КРОВАВЫЕ КЛЯТВЫ

АВТОР: М.Джеймс

ПЕРЕВОДЧИК https://t.me/HotDarkNovels

Просьба не использовать данный файл без ссылки на канал переводчика!

СИМОНА

Мой отец умер, и кто-то придёт за тем, что принадлежит мне.

Мой отец умер. Эти три слова эхом отдаются у меня в голове, пока я стою посреди просторного вестибюля дома, где прошло моё детство, и где-то в глубине души поселяется глухое горе... Не из-за отца. У меня нет тёплых воспоминаний о нём. Я не помню ни объятий, ни кукол, ни отцовских прозвищ, когда стою здесь и оглядываю дом, который слишком велик для одного человека.

Я никогда не была его принцессой или сокровищем. Я была лишь средством для достижения цели, единственным ребёнком, который должен был быть сыном, если бы это было в его власти. Ребёнком, который мог бы унаследовать всё это, продолжить его род, его империю, его наследие. Но я… Я всего лишь товар, который можно обменять. И поскольку сделка так и не была заключена, поскольку никто не надел мне на палец кольцо до смерти моего отца, моё положение неопределённо и опасно.

Конечно, были потенциальные женихи. Один даже почти подписал документы о помолвке. Но прежде чем чернила коснулись бумаги, мой отец всё разрушил из-за жадности.

При мысли о том, что он сделал, у меня в животе всё сжимается. Я прохожу через прихожую, мимо винтовой лестницы, цокая каблуками по мрамору, и останавливаюсь перед дверью в его кабинет. Я лезу в карман за связкой ключей от дома, которые откроют эту дверь, ранее для меня недоступную. Мои ключи, пока что.

Но ненадолго.

Кто-то придёт и заберёт то, что не могу забрать я. Внутренняя сила не имеет значения, какая бы стойкость ни была у меня за всю жизнь из-за того, что я была недостаточно хороша, она меня не спасёт. Я плыву в кровавых водах, и акулы вот-вот нападут. Кто-то проглотит меня целиком и поглотит то, что построил мой отец. И я никак не могу это остановить. Люди моего отца мертвы или в бегах. Мне абсолютно безразличен мужчина, который станет моим мужем, я знаю, что он не даст мне никакой власти во всём этом. И я не могу справиться с этим в одиночку.

Деньги. Власть. Империя.

Я — ключ ко всему этому, к тому, чтобы получить всё законным путём, без крови и войны. Любой мужчина, который женится на мне, получит империю Руссо.

В кабинете моего отца пахнет так, как пахнет только он: деревом, дымом, кожей, и в воздухе всё ещё витает слабый аромат его одеколона. Я замираю в дверном проёме, всё ещё испытывая детское опасение, что у меня будут неприятности, если меня поймают за подглядыванием, но я отмахиваюсь от этой мысли.

Мой отец мёртв уже три дня. Он в гробу, в земле, под грудой земли. Он больше не может меня контролировать, но и защиты у меня нет.

Я одна.

Я вхожу в кабинет, и стук моих каблуков по полированному дереву кажется чем-то важным, коротким мгновением, когда мой мир принадлежит только мне и никто не претендует на мою свободу. Я медленно прохожу мимо книжных полок, провожу пальцами по корешкам, касаюсь тыльной стороной ладони одного из кожаных кресел перед его столом и наконец обхожу его, чтобы посмотреть, что осталось на столе перед его смертью.

Аккуратно сложенные бумаги. Научно-популярная книга об американской экономике на рубеже XX века, которую он, должно быть, читал. Недокуренная сигара в хрустальной пепельнице. Я долго стою там, пытаясь представить, чем он занимался перед уходом.

Он уехал за неделю до своей смерти. Я думала, он уехал по делам. Но Константин Абрамов на его похоронах нарисовал для меня кровавую и наглядную картину правды… всей правды.

Мой отец занимался торговлей женщинами. Он крал их из клубов, совладельцем которых был вместе с Константином, паханом Братвы, и продавал покупателям в других странах. У меня внутри всё переворачивается, когда я думаю об этом. Мой отец не был ни добрым, ни отзывчивым, и я даже не могу сказать, что сильно его уважала, но я не думала, что в нём столько зла. Я прекрасно осведомлена о моральных сложностях, обо всех тёмных сторонах мафиозной жизни, о жестокости, убийствах и пролитой крови, но...

Я всё ещё не могу до конца осознать это. Я также не могу смириться с тем, что рассказал мне Константин: в последнюю неделю своей жизни он скрывался от Константина и его людей и умер в каком-то дерьмовом убежище где-то на окраине Майами от пули Дамиана Кузнецова, подручного Константина, потому что мой отец пытался проникнуть в поместье Константина, угрожая семье Константина и семье Дамиана.

Он был гораздо хуже того человека, которого я знала.

Это похоже на какой-то ужасный кошмар: я знаю, что человек, который меня вырастил, был способен на такие ужасные вещи, и у меня нет времени свыкнуться с этой мыслью. Его наследие осталось незащищённым и невостребованным, потому что он был слишком жадным, чтобы понять, к чему приведёт его предательство по отношению к Константину, и слишком гордым, чтобы подумать, что его когда-нибудь сможет свергнуть.

И вот он оставил меня, незамужнюю и одинокую, в мире, который не принимает женщин, рождённых в влиятельных семьях.

Я опускаюсь в его кресло и прижимаю пальцы к вискам. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Чтобы мне дали время оплакать не только потерю отца, но и потерю того, кем я его считала. Я не получу ни того, ни другого. И стук в дверь кабинета напоминает мне об этом. От резкого стука в моей раскалывающейся от боли голове словно вонзаются ледяные иглы.

— Войдите, — говорю я через мгновение, глубоко вздохнув. — Я здесь.

Дверь со скрипом открывается, и в кабинет осторожно входит Нора, наша домработница. Она уже бывала здесь, по крайней мере, для того, чтобы дать указания персоналу по уборке и обслуживанию, но выглядит она так же неловко, как и я. На ней униформа экономки — серые брюки и белая блузка на пуговицах, волосы собраны в аккуратный пучок, на морщинистом лице ни капли макияжа.

— Пришли несколько мужчин, Симона, — тихо говорит она. — Главы некоторых семей пришли засвидетельствовать своё почтение.

Пришли акулы. Они выразили своё почтение на похоронах моего отца и на последовавшем за ними приёме, нет необходимости делать это снова. Но они здесь не для этого. Они здесь, чтобы увидеть, насколько я измотана. Чтобы увидеть, покраснели ли мои глаза и высоко ли я держу голову. Насколько упорно я буду вести переговоры о том, что будет с наследием моего отца, с его деньгами и со мной после всего этого. Сдамся ли я или буду бороться.

И, я полагаю, Константин Абрамов тоже там, но, возможно, по другим причинам.

Он единственный, кого я по-настоящему боюсь. После смерти дона Дженовезе, а теперь и моего отца, дона Руссо, он стал самым влиятельным криминальным авторитетом в Майами, и никто не может сравниться с ним по деньгам, связям за пределами Южной Флориды, деловым интересам или людским ресурсам. Он безраздельно правит Майами, и само собой разумеется, что тот, кто попытается претендовать на меня и империю моего отца, должен будет либо вступить с ним в союз, либо выступить против него.

Или… он может убить меня и забрать всё себе.

Константин не может жениться, он уже женат. Но мой отец поступил с ним несправедливо. Мой отец предал его, угрожал ему, и теперь… Теперь я — всё, что осталось от рода Руссо. Константин известен как человек дипломатичный, предпочитающий слова пулям, а мир — крови, но люди меняются. И вполне возможно, что Константин просто убьёт меня и заберёт всё себе, вместо того чтобы позволить хоть кому-то из потомков моего отца продолжить дело, вместо того чтобы позволить кому-то другому возглавить империю моего отца.

В Майами нет никого, кто мог бы или захотел бы его остановить. Эта мысль приводит меня в ужас. От неё у меня стынет кровь в жилах, когда я встаю, разглаживаю руками переднюю часть своих узких чёрных брюк и с трудом сглатываю. Я должна встретиться с ними лицом к лицу. У меня нет другого выбора, как и не было его на протяжении всей моей жизни. И, насколько я знаю, не пройдёт и дня, как я окажусь в земле рядом с отцом.

Это несправедливо. Я позволяю себе на один-единственный миг, капризно и по-детски, подумать о том, как несправедливо, что я родилась в этой жизни без выбора, без возможностей, без того, чтобы кто-то спросил меня, чего я хочу. Но я забываю об этом. У меня мало возможностей для выбора, но они всё же есть — например, то, как я предстану перед ожидающими меня мужчинами, акулами. Буду ли я слабой или сильной, напуганной или храброй, и я знаю, что выберу.

Я никогда не позволю никому из них увидеть, что я в ужасе, даже если это так.

— Скажи им, что я сейчас выйду, — говорю я Норе ровным голосом, несмотря на то, что моё сердце бешено колотится. — Предложи им выпить. Всё, что они захотят. — Мне нужно немного времени, чтобы прийти в себя. Всего немного. Вдох. Выдох. Мгновение, чтобы перевести дух и напомнить себе, кто я такая. Даже если я выросла пешкой, у пешки всё же есть хоть какой-то контроль над доской.

Нора кивает, её тёмные глаза полны беспокойства, когда она смотрит на меня. Она в нашей семье с тех пор, как я родилась, и она мне ближе всех, кого я когда-либо знала. Моя мать умерла, когда мне было семь лет, от быстро прогрессирующего рака, и Нора старалась заполнить эту пустоту, насколько это было возможно, учитывая её положение в нашей семье. Она знает меня лучше, чем кто-либо другой, и по её лицу видно, что она беспокоится о том, что должно произойти.

Она тоже знает правила этого мира. Она знает, какое у меня в нём место и в какой-то степени понимает, как всё оставил мой отец: у меня нет ни мужа, ни даже жениха. Она знает, в какой опасности я нахожусь.

— Будь осторожна, милая, — тихо говорит она. — Эти люди здесь не ради тебя. Они здесь ради себя.

Я делаю глубокий вдох.

— Я знаю, — тихо отвечаю я, ценя её заботу, материнский инстинкт, который заставляет её защищать меня, даже когда она ничего не может сделать. — Но я должна встретиться с ними. Другого выбора нет. — Я могла бы сказать гораздо больше. Например, что мой отец оставил меня в безвыходном положении, и что он разозлил самого влиятельного человека в Майами, и несмотря на то, что я наследница, у меня нет ни паролей, ни банковских данных, ни информации о его контактах. У меня есть дебетовая карта, на которую он каждый месяц переводил мои карманные деньги, кредитная карта, за которую он ежемесячно вносил плату без лишних вопросов, и больше ничего на моё имя, кроме дизайнерских платьев, туфель и украшений — всех тех прекрасных вещей, которыми я себя окружила. Я никогда не задумывалась о том, что однажды отец может бросить меня на произвол судьбы, и мне понадобится мужчина, который возьмёт бразды правления в свои руки, потому что мне никогда не давали доступа к знаниям, которые позволили бы мне управлять всем самой.

Не потому, что я бы этого не хотела, а потому, что с юных лет мне было совершенно ясно, что мне никогда этого не позволят, и не было смысла думать об этом, потому что это было невозможно, нелепая мысль.

Нора снова неохотно кивает и оставляет меня в кабинете одну.

— Я принесу им всем напитки, — говорит она, прежде чем выйти и закрыть за собой дверь. — Это должно занять их достаточно надолго.

Достаточно надолго, чтобы я могла взять себя в руки и привести мысли в порядок. Я выгляжу собранной: мои узкие черные брюки и черная шёлковая блузка гладкие, отглаженные и безупречные, высокие каблуки выгодно подчёркивают мою фигуру и добавляют четыре дюйма к моему росту, а длинные тёмные волосы собраны в высокий безупречный пучок. Мой макияж прост, украшения неброские, каждый сантиметр моего тела должен выглядеть дорогим и ухоженным, как у наследницы, которая глубоко скорбит, но не позволяет этому проявиться.

Я выгляжу так, как и должна выглядеть — как принцесса мафии. Изысканная, утончённая, неприкасаемая. Этот образ — моя броня, и мне нужна любая защита, какую я только могу получить.

Я расправляю плечи, поднимаю подбородок и выхожу из кабинета.

Парадная гостиная в нашем особняке достаточно просторна, чтобы в ней можно было устраивать вечеринки. Высокие потолки, блестящие деревянные полы, устланные дорогими коврами, и мебель, которая стоит больше, чем большинство людей зарабатывает за год. Она создана для того, чтобы впечатлять, устрашать, напоминать посетителям о богатстве и могуществе семьи Руссо, и здесь всегда принимали гостей. Сегодня она кажется мне сценой, на которой мне предстоит сыграть самую важную роль в моей жизни.

Четверо мужчин и их спутники ждут меня, расположившись на мягких диванах перед редко используемым камином, в конце концов, мы во Флориде, под большим портретом моего отца, матери и меня в младенчестве, который висит над камином. На самом деле это фотография, но её увеличили и обработали, чтобы она выглядела как картина, написанная маслом. Отец говорил, что благодаря этому портрету он чувствует себя королём, когда собирается в этой комнате.

Мне некомфортно от того, что я чувствую на себе его взгляд, ведь теперь я знаю, что он сделал. В чём он участвовал. В каком положении он меня оставил.

Все четверо — мелкие игроки, и я сразу узнаю большинство из них. Тони Марчелли, главу небольшой итальянской семьи, занимающейся в основном торговлей наркотиками, который подчинялся моему отцу и, без сомнения, теперь думает, что может выдать меня замуж за своего ухмыляющегося сына — человека, который сидит рядом с ним и выглядит совсем юным, и забрать всё, что было у моего отца. Тут ещё Марко Бенедетти, глава другой небольшой итальянской семьи, который занимается портовыми работами и тоже был под крылом моего отца. Есть ещё Рико Сато, глава небольшой группировки якудза, которого я знаю только потому, что слышала, как отец упоминал его как человека, который был ему чем-то обязан и который, без сомнения, теперь надеется избежать этого, захватив империю моего отца. Четвёртый человек, как мне кажется, — глава местной кубинской мафии, но я не знаю его имени. Тони и Марко я знаю, потому что они ужинали с нами, когда устраивали деловые ужины под видом семейных.

Теперь они все здесь, чтобы посмотреть, смогут ли они претендовать на то, что ещё несколько дней назад принадлежало моему отцу.

Когда я вхожу в комнату, все встают — жест уважения, который кажется неуместным в данных обстоятельствах. Боссы и их правая рука, или их сыновья, иногда это одно и то же, но я не уверена, кто есть кто, рассаживаются на диванах, а их охрана топчется на заднем плане. Все смотрят на меня, даже охрана. Если бы один из этих людей признал меня своей, людям, которые на них работают, не позволили бы смотреть на меня так, как сейчас смотрят их охранники — голодно, оценивающе, с любопытством. Но прямо сейчас я не привязана к жизни, я женщина без мужа и отца в мире главарей мафии и преступников, и все смотрят на меня, не колеблясь.

Я вижу это в их глазах — расчёт, оценку. Они смотрят на меня так, будто я приз, который нужно завоевать, или товар, который нужно приобрести. От этого у меня мурашки по коже, но я сохраняю нейтральное выражение лица. Даже царственное, если получится.

— Джентльмены. — Я останавливаюсь на пороге и выдавливаю из себя приятную улыбку. — Спасибо, что пришли отдать дань уважения. Вам не нужно было этого делать, ваше присутствие на похоронах было достаточной благодарностью.

Это единственный намёк, который я могу дать, что я не хочу, чтобы они были здесь. Интересно, понимают ли они это, или они все слишком самонадеянны, чтобы понять этот факт.

— Мисс Руссо, — говорит Тони Марчелли, делая небольшой шаг вперёд. Это плотный мужчина под пятьдесят, с седеющими волосами и маленькими расчётливыми глазками. — Пожалуйста, примите наши соболезнования в связи с кончиной вашего отца. Он был великим человеком.

Великий человек. Интересно, знал ли он что-нибудь о последних неделях жизни моего отца, о женщинах, которыми он торговал, о предательстве, которое привело к его смерти? Может быть, о женщинах. Сомневаюсь, что он знал, что мой отец пытался противостоять Константину Абрамову. Интересно, волнует ли его это. В этом я тоже сомневаюсь. Женщины в этом мире — товар. Если с такой женщиной, как я, наследницей, дочерью босса, можно так обращаться, то я сомневаюсь, что его хоть сколько-нибудь волнует судьба тех женщин, которых пытался продать мой отец.

Но я просто киваю, соглашаясь с ложью, потому что этого от меня ждут. Если я буду спорить, это только подорвёт моё положение.

— Спасибо, — отвечаю я спокойно и сдержанно. — Я ценю ваши добрые слова.

Последующий разговор натянутый и формальный, полный завуалированных фраз, которые мужчины в этом мире используют, когда не могут сказать то, что хотят. Они спрашивают о моих планах, о будущем бизнеса моего отца, о том, задумывалась ли я о собственной безопасности в этих нестабильных временах. Каждый вопрос — это проверка, попытка оценить мою уязвимость, мою готовность стать частью одной из их организаций, поддержать любую из них, выйдя замуж.

Я отвечаю так осторожно, как только могу. Я говорю, что всё ещё пытаюсь понять, какие планы на меня были у отца, что я обсуждаю с его юристами его бизнес, что я, конечно же, буду принимать взвешенные и продуманные решения о будущем. Я отвечаю так, будто у меня есть власть, будто я могу действовать по своему усмотрению, хотя любой из этих людей может приставить пистолет к моей голове и потащить меня к священнику, лишив меня всего, что построил мой отец.

Единственная причина, по которой никто до сих пор ничего не предпринял, заключается в том, что они боятся Константина. Они ждут, что он предпримет, если он вообще что-то предпримет, если он приедет сегодня, ведь он, несомненно, знает, что они все здесь. Но если он не появится, если ему, похоже, будет всё равно, что со мной будет, тогда один из них сделает свой ход.

Будет ещё один визит. Кто-нибудь наберётся смелости и попросит моей руки и моего наследства. А если я скажу «нет»? Если я скажу «нет», значит, у меня на примете есть кто-то другой, так или иначе, рано или поздно мне приставит к виску пистолет.

Напряжение в комнате становится невыносимым, и я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание в ожидании, когда кто-нибудь раскроет свои карты. Но прежде чем кто-то из них успевает это сделать, прежде чем кто-то выдаёт свои намерения, в дверях снова появляется Нора.

— Мисс Руссо, — говорит она, стараясь, чтобы её голос звучал нейтрально. — Мистер Абрамов прибыл.

Кажется, температура в комнате упала на несколько градусов. Остальные мужчины переглядываются, и я вижу страх в их глазах. Присутствие Константина Абрамова всё меняет. Он здесь не для того, чтобы соревноваться с этими мелкими сошками, он здесь, чтобы решить их судьбу и мою.

Если он здесь, то это означает, что он не собирался убивать моего отца и оставлять меня без присмотра, ожидая, когда кто-нибудь заявится и предъявит свои права. Это означает, что он намерен пройти через всё до конца, включая то, что случится с империей, которую он разрушит.

— Пригласи его, — отвечаю я с высоко поднятой головой, гордясь тем, что мой голос не дрожит. Я говорю как хозяйка этого дома, как главная женщина. На этот краткий миг я существую, и мне нужно извлечь из этого максимум пользы.

Когда Константин входит в комнату, его появление сразу приковывает внимание. Он высокий, широкоплечий, с тёмно-русыми волосами и ледяными голубыми глазами, которые, кажется, без труда охватывают всё вокруг. На нём идеально сшитый костюм, по краям которого на шее и руках виднеются татуировки. За ним стоят четыре охранника во главе с его телохранителем Дамианом Кузнецовым — ещё одним человеком, внушающим ужас. Он выглядит холодным, его лицо ничего не выражает, а манера держаться — как у убийцы.

Все остальные в комнате кажутся ничтожными по сравнению с ним. Так было всегда. Константин — король Майами, как и его отец, и только мой отец и Дон Дженовезе могли сравниться с ними по могуществу. Но теперь остался только он.

Меня не пугает ни сила его присутствия, ни то, как другие мужчины в комнате отступают. Меня пугает то, что по бокам от Константина стоят ещё двое мужчин — бесспорно, тоже боссы. Они излучают силу, как и он.

Я их не узнаю, и это необычно. Я знаю всех крупных игроков преступного мира Майами, все они ужинали в этом особняке, курили сигары с моим отцом, о них упоминали вскользь. Я даже знаю кое-кого из мелких сошек, вроде Тони и Марко. Но эти люди не из мелких сошек. Достаточно взглянуть на них, чтобы это понять.

Первый мужчина старше, ему, вероятно, за шестьдесят, у него седые волосы и красивое лицо, несмотря на морщины. Он держится властно, с уверенностью человека, привыкшего к беспрекословному подчинению. Он излучает силу без высокомерия, он явно занял своё место и знает, что никто не бросит ему вызов.

Но второй мужчина…

Второй мужчина — само высокомерие и грех в одном лице, облачённый в сшитый на заказ тёмный костюм, в котором его медно-каштановые волосы и зелёные глаза сияют, как пламя в саду.

Думаю, ему чуть за тридцать, лет на десять старше меня. Он высокий, ростом явно выше шести футов, и костюм, идеально сидящий на нём, намекает на рельефные мышцы под тканью. В этом мужчине нет ничего мягкого, но в нём есть элегантность, ухмыляющаяся беспечность, которая сквозит высокомерием в каждом его шаге. Он достаточно молод, чтобы считать себя непобедимым, и достаточно силён, чтобы воплотить это в жизнь, а это может быть опасным сочетанием для неподходящего человека.

Его подбородок чисто выбрит, но я вижу тень от щетины. Его руки и шея покрыты татуировками, что говорит о той же неприкрытой агрессии, которая окутывает русских, словно тонкая плёнка. Этот человек опасен, и он не против, чтобы все об этом знали.

Каким бы элегантным он ни казался, я могу с уверенностью сказать, что он совсем не похож на тех мужчин, к которым я привыкла, — утончённых, изысканных итальянцев, которых мой отец приглашал в качестве возможных женихов для меня. Этот мужчина выглядит грубоватым, от него исходит первобытная чувственность, которой я никогда раньше не чувствовала ни от одного мужчины. Он должен вызывать у меня отвращение. Я должна находить его таким же непривлекательным, какими мне всегда казались брутальные русские.

Вместо этого я ловлю себя на том, что смотрю на него, и мой пульс учащается, что не имеет ничего общего с тревогой, которая весь день струилась по моим венам. В нём есть что-то притягательное, что-то, что притягивает моё внимание, как мотылька к огню. И когда его зелёные глаза встречаются с моими через всю комнату, когда он, Константин и Дамиан входят в комнату, я чувствую электрический разряд, от которого у меня подкашиваются ноги.

Он смотрит на меня с такой страстью, что я чувствую себя беззащитной, уязвимой, и это никак не связано с моим шатким положением после смерти отца. Я никогда раньше не испытывала ничего подобного, никогда не чувствовала ни капли влечения к мужчинам, с которыми меня знакомил отец. Никогда не чувствовала, что раздеваю их догола, чтобы я могла ими любоваться, и всё это одним лишь взглядом.

Его взгляд тоже собственнический, хотя у него нет оснований. В его взгляде есть что-то такое, что наводит на мысль, будто он уже что-то решил насчёт меня, моего будущего, и от этого я мгновенно его возненавидела, мне захотелось пересечь комнату и стереть эту самодовольную ухмылку с его лица.

Я заставляю себя посмотреть на Константина, отвожу взгляд от незнакомца с медными волосами, хотя всё ещё чувствую на себе его взгляд, ощущаю жар его внимания, как физическое прикосновение.

— Мистер Абрамов, — говорю я с максимально нейтральным выражением лица, слегка наклонив голову в знак приветствия. Я подавляю свой страх. Я не могу показать его. Этот человек — хищник, медведь, волк. Если я проявлю страх, он разорвёт меня на части. — Спасибо, что пришли. Остальные джентльмены тоже пришли, чтобы выразить своё почтение моему отцу.

— Симона. — Он тоже слегка наклоняет голову, и его русский акцент придаёт моему имени официальный оттенок. — Надеюсь, ты простишь нам вторжение. Я знаю, что для тебя это трудное время.

Остальные мужчины в комнате замолчали и наблюдают за этим диалогом с таким вниманием, которое говорит о том, что они понимают его важность. От того, что произойдёт дальше, будет зависеть не только моя судьба, но и будущий баланс сил в преступном мире Майами.

Интересно, думают ли они все, как и я, что Константин может легко убить меня и забрать всё себе. Если они представляют, что бы они сделали в таком случае… в его случае.

Я думаю, любой из них всадил бы мне пулю в голову. Но мне не раз говорили, что Константин не такой. Это единственная надежда, за которую я могу ухватиться.

— Пожалуйста, — говорю я, указывая на зону отдыха. — Располагайтесь поудобнее. В моём голосе слышится напряжение, которое я пытаюсь скрыть, но полностью избавиться от него невозможно. Страх окрашивает всё вокруг, как я недавно узнала, как бы ты ни старался его стереть.

Константин кивает и подходит к одному из кожаных кресел, усаживаясь в него с непринуждённой властностью, которая ясно даёт понять, что он самый влиятельный человек в комнате. Незнакомец постарше садится рядом, но тот, что помоложе, с зелёными глазами и высокомерной ухмылкой, остаётся стоять, не сводя с меня взгляда. По моей коже пробегают мурашки, и это не совсем неприятно, но я заставляю себя не обращать на это внимания. Красавчик он или нет, но этот мужчина явно представляет для меня угрозу, хотя я пока не понимаю, в чём именно она заключается. Я знаю только, что чувствую её, исходящую от него, как аромат духов, и все мои инстинкты громко кричат об этом.

— Позвольте мне представить моих коллег, — говорит Константин официальным тоном. — Это Финнеган О'Мэлли и его сын Тристан О'Мэлли. Они приехали из Бостона, чтобы обсудить некоторые возможности для бизнеса в связи с недавними изменениями в ландшафте Майами.

О'Мэлли. Значит, ирландец. Это объясняет их грубость и отличие от итальянских мужчин, к которым я привыкла. Ирландская мафия действует иначе, чем итальянские семьи, у них другие кодексы поведения, другие традиции. Они известны своей жестокостью и непредсказуемостью, в меньшей степени, чем «Братва», но в большей, чем итальянцы.

Не то чтобы итальянская мафия была менее жестокой. Но у них есть лоск, которым не могут похвастаться ни ирландцы, ни «Братва».

Я опускаюсь в кресло так, чтобы видеть большую часть комнаты, и стараюсь выглядеть как можно более властной, насколько это возможно в данных обстоятельствах. Они здесь не просто так, и мне очень хочется узнать, зачем они пришли. Но если их привёл Константин, значит, это как-то связано с уходом моего отца. И по тому, как младший О'Мэлли — Тристан — смотрит на меня с высокомерной, собственнической улыбкой на лице, я начинаю догадываться.

У меня такое чувство, что по какой-то причине, о которой я пока не знаю, Константин привёл сюда Тристана как моего будущего мужа.

СИМОНА

Я сохраняю улыбку на лице, как будто ничего не произошло.

— Мистер О'Мэлли, — говорю я, кивая в сторону старшего мужчины. — И… мистер О'Мэлли. — Я киваю и младшему мужчине. — Добро пожаловать в Майами.

— Спасибо за ваше гостеприимство, мисс Руссо, — отвечает Финнеган О'Мэлли с сильным ирландским акцентом, который наводит меня на мысль, что он, возможно, ирландец в первом поколении. — Пожалуйста, примите наши соболезнования в связи с кончиной вашего отца.

Я бормочу слова благодарности, но моё внимание по-прежнему приковано к его сыну, Тристану, который до сих пор не произнёс ни слова. Он изучает меня с таким вниманием, что мне кажется, будто он запоминает каждую деталь моей внешности, каждое малейшее изменение выражения моего лица. Это нервирует, у меня сводит желудок и по коже бегут мурашки, и я ненавижу это. Мне не нравится, что он смотрит на меня так, будто оценивает, будто я уже принадлежу ему и он хочет знать, стоит ли его покупка того.

Я чувствую, как по комнате пробегает волна неловкости. Все остальные мужчины здесь, скорее всего, поняли то же, что и я. И теперь, когда Константин здесь, они знают, что никто из них не посмеет возразить. Ни у кого из них нет такой власти. И они все были глупцами, если думали, что у них есть хоть какой-то шанс завладеть властью моего отца.

— Мистер О'Мэлли, — говорю я, заставляя себя переключить внимание на пожилого ирландца. — Что привело вас в Майами?

Финнеган О'Мэлли улыбается, но не хищно. Скорее как старый лев, который скалит зубы, зная, что этого достаточно. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но Константин прерывает его:

— Возможность, — перебивает Константин. — Смерть твоего отца создала вакуум власти. Мы здесь для того, чтобы обсудить, как этот вакуум можно заполнить.

Прямолинейность его заявления заставляет других мужчин в комнате неловко поёжиться. Обычно в такой разношёрстной компании, как эта, подобные вещи обсуждаются эвфемизмами, на закодированном языке. Но Константин, похоже, хочет сразу перейти к делу. Думаю, я не могу его винить, пологая, что он предпочёл бы быть дома, с женой, а не сидеть в этом мавзолее и обсуждать будущее с дочерью своего покойного врага.

— Понятно, — осторожно говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, несмотря на то, как бешено колотится моё сердце. — И что же вы имеете в виду?

— Мы ещё вернёмся к этому. — Константин оглядывает комнату. — Я хотел бы услышать, почему эти люди решили заглянуть к нам сегодня?

К нам? Это явное испытание, возможность для них бросить вызов тому, что он запланировал, если у кого-то из них хватит смелости это сделать. Я знаю, что они этого не сделают. Ни у кого из них не хватит смелости противостоять Константину, особенно после того, что случилось с моим отцом.

Константин решил, что будет дальше, и всё, что я могу сделать, это сидеть здесь, чувствуя, как на затылке выступает пот, несмотря на арктический холод дорогого кондиционера, и ждать, когда решится моя судьба.

То, что последует, возможно, станет самым унизительным часом в моей жизни.

Я сижу в своей гостиной, в доме, где я родилась и выросла, и слушаю, как восемь мужчин обсуждают моё будущее, как будто меня здесь нет. Они говорят обо мне, надо мной, иногда со мной, но никогда со мной. Как будто я предмет мебели, ценный антиквариат, который нужно оценить и передать новому владельцу.

Тони — единственный, у кого хватает смелости, как ни странно, предложить Константину, что после стольких лет тесного сотрудничества с моим отцом женитьба его сына на мне с наибольшей вероятностью обеспечит бесперебойную работу. У меня нет ни малейшего желания выходить замуж за его сына, который невысок, у него маленькие глазки и он уже лысеет, хотя ему едва за тридцать, но со мной никто не советуется.

Со мной вообще ни о чём не советуются, и я чувствую, как в моей груди нарастает гнев, словно тлеющий уголёк, который разгорается с каждой минутой, пока никто не спрашивает моего мнения.

Остальные не предлагают мне помощи. Они обсуждают с Константином, как они могут продолжать служить интересам Руссо даже после того, как эти интересы будут принадлежать человеку с другой фамилией. Они говорят о моём наследстве, моей собственности, моём будущем так, будто всё это принадлежит им. Будто я принадлежу им. Константин сидит молча и слушает с терпеливым вниманием короля, принимающего просителей. Финнеган О'Мэлли время от времени кивает или издаёт неопределённые звуки, но его вклад в разговор минимален. Я понимаю, что он здесь как наблюдатель, а не как участник.

Но Тристан другой.

Я не могу не поглядывать на него краем глаза, пока лорды продолжают оживлённо беседовать в парламенте. Он молча стоит за креслом своего отца, скрестив руки на широкой груди, и костюм натянулся на его руках, когда мышцы напряглись под идеальной тканью. Он не участвует в обсуждении, не приводит свои доводы в пользу того, почему именно он должен претендовать на меня и империю моего отца. Вместо этого он ждёт с ленивой уверенностью человека, который знает, что уже выиграл игру, в которую все ещё играют. В его позе, в том, как он смотрит на меня, есть что-то такое, что наводит на мысль, будто он знает что-то, чего не знают другие.

У меня в груди всё сжимается, по венам разливается тревога. Каждый раз, когда кто-нибудь из мужчин упоминает о моём «будущем» или о моём «положении», губы Тристана изгибаются в лёгкой улыбке. Не то чтобы жестоко, но понимающе. Как будто он уже знает, чем всё это закончится, и просто ждёт, когда остальные присоединятся к нему.

В частности, это заставляет меня ненавидеть его. Остальные мужчины, как собаки, дерущиеся из-за пиршества, но Тристан ведёт себя так, словно пиршество ниже его достоинства. Или, может быть, его ждёт другой пир, в котором больше никто не сможет поучаствовать.

У меня кровь закипает каждый раз, когда я смотрю на него.

Когда Тони говорит Константину, что мне было бы полезно «сильное мужское руководство в эти трудные времена», мне хочется ударить его по лицу. Когда Марко называет меня «милой», мне хочется выцарапать ему глаза и посмотреть, насколько милой он меня считает. Смешно, что эти люди думают, будто я выросла в атмосфере насилия и каким-то образом осталась такой же чистой и хрупкой, как только что распустившийся бутон цветка, будто я не способна испытывать ярость, бешенство или жажду крови, которые в избытке присущи им всем.

Когда Рико говорит, что он уверен в моей «благодарности» за то, что в этой комнате так много сильных мужчин, которые помогают мне пройти через этот непростой этап в моей жизни, что-то щёлкает у меня в голове.

— Простите, — мой голос разрезает разговор, как лезвие.

В комнате воцаряется тишина. Семь пар глаз устремляются на меня, Тристан не сводит с меня глаз, и я вижу удивление на лицах пятерых мужчин, которые пришли сюда, чтобы понять, смогут ли они возвыситься, женившись на мне или устроив мой брак. Финнеган выглядит забавным. Константин раздражён тем, что я его перебила, и это, пожалуй, самое опасное выражение на его лице, но мне уже всё равно. Я устала от того, что обо мне говорят как о экспонате.

— Я сижу прямо здесь, — продолжаю я, тщательно контролируя свой тон, несмотря на ярость, бушующую в моей груди. — Если вы собираетесь обсуждать моё будущее, возможно, вы могли бы оказать мне любезность и включить меня в разговор.

Тони хватает такта выглядеть слегка смущённым.

— Нам жаль, мисс Руссо...

— Нет, это не так, — перебиваю я. — Вы хотите говорить обо мне так, будто меня здесь нет, будто я — часть имущества, которое нужно разделить между вами. Но я здесь, и я не имущество.

Марко неловко ёрзает на стуле.

— Симона, ты должна понять, что так принято. Твой отец бы…

— Мой отец мёртв, — резко говорю я. — И независимо от того, как бы он поступил, сейчас здесь сижу я. Это я унаследовала его империю. И это меня вы все так рьяно пытаетесь выдать замуж за того, кто предложит самую высокую цену.

Повисает оглушительная тишина. Я практически слышу, как у них в головах крутятся шестерёнки, пока они пытаются понять, как реагировать на это неожиданное проявление неповиновения. В этом мире считается, что женщин нужно видеть, но не слышать, особенно в деловых вопросах. Тот факт, что я не соглашаюсь с их предположениями, явно выбивает их из колеи. Раздражение Константина явно нарастает, хотя я точно знаю, что дело не в том, что я женщина и говорю не вовремя. Женщина, на которой он решил жениться, — достаточное тому подтверждение.

Дело в том, что моя вспышка гнева удерживает его здесь, а я уверена, что он уже хочет уйти.

Тристан, стоящий позади отцовского кресла, издаёт глубокий, раскатистый смешок, и, когда я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него, вижу, что он наблюдает за мной с явным удовольствием. Его зелёные глаза блестят от удовольствия, а в уголках рта играет улыбка.

— Я тебя развлекаю? — Резко спрашиваю я, и он ухмыляется.

— Огненная, — бормочет он низким, одобрительным голосом. — Мне это нравится.

От его небрежного тона, как будто он комментирует лошадь, которую собирается купить, я вспыхиваю ещё сильнее.

— Я выступала не для вас, мистер О'Мэлли, — холодно отрезаю я.

— Нет? — Он приподнимает бровь, его взгляд становится более пристальным. — Жаль. Я наслаждался представлением.

В его глазах читается неприкрытое желание. Даже я, несмотря на свою замкнутость, вижу это. Он смотрит на меня так, словно представляет, какая я на вкус, словно ему не терпится это узнать, словно он знает, что узнает, и это только разжигает во мне гнев.

— Это не шоу, — шиплю я. — Это моя жизнь.

— Действительно. — Он холодно улыбается. — Я уверен, что впереди тебя ждёт захватывающая жизнь. Полная неожиданных поворотов, которых ты и представить себе не могла.

Подтекст его слов очевиден, и от этого у меня по спине бегут мурашки. Он говорит не просто о моём будущем в целом. Он говорит о моём будущем с ним, как будто всё уже решено. Я не глупа, я умею читать между строк. И я могу догадаться, почему он здесь, я почти уверена, что уже догадалась.

— Думаю, вы заходите слишком далеко, мистер О'Мэлли, — я горжусь тем, что мой голос не дрожит, несмотря на бушующие в груди эмоции. — Никто не спрашивал вашего мнения о моей жизни.

— Разве? — Он бросает взгляд на Константина, затем снова смотрит на меня. — Думаю, вы обнаружите, что моё мнение имеет больший вес, чем вы могли ожидать.

Прежде чем я успеваю ответить на этот загадочный комментарий, Константин наконец-то заговаривает.

— Джентльмены, — властно произносит он, обводя взглядом комнату. — Думаю, на сегодня мы обсудили достаточно вопросов. Я рассмотрю ваши предложения по дальнейшим деловым отношениям и контрактам. Разумеется, мне нужно будет выяснить, насколько глубоко кто-либо из вас был вовлечён в дела Джованни Руссо и его… неудачные бизнес-решения. Мисс Руссо, возможно, мы могли бы поговорить наедине? — Он смотрит на меня, держась чопорно и официально, и у меня по спине пробегает холодок.

На самом деле это не просьба, несмотря на вежливую формулировку. Когда Константин Абрамов предлагает встретиться наедине, когда он вообще что-то предлагает, предполагается, что его предложение будет выполнено. Остальные мужчины в комнате знают это и начинают вставать, собираясь уходить. Они бормочут слова прощания, пожелания и извинения за смерть моего отца и один за другим выходят.

Но ни Тристан, ни его отец не двигаются с места.

— О'Мэлли будут ждать нас здесь, — спокойно говорит Константин. — Где мы можем поговорить наедине?

Я с трудом сглатываю и медленно поднимаюсь, чтобы не дрожать и не выдавать свои страхи каким-либо другим способом. Константин решил меня убить? Я всё неправильно поняла? Дело не в браке, а в…

Я представляю, как Константин или его человек, Дамиан, который молча стоит за его креслом, быстро расправляются со мной. Пуля или яд в напитке, который мне выжидательно протягивают. Тристан и Финнеган ждут здесь, когда всё закончится, чтобы взять на себя то, что мы с отцом оставили после себя. Я представляю, что, возможно, я не ключ к разгадке, а просто незавершённый проект.

Страх пробирает меня до костей, но я борюсь, чтобы сдержать его, оставаться сильной и достойной. Я не хочу выглядеть слабой или хрупкой, нуждающейся в помощи. Я не хочу, чтобы то, что говорили обо мне эти люди, оказалось правдой.

— В кабинете моего отца, — говорю я, снова радуясь, что мой голос не дрожит, и жестом приглашаю Константина следовать за мной.

— Подожди здесь, — говорит он Дамиану и идёт за мной по коридору в кабинет моего отца, где совсем недавно я в одиночестве размышляла о своём неопределённом будущем. Теперь у меня такое чувство, что я вот-вот узнаю, что именно ждёт меня в будущем.

С появлением кого-то ещё в кабинете всё меняется. Он кажется меньше, несмотря на свои внушительные размеры, или, возможно, дело в том, что я чувствую присутствие Константина. Константин подходит к барной тележке в другом конце комнаты, наливает себе водки и смотрит на меня. Я качаю головой.

— Мне ничего не нужно, спасибо.

— Ты уверена? — Константин приподнимает бровь, и меня снова охватывает ужас, ещё более глубокий и леденящий, чем прежде.

Он собирается меня убить. Мне хочется бежать, покинуть это место, уйти от судьбы, которую уготовил мне отец, даже не спросив, чего хочу я. Но я знаю, что мне некуда идти. На моей дебетовой карте осталась тысяча долларов, а кредитная карта в конечном счёте будет исчерпана, и я уверена, что Константин сможет найти способ заморозить её. У меня нет доступа ни к одному из счетов моей семьи. У меня нет высшего образования, нет навыков, ничего, кроме моей красоты и природного ума, чтобы выбраться за пределы этих стен. Мне никогда не приходилось быть одной. Мне никогда не приходилось быть самодостаточной. И если Константин захочет моей смерти, он выследит меня. Если я стану помехой, которую нужно устранить, он отправит за мной людей, таких как Дамиан, которые никогда не промахиваются. Я не могу захватить власть в этом мире и не могу убежать от своей судьбы.

Если Константин вынесет мне смертный приговор, я не знаю, как мне спастись.

Когда я не отвечаю, он наливает себе второй стакан водки и протягивает его мне. Я беру его, на этот раз мои пальцы слегка дрожат, и он смотрит на меня, откинувшись на спинку одного из кожаных кресел. Мы сидим друг напротив друга в разных концах кабинета.

Я демонстративно опрокидываю в себя водку, и обжигающая жидкость стекает по горлу.

— Ты собираешься меня убить? — Прямо спрашиваю я, глядя на него. — Забрать себе территорию моего отца? Или отдать её ирландцам и управлять ею через них?

— Нет, — спокойно отвечает Константин. — Ты не была причастна к грехам своего отца. Я не собираюсь заставлять тебя расплачиваться за них. — Он долго смотрит на меня. — Теперь ты знаешь, что он сделал. Нарушил обещания, продолжил насилие, угрожал моей семье. Могу ли я доверять тебе, Симона?

Я медленно вдыхаю, чувствуя привкус водки на языке. Я хочу сказать ему «нет». Разве я не должна отомстить за отца? Но я не хочу. Он совершал ужасные поступки. Я не думаю, что он заслуживал жизни. Но я тоже не заслуживаю страданий.

— Это зависит от того, что ты хочешь, чтобы я сделала, — говорю я наконец.

— Всё просто. — Константин делает глоток водки. — Твой отец предал меня. Он лгал мне. Угрожал мне и моей семье. Так что да, в какой-то степени я собираюсь взять под контроль то, что принадлежало ему. Я, конечно, не могу жениться на тебе, да и желания такого нет. Браки по расчёту меня никогда не привлекали.

Я фыркаю. Ничего не могу с собой поделать.

— Но ты меня к этому принудишь.

— Умница, — одобрительно говорит он. — Я вижу, ты уже начала понимать, к чему я клоню.

— Тристан.

Константин кивает.

— Я много лет знаю семью О'Мэлли. Мы с Финнеганом вели дела вместе. Тристан — его второй сын. Он умный, способный и достаточно сильный, чтобы удержать то, на что претендует. Он не уродлив и не жесток, и то, и другое должно тебе понравиться.

Я смотрю на Константина без тени улыбки.

— Я его не знаю.

— Большинство женщин в твоём положении не очень хорошо знают мужчин, за которых выходят замуж.

— Ты только что сказал, что не хотел брака по расчёту. Почему я должна?

— Между прочим, — не задумываясь, отвечает Константин, — мой брак был заключён по договорённости, и я этого не хотел. Но случайно, я влюбился в свою жену.

— И ты предлагаешь мне влюбиться в Тристана?

— Мне всё равно, что ты будешь делать. — Константин допивает остатки водки и ставит стакан на край стола моего отца, в его голосе снова слышится раздражение. — Меня волнует, что твой отец нарушал обещания и договоры. Меня волнует, что он чуть не развязал войну. Меня волнует, что он торговал женщинами из моих клубов без моего разрешения и вопреки моему прямому указанию не делать этого. Меня волнует, что он угрожал моей жене и жене моего лучшего друга. — Он смотрит на меня мрачным и холодным взглядом. — Сейчас, Симона, я самый влиятельный человек в Майами. Мужчина, который женится на тебе, станет вторым по влиятельности. Я намерен решить, кто это будет.

— А я не имею права голоса, — с горечью возражаю я.

— Я нашёл для тебя мужа, который на десять лет старше тебя, привлекателен и не причинит тебе вреда. Твоё согласие выйти за него замуж — это справедливый обмен.

— Справедливый обмен? — Я так зла, что едва могу говорить. — Ты говоришь о моей жизни!

— Да, — соглашается Константин. — Я говорю о том, что ты сохранишь её.

Холодный ужас снова разливается по моим венам.

— Ты сказал…

— Я знаю, что я сказал. — Он засовывает руки в карманы и смотрит на меня сверху вниз. — Мне нравится думать, что я дипломат, Симона, человек, который не любит кровопролития и делает всё возможное, чтобы его избежать. Но я ещё и пахан Братвы. И я должен думать о своей территории, о своей семье и о том, какой выбор мне нужно сделать, чтобы сохранить мир и свою власть. Я убью, если придётся.

— Ты сумасшедший, если думаешь, что я соглашусь на это, — шепчу я, глядя на него. Я вспоминаю собственническую ухмылку Тристана, то, как он смотрел на меня, словно уже купил, и я ненавижу его. Я не могу представить, что позволю ему прикоснуться ко мне. Я не могу представить, что позволю ему забрать то, что должно принадлежать мне, если бы я не была женщиной, если бы кто-нибудь позволил мне забрать это себе… — Ты мне не отец. Ты мне не опекун. У тебя нет надо мной власти...

— За исключением меня, — перебивает меня Константин. — Я сказал тебе, что я решил, Симона. Другие боссы убили бы тебя, не найдя способа оставить тебя в живых. Они бы решили, что от тебя будет слишком много хлопот, что лучше связать концы с концами и сжечь их, чем позволить им разрастаться и создавать проблемы в будущем. Но мне не нравится убивать женщин, и я не верю, что насилие обычно является ответом. Но послушай меня, Симона, внятно. Я хочу, чтобы ты это поняла.

Он выпрямляется и делает шаг ко мне, его льдисто-голубые глаза пристально смотрят на меня.

— Ты выйдешь замуж за Тристана О'Мэлли, Симона. Ты скажешь «да» и подпишешь бумаги сегодня же.

— Или что? — Вызывающе шепчу я, хотя уже знаю ответ.

Константин не дрогнув смотрит на меня.

— Или ты умрёшь.

ТРИСТАН

Примерно через десять минут после того, как Константин увёл мою будущую жену, чтобы поговорить с ней в кабинете её отца, я начал терять терпение.

— Я пойду послушаю, что они обсуждают. — Я встаю со стула, на котором сидел рядом с отцом, и направляюсь к двери, а отец откашливается.

— Лучше подожди, пока они вернутся, сынок.

— Он уже достаточно долго там с моей невестой. — Я направляюсь к двери, но Дамиан Кузнецов преграждает мне путь.

— Константин сказал оставаться здесь.

— Он не указывает мне, что делать. Я собираюсь стать его деловым партнёром, а не подчинённым. — Я вижу, как рука Дамиана тянется к пистолету, и ухмыляюсь. — Давай, стреляй в меня. Я собираюсь туда войти.

Я никогда здесь не был, поэтому не знаю, где на самом деле находится кабинет покойного Руссо. Но по звуку повышенных голосов я довольно быстро нахожу его. Я захожу как раз в тот момент, когда Симона, выпрямившись в струнку у книжной полки, с белым как бумага лицом, смотрит на Константина с выражением шока и неверия.

Я со щелчком закрываю за собой дверь, и она обращает на меня внимание.

Она поразительно красива. Я понял это в ту же минуту, как вошёл в её гостиную и увидел её, царственную, как королева, несмотря на обстоятельства. Каждый сантиметр её тела создан для того, чтобы мужчина хотел её: от густых тёмных волос, в которых так и хочется запутать пальцы, до идеально нежного лица, пухлых губ, изысканного тела. Длинные ноги, которые так и хочется обхватить руками, тонкая талия… чёрт, я не могу дождаться, когда она окажется в моей постели. Сейчас она сдержанна и элегантна, но я уверен, что смогу заставить её кричать от удовольствия.

Ещё ни одна женщина не смогла мне противостоять. И эта кажется мне более интригующей, чем остальные. Насколько я знаю, она совсем одна в этом мире, теперь она сирота, и ей ничего не остаётся, кроме как выйти замуж за того, кто сможет сохранить за ней территорию её отца. И всё же она ведёт себя так, будто главная здесь она. Она разговаривала с этими мужчинами так, словно они были ей обязаны жизнью, а не наоборот. Не то чтобы кто-то из них мог претендовать на неё и на наследство её отца по одному слову священника, сделав её своей рабыней во всех смыслах.

Я не вижу в Симоне Руссо ни капли покорности. И всё же, думаю я, встречаясь с ней взглядом, мне не терпится увидеть её на коленях.

Она снова переводит взгляд на Константина.

— Ты не убьёшь меня, — говорит она ровным тоном, но дрожь в её голосе говорит о том, что она не верит собственным словам. Он невозмутимо смотрит ей в глаза.

— Я не хочу этого делать, — спокойно отвечает он. — Поверь мне, Симона, я не хочу. Но ты выйдешь замуж за Тристана или умрёшь. Таковы твои варианты.

Она напряжена и скованна, смотрит на него, явно пытаясь найти какую-то брешь в его броне, какой-то выход из этой ситуации. В её глазах вспыхивает вызов, каждая линия её тела кричит об упрямстве, и это меня странным образом возбуждает. Я должен был бы увидеть её и подумать, что с ней будут проблемы, что контролировать её будет сущей головной болью, и это, несомненно, так. Но это вызов, от которого у меня закипает кровь, а член дёргается при мысли о борьбе с Симоной Руссо. О том, как подчинить её своей воле.

Я привык к послушным женщинам. Лёгким. Из кожи вон лезущим, чтобы меня соблазнить. В тридцать два года, будучи холостяком, я не испытываю недостатка в женщинах, которые пытаются стать следующей миссис О'Мэлли, особенно учитывая, что мой брат уже женат. Те, кому не удалось соблазнить наследника, с радостью пытаются спуститься на ступеньку ниже и претендовать на меня. Вот только я не был заинтересован в том, чтобы быть привязанным к чему-то. Мне всегда нравилась свобода, которую даёт статус второго сына: свобода брать на себя меньше ответственности, свобода тратить больше, трахаться с кем хочу, не думая о браке или наследниках. Но я всегда жаждал большей власти.

Когда Константин обратился к моему отцу и предложил мне это, я не смог отказаться.

Да, это будет означать больше ответственности. Больше поводов для беспокойства, больше политики, больше бизнеса, больше груза на моих плечах. Но это также означает, что я получу власть, о которой мечтал. Это значит, что я отвоюю себе часть этого мира, сделаю его своим. И я более чем готов жениться на этой женщине, если это то, что я получу. Если я получу все эти деньги, всю эту территорию, всю эту власть и её.

Это чертовски выгодная сделка.

Симона снова обращает на меня внимание.

— Зачем тебе жениться на той, кого принуждают к этому? — Шипит она. — Разве ты не хочешь жениться на женщине, которая действительно хочет быть твоей женой?

Я усмехаюсь. Мне нравится её пыл. Мне будет интересно узнать, как долго я смогу с ней играть, прежде чем она выйдет из себя и обожжёт меня.

— Ты захочешь меня, — говорю я ей с полной уверенностью. — Я никогда не встречал женщину, которая бы этого не хотела.

— Ну вот, теперь ты это сделал, — резко отвечает она, и в её взгляде мелькает неуверенность, как будто она не знает, стоит ли ей продолжать нападать на меня или лучше обратить внимание на Константина.

Я в этом очень сомневаюсь. Понятно, что она меня ненавидит, и я не могу её за это винить. Но я видел, как она окинула меня взглядом, словно оценивая. Я заметил, как у неё перехватывает дыхание, когда она смотрит на меня, как двигается её кадык и как меняется выражение её глаз, когда я с ней разговариваю или когда мы спорим. Она не хочет этого, но какая-то часть её тела возбуждается от меня.

Я намерен использовать эту часть по максимуму.

— Кроме того, — продолжаю я с ухмылкой в уголках губ. — Неважно, хочу ли я тебя, Симона. Я хочу твою территорию. Я намерен заявить права на территорию твоего отца как на свою. Ты просто необходимый ключ. Немного усилий, и... — я подмигиваю ей, и она выглядит так, будто хочет плюнуть мне в лицо.

— Чтобы твоя аллегория стала тем эвфемизмом, которым ты хочешь её сделать, я должна быть замком, а ты — ключом, — выплёвывает она, и я смеюсь.

— Тогда ты согласна, что я скоро буду внутри тебя.

Она шипит, как разозлённая кошка, и снова смотрит на Константина.

— Должно быть что-то ещё. Ты же не можешь ожидать, что я...

Константин вздыхает.

— Я даю тебе двадцать четыре часа на принятие решения, Симона. Я оставлю тебя в покое. Если до завтрашнего вечера ты не согласишься подписать бумаги о браке с Тристаном, я буду вынужден лишить тебя жизни и заявить права на эту территорию другими способами. — Его голос звучит ровно, и я задаюсь вопросом, действительно ли он это имеет в виду или блефует. Я знаю, что Константин ненавидит кровопролитие и не стал бы убивать женщину, но, возможно, махинации Джованни Руссо изменили его. Может быть, он просто устал от всего этого и намерен покончить с этим так или иначе.

В любом случае я прекрасно понимаю, что мне нужно быть осторожным со своим новым союзником. Константин — опасный человек, и я не хочу с ним ссориться.

— Тристан. — Константин смотрит на меня. — Давай оставим мисс Руссо наедине с её мыслями и пойдём поговорим с твоим отцом.

Честно говоря, я не хочу уходить. Я хочу остаться здесь и поговорить с Симоной, ответить на её колкости, почувствовать, как моя кровь закипает каждый раз, когда она огрызается в ответ. Я хочу пройти через всю комнату и прижать её к книжной полке, чтобы увидеть, как меняется выражение её глаз, когда я окажусь так близко.

Я не хочу, давать ей двадцать четыре часа, чтобы принять решение. Я хочу, чтобы она сказала, что теперь она моя, и чтобы я услышал это слово из её прелестных пухлых губ.

Вместо этого я выхожу из кабинета вслед за Константином. Я пошёл на это не потому, что не умею выбирать сражения. Меня больше интересует война, та, которую, я уверен, я очень скоро буду вести с Симоной.

Мне не терпится снова обменяться с ней колкостями.

Когда мы возвращаемся, отец всё ещё ждёт нас в гостиной. Я вижу, как он смотрит на Константина, словно оценивая, насколько тот зол из-за того, что я его перебил, и как его плечи слегка расслабляются, когда он понимает, что всё в порядке.

— Она согласилась? — Спрашивает он, и Константин качает головой.

— Я поставил ей ультиматум. Брак или смерть.

Брови Финнегана приподнимаются.

— Ты пройдёшь на это?

Константин тяжело вздыхает, и это пока единственная уступка, которую я вижу, тому факту, что я знаю: он не хочет убивать Симону.

— Если придётся, то да. Но она уступит, — категорично заявляет он. — Брак, это не смерть.

— Она может думать по-другому, — вмешиваюсь я. — Я хочу её, Константин. Она скажет мне «да».

Константин кивает, но я вижу, как отец бросает на меня взгляд.

— Женщина, это не то, на чём тебе стоит зацикливаться, Тристан. Сосредоточься на империи, которая с ней связана. Деньги. Территория. Власть. Нам нужно обсудить, как со всем этим справиться…

Финнеган О'Мэлли — суровый человек, закалённый десятилетиями насилия и предательства в преступном мире Бостона. Он создал империю нашей семьи из ничего, проложил себе путь на вершину ирландской мафии, в равной степени используя ум и жестокость. Он научил меня всему, что я знаю о власти, о контроле, о том, что нужно для выживания в нашем мире.

Он никогда не позволял влечению к женщине брать верх над жаждой денег. И я тоже не собираюсь этого делать. Но я также не собираюсь захватывать империю Руссо без дочери Руссо. Теперь, когда я её увидел, я уверен, что она должна быть моей.

— Она — средство для достижения цели, сынок, — говорит Финнеган, строго глядя на меня. — Прекрасное средство, надо отдать ей должное, но всё же это просто инструмент для получения того, чего мы хотим.

— Того, чего мы хотим, — повторяю я. — Конечно. — Того, чего хочу я. Я хотел власти, и она сама идёт мне в руки. — Я часть этого «мы». И я хочу её. В качестве своей жены.

— Твоей жены, да. Но это не значит, что ты должен по-настоящему заботиться о ней. Брак в нашем мире — это бизнес, Тристан. Не забывай об этом.

— Дело не в заботе. Дело в желании. — Иногда мне кажется, что мой отец бесчувственный, что он никогда в жизни не испытывал вожделения. Я не могу представить, как он умудрился произвести на свет троих детей: меня, моего брата и мою сестру. Наверное, по наитию. Он бы не понял, если бы я объяснил, что встреча с Симоной заставила меня желать большего, чем просто её наследство. Я хочу быть тем, кто сможет протянуть руку к этому огню и коснуться его, не обжёгшись. Я хочу, чтобы она стонала для меня, кричала для меня, я хочу, чтобы она подчинялась мне, не ломаясь. Я хочу, чтобы она умоляла меня поставить её на колени. Умоляет позволить ей подчиниться мне.

От одной мысли об этом мой член твердеет, а по венам разливается желание. Придётся постараться, чтобы дождаться первой брачной ночи. Я хочу её сейчас, сегодня. Терпение никогда не было моей сильной стороной, и хорошо, что мы не останемся в этом особняке. Я бы не смог удержаться и не пойти к ней в комнату, если бы мы остались.

Финнеган хмыкает, оглядываясь на Константина.

— Свадьба должна состояться быстро, пока не стало известно о том, что сделал Джованни. Чем дольше мы ждём, тем сложнее становится ситуация. Спрячем это под чем-нибудь другим. Под большой свадьбой. Под захватом власти Тристаном.

Константин кивает.

— Я дал ей двадцать четыре часа, — повторяет он. — К завтрашнему вечеру она будет мертва или помолвлена.

— А потом ещё неделя до свадьбы, — подчёркивает мой отец. — Максимум две.

Я сжимаю челюсти. Две недели — слишком долгий срок, чтобы ждать, пока Симона окажется в моей постели, подо мной, будет таять от моих прикосновений. Доказывая, что она так же подвержена моему вожделению, как и любая другая женщина.

— Две недели, — говорит Константин. — Этого времени достаточно, чтобы она подготовилась. Как ты и сказал, свадьба должна быть пышной. Зрелищной. А пока мы можем заняться деловыми аспектами передачи власти.

— А что насчёт других мужчин? — Спрашиваю я, стиснув зубы. Я бы с радостью убил их всех за то, как они смотрели на неё, как будто кто-то из них имел на неё право, но я знаю, что отец скажет, что они нам нужны. Что нам нужны люди, которые знают все тонкости бизнеса Джованни, чтобы сделать его нашим.

— Константин займётся ими. Они либо подчинятся, либо падут, и точка. — Отец встаёт, поправляя пиджак. — Нам пора возвращаться в отель.

Я киваю, понимая, что мне нужно уйти и оставить Симону наедине с её мыслями. Но что-то внутри меня тянет меня обратно к ней, требуя, чтобы я снова её увидел. В конце концов, если она скажет «нет»…

Этого не произойдёт. Она не предпочтёт смерть браку со мной. Это невозможно.

— Я собираюсь поговорить с Симоной перед отъездом, — говорю я ему. — Встретимся у входа.

Отец ворчит.

— Не привязывайся слишком сильно, сынок. Если что-то пойдёт не так, если она станет обузой, а не помощником, тебе придётся сделать трудный выбор. Будь к этому готов.

Я смотрю, как он выходит из комнаты вместе с Константином и Дамианом, поражённый его последними словами и понимая, что мне не стоит удивляться. Мой отец, как я и думал раньше, бессердечен. Холоден. Он бы женил меня на Симоне, а потом приказал бы её убить, если бы решил, что так будет лучше для захвата владений Руссо. Но я совершенно не хочу видеть Симону мёртвой.

Я хочу, чтобы она была жива и принадлежала мне.

Он оставляет меня одного в гостиной, окружённого призраками амбиций и неудач Джованни Руссо. У этого человека явно был дорогой вкус, здесь всё кричит о деньгах и власти, от ковров и мебели до картин на стенах и антиквариата на полках, с которого только что смахнули пыль. Но, несмотря на всё своё богатство и влияние, Джованни умер в одиночестве в паршивом убежище, преданный собственной жадностью и глупостью. Это поучительная история, из которой я собираюсь извлечь урок.

Я не повторю его ошибок. Я не позволю своим амбициям ослепить меня и не заметить опасности вокруг. И я не буду недооценивать женщину, которая вот-вот станет моей женой.

Мне требуется добрых полчаса, чтобы найти её в незнакомом доме. Особняк просторный и роскошный, с мраморными полами, высокими потолками и комнатами, которые, кажется, созданы скорее для красоты, чем для комфорта. Я слышу эхо своих шагов, пока иду по коридорам, украшенным дорогими произведениями искусства и семейными портретами. Я нахожу Симону в помещении, похожем на библиотеку. Она стоит спиной к двери перед книжными полками от пола до потолка. На ней всё та же чёрная шёлковая блузка и брюки, сшитые на заказ. Ткань облегает её стройные изгибы так, что я начинаю завидовать.

Она знает, что я здесь, я вижу это по тому, как напрягаются её плечи, но не оборачивается.

— Нравится экскурсия? — Спрашивает она, стараясь, чтобы её голос звучал нейтрально.

— Милое местечко, — говорю я, заходя в комнату и закрывая за собой дверь. — Очень... впечатляет.

— Так и должно быть. Мой отец потратил на это достаточно денег. — Она, наконец, поворачивается ко мне лицом, и я вижу усталость в её темных глазах, несмотря на все её попытки скрыть это. — Чего вы хотите, мистер О'Мэлли?

— Тристан, — поправляю я её. — И я хочу с тобой поговорить.

— О чём? Мы уже обсудили важные моменты. Ты хочешь жениться на мне, я не хочу выходить за тебя замуж, и, судя по всему, моё мнение не имеет значения. Я либо сдамся, либо умру. Всё просто, не так ли?

— Неужели брак со мной хуже смерти?

— Я не знаю. — Она холодно смотрит на меня с другого конца комнаты. — Я не испытала ни того, ни другого. Но одно из них окончательное и положит конец моим страданиям, в то время как другое, я думаю, лишь продлит их.

— Звучит очень драматично.

Она поджимает губы.

— Вы даже не представляете, насколько драматичной я могу быть, мистер О'Мэлли.

— Я бы хотел это выяснить.

Она ухмыляется, и от изгиба её полных губ у меня мгновенно встаёт, причём до неловкости.

— Не думаю, что вам это удастся.

— Мы никогда не узнаем, что ты предпочла бы — пулю или свадебный букет.

— Вам это нравится, мистер О'Мэлли? Перебрасываться со мной колкостями? — Она склоняет голову набок. — Мне это не нравится. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Но очевидно, что единственный способ добиться этого — согласиться на раннюю могилу.

Я внимательно наблюдаю за ней, пока она говорит. Она напугана. Она очень хорошо это скрывает, но я слышу лёгкую дрожь в её голосе, вижу, как едва заметно дрожат её губы. Она боится смерти и хочет, чтобы я поверил, что она может предпочесть это браку со мной, но я не думаю, что она это сделает.

— Ты не откажешь, — уверенно говорю я ей. — Ты выйдешь за меня замуж через две недели, Симона Руссо.

— Ты так в этом уверен. — Она смотрит мне прямо в глаза, не отводя взгляда, и я чувствую, как пульсирует мой член. Боже, я не могу дождаться, когда эта женщина окажется подо мной и сменит свой острый язычок на тихие стоны.

— Я в этом уверен. — Я делаю шаг к ней, ожидая, что она отпрянет. Но она не отступает. — Знаешь почему, Симона? Потому что ты достаточно умна, чтобы понимать, что брак со мной — твой лучший вариант, и ты достаточно сильна, чтобы сделать трудный выбор, даже если он тебе не нравится.

— Мой лучший вариант, — повторяет она. — Как романтично.

— Я не пытаюсь быть романтичным, Симона. Я пытаюсь быть честным. — Я улыбаюсь ей. — И твой лучший вариант, нравится тебе это или нет, — выйти за меня замуж и сделать меня самым счастливым человеком на свете.

Она фыркает.

— Ну раз все по честному? Тогда ладно. Давай будем честны. Ты хочешь жениться на мне не потому, что я тебе небезразлична, и не потому, что ты думаешь, что мы будем счастливы вместе. Ты хочешь жениться на мне, потому что я приношу в приданое половину преступного мира Майами.

— Отчасти, это подслащивает пилюлю, — признаю я. — Не буду врать и говорить, что это не так.

— А другая часть? — Требует она, не отступая ни на дюйм.

Я изучаю её лицо, отмечая острый ум в её тёмных глазах, упрямый подбородок, то, как она держится, словно готова к драке. Она красива, да, но дело не только в этом. В ней есть что-то, что пробуждает во мне первобытные инстинкты, что-то, что заставляет меня хотеть обладать ею безраздельно.

Ни один мужчина никогда не обладал Симоной Руссо, и я твёрдо решил, что ни один другой мужчина никогда этого не сделает. Что вся она, каждое резкое слово, каждый взгляд, каждый топот её ноги, будет принадлежать мне, как и всё остальное — каждый дюйм её тела, каждый стон, каждое прерывистое дыхание, тоже будет принадлежать мне.

— Другая часть заключена в том, я хочу тебя, — просто говорю я. — Не только твоё наследство, не только твои связи. Тебя полностью. В моей постели, рядом со мной, с моим кольцом и моей фамилией. В конце концов, с моим наследником. — Я окинул её собственническим, высокомерным взглядом. — Я хочу, чтобы ты лежала на спине и стояла на коленях, Симона, когда я скажу и когда мне будет угодно. Я хочу услышать, какие звуки ты издаёшь, когда кончаешь. И я намерен получить всё это очень скоро.

От одних этих слов у меня болезненно встал, и я почувствовал, как натягивается ширинка. Когда я вернусь в свой отель, первым делом я планирую выпить крепкого алкоголя и подрочить свой член, думая о ней. Но я хочу, чтобы она тоже думала об этом. Я хочу, чтобы она думала обо всём, что я собираюсь с ней сделать, до самого дня нашей свадьбы.

Её щёки заливает румянец, но она не отводит взгляд. Я впечатлён её решимостью.

— Хотеть и получить — это две разные вещи, — холодно говорит она, и я ухмыляюсь.

— Не для меня. Я очень хорошо умею добиваться того, чего хочу.

— Это угроза? — Она вызывающе вздёргивает подбородок.

— Это обещание.

Воздух между нами, кажется, потрескивает от напряжения, насыщенный невысказанными возможностями. Я вижу, как учащённо бьётся её пульс у основания горла, вижу, как участилось её дыхание. Я произвожу на неё впечатление, хочет она это признавать или нет.

— Убирайся, — тихо говорит она. Её голос твёрд, как сталь, и резок, как удар хлыста. — У меня есть двадцать четыре часа. На эти часы и этот дом принадлежат мне. Не Константину, не твоему отцу, не тебе. Мне. И я говорю вам: убирайтесь, мистер О'Мэлли.

Я не вздрагиваю. Я медленно и понимающе улыбаюсь ей и вижу, как от этой улыбки по её коже пробегает дрожь понимания.

— Увидимся через двадцать четыре часа, мисс Руссо. — Я вежливо киваю ей и выхожу из библиотеки, оставляя её в ярости.

Вернувшись в отель, я понимаю, что мне нужно сосредоточиться на делах. Я взял отдельную машину, чтобы не слушать больше мнение отца о моём браке, но я знаю, что могу многое сделать для продвижения деловых интересов в рамках этого поглощения. Но, как я и думал ранее, когда стоял напротив Симоны в той библиотеке, ничего не получится, пока я не избавлюсь от того влияния, которое она на меня оказывает.

Я захожу в свой гостиничный номер, расстёгиваю пиджак и наливаю себе стакан виски прямо из мини-бара. Я залпом выпиваю его, сбрасываю пиджак, наливаю себе второй и тянусь к пряжке ремня.

Блядь. Я всё ещё возбуждён, и достаточно одной мысли о ней, чтобы мой член снова стал твёрдым как камень и начал пульсировать. Я опускаюсь на край кровати, сбрасываю обувь и откидываюсь на мягкие подушки. Я опускаю руку вниз и высвобождаю свой ноющий член, с шипением обхватив его рукой.

Я делаю ещё один глоток виски, наслаждаясь его вкусом, и начинаю поглаживать свой член, мысленно представляя Симону: её горящие глаза, вызывающе вздёрнутый подбородок, элегантную осанку. Мне не терпится поставить её на колени, чтобы она умоляла меня, просила об удовольствии, которое могу дать ей только я. Я стону, представляя, как она, с растрёпанными волосами и припухшими губами, опускается на колени у моих ног, а на кончике моего члена появляются жемчужины предэякулята, когда я провожу рукой до самого основания и сжимаю его.

Лежать здесь и потягивать дорогой виски, пока я ласкаю себя, думая о своей будущей жене, это роскошь, но это лишь бледная тень того, чего я на самом деле хочу. Две недели. Я стону… то ли от удовольствия, когда моя рука скользит по моему члену, то ли от мысли, что мне придётся так долго ждать, чтобы погрузить его в неё. Я хочу её сейчас, а я никогда не был терпеливым.

— Блядь, — выдыхаю я, проводя рукой вверх по чувствительному головке и обхватывая её пальцами, представляя, что это её рот. Я уже достаточно возбуждён, чтобы она стала скользкой и влажной, и я трахаю тугой кружок из пальцев, закрыв глаза и представляя, как её губы растягиваются вокруг меня, напрягаясь, чтобы принять меня. Я не питаю иллюзий по поводу того, что мой член не большой для неё, и мне не терпится узнать, насколько тесно Симона сможет меня обхватить и как глубоко.

Она будет чертовски невероятна. Предвкушение разжигает во мне кровь, сжимает пульсирующие яйца, и я снова обхватываю рукой свой член, лениво двигая бёдрами и трахая себя кулаком, приближаясь к кульминации. Скоро мне не нужно будет доставлять себе удовольствие. Она будет моей, тёплая, готовая, дерзкая…

Я сжимаю челюсти. Где-то в глубине души я понимаю, что должен испытывать угрызения совести из-за того, что меня так заводит женщина, которая явно меня ненавидит и выходит за меня замуж из страха за свою жизнь, если она на это согласится. Женщину, которую явно принуждают. Но моему члену всё равно. Он пульсирует при мысли о том, что она будет подо мной, подчинится мне, а я превращу её резкие слова в мольбы. Я чувствую, как внизу живота нарастает жар, ощущаю изысканное предвкушение разрядки, опрокидываю в себя остатки виски и хватаю салфетку как раз в тот момент, когда из головки моего члена вырывается первая струя спермы.

Я сжимаю пульсирующий член в кулаке, постанывая и продолжая дрочить, пока сперма изливается на салфетку. Я мысленно представляю, как покрываю спермой язык Симоны, её губы, щёки, грудь…

Я стону, когда извергается последняя струя, мой член расслабляется после оргазма, и я тяжело выдыхаю, расслабляя мышцы. Мне это было нужно. Теперь я могу мыслить яснее, после того как выпью ещё и разберусь с кучей работы, которую должен сделать сегодня вечером.

Но даже сейчас, когда я заказываю еду в номер и сажусь за стол, просматривая стопки бумаг с подробным описанием деловых операций Джованни Руссо, образ Симоны не выходит у меня из головы. Не фантазия о том, как она стоит на коленях, раскрыв рот для моей спермы, а образ той, что была в библиотеке, — дерзкой и отказывающейся, намекающей, что она скорее выберет смерть, чем выйдет за меня замуж.

Я в этом сомневаюсь. Но шанс есть всегда.

Я просыпаюсь утром твёрдым как камень и вынужден дрочить в душе, чтобы испытать ещё один умопомрачительный оргазм, прежде чем смогу мыслить здраво. Симона запала мне в душу, это точно, но я намерен сделать то же самое с ней. Она думает, что сможет устоять передо мной, что я на неё не повлияю, но я-то знаю, что к чему.

Я тяжело вздыхаю, выходя из душа, чтобы вытереться, и представляю, что сказал бы мой отец, если бы услышал мои мысли. Он бы сказал, что мне не стоит так думать о ней. Она станет моей женой по необходимости, а не по желанию. Она будет меня ненавидеть, по крайней мере поначалу, и я должен быть к этому готов. Я должен думать о том, как вести себя с враждебно настроенной супругой, как сделать так, чтобы её обида не помешала моим планам. И как прежде всего сохранять контроль. Над ней и над всем остальным.

Вместо этого я думаю о том, как она будет выглядеть в моей постели. Какие звуки она будет издавать, когда я буду прикасаться к ней. Распространится ли её неповиновение на спальню и как сильно мне понравится его подавлять. Эти мысли неуместны, учитывая обстоятельства. Её принуждают к этому браку под угрозой смерти. У неё нет реального выбора, и я должен чувствовать себя виноватым из-за этого. Я должен испытывать отвращение к себе за то, что меня возбуждает её нежелание.

Но я не испытываю.

Наоборот, её сопротивление только усиливает моё желание. В этом есть что-то первобытное, что-то, что пробуждает во мне ту часть, которая всегда любила вызовы. Раньше мне никогда не приходилось добиваться внимания женщины, никогда не приходилось убеждать кого-то в том, что он хочет меня. Мысль о том, чтобы медленно разрушать защиту Симоны, заставить её жаждать моих прикосновений вопреки её воле, опьяняет.

Надеюсь, я увижу её сегодня вечером. Если она выберет меня, а не смерть.

Трудно сосредоточиться на работе. В середине дня я встречаюсь с отцом в бизнес-центре внизу и стараюсь не затрагивать тему Симоны. Я не хочу, чтобы он снова отчитывал меня за то, что я не могу перестать о ней думать. Я не собираюсь быть одержимым своей женой. Я хочу подчинить её себе, и её желания, так же, как я собираюсь подчинить себе всё, что построил её отец. Это не одержимость. Это владение.

И она будет моей.

Я заказываю обед в номер, а перед выходом переодеваюсь в сшитый на заказ тёмно-серый костюм, который, как я знаю, мне идёт. Я решаю не завязывать галстук и оставляю две верхние пуговицы расстёгнутыми, демонстрируя едва заметную растительность на груди и татуировку, которая вьётся по моей коже. Я хочу, чтобы Симоне было как можно сложнее игнорировать меня. Я хочу, чтобы она думала о том, что будет означать её согласие, о том, что она окажется в моей постели, и как я буду её трахать. Я хочу, чтобы она фантазировала обо мне так же, как я фантазировал о ней. Хочет она того или нет.

На полпути к поместью Руссо мы проезжаем мимо ювелирного магазина — большого здания из терракоты с элегантной вывеской.

— Остановись, — импульсивно говорю я водителю, и он без вопросов сворачивает на парковку.

Я некоторое время сижу и смотрю на здание. Для этой сделки не нужно обручальное кольцо. Если Симона выберет меня, а не смерть, нам останется только подписать бумаги. Конечно, для церемонии понадобятся обручальные кольца, но мне не нужно дарить ей бриллиант. Я знаю, что сказал бы мой отец: что это проявление слабости, и это нелепо — пытаться смягчить её с помощью дорогих украшений, и это ненужная трата денег. Она должна быть благодарна за то, что я на ней женюсь. Ей не нужен поверхностный жест, чтобы скрепить сделку.

То ли вопреки тому, что, как я знаю, сказал бы мой отец, то ли, может быть, из-за этого, я выхожу из машины, и на меня обрушивается жара Майами, несмотря на то, что формально сейчас «осень», я иду ко входу в ювелирный магазин. Если я по чему-то и буду скучать в Бостоне, так это по смене времён года. Здесь ни один лист не меняет цвет, а жара такая же изнуряющая, как летом.

Как только я вхожу, продавщица, стоящая ближе всех к двери, бросает взгляд на мой костюм и спешит ко мне.

— Вы записаны на приём? — Спрашивает она, и я качаю головой.

— Это немного спонтанно, — говорю я ей. — Но деньги не проблема. Я ищу обручальное кольцо.

Вот так просто меня отводят в отдельный выставочный зал, усаживают за столик со стаканом газированной воды и говорят, что сейчас ко мне подойдут с несколькими вариантами. Я знаю, что из-за этого опоздаю, но, честно говоря, мне всё равно. Я так же важен для этой сделки, как и Симона, а может, и больше, и они могут подождать меня.

Я не собираюсь наживать себе врага в лице Константина Абрамова, но и запугивать себя не позволю. Я приду, когда буду готов, и с обручальным кольцом для своей невесты.

Через несколько минут женщина возвращается с бархатной подставкой, усыпанной кольцами.

— У нас есть и другие варианты, — говорит она, ставя её передо мной. — Но я решила начать с этого.

Я быстро сбрасываю со счетов всё, что сделано из жёлтого золота, оно слишком старомодно, а из розового золота — слишком по-девичьи для такой женщины, как Симона. Некоторые кольца чересчур броские, но мой взгляд останавливается на одном с крупным изумрудом огранки около пяти каратов, в оправе в стиле ар-деко из гладкой платины. Это элегантное кольцо выделяется на фоне остальных и, на мой взгляд, идеально подходит Симоне.

— Вот это. — Я указываю на него, доставая из кармана пиджака бумажник. — Мне нужно, чтобы его быстро упаковали. Я опаздываю.

Продавец работает с поразительной скоростью. Через десять минут кольцо упаковано, оплата произведена, и я уже еду в особняк Руссо. Охранники пропускают нас через ворота, и водитель паркуется на круговой подъездной дорожке. Машина стоит на холостом ходу, а я пытаюсь взять себя в руки, прежде чем выйти из машины.

Вот он — момент, когда я узнаю, будет ли она моей. И, честно говоря, я не знаю, как я могу позволить Константину убить её, если она скажет «нет». Как я могу принять отказ из её уст, если я могу представить, что она скажет только «да»?

Я хочу её. Но я не собираюсь показывать ей, что она со мной делает. Это дало бы ей преимущество. И когда дело касается Симоны Руссо, я знаю одно наверняка:

Я всегда буду стремиться быть главным.

СИМОНА

Дверь библиотеки за Тристаном О'Мэлли закрывается с тихим щелчком, похожим на стук крышки гроба. Я застываю рядом с книжными полками, и мне кажется, что я стою так целую вечность, сжимая руки в кулаки так сильно, что костяшки белеют.

Двадцать четыре часа.

Вот сколько времени у меня осталось до того, как моя жизнь, какой я её знаю, закончится, так или иначе.

Меня охватывает ярость, раскалённая добела, она обжигает грудь и затуманивает взгляд. Как они посмели? Как посмел Константин заявиться ко мне домой и выдвигать ультиматумы, как будто я всего лишь шахматная фигура, которой можно двигать по своему усмотрению? Как посмел этот высокомерный ирландский ублюдок смотреть на меня так, будто он уже завоевал меня, будто я приз, на который он имеет право претендовать?

— Да пошли они, — рычу я в пустой комнате, и мой голос эхом отражается от книг в кожаных переплётах и полированного дерева. — Да пошли они все.

Я хватаю первое, до чего могу дотянуться, — хрустальную вазу с приставного столика, и швыряю её через всю комнату. Она с приятным треском врезается в книжную полку в другом конце комнаты, и несколько томов и осколки стекла падают на пол. Звук разрушений приносит облегчение, действует как катарсис, но этого недостаточно, чтобы унять кипящую во мне ярость.

Сразу после этого я чувствую себя виноватой, потому что Норе придётся всё убирать. Я не хочу, чтобы ей приходилось исправлять последствия моей злости, поэтому я иду в другой конец комнаты и методично собираю книги и стекло, а мои руки дрожат от необузданной ярости.

Мне хочется кричать. Я хочу разбить все стекла в этом доме, сорвать все занавески, разбить все зеркала, пока всё это не отразит хаос, который я чувствую внутри. Вместо этого я опускаюсь в кожаное кресло и прижимаю ладони к лицу, пытаясь выровнять дыхание.

Этого не может быть. Это не может быть моей жизнью.

Двадцать четыре часа назад я оплакивала своего отца, или того, кого я считала своим отцом, который оказался лучше, чем я думала, и беспокоилась о своём неопределённом будущем. Теперь я должна выйти замуж за незнакомца, отказаться от всего, что у меня есть, и подчиниться какому-то ирландскому грубияну, который видит во мне лишь удобный способ украсть моё наследство. Который смотрит на меня так, будто я уже принадлежу ему, ещё до того, как будут подписаны бумаги.

— Высокомерный ублюдок! — Я выкрикиваю эти слова в комнате, но им не на что опереться. Это похоже на пустое, бессмысленное усилие.

Я ничего не могу сделать, чтобы это принесло мне облегчение.

Я всегда знала, что этот день настанет. Меня воспитывали с пониманием того, что мой брак будет устроенным, что любовь здесь ни при чём. Я смирилась с этой реальностью много лет назад, приняла тот факт, что мой долг перед семьёй превыше моих личных желаний. Но… Это не похоже на то, чего я ожидала.

Я и представить себе не могла, что мужчина будет относиться ко мне как к партнёру или равному. Но… я думала, что он будет относиться ко мне с уважением. Тристан О'Мэлли не смотрит на меня с уважением. Он смотрит на меня так, будто хочет владеть мной.

Сегодня он смотрел на меня так, будто уже планировал, как он овладеет мной, как он будет ломать меня, пока я не подчинюсь его воле. И, несмотря ни на что, я почувствовала что-то, когда он так посмотрел на меня, — покалывание, первобытное осознание, от которого у меня скрутило живот.

Я не хочу его. Я не хочу подчиняться ничему из того, чего он от меня хочет. Мне кажется, что это худший из возможных исходов.

Хуже, чем смерть?

Я не знаю. Конечно, я не могу знать. Но я не хочу умирать, не по-настоящему. Я просто... не хочу выходить замуж за Тристана. Честно говоря, я вообще не хочу ни за кого выходить замуж. Но у меня никогда не было выбора, и его не будет.

Я не из тех женщин, которых возбуждают властные и опасные мужчины. Я всегда предпочитала утончённость грубости, элегантность — грубой мужественности. Мужчины, на которых я обращала внимание в прошлом, были культурными, утончёнными, из тех, кто мог обсуждать искусство и литературу за ужином в лучших ресторанах. И даже тогда я ничего к ним не чувствовала, только понимала, что могу находиться рядом с ними, если это необходимо. Пока я не встретила Тристана О'Мэлли, я не представляла, каково это — испытывать влечение к кому-то… и я отказываюсь думать, что именно он пробудил во мне эти чувства.

Тристан О'Мэлли — воплощение всего, что я презираю. Он груб вместо того, чтобы быть утончённым, неотёсан вместо того, чтобы быть искушённым. Он из тех мужчин, которые берут то, что хотят, не спрашивая, и видят в женщинах завоевание, а не равных себе. Он именно такой примитивный пещерный человек, который вечно размахивает кулаками, и я всегда клялась, что никогда не позволю такому прикоснуться ко мне, даже если мне придётся бесконечно спорить с отцом, чтобы этого не допустить.

Теперь, если я не сдамся ему, я умру.

Я встаю со стула и начинаю расхаживать по библиотеке, стуча каблуками по деревянному полу. Должен быть выход. Должна быть какая-то альтернатива, которую я не вижу.

Я могла бы сбежать. Взять столько денег, сколько смогу, и исчезнуть, начать новую жизнь где-нибудь далеко от Майами, где меня не смогут найти ни Константин, ни О'Мэлли. Но я бы всю оставшуюся жизнь оглядывалась через плечо, и мне пришлось бы отказаться от всего, что построил мой отец, от всего, что делает меня тем, кто я есть. Я понятия не имею, как выжить самой или как ускользнуть от людей, которых Константин послал бы за мной. Я знала это раньше, когда эта идея впервые пришла мне в голову.

Я могла отказаться и рискнуть. Может быть, Константин блефует. Может быть, он на самом деле не стал бы убивать меня из-за этого. Но я видела его взгляд, когда он выдвигал свой ультиматум, и я знаю, что лучше не рисковать жизнью понапрасну. Русские жестоки, а Константин не тот человек, которого стоит испытывать, дипломат он или нет.

Я могла бы попытаться заключить сделку с кем-то другим, найти другую семью, готовую принять меня и защитить. Но с кем? После смерти моего отца и дона Дженовезе Константин стал бесспорным лидером в Майами. Любой, кто пойдёт против его воли, подпишет себе смертный приговор. Никто не пойдёт против него, как бы сильно они ни хотели меня заполучить или то, что я могу дать.

Как бы я ни смотрела на это, я продолжаю приходить к одному и тому же ужасному выводу: у меня нет выбора. Совсем нет.

Осознание этого поражает меня, как физический удар, и мне приходится схватиться за край книжной полки, чтобы колени не подогнулись и я не упала. Это происходит на самом деле. Завтра мне придётся посмотреть в глаза Тристану О'Мэлли и согласиться выйти за него замуж. Мне придётся подписать документы о помолвке и притвориться, что я благодарна за эту привилегию.

Гнев постепенно отступает, превращаясь во что-то более мрачное и отчаянное. Это несправедливо. Я всю жизнь была идеальной дочерью, следовала правилам и безропотно принимала своё место в этом мире. Я была послушной и исполнительной, такой, какой и должна быть принцесса мафии, и вот что я получила взамен?

Вынужденный брак с мужчиной, который относится ко мне как к собственности?

Жизнь в подчинении у человека, который даже не притворяется, что ему не всё равно, что я чувствую?

Потерять всё, что у меня есть, всё, чем я могла бы стать, из-за чёртова ирландца?

— Это несправедливо, — шепчу я, и эти слова звучат жалко даже для меня самой. С каких это пор справедливость стала частью этого мира? Но я думала, что хотя бы выйду замуж за другого наследника мафии. За человека, которого уважал мой отец. За человека, которого я могла бы уважать.

И тут меня снова осеняет, что мой отец тоже не был человеком, которого я могла бы уважать. Что тот, кого он выбрал, не был бы таким. Что с самого начала, независимо от результата, мой выбор был полным дерьмом.

Я откидываюсь на спинку стула и опускаю голову на руки. Борьба высасывает из меня силы, оставляя после себя пустоту и боль, которые почти хуже, чем ярость. По крайней мере, гнев давал мне энергию, давал иллюзию, что я могу как-то с этим бороться. Но это похоже на поражение.

Или, может быть, на принятие. Стадии переживания горя. Я чуть не рассмеялась вслух.

Тихий стук в дверь прерывает мои сумбурные мысли.

— Симона? — Голос Норы звучит мягко и обеспокоенно. — Можно войти?

Я быстро вытираю глаза и расправляю плечи.

— Входи.

Входит Нора, неся поднос с чашкой чая и тарелочкой печенья, на её постаревшем лице читается беспокойство. Она была в нашей семье ещё до моего рождения и стала мне такой матерью, какой у меня никогда не было. Если кто-то и заслуживает знать, что происходит, так это она.

— Я подумала, что это может тебе пригодиться, — говорит она, ставя поднос на стол. — Ты пропустила ужин.

— Я не голодна.

— Тебе нужно набираться сил. — Она садится на стул напротив меня, её тёмные глаза изучают моё лицо тем проницательным взглядом, который приходит с возрастом. — Расскажи мне, что сегодня произошло.

Я хочу соврать, придумать какую-нибудь историю о деловых встречах и планировании недвижимости. Но я никогда не могла ничего скрыть от Норы, и у меня нет сил пытаться сейчас.

— Константин поставил мне ультиматум, — решительно заявляю я. — Выйти замуж за ирландца, которого он для меня выбрал, или умереть.

Выражение лица Норы не меняется, но я вижу, как сжимаются её руки, лежащие на коленях.

— И что ты ему ответила?

— Что мне нужно время, чтобы подумать. Он дал мне двадцать четыре часа. Но мы обе знаем, что я могу дать только один ответ.

— Парень О'Мэлли, — задумчиво произносит она и усмехается, когда я удивлённо смотрю на неё. — Что? Я кое-что слышала. Прислуга тоже рассказывает мне, что они слышат. И я мельком видела его. Он довольно симпатичный.

Я горько смеюсь.

— Это должно меня утешить?

— Всё могло быть хуже, милая, — мягко говорит она. — Тебя могли заставить выйти замуж за кого-то старого и жестокого, за кого-то, кто будет причинять тебе боль ради удовольствия. Этот мужчина молод и силён. Я слышала, он кажется достаточно уравновешенным, не таким жестоким и холодным, как другие. Он мог бы подарить тебе детей, хорошую жизнь.

— Хорошую жизнь? — Я смотрю на неё с недоверием. — Нора, я ему не нужна. Ему нужно то, что я представляю — деньги, власть, территория. Я всего лишь ключ от хранилища.

— А чего ты ожидала? — Нора понимающе смотрит на меня. Она провела большую часть своей жизни в этом мире, служа мужчинам, которые им управляют. Она знает, как всё устроено, не хуже меня. — Ты думала, что выйдешь замуж по любви? Ты думала, что твой отец выберет тебе мужа, основываясь на твоих чувствах?

От этого вопроса я чувствую себя глупо.

— Нет, — признаюсь я. — Но я думала, что это будет кто-то, кого я смогу… Не знаю. Может быть, уважать. И вообще, мой отец выбрал бы не Тристана. А Константина. Как будто он какой-то грёбаный король…

— Теперь, когда твоего отца нет, он и есть король, Симона. — Голос Норы звучит устало. Интересно, о чём она беспокоится, кроме меня. О чём она думает, из-за чего переживает. Что она чувствует по отношению к мужчине, который очень скоро будет управлять этим домом. — Я всё ещё думаю, что могло быть и хуже.

— Значит, я должна быть благодарна? Должна улыбаться и благодарить их за то, что они продали меня, как скот? — Я смотрю на неё в упор, понимая, что веду себя грубо, но не могу остановиться. Я так зла, и мне нужно куда-то выплеснуть эту злость.

Нора долго молчит, её глаза грустят. Она протягивает руку и гладит меня по ладони, а между нами дымится нетронутый чайник.

— Я знаю, это тяжело. Я знаю, что это не то, о чём ты мечтала в детстве. Но это мир, в котором мы живём, мир, в котором ты родилась. Ты можешь бороться с ним и сделать свою жизнь несчастной, а можешь найти способ заставить его работать на тебя.

— Заставить его работать на меня? — Я качаю головой. — И как именно я должна это сделать?

— Ты умная. Ты сильная. — Когда она это говорит, я вспоминаю, что Тристан уже говорил что-то подобное. Я не уверена, что он хотел сделать мне комплимент, хотя фраза была обставлена именно так. Он мог просто издеваться надо мной, я бы не удивилась, если бы это было так. Но слова Норы смягчают меня, заставляют часть гнева, ярости и страха улетучиться, оставляя меня уставшей и желающей, чтобы меня обняли.

— Помни, — продолжает она, — что ты дочь влиятельного человека и что кровь ни перед кем не склоняется. — Она наклоняется вперёд, и её голос становится низким и доверительным. — Ты думаешь, что в этой ситуации у тебя нет власти, но ты ошибаешься. Такие мужчины, как Тристан О'Мэлли, привыкли к женщинам, которые дрожат от страха и подчиняются. Они не знают, как вести себя с женщиной, в которой горит огонь.

— Что ты такое говоришь? — Я потираю виски, глядя на неё.

— Я хочу сказать, что если ты должна выйти за него замуж, это не значит, что ты должна облегчать ему жизнь. Ты хочешь превратить его жизнь в ад? Тогда сделай это. Но сделай это с умом. Заставь его бороться за каждую улыбку, каждое доброе слово, каждый миг спокойствия. Заставь его понять, что заполучить тебя было легко, а вот удержать тебя — задача всей его жизни. — Нора улыбается мне дружеской улыбкой, как женщина женщине. — Заставь его пожалеть о том, что он обращался с тобой так, будто ты уже принадлежишь ему.

Несмотря ни на что, я чувствую, как уголки моих губ приподнимаются в улыбке.

— Думаешь, я должна заставить его страдать?

— Думаю, ты должна заставить его заслужить тебя. Каждый день, каждую ночь, каждую минуту, что вы проводите вместе. Не давай ему ничего, за что он не будет бороться.

Должна признать, в этой идее есть рациональное зерно. Если мне придётся выйти замуж за Тристана О'Мэлли, я хотя бы смогу сделать так, чтобы он об этом пожалел. Я могу стать худшей женой в истории браков по расчёту. Я могу сделать так, чтобы он пожалел о том, что вообще услышал фамилию Руссо.

Но хотя эта мысль на мгновение приносит мне удовлетворение, реальность того, с чем я столкнулась, обрушивается на меня с новой силой. То, что я усложню ему жизнь, не изменит фундаментальных фактов моей ситуации. Я по-прежнему буду в ловушке, по-прежнему буду его собственностью, по-прежнему буду зависеть от человека, который видит во мне лишь средство для достижения цели.

И мне по-прежнему придётся делить с ним постель.

От этой мысли у меня сводит желудок от отвращения и чего-то ещё, что я отказываюсь признавать. В какую бы игру я ни играла днём, какие бы битвы ни вела за своё достоинство и независимость, с наступлением ночи я должна буду полностью подчиниться ему.

Чай, который принесла Нора, остыл, но я всё равно наливаю себе чашку, чтобы занять руки.

— Нора, а что, если… что, если я не справлюсь? Что, если я недостаточно сильная? — Я прикусываю губу, думая о высокомерии Тристана, его уверенности, его силе. Я не хочу, чтобы такой мужчина, как он, — любой мужчина, сломил меня, но я не знаю, смогу ли я вечно делать то, что предлагает Нора. Я злюсь, но я также устала, а ведь я ещё даже не вышла за него замуж.

— Ты сильнее, чем думаешь, милая. — Она сжимает мою руку, её тёмные глаза полны нежности. Она любила меня больше, чем кто-либо другой в этом мире, и я благодарна ей хотя бы за то, что она здесь. — Ты пережила потерю матери, когда была совсем ребёнком. Ты пережила взросление в этом мире, со всей его тьмой и насилием. Ты пережила смерть своего отца и всё, что последовало за этим. Ты сможешь пережить и это тоже.

Я вздыхаю, уставившись на свой чай.

— Я не думала, что всё будет так.

Нора нежно улыбается.

— Нам редко это удаётся, дочка. Обычно, когда всё рушится, всё происходит совсем не так, как ты думаешь. Но ты продолжаешь. Ты выживаешь. И я верю в тебя. Я буду здесь, когда понадоблюсь тебе.

Я киваю, с трудом сглатывая, и ставлю чашку на стол.

— Мне нужно отдохнуть, — наконец говорю я. — Завтра… завтра будет тяжело.

Нора кивает, медленно встаёт и сжимает моё плечо.

— Выпей чаю с печеньем, Симона, — мягко говорит она. — Оставь всё здесь, когда закончишь. Я вернусь, чтобы всё убрать.

Я благодарно киваю, весь мой гнев улетучился, оставив меня обессиленной. Я сижу так, кажется, целую вечность, потягивая остывающий чай и снова обдумывая возможные варианты. Но их нет, и я не настолько смела, чтобы посмотреть Константину в глаза и попросить его пристрелить меня.

Остаётся только выйти замуж за Тристана.

Наконец я поднимаюсь в свою комнату и переодеваюсь в шёлковую ночную сорочку, собираясь лечь спать. Я погружаюсь в уют собственной кровати, наслаждаясь прохладой простыней и мягкостью подушек, хватаясь за всё, что доставляет мне удовольствие. Я действительно измотана, и, когда я закрываю глаза, несмотря на тревоги прошедшего дня, сон приходит быстро.

Но я не могу избавиться от Тристана даже во сне.

Во сне я снова оказываюсь в библиотеке наедине с Тристаном. Он стоит передо мной, а не в другом конце комнаты, в сшитых на заказ брюках и элегантной рубашке на пуговицах, расстёгнутой сверху. Его медные волосы падают на лицо, когда он смотрит на меня сверху вниз с явной, неприкрытой страстью.

— Ты знаешь, зачем ты здесь, — рычит он низким и звучным голосом, и я чувствую, как по моей спине пробегает дрожь, а кровь приливает к венам.

— Я не хочу здесь находиться, — шепчу я, но мой голос звучит не вызывающе, как я надеялась. У меня перехватывает дыхание. Жаждущий.

— Хочешь. — Он нависает надо мной, прижимая к книжной полке, двигаясь с крадущейся, хищной грацией. — Ты думала обо мне весь день. О том, каково это — чувствовать мои руки на себе.

— Нет, — шепчу я. Но даже произнося эти слова, я чувствую, как между моих бёдер разливается жар, а соски твердеют под тонкой тканью блузки. Моё тело тянется к нему, и я хватаюсь за края книжных полок, пытаясь удержаться на месте, не поддаться ему.

— Лгунья. — Он поднимает руки и обхватывает моё лицо ладонями, поглаживая большими пальцами мои скулы.

— Твоё тело знает, чего хочет, даже если разум этого не признаёт. Ты жаждешь меня. Ты жаждешь этого.

Его тело прижимается к моему, твёрдое и горячее, от вида его рельефных мышц у меня перехватывает дыхание, когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня. Его рот жадно впивается в мой, язык скользит по моей нижней губе, требуя доступа. Я поднимаю руки, словно хочу оттолкнуть его, но внезапно мои руки сжимают его плечи, притягивая его ближе, пока его язык проникает в мой рот, а его запах и вкус обволакивают меня.

Он подавляет меня, доминирует надо мной. Когда он прерывает поцелуй, на его губах появляется медленная ухмылка, и я, задыхаясь, поднимаю подбородок, требуя продолжения.

— Пожалуйста, — шепчу я, но сама не знаю, о чем я прошу, чего я хочу ещё. Что он может дать мне, чего я так сильно хочу.

— Что «пожалуйста»? — Его руки скользят вниз к моему горлу, не душат, а утверждают, помечают меня как свою. — Скажи мне, чего ты хочешь, Симона.

— Я хочу... — Слова застревают у меня в горле, так стыдно их произносить. Моё тело дрожит от его прикосновений.

— Скажи это. — Его голос звучит как приказ. Я хочу бороться с этим... и в то же время не могу.

— Я хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне, — беспомощно шепчу я.

Его улыбка порочная, торжествующая, когда его взгляд скользит вниз по моему телу, туда, где он прижимается ко мне, пригвоздив меня к полкам.

— Я прикасаюсь к тебе.

— Ещё, — выдыхаю я, чувствуя, как мои щёки пылают от стыда. — Я хочу ещё.

Его руки опускаются к вырезу моей блузки, и одним быстрым движением он распахивает её, обнажая мою грудь перед своим жадным взглядом.

— Прекрасная, — шепчет он, проводя большими пальцами по моим соскам, и я выгибаюсь ему навстречу. — Идеальная. Моя.

Я слышу, как пуговицы падают на деревянный пол. Я чувствую, как его рука скользит по моему бедру, расстёгивает ширинку на моих узких брюках и спускает их вниз. Та же рука снова на моей ноге, она подводит её к его бедру, и его твёрдое достоинство упирается в меня. Мне должно быть стыдно, я должна сопротивляться, но всё, что я могу сделать, — это обхватить его ногу своей, притянуть его ближе, желая большего давления, большего…

— Этого ты хочешь, — рычит он, сжимая моё бедро. — Это то, что тебе нужно. Тот, кто не будет спрашивать разрешения, тот, кто просто возьмёт то, что хочет.

— Да, — задыхаюсь я, когда его пальцы хватают край моих трусиков и стягивают их, обнажая меня для его пальцев, для его... — Да, пожалуйста...

Я просыпаюсь, задыхаясь, с бешено колотящимся сердцем и покрытым потом телом. Я резко сажусь, моргая в темноте. Сон был таким ярким, таким реальным, что на мгновение я подумала, что увижу Тристана в своей постели, его руки, прижимающие меня к мягкому матрасу. На долю секунды моё тело затрепетало от этой мысли, всё ещё находясь под впечатлением от сна. Но я одна, в комнате темно и тихо.

Моя ночная рубашка задралась, и я чувствую влагу между бёдер, которая свидетельствует о предательстве моего тела. Я хотела его в этом сне. Не просто хотела, я умоляла его прикоснуться ко мне.

— Нет, — шепчу я в темноту. — Нет, нет, нет.

Но даже отрицая это, я всё ещё чувствую призрачное прикосновение его рук к своей коже, всё ещё ощущаю вкус его поцелуя на своих губах. Сон казался более реальным, чем должен был, особенно учитывая мою неопытность, и это пугает меня больше, чем ультиматум Константина.

Как я могу ненавидеть кого-то и в то же время желать его? Как моё тело может жаждать того, что мой разум считает отвратительным?

Это был всего лишь сон. Но мне показалось, что это нечто большее. Я всё ещё чувствую жар на своей коже, эту настойчивую, мучительную потребность между бёдер…

Я встаю с кровати и иду в ванную, где умываюсь холодной водой, пытаясь смыть воспоминания о сне. Но когда я смотрюсь в зеркало, то вижу правду, написанную на моих раскрасневшихся щеках и в расширенных зрачках. Мне снился Тристан О'Мэлли. Мне снилось, как я умоляю его прикоснуться ко мне, и это меня возбуждало.

Всё ещё хуже, чем я думала. Одно дело, быть вынужденной выйти замуж за Тристана О'Мэлли, и совсем другое, обнаружить, что какая-то часть меня этого хочет. Что какую-то предательскую часть моего подсознания привлекает его доминирование, его уверенность, его полное отсутствие сомнений в том, что он хочет получить то, что хочет.

Я не такая женщина. Я отказываюсь быть такой женщиной.

Но когда я забираюсь обратно в постель и пытаюсь снова заснуть, я не могу избавиться от ощущения, что лгу самой себе. Возможно, только возможно, этот сон раскрыл во мне что-то, в чем я слишком боялась признаться.

Остаток ночи проходит в беспокойном сне, прерываемом новыми снами, в которых Тристан О'Мэлли предстаёт в таких образах, что я просыпаюсь, задыхаясь от смущения. К тому времени, как утренний свет начинает пробиваться сквозь шторы, я чувствую себя так, словно прошла через войну.

Я плетусь в душ и стою под горячими струями, пока вода не становится холодной, пытаясь смыть с себя остатки вчерашнего. Но никакое мыло и никакая горячая вода не смогут стереть воспоминания о том, что я чувствовала, как я жаждала его прикосновений во сне, как мне приходилось бороться с желанием довести себя до оргазма, когда я просыпалась.

Я отказывалась доводить себя до оргазма, когда именно он вызывал у меня возбуждение. Но от одного осознания того, что он вообще меня возбуждал, подсознательно или нет, мне хочется кричать.

Когда я, наконец, выхожу из ванной, Нора ждёт меня в спальне с кофе и тарелкой фруктов. По её понимающему взгляду я понимаю, что она прекрасно понимает, какой тяжёлой была моя ночь.

— Плохие сны? — Мягко спрашивает она.

— Что-то в этом роде. Я с благодарностью принимаю кофе, нуждаясь в кофеине больше, чем в кислороде. У меня такое чувство, будто я прошла испытание во сне.

— Он будет здесь сегодня вечером? — Спрашивает она. — Чтобы получить твой ответ?

Я киваю, с трудом сглатывая.

— В шесть вечера, — тихо говорю я и вижу сочувственный взгляд Норы. Она сочувствует мне, даже если ничего не может с этим поделать, и знает, что я тоже ничего не могу сделать. В этом есть некоторое утешение.

Через несколько часов Тристан О'Мэлли переступит порог нашего дома, ожидая, что я соглашусь выйти за него замуж. И несмотря ни на что — на гнев, обиду, нарушение моей независимости, я собираюсь сказать «да». Потому что я должна.

Потому что я хочу жить.

— Нора, — говорю я, когда она поворачивается, чтобы уйти, и прикусываю губу. Она останавливается и оглядывается на меня.

— Да, милая?

— Что, если я не та, кем себя считала? Что, если этот… брак… раскрывает во мне что-то такое, что мне не нравится? — Я прикусываю губу, ожидая её ответа и не решаясь сказать об этом прямо. Я точно не собираюсь рассказывать женщине, заменившей мне мать, о снах, которые мне снились прошлой ночью.

Она долго изучает моё лицо, задумчиво поджав губы.

— Тогда ты примешь это и решишь, что делать с этим знанием. Мы все сложнее, чем нам хотелось бы признавать, Симона. Вопрос не в том, идеальна ли ты, а в том, достаточно ли ты сильна, чтобы быть собой.

После её ухода я сажусь на край кровати и смотрю на своё отражение в зеркале. Женщина, которая смотрит на меня, — незнакомка: глаза слишком блестят, щёки слишком румяные, волосы ещё влажные после душа. Она выглядит так, будто её хорошенько поцеловали, хорошенько присвоили, хотя никто к ней не прикасался.

Я сжимаю челюсти и отвожу взгляд. Это был сон. Я отказываюсь подчиняться своему подсознанию и не позволю ему управлять собой. Я соглашусь, но буду помнить о том, что сказала мне Нора прошлой ночью.

Тристан О'Мэлли думает, что победит, заставив меня выйти за него замуж.

Он и представить себе не может, во что ввязывается.

ТРИСТАН

Когда я вижу Симону Руссо в кабинете её отца, стоящую лицом к Константину, моему отцу, и ко мне, пока мы ждём её ответа, у неё такой вид, будто она скорее подожжёт себя, чем останется со мной в одной комнате.

Это самое волнующее, что я испытывал за последние месяцы.

Я встречаюсь с ней взглядом.

— Это интересно, — размышляю я, и её губы сжимаются.

— Что именно?

— Я ожидал слёз. Может быть, мольбы. Уговоров дать тебе ещё один шанс. — Я слегка наклоняю голову. — Или ты наконец поняла, что я на самом деле лучший?

Я чувствую на себе взгляд отца. Я знаю, что он не одобряет это подшучивание, эти подначки. Но мне всё равно. Сейчас, насколько я понимаю, в этой комнате только мы с Симоной, и я хочу услышать, что она скажет дальше.

Она сверлит меня взглядом.

— Может, я и собиралась сказать «да», но, увидев тебя снова, решила, что лучше умру.

Мысль о том, что она может говорить правду, пугает меня больше, чем следовало бы.

— Я хочу поговорить с ней наедине, — заявляю я, поворачиваясь к отцу и Константину. — Независимо от того, какой будет её ответ, один из вариантов, это то, что она станет моей женой. Я хочу поговорить с ней наедине.

Мой отец выглядит нетерпеливым, но Константин кивает, жестом приглашая Финнегана выйти вместе с ним. Тот следует за ним, но неохотно.

Когда за ними закрывается дверь, я смотрю на Симону:

— Знаешь, ты могла бы быть благодарной.

— Благодарной? — Это слово звучит как ругательство. — За что именно?

— За то, что ты не умрёшь сегодня, если скажешь мне «да». — Я скрещиваю руки на груди и изучаю её лицо. — Константин мог бы решить полностью уничтожить род Руссо. Вместо этого ты останешься в живых, сохранишь своё состояние и получишь мужа, который сможет защитить то, что принадлежит тебе. Большинство женщин на твоём месте были бы рады.

Она смеётся, но в её смехе нет ничего весёлого.

— У большинства женщин в моём положении нет выбора.

— Нет, — соглашаюсь я. — Нет. Но таков мир, в котором мы живём, банфрио́нса (ирланд. Принцесса). Ты выросла в нём, как и я. Ты знаешь, как это работает.

— Не называй меня так. Не называй меня никак. — Её голос звучит резко и язвительно. — И я точно знаю, как это работает. Чего я не понимаю, так это почему ты хочешь жениться на той, кого принуждают к этому. Какой мужчина захочет жениться на женщине, которая его ненавидит?

— Мне нужна твоя территория. — Я улыбаюсь ей. — Русская империя, бизнес, связи, деньги. Всё это. Твой отец создал нечто впечатляющее, и теперь это всё моё.

Её глаза вспыхивают от ярости.

— Прошлой ночью ты сказал, что хочешь меня. Во всех смыслах.

Я снова окинул её взглядом, на этот раз медленнее, запоминая каждый изгиб, каждую линию её тела.

— Ты — очень приятный бонус.

По правде говоря, она не просто бонус. Она — приз, драгоценность, трофей во всех смыслах. Но я хочу, чтобы она сопротивлялась. Не прошло и дня, а я уже начинаю жаждать этой перепалки между нами, того, как она бросает мне вызов, а я отвечаю ей тем же. Я понимаю, что хочу разозлить её, потому что меня чертовски заводит, когда она злится.

Мне нравится, когда она со мной спорит.

На мгновение мне кажется, что она может наброситься на меня, попытаться выцарапать мне глаза, и от этой мысли меня бросает в жар.

— Ублюдок, — выдыхает она.

— Возможно, — соглашаюсь я. — Но я тот ублюдок, который сохранит тебе жизнь и империю твоего отца. Это должно чего-то стоить.

— Это ничего не стоит. — Она обходит стол, подходя ближе, и я чувствую аромат её духов: что-то вроде роз и соли, как в саду на берегу моря. Мне хочется уткнуться лицом ей в шею. — Думаешь, ты можешь просто прийти сюда и забрать всё, что принадлежит мне? Думаешь, я буду улыбаться и изображать из себя благодарную жёнушку, пока ты крадёшь моё наследство?

Я ухмыляюсь и придвигаюсь к ней, пользуясь преимуществом своего роста. Она высокая для женщины, но я всё равно выше её на несколько сантиметров, и я вижу, как у неё перехватывает дыхание, когда я приближаюсь к ней.

— Думаю, ты сделаешь всё, что скажет тебе Константин, потому что альтернатива — смерть. И я думаю, что ты достаточно умна, чтобы это понимать.

Она запрокидывает голову, чтобы посмотреть на меня, и я вижу, как быстро бьётся пульс у неё на шее. Она боится, но не отступает. Кажется, моя близость только придаёт ей дерзости, как и прошлой ночью. Надеюсь, это никогда не изменится.

— Я могла бы отказаться, — шипит она. — Я могла бы послать Константина ко всем чертям и рискнуть.

— Ты могла бы. — Я протягиваю руку и касаюсь её щеки, лишь слегка касаюсь пальцами её кожи, и чувствую, как она дрожит. Её кожа как шёлк, невероятно нежная под моими пальцами, и мой член вздрагивает от этого ощущения. — Но ты этого не сделаешь. Потому что ты не глупа и не готова умереть.

Она отшатывается от моего прикосновения, как будто я её обжёг.

— Не трогай меня.

— Я буду твоим мужем, Симона. Я буду прикасаться к тебе, когда захочу.

Кровь отливает от её лица, и впервые с тех пор, как я вошёл в эту комнату, она выглядит по-настоящему потрясённой.

— Это не по-настоящему. Всё это — просто бизнес. Это не должно быть… личным.

— В браке всё личное. — Я снова подхожу ближе и прижимаю её к столу. — Особенно то, что происходит в спальне, — добавляю я, наслаждаясь её близостью, тем, как её грудь вздымается и опускается при каждом учащённом вдохе. — И я с нетерпением жду, когда ты окажешься в моей спальне, Симона.

Она упирается руками мне в грудь, пытаясь оттолкнуть меня, но я не двигаюсь с места.

— Я не буду твоей шлюхой.

— Нет, — соглашаюсь я. — Ты будешь моей женой. Есть разница.

— А есть ли?

— Мы это выясним. — Я протягиваю руку, убирая прядь волос с её щеки, и она отшатывается от меня, её глаза полыхают огнём.

Прежде чем она успевает ответить, дверь кабинета открывается, и входит Константин, а за ним мой отец. Симона тут же отстраняется от меня, увеличивая расстояние между нами, но я вижу, что её руки дрожат.

Хорошо. Я хочу, чтобы она поддалась моим чарам. Я хочу, чтобы она признала, что не может устоять перед моими чувствами.

— У вас было достаточно времени, чтобы обсудить условия? — Спрашивает Константин, глядя на нас обоих.

— Мы всё обсудили. — Я небрежно пожимаю плечами, как будто мы всё это время просто вели деловой разговор. — Меня устраивают эти условия.

Константин поворачивается к Симоне:

— А тебя?

Она долго молчит, и я практически вижу, как у неё в голове крутятся шестерёнки. Она взвешивает варианты, рассматривает альтернативы, пытается найти выход, который не закончится её смертью.

Она с трудом сглатывает и смотрит на Константина, а не на меня. Это продуманный ход, и он вызывает во мне вспышку гнева, собственнического желания вдавить ему пальцы в глазницы за то, что он смотрит на неё.

Это опасное чувство. Константин — не тот человек, с которым можно шутки шутить. Но, чёрт возьми, я хочу, чтобы она ответила мне.

— Я выйду замуж за Тристана, — решительно говорит она, и моё имя звучит у неё на языке с горечью.

Константин кивает, и мне кажется, что я вижу проблеск облегчения на его лице, хотя он хорошо это скрывает.

— Хорошо, — просто говорит он. — Свадьба состоится через две недели. Симона, я надеюсь, что ты всё организуешь, пока мы с Финнеганом и Тристаном будем заниматься передачей имущества и бизнеса. — Он кивает нам обоим. — Тристан, если ты хочешь что-то сказать своей невесте, мы дадим тебе ещё немного времени. Нам нужно кое-что обсудить.

Они снова уходят, и мы с Симоной остаёмся в комнате одни. Между нами повисает тяжёлое молчание.

— Ты сказала «да». — Я тоже почувствовал облегчение, когда она это сказала, хотя и не собирался показывать ей это. Я никогда не позволю этой женщине увидеть что-то, что может дать ей преимущество. Я знаю, что она тут же воспользуется этим, уничтожит меня, погубит, если сможет. Именно это знание делает её такой притягательной, такой неотразимой. Она бросает мне вызов, а я ещё не встречал того, кто мог бы меня превзойти.

Её губы сжимаются в тонкую линию.

— Я не хотела умирать, — просто говорит она, и я киваю.

— Конечно. Это понятное чувство. — Я делаю паузу. — Никто не хочет умирать.

Она смотрит на меня, резко втягивая воздух через нос.

— Иногда я задаюсь вопросом, не хотел ли умереть мой отец. Иногда мне кажется, что он был склонен к суициду, раз пошёл против Константина. Предал его. Обманул его. Но потом я думаю об этом подольше и вспоминаю, что он был просто высокомерным. Гордым. Он считал себя лучше всех. — Её взгляд встречается с моим, холодный и жёсткий. — Такие люди совершают ошибки.

— Я не совершаю ошибок, — уверяю я её. — И это не было ошибкой, я уверен. Сегодня мы заключили союз, Симона. Это шаг в наше будущее. И я принёс тебе кое-что, чтобы скрепить его.

Я достаю из кармана пиджака коробочку с кольцом и вижу, как её тёмные глаза смотрят на неё с чем-то похожим на ужас.

— Я подумал, что тебе это может понравиться.

Я пересекаю комнату и снова оказываюсь прямо перед ней, достаточно близко, чтобы почувствовать запах её духов, достаточно близко, чтобы увидеть, как быстро бьётся пульс у неё на шее. Она напугана, но старается этого не показывать, и что-то в её храбрости перед лицом неминуемой, как ей кажется, гибели заставляет меня хотеть её ещё сильнее.

— Что это? — Она смотрит на коробочку так, словно та может её укусить, её губы по-прежнему сжаты в тонкую линию.

— Как ты думаешь, что это? — Я открываю крышку и вижу бриллиант изумрудной огранки в массивной оправе, завёрнутый в черный шёлк. Камень сверкает в лучах вечернего солнца, и я слышу, как она резко втягивает воздух.

Она долго смотрит на него, и на мгновение мне кажется, что она действительно оценила мой жест. Что он может смягчить её, наладить отношения между нами. Но затем выражение её лица становится суровым, и она бросает на меня сердитый взгляд.

— Ты, должно быть, шутишь.

Я бросаю на неё сердитый взгляд.

— Я не шучу, когда речь идёт о бизнесе.

— Бизнесе. — Она смеётся, но в её смехе нет ничего весёлого. — Вот что это для тебя, не так ли? Просто ещё одна деловая сделка. А это... — она указывает на кольцо. — Что, твой способ сделать так, чтобы это казалось настоящим? Чтобы это казалось чем-то другим, а не тем, чем оно является на самом деле?

Я наклоняюсь к ней ближе, и между нами сверкает кольцо.

— И что же это такое, Симона?

— Рабство с лучшими украшениями, — выплёвывает она в ответ, её взгляд убийственный.

Эти слова ранят сильнее, чем я ожидал, и я чувствую, как сжимаются мои челюсти.

— Это брак. Такой же брак, который в конечном итоге устроил бы для тебя твой отец.

— Мой отец выбрал бы кого-то, кто, по крайней мере, делал вид, что уважает меня.

— Уважение нужно заслужить, — говорю я, повторяя то, что мой отец говорил мне бесчисленное количество раз. — Его не дают просто так, потому что ты этого требуешь.

В её глазах вспыхивает ярость.

— И что же мне нужно сделать, чтобы заслужить твоё уважение? Раздвинуть ноги и улыбаться, пока я это делаю?

От этих грубых слов, слетающих с её идеальных губ, мой член мгновенно твердеет, и мне приходится бороться, чтобы сохранить нейтральное выражение лица.

— Это было бы началом.

Она отшатывается, как будто я её ударил, и на мгновение мне кажется, что я зашёл слишком далеко. Но затем она выпрямляется, вздёргивает подбородок ещё выше, и я понимаю, что только укрепил её решимость бороться со мной. От этой мысли моя кровь закипает, а член становится ещё твёрже от предвкушения.

— Ты отвратителен. — Выплёвывает она. — Грубиян…

— Я честен. — Я подхожу ближе и прижимаю её к столу. — По крайней мере, я не притворяюсь, что это какая-то великая история любви. По крайней мере, я не лгу тебе о том, чего хочу.

— А чего ты хочешь? — Шипит она, сверкая глазами. — Скажи мне ещё раз. Моё наследство? Мою девственность? Что ещё, Тристан?

От звука моего имени, слетающего с её губ, у меня встаёт так чертовски сильно, что даже больно.

— Всё. — Я опираюсь одной рукой о край стола, загоняя её в ловушку. — Твоё имя, твои деньги, твою территория, твоё тело. Всё это. Отдано мне без вопросов, чтобы я мог владеть, командовать, обладать.

Она тяжело дышит, её грудь вздымается и опускается, привлекая моё внимание к холмикам над вырезом платья.

— Ты не можешь просто взять меня, как будто я какой-то приз, который нужно завоевать.

— Я не беру тебя как вещь. — Я снова поднимаю коробочку с кольцом, и на этот раз она не может отвести от неё взгляд. — Я прошу тебя выйти за меня замуж.

— Приставив пистолет к моей голове. — Она скрещивает руки на груди, заставляя меня немного отступить. — Это не просьба, Тристан.

— С кольцом в руке. — Я достаю бриллиант из коробочки и протягиваю его ей. Она пытается вырвать руку, но я быстрее: ловлю её запястье и крепко сжимаю. — Вот как выглядит брак в нашем мире, Симона. Ты это знаешь.

— Это не брак. Это владение. — Она смотрит на кольцо так, словно оно ядовитое. — Ты хочешь привязать меня и заставить ползать перед тобой.

Я ухмыляюсь, и мой член дёргается представляя эту картину.

— Не подавай мне таких идей, Симона.

— Ты... — Она снова пытается вырвать руку, но я не отпускаю её изящное запястье. Я надеваю кольцо ей на палец, и оно идеально подходит, как я и знал. Бриллиант отражает свет и рассыпает искры по её оливковой коже, и при виде моего кольца на её пальце во мне просыпается что-то первобытное и собственническое.

Моя. Это слово эхом отзывается в моей голове, как мантра. Моя, моя, моя.

Она долго смотрит на кольцо, и я вижу, как на её лице отражается внутренняя борьба. Часть её души восхищается его красотой, очевидной ценностью, тем, как оно преображает её руку, делая её ещё более изящной. Но большая часть её души видит его таким, какое оно есть, — цепью, как она и сказала, красивой, но неразрывной.

— Я тебя ненавижу, — шепчет она, но не пытается снять кольцо.

— Ты ещё недостаточно хорошо меня знаешь, чтобы ненавидеть. — Я отпускаю её запястье, но не отступаю, удерживая её между собой и столом.

— Это должно меня утешить?

— Это просто честно. — Я медленно скольжу взглядом по её телу и обратно, не торопясь, чтобы она знала, что я смотрю.

— Я не один из тех утончённых итальянских парней, к которым ты привыкла, принцесса. Я не собираюсь угощать тебя вином и обедом и притворяться, что это какое-то романтическое ухаживание.

Она поджимает губы и прищуривается.

— Меня не добивались никакие парни, — шипит она. — И я никогда не ждала романтики. Так что же ты собираешься делать, Тристан?

Я наклоняюсь ближе, пока мои губы почти не касаются её уха.

— Я сделаю тебя своей во всех смыслах. Я надел тебе на палец кольцо и собираюсь сделать тебя своей женой у алтаря. Я уложу тебя в постель и помещу своего ребёнка в твой живот, и тебе это понравится, Симона. Ты будешь умолять меня о том, что я могу с тобой сделать. О том, что я могу заставить тебя почувствовать. Я не элегантен, Симона. Я нечто более грубое. Нечто такое, чего ты будешь чертовски жаждать.

Она толкает меня в грудь обеими руками, и на этот раз я позволяю ей оттеснить меня на шаг. Её лицо раскраснелось, то ли от гнева, то ли от чего-то ещё, я не могу сказать, и она дышит неровно.

— Ты высокомерный ублюдок, — рычит она. — Ты всего лишь варвар, — добавляет она, и в её голосе звучит неподдельное отвращение. — Грубое, жестокое животное, которое думает, что может брать всё, что ему заблагорассудится.

— Может быть. — Я разглаживаю свой пиджак, делая вид, что её слова меня не задели. — Но я тот варвар, который сохранит тебе жизнь. Я то животное, которое будет защищать то, что принадлежит тебе, и позаботится о том, чтобы никто другой не смог это у тебя отнять.

— Забрав всё у меня сам.

— Сделав его нашим. — Я направляюсь к двери, но останавливаюсь и оглядываюсь на неё. — Свадьба через две недели. Я с нетерпением жду, когда увижу тебя у алтаря, Симона. — Я ещё раз бросаю на неё взгляд, отмечая, как сверкает кольцо на её пальце, как платье облегает её фигуру, как её губы слегка приоткрыты от шока. — Предлагаю тебе начать привыкать к этой мысли.

Я оставляю её стоять в кабинете, и она смотрит мне вслед со смесью ярости и недоверия на своём прекрасном лице. Но пока я иду к входной двери, чтобы встретиться с Константином и отцом перед отъездом, я не могу избавиться от образа, который возник у меня в голове, — образа девушки с моим кольцом на пальце.

Идеально. Как будто она была создана для того, чтобы носить мои украшения, носить моё имя, быть моей во всех смыслах.

Моё возбуждение становится настойчивым, почти болезненным. Я почти не слышу, что говорят отец и Константин, слишком сосредоточенный на воспоминаниях о Симоне, на том, что мне придётся ждать целых четырнадцать грёбаных дней, прежде чем я снова смогу прикоснуться к ней. Я не могу перестать думать о том, какой была её кожа под моими пальцами, когда я надевал кольцо ей на палец. О том, как у неё перехватило дыхание, когда я наклонился ближе. О том, как расширились её зрачки, даже когда она говорила мне, как сильно меня ненавидит.

Она не может устоять передо мной и в конце концов это признает.

За эти годы у меня было много женщин. Красивых женщин, которые точно знали, как доставить удовольствие мужчине, и стремились к этому. Но ни одна из них никогда не вызывала во мне таких чувств — отчаянных, собственнических, почти неконтролируемых.

Это опасно. Я должен сосредоточиться на бизнесе, на практических аспектах управления операциями Руссо и интеграции их с моими собственными интересами. Я должен думать о размере прибыли, территориальных спорах и стратегических альянсах. Я должен прислушиваться к советам отца и Константина и брать на вооружение всё, что могу, прежде чем мне передадут бразды правления.

Но вместо этого я могу думать только о том, как Симона будет выглядеть в нашу первую брачную ночь. Будет ли она сопротивляться мне или подчинится. Будет ли она притворяться холодной и безразличной или удивит нас обоих, умоляя о большем.

Вернувшись в отель, я пытаюсь с головой уйти в работу. Нужно сделать несколько звонков, назначить встречи, скоординировать десяток различных действий, прежде чем я смогу официально вступить во владение наследством Симоны. Но я не могу сосредоточиться, каждые несколько минут мои мысли возвращаются в гостиную особняка Руссо и к женщине, которую я оставил там с моим кольцом.

К вечеру я так напряжён, что чувствую, будто вот-вот сорвусь. Мне нужно выплеснуть эту беспокойную энергию, нужно выбросить Симону Руссо из головы, пока я не сделал какую-нибудь глупость — например, не вернулся в особняк и не забрал то, что принадлежит мне, пока не высохли чернила на документах и не были произнесены клятвы.

Дрочка не помогла мне унять похоть или беспокойство. Поэтому я переодеваюсь в спортивную одежду и иду в тренажёрный зал отеля, думая, что, может быть, изнурительная тренировка с боксёрской грушей поможет мне взглянуть на ситуацию под другим углом.

В зале почти никого нет, и я этому рад. Я не хочу ни с кем пересекаться в таком настроении. Я сжимаю кулаки и начинаю бить по груше, выпуская через удары своё разочарование и растерянность. Левый хук, правый кросс, апперкот — знакомый ритм должен успокаивать, должен помочь мне снова обрести равновесие.

Но даже избивая грушу, я не могу перестать думать о ней. То, как она смотрела на меня, словно хотела убить. Вызов в её глазах и тепло её кожи. То, как моё кольцо сверкало на её руке, было доказательством того, что и я принадлежу ей.

Доказательством того, что теперь она моя. Что она будет моей.

— Блядь! — Рычу я, нанося особенно жестокий удар, от которого груша начинает раскачиваться.

— Тяжёлый день?

Я оборачиваюсь и вижу, что за мной наблюдает женщина, стоящая у тренажёров со свободными весами. Либо я не заметил её, когда вошёл, что маловероятно, либо она проскользнула незамеченной. Она блондинка, в хорошей физической форме, в спортивной одежде, которая выгодно подчёркивает её подтянутое тело. Её тело выглядит упругим и гладким, и я легко могу представить, каково это — ощущать его под своими руками. Она подтянутая. Спортивная. Я мог бы уложить её в дюжине разных поз, и она бы с лёгкостью подчинилась, возбуждённая этой акробатикой. Трахаться с ней было бы само по себе тренировкой.

Она смотрит на меня с явным интересом, который я узнаю. Обычно я сталкиваюсь с двумя типами женщин: те, кто отчаянно пытается соблазнить меня, чтобы я надел ей на палец кольцо, и те, кто просто хочет хорошо провести время. Эта женщина похожа на вторую, и на мгновение мне становится любопытно. Я мог бы выплеснуть с ней все свои разочарования, насладиться тем, что трахаю тёплую, готовую на всё женщину, а не свой кулак. Это было бы гораздо приятнее.

Я не обязан хранить верность Симоне. Но одна только мысль о ней посылает разряд прямо в мой член, и предвкушение быстро разжигает огонь в моей крови. Это было бы просто, легко… но я не могу вызвать в себе обычный интерес, который обычно без труда пробуждаю.

— Что-то вроде того. — Я разжимаю руки и поворачиваюсь к ней. Она подходит ближе, и её улыбка становится кокетливой.

— Я Джессика. Кажется, я тебя здесь раньше не видела.

— Тристан. Я приехал из Бостона. — Я сохраняю нейтральный тон, не прогоняю её, но и ничего не обещаю. Что со мной не так, чёрт возьми? Эта женщина более чем заинтересована. Я мог бы затащить её в душ через десять минут, прижать к плитке и войти в неё. Но я медлю.

— По делу или ради удовольствия? — Она дразняще улыбается мне, но это ничего не меняет. Даже бровью не веду.

— Надеюсь, и то, и другое. — Слова слетают с моих губ сами собой — это непринуждённый флирт, который я отточил за годы. Но даже когда я их произношу, они кажутся мне неправильными. Как будто я кого-то предаю. Это глупо. Такие, как я, не хранят верность своим жёнам, ведь брак, это договор и союз, а не любовь и желание. Я волен делать всё, что захочу.

— Что ж, если ты ищешь кого-то, кто покажет тебе город... — Она оставляет предложение висеть в воздухе, и её намёк предельно ясен. Она скользит по мне взглядом, откровенно оценивая. Она бесстыдна, и мне это в женщинах нравится. Мне нравятся те, кто не боится своего тела и своих желаний, а не скромницы, которые хотят, чтобы свет был выключен, а лифчик остался на месте.

Я должен сказать «да». Я должен принять её очевидное приглашение, позволить ей отвлечь меня от мыслей о Симоне, о её тёмных глазах и язвительных ответах, о том, что я почувствовал, надевая сегодня ей на палец кольцо. Это было бы легко, бессмысленно и именно то, что мне нужно, чтобы вернуться в игру.

Но когда я открываю рот, чтобы предложить ей вместе провести время, слова не идут. Внезапно всё, о чём я могу думать, это лицо Симоны, когда она посмотрела на это кольцо. То, как она назвала меня варваром, словно я был чем-то примитивным и опасным, вторгшимся в её цивилизованный мир.

Через две недели она станет моей женой. Матерью моих детей, женщиной, которая будет носить моё имя и разделит со мной ложе. Всё остальное сейчас кажется ничтожным по сравнению с тенью той женщины, по которой я скучаю и рядом с которой чувствую себя более живым, более возбуждённым, чем за все последние годы.

— На самом деле, — говорю я, изображая сожаление и хватая полотенце, — мне пора идти. Завтра рано вставать.

Лицо Джессики мрачнеет. Она явно не привыкла к отказам.

— Ты уверен? Я очень хороший гид.

— Я в этом не сомневаюсь. Но я женюсь через две недели.

— О. — Она делает шаг назад и вдруг смущается. — Поздравляю, наверное.

— Спасибо.

Я беру свои вещи и возвращаюсь в комнату, но эта встреча выбила меня из колеи ещё больше, чем раньше. Что со мной не так, чёрт возьми? Два дня назад я бы без раздумий принял предложение Джессики. Я бы провёл с ней ночь и пошёл дальше, не оглядываясь, — просто ещё одно приятное развлечение в жизни, полной таких развлечений.

Но теперь сама мысль о том, чтобы прикоснуться к другой женщине, кажется мне неправильной. Как будто я ей изменяю, хотя мы с Симоной ещё даже не женаты. Хотя она меня ненавидит и, наверное, была бы рада узнать, что я с кем-то другим. Она, наверное, была бы рада, если бы я завёл любовницу, хотя бы потому, что это означало бы, что я не буду прикасаться к ней.

Но я этого не хочу. Я хочу, чтобы она жаждала меня. Я хочу, чтобы она умоляла меня. И я хочу, чтобы она приходила в ярость от мысли, что какая-то другая женщина может оказаться в моей постели. Я хочу, чтобы она отдалась мне полностью.

Я наливаю себе выпить и после душа стою у окна, глядя на горизонт Майами. Где-то там Симона, наверное, проклинает меня и пытается придумать, как сделать мою жизнь как можно более невыносимой. Эта мысль должна была бы меня встревожить, но вместо этого я улыбаюсь.

Пусть строит козни и замыслы, думаю я, делая глоток виски. Пусть думает, что сможет заставить меня пожалеть о том, что я выбрал её. Она и представить себе не может, во что ввязалась, не представляет, как сильно я жду того испытания, которое она собой представляет. Я всю жизнь был вторым сыном, запасным наследником, тем, кто никогда не унаследует семейный бизнес. Но теперь у меня есть шанс построить что-то своё, что-то, что могло бы соперничать даже с империей моего отца.

И всё начинается с темноглазой красавицы, которая смотрит на меня так, словно я её личный демон.

СИМОНА

Бутик свадебных платьев в центре города, куда я записалась на примерку, это именно то место, где я мечтала бы купить себе платье при других обстоятельствах. Здесь есть хрустальные люстры и розовый бархат, бесконечные шедевры мастерства и дизайна — только самые изысканные платья. С того момента, как я переступаю порог, со мной обращаются как с принцессой, что приятно после последних нескольких дней.

Я плохо спала всю неделю. Честно говоря, я так и не смогла нормально выспаться с тех пор, как Константин рассказал мне правду о моём отце, а моя помолвка с Тристаном только усугубила ситуацию. Я смотрю на кольцо на своей руке, пока владелица бутика поправляет шлейф пятого платья, которое я примерила, стараясь не восхищаться им.

Жаль, что он не выбрал что-нибудь уродливое. Хуже всего то, что это как раз то, что я бы выбрала для себя.

— Оно как будто для вас, мисс Руссо, — восклицает владелица бутика у меня за спиной. Платье прекрасно: шёлк цвета слоновой кости с изящными кружевными аппликациями вдоль пышной юбки, вырез в форме сердца, достаточно скромный для церкви, но при этом подчёркивающий достоинства фигуры. У него тонкие бретели и кружевная накидка, которую можно надеть на церемонию и снять на приёме. — Оно идеально облегает вашу великолепную фигуру. Вам даже не нужно подгонять его по фигуре, вам повезло, что оно вам по размеру.

Я смотрю на своё отражение в трёхстворчатом зеркале и на мгновение почти могу притвориться, что всё в порядке. Что я невеста, взволнованная предстоящей свадьбой, и выбираю платье для мужчины, которого люблю, а не для мужчины, который объявил меня своей собственностью.

Но иллюзия длится недолго.

— Оно чудесное, — говорю я, проводя руками по шёлковой юбке. — Я возьму его. — Оно самое дорогое, и платит Тристан, так что это доставляет мне небольшое удовольствие. Честно говоря, мне понравились все платья, так что мне пришлось искать другой способ сделать выбор. Трудно испытывать радость от того, что ты нашла своё, когда вместо этого отчаянно пытаешься найти способ избежать свадьбы.

Женщина сияет, явно довольная продажей. Примерка занимает ещё час, и швея делает пометки о необходимых доработках, которые всё ещё нужны, несмотря на лесть продавщицы. Платье будет готово через два дня, что очень мало, но этого времени должно хватить для окончательной подгонки. Всё в этой свадьбе делается в спешке, за две недели, а не за месяцы или даже годы, как у большинства невест.

Но я не такая, как большинство невест.

После бутика я отправляюсь во флористический магазин, где выбираю белые розы и гипсофилу, потому что это классика, а я не могу заставить себя выбрать что-то более изысканное. Затем я иду в кейтеринговую компанию, где мне предлагают дюжину вариантов меню, и все они кажутся одинаково хорошими. Я выбираю наугад, киваю и подписываю контракты как робот.

Это должно быть самое счастливое время в моей жизни. Я должна была бы светиться от восторга, звонить друзьям, чтобы поделиться каждой деталью, часами спорить о том, должны ли центральные элементы быть высокими или низкими. Вместо этого я чувствую себя так, будто планирую собственные похороны.

У меня нет близких друзей. У меня больше нет родителей. У меня есть Нора, но я не могу рассчитывать на её помощь в организации свадьбы, ведь у неё и так много дел. Это несправедливо. Я одна во всём этом, у меня нет ни матери, ни лучших подруг, которые помогли бы мне с планированием, выбором платьев, цветов и вкусов торта, которые помогли бы мне принять все бесчисленные решения, которые нужно сделать. Отец тщательно следил за тем, с кем я дружу, и ограничивал мой круг общения дочерями других криминальных семей, женщинами, которые поняли бы мою ситуацию, но с которыми я никогда не была достаточно близка, чтобы довериться им.

Прошла неделя с тех пор, как Тристан надел мне на палец это кольцо, и с тех пор я его не видела. Он был занят делами, встречался с юристами, бухгалтерами и представителями различных криминальных семей, чтобы официально передать власть. Иногда Нора упоминает, что он звонил, чтобы узнать, как идут приготовления к свадьбе, но он никогда не просит поговорить со мной напрямую. Я уверена, что ему всё равно, что я выберу, он просто хочет убедиться, что всё идёт по плану. Константин тоже интересуется.

Я рада, что мне больше не придётся с ним видеться. Этот момент наступит слишком скоро. Я чувствую, как он нависает надо мной, и мне одновременно отчаянно хочется отсрочить его и поскорее с ним покончить.

Мы с Норой ужинаем вдвоём в столовой. Поднимаясь к себе наверх, я останавливаюсь перед туалетным столиком и смотрю на кольцо, сверкающее на моём пальце. Оно красивое. Оно очень похоже на меня. И я его ненавижу.

Я тянусь к нему и срываю с пальца с такой силой, что ногти царапают кожу. Больно, но мне всё равно. Если Тристана здесь нет, если он не удосужился навестить меня до свадьбы, то мне не нужно его носить. Я надену его в день свадьбы.

Конечно же, по закону подлости, на следующий день он появляется в особняке без приглашения и предупреждения.

Я встречаю его в парадной гостиной, более взволнованная, чем мне хотелось бы. Я как раз отвечала на звонки организаторов свадеб, которые требовали астрономические суммы за то, чтобы всё организовать в такой спешке, когда Нора сказала мне, что Тристан ждёт меня, чтобы поговорить. По её лицу я поняла, что он не в настроении ждать.

Я была не против заставить его ждать столько, сколько мне заблагорассудится. Я дала ему повариться в собственном соку ещё пятнадцать минут, прежде чем прошла через весь дом в гостиную и увидела его, прислонившегося к редко используемому камину. Выражение его лица было раздражённым.

— Ты заставила меня ждать, — говорит он без предисловий, и я пожимаю плечами.

— Я была занята с поставщиками для свадьбы. Напоминаю тебе, что это ты заставил меня всё спланировать за две недели. — Я вздыхаю. — Чего ты хочешь?

Он начинает открывать рот, но затем его взгляд опускается на мою левую руку.

На мою голую левую руку.

Его челюсть сжимается.

— Где оно?

Я не отвожу взгляд.

— Что оно?

— Не играй со мной, Симона, — предупреждает он, и его голос становится опасно низким. — Почему ты не носишь моё кольцо?

Вопрос повисает в воздухе между нами, отягощённый ответами, которые я не хочу ему давать. Потому что ношение его кольца придаёт этому ощущение реальности. Потому что тяжесть бриллианта на моём пальце каждую секунду напоминает мне о том, что я потеряла и кем собираюсь стать. Потому что я знаю, что ему было бы приятно, если бы я это сделала.

Но я не могу сказать ничего из этого. Это дало бы ему слишком много власти. Меньше всего мне хочется, чтобы Тристан О'Мэлли узнал о моих чувствах.

— Потому что я не хочу, — говорю я вместо этого, вызывающе вздёргивая подбородок.

На его челюсти дёргается мышца, и я вижу, как темнеют его глаза.

— Этого недостаточно.

Я пожимаю плечами. Я вижу, что злю его, и не знаю, к чему это может привести. Я не уверена, что мне не всё равно.

— Это единственный ответ, который ты получишь.

Вместо ответа он проталкивается мимо меня и направляется к двери. Я на мгновение замираю в замешательстве, а потом спешу за ним.

— Куда, чёрт возьми, ты идёшь?

— Искать, куда ты положила моё кольцо, в моём доме.

— Это ещё не твой дом! — Мой голос звучит громче, эхом отражаясь от мрамора, пока я иду за ним к лестнице. Мне ненавистна мысль о том, что мы уже делаем это — кричим и ссоримся на весь дом. Но я не собираюсь отступать. Он ещё не владеет ни мной, ни этим особняком, что бы он там ни думал, и не будет владеть ещё шесть дней.

Я не позволю ему вести себя так, как он уже ведёт.

Тристан поднимается по лестнице, совершенно не обращая внимания на то, что я говорю, а я следую за ним. Он заглядывает в спальни, пока не находит ту, которая явно принадлежит мне, и молча заходит внутрь.

Я следую за ним, мои щёки пылают от гнева.

— Убирайся.

— Нет. — Он окидывает взглядом комнату, замечая каждую деталь: антикварную мебель, шёлковые шторы, украшения, которые я выбрала. Когда его взгляд падает на мой туалетный столик, он прищуривается. — Где оно?

— Убирайся из моей комнаты! — Я едва сдерживаюсь, чтобы не топнуть ногой, но с огромным усилием подавляю это желание. — Тебе здесь не рады.

Он поворачивается и смотрит на меня с опасным блеском в глазах.

— Через шесть дней мне здесь будут очень рады.

— «Обязательство» и «рады видеть» — не одно и то же.

— Это одно и то же, когда я твой муж. — Он стискивает зубы. — Где кольцо, Симона?

Когда я не отвечаю, упрямо поджав губы, он возвращается к моему туалетному столику и открывает шкатулку с драгоценностями. Ему не требуется много времени, чтобы найти кольцо, и он поворачивается ко мне, держа сверкающее кольцо между нами.

— Это кольцо обошлось мне дороже, чем большинство людей зарабатывает за пять лет, — рычит он. — Оно безупречное, я выбрал его специально для тебя. А ты хранишь его в коробке, как какую-то безделушку, которая тебе безразлична.

Я мило улыбаюсь ему.

— Мне оно безразлично. Это просто красивая вещь, оформленная как подарок.

На его лице мелькает что-то мрачное, и я понимаю, что задела его за живое. Хорошо. Может, если я его хорошенько разозлю, он поймёт, какая это ошибка, и всё отменит. Интересно, Константин всё равно убьёт меня, даже если я согласилась? Это несправедливо. Если Тристан отказывается жениться на мне, то я не могу его за это винить.

Я не думаю, что эта стратегия сработает, но попробовать стоит. Даже после свадьбы я могу сделать его жизнь настолько невыносимой, что он будет умолять меня о разводе.

Он протягивает мне кольцо.

— Надень его обратно.

— Нет.

Он сжимает челюсти.

— Надень его обратно, Симона. Сейчас же.

В его голосе есть что-то такое, от чего по моим венам разливается жар, хотя разум протестует против его властного тона. Я упрямо качаю головой.

— Я сказала нет.

— А я сказал сейчас. — Он делает шаг ко мне. — Надень его, или я сам его на тебя надену.

— По мне, так это цепь.

Тристан медленно и ровно вздыхает.

— Дай мне руку.

— Нет.

— Дай мне руку, Симона, или я сам её возьму.

Мы долго смотрим друг на друга, и я чувствую, как между нами искрит напряжение. Я понимаю, что это проверка. Битва характеров, в которой нужно понять, кто сдастся первым.

Я не хочу сдаваться. Я хочу сразиться с ним в этом, доказать, что он не может просто взять надо мной верх, когда ему вздумается. Но что-то в его глазах говорит мне, что он не блефует, когда говорит, что возьмёт то, что хочет. И мне вдруг становится не по себе от мысли, что я почувствую, если он схватит меня за руку и притянет к себе.

Я медленно, неохотно протягиваю левую руку.

Он берёт её в свою, и от этого прикосновения по всему моему телу пробегает дрожь. Вот тебе и нежелание что-то чувствовать. Его рука большая и тёплая, слегка грубая от того, чем он занимается, когда не играет роль криминального авторитета. По сравнению с ней моя рука кажется маленькой и нежной.

— Это кольцо, — медленно произносит он, — больше не снимется с твоего пальца. Я понятно выразился, Симона?

Я с трудом сглатываю, и во мне вспыхивает протест.

— А если снимется? — Выдавливаю я, глядя на него.

— Тогда ты будешь наказана. — Он надевает кольцо мне на палец, до самого основания, его хватка гладкая и крепкая. Не отпуская моей руки, он делает ещё один шаг вперёд, полностью вторгаясь в моё личное пространство, и я чувствую, как у меня в горле учащённо бьётся пульс.

— Ты этого хочешь, Симона? — Бормочет он, понизив голос. — Чтобы я тебя наказал?

— Я не хочу, чтобы ты даже пальцем меня трогал, — выпаливаю я в ответ. — Ни по какой причине.

Он усмехается, издавая низкий, мрачный звук где-то глубоко в горле.

— Боюсь, это невозможно. Мне потребовалось немало самообладания, чтобы не прикасаться к тебе последние восемь дней, Симона. Чтобы держаться от тебя подальше. Как только мы поженимся, моё терпение окончательно иссякнет.

Я с трудом сглатываю.

— Ты сейчас прикасаешься ко мне.

— Не так, как мне бы хотелось. — Он встречается со мной взглядом, горячим, тёмным и обещающим то, что я даже не хочу представлять, и мне приходится приложить все усилия, чтобы не отпрянуть и не попытаться сбежать.

Он поднимает свободную руку и проводит пальцем по моей ключице, чуть выше края блузки.

— Ты возбуждена, — бормочет он, его взгляд скользит по румянцу на моей шее, по щекам, и мне хочется влепить ему пощёчину. Это слово повисает в воздухе между нами, как вызов, и я чувствую, как моё лицо вспыхивает от смущения и гнева.

— Ты бредишь, — выплёвываю я.

— Правда? — Его палец продолжает свой путь вдоль моей ключицы, и мне приходится прикусить губу, чтобы не издать ни звука. — У тебя учащённый пульс. Твоя кожа покраснела. Ты учащённо дышишь.

Эти слова вызывают во мне вспышку гнева, и мне, наконец, удаётся отстраниться от его прикосновения.

— Убирайся.

— Нет, пока мы не разберёмся с этим. — Он указывает на кольцо на моём пальце. — Ты будешь носить его, Симона. Каждый день, начиная с сегодняшнего дня и до нашей свадьбы, и каждый день после неё. Это не просьба.

— А если я откажусь?

— Тогда мне придётся найти способ напомнить тебе, что ты моя. — Он медленно и весело улыбается, и я знаю, что он это сделает. Ему нравится эта мысль почти так же сильно, как мысль о его кольце на моём пальце.

Эти собственнические слова должны вызывать у меня отторжение. Они должны вызывать у меня желание дать ему пощёчину, накричать на него, заявить о своей независимости и праве делать собственный выбор. Вместо этого они вызывают во мне ещё одну волну нежелательного жара.

— Ты не прикоснёшься ко мне до нашей первой брачной ночи, — шиплю я. — Ты не посмеешь.

Он ухмыляется, наконец отпускает мою руку и делает шаг назад.

— Ты права, — признаёт он. Наслаждайся, пока можешь, Симона. Потому что через шесть дней… в любви и на войне все средства хороши.

Его взгляд снова опускается на мою левую руку.

— Не снимай кольцо, — предупреждает он, а затем проходит мимо меня и выходит из комнаты, оставляя меня стоять, раскрасневшуюся и тяжело дышащую, с его кольцом на пальце, где, по его словам, ему и место.

Вот только я никогда, никогда не буду принадлежать ему.

Что бы он ни говорил.

Ночью я ворочаюсь в постели, мне жарко, хотя в комнате из-за кондиционера арктическая температура — как я и люблю. Я знаю, почему я так себя чувствую, но не хочу в этом признаваться.

Я чувствую себя так с тех пор, как Тристан ушёл от меня сегодня днём, снова оставив мне свой бриллиант на пальце и обжигающий след от своего прикосновения на моей ключице.

Я не хочу прикасаться к себе, пока чувствую его прикосновения. Но прежде чем я успеваю передумать, я провожу рукой по своему телу, по шёлку ночной рубашки, туда, где я уже влажная и жаждущая. Нет смысла притворяться, что моё тело не хочет его рук, что какая-то извращённая часть меня не хочет именно того, что он обещал, — чтобы он взял то, что хочет.

Я сдвигаю трусики в сторону, как он делал во сне, прямо перед тем, как я проснулась. Мне влажно и жарко, и я прикусываю губу, когда просовываю палец между складочек и нахожу свой набухший клитор.

Я нечасто так делаю. Я никогда не была из тех, кто легко возбуждается и ищет физического удовольствия. Меня это не интересовало. Но я чувствую жар, боль, словно мне нужно освобождение, которое обещают мои пальцы, и в тот момент, когда я касаюсь своего клитора, мне приходится сдерживать стон от ощущений, которые пронзают меня.

Я представляю, как его руки сжимают мои бёдра, прижимая меня к кровати. Его руки заставляют меня получать удовольствие, хочу я того или нет. Его губы на моих, он глотает мои стоны, входя в меня...

Я кончаю довольно быстро. Мои бёдра выгибаются навстречу руке, рот раскрывается в крике, когда я утыкаюсь лицом в подушку, мышцы напрягаются, когда меня охватывает облегчение. Я неопытна, не привыкла к этому ощущению, и почти ничего не требуется, чтобы довести меня до предела.

Неужели ему так легко будет заставить меня кончить?

Я отдёргиваю руку, чувствуя вину и стыд. Я не хочу кончать с ним. Я вообще не хочу ничего ему давать. И то, что он заставляет меня чувствовать себя так против моей воли, только усиливает мою ненависть к нему.

Я и не подозревала, что такое возможно, но меньше всего на свете я хочу, чтобы Тристан О'Мэлли когда-нибудь подумал, что доставил мне хоть каплю удовольствия.

ТРИСТАН

Собор Святой Марии заполнен до отказа, на каждой скамье сидят самые влиятельные криминальные авторитеты из Майами, Бостона, Нью-Йорка и других городов. В списке гостей — все, кто связан с организованной преступностью на Восточном побережье, и все они здесь по одной причине — чтобы засвидетельствовать легитимность моих притязаний на империю Руссо.

Я стою у алтаря в сшитом на заказ чёрном смокинге и в третий раз за несколько минут поправляю запонки. На заднем плане играет традиционная музыка, а я осматриваю толпу, запоминая лица и делая мысленные пометки о том, кто здесь, а кого явно не хватает. Константин сидит в первом ряду со своей женой, и его присутствие явно говорит в пользу этого союза. Мой отец сидит рядом с ним и выглядит как настоящий гордый патриарх, хотя я знаю, что его удовлетворение не имеет ничего общего с отцовской любовью и связано исключительно с расширением влияния О'Мэлли. Но, несмотря на политический театр, разворачивающийся на скамьях позади меня, я ловлю себя на том, что всё моё внимание сосредоточено на дверях в задней части собора, откуда я впервые увижу свою невесту.

Начинается свадебный марш, и в зале воцаряется тишина. Я поворачиваюсь к проходу, и у меня перехватывает дыхание.

Симона идёт ко мне одна. Я почти не удивлён, что она отказалась от сопровождения, и в глубине души злюсь, она пренебрегает традицией как раз в тот момент, когда традиция нужна нам больше всего. Но в то же время я испытываю к ней уважение, даже сегодня, в день, которого, как я знаю, она боится, она отказывается сдаваться, когда её говорят, что она должна делать что-то помимо того, что от неё абсолютно точно требуется.

Я не знаю, сказать ли ей, что я горжусь ею, или перекинуть через колено и отшлёпать по заднице. От последней мысли мой член упирается в бедро, и мне приходится выбросить этот очень милый образ из головы, пока у меня не случилась эрекция прямо перед священником.

Не помогает и то, что она выглядит просто потрясающе. Шёлковое платье цвета слоновой кости облегает каждый изгиб её тела, сияя в свете, проникающем сквозь витражные окна. Её тёмные волосы собраны в элегантную причёску, несколько прядей обрамляют лицо, а длинная, до пола, фата струится за ней, словно в сказке. Она держится с царственной осанистостью, высоко подняв голову, несмотря на обстоятельства, которые привели её сюда, и идёт, не запинаясь, хотя я знаю, что она предпочла бы сбежать.

Она не смотрит на меня. Её взгляд устремлён куда-то за моё плечо, она не хочет встречаться со мной глазами. Она выглядит так, будто идёт на казнь, а не на свадьбу, и от этой стоической покорности у меня сжимается сердце. Не то чтобы мне было не всё равно, напоминаю я себе. Я хочу её: её империю, её наследство, её тело, и всё это вот-вот перейдёт ко мне после этой короткой церемонии. Её чувства по этому поводу не важны. Более того, мне нравится, когда она злится, так что мне должно быть всё равно, что она выглядит так, будто смирилась со своей судьбой, но не обрела в ней счастья.

Она останавливается рядом со мной, протягивает мне руку, и меня охватывает собственнический инстинкт. Моя. После сегодняшнего дня она будет моей во всех смыслах — юридически, социально, а вскоре и физически.

— Прекрасно выглядишь, — шепчу я, когда священник начинает церемонию.

Она не отвечает, даже не замечает, что я заговорил. Её рука в моей руке твёрдая, но холодная, как будто она ушла куда-то глубоко в себя, чтобы пережить это.

Церемония проходит со всей помпезностью, подобающей свадьбе мафиози. Священник говорит о любви и преданности и о том, что «пока смерть не разлучит нас», слова, которые кажутся пустыми в данных обстоятельствах, но служат своей цели для зрителей. Когда нас просят произнести клятвы, голос Симоны звучит ясно и ровно, не выдавая её внутреннего смятения. Но я чувствую напряжение в её теле, вижу, как сжимается её челюсть под маской безмятежности. Она идеально играет свою роль, но ненавидит каждое мгновение этого процесса.

Когда священник спрашивает, беру ли я Симону в жёны, я уверенно отвечаю: «Да». Ничто во мне не противится этому браку. Счастливая жена или нет, я с нетерпением жду той жизни, которую проведу с ней.

Когда он задаёт ей тот же вопрос, она делает самую короткую паузу — настолько короткую, что большинство людей, скорее всего, её не заметят. Но я замечаю. Я чувствую момент колебания, последний всплеск сопротивления, прежде чем она смирится с неизбежным.

— Да, — говорит она, и эти слова звучат как похоронный звон.

— Можете поцеловать невесту.

Вот и всё. Момент, который делает всё официальным, который решает её судьбу и узаконивает мои притязания на всё, что когда-то принадлежало Джованни Руссо. Я должен вести себя просто, в соответствии с обстановкой — целомудренный поцелуй, который соответствует традиции, но не вызывает скандала.

Вместо этого я беру её лицо в ладони и целую так, как будто это что-то значит.

Её губы под моими мягкими и тёплыми, и на мгновение она замирает, потрясённая силой этого ощущения. Она пахнет фруктами и шампанским, и я не могу устоять перед желанием облизнуть её нижнюю губу и проникнуть языком в её рот, заявляя на неё свои права на глазах у всех собравшихся, чтобы они увидели, что это моя грёбаная жена.

Я чувствую, как она начинает отвечать мне, сама того не желая, и её губы слегка приоткрываются под моим напором. Это длится всего секунду, ровно столько, чтобы я успел насладиться ею, прежде чем она вспомнит, где мы находимся, и попытается отстраниться. Я слышу удивлённые возгласы прихожан, чувствую, как она в знак протеста упирается руками мне в грудь.

Когда я наконец отпускаю её, её щёки пылают, а дыхание становится прерывистым. Она смотрит на меня со смесью шока и ярости, и мне снова хочется её поцеловать.

— Серьёзно? — Шипит она себе под нос, так тихо, что слышу только я.

— Серьёзно, — подтверждаю я, не утруждая себя раскаянием.

Священник неловко откашливается, явно взволнованный таким зрелищем, но ему удаётся завершить церемонию.

— Теперь я объявляю вас мужем и женой.

Собор, как и ожидалось, взрывается аплодисментами, когда мы поворачиваемся к нашим гостям, но я чувствую, как напряжение Симоны растёт с каждой секундой. Она натянуто улыбается, но улыбка не доходит до её глаз, и машет толпе, как идеальная принцесса мафии, которой её воспитали.

Но я знаю, чего ей это стоит.

Приём проходит в «Фонтенбло», в бальном зале, который был превращён в нечто, достойное королевской семьи. Столы накрыты шёлком цвета слоновой кости и кружевными скатертями, цветы покрывают все доступные поверхности, а струнный квартет исполняет кавер-версии поп-музыки, пока мы входим под вежливые аплодисменты гостей, которые едят закуски и потягивают шампанское. Мы с Симоной сидим во главе стола и председательствуем на празднике, как король и королева, которыми мы, по сути, и стали, или, возможно, как принц и принцесса, уступающие только Константину и его семейной империи. Для приёма она переоделась во второе платье — белое шёлковое, с разрезом сбоку, которое подчёркивает ключицы и верхнюю часть груди, демонстрируя потрясающее сапфировое колье.

Она выглядит как идеальная жена мафиози — красивая, уравновешенная и совершенно неприкасаемая.

Проблема в том, что она и со мной обращается как с неприкасаемым.

На все мои попытки завязать разговор она отвечает односложно. Когда я пытаюсь взять её за руку, она находит повод отстраниться. Во время первого танца она так напряжённо держится в моих объятиях, что мы больше похожи на незнакомцев, чем на молодожёнов.

— Улыбнись, — шепчу я ей на ухо, пока мы кружимся под музыку. — Люди смотрят.

— Я улыбаюсь. — Она растягивает губы в неестественной улыбке, и я хмурюсь.

— Это не улыбка. Это гримаса.

— Это лучшее, на что я способна.

Я разворачиваю её от себя, а затем притягиваю обратно, прижимая к своей груди.

— Это наш свадебный приём, Симона. Самое меньшее, что ты можешь сделать, — это притвориться, что ты рада быть здесь. Это твоя работа. Твой долг, — напоминаю я ей. — Всё не закончилось словами «да». Это только начало.

Она смотрит на меня так, словно кипит от злости, словно меньше всего на свете хочет, чтобы мужчина, за которого она только что вышла замуж, напоминал ей о её обязанностях. Я чувствую исходящую от неё ненависть, и это не сулит ничего хорошего на остаток вечера. Да и шоу, которое мы должны устроить, от этого не выигрывает. Я вижу, как некоторые гости перешёптываются, а отец сверлит меня убийственным взглядом.

— Мы должны устроить шоу, — шиплю я на неё, когда меняется музыка. — Показать преступному миру Восточного побережья, что произошла смена власти. Не то чтобы я тебя похитил, но ты ведёшь себя так, будто я это сделал.

Симона впервые за вечер мило улыбается мне.

— Разве нет? Я думала, ты за честность, Тристан. Честность заключается в том, что я здесь не по своей воле.

Я сжимаю челюсти.

— Я хочу, чтобы ты приняла реальность. Это происходит, хочешь ты того или нет. Ты можешь извлечь из этого максимум пользы или провести остаток жизни в страданиях. Выбор за тобой.

— Как великодушно с твоей стороны предоставить мне выбор.

Песня заканчивается, и она тут же высвобождается из моих объятий, разглаживая юбку руками, которые были твёрже, чем должны быть. Гости вокруг нас вежливо аплодируют, но я вижу в их глазах сомнение. Они интересуются динамикой отношений между новыми мистером и миссис О'Мэлли, пытаясь понять подтекст наших взаимоотношений.

То, что они видят, не вселяет оптимизма в стабильность этого союза.

Остаток вечера проходит по той же схеме. Симона безупречно играет свою роль, по крайней мере, в какой-то степени компенсируя своё холодное отношение ко мне. Она любезно принимает поздравления, ведёт светскую беседу с жёнами важных персон, разрезает торт с улыбкой, которая могла бы быть нарисованной. Но каждый раз, когда я пытаюсь сблизиться с ней, она находит способ держаться на расстоянии.

Этого достаточно, чтобы я задумался, что мне делать сегодня вечером. Я всегда планировал затащить её в постель, я едва ли был способен думать о чем-то другом, но мысль о том, чтобы трахнуть холодную статую, меня не возбуждает, даже если это Симона. Я хочу, чтобы она была пылкой и набрасывалась на меня тёплой и готовой. Я не хочу холодное, безжизненное тело.

Как будто отец услышал мои мысли, и вскоре он загоняет меня в угол по дороге в бар.

— Тристан. Можно тебя на пару слов?

Это не совсем просьба, поэтому я выхожу за ним из бального зала в коридор, где он оглядывается, чтобы убедиться, что мы одни, и только потом поворачивается ко мне.

— Я хочу получить от тебя заверения, что сегодня вечером всё пройдёт без проблем, — говорит он без предисловий.

Я хмурюсь.

— Я не понимаю, о чём ты. — На самом деле я понимаю, но это не тот разговор, который я хотел бы с ним вести.

— Твоя жена выглядит так, будто скорее умрёт, чем позволит тебе прикоснуться к ней. — Он не стесняется в выражениях. — Это не лучшая реклама, но, полагаю, ты не можешь заставить её улыбаться и выглядеть счастливой. Я думал, что ультиматума, который поставил ей Константин, будет достаточно, чтобы она поняла, насколько всё серьёзно, но, очевидно, она не вняла его совету.

— Ей больше не грозит смерть, — иронично замечаю я. — Значит, она менее... мотивирована.

— Найди способ мотивировать её, — огрызается мой отец. — Или же держи её внутри и с глаз долой. Но самое главное, Тристан, будь абсолютно уверен, что сегодня вечером ты заключишь этот брак. В этом не может быть никаких сомнений. Ты должен сделать этот брак законным и практически нерушимым. — Он говорит как ни в чём не бывало, словно мы обсуждаем деловой контракт, а не самый интимный аспект брака. — Я вижу, что она будет сопротивляться, но донеси до неё, что её сопротивление бесполезно. Дай ей понять, что поставлено на карту.

В глубине души я не думаю, что ей есть до этого дело. Но мой отец не в том настроении, чтобы это слышать.

— А если она продолжит сопротивляться? — Спрашиваю я, зная, каким будет его ответ. И дело не в моём удовольствии. Неважно, что Симона будет лежать неподвижно, как доска, от меня тоже ждут, что я выполню свой долг. Впервые я ощущаю проблеск того, что она, должно быть, чувствовала всё это время, и быстро прогоняю мысль прочь. Это неприятно, и я не хочу задерживаться на этой мысли.

— Тогда напомни ей, какие у неё есть альтернативы. Твёрдо, если необходимо. Но этот брак должен быть консумирован сегодня вечером, Тристан. От этого зависит всё. — Отец бросает на меня последний многозначительный взгляд и уходит, не сказав больше ни слова.

Этот разговор оставляет неприятный осадок, но я не могу спорить с его логикой. Брак, который не был консумирован, может быть аннулирован, и тогда мы вернёмся к тому, с чего начали: Симона останется без защиты, а империя Руссо будет захвачена. Я не могу допустить этого, как бы я ни относился к методам, необходимым для предотвращения этого.

Вернувшись в бальный зал, я вижу Симону там же, где и оставил её: она потягивает шампанское за столиком для влюблённых и лениво оглядывает зал, явно не в настроении танцевать или веселиться. Я подхожу к ней и касаюсь её плеча.

— Готова уйти?

Я не вижу смысла затягивать это. После разговора с отцом я чувствую себя ещё хуже, и Симоне не становится лучше. С таким же успехом мы могли бы перейти к следующей части вечера.

Она напрягается от прикосновения, но не отстраняется.

— Настолько готова, насколько вообще могу быть готова.

По дороге в поместье мы молчим, погрузившись в свои мысли. Симона смотрит в окно на тёмную воду вдалеке, а я пытаюсь примирить суровый совет отца с собственными чувствами по поводу этой ночи.

Теперь она моя жена. Через несколько часов она станет моей женой во всех смыслах этого слова. Эта мысль должна меня воодушевлять, и отчасти так и есть. Но есть и что-то ещё, что-то, что сейчас вызывает у меня неприятное чувство вины.

Мне не нравилось чувствовать, что меня к чему-то принуждают. Именно это я и делал с Симоной всё это время… и получал от этого удовольствие. Я хотел обладать ею, владеть ею, сделать её своей.

Потому что она моя жена. Потому что так уж всё устроено. Я сжимаю челюсти и подавляю это чувство. Я стараюсь не думать о лице Симоны во время церемонии. Смиренность в её глазах, то, как она держалась, словно готовилась к удару.

Я женился на ней, чтобы получить контроль над империей её отца. Она вышла за меня, чтобы остаться в живых. Таковы факты, какими бы холодными и неромантичными они ни были. И я не хочу, чтобы эта ночь была холодной. Я хочу, чтобы она ненавидела меня или возбуждалась от меня, но в любом случае я хочу, чтобы между нами была страсть. Но Симона напряжена и холодна, когда мы проезжаем через ворота поместья. Она расправляет плечи, словно готовится к тому, что будет дальше.

В поместье темно, за исключением света, который оставила наша служба безопасности. Тишина давит на нас, пока мы поднимаемся по ступенькам к входной двери. Симона не сказала ни слова с тех пор, как мы выехали из отеля, но я чувствую, как от неё волнами исходит напряжение. Я вздыхаю и поворачиваюсь к ней, окидывая её взглядом, пока мы стоим на ступеньках.

Она прекрасна в лунном свете, сияющая в белом кружеве. Несмотря ни на что, во мне пробуждается желание прикоснуться к ней, когда мне заблагорассудится, и моя кровь кипит, даже если её сердце остаётся ледяным. Я улыбаюсь ей и открываю дверь:

— Добро пожаловать домой, миссис О'Мэлли.

Она поджимает губы.

— Ты, должно быть, шутишь.

— Что? — Я распахиваю дверь шире. — Мне что, перенести тебя через порог?

В её голосе слышится лёд.

— Ты приглашаешь меня домой? В мой особняк? В дом моего детства? Он не твой, — шипит она. — Даже если ты завладел им, принудив меня к этому браку. Ты не перенесёшь меня через порог.

Яд в её голосе и её поза заставляют меня отступить. Она в ярости, она буквально дрожит от злости, но в ней нет ни капли тепла, только ледяная ярость, от которой меня на мгновение пробирает холод.

Я вздыхаю и переступаю порог особняка Руссо… теперь это особняк О'Мэлли.

У меня такое чувство, что ночь будет долгой... и совсем не такой, как я надеялся.

СИМОНА

Дорога до того, что когда-то было поместьем моей семьи, проходит в удушающей тишине. Каждая миля, приближающая нас к тому, что должно было стать моим убежищем, ощущается как ещё один гвоздь в крышку гроба моей прежней жизни. Поместье принадлежало моей семье на протяжении трёх поколений. Его купил мой прадед, когда впервые сколотил состояние в Майами. Оно было моим. Моим домом, моей жизнью, моим убежищем.

И теперь всё это принадлежит ему.

Эта мысль камнем ложится мне на сердце, когда мы проезжаем через знакомые ворота. Охранники, я их не узнаю, это люди Тристана, а не те, кто годами защищал мою семью, уважительно кивают и пропускают нас. Даже они знают, кто теперь настоящий хозяин этого дома. Я понимаю, что всё меняется, чтобы соответствовать ему. Он переделывает всё по своему образу и подобию, и это происходит быстрее, чем я ожидала. Это похоже на удар хлыстом.

— С возвращением домой, миссис О'Мэлли, — говорит Тристан, открывая входную дверь, и это имя обрушивается на меня, как физический удар.

Миссис О'Мэлли. Не Симона Руссо, женщина, которой я была двадцать два года. Даже не Симона О'Мэлли, что, по крайней мере, признало бы, что у меня была личность до того, как я стала его собственностью. Просто миссис О'Мэлли, как будто теперь я существую только в связи с ним.

Когда мы заходим внутрь, дом кажется другим. Те же мраморные полы, та же хрустальная люстра, отбрасывающая призматический свет на прихожую, но теперь в нём есть что-то чуждое. Он больше не мой. Он его, а я всего лишь гость в доме, где выросла. Здесь холодно и пусто, как в то утро, когда я узнала о смерти отца, до того, как я узнала о нём всю правду. Когда я ещё оплакивала человека, которого знала, а не того, кем он оказался.

— Я распорядился перенести некоторые твои вещи в главную спальню, — говорит Тристан, небрежно вешая пиджак. — Нора проследила, чтобы всё было сделано правильно. Кажется, мебель тоже сменили. Я оставил несколько пожеланий насчёт того, что бы я хотел видеть.

Главная спальня. Комната моего отца с массивной кроватью под балдахином и примыкающей к ней зоной отдыха. Комната, в которой спали мои родители, когда была жива моя мать. Теперь всё будет выглядеть по-другому. Ощущение, будто меня ударили хлыстом, возвращается снова.

— Я буду спать в своей комнате, — говорю я, направляясь к лестнице. Мои каблуки быстро стучат по мрамору, я пытаюсь добраться туда как можно быстрее.

— Нет. — Это единственное слово останавливает меня на полпути. — Ты этого не сделаешь.

Я поворачиваюсь к нему лицом, и теперь в его поведении что-то изменилось. Осторожная вежливость, которую он сохранял во время приёма, исчезла, сменившись чем-то более жёстким, решительным.

— Прости, что?

— Ты слышала меня. Мы теперь женаты, Симона. Супружеские пары живут в одной спальне.

— Не все супружеские пары живут в одной спальне. У многих людей отдельные спальни…

— Мы не просто пара. — Он придвигается ближе, и я вижу зелёный огонь в его глазах. Я не знаю, вызван ли этот жар гневом или чем-то другим, и моё сердце бешено колотится где-то под рёбрами, а разум твердит, что нужно бежать. — Мы муж и жена, и с этим связаны определённые ожидания.

Я медленно вдыхаю.

— Ожидания?

Его голос звучит холодно и спокойно.

— Консумация не является чем-то необязательным.

Это слово повисает в воздухе между нами, как лезвие, острое и смертоносное. Я знала, что этот момент настанет. Я боялась его с того самого дня, как Константин выдвинул свой ультиматум, но от его прямого заявления у меня до сих пор перехватывает дыхание

— Я устала, — выдавливаю я из себя, пытаясь найти любой предлог, чтобы отсрочить неизбежное. — День был долгим. Конечно, мы могли бы…

— Нет. — Он качает головой, и в выражении его лица появляется что-то похожее на сожаление. — Это должно произойти сегодня вечером, Симона. Ты знаешь это так же хорошо, как и я.

Я действительно это знаю. Незавершённый брак может быть расторгнут, а расторжение брака вернёт меня к тому, с чего я начала: к незащищённости и к власти того, кто решит заявить на меня права в следующий раз. Но знать что-то интеллектуально и быть готовым к этому эмоционально — две совершенно разные вещи.

— Прекрасно, — отвечаю я, поднимая подбородок со всем достоинством, на какое только способна. — Давай покончим с этим. Ты сказал, в главной спальне? — Единственное, что я могу сказать в своё оправдание, это пожать плечами, как будто мне всё равно. Не дать ему отреагировать.

Что-то промелькнуло на его лице — удивление, может быть, или разочарование.

— Покончить с этим?

— Разве это не то, чего ты хочешь? Чтобы трахнуть меня и официально заявить о своих правах на всё, что принадлежало моему отцу? — Грубые слова отдаются горечью на моём языке, но я всё равно их произношу. — Так давай сделаем это. Давай завершим эту деловую сделку.

Какое-то время он просто смотрит на меня. Затем, к моему полному изумлению, он смеётся.

Это не жестокий и не насмешливый смех. Он искренне забавляется, как будто я сказала что-то, что его радует, а не оскорбляет. Звук глубокий и тёплый, и он вызывает у меня странные ощущения, которые я не хочу анализировать слишком тщательно.

— По крайней мере, ты снова сопротивляешься.

— Нет. — Я одариваю его приторной улыбкой. — Я сдаюсь. Пойдём, Тристан. Пойдём наверх, чтобы ты мог меня трахнуть.

— Это не... — Он замолкает, словно я застала его врасплох, и я чувствую лёгкое удовлетворение от своей победы.

— Нет? Ты сам сказал, что женился на мне ради моей территории. Что я была просто приятным бонусом к сделке. — Я возвращаю ему его же слова, желая задеть его. — Так что поздравляю, ты получил свой бонус. Теперь ты можешь трахнуть женщину, которую тебе купили папа и Константин.

Улыбка исчезает с его лица, и в его глазах мелькает что-то опасное.

— Осторожно, Симона. Из-за твоего языка у тебя могут быть неприятности.

— Какие неприятности? — Дразню я. — Ты собираешься наказать меня за то, что я говорю правду?

Его губы сжимаются.

— Не искушай меня, Симона.

Он подходит ко мне в несколько быстрых шагов и оттесняет меня назад, пока я не оказываюсь на самом краю лестницы. Я не могу сделать шаг назад, иначе споткнусь.

— Я не собираюсь терять то, ради чего работал, — бормочет он низким и настойчивым голосом. — Так устроен мир, Симона. Я укладываю тебя в постель, и ты официально становишься моей женой. Я не собираюсь терять…

— Траханье женщины, которую тебе купил отец, ни к чему не приведёт. — Я сохраняю на лице приторную улыбку. — Ты просто делаешь то, что тебе говорят.

— Я заставлю тебя передумать, — мурлычет он низким хриплым голосом. — В конце концов. Ты не сможешь вечно разыгрывать этот спектакль, Симона. Ты не сможешь вечно притворяться…

— Я не притворяюсь. — Я заставляю себя говорить ровным голосом, чтобы он не звучал так неуверенно, как я себя чувствую. — Пойдём, Тристан. Я хочу лечь спать.

Он ухмыляется.

— В постель? Или…

— Спать, — уточняю я. — Давай покончим с этим.

Я вижу, что ему это не нравится, каждый раз, когда я это говорю. Его челюсть сжимается, глаза вспыхивают, как будто ему невыносима мысль о том, что я буду пялиться в потолок и делать вид, что занимаюсь чем угодно, только не трахаюсь с ним.

— Покончим с этим, — повторяет он снова. А затем, прежде чем я успеваю вздохнуть или произнести хоть слово, он наклоняется и с такой силой подхватывает меня на руки, что с моих губ срывается недостойный писк.

Я ненавижу это. Я ненавижу его. Его грудь тёплая и широкая, он крепко обнимает меня, и я ненавижу себя за то, что от этого у меня внизу живота разливается тепло, за то, что мне вдруг хочется прижаться к нему, расслабиться в его надёжных объятиях.

Я просто хочу, чтобы меня обняли, говорю я себе. Жаль, что это Тристан. Мне одиноко. Вот и всё.

Он идёт в хозяйскую спальню, неся меня на руках, и плечом распахивает дверь, прежде чем поставить меня на пол. Я тут же отворачиваюсь от него и смотрю на кровать. Я вижу, что вся мебель в комнате теперь другая. Она массивная и мужественная, из более тёмного дерева, чем раньше, а одеяло тёмно-красное.

Я была здесь всего несколько раз. Это было убежище моих родителей, а потом и отца, и мне туда было не войти. Я понимаю, почему Тристан полностью переделал комнату, и не виню его за то, что он стёр память об отце. В этом есть смысл. Зная то, что я знаю сейчас, я предпочитаю именно такой вариант.

Что меня злит, так это то, что он хочет, чтобы я была в этой комнате, в этой постели, с ним, и он не спросил меня, чего хочу я. Какую кровать я бы выбрала, какие шторы, какой шкаф. Он выбрал всё это, как выбрал всё, что должно было случиться со мной с того момента, как он вошёл в этот дом, словно тот принадлежал ему.

И теперь так и есть.

Я стою, уставившись на кроваво-красное одеяло, и чувствую, как Тристан проводит пальцами по моей шее, убирая пряди волос с затылка, и тянется к первой пуговице моего платья.

От прикосновения его пальцев по моей спине пробегает дрожь. Он касается только моего затылка, но это кажется таким интимным. Я бы не позволила никому другому прикасаться ко мне там. Я не хочу, чтобы он прикасался ко мне там, и всё же... Когда его пальцы расстёгивают первую пуговицу и скользят по первому позвонку на моей спине, я снова чувствую эту дрожь... и кое-что ещё. Медленный, тягучий жар, который начинает распространяться по моему животу, рёбрам, груди и конечностям с каждой расстёгнутой пуговицей, с каждым прикосновением его пальцев к моей коже и спине. Я сжимаю руки в кулаки, когда понимаю, что он делает, и стискиваю зубы от бессильного гнева.

Я сказала ему, чтобы он уже заканчивал. Он делает прямо противоположное. Он раздевает меня, как любовницу, как сокровище, пуговица за пуговицей, сантиметр за сантиметром, разворачивает меня, как подарок, которого он ждал целую вечность.

Это пытка… и это приятнее, чем я могла себе представить.

Для такого грубого мужчины его руки слишком нежны и изящны. Они скользят по моему позвоночнику с точностью художника, когда он распахивает платье с моей спины. А затем обе его руки скользят по моей обнажённой коже, по изгибу талии и вверх к раскрасневшейся грудной клетке, останавливаясь чуть ниже косточек бюстгальтера, который я решила надеть под платье.

Я специально выбрала такое нижнее бельё. Ничего кружевного, ничего кричащего о том, что это нижнее бельё. Простой бюстгальтер и трусики из шёлка цвета слоновой кости, подходящие к моему платью. Самое практичное нижнее бельё для невесты, но когда пальцы Тристана скользят вверх и находят мои соски под жёстким шёлком, оно перестаёт казаться практичным.

Моё тело словно оживает, когда его пальцы касаются моих сосков. Они мгновенно твердеют, превращаясь в упругие комочки, когда его пальцы скользят по ним, и я чувствую, как он реагирует, прижимаясь ко мне сзади, пока его пальцы цепляются за чашечки моего бюстгальтера и стягивают ткань вниз — это первое резкое движение, которое он сделал с тех пор, как мы вошли в спальню. Его руки смыкаются на моей обнажённой груди, широкой и упругой, ладони прижимаются к твёрдым и чувствительным соскам, а его губы опускаются к изгибу моего горла.

Это так много ощущений сразу, ведь я никогда раньше ничего подобного не чувствовала. Его руки на моей груди, его губы прокладывают дорожку вверх по моей шее, а сзади ко мне прижимается его твёрдый член, такой большой и жаждущий, что я чувствую его даже сквозь слои моего платья и его брюк. Он стонет мне в кожу, покусывая зубами моё горло, и я сжимаю зубы, чтобы сдержать судорожный стон.

Это так чертовски приятно. Я понятия не имела. Понятия не имела, что это может быть так, что его руки, рот и тело заставят меня чувствовать себя так, словно я в огне, и я отказываюсь дать ему понять, дать ему хоть малейший намёк на то, что он возбуждает меня сильнее, чем я могла себе представить в самых смелых мечтах.

Кроме… у меня по спине пробегает холодок, когда я вспоминаю, что он узнает. Когда мы доходим до этого, я уже не могу скрыть своего возбуждения, так же, как и он не может скрыть своего.

— Черт, Симона, — стонет он, и его акцент становится сильнее, когда его губы касаются уголка моего рта, а тёплое дыхание щекочет моё ухо. Я напрягаюсь и выпрямляюсь, как струна, чтобы не прижаться к нему так, как мне хочется, чтобы он не понял, что он со мной делает. — Ты такая сладкая.

Его язык скользит по мочке моего уха, а руки ещё раз сжимают мои груди, прежде чем он вытаскивает их из-под платья и поднимает вверх, чтобы спустить бретельки с моих плеч. Платье спадает до талии, и он стягивает его с моих бёдер, разворачивая меня и подталкивая спиной от лужицы шелка к кровати.

— Блядь, — снова выдыхает он, толкая меня вниз, моя задница ударяется о край кровати, я падаю назад и опираюсь на локти. Мой пучок распускается, бюстгальтер сползает ниже груди, и на мне остаются только шёлковые трусики, которые прилипают к коже от...

Меня охватывает жаркий стыд, когда его взгляд скользит вниз и останавливается между моих бёдер, где трусики промокли от свидетельства моего желания.

Тристан медленно ухмыляется, проводит рукой по волосам, другой тянется к галстуку, развязывает его и сбрасывает пиджак.

— Я думал, ты ненавидишь меня, принцесса.

— Да, — шиплю я сквозь зубы. — Я могу ненавидеть тебя и всё равно...

— Что, совсем потеряла голову из-за меня? — Он улыбается, расстёгивая верхние пуговицы своей рубашки, и наклоняется надо мной, положив одну руку на кровать рядом с моим плечом. Другой рукой он обходит меня сзади, не обращая внимания на то, как я вздрагиваю, когда он расстёгивает мой бюстгальтер, стягивает с меня шёлк и отбрасывает его в сторону.

А затем он опускается передо мной на колени и проводит пальцами по краю моих трусиков.

— Посмотри на это, — насмешка срывается с моих губ прежде, чем я успеваю её остановить. — Я думала, это я буду стоять перед тобой на коленях, Тристан. А ты уже здесь.

Его ухмылка становится ещё шире.

— О, не волнуйся, Симона, — шепчет он, стягивая с меня трусики. — Я поставлю тебя на колени. Но прямо сейчас я хочу, чтобы ты лежала обнажённая на моей кровати, чтобы твоя прелестная киска была широко раскрыта, а я ласкал тебя языком, пока ты не кончишь мне на лицо.

Он засовывает трусики в карман, многообещающе ухмыляясь, а затем его руки оказываются на моих бёдрах, и он быстрым движением раздвигает мои ноги, устремив взгляд прямо между ними.

По моему телу разливается жар, я испытываю смущение, стыд и странное возбуждение, которого я не понимаю, ведь я так беззащитна. Этот мужчина, который видит меня обнажённой и беззащитной, хотя сам полностью одет, смотрит на мою влажную, набухшую киску так, словно любуется пиром. Он всё видит, думаю я, и моё лицо пылает. А потом Тристан наклоняется и нежно дует на мой ноющий клитор.

Моё тело вздрагивает, голова откидывается назад, и я сжимаю зубы, чтобы не застонать. Он тихо усмехается.

— Держи ноги раздвинутыми, малышка. Если ты их сомкнёшь, я тебя накажу, поняла? Я хочу, чтобы эта киска была открыта, чтобы я мог делать с ней всё, что захочу. А прямо сейчас... — Он убирает руку с моего бедра и проводит большим пальцем по раскрытым складочкам моей киски, пока не добирается до клитора и не надавливает на него с такой силой, что я вздрагиваю всем телом. — Я хочу, чтобы эта идеальная девственная киска кончила.

— Я не собираюсь кончать, — выпаливаю я, задыхаясь, и Тристан смеётся, проводя большим пальцем по моему клитору. Это чертовски приятно. Сколько бы раз я ни трогала себя, мне никогда не было так хорошо, а теперь...

Я борюсь с нарастающим удовольствием, стиснув челюсти так сильно, что знаю, завтра у меня будет болеть голова, пока Тристан играет моим телом так умело, как будто мы делали это сотни раз до этого. Его пальцы гладят, теребят и играют, пока он, наконец, не наклоняется, его тёплое дыхание не касается моей влажной плоти... и его язык не скользит по мне.

— Нам не нужно этого делать, — выдыхаю я, сжимая руками одеяло. — Тебе просто... нужно трахнуть меня. Тогда это законно. Это...

— То, чего я хочу, — заканчивает Тристан, слегка приподнимая голову и глядя на меня полуприкрытыми глазами. — Я хочу, чтобы ты кончила мне в рот, малыш, прежде чем я трахну тебя.

— Тебе не нужно...

Он раздражённо выдыхает.

— Вообще-то, да, — выдавливает он, приподнимаясь ровно настолько, чтобы снова склониться надо мной, упираясь одним коленом в край кровати. Его рука опускается, расстёгивает ремень и спускает молнию, а когда его рука скользит в брюки, чтобы высвободить член, меня пронзает тревожная дрожь.

Он… огромный. Длинный и толстый, с набухшим кончиком, из которого сочится непрозрачная жидкость. Он настолько большой, что я понятия не имею, как это будет работать. Губы Тристана изгибаются в самодовольной ухмылке при виде моего широко раскрытого от удивления взгляда, и он тянется вниз, медленно поглаживая себя пальцами, влажными от моего возбуждения. Я вижу, как заметно пульсирует его член, и с трудом сглатываю.

— Теперь понимаешь, почему ты должна быть влажной, малышка? — Он снова скользит вниз по моему телу, касаясь губами моих складочек. — И ты влажная. Но не настолько, как я хочу... и ты ещё не кончила для меня.

— Я не… Я не буду... — Слова улетучиваются, когда его язык снова ласкает меня, и я понятия не имею, как мне пройти через это.

Я не знаю, как я буду бороться с этим удовольствием. Его язык, влажный и горячий, изысканно касается всех моих самых чувствительных местечек. Его палец обводит мой вход, затем скользит внутрь, и мгновенная вспышка боли, которую я испытываю при этом вторжении, мгновенно стирается сильным удовольствием от прикосновения его языка.

Я не собираюсь кончать. Я не... Я отказываюсь сдаваться. Давать ему повод думать, что он уже сломил меня. Я отказываюсь не бороться с ним, даже если наградой мне будет собственное удовольствие.

Я борюсь с этим, снова и снова сдерживая натиск, пока Тристан не поднимает голову от моих ног и, тяжело дыша, не смотрит на меня снизу вверх.

— Отлично, — рычит он и, просунув руку мне под талию, приподнимается надо мной, разворачивая меня так, что я откидываюсь на подушки, а он нависает надо мной. — Ты не хочешь отдаться мне сегодня, малыш? У нас впереди целая жизнь. Я заставлю тебя умолять меня об этом раньше, чем пройдёт месяц.

Его губы обрушиваются на мои, жёсткие и требовательные, собственнические, и я чувствую, как он раздвигает мои ноги коленом, слышу, как звенит его ремень, когда он спускает штаны с бёдер. Через секунду я чувствую, как широкая, тупая головка его члена скользит между моими влажными складками, и вздрагиваю от неожиданности.

— Он слишком большой, — шепчу я, и меня внезапно охватывает страх. Тристан мрачно усмехается и прижимается ко мне бёдрами — не настолько сильно, чтобы войти в меня, но достаточно, чтобы я снова почувствовала этот страх.

— Да, — рычит он, приближая губы к моим. — И если бы ты кончила, а не упрямилась, как девчонка, тебе было бы легче. Но теперь ты получишь своё наказание. Ты примешь мой член такой какая есть прямо сейчас, Симона. Влажная, горячая и такая чертовски тугая, — стонет он, и его руки обхватывают мои запястья, поднимая мои над головой. Он обхватывает их обеими руками, упираясь другой в спинку кровати, и я чувствую, как он входит в меня, острая боль пронзает меня изнутри, когда его слишком толстый член проникает в меня.

— Блядь... — Он громко ругается, его тело дрожит, когда он нависает надо мной, впиваясь пальцами в мои запястья. — Чёрт, ты такая тугая. Боже правый... — Его бёдра дёргаются, по спине пробегает ещё одна волна дрожи, а взгляд устремляется в мои глаза, зелёные, потемневшие от страсти. — Твоя киска чертовски идеальна, малышка. Моя. Только мой член будет в тебе. Блядь... — Он подаётся бёдрами вперёд, проникая в меня ещё на дюйм, и сжимает челюсти, отпуская изголовье кровати и опускаясь на колени, а заодно и мои запястья.

Он смотрит вниз, между нами, стиснув челюсти, и любуется тем, как растягивает меня, погружаясь в меня всего на дюйм. Я вижу, как он сглатывает, с трудом переводя дыхание, и подаётся вперёд, проникая глубже, и тянется, чтобы расстегнуть пуговицы на рубашке.

Я ненавижу его за то, какой он чертовски привлекательный. Как же трудно не вдохнуть от восхищения, когда он снимает рубашку, обнажая мускулистую грудь и рельефный пресс, покрытый татуировками, которые переплетаются на его бледной коже. Между его грудными мышцами виднеются светло-рыжие волосы, которые тонкой дорожкой спускаются к пупку, к его...

Я с трудом сглатываю и отвожу взгляд. И в тот же миг он хватает меня за подбородок, заставляя смотреть на него, и проникает в меня ещё на дюйм, издавая стон, пока входит в меня.

— Ты такая чертовски мокрая, но всё равно пытаешься сдержаться. Ты должна была кончить для меня, Симона. Нужно было дать мне подготовить тебя к моему толстому члену... — Он погружается глубже, тяжело дыша, его мышцы живота напрягаются и сокращаются. Он протягивает руку между нами, и его глаза темнеют, когда я чувствую, как его пальцы скользят по моей упругой плоти.

— Моя, — рычит он, поднимая руку так, чтобы я могла видеть его окровавленные пальцы. — Моя жена. Ты… всё это — моё.

Он прижимает окровавленные пальцы к моим губам.

— Пососи, малышка, — приказывает он, и его член проникает в меня ещё глубже. — Слижи свою девственную кровь с моих пальцев.

Я бросаю на него сердитый взгляд.

— Нет, — шиплю я, и он ухмыляется, одновременно подаваясь бёдрами вперёд и просовывая пальцы мне между губ, полностью пронзая меня. Его член входит в меня до упора, и я чувствую на языке вкус меди и его плоти.

Я впиваюсь зубами в его пальцы и сильно кусаю.

— Боже правый! — Тристан вскрикивает и отдёргивает руку. Его глаза сверкают, тёмные и злобные, и он одним быстрым движением хватает меня за руки и прижимает их к себе. — Ты за это заплатишь, принцесса, — обещает он, и, не теряя времени, я чувствую, как он выходит из меня и с силой входит обратно.

От силы толчка кровать откидывается назад, и я вскрикиваю от ощущения его слишком толстого члена, врезающегося в мою тугую киску.

— Хочешь пожёстче? — Рычит он, сжимая мои запястья. — Тогда я дам тебе свой член так, как ты хочешь. Моя жена всегда получает то, что хочет. То, что заслуживает.

Его кадык напряжён, мышцы играют, когда он безжалостно трахает меня, а стоны удовольствия больше похожи на первобытный рык, когда он входит в меня снова и снова. С каждым толчком его члена его упругий живот прижимается к клитору, каждый раз вдавливаясь в меня, посылая по моему телу волны боли и удовольствия, пока он доводит меня до оргазма.

— Блядь... — выдыхает он, не сводя с меня глаз и удерживая меня на кровати. — Я сейчас кончу, принцесса. Я так чертовски сильно наполню тебя своей спермой... Боже! — Он рычит от удовольствия и снова врывается в меня так сильно, что остаются синяки. Я чувствую, как его член набухает и твердеет внутри меня, и внутри меня начинается глубокая пульсация, когда я чувствую первую горячую струю его спермы.

— О, чёрт возьми, — он запрокидывает голову, мышцы его живота сжимаются, когда он входит в меня, и мне приходится бороться с волной удовольствия, которая захлёстывает меня. Я никогда раньше не видела, чтобы мужчина кончал, никогда не видела ничего столь первобытного, столь неистово эротичного. В этот момент он настоящий зверь, животное, заявляющее на меня свои права, и от этого по мне пробегает головокружительная волна жара.

Я так чертовски сильно хочу кончить, но отказываюсь позволить себе это.

Тристан отпускает мои запястья, опускается на локти надо мной и тяжело дышит, когда я чувствую, как его член дёргается внутри меня. Когда он медленно вынимает член, я чувствую, как мне будет больно завтра от его безжалостного траха.

Он перекатывается на бок, всё ещё тяжело дыша, брюки от костюма сползают на бёдра. Он невыносимо сексуален, не могу не думать я, поворачивая голову, чтобы посмотреть на него: его медные волосы взмокли и растрепались, мускулы напряжены и блестят, полувозбуждённый член плотно прилегает к животу, а над расстёгнутыми брюками виднеются мускулистые бёдра. Он выглядит так, будто не мог бы трахнуть меня быстрее, и если бы я не ненавидела его так сильно, он был бы самым горячим мужчиной, которого я когда-либо видела.

Думаю, он до сих пор такой, и я тоже ненавижу себя за это.

Тристан смотрит на меня с самодовольной ухмылкой на губах.

— Это было чертовски невероятно, принцесса, — бормочет он. — Это было… о, точно. — Он переворачивается на бок и проводит пальцем по моему бедру. — Я давал тебе все возможности кончить, а ты отказывалась. Теперь ты ляжешь спать разочарованной.

— Я могу сама о себе позаботиться, — резко отвечаю я, и его глаза темнеют.

— Если я поймаю тебя на том, что ты трогаешь эту прелестную киску без моего разрешения, малышка, ты будешь наказана.

— Ещё одно нарушение, за которое ты меня накажешь? — Я мило улыбаюсь ему. — Может, тебе стоит составить список. Я не могу уследить за всем.

— Я серьёзно, — его голос становится хриплым, и он просовывает руку между моих бёдер, собственнически сжимая меня там. — Пока ты отказываешься кончать для меня, Симона, ты не кончишь вообще. А если я поймаю тебя на том, что ты трогаешь себя без разрешения, ты об этом пожалеешь.

Его средний палец скользит между моих складочек, пока он сжимает меня, проникая в моё влажное лоно, и я едва сдерживаюсь, чтобы не вдохнуть от этого вторжения. Он мучает меня и знает об этом. Его ладонь слегка касается моего набухшего клитора, а средний палец нежно поглаживает его, пока он смотрит на меня.

— Когда ты кончишь снова, жена, это будет для меня. Пальцы, язык, член — мне всё равно. Но ты не кончишь, пока я не скажу.

— Пошёл ты, — шепчу я, и он усмехается.

— В этом вся идея. — Он убирает руку и наклоняется, чтобы поцеловать меня в лоб.

— Я пойду в душ. Можешь присоединиться, но предупреждаю: если ты это сделаешь, то снова окажешься с моим членом внутри.

Думаю, это достаточная причина, чтобы не идти за ним. Я лежу, ощущая тепло его спермы на внутренней стороне бёдер, и смотрю, как он встаёт и во всей своей обнажённой красе идёт в ванную.

Нельзя позволять такому раздражающему человеку быть таким великолепным. Я заставляю себя отвести взгляд, когда он заходит в ванную. Я сжимаю челюсти, думая о его ультиматуме.

Камер по всему поместью нет. И уж точно нет в нашей спальне. Я могу трогать себя, если хочу, когда его нет дома… но что-то в его словах вызывает у меня тревогу.

Откуда ему знать? У меня такое чувство, что если я это проверю, то всё узнаю.

ТРИСТАН

Стоя в ванной своего нового дома и глядя на девственную кровь моей новой жены, покрывающую мой член, я испытываю одновременно ужасное возбуждение и чувство вины.

Только сегодня вечером, когда отец приказал мне вступить в полноценный брак, нравилось мне это или нет, мне захотелось врезать ему кулаком по лицу. И всё же я сделал это, даже после того, как Симона умоляла меня отложить это. И… мне было хорошо с ней. Я сделал её своей. Всё это, бесспорно, становится моим.

Всё, что когда-то принадлежало Руссо, теперь принадлежит мне… включая её.

И, чёрт возьми, ей тоже было хорошо.

Я собирался довести её до оргазма, прежде чем трахнуть. Мне нравилось с ней бороться, и мне нравился её огонь, но я не хотел причинять ей боль. Она была первой девственницей, которую я когда-либо трахал, чёрт возьми, первой женщиной, которую я когда-либо трахал без презерватива, но у меня была идея, как облегчить ей задачу. С оргазмом было бы гораздо проще.

Но, по большому счету, она самая упрямая женщина, которую я когда-либо встречал.

Я включаю душ и даю воде нагреться, мои собственные эмоции в смятении. Лишение её девственности возбудило меня больше, чем я ожидал. Я чувствовал себя могущественным. Первобытным. Оргазм, который я испытал с ней, был лучше всего, что я когда-либо чувствовал. От осознания того, что я был первым мужчиной, который прикоснулся к ней, первым членом внутри неё, единственным, который у неё когда-либо будет… я чувствую, как у меня дёргается член, который снова становится твёрдым от одной этой мысли. Думаю, пройдёт много времени, прежде чем она мне надоест, прежде чем я вытрахаю её из своей системы. И хотя я знаю, что должен остановиться на сегодняшнем вечере, которого было достаточно, чтобы всё стало законным, мне ведь нужен наследник, не так ли?

Я знаю, что это отговорка, но сейчас я готов воспользоваться любым предлогом, чтобы снова войти в неё. И ей это понравилось. Она может лгать сколько угодно, но я видел, как она старалась не кончить. Я чувствовал, насколько она была мокрой, скользкой, набухшей и жаждущей меня. Если бы она мне позволила, я бы устроил ей лучшую ночь в её грёбаной жизни. Но вместо этого она всё испортила. Я не виноват, говорю я себе, вставая под горячие струи воды и не желая смывать с себя её запах. И я намерен заставить её кончить до конца месяца, как и обещал. Может быть, даже до конца недели.

Мне не терпится снова её трахнуть. К тому времени, как я выхожу из душа, мой член уже стоит, я жажду её и быстро вытираюсь, лениво поглаживая свой член по пути в спальню. Если она не спит, я снова её трахну, а если спит…

Она не спит. Я выхожу в спальню и вижу, как она лежит, подложив под спину подушки, под одеялом, которое натянуто до самых подмышек, и смотрит куда-то вдаль через стеклянные французские двери, ведущие на балкон. Она явно о чём-то думает, но сегодня я хочу, чтобы она думала только об одном.

Она слышит мои шаги, резко оборачивается и широко раскрывает глаза, увидев мою эрекцию.

Я опускаю руку и провожу по ней, приближаясь к кровати.

— Раздвинь свои прелестные ножки, жена, — рычу я, забираясь на кровать к ней. — Я хочу снова наполнить тебя, прежде чем лягу спать.

— Мне больно. — Она прикусывает губу. — И нам нужно было сделать это всего один раз, чтобы всё было законно…

— Нам нужно сделать это не один раз, чтобы ты забеременела. — Я тянусь к одеялу, стягиваю его, и Симона бросает на меня убийственный взгляд, когда я отбрасываю одеяло в сторону, снова обнажая её идеальное тело. Она чертовски красива в любое время, а в таком виде — тем более. Её причёска наполовину распустилась, волосы спадают на лицо, кожа всё ещё раскраснелась, а между бёдер...

Она выглядит так, будто её хорошенько оттрахали. Её киска покраснела и набухла, моя сперма жемчужинами выступает между её складками и стекает по внутренней стороне её бёдер, и я чувствую, как мой член пульсирует при виде этого. Я хочу наполнить её снова, чтобы она истекала моей спермой. Чтобы она вытекала из неё, пока я её трахаю, потому что она больше не может сдерживаться.

— Тристан...

Я просовываю два пальца между её складками и возвращаю сперму внутрь неё.

— Давай я снова сделаю тебя такой же мокрой, как раньше, малышка. Ты можешь кончить для меня в любой момент. Кончи мне на пальцы, если хочешь… — Я провожу большим пальцем вверх, по её чувствительному клитору, зная, как близко к оргазму я её довёл. Она, должно быть, измучена, жаждет разрядки, и мне интересно, как долго она продержится.

— Я буду делать это каждый день, пока ты не кончишь для меня, — шепчу я. — Буду ласкать эту сладкую киску, пока я не доведу тебя до оргазма. И независимо от того, кончишь ты для меня или нет, малыш, я буду наполнять тебя столько раз в день, сколько мне будет нужно. Ты возьмёшь мой член, когда я захочу. И очень скоро, принцесса, я научу тебя, как мне нравится, когда меня сосут.

Я вижу, как она сжимает челюсти.

— Я его откушу, — шипит она, и я усмехаюсь, ускоряя движения пальцев. Я чувствую, как она сжимается вокруг них, чувствую, как сильно её тело нуждается в разрядке, но она всё ещё сопротивляется мне.

— Попробуй, — мрачно бормочу я. — Ты заплатишь за это, если сделаешь это, Симона. Я могу наказать тебя множеством способов, и мы перепробуем их все, если понадобится.

Её щёки раскраснелись, клитор пульсирует под моим большим пальцем. Она так близко. Я погружаю в неё пальцы и делаю несколько неглубоких толчков, пока она сверлит меня взглядом, сопротивляясь мне на каждом шагу.

— Я не собираюсь кончать, — шипит она, и я ухмыляюсь, убирая от неё руку.

— Нет? Тогда ладно. — Я хватаю её за бёдра, поднимаю и легко переворачиваю на кровати, наслаждаясь удивлённым возгласом, который срывается с её губ. — На этот раз я буду действовать быстро, Симона. Будешь засыпать с хорошо наполненной киской.

Я подхватываю её бёдра одной рукой, приподнимаю их, а другой направляю свой член, прижимая головку к её влажным складочкам, и одним быстрым движением погружаюсь в неё до упора.

На этот раз я не буду осторожничать или медлить. Она не хочет кончать и не хочет, чтобы я заботился о ней… ладно. Я буду трахать её так, как мне хочется, жёстко и быстро, пока не получу то, что мне нужно.

И, боже, это чертовски невероятно.

До Симоны я никогда не был внутри женщины без презерватива. Это невозможно представить. Без тонкого слоя латекса, отделяющего кожу от кожи, без этой влажности, этого жара... это восхитительно, как будто тугая шёлковая перчатка снова и снова скользит по моему члену, и ощущения настолько приятны, что почти невыносимы. Я вхожу в неё, с каждым толчком ощущая, как её упругая попка прижимается к моему подтянутому животу, и кладу руку так, чтобы пальцы касались её клитора и тёрлись о него при каждом толчке, пока я трахаю свою жену.

Её руки вцепились в подушки перед собой, челюсти сжаты так сильно, что удивительно, как у неё не хрустят зубы. Она сдерживает стоны, борясь с оргазмом, и я намерен выжать из неё все как можно скорее.

— Перестань сопротивляться, Симона, — бормочу я, сжимая её попку одной рукой и снова входя в неё. — Я могу заставить тебя чувствовать себя восхитительно. Ты могла бы кончить на мой толстый член и получить именно то, что тебе нужно. Я заставлю тебя кончить столько раз, сколько ты захочешь, Симона. Просто признай, что ты этого хочешь. Что ты хочешь меня.

— Никогда, — выплёвывает она, и я хихикаю, снова с силой врезаясь в неё.

— Хорошо, — шиплю я, чувствуя, как напрягаются мои яйца, а оргазм так близок, что его невозможно предотвратить. — Мы попробуем ещё раз завтра. А пока... — Я двигаю бёдрами, прижимаясь к ней, и втягиваю воздух, чувствуя, как по спине пробегает волна удовольствия. — Прими мою грёбаную сперму, жена.

Этот взрыв так же хорош, как и первый. Мой член пульсирует, я запрокидываю голову и рычу от удовольствия, чувствуя, как изливаюсь в неё. Она так чертовски хороша, обхватив мой член, принимая его, принимая всё, что я могу ей дать, и я не могу представить ничего лучше этого момента, когда я наполняю свою жену своей спермой.

Я медленно выхожу из неё, наслаждаясь видом её набухшей киски, из которой сочится смазка, и опускаю её обратно на кровать. Я мог бы возбудиться в третий раз, просто глядя на неё. Мне хочется трахнуть её ещё раз, просто чтобы доказать свою точку зрения, но я правда не хочу причинять ей боль. И я понимаю, что её тело может выдержать только один раз.

Симона поворачивает голову и смотрит на меня в ответ.

— Ты закончил? — Холодно спрашивает она, и я усмехаюсь, протягивая руку, чтобы ещё раз сжать её задницу.

— Думаю, на сегодня хватит. Хотя… — Я опускаю взгляд на её мокрую киску и ухмыляюсь. — Не думаю, что тебе хватит. Я вижу, как тебе понравился мой член, жена. Ты уверена…

— Мне это не понравилось, — она сжимает бёдра и переворачивается на бок, сердито глядя на меня. — Мне это совсем не понравилось.

— Лгунья, — я улыбаюсь ей. — Я знаю, как выглядит возбуждённая женщина, малышка. Я знаю, что она чувствует. Я доставил тебе удовольствие. Ты хотела меня, хотела мой член. Просто ты не хочешь в этом признаться.

— Убирайся нахуй! — Рявкает она, её терпение явно на исходе. — Ты получил, что хотел. Ты трахнул меня дважды. Уйди. Я не обязана делить с тобой постель, Тристан О'Мэлли, как только ты перестанешь меня использовать.

Одним быстрым движением я подаюсь вперёд, обхватываю рукой её затылок, и она бросает на меня свирепый взгляд.

— Мне нравится, когда ты злишься, — бормочу я. — У меня встаёт, малышка. И у тебя грязный рот. Более грязный, чем должен быть у хорошей жены. Должен ли я показать тебе, насколько грязным я могу сделать этот рот, а? Или ты будешь хорошей девочкой и прекратишь...

Не знаю, как ей это удаётся, но прежде чем я успеваю пошевелиться, она хватает со столика поднос с хрустальными украшениями и швыряет его в меня. Он пролетает достаточно близко, чтобы не причинить особой боли, но тяжёлый предмет соскользнул с моего плеча и, не причинив вреда, упал на землю.

— Убирайся. Блядь. Вон, — шипит она, обнажая зубы, и мой член дёргается, быстро твердея, когда я смотрю вниз на свою вспыльчивую жену.

— Ты уверена? — Я ухмыляюсь, глядя на неё сверху вниз. — Разве ты не хочешь пообниматься после?

— Да пошёл ты! — Она с силой толкает меня в грудь, и на этот раз я отпускаю её, полувозбуждённый, и смотрю, как она, обнажённая, вскакивает с кровати. — Я ухожу, — бросает она, хватая шёлковое платье, которое было её свадебным нарядом, и натягивает его на голое тело. — Я возвращаюсь в свою комнату. Попробуй только остановить меня, Тристан О'Мэлли.

Я пожимаю плечами и с удовольствием наблюдаю, как эта беспечность злит её ещё больше.

— Давай, — лениво говорю я ей. — Я получил то, что хотел, как ты и сказала. Но увидимся утром, малышка. В конце концов, я рано встаю и хочу кончить в киску своей жены, прежде чем начать свой день.

— Пошёл ты, — снова выплёвывает она, и я усмехаюсь.

— Это приглашение?

Она фыркает, оглядывается в поисках чего-нибудь, чем можно было бы в меня швырнуть, а затем разворачивается на каблуках, прижимает платье к груди, распахивает дверь и выбегает из спальни, хлопнув ею напоследок.

Я смотрю ей вслед, а затем снова падаю на кровать. Здесь пахнет ею... нами, потом, сексом и её духами. Я мог бы заставить её остаться, мог бы заставить её спать рядом со мной, но после долгого дня и двух раз с ней я измотан.

Думаю, лучше хорошенько выспаться, чтобы насладиться тем, что принесёт завтрашний день.

Но пока я лежу и жду, когда смогу заснуть, я почти жалею, что не заставил её остаться. Без неё кровать кажется странно пустой, хотя она и не хотела оставаться и, насколько я знаю, могла бы попытаться зарезать меня во сне. Мне нравилась мысль о том, что утром она будет рядом со мной, и теперь, когда она ушла, победа в борьбе за неё кажется мне странно бессмысленной.

Ты просто устал, говорю я себе, закрывая глаза. Устал и перенервничал за долгий день, несмотря на восхитительное расслабление в конце. Я буду рад проснуться утром в спокойствии, а потом…

Когда я наконец просыпаюсь и солнечный свет, льющийся в окна, заставляет меня зажмуриться, я чувствую себя таким же возбуждённым, как и ожидал, и мне снова хочется погрузиться в неё. Я потягиваюсь, смотрю на смятую простыню и отбрасываю её в сторону. На моих губах играет улыбка, я надеваю халат и направляюсь к двери, чтобы увидеться с женой.

Она могла подумать, что я блефовал прошлой ночью, когда сказал, что приду за ней утром.

Если так, то она вот-вот узнает, насколько неправа.

ТРИСТАН

Прошлой ночью я позволил ей уйти, но сегодня утром, при свете дня, когда мой член ноет от желания, я сожалею об этом больше, чем прошлой ночью, когда ложился спать. Я с нетерпением ждал, когда проснусь, перевернусь и погружусь в неё. Не нужно было давать ей ни единого шанса, думаю я, направляясь по коридору в её комнату. В её бывшую комнату. Теперь она, я уверен, пойдёт до конца, воспользуется этим мгновенным провалом как признаком моей слабости и выжмет из него всё, что можно.

Эта мысль бесит меня... и возбуждает ещё сильнее, чем минуту назад.

Я не понимаю, что она со мной делает. Я никогда не получал удовольствия от особенно воинственных женщин. Мне надоели те, кто вешается мне на шею, это правда, я устал от подобострастных просьб. Но ни одна женщина не сопротивлялась мне так, как Симона.

Может, поэтому это так заводит.

Я останавливаюсь перед её дверью и прислушиваюсь. Тихо, значит, она, скорее всего, ещё спит. Отлично. Я её разбужу.

Я тянусь к дверной ручке... и обнаруживаю, что дверь заперта.

Меня охватывает беспричинный гнев, и я снова поворачиваю ручку, как будто мне это показалось. Когда дверь не открывается, я громко стучу в неё.

В этом есть вызов, а ещё вот это… Симона узнает, как далеко она может зайти.

Я уверен, что где-то есть универсальный ключ. Но я не в настроении искать это в одном халате и с членом, жаждущим оказаться внутри моей жены. Она поставила между нами запертую дверь, и она собирается её открыть, да поможет мне бог…

— Симона! — Я произношу её имя, снова барабаня в дверь. — Открой дверь.

Ничего. Моя челюсть сжимается.

— Симона! — Ещё один сильный стук. — В этом доме нет запертых дверей, малышка. И если я узнаю, что ты меня ослушалась…

Я снова бью кулаком по двери и наконец слышу, как поворачивается замок. Я отступаю как раз вовремя, чтобы увидеть, как Симона открывает дверь, всё ещё одетая в ночную рубашку, с распущенными по плечам густыми тёмными волосами.

Она выглядит чертовски великолепно. Ночная рубашка — это всего лишь комбинация из черного шелка с кружевной каймой, ниспадающая до бёдер. Я протягиваю руку, хватаю её за плечо и вытаскиваю из комнаты, одновременно захлопывая дверь и прижимая её к ней спиной.

— Тристан! — Она резко выдыхает, когда я нависаю над ней, упираясь одной рукой в дверь и запирая её в клетке. — Что за чёрт...

— Следи за своим ртом, принцесса, — бормочу я. — Я планировал кончить тебе в киску сегодня утром, но ты меня убедила сделать это у тебя во рту.

Её глаза вспыхивают, когда она смотрит на меня.

— Чего ты хочешь?

Я удивлённо смотрю на неё.

— Чего я хочу? Что я говорил тебе прошлой ночью, а?

Её губы упрямо сжимаются в линию.

— Ах. Ты забыла. — Я придвигаюсь к ней ближе, достаточно близко, чтобы она могла почувствовать, как моя толстая эрекция прижимается к её бедру, когда я опускаюсь и свободно обхватываю рукой её горло, достаточно высоко, чтобы держать её подбородок приподнятым к себе. — Я же говорил тебе, что мне будет тяжело просыпаться, жена. И что я захочу трахнуть тебя перед началом рабочего дня.

— Хм. — Она пожимает плечами, всё ещё глядя на меня снизу вверх. — Я решила, что не хочу начинать свой день с этого.

— Значит, ты меня игнорируешь? — Я опускаю руку и сжимаю её грудь через тонкий шёлк. Она вздрагивает, когда я провожу большим пальцем по её соску. — Кажется, ты неправильно поняла, Симона. Теперь ты моя жена. Ты моя. Я больше не хочу, чтобы между нами была запертая дверь, ты понимаешь?

Она плотно сжимает губы и молчит. Она сверлит меня разъярённым взглядом, а я усмехаюсь и опускаю руку на её бедро, просовывая её под край ночной рубашки. Под ней надеты трусики — тонкие шёлковые стринги. Я хватаю их за край и стягиваю вниз, а она вздрагивает и широко распахивает глаза. Трусики падают на пол, и я оставляю их там, просовывая пальцы между её складочек и прижимая её к двери за горло.

— Вот твоё наказание, бесстыдница, — бормочу я. — Ты кончишь мне на пальцы. Прямо здесь, в коридоре. Мы будем стоять здесь, пока ты не кончишь. А потом я тебя трахну. Прямо здесь. Мы могли бы уединиться, но вместо этого решила запереться от меня. Так что теперь я потерял терпение.

Я провожу рукой по её киске, обхватывая её ладонью, как делал прошлой ночью, прижимая тыльную сторону ладони к её клитору. Не двигаясь, не растирая её, просто слегка надавливая, что, я знаю, сведёт её с ума, я сжимаю свой средний палец, вводя его в неё.

Мой член пульсирует от ощущения того, как она обхватывает мой палец. Она такая чертовски мокрая, с неё всё ещё капает моя сперма с прошлой ночи, и я начинаю медленно вводить и выводить палец, наслаждаясь звуками, которые издаёт её киска.

— Тристан! — Она безуспешно толкает меня в грудь. — Кто-нибудь может зайти в коридор… ах…

Она задыхается, когда я сильнее прижимаю руку к её телу. Я не тру, а просто давлю, продолжая медленно двигать пальцем. — Тристан, прислуга может увидеть...

— Пусть это послужит тебе уроком, — мурлычу я, снова глубоко погружая в неё палец. — Не отгораживайся от меня, малышка. Я мог бы ласкать тебя в постели прямо сейчас, за закрытой дверью, которая тебе так нравится. Вместо этого ты собираешься кончить в этом коридоре.

— Нет, я не буду, — шипит она, и я хихикаю.

— Мы будем стоять здесь, пока ты не кончишь, Симона. Мне никуда не нужно идти до полудня, и я не могу придумать, чем бы ещё заняться утром, кроме как поиграть с мокрой киской моей жены. — Я ухмыляюсь, глядя на неё сверху вниз и наслаждаясь румянцем, который заливает её щёки. — И не только это, я не собираюсь облегчать тебе задачу. Тебе придётся самой довести себя до оргазма, малышка. Скачи на моей руке, пока не кончишь, а потом я тебя трахну.

— Ты не можешь меня заставить, — выдыхает она, и я пожимаю плечами.

— Да, могу. И если ты не хочешь, чтобы нас застукали, я предлагаю тебе начать пользоваться тем, что я тебе даю, как можно скорее.

С этими словами я наклоняю руку и ввожу указательный палец в её тугую киску. Симона тихо, невольно вздыхает, и, когда я ввожу в неё пальцы, чувствую, как она подаётся бёдрами вперёд… впервые она ищет у меня удовольствия. На моих губах появляется улыбка, член пульсирует, когда я прижимаю руку к её телу.

— Хорошая девочка, — бормочу я, двигая бёдрами и тоже получая небольшое удовольствие от трения члена о её бедро. Моя рука зажата между нами, и я чувствую, как она борется с желанием прижаться ко мне, получить то, в чём она так отчаянно нуждается.

Я вижу, как бьётся жилка у неё на шее, как поднимается и опускается её грудь, когда она начинает дышать чаще. Я говорю то, что думаю: я буду стоять здесь столько, сколько потребуется, пока не выиграю эту игру.

Она прикусывает нижнюю губу. Я вижу, как у неё снова и снова перехватывает дыхание, пока я ласкаю её, и её тело напрягается, пока она не может больше сопротивляться мне.

— Нет… я… — Её голова откидывается на дверь, рот открывается, и тело берёт верх. Я чувствую, как её бёдра подаются навстречу моей руке, стремясь к трению, в котором отчаянно нуждается её набухший клитор, а её киска сжимается вокруг моих пальцев, когда она начинает двигаться. Она вскидывает руки, чтобы оттолкнуть меня, но уже не может этого сделать. Её грудь вздымается, она прикусывает нижнюю губу, чтобы сдержать крик, когда на неё накатывает оргазм.

Она чертовски прекрасна, когда кончает.

Её возбуждение омывает мою руку, её киска ритмично пульсирует вокруг моих пальцев, а руки царапают мою грудь, оставляя следы, пока она бьётся об меня. Всё её тело содрогается, из зубов вырывается стон, лицо краснеет, спина выгибается, и я больше всего на свете хочу видеть её такой на моём члене.

Я хочу, чтобы она скакала на мне и кончала вот так, пока я изливаюсь в неё. Я чувствую, как пульсирую, каждая клеточка моего тела кричит, чтобы я трахнул её у двери, но, когда она начинает приходить в себя, я отвожу руку и медленно подношу пальцы ко рту, пока она смотрит на меня.

Я вылизываю их по очереди, наслаждаясь её вкусом и не отрывая от неё взгляда.

— Ты идеальна на вкус, — бормочу я, и Симона презрительно усмехается, её глаза вспыхивают от ярости.

— Кончай уже, — шипит она. — Ты получил, что хотел. Ты сказал, что трахнешь меня. Так что сделай это уже, пока нас кто-нибудь не застукал.

Я улыбаюсь, медленно и лениво, и делаю шаг назад, опуская руки по швам.

— Я передумал.

— Что? — Симона моргает, явно не уверенная, правильно ли она меня расслышала. Её взгляд опускается на мои бёдра, где на фоне халата чётко вырисовываются очертания моего болезненно твёрдого члена.

— Я в порядке. Я не так сильно тебя хотел. — Я ухмыляюсь, наслаждаясь видом её растрёпанных и застигнутых врасплох волос, разметавшихся по раскрасневшемуся лицу, и ночной рубашки, задравшейся на бёдрах. — Я просто хотел показать, что происходит, когда дверь заперта.

Это полная ложь. Я так сильно её хочу, что едва могу ясно мыслить, а мой член требует, чтобы я как можно скорее погрузился в неё. Мне нужно кончить больше, чем нужно, чёрт возьми, дышать, такое ощущение, что... но выражение замешательства на её лице стоит того, чтобы потерпеть дискомфорт, а то, как у неё от шока отвисает челюсть, доставляет мне огромное удовольствие.

— Ты... — Она с трудом подбирает слова, её грудь всё ещё быстро вздымается и опускается. — Ты сделал это просто чтобы доказать свою правоту?

— Я сделал это, чтобы напомнить тебе, кто здесь главный. — Я киваю в сторону её комнаты. — Не запирай дверь, Симона. Я больше не буду просить. Если ты не хочешь делить со мной постель, прекрасно. Но когда я хочу свою жену, я ожидаю, что она будет доступна для меня.

— Ты высокомерный кусок…

— Помни, что я сказал о твоём ротике, Симона. — Я приподнимаю бровь и приподнимаю халат, чтобы она могла разглядеть мой возбуждённый член. — Рано или поздно я возьму его. Это может произойти прямо сейчас.

Она захлопывает рот и смотрит на меня с такой неприкрытой ненавистью, что на мгновение мне становится больно. Я знаю, что только усугубляю ситуацию. Просто с ней это чертовски легко.

Я возвращаюсь в свою комнату, отчаянно нуждаясь в разрядке. Я бы предпочёл перепихнуться с ней, но удовлетворения от того, что произошло минуту назад, достаточно, чтобы оправдать использование руки. Или... я нахожу свои вчерашние брюки и достаю из кармана трусики Симоны, которые я украл. С её вкусом на языке и её ароматом в ноздрях я сбрасываю халат и, прислонившись к двери, со стоном обматываю тёплый шёлк вокруг своего члена.

Ничто не сравнится с ней. Но я закрываю глаза, вспоминая, как она двигалась под моими пальцами, как упрямо сопротивлялась и как я был рад, что она кончила, несмотря ни на что. Я быстро приближаюсь к оргазму, поглаживая себя. Я представляю, как она сидит на мне, мои руки на её бёдрах, я прижимаю её к своему члену, пока она борется с оргазмом, её тело выгибается, она теряет контроль, её рот открывается, и она выкрикивает моё имя…

— Блядь! — Рычу я от злости, когда мой член извергается, заливая спермой трусики моей жены. Я накрываю головку шелка тканью и продолжаю двигаться, пока не пропитываю их насквозь.

Немного придя в себя, я бросаю их в корзину для белья и иду в душ, а потом собираюсь с мыслями и спускаюсь вниз. Мне хочется найти Симону и закончить то, что мы начали, но я сдерживаюсь.

Завтрак ждёт меня в меньшей из двух столовых особняка, а Симоны нигде не видно. Если бы мне пришлось гадать, я бы предположил, что она, скорее всего, заказала завтрак в свою комнату, чтобы не встречаться со мной. Отлично. Пока она не прячется за запертой дверью, когда я хочу её видеть, она может избегать меня сколько угодно.

Закончив завтракать, я ищу экономку Нору, чтобы она провела для меня экскурсию по особняку. По правде говоря, Симона должна была бы сделать это сама, но я действительно хочу осмотреть дом, в котором сейчас живу, а не спорить с ней на протяжении всей экскурсии. Нора относится ко мне прохладно, но по-прежнему профессионально, и я не могу её за это винить. Я занял дом, в котором она работала много лет, заменил мужчину, на которого она, вероятно, потратила большую часть своей карьеры, и заставил Симону выйти за меня замуж.

В глубине души я тоже могу сопереживать Симоне. Но её неприкрытая агрессия по отношению ко мне означает, что, если я не покажу ей, кто здесь главный, в доме воцарится хаос. Она должна принять свою судьбу и смириться с будущим, которое её ожидает, иначе этот брак превратится в анархию.

Домработница, которая холодно относится ко мне, и моя жена, которая не пускает меня в свою комнату, это две совершенно разные вещи.

Нора предлагает мне занять бывший кабинет Джованни, но я выбираю другую комнату, из которой открывается вид на океан. Я прошу её найти кого-нибудь, кто сможет подобрать мебель для этой комнаты и подготовить её для меня к завтрашнему утру, и она обещает, что всё будет сделано.

Я самостоятельно осматриваю территорию поместья и возвращаюсь без пиджака, закатав рукава из-за осенней жары. Я понимаю, что какое-то время буду скучать по бостонской погоде.

Остаток дня я провожу за делами. Ближе к вечеру я еду на машине в поместье Абрамовых, чтобы встретиться с Константином и моим отцом, которые уже ждут меня в просторном кабинете Константина. Я с удивлением замечаю в особняке маленького мальчика, ребёнку не больше четырёх лет, и он гоняется за машинкой на дистанционном управлении по мраморному коридору.

— Я думал, твой первый ребёнок ещё не родился, — с иронией замечаю я Константину, входя в кабинет и усаживаясь в кресло рядом с отцом. Он усмехается и качает головой.

— Это пасынок Дамиана. С ним много хлопот, но я не против. Я с нетерпением жду, когда мой собственный ребёнок достигнет этого возраста. — Константин улыбается. — Я уверен, что скоро у тебя появятся собственные наследники.

— Достаточно скоро, — повторяю я, хотя, по правде говоря, я не тороплюсь. Сейчас меня гораздо больше интересует процесс того, как Симона забеременеет, чем то, что она будет вынашивать моего ребёнка, хотя от этой мысли меня пронзает собственническое желание.

— Дамиан присоединится к нам позже, — говорит Константин, перебирая бумаги на своём столе. — Он кое-что знает о последних делах Джованни. А пока...

Мы приступаем к делу — делу, которое на первый взгляд больше похоже на работу компании из списка Fortune 500, чем на организованную преступность. Любому, кто нас слушает, будет сложно понять, какая часть того, что происходит под прикрытием, является незаконной... по крайней мере, до тех пор, пока мы не начнём обсуждать торговлю наркотиками и оружием, к которой приложил руку Джованни.

Я унаследовал целую империю. Она обширна и сложна, и я на мгновение теряюсь, не зная, справлюсь ли я. Это больше, чем я когда-либо за что-то брался. Но мой отец не позволил бы мне этого сделать, если бы не был уверен, что я справлюсь, и я полон решимости принять этот вызов.

Мы обсуждаем размер прибыли и границы территории, изучаем протоколы безопасности и возможности расширения. К тому времени, как мы делаем небольшой перерыв, у меня уже голова идёт кругом от цифр и логистики.

Мой отец следует за мной на террасу перед кабинетом Константина, где я выхожу подышать свежим воздухом, и по выражению его лица могу сказать, что у него на уме что-то помимо бизнеса. Я напрягаюсь, когда вижу выражение его лица, готовясь к допросу.

— Как идут дела с твоей новой женой? — Спрашивает он без предисловий.

— Хорошо. — Я пожимаю плечами. А что?

— Брак был заключён прошлой ночью?

— Боже. — Я бросаю на него раздражённый взгляд. — Да. Я трахнул свою жену. Ты хотел, чтобы я принёс на встречу эту чёртову простыню?

— Я бы не возражал.

— Блядь. — Я провожу рукой по волосам. — Это какая-то старомодная чушь. Да. Я трахнул её. Кстати, она была девственницей, если тебе нужно подтверждение. Сейчас нет.

— Хорошо. — Кажется, мою вспышку гнева отец не заметил. — И ты делаешь всё необходимое, чтобы она забеременела?

— Да ради всего святого. — Я качаю головой. — Ты хочешь, чтобы я подробно рассказал, сколько раз я кончил в свою жену прошлой ночью, или…

— Тристан. — Он смотрит на меня тем самым невозмутимым взглядом, к которому я привык за эти годы и который, как я знаю, предвещает лекцию. — Это не шутка.

— Я так и не думаю. — Я поворачиваюсь к нему лицом. — Я осознаю, какую ответственность вы на меня возложили. Я осознаю, что для удержания этой территории потребуется многое. Я просто не думаю, что мои постельные привычки с женой — это самое важное, что нужно обсуждать прямо сейчас…

— Я хочу кое-что прояснить. — Он перебивает меня. — Этот брак, этот союз — это нечто большее, чем просто ты и она. Успех нашей экспансии в Майами зависит от стабильности этого союза.

— Я понимаю.

— Тогда ты понимаешь, почему важны твои «постельные привычки», как ты их называешь. Важно, чтобы ваш брак был консумирован. Важно, чтобы ты лишил Симону девственности и был уверен, что она была девственницей. И важно, чтобы она забеременела как можно скорее.

Я сжимаю челюсти.

— У неё шла кровь. Она была девственницей. — Я вспоминаю, как засунул окровавленные пальцы ей в рот и заставил слизывать с них кровь, и мой член неуместно набухает, возбуждённый одной лишь мыслью о Симоне.

— Хорошо, — одобрительно кивает отец. — Значит, она смирилась со своей участью? Она послушная, исполнительная жена, которая нужна такому мужчине, как ты, чтобы преуспеть в этом деле? — Его взгляд пристален. — Потому что вчера вечером на твоём приёме она выглядела совсем не послушной и не исполнительной.

Я вспоминаю о запертой двери этим утром.

— Мы… работаем над этим.

Одна серо-стальная бровь приподнимается.

— Работаете над этим. А над чем тут работать, Тристан? Приручи свою жену. Заставь её подчиниться тебе. Она не главная, и никогда не была. Ни при жизни отца, ни сейчас.

— С ней может быть… непросто. — Я сдерживаюсь, чтобы не почесать переносицу. — Она недовольна тем, как всё обернулось. И, честно говоря, я её понимаю…

Это неправильные слова. Выражение лица моего отца мгновенно становится мрачным.

— Понимаешь? Что тут понимать, Тристан? Ты спас её. Ты женился на ней и спас империю её отца, вместо того чтобы оставить её умирать и всё равно забрать империю. Она должна быть тебе благодарна.

Я сказал ей то же самое. В груди вспыхивает чувство вины.

— Я просто хочу сказать, что её чувства по поводу всего этого…

— Чувства. — фыркает отец. — Тебе не плевать на её чувства, сынок?

— Нет, я просто...

— Послушай меня. — Его голос становится низким и смертельно серьёзным. — Её роль в этом почти сыграна. Она вышла за тебя замуж, ты её трахнул. Она обеспечила тебе законность, дала тебе доступ к операциям и связям Руссо. Брак был консумирован, поэтому его нельзя аннулировать. Теперь тебе осталось только сделать так, чтобы она забеременела и обеспечила преемственность власти, а после этого она станет не более чем красивым украшением. Как только она понесёт твоего наследника, как только она родит тебе здорового сына, она полностью выполнит свой долг и сможет отойти на второй план. Ей даже не обязательно быть матерью этого ребёнка, чёрт возьми. Она может нанять няню. Просто сделай так, чтобы она забеременела, Тристан, и тебе не придётся иметь с ней дело, если ты этого не захочешь.

От небрежного отношения к Симоне как к личности, как к моей жене, у меня в груди что-то неприятно сжимается. Сегодня утром я напоминал ей о том, что контролирую её, что теперь она принадлежит мне, но слышать, как отец говорит о ней подобным образом…

— Она не просто украшение.

— Разве нет? — Отец смотрит на меня так, словно я схожу с ума. Может, так оно и есть. Мне не стоит спорить с ним об этом… То, что я сказал Симоне, не так уж сильно отличается от того, что он сказал мне. — А кто она на самом деле? — Продолжает он. — У неё нет роли в бизнесе, нет особых навыков или талантов, которые принесли бы пользу нашей организации. Она — символ, Тристан. Красивый, дорогой символ твоей легитимности. Не более того.

— Она моя жена...

— Она — твоё приобретение. — Его зелёные глаза, такие же, как у меня, сурово смотрят на меня с неодобрением. — И если ты начнёшь путать приятное с полезным, если начнёшь думать членом, а не мозгами, ты поставишь под угрозу всё, над чем мы работали.

Я сжимаю челюсти.

— Я не... Я знаю, над чем мы работали. Над чем работаю я… это важно для меня.

Отец пристально смотрит на меня, прищурившись.

— Помни, зачем ты здесь. Ты здесь для того, чтобы строить империю, расширять наше влияние и мощь. Ты здесь не для того, чтобы играть в игры с женщиной, которую возмущает всё, что ты представляешь.

Я резко выдохнул. Она действительно возмущена мной. И в те моменты, когда я вдали от неё, когда я могу ясно мыслить, я понимаю почему. Я узурпировал её отца. Я отнял у неё все права на наследство. Я незнакомец, который поглотил всю её жизнь.

Но я спас её. Я женился на ней, когда Константин мог бы её убить. Насколько она должна быть благодарна?

Я медленно выдыхаю.

— Я смогу справиться со своей женой, — говорю я наконец.

— Сможешь? Потому что сейчас, похоже, она справляется с тобой. — Отец качает головой и оглядывается на кабинет, где Константин снова сидит за своим столом. — Сделай так, чтобы она забеременела, Тристан. Дай ей что-нибудь, на чём она могла бы сосредоточиться, вместо того чтобы усложнять тебе жизнь. И помни: она не твоя партнёрша в этом. Она — твоя ответственность. Это большая разница.

Он оставляет меня одного на террасе, а его слова эхом отдаются у меня в голове. Хуже всего то, что я знаю: он прав. Всё, что он сказал о стратегическом характере моего брака, о роли Симоны как символа, а не партнёрши, всё это правда.

Так почему же мне неприятно слышать, как он это говорит?

Может быть, потому, что женщина, которая противостоит мне на каждом шагу, оспаривает мою власть и не хочет ничего упрощать, стала для меня интереснее, чем любое приобретение бизнеса.

Оставшаяся часть встречи проходит без происшествий, всё как обычно. Когда я направляюсь к своей машине, чтобы вернуться домой, отец многозначительно смотрит на меня, и я киваю, без слов заверяя его, что разберусь со своей женой. Я собираюсь сделать так, чтобы мой брак был мирным, пока не прошло слишком много времени.

Я знаю, что он хочет вернуться в Бостон, к своей семье, к привычному ритму жизни в роли патриарха. Мой старший брат пока присматривает за делами, готовясь к тому дню, когда он станет «ирландским королём», но мой отец никогда не умел передавать бразды правления кому-то другому.

Однако он не уедет из Майами, пока не убедится, что у меня все под контролем. А это значит, что мне нужно доказать, что я могу справиться со своей женой, со своим бизнесом и занять положение второго по влиятельности человека в этом городе.

Проще сказать, чем сделать.

СИМОНА

Я хочу убить своего мужа. Это не эвфемизм. После того, как он уходит, оставляя меня, задыхающуюся и выжатую, прислонённой к двери своей спальни, я возвращаюсь в комнату и по меньшей мере пятнадцать минут меряю шагами комнату, прежде чем переодеться в леггинсы для йоги, спортивный лифчик и свободную майку, перебирая варианты совершения супружеского убийства.

Пистолет? Слишком грязно и шумно.

Яд? Я понятия не имею, где его взять и в какой дозировке.

Задушить его подушкой ночью? Идея многообещающая, но Тристан силён, и мне нужно больше заниматься в спортзале, чтобы у меня был шанс. По пути на кухню, чтобы позавтракать, я открываю приложение для тренировок на телефоне и ищу силовые упражнения. Я всегда была бегуньей, но это может измениться.

Когда я захожу, Нора уже на кухне и готовит завтрак. Привычный вид того, как она передвигается по комнате, должен был бы успокаивать, но сейчас он лишь напоминает мне о том, как сильно всё изменилось. Раньше я пробиралась сюда перед едой, чтобы обнять её и поболтать с ней немного, прежде чем отправиться в столовую, где отец ждал меня, чтобы я поела вместе с ним. Теперь я думаю о том, прикажет ли мне Тристан сделать то же самое или я смогу спрятаться здесь и поесть, не глядя на него.

Я помню, как Нора сказала, что мой будущий муж, по крайней мере, молод и красив. Я почти жалею, что всё не наоборот. Мне было бы противно прикасаться к нему, но, по крайней мере, мне не пришлось бы вести эту внутреннюю войну, когда каждый раз, глядя на мужа, я одновременно ненавижу его и не могу не думать, что он самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела.

Кажется несправедливым, что такой красивый человек может быть таким придурком.

— Доброе утро, милая, — говорит Нора, не оборачиваясь. Её руки заняты тестом. На кухне уже пахнет булочками с корицей, а на столе стоит миска с нарезанными фруктами. Я проскальзываю мимо неё, чтобы достать из шкафа кружку и налить себе кофе. С тех пор как умер мой отец, я всё чаще делаю эти мелочи сама, хотя раньше этим занимались слуги. Я не знаю почему, но, может быть, мне кажется, что если я не могу управлять поместьем сама, то хотя бы могу делать такие мелочи. Немного самостоятельности и всё такое.

— Доброе утро. Я опускаюсь на стул за столом у окна в кухне, где обычно ест прислуга. Мне кажется, Тристан лопнул бы от злости, если бы увидел меня здесь, но мне всё равно. Если он прикажет мне есть вместе с ним, я соглашусь, но сейчас я подозреваю, что он хочет лишь заставить меня подчиниться ему физически.

Что он и сделал. При мысли о том, что произошло в коридоре, у меня краснеет лицо. Я думала, что запертая дверь не позволит ему войти и мы будем на некотором расстоянии друг от друга, но очевидно, что он не уважает мою личную жизнь и пространство. А потом…

Это было так приятно. Так приятно. Я прикусываю губу, стараясь не думать об этом, но это случилось совсем недавно. Моё тело всё ещё слабо пульсирует от ощущений: от воспоминаний о его теле, таком близком к моему, твёрдом и горячем, от запаха тёплой мужской плоти и едва уловимых ноток его одеколона. Я не могу не вспоминать о том, как его пальцы умело скользили между моих бёдер, а его грубый голос с акцентом сводил меня с ума против моей воли.

Я не хочу его хотеть. Я не хочу иметь с этим ничего общего. И всё же я так легко потеряла контроль. Ещё вчера вечером я обещала ему, что никогда не позволю себе кончить с ним, и я уже нарушила это обещание.

Я напоминаю себе, что это больше не должно повториться. В лучшем случае теперь, когда Тристан «победил», он потеряет ко мне интерес. Он будет трахать меня, когда ему нужно, а в остальное время будет игнорировать, и это был бы самый желанный исход. Лучшего варианта нет, я не могу расторгнуть этот брак. Мне нужно найти способ жить с ним, и его безразличие было бы самым простым способом сделать это возможным.

— Ты так громко думаешь, что я слышу, — весело говорит Нора, стоящая рядом, и я краснею, надеясь, что это не так. — Ты в порядке, милая?

Она обеспокоенно смотрит на меня, и я знаю, о чём она думает: о том, что моя брачная ночь была вчера, а сегодня утром я тиха, задумчива и к тому же напряжена.

— Я в порядке. — Это далеко не так, но я не представляю, как начать ей всё это объяснять. Я точно не хочу вдаваться в подробности того, что произошло прошлой ночью. От этой мысли я снова краснею и опускаю взгляд в чашку с кофе, пытаясь выбросить эти мысли из головы.

— Ты неважно выглядишь. — Нора подходит к моему столику и ставит передо мной тарелку с булочкой с корицей и миску с фруктовым салатом. — Ешь, милая. Тебе нужно быть в форме, раз ты вышла замуж за такого мужчину.

Короткий смешок срывается с моих губ, когда я придвигаю миску к себе и беру вилку, чтобы подцепить клубнику. Нора понятия не имеет, насколько она права.

— Он невыносим, — бормочу я с набитым фруктами ртом. — Я не могу... я не знаю, как я буду жить с таким мужчиной.

— Не знаю, есть ли у тебя выбор. — В голосе Норы нет неприязни, но мне ненавистна мысль о том, что она права.

— Он думает, что я принадлежу ему. — Я откусываю кусочек банана. — Как будто я… собственность, которую он купил.

— В том мире, в котором ты живёшь… — Нора вздыхает. — Тебе не нужно, чтобы я всё это тебе рассказывала, милая. Ты знаешь, как обстоят дела. И я знаю, как это тяжело.

— Это навсегда. — Я роняю вилку, глядя на неё. — Навсегда. Я не знаю, как это сделать… Я не могу с этим справиться. Быть замужем за ним всю оставшуюся жизнь...

— Ты научишься, — заверяет меня Нора. — И ему станет скучно. Он подарит тебе детей и оставит тебя одну их растить. Со временем всё будет хорошо... — Она хмурится, пристально глядя на меня. — Если только ты не жалуешься, что у тебя никогда не будет настоящей любви?

— Нет. — Я качаю головой. — Только не это. — Я и представить себе не могу, что влюблюсь или заведу какой-нибудь дикий романтический роман. Это никогда не входило в мои планы, и я это знала. Я никогда не была такой мечтательницей.

Я хотела уважения. Мужчину, который относился ко мне так, словно я была чем-то, что ему посчастливилось получить, а не призом, который он выиграл. Тристан ведёт себя так, будто я должна быть благодарна ему за то, что он соизволил на мне жениться, хотя, насколько мне известно, он второй сын и наследует только потому, что ему удалось принудить меня к браку.

От одной мысли об этом мне хочется кричать.

— Терпи. — Нора по-матерински гладит меня по руке. — Со временем станет легче.

Мне хочется ей верить. Я молча доедаю свой обед, по крайней мере, столько, сколько могу, ведь я встревожена и измотана, и после встаю, чтобы прогуляться по поместью. Эта территория всегда казалась мне убежищем: здесь есть сады и пешеходные дорожки, пространство, где я знала, что в безопасности, но могла исследовать его, не привлекая внимания. На свежем воздухе и под тёплым солнцем мне становится легче дышать, и я чувствую, что снова могу делать глубокие вдохи.

Но проходит совсем немного времени, и даже здесь я вижу следы пребывания Тристана.

Охрана здесь всегда была незаметной, охранники передвигались по территории с непринуждённостью, из-за которой поместье не казалось крепостью. Но я прожила здесь всю свою жизнь, а мой отец был человеком, который ценил преданность, поэтому за эти годы я запомнила лица всех охранников, даже если не знаю их имён. Я также достаточно часто видела, как они патрулируют территорию, поэтому мне легко их узнать. Я быстро понимаю, что люди, которых я вижу сегодня утром, мне незнакомы.

Точно так же, как мне были незнакомы люди у ворот вчера вечером, когда мы возвращались после свадебного приёма. Тогда я подумала, что Тристан, возможно, просто назначил своих людей охранять вход в поместье. Это раздражает, но вполне объяснимо. Но пока я иду по дорожке и замечаю людей, которые явно из службы безопасности, но которых я не знаю, в моей голове постепенно формируется понимание.

Тристан уволил всех, кто работал на моего отца.

Я сжимаю челюсти, и вся та передышка, которую я могла бы получить на свежем воздухе во время прогулки, улетучивается. Он полон решимости захватить всё в этом месте. Он может говорить, что оно наше, но оно становится его собственностью. Его империей, в которой не осталось ни одного человека, сохранившего верность моему отцу.

Маленькая практичная часть меня, та, что является мафиозной принцессой, воспитанной моим отцом, шепчет, что на месте Тристана любой поступил бы так же. Что замена старых лоялистов, преданных старому боссу, на людей, которые уважают его и следуют за ним, это разумный ход. Но я отмахиваюсь от этих мыслей, потому что не хочу их слышать.

Я не хочу, чтобы Тристан был здесь. Я не хочу, чтобы здесь были его люди. Я не хочу, чтобы он вмешивался во все сферы моей жизни, которая раньше казалась мне моей, а теперь — нет.

От осознания этого мне хочется кричать.

Вместо этого я разворачиваюсь и иду обратно к дому, а оказавшись внутри, направляюсь прямиком в тренажёрный зал. Мне нужно как-то выплеснуть своё раздражение, и хорошая физическая нагрузка кажется мне не менее полезным способом, чем любой другой.

Знакомое жжение от физических нагрузок оказывается именно тем, что мне нужно. Я начинаю с пробежки на беговой дорожке длиной в пять миль, выкладываясь сильнее, чем обычно, пытаясь убежать от воспоминаний о руках Тристана на моём теле, о том, как его пальцы проникали в меня, когда он доводил меня до предела. Когда это не помогает, я перехожу к тренажёрам и открываю приложение для тренировок, которое я скачала ранее, чтобы подобрать упражнения для наращивания мышечной массы.

На случай, если я всё-таки решу задушить его подушкой.

Я выполняю третий подход сгибаний рук с десятифунтовым весом, когда замечаю в зеркале перед собой отражение Тристана. Он стоит в дверном проёме спортзала, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди, и наблюдает за моей тренировкой. Он сменил халат, в котором был сегодня утром, на сшитые на заказ брюки, идеально облегающие его мускулистые бёдра, и рубашку на пуговицах, которая, скорее всего, раньше дополнялась галстуком и пиджаком, но теперь плотно облегает его торс. Рукава закатаны, обнажая мускулистые предплечья, а рыжие волосы слегка спадают на лоб, делая зелёные глаза ещё более выразительными.

Я опускаю гантели, стиснув зубы. Я отказываюсь оборачиваться и признавать его присутствие.

— Мило. — Он скользит взглядом по моему телу в зеркале, замечая спортивный бюстгальтер и леггинсы, в которые я одета, и блеск пота на моей коже. Я жалею, что сняла майку, теперь он видит слишком много моего тела. — Ты сильнее, чем кажешься.

— Я работаю над этим. — Я снова беру в руки гантели. — Ты меня отвлекаешь.

Он усмехается, не сдвинувшись с места.

— Да? Мне просто интересно, какие тренировки ты выбираешь. Я бы подумал, что ты бегунья.

— Мне некуда бежать. — Мило улыбаюсь я. — И я подумала, что было бы лучше стать сильнее.

— Значит, ты хочешь убить меня, пока я сплю? — Он ухмыляется, и я стискиваю зубы, ненавидя то, как быстро он разгадал мои сокровенные мысли.

— Может быть. — Я заканчиваю и встаю, беру бутылку с водой и наконец поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Я стою на другом конце комнаты, но, клянусь, даже отсюда чувствую тепло его тела. Его физическое присутствие заполняет пространство, хотя он даже не заходит внутрь. — В конце концов девушка может помечтать.

— Мм. — Его улыбка становится шире. — Мне приятно слышать, что ты мечтаешь обо мне, малышка. Это хороший знак для нашего брака.

Я с громким стуком ставлю бутылку с водой на стол и скрещиваю руки на груди.

— Тебе нравятся женщины, которые мечтают о твоей смерти?

Тристан пожимает плечами.

— Зависит от того, как я уйду из жизни.

— Ужасно, — прямо говорю я ему. — Такой смертью, когда гроб будет закрыт.

Он приподнимает бровь, ухмылка всё ещё на его губах, как будто этот комментарий его нисколько не задел.

— Я и не подозревал, что моя жена такая кровожадная. Это даже немного возбуждает.

— Ты отвратителен, — сообщаю я ему, и он пожимает одним плечом, отталкиваясь от дверного косяка, чтобы подойти ближе. Я делаю шаг назад, прежде чем успеваю себя остановить, желая сохранить дистанцию между нами. Мне ненавистна мысль о том, что он видит, как я отступаю, но я не хочу, чтобы он приближался. Я не хочу, чтобы он снова воспользовался ситуацией.

— Мне нравится, что ты меня не боишься. — Тристан усмехается и останавливается, на удивление не приближаясь ко мне. — Ты выглядишь так, будто собираешься швырнуть в меня бутылкой с водой, и плевать на последствия.

Я понимаю, что не боюсь его. Я боюсь некоторых вещей: того, что может сделать Константин, если этот брак не сложится, того, как моё тело отреагирует на моего нового мужа, того, смогу ли я сдержать данное себе обещание не наслаждаться его прикосновениями. Но я не боюсь самого Тристана, хотя мой новый муж, безусловно, достаточно опасен, чтобы внушать страх.

Я бросаю на него сердитый взгляд.

— Может и брошу.

— Давай. — Он выглядит невозмутимым. — Давай.

Этот вызов застаёт меня врасплох.

— Что?

— Брось её в меня и посмотрим, что будет. — Он дерзко смотрит на меня, и я бросаю на него сердитый взгляд, потому что мы оба знаем, что я этого не сделаю. Я понятия не имею, какими будут последствия, но сейчас я не в настроении выяснять это, и он знает это не хуже меня.

— Отвали, — огрызаюсь я, и Тристан довольно ухмыляется, как будто знал, что так и будет. От этого мне ещё больше хочется швырнуть в него бутылкой из нержавеющей стали. — У тебя нет дел поважнее, чем прерывать мою тренировку?

— В данный момент? — Он смотрит на часы. — Нет. Скоро? Да. У меня деловая встреча с Константином и моим отцом, и мне нужно будет скоро уйти.

Так вот почему он не достаёт меня. Не потому, что он потерял интерес мучить меня или не хочет меня теперь, когда он лишил меня девственности и довёл до оргазма, а потому, что у него нет на это времени. От осознания этого у меня внутри всё переворачивается.

Возможно, ему всё ещё легко надоесть. Если он всё ещё хочет от меня большего, то это ненадолго. Но из-за того, что я не знаю, как долго это продлится, мне становится намного труднее справляться со всем этим.

Тристан долго смотрит на меня.

— Кстати, — говорит он наконец. — Мне всё равно, что ты не присоединяешься ко мне за завтраком. Большую часть дней я буду отсутствовать на обеде. Но я ожидаю, что ты присоединишься ко мне в парадной гостиной за ужином, одетая соответствующим образом. Я велел Норе подавать ужин ровно в семь тридцать каждый вечер.

Я знаю, что он видит, как сжимаются мои челюсти, как обида и гнев пронизывают каждую клеточку моего тела. Я вижу победный блеск в его глазах, он знает, что снова вывел меня из себя.

Я не знаю, как вести себя с этим человеком. Я не могу заставить себя быть равнодушной к его поведению: к тому, как он ведёт себя со мной, словно я принадлежу ему, к тому, что он владеет всем, что мне сейчас знакомо. От одной мысли о том, что он будет указывать Норе, когда подавать ужин и что делать по дому, у меня голова идёт кругом, но факт в том, что он может это делать и имеет на это право.

Теперь он хозяин этого дома, как и мой отец при жизни. Но мой отец заслужил всё это, а Тристан украл.

Украл у меня.

— Отлично. — Я выдавливаю из себя приятную улыбку, но знаю, что Тристана не проведёшь. — Я буду там.

— Проследи, чтобы ты была там. — Он смотрит на меня ещё раз, его взгляд скользит по моему телу, а затем он поворачивается на каблуках и выходит, оставляя меня почти дрожащей от бессильной ярости.

В этот вечер, стоя перед шкафом и решая, что надеть на ужин, я подумываю о том, чтобы намеренно проигнорировать его указания и надеть джинсы и футболку, просто чтобы позлить его. Но у меня свои планы на сегодняшний ужин, и если я разозлю Тристана, это ничего не изменит. В кои-то веки я решаю подчиниться его желанию и одеться к ужину официально.

Однако в моём образе нет ничего соблазнительного. Я выбираю то, что можно назвать «шиком ледяной королевы»: облегающее чёрное платье длиной до колен с асимметричной оборкой и тонкими бретелями на плечах. Я собираю волосы в гладкий тугой пучок и наношу минимум макияжа: едва заметный «кошачий глаз» и нюдовую помаду.

Тристан уже сидит за столом, когда я вхожу в столовую за пять минут до назначенного времени. Стол накрыт на двоих, что выглядит нелепо в огромной столовой. За столом легко могут разместиться тридцать человек, и хрустальная люстра над ним освещает кремовые и золотистые обои и антикварные украшения на стенах. Всё должен выглядеть роскошно и подходить для званых ужинов. Даже мой отец ужинал со мной в маленькой неформальной столовой, когда не было гостей или деловых встреч.

Я знаю, что делает Тристан. Я вижу это по его взгляду, когда он садится и замечает моё присутствие, когда я вхожу, по тому, как он расправляет плечи и сжимает челюсти. Он занимает оборонительную позицию, и это меня бесконечно раздражает.

Я не против дать ему это понять.

— Ты знаешь, — спокойно говорю я ему, садясь справа от него и не дожидаясь, пока он встанет и отодвинет мой стул. — Я прекрасно понимаю, что теперь ты владеешь этим поместьем, особняком и всем, что находится внутри и снаружи, Тристан. Нам не нужно сидеть на противоположных концах длинного стола, как на нелепой карикатуре короля и королевы, чтобы я в этом убедилась.

— Может, мне здесь нравится. Здесь просторно. — Он тянется к графину с вином, который стоит между нами, и наливает мне бокал, не дожидаясь моей просьбы. Она красное, а я предпочитаю красное, но сейчас мне бы хотелось, чтобы оно было белым, и тогда я могла бы сказать ему об этом.

Мне никогда не было свойственно намеренно противоречить, с моим отцом это бы не сработало. Но с ним я ничего не могу с собой поделать. Меня бесит, что он сидит там, где на званом ужине сидел бы мой отец, и чувствует себя как дома в обстановке, на приобретение которой у моей семьи ушли поколения.

— Что ж, делай, что хочешь. — Я тянусь к бокалу с вином и делаю решительный глоток. — Даже если это нелепо.

— Могу себе позволить. — Он тянется за своим вином, разглядывая меня так, словно оценивает соперника. — Теперь я могу делать все, что захочу, Симона. Это мой дом. Мой персонал. Ты моя жена.

Моя. Звук его голоса пронизывает меня до костей. Он заставляет меня чувствовать себя его собственностью, и я не могу с этим смириться, потому что не хочу, чтобы кто-то мной владел.

Мы оба на мгновение замолкаем, когда приносят первое блюдо — тыквенный суп, который мне совсем не по вкусу. Во Флориде не сезон супов, и здесь всё ещё достаточно жарко, поэтому меня отталкивает мысль о том, чтобы есть что-то не холодное. Я отодвигаю тарелку в сторону и сосредотачиваюсь на салате «Цезарь», который принесли вместе с ней.

Я жду, пока Тристан съест ложку и пока персонал снова не уйдёт, и только потом говорю, глубоко вздохнув:

— Нам нужно кое о чём поговорить, — твёрдо заявляю я, потянувшись за бокалом вина.

Он поднимает взгляд и встречается со мной глазами.

— Не могу дождаться, когда узнаю, о чём, — невозмутимо отвечает он, и я бросаю на него сердитый взгляд.

— Это касается нашего соглашения.

Тристан усмехается себе под нос.

— Ты имеешь в виду наш брак?

— Наше соглашение, — твёрдо повторяю я и вижу, как дёргаются уголки его губ. Он забавляется надо мной, как будто я постоянно говорю глупости, но всё равно очарователен. Мне хочется дать ему пощёчину. — Я скачала приложение, чтобы отслеживать свой цикл, и выяснила, в какие дни месяца я наиболее фертильна. Как измерять температуру и так далее. Поскольку наш брак консумирован и единственная цель... полового акта — произвести на свет наследника, тебе нет нужды посещать мою комнату в другие дни.

Тристан смотрит на меня, доедает свой салат и тянется за бокалом вина, не говоря ни слова. Я заставляю себя смотреть ему в глаза, но от его молчаливого взгляда мне кажется, что кожа вот-вот сползёт с костей. Мне кажется нелепым говорить с ним об этом в таких мягких, эвфемистических выражениях, но я не могу заставить себя быть более откровенной. Только не после того, что он сделал со мной прошлой ночью. Не тогда, когда я до сих пор помню, что чувствовала, когда он заставил меня кончить ему на пальцы этим утром.

Напряжение настолько велико, что его можно резать ножом, когда он наконец говорит.

— Посещать твою комнату, — медленно повторяет он.

Я уже слышу, что этот разговор пойдёт не так, как я планировала, но всё равно продолжаю.

— Да. Я дам тебе знать, когда наступит оптимальное время, и мы сможем… выполнить условия нашего соглашения. Эффективно.

Тристан с грохотом ставит бокал на стол.

— Условия нашего соглашения.

— Ты что, грёбаный попугай? — Я срываюсь на него, сама того не желая, потому что звук его голоса становится невыносимым. — Да. Именно это я и сказала. Мы подойдём к этому с практической точки зрения. Я возьму на себя ответственность за отслеживание своего цикла, сообщу тебе, когда ты сможешь войти в мою комнату, и ты сможешь трахнуть меня так быстро и эффективно, как только сможешь. Как только я забеременею, тебе не нужно будет прикасаться ко мне, пока ты не захочешь ещё одного ребёнка.

— Хм, — Тристан смотрит на меня холодным, пустым взглядом, который невозможно прочесть. Мне ненавистна мысль о том, что я не могу понять, о чём он думает, что мне так сложно им манипулировать. Он делает вид, что слушает, но на самом деле просто подыгрывает мне, и от этого мои пальцы сжимаются в кулаки под скатертью. — Значит, ты хочешь, чтобы у тебя была своя комната. Чтобы ты спала там, отдельно от меня. И ты хочешь планировать секс, как деловую встречу, и заниматься им так же оперативно. Внутрь, наружу и как можно быстрее.

Я делаю медленный, размеренный вдох. Я знаю, что это уловка, что он пытается вывести меня из себя, и изо всех сил стараюсь не дать ему того, чего он хочет.

— Да. Именно это я и говорю.

Он улыбается.

— Нет.

Я сжимаю зубы так сильно, что мне кажется, будто они вот-вот треснут.

— Что, чёрт возьми, значит «нет»?

Его губы, изогнутые в усмешке, становятся ровными.

— Ещё раз выругаешься в мой адрес, малышка, и я сдержу своё обещание и покажу тебе, как лучше использовать твой рот. Прямо здесь, за обеденным столом. — Его холодный зелёный взгляд встречается с моим. — Ты этого хочешь, Симона? Чтобы я поставил тебя на колени и ты ублажала меня своим ртом, пока я ем? Сосать мой член, пока прислуга подаёт блюда? Думаю, ты могла бы заставить меня кончить ещё до десерта, но, поскольку ты никогда раньше не брала член в рот, я не могу быть уверен...

— Ты не можешь говорить серьёзно. — Я вовремя сдерживаюсь, чтобы не добавить «чёрт возьми», как бы мне ни хотелось игнорировать всё, что говорит мне Тристан, я не могу игнорировать тот факт, что он наверняка сделает именно то, что обещает. Моё лицо пылает при мысли о том, что кто-то из персонала, большинство из которых работают здесь с тех пор, как я была ребёнком, застанет моего нового мужа за тем, как он заставляет меня отсасывать ему под обеденным столом.

И в то же время по моему животу разливается странное, обжигающее чувство, которого я не понимаю и о котором не хочу долго думать.

— Я очень серьёзен. — Он не сводит с меня глаз. — У тебя будет своя комната, — говорит он наконец. — Спи там, если хочешь. Я не хочу беспокоиться о том, что жена может пырнуть меня ножом посреди ночи, и мне неинтересно обниматься. — Его губы сжимаются в тонкую линию. — Я хочу получать от тебя удовольствие, Симона, и хочу, чтобы ты мне подчинялась. Я хочу, чтобы ты была послушной женой мафиози, как мне и обещали. А твоя обязанность, малыш… раз уж тебе так нужно, чтобы я объяснил, — позволять мне пользоваться твоим телом, когда я захочу, рожать мне детей, поддерживать порядок в этом доме, а также улыбаться и выглядеть красиво, когда я хочу выставить тебя напоказ перед другими. Твоя обязанность: быть приятной, спокойной, элегантной и любезной на публике. Так что, если ты хочешь иметь свою комнату, — пожалуйста. Но в остальном — нет. — Он качает головой. — Я буду трахать тебя, когда захочу, Симона, а ты будешь доставлять мне удовольствие так, как я попрошу. И если я скажу тебе кончить мне в рот, на мои пальцы или на мой член, ты кончишь для меня. Я понятно выразился?

Я улыбаюсь ему так же мило, как он улыбался мне несколько мгновений назад.

— Нет.

Он стискивает зубы.

— Симона…

— Я буду запирать дверь каждую ночь, когда у меня не будет овуляции, если придётся. Не заходи в мою комнату, пока я не скажу, что могу забеременеть. И нет, я не приду к тебе. Я не встану перед тобой на колени. Я не буду делать ничего, кроме того, что от меня абсолютно точно требуется, а именно: вести хозяйство и ходить с тобой под руку на вечеринках. Меня воспитали так, чтобы я делала всё это безупречно. Меня также воспитывали в понимании того, что я должна обеспечить своему мужу наследников. А кроме этого? — Я улыбаюсь ещё шире. — Мой ответ — нет, Тристан. У тебя есть десять минут, чтобы побыть со мной наедине, несколько дней в месяц. В противном случае, придумай, как справиться со своим взбесившимся членом сам.

— Хватит! — Он бросает салфетку на стол и поднимается со своего места, но я уже встаю со своего. Если он думает, что сегодня вечером сможет унизить меня перед сотрудниками, ему стоит дважды подумать.

— Я не хочу осложнений, — твёрдо говорю я, отступая и увеличивая расстояние между нами. — Мы договорились. Империя моего отца в обмен на мою жизнь. Это бизнес, Тристан. Так что давай вести себя по-деловому.

— Осложнений, — повторяет он, растягивая это слово. — Как тогда, когда ты так чертовски плотно обхватила мои пальцы этим утром, когда кончила? Как тогда, когда ты намочила мою руку, и текла, когда кончала?

Звон фарфора заставляет меня замереть, прежде чем я успеваю ответить. Я зажмуриваюсь, чувствуя, как горит лицо, когда понимаю, что принесли второе блюдо. Я не могу заставить себя обернуться и посмотреть на прислугу позади меня.

Я тянусь вперёд, беру свой бокал с вином и опрокидываю в себя красную жидкость. Тристану не нужно было ставить меня на колени под столом, чтобы как следует унизить, и он явно это понимает, судя по его невыносимой ухмылке.

— Я не голодна, — сухо говорю я и, развернувшись на каблуках, выхожу из комнаты. Я почти ожидаю, что он крикнет мне остановиться, когда я убегу, демонстративно отказываясь смотреть в глаза женщине, несущей в столовую две тарелки с лососем, но он этого не делает. Он отпускает меня, и я могу только предполагать, что это потому, что, по крайней мере, на сегодня он победил.

Самое поразительное, что он не пришёл в мою спальню и ночью. Я на всякий случай запираю дверь и напряжённо жду, пока не засну, а может, и после этого, когда он начнёт стучать в дверь и требовать впустить его. Тем более что он не трахнул меня сегодня утром, заявив, что я ему не нужна, что было наглой ложью. Я чувствовала и видела, какой он возбуждённый.

Но Тристан не появляется. Ни после ужина, ни утром, к моему удивлению. Спускаясь к завтраку, я не вижу его, поэтому снова ем на кухне, и он не дразнит меня во время тренировки. У меня такое чувство, что я знаю, что он делает: намеренно держит меня в напряжении, как в фильме ужасов, когда ждёшь внезапного скримера. Но я ничего не могу с этим поделать, поэтому продолжаю заниматься своими делами.

Всё это резко обрывается, когда я принимаю душ и переодеваюсь, намереваясь отправиться в центр города за покупками, чтобы отвлечься от всего этого. Я иду на поиски начальника охраны, которым оказывается незнакомый мне человек по имени Вито — ещё одна замена Тристана.

— Где Лука? — Спрашиваю я, как только меня представляют Вито. — Я направляюсь в центр города. Мне нужно, чтобы моя обычная команда охраны поехала со мной.

Лука всегда возглавлял мою службу безопасности — три человека, которые сопровождают меня повсюду, когда я покидаю поместье, и так было на протяжении многих лет. Но когда я произношу его имя, Вито лишь хмурится.

— Луки больше нет.

Я стискиваю зубы.

— Что значит «больше нет»? — Шиплю я сквозь зубы, но я и сама могу ответить на свой вопрос. Я просто хочу услышать, как Вито произносит это вслух. Тристан заменил мою службу безопасности, как он постепенно заменял всех остальных.

— Мистер О'Мэлли выделил для вас службу безопасности, — продолжает Вито. — Я свяжусь с ними по рации и сообщу, что они нужны, если…

— Не утруждайся, — бросаю я, резко разворачиваюсь на каблуках и направляюсь туда, где, как я знаю, Тристан обустроил свой кабинет. Мои каблуки стучат по мраморному полу.

От Норы я узнала, что Тристан решил обустроить свой кабинет в другой комнате, а не в отцовской. Я вижу в этом закономерность: он не хочет идти по стопам отца, он хочет растоптать его наследие своим собственным, заменив всё своим выбором, своей подписью. Перепланировка хозяйской спальни в последнюю минуту, смена караула, в буквальном смысле — новый кабинет. Всё это говорит о том, что Тристан хотел сделать всё это своим, а не присвоить то, что уже существовало.

И хуже всего то, что в глубине души, в самой логичной части меня, всё это имеет смысл. Возможно, я бы поступила так же, будь я на его месте. Думаю, именно это меня больше всего злит, несмотря на то, как сильно я всё это ненавижу, если я посмотрю на это с его точки зрения, то не могу сказать, что не поступила бы так же.

Я не хочу, чтобы во всём этом был какой-то смысл. Я просто хочу разозлиться и хочу, чтобы Тристан ушёл.

Я даже не утруждаю себя стуком. Его дверь не заперта, и в отличие от тех дней, когда был жив мой отец, когда я не осмелилась бы войти в его кабинет без приглашения, а тем более без предупреждения, я врываюсь внутрь, захлопнув за собой дверь.

Тристан поднимает взгляд от своего длинного стола из красного дерева, который, как я сухо отмечаю, не сильно отличается от стола в кабинете моего отца. Он не вздрагивает, лишь скользит по мне взглядом, в котором читается восхищение моей внешностью. Я тут же жалею, что выбрала для запланированной поездки по магазинам именно этот наряд. Я выбрала чёрное кружевное платье с красной лентой, продетой в низкий вырез, распустила свои тёмные волнистые волосы и вижу, как Тристан неторопливо и с вожделением смотрит на мою грудь.

Наконец он поднимает взгляд, встречается со мной глазами и медленно наклоняет голову.

— Чем я заслужил такой приятный сюрприз, малышка?

— Прекрати, — резко отвечаю я. — Какого чёрта ты заменил мою охрану?

Его улыбка исчезает.

— Что я тебе говорил насчёт твоего рта?

— Я не в настроении для игр. — Бросаю я на него сердитый взгляд. — Моя служба безопасности работает со мной уже много лет, Тристан. Я им доверяю. Я не хотела, чтобы их увольняли.

Он холодно смотрит на меня.

— Дело не в том, чего ты хочешь, Симона. Я их не знал. Я им не доверял. И уж точно не мою жену.

Я стискиваю зубы.

— Это должно было быть моим решением.

— Нет, — решительно произносит он. — Я доверяю свою жену своим людям. Людям, которых знает мой отец, людям, с которыми я тренировался, и которых я знаю много лет. Не незнакомцам.

— Они не были мне незнакомцами! Теперь меня охраняют незнакомцы…

— Люди, которые мне верны, — поправляет Тристан, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не подойти к столу и не плюнуть ему в лицо.

— Вот в чём дело. Контролировать меня. Убедиться, что люди, которые следуют за мной, верны тебе, а не мне. Чтобы они шпионили за мной, доносили на меня, говорили тебе всё, что ты попросишь, и делали всё, что ты скажешь, независимо от того, как я к этому отношусь!

— Именно. — Взгляд Тристана бесстрастен, и от этого я злюсь ещё больше. — Тебе нельзя доверять, Симона. Ты вышла за меня замуж, опасаясь за свою жизнь, и на каждом шагу давала понять, что возмущена тем, что оказалась в таком положении. Ты относишься ко мне как к обузе и хочешь лишь установить границы в нашем браке, на которые я никогда не соглашался. — Он делает паузу и медленно вдыхает. — Тебе нужно напомнить о твоём месте, малышка, и о том, на что ты согласилась.

— Я согласилась выйти за тебя замуж, — резко отвечаю я сквозь стиснутые зубы. — Не для того, чтобы быть твоим домашним животным. Не для того, чтобы заменяли моих охранников без моего разрешения. Не для того, чтобы мне постоянно угрожали.

Тристан улыбается, но улыбка не отражается в его глазах.

— Я ещё не начал угрожать тебе, принцесса. Я бы подумал, что после ультиматума Константина ты должна знать, что такое угроза. Но, похоже, тебе всё ещё нужен урок. — Улыбка не сходит с его лица. — И если бы ты была моим домашним животным, Симона, я бы держал тебя на более коротком поводке.

— Я закончила этот разговор. — Я резко качаю головой. — Я хочу вернуть свою охрану. И я хочу…

— Может быть, я неясно выразился. — На челюсти Тристана дёргается мышца, и на мгновение я вижу в его глазах что-то похожее на неуверенность. Но это произошло так быстро, что я не могу быть уверена. — Здесь главный я, Симона. Не ты. И если это будет продолжаться как битва характеров, то, обещаю, ты проиграешь раньше, чем думаешь.

Раздаётся сигнал его компьютера, и он раздражённо вздыхает.

— Через пять минут у меня телеконференция с Константином, Симона. Так что я дам тебе выбор. Ты ворвалась в мой кабинет без разрешения, прервала мой рабочий день, и, очевидно, тебе нужно напомнить, кому ты принадлежишь. Так что можешь встать на колени под этим столом, достать мой член и сделать всё возможное, чтобы я кончил тебе в рот, пока у меня идёт совещание. Или…

Он замолкает, а я смотрю на него с выражением шока на лице.

— Ты не можешь говорить серьёзно.

— Я говорю серьёзно, малышка, — рычит он. — Или я могу отшлёпать тебя за дерзость. Уверен, мне понравится и то, и другое. — Он ухмыляется, бесстыдно опуская руку, чтобы поправить себя, и, несмотря ни на что, я чувствую, как по моей спине пробегает дрожь.

Он великолепен, мужественен и абсолютно уверен в себе, и я ненавижу себя за то, что чувствую, как тепло разливается у меня внизу живота, когда я смотрю на него, а мои бёдра сжимаются от того, насколько мощной смесью всё это является. Тристан улыбается мне, а я свирепо смотрю на него, но он даже не вздрагивает.

— Твой выбор, малышка, — лениво произносит он, наблюдая за мной из-за стола. — Что ты выберешь?

СИМОНА

Он не шутит. Я понимаю это, когда смотрю на него, ожидая, что он отступит, скажет мне уйти до начала встречи. Но секунды идут, а Тристан просто постукивает пальцами по столу, выжидающе глядя на меня.

— Я... нет, — выпаливаю я, отступая на шаг. — Я этого не сделаю. Ты не собираешься так унижать меня. И ты не посмеешь поднять на меня руку...

Тристан смотрит на свой компьютер.

— У тебя три минуты на принятие решения, Симона, или я приму его за тебя. — Он улыбается, и я правда не могу догадаться, что бы он выбрал, будь это в его власти. — Одно из двух, малышка. Твой рот на моём члене или моя рука, отшлёпывающая твою прелестную попку. Выбирай.

Мой пульс учащённо бьётся в горле.

— Я ненавижу тебя, — выдавливаю я из себя, и я это делаю. Я говорю это искренне, каждой клеточкой своего существа. Но в то же время, глядя на Тристана с другого конца комнаты, высокомерного и властного, я снова чувствую, как по моему телу пробегает жар.

Было чертовски приятно, когда он заставил меня кончить на свои пальцы. И в нашу первую брачную ночь было так трудно удержаться от того, чтобы не поддаться удовольствию. Когда он прикасается ко мне, мне становится приятно: его пальцы, его рот, его член, и я могу только представить, что он мог бы со мной сделать, если бы я поддалась ему. Сколько всего он мог бы мне показать. Это искушение, пробегающее по моим венам, как маленькие язычки пламени.

Его отношение возбуждает меня так же сильно, как и заставляет ненавидеть его. Но я отказываюсь поддаваться ему. Я не позволю этому мужчине поставить меня на колени и подчиниться ему. А что касается другого варианта… Мысль о том, что он может физически наказать меня, пугает. Никто никогда не поднимал на меня руку. Но при мысли об этом во мне тоже разгорается жар, и это сбивает меня с толку, потому что я не понимаю, как это может возбуждать.

Я слишком долго жду, разрываясь между желанием и ненавистью, отказом и осознанием того, что Тристан так или иначе навяжет мне своё решение. Его компьютер снова издаёт сигнал, и Тристан откашливается.

— Иди в свою комнату, Симона. Я жду тебя к ужину. И не пытайся сегодня выйти из дома. У охраны будет приказ остановить тебя.

Мои щёки пылают, гнев подступает к горлу, но Тристан пренебрежительно машет рукой.

— Уходи, Симона. Сейчас же. У меня совещание.

Как бы я ни злилась, я знаю, что лучше не испытывать судьбу. Я разворачиваюсь на каблуках и выбегаю из комнаты, хлопнув дверью. Клянусь, я слышу его смешок из кабинета — глубокий и довольный.

В этот вечер я не спустилась к ужину.

В шесть сорок пять я смотрю на часы, размышляя, как далеко можно зайти в давлении на Тристана. Я проверила его слова о том, что не покину поместье, он сдержал обещание, и мне сказали, что, согласно указаниям мистера О'Мэлли, мне сегодня не разрешено уезжать. Никакие ругательства и напоминания охране о том, кто я такая, не сработали, никто из охранников больше не предан ни моему покойному отцу, ни мне. Все они принадлежат Тристану, как и я, по его мнению.

Но это не так. Может быть, юридически, но не в каком-то другом смысле. И пока часы тикают, приближаясь к семи, я решаю доказать это, хотя и знаю, что, скорее всего, пожалею об этом.

Вместо того чтобы спуститься в столовую, я прошу кого-то принести ужин мне в комнату, а затем переодеваюсь в удобные чёрные шорты и свободную футболку и устраиваюсь в кресле с одним из своих любимых сериалов. Проходит час, а ужин так и не приносят, и я начинаю думать, что Тристан каким-то образом перехватил его, и подумываю спуститься и поискать что-нибудь поесть. Но он, несомненно, тоже внизу, и я не хочу с ним сталкиваться.

После этого безумного дня я даже не чувствую голода. Я нахожу в тумбочке шоколадку, которую припрятала, запираю дверь, чтобы муж не смог войти, и твёрдо говорю себе, что не открою её, как бы сильно он ни стучал и ни угрожал.

Я выйду, когда захочу, и не позволю ему меня запугать. А может, если мне повезёт, он забудет о сегодняшнем дне и не будет обращать на меня внимания, как вчера вечером. Но в глубине души я знаю, что он не забудет. И ровно в десять вечера, когда я выхожу из ванной, умывшись, я слышу, как в замке поворачивается ключ.

Мгновение спустя в мою комнату входит Тристан в тёмно-серых спортивных штанах и облегающей чёрной футболке. Увидев моё потрясённое лицо, он ухмыляется.

Он вертит в пальцах ключи, которые держит в руке.

— У меня есть универсальный ключ, Симона, — весело говорит он. — Теперь я владею этим поместьем. Думаешь, у меня нет способа попасть в любую комнату, в какую захочу?

— Ты... — я смотрю на него, и во мне мгновенно вскипает гнев в ответ на его наплевательское отношение. — Ты в моей комнате. Я не хочу тебя здесь видеть. Убирайся.

— Нет, — он качает головой и кладёт ключи в карман. — Ты в моей комнате, Симона. Этот особняк принадлежит мне. Каждый его дюйм принадлежит мне, как и каждый дюйм тебя. И это подводит меня к вопросу, зачем я здесь. — Он скользит по мне взглядом, и я чувствую себя обнажённой перед ним, несмотря на мешковатую футболку, которую я надела поверх шорт. — Ты сегодня плохо себя вела, малышка. Я же говорил, что будут последствия. Иди и наклонись над кроватью.

— Нет. — Я сжимаю челюсти. — Я не собираюсь просто так наклоняться ради…

— Собираешься. Или последствия будут хуже. — Зелёные глаза Тристана, которые раньше светились весельем, становятся жестокими. — Мне досталось это поместье, эта ответственность и ты в качестве жены. Я не позволю, чтобы твоё поведение подорвало всё это. В самом начале у тебя был выбор, Симона, и ты выбрала меня. Теперь ты выбираешь борьбу со мной на каждом шагу, и за это тоже будут последствия. — Его глаза сверкают, опасные и тёмные. — Иди наклонись над кроватью.

Я с трудом сглатываю. В этот момент в нём есть что-то другое, что-то холодное и смертоносное, что пугает меня до глубины души. Но не только это. Когда я думаю о том, чтобы подчиниться ему, пересечь комнату, наклониться над кроватью и узнать, что будет дальше, по моим венам разливается жар, согревая меня изнутри, и я чувствую влагу между бёдер.

Часть меня хочет подчиниться ему. Мой взгляд скользит по его фигуре, пока напряжение в воздухе нарастает. Я вижу его точёную, покрытую щетиной челюсть, татуированную кожу, обтягивающую футболку на рельефных мышцах и спускаюсь ниже, туда, где я вижу очертания его члена, полувставшего и увеличивающегося под мягкой тканью серых спортивных штанов. Я понимаю, что его это тоже заводит. Он хочет доминировать надо мной. И ему нравится, что я не облегчаю ему задачу.

Но я понятия не имею, как на это реагировать. До Тристана я почти не флиртовала с мужчинами. Я не понимаю, чего хочет моё тело, но я ненавижу его за то, что он заставляет меня этого хотеть.

— Ну же, Симона, — выпаливает он, и в его голосе слышится нетерпение. Я стискиваю зубы и смотрю на него.

— Заставь меня, — огрызаюсь я, и на его губах медленно появляется улыбка.

— С радостью.

В два шага он оказывается передо мной, и, прежде чем я успеваю среагировать, его руки оказываются у меня на талии, он без усилий поднимает меня и перебрасывает через своё широкое плечо. Я тут же начинаю сопротивляться, упираясь коленями ему в живот и колотя кулаками по спине, но это всё равно что биться о кирпичную стену. Он даже не удосуживается прокомментировать моё сопротивление.

— Отпусти меня! — Выплёвываю я. Он полностью игнорирует меня, решительно усаживая перед кроватью. Он стоит позади меня, положив руку мне между лопаток.

— Наклонись, — снова приказывает он низким и опасным голосом.

Я отчаянно качаю головой.

— Нет. Я не буду…

Но прежде чем я успеваю закончить фразу, он толкает меня вперёд, на матрас. Я пытаюсь выпрямиться, но его рука прижимает меня к месту.

— Тристан, прекрати... — начинаю я возражать, но слова застревают у меня в горле, когда я чувствую, как его пальцы цепляются за пояс моих шорт.

— Ты сама этого хотела, Симона, — говорит он хриплым голосом, и его акцент становится сильнее. Я слышу в его голосе желание, вижу, как сильно это на него влияет, и в то же время злюсь из-за того, что чувствую, как внутри меня разливается жар. — Ты могла бы выбрать что-то другое, но ты этого не сделала.

— Что например? Отсосать тебе в твоём кабинете? — Выплёвываю я, извиваясь под давлением его руки.

— Ты могла бы доставить удовольствие своему мужу вместо того, чтобы получать от него наказание, — рычит он, и его голос дрожит от похоти. — Поверь мне, Симона. Я получу от этого почти такое же удовольствие, как если бы твой рот был на моём члене.

Одним быстрым движением он стягивает с меня шорты и трусики до колен, и я ахаю, чувствуя, как от унижения горит лицо, когда прохладный воздух касается моей обнажённой кожи. Я слышу его одобрительное мычание и крепко зажмуриваюсь, зная, что он всё видит.

В том числе и блестящую от возбуждения промежность, которая даёт ему понять, что моё тело ненавидит это не так сильно, как мой рот.

Я стискиваю зубы, отказываясь произносить хоть слово, отказываясь умолять. Я дочь своего отца, говорю я себе, стиснув зубы и ожидая, что он сделает дальше. Я была жемчужиной этого дома. Этот мужчина украл меня, и я не позволю ему сломить меня.

— Такая упрямая. — Тристан проводит рукой по изгибу моей попки, и мне требуется усилие, чтобы не вздрогнуть. Нежность первого прикосновения заводит меня, я ожидаю резкого удара, но его ладонь скользит по моей гладкой коже, как будто он знакомится с моими изгибами. — Я не могу дождаться, когда снова трахну эту тугую киску. Но, судя по тому, как ты себя вела, я не думаю, что ты этого заслуживаешь.

Он убирает руку, и я напрягаюсь, зная, что за этим последует.

— Тебе придётся заслужить мой член, Симона, — рычит он. Сначала между твоих губ, а потом между твоих ног. Ты была плохой девочкой. Непослушной женой. И тебе нужно. Научиться. Послушанию.

Последние четыре слова сопровождаются четырьмя быстрыми шлепками подряд, по два с каждой стороны, его ладонь с такой силой сжимает мою задницу, что я прикусываю нижнюю губу, чтобы не вскрикнуть от шока. Меня никогда раньше не шлёпали, я даже представить себе не могла, что это такое, и ощущения просто ошеломляющие. От прикосновения его ладони по мне разливается жар, от этого жгучего ощущения на глаза наворачиваются слёзы, а бёдра сжимаются вместе, мышцы напрягаются в ответ на боль.

— Это всего лишь четыре, — бормочет Тристан. — Ты получишь ещё шесть за своё сегодняшнее непослушание, малышка.

Я хочу протестовать. Я хочу кричать, проклинать его, протестовать против самого его существования. Ненависть переполняет меня, но под ней, когда его рука опускается ещё дважды, скрывается что-то ещё… То, как он доминирует надо мной, заводит меня. На него не действуют мои оскорбления и аргументы. Он высокомерный, властный, властолюбивый, и я ненавижу его до глубины души за всё это, но моё тело чувствует себя по-другому. Я чувствую жар между бёдер, нарастающее возбуждение, когда его ладонь опускается ещё дважды, и мои руки сжимаются под одеялом, а тело пульсирует от боли и чего-то ещё.

— Ещё два, — говорит Тристан. — Ты хорошо перенесла своё наказание, Симона. А теперь покажи мне, что ты можешь быть хорошей девочкой и справиться с последними двумя, и на этом мы остановимся.

Его рука опускается снова, и в воздухе раздаётся резкий щелчок, когда он шлёпает меня ещё раз по ягодицам с обеих сторон, прежде чем провести ладонью по разгорячённой коже. Я начинаю подниматься с кровати, но его рука напрягается, прижимая меня к матрасу.

— Пока нет, Симона, — бормочет он хриплым от вожделения голосом. — Лежи здесь, как хорошая девочка, и сегодня вечером больше не будет наказаний.

Я ожидала, что он отступит, скажет ещё какую-нибудь чушь о моём доме и о том, что я должна слушаться его, прежде чем оставить меня в покое на ночь. Но я слышу звук шуршащей ткани и, оглянувшись через плечо, вижу, как он стягивает свои спортивные штаны, его твёрдый и толстый член торчит из-за пояса. Он почти касается его пупка, кончик набух, покраснел и переливается от предварительной спермы, а взгляд Тристана темнеет от собственнической похоти.

— Что ты... — начинаю я спрашивать, но его левая рука крепко сжимает мою пылающую задницу, в то время как правая обхватывает его член, и мне кажется, я знаю ответ.

— Оставайся на месте, — приказывает он, медленно двигая рукой по всей длине. — Не двигайся. — Он опускает руку к основанию, слегка сжимая, пока пульсируют вены, а затем снова поднимает.

— Ты... — я начинаю выплёвывать оскорбление, но он перебивает меня, цедя слова сквозь зубы и поглаживая себя долгими, медленными движениями.

— Будь осторожна, малышка, — прошептал он. — Ты можешь лежать здесь и слушаться меня, или мы можем начать всё сначала. Это может закончиться только одним способом. — Ещё одно поглаживание, и у него вырывается низкий стон, когда он проводит ладонью по головке. — Твоей красивой попкой, такой красной, какой, по моему мнению, она должна быть, и моей спермой, размазанной по твоей коже, чтобы ты помнила, кому ты принадлежишь.

Я должна была бы ужаснуться. Я должна была бы испытывать отвращение. Так и есть, говорю я себе, но не могу перестать пялиться на него: на его толстый, твёрдый член, на его напряженные мышцы, на его живот, который напрягается при каждом движении его руки по всей длине, на то, как двигается его грудь при прерывистом дыхании. Горячий, собственнический взгляд его глаз, когда он смотрит на меня, поглаживая себя. Он возбуждён мной, своим господством надо мной в этот момент, прикосновениями к себе при виде моего обнажённого тела, наказанного и распростёртого на кровати, и в этом есть что-то первобытное, что-то, что заставляет моё естество сжиматься от желания.

— Видела бы ты свою киску, — хрипит он. — Такая мокрая. Я вижу, с тебя почти капает. Тебя нужно трахнуть, Симона. И чтобы сделал это мужчина, который может справиться с такой упрямой принцессой, как ты. Твою киску нужно наполнять и поддерживать в таком состоянии, чтобы она каждое утро пропитывалась моей спермой. — Его голос хриплый, когда он ласкает себя быстрее, свободной рукой он сжимает моё бедро, удерживая меня на месте, и я чувствую тепло, исходящее от его тела, когда он стоит позади меня.

От звуков, которые он издаёт — тихих стонов и невнятных проклятий в промежутках между грязными словами, срывающимися с его губ, у меня мурашки бегут по спине.

— Ты снова завоюешь мой член, Симона, — рычит он. — И когда ты это сделаешь, я трахну тебя так сильно, что ты забудешь, почему никогда этого не хотела.

Теперь его рука порхает по всей длине, его бёдра двигаются, когда он трахает себя кулаком, его рука блуждает по моей заднице, когда он сжимает и разминает разгорячённую плоть. Он тихо чертыхается, его горло сжимается, а твёрдые мышцы живота напрягаются, когда он наклоняется вперёд, и его рука движется быстрее, размытая, когда его бёдра прижимаются к моей спине, и я слышу, как он издаёт прерывистый, отчаянный стон.

— Чёрт, — рычит он. — Я собираюсь покрыть эту красивую задницу своей спермой, пометить тебя как свою. Я собираюсь трахнуть тебя по полной программе.

Первая горячая струя окатывает мою задницу, а следующая поднимается по дуге к спине, струйка за струйкой окрашивая мою кожу, когда он грубо стонет, его рука шлёпает по его плоти, когда он сильно кончает. Я прижимаюсь лицом к кровати, ненавидя дрожь ощущений, охватывающую меня от ощущения, что его сперма оставляет на мне отметины, от того, как моя киска беспомощно сжимается, желая, чтобы вместо этого он трахал меня, наполнял своей спермой, а не растекался по моей коже.

— Блядь, — стонет он, и я чувствую, как набухшая головка его члена прижимается к моей плоти, оставляя за собой следы спермы, когда последние капли стекают на мою кожу. — Ты такая чертовски красивая, Симона. Я должен заставлять тебя мазаться моей спермой каждый день.

Он отступает на шаг, устраиваясь поудобнее, его грудь поднимается и опускается от тяжёлого дыхания, его глаза темнеют, когда он смотрит на меня.

— Никакого душа, — приказывает он мне. — Ты ляжешь спать с моей спермой на своей коже, Симона. Можешь принять душ утром. Но до тех пор не смей вытирать ни капли.

Моё лицо горит, унижение захлёстывает меня. И в то же время я чувствую, как между ног нарастает жар возбуждения, а клитор ноет от неудовлетворенной потребности. Взгляд Тристана скользит по мне, останавливаясь между моих бёдер, и на его губах появляется довольная ухмылка.

— Помни, что я говорил о прикосновениях к себе, — предупреждает он. — Я узнаю, если ты это сделаешь. Эта киска моя. Я могу трогать её, трахать и только мне решать, кончать тебе или нет. Ослушаешься меня, и я снова накажу тебя, Симона, и заставлю спать в постели рядом со мной, прикованной наручниками к изголовью. Ты понимаешь?

Я сжимаю челюсти, но не могу притворяться, что не думаю, что он бы так поступил. И ещё я не хочу, чтобы он видел, как я расстроена, как сильно хочу довести себя до оргазма. Моё тело напрягается и дрожит от желания, и я пристально смотрю на него, надеясь, что он расценивает это как гнев, а не как сексуальное расстройство.

— Хорошо, — выплёвываю я. — Мне всё равно. После того, что ты только что сделал со мной, я не думаю, что смогу кончить.

Он ухмыляется, и выражение его лица говорит о том, что он знает, что я лгу, и наслаждается этим.

— Завтра в три у меня ещё одна встреча, — говорит он как ни в чём не бывало, словно мы разговариваем за завтраком, а не лежим на кровати, и его сперма высыхает на моей коже. — В два пятьдесят пять ты будешь в моём кабинете, на коленях, готовая взять мой член в рот. Или мы повторим сегодняшний урок.

Меня охватывает шок. Я смотрю на него, открыв рот.

— Ты не можешь говорить серьёзно.

— Я совершенно серьёзен. — Он подходит ближе, и его ноги снова почти касаются моих. — Ты моя жена, Симона. Ты принадлежишь мне. Чем раньше ты это примешь, тем легче будет нам обоим.

— Я никогда этого не приму, — шепчу я, но даже произнося эти слова, я понимаю, что веду неравную борьбу. Моё тело жаждет его, хочет, чтобы я умоляла его прикоснуться ко мне, трахнуть меня, и если так будет продолжаться...

Я хочу сказать, что не позволю ему сломить меня, но я не знаю, как долго смогу сопротивляться. Ухмылка не сходит с его лица:

— Посмотрим. — Он наклоняется, и его губы касаются моего уха. — Сладких снов, моя малышка.

А потом он уходит, оставляя меня наедине с бешено колотящимся сердцем и нарастающим жаром между ног.

Этой ночью я не сплю. Я ворочаюсь с боку на бок, моё тело пульсирует от разочарования, я отчаянно хочу принять душ, чтобы смыть с себя его запах, а в голове кружится всё, что произошло. То, как он прикасался ко мне, как реагировало моё тело, как он смотрел на меня, словно я принадлежала ему, — всё это слишком сложно для меня.

Мне хочется пойти и принять душ, но я не могу отделаться от мысли, что он услышит и поймёт, что я ослушалась. Я думаю о его приказе прийти завтра к нему в кабинет и знаю, что снова скажу «нет», но какой ценой? Если он повторит урок, что тогда? Я представляю, как он снова бьёт меня по заднице, как его горячая сперма брызжет на мою кожу, и не знаю, боюсь я или возбуждаюсь. Мне было больно... но это возбудило меня сильнее, чем я могла себе представить. Я в замешательстве, возбуждена и зла, боюсь следующего дня и не знаю, как относиться к тому, что произошло.

Ничего бы этого не случилось, если бы меня не заставили выйти за него замуж. Весь мой гнев направлен на Тристана, на его высокомерие, на то, что он завладел моей жизнью и не задумывается о том, что я могу чувствовать.

Я принимаю душ, как только просыпаюсь, чтобы смыть с себя его запах, но это никак не помогает избавиться от воспоминаний о том чувстве, которое он оставил после себя. Я чувствую себя беспокойной и взволнованной и почти не ем за завтраком, оправдываясь перед Норой, когда она выражает беспокойство по этому поводу. Я иду на пробежку, возвращаюсь и тренируюсь до тех пор, пока не начинаю задыхаться и потеть, а затем снова принимаю душ, но в груди у меня словно сжимается кулак. Я продолжаю смотреть на часы, отсчитывая время до 14:55, зная, что не пойду в его кабинет.

Это унизительно — всё это. То, как он заставил меня наклониться над кроватью, как он сдёрнул с меня шорты и обнажил меня, как он шлёпнул меня, словно я его непослушная игрушка, и то, как он кончил на меня, словно в какой-то предмет, который можно использовать.

И то, как я на это отреагировала, не менее унизительно.

Я могла бы это сделать. Я могла бы пойти к нему в кабинет, встать на колени и сделать то, о чём он просит. Это было бы легче, чем бороться с ним, легче, чем терпеть очередное наказание. Но от мысли о том, что я полностью подчиняюсь ему, позволяю ему увидеть, какую власть он имеет надо мной, у меня внутри всё переворачивается.

Нет. Я не доставлю ему такого удовольствия. Я не позволю ему сломить меня таким образом.

В два пятьдесят пять я нахожусь в библиотеке на третьем этаже, как можно дальше от его кабинета, и притворяюсь, что читаю книгу, пока моё сердце бешено колотится в груди. Интересно, что произойдёт, когда он поймёт, что я не приду, как долго он заставит меня ждать, прежде чем придёт за своим обещанием.

В четверть пятого я слышу его тяжёлые и решительные шаги по коридору. Я пытаюсь сосредоточиться на книге, стараюсь выглядеть непринуждённо и спокойно, но когда в дверях появляется Тристан с мрачным выражением лица, я понимаю, что у меня проблемы.

— Симона. — Его голос обманчиво спокоен. — Встань.

Я не двигаюсь с места. Я даже не смотрю на него.

— Я читаю.

— Сейчас.

Я заставляю себя не отрывать взгляд от страницы, даже когда слышу, как он закрывает за собой дверь и запирает её, решительно направляясь ко мне. Он останавливается прямо передо мной, и я заставляю себя продолжать читать, притворяясь, что его здесь нет.

— Я сказал тебе быть в моём кабинете в два пятьдесят пять, — тихо произносит он.

— Я тебя слышала. — Я не отрываю взгляд от страницы. — Я решила не подчиняться.

— Понятно. — Он медленно выдыхает. — Значит, ты выбрала альтернативу.

Я кладу книгу на колени и бросаю на него косой взгляд.

— Тристан, ты не можешь продолжать в том же духе…

Он стискивает челюсти.

— Я могу делать всё, что захочу, Симона. Ты моя жена. Это мой дом. И ты скоро поймёшь, что я не бросаюсь пустыми угрозами.

Прежде чем я успеваю возразить, он наклоняется, хватает меня за плечи и вытаскивает из кресла, прежде чем я успеваю что-то предпринять. Моя книга с глухим стуком падает на деревянный пол, а Тристан без особых усилий разворачивает меня, обхватывает мои запястья и кладёт мои руки на спинку кресла.

— Оставайся в таком положении, — рычит он. — Не двигайся, иначе получишь двадцать ударов вместо пятнадцати по своей хорошенькой попке.

— Ты... — Мой голос звучит громче, чем мне хотелось бы, но Тристан не ждёт, что я скажу. Он задирает юбку платья, в которое я переоделась, и заправляет её мне на бедро, а его пальцы цепляются за край моих кружевных трусиков.

— Хорошая девочка, — бормочет он. — Делая это таким доступным для меня. Я думаю, ты хотела, чтобы я отшлёпал тебя, малышка. Думаю, ты ждала, что я снова увлажню эту сладкую киску. Но плохие девочки не получают член своих мужей. — Он комкает мои трусики и засовывает их в карман. — Ты сделала свой выбор. Теперь тебе придётся жить с последствиями.

Он проводит рукой по моей заднице.

— Пятнадцать ударов. — Его пальцы скользят между моих бёдер, поглаживая мои мягкие складочки. Когда он опускается между ними, я едва сдерживаюсь, чтобы не ахнуть. — Ты уже немного возбуждена, принцесса. К тому времени, как я закончу, с тебя будет капать. Ты жаждешь хорошего секса со своим мужем. Ты хочешь, чтобы я дал тебе то, что тебе нужно, глубоко внутри. Но ты должна это заслужить.

Когда он произносит последние три слова, я слышу, как его ремень скользит по петлям.

— Сейчас, Симона, — предупреждает он, — это будет порка.

И тут же по моей заднице с резким хлопком ударяет кожа, и боль пронзает мой позвоночник. Я сжимаю зубы, чтобы не закричать, но на этот раз, когда кожа снова ударяет по моей ещё не зажившей заднице, раздаётся резкий шлепок.

Вчерашняя порка была болезненной. Это мучительно, с каждым движением я ощущаю боль в ещё не зажившей коже. Но как бы ни было больно, я сжимаю спинку стула так, что костяшки пальцев белеют, и чувствую, как между бёдер нарастает покалывание, а возбуждение усиливается, пока Тристан нависает надо мной.

Он останавливается на полпути, делает шаг назад, и я клянусь, что чувствую жар его взгляда между ног.

— Ты учишься, — бормочет он, и я слышу удовлетворение в его голосе. — Твоё тело знает, чего хочет, даже если разум ещё не догнал его.

Следующий удар следует без предупреждения и оказывается сильнее всех предыдущих. Я сжимаю зубы так сильно, что они скрипят, чтобы не закричать. Я слышу, как Тристан спускает молнию, прежде чем ремень снова ударяет по мне, а затем слышу его стон, когда я поворачиваю голову и вижу, как он обхватывает рукой свой член.

Волна возбуждения пронзает меня при мысли о том, что он не мог дождаться. То, что он отшлёпал меня, возбудило его так сильно, что теперь ему пришлось дотронуться до себя. Мне следовало бы разозлиться. Сильно. Я борюсь, чтобы найти ту ненависть, ту ярость, которые горели во мне вчера, и я чувствую, как они пронизывают меня насквозь, в моей голове бьётся мысль, что я найду способ заставить Тристана заплатить за это.

Но под обжигающими ударами ремня моё тело пульсирует от желания, чтобы он прикоснулся ко мне. Чтобы трахнул меня. Чтобы подарил мне ещё один оргазм.

— Ты так хорошо держишься, малышка, — рычит Тристан. — Видишь, как легко подчиняться? Хорошие жёны получают награду, Симона. Тебя могли бы трахать прямо сейчас, а не наказывать…

Ремень снова опускается, и звук удара смешивается с шумом его руки, лихорадочно двигающейся по члену. Я слышу, как учащается его дыхание.

— Я собираюсь покрыть эту прелестную попку своей спермой, — рычит он. — Ещё пять ударов, Симона, а потом я напомню тебе, кому ты принадлежишь.

— Я думала, мне и так должно быть понятно, — огрызаюсь я, и не успеваю я перевести дух, как ремень с силой ударяет меня между бёдер, прямо по набухшей киске.

Я вскрикиваю. Я ничего не могу с собой поделать. Ощущение острое и неожиданное, боль пронзает мой живот, но вместе с этим острое наслаждение заставляет мою спину выгнуться дугой. Тристан хихикает, делая шаг вперёд, и я чувствую, как головка его члена прижимается к моим складочкам. Он двигается взад-вперёд, и я сильно прикусываю губу, чтобы не застонать.

— Такая мокрая, — рычит он. — Ещё раз ослушаешься меня, и я отшлёпаю эту прелестную киску так, что она покраснеет и опухнет, малышка.

Тристан отступает, и на этот раз ремень снова опускается на мою задницу. Я тоже тяжело дышу, мои мышцы напряжены, но я не могу удержаться и оглядываюсь на него через плечо, любуясь тем, что происходит позади меня.

Он в своём костюме, полностью одетый, только молния расстёгнута, и его член напряженно торчит наружу, он грубо поглаживает его одной рукой, а в другой держит сложенный кожаный ремень. Желание пробегает по моей спине, когда он снова жёстко опускается на меня, его вид: стиснутые челюсти, напряженные мышцы, пульсирующий член возбуждает меня до такой степени, что у меня кружится голова.

Или, может быть, это просто из-за того, что моя задница словно горит.

На пятом ударе он отпускает ремень и, застонав, хватает меня за бедро. Его челюсть сжимается, на ней напрягается мышца, когда я вижу, как набухает его головка и первая горячая струя спермы попадает на мою кожу, когда он начинает кончать.

— Блядь, Симона… — рычит он, изливаясь на мою задницу и поясницу. Я и не подозревала, что мужчина может кончать так сильно и обильно. Сперма стекает по моим бокам, по заднице, окрашивая мою кожу, пока Тристан доводит себя до оргазма, и я чувствую, что могу упасть в обморок от того, как сильно мне нужно получить такое же освобождение.

Всё моё тело кричит об этом, и я задаюсь вопросом, как долго я смогу продержаться, прежде чем начну умолять его об этом. Или, прежде чем я сдамся, ослушаюсь и получу обещанное наказание за то, что трогала себя.

Он тяжело дышит, когда последние капли падают на мою кожу, и ещё раз проводит рукой по своему члену, прежде чем спрятать его. Он протягивает руку и стягивает мою юбку с голой задницы, и мои щёки пылают, когда я чувствую, как ткань прилипает к коже.

— Сегодня вечером ты спустишься к ужину вот так, — говорит он мне. — Ты можешь переодеться, но без трусиков. Я проверю, — добавляет он с довольной ухмылкой на лице. — И ты не будешь всё смывать до завтрашнего утра. Пусть это послужит тебе напоминанием…

— Что завтра я должна быть у тебя в кабинете? — Огрызаюсь я, ненавидя свой запыхавшийся голос. Тристан улыбается.

— Нет. Утром я уезжаю по работе. — Это удивляет меня, и я моргаю, выпрямляясь и не обращая внимания на жжение в заднице, когда смотрю на своего мужа.

— Что?

— Я уезжаю в командировку в Вегас. — Он берёт свой ремень и так непринуждённо продевает его в шлёвки, как будто не он только что отшлёпал меня этой самой кожей. — Меня не будет несколько дней. В поместье будет усиленная охрана. Если ты куда-то пойдёшь, то только с охраной, которую я тебе назначил. И Симона? — Он делает шаг вперёд и касается пальцами моей челюсти. — Не смей трогать себя, пока меня нет. Я хочу, чтобы твоя киска была страстной, когда я вернусь. У тебя есть время подумать о том, как ты порадуешь своего мужа, когда он вернётся домой, и снова заслужишь мой член. Если ты убедишь меня, что была хорошей девочкой, возможно, я трахну тебя так, как тебе нужно.

Я отталкиваю его руку.

— Мне ничего от тебя не нужно, Тристан.

Он усмехается.

— Я думаю, тебе многое нужно, малышка. Думаю, тебе стоит огромных усилий не наклониться и не умолять меня трахнуть тебя прямо сейчас.

Я сверлю его взглядом, плотно сжав губы и отказываясь произнести хоть слово. Тристан делает шаг назад, как будто ему всё равно, и поправляет пиджак.

— Подумай о том, что произошло за последние два дня, пока меня не будет, Симона. Думаю, ты начинаешь понимать, за какого человека вышла замуж. По крайней мере, я на это надеюсь. Подумай о том, что это значит, и как ты должна себя вести, когда я вернусь.

Я хочу всё отрицать, хочу сказать ему, что он неправ, но слова не идут с языка. Потому что он прав. Я начинаю понимать. Он не из тех, кто принимает отказ в качестве ответа. Он не из тех, кто позволит мне прятаться за стенами неповиновения и гнева. Он хочет обладать мной полностью и безоговорочно, и самое ужасное, что моё тело жаждет этого обладания.

— Я тебя ненавижу, — шепчу я, и больше всего на свете мне хочется, чтобы это изменило мои чувства к нему.

— Нет, не ненавидишь. — Он наклоняется, почти нежно касаясь губами моего лба. — Ты ненавидишь то, что хочешь меня. Это разные вещи.

Это не выходит у меня из головы весь оставшийся день. Пока я расхаживаю по комнате, переодеваюсь к ужину, пока Тристан встречает меня у двери, хватает меня за подбородок и удерживает на месте, пока его рука скользит под моим платьем, чтобы убедиться, что я подчинилась и что на мне нет трусиков. Это не выходит у меня из головы, когда я чувствую, как его средний палец проникает между моих складок. Я вижу его довольную ухмылку, когда он чувствует влагу на моей коже, и то, как он отступает, наблюдая за мной с высокомерным удовлетворением на лице, пока я иду к своему стулу.

Завтра он уедет, напоминаю я себе. Дни без него, дни, когда я могу подумать о том, что мне делать, как исправить эту катастрофу под названием «брак», в которую я себя загнала. Потому что если я в чём-то и уверена, так это в том, что я ни за что не проживу всю жизнь в браке с Тристаном О'Мэлли.

Особенно когда он заставляет меня чувствовать себя вот так.

ТРИСТАН

Я ворочался всю ночь, и мне снилась Симона.

Моя жена.

На данный момент она для меня — чёртова заклятая соперница.

Отец велел мне взять её под контроль. Показать ей, кто здесь главный. Он также велел мне сделать так, чтобы она забеременела, а это последнее, что я собирался делать. Вместо этого я провёл последние два дня, наказывая её и трахая себя рукой, пока покрывал её своей спермой. Это очень эротично, но не приведёт к появлению ребёнка.

Я должен трахать свою жену. Вместо этого я пытаюсь подчинить её себе, что сейчас кажется заведомо проигрышной битвой.

В четыре часа утра, за четыре часа до вылета, я лежу в постели, твёрдый как камень, и думаю о своей непокорной супруге.

Я знаю, что сказал бы мой отец, если бы узнал о положении дел в моём доме, о котором, дай бог, он никогда не узнает, что я должен забыть о своих навязчивых идеях, при необходимости трахать жену и сосредоточиться на бизнесе. Он, наверное, одобрил бы план Симоны. В конце концов, теперь мне нужно ложиться с ней в постель только тогда, когда она готова подарить мне наследника. Её предложение — рутинный, деловой секс в определённые дни и последующее избегание друг друга, в точности соответствует тому, что, по словам моего отца, я должен делать.

Но я хочу не этого.

Я хочу, чтобы моя жена подчинялась мне. Признавала, что хочет меня. Умоляла меня. Я хочу, чтобы она признала, что не ненавидит меня, а ненавидит то, что не может контролировать меня. То, что она не может манипулировать мной или сделать из меня своего ручного пёсика.

Она также ненавидит тебя за то, что ты завладел её наследством. Её жизнью. За то, что ты украл всё и сделал своим. Я прогоняю этот голос из своей головы, тот, что шепчет разумные вещи. Тот, что напоминает мне, что Симона ведёт себя как женщина, чей мир перевернулся в одно мгновение. Что с тех пор решения за неё принимали на каждом шагу. Что, будь я на её месте, я бы, наверное, отреагировал примерно так же.

Это легче забыть, чем образ Симоны, склонившейся над кроватью, с раскрасневшейся кожей, на которой остались следы от моих рук, и с перламутровым блеском моей спермы на покрасневшей заднице. То, как она смотрела на меня потом, в равной степени вызывающе и возбуждённо, словно вела войну с самой собой и проигрывала.

Боже.

Я снова возбуждён, жажду её и знаю, что мог бы пройти по коридору, разбудить её и трахать до тех пор, пока не получу разрядку, в которой так отчаянно нуждаюсь. Два дня мастурбации никак не повлияли на моё либидо, скорее, из-за обстоятельств моё возбуждение вышло из-под контроля. Но я заставляю себя лежать неподвижно, опуская руку и не обращая внимания на то, как легко я мог бы заполучить свою жену.

Это не я. Я никогда не был из тех мужчин, которые теряют контроль над собой, которые позволяют женщине так сильно вывести меня из себя, что я не могу трезво мыслить. У меня были женщины, и я получал от них удовольствие, исследовал свои слабости, но всегда это было под контролем. Всегда на моих условиях. Всегда было что-то, от чего я мог уйти, когда всё заканчивалось.

Симона не такая, как все. Она заставляет меня чувствовать то, чего я не понимаю, заставляет меня хотеть того, чего я никогда раньше не хотел. Потребность обладать ею, разрушить все стены, которые она возвела вокруг себя, сделать её своей всеми возможными способами, это поглощает меня. Это мешает мне делать то, ради чего я сюда приехал. Не для того, чтобы стать одержимым женщиной, а для того, чтобы создать собственное наследие. Симона была ключом к этому, но ключ держат в недоступном для посторонних глаз месте, пока он не понадобится. И она слишком часто занимает мои мысли.

Нет. Этим утром я собираюсь поехать в Вегас и не прикоснусь к ней, пока не вернусь. Когда я это сделаю, всё будет под контролем. По-деловому. Когда я захочу, я не собираюсь придерживаться её нелепого графика, но это будет по существу. Не это навязчивое желание наказать её, сломить, заставить признать, что она моя.

Она и так моя, во всех смыслах этого слова. Больше ничего не должно быть.

Я делаю глубокий вдох и сжимаю пальцами свой член, пытаясь унять нарастающую тяжесть и пульсирующую потребность, которая не исчезнет, пока я этого не сделаю.

Вспомнив, как моя жена наклонилась над креслом в библиотеке, а её кожа блестела от моей спермы, я выбрасываю использованные салфетки в мусорное ведро и встаю, смирившись с тем, что больше не усну. Я принимаю душ, одеваюсь и спускаюсь вниз, чтобы перекусить перед тем, как водитель отвезёт меня на взлётно-посадочную полосу, чтобы я мог сесть в частный самолёт.

К моему удивлению, Симона сидит на кухне, попивая кофе и задумчиво глядя в окно. Она вздрагивает, услышав мои шаги, и я усмехаюсь, наслаждаясь выражением раздражённого удивления на её лице.

— Надо бы повесить на тебя колокольчик, — язвительно замечает она, и я ухмыляюсь в ответ, доставая кружку из одного из шкафчиков.

— Удачи, малышка. Многие женщины хотели привязать меня к себе. Ни у кого не получилось.

Её щёки краснеют, на лице читается раздражение. Я опираюсь на столешницу, наполняя свою чашку кофе, и смотрю на неё, приподняв бровь.

— Тебе не нравится это слышать? Знать, сколько ещё женщин я трахал? Ты хочешь, чтобы я принадлежал только тебе, принцесса?

— Мне всё равно, даже если ты переспишь со всем Бостоном. — Она делает глоток кофе, и я думаю, что она лжёт. Когда она лжёт, у неё вздёргивается нос. — Мне всё равно, с кем ты трахаешься, лишь бы это была не я.

— Лгунья. — Я делаю глоток своего черного кофе. — Тебе ненавистна мысль о том, что я заставлю другую женщину стонать. Что другая женщина получит то, чего хочешь ты.

— Я не хочу ничего, что связано с тобой.

— Конечно, нет. — Я пожимаю плечами, вдыхая пар от кофе. Ещё слишком рано для этого, но почему-то с ней я не испытываю ненависти. Ссора с ней заставляет меня чувствовать себя живым, напряжённым, как перед выбросом адреналина перед боксёрским поединком. Она заряжает меня энергией, и я всегда гадаю, какой колкость она отпустит в следующий раз, какой удар мне придётся парировать.

— На самом деле я сегодня в хорошем настроении, потому что ты скоро оставишь меня в покое на несколько дней. — Симона натянуто улыбается. — Тишина и покой на… сколько ты там сказал?

— Я не говорил. По крайней мере, несколько дней. — Я ставлю чашку с кофе на стол и смотрю ей прямо в глаза. — Но, Симона, я напомню тебе. Ты должна оставаться в этом доме, если только с тобой не будет твоей службы безопасности. Той, которую я для тебя выбрал. И ты будешь следовать правилам, которые я установил. Ты ни с кем не встречаешься. Ты не обсуждаешь дела с моими партнёрами. Ты остаёшься в своей сфере. И когда я вернусь, ты будешь готова обсудить условия нашего брака как разумный взрослый человек.

Её лицо мгновенно становится жёстким.

— Условия нашего брака? Ты имеешь в виду условия моего заключения?

Я резко вздыхаю.

— Ты не в заключении. Ты под защитой.

— То же самое в твоём мире.

Я подхожу ближе, достаточно близко, чтобы увидеть учащённый пульс у неё на шее, достаточно близко, чтобы почувствовать запах её духов.

— Это и твой мир тоже, малышка. Так было всегда. То, что я сделал, ничем не отличалось от того, что сделал бы любой другой мужчина, которого ты когда-либо знала, ничего такого, чего бы не допустил твой отец, будь он жив. Он мог бы выдать тебя замуж за меня, если бы Константин сделал предложение, пока был ещё в его расположении. Чем раньше ты это примешь, тем счастливее будешь.

Её губы кривятся в усмешке.

— Я никогда не буду счастлива с тобой.

От этих слов у меня сжимается челюсть. Они не должны причинять боль. Мне должно быть всё равно. Пока она раздвигает ноги и рожает мне наследников, мне должно быть плевать на её чувства ко мне. Но что-то в её голосе, полном смертельной уверенности, словно нож вонзается мне в грудь.

— Это мы ещё посмотрим, — тихо говорю я, мой голос убийственно спокоен. — Наслаждайся несколькими днями свободы, Симона. Когда я вернусь, у нас будет очень долгий разговор о том, что значит быть моей женой.

Я ухожу, не успев сказать ничего больше, и оставляю свой кофе. Поем в самолёте.

Полёт проходит так легко и непринуждённо, как я и ожидал, учитывая, что я лечу на частном самолёте, который теперь принадлежит мне. Я далеко не в первый раз лечу на частном самолёте, но мне доставляет явное удовольствие то, что он мой. Как и Симона. Как и вся империя Руссо теперь моя.

Я стараюсь сосредоточиться на этом, пока завтракаю в самолёте и пью ещё одну чашку кофе, прежде чем просмотреть документы, которые прислали мне Константин и мой отец. Они встретятся со мной в Вегасе. Мы втроём запланировали встречу с главами местных семей, с которыми Константин налаживает связи. Теперь, когда я являюсь вторым по значимости игроком в Майами, крайне важно, чтобы я участвовал в этих деловых сделках.

Я не в первый раз в Вегасе, но прошло уже несколько лет. Яркие огни и толпа туристов, как всегда, вызывают у меня трепет, это место чистого греха, и мне всегда это нравилось. Азартные игры, выпивка, женщины… Я человек, который никогда не считал нужным притворяться, что у меня нет пороков. Я наслаждаюсь деньгами и властью… и всей роскошью, которую могут принести мне деньги и власть.

Например, пентхаус во дворце Цезаря. Как только я забираю ключ-карту со стойки регистрации, я направляюсь прямиком наверх. Моя охрана остаётся снаружи, пока я вхожу в роскошный люкс. Из окна открывается вид на бульвар Стрип, солнце освещает толпы людей, жаждущих предаться безудержному гедонизму.

Я оглядываюсь по сторонам и не могу не думать о том, каково было бы здесь с Симоной. Прижать её к стеклу и трахнуть на виду у толпы внизу, пока она будет кричать моё имя, а её дыхание будет запотевать на стекле. Одной этой мысли достаточно, чтобы я возбудился, и я, втянув воздух, направляюсь прямиком к мини-бару, чтобы налить себе виски.

В этот вечер я встречаюсь с отцом и Константином за ужином внизу. Официантка провожает меня к столику в глубине ресторана, где они уже ждут меня, потягивая, несомненно, дорогой алкоголь и болтая. Я опускаюсь на стул, сразу же прошу принести мне напиток и смотрю на них.

— Ну?

— Рад, что ты цел и невредим, — говорит Константин, делая глоток своего напитка. — Ты выглядишь немного уставшим, Тристан. Тебе не нравятся твои новые обязанности?

Отец бросает на меня взгляд, который недвусмысленно говорит мне, что я должен подумать, прежде чем что-то сказать.

— У меня всё хорошо, — заверяю я его. — Просто долгие ночи, когда я изучаю всё, что унаследовал, и думаю, что нужно сделать, чтобы продвинуть империю Руссо вперёд.

— Теперь это твоя империя, — поправляет меня отец. — Руссо мёртв.

— Действительно. — Я беру у официантки напиток, и обжигающий вкус виски радует меня. — За мёртвых соперников.

Константин усмехается.

— А твой брак? Как он тебе? Твой отец сказал, что с Симоной оказалось немного… непросто.

— Всё в порядке. — Я слишком поздно понимаю, что два «всё в порядке» подряд говорят о том, что на самом деле всё не в порядке. — Симона приспосабливается, как и я. Проблем нет.

Мне кажется, я слишком сильно протестую. Константин смотрит на меня с невозмутимым выражением лица, которое ничего не выдаёт, а взгляд моего отца сужается, когда он понимает, что я, как он знает, лгу.

— Симона вспыльчива, — наконец говорит Константин. — Отец держал её в узде, когда она была достаточно мала, чтобы понять, что он главный и что она должна ему подчиняться. Но муж — это совсем другое. Особенно муж, которого она не ожидала.

— Она приспосабливается, — сухо говорю я. Симона, и трудности в нашем браке, это последнее, о чём я хочу говорить, особенно когда мой отец сидит здесь и смотрит на меня так, будто точно знает, как всё плохо.

Константин усмехается.

— Стать собственностью ирландца? Да, думаю, бывшей «русской княжне» с итальянскими корнями придётся нелегко.

Я чувствую, как у меня дёргается мышца на челюсти. Мне не нравится, когда он говорит о ней, хотя я знаю, что Константин не проявляет к моей жене ни малейшего интереса. Я не хочу, чтобы кто-то говорил о ней.

— Давай поговорим о деле, — резко говорю я, допивая свой напиток и бросая взгляд на меню. — Мы пришли сюда не сплетничать, а заключать сделки. Давай сосредоточимся на этом.

Моего отца не проведёшь. Я чувствую на себе его взгляд. Но остаток ужина мы обсуждаем бизнес, ради которого пришли сюда — поставки наркотиков, сделки с картелями, инвестиции в казино. Я должен был бы полностью сосредоточиться на этом, но мои мысли всё время возвращаются к Симоне, интересно, что она делает. Рада ли она быть одна. Не ослушалась ли она меня в чем-то. Скучает ли она по мне в какой-то маленькой части себя.

Последняя мысль просто смешна. Но я никак не могу выбросить её из головы.

Когда ужин заканчивается, я возвращаюсь в свою комнату и наливаю себе ещё выпить из мини-бара. Я знаю, что не должен сидеть здесь и размышлять. Мне нужно спуститься вниз, пойти в казино и найти женщину, которая отвлечёт меня от жены. Я уже не в первый раз использую секс, чтобы прочистить голову. Хороший секс, это именно то, что мне нужно, чтобы прийти в себя, напомнить себе, что моя жена — это средство для зачатия наследника, а не женщина, которой я одержим.

Но от одной мысли о том, чтобы прикоснуться к другой женщине, быть внутри кого-то, кроме Симоны, меня начинает тошнить. Я никогда в жизни никому не хранил верность. Мне это было не нужно, я никогда ни с кем не встречался. Никогда ни перед кем не отчитывался. Но я дал ей обещание, и хотя я знаю, что верность среди мафиози — редкость, мысль о том, чтобы предать её, даже когда она явно меня ненавидит, кажется мне неправильной.

Что, чёрт возьми, со мной не так?

Я наливаю себе ещё один бокал и опускаюсь в одно из кожаных кресел, глядя на неоновый хаос бульвара Стрипа. Я всегда гордился тем, что держу всё под контролем и никогда не позволяю эмоциям влиять на мои решения. Но Симона лишила меня всего этого, оставив меня уязвимым, жаждущим и совершенно растерянным. Её неповиновение, её смелость, её отказ прогнуться... Глядя на огни, я понимаю, что уважаю её за это так же сильно, как и возбуждаюсь от этого. Это бесит меня, заставляет чувствовать себя немного сумасшедшим, но я никогда не встречал такой женщины, как она.

Возможно, она единственная женщина в этом мире, которая может мне противостоять. Которая может стоять со мной на равных и не отступать. И пока я сижу, покручивая янтарную жидкость в бокале, я задаюсь вопросом, не ошибся ли я в своих желаниях. Может быть, я не хочу сломить её или заставить подчиниться. Я не хочу гасить её огонь. Я просто хочу, чтобы она позволила мне войти в него, не сгорев заживо.

Я хочу, чтобы она признала, что тоже хочет меня. Что признание желания не означает отказ от гордости.

Я хочу, чтобы она признала, что на моём месте она бы сделала то же самое, что и я. Что, если бы ей представилась такая возможность, она бы без колебаний взяла власть в свои руки. Я сделал всё это не для того, чтобы причинить ей боль. Я сделал это, потому что это то, для чего я всегда был создан. И часть меня чувствует, что она всегда должна была стать моей женой. У нас могло бы получиться что-то хорошее, если бы она просто пошла мне навстречу.

Проблема в том, что я не знаю, как это исправить. Я не знаю, как заставить её перестать ненавидеть меня, не потеряв при этом ту её часть, которая заставляет меня чувствовать себя живым. Её огонь, её непокорность, её отказ подчиняться — вот что привлекает меня в ней в первую очередь. Но это же и разлучает нас.

На мой телефон приходит сообщение от Вито, начальника моей охраны:

— Дома все спокойно. Ваша жена провела большую часть дня за чтением в саду.

Я усмехаюсь, откладывая телефон. Конечно, она так и сделала. Вероятно, планировала мою кончину, находясь в окружении роз и солнечного света.

Я смотрю на неоновые огни Стрипа и думаю о том, что принесла бы мне эта ночь, если бы я не был женат. Или если бы я не чувствовал себя таким виноватым из-за возможной измены. Мой брак с Симоной — это деловая сделка, и даже она не стала бы утверждать, что я поступаю неправильно, трахая другую женщину. Чёрт возьми, она могла бы даже предпочесть это, особенно если бы это означало, что я утолю свою похоть и не вернусь домой изголодавшимся по её телу.

Но в этом-то и проблема. Другая женщина, это не она. И моя страсть к ней, это нечто большее, чем просто тёплая, влажная плоть, обхватывающая мой член. Это то, что Симона заставляет меня чувствовать.

Мой отец сказал бы, что она всего лишь аксессуар. Просто ключ. Но она значит для меня нечто большее.

Я практически слышу его голос в своей голове, представляю, что бы он сказал, если бы знал, какие мысли сейчас роятся у меня в голове: спустись вниз. Найди женщину. Напомни себе, кто ты такой — король, а не раб какой-то итало-русской принцессы, которая считает себя слишком хорошей для тебя.

Я сжимаю челюсти. Всю свою жизнь я слушал его. Всю свою жизнь я следовал его советам, его правилам, его пути. И это не сбило меня с пути. Я там, где я есть, благодаря ему, потому что я следовал правилам нашего мира, потому что я упорно трудился, чтобы получить власть, несмотря на то, что я второй сын. И что я сделал с тех пор, как получил власть?

Стал одержим женщиной, которая меня ненавидит. Измучил себя желанием к женщине, которая не хочет моих прикосновений.

К чёрту всё!

Я допиваю виски и выпрямляюсь. Этот голос в моей голове прав. Я второй сын ирландского короля из Бостона, принц среди людей, второй по влиятельности человек в Майами.

Я не выпрашиваю чьё-то внимание и не теряю сон из-за того, что женщина обо мне думает.

Пора мне вспомнить об этом и выбросить Симону из головы.

В казино полно туристов, желающих проиграть деньги и напиться. Я направляюсь в один из приватных залов, где ставки высоки, а деньги не являются предметом спора для игроков. Сажусь за стол для игры в блэкджек, постукивая пальцами по обивке и наблюдая за раздачей карт. Дилер — блондинка лет двадцати с небольшим, великолепная и с пышными формами, и как только она замечает меня, её взгляд задерживается на мне на мгновение, слишком долгое для этого.

— Вы здесь недавно? Надолго? — Спрашивает она с улыбкой, её голос низкий и страстный. — Я бы вас запомнила.

— Всего на пару ночей. — Я придвигаю к себе карты и выкладываю фишки. Для начала — десять тысяч.

Она слегка выпячивает нижнюю губу, дразня меня взглядом. Её рот восхитительно полон.

— Я могла бы показать тебе окрестности, если хочешь, — мурлычет она так тихо, что слышу только я, окидывая меня голодным взглядом.

Мне стоит клюнуть на эту наживку. Пусть она покажет мне, что именно может предложить Вегас. Я уверен, что она подарит мне незабываемую ночь, её взгляд говорит о том, что для неё нет ничего невозможного. Но я могу думать только о Симоне, о том, как она смотрит на меня своими тёмными глазами, как она сопротивляется мне, даже когда её тело жаждет моих прикосновений.

— Что вам налить? — Появляется официантка в обтягивающем чёрном платье, из которого практически вываливается её декольте. Она смотрит на меня тем же взглядом. Она красива и явно заинтересована. Всё, чего я хочу.

— Виски, — говорю я ей, бросая на поднос купюру для чаевых. По моему грубому тону она понимает, что меня интересует только выпивка. Хотя, если бы я захотел, я бы поставил все свои фишки на то, что смог бы убедить её сделать десятиминутный перерыв и поставить её на колени в углу быстрее, чем я смог бы выиграть раздачу в этой игре.

Я смотрю, как она уходит, как покачиваются её бёдра в этом обтягивающем платье, и пытаюсь представить, как она скачет на мне, задрав платье на талии. Это ничего мне не даёт, разве что заставляет меня думать о Симоне, склонившейся над этим стулом, с красной от моего ремня задницей и набухшей, блестящей от желания киской.

Мой член мгновенно напрягается и становится твёрдым, когда я снова переключаю внимание на карты.

Я проигрываю три раздачи подряд, моя концентрация на нуле. Дилер приподнимает бровь, ожидая, что я снова сделаю ставку, и я бросаю ещё больше фишек, намереваясь остаться за столом. Я здесь не для того, чтобы выиграть деньги. Я здесь, чтобы доказать свою правоту, если не себе, то хотя бы другим.

Но моя правота не подтверждается. Во всяком случае, я доказываю обратное. Что я полностью и безоговорочно одержим своей женой, и что для меня больше не существует других женщин.

— Тяжёлая ночь? — Голос мягкий, женский, с лёгким акцентом, который я не могу определить. Я поднимаю глаза и вижу потрясающую брюнетку в красном платье, которое, вероятно, стоит больше, чем большинство людей зарабатывает за месяц. Раньше я бы без раздумий затащил такую женщину в постель.

До того, как Симона полностью вытеснила из моей жизни всех остальных.

— Что-то вроде того. — Я тянусь за своим напитком и встаю, проигрывая партию. С таким же успехом я мог бы прогуляться, ведь я только что спустил шестьдесят тысяч за несколько минут.

— Не хочешь составить мне компанию? — Она улыбается мне, её взгляд опускается к моим губам. — Мне кажется, мне самой нужно немного взбодриться. Немного времени с красивым мужчиной мне не повредит. — Она игриво подмигивает, и этого почти достаточно, чтобы пробудить мой интерес. По крайней мере, у неё есть характер, и я думаю, что с ней было бы весело в постели.

Я должен сказать «да». Должен угостить её выпивкой, отвести в свой номер. Так поступил бы прежний я. Так поступил бы мужчина, которым я должен быть.

Я не могу себе этого представить. Не могу почувствовать ни капли желания к этой великолепной женщине, которая теперь кажется мне бледной тенью Симоны. Я хочу, чтобы моя жена была в моей постели, умоляла меня, стонала от желания. А не женщина, которую я не знаю.

Что, чёрт возьми, со мной случилось? Как будто за неделю я стал другим человеком. Это тревожит.

Я прочищаю горло.

— Вообще-то, я как раз собирался уходить.

Её губы кривятся от разочарования.

— Что ж, если ты передумаешь, я буду в баре. По крайней мере, какое-то время.

Я киваю, прежде чем вернуться к лифту и подняться в свой номер, чувствуя себя немного пьяным и очень уставшим. У меня такое чувство, будто я с чем-то не справляюсь, хотя и не могу представить, с чем именно. Нельзя сказать, что я плохо справлялся с возложенными на меня обязанностями, несмотря на то, что Симона отвлекает меня.

Вернувшись в свой номер, я снимаю костюм и бросаю его на стул, а сам падаю на роскошную двуспальную кровать. Мой телефон вибрирует, и, увидев, что это отец, я раздражённо беру его в руки.

— Что? — Я отвечаю резче, чем следовало бы, и его молчание говорит мне всё, что нужно знать о том, как он относится к моему неуважению. — Что такое? — Говорю я, смягчая тон. — Что-то случилось?

— Нет. Просто проверяю. Вито позвонил мне и сообщил, что в поместье всё в порядке.

Я сжимаю челюсти.

— Почему он отчитывается перед тобой?

— Потому что, пока я не вернусь домой, сынок, я несу ответственность за то, чтобы передача власти прошла по плану. И меня беспокоит поведение твоей жены. Я хочу знать, что, пока тебя не будет, не возникнет никаких проблем.

— Я бы сказал тебе, если бы что-то было не так.

— Да неужели? — Отец делает паузу. — Меня беспокоит твоё отношение к жене, Тристан. Как и тот факт, что моя охрана видела, как ты поднимался наверх один. В Вегасе недостаточно красивых женщин, чтобы тебя соблазнить?

— Я устал. — И мне до смерти надоело, что мной управляют. Но я не могу этого сказать. Мой отец управляет всем в своей жизни, включая своих сыновей, твёрдой рукой и зорким взглядом. Моему брату удалось доказать, что он не нуждается в таком тщательном наблюдении, но я уверен, что и о нём есть кому докладывать.

— Такие, как мы, не хранят верность, Тристан. И твоя жена не поблагодарит тебя за это. Если уж на то пошло, она сочтёт тебя жалким из-за того, что ты не берёшь то, что хочешь.

— Я ничего не хочу, кроме как поспать сегодня ночью.

Мой отец замолкает.

— Она все ещё доставляет тебе проблемы, не так ли?

Я раздражённо выдыхаю.

— С моим браком всё в порядке.

— Сомневаюсь в этом.

— Ты ничего об этом не знаешь, — выдавливаю я из себя. — Нет никаких проблем.

— Я знаю таких женщин, как она. — Мой отец не уступает ни на йоту. — Красивая, привилегированная, наделённая правами. Они берут, что хотят, и ничего не дают взамен. Ты действительно этого хочешь? Провести всю свою жизнь, выпрашивая хоть каплю нежности у женщины, которая думает, что она слишком хороша для тебя?

Я сажусь и в отчаянии провожу рукой по волосам.

— Я ни о чём не прошу. Она непростая, как и сказал Константин. Но я держу её в узде. Я могу управлять своей женой.

— Надеюсь, это правда. — Ещё одна пауза, затем он снова говорит ровным и властным голосом. — Не проси её подчиниться, Тристан. Заставь её. Не умоляй её слушаться тебя. Требуй этого. Покажи ей, за какого человека она вышла замуж.

— Именно это я и делаю.

— Такой женщине нужна твёрдая рука, — продолжает он, как будто я ничего не говорил. — Ей нужно напомнить, где её место. Я уверен, что ты был слишком мягок, слишком уступчив. Не обращайся с ней как с принцессой, которой она себя возомнила, и вот увидишь, она будет у тебя на побегушках.

Я закрываю глаза, слова отца обжигают мне грудь, как кислота. Вот во что меня приучили верить, вот чему меня учили всю жизнь. Что брак — это власть, контроль, подчинение одного человека другому. Но мне кажется, что это неправильно, когда я думаю о Симоне, об огне в её глазах, когда она противостоит мне.

— Я не хочу её сломить.

— Король не беспокоится о том, что может что-то сломать, Тристан. Он беспокоится о том, как построить империю. Твоя жена — это фигура на шахматной доске. Но она — всего лишь пешка. И её можно заменить, если понадобится, как только ты обретёшь необходимую опору.

Я резко выдохнул. Заменить Симону, даже если она больше не нужна мне для укрепления моего положения, мне и в голову не приходило.

— Она моя жена.

— Она незаменима ровно настолько, насколько способна проявить себя. Её работа — быть незаменимой для тебя, Тристан. Не твоя обязанность заставлять её хотеть быть такой. Спокойной ночи, сынок.

Мой отец вешает трубку, связь обрывается, а я долго сижу, прежде чем уронить телефон на кровать.

Я не знаю, хочу ли я этого.

Не империю, не власть и не деньги. Я хочу всего этого. Но я не уверен, хочу ли я Симону так, как, по мнению моего отца, я должен её хотеть. На самом деле я знаю, что это не так.

Сломанную. Беспомощную. Ползающую передо мной на коленях, пытаясь стать для меня бесценной.

Я хочу ту женщину, которая в первый день нашей встречи обдала меня презрением, и я хочу, чтобы эта же женщина была подо мной и умоляла меня доставить ей удовольствие. Я хочу, чтобы она трахала меня так, словно жаждет моего члена. Я хочу, чтобы она извивалась под моими руками и языком, пока не обессилеет.

Я не знаю, как совместить эти вещи. Всю мою жизнь все женщины, которые у меня были, доставались мне легко. Я не знаю, как бороться за ту, которую я хочу, особенно за ту, которая, кажется, только и делает, что противостоит мне на каждом шагу.

Следующий день был настолько насыщен встречами, что я подолгу не думал о Симоне. Я сходил поесть, играл в азартные игры, выпивал, и даже флиртовал с женщинами, но всякое желание трахать кого-либо, кроме моей жены, полностью исчезло. Я хочу её, и никого больше. И когда я вернусь домой, я полон решимости показать ей, что я не шучу.

Я полон решимости найти способ получить то, что мне нужно, и то, чего я хочу. Я полон решимости заполучить её.

Мне приходит в голову, что, возможно, мы могли бы просто поговорить об этом. Что я мог бы рассказать ей о своих чувствах, о том, чего я хочу, и спросить, чего она хочет взамен, но это не подразумевает расторжения брака. Я мог бы сказать ей, что хочу найти золотую середину. Симона не облегчит мне задачу, но, может быть, я мог бы просто...… найти способ поговорить со своей женой.

Это до смешного очевидно, но после того, как начались наши отношения, это кажется революционным. И когда следующий день в Вегасе начинается, я испытываю надежду.

Вито не пишет мне, а звонит дважды подряд. Я извиняюсь и выхожу на улицу, чтобы ответить:

— Что такое? — Резко спрашиваю я, отвечая на звонок. — Я на совещании.

— Вам стоит это услышать, босс. — Его голос звучит низко, серьёзно и тревожно. И когда он начинает говорить, я чувствую, как сжимаются мои челюсти, а в жилах, где ещё минуту назад была надежда, вспыхивает ярость.

Как только я заканчиваю разговор, я уже направляюсь к месту, где припаркован мой водитель.

Мне нужно домой. Сейчас же.

СИМОНА

Без Тристана поместье кажется странно пустым. После неожиданной встречи с ним на кухне я вернулась в постель и спала урывками, пока меня снова не разбудил солнечный свет, проникавший в окна. Уставшая и разбитая, я встала, оделась, заставила себя быстро позавтракать и вышла на прогулку, прежде чем приступить к утренней тренировке.

Теперь, поднимаясь в душ, я, клянусь, чувствую, что его здесь нет. Когда он здесь, кажется, что его присутствие ощущается повсюду.

— Потому что он невероятно властный, — бормочу я, поднимаясь по лестнице, но в глубине души я так не считаю.

Мне кажется, что я снова одна, как после смерти отца. После его смерти, после того как я узнала правду о нём, когда мне пришлось столкнуться с неопределённым будущим, я чувствовала, что задыхаюсь.

Теперь, когда Тристан ушёл, я чувствую, что снова могу дышать.

У меня есть хотя бы несколько дней. Несколько блаженных дней без требований Тристана, его соблазнений и наказаний. Но когда я встаю под душ и откидываюсь назад, подставляя лицо под горячие струи, я вспоминаю его слова о том, что нам предстоит долгий разговор, когда он вернётся домой. Я снова чувствую обжигающее прикосновение его руки к моей коже. И я чувствую, как во мне медленно нарастает возбуждение, которое никогда не отступает, когда я думаю о нём.

Я ненавижу его. И я хочу его. Насколько я знаю, эти две вещи должны быть взаимоисключающими. Но с Тристаном, похоже, всё иначе. И, как ни странно, в течение дня я ловлю себя на том, что скучаю по нашему подшучиванию. По нашим ссорам. Резкие слова, которыми мы обмениваемся, держат меня в напряжении. Тристан выводит меня из себя, но он со мной. Он заставляет меня чувствовать…

Он заставляет меня чувствовать себя живой.

Эта мысль шокирует меня. Но это правда, думаю я, садясь за стол в библиотеке и открывая ноутбук, чтобы сделать несколько покупок в интернете вместо того, чтобы отправиться в центр города с командой охранников, которых мне приставил Тристан. Мне до сих пор с ними некомфортно, и мне не нравится эта идея.

Всю свою жизнь я шла по пути, который мне указали. Я была хорошей дочерью. Послушной дочерью. Я хорошо училась в школе, узнала всё, что нужно, об ведении домашнего хозяйства, старалась быть красивой, стильной и желанной для будущего мужа. Я смирилась с тем, что мой отец выберет мне мужа и что это будет на благо семьи.

А потом он предал своего ближайшего союзника и бросил меня, а ирландец из Бостона ворвался в мою жизнь и сделал меня своей женой.

Ничего из этого не входило в планы моего отца. Мне всё равно, что говорит Тристан, отец не выдал бы меня за него. Он бы никогда не позволил человеку с фамилией О'Мэлли завладеть его империей. Тристан — оппортунист, и, насколько я могу судить, я правильно делаю, что противостою ему. Борюсь с ним на каждом шагу... чего я никогда раньше не делала ни с кем.

Я чувствую, что наконец-то стала собой, а не той, кем мне велят быть.

На экране моего ноутбука появляется уведомление. Я хмурюсь, увидев сообщение с фамилией Торино. Этого не может быть...

Я открываю письмо и в шоке моргаю, читая его:

Симона,

Поскольку твоя электронная почта может быть под наблюдением, удали это письмо, как только прочитаешь его. Я в курсе твоей ситуации. Если бы я знал об этом раньше, я бы попытался всё исправить. Ещё есть время. Встретимся в «Соло». Завтра в час. Обсудим варианты.

Э.

Я смотрю на сообщение, и мой пульс учащается. Энцо Торино. Мужчина, за которого я должна была выйти замуж до того, как смерть отца всё изменила. Я не видела его с похорон и почти не думала о нём с тех пор, как Тристан ворвался в мою жизнь, как ураган. В последний раз я по-настоящему думала о нём в тот день, когда Тристан приехал сюда, а я направлялась на встречу с мужчинами, которые хотели изменить мою судьбу, связав её со своей.

Энцо, это часть прошлого. На самом деле я не хотела выходить за него замуж, он не особо красив и неинтересен, но у него есть влияние. Не здесь, в Майами, а в Чикаго. Мой отец видел в нём идеального потенциального жениха, человека, который мог бы стать достойным наследником, но не настолько высокого мнения о себе, чтобы считать, что он выше отцовских советов или что он может добиться большего, чем уже добился мой отец.

Мой отец возненавидел бы такого человека, как Тристан. А мой отец был злым человеком. Если бы он возненавидел Тристана… а я бы возненавидела?

Я быстро удаляю письмо, лихорадочно соображая. Я уже знаю, что мне следует сделать: проигнорировать письмо или, ещё лучше, рассказать о нём Вито. Рассказать о нём Тристану. Я знаю, что разговор с Энцо, не говоря уже о встрече с ним, совершенно не соответствует «правилам», которые установил для меня Тристан.

Я прикусываю губу, глядя на экран. Встреча с Энцо, это не просто неповиновение. Тристан будет в ярости, если узнает. Это не просто запрет на вход в мою комнату или отказ отвечать на его ухаживания. Это неподчинение, предательство, даже измена, если я позволю зайти так далеко.

Но я не пойду. Я просто хочу услышать, что он скажет. Если есть выход, разве я не хочу им воспользоваться? Я буду вечно гадать, а что если… Если был шанс сбежать, а я им не воспользовалась.

Я приняла решение задолго до того, как закрыла ноутбук и спустилась вниз.

На следующий день я тщательно одеваюсь для обеда. Я надеваю длинное облегающее чёрное платье макси с узором в виде пальмовых листьев, разрезом сбоку и тонкими бретелями. Оно мне идёт, но не выглядит соблазнительно. Я собираю волосы в пучок, зная, что так оно подчеркнёт мою тонкую шею и острые ключицы, но при этом будет выглядеть более профессионально. Я надеваю простые украшения, эспадрильи и беру соломенную сумочку.

А затем спускаюсь вниз, чтобы вызвать свою охрану.

Конечно, мне нужно поговорить с Вито. Он поднимает бровь, когда я говорю ему, что собираюсь пообедать вне дома.

— Босс сказал, что вы должны оставаться дома, пока его нет.

— Я собираюсь пообедать, а не бежать из страны, — холодно отвечаю я. — И, если я не ошибаюсь, я всё ещё свободная женщина, что бы там ни думал мой муж. Он сказал, что я могу выходить из дома, только если со мной будет охрана, которую он для меня выбрал. Так что позвони им.

Вито смотрит на меня с раздражением, но кивает. Я чувствую прилив радости, по крайней мере, я не совсем беспомощна. Вито, может, и не хочет мне подчиняться, но я жена Тристана, и он всё равно должен меня слушаться.

— Я пойду с вами, — говорит он, связываясь по рации с остальными. Я тут же сжимаю челюсти.

— Ты что, из моей службы безопасности?

В уголках его губ появляется улыбка, что ещё больше меня бесит.

— Ты должен быть более вежливым, — огрызаюсь я, но он не обращает на меня внимания.

— Мистер О'Мэлли сказал, что я должен внимательно следить за вами. Я не смогу этого сделать, если не поеду с вами.

Я резко выдыхаю.

— Хорошо. Но мне нужно идти. Я встречаюсь с другом и опаздываю.

Пятнадцать минут спустя я уже еду в центр города, а Вито сидит на пассажирском сиденье впереди. Остальная команда едет на другой машине. Когда мы подъезжаем к испанскому ресторану тапас-бара «Соло», я выхожу из машины и останавливаюсь.

— Вы все можете подождать снаружи. Я не потерплю, чтобы вы надо мной нависали.

Вито поджимает губы.

— Мэм, я не думаю...

— Ты можешь позвонить Тристану, если хочешь. Но сейчас ты подчиняешься мне. А я хочу уединения во время обеда.

Это блеф. Если он позвонит Тристану, я не сомневаюсь, что Тристан попросит его сесть за обедом прямо позади меня, что совсем не подходит для этой встречи. Но я готова поспорить, что он не захочет прерывать какие бы то ни было очень важные дела, которыми Тристан занимается в Вегасе.

Это ставка, которая окупается. Вито коротко кивает мне и отходит, чтобы дать указания остальной команде. Я вхожу в прохладный, элегантный интерьер ресторана, и мой пульс учащается.

Поездка в центр города дала мне время подумать о том, чего может хотеть Энцо. До смерти отца мы встречались несколько раз, на официальных встречах, чтобы обсудить возможное заключение брака, и всегда в присутствии моего отца. Он был безупречно вежлив и даже очарователен в традиционном смысле этого слова. В нём было всё, что должна хотеть принцесса мафии в муже: утончённость, связи, итальянская кровь. Он не был красавцем, но был вежлив, и я подумала, что он может относиться ко мне с уважением.

Он полная противоположность Тристану.

Но эти встречи кажутся мне чем-то из далёкого прошлого. До того, как я узнала, каково это — чувствовать на себе мужские руки, до того, как я поняла разницу между вежливой беседой и тем электрическим напряжением, которое возникает между нами с Тристаном, даже когда мы ссоримся.

Особенно когда мы ссоримся.

В ресторане полно посетителей, но я сразу замечаю Энцо. Он сидит за столиком в углу и выглядит утончённым итальянским бизнесменом в идеально сшитом костюме. Его тёмные волосы зачёсаны назад, а подбородок гладко выбрит. Увидев меня, он встаёт, и на его лице расплывается знакомая вежливая улыбка.

— Симона. Ты прекрасно выглядишь.

— Спасибо. — Я позволила ему поцеловать меня в обе щеки в традиционном приветствии. Его одеколон пахнет старомодно, совсем не так, как свежий, современный аромат Тристана. Тристан всегда пахнет прохладным туманом в тёплый день, свежим и слегка солоноватым. Одеколон Энцо тяжёлый, как будто он унаследовал это от своего отца вместе с его богатством.

Он отодвигает мой стул, как истинный джентльмен, и я сажусь. Официант появляется мгновенно, как будто только и ждал моего появления.

— Вина? — Спрашивает Энцо.

Я улыбаюсь.

— Я бы не отказалась от бокала красного.

— Насколько я помню, ты предпочитаешь именно этот сорт. — Энцо многозначительно смотрит на меня, как будто тот факт, что он запомнил, какое вино я люблю, каким-то образом нас сближает. Думаю, мне должно быть приятно, что он это заметил. Многие мужчины не стали бы утруждаться. Но я ничего не чувствую. Только тяжесть в животе, напоминающая о том, что, придя сюда, я переступаю черту.

Ту, что может повлечь за собой гораздо более серьёзные последствия, чем просто запертая дверь в мою спальню.

Мы заказываем еду к вину — лингвини с креветками для меня, телятину для него, и ведём светскую беседу, пока официант не исчезает. Затем Энцо наклоняется вперёд, и его лицо становится серьёзным.

— Я рад, что ты согласилась встретиться со мной, Симона. — Я не был уверен, что ты согласишься.

— Мне любопытно, что может быть настолько важным, что ты рискуешь вызвать недовольство моего мужа. — Я смотрю на него, размышляя. — У тебя здесь, в Майами, есть деловые интересы. Эта встреча может их разрушить. Ты навлечёшь на себя гнев моего мужа и Константина.

При слове «муж» на его лице мелькает что-то мрачное, и я откладываю эту реакцию на потом.

— Бизнес, это не то, о чем тебе стоит беспокоиться, — говорит Энцо, и я чувствую, как у меня скрежещут зубы. — Но это именно то, что я хотел обсудить. Этот брак...… это не то, чего хотел твой отец.

Я резко выдыхаю.

— Намерения моего отца умерли вместе с ним.

— Так ли это? Потому что я помню свои разговоры с ним, Симона. Я помню планы, которые мы строили, будущее, которое мы обсуждали. Твой отец хотел, чтобы ты вышла замуж за человека из семьи, которая чтит традиции и наследие. А не за какого-то ирландского выскочку, который думает, что может заявиться и претендовать на то, что ему не принадлежит.

— Но он претендует. — Я не пытаюсь уколоть Энцо, по крайней мере намеренно. Но если я собираюсь прислушаться к тому, что он говорит, я должна убедиться, что он осознаёт последствия. Что он относится к этому серьёзно. Если нет, то мы оба можем сгореть. — Мой брак законен во всех возможных смыслах. Обязателен к исполнению. То, что мог бы предпочесть мой отец, сейчас не имеет значения.

— Не имеет? — Он протягивает руку через стол, и его пальцы касаются моих. — Ты не выглядишь счастливой, Симона. Ты кажешься… напряжённой.

Я отдёргиваю руку, мне не нравится, что он так фамильярно прикасается ко мне.

— Моё счастье — это моё личное дело. И оно никогда не было частью брачных переговоров.

Кажется, это задевает Энцо. Его губы слегка опускаются.

— Ты думаешь, что не была бы счастлива со мной?

— Я думала о желаниях своего отца, — осторожно говорю я. — Моё счастье пришло бы позже.

Он всегда был приверженцем традиций, и это, кажется, его успокаивает.

— Мы всё ещё можем всё исправить, Симона, — бормочет он, понизив голос.

Мой пульс учащается. Не от Энцо, а от мысли о свободе. Это будет недолгая свобода, шепчет мой разум, но я не обращаю на него внимания. Да, я бы променяла одни оковы на другие. Но Энцо, не Тристан. Энцо вежлив. Изыскан. Послушен. Я могла бы убедить его, что для него самого будет лучше, если он будет навещать меня раз или два в месяц, чтобы произвести на свет наследника. Я могла бы жить так, как мне хочется, время от времени терпя его внимание в постели и компенсируя это покупками, отпусками и роскошью в остальное время.

И я бы не скучала по прикосновениям Тристана. Или по нашим ссорам. Или по тому, что он заставляет меня чувствовать. Вовсе нет.

Я прочищаю горло, прогоняя Тристана из своих мыслей.

— Что именно ты предлагаешь?

Энцо оглядывает ресторан, а затем наклоняется ближе.

— Я предлагаю исправить эту ошибку. Твой муж-ирландец, конечно, силён, но он ещё и безрассуден. Новичок в игре. Было бы несложно устроить… несчастный случай.

У меня кровь стынет в жилах. Не знаю почему, но я не ожидала, что ответом будет это. Я никогда не считала себя наивной… но мне и в голову не приходило прибегнуть к насилию. А как ещё я могла бы освободиться от Тристана? Развод невозможен, и он никогда бы не отпустил меня по своей воле.

— Несчастный случай?

Энцо машет рукой, как будто детали не имеют значения.

— Ничего грубого, ничего такого, что можно было бы связать с нами. Возможно, проблема в его деловых интересах, сделка сорвалась. Такое случается в нашем мире, Симона. Ты же знаешь.

Я знаю. Я выросла в этом мире и видела, как люди исчезают, когда становятся неудобными. Я видела, как места за обеденным столом, которые неделю назад занимал один человек, на следующую неделю заменял другой, занимая то же самое место. Но когда я слышу, как Энцо обсуждает убийство Тристана так небрежно, словно мы говорим о погоде, у меня внутри все переворачивается.

— И что потом? Я стану безутешной вдовой?

— Да, на какое-то время. А потом ты выйдешь за меня замуж, как всегда хотел твой отец. Я получу в свои руки территорию и деловые интересы. Мы построим империю, о которой мечтал твой отец, такой, какой она должна была быть. Построенной итальянцами для итальянцев. Константин согласится, как только я представлю ему это как истинное желание твоего отца.

Я с трудом сглатываю.

— Сомневаюсь. Константин и мой отец расстались не лучшим образом.

— Тогда мы представим это как твоё желание. — Энцо садится, гордо улыбаясь, как будто он придумал что-то особенное. — В первый раз ты согласилась выйти замуж за того, кого выбрал Константин. Теперь твоя очередь выбирать. Ты хочешь выйти замуж за того, за кого должна была выйти с самого начала.

Официант приносит нашу еду, и мы замолкаем, пока он нас обслуживает. Но я едва могу смотреть на лингвини, аппетит полностью пропал. Энцо тем временем отрезает кусок оссобуко, как будто мы обсуждаем планы на отпуск, а не убийство.

— Ты говоришь об убийстве моего мужа, — тихо говорю я, когда мы снова остаёмся наедине.

— Я говорю о том, чтобы освободить тебя от брака, которого не должно было быть. Посмотри на себя, Симона. Ты — тень той женщины, которую я встретил полгода назад. Он ломает тебя, превращает в кого-то, кем ты не являешься.

— Ты ничего не знаешь о моём браке. — Моя горячность удивляет меня. Почему я защищаю Тристана, человека, которого ненавижу?

Мне следовало бы спросить Энцо, как он собирается провернуть убийство, а не пытаться объяснить брак, которого я никогда не хотела.

— Даже если бы то, что ты предлагаешь, было возможно, — осторожно говорю я, — это было бы невероятно опасно. У Тристана есть союзники, люди, которые будут задавать вопросы.

— Константина волнует только стабильность. Если переход пройдёт гладко, если бизнес не пострадает, он не будет вмешиваться. А ирландцы... они не так заинтересованы в Майами, как мы. Без Тристана они уйдут, сосредоточившись на своей собственной территории.

— Ирландец — отец Тристана. Его брат. Они — единственная ирландская сила в Бостоне. Им не всё равно, что произойдёт.

— Мы обставим это так, что кто-нибудь другой возьмёт вину на себя. След приведёт к тому, кому они смогут отомстить, и этого будет достаточно. Дело закрыто. Энцо потирает ладони друг о друга.

У меня сводит желудок. Значит, прольётся не только кровь Тристана. Кто-то невиновный или, по крайней мере, невиновный в его убийстве, умрёт, вероятно, ужасной смертью, чтобы О'Мэлли получили желанную месть, которая не затронет Энцо и меня. От этой мысли у меня всё переворачивается внутри.

Но ведь я живу в таком мире, не так ли? Жестоком, кровожадном и ужасом. Если я хочу, чтобы ко мне относились не просто как к хрупкой принцессе, я должна быть жёстче, чем сейчас.

Не так ли?

Меня не учили быть жёсткой. Меня воспитывали так, чтобы я позволяла другим делать всё самое трудное, в то время как я была сосредоточена на том, чтобы выглядеть красивой и вести себя элегантно. Но к чему это привело?

Я вышла замуж за человека, которого ненавижу, который узурпировал всё, что когда-то принадлежало мне. Даже мня саму.

Я делаю глубокий вдох.

— Ты всё обдумал. — Неужели я соглашусь на это? Я не знаю ответа на этот вопрос. Но я точно знаю, что пока не готова отказаться от этого. Не сейчас, когда Энцо машет передо мной возможностью обрести свободу.

— Я мало о чём ещё думал с тех пор, как узнал, что ты вышла замуж. — Он снова накрывает мою руку своей, и на этот раз я не отстраняюсь. — Я знаю, что должен был высказаться. До того, как ирландец заявил на тебя права. Но, как ты и сказала… Константин, скорее всего, не позволил бы. Мне нужно было выждать время. Найти… союзников.

— Союзников? — Я поднимаю бровь, и Энцо крепче сжимает мою руку. На этот раз я отступаю, я не могу рисковать, ведь кто-нибудь из людей Тристана может меня увидеть, хотя я и сказала им оставаться снаружи. — Кто твои союзники?

— Мы можем поговорить об этом позже, Симона. Мне нужно знать, согласна ли ты с этим. Если ты готова… если ты этого хочешь.

Я сжимаю губы.

— Я никогда этого не хотела.

— Я знаю. И именно поэтому мы можем это исправить. Вместе.

В голосе Энцо звучит нетерпение. Он уверен в себе. Но мой отец тоже был уверен в себе, и теперь он мёртв, похоронен на глубине шести футов, а я собираю по кусочкам ту жизнь, которая, как мне казалось, была спокойной и обеспеченной.

Энцо был выбором моего отца. Если я хочу вернуть всё на круги своя, то лучше всего это сделать, следуя планам Энцо. Я смотрю в тарелку, и мысли в моей голове скачут. Энцо предлагает мне всё, чего, как я думала, я хотела: свободу от Тристана, шанс вернуть себе свою жизнь, брак, основанный на уважении, а не на владении и страсти. То, что я должна была получить.

Но в то же время…

В груди у меня возникает тянущее чувство, ощущение преданности, которое, как мне кажется, совершенно неуместно. У меня нет причин хранить верность Тристану, кроме того, что он мой муж на бумаге, согласно закону. Он ничего не сделал, чтобы заслужить мою преданность. Кроме того, что защитил тебя от Константина, шепчет внутренний голос. Но так ли это? Если бы я отказала ему, думаю, он бы позволил Константину убить меня, а потом всё равно забрал бы всё, что у меня было. Он хочет, чтобы я была благодарна за свою жизнь, но я не думаю, что всё произошедшее было связано с его заботой обо мне.

— Как бы ты это провернул? — Слышу я свой вопрос.

Энцо улыбается, явно довольный тем, что я продолжаю этот разговор.

— Есть несколько вариантов. Самый простой — инсценировать похищение: забрать тебя из дома, чтобы всё выглядело как угроза извне. Когда Тристан придёт спасти тебя, а он неизбежно придёт, он попадёт в ловушку. Всё чисто и просто, и ты выглядишь скорее жертвой, чем заговорщицей.

— И ты уверен, что это сработает?

Энцо широко улыбается.

— Я уверен, что ирландец не должен управлять итальянской территорией. Твой отец построил империю, Симона. Заключил союз с русскими. Она не должна достаться какому-то чужаку только потому, что он был удобен для планов Константина.

План кажется слишком простым. Я уверена, что если бы я хорошенько подумала, то нашла бы в нём множество изъянов. Я уверена, что есть сотня способов, которыми всё может пойти не так. Но разве мой долг — находить эти лазейки? Разбираться во всём за мужчин, которые, как мне всю жизнь говорили, должны быть защитниками и принимать решения?

Тристан определённо хочет, чтобы я сидела сложа руки и позволяла ему принимать решения за нас обоих. Почему я не должна доверять Энцо, который с самого начала должен был стать моим мужем?

В глубине души какая-то часть меня не может не чувствовать, что это неправильно — строить козни против Тристана. Но я не знаю, как я могу провести всю свою жизнь в таком браке. Я была готова к браку по расчёту, к спокойствию, взаимному уважению и правилам, которые устраивали меня и моего мужа, а не к... к тому, что между нами с Тристаном происходит. К чувствам, которые сбивают меня с толку и заставляют желать его и в то же время ненавидеть.

Энцо меня не привлекает. У меня нет желания ложиться с ним в постель. Честно говоря, от одной мысли о том, что он прикасается ко мне, у меня мурашки бегут по коже... но это легче, чем то, что заставляет меня чувствовать Тристан. Проще просто закрыть глаза и улететь куда-нибудь далеко-далеко на то короткое время, которое нужно Энцо в моей постели, а не на то, чего требует от меня Тристан.

Энцо захочет наследника. Он трахнет меня, но не будет пытаться предъявить на меня права. Тристан требует от меня ни много ни мало полной капитуляции. Он хочет, чтобы я подчинялась, получала удовольствие, сгорала от страсти... и меня пугает потеря контроля, которая за этим следует.

— Мне нужно время, чтобы всё обдумать, — говорю я наконец.

— Конечно. Это решение, к которому нельзя относиться легкомысленно. — Энцо кивает, хотя я вижу, что он немного разочарован тем, что я не согласилась с его планами сразу. — Но не тяни слишком долго, Симона. Чем дольше будет продолжаться эта ситуация, тем сложнее будет её исправить.

Я хмурюсь.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что с каждым днём, который ты проводишь в качестве его жены, возрастает риск того, что распутать этот клубок будет всё сложнее. А если на горизонте появятся дети... — Он не заканчивает предложение, но ему и не нужно. Беременность всё усложнит, и любое расставание станет в разы труднее.

Я хочу сказать ему, что Тристан трахнул меня только один раз, в нашу брачную ночь. Но почему-то мне кажется, что эта деталь слишком личная, чтобы делиться ею. И даже этого могло быть достаточно, чтобы я забеременела. Нет никакой гарантии, что я уже не ношу ребёнка Тристана.

— Что, если я уже беременна? — Выпаливаю я и вижу, как напрягается челюсть Энцо.

— Тогда мы сделаем так, чтобы прервать беременность, — спокойно говорит он. — Наследник другого человека значительно усложнит наши планы. Осложнения могут возникнуть и во взрослом возрасте, и если он или она когда-нибудь узнают о своём истинном происхождении... — Он качает головой. — Лучше пресечь это в зародыше, чем потом разбираться с проблемами.

Он, конечно, прав, но от его небрежного тона меня пробирает дрожь. Я с трудом сглатываю, не желая показывать, как его предложение повлияло на меня. Мне должно быть всё равно. Если я беременна, что крайне маловероятно, то это будет ребёнок Тристана. Я не хочу иметь от него ребёнка... но что-то внутри меня противится мысли о прерывании беременности, какой бы нежелательной она ни была.

Я смотрю на часы.

— Мне пора идти, — говорю я как можно спокойнее. — Моя охрана начнёт беспокоиться. Я сказала, что обедаю с другом. Я не хочу, чтобы Тристан узнал об этой встрече.

— Конечно, нет, — спокойно отвечает Энцо. — Но, Симона?

Я медленно выдыхаю.

— Да?

Он хватает меня за руку, когда я начинаю подниматься.

— Подумай о том, чего бы хотел твой отец. Подумай о наследии, которое ты призвана защищать.

Я молча киваю, прежде чем высвободить свою руку и направиться ко входу в ресторан. Вито и остальные ждут снаружи, один из охранников курит сигарету, выглядя более непринуждённо, чем я ожидала. Я прекрасно понимаю, что они всегда начеку, и кто-то другой может их даже не заметить.

Вито вызывает машину и открывает мне дверь, когда она подъезжает. Я сажусь, сердце бешено колотится. Мне это сошло с рук. Я встретилась с Энцо, и мы обсудили возможность расторгнуть мой брак. Не просто расторгнуть, а убить моего мужа. Моего мужа. Эта мысль безумна, как и всё остальное, что произошло с тех пор, как умер мой отец и Константин выдвинул мне этот чёртов ультиматум.

Дорога домой проносится как в тумане. Я смотрю в окно на знакомые улицы Майами, пытаясь осмыслить всё, что сказал Энцо. В одном он прав: я не была готова к такому браку. Я не была готова к тому, как Тристан смотрит на меня, словно хочет поглотить меня, к тому, как он заставляет моё тело реагировать, даже когда разум протестует. Я не была готова к накалу наших ссор, к электрическому напряжению, которое искрит между нами, к тому, как он заставляет меня чувствовать то, о чём я даже не подозревала.

Энцо предлагает мне то, чего я хотела. Спокойный, традиционный брак, в котором меня будут уважать, но не бросать вызов, в котором мне будет комфортно, но не будет страсти. Мирное супружество, где после того, как я рожу ему детей, он, скорее всего, будет меня игнорировать и отправится на поиски женщины, которая ему больше по вкусу, за исключением тех случаев, когда мне нужно держаться за его руку на вечеринках.

Стоит ли возвращение к той жизни, на которую я рассчитывала, того, чтобы лишить человека жизни? И не только Тристана, но и того, кого подставят вместо него. Могу ли я быть такой же хладнокровной, как мужчины в этом мире? Неужели это всё, что мне нужно, чтобы получить то, что мне обещали до того, как мой отец разрушил всю нашу жизнь?

Я всё ещё задаюсь этими вопросами, когда мы въезжаем в ворота особняка. Дом. Только он больше не кажется домом, он похож на прекрасную тюрьму. Как будто весь комфорт и безопасность, которые я когда-то находил в этих стенах, были отняты у меня. Тристаном.

Эта ненависть снова охватывает меня, когда я поднимаюсь по ступенькам, а Вито следует за мной. Мы заходим внутрь, в прохладную мраморную прихожую, и я ожидаю, что он отделится от меня и займётся своими делами до конца дня.

Вместо этого он подходит ко мне. Что-то в его поведении изменилось, стало более формальным, отстранённым.

— Миссис О'Мэлли, вам нужно пройти прямо в свою комнату.

Я медленно поворачиваюсь к нему лицом.

— Прости что?

На лице Вито ничего не отражается.

— Ваша комната, мэм. Приказ мистера О'Мэлли.

— Тристана здесь даже нет. О чём ты говоришь? — Я прищуриваюсь. — Ты не будешь отдавать мне приказы в моём собственном доме.

— Это дом мистера О'Мэлли. Вы его жена. — Вито не сдвинулся с места. — Я поднимусь за вами. Вы должны оставаться там и не выходить из комнаты, пока он не вернётся. Вам будут приносить еду.

В животе у меня поселяется холодный ужас.

— Зачем ему это?

— Вам придётся спросить его об этом, когда он вернётся. Я говорил с ним, и вот что он мне велел. Наверх, мэм.

Я мысленно перебираю варианты. Остаться здесь, в безвыходной ситуации с Вито... пока в какой-то момент он, несомненно, не заставит меня подняться наверх. Бежать... куда? Что делать? Я сомневаюсь, что Энцо стал бы укрывать меня от Тристана, на данном этапе плана это было бы равносильно самоубийству. Ему нужно, чтобы Тристан был мёртв, а я играла роль скорбящей вдовы, прежде чем он сможет вмешаться без особого риска для себя и своих — наших планов.

Вито, должно быть, что-то увидел. Что-то заподозрил. Не послушался моего приказа оставаться снаружи. Я медленно вдыхаю, притворяясь возмущённой, а не напуганной. На самом деле я в ужасе и унижении. Слуги отведут меня в мою комнату, и если Тристан хоть немного догадывается о том, что мы обсуждали с Энцо…

Я понятия не имею, какими будут последствия. Уверена, что-то ужасное.

— Это нелепо, — резко говорю я, но в моих словах мало злости. Я слишком напугана последствиями.

Вито не сдвинется с места.

— Таков мой приказ, миссис О'Мэлли. Давайте не будем усложнять.

Я хочу возразить, хочу заявить о своей независимости, но вижу, как другие охранники занимают позиции вокруг нас. Я в меньшинстве, меня переиграли, и я полностью в их власти.

Так же, как я в власти Тристана.

Путь в мою комнату напоминает похоронный марш. Вито провожает меня наверх, а затем отходит в сторону, когда я вхожу в свою спальню. Щелчок замка за моей спиной звучит как похоронный звон. Я в ловушке. Теперь я действительно в ловушке, и не только из-за обстоятельств моего брака, но и из-за стен этой комнаты, где я жду возвращения мужа, который потребует объяснений, которые я не уверена, что смогу дать.

Я опускаюсь на кровать, в голове у меня полный бардак. Как он так быстро узнал? Что ему известно? И что он сделает, когда вернётся домой и узнает, что его жена строила планы с другим мужчиной? От мысли о том, что Тристан будет в ярости, у меня в груди всё сжимается от страха. Но за этим страхом скрывается что-то ещё, что-то, что я не хочу анализировать слишком глубоко.

Чувство вины.

Я чувствую себя виноватой за то, что встретилась с Энцо, выслушала его предложение и даже задумалась о том, чтобы предать мужчину, за которого вышла замуж. Это безумие. Это он причинял мне боль, контролировал меня, обращался со мной как с собственностью. Я должна была захотеть, чтобы он умер, должна была ухватиться за шанс освободиться от него.

Возможно, теперь этот шанс полностью упущен. Я чувствую себя как зверь в клетке, и я знаю, что сегодня ночью мне не удастся уснуть.

Я понятия не имею, когда Тристан вернётся. Но когда он вернётся, я знаю, что у меня будет больше проблем, чем когда-либо прежде.

ТРИСТАН

— Вам стоит это услышать, босс.

С того момента, как Вито заговорил, я понял, что что-то не так, и в моей голове зазвенел тревожный звоночек.

— Что случилось?

Вито говорит чётко и по делу.

— Ваша жена сегодня встречалась с Энцо Торино. Обедала в итальянском бистро «Соло». Она сказала, что встречается с другом, и это сразу насторожило.

Моя челюсть сжимается. Я знаю, что Энцо Торино — бывший почти жених Симоны. Некоторые женщины могут поддерживать дружеские отношения с мужчинами, за которых они когда-то собирались выйти замуж, но Симона прекрасно понимает, насколько это неприлично для неё. Особенно когда меня нет в городе. Она не может притворяться, что понятия не имела, какие вопросы возникнут, если кто-нибудь увидит её, или как это отразится на мне. И меня не успокаивает, что она встречается с наследником мафии в моё отсутствие.

Я медленно выдохнул, чувствуя, как по телу разливается адреналин.

— Ты слышал, о чём они говорили?

— Нет, сэр. Она настояла, чтобы мы подождали снаружи. Но... — Он делает паузу, и я слышу неуверенность в его голосе.

— Но что?

— Она была другой, когда вышла. Рассеянной. И когда я сказал ей, что ей нужно пойти в свою комнату и оставаться там, она не стала сопротивляться, как я ожидал. Как будто она этого и ожидала. Она поверила мне, когда я сказал, что приказ исходил от вас.

Блядь. Меня не было два дня, а она уже встречается с другими мужчинами, строит планы за моей спиной. Рациональная часть моего мозга знает, что это могло быть невинно, возможно, Энцо просто хотел выразить соболезнования, справиться о её самочувствии. Но собственническая часть меня, та, что терзала меня с тех пор, как я уехал из Майами, знает, что к чему.

Не говоря уже о той части меня, которая знает, как действуют такие мужчины, как он, как бы я отреагировал, окажись я на его месте. Он должен был жениться на ней и унаследовать всё, что теперь принадлежит мне. Судя по тому, что я о нём слышал, я не думал, что у него хватит смелости попытаться убрать меня. Но, возможно, я ошибался… И я знаю, как Симона относится ко мне.

— Запри её. Никаких посетителей, никаких телефонных звонков, никаких выходов из дома. Я возвращаюсь домой. — Я оглядываюсь на переговорную, стиснув зубы. Отец будет в ярости. У меня нет оправдания, которое позволило бы мне отправиться домой и при этом не дать ему понять, что моя жена снова ослушалась или что в раю, который он хочет, чтобы я создал, не всё гладко. Он собирается прочитать мне нотацию, и я уже боюсь этого.

— Уже сделано, сэр. Она в своей комнате с тех пор, как вернулась домой. Я сам проводил её наверх, сказав, что это по вашему приказу, и запер её. Она останется там, пока вы не вернётесь домой.

— Хорошо. Я позвоню в авиакомпанию и скажу, чтобы они были готовы к моему вылету в течение часа.

Обратный перелёт в Майами — самый долгий в моей жизни. Я пытаюсь работать, пытаюсь сосредоточиться на стопке контрактов в моём портфеле, но всё, о чём я могу думать, это Симона, сидящая напротив другого мужчины и слушающая, что за яд он шепчет ей на ухо. Моё настроение портится ещё больше из-за того, что мне читал нотации не только отец, но и Константин, который выразил обеспокоенность по поводу разногласий в моём браке. О том, что моя жена считает уместным встречаться с мужчиной, который не только должен был стать её мужем вместо меня, но и в силу этого может хотеть того, что есть у меня.

Энцо Торино. Мужчина, за которого она должна была выйти замуж до того, как появился я, до того, как Константин переставил фигуры на шахматной доске и сделал её моей. Я знаю о нём достаточно, чтобы понимать, что он опасен, не в прямом смысле, не как преступники и бандиты, заполонившие наш мир, а в скрытом смысле, как человек, который считает, что имеет право на то, что ему не принадлежит.

Например, на мою жену.

К тому времени, как мы приземляемся в Майами, я уже впадаю в холодную ярость. Вито встречает меня в аэропорту с тщательно нейтральным выражением лица и рассказывает подробности.

— Она не пыталась выйти из комнаты с тех пор, как я её запер. Нора приносит ей еду, но она почти ничего не ест. Не спрашивает о вас, не пытается никому позвонить.

— А что насчёт записи с камер наблюдения в ресторане?

— Наш парень сейчас её просматривает. Должно быть что-то в течение часа.

— Нет. Я хочу сначала услышать это от неё.

Вито понимающе кивает. Это касается только меня и моей жены. Какие бы игры она ни вела, какие бы планы ни строила, мы разберёмся с этим лицом к лицу.

Дорога до особняка проходит в напряжённой тишине. Я чувствую, как Вито наблюдает за мной в зеркало заднего вида, вероятно, гадая, что произойдёт между мной и Симоной, когда я вернусь в особняк. По правде говоря, я не знаю, что буду делать. Ярость, пылающая в моей груди, не похожа ни на что из того, что я когда-либо испытывал. Это чистое, первобытное чувство собственности, смешанное с чем-то, что опасно близко к предательству.

Она моя. Я женился на ней, заявил на неё права, сделал её своей женой во всех смыслах этого слова. Я спас ей жизнь. А она отплатила мне тем, что закрутила роман за моей спиной с другим мужчиной.

От мысли, что она бросит меня и выберет кого-то другого, мне кажется, что я тону. И это пугает меня, заставляет испытывать непреодолимое желание добраться до неё и вернуть контроль над ситуацией, потому что она не должна так на меня влиять. Я не должен чувствовать, что потеряю что-то важное, если Энцо заберёт её у меня.

Я должен испытывать только ярость от того, что какой-то другой мужчина считает, что имеет право на то, что принадлежит мне.

Как только машина останавливается, я выхожу и направляюсь прямиком в особняк, к лестнице, ведущей в комнату Симоны. Я не утруждаю себя стуком или объявлением о своём приходе, просто вставляю ключ в замок, открываю дверь, захожу внутрь и плотно закрываю её за собой.

Она стоит у окна спиной ко мне. На ней простое платье макси, которое струится по её стройным изгибам и распахивается с одной стороны, открывая моему взору её длинную загорелую ногу. Она выглядит великолепно: волосы собраны в небрежный пучок на затылке, пряди спадают на шею. Мне так и хочется провести пальцами по этим линиям, и я сжимаю руки в кулаки, борясь с желанием подойти к ней и прикоснуться к ней.

Я здесь главный. Вот что она должна вынести из этого разговора, а не мою слабость к ней.

— Привет, Симона.

Она резко поворачивается, и я вижу, как она замечает мой внешний вид — мой помятый костюм, явную усталость, едва сдерживаемую ярость в моих глазах. Но она не отступает, не выказывает страха. Вместо этого она вздёргивает подбородок в том вызывающем жесте, который я так хорошо знаю.

— Тристан. Как Вегас?

— Познавательно. — Я медленно захожу в комнату, давая ей почувствовать тяжесть моего присутствия. — Но, уверен, не так познавательно, как твоё вчерашнее свидание за обедом.

Я вижу, как она сглатывает, но её голос остаётся ровным.

— Я не понимаю, о чём ты.

Я сжимаю челюсти, понимая, что она попытается солгать. Она должна знать, что я всё выяснил, но она собирается разыграть мой блеф. Отлично. Я не просто так вернулся из Вегаса.

— Нет? — Я останавливаюсь перед ней, достаточно близко, чтобы видеть, как быстро бьётся жилка у неё на шее. — Скажи мне, малышка, что такого важного хотел обсудить с тобой Энцо Торино, что он рискнул вызвать моё недовольство? — Я смотрю на неё сверху вниз, желая, чтобы она почувствовала, как я нависаю над ней. — Я могу раздавить его, как насекомое, Симона. Он должен это знать. Так что же он так сильно хотел тебе сказать?

В её глазах мелькает что-то похожее на страх, но она не сдаётся.

— Это наше с ним дело.

Вызов в её голосе, то, как она стоит, словно королева, обращающаяся к подданному, пробуждают во мне что-то первобытное. Она моя жена, моя ответственность, моя собственность по законам, которые управляют нашим миром. И она смотрит на меня так, будто я не имею права знать, что она делает, с кем встречается, какие планы строит.

Я стискиваю зубы.

— Да? Поживём — увидим.

Я провожу рукой по волосам, пытаясь взять себя в руки. Перелёт, недосып, три дня без неё, всё это сливается в идеальный шторм из ярости и собственничества.

— Я знаю, что ты встречалась с ним, Симона. И я знаю, что только что-то очень важное могло заставить такого человека, как он, рискнуть разозлить не только меня, но и Константина. Мы останемся в этой комнате, пока я не получу ответы, так что…

Симона смеётся высоким, горьким смехом.

— Что ты собираешься делать, Тристан? Выбить из меня правду? Оттрахать меня? Боже, это звучит так чертовски утомительно. Ладно. Хочешь знать, что произошло? Я тебе расскажу.

— Что я тебе говорил насчёт твоего рта, малышка? — Рычу я, обхватив её затылок рукой. — Следующее, что ты скажешь, лучше бы было правдой, иначе...

— Он предложил убить тебя, — резко выпаливает она, глядя на меня взглядом, который словно говорит: «Попробуй сказать, что я это выдумываю». — Он сказал, что будет легко подстроить несчастный случай, сделать так, чтобы всё выглядело как неудачный бизнес-проект. Обвинить в убийстве кого-то другого, чтобы у твоего отца и Константина был козел отпущения. Затем, после положенного траура, я могла бы выйти за него замуж, и он мог бы завладеть территорией, как и должно было быть с самого начала.

Эти слова ранили меня, как пули, и каждое из них попадало в цель с ужасающей точностью. Дело не только в том, что другой мужчина хочет заполучить мою жену, моё положение, мою жизнь, но и в том, что она его слушала. Что она сидела и слушала, как он планирует моё убийство, и не ушла, как только с её губ сорвалось первое слово, и блядь, она меня об этом не предупредила… не сказала Вито. Должно быть, она обдумывала это, иначе она бы обратилась ко мне или к моей службе безопасности с такой угрозой.

— И что ты ему сказала? — Я не уверен, что хочу это знать, но мне нужно это знать. Не в последнюю очередь потому, что, если Энцо решит, что у него действительно есть шанс вернуть то, что я у него отобрал, он мобилизует все силы раньше, чем позже.

— Я сказала ему, что мне нужно время, чтобы всё обдумать. — Она смотрит на меня вызывающе, словно провоцируя наказать её, причинить ей боль, отреагировать на её слова.

Это признание ранит меня сильнее, чем должно было бы, вонзаясь в грудь, как нож. Она не сказала «нет». Она не стала меня защищать, не послала его к чёрту, не ушла в праведном гневе. Она сказала ему, что подумает об этом. В моих жилах закипает гнев, гнев на него, гнев на неё, гнев на всю эту чёртову ситуацию... на то, что я каким-то образом всё так испортил, что моя жена хочет моей смерти.

— Ты сказала ему, что подумаешь об убийстве своего мужа. — Мой голос звучит убийственно спокойно, но внутри я кричу.

— Да. — Она поднимает подбородок выше, и я сжимаю её шею сзади. — Я сказала ему, что подумаю о том, чтобы освободиться от мужчины, который обращается со мной как с вещью, запирает меня в комнате, когда я ему не нравлюсь, и наказывает меня, как будто он мой хозяин, когда я не подчиняюсь каждой его прихоти.

Я чувствую боль от её слов. Я тоже об этом думал, совсем недавно, в своём гостиничном номере в Вегасе. Потому что в её словах есть доля правды, не так ли? Я обращался с ней как с вещью, использовал своё физическое превосходство, чтобы заставить её подчиниться. Я обращался с ней так, как меня учили, как поощрял мой отец, пытаясь уравновесить необходимость подчинить её себе с навязчивым желанием обладать ею, которое, кажется, разъедает меня изнутри, как рак, как зависимость.

Эта одержимость, похоже, может привести меня к краху, если я не возьму всё под контроль прямо сейчас.

— Так вот в чём дело? Ты настолько несчастлива, будучи моей женой, что предпочла бы видеть меня мёртвым? — Я смотрю на свою великолепную, дерзкую жену. — Серьёзно?

— Я этого не говорила. — В её глазах вспыхивает огонь. — Ты сам это сказал.

— В этом не было необходимости. Тот факт, что ты не отказалась сразу, говорит мне обо всём, что мне нужно знать.

— А ты можешь меня винить? — Выплёвывает она. — После того, как начался наш брак? Как ты ворвался в мою жизнь и потребовал всё, что никогда не должно было принадлежать тебе? После того, как ты обошёлся со мной...

— Ты думала о том, чтобы предать меня. — Слова звучат резко, обвиняюще. — Своего мужа. Человека, которому ты дала клятвы.

— Клятвы, которые мне навязали! — Теперь она кричит, отбросив всякое притворство, и выкрикивает мне в лицо слова, глядя на меня с неприкрытой ненавистью. — У меня никогда не было выбора, Тристан. Ни в браке, ни в соитии, ни в чём-либо ещё. Ты забрал у меня всё — мою свободу, моё тело, мою жизнь, и теперь злишься, что я захотела вернуть это?

— Я никогда не брал того, чего ты мне не давала.

— Разве нет? Когда именно я дала тебе разрешение пороть меня? Когда я согласилась на то, чтобы меня заперли в комнате, как заключённую? Когда я согласилась на то, чтобы со мной обращались как с твоей личной игрушкой?

Её слова подобны кислоте, разъедающей все оправдания, которые я придумывал. Потому что она права. Я брал то, что хотел, используя свою физическую силу и власть, чтобы заставить её подчиниться.

— Ты на это отреагировала, — рычу я. — Ты хочешь этого, Симона. Твоё тело не может лгать.

— Моё тело — предатель, — выплёвывает она. — Моё тело хочет того, что, как знает мой разум, неправильно. Но это не даёт тебе права использовать это против меня.

— И что теперь? — Цежу я сквозь зубы, глядя на свою жену, которую держу в объятиях. Я впиваюсь пальцами в её шею. Яростная, первобытная часть меня хочет увидеть её страх, её согласие с тем, что она поступила неправильно. — Ты собираешься довести дело до конца? Позволишь ему убить меня, чтобы у тебя был безопасный, предсказуемый брак?

Симона презрительно смотрит на меня, всё ещё не сломленная, и, боже, от этого я хочу её в тысячу раз сильнее, чем раньше. Мой член ноет, он твёрдый как камень и упирается в ширинку, а жаркий спор только возбудил меня с того момента, как я положил на неё руки.

— Хочешь узнать? — Шипит она, и моё тело напрягается от желания швырнуть её на кровать и напомнить, кому она принадлежит. Войти в неё и трахать, пока мой член не отпечатается на её теле. Чтобы убедиться, что она постоянно наполнена моей спермой, и любой другой мужчина, который попытается прикоснуться к ней, обнаружит, что она уже помечена мной.

Но я пообещал ей, что будет, если она не научится слушаться. И больше, чем я хочу трахать Симону О'Мэлли до тех пор, пока она не начнёт выкрикивать моё имя… я хочу видеть свою непокорную, великолепную жену на коленях.

В моей груди пылает голод. Желание заявить на неё права, напомнить ей, кому она принадлежит. Увидеть, как её прелестные губки обхватывают мой член, пока она осваивается в этом мире.

Я пытался дать ей свободу. Отправиться в командировку и дать нам обоим время привыкнуть к новым обстоятельствам, к этому браку. И первое, что она сделала, — сбежала к другому мужчине и стала строить козни против меня.

Я резко отпускаю её шею и делаю шаг назад, давая ей возможность понять, своё следующее требование.

— Встань на колени.

Выражение лица Симоны становится жёстче.

— Иди на хуй, Тристан.

— Ты сделаешь это. Своим ртом. — Я указываю на ковёр передо мной. — На колени, Симона. Сейчас же.

— Тристан, я…

— Хочешь знать, чего я жду? Это одно из моих ожиданий. Твой рот на моём члене, ты заглатываешь меня до упора, пока не удовлетворишь своего мужа. — Я спокойно смотрю на неё. — Ты научишься сосать мой член именно так, как мне нравится, малышка. Продолжай испытывать меня, и я позабочусь о том, чтобы завладеть всеми тремя твоими идеальными дырочками до того, как этот день закончится.

Симона широко раскрывает глаза.

— Ты... я не...

— Ты сделаешь это. — Я делаю шаг к ней, приближаясь. — Ты встанешь передо мной на колени и будешь использовать свой острый язычок не для того, чтобы бросать мне вызов.

— Я...

— Ты сейчас встанешь на колени, Симона, или я трахну тебя в задницу, прежде чем выйду из этой комнаты. Мы можем заниматься этим всю ночь. Я могу заниматься этим всю ночь. Я провёл два дня в номере отеля в Вегасе, трахая свой кулак вместо жены, и теперь я хочу кончить в твою прелестную глотку. Я хочу напомнить своей жене, где её место. Так что встань, чёрт возьми, на колени, Симона.

На мгновение мне кажется, что она откажется. Она стоит там, её грудь быстро вздымается при каждом вдохе, и она смотрит на меня с тем неистовым упрямством, которое, я знаю, может стать моим концом. Но, боже, даже если ей удастся меня убить, я узнаю, каковы её губы на моём члене, прежде чем всё это закончится.

Она бросает на меня последний яростный взгляд, а затем опускается передо мной на колени.

— Я ненавижу тебя, — шепчет она, глядя на меня. При виде этого мой член болезненно пульсирует. Это всё, что я себе представлял, и даже больше: Симона, моя жена, стоит на коленях, повернув ко мне лицо, её губы в нескольких дюймах от моего члена, волосы падают ей на лицо. Через несколько мгновений я окажусь в этом теплом, идеальном ротике, и боль, пронизывающая меня насквозь, проберёт до костей.

— Я знаю. — Её признание в ненависти не забавляет меня так, как обычно. Я не ухмыляюсь ей сверху вниз, не дразню и не поддразниваю её. Моя жена хочет моей смерти. Эта мысль стучит у меня в голове, когда я тянусь к своему ремню, а её взгляд следует за моими движениями. Я вижу, как она сглатывает, вижу, как дрожат её руки, когда она кладёт их на бёдра.

Я протягиваю руку и провожу пальцами по её шее — жест слишком нежный для того, что происходит, а другой рукой опускаю молнию.

— Ты готова пососать свой первый член, Симона?

Она молча смотрит на меня, и в её глазах горит огонь. От желания у меня кровь закипает, когда я смотрю на её идеальные губы и наслаждаюсь осознанием того, что мой член станет первым, кто коснётся её губ. Я единственный мужчина, которого она когда-либо касалась, целовала или с которым у неё были какие-либо интимные отношения. От одной мысли об этом у меня всё сжимается внутри, яйца напрягаются, я расстёгиваю брюки и высвобождаю свой ноющий член. Чувство собственничества, которое вызывает эта мысль, почти непреодолимо.

Симона издаёт тихий звук в глубине горла, глядя на мой толстый член прямо перед собой. Я не могу понять, что это — страх или возбуждение. Я обхватываю рукой основание члена и наклоняю его так, что головка почти касается её губ. На кончике остались жемчужинки, и я чувствую, как под моей ладонью пульсирует толстая вена, когда я прижимаю свою набухшую головку члена к её упрямо закрытому рту. Даже просто мягкое прикосновение её губ к нему ощущается как грёбаный рай.

— Открой рот.

Симона сердито смотрит на меня. Я встречаюсь с ней взглядом, в котором читается предупреждение. Это обещание о том, как долго мы сможем это терпеть, если она не подчинится своему наказанию.

Она на мгновение замирает, а затем приоткрывает губы. Я просовываю головку члена между ними и ввожу его на первый дюйм в её рот, пока её губы растягиваются вокруг меня, позволяя ей почувствовать мой вес на языке.

— Вот так, — бормочу я, запуская пальцы другой руки в её тёмные волосы. — Возьми меня, малышка. Дай мне почувствовать этот прекрасный ротик.

Её пухлые губы обхватывают мой член, пока она пытается приспособиться к его размеру. Я чувствую, как её зубы задевают головку, не намеренно, а потому что она не знает, что делает. С любой другой женщиной это было бы неприятно, но в её неопытности есть что-то невероятно эротичное. В том, что я точно знаю: Симона впервые в жизни берёт в рот мужской член.

Я выхожу из неё, и между её губ остаётся только головка.

— Используй язык, — говорю я хриплым от желания голосом. — Проведи языком по кончику, малышка. Я хочу почувствовать, как ты пробуешь на вкус то, что я приготовил для тебя. Дразни меня... — Я стону, когда она колеблется, а затем подчиняется и проводит языком по чувствительной головке моего члена, слизывая предэякулят, прежде чем коснуться нежной кожи под ним.

Это так чертовски приятно. Её тёплый, влажный, неопытный ротик исследует и пробует меня на вкус, её большие тёмные глаза смотрят прямо на меня. Я тоже злюсь на неё, злюсь из-за её предательства, из-за того, что она не хочет облегчить нам обоим жизнь, из-за того, что мне пришлось вернуться домой раньше с командировки и выслушивать, как отец и коллега ругают меня за то, что моя жена не знает своего места. Мне невероятно приятно видеть её вот так, на коленях, и хотя я знаю, что это, скорее всего, ничего не решит, хотя я знаю, что это может даже усугубить ситуацию, я ничего не могу с собой поделать.

Я запускаю руку в её волосы, подталкивая её вперёд.

— Возьми ещё немного, малышка. Да, вот так... — Я стону, когда мой член на дюйм скользит по её языку, а её напряжённый горячий рот обхватывает меня. Мне приходится сильнее сжимать её волосы, чтобы не потерять контроль окончательно. Вид того, как она стоит передо мной на коленях, обхватив губами мой член, как её глаза блестят от невыплаканных слёз… это уже слишком. Это безумие, потому что я давал в рот сотни раз гораздо более умелым и страстным женщинам, которые умоляли меня трахнуть их, но этот момент, эта женщина, это ощущение… всё это заставляет меня кончить гораздо раньше, чем я готов.

— Вот так, — рычу я, когда она продвигается ещё на дюйм. — Возьми меня глубже. Я хочу, чтобы ты прижалась носом к моей коже, Симона. Я хочу, чтобы весь мой член был у тебя в глотке. Покажи мне, как сильно моя жена сожалеет. Какой хорошей девочкой она будет.

При этих словах она запрокидывает голову, её глаза широко раскрываются, но я не ослабляю хватку на её волосах, продолжая сжимать рукой основание своего члена, пока засовываю его ей в рот. Я проникаю глубже, чувствуя, как головка упирается ей в горло, и от этого ощущения у меня кружится голова.

— Возьми мой член в рот, Симона, — настаиваю я. — Дай мне почувствовать, как ты давишься им.

Симона издаёт сдавленный звук, когда мои бёдра дёргаются, толкая меня в её горло, и я чувствую, как её мышцы сжимаются вокруг моего члена, когда я погружаюсь в неё до упора, прижимая основание члена к её губам, а её нос касается моей напряжённой плоти. Я запускаю руку в её волосы и удерживаю её в таком положении.

Чёрт. Я чувствую, как ей трудно дышать, как её горло сжимается вокруг моего толстого члена, и я задерживаю её в таком положении на мгновение, прежде чем оттащить от себя, высвобождая член из её рта. Она задыхается, по её щекам текут слёзы.

Это зрелище должно было бы меня ужаснуть. Должно было бы заставить меня остановиться, отступить и утешить её. Вместо этого оно лишь приближает меня к краю.

При виде её распухших губ и заплаканных глаз, зная, что это из-за того, что она только что давилась моим членом, я чувствую себя немного сумасшедшим. Когда она переводит дух, я прижимаюсь головкой члена к её губам и, прищурившись, рукой притягиваю её голову к себе.

— Возьми его снова, — требую я, и на этот раз я не медлю и во второй раз заполняю её горло своим членом.

Когда она снова отстраняется, тяжело дыша, мои яйца так напряжены, что я не знаю, сколько ещё смогу сдерживаться. Во мне нарастает желание трахнуть её в рот, показать, что я над ней властен. Я снова вставляю головку члена между её губ, проникая глубже и постанывая, пока мои бёдра двигаются у неё во рту. Я удерживаю её на месте, ровно под тем углом, который мне нужен, впиваюсь пальцами в её волосы и начинаю двигаться между её губ так, как двигался бы в её идеальной, тугой киске.

Она снова берёт меня в рот, её глаза влажны, а горло сжимается, пока я трахаю её в рот. Я стону сквозь стиснутые зубы, пытаясь сдержать оргазм и наслаждаясь ощущением её горячего рта вокруг меня.

— Вот так, Симона. Покажи мне, какой хорошей женой ты можешь быть.

Слова жестокие, я знаю, но не могу их остановить. Кажется, я не могу удержаться от того, чтобы не взять у неё то, что мне нужно, не использовать её рот и горло, чтобы прогнать образ того, как она сидит напротив другого мужчины и слушает, как он планирует мою смерть. Я так чертовски близок к этому и не знаю, хочу ли я кончить ей в рот или на лицо, чтобы снова пометить её как свою.

Я решаю, что хочу и того, и другого.

Я чувствую, как на меня накатывает оргазм, как по позвоночнику пробегает волна жара, а мой член твердеет и пульсирует у неё во рту. Я отстраняюсь, крепко хватаю себя за основание члена и наклоняю его так, чтобы первая горячая струя попала ей на нос, а вторая на лоб, и окрасила её щёки, прежде чем я снова погружаюсь в её губы, двигаюсь по её языку и кончаю, струя за струёй, в её сосущий рот. Я крепко сжимаю её волосы, всё моё тело дрожит от удовольствия. Она задыхается и пытается отстраниться, но я удерживаю её на месте, пока не кончаю, пока каждая капля спермы не попадает на её жаждущий язык.

— Проглоти это, — грубо приказываю я.

Она бросает на меня яростный взгляд, но подчиняется. Я вижу, как моя сперма скользит по её горлу, а она судорожно сглатывает. Этого достаточно, чтобы мой член напрягся, желая снова кончить в неё, пока я наслаждаюсь видом своей жены, стоящей на коленях, с только что оттраханным ртом и готовой к тому, чтобы я делал с ней всё, что захочу.

Если бы я прямо сейчас просунул руку ей между ног, то увидел бы, что она вся мокрая. Но по её лицу этого не скажешь. Она откидывается назад, опираясь на пятки, и с презрением проводит рукой по губам, глядя на меня. Выражение предательства на её лице должно было бы ранить меня до глубины души, но оно лишь соответствует тому чувству предательства, которое я испытал, когда узнал, что она сделала.

— Ну вот, — рычу я, натягивая штаны. После оргазма я уже не так уверен, что поступил правильно, но отступать уже поздно. Но только не в ущерб тому прогрессу, которого я добился, пытаясь донести до Симоны, что она не может вести себя так, как раньше. — Теперь ты знаешь, чего я жду от своей жены.

Она долго стоит так, её лицо бесстрастно, глаза все ещё мокрые от слёз. При виде неё — сломленной, использованной и всё ещё такой чертовски красивой, что-то ломается у меня в груди.

Блядь. Что-то в глубине моего сознания кричит, что я не должен был наказывать её, что я должен был поговорить с ней, должен был попытаться выяснить, почему она пошла на всё, чтобы избежать нашего брака. Я был зол, обижен и чувствовал себя преданным, но какой-то внутренний страх заставлял меня думать, что я только усугубил ситуацию.

Симона медленно встаёт. Я не говорил ей, что она может это сделать, но сейчас у меня нет сил придираться к мелочам. Я смотрю на неё, стараясь сохранять самообладание.

— Приведи себя в порядок, — сухо говорю я. — Я вернусь позже, и мы обсудим, что делать дальше.

Прежде чем она успевает сказать хоть слово, прежде чем всё снова выходит из-под контроля, я оставляю её там и выхожу из комнаты, моё сердце бешено колотится. Внутри у меня возникает неприятное ощущение, которое подсказывает мне, что я поступил неправильно. Что я потерял контроль и сделал только хуже, что бы ни сказал мой отец.

Он сказал бы мне, что я поступил правильно. Что единственный способ контролировать мою жену, это сломить её. И часть меня, та часть, которой я слишком легко поддаюсь рядом с ней, хочет, чтобы она была такой... покорной, стоящей на коленях и слушающейся меня.

Но большая часть меня хочет, чтобы она была там, потому что она сама этого хочет.

Я не знаю, таким ли человеком я на самом деле хочу быть.

Адреналин всё ещё бурлит в моих венах, несмотря на душераздирающий оргазм, который я только что испытал. Мне нужно во что-нибудь врезаться. Мне нужно выплеснуть эту ярость, пока я не сделал что-то ещё хуже.

Я направляюсь в комнату рядом с главным тренажёрным залом в особняке, где есть боксёрские груши, гантели и всё необходимое, чтобы выплеснуть переполняющие меня чувства. Я переодеваюсь в спортивную одежду и набрасываюсь на боксёрскую грушу, как будто она лично виновата во всём, что произошло за последние двенадцать часов.

Но даже когда я изливаю своё разочарование на кожаную обивку, я не могу выбросить из головы образ Симоны, стоящей на коленях со слезами на глазах и смотрящей на меня так, будто я чудовище.

Я не питаю иллюзий по поводу того, что большинство людей назвали бы меня хорошим человеком. Я сын криминального авторитета. Я ещё никого не пытал, но я убивал людей. Я так же опасен, как и любой другой человек с такой же фамилией, как у меня, и с такой же родословной, которая прошла через кровь и насилие, чтобы подняться в этом мире. И всё же… Я никогда не задумывался о том, не зашёл ли я слишком далеко, пока не увидел лицо Симоны сразу после того, как заставил её проглотить мою сперму.

Я тренируюсь почти три часа с перерывами, доводя своё тело до предела, пытаясь вымотать себя, чтобы обрести ясность. Когда я наконец поднимаюсь наверх, солнце уже садится, и в доме тихо.

Симона в своей комнате, и я не иду к ней, чтобы позвать её вниз. Я не хочу есть один в столовой, которая напоминает мне о том, что моя жена слишком сильно меня презирает, чтобы разделить со мной трапезу, поэтому я решаю выйти на улицу с Вито и двумя другими охранниками. Когда я возвращаюсь, уже после одиннадцати вечера, я вижу, как из коридора выходит Нора. Её лицо искажено тревогой, и она направляется прямо ко мне.

— Симона не вышла ужинать, — говорит она напряжённым от беспокойства голосом. — Она не ответила на мой стук в дверь. Не мог бы ты проверить, всё ли с ней в порядке?

Я направляюсь к лестнице ещё до того, как она заканчивает фразу. В моей голове зарождается подозрение. Я иду прямиком в комнату Симоны, намереваясь убедиться, что она всё ещё там. Мне приходит в голову, что, когда я в отчаянии убегал от неё после того, как она поднялась с колен, я снова не запер дверь. Я чувствую, как в моей груди нарастает страх, пока я иду по коридору, страх, который не имеет под собой реальной основы, но всё равно нарастает.

Как будто я знал, что что-то не так ещё до того, как поднялся сюда. Комната пуста. Она могла просто оказаться где-то в другой части дома, но какой-то инстинкт подсказывает мне, что это не так. Что в какой-то момент между моим уходом и возвращением домой Симона решила, что с неё хватит.

Я оборачиваюсь и вижу, что её шкаф распахнут, а между некоторыми вещами есть просветы, как будто она собирала сумку. И пока я смотрю на просветы между её платьями, зияющие, как отсутствующие зубы, я чувствую, как на мои плечи ложится груз осознания того, что ситуация только что стала ещё хуже.

Моя жена сбежала.

СИМОНА

Я до сих пор чувствую его вкус во рту. От этой мысли у меня сводит желудок уже много минут после того, как Тристан в гневе выбежал из комнаты, отправив меня в ванную чистить зубы и полоскать рот. Я откидываюсь на прохладную мраморную столешницу, хватаюсь за её край и закрываю глаза. Глаза и рот опухли, челюсть болит. Я всё ещё слышу его голос в своей голове:

— Покажи мне, какой хорошей женой ты можешь быть.

Его слова эхом отдаются у меня в голове, насмешливые и жестокие, и я зажмуриваюсь, пытаясь отгородиться от них. Но я не могу. Точно так же, как не могу избавиться от воспоминаний о том, как я стояла перед ним на коленях, как он держал меня за волосы, пока пользовался моим ртом, как в его голосе звучало удовлетворение, когда он приказывал мне глотать.

Я никогда не чувствовала себя такой ничтожной, такой бессильной, такой полностью принадлежащей другому человеку.

И я ненавижу себя за то, что всё это время, пока он приказывал мне открывать рот, пока я впервые пробовала член на вкус, пока он душил меня им и трахал в глотку, я становилась всё более и более влажной с каждой секундой.

Если бы я сейчас опустила руку между ног, то знаю, что она была бы вся мокрая. Я чувствую там боль, потребность в том, чтобы меня наполнили. Чтобы я получила хоть какое-то облегчение. Я почти готова прикоснуться к себе прямо здесь, чтобы наконец-то испытать оргазм, первый с тех пор, как Тристан заставил меня кончить у двери моей спальни, несмотря на его приказ.

К чёрту его. К чёрту его приказы. Его команды.

Я стискиваю зубы, кипя от злости, оттягиваю юбку и просовываю пальцы под трусики, задыхаясь, когда кончики пальцев касаются моего набухшего клитора. Я такая же скользкая и влажная, как и предполагала. Мои бёдра выгибаются навстречу руке, когда я начинаю массировать, движения быстрые и резкие, подталкивающие моё тело к быстрому, беспорядочному оргазму. Я не хочу затягивать, я хочу кончить. Я хочу вернуть эту единственную вещь, даже если Тристан, причина того, что у меня сейчас мокрые пальцы.

Я ненавижу его. Я ненавижу его. Я ненавижу его.

Я чертовски сильно хочу его.

Я представляю его лицо, которое нависает надо мной, его точёное тело, его доводящий до бешенства идеальный член. Его голос эхом отдаётся у меня в ушах, в нём слышится акцент, от которого у меня сводит желудок. Он — всё, что я должна ненавидеть, всё, что должно вызывать у меня отвращение, но это не мешает мне желать его с того самого момента, как я его увидела.

Оргазм накрывает меня, обрушиваясь на моё тело с силой приливной волны, мои колени едва не подкашиваются, когда я кончаю, думая о своём муже. Муже, которого я совсем недавно планировала убить. Муже, от которого я отчаянно хочу сбежать, хотя моё тело жаждет большего из того, что он мне даёт. Я не понимаю этой похоти, и это совсем не похоже на мирный брак, который мне обещали.

Вот какова моя жизнь сейчас. Вот кем я стала — вещью, которую можно использовать, когда он недоволен, телом, которым можно командовать и которое можно контролировать. Не женой, не партнёром, даже не человеком. Просто его собственность, его владение, его игрушка.

Я стискиваю зубы и поворачиваюсь, чтобы вымыть руки, пока в моей голове созревает отчаянный план.

Я больше не могу этого выносить. Я не могу притворяться, что этот брак станет лучше, что мы найдём какой-то компромисс, что мужчина, который только что унизил меня самым интимным образом, способен на уважение, которого я заслуживаю.

Энцо был прав. Это не брак, а тюремное заключение. И единственный способ избежать тюрьмы… это бежать.

Решение выкристаллизовывается в моём сознании с поразительной ясностью. Я уйду. Сегодня вечером. До того, как Тристан вернётся, до того, как он решит «обсудить, что будет дальше», до того, как он найдёт новые способы сломать меня по частям. До того, как он сможет заставить меня желать его ещё больше, чем я уже хочу. Если я буду свободна от него, то в конце концов избавлюсь и от этого чувства. Мне просто нужно сбежать.

Я включаю холодную воду, брызгаю ледяной водой себе в лицо и пытаюсь мыслить рационально. Я не могу просто выйти через парадную дверь, Тристан расставил по всему дому охранников, и они остановят меня, как только увидят с чемоданом. Но я прожила в этом особняке всю свою жизнь. Я знаю его как свои пять пальцев и знаю, как из него выбраться. Тристан не знает, и он не знает, где есть слепые зоны.

Я быстро хватаю из шкафа дорожную сумку среднего размера и набиваю её самым необходимым: одеждой, туалетными принадлежностями, кредитной картой. Мне нужно будет быстро снять с неё как можно больше наличных, потому что я знаю, что Тристан заблокирует её, как только поймёт, что я ушла. Меня пронзает страх, я понятия не имею, что буду делать в одиночку. Я могла бы пойти к Энцо, но я не верю, что он приютит меня, если я буду принимать решения, противоречащие его планам. Если я потороплюсь сейчас, а не буду ждать, пока всё сложится так, как он сочтёт нужным.

Но я не могу остаться. Я не могу. Я не могу ждать даже до тех пор, пока не осуществится план Энцо. Я отчаянно хочу сбежать, и хотя в глубине души понимаю, что это глупо, я не могу остановиться. Мои руки дрожат, когда я собираю вещи, но я застёгиваю молнию, переодеваюсь в чёрные джинсы, дизайнерские кроссовки и обтягивающую чёрную футболку, а волосы собираю в аккуратный хвост. Затем я сажусь на кровать и жду, прислушиваясь к звукам в доме. Шагам в коридоре, тихому шёпоту, поворотам дверной ручки. Тристан больше не появляется.

В десять часов в доме начинается ночная жизнь, а я всё ещё не слышу Тристана ни в коридоре, ни где-либо поблизости. Я понятия не имею, ушёл ли он и чем занимается. Мне в голову приходит мысль, что он мог пойти трахать какую-нибудь другую женщину, он был бы далеко не первым мужем-мафиози, поступившим так, и меня пронзает совершенно нелепая вспышка ревности.

Мне, чёрт возьми, должно быть всё равно. Я должна радоваться, что он заставляет какую-то другую женщину терпеть его вместо меня. Но всё, что я вижу, это зелёная пелена перед глазами при мысли о том, что Тристан прикасается к кому-то другому, говорит те грязные вещи, которые он рычит на меня, с другой женщиной, и делает с ней то же, что и со мной.

Я ненавижу его, но он мой.

Эта мысль бессмысленна, и я выбрасываю её из головы, перекидываю сумку через плечо и тихо иду к двери, приоткрываю её и выглядываю в коридор.

В особняке тихо. Это мой шанс.

Я выхожу из своей комнаты, оставляя свет включённым, а дверь закрытой, чтобы как можно дольше не вызывать подозрений. В коридоре никого нет, но я знаю, что наверху главной лестницы стоит охранник, ещё один — у главного входа, и как минимум двое патрулируют дом. На улице их будет ещё больше.

Но я готова поспорить, что у лестницы для прислуги в задней части дома, той, что ведёт прямо на кухню, никого нет. Она узкая и крутая, её построили в те времена, когда от прислуги требовалось быть незаметной. Сейчас ею никто не пользуется, но она приведёт меня на кухню и выведет на задний двор, где, если я буду осторожна, смогу прокрасться мимо охранников, следящих за территорией, и вырваться на свободу. Ещё достаточно рано, чтобы сработала ночная сигнализация, у меня есть немного времени, прежде чем дом официально перейдёт в спящий режим, сигнализация включится, а охранники будут настороже и заметят любое движение.

Лестница скрипит под моим весом, и я замираю при каждом звуке. Моё сердце бьётся так сильно, что, я уверена, его слышит весь дом. Но никто не приходит. Никто не зовёт меня по имени. Никто не говорит мне остановиться.

Я спускаюсь по старой лестнице, шаг за шагом, щурясь от темноты и надеясь, что здесь нет пауков или других ползучих тварей. Дойдя до двери на кухню, я замираю, прислушиваясь, не раздастся ли где-нибудь внизу голос Норы или другого сотрудника, который мог бы ещё быть здесь в это время суток. Но вокруг тишина, Нора, должно быть, уже легла спать, а большинство сотрудников уже ушли или разошлись по своим комнатам.

Я медленно толкаю дверь и выхожу на пустую кухню. Я не могу рассчитывать на то, что охранники будут действовать по привычному распорядку, который я знаю за годы жизни здесь: Тристан мог изменить их привычки, а Вито мог проложить для них новые маршруты. Но снаружи, если я буду держаться подальше от датчиков движения, я смогу проскользнуть незамеченной.

Мне нужно добраться до гаража. Мне нужна машина, если я хочу хоть как-то дистанцироваться от Тристана и успеть добраться до банкомата, чтобы снять наличные до того, как он заблокирует мою карту.

Я выхожу на улицу в тёплую ночь, пригибаюсь и крадусь в тени, направляясь к гаражу.

По меньшей мере полдюжины раз я вижу, как охранник направляется в мою сторону, и у меня чуть сердце не останавливается. С каждой минутой Тристан может выйти из своего укрытия, может вернуться домой, может пойти в мою комнату. Я жду, что из дома донесётся чей-то крик, что хлопнет дверь, но слышу только тихое стрекотание ночных существ и лёгкий шум ветра. Охранники не настороже, хотя Тристан вступил в должность совсем недавно и они должны быть более бдительными. Я вижу, что они двигаются спокойно и уверенно. Никто не ожидает нападения, тем более что жена Тристана не собирается сбегать.

Я проскальзываю мимо живой изгороди, низко пригибаясь у железной ограды вокруг сада, и направляюсь к гаражу, который находится на некотором расстоянии от дома, по другую сторону бассейна. Боковая дверь заперта, но я знаю, где лежит запасной ключ, и вхожу, поморщившись, когда закрываю за собой дверь и включаю свет. Охранники быстро это заметят, и мне нужно действовать быстро.

Выбор машины, на которой я, скорее всего, смогу уехать, последнее, что мне сейчас нужно. Я открываю стальную коробку на стене, в которой полно ключей, хватаю первый попавшийся с эмблемой «Мерседеса» и молюсь, чтобы он был с автоматической коробкой, а не с механической. Когда я нажимаю на кнопку, загораются фары чёрного седана, и я направляюсь прямиком к нему, распахиваю дверь и забрасываю внутрь сумку, лихорадочно оглядываясь по сторонам.

Не механическая коробка. Хорошо. Я справлюсь. Я с трудом сглатываю, зная, что у меня в запасе есть несколько минут, и нажимаю на кнопку зажигания. Я задерживаю дыхание, когда двигатель начинает работать.

Я никогда раньше не водила машину. Отец всегда настаивал, чтобы у меня был водитель, как и у любой другой женщины в моём положении. Но я достаточно насмотрелась, чтобы понять основы: газ, тормоз, руль. Неужели это так сложно?

Как оказалось, очень сложно.

Машина кренится, когда я пытаюсь выехать из гаража задним ходом, и мне приходится до побеления костяшек сжимать руль, чтобы не врезаться в стену. Педали оказались более чувствительными, чем я ожидала, а руль — более отзывчивым. К тому времени, как мне удаётся направить машину в сторону улицы, я уже вся вспотела, несмотря на кондиционер.

Но я выехала. Я действительно выехала.

Теперь мне просто нужно решить, куда ехать.

Я смогу остаться в Майами только в том случае, если Энцо согласится мне помочь. Это рискованно, я иду на авантюру, и я не знаю, каковы шансы на успех. Он может отказать мне, сказать, что если я такая непредсказуемая, если мне нельзя доверять и я не буду следовать плану, то ничего не получится.

Мои ресурсы будут на исходе. У меня есть паспорт, удостоверение личности, я могу уехать из страны, но с деньгами будут проблемы. В одиночку я не смогу защититься от тех, кого Тристан может отправить за мной, или от тех, кого Константин может отправить, чтобы прикончить меня.

Это было глупо. Я с болью осознаю это, пока пытаюсь ориентироваться на дорогах Майами в поисках банкомата. Машина дёргается и трясётся, я слишком слабо или слишком сильно нажимаю на газ и тормоз и дважды чуть не попадаю в аварию. Сердце бешено колотится, всё тело напряжено и наполнено адреналином. Я совершила ошибку, но не могла больше там оставаться. И я не могу вернуться. Могу только представить, что Тристан сделает со мной после этого, если поймает.

Я так погружена в свои мысли, что почти не замечаю фары в зеркале заднего вида.

Сначала я не придаю этому значения. Уже поздно, но не настолько, чтобы на дороге не было других машин. Но когда я выезжаю на шоссе, меня начинают преследовать фары. Когда я перестраиваюсь, они перестраиваются. Когда я снижаю скорость, они снижают скорость.

У меня пересыхает во рту от страха. Кто-то преследует меня.

Это может быть Вито, или Тристан, или они оба. Возможно, Тристан предупредил Константина, и тот послал кого-то за мной.

Или это мог быть кто-то другой.

Я нажимаю на педаль газа, и седан резко набирает скорость, от чего у меня сводит желудок, а машина кренится вперёд. Фары позади меня делают то же самое, не отставая и не снижая скорости.

Мне нужно съехать с шоссе, найти какое-нибудь людное место, где безопасно. Я сворачиваю на следующем съезде, слишком быстро проезжая по съезду, и мои руки дрожат на руле.

Но фары следуют за мной.

Наземные улицы темнее и опаснее. Я делаю несколько случайных поворотов, машина виляет из стороны в сторону, пока я пытаюсь вписаться в повороты. В конце переулка я слишком широко поворачиваю и сбиваю два мусорных бака. Я надеюсь оторваться от преследователя, но он не отстаёт, иногда отдаляется, но никогда не исчезает полностью. Моё сердце бешено колотится, ладони мокрые от пота. Я не могу этого сделать. Я понятия не имею, как это сделать, и не понимаю, как я вообще могла думать, что мне удастся сбежать надолго.

В панике я сворачиваю в узкий переулок, надеясь, что он выведет меня обратно на главную дорогу. Но он заканчивается тупиком в переулке за рядом закрытых магазинов, а по обеим сторонам возвышаются кирпичные стены, похожие на тюремную решётку.

Я жму на тормоз, и машина резко останавливается в нескольких метрах от стены. Позади меня я слышу визг шин: мой преследователь блокирует въезд в переулок, загоняя меня в ловушку.

Я попалась.

Какое-то время я просто сижу, дрожа и сжимая руль, и пытаюсь понять, что делать. Я могла бы сбежать, но куда? Переулок — это тупик, а я не в той одежде, чтобы перелезать через стены. Я могла бы попытаться протаранить другую машину, но сомневаюсь, что это сработает.

Я слышу, как открывается дверь другой машины, и резко оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кто там. Это не Тристан, не Константин, не Вито и не Дамиан. Ни один из тех, кого я боялась увидеть. Вместо этого я вижу человека, которого, как мне казалось, я больше никогда не увижу. Человека, который исчез, как призрак, после смерти моего отца. Чёртов трус...

Он одет в тёмный костюм, который заставляет его сливаться с тенями, когда он идёт по переулку ко мне. На его лицо снова падает тусклый свет, и я уверена в том, что вижу, моя кровь застывает в жилах, когда я смотрю на него из-за окна машины.

Сэл Энвио.

Бывший заместитель моего отца. Человек, который выполнял его приказы, который преданно служил ему и которого я всегда ненавидела. Теперь, когда я знаю, что сделал мой отец, каким человеком он был на самом деле, всё обретает смысл. Но тогда я никак не могла понять, почему у него на службе был такой человек, как Сэл.

Сэл жесток. Он женоненавистник в такой степени, что это кажется невероятным даже для нашего мира. Я всю жизнь помню, как он скользил по мне взглядом, когда никто не видел, с жадным, похотливым блеском в глазах, который я долгое время была слишком мала, чтобы понять. Когда я наконец повзрослела настолько, чтобы увидеть его таким, какой он есть, он вызвал у меня отвращение. Он всегда вызывал у меня отвращение.

Несколько раз за эти годы я видела его с сотрудницами в коридорах. Я видела их страх, видела, какое удовольствие он получал, причиняя им боль, и всегда убегала. Однажды я попыталась рассказать об этом отцу, но он мне не поверил. Это был мой первый урок о фундаментальном факте нашего мира… Женщине никогда не поверят, если у мужчины будет другая история.

Я всегда старалась держаться от него как можно дальше. Но вот он приближается ко мне в тёмном переулке, и я без тени сомнения понимаю, что совершила ужасную ошибку, сбежав от единственного человека, который, как бы сильно я его ни ненавидела, мог бы меня защитить.

Я не сомневаюсь, что Сэл считает, будто Тристан что-то у него украл. Что все эти годы службы моему отцу означали, что он должен был получить что-то, если не всё... а остался ни с чем.

Я помню, как он смотрел на Энцо, когда тот пришёл на ужин незадолго до того, как должно было быть объявлено о нашей возможной помолвке. До того, как всё полетело к чертям. Я помню взгляд Сэла — ревнивый и злой. В тот момент я задалась вопросом, не хочет ли он оказаться на месте Энцо, и была благодарна за то, что мой отец, по крайней мере, никогда не рассматривал возможность отдать меня своему заместителю.

Сэл стучит костяшками пальцев по моему окну, и этот звук резко раздаётся в тишине переулка. После секундного колебания я опускаю стекло на несколько сантиметров. Моё сердце все ещё так сильно колотится в груди, что мне кажется, я слышу его стук.

— Привет, Симона, — говорит он. Его голос звучит именно так, как я его помню: ровный, культурный, с едва заметным акцентом. — Нам нужно поговорить.

Я с трудом сглатываю.

— Мне нечего тебе сказать, Сэл. — Мой голос звучит напряжённо и твёрдо. — Мне нужно кое-куда заехать, и тебе лучше не мешать мне.

Я вкладываю в свой голос всю властность, которая у меня когда-либо была, как у дочери моего отца, как у жены Тристана О'Мэлли, но на Сэла это совершенно не влияет. Он усмехается, прислоняясь к машине, и, прищурившись, смотрит на меня сквозь щель в окне.

— Я думаю, что да. Думаю, тебе есть что сказать, на самом деле. О твоём новом муже, о принятых мерах, о будущем наследства твоего отца.

Мои руки крепче сжимают руль.

— Чего ты хочешь? — Резко спрашиваю я. — У меня нет на это времени.

Сэл остаётся невозмутимым.

— Я хочу помочь тебе. Эта ситуация… твой брак, это не то, чего хотел бы твой отец. Это не то, чего хотел бы кто-то из нас.

— Нас? — Усмехаюсь я. Я знаю, что он опасный человек, но что-то в том, что я так близко общаюсь с Тристаном после свадьбы, притупило мою реакцию на то, что делает Сэла таким пугающим. Рядом с Тристаном Сэл кажется тенью такого человека, как он, имитацией чего-то опасного.

Но это не значит, что он не представляет угрозы.

— Ты бросил моего отца, — резко говорю я. — Константин сказал мне, что тебя не было с ним, когда они схватили моего отца в конспиративной квартире. Он сказал, что они искали тебя, но не смогли найти. Ты трус. Ты был его правой рукой, но ты даже не остался с ним, когда это было важно.

Глаза Сэла опасно блестят в тусклом свете переулка.

— Твой отец совершил слишком много ошибок. Он был ходячим мертвецом. Я сделал выбор — умереть вместе с ним или выжить и попытаться сохранить то, что он построил. Теперь этот русский ублюдок передал его, и отдал тебя ирландцам. — Он сплёвывает на землю. — Я могу помочь тебе, Симона. Я не хочу, чтобы наследством твоего отца управлял его убийца или чтобы оно перешло к постороннему. Я добьюсь смерти Тристана, а наследие твоего отца перейдёт к тому, кому оно принадлежит по праву.

Я фыркаю.

— Полагаю, этот кто-то ты?

Сэл усмехается.

— Нет, конечно, нет. Я должен был служить, а не править, Симона. Но я сам выбираю, кому служить. И человек, который, по моему мнению, должен владеть тем, что построил твой отец, это тот, кому он всегда хотел это отдать.

У меня в груди замирает сердце.

— Энцо?

Сэл кивает.

— Я сказал ему связаться с тобой. Поговорить с тобой, узнать, готова ли ты… изменить своё положение. Он сообщил мне, что это так. — Сэл смотрит на меня сверху вниз, его тёмный взгляд устремлён на меня. — Что-то изменилось?

Я с трудом сглатываю, в голове всё перемешивается.

— Вы с Энцо работаете вместе? Та встреча… это был ты?

Сэл кивает.

— Энцо не оппортунист и не склонен проявлять инициативу. Ему нужен наставник. Строгий наставник. Я видел, что он мог вмешаться и исправить то, что пошло не так. А ты, Симона… — Он улыбается мне, но я не думаю, что это искренняя улыбка. Я не уверена, что могу доверять всему, что он говорит. — Ты сильная женщина. Ты тоже можешь направлять Энцо. С ним во главе мы с тобой можем повернуть всё так, как нам заблагорассудится. У тебя будет больше власти, чем когда-либо давали тебе Тристан О'Мэлли или Константин.

Я делаю вдох. Я не доверяю Сэлу. Я никогда в жизни не чувствовала, что ему можно доверять. Но я знаю, что он такой же человек, как и все остальные в этом мире, он хочет власти. Его лишили её, и теперь он хочет вернуть себе то, что, по его мнению, принадлежит ему.

Он хочет заменить Тристана на Энцо. План Энцо был его планом. И он не так уж плох. Если я готова пролить кровь, чтобы осуществить его... или, по крайней мере, стать его соучастницей.

— Я не могу вернуться, — тихо говорю я, и в моём голосе больше нет резкости. — Тристан накажет меня за побег. Он будет начеку. Я ничего не смогу сделать. Я не могу…

— Тебе и не нужно. — Голос Сэла звучит успокаивающе, чего я никогда от него не слышала. — Пойдём со мной, Симона. Я буду защищать тебя, пока разрабатываются планы по свержению Тристана. Когда он умрёт…

— Начнётся война, — выпаливаю я. — Потому что я сбежала. План Энцо состоял в том, чтобы обставить смерть Тристана как несчастный случай. Но теперь, когда меня нет, если ты пойдёшь против Тристана, это будет означать, что ты пойдёшь против Константина…

— Мы всё ещё можем подстроить несчастный случай, — спокойно говорит Сэл. — Мы обсудим детали позже, когда ты будешь в безопасности, в помещении, за пределами этого переулка, и у нас будет время. А пока просто иди за мной, Симона…

Сэл прерывается и оборачивается к выходу из переулка. Я тоже слышу это — отдалённый шум автомобильных двигателей, несколько машин едут на большой скорости. Сэл напрягается, его рука тянется к куртке, и он, выругавшись себе под нос по-итальянски, отходит от моей машины.

Шум приближается, и внезапно выход из переулка освещается фарами. Три чёрных внедорожника резко тормозят, и из них высыпают вооружённые люди, их по меньшей мере двенадцать или пятнадцать.

Во главе их, с лицом, застывшим в маске холодной ярости, идёт мой муж.

Тристан движется со смертоносной целеустремлённостью, его люди окружают его, пока он продвигается по переулку. Он переоделся, измождённый бизнесмен, в которого он был одет раньше, исчез, уступив место мужчине в военной форме, увешанному оружием, одно из которых он держит в руке. Несмотря ни на что, несмотря на мой страх, ненависть и унижение, при виде него что-то в моей груди сжимается, и по венам разливается жар.

Он выглядит как человек, готовый воевать за меня.

Его взгляд встречается с моим через окно машины, и даже с такого расстояния я вижу, как в его глазах пылает ярость. Но в них есть и что-то ещё, что-то похожее на облегчение.

— Отойди от машины, Сэл, — кричит Тристан, и его голос легко разносится между ними. — Тебе следовало оставаться в укрытии.

Сэл усмехается.

— Откуда ты знаешь, кто я?

Лицо Тристана остаётся бесстрастным.

— Константин рассказал мне обо всём, что связано с конфликтом русских и итальянцев. В том числе о трусе, который пытался изнасиловать жену его подручного, а потом сбежал и спрятался, когда Дамиан пришёл отомстить. Теперь ты вмешиваешься в дела моей жены? — В переулке громко щёлкает предохранитель пистолета. — Я должен пристрелить тебя на месте.

Сэл выпрямляется, его рука всё ещё нащупывает пуговицу на пиджаке.

— О'Мэлли. Я должен был догадаться, что ты прибежишь. Я ожидал увидеть Константина, если не кого-то другого. Но то, что ты появился, впечатляет.

— Она моя жена. Конечно, я пошёл за ней.

От этих слов у меня что-то сжимается в груди. Я убежала от него. Я сказала ему, что ненавижу его, что я, возможно, участвовала в заговоре с целью его убийства. Но он всё равно пришёл за мной?

Потому что он думает, что ты принадлежишь ему, шепчет дерзкий голос в моей голове. А не потому, что ему не всё равно.

Сэл усмехается, казалось бы, не испытывая страха, несмотря на численное превосходство противника.

— За женой, которая сбежала от тебя посреди ночи? Забавный способ продемонстрировать семейное счастье.

Я вижу, как Тристан сжимает челюсти, но его голос остаётся ровным.

— Это касается только меня и моей жены. А ты, с другой стороны, вторгаешься на мою территорию и угрожаешь моей семье. Это наше с тобой дело.

— Твою территорию, — смеётся Сэл, но в его голосе нет веселья. — Ты здесь сколько, всего несколько недель? И ты думаешь, что это место принадлежит тебе?

Тристан поднимает пистолет и делает два шага по переулку, прежде чем остановиться. Когда он снова заговаривает, я слышу его голос громко и отчётливо, словно острый нож в темноте.

— Я думаю, что владею тем, что мне было дано. И я думаю, что убью любого, кто попытается это у меня отобрать.

СИМОНА

Двое мужчин стоят лицом друг к другу на другом конце узкого переулка, и я чувствую, как между ними нарастает напряжение. Это плохо кончится, я вижу это по их позам, по тому, как стоят люди Тристана.

Я должна что-то сделать. Интуиция подсказывает мне, что Сэл не один. Краем глаза я замечаю движение на другой стороне переулка, где меня загораживали задние стены магазинов. У меня внутри всё сжимается, когда я понимаю, что из узких проходов между стенами выходят другие мужчины, и, судя по тому, как скривился Сэл, это его люди.

Сейчас будет перестрелка.

— Сэл, — мой голос срывается. — Просто дай мне вернуться к Тристану. Может быть… может быть, мы сможем что-нибудь придумать позже. Просто дай мне уйти. — Когда я произношу эти слова, до меня доходит, что я прошу Сэла отпустить меня, а не Тристана. В этот момент паники мой инстинкт подсказывает, что с Тристаном я в большей безопасности из двух мужчин.

Зная Сэла, я думаю, что это может быть правильным выбором.

Я вижу, как люди Тристана выдвигаются на позиции, используя машины в качестве прикрытия, их оружие наготове, но ещё не нацелено. Люди Сэла делают то же самое, и я с нарастающим ужасом понимаю, что сижу прямо посреди того, что вот-вот превратится в поле боя.

— Симона, — зовёт Тристан, не сводя глаз с Сэла. — Выходи из машины. Медленно. И подойди ко мне.

— Я так не думаю, — говорит Сэл, и его рука скользит под куртку, доставая пистолет быстрее, чем я ожидала. — Думаю, она останется там, где есть.

— Ты не хочешь этого делать, Сэл. — Голос Тристана звучит резко и властно. По моей спине пробегает холодок. — Отойди от моей жены.

— Разве? — Сэл ухмыляется. — Потому что с моей точки зрения, у меня преимущество. У меня твоя жена, а у тебя — территория её отца. Без неё ты здесь недостаточно долго, чтобы другие боссы начали тебе доверять.

— Она не разменная монета, — рычит Тристан, и я резко перевожу взгляд на него, чувствуя, как сжимается грудь.

— Разве нет? В нашем мире женщины всегда разменные монеты. Твой отец знал это. Мой отец знал это. Чёрт, даже её отец знал это. — Сэл улыбается той маслянистой улыбкой, которую я всегда ненавидела. Он наслаждается происходящим. Ему и в голову не приходит, что я чувствую, что мне страшно. Я не знаю, волнует ли Тристана то, как мне страшно, но прямо сейчас все инстинкты в моём теле кричат, что мне не стоит идти с Сэлом. Что мне нужно добраться до Тристана.

Человек, от которого я только что убежала, это тот, к кому, без тени сомнения, мне нужно бежать.

Я вижу, как на лице Тристана нарастает ярость, как его свободная рука сжимается в кулак.

— Отпусти. Её. Сейчас же.

Сэл смеётся.

— Заставь меня.

Слова повисают в воздухе, и я чувствую, как напряжение достигает предела. Все в переулке знают, что будет дальше. Все, кроме меня, готовы к этому.

— Симона, — снова говорит Тристан, и в его голосе слышится настойчивость. — Когда я скажу двигаться, ты вылезешь из машины и побежишь ко мне. Ты поняла?

— Я поняла, — отвечаю я, мой голос едва слышен из-за бешеного стука сердца.

— Хорошо. Потому что дело вот-вот примет очень неприятный оборот. — Тристан целится в Сэла, его лицо бесстрастно. — Прольётся кровь, и это будет не моя.

Улыбка Сэла увядает, и я вижу, как он понимает, что просчитался. Возможно, Тристан не такой мягкотелый, как он думал. Его взгляд скользит по сторонам, и я вижу, как его люди подбираются ближе, приближаясь на расстояние выстрела. Я напрягаюсь, ожидая первого выстрела, первого свиста пули, и когда он раздаётся, звук пронзает меня, как удар током.

— Сейчас! — Кричит Тристан.

Всё происходит одновременно. С обеих сторон переулка раздаются выстрелы, звук которых оглушает в замкнутом пространстве. Я падаю на переднее сиденье машины, и на меня сыплются осколки стекла, когда пули разбивают окна. Я слышу крики, ругательства, топот бегущих ног. Кто-то кричит, и я думаю, что это может быть один из людей Сэла, крик доносится с той стороны переулка. В воздухе пахнет дымом, кровью и страхом.

— Симона! — Голос Тристана прорезается сквозь хаос. — Двигайся! Сейчас же!

Я не думаю. Я просто реагирую. Меня осеняет ирония происходящего: я подчиняюсь человеку, с которым боролась с самого первого дня, бегу к тому, от кого бежала, и я распахиваю дверцу машины и бегу на звук его голоса, пригибаясь, чтобы стать как можно менее заметной мишенью.

Пуля со свистом пролетает у меня над ухом, так близко, что я чувствую её жар. Я спотыкаюсь, но ловлю равновесие и продолжаю бежать. Позади я слышу, как Сэл выкрикивает приказы, но его голос удаляется от меня, в сторону конца переулка.

Сильные руки хватают меня за плечи, и я поднимаю глаза и вижу лицо Тристана, в его зелёных глазах дикое выражение, нечто среднее между облегчением и яростью.

— Ты ранена? — Спрашивает он, ощупывая меня в поисках повреждений. Они жёсткие и настойчивые, и когда он тащит меня на другую сторону большого внедорожника, я понимаю, что стрельба прекратилась. Всё произошло так быстро, это всё, о чём я могу думать, когда оглядываюсь и вижу тела в переулке, все они со стороны Сэла.

Я с трудом сглатываю.

— Нет, я так не думаю...

— О чём ты, чёрт возьми, думала? — Теперь он кричит, его голос срывается. — Тебя могли убить! Ты это понимаешь? Ты могла погибнуть!

Он звучит ужасно сердито... но за этим гневом скрывается что-то ещё. Болезненный звук, который не вяжется со всем, что я о нём знаю.

— Прости...

— Прости? Ты просишь прощения? — Он хватает меня за плечи и трясёт так сильно, что у меня стучат зубы. — Ты не заслуживаешь прощения! Нельзя сделать что-то настолько глупое, а потом извиняться за это!

Я слышу, как его люди кричат, что Сэл сбежал, что нужно считать трупы и что нам нужно уходить. Но Тристана, похоже, всё это не волнует. Всё его внимание сосредоточено на мне.

— Ты был в бешенстве, — говорю я, и осознание этого бьёт меня наотмашь. — Ты действительно испугался?

Тристан смотрит на меня сверху вниз, его лицо застыло в маске ярости, челюсти сжаты, и он цедит сквозь зубы:

— Конечно, я испугался, Симона. Ты исчезла. Ты сбежала. И я нашёл тебя в переулке с мужчиной, который совершал отвратительные поступки. Ты понятия не имеешь, что за человек Сэл Энвио...

— Имею, — бормочу я, и Тристан снова трясёт меня.

— Зачем ты сделала такую чертовски глупую вещь, Симона?

Я пытаюсь вырваться из его хватки, и теперь, когда опасность миновала, меня снова охватывает гнев, но он держит меня слишком крепко.

— Зачем? Потому что ты поставил меня на колени и заставил отсосать тебе! — Я выкрикиваю эти слова, не заботясь о том, кто меня слышит, и Тристан бледнеет. Он взмахивает рукой, чтобы закрыть мне рот, и прижимает меня к машине, а затем рывком открывает дверь. — Ты унизил меня! Ты причинил мне боль! Тебя волнует только то, чтобы я тебе подчинялась…

— Потому что, когда ты не подчиняешься, происходит вот это! — Рычит Тристан. Я чувствую, как в нём всё ещё бурлит адреналин, как его тело вибрирует от энергии, оставшейся после боя. — Залезай, — рычит он, практически запихивая меня на заднее сиденье своей машины.

— Тристан...

— Садись в грёбаную машину, Симона.

Я с трудом сглатываю. В этот момент он подавляет меня: собственнический, злой, жестокий. Я чувствую исходящую от него резкую, опасную энергию, которая окружает меня, как силовое поле, и моё тело реагирует на неё так же, как оно всегда, чёрт возьми, реагирует на него, даже когда не должно.

Я сажусь в машину, и Тристан в мгновение ока оказывается по другую сторону от меня, захлопывая за нами дверь. Водителю не нужно говорить, куда ехать, он уже выезжает из переулка и направляется домой.

— Ты чуть не погибла, — рычит он, поворачиваясь ко мне. — Этот грёбаный кусок дерьма чуть не отнял тебя у меня. И всё потому, что ты сбежала, Симона…

— Ты считаешь, что это моя вина? — Кричу я, не заботясь о том, что водитель может услышать, и Тристан сердито смотрит на меня сверху вниз, его ярость очевидна.

— Это ты виновата! Что ты собиралась делать в одиночку? Куда ты собиралась пойти? У тебя был план?

— Я...

— У тебя его не было. И этот ублюдок чуть не украл то, что принадлежит мне, потому что...

— Я не твоя…

— Да, ты, блядь, моя.

— Потому что ты украл...

Я так и не договорила то, что собиралась сказать. Тристан хватает меня за руки и притягивает к себе, а затем его губы обрушиваются на мои в обжигающем, властном поцелуе. Его язык проникает в мой рот, и все мысли в моей голове мгновенно улетучиваются.

— Может, я недостаточно хорошо постарался, чтобы ты стала моей, — рычит Тристан мне в губы, прижимая меня к кожаным сиденьям «Мерседеса». — Может, мне нужно напомнить тебе, каково это.

Моя голова ударяется об стекло с одной стороны, когда рука Тристана обхватывает меня сзади за шею, а другая опускается к пуговице моих джинсов. Я задыхаюсь у его рта, извиваясь в его объятиях, мой взгляд устремляется к перегородке между нами и водителем.

— Водитель услышит...

— Нет, он не услышит, — рычит Тристан. — Потому что ты никогда не стонешь и не кричишь для меня, Симона. Но давай, малышка, если ты не думаешь, что сможешь сдержаться на этот раз. Стони и выкрикивай моё имя. Дай ему услышать, как сильно ты меня хочешь. Я хочу услышать, как сильно ты меня хочешь.

— Я не…

— Лгунья. — Его взгляд обжигает меня, когда его рука скользит в мои трусики, его пальцы находят мои гладкие складочки. — Ссоры со мной заводят тебя, Симона. К счастью для нас обоих, меня это тоже заводит.

Он хватает меня за руку и прижимает её к своему члену, который выпирает из брюк. Он твёрдый как камень, упирается в ткань, и его губы снова накрывают мои, а пальцы скользят внутрь меня, и он трётся основанием ладони о мой клитор.

— Я не трахал тебя с нашей первой брачной ночи, — шепчет он мне в губы. — Но я собираюсь это исправить. Я не могу ждать ни секунды, чтобы снова почувствовать, как ты обнимаешь меня.

Он двигает бёдрами, насаживаясь на мою руку, и стягивает с меня джинсы до самых лодыжек, раздвигая мои ноги так, чтобы он мог протиснуться между ними. Я в ловушке, под его весом, его руками, в ворохе моей одежды, и моё сердце бешено колотится, возбуждение захлёстывает меня от осознания того, в какой ситуации я оказалась. Всё, что я чувствую, это Тристан, всё, что я ощущаю на своём языке, это он, всё, что я чувствую, это жар его кожи и пряный аромат его одеколона, смешанный с тёплым запахом кожи, когда он отталкивает мою руку и со стоном высвобождает свой член.

— Ты кончишь на него, — рычит он, направляя его в узкое пространство между моими бёдрами. — Ты кончишь на моём грёбаном члене ещё до того, как мы вернёмся домой, Симона, или мы заставим водителя ждать, пока я буду трахать тебя, пока ты не кончишь.

— Я не... — начинаю я протестовать, спорить, как всегда, но слова застревают у меня в горле, когда его член пронзает меня, толстый и твёрдый, растягивая меня по всей длине, как будто это наша первая ночь. В том, как он овладевает мной, нет ничего нежного или медленного, он входит в меня жёстко, до упора, с хриплым стоном, и моё тело сжимается вокруг него.

Тристан шипит от удовольствия сквозь зубы, его бёдра двигаются в такт моим, так что он трётся о мой клитор. Ощущения пронзают меня, разливаются по коже, заставляя нервы оживать, когда его губы снова накрывают мои, жёстко и властно.

— Моя, — рычит он, резко прикусывая зубами мою нижнюю губу. — Давай, малышка. Я хочу, чтобы ты сделала меня мокрым. Намочи эти чёртовы сиденья. Кончи на мой член.

Его голос резкий, повелительный, акцент заметен, когда он снова делает выпад, его зелёные глаза темнеют от вожделения. Я открываю рот, чтобы отказать ему, но он снова целует меня, его тело прижимается к моему, когда он безжалостно трахает меня, требуя моей капитуляции.

Я не хочу отдавать себя ему. Я не отдамся. Но…

Боже, это так чертовски приятно.

Всё в нём было создано для того, чтобы искушать меня, чтобы сломить моё сопротивление. Его запах, его тело, грубые очертания его мышц и совершенное совершенство его члена, то, как его медные волосы падают ему на лицо, и то, как он целует меня, словно его губы созданы для моих. Он словно выворачивает меня наизнанку от удовольствия, каждое движение его тела внутри моего воспламеняет меня, и я чувствую, как во мне нарастает оргазм, готовый вырваться наружу и принести мне облегчение, в котором я так отчаянно нуждаюсь.

Нет, нет…

Так трудно сопротивляться. Так трудно сопротивляться ему. И он это знает. Он впивается в меня поцелуем, его язык скользит по моей нижней губе, прежде чем снова проникнуть в мой рот. Движения его языка совпадают с ритмом его члена, который безжалостно входит в меня.

— Давай же, — снова рычит он, выгибая бёдра так, чтобы с каждым толчком тереться о мои самые чувствительные места, и я чувствую, как теряю контроль. — Ты справишься, малышка. — Он снова прикусывает мою губу. — Перестань сопротивляться. Дай своему телу то, в чём оно нуждается. Дай мне то, в чем я нуждаюсь.

Почему-то эти последние слова выводят меня из себя. Мысль о том, что этот мужчина, этот опасный, могущественный, засранец, которого я так сильно ненавижу, в равной степени уничтожен мной, разрушает остатки моего сопротивления охватывающему меня удовольствию. Он снова входит в меня, его толстый член наполняет меня, его бёдра трутся о мои, а рот почти душит меня в отчаянном желании обладать мной, и я чувствую, как меня накрывает оргазм, неудержимый и срывающий крик с моих губ, пока моё тело выгибается и извивается под ним.

Тристан отрывает свой рот от моего, не сводя с меня глаз, когда он смотрит на меня сверху вниз с выражением победоносного вожделения, все ещё сильно толкаясь, словно упиваясь моим криком удовольствия, звук переходит в пронзительный стон, когда я сжимаюсь и извиваюсь вокруг него. Его руки опускаются на мои бёдра, удерживая меня на месте, когда его темп становится неистовым, и он стонет, когда я чувствую, как он напрягается внутри меня.

— О, чёрт, Симона...

Я чувствую, как горячая струя его спермы наполняет меня, пока его член пульсирует, а моё тело всё ещё ритмично сжимается вокруг него, когда мой оргазм подходит к концу. Его пальцы впиваются в мои бёдра, он стискивает зубы, его медные волосы падают на лицо, пока он наваливается на меня, его оргазм следует за моим, и с его губ срывается ещё один стон удовольствия.

После этого он смотрит на меня сверху вниз, его руки всё ещё на моих бёдрах, а член всё ещё пульсирует внутри меня, его зелёный взгляд прикован к моему.

— Ты кончила со мной, — бормочет он, и в его голосе всё ещё слышится победная нотка. Я бросаю на него сердитый взгляд.

— Не привыкай к этому.

— О, я привыкну. — Он наклоняется и снова целует меня, страстно и собственнически. — Одного раза мне мало, Симона. Ни дюжины, ни сотни. Я собираюсь заставлять тебя кончать каждую грёбаную ночь, пока всё, что ты будешь помнить, это ощущение моего члена внутри тебя, а я забуду вкус любой другой женщины, ощущение того, как любая другая женщина кончает на мой член. Ты моя. — Он рычит мне в губы, покачиваясь на мне, его член всё ещё наполовину твёрд и погружен в меня.

Машина замедляет ход, и Тристан выходит из меня. Он садится рядом со мной, устраиваясь поудобнее, а я хватаюсь за свои джинсы и трусики, натягиваю их обратно и застёгиваю дрожащими руками. Я отказываюсь смотреть на него, моё сердце сильно бьётся, осознание того, как сильно я наслаждалась этим, так же унизительно, как и то, как он поставил меня на колени ранее.

Я ненавижу этого человека. Я не хочу принадлежать ему.

Но что-то внутри меня хочет. И он знает, как этим воспользоваться, знает, какую битву я веду — битву, которую он хочет, чтобы я проиграла.

Машина останавливается, Тристан открывает дверь и протягивает мне руку, а я вижу по другую сторону от него особняк.

— Пойдём домой, Симона.

ТРИСТАН

Адреналин от перестрелки всё ещё бурлит в моих венах, заставляя сердце биться чаще, а мышцы напрягаться. Я всё ещё вспоминаю тот момент, когда понял, что она пропала, когда вернулся в её комнату и обнаружил, что она пуста, а в доме нет ни её, ни охраны, которая пыталась бы объяснить, как они потеряли её из виду. Паника, которая тогда сдавила мне горло, была не похожа ни на что из того, что я когда-либо испытывал. Я попадал в бесчисленное множество опасных ситуаций, сражался с вооружёнными врагами, смотрел смерти в лицо столько раз, что уже сбился со счёта, но ничто не пугало меня так, как мысль о том, что я могу её потерять.

Это было и ложью, и правдой, потому что она моя. Она моя… но не потому, что она моя собственность, и не потому что моя собственность сбежала. Это было потому, что мысль о том, что я навсегда потеряю Симону, заставляла меня чувствовать, будто мир — это огромное пустое пространство, которое никогда больше не станет целым.

Это должно меня беспокоить. Это и беспокоит меня. Но сейчас, когда она в безопасности рядом со мной, я не могу заставить себя задуматься о последствиях.

Когда мы проезжаем через ворота особняка, я вижу облегчение на лицах охранников, которые ждали нашего возвращения. Слухи распространяются быстро, и теперь все знают, что сегодня вечером случилась беда. Они знают, что жена их босса была в опасности, и это бросает тень на всех них. Я делаю мысленную пометку, что завтра нужно будет пересмотреть протоколы безопасности и выяснить, как ей вообще удалось ускользнуть от них. Нетрудно догадаться, что она должна была знать какой-то выход из особняка, которого не знали ни я, ни мои люди, в конце концов, она прожила здесь всю свою жизнь. А это значит, что мне нужно, чтобы они осмотрели каждый сантиметр, нашли все входы и выходы и убедились, что теперь они под охраной.

Но это проблема на завтра. Сегодня мне просто нужно завезти её домой, обеспечить её безопасность и попытаться разобраться, что, чёрт возьми, только что произошло между нами в машине.

Я открываю для неё дверь, когда машина останавливается, и смотрю на неё, сидящую прямо на своём сиденье.

— Пойдём домой, — тихо говорю я ей, и в моём голосе больше нет злобы или насмешки, которые обычно звучат в моих словах.

Я всё ещё злюсь на неё. Всё ещё злюсь, чувствую себя преданным и не знаю, как нам двигаться дальше. Но сейчас я испытываю невероятное облегчение.

Она жива. Она в моих руках, а не в руках Сэла. И что бы ни случилось дальше, пока она в безопасности, я разберусь с этим. Я начал эти отношения с того, что спас её. Несмотря на то, во что превратился наш брак, я обязан обеспечить её безопасность. Даже если я снова буду кричать на неё за то, что она поступила глупо, сбежав из дома.

Симона проталкивается мимо меня и быстро поднимается по гравийной дорожке к лестнице, ведущей к входной двери. Я иду за ней, кивком отпуская своих людей, и догоняю её как раз в тот момент, когда она подходит к двери.

— Симона. — Мой голос звучит грубее, чем я хотел, и она замирает, положив руку на дверную ручку.

— Я в порядке, — говорит она, не оборачиваясь. — Я просто хочу лечь спать.

Она не в порядке. Я вижу это по напряжённым плечам, по тому, как она держится, словно может развалиться на части, если хоть немного расслабится. Но я не давлю. Пока нет. Я уже надавил на неё сегодня вечером, сильно надавил, и не уверен, что смогу снова с ней бороться.

Хотя, учитывая, как часто наши ссоры заканчиваются сексом, или чем-то похожим на него, возможно, я всё-таки готов к этому.

В особняке царит мёртвая тишина, когда мы заходим внутрь. Симона направляется прямиком к лестнице, и я иду за ней. Её комната находится в конце коридора, дверь открыта. Она заходит внутрь и тут же распускает волосы, собранные в хвост, и тёмные волны рассыпаются по её плечам. Я прислоняюсь к дверному косяку и смотрю на неё, пытаясь придумать, что сказать.

— Просто оставь меня в покое. — Её голос разрезает воздух между нами, но она не оборачивается. — Ты получил то, что хотел. Я снова здесь. Я кончила на твоём члене. Ты доволен. Дай мне лечь спать.

Я не решаюсь оставить её. Мне кажется, что если я уйду, то, когда я проснусь, её уже не будет.

— В коридоре, на лестнице, у каждого известного мне выхода и входа будет стоять вооружённый охранник. Остальные мы найдём завтра. Ты больше не выберешься отсюда, Симона.

— Не сомневаюсь. — В её голосе слышится усталость. — Просто оставь меня в покое, Тристан.

— Ты же не собираешься снова сбежать?

— С чего бы? — В её словах слышится поражение, и я чувствую укол вины, напоминающий о том, что я довёл её до этого. Что я всё делаю неправильно... но я не знаю, как ещё поступить. Если я проявлю мягкость, она воспользуется этим, и всё равно всё развалится.

— Зачем ты вообще убежала?

Она поворачивается ко мне лицом, и я вижу огонь в её тёмных глазах, вызов, который я так хорошо знаю.

— Я думала, что смогу убежать от тебя. От всего этого. Я думала, что смогу найти место, где можно спрятаться, пока не придумаю, что делать дальше.

— А вместо этого ты попала прямо в руки Сэла Энвио.

При упоминании его имени краска сходит с её лица.

— Это было не... Я не знала, что он следит за мной.

— Конечно, не знала. Потому что ты не знаешь этот мир так, как тебе кажется. Ты выросла в нём, но была ограждена от него. Ты не понимаешь, какие опасности и угрозы подстерегают таких, как ты. — Я отталкиваюсь от дверного косяка и делаю шаг в комнату. — Сегодня вечером тебя могли убить, Симона. Или что-то похуже.

— Похуже? — Она смеётся, но в её смехе нет ничего весёлого. — Что может быть хуже, чем оказаться в ловушке брака, которого я не хотела, с мужчиной, который видит во мне лишь средство для достижения цели?

Эти слова бьют меня наотмашь, и мне приходится бороться с желанием пересечь комнату и показать ей, насколько она неправа. Она не просто средство. Она сводит меня с ума. Она пробуждает во мне одержимость, которой я никогда ни к кому не испытывал. Я не знаю, хочу ли я её задушить или трахнуть, но я точно знаю, что хочу прикоснуться к ней, так или иначе.

Вместо этого я заставляю себя оставаться на месте и говорить ровным голосом.

— Ты правда так думаешь? Что ты для меня всего лишь средство для достижения цели?

Она не отвечает, но я вижу неуверенность в её глазах, вижу, как она пытается сдержать гнев, хотя он и ослабевает. Она почувствовала то, что было между нами в машине, ту страсть, с которой я её трахал. То, что между нами, не холодное и деловое, что бы это ни было.

— Поспи немного, — говорю я наконец. — Поговорим утром.

Я иду в свою комнату, в комнату, которая должна быть нашей, и расхаживаю по ней, как зверь в клетке. События прошлой ночи снова и снова прокручиваются у меня в голове, но я на взводе не из-за перестрелки или погони. Я думаю о том, что чувствовала Симона подо мной, как она отдавалась мне, как её тело отвечало на мои ласки, даже когда она пыталась сопротивляться. Она потеряла контроль. Что-то вывело её из равновесия, и я отчаянно хочу знать, что именно.

В чём секрет того, как удовлетворить желание моей жены. Как заставить её уступить мне, не сломав её? Что бы ни говорил мой отец, я не хочу, чтобы она страдала. Я хочу, чтобы она была только моей.

Я наливаю себе три пальца виски и выпиваю его одним махом, затем наливаю ещё. Алкоголь обжигает горло, но не помогает унять хаос в моей голове.

Что, чёрт возьми, со мной происходит?

Я никогда не привязывался к женщинам. Я так много трахался до женитьбы, что сбился со счета, но у меня всегда были правила: всегда пользоваться презервативом, никогда не спать с одной и той же женщиной слишком много раз или слишком часто, никогда не давать никаких обещаний и никогда не оставаться на ночь. У меня был секс во всех возможных вариантах, я тысячу раз испытывал наслаждение, но такого я никогда не испытывал. Это непреодолимое желание требовать, обладать и поглощать, заставить эту женщину дать мне всё, что она может дать.

Удержать её.

Мой отец — бесчувственный человек. Он воспитал моего брата таким же бесчувственным человеком, как и меня. О моей сестре он почти не заботился, она всегда была для него тем же, чем и любая дочь мафиози, средством для достижения цели. Кем, по его мнению, должна быть для меня моя жена.

Кем, по мнению Симоны, она является для меня.

Всю свою жизнь я видел лицемерие мужчин в этом мире. Мой отец трахал всех, кого хотел, и, когда мы с братом стали старше, говорил нам, что женщины существуют для нашего удовольствия, чтобы мы могли наслаждаться ими по своему усмотрению. По его словам, ничто, ни брак, ни какие-либо обязательства, не должно мешать нашим мужским потребностям. Но к женщинам он не был так снисходителен. Когда моя мать изменила ему с его заместителем и их поймали, её выгнали. В двенадцать лет я видел, как он казнил человека за то, что тот прикоснулся к его жене, а затем отослал эту жену прочь, чтобы её больше никто не видел.

Я знаю, что она жива и находится где-то далеко. Но она никогда не пыталась вернуться. Никогда не пыталась найти своих детей или дать им знать, что она всё ещё любит их. Может быть, мой отец так сильно напугал её, что она не решается, но такой опыт меняет человека. Это изменило нас с братом, и я уверен, что это изменило и мою сестру, хотя мы никогда об этом не говорим.

Всю жизнь меня учили воспринимать каждую женщину вокруг как объект для вожделения, и это не может исчезнуть в одно мгновение. Но я всё больше и больше чувствую себя некомфортно из-за того, как меня учили поступать. Из-за того, как мой отец ожидает, что я буду с ними обращаться. К сожалению, его ожидания имеют значение. Из-за него у меня всё это есть. Из-за него у меня есть Симона. Я уверен, что он может так же легко всё это забрать, если почувствует, что я его подвёл. И точно так же, как она была ключом к получению всего этого, её неповиновение и отказ оставаться на своём месте могут стать причиной того, что я всё потеряю.

Я допиваю второй стакан виски и ставлю его на стойку с большей силой, чем нужно. Бокал с резким звуком ударяется о деревянную поверхность барной тележки, и я долго смотрю на него, пытаясь разобраться в своих чувствах.

Всё должно было быть не так. Этот брак должен был быть деловым соглашением, не более того. Я получаю территорию, власть, легитимность, которые даёт брак с дочерью Джованни Руссо. Она получает защиту, безопасность, мужа, который сможет уберечь её в мире, который в противном случае поглотил бы её. Просто. Чисто. Без сложностей.

Но в Симоне нет ничего простого или бесхитростного. Она противостоит мне на каждом шагу, бросает мне вызов так, как никто другой, заставляет меня чувствовать то, чего я не хочу чувствовать. И сегодня вечером, когда я подумал, что могу её потерять…

Я наливаю себе третий стакан виски, но не пью. Вместо этого я подхожу к окну и смотрю на территорию, на огни Майами вдалеке. Где-то там Сэл Энвио планирует свой следующий шаг. Энцо Торино, наверное, тоже. Они оба хотят получить то, что есть у меня, и готовы причинить боль Симоне, чтобы добиться своего.

От этой мысли мои руки сжимаются в кулаки. Я убивал людей за меньшее, чем угроза тому, что принадлежит мне, а Симона теперь моя, нравится ей это или нет. Кольцо на её пальце, клятвы, которые мы дали, то, как она ответила мне сегодня в машине, всё это делает её моей.

Но я не просто хочу владеть ею. Я хочу, чтобы она хотела быть моей. Я хочу, чтобы она смотрела на меня так, как смотрела сегодня вечером: с жаром и страстью, поглощённая удовольствием, так же, как и я. Я хочу, чтобы она перестала сопротивляться мне и начала бороться вместе со мной, рядом со мной.

Я провожу остаток ночи, расхаживая по комнате, выпивая и пытаясь понять, что, чёрт возьми, мне с этим делать. К тому времени, как начинает всходить солнце, я так и не приблизился к ответу, но знаю, что не могу продолжать избегать разговора, который нам необходим.

Утром я принимаю душ, бреюсь и надеваю свежий костюм, а затем направляюсь на кухню. Нора уже там, готовит завтрак и поднимает голову, когда я вхожу.

— Сеньор, — осторожно произносит она. — Как Сеньора себя чувствует?

— Я не знаю. Я её ещё не видел. — Я наливаю себе чашку чёрного кофе и прислоняюсь к стойке. — Она проснулась?

— Я слышала, как она выходила из комнаты около часа назад, и попросила принести завтрак туда.

Конечно, попросила. Она избегает меня, как и я избегаю этого разговора. Но мы не можем вечно ходить вокруг да около, когда со всех сторон надвигаются угрозы.

— Я отнесу его ей, — говорю я, и Нора приподнимает бровь, но ничего не говорит. Она готовит поднос с кофе, свежими фруктами и сырным пирогом, и я несу его наверх.

Я впервые стучу в дверь Симоны и жду, пока она ответит. Когда она открывает, на ней простое чёрное платье-комбинация, которое подчёркивает все изгибы её тела, а волосы снова собраны на макушке. Она выглядит прекрасной и недосягаемой, снова закрытой для меня, как произведение искусства за стеклом.

— Я принёс завтрак, — говорю я, поднимая поднос.

Она на мгновение колеблется, а затем отходит в сторону, пропуская меня. Я ставлю поднос на маленький столик у окна и поворачиваюсь к ней.

— Нам нужно поговорить.

— Да? — Она подходит к комоду и начинает надевать украшения, её движения точны и сдержанны. — Что тут говорить? Я сбежала, а ты вернул меня. Я хочу быть свободной, а ты считаешь, что я твоя собственность. Всё решено.

— Ничего не решено. Если уж на то пошло, прошлая ночь всё усложнила.

Она смотрит на меня в зеркало, и я вижу в её взгляде насторожённость, вижу, как она готовится к тому, что я собираюсь сказать.

— Сядь, Симона. Пожалуйста.

Она долго не двигается, затем вздыхает и опускается в кресло перед туалетным столиком, протягивая руку к чашке кофе, стоящей на подносе.

— Я понимаю, что ты этого не хотела, — начинаю я, и она горько усмехается.

— Правда? Ты правда понимаешь, каково это — когда всю твою жизнь решают за тебя мужчины, которые видят в тебе не более чем разменную монету?

— Больше, чем ты думаешь. — Я сажусь на край кровати и вглядываюсь в её лицо. — На меня всю жизнь возлагали определённые ожидания, Симона. Но это не то чего я не понимаю, и речь не об этом. Ты выросла в этом мире. Ты знала, что рано или поздно выйдешь замуж по договорённости. Твой отец работал над этим до самой смерти. Так почему ты так сопротивляешься? Почему ты сопротивляешься мне?

Она долго молчит, обхватив пальцами чашку с кофе и глядя в неё так, словно там кроется ответ, который она должна мне дать. Когда она наконец заговаривает, её голос звучит резко и отрывисто, но это не умаляет значимости её слов.

— Потому что я не планировала выходить замуж за тебя, и не ожидала...

Я понимаю, что она имеет в виду. Ей не нужно ничего объяснять. Она не планировала выходить замуж за человека, который заставит её что-то чувствовать, который будет возбуждать её так, как это делаю я, и я ухмыляюсь, не в силах скрыть ликование, которое разливается по моему телу от её признания, что она не так уж и неуязвима для меня.

— Ты не планировала встретить мужчину, рядом с которым не можешь себя контролировать.

Она резко поднимает на меня глаза, в которых мелькает раздражение.

— Не думай о себе слишком высоко, Тристан. Это тебе не идёт.

— Очевидно, ты высокого мнения обо мне. Это было до или после того, как прошлой ночью ты кричала, кончая на мой член?

— Ты чертовски невыносим, — выплёвывает она, и я улыбаюсь ей.

— Осторожно, малышка. Продолжай ругаться на меня, и мы повторим вчерашний день. Твой рот был лучшим из всех, что у меня были.

Она замолкает, прищурившись.

— Ты лжёшь. Я никогда не делала этого раньше. Это не могло быть лучшим.

— Так оно и было. — Я даю ей это, это маленькое признание в том, что она заставляет меня чувствовать, в удовольствии, которое она способна мне доставить, в надежде, что это что-то смягчит между нами. Что это поможет нам найти золотую середину. Но я всё ещё вижу, как она кипит от злости, как плотно сжаты её челюсти, когда она смотрит на меня сверху вниз.

— Я была готова к браку по расчёту, — говорит она без тени эмоций. — Как ты и сказал. К настоящему браку по расчёту. К вежливому, отстранённому соглашению с мужчиной, который большую часть времени будет оставлять меня в покое, который будет относиться ко мне как к декоративному предмету, который нужно выставлять напоказ на вечеринках, а в остальное время игнорировать. Я была готова к тому, что кому-то будут нужны моё имя и наследство, но не... не я.

Я не могу сдержать улыбку, которая растягивает мои губы.

— Но я хочу тебя.

Её щёки краснеют, и она отводит взгляд.

— Ты хочешь обладать мной. Это не одно и то же.

— Разве? — Я наклоняюсь вперёд, упираясь локтями в колени. — Потому что с моей точки зрения выглядит так, будто ты хочешь, чтобы тобой обладали. По крайней мере, я.

— Всё, чего я хочу, — это быть свободной от тебя, — резко отвечает она, и я усмехаюсь.

— Я видел, как ты отреагировала на меня прошлой ночью, Симона. Я почувствовал это. В машине, после того как я тебя нашёл. Тогда ты не думала об удобстве или договорённостях.

Она резко встаёт, подходит к окну и отходит от меня.

— Это был адреналин. Страх. Это ничего не значило.

— Разве? — Я тоже встаю и подхожу к ней, не давая ей отстраниться. — По крайней мере, Симона, это значит, что ты хочешь меня так же, как я хочу тебя. Между нами есть страсть. Искры. Вожделение. Ты хочешь, чтобы я доставлял тебе удовольствие так же сильно, как я хочу получать его от тебя. Браки процветали и без этого.

Она не отвечает, но я вижу, как напряжены её плечи, как сжаты руки по швам. Я чувствую запах её духов, лёгкий аромат дорогих цветов, от которого мне хочется уткнуться лицом в её шею. Я хочу поглотить её. Трудно думать, когда она рядом, трудно сосредоточиться на том, что нужно сказать, когда всё, чего я хочу, это снова почувствовать её тепло, принять вызов и попытаться заставить её расслабиться.

— Расскажи мне о Сэле Энвио, — говорю я, меняя тему, прежде чем совершу какую-нибудь глупость, например, потянусь к ней.

Она оборачивается, и на её лице мелькает удивление. По крайней мере, мне удалось застать её врасплох.

— Что? Ты и так всё о нём знаешь.

— Я хочу услышать, что ты о нём скажешь.

Она прищуривается, как будто моя просьба о комментарии, это ловушка, которую она ждёт, чтобы захлопнуть.

— Он много лет был правой рукой моего отца. Его самым доверенным советником, а при необходимости и исполнителем его воли.

— А теперь?

— Теперь он лишился власти из-за смерти моего отца. Из-за того, что ты занял его место. — Она смотрит мне в глаза с тщательно скрываемым выражением лица. — Он не из тех, кто принимает это с достоинством.

— Что ещё?

Она колеблется.

— Он жесток. Особенно с женщинами. Мой отец не был добрым человеком, но я думала, что у него есть определённые границы, которые он не переступит, хотя теперь я знаю, что это не так. У Сэла таких границ нет. И никогда не было. Он относится к женщинам как к вещам, которые можно использовать и выбросить. Он сказал, что хочет отдать меня Энцо, чтобы стать его правой рукой, но я не уверена, что это правда.

При упоминании имени Энцо у меня сжимается челюсть. Тот самый мужчина, за которого Симона должна была выйти замуж. Тот самый мужчина, с которым она строила козни против меня. Я до сих пор не простил её за это. Чувство предательства ещё слишком свежо, и хотя я вижу страх в её глазах, когда она говорит о Сэле, я не знаю, насколько могу ей доверять. Моя жена на самом деле хорошая актриса.

— Он не причинит тебе вреда, — твёрдо говорю я. — Я не позволю ему прикоснуться к тебе, Симона. Я обеспечу твою безопасность.

Она смеётся, но в её смехе нет веселья.

— Неужели? Или ты просто используешь меня так же, как он хочет, так же, как хочет Энцо? Ты женился на мне ради власти, Тристан. Ты никогда не притворялся, что это не так. Чем это отличается от того, чего хотят они?

Этот вопрос задевает меня сильнее, чем я ожидал, и на мгновение я теряюсь, не зная, что ответить. Потому что она права, не так ли? Я женился на ней ради власти. Я действительно видел в ней средство для достижения цели, по крайней мере поначалу.

Теперь она стала моей навязчивой идеей. Не уверен, что это лучше.

Я стараюсь быть честным, это единственное, чего я ещё не пробовал. Это единственный мост, который я всё ещё вижу между нами и который может привести к тому, что наш брак перестанет быть бесконечной битвой характеров.

Эта битва заводит меня. Но сейчас ставки выше, и нам угрожают. Я не могу позволить себе постоянно ссориться с женой, если хочу добиться успеха в этом деле, и если я хочу сохранить то, что получил, когда заявил на неё права.

— Может, и нет, — наконец признаю я. — Может, я и использую тебя так же, как они хотят использовать тебя. Но есть одно отличие.

Она фыркает, откидывает назад выбившуюся прядь волос и смотрит на меня с тем же вызовом, который я так хорошо знаю.

— Какое?

— Я буду защищать тебя, пока делаю это. Я буду оберегать тебя, я позабочусь о том, чтобы о тебе заботились, и я никому не позволю причинить тебе боль. Могут ли Сэл или Энцо пообещать тебе то же самое?

Она долго смотрит на меня, и я вижу, как она обдумывает мои слова, сопоставляя их со всем, что она знает о мире, в котором мы живём.

— Этого недостаточно, — наконец произносит она.

Я чувствую, как что-то сжимается у меня в груди.

— Что ты имеешь в виду?

Симона пожимает плечами и ставит чашку с кофе на стол.

— Защиты недостаточно. Заботы недостаточно. Я не хочу быть твоей прекрасной пленницей, Тристан. Я не хочу сидеть взаперти в этом особняке, как какой-то драгоценный предмет, пока ты живёшь своей жизнью. Ты меня не заслуживаешь. Ты меня не заслужил. Ты меня украл. Ты меня присвоил. Ты думаешь, что ты какой-то главарь мафии, который претендует на женщину, которая даст ему всё, но я не дам тебе ничего, потому что ты не объяснил мне, почему я должна это сделать. Ты хочешь спасти меня, защитить и оградить щитом, но за этим щитом нет ничего, чего бы я хотела.

— Это ложь. — Я смотрю на неё с нарастающим разочарованием. — Я чувствовал тебя прошлой ночью, Симона. Я уже чувствовал, как ты реагируешь на меня раньше. Ты хочешь меня. Ты просто чертовски упряма, чтобы признать это.

— А ты чертовски высокомерен, чтобы признать, что не заслуживаешь ни черта из того, что тебе дали! — Она повышает голос, её глаза горят, а челюсти сжимаются. — Ты можешь продолжать брать то, что хочешь, Тристан. Я точно не могу тебя остановить. Но ты никогда не получишь того, что тебе нужно.

Не говоря больше ни слова, вздёрнув подбородок и сверкнув потемневшими от ярости глазами, она проталкивается мимо меня и направляется к двери. Я мог бы остановить её, но не делаю этого, слишком напуганный яростью в её голосе и силой её слов.

Я вздрагиваю, когда она захлопывает за собой дверь, оставляя меня в своей комнате наедине с её гневом. Это ощущается почти физически, и я долго не двигаюсь с места, глядя ей вслед.

Всё прошло совсем не так, как я ожидал.

И я понятия не имею, как всё исправить.

СИМОНА

Тишина между нами гнетущая.

Только так я могу описать три дня, которые последовали за нашей встречей в переулке, за отчаянным сексом на заднем сиденье его машины, за ссорами до и после. Мы с Тристаном сторонимся друг друга, как дикие звери, и разговариваем только по необходимости. Наши разговоры отрывистые, профессиональные и совершенно лишённые той страсти, которая обычно пронизывает все наши взаимодействия.

Это сводит с ума.

Он злится на меня. Я знаю, что это так. И я не могу его винить. Он знает, что я пыталась его убить. Что я сбежала. Я настолько далека от образа верной жены, что невозможно представить, как мы могли бы стать такими, даже если бы я этого хотела. И, насколько я понимаю, он ничего не сделал, чтобы заслужить мою верность.

Да, он спас меня от ультиматума Константина. Да, он погнался за мной, когда я убегала. Но я не верю, что это произошло по какой-то другой причине, кроме той, что он считает меня своей собственностью, чем-то, что можно потерять или украсть, и что, если он потеряет меня сейчас, в самом начале своего правления в качестве нового главы бывшей империи Росси, он может потерять и это.

Я не верю, что это как-то связано со мной. Я не верю, что я ему небезразлична. Он хочет меня, но это не одно и то же.

Никто не знает этого лучше меня.

Мы вместе едим, и я иногда ловлю на себе его взгляд, когда он думает, что я не смотрю. В его взгляде есть что-то голодное, от чего у меня по коже бегут мурашки, а дыхание перехватывает. Но потом наши взгляды встречаются, и он отводит глаза, стиснув зубы, словно сдерживает слова, которые не хочет произносить. Я чувствую то же самое, но любое моё слово спровоцирует новую ссору, а я знаю, чем это заканчивается.

Я не готова к тому, что он снова покажет мне, насколько я слаба, когда дело касается того, что он со мной делает.

Я благодарна за то, что утром Тристан не пришёл на завтрак, наверное, ему нужно было рано вставать на какую-то встречу. Я иду на кухню к Норе, чтобы выпить чашечку кофе, пока она готовит мне французские тосты, а затем садится завтракать вместе со мной. Между нами стоит миска со свежими фруктами.

— Ты выглядишь уставшей, — тихо говорит она, делая глоток своего кофе. Я с трудом сглатываю и смотрю ей в глаза через стол.

— Я устала от этого. — Я верчу в руках клубнику, пытаясь набраться аппетита, чтобы съесть завтрак, который она явно приготовила с любовью. — Я не хотела выходить за него замуж. Я правда не хотела. А теперь… теперь всё так запуталось.

— Что ты имеешь в виду? — Нора терпеливо смотрит на меня, и я знаю, что могу с ней поговорить. Я всегда ей доверяла, всегда позволяла ей быть той старшей женщиной, которой у меня никогда бы не было — матерью, тётей, старшей сестрой.

— Я думала о том, чтобы... найти способ избавиться от него. — Я сжимаю губы, смотрю на Нору и жду, что она будет шокирована. Но она лишь весело ухмыляется. — Что? Ты не считаешь меня ужасной женой?

Нора усмехается.

— У меня была прабабушка, которая тебе бы понравилась. Она отравила своего мужа мышьяком и сбежала в Мексику. Семейные предания гласят, что она стала знаменитой танцовщицей, затем встретила моего прадеда и вернулась в Калифорнию. Кто знает, насколько эти истории правдивы? — Она пожимает плечами, на её губах всё ещё играет ухмылка, и я вздыхаю.

— Я говорю серьёзно.

— Я тоже. — Она пожимает плечами. — У таких мужчин, как Тристан, есть склонность к тому, что их жены убивают их самих. Конечно, иногда они доказывают, что заслуживают второго шанса. Он уже был, доченька?

Я прикусываю губу.

— Он действительно пришёл мне на помощь, — тихо говорю я. — Уже дважды, если считать, что он женился на мне, чтобы Константин не убил меня. Но я не знаю, достаточно ли этого. Он такой... — Я пытаюсь подобрать нужное слово и объяснить, что именно, тем более что я не могу рассказать Норе о многом.

— Я прекрасно вижу, какой он, — Нора протягивает руку и похлопывает меня по ладони. — Но, Симона, ты должна понимать, что ты тоже очень... такая же. Я люблю тебя как родную дочь, но с тобой непросто. А такой мужчина, как Тристан, не всегда знает, как реагировать, когда ему говорят, что он не всё контролирует.

Я прищуриваюсь.

— И что? Я должна заставить его почувствовать себя довольным своим положением в жизни? Более мужественным? Что-то в этом роде?

Нора смеётся.

— Нет. Конечно, нет. Но помни и о своих собственных недостатках, доченька, и о том, как ты можешь подначить его. Конечно, не позволяй ему использовать тебя в своих интересах. Он нуждается в тебе не меньше, если не больше, чем ты в нём. Ему нужны деньги твоего отца, его отцовская империя. Ты — настоящее сокровище, и он должен относиться к тебе соответственно. Но не спеши кусать его, если он попытается протянуть тебе оливковую ветвь.

Я вздыхаю и отрезаю кусочек своего французского тоста.

— Ты даже не представляешь, какой он невыносимый.

— Могу себе представить. Просто подумай об этом, милая. У тебя впереди долгая жизнь. Из-за неудачного брака она станет намного сложнее, чем нужно.

— Значит, я должна его убить. Поняла, — бормочу я с набитым хлебом ртом, и Нора смеётся, и этот звук мгновенно меня успокаивает.

Несмотря на весь хаос и неразбериху, которые сейчас царят в моей жизни, с Норой я чувствую себя как дома. Я благодарна, что у меня есть она, даже когда всё остальное идёт наперекосяк. Я не знаю, что бы я делала, если бы осталась только с Тристаном и мне не с кем было бы поговорить.

В последующие дни Тристан с головой уходит в работу, и его целеустремлённость можно было бы назвать достойной восхищения, если бы она не была столь очевидным способом избегать меня. Он часами разговаривает по телефону, координируя свои действия с подчинёнными, собирая информацию о передвижениях и планах Сэла. Я слышу обрывки разговоров, когда прохожу мимо его кабинета: он упоминает конспиративные квартиры, поставки оружия и союзы. Его отец и Константин приезжают в особняк, встречаются с ним, или он сам ездит к ним.

Я знаю, что он пытается предотвратить войну, которую я спровоцировала. И я знаю, что он злится на меня, потому что я поставила под угрозу всё, к чему он стремился. Я слышала достаточно разговоров между ним, Константином и его отцом, чтобы знать, что они винят его в том, что он не смог удержать меня в узде.

Но я ни о чём таком не просила. Я не просила о том, что он заставляет меня чувствовать, или о том, как всё это вышло из-под контроля. И я чувствую себя животным в клетке, потому что, куда бы я ни пошла в особняке или на территории поместья, меня постоянно охраняют как минимум шестеро мужчин, которые следуют за мной по пятам, чтобы присматривать за мной. Некоторые из них более заметны, чем другие. Из-за этих мужчин я практически не могу уединиться, не могу вздохнуть свободно. Единственная передышка — в моей спальне, но даже она не кажется мне убежищем, потому что она наполнена воспоминаниями о Тристане: Тристан, споривший со мной. Тристан, ставивший меня на колени. Тристан, прижимающий меня к двери, подавляя мою ненависть и наполняя меня нежелательным желанием.

В глубине души я понимаю необходимость этого. Сэл ясно дал понять свои намерения в том переулке. Теперь я — мишень, слабость, которой он может воспользоваться, чтобы добраться до Тристана. Но понимание логики не облегчает мои страдания.

На третий день я уже готова лезть на стену.

Около полудня я нахожу Тристана в его кабинете. Он сидит, уставившись в компьютер, и его волосы растрёпаны, как будто он провёл по ним руками. Он выглядит уставшим, и на мгновение я чувствую что-то похожее на сочувствие.

Затем я вспоминаю о вооружённом охраннике, который сейчас стоит за дверью, и всякое сочувствие, которое я могла испытывать, испаряется.

— Нам нужно поговорить, — говорю я, закрывая за собой дверь.

Он не отрывает взгляда от экрана.

— Я занят. Так что, если ты пришла не для того, чтобы как следует извиниться, для этого тебе пришлось бы залезть под этот стол, можешь уходить.

— Мне всё равно.

— Симона... — Он по-прежнему не поднимает глаз, но я вижу, как напрягается его челюсть. — Сейчас не время.

Очевидно, что уже несколько дней как не время. Я не думала, что он сможет продержаться так долго, не поссорившись со мной или не попытавшись меня трахнуть, и какой-то части меня это не нравится. Так что я настаиваю:

— Нет. — Я подхожу и встаю перед его столом, заставляя его признать моё присутствие. — Мы собираемся поговорить, а ты будешь слушать.

Он откидывается на спинку стула, и я вижу насторожённость в его зелёных глазах.

— О чём именно? — Его взгляд холоден, и я вижу, что он всё ещё злится на меня. — Когда дело касается твоих слов, меня это не интересует, Симона. Тем более что ты ясно дала понять, что не заинтересована в том, чтобы этот брак был удачным.

— Мне не нужно столько охранников. — Я бросаю на него сердитый взгляд. — Я не могу пошевелиться, не чувствуя себя загнанной в клетку. Я чувствую себя пленницей.

— Я защищаю тебя.

— Ты меня душишь.

— Лучше я буду душить тебя, чем ты умрёшь от пули или пыток.

— Эти грубые слова звучат как пощёчина, и мне приходится перевести дыхание, прежде чем я смогу ответить.

— Ты думаешь, я снова убегу?

Тристан проводит рукой по своим и без того растрёпанным волосам.

— Я думаю, ты — мишень. Я думаю, Сэл Энвио больше всего на свете хотел бы заполучить тебя, и я думаю, что у него есть ресурсы и мотивация, чтобы осуществить это. Из-за тебя. — Его голос режет слух, как нож. — Ты дала ему мотивацию. Ты подстрекала Энцо, заставила его думать, что ты не против моего убийства. Теперь они строят планы, мой отец сомневается, стоило ли ему отдавать мне эту территорию, и Константин задаётся тем же вопросом. И всё потому, что ты не можешь смириться с тем, что я женился на тебе, а не на тот жалкий подобия босса мафии, которому твой отец собирался тебя отдать.

Он жестоко улыбается и продолжает.

— Знаешь, почему твой отец выбрал Энцо? Потому что он знал, что его можно контролировать. Лепить из него. Формировать из него именно то, что ему нужно. Я не пластичный, Симона. Я не поддаюсь контролю. Ни твоему, ни чьему-либо ещё. И ты бы никогда не была счастлива с таким мужчиной, как он.

— Ты понятия не имеешь, что сделало бы меня счастливой, — огрызаюсь я. — Ни малейшего грёбаного представления.

На челюсти Тристана дёргается мышца, и я чувствую, как он готовится к драке. Отлично. Я лучше буду драться с ним, чем терпеть напряжённое, ледяное молчание последних трёх дней.

— Чего ты от меня хочешь, Симона? Ты хочешь, чтобы я притворился, что угрозы не реальны? Ты хочешь, чтобы я позволил тебе бродить по Майами, как будто ничего не изменилось?

Я вздёргиваю подбородок, впиваясь в него взглядом.

— Я хочу, чтобы ты спросил меня, чего я хочу. Я хочу, чтобы ты относился ко мне как к партнёру, а не как к собственности. Я хочу иметь право голоса в том, как мы справимся с этой ситуацией.

Тристан замолкает, его глаза сужаются, глядя на меня.

— Это, по-твоему, то, как я докажу, что достоин тебя? Приглашая тебя поучаствовать во всем этом? Приглашая тебя на наши совещания в штабе?

Я пожимаю плечами.

— Может быть.

Его челюсть сжимается.

— Ни за что.

— Почему? — Я скрещиваю руки на груди. — Ты бы удивился, узнав, насколько способной я могу быть. Кроме того, я знаю о своём отце и Сэле то, чего не знаете вы с Константином, просто потому, что я живу...

— Потому что я тебе не доверяю, — резко отвечает Тристан. — Ты мне лгала. Замышляла убить меня. Ты ясно дала понять, что ненавидишь меня и не хочешь быть частью этого брака. Так какого чёрта я должен доверять тебе наши планы? Конфиденциальную информацию? С чего я должен думать, что тебе можно доверять, Симона?

Он резко встаёт, обходит стол и подходит ко мне. Я вижу, как от него волнами исходит раздражение.

— И кроме того, ты понятия не имеешь, о чём просишь.

— Разве? — Я не сдвигаюсь с места. Это становится привычным, и я более чем готова встать с ним на одну ступень.

Тристан качает головой.

— Нет. Ты не понимаешь. Это не какая-то игра, Симона. Это не переодевания и не благотворительные вечера. Это жизнь и смерть. Это кровь, насилие и выбор, из-за которого могут погибнуть люди.

Я с трудом сглатываю, ненавидя себя за то, что он отчасти прав. Что меня никогда не готовили к этой стороне жизни мафии и что я, вероятно, не готова к ней. Но я чертовски устала от того, что меня игнорируют, от того, что со мной постоянно спорят, от того, что за меня принимают решения. И я не отступлю.

— Думаешь, я этого не знаю? — Я подхожу к нему ближе, так близко, что чувствую запах его одеколона, так близко, что вижу золотые искорки в его зелёных глазах. По моей спине пробегает дрожь, но я не обращаю на неё внимания. — Ты думаешь, я прожила всю свою жизнь в этом мире, не понимая, что это значит?

Тристан смотрит на меня.

— Я думаю, тебя оградили от худшего, что в нём есть.

— Это не значит, что я этого не знаю. Что я не знаю, что мой отец убил множество людей. Что ты, вероятно, тоже убивал. Я знаю, что этот мир жесток, Тристан, и я знаю, что люди постоянно умирают, пытаясь получить желаемое. — Я устала от того, что со мной обращаются как с чем-то хрупким.

— Тогда докажи мне, что ты сильнее. — Тристан смотрит на меня сверху вниз, стиснув зубы. — Докажи мне, что ты хочешь быть частью этого.

— Как? — Фыркаю я. — Дай угадаю. Ты хочешь, чтобы я встала на колени.

— Я хочу, чтобы ты признала, что хочешь меня. Что, несмотря на то, что этот брак был не по твоей воле, между нами есть что-то неоспоримо сильное. Что я возбуждаю тебя так же сильно, как ты возбуждаешь меня. Что вместе мы могли бы стать силой.

Я бросаю на него сердитый взгляд.

— Да пошёл ты.

Тристан пожимает плечами.

— Хорошо. Я не дам тебе и мили, если ты не дашь мне и дюйма.

— Это не...

— Так и есть, — перебивает он. — Представляешь, что сказали бы Константин и мой отец, если бы я пускал тебя на наши встречи? Если бы я брал тебя с собой? Если бы я предложил тебе не только быть в курсе всего происходящего, но и высказывать своё мнение? Мне пришлось бы заступаться за тебя, бороться за твоё право быть частью всего этого. Зачем, чёрт возьми, мне это делать, Симона, если ты даже не можешь признать то, что между нами очевидно как божий день?

— Я могу помочь, — выпаливаю я, игнорируя всё, что он только что сказал. Если я этого не сделаю, мне придётся признать, что он прав. Что я ничего ему не даю и прошу его сделать ради меня огромный шаг.

Но ведь это он у меня украл. Он ворвался в мою жизнь и без предупреждения завладел ею. Почему я должна ему что-то давать?

— Как? — Тристан упирается рукой в край стола и нависает надо мной. — Чем ты можешь помочь, Симона?

— Вы можете воспользоваться моими знаниями об этих семьях, моим пониманием политики, истории и взаимных обид. Я предлагаю вам перестать относиться ко мне как к обузе и начать воспринимать меня как ценный актив.

Тристан машет рукой.

— Константин всё это знает. Мы с отцом многое знаем.

— Вы не так уж хорошо знаете Сэла. Или Энцо.

— Мы знаем достаточно. — Тристан стискивает зубы. — Ты так и не объяснила мне, почему я должен впускать тебя, Симона. Особенно когда ты не впускаешь меня.

Мы долго смотрим друг на друга, ни один из нас не отступает ни на дюйм. Тристан отодвигается в сторону, подталкивая меня к столу, и когда я поворачиваюсь, то чувствую, как ударяюсь об него задницей. Тристан мгновенно прижимает меня к себе, его руки по обе стороны от моих бёдер, он сжимает дерево и наклоняется надо мной.

— Впусти меня, Симона, и тогда мы сможем поговорить.

Я с трудом сглатываю. Я знаю, чего он хочет. Было бы легко заставить его поверить, что я готова ему отдаться. Я могла бы опуститься перед ним на колени, могла бы сесть на край стола и раздвинуть ноги. Но проблема в том, что если я это сделаю, то не уверена, что это будет притворством.

С каждым разом, когда он прикасается ко мне, мне становится всё труднее бороться с желанием быть с ним. Всё труднее притворяться, что он говорит неправду, когда он напоминает мне, что я хочу его так же сильно. Меня пронзает боль, когда я смотрю на него, мрачного и неприступного, с напряжённым подбородком и зелёными глазами, которые сверлят меня, и я знаю, что не могу дать ему то, чего он хочет.

Я могу потерять себя, если сделаю это.

— Ты первый, — шепчу я и вижу, как Тристан стискивает зубы, чувствую, как напрягаются мышцы его рук по обе стороны от меня. Никто из нас не двигается и не произносит ни слова. Слышны только звуки нашего дыхания и нарастающее напряжение в воздухе, и я жду, что он что-нибудь сделает: поцелует меня, повалит на пол, поднимет и отнесёт туда, куда ему нужно, чтобы своим членом напомнить мне, что я его.

Он не делает ничего из этого. Он глубоко вдыхает и выдыхает, а затем отталкивается от стола и грубо проводит рукой по волосам. На брюках его костюма я вижу толстый, твёрдый выступ его члена, который рвётся на свободу.

А затем, точно так же, как я после нашей последней ссоры, он разворачивается на каблуках и уходит, оставляя меня одну.

Мне требуется несколько минут, чтобы прийти в себя после того, как он меня бросил. Тристан не уходит, когда мы ссоримся, он доводит дело до конца. Мысль о том, что, возможно, я довела его до предела, что он со мной покончил, вызывает у меня новый страх, причину которого я не совсем понимаю.

Я долго стою в его кабинете, глядя на дверь, за которой он скрылся, и чувствуя, как сердце бьётся о рёбра. Тишина теперь кажется другой, не гнетущей, как последние три дня, а напряжённой. Электрической. Как воздух перед грозой.

Мне нужно уйти. Мне нужно вернуться в свою комнату или найти себе другое занятие, или хотя бы дать ему время остыть. Но вместо этого я иду к двери, и ноги несут меня вперёд, прежде чем мозг успевает осознать, насколько это ужасная идея.

В особняке тихо, пока я поднимаюсь по лестнице, и моих охранников в кои-то веки нигде не видно. Может, Тристан сказал им отвалить. Может, они просто решили не попадаться мне на глаза. В любом случае мне всё равно, потому что я ещё не закончила этот спор.

То, что Тристан решил, что наш разговор окончен, не значит, что я с ним согласна.

Я перепрыгиваю через ступеньку и поднимаюсь в главную спальню, которую Тристан когда-то считал нашей общей, а теперь спит там один. Я распахиваю дверь, ожидая увидеть его, но его нигде нет. Дверь в ванную закрыта, и я подхожу к ней, протягиваю руку к ручке, но останавливаюсь, не успев открыть её.

По ту сторону двери раздаётся звук. Резкий звук удара плоти о плоть, жёсткий и яростный, а затем низкий мужской стон.

По спине пробегает холодок, когда я понимаю, что слышу.

Мне нужно развернуться прямо сейчас. Мне нужно спуститься вниз, или пойти в свою комнату, или куда угодно, только не сюда.

Вместо этого я прижимаюсь ухом к двери.

Ещё один стон, и я знаю, что это стон Тристана, его стон удовольствия, который я уже слышала. Этот звук продолжается, плоть встречается с плотью в отчаянном ритме, и я чувствую, как сжимаются мои бёдра, пока я слушаю, как мой муж дрочит себе.

Мне должно быть противно. Я должна быть в ужасе от того, что стою здесь и слушаю, как мой муж удовлетворяет себя в ванной. Но вместо этого я замираю, между ног у меня быстро становится влажно. Я слышу в этом отчаяние. Он вышел из кабинета несколько минут назад, должно быть, он пришёл прямо сюда, отчаянно желая вытащить свой член, отчаянно желая кончить из-за нашей ссоры. Из-за меня.

Я прикусываю губу, борясь с желанием наклониться и сделать то же самое. Не потому, что он запретил мне это, а потому, что я отказываюсь признавать, что он заводит меня так же сильно. Что я хочу распахнуть дверь, наклониться над раковиной или взять его член в рот, вместо того чтобы дать ему кончить.

Ещё один стон, на этот раз более глубокий, и я представляю его там: голова откинута назад, рука обхватывает член, мышцы напряжены от желания. Того же желания, которое я видела в его штанах внизу, желания, от которого он отказался, вместо того чтобы взять у меня то, что он хотел.

Почему он просто не взял это? Раньше он всегда так делал. Он без колебаний напоминает мне, что мой долг как его жены — доставлять ему удовольствие, когда он этого желает. Он никогда не отказывался брать то, что считает своим. Но по какой-то причине на этот раз Тристан предпочёл уйти и справить нужду, вместо того чтобы потребовать этого от меня.

Я слышу, как он ругается себе под нос, а затем раздаётся звук, похожий на удар кулаком по столешнице. Моё имя срывается с его губ грубым и отчаянным шёпотом, и что-то сжимается у меня в груди.

Мне нужно уйти. Мне нужно отойти от этой двери, пока он не вышел и не застал меня здесь. Но мои ноги словно приросли к полу, и прежде чем я успеваю заставить себя уйти, я слышу его приближающиеся шаги и тяжёлое дыхание по ту сторону двери.

Дверь распахивается, и в проёме стоит Тристан, снова полностью одетый, нависающий надо мной. Он сразу же встречается со мной взглядом, и я вижу, как он понимает, чем я занималась. Его челюсть сжимается, а в зелёных глазах мелькает что-то тёмное и опасное.

— Наслаждаешься шоу? — Его голос звучит грубо, хрипло, и я слышу в нём сдерживаемый гнев.

Я вздёргиваю подбородок, не желая смущаться, хотя мои щёки заливает румянец.

— Я искала тебя.

— Да неужели? — Он наклоняет голову и смотрит на меня сверху вниз. — Тебе стоило зайти. Я бы не возражал.

— Я не хотела мешать. К тому же это ты сбежал и спрятался.

Тристан смеётся.

— Ты так думаешь? Я прятался от тебя?

Я пожимаю плечами, стараясь говорить спокойно, хотя у меня подкашиваются ноги.

— Думаю, ты ушёл от меня внизу, потому что знал, что если останешься, то в итоге трахнешь меня на том столе, в попытке что-то доказать.

Он снова смеётся, но в его смехе нет ничего весёлого.

— Может, я ушёл, потому что устал бороться за объедки. Устал брать то, что хочу, у жены, которая ведёт себя так, будто прикосновение к ней, это наказание.

Эти слова бьют наотмашь, и я чувствую, как во мне закипает гнев.

— Может быть, твоя жена устала от того, что с ней обращаются как с вещью, а не как с человеком.

— Тогда докажи это. — Он делает ещё один шаг ближе, так что я чувствую жар, исходящий от его кожи. — Докажи, что я женился не только на красивом лице и остром языке. Докажи, что я вообще должен тебе доверять, когда дело касается чего-то большего, чем секс и рождение наследников. Докажи, что ты можешь постоять за себя в этом мире.

Я сжимаю челюсти так сильно, что зубы скрипят.

— Хочешь убедиться, что я могу за себя постоять? Хорошо. Пойдём со мной.

Я разворачиваюсь на каблуках и иду к лестнице, даже не оборачиваясь, чтобы проверить, идёт ли он за мной. Я слышу его шаги позади себя, чувствую его присутствие, словно тяжесть на спине, но не замедляюсь и не оглядываюсь. На самом деле я удивлена, что он идёт за мной, но, может быть, ему просто любопытно. Я покажу ему, что я не просто украшение.

Отец многому меня не научил. Многому, о чём я не знаю или от чего меня оградили. Но я настояла на том, чтобы научиться кое-чему, и хотя я всегда удивлялась, что он меня учил, я рада, что он это делал. Особенно сейчас.

— Куда мы идём? — Спрашивает он, когда мы спускаемся на первый этаж.

— Увидишь.

Я веду его через особняк, мимо любопытных взглядов нескольких охранников, мимо кухни, где Нора готовит ужин, и выхожу через заднюю дверь на обширную территорию поместья. Солнце начинает садиться, отбрасывая длинные тени на идеально подстриженный газон, и я веду Тристана по пешеходной дорожке в дальнюю часть поместья, где находится тир.

Поначалу отец противился моему желанию научиться обращаться с оружием. Я переубедила его, в конце концов доказав, что, если на меня когда-нибудь нападут, мне лучше не быть совсем беспомощной. Много раз, когда я приходила сюда и тренировалась в стрельбе, я чувствовала, что немного контролирую ситуацию, что мир не толкает меня туда, куда хочет, а я сама могу в какой-то момент что-то изменить.

Я ввожу код, чтобы открыть дверь, ведущую в прохладное тёмное помещение, а затем дверь, ведущую в комнату с оборудованием и боеприпасами, не обращая внимания на удивлённый взгляд Тристана, когда она распахивается.

— Твой отец научил тебя стрелять? — Спрашивает он, следуя за мной.

— Мне пришлось его уговорить. — Я выбираю нужный пистолет и обойму к нему и, оттолкнув Тристана, иду к мишеням. Мне всё равно, что он об этом думает, — я хочу, чтобы он увидел, на что я способна.

Возможно, я даже хочу, чтобы он меня немного боялся.

Я заряжаю магазин с привычной лёгкостью, мои движения точны и уверенны, несмотря на то, что Тристан следит за каждым моим движением. Удовлетворившись состоянием оружия, я поворачиваюсь к нему лицом.

— Хочешь убедиться, что я могу постоять за себя? Что я не какой-то нежный цветок, который нужно оберегать от суровых реалий этого мира? — Я указываю на мишени в дальнем конце тира. Вот тебе и доказательство.

Тристан скрещивает руки на груди, на его губах играет улыбка. Он всё ещё не воспринимает меня всерьёз, но, по крайней мере, он здесь и не пытается отобрать у меня пистолет. Учитывая, что я недавно пыталась его убить, я сомневалась, что мы зайдём так далеко.

— Покажи мне.

Я занимаю позицию: ноги на ширине плеч, руки вытянуты, пистолет крепко зажат в руке. Я делаю вдох, медленно выдыхаю и нажимаю на спусковой крючок.

Первый выстрел попадает точно в цель.

Второй и третий выстрелы следуют один за другим, и оба попадают в цель в нескольких сантиметрах от первого. Я разряжаю весь магазин, каждый выстрел точен и контролируем, а затем кладу оружие и поворачиваюсь лицом к мужу.

Тристан смотрит на мишень, а затем на меня, и выражение его лица невозможно прочесть.

— Где ты научилась так стрелять

Я пожимаю плечами.

— Я много тренировалась, когда убедила отца. Это было хорошим отвлечением. И мне нравилось думать, что, если на нас когда-нибудь нападут, я смогу себя защитить. — Я сжимаю губы. — Особенно учитывая, что такой человек, как Сэл, так близок к моему отцу. Он заставлял меня чувствовать себя неуютно, и я не хотела всегда полагаться на чью-то защиту. Я знала, что он никогда не тронет меня, он никогда не стал бы рисковать, чтобы мой отец узнал, но все же... мне так было легче.

Тристан кивает, с опаской глядя на пистолет в моей руке. Я мило улыбаюсь ему, наслаждаясь его растерянностью. В его глазах мелькает уважение, и это мне тоже нравится.

Он проводит рукой по волосам, и я вижу, как меняется выражение его лица.

— Почему ты мне не сказала?

— Ты никогда не спрашивал. — Я снова поднимаю пистолет и смотрю в дуло. — Ты считал меня беспомощной. Бесполезной. Обузой.

— Я никогда не говорил…

— Ты ясно дал понять, что я нужна тебе только для того, чтобы отдать тебе ключи от королевства, и в конечном счёте подарить тебе наследников. — Я опускаю пистолет и смотрю ему в глаза. — Но я не идиотка и не беспомощна, Тристан. Меня ограждали от многого в мире мафии, но я не слепа к тому, что происходит. И я не хочу, чтобы меня отстраняли. Если ты собираешься принимать решения, которые повлияют на меня, то я хочу быть частью этого процесса.

Тристан поднимает брови.

— Как будто ты советовалась со мной, когда строила козни с Энцо?

— Ты так и не собираешься с этим смириться? — Я бросаю на него сердитый взгляд, и он горько усмехается.

— Прошло уже несколько дней, Симона. Нет, я не собираюсь с этим мириться. Ты говорила, что хочешь меня убить. И ты так и не извинилась. Не сказала мне ничего, кроме того, что я должен заслужить тебя. Но сама ты ничего не пытаешься заслужить. — Он смотрит на меня сверху вниз, и в каждой черте его красивого лица читается разочарование. — Ты считаешь, что заслуживаешь уважения, Симона, из-за того, кто ты есть. Но ты тоже должна его заслужить.

Я сжимаю губы.

— То есть ты признаёшь, что тебе нужно заслужить меня.

Он стискивает челюсти и проводит рукой по волосам.

— Боже, как ты меня бесишь, малышка.

— Ты тоже, — спокойно отвечаю я, и он смотрит на меня, глубоко вздыхая.

— Я не знаю, — наконец говорит он, качая головой. Я прикусываю губу.

— Чего ты не знаешь?

— Всего. Что делать дальше. Что мы будем делать. — Он делает шаг назад и ещё долго смотрит на меня. — Я рад, что знаю тебя такой, Симона. Я рад, что ты показала мне это. Но мне… Мне нужно подумать. Мне нужно побыть одному. Может быть, всё это с самого начала было ошибкой.

И снова, прежде чем я успеваю что-то сказать, он уходит от меня. Выходит из зоны досягаемости, за дверь, в сумерки, оставляя меня одну.

На этот раз я не иду за ним.

Потому что я тоже не знаю, что нам делать.

СИМОНА

На следующий день я нахожу на своей кровати посылку.

Она завёрнута в дорогую черную бумагу с серебряной лентой, упаковка как будто кричит о том, что это элитный бутик. Я какое-то время просто смотрю на неё, пока не вижу маленькую карточку, засунутую под ленту, с моим именем, написанным жирным почерком Тристана.

Мои руки слегка дрожат, когда я развязываю ленту и разворачиваю бумагу. Внутри лежит платье — потрясающее красное коктейльное платье, которое, вероятно, стоит целое состояние и идеально мне подходит: изящное, элегантное и простое. Ткань — шёлк, крой подчёркивает мои изгибы, но при этом сохраняет утончённость. К платью прилагаются туфли на каблуке — пара изящных телесных лодочек на ремешках от Louboutin, в которых мои ноги будут казаться бесконечными, и маленькая чёрная бархатная коробочка с бриллиантовыми серьгами и колье-водопадом, от которого у меня захватывает дух.

На моей кровати, наверное, лежит подарков на пятнадцать тысяч долларов. Я смотрю на них, вспоминая нашу последнюю ссору. Интересно, это новая тактика Тристана? Наказания не сработали, ссоры со мной не сработали, так что теперь…? Он соблазняет меня подарками? Пытается меня побаловать?

Я уже собираюсь выбросить всё это в мусорное ведро и послать его куда подальше, но тут замечаю, что в коробке лежит ещё одна записка.

Будь готова к семи.

Тристан

Я резко вздыхаю, глядя на платье, туфли и украшения, а затем на записку. Он что-то задумал, и хотя мой бунтарский инстинкт требует проигнорировать его, выбросить всё это и ни в коем случае не спускаться вниз к семи, любопытство уже берёт надо мной верх.

Что, чёрт возьми, он задумал?

Два часа спустя я стою перед зеркалом в полный рост и понимаю, насколько идеальным был каждый выбор Тристана. Платье сидит на мне так, словно было сшито специально для меня, идеально облегая мои изгибы и струясь шёлком. Бриллианты, переливаясь на свету, подчёркивают линии моего горла и ключиц, привлекая внимание к округлости декольте в красном шёлковом платье, а туфли на каблуках подчёркивают мои ноги, а разрез на юбке довершает эффект. С моими волосами, собранными в элегантную причёску, я точно знаю, как хорошо выгляжу.

По крайней мере, весь этот наряд сведёт Тристана с ума. Если я добьюсь своего, он не сможет прикоснуться ко мне в нём.

Но я редко добиваюсь своего.

Тристан ждёт меня внизу, когда я спускаюсь ровно в семь. На нём идеально сшитый тёмно-серый костюм, его медные волосы зачёсаны назад, а зелёные глаза вспыхивают от желания, как только он меня видит. Его взгляд такой напряжённый и сосредоточенный, что у меня по спине бегут мурашки.

— Ты выглядишь... — Он останавливается, медленно переводя взгляд с моей головы на ноги и обратно. — Прекрасно.

От комплимента у меня по коже бегут мурашки, и мне приходится приложить усилия, чтобы сохранить нейтральное выражение лица.

— Что это, Тристан?

— Ужин, — просто отвечает он, предлагая мне руку. — Просто ужин.

Я не сразу беру его под руку.

— Почему?

— Потому что я захотел пригласить свою жену куда-нибудь. — Его голос звучит нейтрально, но я вижу, как что-то вспыхивает в его глазах. — Разве это так странно?

Это странно. Всё это странно. Мужчина, который заставляет меня стоять на коленях и угрожает отшлёпать, если я ослушаюсь, не похож на того, кто планирует романтические вечера. Но я всё равно беру его под руку, потому что альтернатива — остаться в этом особняке наедине со своими мыслями и вооружёнными охранниками.

Ресторан, в который он меня ведёт, это место, куда нужно записываться за несколько месяцев, экстравагантное и роскошное до крайности, с тщательно подобранным меню и винной картой, где бутылка стоит больше, чем месячная аренда жилья для некоторых людей. Роскошная блондинка в облегающем платье и на высоких каблуках провожает нас к отдельному столику в глубине зала, но Тристан едва смотрит на неё. Его рука лежит у меня на пояснице с того момента, как мы вышли из машины, где он в кои-то веки не пытался меня трогать, и я вся на взводе, ожидая, что же будет дальше.

Тристан отодвигает для меня стул, и я прищуриваюсь, глядя на него, пока он садится и берет в руки карту вин.

— Что это такое, Тристан?

Он пожимает плечами с невозмутимым и спокойным выражением лица.

— Может, я хотел провести вечер со своей женой.

— Всегда есть скрытый мотив. Ты никогда меня не приглашал.

— У меня не было возможности.

— Чушь собачья, — тихо говорю я, хотя вижу вспышку в его глазах и знаю, что с его губ вот-вот сорвётся угроза. — И не утруждайся это говорить. Я знаю, что ты хочешь сделать с моим ртом. Я хочу знать, что ты задумал.

— Такая подозрительная. — Его губы изгибаются в довольной ухмылке. — Почему здесь должен быть какой-то скрытый мотив?

Я изо всех сил стараюсь не закатывать глаза.

— Потому что это не в твоём стиле.

Тристан пристально смотрит на меня.

— А в чём, собственно, заключается мой стиль, малышка?

Я прикусываю губу.

— Требовать. Брать то, что хочешь. Ставить меня на место. Красть то, что тебе не принадлежит. Мне продолжать? — Я мило улыбаюсь ему. — Не баловать свою жену подарками на десятки тысяч долларов и роскошным ужином в ресторане.

Тристан изящно приподнимает одно плечо.

— Возможно, ты знаешь меня не так хорошо, как тебе кажется.

Слова повисают между нами, заставляя меня неловко поёрзать на стуле. Он прав, хочу я это признавать или нет. Я его совсем не знаю, совсем. Я знаю, что у него властный отец, знаю, что он берёт то, что хочет, и знаю, что он одновременно могущественный и опасный. Я знаю, что он заставляет меня испытывать чувства, с которыми я не могу бороться. Но я его не знаю.

Так же как и он меня не знает.

— Это ничего бы не изменило, — выдавливаю я. — От того, что я тебя знаю, ты мне больше не понравишься, Тристан.

— Может быть. А может, и нет. — Он замолкает, когда мимо проходит официант, и бросает на меня взгляд. — Красное или белое? — Спрашивает он меня, и я замираю, удивлённая тем, что он спрашивает моего мнения.

— Красное, — наконец говорю я, и он кивает официанту.

— Воспользуемся рекомендацией сомелье. Бутылка вашего лучшего красного.

Он смотрит на меня поверх мерцающих свечей, разделяющих нас.

— Что ты хочешь обо мне знать, Симона?

— Ничего, — отвечаю я язвительно, но это уже не так трогательно. Нравится мне это или нет, но он пробудил во мне любопытство. И я думаю, он это понимает, судя по тому, как он смотрит на меня, чуть приподняв уголки рта.

— Ты когда-нибудь хотела иметь братьев или сестёр, Симона?

Смена темы удивляет меня.

— Нет, — отвечаю я так же быстро. — Но я думаю, что мой отец всегда был разочарован тем, что у него не было сына.

— Почему он не женился снова? — С любопытством спрашивает Тристан. — Большинство главарей мафии были бы недовольны, если бы не продолжили своё имя.

— Я не знаю, — честно отвечаю я. — Мы никогда не говорили об этом. Честно говоря, мы почти не разговаривали. У него были свои ожидания от меня, и он спрашивал меня о том, как я учусь в школе, об уроках музыки и тому подобном за едой. Но мы никогда не говорили ни о чем… личном.

— Я понимаю. — Тристан пристально смотрит на меня, и я раздражённо поджимаю губы.

— Что понимаешь?

— Почему тебе так трудно расслабиться. Открыться.

— Потому что ты такой источник душевного тепла, — огрызаюсь я в ответ, и он улыбается.

— Спроси меня о чем-нибудь. О чём угодно.

Я выдыхаю сквозь зубы, но по какой-то причине склонна подшутить над ним. Я не могу понять почему, но на этот раз я не хочу спорить с ним по такому простому поводу.

— Сколько у тебя братьев и сестёр? — Наконец спрашиваю я, и он улыбается.

— Видишь, как легко? Двое, — добавляет он. — Брат и сестра. Я между ними. Средний ребёнок.

— Это многое объясняет.

Тристан усмехается и снова замолкает, когда официант возвращается с вином. Оно насыщенное, сухое, с землистым привкусом, и я вдыхаю его аромат, наслаждаясь им.

— Мой отец учил нас, что сила важнее всего остального, — говорит он мгновение спустя, делая глоток вина. — По крайней мере, меня и моего брата. Мою сестру учили быть милой и покладистой. Мой отец старомоден. Он верит в традиции, правила и иерархию. Я всю жизнь воспитывался в соответствии с этими убеждениями. Они были вбиты в меня с раннего возраста. — Он медленно выдыхает. — Всю свою жизнь я хотел доказать ему, что я не просто второй сын. Не просто запасной наследник и ребёнок между двумя другими, которого он может использовать в своих интересах. Я всегда хотел произвести на него впечатление. И это всегда было похоже на сизифов труд, на то, чтобы катить валун в гору только для того, чтобы начать всё сначала.

Я делаю ещё один глоток и аккуратно ставлю бокал на стол.

— И это должно заставить меня… что? Сочувствую тебе из-за того, что ты прибрал к рукам всё, что построил мой отец? Понять, почему ты так обошлась со мной?

Тристан медленно выдыхает.

— Я не жду от тебя сочувствия, Симона. Но я бы хотел добиться понимания. Всё не должно быть так, как было между нами. Ничего из этого не должно быть.

— А почему всё должно быть по-другому? — Я снова подношу свой бокал к губам. — Может, я не хочу облегчать тебе задачу.

— Может, я хочу, чтобы тебе было легче, — возражает он. — Тебе никогда не приходило в голову, что я не ненавижу тебя так, как ты ненавидишь меня?

Я усмехаюсь.

— Мне трудно в это поверить.

— Ты вообще меня ненавидишь? — Тристан пристально смотрит на меня, не отрывая от меня своего зелёного взгляда. — Или ты ненавидишь ситуацию? Тот факт, что всё это было не по твоей воле?

Я прищуриваюсь.

— Не пытайся вести себя так, будто это не одно и то же. Ты — причина, по которой я оказалась в этой ситуации. Ты и есть эта ситуация.

— Нет, — спокойно говорит Тристан. — Твой отец — причина, по которой ты оказалась в этой ситуации. Я просто принял то, что мне предложили.

Во мне снова вспыхивает гнев, яркий и горячий.

— Я тебе этого не предлагала.

— Нет, — соглашается он, и я замечаю вспышку эмоций в его глазах, что меня пугает. — Нет, ты этого не делала.

Официант возвращается, чтобы забрать наши заказы на закуски: салат из капусты для меня и кальмары для Тристана, и Тристан снова наполняет наши бокалы вином.

— Не думаю, что я тебе не нравлюсь, — говорит он, глядя на меня, и ставит бокал обратно. — Я думаю, ты злишься из-за того, что у тебя не было выбора. Ты злишься из-за того, что хочешь меня, хотя я не такой, каким ты меня представляла. Ты злишься из-за того, что желание быть со мной заставляет тебя чувствовать себя ещё более неуправляемой.

— Прекрати. — Мои щёки краснеют, и не от вина. — Я бы не согласилась на этот ужин, если бы знала, что мы будем говорить об этом.

— Я мог бы сделать тебя счастливой, Симона, — тихо говорит Тристан. — Если бы ты мне позволила.

— Ты этого не знаешь.

— Я мог бы попытаться.

Я не знаю, что на это ответить. Как я могу поверить, что он искренен? Как я могу верить хоть чему-то из того, что говорит мне этот человек, если с самого начала нашего знакомства он только и делал, что поступал по-своему?

— Что бы ты сделал, чтобы осчастливить меня? — Я наклоняю голову и смотрю на него. — Ты сказал, что я не заслужила место рядом с тобой, право голоса за столом. Что ты не можешь поддержать то, о чём я прошу, потому что я не уступаю ни на дюйм. Как это вообще работает? Как мы можем быть кем-то, кроме врагов?

Тристан медленно выдыхает, не сводя с меня глаз.

— Уступи мне дюйм, — говорит он. — Наслаждайся сегодняшним вечером. Чёрт возьми, если тебе нужно притворяться, чтобы вести себя так, будто ты меня не ненавидишь, то притворись. Просто на одну ночь притворись, что ты счастлива быть здесь, на свидании со своим мужем. Покажи мне, что ты можешь хотя бы это.

— А что потом?

— А потом, может быть, я поговорю с Константином и отцом о том, чтобы дать тебе больше прав голоса. О том, чтобы прислушиваться к твоим предложениям, когда дело касается Сэла и Энцо.

Первым моим порывом было выплеснуть вино ему в лицо и уйти. Но почему? Я сдерживаюсь и спрашиваю себя, так ли уж плохо, если я уступлю ему хоть немного. Что мне будет стоить притвориться на одну ночь? Поддаться Тристану хоть немного и посмотреть, сдержит ли он своё слово?

Я знаю, что на самом деле я его не боюсь. Я боюсь себя. О том, как много я в конечном итоге отдам, если хоть на йоту потеряю контроль. Но так дальше продолжаться не может. Я знаю это так же хорошо, как и он.

— Хорошо. — Я улыбаюсь ему, не так фальшиво и натянуто, как мои улыбки в прошлом. — Я сдаюсь, Тристан. У нас свидание, и я счастлива быть здесь.

Он улыбается в ответ и тянется за своим бокалом.

— Как и я, малышка. Тогда скажи мне, чем ты любишь заниматься в свободное время, когда не подгоняешь мужчин под нужный размер?

В течение следующих двух часов, пока на стол одно за другим подаются блюда из дегустационного меню шеф-повара и мы потягиваем дорогие красные вина, мы с Тристаном впервые разговариваем друг с другом. Я рассказываю ему о том, как в детстве брала уроки игры на фортепиано и как редко теперь играю, о том, как я люблю читать и самостоятельно изучать новые языки. Он рассказывает мне о боксе, о том, как бойцовский инстинкт, привитый ему отцом, превратился в хобби. Я стараюсь не думать о Тристане без рубашки, в одних шёлковых шортах, с забинтованными руками и потом, стекающим по его рельефным мышцам.

Я ёрзаю на стуле, пока он рассказывает, что ему нравится в боксе — адреналин, сила, азарт, и надеюсь, что он этого не замечает. Когда мы покончили с десертом — сладким тирамису и бокалом портвейна к нему, Тристан бросил на стол кредитную карточку из черного металла. Я извиняюсь и иду в ванную, чувствуя лёгкое головокружение от выпитого вина, и несколько минут стою в прохладном, благословенно пустом помещении, глядя в зеркало.

Что теперь?

Развеются ли чары, когда я вернусь к машине с Тристаном? Куда приведёт ночь? Последние два часа не были ужасными. На самом деле он впервые заставил меня смеяться. Он заставил меня возбудиться, когда описывал свои бои. Он показал мне, что он умный, хитрый, и то, и другое я уже знала, и многогранный, чего я не знала. Он не просто человек, который налетел и захватил империю моего отца, пока та была уязвима, он ещё и человек с интересами, хобби и тонким чувством юмора.

Мужчина, который, если бы я не ненавидела его так сильно, мог бы мне понравиться. Ужин пролетел незаметно. И теперь мне интересно, что будет дальше.

Я подкрашиваю губы, проверяю остатки макияжа в зеркале, прежде чем выйти. Тристан ждёт меня, и он провожает меня обратно к машине, положив руку мне на поясницу и никуда больше не отходя. Он открывает передо мной дверь, и я задаюсь вопросом, попытается ли он прикоснуться ко мне, когда мы снова останемся в машине одни, но он этого не делает. Вместо этого, поездка домой проходит в тишине, и я задаюсь вопросом, закончилось ли свидание для него.

Как ни странно, я испытываю лёгкое разочарование.

Машина останавливается перед особняком, и Тристан обходит вокруг, чтобы открыть мне дверцу, прежде чем водитель успеет это сделать. Мы поднимаемся по лестнице и заходим в прохладную прихожую, где пахнет лимоном. Тристан поворачивается ко мне:

— Не хочешь выпить со мной?

Я колеблюсь. Он смотрит на меня непроницаемым взглядом.

— Свидание ещё не закончилось, Симона.

Я с трудом сглатываю, понимая, на что он намекает. Он ещё не закончил с этой ночью, и если я уйду, он не даст мне того, чего я хочу. Он даже не подумает об этом. И часть меня хочет пойти с ним, не из-за того, что я могу извлечь из этого пользу, а потому что мне любопытно, что ещё он может мне рассказать. Что ещё я могла бы узнать о мужчине, за которого вышла замуж.

Он ведёт меня в одну из небольших гостиных, которую любил мой отец. Она оформлена в тёмных тонах: тёмно-зелёные лакированные обои, полы из тёмного дерева, толстый меховой ковёр перед камином, тёмно-серые бархатные диваны. Шторы задёрнуты, комната освещена тёплым, мягким светом ламп, расставленных на столах, и я не могу отделаться от мысли, что всё это слишком романтично для моего спокойствия.

— Что будешь пить? — Тристан уже направляется к тележке с напитками в дальнем конце зала, и я останавливаюсь, понимая, что мне стоит ограничиться вином, а ещё лучше вообще не пить.

— Выбирай, — говорю я, удивляясь сама себе.

Тристан ничего не отвечает, но я слышу звон хрусталя и покачивание бокала для коктейлей, а через несколько минут он возвращается ко мне с двумя хрустальными бокалами, наполненными прозрачной жидкостью.

— Текила с простым сиропом и грейпфрутовым биттером, — говорит он, протягивая мне бокал. — Хороший летний напиток.

— Я раньше нечасто пробовала текилу. — Я нерешительно делаю глоток, ожидая, что она будет резкой на вкус, но, к моему удивлению, это не так. Вместо этого она прохладная и свежая, с горьковатым привкусом цитрусовых, и мне она нравится больше, чем я ожидала.

— Тебе нравится? — Тристан оценивающе смотрит на меня, и я киваю.

— Очень.

Он подходит к одному из серых бархатных диванов и опускается на него. Поколебавшись мгновение, я сажусь на другой конец дивана, оставляя между нами приличное расстояние.

— Чего ты ожидала? — Внезапно спрашивает он, и я в изумлении смотрю на него.

— Чего ожидала от чего?

— От своего брака по расчёту. — Он указывает на меня рукой. — Ты всегда знала, что твой муж будет выбран за тебя, а не тобой. И ты не ожидала, что это буду я. Так чего же ты ожидала?

Я с трудом сглатываю. Я не ожидала такого поворота, но, с другой стороны, Тристан никогда не облегчал мне жизнь.

— Холодности, — наконец говорю я. — Дистанцирования. Вежливого, уважительного дистанцирования. Клинического секса. Порядка, правил и традиций. Но ничего… больше.

— Больше. — Он повторяет это слово, слегка приподняв уголок рта и делая ещё один глоток. — И со мной есть кое-что ещё.

— Мы уже говорили об этом. — Во мне вспыхивает раздражение. — Я не собираюсь тешить твоё самолюбие, оно и так достаточно велико.

— Как ты знаешь, дело не только в этом. — Он приподнимает бровь, и на этот раз я не сдерживаюсь и закатываю глаза.

— Я пойду спать, если ты собираешься и дальше меня дразнить.

— Нет, не надо. — Он делает паузу. — Значит, ты ожидала брака по традиции и взаимной выгоде, о котором вы договорились, а вместо этого получила брак по страсти, без разрешения.

Я фыркаю.

— Скорее, по безумию.

Тристан смеётся.

— Возможно, это одно и то же.

От его слов у меня пробегает дрожь… он намекает, что я свожу его с ума? Я делаю ещё один быстрый глоток, скрывая выражение лица и пытаясь собраться с мыслями.

— А ты? — Спрашиваю я, проглотив, и перевожу вопрос на него. — Каким ты представлял себе брак?

Тристан вертит в бокале лёд.

— Я особо не задумывался об этом, — признаётся он наконец. — Как я уже сказал, я второй сын. От меня не ждали, что я женюсь, как от моего брата. Он наследник, ему нужно заводить наследников и всё такое. Я хотел иметь собственную территорию, чтобы не быть всю жизнь на втором плане, но я не думал о браке, который неизбежно последовал бы за этим.

Я качаю головой, допивая остатки своего напитка.

— Счастливчик, — говорю я ему и слышу, как мои слова слегка заплетаются, что говорит о том, что я выпила больше, чем следовало. Я уже навеселе и знаю, что мне не следует находиться в таком состоянии рядом с Тристаном.

— Давай я налью тебе ещё выпить, — говорит он, протягивая руку за моим бокалом, но я качаю головой.

— Мне пора в постель.

— Немножко. — Он улыбается мне, забирая бокал из моих пальцев, и я не говорю «нет», как следовало бы. Я не встаю и не выхожу из комнаты, возвращаюсь к себе в постель. Я не делаю ничего из того, что делала обычно, поскольку Тристан готовит нам ещё два напитка и возвращается на диван. На этот раз он садится немного ближе ко мне.

— Итак. — Он постукивает краем своего бокала о мой, прежде чем сделать глоток. — Тот, кто слишком много думал о браке, и тот, кто вообще об этом не думал. Ну и парочка мы с тобой.

— Я ничего не думала, — начинаю я возражать, но не успеваю я произнести и слова, как Тристан наклоняется вперёд и его губы касаются моих.

Они прохладные от льда в бокале, слегка влажные, с привкусом горького грейпфрута и текилы. Я знаю, что должна отстраниться, но не делаю этого, позволяя его губам оставаться на моих, пока он сам не прерывает поцелуй.

Я знаю, что он никогда не позволит мне забыть об этом.

— Ты всё усложняешь, Симона, — говорит он низким хриплым голосом. — Что, если хотя бы на одну ночь ты перестанешь думать?

Что, если и правда? Я знаю ответ на этот вопрос. Я бы позволила ему раскрыть меня. Я бы узнала, насколько хорошим может быть всё, что он мне предлагает, и тогда мне пришлось бы вернуться к тому, что было раньше, потому что я не могу отдаться этому мужчине. Я не могу позволить ему победить.

Почему нет?

За что, собственно, я все ещё борюсь?

Вино и текила, которые, как я помню, как-то слышала, никогда нельзя пить за один вечер, слишком сильно затуманивают мне голову. Я протягиваю руку, чтобы оттолкнуть его, но вместо этого чувствую, как мои пальцы сжимают его рубашку, притягивая ближе.

Тристан не сопротивляется. Он придвигается ко мне, пока между нами на диване совсем не остаётся пространства, и его губы прижимаются к моим, когда он снова целует меня, на этот раз глубже, голоднее.

— Вот и всё, принцесса, — бормочет он. — Перестань так напряженно думать.

Я вижу, как он одной рукой тянется за телефоном, а другой запускает пальцы в мои волосы и быстро печатает сообщение. Я прищуриваюсь.

— Что-то более важное, чем мы?

Тристан ухмыляется.

— Просто хочу убедиться, что никто не смотрит. — Он наклоняется, отбрасывает телефон в сторону и снова целует меня.

Его губы одновременно сладкие и горькие, и я слышу свой стон, когда его язык скользит по моему, горячий в контрасте с прохладой его губ. Его свободная рука скользит по моему боку, по шёлку платья, которое он для меня выбрал, и поднимается к изгибу моей груди, а большой палец касается моего напряжённого соска.

Он словно точно знает, как меня трогать. Он целует меня так, долго и медленно, поглаживая большим пальцем чувствительную точку, пока я не начинаю задыхаться от его прикосновений, а затем я слышу, как он со звоном ставит свой бокал на кофейный столик. Через секунду он забирает мой бокал из рук и ставит его рядом со своим.

Я должна оттолкнуть его. Я должна прекратить это. Но его губы так приятны на моих губах, сначала мягкие, а потом более настойчивые, целующие, а затем покусывающие мою нижнюю губу, прежде чем обе его руки поднимаются и обхватывают мою грудь, а его губы скользят по моей шее.

— Чёрт, малышка, — шепчет он, проводя губами по моей шее. Одной рукой он вытаскивает заколки из моих волос, и тяжёлые волны падают мне на плечи. Я слышу, как он вдыхает, словно вдыхает мой запах.

— Боже. — Он стонет, покусывая изгиб моей шеи и проводя языком по ключице. — Ты так чертовски возбуждаешь меня, Симона.

Секунду спустя он укладывает меня на подушки дивана, устраиваясь между моих ног, и я чувствую, насколько это правда. Его член — железная перекладина между нами, он упирается в молнию, и когда его бёдра двигаются в такт моим, я прикусываю губу, чтобы не застонать.

— Нет, малыш. — Он проводит большим пальцем по моей нижней губе, высвобождая её из моих зубов. — Сегодня никаких лишних мыслей. Я хочу слышать тебя. Я хочу слышать всё.

Его руки скользят вверх, по моей груди, к вырезу платья. А затем Тристан О'Мэлли хватает красный шёлк, который, несомненно, обошёлся ему в тысячи долларов, и разрывает его посередине, как будто тот сделан из влажной ткани.

Он ругается себе под нос, когда ткань спадает, обнажая мою грудь, подтянутый живот и стройные бёдра. На мне нет ничего, кроме чёрных шёлковых стрингов, и когда Тристан снова рвёт шёлк, разрывая юбку посередине, он протягивает руку и подцепляет пальцем край стрингов.

— Думаю, я добавлю их в свою коллекцию. — Он стягивает трусики с моих бёдер, не утруждая себя вопросом, и, скомкав ткань в кулаке, полностью сминает их. — Мне нравится, как эта ткань обволакивает мой член, когда я дрочу, думая о тебе, малышка. И она чертовски мокрая.

В его глазах появляется победный блеск, когда он это говорит, но я не могу отрицать, что он прав. Я вся мокрая между ног, и меня захлёстывает новая волна возбуждения при мысли о Тристане, который дрочит, представляя, как мои трусики обхватывают его член.

Я удивлена, что он признался в такой уязвимой ситуации. Что он дал мне понять, что я имею над ним такую власть. Это заставляет меня чувствовать себя сильной, вытесняет все остальные мысли из моей головы, пока я лежу в луже разорванного шёлка, а рука Тристана скользит вверх по моему бедру, чтобы перекинуть мою ногу через его плечо. Он наклоняется к моему лобку, всё ещё полностью одетый, и прижимается губами к моей горячей, набухшей плоти. Я испуганно вздыхаю, когда его язык скользит между моими складками и по моему чувствительному клитору.

Я не могу сдержать стон. От алкоголя у меня расслабляются мышцы, в голове туман, и ощущений слишком много. Его язык, это чудо, горячий и влажный, он скользит по мне так, что это чертовски восхитительно, лучше, чем я могла себе представить. Когда он касается моего клитора, описывая круг, а затем повторяя то же движение, я вскрикиваю и запускаю руку в волосы Тристана, приподнимаясь навстречу его рту.

Он стонет от удовольствия, когда мои ногти впиваются в его затылок, и я чувствую, как два его пальца прижимаются к моему входу и проникают внутрь, пока он ласкает мой клитор. Удовольствие переполняет меня, ощущения слишком сильны, чтобы с ними бороться, когда я уже не полностью контролирую свои способности, и с моих губ срываются беспомощные стоны, пока Тристан ублажает меня языком.

Я собираюсь кончить. Я бы не смогла это остановить, даже если бы захотела, а я не хочу, не сейчас, не тогда, когда это так близко, когда оно вот-вот накроет меня с головой, утопит в неумолимом потоке удовольствия. Я ёрзаю у него на лице, беспомощно ёрзаю у него на руке и у его тёплого, влажного языка, пока он подталкивает меня ближе, а затем обхватывает губами мой клитор и втягивает набухшую плоть в рот.

Я никогда не испытывала ничего подобного. Пульсация его губ вокруг меня, трепет его языка, настойчивые движения его скрюченных пальцев… всего этого слишком много, это какофония удовольствия, которая доводит меня до предела, и я чувствую, как царапаю ногтями его затылок, издавая стон, который перерастает в пронзительный крик, когда я кончаю ему на лицо.

Он не останавливается. Он удерживает меня, крепко сжимая одной рукой моё бедро, а другой неустанно входя в меня, посасывая и облизывая, пока я не достигаю такого оргазма, о котором даже не подозревала. Это кажется бесконечным, я становлюсь вялой и безвольной, когда Тристан наконец поднимается, его рот блестит от моего возбуждения, а глаза темнеют от победоносной похоти.

— Боже, ты так идеально звучишь, когда кончаешь, — рычит он, запуская руки под рубашку. Он рывком расстёгивает её, пуговицы расстёгиваются, когда он срывает с себя рубашку в спешке оказаться обнажённым рядом со мной, одна рука опускается, чтобы быстро расстегнуть ремень. Его брюки наполовину спущены с бёдер, его член торчит наружу, а рубашка распахнута, когда он наклоняется надо мной, впиваясь в мои губы во всепоглощающем поцелуе.

Я чувствую свой вкус на его губах, но мне всё равно. Его колено раздвигает мои бёдра, и я чувствую, как его член упирается в гладкую кожу моего живота, как он опускается ниже. Не раздумывая, я обхватываю его бедро ногой, притягивая к себе, и Тристан издаёт хриплый стон, когда я чувствую, как его член проникает внутрь.

— Боже, ты такая чертовски мокрая, — стонет он. — Такая тугая... — Его бёдра дёргаются, погружаясь в меня ещё на дюйм, и я задыхаюсь, не в силах притворяться, что мне это неприятно. — Твоя киска чертовски идеальна, малышка.

— Конечно, это так, — мурлычу я, запрокидывая голову, чтобы снова поцеловать его. — Ты тоже идеален.

На лице Тристана появляется выражение шока, и мне требуется всего мгновение, чтобы понять почему, я никогда раньше не разговаривала с ним во время секса, разве что для того, чтобы сказать ему, как сильно я его ненавижу, или как сильно я не хочу быть рядом. Его глаза на мгновение расширяются, а затем его рука оказывается у меня в волосах, он притягивает мой рот к своему и погружается в меня одним долгим, сильным толчком.

Он заполняет меня полностью. Это так чертовски приятно — ощущать, как его толстый член погружается в меня, с каждым толчком касаясь тех мест, о которых я даже не подозревала. Каждый нерв, каждая чувствительная частичка моего тела ласкаются, его бёдра двигаются в такт моим, он трётся о мой клитор каждый раз, когда снова глубоко входит в меня.

— Так хорошо, — стонет он. — Так чертовски трудно… продержаться…

Что-то вроде победоносного удовольствия пронзает меня при этих словах, и я откидываю голову назад со злобной ухмылкой на лице, когда сжимаю свои мышцы вокруг него. С его губ срывается прерывистый стон, всё его тело содрогается, когда он чувствует, как я сжимаю его, и я вижу, как одна из его рук хватается за спинку дивана.

— Ты собираешься заставить меня...

— О, ты не можешь сдержаться? — Я улыбаюсь ему, и Тристан ловит мой взгляд. На его лице мелькает удивление, но затем он ухмыляется в ответ.

— Ты превращаешь это в соревнование, — рычит он, снова толкаясь в меня бёдрами. — Я приму всё, что ты мне дашь, малышка. Я кончу, когда буду готов, чёрт возьми.

— О? — Я прикусываю губу и снова сжимаюсь вокруг него, и Тристан вздрагивает.

— Блядь...

Я чувствую, как напряжены его мышцы, как он изо всех сил пытается сохранить контроль. Моё возбуждение нарастает с каждым движением моих мышц вокруг него, с каждым разом, когда я заставляю его замереть на полпути, с каждым звуком, который я срываю с его губ. Его горло напряжено, челюсть сжата, глаза внезапно закрываются, и я чувствую, как он борется за победу.

И я решаю, что он не победит.

Я наклоняюсь и провожу губами по его ключице, поднимаясь выше. Каждый раз, когда он входит в меня, я сжимаюсь вокруг него и чувствую, как его ритм становится неровным, а дыхание тяжёлым и быстрым.

— На этот раз, — шепчу я, наклоняясь так, что мои губы касаются его уха, — ты кончишь, когда я скажу.

Я прижимаюсь губами к его шее чуть ниже подбородка, провожу языком по его солёной коже и с силой посасываю его горло. Я снова сжимаюсь вокруг него, когда он входит в меня, и издаю стон, выгибаясь навстречу ему.

— Боже! — Громко ругается Тристан, и с его губ срывается стон. Я чувствую, как всё его тело содрогается, а бёдра двигаются, и ощущаю, как его член пульсирует внутри меня, сильнее, чем когда-либо. Я чувствую, как он теряет контроль над своим оргазмом, чувствую первую горячую струю, когда он начинает кончать, и моё собственное удовольствие накрывает меня во второй раз, а победа подстёгивает ещё один оргазм.

Тристан снова ругается, и поток гэльских ругательств заканчивается на моём имени. Я чувствую, как он всё ещё пульсирует внутри меня, наполняя меня своей спермой, пока он неглубоко входит в меня во время кульминации, дрожа от силы оргазма. Я выгибаю спину и стону, когда меня накрывает волна наслаждения, а когда я откидываюсь на подушки дивана, то вижу, что Тристан смотрит на меня так, словно никогда раньше не видел.

— Что… — тяжело дышит он, — что это было, чёрт возьми?

Я невинно смотрю на него, прекрасно осознавая, насколько я пьяна.

— Я думала, ты хочешь, чтобы я перестала слишком много думать.

— Это было... — он, кажется, не может отдышаться, и я чувствую, как меня накрывает новая волна победоносного удовольствия. — Боже, Симона.

Я прикусываю губу, когда он откидывается на подушки дивана рядом со мной и притягивает меня к себе. Я удивила его. Я довела его до оргазма так, как ни одна женщина до меня, судя по выражению его лица. И на мгновение мне перестаёт казаться, что он мой похититель, а я его пленница, что он вор, который украл у меня всё. Мне просто кажется, что он мой муж, а я его жена. Как в обычную ночь, о которой я и не мечтала, и не смогла бы представить, даже если бы попыталась.

Томление после двух оргазмов и действие алкоголя погружают меня в сон, я настолько вымотана, что не могу пошевелиться, даже чтобы выпутаться из остатков своего платья. Я слышу, как Тристан слегка похрапывает у меня за спиной, обнимая меня за талию, и, подавив смешок, позволяю своим глазам закрыться.

Впервые с тех пор, как я встретила Тристана О'Мэлли, последнее, о чем я думаю, засыпая… это не о том, как сильно я его ненавижу.

СИМОНА

Я просыпаюсь, не совсем понимая, где нахожусь. У меня болит голова, как никогда раньше, и я смутно ощущаю позади себя твёрдое мужское тело… твёрдое везде, если судить по тому, как оно прижимается к моей пояснице. Тристан всё ещё тихо храпит, и, постепенно приходя в себя, я понимаю, что мы в гостиной.

Я обнажённая, от чего я краснею с головы до ног, я надеюсь, что никто из персонала не заходил сюда, пока мы спали. Всё моё тело обнажено буквально. Если бы кто-нибудь вошёл, он бы увидел, как я сплю в луже от порванного платья, а мой муж лежит позади меня.

Было совершенно ясно, что произошло. Я потеряла контроль. Я позволила мужу получить то, чего он хотел, — мою капитуляцию.

Могу ли я ещё всё исправить?

Я была пьяна. Я была не в себе. Всё, что я могла бы ему высказать, приходит мне на ум, пока я размышляю, смогу ли я убрать его руку с моей талии, не разбудив его, и выскользнуть из комнаты.

Часть меня не хочет двигаться.

Это было ошибкой. Я слишком открылась ему, отдала ему слишком много себя, позволила ему увидеть, что я не всегда говорю колкости, упрямо отказываюсь и злюсь с ненавистью. Что в какой-то другой жизни, в каком-то другом сценарии, где он не был бы тем человеком, который украл наследие моего отца и загнал меня в угол, вынудив выйти за него замуж, где мы не доводили бы друг друга до предела, возможно, он бы мне действительно понравился.

Если я позволю этому зайти дальше, это разобьёт мне сердце. Это сделает меня его, а я не могу этого допустить. Но прошлая ночь была такой… Такой прекрасной. Было так приятно расслабиться. Позволить себе просто чувствовать. Я никогда не делала этого раньше. Всю свою жизнь я была идеальной дочерью и готовила себя к тому, чтобы стать идеальной женой. Я давно смирилась с тем, какой будет моя жизнь. Брак по расчёту, муж, которого я могла бы уважать, но никогда не смогла бы полюбить, холодное, бесстрастное существование.

Я понимаю, именно поэтому я так сильно ненавижу Тристана. Я всю жизнь следовала правилам, а он не следовал ни одному из них. Но даже когда он ворвался в мою жизнь, он всё равно ожидал, что я буду им следовать.

Может быть, если бы он сказал мне быть той, кем я хочу быть, если бы он поощрял меня быть собой, а не ждал, что я буду подстраиваться, я бы чувствовала себя иначе.

Прошлой ночью я чувствовала себя иначе.

Я с трудом сглатываю и тянусь к разорванным половинкам платья, чтобы прикрыться, но от этого мало толку. Тристан снова шевелится у меня за спиной, и я чувствую, как его твёрдый член упирается мне в спину, требуя большего. Когда я чувствую его дыхание на своей шее, чувствую, что он просыпается, я почти ожидаю, что он отбросит остатки платья и войдёт в меня.

Вместо этого он отстраняется от меня и садится, потирая лицо руками.

Я испуганно смотрю на него. Я ожидала, что он потребует большего. Что он продолжит давить на меня теперь, когда прошлой ночью я сдалась, и закрепит свои права на меня, снова трахнув меня сегодня утром. Я знаю, что он возбуждён. Теперь, когда он сел, я вижу это, это невозможно не заметить. Но через мгновение он просто опускает руки и смотрит на меня почти настороженно.

— Ночью мы напились.

Это не вопрос. Его голос хриплый со сна, и я чувствую, как по моим венам пробегает струйка желания, моё тело вспоминает, как всё это было хорошо. Я с трудом сглатываю, приподнимаясь и пытаясь собрать остатки своего платья.

— Мы это сделали. — Я нервно облизываю губы. Тристан не смотрит ни на мой рот, ни на мою едва прикрытую грудь. Он совсем не такой, каким я ожидала его увидеть этим утром. Вместо того чтобы, как обычно, пытаться соблазнить меня или заставить делать то, что он хочет, он смотрит на меня так, словно я могу его укусить. Как будто он тоже не знает, что делать с тем, что произошло прошлой ночью.

Он проводит рукой по волосам, и я вспоминаю, что он тоже был уязвим со мной. Говорил со мной за ужином о том, о чём никогда раньше не рассказывал.

Тристан смотрит на часы, по-прежнему не глядя на меня.

— У меня встреча этим утром, — резко говорит он, поднимаясь с дивана. — Мне нужно принять душ.

Он произносит это как предлог, чтобы уйти, что меня пугает. Тристан делает, что хочет, он ни в чем не оправдывается передо мной, и меньше всего в том, куда он идёт и что делает. Но сегодня утром в нём есть какая-то неловкость, извиняющийся оттенок во всём, что он говорит, и это почти подкупает.

Не позволяй этому задеть тебя за живое, твёрдо говорю я себе, всё ещё прижимая к груди испорченное платье. Тристан, не говоря ни слова и не оглядываясь, направляется к двери, а я с трудом сглатываю, пытаясь собраться с мыслями, несмотря на пульсирующую головную боль. Мне придётся прокрасться наверх так, чтобы никто меня не увидел, и это неловко.

Не могу поверить, что мне придётся пройти по коридору позора в собственном доме.

Я жду несколько минут, затем подхожу к двери и выглядываю. Я никого не вижу, хотя знаю, что где-то поблизости наверняка прячется охрана.

— Ну и ладно, — бормочу я. Если Тристан не хотел, чтобы они видели, как я бегаю полуголая, ему не стоило рвать на мне единственную одежду.

Убедившись, что всё чисто, я выхожу из гостиной и как можно быстрее направляюсь к лестнице. Вчера вечером Тристан положил моё нижнее бельё в карман, из-за чего мне стало ещё более неловко пытаться прикрыться.

— Мне нравится, как они обхватывают мой член. — Сказал он.

При мысли о том, как Тристан дрочит, обхватив свой член моими трусиками, по моей спине пробегает дрожь чистой, горячей похоти. От возбуждения я вздрагиваю и замедляю шаг, а из-за угла появляется одна из сотрудниц с корзиной белья.

Желание мгновенно сменяется жгучим стыдом, который поднимается по моей шее, когда я заставляю себя посмотреть ей в глаза, проходя мимо, и держу подбородок высоко поднятым, несмотря на то, что мне хочется провалиться сквозь землю и больше никогда не появляться.

Она продолжает идти, демонстративно не глядя на меня, и мне хочется исчезнуть, чёрт возьми.

Ещё одна причина ненавидеть Тристана.

Но так ли это? Звучит этот до боли логичный голос в моей голове. Прошлой ночью я на всё согласилась. Я этого хотела. Я была безнадёжно возбуждена, когда он порвал на мне платье. Я не могу притворяться, что не хотела всего этого. Так что на самом деле он не виноват, и несправедливо ненавидеть его за это.

Есть множество других причин, твёрдо говорю я себе, поднимаясь по лестнице в свою комнату. Оказавшись внутри, я направляюсь прямиком в ванную, сбрасываю испорченное платье в лужу шёлка, нахожу пузырёк с ибупрофеном и принимаю три таблетки от головной боли, а затем включаю душ на максимально возможную температуру.

Час спустя я принимаю душ, мою и сушу волосы, а затем надеваю чистые тёмные джинсы и шёлковую голубую блузку. После вчерашнего застолья у меня тошнота, но я знаю, что мне нужно что-нибудь съесть, поэтому спускаюсь вниз в поисках крепкого кофе и, может быть, кусочка сухого тоста. Если Норы нет на кухне, я могу справиться и сама, даже если не умею готовить.

Я захожу на кухню... и там, конечно же, Тристан, уже одетый в тёмный костюм, с ещё влажными после душа волосами. Он поднимает взгляд, когда я вхожу, и какое-то время мы просто смотрим друг на друга.

— Доброе утро, — говорит он немного смущённо, как будто мы не проснулись сегодня утром, прижавшись друг к другу на диване. Я заставляю себя не менять выражение лица, как будто в этом разговоре нет ничего странного. Если он хочет так играть, ладно.

— Доброе утро. Я мило улыбаюсь ему и направляюсь к кофеварке. Я чувствую, как он провожает меня взглядом, пока я иду через комнату, и понимаю, что он пытается понять, в каком я настроении. Между нами повисает тишина, и мне хочется, чтобы он просто ушёл, но он не уходит.

Он ничего не говорит, пока я не наливаю себе чашку, щедро добавляю ореховые сливки и ищу хлеб, чтобы засунуть его в тостер.

— Второй шкаф, — говорит он как ни в чём не бывало, как будто мы постоянно так делаем. Как будто мы пожилая супружеская пара, которая обычно сама готовит себе завтрак.

Я смотрю на него.

— Что?

— Полагаю, ты делаешь тосты. Это и моё средство от похмелья. — Тристан ухмыляется, и только тогда я замечаю тарелку позади него, на которой остались только крошки.

От осознания того, что у нас есть что-то общее, у меня сжимается сердце. Я с трудом сглатываю и отхожу от стойки.

— Я не за хлебом пришла.

Тристан понимающе смотрит на меня поверх чашки с кофе.

— Конечно.

— Я даже не голодна... — В этот момент у меня в животе урчит, и он ухмыляется, глядя на то, как я краснею. — У тебя разве не встреча? — Огрызаюсь я, делая глоток своего кофе. — Или ты торчишь здесь только для того, чтобы помучить меня?

— Я этого не планировал, но с тобой всегда весело. — Тристан улыбается ещё шире, и я не могу не заметить, что из-за этой улыбки он выглядит моложе. На самом деле он не так уж и стар, ему чуть за тридцать, но из-за этого он выглядит озорным и мальчишеским, как будто ему двадцать с небольшим или даже меньше.

Я бросаю на него сердитый взгляд.

— Ладно. Я всё равно ухожу.

Веселье на его лице мгновенно сменяется серьёзностью.

— Что ты имеешь в виду? Куда ты собираешься пойти?

— Я имею в виду, что мне нужно выйти из дома. Сходить куда-нибудь. Я чувствую, что задыхаюсь. — Я стискиваю зубы, прежде чем успеваю сказать что-нибудь ещё. Я и так чувствую себя слишком уязвимой для собственного спокойствия.

Лицо Тристана напрягается.

— Симона...

Я резко выдохнула, готовясь к спору. Какая бы нежность ни была между нами после прошлой ночи, теперь от неё не осталось и следа.

— Я знаю, что это небезопасно. Я знаю, что Сэл и Энцо все ещё на свободе. Но я не могу вечно сидеть взаперти, Тристан. Я сойду с ума.

Он изучает моё лицо, и я вижу, как он взвешивает варианты, просчитывает риски.

— Куда ты хочешь пойти?

— Я не знаю. Может быть, на пляж. Или просто... погулять по городу. Мне нужно подумать.

Что-то мелькает на лице Тристана, но я не могу понять, что именно.

— О чём?

О прошлой ночи. О том, каково это — отпустить ситуацию. О том, правильно ли я поступаю, ненавидя тебя, когда ты прав, и я ненавижу то, что произошло, то, как всё обернулось, а не тебя как личность. О нашем браке и о том, была бы я счастливее, если бы не была такой чертовски упрямой.

Но я лишь с трудом сглатываю:

— Обо всём.

Я ожидаю, что он начнёт настаивать, но, к моему бесконечному облегчению, он не интересуется, что я имею в виду. Вместо этого он медленно кивает, и я смотрю на него так, словно у него выросли две головы.

— Это был утвердительный кивок?

— С условиями. — Тристан поднимает палец, когда я скрещиваю руки на груди. — Ради всего святого, Симона, просто выслушай меня. С тобой будет полная охрана. Ты говоришь им, куда хочешь пойти, и не отклоняешься от маршрута. И если они почувствуют или заметят что-то подозрительное, даже слегка, ты без вопросов пойдёшь с ними. Никаких споров. Только «да», и ты возвращаешься домой или туда, куда они тебя отвезут. Понятно?

Как ни странно, в кои-то веки мне не хочется с ним спорить. Возможно, я испытываю лёгкое сопротивление, как от дурной привычки, от которой не могу избавиться, но факт в том, что он прав. Сейчас мне там опасно. Уходить — плохая идея. И если я собираюсь куда-то идти, мне нужна защита.

— Хорошо, — медленно говорю я, и теперь уже Тристан смотрит на меня так, будто у меня выросла ещё одна голова.

— Без возражений? — Он цокает языком. — Не могу решить, рад я или разочарован.

Я прищуриваюсь.

— Почему ты должен быть разочарован?

Он ставит тарелку и чашку с кофе в раковину и проходит мимо меня, обдавая меня ароматом одеколона, от которого у меня сводит живот от желания. Он наклоняется и шепчет мне на ухо:

— Потому что, когда я спорю с тобой, у меня чертовски встаёт, Симона.

И затем он выходит из кухни, но на мгновение задерживается, прежде чем вернуться:

— Я распоряжусь об охране. Они скоро встретят тебя и будут готовы к отъезду, когда ты будешь готова.

Я смотрю ему вслед, пока он уходит, не в силах до конца осознать тот факт, что он не остановил меня. Он не заставлял меня оставаться дома. Он... пошёл на компромисс, и я тоже.

На это похоже создание прочного брака?

На самом деле всё не так уж плохо.

Час спустя я сижу на заднем сиденье одного из фургонов «Мерседеса» с пуленепробиваемыми стёклами, в компании трёх самых доверенных людей Тристана и ещё четверых, которые едут во второй машине. Мне кажется, что это перебор, но мне всё равно. И, честно говоря, я просто рада, что нахожусь вдали от дома и могу хотя бы немного подумать без Тристана рядом.

— Куда, миссис О'Мэлли? — Спрашивает водитель, оглядываясь на меня.

— В центр города, — отвечаю я, повторяя план, который уже изложила сотрудникам службы безопасности. — Я хочу пройтись по магазинам, а потом пообедать. После этого я поеду на Саут-Бич, чтобы прогуляться.

— Понял, мэм. — Через несколько минут мы выезжаем, и я сосредотачиваюсь на пейзаже за окном, позволяя голубому небу и солнечному свету снять напряжение, которое, кажется, въелось в мышцы моих плеч и шеи в этот момент. Я потираю руками бёдра, всё ещё нервничая и готовясь выйти на улицу.

Водитель находит парковку в центре города, и я жду, пока они осмотрят её, и разрешат мне выйти. Я всё ещё чувствую себя скованно и прекрасно осознаю, что за мной следят, пока я направляюсь к магазинам, но я не так сильно злюсь из-за этого, как могла бы подумать. Я понимаю, что это необходимо. Это не идеально, но в последнее время мало что в моей жизни было идеальным. И, по крайней мере, я на улице. Я вдыхаю тёплый воздух, наслаждаюсь видами, запахами и звуками города и направляюсь в один из своих любимых бутиков, чтобы начать шопинг.

Два часа спустя у меня есть несколько новых платьев, несколько новых украшений из тропической коллекции моего любимого ювелирного магазина — все с цветочными мотивами и разноцветными бриллиантами, и новая пара туфель на каблуке. Я отдаю сумки водителю, чтобы он положил их в машину, а затем иду в свой любимый ресторан — модное бистро с морепродуктами и столиками на открытом воздухе с видом на воду.

Съев тарелку креветок в чесночном масле и гребешков с рисом и выпив три бокала белого вина, я расплачиваюсь по счёту и спускаюсь по ступенькам, ведущим на пляж. Как и сказал Тристан, я придерживаюсь плана. И это было не так уж плохо. Если не считать лёгкой клаустрофобии из-за того, что вокруг меня было так много охранников, всё было в порядке.

Его условия не испортили мне день. Если я уступлю хоть на дюйм, это не сделает меня менее счастливой. Может быть, я слишком упряма. Может быть, только может быть, мне стоит выяснить, возможно ли быть счастливой в этой ситуации, простить Тристана за то, что он делал то, к чему его приучили, как и я всегда делала то же самое.

Я снимаю сандалии и ступаю на песок, позволяя песчинкам пересыпаться между пальцами ног. Для буднего дня на пляже довольно многолюдно: туристы и местные жители наслаждаются солнцем и сёрфингом. Я направляюсь к воде, а мои охранники следуют за мной на почтительном расстоянии. Океан бесконечен и голубеет, простираясь до самого горизонта, а ясное небо делает его ещё более бескрайним. Я стою у кромки воды, позволяя волнам омывать мои ноги, и пытаюсь осмыслить всё, что произошло за последние недели.

Из одинокой наследницы, находящейся на грани помолвки с подходящим мужчиной, я превратилась в сироту, вынужденную выйти замуж за наследника босса ирландской мафии. Я перестала редко думать о сексе и теперь знаю, каково это — быть охваченной желанием, испытывать вожделение к мужчине, которого я должна ненавидеть… и ненавижу сейчас.

Я узнала о себе то, чего раньше не знала. Я могу признать, что не все мои решения были хорошими. Может быть, я слишком упряма, слишком зациклена на том, чтобы быть правой. Может быть, если я немного уступлю, то не сломаюсь.

Я вспоминаю, как Тристан смотрел на меня прошлой ночью с таким вожделением, желанием и нуждой в глазах. Как он реагировал на всё, что я делала. Как он отвечал на мои вызовы, не уступая мне в постели. Это было весело… Я никогда не думала, что секс может быть приятным, а я наивно считала это долгом, как и любой другой долг, который я была готова исполнить ради наследия моего отца.

Но… что, если бы я попыталась быть больше похожей на Тристана? Он ворвался в мою жизнь и забрал всё, потому что считал, что заслуживает этого. Что, если… Что, если вместо скучного, лишённого страсти брака с мужчиной, который мне не нравится и с которым я ничего не чувствую, я заслуживаю страсти, ссор, бурных ночей и самого красивого мужчину, которого я когда-либо видела?

Что, если мы с Тристаном заслуживаем друг друга?

От этой мысли я чуть не рассмеялась. Он не заслужил меня после того, как вёл себя так высокомерно и нагло, что пришёл и узурпировал наследие моего отца. Он заслужил того, чтобы с ним боролись, давали отпор, сводили с ума.

И я заслуживаю того, как он смотрит на меня каждый раз, когда я вхожу в комнату.

Как бы мне ни хотелось это признавать, я могу уважать его за то, что он взялся за дело, на которое не имел права. За дерзость, с которой он присвоил себе брошенное наследие моего отца. За то, что он забрал меня и пытался подчинить себе, хотя и на меня не имел права.

Тристан из тех людей, которые в другое время и в другом месте были бы королями.

И я была бы его королевой.

Я закрываю глаза и подставляю лицо солнечным лучам, пытаясь утихомирить хаос в своей голове. Но это невозможно. Каждый раз, когда мне кажется, что я взяла свои чувства под контроль, что-то меняется, и я возвращаюсь к исходной точке.

Я была так сосредоточена на том, чтобы защитить себя от желания быть с ним, от восприимчивости к его немалой привлекательности, что даже не задумывалась о том, чего на самом деле хочу. Хочу ли я, чтобы этот брак был удачным? Хочу ли я построить с Тристаном что-то настоящее? Или я просто сопротивляюсь ему из-за инстинктивной реакции, основанной на многолетних установках, на том, что мне говорили, как всё должно быть, хотя на самом деле я могла бы быть... счастливой?

— Прекрасный день, — говорит голос позади меня, прерывая поток моих мыслей.

Я слегка вздрагиваю и оборачиваюсь. Передо мной мужчина средних лет в гавайской рубашке и шортах цвета хаки — типичный безобидный турист. Но что-то в его взгляде заставляет меня сделать шаг назад.

— Да, это так, — вежливо отвечаю я, уже отходя от него. Я не оглядываюсь в поисках охраны, не хочу их выдавать. Но я уверена, что они всё видят.

— Вы ведь Симона Руссо, не так ли? То есть теперь Симона О'Мэлли.

Все тревожные звоночки в моей голове срабатывают одновременно. Я не отвечаю и начинаю уходить, но он идёт рядом со мной.

— У меня есть для вас сообщение от нашего общего друга.

Я стараюсь говорить как можно спокойнее.

— Не думаю, что у нас есть общие друзья.

— Сэл Энвио передаёт вам привет.

Моя кровь стынет в жилах. Краем глаза я вижу, как охранники приближаются, засунув руки в карманы. Но мужчина, похоже, не замечает этого или ему всё равно.

— Он хочет, чтобы вы знали, что он думает о вас. Что он планирует очень скоро встретиться с вами.

— Думаю, вы ошиблись адресатом, — отвечаю я на удивление ровным голосом.

— О, я так не думаю. Вы выглядите в точности как на фотографиях. Очень красивая. Сэл с нетерпением ждёт, что вы сможете построить вместе...

Кларк, глава моей сегодняшней охраны, появляется рядом со мной, и я вижу напряжение в его позе.

— Симона, нам нужно идти. Сейчас. — Он обращается ко мне неформально, как будто мы с ним друзья, но я знаю, что он просто притворяется, чтобы не дать этому человеку понять, насколько я защищена.

— Конечно, — говорю я, не сводя глаз с мужчины. Я заставляю себя улыбнуться. — Хорошего дня.

Мужчина улыбается в ответ, но улыбка не доходит до его глаз.

— И вам того же, миссис О'Мэлли. До скорой встречи.

Угроза очевидна, и я вижу, как несколько человек Тристана идут нам навстречу, пока мы быстро направляемся к машинам. Но мужчина не идёт за нами. Он просто стоит и смотрит нам вслед, улыбаясь, как будто только что вручил приглашение на вечеринку.

— Пистолет, — тихо говорит Кларк в свой наушник. — Возможно, в толпе есть оружие. Нам нужно поторопиться.

После этого всё происходит очень быстро. Меня заталкивают в машину, и мы трогаемся с места ещё до того, как я успеваю пристегнуться. Другие машины окружают нас, и я слышу напряженные переговоры по радио, пока команда согласовывает наш маршрут домой.

— С тобой всё в порядке? — Спрашивает Кларк, оглядываясь на меня, и я киваю.

— Я в порядке. Немного потрясена. — Нужно что-то большее, чтобы заставить меня расклеиться. Но, полагаю, они должны были спросить. Тристан, конечно, спросит, как только узнает об этом.

— Мы едем домой, — говорит Кларк, и я не спорю. В кои-то веки мне совсем не хочется ни о чём спорить. Я лихорадочно соображаю, осмысливая то, что только что произошло. Это не было случайностью. Этот человек точно знал, кто я и где меня найти. А это значит, что у Сэла есть люди, которые следят за мной, отслеживают мои передвижения и ждут подходящего момента.

К тому времени, как мы въезжаем в ворота особняка, вся расслабленность, которую я ощущала весь день, улетучивается. Тристан ждёт нас на подъездной дорожке, его лицо мрачно от гнева и беспокойства. Он смотрит на меня, когда я выхожу из машины, делает шаг навстречу, но резко останавливается.

— Ты ранена? — Спрашивает он.

Я качаю головой.

— Нет, я в порядке.

— Что случилось?

Кларк рассказывает ему, а я стою и дрожу, несмотря на тёплый день, и наконец осознаю, что могло произойти. Я вижу, как в глазах Тристана вспыхивает ярость, как сжимается его челюсть, когда Кларк описывает сообщение того человека.

— Я еду на встречу с Константином, — напряжённо говорит Тристан. — Я поговорю с ним об этом, опишу ему этого человека. Симона, ты его не узнала?

Я качаю головой.

— Я знаю многих, кто работал с моим отцом или на него. Но я не знаю всех. Я могу ошибаться. Но это точно был не кто-то из нашего дома.

Тристан кивает.

— Иди в дом и отдохни, Симона. Я вернусь позже во второй половине дня.

Обычно я бы разозлилась и поспорила с ним за то, что он мной командует. Но я слишком устала. Я просто киваю, проходя мимо него и охранников в дом.

Я планировала подняться к себе в комнату и вздремнуть, но из-за усталости, которая наваливается на меня, когда я вхожу внутрь, даже подъем по лестнице кажется мне непосильной задачей. Не совсем понимая, куда меня несут ноги, я оказываюсь в гостиной, где мы с Тристаном были прошлой ночью, и без сил падаю на серый бархатный диван.

Не успеваю я опомниться, как засыпаю, не чувствуя ничего вокруг, потому что меня одолевает усталость.

Я просыпаюсь несколько часов спустя, когда уже стемнело, разбитая и взвинченная после сна о Тристане. Сон о том, что он сделал со мной прошлой ночью в этой комнате.

Я чувствую, что я мокрая. Мои бёдра сжимаются, и, прежде чем я успеваю одуматься, моя рука скользит вниз и задирает подол сарафана до самых бёдер. Под ним на мне нет ничего, кроме тонких шёлковых стрингов, и их легко сдвинуть в сторону, раздвинув мои влажные складочки, пока мои пальцы скользят между ними к моему ноющему клитору.

Я помню, как Тристан прошлой ночью снял с меня трусики, скомкал их и засунул в карман брюк. При мысли о том, что он где-то там, прямо сейчас, с моими стрингами на члене, поглаживает себя, вспоминая, как его пальцы были внутри меня, как он ласкал меня языком, как его член заполнял меня, пока не осталось ничего, кроме него, меня пронзает возбуждение.

Боже, это было так чертовски приятно... Я опускаю вторую руку, ставлю одну ногу на пол и ввожу в себя два пальца, а другой рукой ласкаю клитор. Я запрокидываю голову, и в моей голове всплывают образы прошлой ночи: Тристан всё ещё в костюме, его рот между моих бёдер, он нависает надо мной, его лицо напряжено от желания, когда он входит в меня. То же выражение лица, когда я дразнила его, сжималась вокруг него... Я делаю то же самое со своими пальцами, представляя это и желая большего. Впервые я позволила себе помечтать о муже, забыть обо всех обидах и ссорах и снова просто почувствовать.

Когда я это делаю… боже… это невероятно.

Мои губы приоткрываются в стоне, спина выгибается, и я отрываюсь от клитора ровно настолько, чтобы стянуть лиф платья и чашечки бюстгальтера вниз, обнажая свою маленькую грудь. От холода кондиционера мои соски мгновенно твердеют, и я представляю, как Тристан ласкает их языком, проводя по напряжённым вершинам, пока я снова и снова поглаживаю свой клитор, сначала медленно, а потом круговыми движениями.

Я пытаюсь подражать его темпу, его прикосновениям, и мои мысли полны всего, что мы делали прошлой ночью, пока я всё ближе и ближе подхожу к оргазму. Я так близко, так невыносимо близко, и всё, что мне нужно, это чтобы он был внутри меня, чтобы он стонал моё имя, пока я...

Одна лишь мысль о том, что Тристан произносит моё имя, входя в меня, доводит меня до предела… я вскрикиваю, произнося его имя, и кончаю, извиваясь под своими пальцами, пока всё моё тело сжимается от удовольствия. Я выгибаюсь, подушки падают на пол, а я извиваюсь на диване, отчаянно желая, чтобы это были его пальцы, на которые я кончаю.

А потом, так же быстро, как на меня накатывает удовольствие, оно исчезает. Я прихожу в себя, осознаю, где нахожусь и как легко кто-нибудь мог застать меня. Моё лицо краснеет, я отдёргиваю руки, опускаю юбку и сажусь так быстро, что на мгновение у меня кружится голова.

Тристан мог бы застать меня. Я краснею ещё сильнее, меня охватывает смущение... и что-то ещё.

Часть меня думает, что я бы не так сильно возражала, если бы он застал меня и узнал, что, несмотря ни на что, я начинаю хотеть его так же сильно, как он хочет меня.

ТРИСТАН

Встреча с Константином затягивается дольше, чем я ожидал, и к тому времени, как я возвращаюсь домой, солнце уже садится за горизонт Майами. В голове у меня крутятся планы на случай непредвиденных обстоятельств и наихудшие сценарии развития событий, но за всем этим постоянно маячит беспокойство о Симоне. Сегодняшний инцидент на пляже был слишком близким к цели, слишком наглым. Сэл становится всё смелее, а значит, он либо всё больше уверен в своих планах, либо всё больше отчаивается.

В любом случае это сулит мне неприятности. Нам.

Когда я возвращаюсь, то застаю Симону в главной гостиной. Она свернулась калачиком на краю дивана цвета лесной зелени и держит на коленях книгу. Она смотрит в книгу, но, пока я наблюдаю за ней, её взгляд не меняется. Она на самом деле не читает, и я думаю, что произошедшее сегодня днём потрясло её сильнее, чем она хочет признать.

Моя жена упрямая. Стойкая. Сильная. Всё это заставляет меня невольно уважать её всё больше и больше, даже если она сводит меня с ума. Она бы никогда не призналась, что случившееся расстроило её, но от одной мысли об этом мне почему-то хочется пойти к ней. Хочется обнять её, погладить по волосам и пообещать, что я её защищу.

Однако я начинаю сомневаться даже в себе. Я сделал всё возможное, чтобы защитить её сегодня, не запирал её, что, как я знал, только ухудшило бы наши отношения, как раз в тот момент, когда я начал видеть проблеск света после прошлой ночи. Я отправил с ней нескольких своих лучших людей, но кое-кто всё равно оказался рядом.

Я уже подумывал о том, чтобы уволить каждого из её охраны или что-нибудь похуже, но я знаю, что ошибки возможны. Этот человек выглядел безобидно. Я мог бы совершить ту же ошибку.

Никто не совершенен. Меньше всего я.

Я совершал ошибки с ней. Я могу это признать. Ошибки, которые я хотел бы исправить, чтобы дать нам шанс, потому что прошлой ночью я почувствовал то, что меня напугало, то, что заставило меня задуматься: не нужно ли мне отдалиться от неё, просто чтобы не лопнуло что-то ещё, кроме моего терпения.

Я никогда не испытывал никаких чувств ни к одной женщине, с которой был. Ничего, кроме похоти. Никогда не было ничего более глубокого. Но с Симоной…

Прошлой ночью я хотел большего, чем секс. Я хотел её. Я хотел, чтобы она открылась мне, была уязвима со мной, отдала мне что-то от себя, чего она никогда не давала никому другому, что было больше, чем просто её тело. И я тоже попытался открыться ей.

Сегодня утром я проснулся с желанием вечно лежать с ней в своих объятиях. Я ушёл так же быстро, как и пришёл, потому что эта мысль напугала меня до чёртиков.

Я не знаю, знает ли она, что я стою здесь, или нет, но она не смотрит в мою сторону. Я отталкиваюсь от дверного косяка и направляюсь в свой кабинет, попутно отправляя Вито сообщение с просьбой прислать мне записи с камер наблюдения за этот день. Не то чтобы я не доверял людям, которых я разместил здесь, в поместье, но после того, что произошло, я хочу быть абсолютно уверен, что они ничего не упустили.

Я просматриваю записи со всех камер в поместье, как внутри, так и снаружи, и не замечаю ничего подозрительного. Я просматриваю всё до тех пор, пока Симона не возвращается домой, и останавливаюсь, собираясь закрыть запись и закончить на этом. Уже давно закончился ужин, и я уверен, что Симона уже поднялась к себе в комнату. Я немного разочарован тем, что она не попыталась меня найти.

Я уже собираюсь закрыть экран, как вдруг замечаю кое-что на одном из кадров, сделанных через несколько часов после моего ухода. На первых кадрах Симона дремлет в маленькой гостиной на этом проклятом диване, и от одного воспоминания о том, что мы делали там прошлой ночью, у меня встаёт. Но чуть позже…

Я включаю видео, убеждая себя, что просто проявляю должную осмотрительность. Но на самом деле это просто повод посмотреть на то, что, я почти уверен, я увидел на кадрах.

Как только видео начинает воспроизводиться, мой член мгновенно твердеет. Передо мной видео, на котором моя жена задирает свой жёлтый сарафан, сдвигает трусики в сторону и деловито запускает пальцы между бёдер. Её голова запрокинута, на лице написано чистое наслаждение, и к тому времени, как я смотрю на это уже пять минут, у меня всё чертовски болит.

Когда она спускает платье, обнажая свою идеальную грудь, я чувствую, как по моему члену стекает предэякулят, и он настойчиво пульсирует. Я изо всех сил стараюсь не вытащить член и не начать дрочить, пока смотрю, как моя жена играет со своей идеальной киской прямо передо мной, но в моей голове зарождается идея. Потому что это… это не может остаться безнаказанным.

Я установил для неё правила. Она не должна прикасаться к себе или доводить себя до оргазма без разрешения. И тот факт, что кто-то из моей службы безопасности мог увидеть это видео… От одной мысли об этом мне хочется пойти и выколоть им глаза за то, что они могли видеть, как моя жена прикасается к себе, и что кто-то из них мог кончить сегодня вечером, думая о ней.

Она моя. Эта мысль пульсирует у меня в голове в такт настойчивому биению моего члена, и я тянусь за телефоном, чтобы отправить Симоне сообщение, как раз в тот момент, когда я вижу, как она открывает рот, и слышу, как с её губ срывается моё имя.

Тристан…

Блядь. Я закрываю глаза, борясь с желанием кончить прямо в брюки, даже не прикоснувшись к себе. Я на грани, просто наблюдая за ней, слушая её, как будто я снова чёртов подросток.

Я не могу не думать о том, проигнорирует ли она моё сообщение, несмотря на то, что я сказал, что она нужна мне в моём кабинете, без лишних вопросов и споров, прямо сейчас. Если я что-то и знаю о Симоне, так это то, что она ненавидит, когда ей указывают, что делать. Но если она не появится через пять минут… Я найду её и трахну в любой комнате, где бы она ни была.

Я почти вздыхаю с облегчением, когда слышу её шаги за дверью кабинета. Она входит, даже не потрудившись постучать, и я поднимаю взгляд, просматривая видео. При виде её в обтягивающих чёрных велосипедных шортов и майке мой член снова начинает пульсировать.

— Ты хотел меня видеть? — Она выгибает бровь, явно недоумевая, что же мне так нужно, и я маню её пальцем.

— Иди сюда, малышка.

Она колеблется, услышав мой тон, и я вижу, как она прищуривается.

— Закрой за собой дверь.

Она поджимает губы, но делает это, не подходя ближе. Мгновение спустя из динамиков доносится звук её стонов, и её лицо мгновенно становится суровым.

— Серьёзно? — Резко спрашивает она, и в её голосе слышится раздражение. — Ты позвал меня сюда, чтобы посмотреть порно?

Я не могу удержаться от смеха.

— Это не порно.

— Тогда что… — она замолкает на полуслове, когда я поворачиваю к ней экран и она узнаёт комнату, диван, себя. Кровь отливает от её лица, но через несколько секунд она яростно краснеет. — Боже мой.

Моя улыбка становится шире.

— Точно, боже мой.

— Ты за мной подглядывал? — Её голос звучит резко, обвиняюще, и я вижу унижение в её глазах.

— Я просматривала записи с камер наблюдения за сегодняшний день. Представь моё удивление, когда я нашёл эту маленькую жемчужину. — Я откидываюсь на спинку стула, видео продолжает играть. На моём экране Симона стягивает платье, продолжая ласкать себя рукой.

— Выключи это, — резко говорит Симона.

— Не думаю. — Я делаю паузу ровно настолько, чтобы она услышала, как она выкрикивает моё имя, когда кончает, прежде чем я начинаю видео сначала. Симона выглядит так, будто хочет провалиться сквозь землю.

— Тристан, пожалуйста…

— Это то имя, которое ты только что стонала, когда кончала, да? — Я получаю от этого огромное удовольствие, учитывая тот факт, что моя жена ублажала себя на глазах у всех.

— Тристан. — Сквозь стиснутые зубы выдавливает она моё имя. — Это, чёрт возьми, не смешно...

— Ты права. — Я резко выключаю видео. — Это не смешно. Ты понимаешь, что это значит? — Я встаю и обхожу стол, направляясь к ней. — Это значит, что у моей службы безопасности есть запись, на которой моя жена удовлетворяет себя в одной из комнат этого дома. Это значит, что каждый из моих охранников, которые следят за этими камерами, потенциально может это увидеть. Что они, возможно, уже это видели, и кто-то из них, возможно, прямо сейчас дрочит, думая о моей жене.

Она начинает пятиться, но я быстрее. Я хватаю её за талию, разворачиваю и прижимаю к столу. Её глаза расширяются, когда я прижимаюсь к ней, позволяя ей почувствовать твёрдую длину моего члена на своём гладком бедре.

— Я же говорил тебе, что будет, если ты прикоснёшься к себе без разрешения, Симона, — бормочу я. — Я предупреждал тебя, что эта киска, — я просовываю руку между её бёдер и сжимаю её там, — моя. Что ты кончаешь, когда я скажу, и конечно же, ты не кончаешь там, где тебя может заснять камера видеонаблюдения, и у кого угодно может оказаться видеозапись того, как выглядит моя жена во время оргазма.

— Я не знала, что там есть камера, — резко отвечает она.

— Что ж, теперь знаешь.

— Значит, я больше не буду этого делать… — Она пытается отстраниться от меня, но я удерживаю её на месте, блокируя все возможные пути к отступлению.

— Ты извиваешься подо мной, и от этого у меня встаёт только сильнее, Симона. — Я улыбаюсь, наслаждаясь выражением её лица. Её щёки покраснели, но я не могу сказать, от смущения или возбуждения. Наверное, от того и другого.

— Хорошо, — огрызается она. — Отшлёпай меня, поставь на колени или сделай что-нибудь ещё, чёрт возьми. Мне всё равно.

— О? — Я поднимаю бровь. — Готов поспорить, ты сейчас вся мокрая от мыслей обо всех этих возможностях.

— Я не...

— Не смей мне лгать, Симона. — Я тянусь к подолу её майки и задираю её, обнажая подтянутый живот и небольшую грудь. — Теперь ясно, что мне нужно ужесточить правила. Я не могу допустить, чтобы мои охранники видели мою жену в таком виде. Это значит, что если тебе нужно кончить, ты подождёшь меня.

— Это не…

— Именно так всё и будет. — Я поднимаю её, хватаю одной рукой за шорты и стягиваю их вместе с трусиками, а затем сажаю на край стола. — Хочешь потрогать себя? Делай это, пока я смотрю. Хочешь кончить? Делай это на моих условиях.

— Ты ведёшь себя нелепо, — огрызается она, но дрожь в её голосе говорит мне всё, что нужно знать.

— Раздвинь ноги, Симона.

Она упрямо смотрит на меня, но я не отступаю.

— Раздвинь ноги. Если мне придётся сделать это за тебя, я отшлёпаю тебя, прежде чем всё закончится.

Я вижу, как на её лице борются упрямство и желание. Её колени медленно раздвигаются, лицо всё ещё горит, когда я стягиваю с неё майку через голову, оставляя её совершенно обнажённой и усаживая на край своего стола.

— Я должен держать тебя такой постоянно, — бормочу я. — Пока я здесь работаю, ты можешь мне помочь, но я никогда ничего не успею сделать. Я бы весь грёбаный день трудился ради тебя.

Её взгляд прикован к моему, как будто то, что я сказал, нашло отклик в её душе. Я чувствую, как её колени раздвигаются ещё на дюйм, вижу, как что-то смягчается в её теле, когда я опускаю руку и провожу пальцем между её ног.

Как я и думал, она истекает для меня влагой.

— Я наблюдал за тобой, Симона. Я видел, как ты трогала себя здесь. — Я провожу пальцами по её складочкам к набухшему клитору, повторяя её движения. — Я видел, чего ты хотела.

— Это безумие, — шепчет она, но не отстраняется. Это прогресс, не могу не думать я. Симона признаёт, что хочет меня, пусть и не говорит об этом вслух.

— Это данность. Ты моя, хочешь ты того или нет. Твоё удовольствие — моё. Твоё тело — моё. И будь я проклят, если позволю какому-то охраннику пялиться на то, что принадлежит мне.

Что-то мелькает в её глазах при моих словах, что-то похожее на удовлетворение. Ей нравится, когда я заявляю на неё права, когда даю понять, что она моя. Она никогда не скажет этого вслух, но она хочет быть желанной. Быть нужной.

И черт возьми, если я не начинаю нуждаться в ней больше, чем просто для того, чтобы кончить.

Я опускаю руку и погружаю в неё два пальца, продолжая ласкать её клитор. Я чувствую, как она мгновенно сжимается вокруг меня, чувствую, как она трепещет, и с её губ срывается стон, от которого мой член пульсирует.

— Хорошая девочка, — стону я, сам не понимая, зачем произношу эти слова, и вижу, как учащается её пульс.

Это должно было стать наказанием. Я собирался растянуть это, заставить её умолять об оргазме, возможно, даже отказать ей в нём. Напомнить ей, что она кончает ради моего удовольствия, а не ради своего. Но прямо сейчас её удовольствие кажется мне таким же, как моё. Прямо сейчас я не хочу с ней ссориться, не хочу причинять ей боль, не хочу ей отказывать. Я не хочу ничего, кроме как видеть, как моя жена кончает для меня, снова слышать моё имя на её губах, когда она кончает от моих пальцев.

Я должен показать ей, кто здесь главный. Вместо этого я растворяюсь в её ощущениях, в запахе её возбуждения, в красоте её раскрасневшегося и напряжённого от удовольствия лица. Я погружаю пальцы глубже, подражая тому, как она трогала себя, и быстрее поглаживаю её клитор, а Симона издаёт ещё один беспомощный стон.

Я хочу, чтобы ей было хорошо. Я хочу, чтобы она нуждалась во мне. Я хочу, чтобы она поняла, что нам не нужно бороться друг с другом, не нужно причинять друг другу боль. Что это могло бы быть чертовски круто, если бы мы могли забыть о том, с чего всё началось, и с нетерпением ждать того, что может быть.

Она близко. Я чувствую это, и желание довести её до оргазма подстёгивает меня, заставляет забыть о том, что я планировал повторить видео, чтобы напомнить ей, что только я могу прикасаться к ней таким образом. Всё, чего я хочу, это видеть, как она получает удовольствие, слышать это, знать, что это из-за меня.

Я знаю, что это опасно… такая сильная потребность, такой накал чувств. Именно этого я избегал всю свою жизнь. Но видеть, как она тает в моих руках, чувствовать, как её тело отзывается на мои прикосновения, понимать, что она перестала сопротивляться и отдаётся тому, что я могу с ней сделать, — это слишком. Я тоже не могу с этим бороться.

Я люблю прикасаться к ней. Мне нравится, как она реагирует на меня, как она всегда отдавалась мне, задолго до того, как сама была готова это сделать. Мне нравится власть, которую я имею над её телом, но ещё больше мне нравится власть, которую она имеет надо мной.

Осознание этого чертовски пугает меня.

Я чувствую, как она начинает кончать от моих пальцев, чувствую, как она дрожит за мгновение до того, как её накрывает оргазм, вижу, как выгибается её спина и приоткрываются губы, с которых срывается беспомощный стон. Я чувствую, как она бьётся в моей руке, как мои пальцы становятся влажными, и я никогда в жизни не был так возбуждён.

Она — просто грёбаный рай. Смотреть, как она кончает, самое прекрасное, что я когда-либо видел. Я смотрю, как она кончает, задыхаясь и извиваясь, а затем, прежде чем она успевает полностью прийти в себя после оргазма, я поднимаю её, разворачиваю и наклоняю над столом.

Мне нужно вернуть контроль, нужно напомнить нам обоим, кто здесь главный. Мне нужно увеличить дистанцию между нами, чтобы доказать себе, что это просто физическое влечение, просто секс, просто два человека, которые берут друг у друга то, что им нужно, и что она для меня всего лишь средство для достижения цели, в чём она когда-то обвинила меня, а сейчас я просто ищу собственного удовольствия, которое только что дал ей её.

Я расстёгиваю ремень и спускаю молнию, одним быстрым движением высвобождая свой член, после чего пристраиваюсь и вхожу в неё. Из моих стиснутых зубов вырывается стон, когда я погружаюсь в её влажную, бархатистую теплоту. Ощущение её тела на моём обнажённом члене почти болезненно от того, насколько оно восхитительно.

Ничто и никогда не доставляло мне такого удовольствия. Я мог бы трахать её часами, и в то же время я хочу кончить в неё прямо сейчас, наполнить её до краёв. Она сводит меня с ума, заставляет меня хотеть никогда её не покидать и в то же время держаться от неё подальше, заставляет меня желать её и в то же время бояться того, что она со мной делает.

Я выхожу до упора, а затем снова вхожу в неё, трахая её жёстко и быстро, пытаясь восстановить контроль. Но всё разрушено, мой разум затуманен мыслями о том, как сильно я нуждаюсь в ней, как я никогда, чёрт возьми, не оправлюсь, если больше никогда не окажусь внутри неё.

Я одержим своей женой. Я зависим от ощущения того, что я в ней. Вот что это такое… вот и всё, и хотя это само по себе проблема, я цепляюсь за это, потому что альтернатива, это нечто большее, чем я когда-либо позволял себе.

Я долго не продержусь. Я чувствую, как она сжимается и трепещет вокруг меня, слышу её стоны, когда она начинает кончать на мой член, и это доводит меня до точки невозврата. Я сжимаю её плечо одной рукой и жёстко вхожу в неё, напрягаясь и пульсируя, и с моих губ срывается стон удовольствия, когда я наполняю её струёй за струёй своей спермой.

На мгновение мы оба замираем. Я тяжело дышу, и она тоже. Мой член всё ещё пульсирует от отголосков оргазма, и я с шипением выдыхаю, выскальзывая из неё. Я опускаю взгляд и вижу, как моя сперма вытекает из неё, и мой член снова дёргается.

Симона медленно выпрямляется, сдвинув бёдра, и тянется за одеждой.

— И это всё? — Она смотрит на меня, вздёрнув подбородок, и я не могу понять, о чём она думает. Она не выглядит злой, но в её голосе слышится та надменная нотка, которую я так хорошо знаю, звук, который, кажется, выработал у меня рефлекс мгновенно возбуждаться.

Мне хочется наклонить её над столом и снова напомнить, кому она принадлежит. Но вместо этого я протягиваю руку и, взяв её за подбородок двумя пальцами, встречаюсь с ней взглядом. На моих губах медленно появляется ухмылка.

— Даже близко нет, — обещаю я ей, прежде чем отпустить.

Я работаю допоздна, просматривая документы по деловым сделкам, отвечая на сообщения Константина и отца и стараясь не зацикливаться на ситуации с Сэлом. В какой-то момент я снова включаю видео с Симоной и довожу себя до быстрого и беспорядочного оргазма, наблюдая за тем, как она снова доводит себя до оргазма. Моё возбуждение почти не спадает даже после того, как я кончаю.

Когда я наконец поднимаюсь наверх, в доме тихо, все спят.

Я останавливаюсь у двери Симоны и прислушиваюсь, не доносится ли что-нибудь изнутри. Но ничего не слышно. Наверное, она спит, измученная эмоциональными потрясениями этого дня.

У нас по-прежнему отдельные спальни. Эта мысль беспокоит меня больше, чем следовало бы. После всего, что между нами произошло, после того, как она отреагировала на мои слова сегодня вечером, физическое расстояние между нами кажется неправильным.

Но так будет лучше. Когда мы только поженились, я хотел, чтобы она спала со мной в одной постели, но теперь я могу думать только о том, что, скорее всего, нам стоит немного отдалиться друг от друга. Я испытываю к ней чувства, которых не должен испытывать, чувства, которые могут усложнить наш брак ещё больше, чем он уже усложнён.

Браки в мафии заключаются не по любви. Я никогда не хотел и не ожидал полюбить женщину, тем более свою жену. Но то чувство, которое я испытал сегодня, когда подумал, что с Симоной могло что-то случиться, то, что я почувствовал, когда довёл её до оргазма на своём столе… Я начинаю испытывать к ней какие-то чувства и боюсь дать им название. Боюсь сделать что-то, кроме как затолкать их в глубокое тёмное место, где они могут завянуть и умереть, потому что я не знаю, как их взращивать.

Я сплю урывками, сны о Симоне не дают мне крепко уснуть, и я просыпаюсь возбуждённым и снова жаждущим её. Я тянусь вниз, чтобы получить разрядку, в которой нуждаюсь, но мне этого не хочется.

Я хочу свою жену.

Я отбрасываю одеяло, выхожу из своей спальни и направляюсь по коридору в её комнату, без рубашки, в одних пижамных штанах, низко сидящих на бёдрах и топорщащихся от эрекции. Я врываюсь в её комнату без стука и замираю, увидев неубранную и пустую кровать.

Под дверью ванной горит свет. Я направляюсь к ней, намереваясь прервать её, чем бы она ни занималась, но слышу звук, явно свидетельствующий о том, что кому-то плохо.

Моё возбуждение мгновенно улетучивается, сменяясь беспокойством.

— Симона? — Зову я, но слышу, как её снова начинает тошнить.

Я распахиваю дверь в ванную и вижу, как она склонилась над унитазом, придерживая волосы одной рукой. Она испуганно поднимает глаза, и на её лице появляется смущение, но я замечаю это лишь на секунду, прежде чем увидеть кое-что ещё.

На столе что-то лежит. Что-то, что я узнаю в ту же секунду, как вижу, и у меня внутри всё обрывается.

Белая пластиковая палочка с маленьким окошком, в центре которого чётко видны две розовые полоски.

Моя жена беременна.

ТРИСТАН

Я не могу отвести взгляд от теста на беременность, лежащего на раковине в ванной. Сейчас мне трудно осознать происходящее. Моя жена беременна. От меня. Наследником, которого я так ждал, последний кусочек пазла, который укрепит мои позиции в качестве новой законной власти в Майами.

Я должен радоваться. Это именно то, чего я хотел, то, что должно было произойти. Ребёнок сделает наш брак нерушимым, даст мне неоспоримое право на то, что я считаю своим. Никто не сможет оспорить мои притязания на территорию Руссо, когда на свет появится ребёнок, когда наши родословные будут официально объединены.

Так почему же мне кажется, что стены вокруг меня смыкаются? Что всё происходит слишком быстро?

Симона медленно выпрямляется и вытирает рот тыльной стороной ладони. Её тёмные глаза встречаются с моими в зеркале, и я вижу в них проблеск уязвимости, прежде чем она принимает более нейтральное выражение лица. Она ждёт моей реакции, и я понимаю, что слишком долго стою здесь как истукан.

— Как давно ты знаешь? — Мой голос звучит грубее, чем я хотел, и я прочищаю горло.

— Я только что узнала. — Она слабо указывает на тест. — Я чувствовала себя больной несколько дней, но я думала, что это просто стресс. Всё, что происходит с Сэлом и Энцо...

Она замолкает, и я киваю. Кажется, я не могу подобрать нужных слов. Это последнее, что я ожидал увидеть, когда ворвался в её спальню.

— Ты беременна, — произношу я вслух, как будто это могло сделать мои слова более реальными. Симона пристально смотрит на меня.

— Вот что происходит, когда ты постоянно кончаешь в меня, — холодно говорит она, и, несмотря ни на что, я чувствую, как при этой мысли у меня дёргается член. Я собирался кончить в неё в ближайшее время. На самом деле я планировал быть глубоко внутри неё прямо сейчас, пытаясь унять боль, которую она вызывала во мне с первого дня, как я её увидел.

Вместо этого я стою здесь как дурак и перевожу взгляд с неё на тест и обратно.

— Ты... — я начинаю спрашивать, всё ли с ней в порядке, но слова застревают у меня в горле. С каких это пор я спрашиваю жену, как она себя чувствует? С каких это пор меня волнует что-то, кроме того, что она может мне дать?

Что эта женщина со мной сделала?

— Я в порядке, — говорит она, хотя выглядит не очень. Она бледная и потрясённая, а под глазами у неё тёмные круги, которых я раньше не замечал. — Наверное, просто токсикоз. Жаль, что тебе пришлось это увидеть.

Её голос звучит невероятно спокойно, почти холодно. Она возводит стены, которые я должен попытаться разрушить, пока они не выросли. Я должен подойти к ней. Я должен обнять её и сказать, что всё будет хорошо, что я защищу её и нашего ребёнка. Так поступил бы муж, так поступил бы мужчина, которому небезразлична его жена.

Вместо этого я делаю шаг назад.

— Хорошо, — говорю я, и это слово звучит отрывисто и по-деловому. — Это хорошо. Это то, что нам было нужно.

На её лице мелькает что-то похожее на боль, но это проходит так быстро, что я могу просто себе это представить. Она кивает и обнимает себя руками.

— Верно. То, что тебе было нужно. — Её голос звучит нарочито нейтрально, но я улавливаю акцент на слове «тебе», и это бьёт меня под дых.

— То, что нам было нужно, — поправляю я, но даже мне самому это кажется неубедительным.

Она не отвечает, просто проходит мимо меня в спальню. Я смотрю ей вслед, отмечая, как напряжённо она держится, словно старается не коснуться меня даже случайно. Расстояние между нами похоже на пропасть, и я не знаю, как преодолеть его, не признавшись в том, в чем я не готов признаться. Не извинившись, чего я так и не научился делать.

Возможно, моему отцу следовало научить меня чему-то на этот счёт, с горечью думаю я. Сама идея нелепа. Мой отец, вероятно, никогда в жизни ни перед кем не извинялся. И уж точно не перед своими детьми.

Это всё меняет. Теперь мне нужно защищать не только Симону, но и нашего ребёнка. Наследника, который продолжит дело, за которое я так упорно боролся. Я не могу позволить себе быть слабым сейчас, не могу позволить чувствам затуманить мой разум. Мне нужно отстраниться. Мне нужно вспомнить, ради чего на самом деле этот брак.

Власть. Контроль. Сохранение того, на что я претендую, и моей территории, и её самой. Сэл и Энцо угрожают всему, а Симона сыграла свою роль в усугублении ситуации.

Мне нужно мыслить ясно. Мне нужно быть тем, кем меня воспитали: жестоким человеком, который может удержать эту империю и обеспечить безопасность своей жены и ребёнка, а не тем, кто потерялся в море желаний и эмоций. Я говорю себе, что бегство от этих чувств, это не трусость. Я просто делаю всё возможное, чтобы защитить то, что принадлежит мне.

Следующие несколько дней проходят в напряжённой обстановке, и мы с Симоной старательно держимся на расстоянии друг от друга, как она, так и я. Я с головой ухожу в работу, проводя долгие часы на встречах с Константином и отцом, планируя наши дальнейшие действия против Сэла и его оставшихся союзников. Угрозы в наш адрес реальны и становятся всё серьёзнее, и я использую это как предлог, чтобы не оставаться наедине с Симоной.

Когда я всё же вижусь с ней, обычно за ужином или в коридоре, она вежлива, но холодна. Она отвечает на мои вопросы о том, как она себя чувствует, с клинической точностью, рассказывает о визитах к врачу так, словно это деловой отчёт, как о тех, на которые она ходила, так и о тех, что запланированы. Она не спорит со мной. Она не борется со мной. Она отвечает на мои вопросы и больше ничего не говорит, но она не жалуется, не кричит и не высказывает мне своё мнение обо мне.

Она даёт мне именно то, чего, как я думал, я хочу: жену, которая знает своё место, не бросает мне вызов и не заставляет меня чувствовать то, что я не должен чувствовать. Но вместо облегчения я чувствую лишь грызущую пустоту, которая с каждым днём становится всё сильнее.

Я говорю себе, что так будет лучше. Так и должны строиться браки в мафии. Сердечные, уважительные, сосредоточенные на практических вопросах построения династии. Здесь нет места беспорядочным эмоциям или романтическим увлечениям. Но я скучаю по звуку её острого язычка. Я скучаю по тому, как она со мной ссорится, потому что это значит, что она что-то чувствует ко мне. Я скучаю по ощущению её тела под моими руками, по огню в её глазах.

Я скучаю по своей чёртовой жене.

Переломный момент наступил через пять дней после того, как я увидел результаты теста. Мы сидим на противоположных концах обеденного стола и едим в тишине, как и всю прошлую неделю. Она не возражала против того, чтобы поужинать со мной. Она вообще ни с чем не спорила. Теперь она ковыряется в еде и почти ничего не ест.

— Тебе нужно есть больше, — говорю я ей, надеясь, что она огрызнётся в ответ, скажет что-нибудь резкое и язвительное. — Ребёнку нужно больше калорий.

Симона отрезает кусок стейка побольше и кладёт его в рот, и почему-то это кажется скорее проигрышем, чем победой.

— После ужина я пойду прогуляюсь, — внезапно говорит она, не поднимая глаз от тарелки.

Я откладываю вилку, сразу же насторожившись.

— Нет.

Теперь она поднимает взгляд, и в её тёмных глазах мелькает первая за несколько дней настоящая эмоция.

— Что?

Что-то очень похожее на облегчение охватывает меня при звуке её резкого голоса. Вот она, моя жена. Я встречаюсь с ней взглядом, почти желая спровоцировать ссору, лишь бы снова увидеть её сияющей.

— Это небезопасно. Не тогда, когда Сэл всё ещё на свободе, не тогда, когда происходит всё это. Может быть, если ты останешься в поместье, но…

Она перебивает меня бесстрастным голосом.

— Я иду на частный пляж. Я возьму с собой охрану. Мне просто нужно подышать свежим воздухом, Тристан. Я уже несколько дней заперта в этом доме.

— Ответ — нет, — твёрдо говорю я. — Это слишком опасно.

Она сжимает челюсти, и на мгновение мне кажется, что она собирается дать мне отпор. Я хочу этого, хочу снова увидеть этот огонь, даже если он направлен на меня. Но вместо этого она просто кивает.

— Хорошо. Могу я быть свободна?

Формальная вежливость в её голосе хуже, чем если бы она накричала на меня. Я киваю, и она встаёт, оставляя нетронутый ужин на столе, и выходит из комнаты.

Я долго сижу после того, как она ушла, и смотрю на пустой стул, на котором она сидела. Я напоминаю себе, что этого я и хотел. Дистанцию. Контроль. Жену, которая не бросает мне вызов и не заставляет меня сомневаться во всём, что, как мне казалось, я знал о себе.

Так почему же мне кажется, что я теряю всё самое важное?

Час спустя я сижу в своём кабинете и просматриваю отчёты службы безопасности, когда один из моих людей стучит в дверь.

— Босс? Миссис О'Мэлли вышла из дома около десяти минут назад.

Я вскакиваю на ноги, не успел он договорить:

— Что значит вышла?

— Она сказала охранникам, что собирается прогуляться по пляжу. Сказала, что вы это одобрили.

Ярость и страх борются во мне, когда я в мгновение ока вскакиваю на ноги и хватаю пистолет. Она солгала моим людям, обманом заставила их отпустить её. Она там одна, беременная и уязвимая, а Сэл и его люди всё ещё ищут любую возможность нанести удар.

— Тебе, чёрт возьми, не пришло в голову перепроверить? — Рычу я, и мужчина заметно вздрагивает.

— Она сказала, что ребёнку нужен свежий воздух. Что она возьмёт с собой трёх охранников, если они будут держаться на расстоянии. Что вы сказали, что всё в порядке, она даже сказала, что они могут спросить у вас, если им нужно…

— Так какого хрена они этого не сделали?

— Я... — Мужчина запинается, и мне приходится сдерживаться, чтобы не пойти и не убить на месте того, кто позволил ей уйти из-под их контроля.

— Приведи ко мне того, кто её отпустил. Он уволен, и я сам ему об этом скажу.

Мужчина заикается, соглашаясь и извиняясь, но я не утруждаю себя тем, чтобы его слушать. Я уже выхожу из своего кабинета и направляюсь по коридору к чёрному входу, это самый быстрый путь к пляжу, куда ушла моя жена.

Когда я выхожу на улицу, ночной воздух обдаёт моё лицо прохладой, но я почти не чувствую этого. Я могу думать только о Симоне, которая где-то там, в темноте, возможно, идёт прямо в ловушку. От мысли, что с ней или с нашим ребёнком может что-то случиться, у меня перед глазами всё плывёт.

Я должен был предвидеть это. Я должен был догадаться, что она не смирится с тем, что её заперли на неопределённый срок, особенно когда я обращался с ней как с незнакомкой. Она не из тех женщин, которые молча подчиняются, и я был идиотом, если думал, что теперь всё будет по-другому.

Я уже на полпути к пляжу, когда получаю сообщение от одного из своих людей — вероятно, от того, кто пошёл с ней: Босс. Возникла проблема. Мужчина на пляже разговаривает с миссис О'Мэлли.

Кровь стынет в жилах, когда я срываюсь на бег, а сердце колотится так сильно, что я слышу его стук в ушах. Если Сэл доберётся до неё, если он причинит вред ей или ребёнку…

Я вижу, как мои люди рассредоточиваются по периметру, держа оружие наготове, но не поднимая его. Они ждут моего сигнала, ждут, как я буду действовать. Я сразу замечаю Симону, которая стоит у скамейки спиной к воде. Даже издалека я вижу напряжение в её позе, то, как она держится, словно готова бежать или драться. А перед ней, достаточно близко, чтобы схватить её, если бы он захотел, стоит Энцо Торино. Мужчина, который должен был жениться на ней до того, как появился я. Мужчина, который считает, что имеет право на то, что принадлежит мне.

Меня захлёстывает ярость, горячая и всепоглощающая. Я не слышу, о чём они говорят, но мне и не нужно. Одного вида другого мужчины, так фамильярно разговаривающего с моей женой, с матерью моего ребёнка, достаточно, чтобы я вышел из себя.

Я подаю знак своим людям, чтобы они медленно подходили ближе, и оставались в тени, пока я пытаюсь подобраться поближе, чтобы расслышать, о чем они говорят, хотя я намерен пристрелить и их, прежде чем эта ночь закончится. Они должны были вмешаться, как только увидели его. Но сейчас мне нужно знать, чего хочет Энцо, что он планирует, прежде чем я сделаю свой ход.

—...я же сказала, что мне это неинтересно, — говорит Симона, и её голос отчётливо разносится в ночном воздухе. — Моя ситуация изменилась.

— Твоя ситуация такова, что ты замужем за человеком, которому на тебя наплевать, — отвечает Энцо, и его слова задевают меня сильнее, чем мне хотелось бы признавать. — Сэл присматривал за тобой по моей просьбе. Он рассказал мне, как с тобой обращаются. Как с товаром. Как с вещью.

Она вздрагивает.

— Это тебя не касается, — говорит она, но в её голосе уже меньше уверенности.

— Это касается меня. Ты должна была быть моей, помнишь? Твой отец пообещал тебя мне, прежде чем появился этот ирландский ублюдок и всё разрушил.

Энцо подходит ближе, и я вижу, как Симона напрягается. Моя рука инстинктивно тянется к пистолету, но я заставляю себя ждать. Мне нужно это услышать, нужно понять, что здесь происходит.

— Я могу дать тебе то, чего не может он, — продолжает Энцо. — Уважение. Традиции. То, что у тебя должно было быть до того, как он появился и загнал тебя в ловушку.

— Я не в ловушке, — говорит Симона, но даже я слышу неуверенность в её голосе. — Он защищает меня, — слабо добавляет она.

Энцо издаёт резкий смешок, от которого у меня сжимается челюсть.

— Он защищает свои инвестиции. Это разные вещи, и ты это знаешь.

Он протягивает руку, чтобы коснуться её лица, и тут я решаю, что с меня хватит. Я выхожу из тени с пистолетом наготове.

— Убери свои грёбаные руки от моей жены.

Они оба оборачиваются ко мне, в глазах Симоны шок и что-то похожее на облегчение. Энцо убирает руку от её лица, но не отступает.

— Тристан, — говорит он с улыбкой, которая не касается его глаз. — Как раз вовремя. Я как раз обсуждал с Симоной её возможности.

— У неё нет никаких возможностей. Она моя жена.

— Этот брак был навязан ей. Этот брак был ей не нужен. — Голос Энцо спокоен, он ведёт непринуждённую беседу, как будто мы обсуждаем погоду, а не стоим здесь с пистолетами наготове, и его рука тянется туда, где, я уверен, его пистолет. — Я предлагаю ей выход.

— Единственный выход для тебя — в мешке для трупов, — рычу я, подходя на шаг ближе.

Симона смотрит на Энцо.

— Просто убирайся отсюда, — огрызается она. Я не хочу иметь с тобой ничего общего. Я знаю, о чём мы говорили, но я передумала. Скажи это Сэлу. Скажи ему, чтобы нашёл себе другой проект, пока вас обоих не убили...

Лицо Энцо темнеет от её отказа, и я вижу, как двигается его рука. Я поднимаю пистолет одним быстрым движением, но недостаточно быстро. Прежде чем я успеваю нажать на курок, Энцо заслоняет себя Симоной, используя её как щит, и пристально смотрит на меня.

— Опусти пистолет, О'Мэлли, — рычит он, и я сжимаю челюсти.

— За мной стоят люди, — огрызаюсь я. — Отпусти мою жену.

— У меня тоже есть подкрепление. — Он улыбается. — И держу пари, что ни ты, ни твои люди не успеете выстрелить, как я прикончу её.

Я замечаю, что в руке у него нож. Прижатый к пояснице, и если он нанесёт удар… рану, которая, даже если она выживет, парализует её. Вероятно, это убьёт нашего ребёнка.

Впервые в жизни я не могу пошевелиться. Я не уверен, что делать, каким будет мой следующий шаг. А потом я вижу блеск в глазах моей жены и понимаю, что Энцо сделал неправильный выбор.

— Я пойду с тобой, — тихо говорит Симона, не сводя с меня глаз. — Только убери от меня руки.

— Сначала заставь своего мужа опустить пистолет.

Симона встречается со мной взглядом и едва заметно кивает. У неё есть план. Я вижу это по её лицу.

Вопрос в том, доверяю ли я ей?

ТРИСТАН

Симона двигается быстро и злобно, именно этого я от неё и ожидал. Она наотмашь бьёт Энцо локтем под рёбра, пугая его настолько, что он отшатывается. Она использует этот момент, чтобы упасть на песок и отползти от него, пнув при этом его в лодыжку, — рискованное движение, которое заставляет меня одновременно гордиться ею и хотеть наорать на неё. Энцо спотыкается, и у меня есть шанс.

Но я этого не принимаю.

Вместо этого я бросаюсь вперёд, когда Энцо спотыкается, и бью его прикладом пистолета в висок, прежде чем он успевает прийти в себя. Он тяжело падает, нож отлетает в сторону, и я оказываюсь рядом с ним раньше, чем он успевает подняться.

— Лежать! — Рычу я, приставляя ствол пистолета к его затылку. — Двинешься, и ты труп.

Энцо стонет, из раны на его черепе, куда пришёлся мой удар, сочится кровь, но он не пытается встать. Значит, он не совсем дурак.

Я поднимаю взгляд на Симону, которая сидит на песке, прижав руку к горлу. В её глазах страх, чувство, которое я редко в ней вижу, и от этого в моей груди поднимается что-то жестокое и собственническое.

— Ты ранена? — Спрашиваю я её чуть резче, чем собирался, не сводя пистолета с Энцо.

— Я в порядке, — говорит она, но её голос дрожит. — Он меня не тронул.

Мои охранники бегут по пляжу с оружием наготове, с мрачными лицами, понимая, что облажались. Им следовало быть ближе. Им следовало предвидеть это. Им следовало обезвредить Энцо, как только они его увидели.

— Оцепите территорию, — приказываю я. — Проверьте, нет ли там ещё кого-нибудь.

— Босс, прости, мы…

— Позже. — Я обрываю говорящего взглядом, обещающим расправу. — Отведите её в дом. Сейчас же.

Двое моих людей уводят Симону в дом, а остальные помогают мне поднять Энцо на ноги. Он в сознании, но едва держится на ногах, пока мы ведём его к машинам. Я сильно ударил его, о чем нисколько не жалею. Я причиню ему ещё больше боли, прежде чем мы здесь закончим.

— Куда? — Спрашивает один из моих людей.

— На склад, — мрачно отвечаю я. — На тот, что у доков.

Склад, это одно из нескольких объектов недвижимости, которые я унаследовал, когда вступил во владение территорией Руссо. Здесь почти ничего нет, кроме того, что нужно для получения информации от тех, кто не хочет её давать, а в это время суток никто не услышит криков. Мой отец с детства учил меня, что иногда насилие — единственный язык, который понимают люди.

Сегодня Энцо Торино усвоит этот урок на собственном горьком опыте. Я никогда не получал удовольствия от пыток, но ради этого могу сделать исключение.

Мы молча едем по ночному Майами. Энцо связан и с завязанными глазами лежит на заднем сиденье внедорожника. Он в сознании, но не произносит ни слова с тех пор, как мы погрузили его в машину. Он знает, что его ждёт. Он знает, что отговорками ему не спастись. Время от времени я слышу кряхтение и приглушённые стоны от боли, но он не пытается умолять. Не просит пощады.

Я бы почти зауважал его, если бы он не причинил боль моей жене.

В этот час в доках никого нет, кроме лодок и пустых зданий. Мы подъезжаем к неприметному зданию у воды, и я чувствую запах солёного воздуха, смешанный с дизельным топливом от лодок в гавани.

Внутри склада невыносимо жарко. Я закатываю рукава рубашки и кладу пистолет на ближайший стол, пока мои охранники тащат Энцо к стулу, привинченному к бетонному полу. Двое мужчин уже достают брезент, и в тишине ночи зловеще шуршит пластик.

— Усадите его, — приказываю я, и мои люди усаживают Энцо на стул. Они связывают его стяжками, заведя руки за спину и привязав лодыжки к ножкам стула. Он никуда не денется.

Я срываю с него повязку, и он щурится от резкого флуоресцентного света. Его глаза широко раскрыты от страха, но в них всё ещё читается вызов. Он думает, что он крутой. Он думает, что сможет выдержать всё, что я на него обрушу.

Он ошибается.

— Давай начнём с простого, — говорю я, нависая над ним. — Почему сегодня? Почему моя жена?

Энцо сплёвывает на бетонный пол.

— Пошёл ты.

Одним быстрым движением я наотмашь бью Энцо по лицу. Его голова резко поворачивается в сторону, а когда он поворачивается обратно, на губе у него свежая кровь.

— Это за то, что заставил меня повторяться, — говорю я непринуждённо. — Итак, почему именно сегодня? Почему моя жена?

— Потому что она должна была быть моей, — рычит Энцо. — Потому что всё, что у тебя есть, должно было быть моим.

— По словам кого?

— По словам её отца.

Я снова бью его наотмашь, и его голова резко поворачивается в другую сторону.

— Её отец мёртв. Константин правит этим городом. Я правлю этим городом. Все сделки, заключённые ранее, недействительны.

Он снова плюёт, на этот раз прямо в меня. Я вздыхаю, вытираю руку о штаны и иду за плоскогубцами, лежащими на ближайшем столе. Мне совсем не грустно, что приходится их использовать.

Через два зуба по лицу Энцо текут слёзы.

— Почему ты решил, что у тебя все ещё есть какие-то права на мою жену? — Снова спрашиваю я, и из уголка рта Энцо сочится кровь.

— Сэл Энвио, — бормочет он. — У нас был уговор...

Теперь мы кое-чего достигли. Я делаю шаг вперёд, изучая его.

— Какой уговор?

Он качает головой, и я снова подхожу. Когда очередной зуб с лязгом падает на пол, Энцо кричит от боли.

— Он обещал мне, что, когда он возьмёт власть в свои руки, я получу то, что принадлежит мне по праву! Территорию. Уважение. Девушку. — Его слова звучат невнятно из-за распухшего рта, как будто он говорит через вату.

Я смеюсь, и звук эхом разносится по складу.

— И ты ему поверил?

Энцо тихо стонет от боли.

— А почему бы и нет? У него были связи, ресурсы. Он знал бизнес её отца вдоль и поперёк.

— Ты ещё глупее, чем я думал. — Качаю я головой. — Ты правда думаешь, что Сэл отдал бы тебе Симону? Думаешь, он позволил бы тебе завладеть территорией?

Энцо кашляет, и кровь брызжет на брезент, после чего раздаётся ещё один стон боли.

— Он обещал...

— Он солгал. — Я нависаю над ним, глядя на его избитое лицо. — Подумай об этом, Энцо. Действительно подумай. Если бы Сэл хотел узаконить свои притязания на территорию России, что бы ему нужно было сделать? Что сделал я?

Я вижу, как у него в голове крутятся шестерёнки, вижу тот самый момент, когда до него доходит. Его лицо бледнеет. Я был готов отдать ему должное за то, что он не настолько глуп, чтобы пытаться сопротивляться, но всё уважение, которое он мог бы заслужить, улетучивается.

— Ему нужно самому на ней жениться, — шепчет он.

Я фыркаю.

— Именно. Единственный способ по-настоящему закрепить территорию за собой — это жениться на наследнице. Ты никогда не заполучил бы Симону, жалкий ублюдок. Сэл никогда не был бы доволен тем, что он вершитель судеб. Он собирался получить то, что, по его мнению, заслуживал. Он знал, что Симона не захочет выходить за него замуж, поэтому использовал тебя, чтобы заманить её в свои сети, и планировал жениться на ней сам. Я уверен в этом. — Если произнести это вслух, то всё обретает смысл… то, что Симона сказала о Сэле, то, что Константин сказал о нём… Он не был бы удовлетворён, служа такому человеку, как Энцо. Он всегда планировал похитить Симону и использовать её. От этой мысли у меня закипает кровь. Я собираюсь разорвать его на части за это, кусочек за кусочком. Он поймёт, что такое страдание, к тому времени, как я с ним закончу.

— Но он сказал...

— Он сказал то, что должен был сказать, чтобы заставить тебя сделать за него грязную работу. И ты попался на эту удочку, как и подобает отчаявшемуся, доверчивому куску дерьма, которым ты и являешься. — Смеюсь я. Ничего не могу с собой поделать. Во всём этом есть какое-то удовлетворение — видеть, как Энцо понимает, что его использовали, и что он страдает и сегодня вечером умрёт ни за что.

— Ты мог бы жить своей спокойной, приятной жизнью, — усмехаюсь я. — Жениться на другой женщине, завести с ней детей, быть богатым, толстым и счастливым. Вместо этого ты всё испортил. А теперь ты заплатишь за то, что прикоснулся к тому, что принадлежит мне. За то, что ты вожделел то, что принадлежит мне. Я бы убил тебя только за то, что ты на неё посмотрел, а ты сделал гораздо хуже.

Лицо Энцо искажается, и я вижу, что он наконец осознаёт реальность своего положения.

— Пожалуйста, — шепчет он. — Я исчезну. Я уеду из страны. Ты больше никогда меня не увидишь.

— Нет, — просто отвечаю я. — Ты этого не сделаешь.

Я достаю пистолет, но прежде чем закончить, мне нужно знать всё.

— Где сейчас Сэл? Каков его следующий шаг?

— Я не знаю, — быстро отвечает Энцо. — Он не рассказывает мне всего. Он просто сказал, чтобы я убедил Симону поехать со мной и привёз её к нему.

— Куда? — Огрызаюсь я. Он качает головой.

— Я не знаю! Он должен был позвонить мне после того, как я её заберу.

Ещё три выбитых зуба и два сломанных пальца, и я решаю, что он говорит правду. От него воняет мочой, кровью и страхом, и я вижу отчаяние в его глазах, желание что-то мне рассказать. У него ничего нет, иначе я бы уже это получил.

— А что насчёт других его людей? Сколько их у него?

Энцо плачет навзрыд, как человек, который понимает, что скоро умрёт, и страдает только до тех пор, пока это не случится.

— Дюжина, — всхлипывает он. — Может, больше. У него есть несколько стариков из банды её отца, тех, кто выжил. Может, есть и новые.

Я делаю паузу, щёлкая плоскогубцами, и он вздрагивает.

— А его база?

— Он постоянно переезжает! — Энцо выпаливает это, как будто информация может спасти его сейчас. — Разные конспиративные квартиры, разные места. Я никогда не знаю, где он будет, пока он не позвонит.

Я не могу добиться от него ничего полезного. Энцо оказался именно таким, каким я его считал, — мелким выскочкой, который взялся не за своё дело. Отец Симоны выбрал его, потому что он был сговорчивым, его можно было превратить в того, кем он хотел его видеть. Сэл воспользовался этим и сделал то же самое.

— Есть что сказать напоследок? — Спрашиваю я, поднимая пистолет.

— Пожалуйста… — начинает он умолять, и я нажимаю на спусковой крючок.

Энцо безвольно падает на стул, мёртвый. Под ним растекается лужа крови, заливая брезент на бетонном полу.

Одной проблемой меньше. Осталось ещё одна.

Я убираю пистолет в кобуру, когда слышу медленные, размеренные хлопки из тени у входа на склад. Мои люди тут же поднимают оружие, но я поднимаю руку, чтобы остановить их.

— Очень впечатляюще, — говорит голос, и на свет выходит Сэл Энвио. Он один, руки на виду, на нём дорогой костюм, который идеально выглажен, несмотря на поздний час. Двое моих людей стоят позади него, направив оружие ему в затылок.

— Сэл, — мой голос звучит ровно, без удивления. — Я тебя не ждал.

— Я уверен, что не ждал. — Он с лёгким интересом смотрит на тело Энцо. — Не могу сказать, что удивлён. Бедняга Энцо всегда был скорее энтузиастом, чем умником.

— Чего ты хочешь? Ты следующий окажешься в этом кресле, — рычу я. — Так что, если хочешь что-то сказать, выпаливай, пока язык на месте.

Сэл ухмыляется.

— Полагаю, ты уже понял или узнал достаточно от Энцо. Я никогда не планировал его воспитывать. Он был инструментом. Полезным способом переманить Симону на свою сторону, чтобы я мог избавиться от тебя, жениться на ней и забрать то, что должно было принадлежать мне.

— Вот только у тебя ничего не вышло. — Холодно улыбаюсь я ему. — А теперь ты тоже умрёшь. Медленно.

Сэл качает головой.

— Нет, не умру.

В его тоне есть что-то такое, от чего у меня мурашки по коже. Слишком спокойный, слишком самодовольный. Как будто у него есть секрет, которым он жаждет поделиться.

— Ближе к делу, Сэл.

— У меня твоя жена. И если я не выйду отсюда, она умрёт.

Холодный ужас сжимает мой желудок, растекаясь по венам, как лёд.

— О чём ты говоришь?

Сэл довольно улыбается, его глаза блестят, как будто для него это всего лишь игра.

— Удивительно, на что способны технологии в наши дни. Достаточно просто записать твой голос и сказать, что тебя держат в заложниках. Что я спас Энцо и взял тебя в плен, что ей нужно прийти одной, чтобы спасти тебя, и что я отпущу вас обоих, если она передаст мне часть счетов своего отца.

Я смотрю на него, а потом коротко смеюсь.

— Ты врёшь.

— Нет. — Сэл качает головой. — Она сделала именно то, о чём «ты» просил. И теперь она в моих руках.

— Она бы не стала вызволять меня. Она бы не стала подвергать себя опасности ради меня. Ей на меня наплевать.

— Я достаю свой телефон. — Сэл смотрит на моих охранников, и я киваю им, чувствуя, как в животе всё холодеет. Я не могу поверить, что такое возможно, и всё же...

Сэл показывает свой телефон. Там видео с Симоной, привязанной к стулу. Она ругается и кричит, выплёскивая в адрес охранников яд, который я слишком хорошо знаю.

Она жива. Но он говорит правду.

Меня охватывает тошнота. Она меня не ненавидит. Если бы ненавидела, то послала бы Сэла куда подальше. Чтобы он убил меня и она могла избавиться от своей проблемы. Но вместо этого она у него в плену, в ловушке, в ярости и, вероятно, в ужасе, несмотря на то, как хорошо она это скрывает, и всё это — ради меня.

Меня охватывает холодная ярость.

— Где она?

— В безопасности, — говорит Сэл с улыбкой, от которой мне хочется пустить ему пулю в лоб. — Пока что. Хотя, боюсь, она не очень-то сотрудничала, когда поняла, что ты не там, где я сказал. Она действительно ударила одного из моих людей. Твоя жена — настоящая маленькая фурия.

Я думаю о Симоне, о том, как она смотрела на меня, когда я оставлял её дома. О том, как я сказал ей, что там она будет в безопасности, что мои люди защитят её. О том, как я её подвёл…

— Если ты причинишь ей вред…

— О, я не причиню ей вреда, — перебивает Сэл. — Она слишком ценна для этого. Но я женюсь на ней, как только смогу устроить твою безвременную кончину. Настоящую трагедию. Молодой муж погиб в результате несчастного случая. Скорбящая вдова обращается к другу семьи за утешением и защитой.

— Ты сумасшедший, если думаешь, что кто-то в это поверит.

— Я очень хорошо умею заставлять людей верить в то, во что хочу. Это один из моих многочисленных талантов. Благодаря этому я был очень ценен для её отца. И теперь это делает меня победителем в этой маленькой игре.

Я делаю шаг в его сторону, протягивая руку к пистолету, но Сэл предостерегающе поднимает палец.

— На твоём месте я бы этого не делал. Видишь ли, за твоим домом сейчас следит мой человек. Если я не буду связываться с ним каждый час, он получит приказ убить твою жену и сбросить её тело в залив. И что тогда? Всё это будет напрасно.

— Чего ты хочешь? — Я срываюсь, едва сдерживая ярость. Я хочу содрать с него кожу, заставить его кричать и умолять. Я хочу причинить ему такую боль, какой никогда в жизни не испытывал, и это напрямую связано с тем, что Симона заставляет меня чувствовать то, чего я никогда раньше не чувствовал.

Я должен был сказать ей, что я чувствую, в то утро, когда увидел тест на столе. Даже раньше. А теперь у меня может не быть такого шанса.

— Я хочу победить, — улыбается Сэл. — Я хочу получить то, что должно было достаться мне после смерти Джованни. То, что я заслужил после всех этих лет службы. У него не было наследника. Это не должен был быть Энцо. Это не должен был быть ты. Это всегда должен был быть я.

Ты этого не заслужил. Обвинения Симоны возвращаются ко мне, и я чувствую, как лёд превращается в расплавленную ярость. У нас толком не было возможности помириться. У меня не было возможности показать ей, как я могу заслужить её и всё, что с ней связано.

Что ж, блядь, я сделаю это сейчас.

— Хорошо, — огрызаюсь я. — Я пойду с тобой, как только увижу, что ты её отпустил. Ты можешь делать со мной всё, что захочешь. — Лучше я умру, чем Симона окажется в его руках. Осознание этого пронзает меня до глубины души, и я никогда не думал, что скажу себе такое. Но я достаточно самонадеян, чтобы верить, что смогу найти выход из любой ситуации, которую он задумал, если только в его руках окажусь я, а не она.

Сэл ухмыляется.

— О, никакой сделки не будет. В конце концов, вы оба будете моими. Но я подумал, что ты должен знать, что это никогда не было связано с этим жалким дураком Энцо. Он был просто отвлекающим манёвром, способом занять тебя, пока я получал то, что действительно хотел.

— Ты, грёбаный мудак... — Шиплю я сквозь зубы, но Сэл даже не моргает. Каждая частичка меня возмущена тем, какой он спокойный и собранный. — Я не позволю тебе уйти безнаказанным.

— Именно это ты и сделаешь. — Уверяет меня Сэл. — Или твоя жена умрёт, и ты проведёшь остаток своей очень короткой жизни, зная, что не смог защитить единственного человека, который был тебе дорог.

Он прав, и мы оба это знаем. По крайней мере, пока. Возможно, мне придётся позволить ему уйти, но это не значит, что я позволю ему добиться своего.

Я верну свою жену. Чего бы мне это ни стоило.

СИМОНА

Я просыпаюсь от звука капающей воды и запаха ржавчины и гнили.

На мгновение я забываю, где нахожусь. Поверхность подо мной холодная и твёрдая, а в голове стучит так, будто кто-то ударил меня кувалдой по черепу. Но потом всё возвращается: поездка по адресу, который дал мне Сэл, двое мужчин, которых я взяла с собой вопреки его указаниям, их кровь, когда его люди застрелили их. Осознание того, что Тристана здесь нет, что я попалась в ловушку, что Сэл рискнул и выиграл.

Не так давно я бы поблагодарила его за то, что он избавил меня от Тристана. Но когда я услышала его голос, говорящий, что я ему нужна, что его держат в заложниках, все мои здравые мысли вылетели в окно. Когда Сэл сказал, что мне нужно только подписать документы, чтобы вернуть Тристана, решение показалось мне простым.

Мне следовало быть умнее. Но раньше я не знала, что Сэл — лжец. Жадный, амбициозный и высокомерный, да. Я верила, что он вернёт мне Тристана и всё остальное за десятки миллионов долларов.

Очевидно, я ошибалась.

Я оглядываюсь по сторонам, делая короткие вдохи и морщась от боли в голове. Я в пустой комнате, вероятно, пристройке к какому-то зданию. Это видно по низкому потолку и единственной голой лампочке, висящей над головой. Стены бетонные, в пятнах от воды и ещё кое-чём, о чём я не хочу думать. В центре пола есть сток, и от его вида у меня сводит живот.

Я пытаюсь сесть и только тогда понимаю, что мои руки связаны за спиной. Мои лодыжки тоже связаны, хотя и не к чему, я могу двигать ногами, но не могу бежать. Не то чтобы мне было куда идти. Единственный выход, который я вижу, это тяжёлая металлическая дверь наверху бетонной лестницы.

Сердце бешено колотится, и мне приходится заставлять себя дышать медленно и ясно мыслить. Паника мне не поможет. Паника только усугубит ситуацию.

Я думаю о ребёнке, который растёт внутри меня, таком маленьком, таком хрупком, и в моей груди поднимается яростная защита. Чего бы ни хотели эти люди, что бы они ни планировали, я не позволю им причинить вред моему ребёнку. Я не позволю им отнять у меня единственное хорошее, что осталось после этого кошмара, начавшегося со смерти моего отца и почти не прекращавшегося с тех пор.

Я хочу верить, что Тристан придёт за мной. Но я нигде не могу найти уверенности в этом. Наш брак был минным полем из ссор, злобы и обвинений. Я думала, мы добились некоторого прогресса, но беременность заставила Тристана остыть. Я могу только предположить, потому что чертовски уверена, что сейчас он специально не разговаривает со мной, а его попытки заставить меня смягчиться по отношению к нему были просто для того, чтобы ему было легче затащить меня в постель, успокоить свою совесть, не затаскивая меня туда силой. Теперь, когда у него появился наследник, я ему больше не нужна.

Возможно, этот наследник — единственная причина, по которой он пришёл бы за мной. Но, с другой стороны, он мог бы с таким же успехом жениться на ком-то другом. Сделать вид, что пытается меня спасти, отказаться от всего, чего хочет Сэл, и ждать, когда он поймёт, что Тристану на меня наплевать, а затем убьёт меня. Это полная противоположность тому плану, в котором меня пытался убедить Энцо. Тристан станет скорбящим вдовцом, потерявшим жену из-за ревности бывшего зама её отца, и найдёт себе более сговорчивую жену. У него в два счёта появится ещё один наследник.

При этой мысли меня охватывает щемящая грусть, чувство, которое я боюсь анализировать. Сейчас не время для того, чтобы я осознала, что чувствую к своему мужу, и как то короткое время, когда я позволила себе открыться ему, смягчило меня. Не сейчас, когда я столкнулась с самым страшным, что когда-либо со мной случалось.

Звук шагов за дверью заставляет меня замереть. Тяжёлые ботинки ступают неторопливо, как у того, кто никуда не торопится, знает, что я никуда не уйду.

Сэл Энвио появляется в дверном проёме, и даже в тусклом свете я вижу удовлетворение на его лице. Он сменил дорогой костюм, который всегда носит, на что-то более практичное — тёмные джинсы и чёрную футболку, открывающую руки, покрытые татуировками. В таком виде он выглядит иначе, более опасным. Он больше похож не на лощёного бизнесмена, а на убийцу, каким я его знаю.

Он убил многих ради моего отца. В то время это было то, на что он был способен. Его жестокость была необходима. Отсутствие у него совести служило тому, в чем нуждался мой отец. Теперь это похоже на то, как если бы с цепи спустили бойцовую собаку, и я оказалась прямо на пути её голодных челюстей.

— Спящая красавица проснулась, — кричит он с порога, и его голос эхом отражается от бетонных стен. — Я уже начал думать, что мои люди использовали слишком много хлороформа.

Я не отвечаю. Я не доставлю ему удовольствия видеть мой страх, даже когда мой желудок сжимается от ужаса за моего ребёнка. Из-за того, что наркотики, возможно, уже сделали с ним.

— Не слишком разговорчивая? Это нормально. У нас ещё много времени, чтобы познакомиться поближе. — Он входит в комнату медленно, неторопливо, как хищник, подкрадывающийся к своей жертве, и плотно закрывает за собой дверь. — Должен сказать, Симона, ты ещё красивее, чем я помнил. Джованни действительно создал совершенство.

— Мой отец убил бы тебя за это, — резко говорю я, и мой голос звучит увереннее, чем я чувствую себя.

— Твой отец мёртв, — пожимает плечами Сэл. — И он не придёт тебя спасать. Как и твой ирландский муж, если уж на то пошло. Он, наверное, всё ещё играет с трупом бедняги Энцо.

От того, как непринуждённо он это говорит, у меня кровь стынет в жилах.

— Что ты сделал с Энцо?

— Я использовал его, как и все остальные в этом бизнесе используют людей. Он был настолько глуп, что поверил, будто я действительно дам ему то, чего он хочет. — Сэл останавливается передо мной и смотрит сверху вниз своими холодными, расчётливыми глазами. — Мужчины так предсказуемы, не правда ли? Покажи им что-нибудь блестящее, и они будут гоняться за этим каждый раз.

Я понимаю, что он имеет в виду. Энцо был отвлекающим манёвром, приманкой. Пока Тристан разбирался с ним, настоящая команда Сэла шла за мной.

— Ты больной, — шепчу я.

— Я практичный, — поправляет он. — А ещё я очень, очень терпеливый. Знаешь, как долго я это планировал? Как долго я ждал подходящего момента, чтобы вернуть то, что принадлежит мне?

Я смеюсь.

— Не так уж и долго, так что ты, должно быть, не такой терпеливый. Хватит драматизировать, Сэл. Здесь нет ничего твоего. И мне насрать, что случилось с Энцо. Он пытался причинить мне боль. Он заслуживает того, что Тристан с ним сделал. — Я понимаю, что говорю это искренне. Мне всё равно. Всё, что меня волнует, это в безопасности ли Тристан, или в безопасности ли я. Я не знаю, что чувствую сейчас, когда не уверена, придёт ли он за мной на самом деле.

— Всё здесь принадлежит мне! — От внезапной жестокости в голосе Сэла я вздрагиваю. — Я построил эту империю вместе с твоим отцом. Я проливал за неё кровь, убивал за неё, жертвовал всем ради неё. И что я получил взамен? Мне пришлось бежать, как грёбаному псу, пока Абрамов убивал твоего отца и его людей.

Он начинает расхаживать взад-вперёд, сжимая руки в кулаки.

— Знаешь ли ты, каково это — смотреть, как люди, которые хуже тебя, забирают то, что ты заработал? Смотреть, как дело всей твоей жизни достаётся какому-то ирландскому ублюдку, который даже не понимает, что он унаследовал?

— Ты мог бы уйти, — говорю я, понимая, что это неправильно, ещё до того, как слова слетают с моих губ. — Ты мог бы начать всё сначала где-нибудь в другом месте.

Сэл смеётся, но в его смехе нет ничего весёлого.

— Уйти? И позволить им победить? Позволить им думать, что они могут просто выбросить меня, как вчерашний мусор? — Он качает головой. — Нет. Я заберу всё, что они думали, что смогут у меня отнять. Начиная с тебя.

Он опускается передо мной на корточки, так близко, что я чувствую запах его одеколона, смешанный с запахом пота.

— Знаешь, в последний раз, когда я держал женщину взаперти в таком месте, это была жена Дамиана Кузнецова. Я не получил удовольствия, когда у меня была такая возможность. Я позволил этому русскому дерьму взять надо мной верх. Я не повторю эту ошибку дважды.

Я смотрю на него, стараясь не выдать ужас, который я испытываю.

— Не могу поверить, что ты всё ещё жив. Ты похитил жену Дамиана?

— Твой отец был частью этого. — Сэл холодно улыбается. — Я умею выживать, Симона. Я сбежал и строил свои планы. Ты тоже часть этого.

— Ты грёбаный таракан, — плюю я в него. — И Тристан собирается раздавить тебя своим ботинком.

— Нет, это не так. — Улыбка Сэла не сходит с лица. — Я предупредил его, что будет, если он вмешается. Он согласился на удивление быстро. Я не ожидал такого, учитывая, насколько ты красива, но, возможно, ему надоел твой язык. Я точно не буду с этим мириться. — Он смотрит на меня сверху вниз, и его взгляд так же холоден, как и его улыбка. — Ты выйдешь за меня замуж, Симона. Ты будешь стоять рядом со мной и подтверждать мои права на эту территорию. И ты сделаешь это добровольно, с улыбкой на лице.

— Никогда. — Это слово звучит резче, чем я чувствую. — Я никогда не выйду за тебя замуж.

— О, но ты выйдешь. Потому что альтернатива намного хуже. — Он пожимает плечами. — Люди всегда говорят, что они не чего-то не сделают. Но когда смерть смотрит им в лицо, они внезапно соглашаются. Я уверен, что с тобой будет то же самое. Ты будешь плеваться, кричать и спорить, но в конце концов поймёшь, что либо ты сдаёшься, либо умираешь, и выберешь вариант, который позволит тебе дышать.

— Без меня ты не получишь то, что хочешь. — Я надеюсь, что это правда, и что у него нет какого-то другого плана, о котором я не знаю.

— Может быть. — Сэл пожимает плечами. — С тобой, конечно, было бы проще. Но есть и другие способы. Вы с Тристаном погибаете в результате несчастного случая. Поддельное завещание, по которому в случае твоей смерти всё переходит ко мне. Счета переоформленные на меня…

— Я бы ничего этого не сделала, — уверяю я его. — Ты не получишь того, чего хочешь.

— Боль — мощный мотиватор, Симона. — Улыбка Сэла такая же, как я её помню, только теперь она более холодная и победоносная. — И мне особенно нравится причинять боль таким красивым женщинам, как ты.

— Я никогда не соглашусь выйти за тебя замуж, — выплёвываю я. — Что бы ты ни говорил и ни делал.

— Согласишься, — обещает Сэл. — Например, что, если я буду пытать Тристана у тебя на глазах, вместо того чтобы быстро его убить? Ты согласишься, чтобы избавить его от этого.

— С чего ты взял, что мне не всё равно? — Я бросаю на него сердитый взгляд, и он смеётся.

— Ты прибежала, когда подумала, что ему грозит опасность, Симона. С тобой было так легко. Теперь я могу повернуть этот нож в любую сторону. Всё, что мне нужно, это он в моих руках, и я могу манипулировать им вот так. — Сэл щёлкает пальцами. — Я мог бы использовать тебя, чтобы мотивировать его, и он сам пришёл бы ко мне.

— Сомневаюсь. — Эти слова причиняют мне боль. Я действительно сомневаюсь. И мне ненавистна эта мысль, особенно сейчас, когда я могла бы воспользоваться этой верой.

Я бы хотела, чтобы у нас с Тристаном всё было по-другому. Не только ради себя, но и ради того, чтобы мы могли наслаждаться тем, что у нас есть, пока всё не пошло прахом. У нас могло бы быть столько хороших дней, но я боролась со всеми ними. Я боролась с ним.

Он высокомерный вор, но в мире есть люди и похуже. И он действительно спас меня. Просто я была слишком горда, чтобы признать это.

— Он придёт за тобой, — уверенно говорит Сэл. — Если понадобится, ты будешь моей разменной монетой. И тогда я использую его, чтобы убедить тебя.

Я сжимаю челюсти.

— Тебе меня не напугать, Сэл. Я чертовски устала от того, что меня используют мужчины, которым я нужна только ради власти. Пошёл ты.

Сэл хихикает.

— Скоро. А пока у нас есть проблема, которую нужно решить.

У меня мурашки бегут по коже.

— О чём ты говоришь?

— Вот что произойдёт, — говорит Сэл как ни в чём не бывало. — Ты выйдешь за меня замуж. Ты поможешь мне взять под контроль эту территорию. А потом ты будешь хорошей женой и родишь мне сыновей. Это значит, что ты не сможешь оставить ребёнка, Симона. Я не позволю тебе родить наследника для человека, который украл у меня всё. — Холодная улыбка возвращается. — Я уже договорился с врачом, чтобы он разобрался с этой маленькой проблемой. Он будет здесь в течение часа.

Меня пронзает страх, какого я никогда раньше не испытывала, — горячий и острый. Я пытаюсь подняться на ноги, но Сэл подходит ко мне и толкает меня на спину, на твёрдый пол, упираясь ногой в живот. Он давит носком ботинка, и я замираю, моё сердце колотится так сильно, что становится больно.

— Ты не можешь причинить вред моему ребёнку, — выдыхаю я. — Ты не можешь...

Сэл злобно улыбается, глядя на меня сверху вниз.

— Согласись выйти за меня замуж прямо сейчас, и я подумаю об этом.

— Я убью тебя, — шиплю я. Я снова начинаю вырываться из своих пут, ничего не могу с собой поделать. — Я убью тебя, чёрт возьми, голыми руками.

— Такие слова от такой утончённой молодой леди. — Сэл неодобрительно прищёлкивает языком. — Твоему отцу было бы стыдно.

Я хочу сказать, что мой отец стыдился бы Сэла, но я не знаю, так ли это на самом деле. Мой отец был не таким, каким я его считала до его смерти. Вместо того чтобы ответить Сэлу, я бью его ногой в бок, и он слегка спотыкается.

— Злюка. — Сэл усмехается, восстанавливая равновесие. — Мне это нравится. Так будет гораздо приятнее тебя ломать.

Я снова пытаюсь пнуть его, но из-за связанных лодыжек не могу как следует размахнуться. Он хватает меня за плечи и толкает к стене. Я ударяюсь головой о бетон, и перед глазами у меня вспыхивают искры.

— Хватит, — рычит он, и теперь в его голосе слышится настоящий гнев. — Я пытался быть разумным. Я пытался вести себя цивилизованно. Но если ты хочешь сделать это по-плохому, я не против.

Сэл наклоняется, хватает меня за запястья и поднимает на ноги.

— Пойдём, — рявкает он. — Нам нужно попасть на встречу с врачом.

Я сопротивляюсь, пока он тащит меня к двери, и дерусь с ним на каждом шагу. Сэл выталкивает меня за дверь, и я вижу четырёх мужчин, которые ждут меня снаружи. У них суровые лица, и они молчат. Все они в чёрной форме. Они окружают меня, один из них затыкает мне рот кляпом и толкает в коридор, ведущий в другую комнату. Сэл следует за нами, и я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, что он делает, но не успеваю как следует его разглядеть, потому что меня снова толкают вперёд, и другой охранник тащит меня по кафельному полу.

Я издаю приглушённый крик, когда они затаскивают меня в спальню, и забываю о своём обещании быть спокойной и невозмутимой. Все мысли о том, чтобы казаться сильной, вылетают у меня из головы, когда меня толкают на кровать. Сэл стоит рядом с охранниками и приказывает им приковать меня наручниками к кровати.

— Руки и ноги, — приказывает он. — Срежьте с неё одежду. Доктор скоро будет.

Мужчины подчиняются, а я извиваюсь и брыкаюсь, но это бесполезно. Они сильнее, и я ничего не могу поделать с четырьмя противниками. Ничего, кроме того, что я извиваюсь, царапаюсь, брыкаюсь и в конце концов пытаюсь укусить их, пока они приковывают меня к кровати. Один из них достаёт охотничий нож и начинает разрезать на мне одежду.

— Лучше лежи смирно, — рычит мужчина. — А то я могу разрезать что-нибудь, что не является тканью.

— Не причиняйте ей вреда, — приказывает Сэл. — Просто подготовьте её к визиту к врачу.

Мужчина выглядит разочарованным из-за того, что не может притвориться, будто нож соскользнул. От выражения его лица у меня кровь стынет в жилах, когда он начинает резать мою одежду, пока я не остаюсь обнажённой и дрожащей на кровати. Из-за кондиционера в комнате холодно, как в леднике, а может, это просто шок.

— Пожалуйста, — задыхаюсь я, глядя на Сэла. Я уже не гордая, я уже не могу не умолять. — Пожалуйста, не причиняй вреда моему ребёнку. Я уговорю Тристана отдать тебе территорию. Я сделаю всё, что угодно. Просто не надо...

— Мы никогда не рассматривали вариант оставить этого ублюдка, — категорично заявляет Сэл. — Что касается остального, мы поговорим позже, Симона. А сейчас у тебя назначена встреча.

Он отступает, и я вижу, как в комнату входит мужчина, пожилой и худой, одетый в гражданскую одежду. У него в руках сумка, и я отшатываюсь, инстинктивно понимая, что этого человека мне следует опасаться.

Это человек, который собирается забрать у меня моего ребёнка.

И если Тристан не приедет в ближайшее время, я ничего не смогу сделать, чтобы это предотвратить.

ТРИСТАН

На складе, где я пытал Энцо, все ещё пахнет кровью и смертью, когда я выхожу на улицу и оставляю своих людей наводить порядок. Мои руки дрожат, не от насилия, а от ярости, текущей по моим венам. Сэл разыграл меня. Он, блядь, играл со мной, и пока я ломал Энцо пальцы и вырывал ему зубы один за другим, этот ублюдок забрал мою жену.

Мою беременную жену.

От этой мысли у меня перед глазами всё краснеет. Я убил бы и за то, что кто-то косо смотрит на Симону, а теперь она у Сэла. У него мой ребёнок. Ребёнок, о котором я почти не думал, пока не увидел тест на столе и не понял, насколько сильно изменится наша жизнь, и насколько сильно хотел, чтобы она уже изменилась, хотя и притворялся, что мне нужны только наследство и её тело.

Вито выходит на улицу и встаёт рядом со мной, стиснув зубы.

— Значит, она у Сэла. — Его голос звучит хрипло и невыразительно. Я знаю, что Симона ему не очень нравится, это было легко заметить, но он сделает всё, что мне нужно, чтобы вернуть её. Он преданный, а это сейчас мне нужно больше всего.

— Мне нужны все наши люди, все услуги, которые нам должны, все связи в этом городе. Я хочу, чтобы Сэла нашли, и я хочу, чтобы его нашли немедленно. — Я стискиваю зубы и пытаюсь справиться с черной яростью, которая угрожает поглотить меня. — Мы отправимся за ним и вернём её. А Вито? Когда мы найдём его, он нужен мне живым. То, что я собираюсь сделать с этим куском дерьма, потребует времени.

Вито кивает, угроза расправы его нисколько не смущает.

— Понял. Я начну звонить.

Я не могу стоять на месте. Расхаживая взад-вперёд, и отправляю сообщение Константину и отцу. С последним сложнее, я слышу разочарование в голосе отца. Это голос человека, который считает, что его сын потерпел неудачу. И, возможно, так оно и есть. Я потерял Симону. Я потерял нашего ребёнка. Может быть, я никогда не был достаточно силён, чтобы удержать эту территорию.

Может быть, она была права. Я определённо не чувствую, что заслужил это сейчас. И что бы ни думал мой отец, сейчас меня волнует только то, как вернуть жену. Пока не стало слишком поздно признаваться ей в своих чувствах.

От мысли о том, что Сэл прикасается к ней, что он трогает то, что принадлежит мне, мне хочется во что-нибудь врезать. Но я заставляю себя сосредоточиться. Ярость без направления бесполезна, и Симоне нужно, чтобы я разбирался в этом с умом. Ей нужно, чтобы я был расчётливым убийцей, каким меня воспитывали, а не каким-то влюблённым дураком, который позволяет эмоциям затуманивать его рассудок.

Но ведь именно таким я и являюсь сейчас, не так ли? Влюблённый дурак. Осознание этого должно было бы ужаснуть меня, но вместо этого оно только придаёт мне решимости. Я всю свою жизнь верил, что любовь — это слабость, что забота о ком-то даёт ему власть над тобой. Отец внушал мне это с тех пор, как я стал достаточно взрослым, чтобы понимать, что такое власть.

Но пока я слушаю, как Вито делится имеющейся у него информацией, пока мы начинаем мобилизоваться и строить планы, я понимаю, что отец был неправ. Любовь, это не слабость. Это топливо. Это разница между убийством кого-то, потому что ты должен это сделать, и убийством кого-то, потому что он угрожал самому важному в твоём мире.

Симона — самое важное в моём мире. Где-то между нашей первой брачной ночью и этим моментом, между всеми нашими ссорами и редкими моментами, когда она теряла бдительность, я влюбился в свою жену. Не только в её тело, хотя, видит бог, я не могу насытиться им, но и в её огонь. В её нежелание подчиняться. В то, как она бросает мне вызов на каждом шагу, заставляя меня бороться за каждый сантиметр, который я завоёвываю с ней. В то, как она никогда не даёт мне почувствовать, что я могу получить её, ничего не заслужив. Я ненавидел, когда она так говорила, но теперь, оглядываясь назад, понимаю, что это заставило меня влюбиться в неё ещё больше. Её самоуважение, её нежелание быть чьей-то собственностью заставили меня испытывать к ней больше чувств, чем я думал, что был способен испытывать.

Мне никогда раньше не приходилось работать на женщину. Они всегда легко соглашались, привлечённые властью и опасностью, которые я представляю, деньгами и влиянием, которыми я обладаю. Но Симона? Симона заставляла меня заслужить каждую улыбку, каждый нежный взгляд, каждый момент, когда она хоть на секунду забывала ненавидеть меня за обстоятельства, которые свели нас вместе. Каждый стон удовольствия и мгновение, когда я соединялся с ней, преодолевая все барьеры, которые мы оба пытались возвести.

А теперь она принадлежит какому-то куску дерьма, который должен был умереть вместе с Джованни Руссо.

Вито смотрит в свой телефон.

— Черт, у нас кое-что есть. — Он показывает мне фотографию. — Наш хакер увидел чёрный внедорожник с номерным знаком, совпадающим с номером одной из машин, в ту ночь, когда он загнал Симону в тот переулок. Внедорожник въехал в старый заброшенный район. Квартал, который был разрушен ураганом и так и не был восстановлен.

Конечно. В этом есть смысл. Старые, обветшалые дома, место, где никто не заметит, что задумал Сэл.

— Давай соберём людей и поедем туда. Я не оставлю её там ни на секунду дольше, чем нужно. Полное тактическое снаряжение, оружие и всё такое прочее. Я расскажу отцу и Константину.

— Сколько человек?

— Все. — Я уже шагаю к машине, сердце бешено колотится в груди. — Это будет грёбаный тотальный бой. И мы собираемся выиграть его.

Я не собираюсь рисковать. Только не Симоной. Думаю, Вито это понимает.

— На мобилизацию потребуется время, — говорит он, садясь во внедорожник рядом со мной, и я сжимаю челюсти.

— Мы будем действовать так быстро, как только сможем.

На то, чтобы собрать три разные группы людей, уходит больше времени, чем мне хотелось бы. Константин привозит Дамиана и нескольких своих людей, а мой отец отправляет одного из своих доверенных солдат и ещё пятерых. У меня есть своя команда, и нас больше, но я ничего не принимаю как должное.

Не раньше, чем Симона снова окажется в безопасности в моих объятиях. Может быть, даже не тогда.

Я больше никогда не буду воспринимать её как должное, это точно.

Мой телефон вибрирует, и кровь стынет в жилах, когда я вижу сообщение с неизвестного номера: «Твоя жена очень красива, О'Мэлли. Будет обидно, если с ней что-нибудь случится до того, как ты успеешь попрощаться».

Я смотрю на фотографию, от которой у меня перед глазами всё плывёт от ярости. Симона, прикованная наручниками к кровати, обнажённая и напуганная. На заднем плане мужчина, которого я не узнаю, он старше, в руках у него медицинская сумка.

Врач. Сэл привёл грёбаного врача.

У меня трясутся руки, когда я печатаю ответ: «Тронешь её, и я с тебя шкуру сдеру».

Ответ приходит мгновенно: «Слишком поздно для угроз. Но если хочешь увидеть её снова, приходи один по этому адресу. У тебя есть час».

Мгновение спустя приходит адрес, совпадающий с местом назначения. По крайней мере, в этом наш источник не ошибся. Я быстро обдумываю возможные решения. Очевидно, что это ловушка. Сэл хочет, чтобы я пришёл один, и тогда он сможет подстроить мой «несчастный случай». Я не собираюсь участвовать в этом плане.

— Нам нужно действовать тихо, — говорю я Вито. — Мы войдём, будем молчать, сколько сможем, а потом ударим по ним быстро и жёстко, пока они ничего не сделали с Симоной. Мы не можем больше ждать. Нам нужно идти прямо сейчас.

Я не могу выбросить из головы образ доктора. Я не знаю, сколько у нас времени. Я знаю, что поспешность может привести к ошибкам, но я не могу рисковать.

Я не потеряю их. Ни Симону, ни нашего ребёнка.

— Босс, — осторожно говорит Вито, — если это ловушка…

— Это определённо ловушка. — Я ещё раз проверяю оружие, убеждаясь, что всё в порядке. — Но Сэл думает, что я настолько глуп, что буду следовать его указаниям. Он ошибается. Мы доберёмся до неё и уничтожим их, прежде чем они успеют причинить ей вред.

Мы садимся в несколько внедорожников и с рёвом моторов мчимся по пустым улицам в сторону заброшенного района. Восходит солнце, отбрасывая длинные тени на разрушенные здания и разбитый асфальт. К тому времени, как оно поднимется полностью, я хочу, чтобы Сэл был у меня в руках, а моя жена была в безопасности.

Пока мы едем, я не могу перестать думать об этой фотографии. О страхе в глазах Симоны, страхе, который, как я знаю, они внушили ей ужасными угрозами. У моей жены много достоинств — упрямая, приводящая в бешенство, невыразимо красивая, но она не слабая. Она будет сопротивляться Сэлу на каждом шагу, а это значит, что он будет причинять ей боль, чтобы заставить подчиниться.

Внедорожники паркуются достаточно далеко, чтобы их не заметили. Мы высыпаемся из машин в сероватый свет, двигаясь так быстро и бесшумно, как только может это сделать такое количество людей, и направляемся к указанному адресу, рассыпаясь веером. Я вижу трёх мужчин, охраняющих вход в дом, и подаю знак двум нашим людям, стоящим впереди.

Они выдвигаются, крадучись, вслед за патрулём. Быстрыми движениями: руки на ртах, ножи в качестве оружия, они обездвиживают охранников и аккуратно опускают их тела на землю. Остальные идут вперёд, мимо заднего двора ещё одного разрушенного дома, к забору позади нашей цели. Мне кажется, что в заросшей траве слева я вижу, как мимо проползает змея, но я не обращаю на неё внимания.

Единственная змея, которая меня интересует, это та, что держит в плену мою жену.

Когда мы проходим через ворота и направляемся к задней двери, я слышу бормотание голосов. А затем в предрассветном воздухе, словно нож, раздаётся крик Симоны.

Это женский крик, но я знаю, что это её голос. Этот звук обрушивается на меня, как физический удар, и я внезапно перестаю мыслить тактически. Я больше не тот человек, которого воспитали расчётливым убийцей. Я просто мужчина, чья жена в опасности, и всё остальное не имеет значения.

— Вперёд, — рычу я, и мы бежим к зданию.

Первый охранник даже не замечает нашего приближения. Вито всаживает ему пулю в голову прежде, чем тот успевает потянуться за оружием. Второй охранник успевает наполовину вытащить пистолет из кобуры, прежде чем я всаживаю ему две пули в грудь.

Мы врываемся через главный вход, рассредоточиваясь, чтобы прикрыть все стороны. Дом больше, чем кажется снаружи, но он одноэтажный, и мы расходимся веером, занимая как можно больше места по мере продвижения по коридорам. Из-за угла появляется ещё один охранник, но я даже не замедляю шаг. Я всаживаю ему пулю между глаз и продолжаю двигаться, мои люди прикрывают меня с флангов, пока мы продвигаемся через здание.

Голоса становятся громче, и я могу различить среди них голос Сэла. Он отдаёт приказы, приказывая кому-то поторопиться. От настойчивости в его голосе у меня кровь стынет в жилах.

Мы подходим к коридору с тремя дверями, и я слышу голос Симоны, доносящийся из-за одной из них. Она с кем-то спорит, её голос напряжён, но всё ещё полон решимости. Она всё ещё сопротивляется.

Я подаю знак своим людям, и мы подходим к двери. Я даю понять, что на счёт «три» мы ворвёмся быстро и решительно. Но прежде чем я успеваю подать сигнал, я снова слышу крик Симоны, и на этот раз в нём звучит настоящий ужас.

К чёрту план. К чёрту тактику.

Я всем телом наваливаюсь на дверь, выбиваю её и врываюсь в комнату с пистолетом наготове. Картина, которая предстаёт передо мной, это что-то из моих худших кошмаров.

Симона прикована наручниками к кровати, она голая и пытается освободиться. Над ней склонился пожилой мужчина, рядом с ним стоит открытая медицинская сумка, и я вижу, что упаковка с таблетками вскрыта. Меня переполняет яростный гнев.

Сэлу не нужно было раздевать её, чтобы сделать то, что он задумал, но он всё равно это сделал. Чтобы пристыдить её. Чтобы напугать её. Чтобы всё стало ещё хуже.

И я пока не знаю, заставили её принять таблетки или нет.

Ярость, которая переполняет меня, не похожа ни на что из того, что я когда-либо испытывал. Это не холодный, расчётливый гнев, к которому я привык. Это что-то горячее, первобытное и всепоглощающее, и оно превращает меня в нечто едва ли человеческое.

Я всаживаю в доктора три пули, прежде чем он успевает обернуться. Он падает как подкошенный, его кровь заливает медицинские инструменты.

Сэл стоит у изножья кровати, и его лицо бледнеет, когда он видит меня. Он тянется за пистолетом, но слишком медленно. Я уже в движении, пересекаю комнату тремя быстрыми шагами, пока мои люди расправляются с остальными в комнате. В воздухе раздаются выстрелы, а я направляюсь прямиком к человеку, который решил, что может причинить боль моей жене и остаться в живых.

Я хватаю его за горло и швыряю в стену с такой силой, что трескается штукатурка. Его пистолет с грохотом падает на пол, забытый всеми. Позади меня раздаются ещё два выстрела, а затем наступает тишина.

— Ты совершил ошибку, — рычу я, нависая над ним. — Ты прикоснулся к тому, что принадлежит мне.

Где-то в глубине дома я слышу, как мои люди сражаются с оставшимися охранниками Сэла. По зданию разносится эхо выстрелов, но я едва обращаю на это внимание. Всё моё внимание сосредоточено на куске дерьма в моих руках.

— Тристан, — голос Симоны прорывается сквозь мою ярость, и я поворачиваюсь к ней. Она всё ещё прикована наручниками к кровати, но она жива. Она в безопасности. — Ключи, — говорит она, кивая в сторону Сэла. — У него есть ключи от наручников.

— Вито! — Кричу я.

— Чисто! — Раздаётся ответ из коридора. — Здание под контролем, босс. Мы их всех взяли.

Я жду, пока в комнату войдут Вито и ещё трое мужчин. Все они старательно отводят взгляд от Симоны, окружая Сэла с оружием наготове. Вместе с ними входит Дамиан с выражением холодной ярости на лице. Он направляется к Сэлу. Только тогда я убираю оружие в кобуру и иду открывать наручники Симоны. Её запястья покраснели от того, что она пыталась вырваться, а на руках остались синяки от хватки людей Сэла. Каждая отметина — это ещё одна причина, по которой Сэл будет медленно умирать.

— Тебе больно? — Спрашиваю я, помогая ей сесть на кровати. Я хватаю одеяло и стягиваю его с матраса, чтобы укутать её. — Они... он...

— Я в порядке, — быстро говорит она, но я вижу ложь в её глазах. Она не в порядке. Она напугана, травмирована и, вероятно, в шоке. Но она жива, и это главное. — Ребёнок… они ещё не заставили меня принять таблетки, но Сэл был не слишком любезен, а хлороформ…

— Мы отвезём тебя в больницу, — говорю я ей, снимая куртку и накидывая ей на плечи. — Прямо сейчас.

Симона кивает, её зубы стучат от шока.

— Я в порядке. Мы в порядке. Они не... у врача не было времени... — Она не может закончить предложение, но я понимаю. Они собирались причинить вред нашему ребёнку, но я подоспел вовремя…. Едва успел.

Я помогаю ей встать, придерживая за талию, чтобы она не упала. Она дрожит, то ли от холода, то ли от шока, то ли от того и другого сразу, и меня снова охватывает ярость.

— Ты в безопасности, — шепчу я ей. — Теперь ты в безопасности. — Я хочу сказать ещё так много всего, но не здесь, не в присутствии Сэла в другом конце комнаты. Я смотрю на Вито, который стоит, стиснув зубы, и держит мужчину на мушке.

— Что ты хочешь с ним сделать? — Спрашивает Вито.

Я смотрю на Сэла, на человека, который посмел забрать мою жену, который угрожал моему ребёнку, и чувствую, как холодная уверенность возвращается на место. Горячая, первобытная ярость угасает, сменяясь чем-то более знакомым. Более опасным.

— Мы заберём его с собой, — решительно говорю я. — Я с ним ещё не закончил.

Дамиан кивает и подходит к Сэлу, чтобы связать ему руки за спиной и поднять на ноги. Сэл извивается, пока Вито пытается его связать, и пытается сопротивляться, понимая, что будет дальше. Дамиан бьёт Сэла пистолетом по затылку, отчего тот едва не падает на колени.

— Продолжай сопротивляться, — рычит Дамиан. — Ты даже не представляешь, сколько кусочков я могу отрезать от тебя, прежде чем ты умрёшь. Я не забыл, что ты сделал и как причинил боль Сиене.

— Ты не можешь просто убить меня, — выплёвывает Сэл. — Я кое-что знаю. Кое-что о бизнесе Джованни, о его отношениях с русскими, о...

Я делаю знак Дамиану, и он снова приставляет пистолет к голове Сэла, заставляя того пошатнуться.

— Единственная информация, которая мне от тебя нужна, — говорю я ему категорично, — это сколько времени ты планируешь ждать, прежде чем умрёшь.

Его лицо бледнеет, и я жестом показываю Дамиану, чтобы он вывел его из дома и усадил в одну из машин. Мы выходим из здания, Дамиан и двое других мужчин сопровождают Сэла, а я продолжаю обнимать Симону. Её все ещё трясёт, но она идёт самостоятельно, и я горжусь её силой. Я знал, что она жёсткая, но это только подтверждает всё, что я уже знал о ней.

Она храбрая. Упрямая. Пламенная. Её место никогда не было на коленях или в тени, она всегда должна была быть рядом со мной. Рядом со мной, а не позади меня. И я был дураком, что не сказал ей об этом раньше, и не рассказал ей всё, как только почувствовал это.

Я делаю глубокий вдох, чтобы осознать реальность ситуации. Мы победили. Симона в безопасности. Наш ребёнок в безопасности. И Сэл заплатит за каждый миг страха, который он внушил моей жене.

Следующие несколько часов проходят как в тумане. Я отвожу Симону прямо в больницу, где её осматривают до тех пор, пока мы не убеждаемся, что она и наш ребёнок в безопасности. Врач предлагает оставить её на ночь, но Симона просит меня отвезти её домой, а я больше не хочу спорить с женой и отказывать ей в том, чего она хочет.

Мы едем домой. В машине тихо, и я помогаю Симоне войти в дом, дойти до спальни и принять душ. Она не сопротивляется, когда я помогаю ей снять больничную рубашку и встать под горячие струи воды, и на этот раз всё это не имеет ничего общего с желанием.

Она прекрасна, как всегда, даже несмотря на синяки и усталость, и я хочу её, но дело не только в этом. Больше, чем её тело, я хочу видеть, как она смотрит на меня, как в ту единственную ночь, когда мы напились вместе и перестали притворяться.

Я хочу, чтобы она увидела, как много она для меня значит, и поняла, как много я значу для неё.

Симона молчит, пока не заканчивает принимать душ. Я жду в спальне, когда она выйдет, закутанная в халат, с осунувшимся и измученным лицом. Она останавливается в другом конце комнаты и смотрит на меня усталыми тёмными глазами.

— Зачем ты пришёл? — Просто спрашивает она, и я смотрю на неё.

— О чём, чёрт возьми, ты говоришь? — Я качаю головой. — Что значит зачем я пришёл? Я пришёл за своей женой.

Симона поджимает губы.

— Но зачем?

Я смотрю на неё так, словно у неё выросла вторая голова. Сейчас самое время сказать, что я чувствую, но я не могу произнести ни слова.

— Ты не думала, что я приду?

— Я сомневалась. — Она медленно выдыхает. — Если бы план Сэла по твоему втягиванию не сработал, если бы он сдался и убил меня, у тебя был бы простой повод двигаться дальше. Ты мог бы выбрать себе вторую жену, кого-то более... сговорчивого. Ты мог бы притвориться, что пытался спасти меня, но не смог, погоревать, а потом найти кого-то, с кем было бы не так сложно.

Мне кажется, она меня ударила. Из всего, что, как я думал, она могла бы сказать, вероятность того, что она действительно поверила, будто я не приду за ней, не входила в их число. Я встаю и иду к ней, не успев об этом подумать, и останавливаюсь прямо перед ней, протягивая руку, чтобы нежно коснуться её лица.

— Ты сводишь меня с ума. — Я провожу большим пальцем по её скуле. — И ты сумасшедшая, если думаешь, что я не влюбился в тебя.

Симона широко распахивает глаза и приоткрывает губы, словно собираясь что-то сказать, но ничего не произносит. Я пользуюсь этим редким моментом, когда она теряет дар речи, и продолжаю, полный решимости сказать всё, что у меня на душе, пока я не потерял самообладание.

По-видимому, это единственное, что меня когда-либо пугало, — и мысль о том, что я могу её потерять.

— Я лучше проведу остаток жизни, ссорясь с тобой, чем буду скучать с кем-то другим. — Я качаю головой и прижимаю ладонь к её щеке, чтобы она смотрела на меня. — Ты мне подходишь во всём, Симона. В упрямстве, в силе, в храбрости, в желании. Ты бросаешь мне вызов, как никто другой, и заставляешь меня бороться за каждый сантиметр, который я завоёвываю с тобой. Мне это чертовски нравится. Я люблю тебя. И ты была права. Я не заслужил тебя, я тебя забрал. Но, клянусь Богом, малышка, с этого момента я буду проводить каждый грёбаный день, делая всё возможное, чтобы добиться этого, если понадобится. Я люблю тебя и сделаю всё, что в моих силах, чтобы доказать, что я заслуживаю тебя, даже если никогда этого не добьюсь.

Её глаза удивлённо расширяются на нежном личике, и я понимаю, что впервые говорю это вслух. Впервые я признаюсь, даже самому себе, насколько сильно она запала мне в душу.

— Я хочу, чтобы ты и наш ребёнок были в безопасности, — продолжаю я, обхватив её лицо руками. — Ты для меня — целый мир, с наследством или без. Территория, власть, всё это не имеет значения, если у меня нет тебя.

Произнося эти слова, я понимаю, что не испытываю ни капли сомнений. Я бы отказался от всего, чтобы она осталась со мной. И мне плевать, если мой отец считает, что это делает меня слабым или недостойным того, что у меня есть.

Он может так думать, но важно лишь то, чтобы Симона осталась со мной.

СИМОНА

На мгновение я могу лишь смотреть на него. Эти слова бьют меня наотмашь, лишая дара речи.

Я лучше проведу остаток жизни, сражаясь с тобой, чем буду скучать с кем-то другим.

Я люблю тебя.

Тристан любит меня. Я смотрю на него в мягком свете своей комнаты, на этого человека, который только что прорвался через дом, полный вооружённых охранников, чтобы добраться до меня, который смотрел на меня, прикованную к кровати, так, словно видеть, как мне причиняют боль, было худшим, что с ним когда-либо случалось. В его зелёных глазах ярость и отчаяние, а в голосе есть что-то грубое, чего я никогда раньше не слышала.

Ты сумасшедшая, если думаешь, что я не влюбился в тебя.

Я думала, что знаю, кем мы приходимся друг другу. Вор и его добыча. Хозяин и его собственность. Мужчина и объект его вожделения.

Но то, как он посмотрел на меня, когда выбил дверь... это был не взгляд человека, защищающего свои вложения. Это был взгляд мужчины, который разорвал бы мир на части, чтобы заполучить меня.

— Я не понимаю, — шепчу я, глядя на него снизу вверх. Он так красив, что это причиняет боль, самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела. Я хочу поцеловать его, раствориться в нём, поверить всему, что он говорит, и раствориться в этом, но я боюсь этого. Я так чертовски боюсь поверить ему, и всё это окажется ложью.

Я никогда не ожидала, что у меня будет любовь. Именно признание Тристана сейчас кажется ловушкой. Я с трудом сглатываю:

— Ты мог бы выбрать кого угодно. Кого-то, кто не стал бы перечить тебе на каждом шагу, кого-то, кто подарил бы тебе наследника без всех этих… сложностей.

Тристан качает головой, и я вижу в его глазах едва заметную ухмылку, несмотря на всю его серьёзность.

— Думаешь, мне нужна какая-то хитрая маленькая мышка, которая соглашается со всем, что я говорю? Та, что кланяется и заискивает и никогда не бросает мне вызов?

— Но так и есть, — возражаю я, и Тристан качает головой.

— Я думал, что да, — поправляется он. — Отец говорил мне, что да. И я слушал, потому что всю свою жизнь я только и делал, что слушал и подчинялся, чтобы получить желаемое. Но теперь... — Он проводит большим пальцем по моей скуле. — Я во многом ошибался, малышка. Я хочу тебя. Я выслушаю всё, что ты скажешь. Но я больше не буду слушать отца и его представления о том, чего я должен хотеть и каким должен быть мой брак.

— Без меня твоя жизнь была бы проще, — шепчу я. — Меньше раздражающих факторов. Меньше беспорядка.

Тристан усмехается.

— Симона, я никогда не стремился к простоте. И мне нравится, когда ты устраиваешь беспорядок. Мне нравится, когда ты кричишь и швыряешься в меня вещами, когда злишься настолько, что можешь это сделать. Мне нравится, что ты никогда не даёшь мне облажаться, не предупредив об этом. Я не врал, когда говорил, что меня чертовски заводит, когда ты споришь со мной. — Его улыбка становится шире, и я толкаю его, упираясь одной рукой ему в грудь.

Он хватает меня за запястье, опуская мою руку себе под пояс.

— Видишь? — Он ухмыляется, и я свирепо смотрю на него, ощущая полутвёрдую форму его члена под своей ладонью. — Продолжай сопротивляться, малышка. Мне будет только тяжелее...

— Тристан…

Его лицо снова становится серьёзным.

— Мне нравится, что ты смотришь на меня так, будто не знаешь, убить меня или трахнуть. Это заводит меня. И что ещё важнее, это значит, что ты не прячешься от меня. Ты ничего не скрываешь, ни плохого, ни хорошего. На прошлой неделе ты была молчаливой и холодной? — Он пожимает плечами. — Я бы предпочёл тысячу аргументов, чем это, Симона.

Что-то тёплое разливается в моей груди при звуке моего имени, произнесённого с ирландским акцентом.

— Тебе нравится, что со мной сложно?

— Мне нравится, что ты, это ты, — просто говорит он. — Мне нравится, что ты никогда не облегчаешь мне жизнь. Мне нравится, что ты бросаешь мне вызов, что мне приходится добиваться каждой твоей улыбки, каждого нежного взгляда, каждого мгновения, когда ты забываешь меня ненавидеть. — Его голос понижается до шёпота. — Мне нравится, что ты достаточно сильна, чтобы пережить то, что только что произошло, и при этом сидеть здесь и спорить со мной об этом.

Я чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы, и яростно моргаю. Я не хочу плакать. Но что-то в том, как он смотрит на меня, словно ждал всю жизнь, чтобы найти меня, заставляет меня наконец полностью расслабиться. Отдаться ему так, как я не решалась сделать раньше.

— Я думала... — начинаю я, но останавливаюсь, не зная, как выразить свои мысли. — Когда я забеременела, ты стал таким холодным. Я думала, что это всё, чего ты от меня хочешь. Наследника. И как только ты это получил... — я пожимаю плечами, стараясь казаться невозмутимой, хотя воспоминания всё ещё причиняют боль. — Я думала, что больше тебе не нужна.

Лицо Тристана мрачнеет.

— Боже, Симона. Ты правда так думала? Что я просто использовал тебя как племенную кобылу? Что мне было плевать на тебя после того, как... — Он замолкает, но я знаю, что он собирался сказать: после той ночи, которую мы провели вместе, после следующего дня, после того, что произошло в его кабинете. Тогда между нами что-то изменилось, никто из нас не может этого отрицать. Но я боялась поверить в это.

— Разве не так? — Слова звучат резче, чем я хотела, вся обида и замешательство прорываются наружу. — Ты едва взглянул на меня после того, как узнал. Ты перестал пытаться прикоснуться ко мне, почти не разговаривал со мной. Что я должна была подумать?

Он надолго замолкает, и я вижу, как он с трудом сглатывает. Когда он говорит, в его голосе слышится сожаление.

— Я был напуган.

— Напуган? — Я не могу скрыть своего удивления. Тристан О'Мэлли, человек, который только что без колебаний ворвался в здание, полное вооружённых убийц, испугался?

— В абсолютном ужасе, — признается он. — Знаешь, каково это — осознавать, что кто-то обладает такой властью над тобой? Знать, что, если с ним что-то случится, это полностью тебя уничтожит? — Он проводит свободной рукой по волосам, взъерошивая медно-каштановые пряди. — Меня воспитали в убеждении, что забота о ком-то это слабость. А потом ты забеременела, и я вдруг понял, что убью любого, кто посмотрит на тебя косо. Что я сожгу дотла весь город, лишь бы ты была в безопасности. — Он стискивает челюсти. — Честно говоря, я понял это раньше. Но я больше не мог от этого убегать. Поэтому я старался бежать ещё сильнее, потому что я грёбаный идиот.

— Ты отстранился от меня, потому что испугался, — повторяю я, пытаясь осознать эту мысль, поверить ему.

— Я отстранилась, потому что не знал, как справиться с тем, что чувствовал. Потому что, признав, что я люблю тебя, я чувствовал, что дам тебе оружие, которое ты можешь использовать против меня, — Он поворачивается, чтобы встретиться со мной взглядом. — Я был дураком.

— Так и есть, — говорю я спокойно, как ни в чём не бывало, и Тристан смеётся резким звуком, который пугает нас обоих. — Но и я тоже.

Он поднимает бровь.

— Ты тоже?

Я делаю глубокий вдох, готовясь признаться в том, в чём едва призналась самой себе.

— Потому что я тоже влюбилась в тебя, но была слишком гордой и слишком напуганной, чтобы признаться в этом. Даже себе самой.

Слова повисают в воздухе, и я вижу, как они поражают его, как он осознаёт, что он любит меня, а я люблю его, и… В тот же миг мы оба тянемся друг к другу, наши губы сливаются, я сжимаю его руки и прижимаюсь к нему с пылкой страстью. Его губы жаждут моих, так же как и мои его, и мы наконец-то отдаёмся друг другу без остатка.

— Скажи это ещё раз, — шепчет он у моих губ.

— Я люблю тебя, — выдыхаю я, и мне кажется, что я наконец-то свободна. — Я люблю тебя, высокомерного, сводящего с ума мужчину.

Он стонет, углубляя поцелуй, и я чувствую, как между нами исчезает напряжение и непонимание. Это то, с чем я боролась, то, что я боялась признать. Не просто желание, не просто похоть, а нечто более глубокое и пугающее.

Любовь.

Тристан осторожно поднимает меня, и халат сползает с моих плеч, пока он несёт меня к кровати. Он укладывает меня на подушки, быстро сбрасывает с себя одежду и остаётся таким же обнажённым, как и я. Он нависает надо мной, обхватывает моё лицо руками и снова целует меня, долго и нежно, а затем отстраняется и смотрит мне в глаза.

— Мы не обязаны это делать, — шепчет он, хотя я чувствую его твёрдость у своего бедра, пульсирующую от желания. — После того, что случилось, тебе нужно время, чтобы прийти в себя. Мы можем просто...

Я наклоняюсь, обхватываю его рукой, и Тристан стонет.

— Я хочу тебя, — выдыхаю я. — Я хочу, чтобы мой муж был во мне. Я хочу чувствовать тебя. Я хочу, чтобы ты заполнил меня. Ты нужен мне.

Тристан стонет, когда моя рука гладит его по всей длине.

— Я же обещал только разговор — выдыхает он, наклоняя бёдра так, чтобы они оказались между моих ног. — Я бы не стал лгать своей жене.

Я приподнимаю бёдра и обхватываю его ногами за талию, притягивая к себе. Я уже влажная, и он входит в меня одним длинным движением, и мы оба издаём стон удовольствия, когда он растягивает меня, наполняет, делает цельной.

— Моя жена, — бормочет он, его губы касаются моего носа, щёк, рта, когда он начинает входить в меня неглубокими, медленными движениями. — Моя Симона.

— Мой Тристан. — Мои руки сжимают его плечи, ногти впиваются в его кожу, когда я извиваюсь под ним, желая большего. С каждым движением его бёдер он трётся о мой клитор, и я отчаянно нуждаюсь в большем контакте, большем трении, большем количестве всего, что мне нужно.

Я сжимаюсь вокруг него, и он стонет.

— Я кончу слишком быстро, если ты так будешь делать, малышка, — бормочет он, и я ухмыляюсь, снова сжимаясь.

— Тогда трахни меня так, как будто ты это серьёзно, — выдыхаю я, наклоняясь, чтобы снова поцеловать его, и Тристан издаёт хриплый стон, ускоряя темп и давая мне то, что мне нужно.

Он входит в меня снова и снова, его пальцы скользят между нами, нащупывая мой клитор, пока он целует меня, поднимая всё выше и выше, пока я не чувствую, как на меня накатывает волна оргазма. Я растворяюсь в бесконечном удовольствии, а Тристан кончает, произнося моё имя и наполняя меня собой.

Мы долго лежим вот так, прежде чем он наконец переворачивается на бок, увлекая меня за собой и прижимая к себе. Я чувствую, как его пальцы скользят по моему запястью, где остались следы от наручников, и чувствую, как он напрягается.

— Он за это заплатит, — рычит Тристан, и я чувствую, как меня охватывает тепло. В кои-то веки я не против того, чтобы меня опекали и защищали. Наконец-то я верю, что он считает меня достаточно сильной, чтобы позаботиться о себе, даже если он тоже хочет обо мне позаботиться.

— Заплатит, — соглашаюсь я. — Но не сейчас. — Я поворачиваюсь в его объятиях и смотрю на него снизу вверх. — Сегодняшний вечер для нас. Только для нас. — Я протягиваю руку и касаюсь щеки Тристана. — Я люблю тебя.

— И я люблю тебя. — Он опускает голову, его губы касаются моих, и, когда я поворачиваюсь к нему лицом, я забываю обо всём, кроме тепла и аромата его кожи, ощущения его губ, того, как его член уже во второй раз твердеет рядом со мной, прогоняя мою усталость обещанием ещё большего удовольствия.

Завтрашний день предназначен для решения всех проблем, с которыми нам ещё предстоит столкнуться.

Но сегодня?

Сегодняшний день принадлежит нам.

СИМОНА

Я просыпаюсь в объятиях Тристана, утреннее солнце пробивается сквозь шторы, и на мгновение я забываю обо всём, что произошло вчера. Я просто женщина, которая просыпается рядом с любимым мужчиной, в тепле, безопасности и довольстве.

Затем я вспоминаю заброшенный дом, наручники, врача, и моя рука инстинктивно тянется к животу. Но я не чувствую ни боли, ни спазмов, ни каких-либо других признаков того, что что-то не так. Ребёнок в безопасности. Мы оба в безопасности.

— Как ты себя чувствуешь? — Спрашивает Тристан хриплым со сна голосом. Он уже проснулся и смотрит на меня своими зелёными глазами, по которым я так скучала, думая, что больше никогда их не увижу.

— Лучше. Больно, но лучше. — Я поворачиваюсь в его объятиях, чтобы посмотреть ему в лицо. — Давно ты не спишь?

— Давно. Не мог уснуть.

— Плохие сны?

Сначала он ничего не говорит, только прижимается губами к моему лбу.

— Всё могло пойти не так. Совсем не так.

Я протягиваю руку и касаюсь его лица, ощущая щетину на его щеке.

— Но всё прошло хорошо. Мы здесь. Мы вместе. Мы в безопасности.

Тристан кивает.

— Да.

— А что с Сэлом? — Я осторожно задаю вопрос и вижу, как темнеют его глаза, когда я произношу имя этого человека.

Тристан стискивает зубы.

— Дамиан допрашивает его. Нам нужно выяснить, были ли у него другие союзники, другие планы, кто-то ещё, кто мог бы прийти за нами. — Он резко вдыхает. — Я хотел сделать это сам, но сейчас… — он снова целует меня в висок. — Сейчас я лучше буду здесь, чем буду проливать кровь, даже если это будет его кровь.

— А что потом? — У меня сводит желудок.

— Потом он умрёт.

Уверенность в его голосе должна была бы меня встревожить, но нет. Наоборот, я чувствую себя в большей безопасности. Сэл Энвио пытался причинить мне боль, пытался убить моего ребёнка. Он заслуживает того, что его ждёт.

— Я хочу его увидеть, — быстро говорю я, прежде чем успеваю передумать.

Тристан широко распахивает глаза.

— Что?

Я делаю глубокий вдох.

— Я хочу увидеть Сэла. Я хочу с ним поговорить.

— Ни в коем случае. — Тристан качает головой. — Нет.

— Тристан...

— Нет. — Он садится и проводит рукой по волосам. — Ты и близко не подойдёшь к этому ублюдку. Ты и так через многое прошла.

— Это не тебе решать. — Я чувствую, как в животе начинает разгораться гнев. Тристан сказал, что лучше будет сражаться со мной, чем без меня, так что мы можем это проверить.

На щеке Тристана дёргается мышца.

— Чёрта с два это не так. Я твой муж и не позволю тебе снова подвергнуть себя опасности.

Я тоже сажусь, кутаясь в простыню.

— Он пойман. Он связан. Вероятно, он уже полумёртв после того, как на него набросился Дамиан. Чем это опасно?

— Он психопат, который весь вчерашний день пытался убить нашего ребёнка. Находиться с ним в одной комнате опасно. — Голос Тристана звучит жёстко и резко. — Симона...

— Я не какой-то нежный цветок, который нужно оберегать от суровой реальности, Тристан. Я наследница мафии. Это и мой мир тоже. — Я с трудом сглатываю и вздёргиваю подбородок.

— Это не значит, что тебе нужно...

— Да, значит. — Я поворачиваюсь к нему лицом и вижу, как он узнаёт сталь в моём голосе. — Ты хочешь, чтобы я стала твоим партнёром? Ты говоришь, что любишь меня? Ты говоришь, что понимаешь, что я сильная? Что ты хочешь заслужить меня, заслужить моё наследие? Тогда докажи это.

Тристан резко вздыхает.

— Дело не в бизнесе. Дело в мести.

— Именно. И кто имеет больше прав на месть, чем тот, кому он пытался навредить?

Тристан долго смотрит на меня, и я вижу противоречие в его глазах. Часть его хочет защитить меня, разобраться с этим самому. Но другая часть понимает, что я говорю. И я думаю, что он имел в виду то, что сказал прошлой ночью.

— Что ты хочешь ему сказать? — Спрашивает он наконец.

— Я хочу посмотреть ему в глаза и сказать, что я о нём думаю. Я хочу, чтобы он знал, что потерпел неудачу, что он никогда не получит того, чего хотел, что он умрёт, зная, что потерял всё. — Я чувствую, как на моих губах появляется жестокая улыбка. — Я хочу быть той, кто скажет ему всё это.

Слова повисают в воздухе между нами, и я вижу удивление в глазах Тристана.

— Симона...

— Он пытался убить моего ребёнка, Тристан. Он приковал меня к кровати, раздел догола и привёл врача, чтобы тот причинил мне самую сильную боль, какую только можно себе представить. — Мой голос становится сильнее и увереннее. — Дело не только в территории или власти. Это личное.

— Тебе не нужно этого делать. Я справлюсь…

— Я знаю, что справишься. Но мне нужно сделать это самой. Мне нужно посмотреть ему в глаза и показать, что я не та слабая маленькая принцесса, за которую он меня принимал. — Мой голос не дрожит. Я смотрю Тристану в глаза и даю ему понять, насколько я серьёзна, и я не отступлю.

Тристан долго изучает моё лицо, и я вижу, что он взвешивает все варианты. Наконец он кивает.

— Хорошо. Но мы сделаем это по-моему. Ты остаёшься позади меня, не подходишь слишком близко, и если я скажу, что мы уходим, мы уходим.

— Хорошо. — Я вздёргиваю подбородок.

— И Дамиан с Вито будут там всё время.

— Хорошо.

— Отлично. — Он встаёт с кровати и начинает одеваться. — Мы пойдём после завтрака. Сначала я хочу связаться со своими людьми и убедиться, что за ночь ничего не изменилось.

Час спустя мы уже едем через Майами в сторону складского района. За нами в машине едут вооружённые охранники, что кажется излишним, но я понимаю его осторожность.

— Ты уверена? — Спрашивает он, когда мы подъезжаем к складу на дальней стороне доков.

— Да. — Я делаю вдох. — Мне нужно с ним увидеться. Мне нужно высказать ему всё, что я думаю.

Я вижу, как у Тристана снова дёргается мышца на челюсти, вижу его неуверенность, но я не отступлю. Я не собираюсь отступать, и я знаю, что он это видит.

Склад довольно большой, но в нём всё равно жарко и душно. Повсюду охранники, которые, как ястребы, следят за каждым выходом и входом. Тристана встречает Вито у входа.

— Босс, — говорит он, кивая Тристану. — Миссис О'Мэлли. — Он почтительно склоняет голову в мою сторону. — Он в дальней комнате. Всё ещё почти не разговаривает, но в сознании.

— Какие-то проблемы? — Спрашивает Тристан.

— Никаких. Он в безопасности.

— Хорошо. Нам нужно побыть с ним наедине.

Вито кивает и ведёт нас через склад в комнату поменьше в задней части. Дверь сделана из тяжёлого металла, который заглушит любой звук изнутри.

— Он весь ваш, — говорит Вито, открывая дверь. Он следует за нами внутрь, охраняя дверь, когда мы с Тристаном заходим в комнату вместе.

Комната выглядит сурово и практично, с потолка свисает единственная лампочка без плафона, а на полу расстелен брезент. Сэл прикован к стулу в центре комнаты, его дорогой костюм порван и залит кровью. Его лицо опухло и покрыто синяками, и когда он поднимает на нас взгляд, я вижу, что один его глаз почти полностью заплыл. У него выбито несколько зубов, а губа рассечена. Дамиан стоит в стороне и смотрит на стол, где я замечаю окровавленные плоскогубцы. На его лице застыло жёсткое выражение, а в глазах читается удовлетворение. Я могу себе представить, почему, и мне совсем не жаль Сэла.

— Ну-ну, — с трудом выговаривает Сэл хриплым голосом. — Счастливая пара.

— Сэл. — Я делаю шаг вперёд. Тристан тут же берет меня за руку, но я мягко отталкиваю его.

— Пришла позлорадствовать? — Спрашивает Сэл, сплёвывая кровь на пол. — Пришла посмотреть, как повержен могучий Сэл Энвио?

— Я пришла, чтобы сказать тебе, что я о тебе думаю, — отвечаю я ровным и спокойным голосом.

Он фыркает.

— Ну конечно, принцесса. Просвети меня.

— Не называй меня так. Я не принцесса. Я жена Тристана. Я вторая половинка главы этой семьи. И вчера ты перешёл черту.

Сэл смотрит на меня своим здоровым глазом.

— Разве? Что это за реплика?

Я сжимаю челюсти.

— Ты пытался причинить вред моему ребёнку. Ты приковал меня к кровати и пытался забрать у меня моего малыша... — Я чувствую, как во мне нарастает гнев, но стараюсь говорить спокойно. — Это не бизнес, Сэл. Это не стратегия. Это просто зло.

— Зло? — Он смеётся, но смех больше похож на хрип. — Хочешь поговорить о зле? Давай поговорим о том, что твой отец сделал со мной. Давай поговорим о том, как он использовал меня, предал меня, бросил на произвол судьбы, пока сам пытался сбежать и спрятаться от Константина.

— Мой отец совершал ошибки. Но он не пытался убивать детей.

Сэл качает головой, хотя я вижу, что ему больно. Хорошо.

— Ты понятия не имеешь, что творил твой отец.

— Наверное, ты прав, — соглашаюсь я. — Но мне и не нужно. Я знаю, что ты сделал. И этого достаточно, чтобы я решила, каким должно быть твоё наказание. Знаешь, что самое забавное, Сэл? Ты мне никогда не нравился. Даже когда я была ребёнком, даже когда ты был правой рукой моего отца, ты мне никогда не нравился. Я всегда думала, что с тобой что-то не так, что ты холодный, расчётливый и жестокий. Я всегда думала, что мой отец ошибался, доверяя тебе. Как оказалось, я была права.

— Твой отец доверял мне, потому что я был ему нужен. Я выполнял его грязную работу, я убирал за ним, я...

— Ты был помощником, — перебиваю я. — Ты был полезным, но ты никогда не был членом семьи. Ты никогда не был наследником. И если бы мой отец хотел, чтобы ты унаследовал его состояние, он бы сделал тебя наследником. Но он этого не сделал, не так ли?

Лицо Сэла мрачнеет, в нём закипает ярость.

— Он должен был это сделать. Я заслужил это.

— Ты ничего не заслужил. Тебе давали возможности, а ты их упустил. Ты мог бы довольствоваться своим положением, уважением и властью, которые оно давало. Вместо этого ты стал жадным. Ты попытался забраться слишком высоко.

— Я пытался забрать то, что принадлежало мне.

— Тебе ничего не принадлежало. Никогда не принадлежало. Ты всегда был просто инструментом, Сэл. Орудием, которое используют, когда это необходимо, и убирают, когда ты не нужен.

— Ах ты маленькая сучка...

— И когда ты попытался причинить боль мне и моему ребёнку, ты сам подписал себе приговор. Ты решил стать монстром.

— Я решил победить.

— Ты решил проиграть. Потому что теперь ты умрёшь, и я буду той, кто тебя убьёт.

Впервые с тех пор, как мы вошли в комнату, Сэл выглядит по-настоящему удивлённым.

— Ты?

— Я. — Я поворачиваюсь к Тристану. — Мне нужен пистолет.

Тристан тоже в шоке.

— Симона…

— Мне нужен пистолет, — повторяю я, протягивая руку.

Тристан долго смотрит на меня. Я вижу, как он размышляет, оценивая, что это значит для меня. Стоит ли ему спорить со мной, пытаться убедить меня в обратном.

А потом он медленно достаёт из кармана пистолет. Проверяет, снят ли он с предохранителя, и кладёт его мне на ладонь.

В этот момент я уверена, абсолютно уверена, что он любит меня. Что всё, что он сказал прошлой ночью, было правдой.

— Ты уверена? — Тихо спрашивает он.

— Уверена.

Я поворачиваюсь к Сэлу, который побледнел.

— Ты не гений преступного мира. Ты просто человек, который проиграл и не смог с этим справиться. Человек, который причиняет боль женщинам и детям, потому что считает их ниже себя.

На моём лице появляется холодная улыбка, какой я никогда раньше не видела. Я поднимаю пистолет и делаю шаг вперёд, приставляя его к его лбу.

— А теперь тебя убьёт женщина.

Я чувствую тяжесть пистолета в руке и вижу страх в глазах Сэла. Я никогда не представляла, что буду кого-то убивать, но в этот момент я понимаю, что поступаю правильно. Так я положу конец всему этому. Кем был мой отец, кем является Сэл, каким должно было быть моё прошлое.

Вот так я вступаю в будущее.

— Прощай, Сэл, — говорю я и нажимаю на спусковой крючок.

Выстрел эхом разносится по комнате, и тело Сэла дёргается в последний раз, а затем замирает. Из пулевого отверстия в его голове сочится кровь, голова откидывается назад, а невидящие глаза устремляются в потолок.

Всё кончено.

ТРИСТАН

Эхо выстрела разносится по складу, отражаясь от металлических стен. На мгновение всё замирает. Тело Сэла падает вперёд на стуле, под ним собирается лужица крови, а моя жена стоит там с дымящимся пистолетом в руках, вздёрнув подбородок, её тёмные глаза горят яростью, которая заставляет мой член дёргаться, несмотря на обстоятельства.

Иисус Христос.

Я уже видел насилие раньше. Я сам разбирался с этим бессчётное количество раз. Я пытал людей, убивал их голыми руками, наблюдал, как гаснет свет в их глазах, и ни черта не чувствовал. Но наблюдать, как Симона нажимает на курок, как она мстит человеку, который угрожал нашему ребёнку, который пытался разрушить наше будущее, это делает со мной то, чего я не ожидал.

Это меня заводит. Я становлюсь твёрже, чем когда-либо в своей гребаной жизни, глядя на неё. И если бы Дамиана сейчас не было в комнате, я бы прижал её к стене и вошёл в неё прежде, чем она успела бы опустить пистолет.

В таком виде она великолепна. Смертоносна. Отполированный фасад мафиозной принцессы полностью обнажён, и под ним скрывается женщина, та, что с самого начала боролась со мной, та, что никогда не отступает и не подчиняется, если только сама этого не захочет. Та, что только что без колебаний всадила пулю в голову мужчины.

Я должен был догадаться. Учитывая то, как она со мной борется, огонь в её глазах, когда она злится, то, как она никогда не даёт мне легко одержать победу, я должен был догадаться, что в ней есть это. Способность к насилию, к тому, чтобы брать то, что принадлежит ей, и защищать это ценой крови, если потребуется.

Она идеальна.

Она моя.

Я никогда не отпущу её.

— Симона, — выдыхаю я, и она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, все ещё держа в руках пистолет. На её лице нет ни сожаления, ни ужаса от того, что она только что сделала. Только удовлетворение, холодное и законченное.

— Он перешёл черту, — говорит она просто, как будто это всё объясняет. И, возможно, так оно и есть. В нашем мире есть правила. Границы, которые нельзя переступать. Сэл переступил их все, когда поднял руку на мою жену, когда угрожал нашему ребёнку. Я бы убил его за это, но Симона потребовала, чтобы он умер от её руки. И я понимаю, что, несмотря на все мои фантазии о том, как я разбираю его на части, я рад, что она этого добилась.

Я иду к ней, моё сердце бешено колотится, все мои инстинкты кричат, что я должен взять её, заявить на неё права, показать ей, как сильно на меня влияет её жестокость. Она не отступает, когда я приближаюсь, и не опускает пистолет. Она просто смотрит на меня своими тёмными глазами, ожидая, что я буду делать.

— Я всегда знал, что ты сила с которой надо считаться, — говорю я ей, протягивая руку, чтобы забрать пистолет у неё из рук. Она позволяет мне это сделать, и её пальцы касаются моих, когда я откладываю пистолет в сторону. — Учитывая то, как ты со мной борешься. То, как ты никогда не сдаёшься, пока я не поработаю над этим.

Её губы изгибаются в едва заметной улыбке.

— Тебе нравится, когда я с тобой борюсь.

— Мне это чертовски нравится. — Слова звучат грубее, чем я хотел, но мне всё равно. Это правда. Мне нравится её огонь, её непокорность, то, как она бросает мне вызов на каждом шагу. Мне нравится, что она не какая-нибудь жеманная, послушная жена, которая делает всё, что я ей говорю. Мне нравится, что она опасна.

Мне нравится, что она не сдавалась, пока не была готова, хотя это и сводило меня с ума.

Я беру её лицо в ладони, касаясь большими пальцами её скул.

— Ты невероятна, — бормочу я, а затем целую её, крепко и отчаянно, вкладывая все своё восхищение, желание и любовь в прикосновение своих губ к её губам. Она целует меня в ответ так же яростно, её руки сжимают мою рубашку в кулаки, она притягивает меня ближе.

На вкус она как сила. На вкус она как насилие, месть и всё, что я когда-либо хотел видеть в женщине. Я хочу взять её прямо здесь, у стены этого склада, на чёртовом полу, если понадобится, пока там ещё тёплая кровь Сэла. Я хочу показать ей, что именно она делает со мной, как сильно она мне нужна, как идеально мы подходим друг другу.

Мои руки скользят вниз, к её талии, притягивая её к себе, и она тихо стонет мне в рот, и этот звук отдаётся прямо в моём члене. Я твёрд как сталь, я жажду её, и, судя по тому, как она прижимается ко мне, она чувствует то же самое.

— Босс. — Голос пробивается сквозь пелену похоти и насилия, и я неохотно отстраняюсь от Симоны, чтобы увидеть, как Вито изо всех сил старается не смотреть на нас, устремив взгляд куда-то поверх наших голов. — Извините, что прерываю, но нам нужно навести порядок.

Верно. Тело Сэла. Кровь. Улики, от которых нужно избавиться. Я делаю глубокий вдох, заставляя себя сосредоточиться на практических вопросах, а не на том, как выглядит моя жена с распухшими от моих поцелуев губами и потемневшими от желания глазами.

— Разберись с этим, — говорю я Вито более грубым, чем обычно, голосом. — Убедись, что искать больше нечего.

Он кивает, по-прежнему не глядя мне в глаза.

— Уже занимаюсь этим, босс.

Я поворачиваюсь к Симоне, которая с интересом наблюдает за происходящим. Она не брезгует уборкой, и, похоже, её не беспокоит тот факт, что мы обсуждаем избавление от человека, которого она только что убила. Во всяком случае, она выглядит довольной, как будто хорошо выполнила свою работу.

— Пойдём, — говорю я ей, беря за руку. — Пойдём домой.

Она кивает, позволяя мне вывести её со склада к машине. Как только мы выходим на улицу, на нас обрушивается жара Майами. Несмотря на время года, солнце светит ярко, но я почти не замечаю этого. Всё, о чем я могу думать, это как бы поскорее отвезти Симону домой, остаться с ней наедине и показать ей, как сильно на меня повлияло её проявление жестокости.

Как только мы оказываемся в машине, я целую её, глажу руками и притягиваю к себе на колени. На ней джинсы, и это единственная причина, по которой я ещё не внутри неё. Я сжимаю её бёдра, притягиваю к своему ноющему члену и снова целую её в губы.

Я не могу держать руки при себе. Я не могу перестать думать обо всём, что хочу с ней сделать. Я думаю о том, как красиво она выглядела с пистолетом в руках, какая она сильная, смертоносная и идеальная. Я думаю о том, как сильно я её люблю, как сильно она мне нужна, как я благодарен за то, что она моя, жива, и я тоже жив, и что у меня есть ещё один шанс сделать всё правильно.

Мы въезжаем на круглую подъездную дорожку к особняку, и я выхожу из машины и обхожу её, прежде чем она успевает потянуться к дверной ручке. Я помогаю ей выйти, задерживая руки на её талии, и она смотрит на меня с выражением, которое я не могу понять.

— Тристан, — начинает она, но я качаю головой.

— Не здесь, — говорю я ей. — Внутри.

Мы направляемся прямиком к лестнице и поднимаемся по ней, как подростки, отчаянно желающие прикоснуться друг к другу, до самой спальни, которую я когда-то собирался разделить с ней. Спальни, которая, как я надеюсь, теперь станет нашей. Я закрываю за нами дверь и вижу, что Симона стоит рядом с кроватью и смотрит на меня голодным взглядом. Я никогда не думал, что она по доброй воле одарит меня таким взглядом.

Я подхожу к ней и останавливаюсь прямо перед ней, моё сердце бешено колотится в груди, а глаза расширяются, когда Симона медленно опускается на колени.

— Я бы никогда не сделала этого ни для кого другого, — бормочет она низким и хрипловатым голосом, когда тянется к моему ремню. — Но ради тебя, Тристан, я встану на колени. Я подчинюсь и позволю тебе увидеть меня такой, пусть и ненадолго, но только если ты будешь помнить, что, когда мы выйдем из этой комнаты, я буду рядом с тобой. Не позади тебя, не под тобой. Рядом с тобой.

У меня сжимается сердце. Я помню, как давил на неё, как пытался заставить её подчиниться, вместо того чтобы заслужить это. Я не горжусь тем, как вёл себя тогда, но я не могу ничего изменить.

— Ты меня не контролируешь, — шепчет она, не сводя с меня глаз и опуская молнию на моих брюках. — Но я буду твоей, если ты будешь моим. И если тебя это заводит... — В её глазах появляется злобный блеск, когда она высвобождает мой член, обхватывает его рукой и срывает с моих губ стон. — Тогда я сделаю это только ради того, чтобы увидеть это выражение на твоём лице.

Она наклоняется, касаясь губами головки моего члена, и когда она обхватывает меня губами, это похоже на грёбаный рай. Я запускаю руки в её волосы, притягиваю её ближе, глубже, наслаждаясь влажным теплом, когда я скольжу в её горле, когда я двигаюсь над её языком, когда я беру её рот, а она охотно отдаёт его мне. Я позволяю себе дойти до предела, с трудом сдерживая оргазм и наслаждаясь изысканным удовольствием от того, как её горло сжимается вокруг моего члена. Затем я отстраняюсь и тянусь к ней, поднимаю её и сажаю на край кровати.

Мы оба мгновенно оказываемся обнажёнными, одежда разлетается по полу, когда я укладываю её на кровать и раздвигаю ей ноги, скользя вниз по её телу, пока мой рот не оказывается между её бёдер. Я прикасаюсь к ней так, как, как я знаю, ей нравится: облизываю и посасываю, погружаю в неё пальцы, пока она не кончает, и только потом присоединяюсь к ней на кровати, переворачиваюсь на спину и притягиваю её к себе.

— Оседлай меня, малышка, — рычу я, впиваясь руками в её бёдра. — Заставь меня кончить.

Симона откидывает волосы назад, элегантная и прекрасная, и начинает скакать на моём члене, в самом изысканном виде, который я когда-либо видел. Ещё прекраснее то, как её рука скользит между бёдер, когда она ласкает себя для меня, доводя себя до очередного оргазма, прежде чем я вижу, как она кончает на мой член, и чувствую, как она сжимается вокруг меня, и это доводит меня до предела.

Я стону её имя, изливаясь в неё, наполняя её, и смотрю на свою богиню-жену, когда мы кончаем вместе. Я отдаю ей всё, что у меня есть, так же, как она наконец отдала себя мне.

После этого мы лежим, переплетясь телами, её голова у меня на груди, а я перебираю пальцами её волосы. Лучи позднего утреннего солнца проникают в комнату через окна, заливая нашу кожу золотистым светом, и впервые за долгое время я чувствую себя совершенно умиротворённым.

— Теперь мы в безопасности, — шепчу я ей в волосы. — Сэл мёртв. Энцо мёртв. Больше никто за тобой не придёт.

Она поднимает голову и смотрит на меня серьёзным взглядом своих тёмных глаз.

— А если придут?

Я беру её лицо в свои руки и провожу большими пальцами по её скулам.

— Тогда мы с ними разберёмся. Вместе.

Она улыбается, и от этой улыбки её лицо озаряется, а у меня в груди щемит от того, как она прекрасна.

— Вместе, — соглашается она.

Я притягиваю её к себе для ещё одного поцелуя, на этот раз медленного и нежного, и я вижу, как перед нами простирается наше будущее. Будущее, в котором нам не придётся оглядываться, в котором мы сможем растить нашего ребёнка в безопасности, в котором мы сможем быть теми партнёрами, которыми всегда должны были быть. Будущее, в котором я буду таким же могущественным, каким всегда себя представлял, которого будут бояться и уважать настолько, чтобы обеспечить безопасность моей семьи… только теперь моя жена рядом со мной.

У меня есть больше, чем я когда-либо мог себе представить. Больше, чем я мог себе мечтать.

И Симона принадлежит мне не потому, что я приковал её к себе, а потому, что она решила остаться. Не потому, что она моя собственность, а потому, что она хочет быть моей.

— Я люблю тебя, миссис О'Мэлли, — шепчу я ей в губы.

— Я тоже люблю тебя, мистер О'Мэлли, — шепчет она в ответ.

Впервые с тех пор, как всё это началось, я с абсолютной уверенностью знаю, что всё будет хорошо. В этом браке мы равны, мы партнёры во всех смыслах этого слова. Мы оба поддались страсти друг к другу, и пути назад нет. Я буду каждый день заслуживать любовь Симоны, и до конца наших дней это будет моим главным желанием.

Это наше начало. Наше настоящее начало. И мне не терпится узнать, что будет дальше.

СИМОНА

ДЕВЯТЬ МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ

Наш сын — самое прекрасное, что я когда-либо видела. Идеальный, с морщинками, с крошечными кулачками, которые он упрямо сжимал с того самого момента, как появился на свет. Его волосы медного цвета, как у отца, а глаза тёмные, как у меня. Он спит у меня на груди, его дыхание такое лёгкое и частое, что мне приходится следить за тем, как поднимается и опускается его грудь, чтобы убедиться, что он настоящий.

Он здесь, и он наш.

Роды были долгими. Восемнадцать часов боли, которой я не пожелала бы и злейшему врагу, а затем самый невероятный момент в моей жизни, когда врач положил его мне на руки и я услышала его первый крик. Тристан как и я плакал, хотя и стал бы это отрицать, если бы кто-нибудь спросил. Я видела слёзы в его глазах, когда он протянул руку, чтобы коснуться щеки нашего сына, а затем поцеловал меня и поблагодарил за то, что я подарила ему сына.

Не его наследника. Нашего сына.

Я всё ещё пытаюсь осознать тот факт, что этот крошечный человечек — наш. Что мы с Тристаном — два человека, которые начинали как незнакомцы, вынужденные вступить в брак, которые боролись и прокладывали себе путь сквозь недоверие, насилие и страх, вместе создали нечто совершенное.

— Как ты себя чувствуешь? — Тристан говорит тихо, помня о нашем спящем сыне. Он сидит в кресле рядом с моей кроватью, всё ещё в той же одежде, которую надел, когда у меня отошли воды в три часа ночи: в джинсах и футболке, которая теперь вся мятая после нескольких часов хождения по коридорам больницы.

— Устала, — признаюсь я, хотя не уверена, что смогла бы уснуть, даже если бы попыталась. Я не могу перестать смотреть на нашего малыша, не могу перестать восхищаться его крошечными пальчиками и тем, как слегка шевелятся его губы во сне, словно ему снится что-то приятное. — Но счастлива. Очень счастлива, Тристан.

Он наклоняется вперёд, его рука находит мою, лежащую на спине малыша.

— Ты была невероятна, — говорит он, и что-то в его голосе заставляет меня поднять на него глаза. — Я никогда не видел ничего подобного. Ты была такой сильной, и такой храброй.

Я тихо смеюсь, стараясь не разбудить ребёнка.

— Я не чувствовала себя храброй. Мне казалось, что меня разрывает на части.

— Но ты справилась. Ты подарила ему жизнь. — Он проводит большим пальцем по моим костяшкам, и я вижу в его зелёных глазах то же удивление и благоговение, что и у меня. — Ты подарила нам нашего сына.

Эти слова до сих пор кажутся нереальными. Девять месяцев назад я боялась беременности, боялась того, как это повлияет на мои и без того непростые отношения с Тристаном. Теперь, глядя на этого идеального малыша, которого мы создали вместе, я не представляю свою жизнь без него.

— Как мы его назовём? — Спрашиваю я, хотя за последние несколько месяцев мы обсуждали имена десятки раз. Мы хотели что-то ирландское, хотя моя семья итальянская с русскими корнями, — благодаря заключённым брачным союзам, я не хочу, чтобы имя моего отца или память о нём продолжались. Он совершил слишком много ужасных поступков.

— Думаю, Эйден, — бормочет Тристан. Одно из двух имён для мальчиков, которые мы обсуждали. Мы решили подождать, пока не встретимся с ним, чтобы принять окончательное решение, и, глядя на крошечный свёрток в моих руках, я чувствую, что это правильное имя.

— Эйден, — повторяю я, пробуя его на вкус. Оно подходит идеально. — Привет, Эйден.

Как будто он узнает своё имя, наш сын издаёт тихий звук, его глаза на мгновение приоткрываются.

— С ним будут проблемы, — говорю я, улыбаясь, пока Эйден снова засыпает. — Посмотри на него. В нём уже есть упрямство О'Мэлли. — Я касаюсь одного из его сжатых кулачков.

Тристан ухмыляется своей улыбкой, которую я теперь так хорошо знаю.

— Хорошо. Мир будет пытаться его подавить. Лучше, если он будет сопротивляться.

Я на мгновение задумываюсь об этом, о мире, в котором родился наш сын. Это не тот безопасный, нормальный мир, в котором растёт большинство детей. Это мир насилия и опасностей, врагов, которые могут попытаться использовать его против нас, наследия и власти, а также всех тех сложностей, которые сопутствуют рождению в мафиозной семье.

Но это также и мир, где его будут любить. Яростно, полностью, безоговорочно. Это мир, где у него будут родители, которые сделают всё, чтобы защитить его, которые научат его быть сильным и смелым и отстаивать то, что правильно. Это мир, где он узнает, что любовь не всегда даётся легко, но за неё всегда стоит бороться. Мир, где я знаю, что мы с Тристаном поступим лучше, чем наши отцы, где мы не повторим тех ошибок, которые причинили нам боль и едва не стоили нам друг друга.

— Нам нужно ехать домой, — говорю я наконец, хотя мне не хочется покидать безопасную больничную палату. Здесь мы словно в пузыре, только мы втроём, защищённые от остального мира. Как только мы уедем, как только мы отвезём Эйдена домой, в особняк, наступит реальность. Ответственность за воспитание ребёнка, за его безопасность в нашем опасном мире, за то, чтобы быть теми родителями, которых он заслуживает. Сейчас всё это ещё идеально и ново, но так не может продолжаться вечно.

И теперь я верю, что мы с Тристаном справимся с любыми трудностями.

— Ты готова? — Спрашивает Тристан, и я слышу беспокойство в его голосе. Он знает, о чём я думаю, знает, что я волнуюсь из-за того, что будет дальше.

— Нет, — признаюсь я. — Но я не думаю, что кто-то вообще готов, не так ли?

Он смеётся и встаёт, чтобы помочь мне собраться.

— Наверное, нет. Но мы со всем справимся. Мы всегда справляемся.

Мы. Это слово теперь для меня всё. Полгода назад я всё ещё сопротивлялась мысли о нас, всё ещё пыталась сохранить видимость независимости в браке, которого я никогда не хотела. Теперь я не представляю, как справлюсь со всем этим без него.

Дорога домой была нервной. Тристан ведёт машину медленнее, чем я когда-либо видела, настаивая на том, чтобы именно он подвёз нас вместо обычного водителя, постоянно поглядывая в зеркало заднего вида, костяшки его пальцев на руле побелели. Я сижу на заднем сиденье рядом с креслом Эйдена, моя рука лежит на его крошечной груди, я чувствую ровный ритм его дыхания.

— С ним все в порядке, — говорю я Тристану, когда замечаю, что он оглядывается на нас в десятый раз за последние несколько минут. — Автокресло установлено правильно. Он в безопасности.

— Я знаю, — говорит он, но в его голосе нет уверенности. — Я просто… не могу поверить, какой он маленький. Какой хрупкий.

Я и представить не могла, что мой опасный муж-мафиози будет так волноваться и так растрогается из-за нашего крошечного малыша. Я никогда не думала, что такой мужчина, как Тристан, может быть таким нежным. Иногда он бывает со мной таким, особенно когда я была беременна, но наши отношения никогда не были нежными и милыми. Он всегда был страстным, шумным, склонным к спорам... и любящим, в конце концов. Но сейчас он мягче, чем я когда-либо его видела.

— Он сильнее, чем кажется, — говорю я, и это правда. Эйден уже боец, он доказал это, пережив всё, через что мы прошли во время беременности. Стресс, страх, насилие, которые коснулись нашей жизни, пока он рос у меня в животе.

Особняк выглядит иначе, когда мы въезжаем на круглую подъездную дорожку. Это всё то же величественное, внушительное здание, в котором я выросла, но теперь оно кажется другим. Оно кажется нашим. Это не дом моего отца, а дом, в котором мы с Тристаном будем растить нашего сына. Там, где мы будем строить нашу совместную жизнь. За последние месяцы мы сделали этот дом своим, и старые воспоминания, старые чувства постепенно угасли.

Нора ждёт нас у входной двери, и её лицо озаряется радостью, когда она видит, как мы выходим из машины. Она так давно в нашей семье, что уже практически бабушка Эйдена, и я вижу слёзы в её глазах, когда Тристан осторожно вынимает из машины автокресло.

Она улыбается, протягивая руку, чтобы нежно коснуться пальцем щеки Эйдена.

— Он идеален. Абсолютно идеален.

— Да, — соглашаюсь я, снова ощущая прилив гордости и любви. — Познакомься, это Эйден О'Мэлли.

— Хорошее имя, — соглашается Нора. — Оно ему подходит.

Она помогает нам занести наши вещи в дом, и мы с Тристаном поднимаемся в детскую, Эйден снова у меня на руках.

— Мы справимся лучше, — тихо говорю я, и Тристан вопросительно смотрит на меня. — Я имею в виду, лучше, чем наши отцы. Мы справимся лучше, чем они.

Он кивает, сразу понимая, что я имею в виду. Оба наших отца были и остаются жёсткими людьми, которые верили, что сила заключается в контроле, доминировании и страхе. Они воспитывали нас, чтобы мы стали инструментами в их играх за власть и влияние. Но мы не хотим такого для нашего сына.

— Он будет знать, что его любят, — говорит Тристан, поправляя одеяло на крошечном теле Эйдена. — Каждый день он будет знать, что он желанный и любимый и что мы гордимся им.

В этот момент Эйден просыпается и кричит на удивление громко для такого крошечного человечка. Я прижимаю его к груди, и он тут же затихает, обхватив мой палец своим маленьким кулачком.

— Я никогда не думала, что у меня будет так, — признаюсь я, когда дневной свет за окном начинает меркнуть. — Когда я росла, я думала, что брак, это просто деловая сделка. Я думала, что дети… это просто… продолжение амбиций их родителей. Я никогда не думала, что можно так сильно любить кого-то.

Я смотрю на Тристана и понимаю, что он знает, что я имею в виду не только Эйдена. Я имею в виду и его тоже, все те уроки, которые нам обоим пришлось усвоить, чтобы всё получилось.

— Я знаю, — Тристан наклоняется и нежно целует меня в висок. — Я никогда не думал, что ты появишься. Я никогда не думал, что у меня будет такая идеальная жена, хотя я даже не знал, что мне нужно. Я никогда не думал, что у меня будет ребёнок или такое будущее, как у меня сейчас. Я так стремился к власти и получил то, в чём нуждался гораздо больше.

— Теперь у тебя есть и то, и другое. — Я улыбаюсь ему и тянусь для поцелуя, а между нами — наш сын. — Власть и любовь.

Тристан улыбается, и на его лице появляется знакомое мне выражение.

— Власть, любовь и жена, которая так меня заводит, что у нас будет больше детей, чем может вместить этот особняк.

— Докажи это. — Я приподнимаю бровь, и он смеётся, приподнимая мой подбородок для очередного поцелуя.

— Как только вы сможете, миссис О'Мэлли, я вернусь к своим супружеским обязанностям.

— Хорошо. — Я отвечаю на поцелуй, улыбаясь ему в губы. — Я собираюсь убедить тебя в этом.

— Ммм. Пожалуйста, сделай это.

Мы целуемся ещё немного, наши губы соприкасаются нежно и медленно, пока Тристан со стоном не отстраняется. Мы остаёмся там до тех пор, пока Эйден не уснёт по-настоящему, укладываем его в кроватку, включаем радионяню и вместе поднимаемся наверх.

Тристан присоединяется ко мне в душе, моет мне голову, а затем я надеваю самую удобную вещь из своего гардероба и падаю в постель рядом с ним с тяжёлыми веками, совершенно обессиленная.

Рядом со мной лежит Тристан, он обнимает меня и прижимает к себе. И я знаю, что бы ни случилось дальше, с какими бы трудностями мы ни столкнулись, какие бы опасности нас ни подстерегали, какие бы ссоры ни были у нас и какое бы будущее нас ни ждало, в конце концов мы будем вместе.

Мы боролись за это. Мы это заслужили. И теперь у нас есть любовь, о которой мы даже не мечтали.

Наша жизнь принадлежит нам. Пока мы оба живы!