед расследованием убийства, которое, по-видимому, имеет очень личное значение, совершенно сбивает меня с толку.

— Их было семь, — коротко сказала Ёнву.

— Семь...? — тихонько вздохнул Атилас. — Ах, шесть хвостов. Понимаю. Неужели седьмой так важен?

— Седьмой — тот, с кого всё началось, — сказала Ёнву. — И я до сих пор не знаю, кто он и где он. Перегрин — один из немногих, кто ещё жив и может что-то знать, — она могла добавить, что седьмой был тем, кто убил мою оставшуюся семью, но не сделала этого. Возможно, Атилас ожидал этого, и она чувствовала, что хочет позлорадствовать, утаив информацию, которая ему не принадлежала.

— Вполне понятно, — согласился он. Прежде чем он это сказал, последовала небольшая пауза, которая, вероятно, была вызвана его ответным злорадством — он, так сказать, давал ей понять, что ему всё известно. — Ты же не хочешь, так сказать, сжечь свою зацепку. Но если он — наша лучшая зацепка...

— Это не так. В любом случае, нам не придётся идти к Перегрину, если он услышит о нашей поездке к дораи. Он сам придёт к нам.

— Как восхитительно просто, — сказал Атилас. Он, очевидно, ей совсем не поверил. — И чем же, по-твоему, нам следует заняться?

— Мы вернёмся на Черепашью виллу, — сказала Ёнву. Она не знала почему, но Атиласа очаровала сама вилла, и он, скорее всего, согласился бы пойти туда, независимо от того, нашли они там что-нибудь полезное или нет. Если они найдут что-то ещё, значит, найдут, если нет, это даст ей немного больше времени, чтобы решить, что делать с Перегрином, или найти другую зацепку, которая была бы такой же полезной, как и он.

Как она и предполагала, Атилас просто сказал:

— Тогда пойдём, — и решительно поставил свою чашку обратно на поднос.

— Мне это очень любопытно, — сказал Атилас, когда они приблизились к вилле.

Ёнву взглянула на него. О чём сейчас говорил старый фейри?

— Парк по соседству?

— Это, — согласился он, а затем кивнул на вывеску университета Соганг (старейшее иезуитское высшее учебное заведение в Южной Корее, входящее в тройку лучших католических университетов Азии — прим. пер.) чуть дальше, — и это. Я бы оставил тело в парке, но мы уже подозреваем, что убийца хотел намекнуть на твою причастность, и, возможно, не думал, что будет достаточно близко. Мне действительно интересно, почему выбранный студент не был студентом местного университета, однако, если так. Было бы гораздо проще сделать это, если бы целью убийства было покончить с тобой. Кроме того, это было бы гораздо проще сделать, если бы речь шла просто о желании обратить невесту — размещение тела на вилле только усложнило бы ситуацию.

— Может быть, мы ошибаемся, — сказала Ёнву, когда они пересекали улицу, направляясь к смутно золотистым ступеням Черепашьей виллы. Сегодня парадные двери были оставлены открытыми, позволяя ветерку проникать с улицы в хорошо озеленённый атриум, растения которого махали листьями, когда они проходили через зал, наполненный порывами ветра. — Может быть, это вообще не имеет ко мне никакого отношения, и я просто вспомнила об этом позже. Они не могут доказать, что я совершила что-то ещё, а на двух предыдущих у меня есть алиби. Я уже проверила.

— Мне кажется нелепым, что кто-то должен возвращать тело обратно, если он его туда ещё не положил, чтобы заподозрили тебя. А, это напомнило мне, моя дорогая: когда ты нашла тело, было много крови?

— Ты имеешь в виду, было ли это настоящее место преступления? Да. Мне пришлось немного прибраться. Его тоже не было на парковке, он был в одной из комнат...

Ёнву позволила своим мыслям улетучиться, потому что, когда они по коридору приблизились к атриуму в саду, фигура в голубом и кремовом, казалось, выделялась на фоне мрамора и зелени.

К её полному изумлению, это был сам Перегрин. Ранее она видела его только издали — среди танцующих в клубе или в конце зала музея. Сегодня он прогуливался по направлению к главному входу в Черепашью виллу, засунув одну руку в карман кремовых брюк, и почти на два дюйма обнажил загорелую лодыжку, выглядывающую между манжетой и ботинками. Зелёный фон сада-атриума позади него слегка деформировался, когда он приближался, как будто он втягивал его в себя, проходя через здание. На нём была бледно-голубая дорогая рубашка, и, поскольку он пробирался сквозь толпу на расстоянии, вблизи он выглядел опрятным и неброским. Кроме того, он был чрезвычайно красив на старомодный корейский манер.

Ёнву, которая увидела его так же, как и он её, и направилась к нему, сказала Атиласу с едва заметным намёком на злобу:

— А вот и Перегрин.

— Боже милостивый, — мягко произнёс Атилас. — Думал, ты просто пытаешься меня надуть.

— Я просто пыталась надуть тебя, — прошептала Ёнву. Она не знала, чего ожидать от такого поворота событий, и не была уверена, что ей это нравится. — Я не ожидала, что он спустится сюда!

— Какое приятное сочетание компонентов! — восхитился он.

Ёнву заметила, что он поклонился старейшине со смесью уважения, интереса и, если она не ошибалась, некоторой доли веселья. У неё было ощущение, что Атилас уже встречал таких людей, как Перегрин, и что он ценил их и знал, как с ними работать.

Перегрин поклонился в ответ, затем оглядел сад с каменными черепахами и вьющимися растениями, который открывался с обеих сторон к парковочным местам и подъезду соответственно, и предложил:

— Может быть, здесь есть место, где можно поговорить потише?

— Я в этом сомневаюсь, — прямо сказала Ёнву. — И я сомневаюсь, что мы можем поговорить где-нибудь, где нас с меньшей вероятностью подслушают.

Взгляд Перегрина упал на неё, бледную — слишком бледную для его естественных черт — и задумчивую.

— Ты честна, — сказал он. — Мне это нравится.

— Ты лиса, — сказала она так же коротко. — Ты меняешь то, что тебе нравится, каждые пять минут.

В его голосе слышался едва уловимый намёк на рычание — и, возможно, едва заметные очертания голубоватого меха, — когда он сказал:

— Я старейшина. Я не лиса и не принадлежу к дораи.

Ёнву, которая уже собиралась обратить внимание на то, что у него видна шерсть, на мгновение почувствовала мягкое, прохладное прикосновение пальцев Атиласа к своему предплечью. Вместо этого она спросила с таким же лёгким раскаянием:

— Почему ты здесь?

— Моя дорогая! — с болью в голосе произнёс Атилас, убирая пальцы. — Умоляю тебя, немного деликатности!

— В зубах кумихо нет ничего деликатного, — сказал Перегрин глубоким и звучным голосом.

— Разве я тебе не говорила? — обратилась Ёнву к Атиласу.

Он выглядел ещё более огорчённым.

— Действительно, но зубы кумихо — не единственное их оружие, и недостаток изящества в одной области не является причиной отсутствия изящества во всех областях!

— В этом-то и суть, — сказал Перегрин. — Для нас обычно не существует других тонкостей. Я здесь, Ёнву-сси, вероятно, по той же причине, что и ты — я расследую кое-что, что меня касается.

Поскольку её предыдущая прямота принесла свои плоды, Ёнву спросила:

— Из-за меня или тела?

На этот раз Атилас не поморщился; он просто вздохнул и стал ждать ответа на её вопрос. С другой стороны, казалось, что вопрос застал Перегрина врасплох; его брови поползли вверх, и на краткий миг между ними промелькнула морщинка, нарушив гладкость. Он и раньше был красив, но эта складка скорее подчёркивала его привлекательность, чем умаляла её.

— Я знал, что ты представляешь интерес, но не могу себе представить, чтобы кто-то воспринял этот интерес всерьёз. Я здесь потому, что один из нас создаёт проблемы и поднимает вопросы у людей, которых я знаю, и которым я бы предпочёл продолжать верить, что кумихо в целом будет соблюдать законы страны.

— Кто-то воспринял этот интерес достаточно серьёзно, чтобы попытаться арестовать меня, — сказала ему Ёнву. Она наблюдала за ним, и, хотя казалось, что Атилас этого не замечает, она была совершенно уверена, что он тоже пристально следит за Перегрином. — Мы подумали, что у тебя может возникнуть та же мысль.

Возможно, Перегрин действительно был таким простаком, каким притворялся. Казалось, он не понимал, что его осторожно расспрашивают о вероятности того, что именно он совершил что-то подобное; он просто выглядел ещё более озадаченным, чем раньше.

— Даже если бы ты была важной подозреваемой, они должны были знать, что ты можешь быть ответственна только за найденное здесь тело; ты была занята касаемо двух других.

Ёнву не смогла скрыть удивления в своём голосе.

— Ты проверял моё алиби на другие смерти?

— Конечно, — сказал старейшина. — Мне нравится быть уверенным, что я в курсе того, что здесь происходит, и, в частности, всего, что может вызвать такой беспорядок, что потревожит соседей, — это не комплимент!

Ёнву, которая не смогла сдержать самодовольной и, скорее всего, чопорной улыбки в сторону Атиласа, сказала ему:

— Я уже много лет не беспокоила соседей. Но спасибо.

Он посмотрел на неё с глубоким подозрением.

— Я сказал, что это не комплимент.

Атилас, переводя взгляд с Перегрина на Ёнву, предложил:

— Возможно, мы могли бы спросить о людях, которым ни в коем случае нельзя позволять думать, что кумихо всё ещё очень привязаны к старым временам и обычаям?

Перегрин разгладил брови.

— Я как раз этим и занимаюсь, — сказал он. — Я поддерживаю связь с теми представителями человеческих правоохранительных органов, которые знают о запредельных, и они очень расстраиваются, когда слишком многое из нашего мира проникает в их. Если бы они знали, до какой степени им не хватает контроля и до какой степени никому из нас нет дела до их законов, они, вероятно, начали бы искать способы выровнять игровое поле. Я совершенно уверен, что некоторые из них уже начали это делать.

— Мы слышали, что вы очень интересуетесь законом запредельных в целом и законом кумихо в частности, — мягко сказал Атилас. — Мы не ожидали, что вы окажетесь, так сказать, в двух мирах.

— Новый король издал новые законы, позволяющие работать с людьми, — сказал Перегрин. — И, конечно, я подпадаю под действие этих законов. Я также подпадаю под действие закона кумихо, что усложняет ситуацию.

— В таком случае, я удивлён, что ты одобряешь этот брак, — сказала Ёнву. — Законом это не запрещено, но прецедента с отказом в одобрении довольно трудно избежать. Слышала, что тебе это не очень понравилось.

— Конечно, я одобрил его — сказал Перегрин. — Я веду церемонию.

— Я считаю, — мягко сказал Атилас, — что есть очень большая разница между утверждением чего-либо в официальном качестве и одобрением этого в принципе.

— Химчан-сси в мельчайших подробностях знает, что я думаю о посторонних на свадьбах в кумихо, — сказал Перегрин. — Но без закона мои полномочия ограничиваются консультированием и поддержанием порядка, который может возникнуть, когда люди игнорируют мои советы. Если молодая невеста станет причиной трудностей в будущем — или если окажется, что она создаёт проблемы сейчас, — моим официальным долгом будет положить этому конец любым способом, который я сочту наилучшим. Новый король ещё не издавал законов с такой точки зрения, но наши собственные законы совершенно ясны.

Ёнву, теперь уже с неподдельным любопытством, спросила:

— А Суйель-сси знает, что вы думаете о посторонних на свадьбе кумихо?

— Я также очень подробно объяснил ей это, — сказала Перегрин. — На самом деле, я обнаружил, что она несколько более осведомлена в этом вопросе, чем я ожидал, и, как люди, она вполне может прекрасно справиться.

— У меня тоже сложилось такое впечатление, — сказала Ёнву.

— Я так понимаю, — спросил Атилас, — у вас не было желания обратить молодую женщину?

— Она сказала мне, что ей это неинтересно — на самом деле, она была довольно вспыльчива.

Ёнву обменялась взглядом с Атиласом, который выглядел всё более и более удивлённым. Ей хотелось бы знать, что его так развеселило — ей не хотелось думать о том, на что способен развеселившийся Атилас, когда его оставляют в покое, чтобы он мог свободно думать и планировать.

Если она действительно пыталась обратиться, то для Суйель не имело смысла категорически отказываться от шанса быть обращенной кем-то из старейшин; всё было бы сделано достойно — или настолько достойно, насколько это было возможно, когда речь шла о человеческих жизнях — и в соответствии с правилами кумихо сеульских кланов. Поблизости не было бы никаких тел, которые можно было бы найти, потому что сеульские кланы, в отличие от дораи, не имели привычки оставлять тела, которые можно было бы найти.

Человек может быть достаточно невежественным, чтобы думать, что он должен делать это сам и в тайне, но Ёнву не думала, что Суйель — обычный человек. Если бы она пыталась что-то изменить с Химчаном, он бы пошёл вместе с ней, чтобы добиться этого по официальным каналам, потому что он, по крайней мере, знал бы, в чём заключаются преимущества. И, похоже, у Перегрина тоже не было того мотива, который они предполагали, а это означало, что все трое их главных подозреваемых снова были одинаково неправдоподобны в убийстве и поедании чьей-либо печени, если брать во внимание только мотив.

— В любом случае, — сказал Перегрин, — у меня нет полномочий требовать, чтобы Суйель была обращена, что бы я ни думал по этому поводу лично. Новые законы, которые ввёл в действие король, также запрещают мне что-либо предпринимать в этом отношении в моём профессиональном качестве; у меня связаны руки.

— Считаю, что со связанными руками можно многое сделать, — сказал Атилас ещё более мягко, чем раньше.

Это замечание в точности совпадало с мыслью Ёнву о том, что по закону кумихо Перегрин мог бы сделать очень многое, если бы захотел — он просто не мог делать ничего, что было официальным по приказу нынешнего короля. Зная это, она прекрасно поняла неприязненный взгляд, который Перегрин бросил в сторону Атиласа.

— Цель закона — связать кому-то руки, чтобы он не совершал противозаконных действий, или наказать за их совершение, — сказал он. — Если бы я всё равно попытался это сделать, это сделало бы меня нарушителем закона. Я поддерживаю закон.

— Какое восхитительное состояние духа, — сказал Атилас. — Должно быть, приятно иметь возможность так чётко сопоставить свою праведность с законом, когда возникает вопрос.

Перегрин некоторое время пристально смотрел на него, и Ёнву была почти уверена, что на его губах дрожали слова «Ты мне не нравишься», но, возможно, еЁ выдавали собственные мысли. Она была права: Атилас точно знал, что за человек Перегрин и как лучше всего добиться от него ответов.

Наконец он сказал:

— Я бы предпочёл руководствоваться законом, а не какими-либо другими критериями.

Атилас лишь слегка поклонился в ответ, что, по-видимому, разозлило Перегрина, на которого, без сомнения, обычно можно было положиться как на человека, способного заканчивать всё холодным поклоном.

Поскольку казалось, что разговор, скорее всего, закончится быстрее, чем Ёнву была готова, она быстро сказала:

— Я зайду навестить тебя как-нибудь на днях.

Она не хотела упускать такую возможность, теперь, когда она у неё появилась. Она боялась, что, если Атилас настроит Перегрина против себя, она потеряет всякую возможность поговорить со старейшиной о своих собственных делах позже, но, похоже, он был открыт для них обоих, даже если и был раздражён.

— Я бы хотела поговорить с тобой о старых временах, — добавила она.

— Ах, вот как? — Перегрин помолчал, словно обдумывая просьбу, а затем сказал: — Хорошо. Но сначала убедись, что это дело закачено. Если тебя всё ещё будут подозревать в убийстве, мне будет трудно найти оправдание, кроме как самому доставить тебя в суд.

Ёнву прищурилась, глядя на него.

— Ты только что сказал, что не считаешь меня человеком, совершившим убийство.

— Да, но твоя невиновность ещё не доказана, — сказал он. — Даже если обвинение абсурдно, я не могу помогать тебе или предоставлять информацию, пока ещё существует вероятность того, что тебе могут предъявить обвинение.

— Понятно, — кисло сказала Ёнву, и ей показалось, что она начала понимать, что именно Атилас разглядел в Перегрине и почему он мог работать со старейшиной.

Это неприятное чувство сохранялось даже после того, как Перегрин прошёл по выложенному плиткой коридору и поднялся по эскалатору, чтобы, без сомнения, провести собственное расследование. Ёнву пришло в голову, что, по крайней мере, дораи, вероятно, испытают неприятный шок от этого — если Перегрин действительно серьёзно взялся за расследование, а не просто притворялся.

И когда, когда они снова вошли во внутреннюю часть нижнего этажа виллы, она увидела, как Атилас застыл, его фигура под чарами застыла, это тоже доставило ей удовольствие, хотя и отдалённое и мелочное.

Она бросила быстрый взгляд на прохладный, выложенный плиткой пол и увидела того же широкоплечего, впечатляюще высокого фейри, которого она видела раз или два раньше — и от которого, она была почти уверена, Атилас когда-то скрылся из виду.

На этот раз у него не было шанса, и, несмотря на то что он всё ещё был зачарован, бледный фейри уставился на него так, словно точно знал, кто он такой. Этот взгляд дрогнул; эльф сделал быстрый, решительный шаг... не к ним, а обратно в комнату, из которой он только что вышел, всё ещё держась за дверь.

Очевидно, он намеревался снова выйти, но сначала ему нужно было — что?

Убедиться, что кто-то ещё не вышел? Достать оружие?

В этот момент Атилас схватил её за руку и увлёк их обоих в женский туалет, быстро и бесшумно закрыв за ними дверь.

— Минуточку, моя дорогая, — сказал он. — Боюсь, я втянул нас в неожиданно щекотливую ситуацию.

Ёнву была в ярости — на себя за то, что повелась на слова фейри, о двуличии которого она уже знала, и на Атиласа за то, что он оказался таким хитрым фейри, каким он и был.

— Это был новый лорд Серо, — сказала она. Иначе у гигантского фейри не было бы причин смотреть на Атиласа, как собака на кота. — Это был новый лорд Серо, не так ли? И ты знал, что он будет здесь. Ты решил помочь мне только тогда, когда услышал, что тело было найдено на Черепашьей вилле — ты переместил его сюда?

— Боже правый! — впервые за всё время, что Ёнву видела, Атилас казался искренне удивлённым. — Я действительно польщён такой оценкой моих способностей, но я уже давно перестал выставлять тела напоказ окружающим. Все тела, которые я добываю, остаются именно там, где они были добыты, для рассмотрения соответствующими органами.

— Ты знал, что он будет на вилле, не так ли? — Ёнву не была настолько взбешена, чтобы не заметить, что он не ответил на её первый вопрос. — Или, по крайней мере, ты знал, что он будет там на каком-то этапе.

— Я думал, что это возможно, — признался Атилас. — Он, кажется, оценивает место, чтобы убедиться, что это безопасное место для празднования определённого события.

— Свадьбы, — холодно сказала Ёнву. Слуга всё ещё пытался что-то скрыть. — В этом месте проводятся только свадьбы.

— Я надеялся, что, если лорд Серо случайно увидит меня на публике и по официальному делу, он будет вынужден соблюдать вежливость достаточно долго, чтобы ему объяснили суть моего официального дела, — сказал Атилас слегка извиняющимся тоном. — У меня сложилось другое впечатление, и я должен извиниться.

Ёнву оскалила зубы и очень отчётливо произнесла:

— Я не собираюсь использовать тебя для того, чтобы снова завоевать его расположение.

— Очень сомневаюсь, что могу что-то сделать... ну, чтобы вернуть себе его расположение, — сказал Атилас. — Я имел несчастье ранить человека, особенно дорогого лорду Серо, и я скорее ожидал бы, что она простит меня, чем что он.

— Несчастье? Ты так это называешь? Убить человеческих родителей эрлинга и оставить её одну в страхе в мире Между, чтобы ты мог вернуться позже, как будто ничего не делал, на случай если тебе понадобится убить и её тоже?

— Для меня это было, безусловно, так, а для неё это было... ну, не обращай на это внимания. Я бы посоветовал нам найти способ покинуть виллу, не выходя из этой комнаты, если мы хотим избежать неприятностей. И поспешный уход может стать лучшей частью доблести сегодня.

— Нет, пока ты не расскажешь мне, что именно ты надеешься здесь сделать.

— Всего лишь хорошо выглядеть, моя дорогая, — сказал Атилас. — Я мечтаю, по крайней мере, возвыситься в её глазах. Всё, что вырастет оттуда, станет плодом прекрасной лианы.

— Её? Той, которую ты ранил? — она увидела, как он едва заметно кивнул, и издала свистящий смешок. — Ты пытаешься вернуть расположение человека, которому причинил боль, расследуя убийство?

— У неё очень доброе сердце, — объяснил Атилас. — Без сомнения, если бы она подумала, что я самоотверженно ищу убийцу человека, по своему собственному желанию…

Ёнву уставилась на него.

— Да, но ты не бескорыстно ищешь убийцу; ты делаешь это, чтобы заработать очки.

— В конце концов, конечный результат...

Ёнву мало что могла на это ответить — сейчас она не верила, что цель оправдывает средства, но когда-то она верила в это. По крайней мере, она вела себя так, как будто верила в это.

— Ты мог бы сказать мне, что я наживаю врага, взявшись за руки с тобой, — кисло сказала она, вместо того чтобы сказать что-либо из того, что с её стороны было бы лицемерием, и, без сомнения, абсолютно бесполезно для него слышать.

— Моя дорогая, мы же говорили, что можем безнаказанно использовать друг друга.

— Да, но мы не говорили, что можем использовать друг друга таким образом, который может привести к смерти другого, — огрызнулась Ёнву. Она была уже не так зла, как раньше, но всё ещё чувствовала раздражение от осознания того, что нажила ещё одного врага. У неё и так было достаточно своих, и она не желала ничего из того, что готовил Атилас.

— Если мы вернёмся в коридор, то сможем выбраться через кафе, — добавила она. — Это будет полезно.

— Лорд Серо, без сомнения, уже знает об этом, — заметил Атилас.

Ёнву, направляясь к единственному туалету в женском блоке, который был постарше — приземистому унитазу, — просто сказала:

— Да, именно поэтому нам лучше пройти сквозь стену. Он пока не собирается нас преследовать — мне показалось, что он разговаривает с кем-то в комнате. Когда он закончит, то выйдет через кафе на улицу, а мы уже будем далеко в парке. Выход вон там; я чувствую смесь запахов Между и людей.

Конечно, во всём помещении чувствовалось Между, но здесь, в туалетах, оно было намного сильнее. Это было что-то вроде запаха дождя перед грозой — смесь элементов, которые обычно плохо сочетаются друг с другом и которые толкают и притягивают друг друга, угрожая испортить воздух вокруг себя. Даже своим человеческим носом она чувствовала запах войны.

— Как... восхитительно, — был единственный ответ, который она получила, пока Атилас обходил обрывки туалетной бумаги и другие предметы, о которых не стоит упоминать.

Ёнву была достаточно инфантильна, чтобы наслаждаться этим.

На следующее утро Атилас уделил немного времени себе и устроился в ресторане, который был его любимым — поскольку он считал разумным позволять себе любимые блюда.

Расположенный в глубине извилистых переулков менее зажиточного района Кондока, в окружении голубых крыш и близко стоящих домов, выкрашенных в белый цвет, от которых у него часто не укладывалось в голове, Мибунданг (название ресторана вьетнамской кухни в районе Синчон Сеула — прим. пер.) продавал и подавал не более чем вариации кал-гуксу (корейское национальное блюдо из пшеничной лапши, которая подаётся в большой миске с бульоном и различными ингредиентами — прим. пер.) и любые гарниры, которые могли к нему подаваться.

Как ни странно, в этом конкретном ресторане разговоры между гостями были запрещены. Спокойная прохлада атмосферы в сочетании с отменным вкусом кал-гуксу и редкой пикантностью острого соуса, в который Атилас периодически макал говяжью вырезку из бульона, создавали приятное и освежающее впечатление — и всё это было очень вкусно, учитывая тот факт, что Атилас выбрал этот ресторан не за отличную еду или отличную атмосферу, но из-за близости к определённому кафе, на которое он положил глаз чуть ли не с первой недели своего приезда в Корею.

С тех пор, как он нашёл Черепашью виллу, это кафе стало его интересовать меньше — полное отсутствие каких-либо признаков присутствия Пэт или её окружения во многом ослабило его интерес, — но Атилас предпочитал не упускать ни одной возможной зацепки. Он последовал сюда за случайным знакомым Зеро после их встречи и был уверен, что этот человек направился сюда по приказу своего предыдущего господина.

Не менее важно было и то, что это кафе было наполовину надземным, наполовину подземным, и, судя по его виду, он подозревал, что здесь был не один хорошо видимый вход. Если это было так, то вполне вероятно, что он не видел всех гостей, которые приходили и уходили по извилистым, узким, холмистым улочкам.

И он, и его татуированный владелец, похоже, пользовались популярностью у молодёжи Сеула. Атилас ещё не заходил внутрь, опасаясь спугнуть свою добычу, но, судя по тем кратким взглядам, которые ему удавалось мельком увидеть, спускаясь по каменной лестнице, внутри всегда было оживлённо и людно. По его словам, здесь было больше людей, чем он ожидал от людей, входящих с улицы, — ещё один аргумент в пользу второго входа. Там был изогнутый коридор, слева от нижней половины лестницы, ведущей внутрь, висело зеркало в стиле ар-нуво, через которое он мог видеть (если бы посмотрел в нужный момент) большинство посетителей кафе.

Однако сегодня кафе, похоже, было закрыто, и это обстоятельство его очень заинтересовало, поскольку был будний день. Он направился в Мибунданг, засыпая всех вопросами, и прибыл как раз к открытию ресторана, что побудило молодую девушку, которая его обслуживала, набраться смелости, попробовать свои силы в английском и тихо спросить:

— Вы здесь в гостях?

— Пока что, — сказал Атилас.

— Надолго останетесь?

— Возможно, на месяц или два, — сказал он. Он, конечно, останется по крайней мере на полгода, но не было необходимости сообщать об этом даже простодушной человеческой девушке. Атилас повернул голову в сторону кафе, мимо которого проходил, и вопросительно произнёс: — Кофейня напротив сегодня закрыта.

— Ах, — сказала она, кивая головой и собирая воедино все свои знания английского. — Завтра вечером они собираются устроить вечеринку. Они готовятся к ней сегодня.

— В самом деле? Наверное, мне стоит пойти.

— Я думаю, она только для приглашённых, — сказала она извиняющимся тоном, как будто сама устанавливала правила. Затем она поклонилась ему и отвернулась, чтобы поприветствовать своего второго клиента за день, лёгким, аккуратным жестом руки, молча приглашая их сесть. Казалось, она почувствовала облегчение.

Атилас вернулся к своему кал-гуксу и своим мыслям, и теперь эти мысли были такими же пикантными, как соус чили. Когда наконец, так же неизбежно и естественно, как свежий воздух после дождя, он увидел на выходе из кафе одно из лиц, которое искал, — бледное лицо зомби с красными губами, которая так хорошо знала питомца, — он просто улыбнулся. Теперь у него был ещё один кусочек головоломки Зеро и, возможно, кусочек, который мог бы пригодиться для его собственной.

Его позабавило, что маленького зомби сопровождал Перегрин — казалось, у старейшины в каждом пироге был свой хвост. Без сомнения, они с Зеро тоже были в хороших отношениях; казалось невозможным, чтобы в городе могла состояться свадьба между иностранцами и местными жителями без ведома местных силовиков и, возможно, без их участия, но местный старейшина кумихо — это совсем другое дело. Атилас задавался вопросом, как именно ему удалось обосновать своё участие и почему именно он хотел быть вовлечённым.

Он подозревал, что Перегрин проявлял интерес к политике, которая касалась не только его братьев и сестёр из племени кумихо. Зеро, с другой стороны, был не из тех людей, которые заинтересованы в том, чтобы развлекать отставших и растяп; Атиласу было любопытно узнать, какой интерес у Зеро к старейшине кумихо.

Он так и не приблизился к ответу на этот вопрос, когда зомби и старейшина покинули заведение, после того как почти полчаса поболтали на улице. Атилас позволил девушке за стойкой наполнить его тарелку лапшой и подождал ещё четверть часа, прежде чем покинуть ресторан. Он предпочел бы не встречаться со старейшиной прямо сейчас; на самом деле, он предпочёл бы не встречаться с ним до тех пор, пока кусочек головоломки, который он украл сегодня, не окажется на своём месте.

Он подозревал, что будет достаточно сложно убедить Ёнву в его плане — по крайней мере, в той части, которую он намеревался ей рассказать. Ему понадобится Джейк для выполнения другой части его плана, и он был совершенно уверен, что кумихо не согласится с этой частью, несмотря на вероятность того, что сам Джейк был бы готов. После их вчерашнего разговора о поиске полезных людей Атилас счёл разумным оставить своё мнение при себе. Пока что он предпочитал оставаться при своём мнении.

Атилас вернулся в дом как раз в тот момент, когда Ёнву вышла из него; ему показалось, что она выглядела раздражённой, увидев его. Это заставило его задуматься, куда именно она направлялась, о чём она предпочла бы, чтобы он либо не знал, либо не ходил с ней.

Поскольку она, вероятно, не ответила бы, спроси он её напрямую, и поскольку в любом случае было бы приятнее получить ответ другими способами, Атилас просто поздоровался с ней и спросил, не вернулся ли ещё Джейк.

— Ого! — прошипела Ёнву себе под нос. — Ты его тоже не видел? Камелии нет, иначе я бы попросила её позвонить ему в школу — он написал мне вчера вечером, но не отвечает на звонки.

— Без сомнения, ты можешь сделать это прямо сейчас, — предположил Атилас, следуя за ней обратно в дом, в прохладный холл. Ему пришло в голову поинтересоваться, где же всё-таки Камелия; он никогда не видел, чтобы она выходила из дома, но она мастерски умела скрываться, когда хотела, чтобы её не нашли, — талант, который он одобрял только тогда, когда сам проявлял его. — Нашей экономке, должно быть, нужно сделать кое-какие покупки; ты можешь попросить её сделать обход, когда она вернётся, если это кажется тебе слишком хлопотным.

— Продукты нам доставляют, — коротко ответила Ёнву. Её взгляд был отстранённым и рассеянным, она нахмурилась. — Камелия... ну, она недоступна...

— Понятно, — сказал Атилас, который на самом деле не знал, но очень хотел бы это сделать. — Тогда решение кажется очевидным. Тебе придётся сделать это самой.

— Я не знаю всех номеров, — раздражённо сказала Ёнву. Атиласу вдруг пришло в голову, что она злится на себя, а не на него или Камелию.

— Камелия знает. Я подумываю позвонить Химчану напрямую и спросить его — посмотрим, удивит ли это его немного.

Атилас заметил:

— Если ты намерена это сделать, то, возможно, была бы так любезна сообщить ему, что завтра вечером в кафе с подходящим названием «Пещера» в Кондоке состоится вечеринка запредельных. На ней будут присутствовать молодые люди его возраста и возраста Суйель.

Ёнву уставилась на него, снова сосредоточившись.

— Зачем?

— Там будет очень много людей, как иностранцев, так и местных, и в самом районе должно быть много пешеходов.

— Я знаю Кондок, — сухо сказала она, пристально глядя на него. — Я знаю все извилистые улочки и всех молодых людей, которые здесь гуляют. Есть много мест, подходящих под это описание. Ты думаешь, что «Пещера» — это то место, которое можно использовать, чтобы попытаться поймать нашего убийцу?

— Каждый из наших подозреваемых должен знать, что вечеринка запредельных — это отличное место для того, чтобы спрятать тело, и круг подозреваемых обязательно должен быть достаточно большим, когда дело доходит до сокрытия следов. Тот факт, что многие из присутствующих будут иностранцами и примерно одного возраста, несомненно, также привлечёт внимание убийцы. Они не захотят упустить такую возможность, если попытаются завершить превращение — или, по крайней мере, подготовку — до того, как состоится свадьба.

— Поэтому мы обязательно расскажем об этом и Суйель.

— Даже если так.

— Я передам сообщение Суйель, — сказала Ёнву. — Скажу ей, что она не должна идти на эту вечеринку, если её пригласили. Она бы, наверное, пошла, если бы дело было только в этом, но я обязательно скажу ей, что это тоже опасно. Она не сможет устоять.

— Что касается Перегрина…

— Перегрин знает о каждом шаге, который совершают в городе, — сказала Ёнву. — Он прекрасно понимает, когда в городе появляются иностранцы. Именно по этой причине я и хотела использовать его зацепку. Не может быть, чтобы он не знал о вечеринке вчера, когда мы с ним разговаривали.

— Действительно, — сказал Атилас, слабо улыбаясь. — Я совершенно уверен, что он знает, поскольку видел, как он разговаривал с одним из членов группы этим утром. — Мои вопросы относительно Перегрина другого рода. Если ты уверена, что справишься с женихом и невестой...

Он помолчал и посмотрел в сторону солнечной комнаты, давая ей понять, что она может заниматься любыми делами, которые он прервал, без его вмешательства, поскольку его внимание будет приковано к чаю, который Камелия заваривала сегодня днём. К его сожалению, Ёнву нетерпеливо сказала:

— Конечно, справлюсь. Но сначала нам лучше посидеть в саду.

— Приветствую твоё внимание к безопасности, моя дорогая, но, по-моему, мы уже сказали всё, что можно было уличить. Я очень сомневаюсь, что кто-либо из обитателей этого дома способен...

— Это не то, о чём я беспокоюсь, — сказала Ёнву, и в её глазах промелькнуло лёгкое отвращение, которое проникло Атиласу под кожу, чего не было в большинстве её откровенно презрительных взглядов. Эта скрытая вспышка свидетельствовала о том, что она даже не сочла нужным выразить своё презрение, потому что не думала, что он поймёт. — Ты хочешь, чтобы мы предоставили убийце прекрасную возможность совершить убийство, предоставив ему достаточно извилистые улицы, чтобы скрыться из виду, и район, заполненный детьми подходящего возраста, из которых можно выбирать. Если мы сделаем это и не сможем добраться до того, кто бы это ни был, до того, как они убьют следующего бедного ребёнка, мы покончим с этим.

— Логическая ошибка.

— Мне всё равно, что это такое, — отрезала Ёнву. — Я знаю, что, кто бы это ни был, он попытается убить снова. Мы используем эту возможность, и наша обязанность — позаботиться о людях, которых мы подвергаем опасности. Мы хотим быть уверены, что они на самом деле не смогут кого-то убить.

— Конечно, каждый из нас будет следить за одним из подозреваемых, — сказал Атилас. — С этим не должно возникнуть никаких сложностей.

— В этом всегда есть свои сложности, — сказала Ёнву. — Если мы берёмся за это, тебе лучше убедиться, что лорд Серо знает и может помочь нам в случае необходимости; мы не хотим, чтобы он думал о тебе худшее и усложнял нашу работу. Нам также придётся поставить в известность силовиков.

— Конечно, в какой-то момент нужно будет поставить в известность силовиков, — согласился Атилас. — Было бы бесполезно провоцировать такую сцену, если бы их нигде не будет. Ты можешь спокойно оставить лорда Серо в моих руках. Я также сообщу силовикам — однако не раньше, чем мы убедимся, что уже слишком поздно сообщать Перегрину что-либо от его маленьких помощников, которые, возможно, там засели.

— Даже если каждый из нас будет следить за женихом или невестой, у нас всё равно не останется никого, кто мог бы следить за Перегрином, — отметила Ёнву.

— Я не совсем уверен, что Перегрин — это тот, на ком нам следует сосредоточить внимание; к счастью, хвост должен быть достаточно простым. Может быть, Камелия..?

— Камелия не выходит из дома, — сказала Ёнву. — И я не стану этого делать, если у нас не хватит людей, чтобы проследить за Перегрином. А как насчёт твоего лорда Серо? Если бы мы всё объяснили...

Тихое жужжание телефона Ёнву опередило абсолютный негатив, который Атилас готовился смягчить до более приемлемого и понятного негатива, который можно было бы превратить во что-то более позитивное.

Ёнву поднесла тонкий телефон со стеклянной крышкой к уху и спросила:

— Ты согласна?

Резкий щелчок на другом конце провода не имел никакого смысла для Атиласа, который терпеливо ждал ответа на звонок, который чем дольше продолжался, тем больше беспокоил Ёнву.

— Понятно, — сказала она наконец, и морщинки между её бровями стали ещё глубже. — Я сейчас спущусь.

Он вопросительно посмотрел на неё, когда она закончила разговор и сунула телефон обратно в какой-то тайник своей одежды, откуда он был извлечён, но лицо Ёнву было почти непроницаемым.

— Это был инспектор, — сказала она. — Он хотел сообщить мне, что есть ещё одна жертва, и что мне нужно приехать и точно опознать его.

— Он хочет, чтобы ты... — Атилас замолчал и задумался. Если инспекторы хотели, чтобы Ёнву опознала тело, это мог быть только...

— Джейк, — сказала Ёнву. — Он сказал, что Джейк мёртв.

Атилас почувствовал жгучее раздражение. Тот самый человек, которого он выбрал в качестве наживки, сделал из себя достаточно хорошую приманку, чтобы быть убитым, не принеся при этом ни малейшей пользы.

Поскольку он увидел по остекленевшим глазам Ёнву, что такое отражение вряд ли было бы приятным, он спросил вместо этого:

— Ты пойдёшь?

— Кто ещё должен пойти? — огрызнулась она и направилась к входной двери.

После ухода Ёнву Атилас отправился в сад и устроился там на квадратной платформе, прислонившись спиной к сосне и аккуратно поставив ботинки на землю под собой. Ему нужно время, чтобы подумать.

Возраст был неверным предположением; случайное сходство, которое, знай он, что оно случайное, можно было бы использовать с гораздо большей выгодой, используя человеческого мальчика, который, вероятно, пошел бы на более чем разумные меры, чтобы помочь своей нуне выпутаться из затруднительного положения или, по крайней мере, убедить её что он мужчина, а не ребёнок. Теперь Джейк мёртв, и от него было мало толку.

Атилас оставался на месте ещё около часа, но мысли о потере очень хорошего инструмента лишь раздражали его, и вскоре он снова надел ботинки, чтобы добраться до дома, где чуть не забыл оставить их в специально отведённом для них месте. Он вышел на террасу в тапочках, надеясь, что его там ждет чашка чая. Он надеялся не напрасно: хотя он не слышал, как открылась дверь дома, и вообще не слышал никаких голосов, войдя в комнату, он увидел Камелию.

На ней были шёлковые брюки цвета лайма и нежно сверкающая трикотажная рубашка цвета лаванды, а в ушах — грозовые облака с тремя болтающимися молниями на каждой. В её руках уже был обычный ярко-синий чайник, из которого она наливала чай Харроу, который, сгорбившись, сидел в солнечном уголке этой комнаты, словно впитывая в себя всё тепло, но не производя большего эффекта, чем мёртвое, холодное пятно вокруг него.

— Как восхитительно по-домашнему, — пробормотал Атилас, входя. Не стоит привлекать внимание к мрачному выражению лица Харроу, но в его ситуации всё было по-честному.

Его замечание заставило Харроу в замешательстве поднять глаза, а Камелию слабо улыбнуться, что вызвало у Атиласа небольшой и неожиданный приступ восторга.

— Чаю? — спросила она, и это было именно то, на что он надеялся. Она задала этот вопрос, изогнув бровь, что означало, что она знала, что он очень на это надеялся, что также вызвало у Атиласа лёгкую усмешку.

— Конечно! — холодно ответил он, чтобы успокоить её. — Я вошел в комнату только с одной целью.

— Ты вернёшься к ужину? — спросила она, вместо того чтобы попытаться парировать. — А Джейк? По крайней мере, он уже должен был вернуться. Через несколько часов стемнеет.

— Ах, — сказал Атилас, останавливаясь рядом с ней. — Я бы предпочёл, чтобы мисс Ёнву была здесь и сообщила тебе эту новость.

Камелия, не дрогнув, встретилась с ним взглядом, но ему показалось, что она побледнела ещё больше, и одна из её рук, которая бережно держала блюдце с чашкой, которую она налила ему, вслепую нащупала край стола и оперлась на него.

— Это Джейк?

— Силовики обнаружили тело и вызвали мисс Ёнву для опознания.

В комнате, казалось, стало холоднее, и Атиласу потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что он не настолько восприимчив к ужасу человеческой смерти, как ему показалось на мгновение, чтобы это повлияло на него телесно. Харроу, и без того казавшийся чернильным пятном в ярком свете зала, буквально втягивал в себя всё тепло комнаты, превращаясь в чёрную дыру страдания, холода и тишины.

Камелия сказала:

— Но они думают, что это Джейк.

— Похоже, силовики действительно так думают, — сказал он, осторожно забирая чашку из её пальцев. На ощупь эти пальцы были прохладными и мягкими — слишком мягкими для такой домашней богини, как Камелия. — Я бы не советовал тебе надеяться.

— Понятно, — сказала Камелия, и её вторая рука нащупала стол.

Он заметил быстрый печальный взгляд, который она бросила через всю комнату на Харроу, как будто ничего не могла с собой поделать, но сам мальчик, казалось, этого не заметил. Во всяком случае, он ещё больше замкнулся в себе, обхватив себя руками так крепко, что пальцы на рукавах побелели.

Камелия, словно с огромным усилием, отодвинулась от стола и снова взяла свой чайник, обойдя Атиласа сзади и создав приятное сочетание холода, который был у Харроу напротив, и тепла, которое было у чайника за спиной. Это сопоставление стало ещё более очевидным из-за холода, царившего в комнате за чайником, когда послышались слишком тяжёлые шаги Камелии.

Нет, не более очевидным — более реальным. Атилас запоздало осознал свою ошибку, усевшись в сторонке. Когда Камелия обогнула его, сопровождаемая холодной чёрной тенью, и налила Харроу ещё чаю, он увидел, что липкая чёрная тень, прилипшая к ней, проползла через комнату от дверного проёма. Оно разделилось и соединилось в единую форму с такой скоростью, что он только начал подниматься, отшвырнув чашку в сторону, когда лезвие сформировалось над ним и начало опускаться в сторону Харроу.

Харроу издал тихий, сдавленный протест, и Камелия, возможно, краем глаза заметив лезвие, аккуратно встала между Харроу и мечом, высоко подняв вызывающе синий чайник. Это чёрное, лишённое света лезвие ударило со звоном, в то время как Атилас всё ещё едва держался на ногах, липкий от холода, осознавая, что он опоздал спасти её, — но, что удивительно, чайник не разбился.

Чай выплеснулся из носика, и крышка с глухим стуком упала на пол, но чайник остался цел, и Камелия, вырвавшись, швырнула его прямо в голову незваному гостю, оставив за собой дымящийся чайный след. Раздался звук, похожий на удар летучей мыши по старому папье-маше, и чернильная тьма отпрянула. В следующую минуту Камелия схватила Харроу за тощую руку, потащила его за собой, почти продираясь сквозь мебель, и завела его за спину Атиласа как раз в тот момент, когда ножи Атиласа скрестились, когда они поднялись, чтобы встретить сокрушительный удар сверху вниз, которым чернильная чернота пыталась их разрубить.

Атилас почувствовал, как от удара у него подкосились ноги.

Что ещё более важно, он почувствовал лёгкое движение сзади на своём жилете, как будто кто-то указательным и большим пальцами зажал шёлк жилета между ними. Он был лёгким, тяжёлым и опустошающим.

Он не знал, была ли это Камелия или Харроу, и, казалось, это не имело значения для странной, мягко-дикой решимости, которая разлилась по его спине и конечностям от этого небольшого ощущения.

Атилас понял, что потерпел поражение; он смирился с этим и холодно сказал чёрному, безликому существу, из которого по всему полу текло что-то похожее на чернила:

— Тебе придётся постараться, если ты хочешь победить что-нибудь покрепче чайника.

Затем он пнул его в грудь, которая слегка прогнулась, когда он отбросил тварь назад. Атилас вытащил ножи и сделал два быстрых шага вперёд, следуя за чернотой, сохраняя необходимую дистанцию между собой и столкновением цвета и черноты, которым были Камелия и Харроу, укрывшиеся за его спиной.

Он парировал удар на уровне плеча, нацеленный в него чернотой, и переместился влево, увеличив зону досягаемости существа, затем высвободился и нанёс короткий, острый удар в то место, где, по его предположениям, находилось сердце.

Защищать хрупкие вещи было бесполезно.

Существо взревело и отшатнулось, а Атилас двинулся вперёд, ощущая запах чужой крови и победы, его ножи сверкали, острые и твёрдые.

Бессмысленно сохранять жизнь пустякам, которые умрут от ещё одного дуновения ветра.

Щёлк, щёлк, щёлк. Брызги крови, которые шипели в воздухе, но шипели ещё сильнее, когда падали на пол. Атилас снова слегка развернулся влево и отразил шквал быстрых и острых ударов, которые не были чрезмерными и наносились с достаточной силой, чтобы один раз прорвать его защиту, ранив его пониже правой руки.

Этот шквал ударов был направлен на то, чтобы отделить его от Камелии и Харроу, и, возможно, так бы и произошло, если бы Камелия не двигалась вместе с ним, всегда держась вместе с Харроу позади Атиласа.

Существо из Между заметило это и отпрянуло, осторожно двигаясь сначала влево, а затем вправо, и Атилас последовал за ним с такой же осторожностью, чувствуя, как тёплая кровь стекает по его рёбрам с правой стороны. В этот момент осторожного движения он мельком увидел Камелию и Харроу в серовато-зелёном отражении от витрины с антиквариатом на другом конце комнаты — зелень и пурпур камелии почти полностью окутывали тёмную сердцевину, которая была Харроу, пока не стало видно почти ничего, кроме его глаз.

Затем существо нанесло ещё один сильный, рубящий удар, который разрубил бы Атиласа надвое от ключицы до нижней части левого торса, если бы он не был готов к этому и не парировал удар, когда тот обрушился. Это был только первый удар из многих, и Атилас обнаружил, что его сильно отбросило назад, почти к стене, и он снова почувствовал, как Камелия вцепилась в его жилет.

Она двигалась вместе с ним, но медленно: в зеленовато-шалфеевых отблесках Атилас увидел, что Харроу лежит мёртвым грузом. Он не выглядел так, как будто надеялся выжить — не выглядел так, как будто хотел жить. И поскольку внимание Атиласа было отвлечено, существо из Между одним движением вонзило меч в раненый бок Атиласа и его руку.

Камелия ахнула у него за спиной, и Атилас услышал шорох, когда она повернулась или, возможно, упала.

— Камелия! — воскликнул Харроу, и этот звук был больше похож на рыдание, чем на слово.

Атилас, охваченный яростью и раздражением, бросился вперёд, нанеся серию ударов, которые были слишком быстрыми для существа из Между, которое едва успело повернуть свой клинок назад, прежде чем он атаковал. Он увидел и услышал, как длинное лезвие упало на пол, когда его собственные ножи со злобным скрежетом отделили голову существа от его уродливых плеч.

Атилас развернулся, прежде чем голова жертвы успела удариться о землю, и увидел Камелию, стоящую к нему спиной, Харроу, цепляющуюся за её неповреждённый локоть, в то время как её раненая рука была прижата к груди в качестве защиты.

— Всё в порядке, Харроу, — сказала она. Её голос почти не дрожал, и это произвело впечатление на Атиласа. Оглянувшись на Атиласа, она спросила: — Что ты притащил в мой дом?

— Мне кажется, — сказал он, радуясь, что ему удалось на мгновение подавить ярость, которая так недавно бушевала в нём, — что этот вопрос лучше задать твоей протеже.

Её глаза встретились с его, и он понял, что она уже знала об этом.

— Ах, — сказал он, всё ещё слегка задыхаясь. — Вижу, что оговорился.

— Это был я, — сказал Харроу, его глаза остекленели. — Это произошло из-за меня. — Атилас взглянул на мальчика и понял, что согласен. Это было интересно и, возможно, полезно.

— Ты не сделал ничего плохого, — сказала Камелия, всё ещё стоя вполоборота к ним. — Я пойду и приберу здесь. Не уходи домой, пока у меня не будет возможности рассмотреть тебя как следует, Харроу.

Харроу пробормотал что-то в знак согласия, что было больше похоже на вздох, чем на слова, но Камелия подождала, пока он закончит, прежде чем кивнуть, развернуться к двери и уйти.

— В целом, интересный выдался денёк, — пробормотал Атилас, обращаясь скорее к себе, чем к Харроу. Он снова почувствовал прилив сил. Он вытер свои ножи и вернул их на место, затем пнул липкую массу, которая была всем, что осталось от быстро тающего существа. Дом, без сомнения, справился бы с худшим без его помощи.

Он услышал тихое сопение и увидел движение, когда Харроу прижал к носу тыльную сторону тонкого запястья. К своему лёгкому удивлению, он также услышал голос Харроу, хотя ему не пришлось произносить ни слова, чтобы получить ответ.

— С Камелией всё в порядке?

Он сидел на забрызганном кровью стуле, который выглядел слегка обожжённым кислотой, и, казалось, не замечал ни его состояния, ни того факта, что он сел.

— Уверен, что она, как всегда, выдержит, — сказал Атилас.

Он не видел на ней крови, но, должно быть, её было очень много. Он был почти уверен, что Камелия использовала что-то деликатное и магическое, чтобы скрыть от Харроу степень повреждения, но он не мог этого почувствовать. Должно быть, это было действительно деликатно — избегать его пристального взгляда. Если она была человеком — а он на это не рассчитывал, — то она вообще была очень необычным человеком.

Встретиться лицом к лицу с существом из ночного кошмара из Между, да ещё с одним чайником! Он поймал себя на том, что улыбается, и придал своему лицу более подходящее выражение, когда снова опустился на стул. При этом он обратил внимание на низкий, непрерывный гул, который сопровождал последние несколько мгновений. Он вопросительно взглянул на Харроу, который что-то бормотал себе под нос и слегка раскачивался взад-вперёд. Его пальцы были сплетены, но не в покое; они переплетались друг с другом, поочередно становясь белыми и красными.

— Не могу это остановить. Что бы я ни делал, оно продолжает возвращаться. Не могу это остановить, и теперь оно здесь, и я ничего не могу сделать…

Атилас, который понял это отчаяние, откинулся на спинку стула, позволив себе немного отойти от мальчика, и деликатно спросил:

— Я так понимаю, ты это уже видел раньше?

— Это проклятие, — сказал Харроу, обхватив себя руками. В тихом, сдержанном исступлении он пробормотал: — Вот так оно и начинается. Как только я оказываюсь в кругу семьи, оно понемногу выходит наружу. Сначала всё шло не так, как надо, а потом начались опасные вещи, и тогда кошмары начали выплывать в реальный мир. Думал, что это будет безопасно, потому что я не нравлюсь Джейку, но оно достало и его.

— Очень интересно, — сказал Атилас, его мысли ускорились. — И всё же, твоя семья всё ещё жива, и, с другой стороны, мы не твоя семья.

— Это тоже часть проклятия, — пробормотал он. — Они не отвечают мне взаимностью. И никогда не отвечали. А те, кто отвечает взаимностью, страдают гораздо быстрее.

— Действительно, восхитительная головоломка, — сказал Атилас, его взгляд скользил по комнате, пока не остановился на синем чайнике, который, хоть и был опрокинут, всё же не разбился. Он взял его и вернулся с ним, чтобы снова сесть.

Он был уверен, что под его пальцами не было ничего, кроме тонкого фарфора. Это, а также солидный возраст, который должен был скорее ослабить, чем укрепить фарфор. Атилас переворачивал чайник снова и снова, едва не проливая остатки чая, которые капали на пол рядом с его ботинком. Он бы сказал, что в чайнике больше времени, чем магии, но, в конце концов, время — это тоже своего рода магия. В этой штуке, безусловно, было много общего; что это ещё могло быть, кроме чайника, было неясно.

Откинувшись на спинку стула, не отрывая взгляда от чайника, он услышал, как Харроу пробормотал:

— Это просто повторится снова. На этот раз сначала нужно это прекратить.

— Остановить это не так-то просто, — сказал он, возможно, больше самому себе, чем Харроу.

— Знаю, — независимо ответил мальчик. Он не смотрел на Атиласа: его руки были зажаты между ног, и он смотрел на них или, возможно, на пол. — Но я не могу позволить этому продолжаться. Камелия говорит, что не делать что-то, когда ты можешь что-то сделать, всё равно неправильно. Но я не думаю, что ей понравится...

Он замолчал, и Атилас вдруг почувствовал, что ему действительно стало очень интересно. Чтобы подтвердить идею, которая внезапно пришла ему в голову, он спросил:

— Ты никогда не пытался снять проклятие?

— Его невозможно снять, — сказал Харроу. — Оно останется со мной до самой смерти.

— У меня когда-то было нечто подобное, — сказал он. Нужно было тщательно расставлять ноги, каждое слово произносить чётко и безошибочно и ставить его именно туда, где оно должно быть. — И я был уверен, что оно будет до смерти.

Харроу быстро поднял взгляд.

— Что вы сделали?

— Я посчитал себя мёртвым и следовал своим планам до самой смерти. Я не умер, но я обнаружил, что близость с определёнными людьми была... проблематичной после определённого момента.

— У меня всё не так, — сказал Харроу. Казалось, он снова погрузился в себя. — Не могу избавиться от него, что бы я ни делал. Не могу позволить, чтобы Камелия снова пострадала. Не буду.

— Конечно, — согласился Атилас, чувствуя яркое покалывание знакомого восторга от осознания того, что именно ему нужно сделать в данный момент, чтобы эти слова вырвались наружу и превратились во всё остальное, что нужно было сделать. Если бы он правильно последовал этой схеме, у него было бы всё, что ему нужно. — В конце концов, всегда хочется делать то, что лучше для своей семьи. В моём случае было очевидно, что для того, чтобы сделать всё возможное для своей семьи, нужно... уехать.

Харроу впервые взглянул на него как следует.

— У вас была семья?

— Когда-то давно, — сказал Атилас. — Но, как и у тебя, у меня есть — или было — что-то, что ранило их тем сильнее, чем дольше я был с ними.

— Я думал, что смогу это контролировать, — сказал Харроу, и его глаза снова остекленели. — Или, может быть, я думал, что это просто не будет иметь значения, потому что они ненавидят меня. Но со временем стало ещё хуже. И теперь это происходит и здесь.

— Я нахожу, — сказал Атилас ещё более мягко, — что легче избежать причинения вреда тем, кого я люблю, если меня больше нет рядом, чтобы это сделать.

Тёмные глаза Харроу на мгновение встретились с его глазами: они были полны усталости, боли и спокойного принятия.

— Так я и думал, — сказал он. Казалось, он сделал глубокий вдох, который был слишком слабым даже для его худого и хрупкого тела. — Просто нужно найти лучший способ это сделать.

— Я решил быть полезным тем, что ушёл, — сказал Атилас. — Но, в конце концов, в этом нет необходимости.

— Мне нравится... быть полезным, — отрывисто произнёс Харроу, и впервые Атилас увидел на лице мальчика что-то похожее на интерес.

Он сказал бы ещё несколько полезных слов с ещё большей нежностью, если бы не хлопнула входная дверь дома, и в комнату не ворвалась Ёнву с осунувшимся лицом и почти незаметными морщинами.

— Нам нужно поработать, — сказала она. Её голос звучал так, словно она хотела сказать: «Прекрати развращать мальчика».

— Может быть, подождёшь Камелию на кухне? — обратился Атилас к Харроу.

Мальчик не задавал вопросов и, казалось, даже не задумывался о том, почему его отослали на кухню, вместо того чтобы оставить в комнате, где он находился до появления одной из них. Он просто кивнул, встал и вышел из солнечной компоты.

— Что ты задумал? — спросила Ёнву, как только мальчик превратился в тень в коридоре. На её лице была бледность, которая заставила его действовать осторожно, и неприкрытый гнев. — И почему ты устроил такой беспорядок?

— Я просто посочувствовал ребёнку; этот беспорядок — причина, по которой нужно было проявить сочувствие.

Ёнву на мгновение оскалила зубы.

— Ты не сочувствуешь людям. Ты даже не разговариваешь с ребёнком большую часть времени.

— Возможно, у нас общий недостаток.

— Единственный недостаток этого мальчика — его семейная жизнь, — сказала Ёнву. Она слегка вздрогнула, как будто Харроу оставил стул холодным, а не тёплым. — И ты не можешь говорить мне, что ты из неблагополучной семьи, потому что...

— Неблагополучной? — спросил Атилас, и на одно короткое, пьянящее мгновение его охватил гнев. — Нет, меня продали в неблагополучную семью. Мои первые дни прошли в рабстве и крови, и закончатся они, вероятно, тоже кровью.

Последовало короткое молчание, пока взгляд Ёнву скользил по его лицу. Затем она сказала:

— Полагаю, это объясняет несколько вещей. Не думаю, что Камелии понравится, что ты сочувствуешь Харроу — она считает, что ты оказываешь дурное влияние.

— Если так, то я оказываю дурное влияние на и неё и на ребёнка, — сказал Атилас, и его гнев остыл так же быстро, как и начался. Теперь он чувствовал, что начинает получать удовольствие: ему бросили вызов, но у него были все козыри. — Если бы ты вошла в комнату всего за десять минут до этого, то увидела бы Камелию, прячущуюся за моей спиной, и Харроу за ней.

— С чего бы? — снова навалилась усталость — или, возможно, это была тошнота.

Ёнву выглядела так, словно ей хотелось спать или, возможно, её тошнило. Она ещё раз окинула взглядом почерневший беспорядок в комнате и сказала с неожиданно мягкой жестокостью:

— Интересно, почему ты решил, что это хорошая идея?

Атилас, вздрогнув, едва сдержал смех и любезно добавил:

— На данный момент я тоже так думаю! На самом деле я совершенно уверен, что это было не так.

Воцарилось молчание, и он понял, что Ёнву откладывает то, что она хотела сказать; это молчание заставило его осознать, что он уже знает ответ на вопрос, который не мог не задать.

— Это был Джейк?

— Да, конечно, — сказала она. — Кто же ещё это мог быть?

— Тогда, похоже, у нас проблема.

Ёнву не пришлось далеко ходить, чтобы убедиться в смерти впечатлительного человеческого мальчика, которому она одолжила одежду. Джейка нашли в переулке за кафе «Лунная птица думает только о Луне» в историческом районе Ангук (станция 3-й линии метро в Сеуле — прим. Пре.) всего за час до звонка, который заставил её увидеть его в последний раз; он был немедленно доставлен в морг участка силовиков в Йонсане (район Сеула, один из центральных районов города — прим. пер.) для обработки. Спрятанный в глубине массивного белого здания станции, морг был доступен только тем, кто знал, что временный коридор между двумя секциями, которые в настоящее время ремонтируются, ведёт не к обычным платформам, а в другие места.

Ёнву действительно знала; она много раз бывала на станции Йонсан, с её высокой зеркальной крышей и массивной лестницей, а на станции силовиков — по меньшей мере трижды. Однако она никогда не была в тамошнем морге, и резкий клинический запах химикатов, который не мог перебить запах окровавленных органов, извлечённых и занесённых в каталог незадолго до её прибытия, был явно неприятен.

Она говорила не так уж много — на самом деле, она вообще почти ничего не говорила.

Она просто последовала за ассистенткой морга и помощником инспектора Бэ к ближайшему столу. Там она увидела безучастное лицо, не обращая внимания на мясистое месиво, которое было всем, что осталось от торса Джейка, и подумала, всегда ли он выглядел таким молодым и беззащитным.

Голос где-то в глубине её сознания радостно произнёс: «Спасибо, нуна!» — и Ёнву на мгновение почувствовала, как чьи-то пальцы обхватили её запястье, потянули вниз, а кулак сжался так, словно в нём всё ещё был церемониальный кинжал. Другой голос, такой же молодой, как у Джейка, но корейский, прошептал в холодном, неприятно пахнущем химикатами воздухе: «Нуна, я хочу умереть. Ты должна убить меня, или всё это было напрасно».

Ёнву потрясла запястьем, как будто там действительно была рука, и довольно механически восприняла заявление помощника морга о том, что смерть наступила между полуднем и половиной первого. Поскольку в том, как сморщила нос ассистентка, когда инспекторы вошли в комнату, было что-то явно волчье, Ёнву не сомневалась в её оценке.

— А что насчет Химчан-сси и Суйель-сси?

Помощник инспектора Бэ неловко сказал:

— Они оба говорят, что были друг с другом.

Она кивнула без улыбки, хотя то, что Суйель и Химчану позволили обеспечивать друг друга алиби, было до смешного нелепо.

Это было почти так же забавно, как то, что Ёнву и Атилас обменялись алиби. Она бесстрастно спросила:

— Что вы собираетесь делать с телом?

— Мы сохраним его до тех пор, пока семья не истребует его.

— Они не станут истребовать его, — сказала Ёнву, но всё равно ушла.

Что она могла сделать с телом? Она не заслуживала того, чтобы проводить какие-либо похоронные обряды над Джейком.

Воспользовавшись метро она была бы дома меньше чем за десять минут, но Ёнву не пошла домой. Вместо этого она обнаружила, что направляется на юг, к Хангану, где шла вдоль берега реки сквозь меняющиеся тени и свет, пока не осознала, что находится более чем на полпути в Между, когда день стал сменяться вечером.

Камелия, наверное, недоумевала, где она. Камелия, которая уже ждала Джейка, ждала самого худшего; было бы трусостью оставаться на улице и заставлять её страдать в ожидании. Итак, Ёнву отправилась домой, в кои-то веки бездумно сократив свой путь через Между и позволив миру обтекать её в цветастых, битумных доспехах с голубыми крышами. Камелию она не нашла, но зато обнаружила Атиласа и Харроу в солнечной комнате, и как только мальчика отпустили дожидаться возвращения Камелии на кухне, всё стало проще.

Ёнву чувствовала, что было легче решить проблему того, что делать дальше, чем столкнуться с перспективой сказать Камелии, что она недостаточно хорошо присматривала за Джейком.

Бесстрастный вопрос Атиласа «Это был Джейк?» был, таким образом, и приятным, и воодушевляющим.

— Да, конечно, — сказала она. — Кто же ещё это мог быть?

— Тогда, похоже, у нас проблема.

Ёнву, нетерпеливая в своём настроении, открыла рот, чтобы спросить, как смерть Джейка могла ещё больше осложнить ситуацию, но поняла это за мгновение до того, как Атилас заговорил.

— В конце концов, мы предположили, что все убийства были совершены в отношении жертв одного возраста, — сказал он.

— Дело не может быть в возрасте, — устало сказала Ёнву. Ей хотелось бы, чтобы она не чувствовала себя такой тяжёлой. — Что ещё известно о молодых людях, которые погибли?

— Ты сказала, что один из них был бариста, — сказал Атилас. — Возможно, возраст был просто побочным эффектом других, более тесных отношений. Как думаешь, мисс Суйель часто посещала кафе, в котором работал бариста?

Ёнву, вспоминая время, проведённое с Суйель в одном кафе, сказала довольно отрывисто:

— Это было то же самое кафе, в котором я встретила её, когда впервые заговорила с ней. Она сказала, что часто там работает, и бариста улыбнулся и поклонился ей; он спросил, как прошёл её день.

— Понимаю. Первые двое молодых людей были библиотекарем и водителем-курьером соответственно — как думаешь, какова вероятность того, что мисс Суйель общалась с кем-то из них лично?

Ёнву достала свой телефон и снова просмотрела файлы, но она уже была совершенно уверена в том, что найдёт. Она сказала, всё ещё листая телефон:

— Если сопоставить всё как можно ближе, то они оба косвенно связаны с Суйель: библиотекарь работает в местной библиотеке, а водитель-курьер работает в службе доставки в том же гу.

— Возможно, все они были мужчинами, у которых был флирт с Суйель, — задумчиво произнёс Атилас. — Или, по крайней мере, которых Химчан подозревал в флирте с ней. Бариста, водитель-курьер, студент — все в возрасте, подходящем для того, чтобы счесть её привлекательной.

— Ты думаешь, Химчан убивает людей, которые флиртуют с его невестой, — категорично заявила Ёнву. Она должна была подумать об этом сама, но Химчана, казалось, не беспокоил Джейк. Теперь, однако, Джейк был мёртв.

— Самый простой ответ, моя дорогая... - сказал он, пожимая плечами. — Ты не находишь его правдоподобным?

— Это самая правдоподобная причина на данный момент, — сказала Ёнву, и от резкости слов у неё перехватило горло. Какой бы ни была причина, Джейк был мёртв — убит Химчаном из ревности или Суйель из расчёта, — а она не сделала ничего из того, что должна была сделать, чтобы защитить его.

— Более правдоподобный ответ, чем то, что человеческая девушка превратила себя в монстра из-за любви?

Губы Ёнву скривились.

— Гораздо правдоподобнее, — сказала она. — Люди совершают глупые поступки, но их силы ограничены. Кумихо обладают ещё меньшим самоконтролем, чем люди, и гораздо большей способностью создавать проблемы. Единственное, чего они могли бы опасаться, — это того, что старейшины решат, что от них больше проблем, чем пользы.

Она почувствовала слабый аромат бергамота и лаванды, прежде чем голос Камелии произнёс у двери:

— Ты вернулась.

В одной руке Камелия держала чайник, но другая была забинтована и висела у неё на шее на чем-то вроде тонкой повязки. Итак, Атилас не лгал, когда говорил, что защищал её и Харроу.

Ёнву поднялась, чтобы взять у неё чайник, но Атилас, более проворный и ловкий, уже завладел им. Он положил его на стол, одна ножка которого всё ещё была покрыта чёрной запёкшейся кровью, и Ёнву осталась стоять на месте, с беспокойством осознавая, что Камелия смотрит на неё. Она обнаружила, что не может сказать ничего из того, что хотела сказать: «Мне жаль, он мёртв, иначе я не смогла его спасти».

— С кем, по словам Джейка, он собирался встретиться сегодня? — спросила она вместо этого Камелию.

Лицо Камелии побледнело до пепельно-коричневого, в глазах заблестели слёзы, а рука на перевязи дёрнулась, когда Ёнву заговорила, как будто она ничего не могла с собой поделать. Ёнву заметила запоздалую гримасу, которая последовала за этим.

Атилас был очень доволен собой. Конечно, они с Ёнву пока не поймали своего убийцу, но это произойдёт в своё время — и в надлежащем месте. Не было никакой необходимости проявлять чрезмерную активность в отношении того, чтобы наложить на кого-либо руки в то время и в том месте, которые никому не были бы полезны.

Поначалу смерть студента Джейка вызвала у него раздражение, но теперь, когда Атилас знал, куда её отнести, и извлёк из этого некоторую пользу, он был гораздо больше доволен этим. Большую часть времени он не спал, в течение ночи его мысли метались и путались, а иногда и аккуратно распределялись по местам, где им следовало быть. Это была роскошь — думать самому, без постороннего присмотра, но он ещё не привык к такой роскоши, и его размышления по-прежнему были в значительной степени хаотичными. Хитрость заключалась в том, чтобы суметь найти порядок в этом хаосе — или, если не в том, чтобы найти его, то в том, чтобы суметь овладеть хаосом.

Тем временем, пока он не привык к непривычной свободе полного уединения со своими собственными мыслями, Атилас всё ещё был склонен мыслить фрагментарно, намёками и слабо связанными нитями. И поскольку ему требовалось меньше сна, чем среднестатистическому человеку, не было ничего плохого в том, чтобы провести полночи, прокручивая в уме сценарии, исходы и возможности, прежде чем спуститься к завтраку в компании постоянно меняющихся возможностей, поющих в его голове.

Сегодня многое будет сделано, но сначала ему нужно увидеть, как хорошо прижилось то, что он посадил накануне. Если этого не произошло, он, конечно, отказался бы от своего плана. В конце концов, он не был монстром. Во всяком случае, больше им не был: он был исправившимся монстром.

Поэтому его не разбудило тихое шуршание листка бумаги, просунутого под дверь. Он ждал чего-то подобного; Атилас встал, поднял листок и взглянул на него.

Там было просто написано: «Пещера», нижний уровень подвала, 8 часов вечера сегодня вечером».

Гораздо аккуратнее и гораздо менее заметнее, чем текстовое сообщение, подумал он, улыбаясь про себя. Он разорвал бумагу на мелкие клочки и щелчком пальцев поджёг их, затем выбросил пепел в окно, отряхнул пальцы и начал одеваться.

Ёнву встретила его за завтраком, перед ней уже стояла тарелка с сундэ (блюдо корейской кухни, получаемое путём варки или парения коровьего или свиного кишечника, который предварительно фаршируется различными ингредиентами — прим. пер.) джигае — супом с кровяной колбасой, который Атилас никогда не любил, — и плотно накрытая крышкой. Как он заметил несколько дней назад, плотное накрытие крышкой наводил на мысль об опасности и крови, несмотря на мягкость.

Ёнву была готова к крови и разрыванию плоти.

— Вечеринка начинается в семь, — сказала она, даже не поздоровавшись. — Я отправлюсь сразу после обеда на поиски Суйель, просто чтобы убедиться, что она никому ничего не сделает до моего прихода.

— Разумный план, — одобрительно сказал Атилас.

Сам он не чувствовал необходимости делать то же самое. Он был совершенно уверен, что Химчан будет в «Пещере» на нижнем подвальном уровне ровно в 8 часов сегодня вечером. Атилас не видел необходимости приходить раньше; он не испытывал особого беспокойства по поводу того, что Химчан заманит случайного, ничего не подозревающего студента колледжа и попытается тайно пронести его тело в «Пещеру» перед вечеринкой — или что он попытается заманить кого-нибудь куда угодно, на самом деле.

Нет, Химчан будет именно там, где и когда ему следует быть, если только он не окажется значительно глупее — или умнее, — чем о нём думал Атилас.

Уверенный в этом, Атилас позволил себе не спеша позавтракать, затем неторопливо оделся утром и приготовился к вечернему занятию, которое требовало от него большего, чем обычное омовение и тщательность при одевании.

В качестве меры предосторожности после долгого купания он намазал волосы анисовым маслом и разложил по карманам менее грязную версию анисового семени. Без сомнения, все знакомые Питомцу оборотни вели бы себя наилучшим образом — и, следовательно, в человеческом обличье, — но он предпочитал не рисковать.

На самом деле Атилас предпочитал, чтобы его обнаруживали только тогда, когда это было бы наиболее полезно для него самого. Также было бы целесообразно, чтобы его обнаружил только тот, кто хотел, чтобы он был обнаружен, — лорд Серо. Это открытие было бы полезено сразу в нескольких отношениях, что всегда доставляло ему огромное удовольствие.

Что касается силовиков, он совершенно не обращал на них внимания. Он не преминул заметить отсутствие Ёнву вчера вечером, или объяснить это отсутствие визитом к Перегрину, который, Атилас был совершенно уверен, будет где-то поблизости с силовиками. Он ни на секунду не предполагал, что Ёнву не донесёт на него, если сочтёт нужным.

Нет, Зеро был единственным свидетелем и авторитетом, в котором он нуждался, по множеству причин.

Таким образом, ровно в 7:45 того же вечера Атилас двигался по главному уровню «Пещеры» с достаточной беспечностью, чтобы не привлекать внимания большинства присутствующих на вечеринке. Его чары держались превосходно, и как купание, так и анисовое семя должны были помочь справиться со слишком острыми носами, даже если они не помогли бы острому глазу лорда Серо.

Почувствовав на себе пристальный голубой взгляд, Атилас задержался ровно настолько, чтобы аккуратно скрыться из виду и незамеченным спуститься по лестнице на нижний этаж. Табличка на двери у подножия лестницы гласила: «Закрыто на ремонт», что было одновременно восхитительно полезно и совершенно не соответствовало действительности. Атилас проскользнул в помещение и оказался в огромной пещере, которая придавала названию кафе ещё больший смысл, чем декор в виде камня этажом выше.

Он неторопливо прошёл по хорошо подметённому полу неопределённого карамельного цвета к бару, который, казалось, находился в процессе строительства в правой части зала, и на мгновение открыл маленький барный холодильник, который был неуместно подключён к розетке. В нём не было ничего, кроме маленькой баночки с густым, довольно тягучим красным сиропом, который, как он был совершенно уверен, представлял собой неприятную смесь крови и печёнки.

— Как восхитительно, — пробормотал он себе под нос. Он в очередной раз оказался полностью прав в своих предположениях, и, похоже, эта ночь пройдёт именно так, как он и ожидал.

Жизнь часто так поступала — это была одна из причин, по которой он так рано отказался от всякой надежды как в отношении людей, так и в отношении человечества. Люди — будь то люди или запредельные — очень редко вели себя иначе, чем ожидалось или укоренилось. И те, кому всё-таки удавалось изменить свою укоренившуюся натуру, как правило, включали смерть в процесс своей метаморфозы.

Атилас огляделся вокруг в тишине перед бурей, обнаружив, что стены комнаты были приятно мягкими и, возможно, ими легко было манипулировать с помощью тонких нитей Между, которые проходили между каменными глыбами, из которых были сложены стены. У него должно было быть место, где он мог бы спрятаться втайне, пока не придёт время — или необходимость — открыться.

Лорду Серо предстояло найти наилучший способ сделать это самому.

Когда Атилас закончил осмотр комнаты, в его кармане зазвонил телефон с сообщением. Он достал его и обнаружил сообщение от Ёнву.

В нём говорилось: «Мы заходим», и это одновременно удивило и позабавило Атиласа.

Он вообще не ожидал увидеть Суйель сегодня вечером, и мысль о встрече с ней была для него приятным бонусом. С одной стороны, её присутствие, скорее всего, значительно упростило бы задачу привлечения их убийцы к версии За правосудия; с другой стороны, это сделало бы всю ситуацию в два раза более нестабильной, чем она, вероятно, уже была.

Он подумывал о том, чтобы попросить Ёнву опередить невесту — даже зайти так далеко, что выдать себя, — но передумал. Ёнву вряд ли стала бы доверять его доводам или считать, что он прав, и даже если бы ситуация была более нестабильной, это с большой вероятностью привело бы к хорошему результату.

Поэтому Атилас просто отправил ответное сообщение, в котором говорилось: «Нижний этаж кафе. Через сколько?», подождал, пока на экране высветится надпись «Пятнадцать минут», и убрал телефон. До назначенного времени оставалось всего десять минут, и к восьми часам ему нужно было занять позицию и хорошо спрятаться как с точки зрения запаха, так и с точки зрения внешнего вида.

Он принялся за дело и в конце концов был вынужден устроиться в дальнем углу зала, почти прямо напротив стойки бара, на некотором расстоянии от неё.

Комната, несмотря на то что была почти заполнена текучим Между, была удивительно устойчива к нему — к кому бы то ни было, как он надеялся, поскольку такое отношение к самому себе само по себе наводило на мысль о проблемах, о которых он предпочёл бы не думать, — и стена напротив бара была единственным местом, где он мог найти способ протиснуться внутрь и стать, так сказать, единым целым со стеной. Небольшое обнажение там также могло бы объяснить отсутствие каких-либо способностей с его собственной стороны.

Атилас, улыбаясь про себя смуглой, грубоватой улыбкой на лице, которое было больше похоже на стену, чем на лицо, задавался вопросом, как именно справится Ёнву: она не могла избежать пройти через Между, если хотела войти в комнату незамеченной.

Он всё ещё размышлял о том, что предпримет кумихо, когда дверь в другом конце комнаты открылась с громким стуком ручки.

Это был Химчан в своём человеческом обличье; в точности как предсказывал Атилас — и на что он сильно рассчитывал. Если Химчан — кумихо мог учуять любого, кто находился слишком близко, то химчан-человек — нет, и Атилас не ожидал, что он изменится раньше времени. Позади него, почти скрытый из виду широкой грудью и мощной фигурой, шёл Харроу.

— Быстрее входи, — сказал Химчан. В его голосе слышались добрые, но нетерпеливые нотки. — У нас осталось совсем немного времени на подготовку.

Брови Атиласа поползли вверх. На подготовку? Он и представить себе не мог, что придётся долго готовиться, когда дело дойдёт до убийства очень маленького человека. Хотелось бы надеяться, что лорд Серо всё ещё обыскивает комнату наверху и пытается выяснить, куда он делся. Ему не следовало приходить слишком рано. С другой стороны, было бы интересно, если бы Суйель и Ёнву прибыли на место происшествия точно в неподходящее — или правильное — время. Потенциально взрывоопасно, но интересно.

Атилас слегка пошевелил рукой в кармане и вытащил телефон. Было рискованно использовать его здесь, в Между, где технологии не всегда хорошо взаимодействуют с магией, поэтому он уже подготовил текст для отправки силовикам. Они уже должны были быть где-то поблизости, если он был прав в своей оценке Перегрина. Старейшина, должно быть, точно знал, какие возможности предоставляет убийце подобная вечеринка.

Покончив с этим, Атилас позволил себе снова стать более невозмутимым и отдался наблюдению за происходящим. Химчан пересёк комнату с Харроу, всё ещё следовавшим за ним, как потерявшийся щенок, и теперь проверял содержимое банки в холодильнике.

— Хорошо, хорошо, — сказал он. — Всё на месте.

Он также проверил стену, которая пересекалась с баром: как и во всей остальной комнате, она была кое-где утыкана железными кольцами. Атилас мог только догадываться о том, как они могли пригодиться в кафе, которое, как было известно, служило убежищем для людей, но ему было сложнее предположить, какое применение Химчан намеревался из них извлечь.

Собирался ли он связать мальчика? Зачем? Харроу был добровольной жертвой.

Атилас знал, как приятно слишком поздно узнавать о том, что не все факты соответствуют плану. Каким восхитительно зажигательным оказался этот вечер!

— Прямо как в старые добрые времена, — сказал Химчан, возвращаясь к бару. Казалось, он был в хорошем настроении от того, что у него был собеседник, но Атиласу показалось, что он больше разговаривает сам с собой, чем с Харроу. — Тогда у нас были приверженцы и просители.

— Я не сторонник, — сказал Харроу. Его голос звучал так же устало, как когда-то чувствовал себя сам Атилас; он опёрся о стойку бара, как будто у него не хватало сил стоять как следует. — Я пришёл сюда, потому что хочу умереть, и у меня ничего не получается, когда я пытаюсь сделать это сам.

— Хорошо, что ты так поступаешь, — сказал Химчан с почти мальчишеской прямотой. — Потому что, если бы ты пытался шантажировать меня, ты бы всё равно умер.

— У тебя больше нет ничего, что мне нужно, — безучастно произнёс Харроу. — Каждую минуту, пока я продолжаю жить, я отравляю всех вокруг себя. Чего ещё мне желать?

— По крайней мере, умерев, ты сделаешь что-то хорошее.

Харроу кивнул, и это движение, казалось, заставило его снова замкнуться в себе, как будто необычный поток слов выбил его из колеи.

— Знаю. Вот почему я здесь.

— Тебе нужно не попадаться мне на глаза, пока я не скажу тебе выйти, хорошо? Сначала мне придётся завязать ей глаза; она не... ну, она не очень любит кровь, и я не хочу её спугнуть.

Харроу только снова кивнул и опустился под перекладину, без сомнения, чтобы свернуться калачиком под камнем и ждать неизбежной смерти. Атилас не планировал, что это будет так неизбежно, но и он, и мальчик знали, что всегда есть шанс, что это произойдёт. Это позабавило его — или тронуло до глубины души? Атилас никогда не был до конца уверен, когда дело доходило до тех маленьких, коварных чувств, которые неожиданно охватывали его, — что он должен быть тем, кто надеется на жизнь, в то время как его жертва надеется на смерть.

Атилас почувствовал, какое-то смещение Между, и, возможно, Химчан тоже, потому что он сразу же посмотрел в сторону двери, проверяя холодильник, словно в последний раз. Его лицо застыло, и Атилас, который смотрел на Химчана, а не на дверь, уже знал, что тот увидит, когда оглянется.

Это была Суйель, закрывавшая за собой дверь. Искрящееся, восхитительное чувство опасности пробежало по шее Атиласа: определённо, было что-то, на что он не рассчитывал, и он до сих пор не знал, что именно.

Химчан упомянул о повязке на глазах — мог ли он говорить о невесте?

Химчан закрыл дверцу холодильника чуть быстрее, чем следовало, и слабый звон выдал движение стеклянной банки внутри.

— Ты рано, милая, — сказал он.

— Зачем ты заставил меня выйти из дома сегодня вечером? — спросила она, задержавшись у двери. — Наверху вечеринка, а меня не пригласили. Что, если они меня выгонят?

— Они не выгонят тебя, дорогая; они, вероятно, даже не заметят ни одного лишнего человека. Они даже не посмотрели в мою сторону, когда я пришёл.

Это была чепуха. Атилас был совершенно уверен, что лорд Серо видел, как вошёл Химчан — он также, несомненно, видел, как Суйель присоединилась к вечеринке, и, если Атилас был прав, то, вероятно, и Ёнву тоже. На самом деле, он рассчитывал на это.

Слегка надув губы, Суйель сказала:

— Не понимаю, почему мы должны были делать это сегодня вечером. Почему нам приходится проводить так много маленьких церемоний?

— Эта займёт всего пять минут, — пообещал Химчан. — Ты просто сядешь, я завяжу тебе глаза, а потом...

Суйель, начавшая было пересекать комнату, остановилась и возмущенно сказала:

— Ты хочешь, чтобы я села на пол? Здесь? Здесь грязно!

— Клянусь, тут не грязно, дорогая, тут просто должно выглядеть грязно, — успокаивающе сказал Химчан. Он подошёл к ней, нежно взял за руку и игриво потянул через комнату к бару.

Она пошла с ним, но, несмотря на это, с сомнением оглядела комнату, и рука, которую она положила на стойку бара, была быстро отдёрнута с гримасой. Она убрала свою руку с руки Химчана и, естественно, обратила внимание на необычный холодильник, стоящий в дальнем конце бара.

Химчан, который на мгновение обернулся, чтобы в последний раз настороженно оглядеть комнату, словно выискивая какие-то последние угрозы, был недостаточно проворен, чтобы остановить её, когда она подошла к двери и открыла её.

Он резко обернулся на звук открываемой двери, его взгляд сразу же упал на напряжённые плечи Суйель, и, казалось, он мог только молча смотреть, как она протянула такую же напряжённую руку и подняла эту кровавую банку.

Она повернулась к нему лицом с почти застывшим выражением лица и протянула банку вперёд. Жидкость сильно вздулась в передней части банки, а затем схлынула, оставляя кровавый налёт.

— Что это? — спросила она, и её лицо сначала побледнело, а затем потемнело от гнева. Атилас заметил, что она очень хорошо знает, что это за сосуд, и с некоторым уважением. Она также скорее разозлилась сильнее, чем боялась, что было не совсем неожиданно, но, безусловно, приятно — Атиласу было гораздо легче выслушивать гнев, чем мольбы и плач.

— Ты знаешь, что это такое, — сказал Химчан, который, очевидно, хорошо знал свою невесту. — Я не собирался показывать это тебе, потому что знаю, что ты не любишь смотреть на трупы, но...

Суйель поставила банку на стойку бара с пристальным, почти гневным взглядом, но резкий звук, с которым она ударилась о мраморную столешницу, казалось, разбудил её.

— Зачем она тебе?

Атилас был совершенно уверен, что она тоже это знала. Она надеялась, что это неправда, но знала наверняка. Как же так получилось, недоумевал он, что, когда у него всё балансировало, так сказать, на острие ножа, рядом всегда находилась молодая человеческая женщина, у которой было слишком много чувств, чтобы сделать всё либо намного лучше, либо намного хуже?

Пока он наблюдал, Суйель положила свой клатч на стойку бара, где он заблестел в тени, её грудь слишком быстро поднималась и опускалась. Она нырнула под стойку, чтобы вытащить из-под неё несопротивляющегося Харроу.

— Химчан. Химчан, что это? Почему здесь... мальчик...

Она отпустила его руку, напряжение на её лице медленно сменилось чем-то более похожим на понимание — и, наконец, лёгким испугом. Она повернулась и побежала, но Химчан схватил её за талию прежде, чем она успела сделать три шага, извинился и потащил за собой, а затем буквально пронёс через всю комнату, пока она кричала.

— Дорогая, пожалуйста, перестань кричать! — сказал он, привязывая сначала одно запястье, а затем и другое шёлковыми шарфами к одному из окислившихся, но вполне целых колец, которые украшали стену и которые он проверил ранее. — Всё равно тебя никто не услышит; эта комната предназначена для того, чтобы поглощать звуки, которые не должны выходить наружу.

— Ккаесеччи! — закричала она, брыкаясь и извиваясь так, что смогла нанести своему жениху несколько хороших ударов. — Отпусти меня, ты, собака, ты, свинья!

— Не будь такой, — взмолился он, уклоняясь от нападок, но не пытаясь ответить тем же. — Я не хотел этого делать — я никогда не думал, что мне придётся. Я бы никогда этого не сделал, если бы не необходимость.

Это, с удивлением подумал Атилас, было явной неправдой. Кольца в стене, безусловно, были частью декора, но шарф, которым он крепко и умело привязывал второе запястье Суйель к одному из этих колец, был принесён именно для этой цели. Химчан, возможно, и надеялся избежать подобной ситуации, но он хорошо подготовился к ней.

Суйель низким и свирепым голосом выплюнула:

— Я никогда не прощу тебе этого! Никогда! Я же говорила тебе, что никогда не позволю этому случиться! Джейка ты тоже убил?

— Милая, постарайся понять! — сказал Химчан, завязывая последний узел, а затем виновато присел на корточки рядом с ней. — Мы можем прожить вместе всего двадцать или тридцать лет, прежде чем ты начнёшь походить на мою мать, а до твоей смерти у нас будет всего семьдесят лет, если нам повезёт.

— Мне всё равно! Мне было наплевать, дурак! Я хотела быть с тобой как человек!

— Обещаю, когда ты изменишься, ты почувствуешь себя по-другому.

— Если ты изменишь меня, — сказала Суйель, задыхаясь и почти побелев от ярости, — Я разорву тебе глотку, как только это сделаю!

— Не будь такой, дорогая! — запротестовал Химчан. — Это не так уж сложно — ты уже сделала самое худшее! Я скормил тебе остальные в смузи на завтрак, когда поймал их; осталось только это и совсем чуть-чуть.

— Что значит совсем чуть-чуть? — спросила Суйель, издав звук, похожий на крик. — Я не буду есть печень! Я не буду! Это значит, она была в моих смузи? Ты скормил мне моего друга по колледжу?

Химчан утратил часть своей прежней жизнерадостности. Он сказал почти сурово:

— Ты же знаешь, как мы относимся к друзьям-мужчинам.

— Я думала, это значит, что ты не хочешь, чтобы я с ними встречалась! Я не думала, что ты собираешься убить их и скормить мне! Я даже не знаю этого мальчика!

— Ты была очень добра к ним — конечно, была! И я тебе доверяю! Но мужчина знает, о чём думает другой мужчина. Будет лучше, если никто не будет болтаться поблизости — ты же сказала, что готова жить по-старому!

Суйель глубоко вдохнула, раздувая ноздри, и сказала спокойным голосом, который был на грани срыва:

— Когда я сказала, что рада за тебя, что ты следуешь старым путям, пока мне не придётся превращаться в кумихо, ты не сказал мне, что это значит для тебя мы собирались убить людей, которых я знала. И я не знала, что это значит, что ты всё равно обратишь меня! Предполагалось, что это относится к кому угодно, только не ко мне!

— Как это может не относиться к тебе! — сказал Химчан, подперев щеку одной рукой, а затем встала и повернулась к бару, где стояла банка с кровью. — Я люблю тебя больше всех на свете, поэтому мы должны быть вместе так долго, как только сможем.

— Не смей приближаться ко мне с этим! — предупредила Суйель тонким паническим голосом.

Выражение её лица говорило о том, что она знала, что это бесполезно, и Атилас тоже это понимал. Юная леди пережила неприятный опыт, и, хотя он сожалел об этом, он не думал, что было бы разумно прекращать всё прямо сейчас.

Химчан повернулся к Харроу и указал подбородком на пространство между связанной Суйель и перекладиной.

— Ложись сюда, — сказал он, и Харроу сделал, как ему было сказано.

Он повернулся к Суйель, у которой в глазах блестели слёзы ярости и разочарования, и она издала тихий, отчаянный звук, который вырвался из её горла.

— Что ты делаешь? Почему ты заставляешь его лежать там?

Химчан успокаивающе сказал:

— Осталось совсем немного — ты уже сделала самое худшее. Ты просто должна... Нет, не пытайся закрыть рот, дорогая, это растечётся по всему твоему лицу. Я не хочу зажимать тебе нос. Суйель, милая...

И Химчан, зажимая нос одной рукой, другой с таким успехом размахивал окровавленной банкой, что возмущённая Суйель была вынуждена проглотить хотя бы часть неприятной смеси. Мгновение спустя он отпустил её, но, хотя она подавилась, её не вырвало, и Атилас начал понимать, что в том, что она не в первый раз принимает подобную пищу, есть своя польза, даже если она об этом не подозревает. Её тело уже готовилось к переменам, которые Химчан навязывал ему.

Оставалась ещё одна смерть, чтобы свершить превращение, и это, скорее всего, повлекло бы за собой превращение Химчана в кумихо, что сделало бы ситуацию значительно более опасной, причём очень быстро.

Поэтому было чем-то вроде облегчения ощутить секундное, слабое колебание Между, похожее на звук, который издаёт занавеска из бисера, когда кто-то проходит сквозь неё. «Ёнву», — с обострившимся предвкушением понял Атилас, — «определённо вошла в комнату в своём обличье Между и теперь где-то прячется».

Невесту, с окровавленным ртом и затуманенными глазами, снова вырвало, но безрезультатно, и она села. Атилас осознавал, что теперь он может вмешаться. Он также осознавал, что Ёнву может, и почувствовал облегчение от того, что она этого не сделала. У них был умысел на совершение определённой части преступления, но не всего преступления; также был вопрос о правильном свидетеле событий, и хотя Атилас знал, что лорд Серо, должно быть, уже в пути или даже ждёт в тени, он не мог этого сделать, увидеть как можно больше. Слабое движение Между, сообщившее ему о появлении Ёнву, не повторилось, и теперь он слепо верил, что лорд Серо на самом деле находится где-то достаточно близко, чтобы стать свидетелем и отреагировать.

В таком случае ему действительно следовало бы отправить сообщение, которое только и ждало отправки, но он обнаружил, что не хочет этого делать. Его собственными потребностями были всё или ничего, и если они ничего не получили в плане того, что Ёнву нужно будет немедленно устранить, они могли, по крайней мере, получить то, что он хотел от ситуации.

Суйель, прижатая к Химчану так далеко, как только позволяла стена, казалось, знала, что будет дальше. Однако Атилас был немало удивлён, когда она дрожащим голосом произнесла:

— Я не убью этого мальчика. Ты не сможешь обратить меня, если я не убью его. Я тоже знаю старые законы. Я убедилась, что знаю, на кого выхожу замуж.

Боже правый. Окончательная смерть была связана не с поеданием, а с самим убийством? На мгновение ему вспомнилась колкость, которую он бросил в адрес Ёнву несколько дней назад: «Чей молодой человек погиб из-за того, что ты сделала?» — и думал, что понял. Знания кумихо были ему малопонятны и чужды, но он неосознанно и безошибочно попал в то, что могло быть очень болезненным для такого человека, как Ёнву. Если бы он знал, то смог бы спланировать всё для Суйель гораздо более эффективным способом.

Конечно, подумал он со слабой улыбкой, это сделало бы осуществление плана менее захватывающим, чем оно было в настоящее время — в этом случае он смог бы гораздо более чётко общаться с исполнителями и не смог бы извлечь так много пользы из этой встречи.

— Послушай, этого ты не знаешь, — сказал Химчан, предлагая подачку. — Это просто мальчик, который узнал, чем я занимаюсь, и захотел умереть. Всё, что тебе нужно сделать, это зарезать его, и мы сможем быть вместе, как и должно быть.

— Я не убью маленького мальчика!

— Милая, тебе даже не обязательно убивать его — я буду держать тебя за руку! Я сделаю это. Мы сделаем это вместе. Тебе просто нужно приготовить свежую тушу, пока всё остальное ещё находится в твоём организме — все питательные вещества из печени и волшебство в крови. Я даже не буду заставлять тебя есть печень после этого. Она полезна для твоего здоровья, но если тебя это расстраивает, мы будем делать это медленнее. Я буду здесь, чтобы убедиться, что никто не убьёт тебя во время первого превращения, а после этого ты сможешь решить, хочешь ли есть или нет.

Последовало короткое, тягучее, болезненное молчание. Затем Суйель выдавила из себя:

— Ты сумасшедший.

— Я кумихо, — упрямо выпятив челюсть, сказал Химчан. Он высвободил её руки из металлического кольца, прижимая к себе, чтобы избежать серии действительно достойных ударов, а затем связал их вместе. — Ты знала, кто я. Это наша культура, это наш мир. Мы не должны стыдиться этого в современном мире; мы просто должны принять это.

— Я не думала, что это повлияет на меня! Предполагалось, что ты будешь защищать меня от этого мира!

— Дорогая, я защищаю. Ты поймёшь, когда превратишься. Бесполезно пытаться выронить нож; я просто собираюсь... прости! Я должен держать его очень крепко, потому что, если ты отпустишь его, всё будет напрасно. Я пытаюсь не причинить тебе боль!

Суйель, отчаянно сопротивлявшуюся и вырывавшуюся, протащили по полу к терпеливо ожидающему телу Харроу, нож был у неё в руке, а рука Химчана обхватила её, эта большая рука сжимала и оттягивала их одновременно.

У Атиласа было всего мгновение, чтобы оценить тот острый, приносящий удовлетворение факт, что в данный момент у них были мотив, намерение и цель, прежде чем он вышел из тени и сказал:

— Полагаю, что в ваших интересах было бы остановиться сейчас. Силовики готовы вас задержать, так что, если вы будете так добры, положите нож и отпустите девушку, это значительно ускорит дело.

Химчан уставился на него.

— Откуда ты взялся?

— Я узнал, что у вас назначена встреча с моим юным другом, и последовал за вами сюда, — невозмутимо произнёс Атилас. — Я не собираюсь позволять вам убивать его, чтобы накормить свою невесту, которая, кстати, кажется, по меньшей мере не хочет этого делать.

Химчан усмехнулся.

— Даже фейри не смог бы меня остановить.

— Он не один, — сказала Ёнву, отделяясь от стены в нескольких футах от двери. — И он очень хорошо владеет ножом.

Кумихо, прищурившись, перевёл взгляд с одного на другого и перенёс вес тела на заднюю ногу.

— И мы не должны забывать о силовиках, не так ли? — мягко сказал Атилас.

На этот раз Химчан фыркнул.

— Меня не проведёшь, — презрительно сказал он. — Я видел, как все силовики вышли на улицу и находились в нескольких кварталах от нас. Если они ищут там, то здесь они искать не будут.

— Не все, — произнёс холодный голос с порога.

Атилас узнал бы этот голос — по его холоду и властности — в любом другом мире. Он слабо улыбнулся, но не позволил своим чарам ослабнуть. Лорд Серо знал, что это он, но, если бы он мог увидеть настоящего Атиласа, ему пришлось бы выбирать между своим долгом поимки этого убийцы и поимкой Атиласа-убийцы как такового.

Атилас проследил за взглядом Ёнву, направленным на дверь, и увидел знакомую фигуру: короткие белые волосы, бледная кожа, широкие плечи, обтянутые кожей, и мощные ноги, обтянутые джинсами. Льдисто-голубые глаза не смотрели на Атиласа; они были сосредоточены на Химчане.

— Опустите нож. Вы арестованы за совершение преступления, которое карается смертной казнью. Если вы окажете сопротивление, я уполномочен применить силу на поражение.

— Я действительно советую вам опустить нож, — учтиво сказал Атилас. — Лорд Серо — грозный противник, который сражается насмерть.

Льдисто-голубые глаза мельком взглянули на него, радуясь успеху Атиласа, затем снова обратились к Химчану, который отпустил руку Суйель и нож и потянулся этой рукой к своему карману.

Атилас услышал резкий, раздражённый вздох, исходящий от Ёнву, и увидел медальон размером с ладонь, который Химчан вытащил из кармана и держал как метательную звезду между собой и тремя другими.

Он не понимал причины своего раздражения, пока не увидел, что на медальоне было вырезано нечто, что с такого расстояния могло быть либо собаками, либо ветками, либо, что наиболее вероятно, кумихо, точно таким же, как на воротах храма дораи.

Химчан бросил медальон, и когда он описал дугу в воздухе, вращаясь, четыре кумихо отскочили от его движения, оставив его звенеть о абсолютно гладкую стену.

— Боже мой, — сказал Атилас. Его очевидное, хотя и хорошо сдерживаемое удивление, стало пищей для души Ёнву.

Изворотливый любитель чая не всё учёл.

Словно прочитав её мысли, он сказал:

— На самом деле нельзя рассчитывать на всё, но мне кажется, что это обстоятельство я мог бы предвидеть.

Химчан поцеловал Суйель в окровавленные губы и сказал:

— Я вернусь за тобой, дорогая, а затем прыгнул сквозь стену в изменчивый мир Между.

Лорд Серо с рычанием бросил Атиласу: «Разберись с этим!» — и в мгновение ока прыгнул за ним, пронёсшись в Между молнией ледяного синего цвета.

Ни у Атиласа, ни у Ёнву не было особого выбора в этом вопросе; кумихо набросились на них, один на Атиласа в его углу, а трое окружили Ёнву, когда она отошла от стены, чтобы держаться на некотором расстоянии. Ёнву увидела, как Атилас сделал несколько длинных шагов бегом, чтобы оказаться подальше от двух людей в дальнем конце комнаты, и напавший на него кумихо, неразумно решив, что он убегает, радостно погнался за ним. Кумихо всё ещё был на полном скаку, бросаясь в атаку, когда Атилас развернулся с единственным обнажённым ножом и нырнул под удар, выпотрошив своего противника на ходу.

После этого у неё не было времени наблюдать за ним: она почувствовала лёгкое движение за мгновение до того, как зубы вонзились ей в шею, и, рыча, развернулась, чтобы отразить атаку, когда почувствовала, как ещё один набор зубов вонзился ей в бок, разрывая плоть и мех. Она сражалась дико и свирепо, без всякой человеческой мысли или намерения, её глаза были узкими, как у лисы. В воздухе витал запах крови, а между каплями, которые летели по воздуху, развевался мех.

Ей удалось избавиться от зубов, вонзившихся в шею, бока её вздымались, но те, что были в боку, всё ещё были на месте. Затем они исчезли; Ёнву увидела, как мелькнули ножи Атиласа, и поняла почему. Она прыгнула на кумихо, который собирался свернуть ему шею сзади, и вонзила зубы ему в шею, тёплые от крови, которая текла слишком быстро и свободно. Она укусила по-настоящему: кумихо издал хриплый вздох и осел на землю, из него хлестала кровь. Не было времени торжествовать эту победу; что-то быстрое и дребезжащее ударило её, выбив воздух из лёгких, и отбросило к стене.

Ёнву изогнулась от боли достаточно быстро, чтобы избежать той же участи, что только что постигла предыдущего кумихо, и почувствовала, как при этом у неё хрустнул один из хвостов. Зубы вонзились ей в ухо, а не в шею, и она вырвалась, её тело горело от боли, а затем, рыча, снова ринулась в бой. Она не помнила, как упала, но смутно слышала, как кто-то кричал. Только когда Ёнву поднялась на ноги, отряхивая кровь с ушей, и она поняла, что Суйель не звала на помощь — она выкрикивала непристойности в адрес кумихо. Или, возможно, она выкрикивала их в адрес Ёнву, потому что, как только она снова поднялась на ноги, эти отрывистые крики прекратились.

Это было чувство освобождения, и Ёнву без колебаний уткнулась мордой в оставшегося кумихо, который последовал за ней, и сильно врезалась в неё, их тела врезались в дверь с тошнотворным треском ломающейся кости или дерева. Они лежали среди обломков двери, так что она, должно быть, была деревянной, но Ёнву почувствовала, что в то же самое время сломалось что-то ещё. Она не была уверена, была ли это её шея или шея другого кумихо, но когда она попыталась пошевелить головой, то всё ещё могла это сделать.

Она осторожно поднялась на все четыре лапы, восемь хвостов были гладкими и жёсткими, а один странно изогнут, и обнаружила, что, хотя всё тело болит, она всё ещё может двигать позвоночником. Она устало увидела, что Атилас отвернулся от своего последнего поверженного врага и что врагов больше не осталось, и начала более медленный и значительно более болезненный процесс возвращения к человеческому облику.

Когда она, наконец, снова стала человеком, задыхаясь от боли в коленях, которые поддерживали её ладони, она смогла видеть более отчётливо. У Атиласа было окровавлено плечо и, возможно, лодыжка, но других повреждений, которые она могла разглядеть, было немного. Он положил руку ей на плечо, и Ёнву почувствовала, как колючее покалывание в её теле начало проходить даже быстрее, чем обычно.

— Отстань от меня, — сказала она и стряхнула его руку.

— Как пожелаешь, — сказал он и оглядел сцену с видом преподавателя, проверяющего работу студента. — Я думаю, это не ужасно.

Двое из кумихо были мертвы, третья была на грани смерти, если судить по её остекленевшим глазам, а четвёртый истекал кровью из ножевой раны, которая почти оторвала ему заднюю ногу и оставила лежать на полу, не в силах пошевелиться.

В этот хаос Перегрин ступил намеренно, выйдя из-за печной дверцы и сделав несколько шагов по комнате, не заботясь о своих коричневых кожаных ботинках, в сопровождении двух кумихо. По комнате за его спиной пробежала рябь, и затем стало очевидно, что с ним было по меньшей мере восемь силовиков, среди которых были инспектор Гу и помощник инспектора Бэ.

— Теперь вы появились! — зарычала Ёнву, вытирая струйку крови, которая всё ещё стекала по её человеческому уху. — Ты мог бы прийти сюда чуть раньше и помочь нам!

Перегрин оглядел комнату.

— Похоже, вы отлично справились. Мне только что сообщили о проблеме.

Невеста и Харроу, оставшиеся одни в своём конце комнаты, не пошевелились, даже когда фата была сорвана. Единственные два человека в комнате, они были заняты другими делами. Харроу уставился в потолок, и, хотя Ёнву была слишком далеко от него, чтобы видеть его глаза, она знала, что выражение их будет мрачным, унылым и безжизненным. Суйель тяжело дышала, как будто пыталась контролировать своё дыхание настолько, чтобы не упасть в обморок, её ладони были прижаты к земле, а шёлковый шарф всё ещё был обмотан вокруг запястья, но её глаза буквально пылали яростью. Ей удалось освободиться, но, вероятно, она не чувствовала себя в безопасности во время драки.

Однако, что больше всего заинтересовало Ёнву в происходящем в комнате, так это то, что Перегрин, похоже, командовал силовками. Она была совершенно уверена, что он сильно недооценивал свой уровень взаимодействия с местными властями, как с людьми, так и с запредельными.

— Двоим из вас лучше отправиться помогать лорду Серо, — сказал он им, легко взяв на себя руководство. — Если не сможете взять Химчана живым, так тому и быть.

— Вы никогда его не достанете, — усмехнулся лежащий на полу кумихо. — Без нашей помощи — нет. Он уже далеко, а остальные из нас не собираются сидеть сложа руки и позволять миру подталкивать нас к тому, чего мы не хотим. Даже если вы его поймаете, это всего лишь люди. Они не могут выступить в суде в перерывах между заседаниями, и кто за них вступится? Это люди.

Ёнву небрежно пнула его и сказала:

— Не все мы люди.

Как только она это сказала, она поняла, что это было ошибкой. Суйель, которая смотрела на кумихо в бессильной ярости, теперь посмотрела прямо в лицо Ёнву с ужасающей решимостью, которую Ёнву знала так же хорошо, как своё собственное лицо.

Затем взгляд Суйель, неотвратимый, как смерть, упал на стеклянную бутылку, запачканную кровью, и нож рядом с ней.

— Не делай этого, — предупредила её Ёнву. Кровь застряла у неё в горле, и пальцы снова сомкнулись на её запястье, крепко и обжигающе.

Взгляд невесты метнулся к ней и неизбежно вернулся к ножу.

Она положила на него руку, крепко обхватив пальцами, и некоторое время стояла на коленях, глядя на него — или, возможно, на лежащего на спине мальчика под ним. Лезвие зависло, изогнулось и повернулось острием вниз к туловищу, которое простиралось над рёбрами Харроу и показывало каждое из них, а затем и впадину под ними.

— Боже мой, — сказал Атилас, находясь так же бесполезно далеко, как и Ёнву. — Эти молодые человеческие женщины действительно склонны поворачивать ситуацию в неожиданном направлении.

Ёнву затаила дыхание, понимая, что неверное движение подтолкнёт всё ещё окровавленную и почти раскалённую от ярости Суйель к действию, и бросила свирепый взгляд в сторону Атиласа.

— Всё в порядке, — сказал Харроу невесте, и казалось, что слова слетели с онемевших губ. — Я хочу умереть.

Нож дрогнул ещё раз и, казалось, опустился.

Ёнву сказала, чувствуя, что тонет:

— Сейчас кажется, что это того стоило, но через десять лет — или пятьдесят, или сто — когда вся твоя семья умрёт, и тебе придётся продолжать жить, ты поймёшь, что это того не стоило.

— Он заставил меня выпить кровь! Я не возражала, чтобы он убивал, когда это было необходимо, но он обещал, что мне никогда не придётся превращаться!

У в ушах Ёнву звенели слова: «Я хочу умереть, я хочу умереть, я хочу умереть», — и она, стиснув зубы, сказала:

— Ну и что, ты хочешь выпить ещё? Сколько ещё? Это не первое, что труднее всего. Это когда ты всё ещё уверена, что поступаешь правильно, и всё ещё злишься. Даже второе и третье не так сложно. Но когда у тебя в руке нож, и ты смотришь ему в глаза, или когда ты зажимаешь горячую плоть между своими зубами — вот тогда становится тяжело. Потому что тогда ты становишься монстром, и пути назад нет. Даже если ты захочешь остановиться, ты не сможешь.

Суйель бросила на неё обжигающий, нетерпеливый взгляд, и Ёнву чуть не рассмеялась. Когда-то она была нетерпелива при мысли о том, что нужно учитывать что-то ещё, кроме возможности отомстить, в чем она нуждалась.

— Жизнь — лучшая месть, — сказала она сейчас. Она немного изменилась, превратившись в более пушистую версию самой себя, и почувствовала, что её нос удлинился. Она не смогла бы вовремя перекинуться и прыгнуть, чтобы спасти Харроу — не на таком расстоянии. Но изменение сказало ей то, о чём она раньше не подозревала. От Атиласа, стоявшего рядом с ней и не сводившего глаз с Суйель, не исходил запах Атиласа. Этот запах был в нескольких ярдах от неё и с каждым мгновением становился всё ближе к невесте.

— Это вовсе не месть! — огрызнулась Суйель.

— Люди не поймут, — предупредил её Атилас. — Сейчас всё, что они увидят, — будет женщина, пережившая жениха-убийцу, своего рода героиня. Внимание будет тяжело переносить, но вы должны его вынести: интервью, репортёры, онлайн-слежка.

Суйель коротко облизнула губы, быстрое, непроизвольное движение языка.

Ёнву, наконец-то поняв, что имел в виду Атилас, нашла более простой способ и добавила:

— Если ты изменишься — даже если тебе удастся убить Химчан-сси — история будет всего лишь о женщине, которая убила невинного мальчика, чтобы стать монстром. Это дурная слава, но не та, которая тебе понравится.

— В таком виде, — сказал Атилас, и Ёнву была уверена, что он заметил, как рука Суйель слегка опустилась, а кончик ножа опустился ниже, — вы будете объектом большого внимания. Будет ли это внимание хорошим или плохим, зависит только от вас. Уверяю вас, что в любом случае вам было бы очень трудно заполучить вашего жениха через лорда Серо, и вы можете быть уверены, что он будет хорошо наказан.

— Он ещё даже не добрался до Химчана! — огрызнулась Суйель. — И он, вероятно, только схватит его — я знаю, что происходит с преступниками в судах За. Я хочу, чтобы он умер!

Ёнву уставилась на неё.

— Ну и что с того, что он будет мёртв, когда тебе придётся отбросить свою человечность? И ради чего? Чтобы дать ему именно то, что он хочет, когда ты будешь рвать ему глотку?

— Пожалуйста, — сказал Харроу. Его голос был едва слышен, глаза темны и бездонны от слёз. — Я хочу умереть. Пожалуйста.

Суйель заметно сглотнула, её пальцы крепче сжали нож.

— Он хочет умереть.

— Он хочет быть свободным, — сказала Ёнву, сжав челюсти так сильно, что у неё заболели плечи. Её глаза жгло, но она не могла позволить жгучим слезам пролиться, как бы крепко ни сжимали пальцы её запястье. — Когда он смотрит на тебя и говорит «Нуна, я хочу умереть», он говорит, что хочет избавиться от боли. Ты не имеешь права убивать его.

— Я думаю, было бы ошибкой, — мягко добавил Атилас, — позволить вашему жениху победить на этом этапе. Если вы уступите сейчас, он получит именно то, что хотел. Заставьте его страдать, зная, что вы никогда не станете такой, какой он хотел вас видеть.

Затем он оказался рядом с невестой, держа её за руку. Другой Атилас, тот, от которого не пахло так, как будто он был в нужном месте, исчез. Он мог бы вывернуть Суйель запястье, чтобы как можно быстрее избавить её от ножа, но вместо этого он осторожно забрал его у неё и бросил через всю комнату Перегрину.

Силовики, словно только и ждали этого момента, полностью переместились из Между и вошли в мир людей. Тёмная часть комнаты, погружённая в полумрак, в котором не было ни малейшего запаха, осталась прежней.

Нос Ёнву, ещё немного удлинившийся, учуял что-то незнакомое и человеческое.

Когда силовики собрались позади Перегрина и двух его кумихо, Суйель, казалось, поникла, вся ярость и непокорность покинули её; она обхватила руками колени и уткнулась в них лицом, чтобы разрыдаться.

— Лорд Серо позаботится о мастере Химчане, — сказал Атилас силовикам. — Не удивлюсь, если он не передаст его на ваше попечение в течение часа.

— Мёртвым или живым? — поинтересовался инспектор Гу, не без того, чтобы не бросить на него суровый взгляд. — Старейшина Перегрин, кажется, привёл нас на вечеринку с небольшим опозданием. Я бы хотел посмотреть, что произошло до того, как мы пришли сюда.

— Что касается этого, — сказал Атилас, и от его слов по спине Ёнву пробежал холодок, — поскольку лорд Серо сам является силовиком и был свидетелем почти всего, я думаю, вы обнаружите, что у вас есть всё, что вам нужно, в плане показаний и улик, чтобы осудить мастера Химчана.

— Это так? — спросил инспектор Гу. Мрачность в его тоне говорила о том, что он разделяет, по крайней мере, некоторые мысли Ёнву. — Несмотря ни на что, мы хотели бы обсудить это с вами. Вами, невестой и... мальчиком.

Взгляд, который он бросил на Харроу, был коротким и растерянным; мальчик свернулся калачиком, из его глаз текли слёзы, в то время как комната двигалась и бурлила вокруг него, а всё его тело сотрясалось от рыданий.

Атилас в недоумении уставился на него.

— А-а. С ребёнком... - сказал он, неопределённо махнув рукой.

Ёнву, которая только начала смутно осознавать, что, должно быть, произошло, чтобы вызвать череду событий, которые были так выгодны лично Атиласу, оттолкнула его в сторону и подняла мальчика. Было бы лучше вообще вывести его из комнаты.

— Не уходите далеко! — окликнул её инспектор Гу, когда она поднималась по лестнице. — Вы ещё не свободны! Нам нужно задать несколько вопросов! — Ёнву удалось не сказать ничего грубого. Вместо этого она бросила через плечо:

— Мы будем в главной комнате с остальными гостями, — и, поднимаясь по лестнице, обнаружила за своей спиной Атиласа.

Тот простой факт, что его тень коснулась её, заставил её передёрнуть плечами и быстрее подняться по лестнице. Она не была уверена, заметил ли он это, но была совершенно уверена, что если бы заметил, то это вызвало бы у него лишь лёгкую улыбку изумления, которую она начинала ненавидеть.

Когда они проходили через толпу гостей на главном этаже, Атилас, не отрывая взгляда от толпы, пробормотал себе под нос:

— Мы хорошо поговорили с невестой, моя дорогая. Но, признаюсь, я несколько озадачен — можно ли предположить, что ты на самом деле отказалась от попыток отомстить седьмому и последнему кумихо?

— У неё вся жизнь впереди, — коротко сказала Ёнву, пробираясь через толпу гостей к бару. Они могли бы немного посидеть на кухне. — И это лучшая месть, чем всё, что она могла бы сделать с Химчаном. Я уже чудовище, и если я им стану, то сполна за это расплачусь. Я отомщу, если не смогу получить ничего другого.

Атилас открыл для неё дверь на кухню.

— Я не спорю с тобой, моя дорогая. Мне просто было любопытно.

— А как насчёт тебя? — спросила Ёнву с легкой насмешкой в голосе. После того, что он сделал, чтобы осуществить переворот, который коренным образом изменил мир, всё, что он сказал ранее Суйель, было лицемерием в лучшем виде. Учитывая, что он, должно быть, сделал, чтобы связать все события сегодняшнего вечера в одно целое, это было также совершенно бессмысленно. — Что ты там сказал? Заставьте его страдать, зная, что вы никогда не станете такой, какой он хотел вас видеть?

— Как ты и сказала, моя дорогая, этот момент давно миновал. Я уже такой, каким хотел меня видеть мой первый хозяин, и ему это не доставило особой радости. Мне пришло в голову, что бесполезно пытаться быть кем-то другим, кроме того, что я есть, — в конечном итоге, это привело к приятному результату сегодня вечером. В конце концов, кажется, что нет особого смысла пытаться изменить природу.

— Прошу прощения, — резко сказала Ёнву и усадила Харроу в кресло.

Мир был грязным и утомительным местом. В настоящий момент частью этого беспорядка был шум вечеринки в соседней комнате, а частью — абсолютный хаос в мыслях Ёнву, но не помогло и то, что инспектор Гу и помощник инспектора Бэ последовали за ними на кухню буквально через несколько мгновений после того, как они от них сбежали. У силовиков, похоже, возникло гораздо больше вопросов, чем могло бы возникнуть, если бы они прибыли на место происшествия с той же точностью во времени, что и лорд Серо.

Это была ещё одна мысль, которая крутилась в её голове с медленно нарастающей яростью, пока силовики задавали вопросы, на которые Атилас отвечал мягко и вежливо, а Ёнву — коротким отрывистым голосом.

Харроу всё ещё сидел на стуле неподалёку, похожий на раздавленного паука, все конечности и раздавленная тьма, его глаза были окружены красными кругами и смотрели в никуда. Он тоже ничего не говорил. Ёнву не знала, что с ним делать, поэтому оставила его там, поставив рядом чашку с водой. Камелия бы знала, что нужно было сделать, но Камелии здесь быть не могло, а Атилас, похоже, не осознавал, что Харроу теперь ни в чём не нуждается, раз он перестал плакать.

Он встал и вежливо поклонился инспекторам, когда те неохотно решили, что задали достаточно вопросов, и даже проводил их до кухонной двери, как будто был лордом, управляющим своим поместьем. Из-за этого он дважды проходил мимо стула Харроу, едва взглянув на мальчика.

— Скорее всего, — подумала Ёнву, с неприязнью наблюдая, как он слегка подтягивает брюки и садится обратно, закидывая ногу на ногу, — он просто решил, что, поскольку Харроу не поддаётся исправлению, нет смысла что-либо предпринимать.

— Ты сказал, что сочувствуешь, — напомнила она ему презрительно и резко. — Ты заставлял его делать то, что хотел, потому что знал, что он добровольно пойдёт на смерть.

— Это не я сказал ребёнку, что сегодня вечером в «Пещере» будет вечеринка. И это не я сказал ему, что именно к Химчану нужно обратиться.

— Нет, но ты знал, что он был на кухне и подслушивал, не так ли?

— Вряд ли я долен был знать, где...

— О, заткнись, — устало сказала она. — Если ты не можешь говорить, не прибегая ко лжи и манипуляциям, просто держи рот на замке.

Её тошнило от его вида, от его запаха. Атилас, должно быть, знал это, потому что довольно долго не пытался заговорить. Только когда комната за их спинами снова начала тихо бурлить, намекая на то, что люди начинают расходиться, он попытался заговорить.

— Я и так изгой, моя дорогая, — сказал он, криво улыбаясь в пустоту. — Мне больше нечего было терять, зато я многое мог приобрести.

— Я говорила тебе, — сказала она, отказываясь смотреть на него, — что ты не Великая Трагедия, которая гуляет в одиночестве. Тебя тоже никто не просил играть эту роль.

— Возможно, и нет, — ответил он все с той же слабой улыбкой. — Но я думаю, ты скоро поймёшь, что я, как правило, являюсь предвестником этого. Я не могу делать то, что делаешь ты, или то, что делает наша уважаемая экономка. Я не могу смотреть на мир и видеть, кому и в чём нужна помощь; я могу только видеть, какую пользу приносит то, что я сейчас делаю, и воплощать это в жизнь.

Ёнву насмешливо прошипела.

— Никто не делает это естественным образом. Как ты думаешь, Камелия видит трудности этого мира, потому что это в её характере? Ты не представляешь, через какой ад ей пришлось пройти, чтобы увидеть мир таким, какой он есть!

— Я так понимаю, ты понимаешь? — мягко спросил Атилас.

— Я знаю достаточно, — сказала она. — Послушай, мальчик хочет умереть, и ты почти пообещал ему, что он сможет. Мы могли бы сделать всё так, как мы это обсуждали, и этого было бы достаточно, чтобы Химчан был арестован, если не убит.

На это у него не было ответа — фактически, единственным ответом, который получила Ёнву, была неприятная мысль, пришедшая ей в голову, когда она говорила. Она медленно произнесла эту мысль вслух.

— Но этого недостаточно, чтобы собрать все детали именно там, где они тебе нужны, именно тогда, когда они тебе нужны.

— Я бы не позволил ребёнку умереть, — сказал Атилас.

Ёнву, похолодев на мгновение, подумала, что это чистая правда. Харроу не было необходимости умирать — достаточно было того, что он хотел умереть и был там, где ему нужно было быть, чтобы добиться наилучшего результата.

Атилас добавил:

— Но на самом деле было необходимо, чтобы он был там для достижения наилучшего результата.

— Ты солгал мне, — сказала Ёнву, в ней снова закипала ярость. — Ты сказал мне, что приведешь сюда силовиков.

— Я, конечно, не лгал тебе, — сказал он. — Возможно, ты не знала до сегодняшнего вечера, моя дорогая, что новый лорд Серо, на самом деле, является силовиком, и, следовательно, оснащён и запечатан, чтобы выполнять все обязанности любого другого силовика здесь. Я знал, что он будет здесь, и у меня не было сомнений в его способности справиться... со всем, с чем нужно было справиться.

— Быть там, чтобы увидеть, как ты становишься героем, ты имеешь в виду, — парировала она. Он не только использовал Харроу на грани смерти, он делал это, зная, что это послужит только ему самому, и что, если в какой-то момент его план провалится, это причинит вред кому угодно, кроме него самого. — Ты хотел, чтобы лорд Серо был здесь только для того, чтобы он мог увидеть всё, что тебе нужно.

В этот момент ей показалось, что она скорее умерла бы, чем рассказала ему о тихом, слишком тёмном уголке подвала, который никогда не менялся, пока они были в комнате, но, тем не менее, от него исходил особый аромат.

— Давай назовём это счастливым совпадением.

Ёнву, чей голос был полон отвращения, сказала:

— Ты отвратителен.

— И всё же, я думаю, ты поймёшь, что это ужасно полезно, моя дорогая. В конце концов, ты действительно хотела использовать меня, и я полагаю, что теперь ни у кого не останется сомнений в том, что ты виновна в чём-то, связанном с этой неразберихой.

Ёнву смотрела на него горящими глазами и острыми зубами, и ей хотелось вырвать его сердце. Однако за происходящим наблюдало слишком много людей; двое кумихо, которые пришли с Перегрином и молча наблюдали за кухней из тени бара, вероятно, позволили бы ей делать всё, что она хочет — по крайней мере, сегодня, — но Ёнву не думала, что силовики будут так усердствовать.

Перегрин, конечно, не стал бы, а поскольку он задержался в соседней комнате с силовиками, она не смогла бы ускользнуть от его внимания.

Она бросила дальнейшие слова на ветер и подняла безвольное тело Харроу, чувствуя странное беспокойство в этом движении. Ей потребовалось некоторое время, чтобы понять, что это потому, что Харроу не вёл себя как раненое животное, не говоря уже о раненом ребёнке. Он не прятался в её тепле, не искал утешения. Он просто существовал — набор конечностей и волос, соединённых мускулами и нервами, — как маленький мальчик, ожидающий, когда его соберут воедино.

Эта борьба подождёт до другого раза.

— Я забираю мальчика домой, — сказала она.

На следующий день, когда Атилас поднялся довольно усталым, в доме было холодно. Он должен был чувствовать себя более бодрым, чем на самом деле, после успешного завершения расследования, более честного, чем обычно.

Он не только преуспел в том, чтобы предоставить силовикам злоумышленника, но и сделал это совершенно честно.

Он не был пойман Зеро, силовиками или какими-либо охотниками за головами, которые могли находиться поблизости, и при выполнении своей работы он проявил себя вполне достойно. Это было особенно приятной тренировкой, и он не сомневался, что произвёл такое хорошее впечатление, на какое только мог надеяться. Тот факт, что он так хорошо рассчитал время, практически гарантировал, что его увидят в самом разгаре его триумфа, а он не сомневался, что его увидят в этот момент.

И если Зеро узнал его, то и сама Пэт должна была узнать. Зеро не смог бы сохранить от неё такой секрет, даже если бы захотел. К счастью для Атиласа, ни Зеро, ни Пэт не могли и предположить, что он был больше озабочен бедственным положением Харроу, чем его невероятно эффективным спасением. Пэт, по крайней мере, не отнеслась бы благосклонно к махинациям, которые подвергли мальчика опасности, и уж точно не поняла бы их крайней необходимости. После смерти Джейка это был единственный способ достичь всех своих целей одним ударом.

Кто-то вроде Ёнву возможно, и понял бы — или она могла бы ударить его ножом, — но кто-то вроде Пэт не понял бы и не нанёс бы удар. Она бы просто вычеркнула его из своей жизни в одно мгновение, уничтожив и себя, и Зеро, и это было бы более необратимым и гораздо более болезненным, чем любое физическое ножевое ранение.

Он знал, что это было необходимо: иногда нужно было совершать неправильные поступки, чтобы достичь великих и благих целей. Когда Харроу добровольно лёг, тупо уставившись в потолок в ожидании чтобы его разрезали на части, Атилас обнаружил, что дважды завязал галстук. Быстрым, резким движением он снял его через голову и бросил на кровать. Было бесполезно думать о маленьких, хрупких проблемах этого мира. Если бы он не был тем, кто это сделал, то, без сомнения, кто-то другой воспользовался бы мальчиком.

Эта мысль оставила неприятный привкус у него во рту, когда он вышел из комнаты, застёгивая жилет. Атилас не был уверен, было ли это из-за того, что он помнил (поначалу) часто приводимую в исполнение угрозу медленной, затяжной смерти своих жертв, если он сам не убьёт их быстро и эффективно, или из-за того, что ему было стыдно за себя за то, что он использовал то же оправдание, которое использовалось для тренировки заставить его стать тем убийцей, которым он стал.

Стыдиться было бесполезно. Пытаться спасти маленькие, мягкие вещи было бесполезно.

И, как выяснилось с годами, пытаться быть кем-то иным, кроме того, кем он стал, было бесполезно. Собаки, как говорили, возвращались к своей блевотине; убийцы-манипуляторы, казалось бы, всегда возвращались к манипулированию и убийству, когда того требовал случай.

Ребёнок практически умолял, чтобы его использовали. Однажды использованный, он лёг на спину и ждал смерти, не сказав ни слова, чтобы попытаться спасти свою жизнь.

Даже если бы Атилас не использовал его, это сделал бы кто-то другой, снова настаивал его разум, циклический в своём упрямстве.

Звонок в дверь раздался, когда Атилас, неподвижный и молчаливый, стоял на лестнице, где он невольно остановился. Звонок вывел его из задумчивости, в которую он погрузился, и придал его мыслям более яркое направление.

Он скорее подумал, что вернулись силовики — и он мог придумать только две причины, которые могли бы заставить их это сделать. Обе эти причины привлекали его по-разному, и, пребывая в приятной неуверенности, что ждёт его утром — драка не на жизнь, а на смерть или куда более хитроумный, но не менее опасный способ действий, Атилас продолжил спускаться по лестнице.

Когда он открыл дверь, оба силовика слегка подались назад, что не подтвердило ни того, ни другого, но очень позабавило Атиласа. Он вежливо отступил назад и сказал:

— Входите.

Тени двигались в солнечной комнате и скользили по дверному проёму, когда он вёл силовиков по коридору, так что Атилас остановился перед этой дверью и вместо этого свернул в левую дверь, в маленькую гостиную с углом, в котором были одни окна.

— Я могу, — сказал он, пропуская их внутрь, — позвать мисс Ёнву.

К его удивлению, инспектор Гу сказал:

— Нет необходимости беспокоить Ёнву-сси. У нас к вам дело.

— Как мило, — заметил Атилас, усаживаясь на единственный стул, с которого было хорошо видно как дверь, так и окна.

— Присаживайтесь, пожалуйста. Извините за отсутствие чая или кофе — я действительно понятия не имею, как наилучшим образом использовать эти человеческие изобретения, и, полагаю, моя экономка в данный момент занята чем-то другим.

— Нам не нужен чай, — нетерпеливо сказал помощник инспектора Бэ.

— Какой вы восхитительно крепкий человек. Должен признаться, что с чаем я справляюсь гораздо лучше, чем без него, но, без сомнения, именно поэтому у вас такая суровая профессия, а я человек праздный.

Помощник инспектора Бэ так яростно фыркнул в ответ на это замечание, что оно было похоже на фырканье. Инспектор Гу ничем себя не выдал, но его губы слегка сжались, прежде чем он сказал:

— Мы знаем, кто вы.

— Боже мой! — воскликнул Атилас, его брови поползли вверх, когда он понял, что его первая возможность была именно той, которая раскрывалась. Зеро донёс на него, или Ёнву на самом деле сдала его Перегрину, когда навещала? В конце концов, ему придётся пробиваться с боем. — Тогда, я полагаю, вы здесь для того, чтобы... забрать меня.

— Мы должны сказать вам, что ни король, ни его эмиссары не будут пытаться арестовать или заключить вас в тюрьму, пока вы находитесь здесь, в Южной Корее. Ваше вознаграждение аннулируется, и до тех пор, пока кумихо гарантирует ваше хорошее поведение, мы позволим вам спокойно заниматься своими делами. Но если вы устроите беспорядок, мы будем очень обеспокоены этим.

— И мы можем только пообещать, что не будем нападать на вас, — добавил помощник инспектора Бэ. — Любой, кто придёт за вами из-за какой бы то ни было неофициальной цены, назначенной за вашу голову ранее нажитыми врагами, будет расхлёбывать эту кашу сам.

— Восхитительно! — сказал Атилас, и его довольно извращённое чувство юмора задело его за живое. — В таком случае, вас не затруднит, если я избавлюсь от этих явно ненужных чар? Раз уж мы с вами друзья.

— Мы вам не друзья, но вы можете поступать, как вам заблагорассудится, — коротко сказал инспектор Гу, и его тёмные глаза были явно недружелюбными. Кто бы ни принимал решение о полезности и сравнительной безопасности Атиласа, это был не инспектор.

Он действительно немного вытаращился, как только чары исчезли, но Атилас скорее подумал, что это можно объяснить тем фактом, что его стиль одежды совсем не изменился, а не тем, что инспектор счёл особенно шокирующим в его внешности.

Помощник инспектора Бэ, который был куда менее вежлив, чем его коллега, пробормотал по-корейски что-то, что можно перевести как «О боги! Вы действительно одеваетесь так, словно живёте в колониальную эпоху!».

Атилас никак не прокомментировал это. Были и другие, гораздо более важные темы, по которым он хотел получить дополнительную информацию. Например, было бы очень полезно узнать, кто именно — Зеро или Ёнву — сообщил королевским силовикам о его личности, не говоря уже о том, кто решил, что вознаграждение больше не будет назначаться. Если Ёнву была информатором, то, без сомнения, она была готова сохранить в тайне обстоятельства его отставки своим полномочиям над его головой, и, без сомнения, сделала это для того, чтобы иметь над ним власть. В таком случае, она нашла ему применение. Если Зеро проинформировал их, всё было... гораздо менее ясно.

В попытке дать ответ на этот вопрос — и связанный с ним вопрос о том, почему именно силовики были рады отпустить его на свободу, — Атилас сказал:

— Очень сомневаюсь, что вы узнали о моей личности случайно, и очень сомневаюсь, что вы узнали об этом раньше, чем сегодня утром. Ваш источник, похоже, достаточно силён, чтобы помешать вам в том, что, без сомнения, было бы вашей первой обязанностью.

Взгляд тёмных глаз инспектора Гу был в лучшем случае грозным.

— Если бы это зависело от меня, мы бы пришли сюда только для того, чтобы взять вас под стражу.

— Иногда приходится выполнять приказы, которые не совсем приятны для вас самих, — ободряюще сказал Атилас. — Не берите в голову, уверен, вы найдёте способ удовлетворить себя, выполняя свой долг. В конце концов, разве признанные плохие актёры — это не те плохие актёры, которые нравятся силовикам, выйдя на улицы?

Инспектор резко встал.

— Если вы хотите сказать, что мы выпускаем преступников на улицы, принимая во внимание то, что они могут для нас сделать, то можете заткнуться и считать себя благодарным, что мы вас не арестовали!

— Я имею в виду, что он недалёк от истины, — пробормотал помощник инспектора Бэ. Он сказал это по-корейски, поскольку говорил на всех языках, но не перевёл через Между.

Атилас, который в своё время, общаясь с неким корейским вампиром, оттачивал свои навыки переводчика, несмотря ни на что, сумел уловить суть. Он спросил с тщательно продуманной любезностью:

— Тогда должен ли я понимать, что силовики склонны позволить мне разгуливать по городу самостоятельно — или, скорее, под присмотром мисс Ёнву, свободно делать то, что я хочу, без какого-либо вознаграждения? Это восхитительный сюрприз!

Последовала долгая, напряжённая пауза, полная невысказанных замечаний, пока инспектор свирепо смотрел на Атиласа. Если бы у него была возможность выпятить грудь, она бы вздымалась. Как бы то ни было, ему потребовалось некоторое время, чтобы подышать своим слегка побелевшим носом, прежде чем он попытался ответить.

— Вы, конечно, должны, — сказал он наконец тонким голосом, сильно отличающимся от его обычного звучного тона, — рассчитывать на помощь силовиков в делах, которые особенно хорошо соответствуют вашим навыкам.

— Я должен рассчитывать, или рассчитывать будут на меня? — спросил Атилас ещё более любезным тоном.

— Понимайте как хотите! — огрызнулся инспектор. — Но убедитесь, что вы готовы помочь нам, когда мы попросим!

Он вышел из комнаты, как будто больше не мог находиться в поле зрения Атиласа, а вслед за ним всё ещё сидящий помощник инспектора Бэ тяжело вздохнул и печально сказал:

— Вот и всё. А теперь мы снова отправляемся в путь, и он зашагает по дороге, не дожидаясь меня.

Взгляд, который он бросил на Атиласа, был укоризненным, но в нём не было злобы, потому что у двери, когда Атилас последовал за ним, он добавил:

— Вам, наверное, лучше убедиться, что вы будете рядом, когда понадобитесь нам. Они говорят цветистыми словами, но...

— Я прекрасно вас понимаю, — сказал Атилас, который прекрасно понимал, что теперь он очень близок к тому, чтобы оказаться на побегушках у корейского подразделения силовиков. Это, без сомнения, оживило бы его и, если бы он справился с делами хорошо, оказалось бы полезным в достижении его главной цели. Он прекрасно понимал, что временами это, без сомнения, доставляло бы массу хлопот. Нужно было просто убедиться, что польза, которую он получит от этих отношений, равна или превышает ту, которая была получена от него.

«События» — осторожно подумал он, закрывая дверь за помощником инспектора Баем, — «начинают принимать очень интересный и потенциально полезный оборот». В таком случае Атилас подумал, что ему бы хотелось найти себе чашечку чая и сесть, чтобы созерцать эту форму, с целью постепенно придать ей именно ту, какой он больше всего хотел бы видеть.

Поскольку казалось вероятным, что в солнечной комнате всё ещё будут пить чай, а в дверном проёме больше не было теней, Атилас прошёл по коридору — и обнаружил, что делит комнату с Камелией, вместо того чтобы наслаждаться ею в одиночестве, как он предполагал.

Сначала он её не заметил. Он пересёк комнату, направляясь к окнам, где часто стоял чайный поднос с полным чайником и несколькими чашками, и первым признаком того, что в комнате ещё кто-то есть, была струйка пара, которая завивалась за солнечным уголком, когда Атилас остановился у буфета, чтобы найдите конкретную чайную чашку. Заметив завиток пара, он приостановился в поисках самой удобной чашки для чая и, завернув за угол, обнаружил, что Камелия сидит на солнышке за маленьким столиком у окна.

Она, казалось, слегка удивилась, увидев его, но жестом руки дала понять, что он может сесть, если хочет, и Атилас действительно так и сделал.

Кроме того, ей удалось достать ещё одну чашку, стоявшую ближе к окну, — именно ту, которую он искал.

— Ей пользовались раньше, — объяснила она, аккуратно протирая его мягкой тканью, чтобы вытереть влагу, которой не было видно.

«Харроу» — подумал Атилас. Он не удивился, что не видел мальчика, — он не ожидал увидеть его снова в ближайшее время. На самом деле, было бы гораздо лучше, если бы ни один из них больше не видел другого, по двум очень разным, но связанным причинам. Харроу и Камелия, должно быть, были ответственны за то движение, которое он заметил ранее, когда привёл силовиков в дом.

Вероятно, было бы разумнее покинуть комнату и оставить Камелию наедине с её чаем и мыслями, но Атилас чувствовал аромат лавандового чая «Эрл Грей» и прекрасно понимал, что чай, приготовленный Камелией, гораздо лучше заваривается, чем чай, приготовленный им самим.

Без сомнения, это как-то связано с тем, что люди гораздо лучше умеют пользоваться человеческими приспособлениями, чем фейри.

Поэтому он сел по другую сторону маленького столика, немного под углом, чтобы они оба могли смотреть в окно или разговаривать без особых усилий. Они могли бы посидеть молча, попивая чай, пока он не закончится, и это было бы приятно. Или, возможно, они могли бы немного поспорить о контракте и владельце дома, и это, подумал Атилас, откидываясь на спинку стула, пока Камелия вытирала блюдце чайной чашки, тоже было бы приятно.

Вместо этого Камелия поставила чайную чашку точно на середину блюдца и сказала:

— Ты тут немного всё перепутал.

— Неужели? — Атилас закинул ногу на ногу и слегка покачивал ступней. — У меня сложилось впечатление, что перепутала мисс Ёнву, а я просто помог ей привести в порядок кое-какие дела.

Он мог позволить себе быть великодушным и скромным — особенно если Камелия точно знала, что произошло с Харроу. Он предпочёл бы, чтобы этот конкретный грех был смягчён присутствием Ёнву.

— Ёнву очень скоро узнала бы, что силовики знали о предыдущих подобных смертях, когда она никак не могла быть подозреваемой, — сказала Камелия. — После этого она потеряла бы интерес к этим смертям — я сомневаюсь, что ей даже пришло бы в голову, что кто-то пытается убрать её с дороги.

— Сейчас она определённо обдумывает это, — сказал Атилас, и после этого у него промелькнуло несколько мыслей: кто-то определённо пытался либо заплатить, либо вооружить силовиков, чтобы они посадили Ёнву в тюрьму по своим собственным причинам. Без сомнения это был тот же человек, который подстроил нападение бидулги на них в парке.

Если он не сильно ошибался, то теперь, когда она узнала об этом, Ёнву будет искать дополнительную информацию — без сомнения, с прицелом на ту работу, которую она уже задумала.

— Да, — ответила Камелия, положив руки на чайник, словно впитывая в себя его тепло, несмотря на то что в солнечной комнате и так было приятно тепло. — Как я уже говорила, с тех пор как ты приехал, всё в доме стало... захватывающим.

Атилас подумал, не его ли присутствие заставило её похолодеть.

— Я не собираюсь причинять неприятности, — сказал он.

Камелия относилась к тому типу людей, которые приютили бы неизлечимо больных детей и глубоко раненных лисиц — без сомнения, она была из тех, кто мягко обращается с перевоспитавшимися убийцами. Однако, возможно, было бы лучше не обращать внимания на ту часть фразы, которая относится к убийцам.

Он добавил с обезоруживающей, как он надеялся, честностью:

— Я сделал очень много такого, чего хотел бы, если не совсем отменить, то, по крайней мере, сделать без последствий. Я пытался изменить себя и потерпел неудачу, теперь я должен попытаться жить спокойной жизнью, и только мои сожаления будут поддерживать меня. Я не хочу ставить на уши этот дом или любой другой.

Камелия, позвякивая браслетами, склонила голову на руку и некоторое время пристально смотрела на него.

— Ты действительно пытался? — спросила она наконец, это сильно удивило его. — Или ты просто замариновался в чувстве вины и самообвинении, пока не решил, что нет смысла пытаться изменить себя, потому что это невозможно?

Поскольку это почти в точности соответствовало его душевному состоянию, Атилас предпочёл слегка сместить акцент.

— Немного несправедливо, не находишь? — спросил он её. — Когда я провёл последнюю неделю, самоотверженно пытаясь поймать убийцу, который не причинил мне лично никакого вреда и не был человеком, в поимке которого я был лично заинтересован?

«Вот и он» — подумал Атилас, глядя на Камелию, «определённо сардонический изгиб её левой брови, не предвещающий ничего хорошего». Она налила ему чаю в чашку, которая быстро стала его любимой в доме — и это, как он теперь довольно холодно решил, было тем, что он должен был помнить о ней, — и передала чашку ему. При этом сардонический изгиб её бровей ничуть не уменьшился; она даже имела неосторожность передать ему поднос с печеньем.

— Это то, чем ты занимался? — сказала она. — Потому что у меня сложилось впечатление, что ты воспринял убийство на прошлой неделе как возможность выглядеть лучше и решил, что лучше сделать вид, что изменился, чем пытаться измениться на самом деле. Возможно, ты и не был лично заинтересован в самом убийце, но я совершенно уверена, что ты был заинтересован в том, чтобы кто-то был пойман — причём как можно более открыто и показательно.

— И кого же, — очень мягко поинтересовался Атилас, — я должен пытаться убедить такими странными выходками?

— Мне известна твоя историю, — сказала Камелия, наливая себе чай. — Я не пускаю в этот дом людей, не зная, кто они такие. Мне не нравятся неизвестные угрозы в домах, которыми я управляю.

— Как унизительно, — заметил Атилас, но по спине у него пробежал холодок. — Вижу, что сильно ошибался в своём предположении, что смогу остаться незамеченным в Сеуле. Есть ли в доме кто-нибудь, кто на самом деле не знал бы, что я Слуга и за мою голову назначено вознаграждение — или, по крайней мере, было назначено до сегодняшнего утра?

— Джейк не знал, — сказала Камелия, и по её деловитому тону нельзя было предположить, что она говорила что-то помимо слов. Атиласа было не одурачить, особенно когда она добавила: — Как и Харроу.

Подтекст был очевиден. Джейк, который не знал об истинной природе Атиласа, был мёртв. Харроу, который не знал, едва не погиб. Ёнву и Камелия, которые обе знали, были живы.

— Я не имею никакого отношения к смерти студента, — мягко сказал он.

Камелия молча пила чай, наблюдая за ним, и наконец сказала:

— Не думаю, что я говорила, что ты это сделал.

— Ранее ты говорила, что тебе не нравятся неизвестные угрозы в домах, которыми ты управляешь, — сказал Атилас, медленно и осторожно излагая свою мысль. Он, скорее, думал, что это может означать что-то очень полезное для него, но вопрос был в том, сможет ли он заставить Камелию признаться в этом? — Означает ли это, что ты готова терпеть известные угрозы?

— Я не нарушаю условия твоей аренды, если ты об этом спрашиваешь, — сказала она. — Я не собираюсь тебя выгонять. Но для безопасности других членов этого дома должны быть установлены какие-то правила.

Ах. Тогда это определённо было связано с Харроу. Атилас был готов к этой встрече — хотя и слегка сожалел о том, что она должна была произойти, — и теперь, когда она произошла, это было странно неприятно. Он, конечно, не ожидал, что это будет приятно, но ожидал, что будет вести беседу гораздо лучше, чем сейчас. Он также обнаружил, что предпочёл бы не видеть в глазах Камелии того презрения, которое он привык видеть во взгляде Ёнву, тронутом серебром.

— У меня нет намерения убивать кого-либо в доме, — заметил он. — И, если дело дойдёт до угроз, относящихся к твоей компетенции, ты, возможно, захочешь учесть, что держать в доме кумихо, движимой жаждой мести, возможно, опаснее, чем бывшего слугу.

— Я не забываю, кто такая Ёнву, — сказала Камелия. — У нас с ней соглашение, и она не выходит за его рамки. Если она это сделает, мы поговорим об этом.

— Могу я напомнить тебе, моя дорогая, что, между нами говоря, мы помешали кровожадному кумихо разгромить местный университет, намереваясь сделать свою невесту такой же бессмертной, как и он сам?

Он не знал, почему пытается оттянуть неизбежное. У него не было причин беспокоиться о мнении Камелии о нём — на самом деле, оно его не волновало.

Но Атилас всё ещё не мог избавиться от той же щемящей боли сожаления, которую он уже испытывал однажды, когда столкнулся с необходимостью что-то сделать, хотя больше не был уверен, что действительно хочет это сделать. Или, возможно, не был уверен, что это стоит той цены, которую ему или кому-то другому придётся за это заплатить.

Нелепо. Что должно было быть сделано, то должно было быть сделано. За это приходилось платить.

— Я не забываю, — сказала Камелия рассудительным и ровным голосом. — И мне нечего сказать, когда речь заходит о Ёнву; но мне есть что сказать о твоих методах, когда речь заходит о Харроу. Рут смогла вынести всё, что ты на неё обрушил — она смогла принять это, изменить и превратить в силу. Если ты будешь так обращаться с Харроу, он сломается.

При звуке этого имени у Атиласа перехватило дыхание. Рут. Не Пэт, а Рут. Он сделал медленный, укрепляющий глоток чая, чтобы прийти в себя. Едва сделав это, он понял, что поступил неправильно. Он встретился взглядом с Камелией поверх чашки и увидел в этих глазах было некое спокойное удовлетворение.

— Боже мой, — сказал он, ставя чашку на блюдце с едва слышным звяканьем тонкого фарфора о тонкий фарфоровый сервиз. — Какая неожиданность. Что ты положила мне в чай?

— Яд, — сказала Камелия, ставя на стол свою чашку. — Просто хочу убедить тебя, что я совершенно серьёзна. Нет, даже не пытайся встать. Ты всё равно не сможешь сделать и нескольких шагов, прежде чем упадешь в обморок, и я бы предпочла, чтобы ты внимательно слушал.

— Ты полностью завладела моим вниманием, — сказал Атилас, чувствуя, как у него кружится голова.

— Харроу — часть этого дома.

— Ошибка, которую невозможно не почувствовать. Ты действительно думаешь, что в твоих интересах пытаться контролировать так много всего сразу, моя дорогая?

— В таком случае, — продолжила Камелия, даже не повышая голоса, — тебе нужно научиться контролировать себя. Я не собираюсь делать это за тебя. Если ты не будешь контролировать себя в его присутствии, Харроу не выживет.

— Изменение характера из-за форс-мажорных обстоятельств? — насмешливо спросил Атилас.

Слова застревали у него во рту, как будто были набиты ватой, и ему пришлось приложить немало усилий, чтобы их выплюнуть.

— Разве ты не слышала? Спроси лису — спроси своего человеческого мальчика. Спроси у маленькой невесты, у которой во рту привкус крови. Мы не меняемся — никто из нас. Мы просто ненадолго меняемся под хорошим влиянием, и в конце концов природа берёт своё.

— Знаю, — сказала она, серьезно глядя на него. Атилас не был уверен, обдумывает ли она его слова или наблюдает за ходом своей работы. — Но мне нужно верить, что перемены возможны. Вот почему я даю тебе шанс.

Атилас покачнулся на стуле, его голова стала такой же тяжёлой, какой была несколько мгновений назад. Мир вокруг него пошатнулся.

— Шанс? Яд, кажется, ты сказала.

— Я сделала это, не так ли? — сказала Камелия, вставая. Её голос исказился вместе с фигурой, когда зрение Атиласа затуманилось.

— Я бы очень хотел... узнать, как ты подсыпала его в мою чашку, — пробормотал он. Он и сейчас это чувствовал — яд горькой волной разливался по его телу. — И почему ты хочешь меня убить.

— Ты не умрёшь, — произнёс её голос, теперь уже откуда-то издалека. Атилас увидел в дверном проёме смутную фигуру в жёлтом, такую же далёкую и недосягаемую, как и голос. — Во всяком случае, я не думаю, что ты умрёшь. Прошло некоторое время с тех пор, как я в последний раз играла с этой конкретной комбинацией, так что, возможно, я не совсем правильно всё смешала.

Атилас не смог бы дольше удерживать голову на весу. У него хватило сил не уронить её, а положить на маленький столик, и, затаив дыхание, спросить:

— Тогда зачем меня отравили?

— Хочу, чтобы ты помнил, что я могла убить тебя, но не сделала этого, — сказала она. Порыв ветра коснулся её платья и донёс аромат бергамота до лица Атиласа. — Хочу, чтобы ты помнил, что если ты причинишь Харроу больше вреда, чем уже причинил, я убью тебя.

— Как... очаровательно, — сказал Атилас тихим шёпотом, от которого едва шевельнулись несколько опавших чайных листьев на столе.

Мягкое наслаждение разлилось по его телу, танцуя с ядом.

Мысли переплетались, соединялись, разделялись и сливались воедино.

Аромат лаванды коснулся его языка сквозь приоткрытые губы.

Камелия знала Пэт.

Знала её достаточно хорошо, чтобы знать её настоящее имя.

Несомненно, Пэт знала Камелию.

Мысли Атиласа разделились, закружились в вихре и с трудом попытались снова собраться воедино. Планы. Планы внутри планов. Это не проникновение Атиласа в дом, а проникновение в него кого-то из дома.

Свежий воздух и снова дразнящий аромат бергамота. Лёгкое, отдалённое колыхание яркой ткани от того же ветерка, который трепал волосы Атиласа на виске.

Дверь тихо закрывается.

Голос Ёнву за дверью — властный, решительный.

— Где Слуга?

Голос Камелии — холодный, спокойный и неторопливый.

— Пьёт чай в солнечной комнате.

Рука Ёнву на дверной ручке. Его собственный низкий, ликующий смешок — затем все мысли и шёпот смолкли…