«Правило плохого парня»

Автор: Марен Мур

Серия: «Хоккей Хеллкэтс № 1»

Перевод:

ВК: https://vk.com/towwersauthors

ТГ: https://t.me/towwersauthors

СЕЙНТ

— Господи, ну ты и мудак, Сейнт Дэверо.

Похоже, это шокирующая новость только для голой блондинки, стоящей напротив, все еще вытирающей мою сперму с лица.

Она знала, на что идет. Точнее, на что не идет. Не моя проблема, что она не слушала, когда я говорил.

Все просто.

Я не остаюсь ночевать. Не целуюсь. Не обнимаюсь.

Я не тот, кто будет шептать тебе то, что ты хочешь услышать. Не тот, кого приводят к родителям или обсуждают с подружками.

Я тот парень, который трахнет тебя лучше, чем когда-либо в жизни.

Тот, о ком ты вспомнишь через месяцы, когда будешь лежать в миссионерской позе под каким-нибудь финансистом, который кончит за три минуты и не сможет довести тебя до оргазма, даже если бы от этого зависел его трастовый фонд.

Я оставляю неизгладимое впечатление — и оно в форме моего члена.

Это единственное обещание, которое ты получишь от меня.

— Черт, — цокаю языком, соскальзывая с ее кровати на пушистый розовый коврик в общежитии. — Вот такая благодарность за то, что я довел тебя до оргазма два, нет… три раза?

Подхватываю с пола футболку и натягиваю ее через голову. Все в этой комнате такое чертовски розовое, что у меня уже болит голова, так что чем быстрее я отсюда выберусь, тем лучше.

— Ты буквально только что кончил мне на лицо, а теперь… уходишь. Вот так просто? — бормочет она, нахмурив брови.

Если бы я не был мудаком и не предупредил ее о правилах еще до того, как оказался в ней, я, может, и почувствовал бы себя виноватым.

Но, к ее несчастью, я и правда мудак. И я действительно ухожу.

Быстро натягиваю тренировочные штаны, хватаю телефон с тумбочки вместе с ключами, засовываю все в карман и поворачиваюсь к ней:

— Вот так просто. Я думал, ты поняла. Жаль, что нет. Но было весело, да?

Бросаю ей ухмылку, в последний раз скользнув взглядом по ее упругим, большим грудям, из-за которых я, собственно, и влип в эту историю, и прохожу мимо к двери.

— Надо было прислушаться ко всему, что про тебя говорили, — ее едкие слова летят в меня, словно должны ранить, но бьют мимо.

Потому что мне плевать, что она или кто-то еще обо мне думает. Мне всегда было плевать.

Бросаю взгляд через плечо, уголок губ кривится в полуулыбке, от которой ее злость вспыхивает еще ярче:

— Да, надо было. Но что бы они ни говорили — я в сто раз хуже.

Я не жду ее ответа, распахиваю дверь и выхожу наружу. Как только захлопываю ее за собой, с той стороны раздается глухой удар чего-то тяжелого и пронзительный визг.

Да, пора бы притормозить с этими перепихонами. Как бы я ни любил, когда мне сосут, все это стало головной болью, а у меня и без того проблем хватает.

Даже больше, чем достаточно.

Говоря о головной боли — достаю телефон из кармана, смотрю на экран и вижу время.

Черт.

Теперь я опоздаю. А опаздывать нельзя.

Я не могу себе этого позволить.

Тридцать минут занимает, чтобы протиснуться через трафик кампуса и пересечь город. И я все равно опоздал нахрен. Загоняю байк в последний свободный бокс «Гаража Томми» и глушу двигатель.

Обычно оставил бы его снаружи, но я знаю лучше. Здесь я вырос, и быстро понял: это не тот район Нового Орлеана, где оставляешь что-то на ночь и надеешься увидеть утром.

Поэтому, когда работаю допоздна, загоняю его внутрь — чтобы он был под присмотром. Кроме хоккея, этим байком я горжусь больше всего.

«Indian» пятьдесят третьего года. Мы с Томми нашли его на свалке, когда мне было четырнадцать.

Томми искал старые детали для ремонта, и, раз уж я в тот день работал в мастерской, взял меня с собой.

Байк тогда был ничем — ржавое железо, побитый, полузабытый призрак своего времени.

Но я видел за ржавчиной и искореженным металлом другое. Видел потенциал. Видел, каким он был, и знал, что хочу вернуть ему прежнюю славу.

Потратил все свои сбережения, забрал его, и четыре года восстанавливал. Теперь это уже не тень прошлого, а то, чем я, черт побери, горжусь.

Все, что мог, я делал сам, учась у Томми и ребят, чтобы не тратить деньги на ремонт. Денег тогда у меня не было, и либо так, либо байк сгнил бы до конца.

Да, он может и не самый быстрый, но это классика.

Вневременная.

Таких больше не делают.

Это единственное, что принадлежит только мне. Единственное, к чему отец не сможет дотронуться. И слава богу — все, к чему он прикасается, он превращает в дерьмо. Как болезнь, которая заражает все вокруг.

— Опоздал, — бурчит Томми, не поднимая взгляд от коробки передач «Мустанга». Голос у него хриплый от двух пачек сигарет в день, что он курит с молодости.

Я не знаю, сколько ему лет. Думаю, под семьдесят. Но он каждый день в мастерской, вкалывает больше, чем парни вдвое моложе.

Скорее всего, он будет приходить сюда, пока не умрет.

Его отец открыл эту мастерскую, когда Томми был ребенком, и назвал ее в его честь — чтобы однажды передать сыну. Только на Томми эта династия и закончится: своих детей у него нет.

Лишь мы — несколько парней, что дают ему больше хлопот, чем родные сыновья.

— Да, прости, — бурчу я, снимаю с крючка возле офиса свой замасленный комбез и влезаю в него.

Я ненавижу опаздывать. Это случается редко, тем более из-за… таких «дополнительных занятий». Просто потерял счет времени. Виноват.

Наконец он поднимает глаза от «Мустанга» и смотрит на меня. Лицо обветренное, будто его всю жизнь сушило на солнце. Через лоб тянется ровная полоса машинного масла.

— Думал, мы не будем превращать это в привычку? — он поднимает бровь.

Он говорит про прошлую неделю, когда я опоздал на час из-за того, что дома все пошло к черту, и я не хотел оставлять маму. Естественно, он об этом не знает.

Я никому не рассказываю про личную жизнь. Но если бы и рассказал — то ему. Томми слишком наблюдательный старик. И, по правде говоря, один из немногих людей, кому не плевать на меня.

— Да. Прости, старик. Больше не повторится.

Он что-то мычит, возвращается к коробке передач. Мало говорит, но когда говорит, ты слушаешь.

— Ложись спать, я разберусь. Поздно уже, — говорю я, подходя к «Мустангу» и доставая из кармана черную бандану, чтобы убрать волосы с лица.

Волосы уже слишком длинные, но ни времени, ни лишних денег на стрижку нет. Пару раз думал просто сбрить все к черту — этим летом жарко, как в аду, — но пока не дошли руки.

— Не указывай мне, пацан, — бурчит он, но все же откладывает ключ и выпрямляется. Спина у него уже не та, и после нескольких часов, согнувшись над машиной, он еще более раздражен, чем обычно. Но никогда в этом не признается.

Гордость — странная штука.

— И не указываю. Но если все сделаешь сам, что останется мне? — пожимаю плечами. — Мне нужна работа.

И я не вру, мне нужны деньги. Даже если отец как-то продержится на работе дольше месяца, рано или поздно он все испортит, и все мои сбережения уйдут на оплату аренды.

— Да, знаю. Как мама? — он вытирает руки тряпкой и смотрит мне прямо в глаза. — Все нормально?

— Нормально.

Он не знает всего, что происходит, но догадывается. И это его способ спросить, не спрашивая.

Думаю, он догадывается с того дня, как я в четырнадцать пришел сюда с двумя синяками под глазами и разбитой губой, попросив работу, не зная о машинах ровным счетом ничего.

С тех пор мы нашли схему: он отдает мне ночные смены, а я разбираюсь с тем, что не сделали днем.

Мне это нравится.

Тишина.

Пауза от домашнего ада.

И однажды я отплачу ему за все.

За то, что всегда оставляет для меня место на диване в квартире над мастерской. За то, что не задает вопросов, на которые я не хочу отвечать.

Он спас мне жизнь больше одного раза.

Томми кивает, уголки его глаз морщатся:

— Хорошо. Пару машин сегодня пригнали. Хочу закончить их к концу недели. Чертов электрокар с проблемой батареи. Удивительно, да?

Он ненавидит электромобили. Если бы не деньги, он бы разворачивал их прямо у ворот. Говорит, Америка была лучше, когда все держалось на мускуле¹, а не на батарейках.

— Сделаю. Увидимся завтра, — отвечаю, кивая.

Он колеблется секунду, будто хочет что-то добавить, но просто кивает и бормочет «давай».

На ремонт уходит всего пару часов, и домой я возвращаюсь после двух ночи.

Я настолько выжат, что чуть не вырубился за рулем. Мне срочно нужно выспаться. План простой: душ, еда, и через полчаса я уже в кровати. Это даст мне примерно шесть часов сна перед лекцией по бизнес-экономике.

Теперь, когда снова начались занятия, придется урезать часы у Томми. Хоккейный сезон на носу, а значит, между хорошими оценками и выматывающими тренировками, подготовкой и играми, времени на подработку почти не останется.

Придется жить на сбережения.

Нам придется.

Сбрасываю сумку у двери, тихо стаскиваю кроссовки. Взгляд скользит по гостиной и останавливается на маме, свернувшейся на диване. Она спит.

Выглядит спокойно, и от этого внутри у меня что-то сжимается. Хотел бы я, чтобы ее жизнь была легче. Чтобы у нее было то спокойствие, которого она заслуживает.

Но этого не будет. Не пока она остается в этом доме с ним.

Я пытался убедить ее уйти. Уговаривал столько раз, что и не вспомню. Предлагал снять нам двоим квартиру. Но она всегда отказывалась. Говорила, что он ее муж, что она не бросит его, даже когда тяжело. Что они дали клятвы, и она не откажется от них.

Как будто то, что он пытается избить ее до полусмерти — это просто «тяжелый период».

Вот почему я до сих пор живу дома, а не в кампусе. Потому что я не оставлю ее здесь с ним.

Не могу. Меня пиздец как пугает мысль, что я не буду рядом и не защищу ее.

Мало что может сделать меня слабым. За свою жизнь я построил стену от всего, что могло бы меня задеть.

Но мама — это мое слабое место.

Самое мягкое. Самое уязвимое.

Я сожгу весь мир ради нее.

Начав с отца, если придется.

ЛЕННОН

Нет ничего, что я ненавижу больше, чем опаздывать.

И конечно же, именно сегодня, из всех возможных дней, это и произошло.

Виноват мой перфекционизм, но после месяцев ожидания я не хочу терять ни секунды.

Сдавленно вздыхаю, поправляю сумку на плече одной рукой, а другой распахиваю дверь арены.

Резкий холодный воздух бьет по щекам — долгожданное спасение от удушающей жары снаружи. Не верится, что целый год прошел с тех пор, как я последний раз была на льду. Год с тех пор, как чувствовала его под коньками.

Кажется, будто прошло куда больше. Особенно когда ты посвятила любимому делу больше половины жизни — а потом в одно мгновение его у тебя отняли.

Боже, даже представить не могу, какой инфаркт хватил бы моего отца, узнай он, что я здесь делаю. Я будто вижу, как его лицо заливается багровым, а на шее пульсирует та самая вена, которая вздувается, когда он злится.

Но… он не узнает. Я сохраню это в тайне, в безопасности, и там где у меня это не отнимут.

Впервые в жизни я делаю что-то для себя.

И, честно говоря, это… освобождает. Первый глоток настоящей свободы за столько времени, что я уже и не помню.

Глубоко вдыхаю холодный воздух, и губы сами растягиваются в улыбке, несмотря на комок нервов, сжимающий желудок.

Я знаю, что, скорее всего, больше никогда не выйду на лед как участница соревнований. Что мои дни в большом спорте, вероятно, позади. Год без тренировок — и мое тело уже не то, что раньше. Да и тренера больше нет, нет отточенных программ, я пропустила слишком много. Но даже если я больше никогда не буду соревноваться, я просто хочу кататься. Хотя бы пару часов в неделю. Хочу снова оказаться на льду — там, где всегда чувствовала себя в гармонии.

Волна возбуждения пробегает по спине, пальцы непроизвольно сжимают ремень сумки, когда я останавливаюсь у входа на тренировочный каток в университете. Я здесь впервые, и хоть он не такой современный, как большая хоккейная арена, для моих целей более чем подходит.

Тем более что он бесплатный. А мне сейчас не до капризов — не когда наконец-то можно снова выйти на лед.

Когда на первом курсе отец заставил меня бросить соревнования, он отказался оплачивать тренировки и аренду льда — по его мнению, фигурное катание было пустой тратой времени, отвлекающей от учебы и от перспективы стать идеальной «трофейной женой», какой он меня растил.

Это никогда не было моим решением. И часть меня до сих пор не может простить ему, что он отнял у меня нечто столь важное. Он лишил меня спасительного островка — и превратил это еще в один инструмент контроля.

Он и не подозревал, что разжег во мне костер обиды, который только разгорался все эти месяцы.

Ставлю сумку на металлические трибуны, достаю коньки — те самые, что у меня еще со школы, — и быстро шнурую их. Это движение кажется таким знакомым, будто я делала его тысячу раз… только теперь оно ощущается как возвращение украденной части меня самой.

Вот чего отец так и не понял. Фигурное катание для меня было не просто хобби, не просто развлечением.

Оно было моей отдушиной.

Способом справляться с тревогой, когда казалось, что я задыхаюсь. Местом, где я могла быть собой — свободной и счастливой. И когда он отнял это у меня, то будто вырвал часть моей души.

Часть, без которой я жила все это время.

Внезапно что-то громко бьет в стекло передо мной, резко обрывая мои мысли, и я вздрагиваю от неожиданности.

Я так углубилась в себя, что даже не заметила, что здесь не одна.

Глухое ворчание и лязг коньков по льду заставляют меня резко поднять взгляд на фигуру, несущуюся через каток.

Стоп… Почему здесь кто-то есть? Это же мое время — приватное, которое я забронировала месяцы назад.

Медленно подхожу ближе, вплотную к бортику, и щурюсь, чтобы разглядеть получше.

Первое, что бросается в глаза, — потрепанная черная клюшка в его руке.

Хоккеист.

Кто бы он ни был, он высокий, с мощными плечами, темные от пота волосы почти черными прядями прилипли ко лбу. На мгновение я замираю, наблюдая, как он стремительно скользит от одного конца катка к другому. Кажется невероятным, что кто-то такого телосложения может двигаться так быстро.

Через несколько секунд он резко останавливается, взметая ледяную крошку, тяжело дыша, и тянется к черной бутылке с водой на бортике. Я вижу, как он наклоняет голову, льет воду в рот, затем ополаскивает лицо и с силой ставит бутылку обратно. Потом разворачивается к центру, скользит к красной линии и начинает быстрые переступания — будто отрабатывает упражнение.

Я прочищаю горло, делаю максимально дружелюбное лицо и кричу:

— Привет!

Но он не останавливается, продолжая ритмично двигаться, переступая с ноги на ногу.

Может, не услышал?

— Привет! — повторяю громче, выкатываясь на лед. Ноги слегка дрожат — скорее от волнения, чем от неуверенности. Подъезжаю ближе, почти к тому месту, где он тренируется. — Эм… Алло? — звучит резче, чем я планировала, мое приветствие грубо отражается от стен катка. Щеки мгновенно пылают, когда он резко оборачивается, и его темные глаза останавливаются на мне.

Он приподнимает бровь.

— Услышал с первого раза.

— Ну… ладно. Привет. Извини, что отвлекаю, но, кажется, какая-то путаница. Это мое время — приватное, я забронировала его еще месяцы назад.

Он неспешно подкатывает ближе, но ничего не говорит, просто смотрит на меня с раздражением. Брови сведены, губы слегка поджаты. Как будто мое появление — самое некомфортное, что с ним случилось за сегодня.

Теперь, когда между нами лишь пара сантиметров льда, я могу разглядеть его как следует. Даже без коньков он явно за метр девяносто, с легкостью затмевая мои скромные метр пятьдесят семь. Его растрепанные волосы мокры от пота и воды, непослушные пряди падают на глаза, когда он смотрит на меня сверху вниз.

Глаза глубокого коричневого оттенка, почти такого же, как волосы, но кажутся черными из-за того, как он их сузил. Высокие скулы, резко очерченная линия подбородка с легкой щетиной.

Сложен как типичный хоккеист — широкий, мощный, но в нем чувствуется что-то… более резкое.

Он хватает край черного худи, приподнимает ткань, чтобы вытереть пот с лица, и на секунду обнажает рельефный пресс и темную линию волос, уходящую под пояс спортивных штанов. Рукав закатывается, открывая часть татуировки, обвивающей запястье и теряющейся под тканью.

Я осознаю, что уставилась, и поспешно поднимаю взгляд обратно к его лицу, нервно переминаясь с ноги на ногу.

Соберись, Леннон. Ты же не впервые видишь симпатичного хоккеиста. Практически всю жизнь я провела на катках и усвоила: большинство из них (если не все) — одинаковые.

Самоуверенные. Наглые. Настоящие бабники.

Не то чтобы я вешала ярлыки, но таков мой личный опыт.

Он приподнимает бровь.

— Приватный лед, говоришь? Очевидно же, что теперь он мой.

Я слегка приоткрываю рот от его скучающего и снисходительного тона.

Эм, ясно. Это было грубо.

Делаю глубокий вдох и растягиваю губы в фальшивой улыбке — той самой, которую оттачивала годами. Я же Руссо. А значит, мастерски умею выглядеть собранной и невозмутимой, даже когда внутри все сжимается.

— Наверное, какая-то ошибка в расписании, потому что я выбрала это время специально под свой график.

На секунду воцаряется тишина, пока его взгляд медленно скользит по мне — будто только сейчас он действительно меня разглядывает. Когда глаза опускаются до белой юбки и лосин, уголок его губ дергается в усмешке, настолько снисходительной, что слова даже не нужны.

Он снова поднимает взгляд.

— Я не уступлю лед, принцесса. Сколько бы твои родители за него ни заплатили.

Что?

— Прости? — не веря своим ушам, бормочу я. — Ты даже не знаешь меня.

Его темные глаза скользят к моим конькам, и он кивает.

— Дорогие коньки? Бриллиант на пальце? Мне и не нужно.

Я опускаю взгляд на свои ноги, потом снова встречаюсь с его наглым взглядом, скрещивая руки на груди.

Не то чтобы я должна ему что-то объяснять, но эти коньки у меня уже годами — с последних соревнований. Да и злиться на его предвзятость глупо, когда сама пару минут назад точно так же его оценивала. Разница лишь в том, что я хотя бы делала это про себя, а не в лицо.

— Мои родители ничего не платили, но не это важно. Я имею такое же право быть здесь, как и любой другой. Как и ты.

Надменное выражение на его лице слегка меркнет, и он подкатывает еще ближе — настолько, что это уже нарушает личное пространство. Но почему-то я не отступаю, отказываясь дать ему то, чего он явно ждет.

— Все равно… не… уйду, — его голос низкий, тяжелый, и он вновь приподнимает бровь.

— Я тоже, — поднимаю подбородок. — Похоже, придется делить лед, да?

Что мне нужно сделать — это достать телефон и позвонить Саммер, администратору катка. Она, наверное, сможет решить этот вопрос в два счета, но сейчас я остаюсь здесь исключительно из принципа. Просто чтобы показать этому придурку, что он не может запугивать людей, чтобы добиться своего.

Эта наглая усмешка возвращается, его взгляд скользит к моим губам, затем лениво поднимается обратно к моим глазам.

— Не люблю делиться.

Я отвечаю ему слащавой улыбкой.

— Попробуй как-нибудь. Лучше поздно, чем никогда.

Откатываюсь назад, оставляя его по другую сторону красной линии, и указываю рукой на разделение.

— Ты остаешься на своей стороне, я — на своей. Легко.

— Ладно, — его тон отрывистый.

Теперь я просто веду себя по-детски, но последнее слово останется за мной.

— Отлично.

Я практически вижу, как он закатывает глаза, прежде чем разворачивается и скользит обратно к шайбам на своей стороне, затем бьет по одной клюшкой, отправляя ее в дальний конец катка.

Поворачиваюсь к нему спиной, скольжу к противоположной стороне и делаю несколько медленных кругов, чтобы разогреться. Надеюсь, это будет как езда на велосипеде — навык вернется сам собой.

Хотя сегодня я не буду делать ничего, кроме как заново привыкать к движениям. Медленно входить в ритм.

У меня есть привычка бросаться в омут с головой, когда дело касается того, что меня увлекает, поэтому я мысленно напоминаю себе, что сейчас не в форме, что не ступала на лед целый год и не могу сходу делать то же, что раньше, без риска травмироваться.

Даже если мне больше всего хочется поставить этого придурка на место — который, несомненно, и есть причина моей сегодняшней рассеянности.

Его массивное присутствие невозможно игнорировать, пока я катаюсь, но в конце концов час подходит к концу, и мы оба направляемся к выходу.

Прежде чем сойти со льда, я поворачиваюсь к нему.

Он резко останавливается передо мной, лезвием конька намеренно окидывая меня ошметками льда.

— О бож… — вскрикиваю я, когда они покрывают меня с головы до ног, прилипая к лицу, футболке, юбке и ногам. Широко раскрываю глаза, глядя на него, и на секунду от возмущения теряю дар речи, прежде чем стряхнуть тающий лед с лица.

Ох, ну и… козел.

— Ты что, блин, серьезно?

Он сжимает губы, будто пытаясь подавить смех, и на мгновение мне кажется, что моя выдержка вот-вот лопнет, и я вполне могу прикончить его лезвием своего конька.

— Упс, — судя по ухмылке на его лице, он явно не сожалеет.

Если бы взгляды могли убивать… Что ж, тогда он мог бы стать причиной моего появления в настоящем криминальном подкасте.

Мудак.

Я вдыхаю воздух, который должен меня успокоить, но только раздражает еще сильнее, когда чувствую, как холодный лед просачивается сквозь ткань на груди, достигая даже спортивного бюстгальтера.

Он проходит мимо меня, сходя со льда, нарочно задевая плечом, и я резко оборачиваюсь.

— О, не волнуйся, я свяжусь с Саммер и выясню, в чем дело. Пожалуйста, не утруждай себя. Ты же знаешь, что ты козел?

Проходит мгновение, прежде чем он поворачивается ко мне, и в его глазах какое-то озорство.

— Да, мне такое говорят.

Я уже подумываю снять конек и швырнуть им в него, когда его взгляд опускается к моей груди, и губы изгибаются в ухмылке.

— Может, тебе стоит переодеться. Здесь холодно.

Мои глаза расширяются, я опускаю взгляд и понимаю, что соски напряглись и явно проступают сквозь ткань. Тут же скрещиваю руки на груди с возмущенным вздохом.

Господи, это просто становится все хуже и хуже. Скорее бы уйти и, надеюсь, если повезет, больше никогда не увижу этого придурка.

Сжимаю челюсть, прежде чем спросить:

— Как тебя зовут? Чтобы я могла точно сказать Саммер, что скорее подавлюсь и умру, чем снова разделю с тобой лед.

Не оборачиваясь, он бросает через плечо:

— Сейнт. Дэверо. Она точно знает, кто я.

— О? Приятно познакомиться, Сатана. Я — Леннон Руссо. Надеюсь, к выходу ты уже забудешь это имя.

И хотя он стоит ко мне спиной, я провожаю его средним пальцем.

ЛЕННОН

Всю дорогу домой я прокручивала в голове последние два часа, и к тому моменту, как через пятнадцать минут добираюсь до квартиры, раздражение только усилилось.

Никогда не встречала такого… грубого и высокомерного типа. Совершенно без причины.

Серьезно, кем он себя возомнил?

Я с шумом захлопываю дверь и швыряю на пол розовую сумку для коньков, сбрасывая кроссовки у входа.

— Мэйси, ты дома? — кричу подруге, пробираясь по коридору.

Прохожу в ее комнату, раздвигая нитки разноцветных бусин на дверном проеме, и застаю ее на очередной находке с барахолки — винтажном бархатном кресле, будто сошедшем со страниц журнала 70-х. Она лежит на спине, свесив голову, и золотистые локоны ее волос струятся к полу, пока она держит потрепанный томик над лицом. Она чуть не поседела, когда мы наткнулись на это кресло в одном из наших любимых антикварных магазинчиков Французского квартала.

Не удивлена ни капли, застав ее здесь, развалившейся в кресле с книгой. Если есть что-то, что можно сказать о Мейс, — где бы она ни была, под рукой у нее наверняка найдется любовный роман. Почти всегда в мягкой обложке — она наотрез отказывается читать с электронных устройств, утверждая, что ничто не заменит шелест и запах старых страниц.

В этом мы с ней абсолютно солидарны.

— О-о… «Месть Фабио». Новинка? Звучит интригующе, — говорю я, разглядывая пожелтевшие страницы книги с обложкой в стиле «разорванного корсета», где полуголый мужчина сжимает в объятиях девушку в порванном бальном платье.

Она швыряет книгу на подлокотник и переворачивается на живот, игриво приподнимая брови.

— Нашла книжную лавку возле кампуса после пары по креативу, и там целый ящик таких, Лен. Настоящее сокровище.

При всем нашем сходстве, различий между нами в два раза больше. И, думаю, именно поэтому наша дружба так хороша. С ней все легко — за пятнадцать лет дружбы никто не знает и не понимает меня так, как Мэйси.

Она всегда была моей тихой гаванью. Хранит все мои секреты и честна даже если будет больно. Говорит, если я не права, но будет защищать до последнего вздоха, даже если я не права. Мы всегда прикрывали друг друга, и теперь, когда мы соседки по комнате в Орлеанском Университете, даже не представляю, как бы выглядела моя студенческая жизнь без нее.

Определенно скучнее.

Внезапно ее брови хмурятся.

— Что случилось? Ты выглядишь… взбешенной.

Видите? Потрясающая способность читать меня как открытую книгу. Дружба длиною в жизнь дает такой эффект.

Вздыхаю и плюхаюсь на ее кровать, уставившись в потолок, заклеенный ретро-обоями с цветами.

— Наверное, потому что сейчас на катке встретила самого большого мудака на свете.

Слышу шорох — и вот она уже запрыгивает рядом, подпирая голову рукой.

— Что случилось?

— Боже, тебе надо было видеть, Мейс, — сажусь и скрещиваю ноги. — Прихожу на каток в свое время, которое должно быть только моим, а там парень. Ну, думаю, ерунда, наверное, ошибка в расписании. Но он оказался редким засранцем, грубил мне вообще без повода. Настоящий мудак высшей пробы. Хотя… хоккеист, так что не сказать, что я в шоке.

— Узнала его имя?

Пожимаю плечами, вспоминая наш прощальный обмен любезностями.

— Сейнт? Дэверо? «Сатана» подходит куда лучше, так что теперь только так его и буду называть. Не думаю, что выдержала бы еще хоть секунду рядом с ним, прежде чем оказалась бы в камере.

Не то чтобы он особо был расположен к разговору — он был слишком занят тем, чтобы вести себя как мудак.

Когда Мэйси аж задыхается от его имени, я недоуменно хмурю брови.

— Заткнись. Заткнись. Заткнись, — она почти визжит, выпучив глаза. — Сейнт Дэверо?!

Между моими бровями появляется складка.

— Ну… да? Но он уж точно не свят…

— Погоди, — резко обрывает она, и выражение ее лица только усиливает мое замешательство. — Рост под два метра, темно-каштановые волосы, взгляд угрюмый, скверный характер, да?

Киваю, и она продолжает:

— Боже мой. Ты серьезно никогда не слышала о Сейнте Дэверо?!

— Нет, — я резко выдыхаю, чтобы «т» прозвучала особенно отчетливо, и качаю головой. — Можешь, пожалуйста, объяснить, почему ты сейчас так паникуешь?

— Лен, он же легенда Орлеанского университета! Да, мудак, но все равно, — Мэйси таращит глаза.

Хм. Теперь мне интересно. Все, что я успела узнать об этом типе — что он мудак с большой буквы.

Если судить по первому впечатлению, второго мне не нужно.

— Это самое захватывающее, что случалось со мной за год! — пищит она. — Конечно, именно ты умудрилась столкнуться с главным плейбоем кампуса, славящимся вереницей разбитых сердец. Ходят слухи, что он переспал со всей командой черлидерш. И не по одной... Одновременно.

Мысленно прикидываю и морщу нос. Если это правда, он, наверное, вечно уставший. Не успеваю вставить слово — Мэйси продолжает тараторить:

— Уф, он чертовски горяч. Ты что, слепая, Лен, ну брось!

Ну да, он… симпатичный.

Но больше козел, чем красавец, и это полностью перечеркивает все плюсы.

Поверьте, у меня уже был опыт общения с одним эгоистичным, бабником-нарциссом.

СЕЙНТ

В отличие от большинства парней в команде, я жаворонок. Всегда таким был.

Так сложилось — с тех пор как в старших классах мне пришлось работать на полную ставку, чтобы было где жить и что есть. Если бы не работал, сидел бы голодным. Содержать жену и ребенка — это как раз то, чем должен был заниматься мой отец. Но он был слишком пропащим алкоголиком, чтобы делать что-то, кроме попыток напиться до смерти.

И хотя большинство из нас уже годами втянулись в этот режим, мои товарищи по команде все равно ноют и жалуются на ранние подъемы в пять утра для утренней тренировки.

Для меня это не проблема.

Когда в моей жизни все начало рушиться и катиться на дно, я ухватился за единственное, что у меня было — хоккей.

Он всегда был моим спасением. Сколько себя помню. Он давал выход всей моей агрессии, чтобы я не наломал дров, которые мне было бы не по карману расхлебывать.

Я помешался на этой игре с семи лет, когда впервые взял в руки клюшку. И быстро понял: чем больше вкладываешься, тем лучше будет результат.

Как-то в школе я услышал фразу: «Ты — продукт своей среды». То есть если тебя растили неудачники, то в девяти случаях из десяти сам станешь таким же.

Это статистика.

Но если во мне и есть что-то хорошее, так это упертость. Я отказался идти по их стопам. Хотя бы ради мамы. Она заслуживает хоть что-то хорошее в этой жизни. Я хочу, чтобы она мной гордилась.

Я знаю, что она любит меня. Но моя мать — жертва. Она поверила нарциссическому бреду моего отца, поддалась его манипуляциям и абьюзу. Именно это мотивирует меня, заставляет выкладываться на все сто и не соглашаться на меньшее.

Она.

Мой план всегда был один — попасть в НХЛ. Тогда я смогу поселить ее в хорошем доме в безопасном районе, где стены не осыпаются. Обеспечить всем необходимым, не задумываясь, где взять деньги. Вырвать ее наконец из лап отца, окружить заботой и сделать счастливой. А до тех пор я опускаю голову и иду к цели, не отвлекаясь.

К тому же я никогда не дам отцу удовольствия увидеть, что я стал таким же, как он.

И каждый раз, когда я выжат как лимон, я напоминаю себе об этом.

О том, что, несмотря на все обстоятельства, я стану больше, чем просто бедный парень с плохой репутацией, с дерьмовой жизнью и еще более дерьмовым отцом. Больше, чем ребенок, который расплачивался за еду мелочью и носил потрепанную экипировку, потому что другую не мог позволить. И главное — о том, что я никогда, ни в коем случае, не стану таким, как он.

Зажав конец хоккейной ленты зубами, я обматываю крюк клюшки, проверяя плотность обмотки.

— Бляяяя, — раздается рядом голос, и мой напарник Беннет Легро плюхается на скамейку, швыряя сумку на пол. — Ты не поверишь, что со мной в эти выходные приключилось.

Если честно, моя терпимость к людям вообще на нуле. Я не любитель пустых разговоров. Своих же парней по команде еле выношу — и то лишь потому, что выбора нет.

Но если уж и можно кого-то назвать другом, то этого болтливого, самоуверенного и совершенно не понимающего личных границ голкипера, который уселся рядом.

Мы играем вместе уже два года, и у этого ублюдка талант втираться в доверие, так что даже если бы я пытался отвязаться — не вышло бы.

Поверьте, я пытался. До посинения. Но похоже, «отъебись» на языке Беннета означает «люби меня вечно».

— Да уж, если это связано с тобой, то я точно поверю, — бурчу в ответ, делая вид, что сосредоточен на клюшке, хотя последние пять минут только тем и занимался, что перематывал ее, чтобы сократить этот разговор.

— Слушай, чувак, клянусь богом, я случайно нашел труп, — в его голосе смесь возбуждения и благоговения, будто это самое крутое, что случилось с ним за месяц.

— Знаешь, я правда тебе верю, Легро. Потому что где дерьмо — там и ты неподалеку.

— Что поделать, я магнит для такого, — бормочет он, доставая бутылку с водой. Он может бесить меня по поводу и без, но он один из лучших голкиперов, которых я когда-либо встречал.

За все годы в хоккее я усвоил: вратари — это отдельный подвид. И Беннет не исключение.

Он начинает переодеваться и качает головой:

— Это был пиздец. Единственный раз решил свалить с кампуса и тусануть на Бурбон, как турист, — и на тебе, труп прямо посреди улицы. Мягко говоря, травматичный опыт. Хотя, блять, думаю, я до сих пор немного пьян.

— Ну, ты же был на Бурбон-стрит. Чего ты ожидал?

Беннет пожимает плечами, проводя рукой по волосам:

— Я хотел просто оторваться и... ну, знаешь, «Ручную Гранату²» выпить — это же мое фирменное. А не стоять рядом с трупом, как какой-то следователь.

Я закатываю глаза, а он усмехается, демонстрируя зубы, которые для хоккеиста выглядят подозрительно ровными. Но он, как и я, никогда не снимает капу.

— Но самое удивительное — несмотря на труп, весь кампус обсуждает не это, а тебя.

— Просвети. Почему на этой неделе я стал темой для разговоров? — вздыхаю я.

— Все только и говорят о твоей... прогулке, — он игриво делает кавычки пальцами в воздухе, — по Греческому кварталу в одних трусах. Господи, чувак, ну оставь хоть что-то и для остальных.

Так и знал, что это всплывет. Но плевать. Люди все равно будут трепаться — какая разница, обо мне или о чем-то еще.

Если бы я переживал из-за чужого мнения, у меня не осталось бы времени ни на что другое.

Ну и что? Да, я люблю трахаться и сбрасывать пар. Иногда выхожу на улицу в трусах, потому что девушка выставила меня за дверь, когда я напомнил, что это был разовый случай.

Я не пью. Не употребляю наркотики. И не сплю с одной и той же девушкой дважды.

Я выработал четкую систему.

В раздевалку начинают заходить остальные парни, кивая нам в знак приветствия. Они уже знают, что вне льда я не особо разговорчив. Может, я и мудак, но мудак, который чертовски хорош в хоккее.

Я здесь только ради этого. Не заводить друзей. Не для чего-то еще, кроме как пробить себе дорогу в НХЛ.

Вот и все.

Остальное — лишь отвлекающий фактор. А мне отвлекаться нельзя.

Поэтому я записался на дополнительные занятия на льду. Мне нужно было поработать над скоростью, маневренностью, техникой владения клюшкой. Для меня не существует слова «провал» — а значит, я должен выжимать из себя все до последней капли.

Я левый нападающий «Хеллкэтс», и моя задача — бороться за шайбу, давить соперников, провоцировать их на ошибки, чтобы они заработали штраф, а мы получили численное преимущество. Неофициально я — громила, который доводит их до предела и заставляет сорваться.

Но многие не понимают: в отличие от НХЛ и низших лиг, в студенческом хоккее драки категорически запрещены. НАСС³ не шутит с этим — подрался? Вылетел с игры и стал бесполезен для команды. Поэтому, хоть я и люблю вымещать агрессию на льду — жестко играю корпусом, троллю соперников, загоняю их в угол — я делаю это без прямых ударов.

Но вне льда? Совсем другая история.

Казалось бы, после всех драк с отцом я должен был возненавидеть насилие. Но, возможно... мне иногда нравится небольшая доля жестокости. Назовите это комплексами, назовите меня ублюдком — факт остается фактом. Хотя бы я сам это осознаю.

Я откладываю клюшку и зашнуровываю коньки, пока Беннет трещит о своих похождениях на Бурбон-стрит. И тут меня осеняет — кто лучше этого сплетника знает все и всех в кампусе?

Не спрашивайте как, но он в курсе о всех делах больше, чем половина девушек, которых я знаю.

Поворачиваюсь к нему и поднимаю бровь:

— Что ты знаешь о Леннон Руссо?

Легро насвистывает и качает головой:

— Ох, Леннон Руссо. Удивительно, что ты о ней не слышал.

— А должен был?

Сначала я не понял, кто эта девушка, когда она вышла на лед — сжатые губы, слащаво-вежливый тон, который я услышал даже через полкатка. Даже когда она крикнула свое имя мне вслед, я не сразу сообразил.

Руссо — распространенная фамилия в Новом Орлеане. Но потом я вспомнил — та статья в Gazette. Где она стояла, вытянувшись по стойке «смирно», рядом со своим говнюком-отцом, идеальная куколка, какой и должна быть.

Статья рисовала ее семью как образец идеала — белый заборчик, улыбки до ушей. Но я-то знал правду. Знал, что за этим фасадом скрывается нечто большее. Потому что там не было ни слова о грехах Руссо, которые мне слишком хорошо известны.

Осознание ударило как под дых. Я прокручивал нашу встречу в голове снова и снова. Теперь, узнав, кто она такая, меня бесило, что первая мысль о ней была «секси», и что я представлял этот дерзкий ротик в сотне разных ситуаций, связанных с моим членом.

И теперь, хочешь не хочешь, эта рыжая бестия с острым языком не выходит у меня из головы все выходные.

Так что да, я знаю, кто такая Леннон Руссо. Но Беннету я этого не скажу — мне нужно узнать о ней то, чего нет в газетах и соцсетях.

— Все знают, кто она. Мисс Идеал. Стипендиатка, президент какого-то клуба, волонтер в благотворительности. Не пьет, не гуляет, — он понижает голос, — Если думаешь ее зацепить... даже не мечтай. Она вне зоны доступа даже для тебя, великого Сейнта Дэверо.

Не может быть. В этом кампусе нет девушки, неуязвимой для моего обаяния.

— Вне зоны доступа?

— Ага, ходят слухи, что она дала обет хранить девственность до брака. Типа все об этом знают, даже кольцо «чистоты» носит. Парни, которые пытались к ней подкатить, подтвердят. Так что если ищешь легкий секс — это не про нее.

Обет девственности?

Вот это поворот.

Что ж, Леннон Руссо, теперь ты точно меня заинтересовала.

ЛЕННОН

Когда наконец наступает пятница, я чувствую себя так, будто иду на казнь. Никогда не думала, что такое скажу.

Разве можно возненавидеть человека, с которым виделась всего раз и обменялась парой фраз?

Уверена, что да. Последнее, чего мне хочется — добровольно проводить время с Сейнтом Дэверо. Но по иронии судьбы, похоже, у меня нет выбора.

Оказалось, в расписании катка произошла накладка, и свободного времени больше нет.

Вообще.

Ни-че-го.

Я умоляла Саммер найти хоть какой-то выход, готова была довольствоваться любыми остатками, лишь бы не видеть его снова. Но, как бы она не жалела из-за своей ошибки, вариантов у нас не было.

Так что мой выбор таков: делить время с самим дьяволом... или потерять его.

А я не могу этого допустить.

Если я не буду использовать каток в университете, мне снова придется отказаться от катания. И это после того, как я только вернулась на лед. Частные катки мне не по карману, тем более что родители не должны узнать об этом. Лишняя тысяча долларов в месяц — и они сразу заподозрят неладное.

Я потратила неделю, пытаясь придумать решение этой неожиданной проблемы, которая за считанные дни превратилась в настоящий кошмар.

И придумала ровным счетом... ничего.

Похоже, придется смириться и терпеть. Мой план прост: полностью игнорировать его и сосредоточиться на тренировках.

Я слишком долго отталкивала свои желания на второй план ради планов родителей.

Они контролировали каждый аспект моей жизни, сколько я себя помню.

Одежду, круг общения, будущее, дополнительные занятия, выбор предметов... даже то, с кем встречаться.

Теперь, когда пелена упала с глаз, я вижу, насколько велик был их контроль и как мало значило мое мнение.

Никто не спрашивал о моих мечтах и амбициях. Возвращение на лед — это шаг к тому, чтобы вернуть себя.

Я даже не представляю, что будет, когда я объявлю им, что ухожу с поста президента Социального клуба — элитного общества Нового Орлеана, аналога Младшей Лиги. Роль, к которой меня готовили с пеленок как идеальную ступеньку для будущей светской львицы... и трофейной жены. Чем больше я думаю о том, что повторю жизнь родителей, тем больше меня тошнит.

Я даже не знаю, каким вижу свое будущее. Но точно знаю, что не хочу быть марионеткой в руках отца.

Звонок телефона вырывает меня из мыслей. Экран загорается, на нем отображаются непрочитанные уведомления и время.

Черт.

Если не выйду сейчас, опоздаю. А после прошлой недели я этого не допущу.

Подхватив с пола сумку для коньков, я перекидываю ее через плечо и направляюсь к катку.

Бесит, что теперь я больше не жду этого дня с нетерпением. Этот придурок Сейнт — а вернее, Сатана, как его и следовало бы называть, — испортил то, чего я так долго ждала. Я считала дни до того момента, как смогу вернуться на лед, а теперь в животе неприятно тянет, и это полностью его вина.

Всю дорогу до катка я читаю себе нотацию, напоминая, что мне повезло оказаться здесь, и я должна быть благодарна за это время, даже если придется делить его с человеком, рядом с которым мне хочется нарушить закон.

Я буду сосредоточена на плане, который составила, чтобы достичь своих целей, а все остальное — просто шум на фоне.

Никаких отвлекающих факторов.

Когда наконец подхожу к двери катка, делаю глубокий, надеюсь, успокаивающий вдох, распахиваю ее и вхожу, бросив взгляд на часы.

Я даже пришла на несколько минут раньше. И самое лучшее?

Внутри царит блаженная тишина.

Значит, я успела сюда раньше него.

Губы сами растягиваются в улыбке, пока я иду к трибунам, ставлю сумку, открываю ее и достаю коньки. Быстро надеваю их и туго зашнуровываю. Расстегиваю облегающую куртку, которую надела поверх боди, и кладу ее рядом с сумкой, чтобы потянуться.

Встаю, подхожу к борту и закидываю ногу на край, наклоняясь вперед, чтобы растянуть подколенные сухожилия. Они у меня всегда слишком напряжены, так что я уделяю им побольше времени. Последнее, чего я хочу, — это получить травму только потому, что не потратила лишние минуты на разминку.

— Пришла посмотреть, как я тренируюсь? — звучит за спиной низкий, хрипловатый голос. — Миленько. Я бы не подумал, что ты из фанаток, но с другой стороны…

Из горла вырывается удивленный вздох, я резко опускаю ногу и так быстро разворачиваюсь, что у меня на секунду кружится голова.

Я прищуриваюсь, видя Сейнта, который облокотился на борт с самодовольной ухмылкой, закинув локоть наверх и глядя прямо на меня.

Господи, как же я его ненавижу.

Я едва его знаю, но уже ненавижу все, что успела о нем узнать.

Складываю руки на груди, расправляю плечи.

— Поверь, чем меньше времени мне придется провести в твоем обществе, тем лучше.

— Вот это грубо. Не то, чего я ожидал от золотой девочки Орлеанского университета.

— Ну, мы уже поняли, что ты меня не знаешь, так что вспомни, что говорят про предположения. Они выставляют из тебя осла… Хотя, кажется, у тебя это привычка? Еще одна из твоих блестящих черт характера.

Его ухмылка становится шире, и это на мгновение сбивает меня с толку, пошатывая ту уверенность, за которую я цеплялась. Я сглатываю, игнорируя предательское волнение в животе.

На нем старая университетская толстовка с хоккейным логотипом, буквы спереди выцветшие и облупившиеся, будто ее стирали тысячу раз. Она натянута на груди, изношенная ткань обтягивает мышцы бицепсов.

Как и в прошлый раз, он в свободных спортивных штанах, а хоккейная сумка небрежно висит на плече. Но сегодня его волосы сухие, чуть растрепанные, спадающие на глаза, а вдоль челюсти и вниз по шее тянется густая темная щетина.

На ком-то другом это выглядело бы неухоженно, но на нем — идеально, подчеркивая грубую, резкую внешность. Его острый, внимательный взгляд цепляется за мой, словно он пытается меня прочитать, точно так же, как я сверлю его глазами в ответ.

Ладно. Мо-о-о-ожет быть я могу понять, почему девушки бросаются к его ногам.

Он… горячий.

С чисто объективной точки зрения.

Но уверена, что где-то слышала: «Сатана был самым красивым и обаятельным ангелом до падения с небес». Так что все сходится.

— Репутация — это важно, — говорит он с самодовольной ноткой. — Ты-то знаешь, да? Мисс Совершенство, средний балл 4.0, лучшая выпускница, светская львица клуба. Я прям чувствую себя в присутствии орлеанской аристократии.

— Ага, уже успел навести обо мне справки? Миленько, что я произвела на тебя такое сильное впечатление.

Он на секунду замолкает, и моя ухмылка расползается еще шире — чистая победа.

Я удивляюсь, когда он говорит:

— Ладно, пусть будет так.

Я приподнимаю бровь.

— Как скажешь. Слушай, другого времени на лед все равно нет. Либо мы делим его, либо остаемся вообще без него. И, как бы сильно мне ни хотелось не видеть тебя лишнюю секунду, выбора нет. Я свое время не отдам, да и ты, уверена, тоже. Так что придется стерпеть и смириться. Как на прошлой неделе, — я машу рукой в сторону красной линии посередине льда, — ты держишься на своей стороне, я на своей. Понял?

СЕЙНТ

— Да, Золотая девочка, понял, — поднимаю два пальца к виску и отдаю ей шуточное воинское приветствие, кривя ухмылку, от которой она начинает сверлить меня взглядом еще злее. Ее мягкие, розовые губы сжаты в раздраженную гримасу, изумрудные глаза метают в меня кинжалы, руки скрещены на груди, подбородок задран в вызывающем жесте.

В итоге она закатывает глаза и показывает мне средний палец, прежде чем укатить прочь.

Черт.

Вот это задница.

Провожу языком по зубам и качаю головой от этой мысли.

Леннон Руссо меня удивила, а это, поверьте, редкость.

Я всегда умел читать людей.

Я тот, кто предпочитает молчать и наблюдать, а не лезть в разговор, и если бы у меня была суперсила, то это было бы умение понять человека с первых слов. Обычно я раскусываю людей с самого начала. Но эта девчонка?..

Эта девчонка — настоящий огонек. Не отступает, не терпит моих нападок, и именно это меня цепляет.

Я думал, что после того, как в прошлый раз вел себя с ней как полный мудак, она больше никогда не появится. Но она, наоборот, пришла снова, да еще и с удвоенной уверенностью. Я привык, что на льду могу запугать даже здоровенных мужиков, заставить их ошибаться, но эта маленькая рыжая бестия даже бровью не повела. Почти готов уважать ее… если бы она не была дочерью человека, которого я ненавижу.

И именно поэтому я не могу перестать о ней думать. Поэтому на тренировке спросил у Легро про нее. Поэтому читал статьи, искал ее соцсети, хотя сам их и не веду.

Она права — впечатление я от нее получил. И теперь, похоже, моя новая одержимость — узнать про нее все. И про ее ублюдочного отца.

Последние восемь лет я думал о том, как вернуть Эдварду Руссо ту же боль, что он причинил моей семье.

Это было едва ли не единственное, за что я держался, когда все рушилось. Моя ненависть.

Я цеплялся за нее, как за спасательный круг на тонущем корабле.

Его всегда ждала своя гнилая карма. Просто не думал, что этой кармой окажусь я.

До сегодняшнего дня.

Все это похоже на подарок судьбы — она сама свалилась мне в руки. И я был бы полным идиотом, если бы не воспользовался шансом.

Что может быть лучше, чем отомстить человеку, который уничтожил мою жизнь и репутацию моей семьи, испортив его собственную «идеальную» девочку?

Все началось с одного — с ее имени. Но теперь это переросло во что-то гораздо большее.

Я уничтожу ее так же, как ее отец уничтожил мою семью.

Все, что я узнаю с этого момента, я превращу в оружие и пущу в ход против Золотой девочки из Орлеана. Понятно, что она сама ко мне не потянется, поэтому придется постараться, возможно, чуть меньше хамить… на эту жертву я готов пойти.

Хотя что-то мне подсказывает, что ей нравится спорить со мной, пусть даже сама в этом себе не признается.

Я краем глаза смотрю туда, где она катается по своей половине, неторопливо, точно избалованная папина дочка.

Длинные рыжие волосы собраны в тугую косу, спадающую по спине. Светло-розовая плиссированная юбка до середины бедра открывает бледные, гладкие ноги, а обтягивающий лавандовый боди четко повторяет линии ее фигуры.

Да, Золотая Девочка — мой ключ к мести. Но я был бы слепым, если бы не заметил, насколько она горячая.

Отворачиваюсь и начинаю разминку: от линии до линии, короткими резкими рывками, чтобы разогнать кровь.

И каждый раз, пробегая мимо, я краем глаза ловлю ее взгляд. Она точно так же косится на меня — и тут же отводит глаза, когда понимает, что я поймал ее на этом.

Подкатываю к воротам, выстраиваю шайбы в ряд, чтобы поработать над бросками. Я лучший крайний в команде — и так оно и останется.

Позади раздается раздраженный вздох. Оборачиваюсь — Леннон пытается сделать какое-то движение, название которому я даже не собираюсь придумывать, но… падает. Судя по тому, сколько ледяной крошки облепило ее юбку, ноги и зад, падает она уже не в первый раз.

— Ауч. Нужна помощь? — кричу через весь лед.

Она резко поворачивает голову на мой голос, таращится на меня, стоящего, облокотившегося на клюшку. Ее глаза становятся жесткими, прожигают меня насквозь.

— Нет. Но спасибо, что спросил. Уверена, тебе это далось нелегко.

Уголки моих губ кривятся. Наверное, стоило бы оставить все как есть… но, черт, подкалывать ее — самое веселое, что со мной случалось за последнее время. Так что… к черту.

Я скольжу к ней, пересекая и ее условную, и вполне реальную границу посреди льда, и останавливаюсь прямо перед ней.

— Слушай, похоже, ты слегка подрастеряла форму. Уверена, что тебе стоит пробовать такую хрень? — в голосе нарочитое снисхождение, и я вижу, как от моих слов ее тело напрягается. Уголок губ тянет в ухмылку, и я не пытаюсь это скрыть.

Слишком уж забавно наблюдать, как ее взгляд становится по-настоящему убийственным.

С близкого расстояния замечаю румянец на ее щеках от нагрузки. Капелька пота застыла над полными губами, которые сейчас сжаты в линию от злости.

— Ты что, пропустил момент, когда я сказала: «ты на своей половине, я на своей»? Или у тебя слух такой же паршивый, как характер?

Похоже, весь свой запас ненависти она сохранила для меня — потому что, по словам Беннетта, ее все любят, она милая и добрая.

Тем лучше.

С ненавистью я умею работать. Честно говоря, я ее даже предпочитаю.

— Слышал, слышал. Просто решил проигнорировать, — начинаю медленно кружить вокруг нее, скользя взглядом по ее бедрам, и останавливаюсь уже ближе. Она сглатывает, задирает подбородок, выпрямляет плечи, словно готовится к бою. — У меня вообще плохо с авторитетами. И с тем, чтобы слушаться… особенно испорченных богатых девочек.

Ее губы приоткрываются, вырывается тихий возглас, глаза сверкают злостью, и… да, черт возьми, меня это заводит.

— Лучше уж быть испорченной богатой девочкой, чем озлобленным на весь мир придурком с проблемами из-за мамочки.

Я приподнимаю бровь. Ух, умеет кусаться, даже сильнее, чем я ожидал. Но до нужной остроты ей еще чуть-чуть не хватает.

— Откуда столько агрессии? Я же просто пытаюсь быть джентльменом.

Она фыркает, скрещивает руки на груди.

— Ага, а я — президент твоего фан-клуба. Слушай, у нас меньше часа. Можешь, пожалуйста, вернуться туда, — она машет рукой куда-то за себя, — и гонять свою шайбу, чтобы мы перестали тратить время? В отличие от тебя, я тут по делу.

— О, да, я вижу.

Клянусь, от нее словно пар поднимается. Моя кривая ухмылка явно только подливает масла в огонь.

— Ты такой козел, — сквозь зубы бросает она. — Как будто ты сделал бы лучше. Любой может взять клюшку и загнать шайбу в эту дурацкую сетку.

— Да?

Она кивает, глядя прямо в глаза и нагло улыбаясь.

— Ага. Тут же все просто: клюшка, шайба, ворота.

Я делаю шаг ближе.

— Докажи.

— Ч-что?

Я застал ее врасплох, раскрыв блеф.

Запускаю руку в карман худи, вытаскиваю шайбу и роняю ее на лед между нами.

— Подкрепи слова делом. Если это так просто — загони ее в ворота. Пробей меня.

ЛЕННОН

Он нарочно провоцирует меня. Подталкивает до тех пор, пока я не сорвусь — и я в это влипаю, даже не успев себя остановить.

— Ладно, — выпаливаю.

Стоило мне подумать, что ненавидеть Сейнта Дэверо сильнее уже невозможно, как он делает что-нибудь тупое вроде того, что открывает рот — и, неизбежно, я ненавижу его еще больше.

Кажется, у него это врожденное: пробраться ко мне под кожу и довести до белого каления, почти не утруждая себя словами.

И этого более чем достаточно.

За то короткое время, что я его знаю, он умудрился вызвать во мне реакцию сильнее, чем кто-либо когда-либо. И я понятия не имею, почему. Почему рядом с ним я так легко выхожу из себя. Почему превращаюсь в какую-то другую версию себя, которая отвечает без раздумий, едва он открывает рот.

Это до безумия бесит.

Мэйси не ошибалась. Факт остается фактом — он… очень симпатичный.

Но он такой мудак, что мне тяжело даже дышать с ним одним воздухом в те два часа в неделю, когда мы вынуждены находиться вместе.

Честно, я не знаю, как выдержу с ним весь семестр, а уж тем более целый год.

Я понимаю, что не должна позволять ему так на меня действовать, но каждый раз, когда даю себе установку, что не поддамся на его провокации, все заканчивается одинаково.

Я — как бомба с таймером, а он единственный, у кого в руках спичка.

Боже, Леннон, что ты делаешь?

Ты только что заявила, что у тебя нет времени на ерунду — и вот, соглашаешься на этот глупый, детский спор, который он затеял просто чтобы тебя зацепить. Все потому, что ты не можешь позволить ему насладиться победой.

Не говоря больше ни слова, он разворачивается и катится к пустым воротам на своей половине льда. А я, вопреки здравому смыслу, еду следом. Трудно не заметить, как легко он двигается на коньках.

Почти грациозно, что непривычно для хоккеиста. Они, конечно, ловкие и сильные, но не такие… плавные.

Остановившись перед воротами, он разворачивается ко мне. Смотрит в глаза, а клюшкой трижды быстро стучит по льду.

Я морщу лоб.

— Эм… это что сейчас было?

— Что «что»?

— Ну… вот это, ты клюшкой, три раза постучал по льду.

Сейнт пожимает плечами:

— Суеверие. А теперь… — он кончиком клюшки подталкивает шайбу в мою сторону, и она скользит, останавливаясь у лезвия моего конька. — Давай усложним задачу. Если забьешь шайбу мимо меня, я останусь на своей половине льда и не скажу тебе ни слова.

Я скрещиваю руки на груди, приподнимая бровь:

— Вот так просто тебя заткнуть? Всего-то загнать шайбу мимо?

— Именно так, — ухмыляется он, слишком уж… горячо.

— А если выиграешь ты?

— Если выиграю я, ты расскажешь, почему так рвешься вернуться на лед.

С губ срывается фырканье, прежде чем я успеваю это контролировать:

— Я тебе этого не расскажу.

— Почему? Попал в больное место?

— Нет. Просто это не твое дело, — отрезаю я, стискивая зубы и чувствуя, как напрягается челюсть от вопроса, на который я не готова отвечать. — И вообще, с чего ты взял, что я не каталась все это время?

Его низкий, хриплый смех расходится по воздуху, отражаясь эхом от бортов:

— Потому что я всю жизнь играю в хоккей и знаю, кто на льду чувствует себя уверенно, а кто — нет. Ясно, что ты каталась раньше. Просто сейчас не в форме. И если я выиграю, хочу знать, почему.

— И почему тебе вообще интересно?

Он сразу не отвечает. Тишина повисает между нами так, что я уже думаю, он вовсе промолчит. Но потом он все-таки говорит:

— Не знаю. Считай, любопытство.

— Ладно, черт с тобой. Я согласна на эту тупую ставку. Давай покончим с этим, — выдыхаю я, закатывая глаза.

— У меня есть лишняя клюшка в штрафном отсеке, — кивает он в сторону бокса сбоку от катка, в котором, я уверена, он проводил немало времени. Я уже хотела спросить, зачем таскать с собой запасную, но вспомнила, сколько раз видела, как клюшки ломаются, и решила, что это логично.

Я даже не думала сегодня с ним разговаривать, если только не придется, а уж о том, что он вдруг начнет расспрашивать меня — и подавно. Честно говоря, я никогда не представляла, что у нас будет разговор, в котором мы не обмениваемся колкостями. Поэтому немного ошарашенно иду к штрафному боксу, протискиваюсь через низкую дверцу и беру стоящую у борта, потрепанную клюшку.

Вернувшись к нему, он кивает головой.

— Отъедь назад.

Я уже сбилась со счета, сколько раз закатила глаза сегодня. Будто пару лишних шагов что-то изменят.

— Серьезно? Ты что, боишься, что я запущу в тебя маленькую шайбу?

— Не-а. Но раз уж делаем, то по-честному. Это же так легко, ты сама сказала. Это не ракетостроение, — говорит он, насмешливо растягивая слова, а губы изгибаются в самодовольной ухмылке. — Докажи, Золотая Девочка.

Уф. Как же я его ненавижу.

СЕЙНТ

Каждый раз, когда я называю ее Золотой Девочкой, она заводится еще сильнее — и, честно говоря, это только подстегивает меня продолжать.

Хочу посмотреть, насколько далеко смогу ее довести, пока с нее не слетит эта прилизанная маска пай-девочки.

Кусок за куском.

Мне нравится этот огонь в ее глазах. Стоило увидеть — и захотелось еще.

Поэтому мы сейчас стоим друг напротив друга у ворот. Хотя, если уж начистоту, ни единого шанса, что она протащит шайбу мимо меня в своей коротенькой юбочке и боди.

Даже если это чуть-чуть отвлекает тем, как облегает ее изгибы.

— Ну давай уже. Чего ждешь? — поднимаю бровь, присаживаясь ниже, в стойку. — Или страшно? Можем прямо сказать, как есть. Ты сдае…

— Заткнись, — обрывает она. — Я думаю над стратегией. Не торопи меня, Дэверо.

У меня дергается уголок губ.

— Ну, может, начнешь думать побыстрее? У некоторых из нас есть дела поважнее, чем играть весь день с избалованной принцессой.

Я смакую каждый миллиметр возмущения на ее лице. Да, я мудак, но никогда не притворялся кем-то другим.

Наверняка есть какое-то умное слово для того, что я сейчас делаю, но я слишком занят, разглядывая ее губы, скривившиеся в злой гримасе.

— Знаешь, я с трудом верю, что ты можешь быть настолько мерзким, — говорит она, сверля меня взглядом, как ножами.

— Поверь. И дай мне чуть больше времени — поймешь, что я еще хуже, чем ты думала. А теперь бей. Эту. Чертову. Шайбу.

Она поднимает подбородок, бросает на меня последний взгляд и выпрямляется, сжимая клюшку. Она почти с ее рост — все-таки моя, а я под два метра в коньках.

Шайба летит прямо между моих ног, и я блокирую ее, развернув конек и отразив лезвием. Даже не двинулся толком.

— Черт, — вырывается у нее тихое ругательство. Я усмехаюсь, поднимая бровь. — Не уходи с этого дурацкого места. Просто это… неудачный удар, — бурчит она.

Ага, конечно.

— Все же так просто. Клюшка… шайба… ворота, — я подталкиваю шайбу к ней легким движением запястья. — Верно?

Она щурится, а я снова опускаюсь в защитную стойку, глядя ей прямо в глаза.

Я мог бы делать это с завязанными глазами и руками за спиной. Да хоть на три шага ближе к ней — все равно. Но, если честно, мне нельзя здесь задерживаться, а наше отведенное время на льду уже почти закончилось.

Время летит, когда весь час треплешься, выводя из себя надменную маленькую принцессу, которая думает, что она лучше всех.

Я могу не знать Леннон Руссо по-настоящему, но мне достаточно того, что я знаю о ней и ее семье, чтобы составить портрет. Я всегда судил книгу по обложке — и ни разу не пожалел.

Снова удар — и шайба звенит о штангу, откатываясь обратно к ней.

— У-у-уф, — она запрокидывает голову и смотрит в потолок.

Я уже собираюсь поддеть ее словом, но тут она вдруг теряет равновесие и падает на лед, глухо ударившись, с болезненным стоном. Клюшка со звоном падает рядом.

— Черт, — вырывается у меня, и я быстро подлетаю к ней за несколько шагов. — Ты в порядке?

Она садится, подтягивает колено к груди и потирает лодыжку, губы искажены от боли.

— Кажется… я подвернула ногу, — ее голос срывается, и она прикусывает губу.

Твою мать, она что, сейчас заплачет? Я вообще без понятия, что с этим делать.

Да, я мудак, но не садист — калечить ее не входило в мои планы.

— Хочешь… я тебя донесу? Со льда?

— Нет, я сама. Просто помоги подняться, — ее губа дрожит, и я киваю.

Зажимаю клюшку под мышкой, и она цепляется ладонью за мое предплечье, поднимаясь. Ее нога дрожит, стоит ей опереться, и она морщится:

— Ай…

— Ладно, давай я тебя поне…

И тут же — в одно мгновение — она вырывает у меня клюшку, толкает меня плечом и катится к шайбе. Один удар — и четко в ворота.

— Дааа! — вскидывает руки в воздух, как будто только что выиграла финал Кубка Стэнли. Улыбка до ушей, дерзкая, победная. — Вот так, Дэверо! Неприятно быть проигравшим?

Ах ты ж мелкая засранка.

Никакой травмы у нее, разумеется, не было. Она разыграла меня, как дурака — и я купился.

Если бы я не был так раздражен, то, может, даже впечатлился бы.

— Побеждать обманом — единственный способ, каким ты могла загнать шайбу мимо меня, Золотая Девочка, — пожимаю плечами, подкатываясь к ней.

Щеки у нее пылают, а глаза сияют от веселья, а не от злости.

И, черт возьми, я даже не знаю, что мне нравится больше.

— Ты сказал только: «Не забьешь шайбу мимо меня». А вот же она, в воротах, — указывает за спину. — Так что выбирай слова аккуратнее в следующий раз. О, точно… теперь ты не можешь сказать мне ни слова.

Ага. Может, я специально нарушу обещание, просто чтобы ее взбесить.

Уголок моих губ дергается — с трудом сдерживаю ухмылку.

Может, она не такая пустоголовая, как я думал.

— Приятно было познакомиться, Сатана. Сказала бы «хорошего дня», но, если честно, очень надеюсь, что у тебя он будет паршивый.

С этими словами она роняет клюшку прямо к моим ногам и уезжает к выходу.

ЛЕННОН

Клетка остается клеткой, как бы ярко ни сверкали ее прутья.

И в последнее время эти прутья будто сдвигаются все ближе, не оставляя места для вдоха. Каждый вдох — болезненное напоминание о том, что каждый мой шаг на виду, и о нем шепчутся, осуждая.

Всю жизнь я старалась быть идеальной дочерью. Не совершать ошибок. Быть той, кем родители могли бы гордиться — во всем.

Из кожи вон лезла, чтобы быть идеальной марионеткой, которой все восхищаются.

Оказалось, что быть идеальной — чертовски утомительно.

И в какой-то момент в сердце пустило корни, глубоко и запутанно, другое чувство — обида, а потом оно расцвело в нечто совсем иное.

В нечто, что заставляет меня отчаянно искать ключ к замку моей клетки. Хотеть избавиться от всего, что я ненавижу в своей жизни.

— Желаете бокал шампанского, мисс Руссо? — мягкий голос официантки вырывает меня из мыслей. Я оборачиваюсь и вижу большое серебряное блюдо на ее ладони, уставленное изящными бокалами, полными до краев пузырящегося «Dom Perignon».

Я натягиваю яркую улыбку, которая, знаю, будет неискренней и вежливо качаю головой:

— Нет, спасибо.

— Хорошо. Приятного вечера, — она кивает и уходит, а я снова остаюсь наедине со своими мыслями.

Хотя я никогда не призналась бы в этом вслух, я ненавижу подобные мероприятия почти так же сильно, как людей, которые на них собираются.

Это напыщенное шоу богатства и власти, после которого мне всегда кажется, что я испачкалась.

Мой взгляд скользит по залу, полному гостей, которых отец пригласил на этот благотворительный вечер, надеясь, что они раскошелятся на «доброе дело».

Бальный зал, где проходит ужин, — роскошный, но в духе старых денег. Стены — глубокого алого цвета, почти черного, украшены дорогими масляными полотнами в резных золотых рамах. Пол — старинный паркет, отполированный до блеска, с тех времен, когда здание только построили. Огромная хрустальная люстра под высоким потолком улавливает тусклый свет и рассыпает его в сотни искр. В воздухе витает аромат шампанского и сигарного дыма, обволакивая все вокруг.

Все ровно такое, каким и должно быть место, где собираются самые богатые люди штата.

А я хочу лишь одного — уехать обратно в свою квартиру, где не придется играть роль идеальной и послушной дочери.

Я бы даже предпочла второй раз за сегодня столкнуться со Сейнтом Дэверо, а это о многом говорит, ведь я ненавижу его каждой клеткой своего тела.

Как иронично: вечер якобы посвящен благотворительности, но на деле это показ мод, где богатые соревнуются, кто ярче засверкает.

На каждом безупречные наряды: дизайнерские платья, идеально скроенные смокинги; на женах сияют бриллианты «Harry Winston», золото «Cartier», пышные бальные платья «Oscar De La Renta», стянутые в талии.

Одежда, которая, скорее всего, стоит дороже, чем пожертвование, которое они сегодня внесут.

Я невольно касаюсь тонкой нити жемчуга на шее — подарка родителей на четырнадцатилетие — и она вдруг кажется тяжелой, словно сжимающей горло.

Обычно на таких вечерах я смотрю на часы, считая минуты до свободы. Сегодня не исключение.

Последний час тянулся особенно медленно — стрелка на огромных напольных часах ползла так лениво, что ноги разболелись от каблуков, почти так же, как лицо — от натянутой улыбки.

Боже, как я хочу уйти.

Нет, мне очень нужно уйти, пока я не закричала.

Я ищу глазами выход, чтобы незаметно ускользнуть в туалет, и замечаю его через зал, который кажется в разы длиннее в этих чертовых туфлях.

Все знают, что «лабутены» нужно разнашивать, но когда утром мама показала мне этот наряд, отказать я не смогла. Иначе в ее ярко-зеленых глазах — почти точь-в-точь как у меня — промелькнуло бы разочарование.

Каблуки тихо стучат по паркету, перекрывая даже звучание легкой классической музыки, льющейся из рояля в углу. Я вновь надеваю фальшивую улыбку и бормочу извинения, пробираясь сквозь толпу. Наконец, открываю дверь в туалет и, проскользнув внутрь, чувствую, как на меня накатывает облегчение.

Там пусто. Тишина — как бальзам.

С губ срывается дрожащий выдох, пока я подхожу к большому зеркалу и всматриваюсь в отражение.

Бледно-желтое шелковое платье «Valentino» — именно такой фасон обожает мама, и, признаюсь, я бы сама его выбрала. Подол касается пола, мягкий вырез едва намекает на декольте, а талию стягивает тонкая золотая застежка. Но, как бы красиво оно ни выглядело, я чувствую себя блестящей выставочной лошадкой, выведенной на потеху публике. Каждый шаг точен, каждый вдох рассчитан. Пленница в бесконечном параде моих родителей.

Длинные рыжие волосы уложены мягкими волнами до самой талии; сбоку — перламутровая заколка, открывающая розовые сапфировые серьги, подарок родителей на первый курс.

Я вздыхаю, пропускаю пряди сквозь пальцы и бросаю последний взгляд на свое отражение, ловя эти редкие секунды тишины, которых мне так будет не хватать.

Честно, я не знаю, сколько еще смогу это выдерживать, прежде чем сломаюсь.

Прежде чем потеряю остатки себя.

Сглотнув, я открываю дверь и возвращаюсь в гул голосов, тут же жалея, что отказалась от бокала шампанского.

Может, тогда вечер был бы чуть сноснее.

Вдруг кто-то берет меня под локоть, и передо мной возникает отец.

— А вот ты где, дорогая. Тут кое-кто хочет тебя видеть, — говорит он, улыбаясь так, что у глаз собираются мелкие морщинки. Черный смокинг сидит на нем безупречно.

И вот за его спиной появляется человек, от вида которого у меня сжимает желудок, а по позвоночнику пробегает холод. Огромный ком застревает в горле, а грудь охватывает такая паника, что кажется, я не смогу вдохнуть.

Нет. Что он здесь делает? Я же не видела его с тех самых пор… как он мне изменил.

— Дорогая, я знаю, что у тебя с Чендлером когда-то был небольшой разлад, но он к тебе неравнодушен и готов закрыть глаза на… неприятный момент. Дать вашим отношениям второй шанс.

У меня отвисает челюсть.

Я не должна так удивляться, но все равно не могу поверить, что он на такое пошел. Хотя… нет, я и правда не ожидала, что он окажется настолько… бессердечным.

Я впервые встретила Чендлера на одном из мероприятий, куда нас силой затащили родители. Наши отцы вели дела вместе, и мы быстро нашли общий язык на почве взаимной нелюбви к этим приемам.

Сначала это была легкая дружба — результат того, что наши круги постоянно пересекались.

Но в старших классах все переросло во что-то… большее.

Чендлер Мастерс был мечтой каждой девчонки.

Выпускник.

Капитан футбольной команды.

Безумно красивый — растрепанные светлые волосы, ослепительная улыбка, обаяние, способное разоружить кого угодно.

С того момента, как он подарил мне внимание, которого я так жаждала, я уже ела у него с руки. Молодая и глупая, я думала, что влюбилась.

Смертельно опасное сочетание для парня вроде него. Я влетела в это с головой, даже не думая, как больно будет падать. Наивность делает с тобой такое: ты чувствуешь себя непобедимой, когда ощущаешь лишь эйфорию, и не представляешь, что будет дальше.

— Леннон, не глупи. Поговори со мной, — голос Чендлера вытаскивает меня из воспоминаний, но теперь в нем больше капризной нотки, чем я помню. Он тянется ко мне, кончиками пальцев задевает мою руку, и меня тут же передергивает, в животе все сжимается от отвращения. — Ну же, не будь такой, малышка. Это уже слишком затянулось.

— Не трогай меня. Даже не смей, — шиплю я, испытывая омерзение к его самодовольной ухмылке.

Омерзение к нему.

Боже, он правда думает, что я на это куплюсь? Что позволю ему прикоснуться ко мне после всего, что он сделал?

Оглядываясь назад, я ненавижу ту девочку, в которую превратилась рядом с Чендлером. Ту, что уменьшала себя, чтобы влезть в рамки, куда он меня загнал. В те же рамки, куда хотел меня загнать отец. Девочку, что поставила собственные мечты и амбиции в разрез того, что хотели они. Я перестала быть Леннон. Я стала девушкой Чендлера Мастерса.

Наши родители были в восторге, и мы скоро поняли, что они годами играли в свах, просто мы об этом не знали.

Я превращалась в идеальную трофейную жену, именно то, чего они от меня ждали. Перестала встречаться с подругами, проводила время только с ним и его друзьями. Жила его интересами, соглашалась на то, как он хотел провести выходные, куда пойти поужинать, на какие мероприятия сходить. Все — его выбор. Его решение.

То, что он этого требовал, должно было стать первым тревожным сигналом. Но, увы, единственным «сигналом» стало то, как мое сердце разбилось в пыль, когда я застала его за сексом с девушкой из нашей компании. И он даже не удосужился остановиться, когда я вошла.

А потом, когда я в слезах и в ярости потребовала объяснений, он просто сказал, что устал ждать, пока я пересплю с ним. И что просто нашел это «с другой».

Всю жизнь меня учили хранить себя до брака. Как дар для мужа, что он должен беречь.

Теперь я понимаю, насколько все это было до смешного глупо и устарело. И кольцо-обещание от родителей, и сама идея беречь себя… ради вот такого.

Ради «хорошего парня» вроде Чендлера, который выкинул меня, как мусор. Который предал, изменил, не подумал о моих чувствах ни на секунду.

Именно ради этого я себя берегла. И в тот момент я поняла — все, я больше себя ни для кого беречь не буду.

После расставания все стало разваливаться — медленно, но неотвратимо. Я пересмотрела весь свой взгляд на отношения. Дорога в ад вымощена такими, как Чендлер.

С виду идеальные, но за маской — яд.

Да, это было больно. Но это открыло мне глаза. Знаки были всегда. И чем больше я смотрела вокруг, тем яснее видела: мир моего отца полон таких же, как он.

А я никогда больше не встречусь с мужчиной такого типа.

И вот, несмотря на шум музыки и голосов, каждое слово разносится ясно. Отец подходит ближе, его ладонь сжимает мой локоть.

— Ты не будешь устраивать сцену, Леннон. Здесь и сейчас — неподходящее время и место.

Я собираю все свое мужество, ощущая, как гнев кипит во мне, и резко выдергиваю руку, отступая от них обоих.

— Как раз подходящее, раз ты привел его сюда… зная. Как ты мог так со мной поступить? — слова рвутся наружу сквозь ком в горле и жгучие слезы, подступающие к глазам. — Он изменил мне, папа. Ты знаешь, что я застала его в постели с моей подругой, и ему было плевать!

Когда я рассказала об этом родителям, мама хотя бы сжалилась за то, что мне пришлось пережить. А отец… усмехнулся и сказал, что иногда ради общего блага стоит закрыть глаза на ошибки человека.

«Общее благо».

То есть альянс наших семей.

Вот что было для него важно. Его имидж. Его репутация.

Его бизнес.

Конечно, ничего не изменилось. Мне не терпится услышать, чем он оправдает то, что внезапно снова вталкивает Чендлера прямо передо мной. Я жду, затаив дыхание.

— Леннон... — мой отец тяжело вздыхает, словно я единственная проблема во всей этой истории. — Пожалуйста, хватит драматизировать. Мы уже это обсуждали. Чендлер хочет поговорить с тобой лично и извиниться за свою ошибку.

Из моих губ вырывается горькая, безмолвная усмешка как раз в тот момент, когда по щекам катится первая слеза. Я быстро поднимаю руку и смахиваю ее.

— Ошибка — это забыть про мой день рождения, а не переспать с моей подругой.

Чендлер открывает рот, чтобы что-то сказать, но я качаю головой и поднимаю руку, чтобы остановить его прежде, чем он успеет произнести хоть слово.

Я не хочу больше ничего от него слышать, и, кажется, я дала это понять, когда выбросила все, что у меня было от него, прямо на его газон, и сказала ему это в лицо.

— Ты ничего не сможешь сказать или сделать, чтобы изменить факт того, что ты меня использовал и не уважал. Если вдруг забыл, что произошло... Иди на хуй, Чендлер. Понял теперь? Это больше не повторится — несмотря на то, что мой отец закрывает глаза на твои измены и лживую чушь.

Я поворачиваюсь к человеку, которого начинаю видеть совсем иначе.

— От Чендлера я такого ожидала, — я делаю жест в его сторону, — а от тебя? Никогда в жизни я не была так разочарована.

Мой отец полностью игнорирует мои чувства, желания и потребности, ради чего угодно — лишь бы ему было удобно.

И я больше не могу.

Я больше не могу.

Выставлять передо мной того, кто предал меня, и настаивать на примирении, несмотря на измену, — вот, видимо, мой предел.

Это не я.

Это не та жизнь, которую я хочу.

Я прекрасно понимаю, насколько мне повезло с образованием, жильем и всем, что родители давали мне, и я благодарна за это. Но все это стоит цены, и я устала платить цену за любовь родителей.

Никто не должен чувствовать, что задыхается.

Никто не должен стоять один в комнате, полной людей, ощущая, что все смотрят именно на него.

Никто не должен чувствовать себя в клетке жизни, которую не выбирал.

А я так долго все это терпела. Я шла по проторенной дорожке и делала все, что мне говорили, потому что, несмотря на это удушье, я ненавижу ощущать груз ожиданий родителей.

Я хочу, чтобы они гордились, хочу стать такой, какой они мечтают. Но я истощена и измотана.

Больше не могу.

И не буду.

ЛЕННОН

Я не позволяла себе плакать при них, не дала им еще больше власти надо мной, но как только вышла из такси у своей квартиры, слезы хлынули горячими, тяжелыми струями по щекам, грудь сжималась в рыданиях.

Рука так дрожит, что я едва могу вставить ключ в замок.

Как ни странно, мне удается открыть дверь и зайти внутрь, бросив сумку на стол в прихожей, не обращая внимания, куда она упадет.

— О, ты дома, отлично. Поможешь мне сделать бикини воском... — Мэйси прерывается, появившись передо мной, ее слова замирают, когда она видит меня. Без сомнений, тушь размазана по щекам, глаза красные и опухшие от слез. — Лен, что случилось? Ты в порядке?

Она сразу же бросается ко мне и обнимает без лишних вопросов, и я срываюсь, рыдая у нее на плече. Ее пальцы гладят мои волосы, и впервые за весь вечер я чувствую, что могу позволить себе отпустить все.

Отпустить весь груз, что давил на меня, словно на плечах целый мир.

Не прошло и много времени, как я рассказала ей все, мои бессвязные слова сменяются рыданиями, пока я не опустошаюсь полностью. Мне больше не о чем плакать. Моя боль начинает перерастать в гнев, а вместе с ним уходит и неверие.

Измена Чендлера кажется ничтожной по сравнению с предательством отца, и это ранит. Злит меня до безумия, но я ни капли не чувствую себя виноватой.

— Наглость. Единственное, что есть у Чендлера — это наглость... — говорит Мэйси, качая головой после моего рассказа. Мы сидим на деревянном полу в коридоре бок о бок, моя голова лежит на ее плече. — У него по-любому маленький член.

Я смеюсь.

— Если сравнивать с его эго, то да, определенно. Мест для обоих точно нет, — я сажусь, поджав колени к груди и обхватив их руками, уткнувшись щекой.

— Прости, Лен. Чендлер настоящий ублюдок, но то, что твой отец привел его — это невероятно. Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти. Он тогда не заслуживал тебя, и сейчас уж точно не заслуживает.

Она права, и я это знаю. Я никогда не сомневалась, когда ушла от него — это было и остается единственным правильным решением.

Я просто хочу, чтобы отец больше заботился обо мне — о своей дочери, а не о том, как я выгляжу в его глазах. Я не блестящий трофей ни для кого, особенно для такого, как Чендлер.

И я хочу, чтобы Чендлер понял главное: пусть отпустит меня и оставит в покое. Он сильно испортил мне жизнь, чтобы теперь приходить и пытаться начать все заново.

Мой взгляд падает на розовый камень на пальце.

После всего, что случилось после выпуска, я решила переосмыслить значение кольца, которое подарили мне родители. Вместо того чтобы выбросить его вместе с глупым обещанием, данным родителям, себе и будущему мужу, я использую его, чтобы вернуть части себя.

Свое тело. Свои выборы.

Если я хочу сохранить девственность до ста лет и умереть старой девой, не отдавая ее никому, — это будет мое решение, и никто не вправе принимать его за меня.

С этого момента я дала себе другое обещание.

Когда придет время, я отдам девственность тому, кому посчитаю нужным, без сожалений и последствий.

Никто не будет управлять мной с помощью вины или устаревших принципов.

Я отнесла кольцо ювелиру, чтобы он выгравировал внутри надпись на латыни — «De meo arbitrio», что значит «по моей воле».

Пошло оно все к черту — патриархат и его навязанные роли для женщин.

Я буду играть по своим правилам.

Внутри меня что-то щелкает, рождается идея среди гнева и боли.

— Мэй... — я начинаю, переводя взгляд на нее. — Ты знаешь, мой отец отчаянно хочет, чтобы я была идеальной, покорной женой, висела на руке мужчины, который меня не любит и не уважает, лишь бы это выглядело хорошо для него. Ему плевать, что у меня есть свои мечты и цели. Ему плевать, что я буду в браке без любви с мужиком, который не умеет держать себя в руках. Все ради внешнего вида.

— Да, потому что он поверхностный мудак, — говорит она.

— Он выбрал того, кого считает идеальным: влиятельная семья, хорошие гены, наследство. Он выбрал воплощение «хорошего парня», — я замолкаю, прикусывая губу, и улыбаюсь. — А что, если я выберу полную противоположность?

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Мэйси, нахмурив брови.

Я опускаю колени, сажусь прямо и поворачиваюсь к ней.

— Я имею в виду... отныне мне плевать на «хороших парней». На тех, кто носит идеальную маску. Посмотри, к чему это меня привело: измены, разбитое сердце, меня использовали. Я хочу парня, которого мой отец возненавидит. Не только потому, что это сведет его с ума, и я жду этого с нетерпением, но потому что плохие парни — это безопасный выбор. Им не нужны жены. Им плевать на все, кроме веселья и никаких обязательств, — я качаю головой. — Мне было недостаточно просто послать Чендлера к черту и выбросить его вещи, чтобы он понял, что я с ним покончила. Но завести парня — полную противоположность ему и который станет кошмаром для моего отца... вот это точно отправит четкий сигнал.

Мэйси оживляется, ее голубые глаза расширяются, улыбка расплывается по лицу.

— Ладно, ладно, я слушаю.

— Представь, что я приду на какое-то мероприятие с самым ужасным парнем, какого только могу найти, и пройду с ним перед отцом и всеми его коллегами. Он сразу получит сердечный приступ.

Она смеется, и звук эхом разносится по коридору, заставляя меня тоже улыбнуться.

— Да, я бы заплатила, чтобы увидеть, как ты появишься с кем-то вроде своего нового «партнера по фигурному катанию». Представляешь, какое у папаши будет лицо, если ты приедешь на мотоцикле Сейнта в чертовом платье от «Chanel»?

Я морщу нос.

— Во-первых, он не мой партнер по катанию, а во-вторых... нам нужно выжить рядом друг с другом дольше часа, чтобы это случилось. Мы терпеть друг друга не можем.

— Лен... подожди, — вскрикивает Мэйси. — А если и правда..?

Я фыркаю.

— Ладно, это немного вышло из-под контроля. Давай вернемся к реальности. Это никогда не сработает. Он же заносчивый, эгоистичный, невыносимый мудак, у которого нет манер...

Вдруг ее руки сжимаются на моих предплечьях, и она начинает трясти меня, перебивая.

— Леннон, слушай меня внимательно. Это потрясающая идея. Сейнт Дэверо — самый лучший плохой парень из Орлеанского университета. Много татуировок, у него постоянно либо синяк под глазом, либо рассеченная губа после драк. Он ездит на мотоцикле и играет в хоккей, причем у него ужасная репутация. Если бы ты привела его к отцу, он бы реально сдох от шока. Я не могу представить никого более подходящего.

Ладно, в одном она права: он действительно мудак и прекрасный вариант плохого парня. Честно говоря, это немного смешно. Может, поэтому он и ведет себя так — соответствует своему угрюмому, «плевать на всех» образу.

Вот почему меня так бесит этот парень, хотя я и не склонна к насилию.

Ну, если только речь не про него.

— Мэйси, мы друг друга ненавидим, типа… искренне не можем находиться в одной комнате.

Она пожимает плечом.

— И что? Не обязательно друг другу нравиться, чтобы он был твоим фальшивым бойфрендом, чтобы вывести из себя отца. К тому же, он вовсе не так уж и плох собой. Есть парни похуже, которых можно таскать за собой, как игрушку.

Я задумываюсь, прикусывая губу. Боже, это звучит безумно, но...

Я реально об этом думаю, да? Допускаю такую мысль. Она права, он неплохо выглядит... и если бы я могла использовать его придурковатость во благо… То, что он ужасен, только помогло бы.

Но как? Как уговорить его согласиться на это, учитывая его очевидную враждебность, даже если все будет лишь притворством?

Оу.

ОУ.

— Он не будет любезно мне помогать, потому что он не из таких. Но я могу уступить ему свое время на льду на следующий семестр. Саммер сказал, что поскольку я подписалась первой, у меня преимущество на следующий семестр... и, кажется, он об этом еще не знает. Если он согласится, я могу уступить ему это время.

Глаза Мэйси расширяются, а на губах играет взволнованная улыбка.

— Да! Боже мой, это судьба. Просто идеально, Лен.

— Это безумие, — поправляю я ее.

Может, настолько безумно, что сработает.

— Да, возможно, но знаешь, что еще безумнее?

— Что?

— Твой отец, когда узнает, что ты катаешься не только на мотоцикле Сейнта, — она громко смеется, кусая нижнюю губу.

Я бледнею и толкаю ее в плечо.

— Не смеши. Но он чертовски привлекателен, это признаю.

— Да, это так. Но серьезно, если ты решишься на это, должно быть одно правило, — ее взгляд становится серьезным, она смотрит прямо на меня. — Единственное правило: не влюбляйся в плохого парня. Ни при каких обстоятельствах не позволяй себе увязнуть в его обаянии. Это ловушка. Если думаешь, что предательство от богатого наследника — это больно, то представь, каково будет видеть Сейнта в кампусе, хвастающегося своим достижением. Невыносимо. Он очень хорошо умеет покорять девушек, и они постоянно попадаются на это. Не будь такой, Лен.

— Поверь, последнее, о чем мне стоит беспокоиться, — это влюбиться в Сейнта Дэверо. Ад замерзнет раньше, чем я почувствую хоть что-то к его правителю.

СЕЙНТ

Наверное, мне не стоило бы с таким нетерпением ждать возможности снова выйти на лед вместе с принцессой, но я бы солгал, если бы сказал, что мой член уже не стоит колом при мысли о том, как сильно я смогу ее разозлить в следующие шестьдесят минут.

Я вхожу в ледовый зал и останавливаюсь у бортика, швыряя сумку с экипировкой на трибуны. Она уже на льду — выполняет серию вращений, от которых ее короткая ярко-желтая юбка взлетает, обнажая восхитительные изгибы задницы.

Я устраиваюсь в первом ряду, достаю коньки и зашнуровываю их, не отрывая глаз от ее движений — она скользит так, будто выступает только для меня.

Если бы она не сводила меня с ума, я бы с удовольствием впился зубами в ее пухлые ягодицы, потом схватил бы обеими руками, раздвинул и смотрел, как сильно она намокает — просто от того, что ненавидит меня.

Что-то подсказывает мне, что Золотая девочка никогда не смогла бы выдержать моих особых предпочтений. Но, с другой стороны, представлять ее на коленях, с моим членом, растягивающим горло — ощущается почти как рождественское утро. Кто бы мог подумать, что эта чопорная принцесса, зажатая и равнодушная к удовольствиям, способна так меня возбудить? Но посмотрите на меня.

Теплая мокрая дырочка — она и есть теплая мокрая дырочка, неважно, кому принадлежит.

Я наблюдаю, как она несколько раз шлепается на лед, пытаясь выполнить элемент, который ей явно не по силам — еще немного, и она действительно сломает себе лодыжку.

Она, должно быть, чувствует мой взгляд, потому что резко останавливается, лезвие ее конька взметает лед.

— О, смотрите, кто пожаловал.

Я усмехаюсь, достаю из сумки несколько шайб, беру клюшку и выхожу на лед.

— Скучала?

— В твоих мечтах, — бросает она, и в ее голосе столько презрения, что им можно травить крыс.

— М-м-м. Забавно, — я подкатываю к ней, останавливаясь у центральной линии, наклоняюсь так близко, что могу пересчитать веснушки на ее носу и щеках. — Ты права. Ты фигурируешь во многих моих снах, Золотая Девочка. Хочешь узнать, каких именно?

Ее дыхание прерывается, губы приоткрываются, глаза расширяются, когда она смотрит на меня.

— Ты там куда приятнее, особенно когда нагибаешься, обхватываешь мой член губами и…

— Боже, ты отвратителен. Заткнись.

Выражение шока на ее лице вызывает во мне волну глубокого удовлетворения.

Я лишь усмехаюсь и постукиваю клюшкой по льду.

— Думал, мне запрещено с тобой разговаривать. Что случилось? Не можешь удержаться?

Она закатывает глаза, скрещивает руки на груди, а я без тени стыда опускаю взгляд на округлости ее груди, выпирающие из боди, прежде чем снова встретиться с ее глазами.

— Боже, как же я тебя ненавижу. Я уже говорила это?

— Раз или два. Но, знаешь, есть такая поговорка: тонкая грань между ненавистью и желанием, чтобы тебя трах…

— Нет такой поговорки. Ты просто грубишь, чтобы вывести меня.

Я пожимаю плечами.

— Но, кажется, это работает, да?

— Не могу поверить, что делаю это, — бормочет она, будто разговаривая сама с собой, и качает головой. — Мне нужно кое-что спросить. Сможешь на секунду перестать быть мудаком?

— Сомневаюсь, но попробуй, — огрызаюсь я, опираясь на клюшку.

Она закусывает нижнюю губу.

— У меня есть… предложение. Для тебя.

Я приподнимаю бровь. Что Золотая Девочка вообще может хотеть от меня?

После паузы она наконец выпаливает, слова вылетают так быстро, что я едва успеваю уловить:

— Мне нужно, чтобы ты встречался со мной.

Глухой смешок вырывается из моей груди и разносится по катку. Она сжимает губы, ее лицо остается серьезным.

— О, подожди, ты серьезно?

— Да, черт возьми, серьезно! — фыркает она, нервно перебирая концы своих рыжих кудрей. — Не в буквальном смысле! Просто… Слушай, ты именно тот тип парня, которого ненавидит мой отец. Ты грубый, наглый, весь в татуировках. И еще ездишь на этом передвижном гробу.

— И что, этой тирадой ты собираешься меня убедить? Потому что пока что у тебя получается хреново, — сухо бросаю я.

— Я предлагаю тебе притворные отношения. Просто появляйся со мной на мероприятиях, дай мне выставить тебя перед отцом, чтобы он поверил, будто я влюбилась в стереотипного «плохого парня». Может, тогда он наконец поймет, что я не идеальная куколка, которую он всю жизнь лепил из меня.

Это самое безумное предложение, которое я когда-либо слышал (а учитывая мой опыт, это о чем-то говорит), и, черт возьми, я даже впечатлен ее наглостью.

Я не «встречаюсь». Я даже не трахаю одну и ту же девушку дважды. Не остаюсь на ночь. И уж точно не играю в примерного бойфренда.

Но прежде чем я успеваю ответить, она продолжает:

— Саммер сказала, что в следующем семестре я могу выбирать время для льда первой. Если согласишься — оно твое. Без вопросов. И тебе больше не придется меня терпеть.

Это добавляет предложению привлекательности, но… Принцесса даже не догадывается, что мне не нужно время на льду, чтобы согласиться.

Потому что ключ к ее отцу, к мести, которую я хочу, — это она сама.

Она только что прыгнула мне прямо в руки. И даже не подозревает об этом.

После разговора с Беннетом я обдумывал, как можно использовать ее. И, кажется, судьба сама сделала выбор за меня.

Дочь Руссо — на блюдечке с голубой каемочкой. Идеальная невинная девственница, которую я смогу развратить. А потом обязательно прослежу, чтобы он узнал об этом. Узнал, что из-за его решений я трахнул его дочь. Но чтобы это сделать, мне нужно приблизиться к ней. Соблазнить ее. А это сложно, когда она только и делает, что ненавидит меня.

И вот она сама дает мне идеальный предлог. Испортить ее. А когда это случится… Я позабочусь о том, чтобы Руссо знал: это Дэверо соблазнил и использовал его дочь.

Он разрушил мою семью.

Теперь я уничтожу его.

ЛЕННОН

— Я хоть немного похож на парня, который «встречается»? — высокомерно бросает Сейнт, уголки его губ изгибаются в наглой усмешке.

Конечно, он не выглядит и не ведет себя как тот, кто приглашает девушку на ужин в приличный ресторан. Он совершенно точно из тех, кто предпочтет сам сделать из тебя ужин.

От этой мысли по моей спине пробегает дрожь, и он приподнимает бровь.

— Нет, но именно на это я и рассчитываю. Ты — мудак, у тебя манеры деревенского скота, и это именно то, что сведет моего отца с ума.

На секунду он замолкает, и я переминаюсь с конька на конек, тяжелое молчание повисает между нами, заставляя меня чувствовать себя еще более нелепой из-за этой просьбы.

Я знала, что это безумие, полнейший абсурд, но все же я…

— Ссоры — моя любимая прелюдия, Золотая Девочка. Просто чтобы ты знала. Продолжай оскорблять меня. От этого у меня встает, — его низкий, хриплый голос вырывает меня из мыслей, словно окатывает ледяной водой.

Физическая реакция, которую я не могу контролировать. Мурашки пробегают по коже, сердце сбивается с ритма от этой грубой, бархатистой похоти в его словах.

Боже, он вульгарный и очень наглый, но почему-то… мое тело отреагировало.

— Что? Слишком для тебя? Ты же сама сказала, что хочешь неотесанного мудака?

Я открываю рот, чтобы ответить, но тут же закрываю.

Да, я это сказала, но его неспособность вести себя как нормальный человек все еще умудряется заставать меня врасплох, несмотря на все время, проведенное рядом с ним.

— Да, когда мы окружены сливками высшего общества Нового Орлеана, а не одни.

— Ну и где тут веселье? — он усмехается, подкатывая ближе, пересекая как буквальную, так и воображаемую линию, разделяющую нас на льду. — Так ты хочешь, чтобы я стал твоей игрушкой? Избалованная богатая принцесса покидает свой особняк и снисходит до уличного отброса? Папочка не хочет, чтобы такой, как я, запачкал тебя. М-м?

Я поднимаю подбородок, проводя языком по передним зубам, и приподнимаю бровь.

— Называй это как хочешь, суть не изменится. Никогда не думала, что буду заключать сделку с дьяволом, но тяжелые времена…

— И ты не смогла придумать ничего лучше, чтобы взбесить папочку, кроме как связаться со мной?

— Причины не важны. Это не твое дело, — огрызаюсь я, сужая глаза. Он самый раздражающий человек, которого я встречала в жизни.

— Это мое дело, если ты хочешь меня использовать, Золотая Девочка. Я не просто горячее тело с большим членом. У меня тоже есть чувства, знаешь ли? — он изображает обиду, будто у него и правда есть чувства, хотя мы оба знаем, что это бред.

Мои ресницы касаются век — я так сильно закатываю глаза, что издаю побежденный вздох.

— Знаешь что? Это не сработает. Я знала, что лучше не просить тебя, так что давай просто забудем, что я что-то говорила, и вернемся к взаимному игнору. Договорились? Отлично.

Я разворачиваюсь и начинаю скользить к другому краю катка, но его пальцы сжимают мое предплечье.

— Подожди.

Медленно поворачиваюсь к нему с взглядом, который мог бы убить.

Сейнт проводит языком по губам, и я впервые замечаю тонкий шрам в уголке рта — еще слегка припухший и красный.

— Допустим, я согласился бы стать твоим парадным украшением. Гипотетически. Что именно это значит? Что мне нужно будет делать? У меня плотный график. Начинается сезон, я не могу просто разгуливать с тобой по городу по первому зову.

— Я и не говорила, что ты будешь прибегать по моей команде. Не драматизируй.

Он фыркает.

— Думаю, мы оба знаем, кто здесь склонен к драме. Помнишь свое выступление достойное «Оскара» на днях?

— Если согласишься, мне просто нужно, чтобы ты посетил со мной несколько мероприятий. Может, пару ужинов. Достаточно, чтобы убедить моих родителей, что я без ума от тебя. Что само по себе почти невозможно, но если я смогу удержаться и не убить тебя, то у нас получится. Чем быстрее, тем лучше.

СЕЙНТ

Она абсолютно права насчет этого. Чем быстрее я проникну в их жизнь — тем лучше. В этом и есть суть яда… даже самая малая доза может быть смертельной. Он может распространяться медленно, разрушая все на своем пути, но в итоге делает именно то, для чего предназначен.

Уничтожает.

И я отравлю семью Руссо — капля за каплей.

— Я согласен.

Ее рот приоткрывается, глаза расширяются от шока.

— Правда?

Я пожимаю плечами, не желая казаться слишком уж жаждущим разрушить ее жизнь.

— Ага. Мне нужно время на льду — почему бы и нет? Могу побыть твоей игрушкой пару недель, если взамен получу покой и тишину.

Она смотрит на меня с подозрением, будто не может поверить, что я действительно соглашаюсь на ее предложение. И если бы то, что она предлагает, не было таким заманчивым — ни за что на свете я бы добровольно не согласился проводить с ней больше времени. Но результат стоит пары дурацких мероприятий.

Она уставилась на меня, приподняв брови, ладонью уперевшись в бедро.

— Ты правда согласен? Понимаешь, это должно выглядеть убедительно, чтобы мои родители поверили.

Есть способы и похуже провести время, чем тусоваться с богатыми ублюдками и, скорее всего, получить бесплатную еду. Для парня вроде меня это редкость. Не то чтобы ей нужно это знать.

— У меня никогда не было проблем с тем, чтобы убедить кого-то, что я мудак, Золотая Девочка.

— Ты прекрасно понимаешь, что я не об этом.

Я усмехаюсь, приподнимая плечо.

— Волнуйся за себя. Ты выглядишь так, будто вдохнула пердеж, как только оказываешься в трех шагах от меня. Будет сложно убедить людей, что мы вместе, если ты будешь вот так корчить рожи.

Она сужает глаза, затем закатывает их.

— Прости, находиться рядом с тобой — уже испытание.

— Да, мне это часто говорят. Особенно после того, как проведут ночь, скача на моем чле…

Она резко протягивает руку и зажимает мне рот ладонью, неожиданно даже для себя обрывая меня. Ее пальцы мягкие, теплые, слегка влажные — прижаты к моим губам.

Я приоткрываю рот и слегка прикусываю ее палец, заставляя ее ахнуть и бросить на меня сердитый взгляд.

Так же быстро, как и прикоснулась, она отдергивает руку, опуская ее вдоль тела будто обожглась.

— Я уже услышала о твоем… члене больше, чем хотела бы знать. Может, хватит? — ее горло двигается, она сглатывает. Я ухмыляюсь, приподнимая бровь, и она снова закатывает глаза. На языке уже вертится очередная похабная шутка, но она опережает меня. — Мне, конечно, нужен твой грубый, брутальный мудацкий образ, чтобы произвести на них впечатление. Но при этом ты не должен переигрывать до такой степени, чтобы мои родители решили, будто я бросаю университет ради свадьбы с тобой.

Меня передергивает от этой мысли.

Я? Женат?

Ну нет, хрен там.

Хотя… часть про лишение невинности меня вполне устраивает, так что, пожалуй, я даже за.

— Я буквально читаю твои мысли. Прекрати.

— Ты сама это сказала, а не я, — хмыкаю я. — Выброси эти мысли из головы, Золотая Девочка. Ладно, что еще? У меня дела.

— Ах, да, конечно. Нельзя же заставлять твой фан-клуб ждать.

Я киваю, перекладывая клюшку из руки в руку.

— Тяжелая работа, но кому-то же надо ее делать. Я очень серьезно отношусь к своим обязанностям.

Мои губы растягиваются в кривой усмешке, обнажая зубы. Я даже не пытаюсь сдержать улыбку, видя, как ее щеки заливает прелестный румянец, а она качает головой. Обожаю выводить ее из себя, злить, провоцировать на реакцию. Это будоражит кровь. И дается так легко.

Я разворачиваюсь, чтобы уехать, но ее голос звучит сзади:

— Нам нужно обменяться номерами, чтобы я могла связаться с тобой вне катка.

Медленно поворачиваюсь.

— Скажи свой, позже запишу.

— Как ты его запомнишь без телефона? — настороженно спрашивает она.

Я стучу пальцем по виску и наблюдаю, как она закатывает глаза, прежде чем продиктовать номер.

Уверена, наверное, что я просто тупой спортсмен. Но она офигеет, узнав, что у меня средний балл 3.7. Именно поэтому я вообще могу учиться в Орлеанском Университете — у меня стипендия. Без нее даже хоккея было бы недостаточно.

— До скорого, Золотая Девочка.

— К несчастью для меня, Сатана.

Заехав к Томми после катка за деталью для мотоцикла, я подъезжаю к своему дому уже затемно. Я выжат как лимон после тренировки, занятий и катания за один день, но еще куча домашней работы ждет своего часа — нужно успеть сделать до полуночи.

В окнах моего старого, обшарпанного трейлера, где я вырос, горит тусклый теплый свет. В детстве я стеснялся здесь жить. В этой жестяной консервной банке, которую давно пора было снести.

Раньше он не был в таком ужасном состоянии. Конечно, это никогда не был особняк в Беверли-Хиллз, но хотя бы выглядел пригодным для жизни. Сейчас же с каждым днем он все больше напоминает развалюху. Я кошу газон и выношу мусор, но у меня нет ни времени, ни денег на полноценный ремонт.

Нужны новые крыльцо, крыша, свежая покраска и чистка стен. Может, в следующий выходной — если он вообще когда-то будет — я хотя бы отмою стены, чтобы это не выглядело как притон.

Припарковав байк, я засовываю ключи в карман спортивных штанов и тащу себя и все свои вещи через входную дверь, тут же натыкаясь на удушливый запах перегара и пота.

Что, впрочем, неудивительно. Единственное, в чем мой отец преуспел — это в том, чтобы быть пьяным неудачником.

— Закрой дверь, пацан. Выпускаешь весь холод, — хрипит он из кресла перед телевизором, голос хриплый, слова слегка заплетаются.

Я закатываю глаза, хлопаю дверью. Даже не смотрю в его сторону — и так знаю, что увижу: старую заношенную майку, воняющую так же, как и он, трусы, которые он не менял несколько дней, и банку пива в его жилистой руке, пока он пялится в повторы рестлинга по телику.

Я думал об этом сотни, может, тысячи раз за последние десять лет. Что если бы я ненавидел его чуть меньше, мне бы почти стало его жаль. Его отвратительное существование скатилось к этому — спиваться перед раздолбанным телевизором в трейлере-развалюхе. Это его жизнь. Это все, что у него есть, и это… грустно.

Но он сам выбрал эту жизнь. Он делает этот выбор каждое утро, когда просыпается. И я ненавижу его за каждый день, который мне и маме пришлось терпеть его эгоистичные решения. За то, что заставил нас страдать, потому что он слабый тупой ублюдок, который напивается и пытается выместить злость на нас.

В детстве он часто лупил меня. Когда я был меньше его. Но сейчас… чаще всего он знает, что лучше не лезть. Только когда совсем не соображает от бухла.

Я никогда не отвечаю. Никогда не опускаюсь до этого дерьма, потому что знаю: если начну… не уверен, что смогу остановиться, когда все это вырвется наружу. Годы сдержанной ярости, боли, разочарования. Не знаю, достаточно ли я хороший человек, чтобы не дать этому гневу поглотить себя.

Я никогда не стану таким, как он. Даже если это убьет меня. Даже если иногда уйти — самое сложное, что приходится делать, когда он напивается и лезет к маме.

В такие ночи все перед глазами становится красным. Я чувствую, как теряю контроль.

В такие ночи мне кажется, что я действительно становлюсь таким, как он, и паника сжимает грудь.

— Сейнт?

Мой взгляд падает на маму, появившуюся в конце темного коридора. Она кутается в свой поношенный коричневый халат. Меня бесит, как это старое тряпье висит на ней, словно поглощая ее, — все из-за стресса и того, что она заботится об отце вместо того, чтобы следить за собой.

— Привет, мам, — я открываю дверь в свою комнату, ставлю сумки на пол и поворачиваюсь к ней. — Извини, что поздно. Заехал к Томми за деталью.

— Не извиняйся. Я просто хотела дождаться тебя, убедиться, что ты добрался. Ты же знаешь, как я волнуюсь, когда ты на этом мотоцикле. Оставила тебе тарелку красной фасоли в микроволновке, — говорит она, а я обнимаю ее, упираясь подбородком в макушку. Она кажется такой маленькой и хрупкой в моих руках, что-то темное и тяжелое сжимается у меня внутри.

— Спасибо, мам. Ты как? Как день прошел? — я отстраняюсь, разглядывая ее: темные мешки под глазами, морщинки в уголках, на лице написана усталость.

Ее глаза такого же темно-шоколадного оттенка, как и мои. Единственное, что я унаследовал от нее.

Раньше мама была другой. Счастливее, веселее, хоть я и был слишком мал, чтобы хорошо это помнить. Времена до того, как все пошло под откос и моя жизнь не превратилась в дерьмо.

Когда мама еще улыбалась и смеялась. Я скучаю по ее смеху.

Если во мне есть что-то хорошее… то только благодаря ей.

Если бы не она и не мои подработки у Томми, у нас не было бы даже этого трейлера. Хотя, честно говоря, мы все равно едва сводим концы с концами.

Чаще всего у нас на ужин фасоль и то, что я могу урвать в кампусе за копейки. Меня больше не смущает наш дом — я перестал париться об этом давно. Я не приглашал друзей в гости еще со школы. Если кто-то подвозил, мы останавливались у магазина в соседнем квартале.

Мне было стыдно за то, где я живу и откуда родом.

Но оказалось, дело не в доме и не в бедности. А в том, что мой отец — алкаш и мразь.

Я мог бы придушить этого ублюдка голыми руками и не почувствовать ни капли сожаления.

Может, в другой жизни я мог бы быть хорошим парнем. Но с кровью отца в жилах я был обречен с самого начала.

— Я же говорил тебе сто раз, мам, со мной все в порядке. Я слишком упрямый, чтобы сдохнуть, — ухмыляюсь я, пытаясь разрядить обстановку. — Спасибо за ужин. Я голодный как волк.

Она кивает, и ее взгляд смягчается.

— Не за что, сынок. Твой… — она замолкает, бросая взгляд в сторону отца. — Отец сегодня не в духе. Лучше держись от него подальше, ладно?

Да, у меня нет никакого желания связываться с ним сегодня. Так что я возьму ужин и засяду в комнате до утра, запершись на ключ.

Попрощавшись с мамой и взяв свои вещи, я иду через гостиную, сдерживая желание пнуть кресло, в котором отец уже отключился — пьяный, под кайфом или, скорее всего, и то, и другое.

Он даже не шевелится, когда я прохожу мимо, только храпит. Как бы это ни было смешно, я предпочитаю иметь дело с этой его версией, а не с той, где он только начинает буянить или пускает в ход кулаки, чтобы выместить злость. Придирается ко мне без причины.

Стены в коридоре, ведущем в мою комнату, испещрены дырами размером с кулак. Постоянное напоминание, что моя жизнь никогда не будет нормальной. Пока я не уберусь отсюда.

Но так было не всегда.

По крайней мере, в тех немногих воспоминаниях, что остались. Мы никогда не были богаты, у нас почти ничего не было. Все с чужого плеча, но хотя бы отец не был пьяницей и наркоманом.

За это я могу благодарить Эдварда Руссо.

Он стал катализатором, уничтожившим мою жизнь.

Если бы не он, мой отец никогда не упал со строительного каркаса. Его бы не подсадили на обезболивающие, которые прописали врачи, и он не начал бы глушить их алкоголем. Не стал бы тираном.

Ничего этого бы не случилось, если бы Руссо взял на себя ответственность за халатность своей компании. Вместо этого он подделал отчеты, заявив, что отец уже был наркоманом и упал из-за того, что был под кайфом.

Все только чтобы его компания не получила негатива и не пришлось выплачивать компенсацию за неисправную страховку, которую должен был проверить инженер по технике безопасности.

Отец несправедливо потерял работу, и вдруг все посыпалось разом. Горы медицинских счетов, которые мы не могли оплатить. Он не мог работать из-за травмы, а пособие ему не дали, потому что он «уволился по собственному».

А еще он подсел на обезболивающие, которые прописали врачи.

Ничего из этого не должно было случиться. Но случилось.

И миллионер вышел сухим из воды, пока мы живем в кошмаре.

Теперь его очередь.

ЛЕННОН

— Ты опоздал, — сквозь стиснутые зубы бросаю я в тот момент, когда он наконец подъезжает на этом гробике на колесах и глушит двигатель.

Как и следовало ожидать, шлема на нем нет — ведь это не вяжется с образом «плохого парня», который он так старательно культивирует.

Ох, опасность, жизнь на грани, рискует размазаться по асфальту… Как впечатляюще.

Закатываю глаза и скрещиваю руки на груди, раздраженная до предела тем, что прождала здесь почти двадцать минут, хотя мы еще вчера переписывались, и он подтвердил наши планы. Начало Сентября в южной Луизиане, и от влажности я буквально тону в собственном поту. Да еще и эмоционально нестабильна после утреннего разговора с отцом.

Мы впервые говорили с той самой ночи, когда пришел Чендлер, и он совершенно не понимает, почему я вне себя от ярости. Более того, он обвиняет меня в том, что я «устроила сцену» и опозорила его перед друзьями и коллегами. Услышав это вместо извинений, я почувствовала лишь еще большую злость, разочарование… и боль.

Почти появилось чувство вины за то, что я тайком катаюсь за их спинами, но после сегодняшнего разговора я лишь убедилась — это мой шаг к тому, чтобы вернуть все, что он у меня отнял.

— Ты будешь в шоке, но мое расписание не крутится вокруг тебя, Золотая Девочка. У меня была тренировка, и я еле успел помыться перед тем, как тащиться сюда, — хрипло бросает он, перекидывая ногу через мотоцикл и засовывая ключи в карман спортивных шорт. Теперь, когда он упомянул душ, я замечаю, что его темные непослушные волосы еще влажные и завиваются на концах у шеи. Кажется, он не брился с нашей последней встречи — щетина покрывает его резко очерченный подбородок.

Я не разглядываю его дольше секунды… Нет. Я не опущусь до этого.

Это строго взаимовыгодная деловая договоренность.

— Мое расписание тоже не крутится вокруг тебя, Сатана. Ты опоздал на полчаса, — огрызаюсь я.

— Но я же здесь, да? Знаешь, я начинаю думать, что у тебя есть фетиш на унижение, раз ты так любишь грубить мне. Тебя это заводит? — он кривит губы в ухмылке.

Не знаю почему, но его грубость заставляет пульс участиться.

Я подавляю странное чувство, клубящееся в животе, и фыркаю:

— Скорее, наоборот. Похоже, это как раз твоя фантазия.

Он пожимает плечом:

— У меня их много. Но ты не потянешь.

«Например… что?» — хочется спросить, хотя мне должно быть все равно.

Я ненавижу его и буквально все, что с ним связано. Мне не нужно знать, какие у него извращенные фантазии.

— М-м-м, Золотая Девочка покраснела, — мой взгляд резко переходит с его бицепса, обтянутого черной футболкой, на его лицо. — Кажется, я кое-что понял. Наша чопорная принцесса любит похабности, да?

Игнорируя учащенное сердцебиение, я поворачиваюсь к ателье и сглатываю. Он смеется у меня за спиной, и мне хочется развернуться и придушить его.

Такой самодовольный… и высокомерный. Бесит.

— Не переживай, я никому не расскажу, — его низкий, хриплый голос звучит прямо у моего уха, когда он наклоняется, и губы почти касаются моей кожи. Я чувствую его горячее дыхание на мочке уха, и меня чуть не пробирает дрожь. Требуется вся выдержка, чтобы подавить эту реакцию. — Твой секрет в безопасности.

Что-то подсказывает мне, что с Сейнтом Дэверо ничего не может быть в безопасности, и что мне стоит помнить об этом.

— Ты уже закончил? — бормочу я слегка дрожащим голосом.

Между нами повисает пауза, густая и тяжелая, будто заряженная ожиданием, прежде чем он тянется мимо меня, обхватывает дверную ручку и распахивает дверь.

— Дамы вперед.

Его рука касается моей поясницы — жест, который можно было бы счесть галантным, если бы я не знала, кто он. И все же от этого у меня странно екает в животе.

Когда мы заходим в ателье, мне трудно сосредоточиться. Взгляд прилипает к Сейнту, пока он оглядывает современный магазин со светлыми стенами, мраморными столами и роскошными золотыми деталями. В центре комнаты сверкает огромная хрустальная люстра.

— Шикарно, — хрипло бросает он, проводя пальцем по мягкой ткани, покрывающей столы.

Я не впервые в «Бордо». Этот ателье работает в Новом Орлеане почти сто лет, обслуживая тех, кто может позволить себе их заоблачные цены. Именно поэтому я привела Сейнта сюда. Раньше я уже покупала здесь вещи для мероприятий, и если отец увидит списание с моего счета, он даже не задумается.

Он просто не узнает, что именно я покупаю... и для кого.

Смокинг, достойный короля. Просто этот король — правитель ада.

— Мисс Руссо, здравствуйте! Рады видеть вас, — Лео, портной, с которым я договаривалась о встрече, приветствует нас, его голубые глаза теплы и дружелюбны, когда он переводит взгляд между мной и Сейнтом. — А вы, должно быть, мистер Дэверо? Очень приятно.

Он протягивает руку Сейнту, который смотрит на нее, затем поднимает взгляд, приподнимает бровь, но не делает ни малейшего движения, чтобы пожать ее.

Я быстро вмешиваюсь, растягивая губы в яркой улыбке:

— Да, эм, мы сегодня немного спешим, Лео, простите!

Лео оживленно кивает, морщинки собираются в уголках его глаз:

— Абсолютно никаких проблем. Я просто принесу несколько самых популярных цветов и тканей этого сезона и вернусь через мгновение.

Как только он уходит, я сужаю глаза на Сейнта и шиплю:

— Можешь не вести себя как невоспитанный дурак, черт возьми?

— Просто поддерживаю образ. Мудак, помнишь? Нужно соответствовать роли.

Ненавижу его тупую усмешку, из-за которой на щеке появляется едва заметная ямочка.

— Да, тебе даже играть не нужно, — огрызаюсь я. — Быть мудаком у тебя в крови.

Он усмехается, подходит и останавливается прямо передо мной. В его темных глазах виден золотистый ободок, словно расплавленный мед. Он открывает рот, будто собирается что-то сказать, но вместо этого просто качает головой.

Я отдаляюсь от него, разглядывая различные бабочки в стеклянных витринах вдоль стены.

Через несколько минут возвращается Лео, его руки заняты образцами тканей для Сейнта.

Которому явно все равно, во что он будет одет, так что выбор остается за мной. Надеюсь, я не ошибусь.

Когда Лео снова исчезает в глубине ателье, чтобы подготовиться к примерке, Сейнт поворачивается ко мне:

— Так какой план? Одеваешь меня, как обезьянку в смокинг, и выставляешь напоказ, пока папочка не слетит с катушек?

— Обезьянку в смокинг?! — я задыхаюсь от возмущения. — Это «Saint Laurent» за две тысячи долларов!

— Думаешь, мне есть до этого дело? — бесстрастно бросает он, и я вздыхаю.

Еще одно напоминание, что мы с ним... из совершенно разных миров. И я уже не уверена, хорошо это или плохо.

— Я еще не до конца продумала план, но да, тебе придется надеть смокинг и пойти на светский прием. Поэтому мы здесь. Очевидно, не по моей воле. Там дресс-код, даже чтобы просто пройти через дверь, ты должен выглядеть соответствующе.

Сейнт усмехается:

— И ты не думаешь, что твой дорогой папочка устроит нам допрос при первой же возможности? Типа, с чего это вдруг его принцесса связалась с таким, как я?

Меня будто подкашивает. Черт.

Он прав… А я так увлеклась организацией этой дурацкой авантюры, что даже не подумала об этом.

— Просто хочу быть готовым ко всему, что на меня свалится.

Я киваю.

— Ну, он может задавать вопросы. Вряд ли, но возможно. Его больше волнует, как это выглядит со стороны, а не что на самом деле происходит в моей жизни, так что одного нашего с тобой «романа» должно хватить. Если спросит — говори правду. Познакомились в университете.

Это не вся правда, но близко.

Технически, мы и правда познакомились в университете.

— Могу рассказать, как ты влюбилась в меня с первого взгляда, как только вышла на лед...

— Нет, — резко обрываю я его, выпрямляя спину. Когда он приподнимает бровь, я сдавленно вздыхаю. — Он... не знает. Что я снова катаюсь. Так что, пожалуйста, даже не заикайся об этом. Никогда. Я серьезно, Сейнт. Пожалуйста.

Я хочу вывести отца из себя и дать ему понять, что ни за что не вернусь к Чендлеру, но не хочу окончательно разрушить наши отношения, если он узнает, что я все это время лгала. И уж точно не хочу давать ему шанс снова все испортить. Это еще одна трещина в и так разваливающихся отношениях.

— У Золотой Девочки есть секреты. Кто бы мог подумать, — бормочет он, переводя взгляд на Лео, который возвращается с рубашкой, перекинутой через руку.

— Прошу прощения за вмешательство. Примерьте, пожалуйста, и мы проверим, как сидит, особенно длину рукавов.

Лео передает рубашку Сейнту и тут же удаляется, явно почувствовав атмосферу, которую тот создает.

Моя челюсть почти падает на пол, когда Сейнт хватается за ворот футболки и снимает ее, бросая на стул позади.

Я знала, что он в форме — он хоккеист, это ожидаемо — но... нихрена себе.

Он выглядит так, будто его высек знаменитый скульптор из самого изысканного мрамора — кубики пресса, рельефные мышцы, косые мышцы, уходящие под низко сидящие спортивные шорты.

Впервые задумываюсь: во что же я ввязалась?

СЕЙНТ

Она смотрит на меня, как олень на фары.

Ее глаза, смесь синего и зеленого, словно глубина океана, расширяются. Пухлые розовые губы приоткрыты, а щеки пылают ярким румянцем — будто я разделся догола прямо перед ней, а не просто снял футболку.

Если я не ошибаюсь (а я редко ошибаюсь), в ее взгляде читается вожделение, смешанное с шоком.

Господи, это будет чертовски весело. Возможно, самое веселое, что случалось в моей жизни, а это о многом говорит, учитывая, что большую часть свободного времени я провожу между девичьих бедер, грудей... или губ. Я не привередлив.

Золотая Девочка хотела плохого парня, чтобы ее папочка думал, что она связалась с отбросом, и она нашла именно то, что искала.

— Знаешь, неприлично так пялиться, — бормочу я, скользя взглядом по ее нежным чертам и наблюдая, как она замирает, пойманная с поличным.

Она может сколько угодно пытаться это скрыть, но я влияю на нее, как бы сильно она ни ненавидела это и ни старалась вести себя наоборот.

Ее глаза опускаются на пол, осматривая все в комнате, кроме меня, пока она нервно проводит ладонями по своим джинсовым шортам.

— Я не пялюсь.

Хихикая, я медленно продеваю руки в рукава, но оставляю рубашку расстегнутой.

— Если бы я знал, что единственный способ заткнуть тебя — это раздеться, я бы с радостью сделал это раньше.

Она закатывает глаза, но я вижу, как уголок ее губы дрожит, несмотря на попытки сдержаться.

— Ты вообще что-нибудь воспринимаешь серьезно? Хоть когда-нибудь?

Я пожимаю плечами:

— Редко.

— Я в шоке.

Медленно, почти по-волчьи, я подхожу к креслу, в котором она сидит, и наблюдаю, как она сглатывает, а ее губы слегка приоткрываются. Ее глаза расширяются с каждым моим шагом.

Я останавливаюсь прямо перед ней, наклоняюсь, упираюсь ладонями в подлокотники и приближаю лицо к ее испуганно-невинным глазам.

— Знаешь, я тут подумал...

— А вот это действительно шокирует, — язвительно парирует она, но ее слова звучат прерывисто, и она меня не обманет, как пытается обмануть себя.

Сладкая невинная девственница, и, похоже, останется ею до самой смерти, испытывает влечение к парню, которого терпеть не может.

И, держу пари, она чертовски ненавидит себя за это.

Я усмехаюсь, приближаясь еще ближе, пока не слышу, как ее дыхание сбивается. Поднимаю палец, касаюсь ее бледной кожи и провожу по ключице, наблюдая, как она зажмуривается, будто это заставит меня исчезнуть.

— Ты хочешь, чтобы я притворялся твоим парнем, но сама пылаешь, когда я приближаюсь. Как ты собираешься кого-то обмануть, если от одного прикосновения тебя трясет?

Я медленно веду палец вниз, едва касаясь, почти достигая ложбинки между ее грудями, прежде чем она хватает мою руку, не дав продвинуться дальше. Усмехнувшись, я поднимаю на нее взгляд.

— Видишь, о чем я, Золотая Девочка? Не могу я быть твоим парнем, если ты ведешь себя, как монашка, стоит мне к тебе прикоснуться.

Даже с расширенными зрачками она пытается отрицать то, что очевидно для нас обоих: ее влечение ко мне.

Она закатывает свои зеленые глаза.

— Прости, что твое присутствие вызывает у меня тошноту.

Я усмехаюсь:

— Ты кого пытаешься убедить... меня или себя?

Я чувствую, как бешено стучит ее сердце, когда она запинается:

— Я... Н-никого не убеждаю. Давай будем решать проблемы по мере их поступления? Пока что я не уверена, что мы вообще доберемся до этого благотворительного вечера.

Я уже открываю рот, чтобы сказать, что если мы не доберемся, то только по ее вине, но тут телефон в кармане начинает вибрировать. Вытаскиваю его и хмурюсь, увидев на экране имя мамы.

Она никогда не звонит днем.

— Алло? — подношу трубку к уху.

— Сейнт, я только пришла с работы, и на двери з-записка... записка, и я не знаю, что делать. Мне страшно. Я не знаю... — ее голос дрожит. Она в панике, и этот ужас сжимает мне горло, перекрывая кислород. — Ты можешь приехать?

— Я уже еду. Все будет хорошо. Что бы ни было, все будет хорошо, — хрипло говорю я, пытаясь ее успокоить, хотя сам не понимаю, что происходит.

Я бросаю взгляд на Леннон, она смотрит на меня с явным беспокойством.

Как только я кладу трубку и засовываю телефон в карман, она вскакивает с кресла:

— Все в порядке? Ты выглядишь обеспокоен...

— Все нормально. Мне нужно ехать, — бросаю я, срывая с себя рубашку и направляясь к выходу.

— Но мы еще не закончили...

— Я, блять, сказал, мне нужно ехать, Леннон!

В моих словах нет ни капли сожаления. После того звонка я вообще не могу нормально думать.

Она резко закрывает рот, ее лицо мрачнеет, и наконец она кивает.

Без лишних слов я разворачиваюсь и выхожу.

«УВЕДОМЛЕНИЕ О ВЫСЕЛЕНИИ».

Письмо, которое мама держит в дрожащих руках, — это чертово уведомление о выселении. Мы задержали арендную плату больше чем на месяц, и у нас есть две недели, чтобы найти деньги, иначе мы окажемся на улице.

На чертовой улице.

Я забираю у нее письмо, перечитывая его снова и снова, пока слова не сливаются в одно пятно.

— Я-я не знаю, как он их нашел, Сейнт. Я спрятала деньги в шкафу, в старой коробке из-под обуви, — тихо шепчет мама, ее глаза красные и опухшие от слез. Я, блять, убить его хочу.

Так злюсь, что даже не могу говорить.

Не то чтобы я удивлен. Именно такого дерьма я и ожидал от своего отца-неудачника, но это не делает меня менее злым.

Я сжимаю бумагу в руке, комкая ее в кулак, пытаясь вдохнуть, когда гнев вырывается наружу.

Насколько же можно быть эгоистичным и безответственным? Именно поэтому я предлагал маме перевести оплату на мой счет, но она боялась, что он взбесится. Нет ничего хуже для нее, чем видеть его злым, особенно когда он вымещает это на мне.

Ей было все равно, если гнев обрушится на нее, но только не на меня.

Хотя я мог бы справиться с ним, выдержать все, что этот ублюдок сделает.

Но... она все равно не уйдет. Сколько бы я ни умолял ее на коленях, ни просил уехать со мной. Всегда одни и те же отговорки, одно и то же дерьмо.

Он не сможет без меня. Как он будет заботиться о себе? Он сопьется до смерти.

Ну, может, так даже лучше.

Я вздыхаю, проводя ладонью по лицу. Что, черт возьми, мы будем делать?

Это тот же вопрос, который я задаю себе с момента, как она передала мне уведомление. Мне чертовски страшно, но я не могу этого показать. Я должен быть сильным для нее, несмотря ни на что. Как и всегда.

— Мы разберемся, мам. Дай мне разобраться, — говорю я, встречаясь с ней взглядом.

Слеза скатывается по ее щеке, и мое сердце будто сжимается в груди. Я ненавижу видеть ее слезы, видеть, как отец снова причиняет ей боль.

Несмотря на все, что он сделал, через что заставил ее пройти, в глубине души она — жертва.

Я знаю это. И это разрывает мое проклятое сердце. То, что от него осталось.

— Прости, Сейнт. Это моя вина. Я-я... мне надо было... — шепчет она, вытирая слезы рукавом кардигана.

— Это не твоя вина, мам. Ты знаешь, что это из-за него... — я останавливаюсь, выдыхаю. Поливать его грязью бесполезно — она все равно не поймет.

Мой отец украл все наши деньги за аренду из ее шкафа и, скорее всего, пропил и проглотил их в виде таблеток. И все равно... она найдет для него оправдание.

— Просто... я разберусь. У нас есть две недели, и я что-нибудь придумаю. Не переживай, ладно? — я обнимаю ее за плечи, притягиваю к себе, и она утыкается лицом в мою футболку, всхлипывая.

Даже если я в ярости, настолько зол, что готов проломить кулаком стену, я сдерживаюсь.

Чтобы это не контролировало меня. Чтобы он не контролировал меня.

Сейчас я знаю, что она в безопасности со мной. Я не знаю, как справлюсь или что, черт возьми, буду делать, но все, что имеет значение, — это то, что она в безопасности. Здесь и сейчас.

За это я и держусь.

Прямо сейчас.

Даже если это убьет меня в процессе.

ЛЕННОН

Мой желудок сжимается от нервов, пока я хожу взад-вперед по тротуару перед рестораном «Commander's Palace», сжимая под мышкой маленький перламутровый клатч. Шлейф моего винтажного платья «Chanel» тихо шелестит при каждом шаге.

Если Сейнт опоздает на это дурацкое мероприятие, я его прибью. И будет иронично, что после всех моментов, когда у меня чесались руки это сделать, все закончится именно здесь.

Он пообещал, что не опоздает, а я — последняя, кто остался снаружи, если не считать охрану, которая уже косится на меня так, будто готова выпроводить с территории.

Неоспоримый рев его мотоцикла разносится по улице, и грудь наполняет облегчение.

Слава богу.

Вовремя приехать — возможно, единственное, что сегодня пойдет как надо.

Я уже готовлюсь к худшему, поэтому мое сердце бешено колотится, хотя на мне потрясающее платье и макияж, сделанный визажистом, что обычно делает подобные вечера хоть чуть-чуть терпимее.

Нет ни одной логичной причины, чтобы мой пульс так скачет, пока я наблюдаю, как Сейнт подъезжает к стойке парковщика на своем черном, блестящем мотоцикле, подсвеченном закатным солнцем сквозь облака.

И точно это никак не связано с тем, как он красиво выглядит в смокинге от «Saint Laurent», с татуировками, что поднимаются к горлу и рисуют узоры на коже почти кощунственно. Черные линии выглядывают из-под манжет, когда он тянется за ключом и глушит двигатель, ткань обтягивает его бицепсы.

Во рту пересыхает… но, очевидно, не из-за него, правда? Просто нервы.

Я никогда не умела врать себе.

Сейнт Дэверо — это запретный плод. Та самая вещь, что соблазнила Еву в саду. И я невольно думаю: а он будет настолько же опасен, как я себе представляю?

Его темный, раскаленный взгляд цепляется за мой, когда он соскальзывает с мотоцикла и встает в полный рост, протягивая ключи парковщику.

Я позволяю себе лишь несколько секунд рассматривать его, притворяясь, что он не тот мудак, каким я его знаю, а потом возвращаюсь к привычной ненависти.

Он сам все делает для того, чтобы его не любили, но это не значит, что я не могу признать — он чертовски привлекателен. Греховно.

С темными прядями, выбившимися из приглаженной прически и упавшими на глаза, с тенью щетины на резкой линии челюсти и с черными узорами тату на загорелой коже, он похож скорее на мафиози из глупой любовной книжки Мэйси, чем на хоккеиста.

И, честно говоря, я даже не уверена, что хуже.

Смокинг сидит на нем так, будто шили именно под него, а не просто подгоняли по фигуре. У него такое телосложение, что костюм-тройка сидит на нем так, как и должно быть.

Я все еще пялюсь, когда он наконец поворачивается ко мне, ловит мой взгляд и застает в моменте, когда я откровенно его разглядываю.

Черт.

Его губы кривятся в самодовольной ухмылке, он приподнимает бровь, засовывает руки в карманы и не спеша направляется ко мне.

Я выпрямляю спину, делаю дрожащий вдох, поднимаю подбородок, надеясь, что нервы не написаны на моем лице.

— Золотая Девочка, — его голос низкий, хриплый, обволакивающий, и в животе поднимается странное чувство. Я тут же его подавляю, вместе с дрожью, грозящей пробежать по спине.

Сглатываю.

— Сатана.

Его губы дергаются.

— Милое платье, — его взгляд скользит по мне неторопливо, и в каждом месте, куда он «касается» глазами, становится жарко, словно кожа бы вспыхнула, если бы я дотронулась до нее пальцами.

Видимо, у меня нервный срыв из-за стресса перед этим вечером.

Это единственная причина, почему я так взвинчена.

— Спасибо. Ты тоже смотришься… сносно, — отвечаю я, прочищая горло.

— Сносно? Одежда для воскресной школы — это сносно. Во мне нет ничего сносного, помнишь? Я ахуенно выгляжу в этом костюме, — он кладет ладонь себе на грудь, будто ранен моими словами. — Можешь признаться, я никому не скажу, что плохой парень из трущоб тебя заводит.

И вот оно.

То самое самодовольное эго, которому тесно в любой комнате.

— Твоя неспособность к скромности меня всегда удивляет. Казалось бы, я уже привыкла к тому, что выходит из твоего рта, но нет, вот мы снова здесь, — закатываю глаза и перевожу взгляд к входу в ресторан. — Пойдем? Мы опоздаем, а ничего мой отец не ненавидит больше, чем опоздание.

Он сразу парирует, расплываясь в наглой улыбке:

— Как там говорят, яблочко от яблони...

Мой локоть врезается ему в ребра, но он лишь смеется, как будто я его пощекотала, и разворачивается к входу.

Я хватаю его за бицепс, останавливая.

— Подожди.

— Я думал, ты сказала, что мы опаздываем?

Облизнув губы, выдыхаю и убираю руку, понимая, что все еще его держу.

— Мне нужно, чтобы ты отнесся к этому серьезно, если мы хотим, чтобы все выглядело правдоподобно.

Он медленно делает шаг вперед, и меня окутывает запах его геля для душа — свежая хвоя и кедр.

— А почему ты думаешь, что я не отношусь к роли твоего фальшивого парня серьезно, Золотая девочка? — его губы изогнуты в хищной улыбке, темные глаза вспыхивают, я почти чувствую, как они пылают, и он склоняется к моему уху. Волна мурашек бежит по коже, когда его теплое дыхание касается раковины моего уха, и я ненавижу, что тело реагирует на него, хотя разум хочет обратного. — Я полностью предан своей роли, но вопрос в том, готова ли ты?

Чтобы закрепить свои слова, он проводит кончиком носа по линии моей шеи — легкое, почти призрачное касание, — и мое сердце готово вырваться из груди и упасть между нами.

Боже.

Как я справлюсь с этим, если каждый раз, когда он рядом, у меня сердце колотится от одних только грязных слов, что слетают с его губ? А если прибавить еще эту близость, от которой кровь грохочет в висках, я начинаю чувствовать головокружение и почти теряю равновесие на своих туфлях «Valentino» с десятисантиметровыми каблуками.

— Мы опоздаем, — выдыхаю я, слова звучат прерывисто, едва различимо. Такое ощущение, будто это говорю не я, будто мой голос мне больше не принадлежит.

— Тогда готовься выдать представление, достойное Оскара, Золотая девочка.

СЕЙНТ

Я чувствую себя волком в овечьей шкуре, входя на эту вечеринку. Бал. Чертов благотворительный вечер. Называйте, как хотите.

Как будто я ступаю в мир, к которому не принадлежу и никогда не буду принадлежать. Мир, который я, мать его, ненавижу. Эти богатые люди, что хвастаются своими деньгами и вычурными нарядами, лишь пряча за этим тот факт, что внутри они такие же конченные, как и все остальные. Просто маскируют это денежным дерьмом.

— Ладно, — бормочет Леннон, больше себе, чем мне, глубоко втягивая воздух так, что ее грудь приподнимается. Ее взгляд цепляется за официанта, проходящего мимо с подносом бокалов шампанского, и глаза загораются, когда она останавливает его и быстро смахивает бокал с подноса. Очевидно, что для богатых возраст для выпивки не существует. — Мне это понадобится. Хочешь?

— Не, я пас. Я не любитель выпить.

Не буду говорить ей, что скорее утоплюсь, чем выпью хоть каплю алкоголя. Последствия того, что мой отец — алкоголик и наркоман. Я никогда не притронусь к этой дряни.

Она кивает, молчит, подносит бокал к пухлым, накрашенным красной помадой губам и делает большой глоток.

Я довольно ясно представляю, чего ждать от этого фарса сегодня вечером. Но чего я точно не ожидал?

Ее в этом чертовом платье. Черный атлас облегает каждый изгиб так, что у меня слюна течет. Я чуть не подавился, когда только увидел ее, и жар прокатился по телу, когда взгляд зацепился за длинный разрез, тянущийся по бедру, и красные «трахни-меня» каблуки, прибавившие ей несколько сантиметров роста. Даже так она остается маленькой рядом со мной, ее голова едва достает до моей груди, но, черт, в этом платье ее ноги кажутся бесконечными.

Но я не признался, что она чуть не свалила меня с ног сегодня. Вместо этого я ограничился «милое платье», хотя в голове у меня вертелось целое сочинение.

Например, о том, как мой член напрягается в этих идиотских брюках при одной мысли закинуть ее ноги себе на плечи и заставить ее вонзить каблуки в мою спину до крови, пока я ее пожираю.

С подобного не начинают разговор.

— Черт. Вот он, — бормочет она, глаза расширяются. Я прослеживаю ее взгляд через комнату и вижу «его» — ее отца. Сходство между ними поразительное: те же каштановые волосы с рыжим отливом, высокие скулы, яркие зеленые глаза. Одет он так, будто собрался на гребаную церемонию «Оскар», а не просто очередной богатый ублюдок без капли совести и с кошельком, полным денег, полученных далеко не честным путем.

Я чувствую, как она чуть напрягается рядом, выпрямляется, словно воин перед боем, и я делаю то же самое.

Не из-за того, чтобы подражать ей, а потому что сейчас я встречу человека, которого ненавидел почти всю свою жизнь каждой клеткой.

Затаенная ярость раскаленно пульсирует под кожей, грозя прорваться, пока я смотрю на него — беззаботно смеющегося, окруженного богатыми дружками, в дорогом костюме и часах, проживающего жизнь, которую он не заслужил, пройдясь по головам других.

Я сжимаю кулак у бедра, сгибая и разгибая пальцы, когда они начинают ныть.

Мне хочется вцепиться ему в горло и сжимать до тех пор, пока эта ярость не уйдет, но я задвигаю это глубже, прячу под маской на лице. Мне нужно играть в долгую игру.

Мне нужно довести это до конца, иначе все окажется напрасно.

И от одной мысли, что я наконец встречу того, кто превратил мою жизнь в чертов бардак, по спине пробегает острый разряд волнения.

Я взгляну ему в глаза, пожму руку, на которой — метафорическая кровь моей семьи… и он даже не догадается, что я собираюсь разнести в клочья всю его чертову жизнь.

Что я трахну его дочь, заберу ее драгоценную невинность, и ему придется жить с тем, что именно такой мусор, как я, ее испачкал.

Он не поймет до тех пор, пока не станет слишком поздно. Пока я не запятнаю ее полностью и не разрушу.

Эдвард Руссо заплатит за то, что он сделал. Так или иначе.

— Похоже, наш выход, — тихо говорю я.

Ее взгляд резко переходит на меня, и я ухмыляюсь, протягивая руку и перехватывая ее свободную ладонь — ту, что не вцепилась в бокал шампанского так, что, кажется, он вот-вот треснет. Переплетаю наши пальцы.

Ее ладонь теплая и чуть влажная — признак того, что она до смерти нервничает. Даже больше, чем хочет показать мне.

Это загадка. Она таскает меня с собой в роли фальшивого парня, чтобы разозлить отца, насолить ему, но при этом явно волнуется, что тот подумает. Для человека, который так старается сделать вид, что ей плевать, собственное тело выдает ее с головой.

Это единственное, что я не могу понять, не могу уловить.

Зачем?

Зачем вдруг этот бунт, если она, похоже, никогда в жизни не делала ничего плохого?

Что изменилось? Что подтолкнуло ее использовать меня как способ отомстить отцу?

Ее взгляд опускается туда, где наши пальцы сцеплены, и я вижу, как она сглатывает.

— Просто… иди за мной, — наконец говорит она, поднимает бокал и одним махом осушает шампанское, затем ставит его на ближайший столик. Она шумно выпускает воздух и начинает тащить меня сквозь толпу.

Я чувствую, как она нервничает, и думаю: если бы она знала, кем на самом деле является ее отец… стала бы она относиться к нему так же? Стала бы волноваться о его мнении, зная обо всем том дерьме, которое он прятал от нее?

Что-то подсказывает… нет, не стала бы.

И я жду не дождусь, когда все это, мать его, рухнет.

Пару человек, мимо которых мы проходим, поднимают бокалы и что-то говорят Леннон, но она не сбавляет шаг, продолжая идти прямо к другой стороне зала.

Это ее стихия, место, в котором, я уверен, она бывала уже тысячу раз. Но, странным образом, все равно кажется, что она сюда не вписывается. Не до конца. Не так, как остальные.

И это меня удивляет. Может, она такая же волчица в овечьей шкуре, как и я… или, может, Леннон Руссо — это нечто, что я еще даже не успел открыть.

Мы останавливаемся всего в нескольких шагах от ее отца, который и не замечает, что дочь стоит прямо перед ним — слишком увлечен разговором с высоким парнем в чертовом длинном пиджаке, словно он английский лорд.

Я чувствую, как ее ладонь дрожит в моей, как нервное напряжение растет. Я подаюсь ближе, склоняю голову к ее уху.

— Ну так что, насколько мудаком мне быть? Чтобы, так сказать, мы понимали друг друга.

Изумрудные глаза встречаются с моими.

— О, ну… просто будь собой.

Ох, она даже не представляет.

Я едва успеваю кивнуть, как ее отец поднимает взгляд, впервые ее замечает. Глаза его чуть расширяются, но тут же на лицо опускается привычная, отточенная маска. Он чуть наклоняется и что-то шепчет на ухо блондинке, стоящей рядом, видимо, ее мать. Та поднимает глаза, переводит взгляд с нее на меня и обратно, кивает и натягивает улыбку, фальшивую ровно настолько, насколько фальшива она сама.

Пора, Золотая Девочка.

— Леннон, милая, я так рад, что ты смогла прийти, — говорит он, подходя ближе и обнимая ее за плечи.

Со стороны это выглядит… натянуто. Она стоит скованно, выглядит откровенно не в своей тарелке, и я думаю — почему?

Хм. Может, у них с отцом все гораздо сложнее, чем я думал.

— Привет.

Мать делает шаг вперед и заключает ее в объятия. На ней изумрудное платье, шею и запястья украшает блеск алмазов. Она касается губами обеих щек дочери, потом, оставив руки на ее предплечьях, отстраняется, чтобы окинуть ее взглядом.

— Ты просто великолепна, дорогая. Мне очень нравится это платье. Очень классическое.

Леннон вежливо улыбается.

— Спасибо.

Наконец, мать переводит взгляд на меня, улыбка чуть тускнеет.

— А это… кто?

Она сглатывает, глядит сначала на меня, потом на родителей.

— Это Сейнт. Мой…

— Парень, — заканчиваю я за нее с ухмылкой.

Мать выглядит почти так же удивленной, как и отец, но ее безупречная улыбка не исчезает. Видно, она прекрасно умеет сохранять маску. Но я-то вижу сквозь эту чушь. По мелочам: резкий вдох, дрожь в улыбке, сглатывание.

Я как никто другой знаю, как важно не позволять миру увидеть, что скрывается за маской.

Протягиваю руку ее отцу, и его взгляд медленно скользит вниз, задерживается на темной татуировке на тыльной стороне моей ладони.

Хотел бы я достать телефон и сделать снимок его лица. Как будто он учуял дерьмо — нос чуть сморщен, кожа на переносице складками, губы натянуты в странную смесь улыбки и гримасы.

— Парень? — бормочет он, полностью проигнорировав мою руку.

— Это не так давно произошло, но я не могла больше тянуть, хотела, чтобы вы с мамой его встретили, — говорит Леннон, глядя на меня. Я подмигиваю ей, готов разыграть мудака на полную — жду, когда жилка на его шее вздуется еще сильнее. Он уже налился свекольным цветом. Ему бы давление проверить.

Миссия выполнена, Золотая Девочка, и я еще ничего не сказал по-настоящему обидного… пока что.

Это чертовски просто.

Хотя, честно говоря, я его понимаю — не каждому понравится видеть рядом с паинькой-принцессой такого, как я. Вот потому и будет еще веселее, когда я наконец…

— Знаете, что говорят? Когда понимаешь — понимаешь. И поверьте, я понял. Верно, малышка? — шепчу я, склонившись и касаясь губами точки под ее ухом. Она вздрагивает, потом сжимает мою руку так, что пальцы почти ломаются.

Предупреждение.

Жаль, но мне на предупреждения плевать. Вот почему она и выбрала меня для этой игры.

Хотя надо признать, для такой миниатюрной девушки она удивительно сильная.

Ее мать издает сдавленный звук, мы оба смотрим на нее. Та ладонью прикрывает рот, тихо откашливается и снова натягивает улыбку.

— Ну, что ж, очень приятно познакомиться, Сейнт. Мы рады, что ты пришел. Этот вечер особенно дорог Эдварду. Он любит этот фонд и всегда старается сделать это главным благотворительным событием года.

Мой взгляд перемещается на отца Леннон, и в животе тут же неприятно скручивает. Ну да, образцовый, блять, гражданин. Жертвует на благотворительность, фотографируется с жалкими людишками, которые на него работают. Жаль только, что мир не знает — он лживый ублюдок, готовый на все, переступив через кого угодно, лишь бы сохранить этот образ жизни.

Эдвард улыбается, но эта улыбка не касается его глаз.

— Да, конечно. Нам, пожалуй, стоит пройти к своему столу. Торги, кажется, начнутся сразу после ужина.

— Отлично. Вы не могли бы дать нам минуту? — спрашивает Леннон. — Мы сейчас подойдем.

Нос ее матери морщится в явном отвращении при мысли, что мы останемся наедине.

— Э-э… конечно, милая.

Они еще секунду переводят взгляды с нее на меня, а потом исчезают в толпе.

Я чувствую, как все ее тело обмякает, едва они скрываются из виду, мгновенно прекращая спектакль. Она разжимает наши пальцы, отходит на шаг и сверкает на меня взглядом, полным огня.

— Какого черта, Сейнт? — шипит она, оглядываясь, чтобы убедиться, что никто не слышит. — Что это было?

Я приподнимаю бровь.

— Что… было?

Ее глаза сужаются.

— Прикосновения. Этот… поцелуй.

Я едва не смеюсь в голос. Она понятия не имеет, во что ввязалась. Бедная, наивная, непорочная девочка. Почти преступление — что она выбрала для этой роли именно меня. Я подхожу ближе, пока не ощущаю, как ее тело прижимается ко мне, ловя ее удивленный, резкий вдох, когда она поднимает на меня взгляд.

— Просто играю свою роль. Ты же хочешь их убедить или нет?

— Конечно, хочу. Ты ведь здесь, не так ли? Но это не значит, что ты должен…

— Должен что? Целовать тебя вот здесь? — я подношу пальцы к ее шее, легко касаясь того места, где минутами раньше были мои губы. Она вздрагивает под моим прикосновением, изумрудные глаза широко раскрываются. — Не забывай, Золотая Девочка, что я имею право целовать тебя… и трогать… как захочу. Даже если это всего лишь игра.

ЛЕННОН

Мое лицо горит, когда я опускаюсь на стул за столом, жар ползет по шее и исчезает под вырезом платья. Каждая клеточка моего тела словно в огне, и дело вовсе не в температуре в зале, а в чересчур соблазнительном хоккеисте рядом со мной.

Я вляпалась в это куда сильнее, чем думала. Он имеет право меня «целовать и трогать». Что, черт возьми, это было, и почему у меня сжимается в животе, стоит только вспомнить хриплый тон его слов?

Очевидно, шампанское мгновенно ударило мне в голову. Не стоило пить на голодный желудок, и уж точно не стоило думать о том, как его губы коснулись моего уха…

— Леннон? — голос отца вырывает меня из мыслей, и щеки заливает еще больший жар.

Я прочищаю горло, бросаю взгляд на Сейнта — он ухмыляется, как будто только что выиграл что-то, — потом на родителей, которые все еще выглядят слегка обеспокоенными.

— Да? Прости, я… — думала о том, как Сейнт целует меня не только за ухом? Виновна. — Эм, просто думала о контрольной по финансам.

Я в любую секунду готова забраться под этот стол.

— Я спросила, как вы познакомились? — мама кружит бокал с красным вином, на ее лице выражение любопытства.

Черт.

Я знала, что они будут задавать вопросы, и сказала Сейнту, что лучше сказать правду, но сейчас у меня пустота в голове, и паника уже накрывает, пока я не чувствую ладонь на верхней части бедра под столом. Теплую и странно… успокаивающую, хотя не уверена, что он именно это хотел передать.

Я глубоко вдыхаю, быстро собираясь. Он сжимает мое бедро, и я изо всех сил стараюсь не свести ноги.

— Мы познакомились в университете, — выпаливаю я на одном дыхании. Опускаю руку под стол, пытаясь убрать его ладонь с ноги, но его пальцы лишь сжимаются сильнее.

Мне не придется ползти под стол, если я прямо сейчас сгорю. Почему мое тело так предательски реагирует? Я же ненавижу этого парня.

Не понимаю.

— А ты тоже изучаешь бизнес, Сейнт? — мама смотрит на него, улыбаясь, а я молюсь, чтобы он не сказал ничего идиотского, как это обычно бывает.

— Нет. Общие дисциплины. Главное, чтобы оценки были проходными, и я мог оставаться в команде по хоккею. Я — левый нападающий.

— Понятно. Просто пытаюсь понять, как вы… пересеклись? — она легко смеется. — Твои родители тоже выпускники Орлеанского университета?

На секунду он молчит, в глазах мелькает тень, но тут же исчезает.

— Нет. Я единственный в семье, кто пошел в колледж. Первый, кто выбрался из трейлерного парка, — он усмехается, и мамины глаза расширяются. Она бросает на отца быстрый взгляд, едва заметно раздув ноздри.

Черт, он хорош.

— Ах, какая маловероятная пара из вас вышла, — ее улыбка натянута, как и скрытая колкость.

На самом деле она спрашивает, зачем я с хоккеистом, у которого нет трастового фонда, пенсионных накоплений, известной фамилии… и будущего.

По крайней мере, не того, к которому они с отцом меня готовили.

— Да, но эта химия между нами просто слишком… — начинает Сейнт, но его перебивает появление целой группы официантов, входящих в зал с первым блюдом вечера. Тарелки с сочным стейком, политым чесночным маслом и украшенным зеленью, с гарниром из запеченных овощей и мелкого картофеля.

Фух.

Меня накрывает волна облегчения, плечи опускаются. Как бы ни неприятно было это признавать, Сейнт оказался прав: нам стоило подготовиться лучше.

Мы каким-то образом переживаем первую подачу блюда, хотя родители задают слишком много вопросов, на которые мы умудряемся отвечать так, что весь наш спектакль не рушится. Оказывается, врать им удивительно легко.

Раньше я этого никогда не делала.

До недавнего времени.

Я делаю вид, что знаю парня рядом со мной, а на самом деле все, что я о нем знаю, сводит меня с ума.

Например, то, как его пальцы сейчас скользят по обнаженной коже моего бедра через разрез платья, легко касаются горячей кожи, пока соски не напрягаются.

Сердце колотится, я бросаю на него взгляд, ожидая, что он смотрит на родителей, на гостей, на свою еду.

Куда угодно, только не на меня.

Но его глаза — на мне. И в их глубине горит темный голод, от которого у меня сбивается дыхание.

Боже, что, черт возьми, сейчас происходит?

Я бы сжала бедра, чтобы заглушить назойливый пульсирующий жар между ними, но не могу — тогда он поймет, как на меня влияет.

Я почти не притрагиваюсь к еде, слишком занята тем, чтобы не реагировать на прикосновения Сейнта.

Понятия не имею, как переживу этот вечер, не говоря уже о всей этой авантюре. И дело даже не в том, что я хочу его убить, хотя это еще вопрос времени. Нет, все гораздо хуже — я не ожидала, что он вообще будет испытывать ко мне влечение… и что оно окажется взаимным.

Он — последний человек, на которого мне стоит обращать внимание. Мрачный плохой парень — полная противоположность моему типажу. И все же… я не могу отрицать очевидного.

Может, это притяжение существовало с первой встречи, но только теперь, когда мы так близко, я болезненно остро это осознаю.

Даже если ненавижу его.

Вот почему Мэйси установила единственное правило… Не влюбляться в плохого парня.

Плохие парни нужны только для развлечения.

— Леннон, нам с мамой нужно пройтись и переговорить с несколькими спонсорами, пока аукцион не начался. Вы с ним собираетесь остаться? — спрашивает отец с другого конца стола, его глаза, полные неодобрения, скользят между Сейнтом и мной. Он, конечно, не скажет это вслух — слишком уж воспитан, — но я вижу, как он ненавидит все происходящее. И сам факт, что я «встречаюсь» с Сейнтом, и то, что я привела его сюда сегодня.

— Нет, думаю, мы поедем. У Сейнта завтра ранняя тренировка, а мне нужно готовиться к тесту по финансам.

Ни слова правды, но, кажется, сегодня мы уже достаточно испытывали судьбу.

Я снимаю салфетку с колен и кладу ее на тарелку с едва тронутой едой, затем поворачиваюсь к Сейнту.

— Я не против уехать, если ты готов.

В его глазах загорается озорной блеск.

— Конечно, малышка. Я припарковал байк прямо у входа.

— Байк? — бледнеет мама.

— Да… У меня винтажный «Indian Classic». Я сам его восстановил в автомастерской, где работаю, — с гордой улыбкой отвечает Сейнт. — Но не переживайте, у моей девочки есть собственный шлем. Безопасность прежде всего.

Он аккуратно похлопывает меня по макушке, будто я маленький ребенок.

У меня внутри все переворачивается. Боже, я, кажется, стану причиной сердечного приступа у родителей прямо посреди этого благотворительного вечера.

Стоп. А я ведь даже не знала, что он работает. Интересно, это правда или тоже часть спектакля?

Честно говоря, он играет настолько убедительно, что я уже не различаю, где ложь, а где нет. Мысленно отмечаю, что спрошу его об этом позже, наблюдая, как мамины глаза округляются от паники, а отец… ну… если судить по алому оттенку его лица, он вот-вот сорвется.

Кажется, мы уже слишком многим их сегодня нагрузили, и их выдержка трещит по швам.

— Все нормально. Он ездит очень медленно, — говорю я с натянутой улыбкой, голос на полтона выше обычного.

— Ага. Очень медленно. И Леннон тоже умеет. Прирожденная наездница, — подмигивает Сейнт, вставая и протягивая мне руку. Щеки у меня пылают, и мне кажется, что я могу запросто проглотить язык, но все же вкладываю в его ладонь свою чуть влажную от волнения руку, позволяя помочь мне подняться.

— Было приятно познакомиться с вами. Уверен, мы еще увидимся, — лениво протягивает он.

Я чувствую, как его рука обвивает мою талию, и чуть прижимаюсь к нему, бросая родителям улыбку.

— Я загляну на неделе, ладно?

Повисает пауза — тягучая и натянутая.

— Да, хорошо. Я позвоню тебе по поводу грядущего благотворительного ужина, — отвечает мама, взгляд ее скользит к Сейнту, ноздри слегка дрожат под хрупкой, вымученной улыбкой, которая настолько тонка и натянута, что, уверена, даже он видит ее фальшь. — Было… приятно познакомиться, Сейнт.

Он не отвечает — только усмехается, и в этой усмешке слышится скорее вызов, чем вежливость.

Знаю, возможно, это ужасно, но видеть каменное выражение на их лицах — это стоит всех нервов, что я потратила на организацию этого спектакля.

Надеюсь, отец понял намек: с Чендлером я не буду. Никогда.

Не сказав больше ни слова, Сейнт увлекает меня прочь от стола и родителей, к выходу.

— О боже, это было… — выдыхаю я, когда мы оказываемся на улице, где теплый, влажный Сентябрьский воздух липнет к коже. — Невероятно. Видел их лица? Они поверили.

Сейнт низко усмехается. Его руки засунуты в карманы брюк, пиджак он скинул сразу, как мы вышли, теперь он перекинут через руку, а рукава рубашки закатаны до локтей, обнажая татуировки — темные, выцветшие, но безупречно красивые.

Я никогда не видела их так близко, и рисунок действительно хорош. Черно-белый, классический, вечный. Крупная роза на руке, с опавшими, увядающими лепестками, и мне хочется расспросить о ней, но знаю — он наверняка ответит какую-нибудь чепуху.

— А байк… это уже был гвоздь в крышку гроба. Я думала, он перевернет стол, — смеюсь я, чувствуя, как идти становится чуть легче.

Пошел ты, Чендлер, лживый изменщик.

Я, кстати, так и не рассказала Сейнту об этой части истории — мы пока строго на режиме «только по необходимости».

Поэтому я и не спрашиваю о его татуировках и их значении.

— Хорошая работа, Золотая девочка. Ты не такая уж и подлиза, как я думал.

Я резко останавливаюсь и оборачиваюсь к нему:

— Я не подлиза. Это грубо.

— Я называю вещи своими именами, и ты точно подлиза. Назови хоть одну вещь, которую ты сделала не потому, что тебе кто-то сказал.

Легко.

— Фигурное катание.

Сейнт качает головой:

— Нет, кроме этого.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, пытаясь вспомнить… но в итоге понимаю, что сказать-то и нечего.

Ненавижу, что он так легко задел меня, даже не пытаясь, и вытащил наружу одну из моих слабостей.

Закатив глаза, иду дальше к стоянке такси.

— Я не собираюсь это обсуждать.

Он смеется у меня за спиной:

— Ага, потому что тебе нечего ответить. Знаешь, жизнь куда проще, когда плевать, что о тебе думают, Золотая Девочка. Здорово, когда не нужно отчитываться ни перед кем, кроме себя. Попробуй.

Да, но не у всех есть такая роскошь.

СЕЙНТ

— Вот и все. Последняя тренировка перед премьерным матчем. Вы пахали как проклятые последние пару месяцев, и я на сто процентов уверен — вы готовы выдать лучший сезон в своей жизни. У многих из вас на трибунах будут скауты⁴, которые будут оценивать вас, наблюдать за тем, как вы работаете самостоятельно и в команде. Именно в этот момент вы покажете, что вы за игроки, — говорит тренер Тейлор, оглядывая всех в раздевалке.

Он чертовски хороший тренер, и мне повезло, что он с нами уже два, почти три сезона. Он из тех, кто ведет за собой примером, и именно поэтому мы его чертовски уважаем.

К тому же, он бывший вратарь «Блэкхокс» и один из лучших тренеров в НАСС.

— Первый матч против Шривпорта, и вы все понимаете, насколько он важен. Он задаст тон всему сезону, так что выйдите туда и покажите, кто такие «Хеллкэтс».

Раздается гул одобрительных выкриков и свистков по всей раздевалке, и я сам невольно начинаю улыбаться.

Энергия уже зашкаливает, а до матча еще целый день.

— Переодевайтесь, увидимся на льду, — говорит тренер, поворачивается и выходит из раздевалки.

Я поворачиваюсь к своему шкафчику, чтобы взять перчатки, но сначала проверяю уведомления на телефоне.

Черт, я в шоке, когда вижу на экране сообщение от Золотой Девочки. С момента того благотворительного вечера прошло несколько дней, и было странно тихо. Она не пришла на каток во вторник. Отчасти мне хотелось написать ей и спросить, надоела ли ей наша маленькая игра, но я решил — если так, она уже бы мне написала.

Нет, милая, невинная Леннон полна огня, и не собирается отступать. Она не сдается.

Да и вообще, меня не должно волновать, чем она занимается. Но я думаю об этом больше раз, чем готов признать, с тех пор как в последний раз ее видел.

Ну, просто… если бы, не знаю, ее сбила машина или что-то в этом духе, мой план мести пошел бы коту под хвост. Так что я списываю это на мрачное любопытство.

Леннон: Ты свободен через… две недели? У меня еще одно мероприятие, и ты мне там нужен.

Сейнт: Зависит…

Леннон: От чего?

Сейнт: Мне опять придется надеть этот гребаный галстук?

Леннон: Ну, это благотворительный вечер компании моего отца, так что да, галстук обязателен.

Сейнт: Я пас.

Леннон: Можешь хотя бы пять секунд не быть занозой в моей заднице? Как же уговор??

Сейнт: Может, я передумал.

Я дразню ее, чисто чтобы завести — это мое любимое хобби. Ну, помимо секса. Я, может, и мудак, но слово держу.

Леннон: Пожалуйста, не заставляй меня тебя убивать. Я не переживу тюрьму.

Сейнт: Не-а, ты слишком требовательная. И потом, в оранжевом комбинезоне ты будешь выглядеть как гребаный дорожный конус со своими волосами.

Леннон: Ты такой козел.

Сейнт: 🤷, и… ты все еще здесь.

Леннон: Не по своей воле. Так ты придешь или нет? Мне надо бежать на занятия.

Сейнт: Попроси вежливо, и я стану твоим украшением на вечер, Золотая девочка.

Появляются точки на экране, потом исчезают и снова появляются.

Я прямо вижу ее сейчас: пылающие щеки, сверкающие глаза, пар почти валит из ушей, пока она придумывает тысячу способов меня прикончить.

Черт, у меня уже стоит.

Леннон: Придешь на благотворительный вечер, Сейнт? Буду вечно в твоем долгу, о великий.

Сейнт: Ты пропустила одну важную вещь.

Леннон: Что именно?

Сейнт: Пожалуйста.

Леннон: Господи, я тебя ненавижу.

Сейнт: Помнишь поговорку про ненависть и влечение…

Леннон: Я бы не переспала с тобой даже если бы ты был последним человеком на Земле, так что это полная чушь.

Сейнт: Ммм. Вот на это я бы с удовольствием поспорил, Золотая Девочка.

Леннон: 🙄 ПОЖАЛУЙСТА, ты придешь на благотворительный вечер?

Сейнт: Не знаю. Я подумаю.

Бросаю телефон на полку в шкафчике, хватаю клюшку и поправляю член в штанах.

— Кому ты там пишешь, что аж лыбишься, Дэверо? — спрашивает Беннетт за спиной. Когда я оборачиваюсь, он уже натягивает вратарский комбинезон и ухмыляется в точности как я.

Мимо проходит Тайлер, наш центральный, хлопает меня клюшкой по заднице. Я уже тянусь, чтобы запихнуть свою клюшку ему в жопу, но он убегает и, подняв густые темные брови, корчит гримасу:

— Ну что, Дэверо, что за вкусняшка на этой неделе? Подруга у нее есть?

— Отъебитесь оба, — бурчу я, прищуриваясь. — Кого я трахаю или не трахаю — это не ваше гребаное дело.

— Да ладно, чувак, поделись хоть чем-то.

— Пошел нахуй, пес.

Он только ухмыляется и подталкивает Беннета локтем в бок, а тот даже не чувствует — слишком уж бронированный в своей амуниции.

— Да и ладно, у меня девок было больше, чем у Беннета, — бросает он.

Чертовы клоуны.

Мне плевать, кто кого трахает.

Я никогда не лезу в чужую личную жизнь, и уж точно не собираюсь вмешиваться в это. Что он решит делать со своим членом — его дело.

— Заткнись, Гравуа, — рычит Беннет, толкая его так сильно, что тот сваливается с лавки на пол, захлебываясь от смеха. Похоже, под ним еще и лужа останется, когда он встанет. — Господи, да почему всех так интересует моя сексуальная жизнь?

Я качаю головой и иду к двери, стараясь не обращать внимания на этих идиотов, которых мне приходится называть товарищами по команде.

— Эй, погоди, Дэверо, — окликает меня Тайлер. Я оборачиваюсь, приподняв бровь. — Пойдешь с нами после тренировки выпить пива? Последняя вылазка перед началом сезона.

Никто в команде не знает о моей домашней жизни, включая тренера, так оно и останется. Уже в школе всем было известно, что я нищий, всегда в потрепанной хоккейной форме, в ношеных кроссовках, в одежде, которую только мог достать.

Сейчас мне уже плевать, но я все еще не хочу, чтобы на меня смотрели с жалостью. Я слишком много вкалывал, чтобы оказаться здесь, и последнее, что мне нужно, — это чтобы ребята начали видеть меня иначе.

Большинство уже поняли, что я не любитель выпить — просто заметили за те редкие разы, когда я нехотя соглашался составить им компанию. Я вообще не фанат вечеринок. Никогда не любил бары, клубы, места, где толпа и теснота.

В таких ситуациях я чувствую себя запертым, будто стены начинают сжиматься вокруг.

Впрочем, я и сам по себе не самый общительный человек.

— Не, после тренировки у меня дела. Но спасибо, — говорю я, переводя взгляд на Беннета и кивая ему.

— Ладно, пошли на лед, — говорит Беннет Тайлеру и мне, проходя мимо к выходу из раздевалки.

И больше слов не нужно.

СЕЙНТ

— Черт, посмотри-ка на это… ровно вовремя, — насвистывает Томми, когда я загоняю байк в гараж ровно в шесть тридцать. — Сегодня явно мой день. Пойду лотерейный билет куплю.

Я откидываю подножку, опираю байк и с ухмылкой поворачиваюсь к нему.

— Чтобы купить билет, тебе сначала нужно отсюда выйти, старик.

Он машет заляпанной маслом рукой в мою сторону, но я вижу, как уголки его рта под длинной седой бородой приподнимаются в улыбке.

— Кто тут старик, пацан? Помни, кто платит тебе зарплату, а?

С занятиями, хоккеем и тем самым… соглашением с Золотой Девочкой — давно я не был у Томми, и я соскучился по знакомой атмосфере мастерской, запахам, уюту места, что стало для меня домом. Даже по старику.

Правда, я не признаюсь в этом вслух, но это правда.

— Ладно, ладно. Что у тебя для меня сегодня? — спрашиваю, хватая комбинезон и бандану. Быстро переодеваюсь и иду к нему — он сидит на своем фирменном табурете, кожа на котором потрескалась от времени, но он ни за что не расстанется с ним.

Старики все такие — они упрямы и не меняются. Почти все.

— Парочка замен масла, генератор поменять, кое-что по мелочи, — бормочет он, оценивая меня взглядом сверху вниз. Хмурит густые брови. — Ты нормально спишь? Хорошо питаешься? Слишком тощий.

Я ухмыляюсь.

Да, конечно. Я в лучшей форме, чем за всю жизнь, хотя на самом деле сплю мало, но с тем, что у меня творится, чудо, что вообще удается выспаться.

Когда я сказал Тайлеру на тренировке, что надо что-то уладить, я имел в виду работу, чтобы как-то не оказаться на улице без крыши над головой.

— Думаю, у тебя просто плохое зрение. Ты очки для чтения надеваешь? — шучу я, увернувшись, когда он кидает в меня старой тряпкой.

— Я же говорил, мне они не нужны. Я отлично вижу. Просто эти мелкие буквы на бумаге — с каждым разом все мельче и мельче.

Я сдерживаю смех.

— Как скажешь, старик, — провожу ладонью по его плечу, проходя мимо, сжимая в знак поддержки.

Я всегда говорил себе: если стану профессионалом, если когда-нибудь получу контракт, о котором только мечтал, я устрою Томми жизнь получше. Верну долг за все, что он сделал для меня с самого детства.

Он увидел во мне то, чего никто не видел. Он поверил и дал мне то, чего я никогда не имел.

Мечту. Надежду на будущее.

Я вырос в разрушенной семье, а в таких семьях не растят больших мечт. Все, что я когда-либо хотел, — это дом, который никто не сможет забрать, и место, куда можно прийти и быть в безопасности.

Но Томми дал мне гораздо больше — этот гараж, эту мастерскую, и семью в ее стенах.

— Когда у тебя первый матч? Мы с Берлом придем.

Беря новые масляные фильтры с полки, я подхожу к нему.

— В пятницу, в семь вечера. Я, как всегда, оставлю для тебя билеты на кассе.

Он кивает, в его глазах мелькает нежность.

Странно думать, что почти вся моя студенческая карьера заканчивается, а отец так ни разу и не пришел на мои игры. Ни на одну. А Томми приходит на все, когда может, и я никогда не просил его.

Это его способ показать, что он гордится мной. И для меня это много значит.

— Слушай, хотел спросить… если есть лишние часы для работы в мастерской, могу подхватить пару смен на этой и следующей неделе.

Он поднимает бровь.

— У тебя и так занятия и хоккей. Зачем тебе еще работать?

Я пожимаю плечами, скрывая правду.

— Просто нужны деньги.

Он на мгновение молчит, глядя на меня с заботой.

Хотя я доверяю Томми больше всех, кроме мамы, не хочу грузить его своими проблемами. Никогда не грузил и не начну сейчас.

Я справлюсь. Как всегда.

— Знаешь, если что-то нужно, просто скажи. Без вопросов, — тихо говорит он.

— Да, Томми, знаю. Мне просто нужны лишние деньги. Все в порядке, — я сглатываю комок в горле, выплевывая слова. Ненавижу лгать ему. Но отец и наша семейная разруха — мое дело. — Пошли, старик, поработаем.

Однажды я смогу отблагодарить его, каким-то образом, а пока — отдам ему все, что смогу.

ЛЕННОН

У меня есть привычка доводить себя до предела — умственного, физического, эмоционального — всякий раз, когда мне кажется, что я терплю неудачу.

Это результат того, что всю жизнь я думала: провал — это просто непозволительно.

Я ненавижу мысль о том, что могу не справиться с… чем-угодно.

Мой мозг просто так не работает. Особенно когда речь идет об учебе и фигурном катании.

— Черт, — болезненно выдыхаю я, расставив руки на льду рядом с собой, а ягодицы уже чувствовали всю тяжесть моих неудачных попыток двойного тулупа, который я пытаюсь выполнить последние тридцать минут.

Как это возможно — провести почти всю жизнь на коньках, а один год перерыва полностью разрушил все годы тренировок и прогресса?

Или, по крайней мере, именно так это ощущается сейчас, ведь я больше лежу на льду, чем скольжу по нему.

Я даже не могу приземлиться с простого прыжка, который выполняла годами.

Меня переполняет такая злость, что слезы жгут глаза — горькое напоминание о том, каким был последний год.

Я злюсь на отца за то, что он отнял у меня все это, и злюсь на себя за то, что позволила ему. За то, что поставила их желания и мечты выше своих собственных.

Я выдыхаю и медленно поднимаюсь с льда, игнорируя легкую дрожь в ногах, выпрямляю спину и готовлюсь сделать это снова.

— Исправь меня, если ошибаюсь, — раздается знакомый глубокий голос позади, голос, что преследует мои сны, точнее, кошмары, — но ведь в фигурном катании положено стоять прямо?

Конечно же, он выбирает этот самый момент для своего громкого появления.

Когда я на грани слез, а мои ягодицы и ноги покрыты синяками от всех падений за сегодня.

Медленно оборачиваюсь и вижу, что он лениво прислонился к бортам, скрестив руки на широкой груди. На нем потертое худи «Хеллкэтс» и серые спортивные штаны, на которые я не позволяю себе смотреть дольше секунды. Темные волосы убраны под надвинутую назад кепку — впервые вижу его в ней — и ненавижу, как он горяч в этом образе.

Вместо того чтобы сорваться, я решаю его игнорировать. Я и так уже в отвратительном настроении, а его присутствие точно только все усугубит.

Особенно учитывая, как же он чертовски хорош в этих дурацких спортивных штанах и глупой кепке.

Я поднимаю руку и показываю ему средний палец с максимально сладкой и дерзкой улыбкой, которую могу выдавить. Он лишь усмехается.

Этот хриплый, глухой смех будто ощущается прямо между ногами. Только усиливает неприязнь.

Я ненавижу, что мое тело реагирует на него, что я теряю контроль, когда он рядом.

— М-м-м, она сегодня злючка, — поддразнивает он. — Осторожнее, Золотая Девочка. Ты же знаешь, как я люблю, когда ты такая.

Я продолжаю его игнорировать.

Поворачиваюсь к нему спиной, выдыхаю и пытаюсь сосредоточиться на прыжке, который собираюсь сделать, даже если наблюдает сам Сатана.

Я качусь в другую сторону, делаю тройной поворот, выстраиваюсь в позицию и скольжу в прыжок, втыкая носок конька в лед и закручиваясь в очередной одиночный луп. Одиночный — это просто, двойной — вот с ним беда.

Пробую снова, уже с двойным оборотом, но снова падаю на задницу.

Черт возьми.

Падаю сильно, копчик уже горит.

— Черт, это было больно. Ты в порядке? — спрашивает он позади.

Я крепко зажимаю глаза и продолжаю игнорировать его, не давая вырваться тому, чего он так жаждет — реакции. Для него это игра, а я сегодня не настроена играть.

Все, чего я хочу — это приземлиться на этот гребаный прыжок. И все.

Я пытаюсь снова, и снова, и снова, приземляясь так жестко, что кажется, будто копчик вот-вот расколется о лед. Тихий, болезненный стон вырывается из горла.

Свежие слезы текут — смесь разочарования и боли во всех частях тела после всего, что я на себя навалила сегодня.

Я ненавижу это чувство. Ненавижу так сильно.

Черт, наверное, я все это делаю зря, потому что никогда уже не смогу делать то, что раньше получалось легко. Это один из моих самых простых прыжков, и я даже не могу его выполнить.

Через секунду передо мной появляется Сейнт, присев на коньках.

— Блять, что ты творишь? Ты же себя покалечишь.

Я опускаю голову, потому что меньше всего хочу, чтобы он видел слезы на моих щеках, и делаю вид, что стряхиваю лед с юбки.

— Я в порядке. Какая тебе разница? Ты не должен на своей стороне с шайбой играть?

Между нами на мгновение воцаряется тишина, и я зажимаю глаза, не в силах сдержать слез — плотина моего разочарования и обиды на себя трещит по швам.

Наконец поднимаю взгляд на него и вижу, как его челюсть сжата, темный, грозный взгляд пронизывает меня, останавливаясь на опухших глазах.

— Такая вот разница, что мне придется вытаскивать тебя со льда, когда ты сломаешь себе лодыжку или копчик. Ты плачешь, черт возьми.

Хочу ответить, что он — последний, кого я хочу видеть рядом, когда это случится, но сжимаю губы, стараясь не дать слезам пролиться.

— Я в порядке, — шепчу, отводя взгляд.

— Очевидно, что нет, раз ты так себя мучаешь. Зачем? — сурово спрашивает он, в его голосе звучит укор.

Горло сжимается, я проглатываю ком. Эмоции и усталость, накопившиеся за весь день, переполняют меня.

— Боже, я не знаю, ладно?! — слова вырываются сами, прежде чем я успеваю подумать. Я смахиваю слезы. — Я просто хочу сделать этот чертов прыжок, который раньше делала с закрытыми глазами, а теперь будто вообще ничего не могу.

Он вздыхает.

— Для чего ты тренируешься? Почему этот прыжок так важен, что ты готова покалечить себя, Золотая Девочка?

В его голосе нет обычной снисходительности. Впервые это прозвище не звучит как издевка, но от этого ответить не становится легче.

Правда в том, что я сама не знаю, зачем так себя изматываю, почему так отчаянно стремлюсь к идеалу.

Может, потому что все остальное в моей жизни в последнее время вышло из-под контроля. Может, потому что это единственное, что принадлежит только мне, что я отвоевываю, что больше никогда не позволю у себя отнять.

Единственное, что я могу контролировать.

Ненавижу чувствовать себя такой обнаженной перед кем-либо, особенно перед Сейнтом.

Ненавижу, что терплю неудачу в любимом деле, и что это вытаскивает на поверхность правду: я позволила родителям так управлять моей жизнью, что отказалась от своей страсти, потому что была слишком слепа, чтобы ее разглядеть.

Ненавижу, что все это взаимосвязано, и заставляет видеть вещи такими, какие они есть. И внезапно это становится невыносимым, будто я проваливаюсь под тяжестью всего этого.

— Я не тренируюсь. Не для чего-то, — наконец говорю я тихо, не отводя взгляда. Часть меня в ужасе от такой уязвимости перед ним, другая — чувствует облегчение, высказав это вслух кому-то, кроме себя. — Я... просто хочу доказать себе, что еще могу. Вернуть свою страсть после того, как ее у меня отняли. Раньше я делала такие прыжки даже во сне, и куда более сложные. А теперь будто впервые встала на коньки. Ненавижу это. Ненавижу так себя чувствовать. Может, стоит просто признать, что больше не умею. Сдаться, пока не поздно.

Он молчит, и тишина между нами сгущается, пока не начинает душить, прежде чем он наконец говорит:

— Ладно, тогда вставай.

Я хмурюсь в недоумении, а он выпрямляется во весь рост, заставляя меня запрокидывать голову.

— Ты не сдашься. Ведь это легкий путь. Если делала это раньше — сможешь и сейчас. Так что подними свою милую задницу и докажи себе, что еще можешь.

На мгновение я застываю в ошеломленном молчании. Ну надо же, оказывается, так выглядит мотивационная речь от повелителя ада.

И все же я вдыхаю и поднимаюсь со льда. Он не ошибся.

— Ты сможешь, но нужно перестать загоняться, иначе действительно покалечишься, и тогда никаких прыжков — вообще никаких. Проблема в твоей голове. Сделай вдох, соберись и попробуй снова, без самобичевания прямо во время элемента, — говорит Сейнт спокойно, без эмоций.

Если бы я не провела последние недели, против воли узнавая его, то могла бы поверить. Но я вижу проблеск в его глазах. Нечто, очень похожее на... беспокойство.

— Ты что... беспокоишься обо мне, Сейнт? — дразню я, подкатывая ближе. — Не очень-то в стиле «плохого парня».

Уголок его губ дергается вверх.

Как и ожидалось, он не сдается. В мгновение ока он оказывается прямо передо мной, так близко, что я боюсь, как бы он не услышал бешеный стук моего сердца.

Он наклоняется ближе, взгляд скользит к моим губам, прежде чем он тихо произносит:

— Не-а. Просто будет неудобно, если ты сломаешь что-нибудь в мое время на льду.

СЕЙНТ

Леннон ухмыляется, ее розовые губы растягиваются в широкой улыбке, обнажая ряд красивых зубов.

— М-м-м… ну, я ведь люблю доставлять тебе неудобства.

— Хватит тянуть, — выдыхаю я, кивая в сторону льда. — Пошли. Можешь трепаться, когда сделаешь этот прыжок.

Есть слишком много вещей за последние несколько минут, которые я должен был бы пресечь сразу. Например, то, что я, блять, волновался за нее, потому что она хотела угробить себя к чертовой матери.

Я продолжаю убеждать себя, что это только из-за того, что не вынес бы ее слез, но это чушь.

Правда в том, что я не хотел видеть, как она калечит себя, особенно — из желания наказать себя. Я узнал в ней себя: довожу тело до предела, пока оно не начнет ломаться, лишь бы сбежать от очередного внутреннего демона. Покалеченный видит покалеченного.

Это правда. И больше я в этом не признаюсь, даже себе.

Во-вторых, я ведь должен сейчас тренироваться. Гонять шайбу. Работать над выносливостью. Отрабатывать броски.

Но нет, вместо этого я смотрю, как Золотая Девочка кружит по льду в своей долбанной розовой, кружевной юбочке, потому что оторваться не могу. Потому что, сколько бы я ее ни подзадоривал, сколько бы ни язвил, добиваясь реакции, она пиздец какая красивая. Она скользит по льду с той легкостью, которой я завидую так сильно, что меня будто жжет изнутри.

Мое тело на такое не способно. А ее маленькая, тонкая фигура — это изящество и легкость.

Я ни черта не смыслю в фигурном катании, но прекрасно знаю, что значит снова и снова падать на лед. Это адски больно. Это оставляет синяки, а каждый мускул орет, умоляя о пощаде.

Я наблюдаю, как она пробует снова… и с грохотом падает.

— Черт возьми, — стонет она, поднимаясь с льда, ее лицо искажено досадой.

— Еще раз.

Ее горло дергается, когда она смотрит на меня, и на мгновение видно, что она решает — сдаться или нет.

Потом выдыхает и кивает.

Хорошая девочка.

Ей потребовалось три попытки, мучительно неприятных для меня зрелищ, но в итоге…

— Охренеть. Я… я, черт возьми, это сделала! — говорит она, переводя дыхание, щеки пылают от напряжения. — Правда, приземлилась я ужасно, но сделала!

Я поджимаю губы.

— Я не хотел говорить «я же говорил», но я все-та…

Она резко бросается вперед, прикрывая мои губы ладонью, прерывая.

— Не нужно мне твое «я же говорил», засранец, — на ее губах играет легкая улыбка. — Но… спасибо за этот странную подбадривающую тираду и за то, что… ну, не волновался.

Раз говорить я все равно не могу, только пожимаю плечами.

Она не знает, что у меня на это были свои причины, вперемешку с тем, что я даже не собираюсь анализировать.

Наконец, она убирает руку, но не отступает. И я пользуюсь моментом, позволяя взгляду медленно соскользнуть с ее глаз на светлые веснушки, разбросанные по переносице и щекам, а потом — на ее полные розовые губы.

Эти чертовы губы.

Я все время думаю о том, как они, накрашенные той кроваво-красной помадой, как на благотворительном вечере, обхватывают мой член, и о том, как я трахаю ее в горло, пока она не проглотит мою сперму…

Продолжаю рассматривать ее, совершенно не заботясь о том, что она следит за моим взглядом, и видит, как я пожираю ее глазами.

Мой взгляд скользит ниже — по тонкому изгибу ее шеи к переду фиолетового боди, который словно нарисован прямо на ее теле, облегая ее маленькую, но упругую грудь — ту, что идеально легла бы в мои ладони.

Еще ниже.

К плавному изгибу талии, где спортивная юбка плотно обвивает бедра, останавливаясь там, где начинается сливочная, бледная кожа.

Она подтянутая, но мягкая во всех тех местах, которые я хочу целовать, облизывать, проверять, рассыпаны ли веснушки там, где их никто не видит.

Леннон Руссо — это воплощение каждой моей фантазии.

Жаль, что она всего лишь пешка в игре куда больше нее самой. Но это значит только одно — я буду наслаждаться каждой секундой, пока не выиграю.

Возможно, по фамилии она мне враг, но мой член с этим явно не согласен.

Я возвращаю взгляд к ее лицу, когда она бормочет:

— На что ты таращишься?

Слова звучат тихо, прерывисто, будто сорвались прежде, чем она успела их удержать.

Воздух между нами меняется — в легкие с каждым вдохом тянется густое, вязкое напряжение, и я уверен, что она тоже это чувствует.

Оно почти осязаемо.

— На тебя.

Ее горло снова дергается, губы слегка раздвигаются, она смотрит на меня снизу вверх своими широкими, невинными глазами.

Идеальная добыча для хищника с острыми зубами.

А хищник здесь — я.

Я стану ее злодеем. Я — большой, злой волк, и единственное, чего хочу, попробовать на вкус сладкую Леннон.

— Почему ты таращишься на меня?

— Ты уверена, что хочешь, чтобы я ответил? — спрашиваю я, протягивая руку и едва касаясь подушечками пальцев верхней линии ее бедер, чуть ниже края юбки. Ее дыхание сбивается от прикосновения, и я не отвожу взгляда, удерживая ее, наблюдая, как зрачки расширяются.

Сейчас все иначе. Мое прикосновение к ней — не для публики, не ради нашей сделки. А она борется с собой, ненавидит себя за то, как сильно хочет поддаться этому притяжению.

Ей даже не нужно произносить это вслух — я знаю. Я читаю ее как открытую книгу, хоть с закрытыми глазами.

Ее тело выдает то, чего не скажет рот.

Медленно поднимаю пальцы выше на дюйм… и еще, словно пробуя глубину воды.

Интересно, как далеко Золотая Девочка позволит мне зайти?

Моя ладонь ложится на заднюю часть ее бедра, а большой палец медленно скользит по ее коже. Мягкой, нетронутой коже.

— Д-да, — заикается она. — Именно поэтому и спросила.

Мои губы чуть дергаются. Она все еще не отошла, не убрала мою руку. Я провожу ладонью дальше по задней линии ее бедра, пока не оказываюсь на изгибе ее ягодицы, под самой юбкой.

Меня осеняет, что наше время почти вышло, и в любой момент может войти следующий, увидев нас вот так.

Ее — почти вплотную ко мне, с пылающими от жара щеками, и мою руку — под ее юбкой.

Они не поймут, что именно видят. С виду вроде бы ничего особенного. Но они не заметят ту черту, которую мы уже пересекли, и белый флаг, который она подняла.

Сдаюсь.

Это еще один шаг к тому, чтобы получить то, что я хочу. Нет. То, что я заслуживаю.

Мою месть.

Даже если это значит, что она окажется жертвой.

Мои пальцы вжимаются в ее бедро, хватка крепнет, а другой рукой я обхватываю ее за талию, притягивая вплотную, и наклоняюсь к самому уху.

— Я таращусь, потому что ты выглядишь так, что тебя нахрен хочется сожрать, — шепчу я. — И все, о чем я могу думать, это как уложить тебя прямо здесь, на льду, задрать эту чертову юбочку и узнать, насколько сладка на вкус твоя маленькая киска.

ЛЕННОН

Я потратила неприлично много времени за последние двадцать четыре часа, снова и снова прокручивая в голове каждую секунду… того, что бы это ни было, между мной и Сейнтом на катке.

Я пыталась перестать об этом думать. О нем. Должна бы притворяться, что этого вообще не случалось, но у меня не получается.

Для девушки, которая ни разу в жизни не испытывала оргазма — и не из-за отсутствия попыток, — я чувствовала, что вот-вот взорвусь только от того, как его дыхание скользило по моему уху и как его пальцы вжимались в заднюю сторону моего бедра, прижимая меня к себе, пока он шептал мне в ухо самую грязную фразу, что я когда-либо слышала.

Обо мне.

Это был самый горячий момент в моей жизни, несмотря на то, что поверх всего нависал факт: мое нелепое влечение к нему — абсурд. И что он, по сути, последний человек на планете, к которому я должна испытывать хоть малейшее желание.

На самом деле, это единственный случай, когда хотела кого-то так сильно, что это причиняло почти физическую боль. Там, между бедер, все пульсировало, пока я не начала бояться, что просто вспыхну и сгорю.

С Чендлером я никогда такого не чувствовала. Даже близко. Еще одно подтверждение того, что разрыв с ним и полное нежелание оглядываться назад — верное решение. Не то чтобы нужны были дополнительные аргументы. Его измена была более чем достаточной причиной.

И вот, проведя последние сутки в навязчивых мыслях о Сейнте, я скоро увижу его впервые с того момента.

При родителях.

В окружении волонтеров в детской больнице, где мы собираемся провести день.

Я думала, что следующая встреча с ним мне понадобится только на предстоящем балу, но, видимо, с учетом всего происходящего я забыла вписать сегодняшнюю волонтерскую работу в свой планер.

Совершенно не в моем стиле.

Обычно я человек типа А, одержимо организованная во всем, но в последнее время… мои мысли заняты другим. Вот почему я сегодня утром отправила ему сообщение — нет, даже не попросила, а умоляла — прийти сюда со мной.

Я была в шоке, когда он согласился и сказал, что встретит меня здесь.

Мой пульс сбивается, когда я вижу, как он неспешно идет по тротуару, и я заставляю себя сделать глубокий дрожащий вдох и перестать вести себя как дура. Это же тот самый парень, который переспал, кажется, со всем женским спортивным составом кампуса. Сволочь, грубый, наглый и эгоистичный.

«Но он не обязательно должен тебе нравиться, чтобы хотеть повторить вчерашнее», — ехидно говорит голос в моей голове, и я мысленно стону.

Все будет прекрасно. Просто замечательно.

— Золотая Девочка, — негромко произносит он, останавливаясь передо мной. Его полные губы чуть поднимаются, когда он замечает мои заплетенные в косички волосы, и он тянется, чтобы закрутить кончик на пальце. — Миленько.

Я закатываю глаза на его снисходительный тон.

— Детям нравится.

Мгновение проходит в тишине, и от этого натянутого молчания мой желудок сжимается. Я отвожу взгляд, из-за недосказанности между нами повисает неловкое напряжение.

Чувствую, как он подходит ближе, пока мой взгляд остается на гладком бетоне у ног, и вдруг его губы скользят к моему уху. Я стараюсь не поддаться дрожи, что готова пробить меня насквозь.

— Не переживай, Золотая Девочка, — шепчет он. — Я никому не скажу, как сильно ты возбудилась, когда мои грязные, жадные руки тебя лапали.

Мои глаза в панике встречаются с его.

— С чего ты вообще…

Фраза обрывается, потому что я, как дура, сама в это вляпалась.

Черт.

Его самодовольная ухмылка становится только шире, бровь чуть поднимается.

Он прекрасно понимает, что делает, как и всегда. И, конечно, я реагирую именно так, как он хочет.

Запихнув руки в задние карманы джинсов, я делаю шаг назад, отчаянно пытаясь отдалиться, пока внутри меня бушует шторм ненужных, ненавистных чувств.

Я ненавижу его. Ненавижу. Ненавижу. Повторяю мантру снова и снова, потому что, очевидно, мне нужно напоминание.

Прочищаю горло.

— Спасибо, что пришел так быстро. Эм… Мои родители уже внутри. Это займет не больше пары часов, и, хоть обычно я и поддерживаю твои грубые выходки, здесь дети, так что давай без пошлостей.

Его брови чуть хмурятся, и он фыркает:

— Господи, Леннон. Я взрослый мальчик. Справлюсь.

— Да, ну а мне нужно, чтобы ты сегодня был хорошим мальчиком, говорю я. Когда он похабно ухмыляется, я качаю головой. — Вот, видишь?

— Не вести себя как идиот с детьми. Вести себя как мудак с твоими родителями. Понял, — бормочет он, отдавая честь. — Ну что, готова? У меня сегодня вечером дела.

Типа… другая девушка?

Господи, почему я вообще думаю об этом? Это ведь совершенно не мое дело, чем и с кем он занимается в свое время.

— Пошли, — говорю я, проходя мимо него к больнице, пытаясь сосредоточиться перед представлением, к которому, похоже, мы оба не готовы.

Сейнт молчит, пока мы идем по коридору, руки глубоко засунуты в карманы темных джинсов, взгляд направлен вперед.

Он не произносит ни слова, пока мы не доходим до входа в педиатрическое отделение, и тогда оборачивается ко мне, останавливаясь.

— Чем мы будем заниматься? — кивает он в сторону двери. — Там.

Я пожимаю плечами.

— Тем, что захотят дети. По сути, просто проведем с ними время: раскрасим картинки, почитаем, поиграем в Барби. Тут есть лабрадор-терапевт по кличке Маффин, он каждый день навещает ребят. Иногда мы делаем поделки или играем во что-нибудь.

— Ладно, предупреждаю сразу — я с детьми не особо лажу, — он на секунду замолкает. — Есть только одно, что я ненавижу больше людей, — говорит он, и я вопросительно приподнимаю бровь. — Маленьких людей. Тех, что задают тысячу гребаных вопросов: почему небо голубое, почему нужно дышать, чтобы выжить. Я единственный ребенок в семье и знаю о детях только то, что они срут в подгузники и все время орут.

Я прикусываю щеку изнутри, чтобы не рассмеяться. Сейнт и дети… ну да, неудивительно.

— Сейнт, большинство детей здесь не младенцы. Это малыши постарше и дошкольники. Да, они, скорее всего, засыпят тебя миллионом вопросов, но подгузники менять тебе точно не придется.

— Слава богу, — бормочет он, потирая ладонью затылок. — Это вообще не входило в договор, Золотая Девочка. Тебе просто повезло, что я хочу вернуть себе спокойное время на льду, иначе сидела бы тут одна.

Я смеюсь.

— Я уже сказала «спасибо», и этого тебе хватит. Давай, пошли. Опоздаем.

Он все еще ворчит себе под нос, пока мы проходим через двери и идем в кабинет координатора волонтеров. Женщина напоминает нам о правилах посещения, в частности о том, что перед тем, как войти в игровую комнату, нужно провести санитарную обработку. Закончив, она отпускает нас обратно в коридор.

Первое, что я вижу, — это моих родителей, беседующих с директором больницы перед игровой. Как всегда, мама одета так, будто пришла на деловую встречу, а не играть с детьми. На ней черные строгие брюки и блузка цвета топленого молока, и туфли «Chanel» на ремешке. Ее медово-русые волосы аккуратно собраны на затылке, ни одного выбившегося локона. На ее фоне я в старых джинсах, университетской толстовке и кроссовках чувствую себя недодетой, что само по себе абсурдно, но именно такой эффект Мадлен Руссо всегда производит на окружающих.

Рядом с ней я всегда чувствовала себя меньше, даже если она этого и не добивалась намеренно.

— Почему твоя мама выглядит так, будто идет на заседание совета директоров? Ваша семья и этим местом владеет? — шепчет Сейнт позади меня.

Я качаю головой.

— Нет. Это просто она. Ее вариант «повседневного» — это оставить дома жемчуг.

Оба моих родителя поворачиваются к нам, когда Сейнт тихо усмехается, и я нервно вдыхаю.

Начнем.

Прежде чем я успеваю сделать шаг к ним, чувствую, как ладонь Сейнта скользит к моей, и он переплетает наши пальцы, крепко сжимая мою руку.

— Что? — спрашивает он, заметив мой взгляд на него.

— Ничего. Готов?

Он кивает.

— Веди, Золотая Девочка.

СЕЙНТ

— Привет, мам. Привет, пап, — Леннон встречает родителей сладкой улыбкой, наклоняясь, чтобы обнять их обоих. Как и в прошлый раз, все выглядит механически. Сухо. Так, словно это делается по обязанности, а не от настоящей привязанности.

Динамика между ними совсем не такая, как я себе представлял, когда читал статьи об их идеальной семье.

— Я так рада, что ты смогла сегодня прийти, дорогая, — пропевает ее мать, а потом переводит взгляд на меня. — И ты привела… Сейнта. Как мило.

Я усмехаюсь, поднимаю руку и слегка шевелю пальцами.

Леннон возвращается ко мне под бок, обвивая руками мою талию и смотря вверх:

— О, надеюсь, ничего, что он сегодня с нами? Ему нужно набрать еще несколько часов общественных работ, и я подумала, что это отличный повод.

Ее отец прочищает горло:

— Прости, общественные работы… для резюме?

Когда я перевожу взгляд на него, его лицо почти такое же красное, как волосы, а на мне — самая самодовольная ухмылка, какую я могу изобразить. Я собираюсь наврать что-нибудь в поддержку ее маленькой лжи, но она опережает меня.

— О нет. Он обязан отчитаться об этом своему офицеру по надзору.

Я едва сдерживаю смех, рвущийся из груди. Чертова девчонка.

Сохраняя нейтральное выражение лица, выдыхаю:

— Да, я так рад, что Леннон любит меня безусловно и не осуждает за ошибки прошлого. Похоже, они меня преследуют, все время догоняя.

Леннон фыркает, привлекая мое внимание, и, надув губу, произносит:

— О, милый, это потому что у тебя тюремные татуировки… такие вещи никогда не исчезают.

Я тихо смеюсь.

— Леннон, дорогая, — вмешивается ее отец, прерывая это невольное состязание, — думаю, тебе стоит пойти внутрь к детям. Мы с мамой должны немного поговорить с доктором Бейкером и сейчас присоединимся. Мы… поговорим позже, — говорит он, снова находя мои глаза.

С того самого момента, как он увидел меня рядом с ней, его взгляд был прикован ко мне, скользя по татуировкам на руках, вниз — к старым рабочим ботинкам на ногах, молча вынося приговор, исходя только из того, как я выгляжу и во что одет.

Решил, что я не подхожу для его дочери.

И он ведь прав… но пусть катится нахрен со своим самодовольным, высокомерным отношением.

К черту его осуждение, он сам живет в стеклянном доме, набитом скелетами, больше, чем у кого бы то ни было.

Разница лишь в том, что он умеет прятать их лучше других.

А я стану тем, кто разобьет этот стеклянный дом к чертовой матери, сровняю его с землей, пока не останется ничего.

— Сейнт? — тихий голос вырывает меня из мыслей, и я опускаю взгляд на Леннон, глядящую на меня с нахмуренными бровями и растерянным выражением. — Ты слышал, что я сказала?

— Нет, извини, что?

Она выглядит немного озадаченной, но повторяет медленно:

— Я сказала, что мы пойдем внутрь, пока мои родители разговаривают с доктором Бейкером, — она машет рукой в их сторону, пока они переходят через холл и исчезают из виду.

Я киваю, предпочитая промолчать.

— Ну ла-а-адно. Пошли.

Леннон разворачивается и идет по коридору до самого конца крыла. Стены выкрашены в яркие желтые, зеленые и голубые тона, усыпаны рисунками, сделанными пальцами. Среди картин — поделки из палочек от мороженого, цветы из цветной бумаги, а двери всех палат украшены в осенней тематике.

Впервые, наверное, я бы назвал больницу… жизнерадостной.

— Классно, правда? — тихо говорит она, следя за моим взглядом. — Чувствуется, что это не больница, а скорее дом вдали от дома.

Она права. Видно, что персонал старается, чтобы детям здесь было комфортно. Я был в больнице всего несколько раз, и в основном из-за хоккея. Парочку — из-за отца.

Однажды мы с ним так подрались, что мне понадобились швы. Мне тогда было лет одиннадцать, и пластырь «бабочка», которым я пытался стянуть кожу, все время отходил, а кровь лилась по всему дому. Это его только сильнее разозлило.

Я был сильно напуган, когда мы приехали в больницу, в основном потому, что боялся, что случится, если скажу правду. Он сказал медсестрам, что это шайба отскочила в щеку, хотя на самом деле это был его кулак.

Он даже не позволил маме пойти с нами, и мы сидели в приемном покое, залитые кровью, несколько часов той ночью. Я ненавидел то место. Оно было ослепительно белым, стерильным, а запах антисептика не выходил из носа до конца вечера.

По крайней мере, у этих детей есть люди, которые заботятся о них и стараются сделать их пребывание здесь более терпимым, более теплым.

— Будь я ребенком, меньше всего я бы хотел застрять в больнице. Испуганным, растерянным, вдали от дома, семьи, друзей, — говорю я, умалчивая, что сам был этим ребенком не раз. Тем, кто чувствовал себя одиноким, даже сидя рядом с врачами, медсестрами, взрослыми, которые могли бы помочь, если бы тогда у меня хватило смелости сказать правду. — Хорошо, что они создают им домашнюю атмосферу.

Ее выражение смягчается, уголок губ приподнимается в улыбке:

— Вау, пожалуй, это самое доброе, что я от тебя слышала.

— Ага, ну не привыкай. Мне нужно поддерживать плохую репутацию.

— Мгм.

Мы останавливаемся у двойных дверей в конце коридора, и она толкает их. Не знаю, чего я ожидал, но точно не игровой комнаты. Несколько детей сидят за деревянными столиками на крошечных стульях, раскрашивают картинки. Парочка детей устроились на большом синем кресле-мешке в углу с книжками с картинками, одна девочка лет пяти-шести, с кнопочным носиком, катает по комнате маленькую продуктовую тележку, полную коробочек, сделанных из переработанных материалов, вместе со старшей медсестрой.

На стене нарисована огромная радуга, море облаков и горшочек с золотом на конце.

— Мы что, на свидании в игровой, Золотая Девочка? — спрашиваю я, бросив на нее взгляд и усмехаюсь, когда она закатывает глаза и тихо смеется, едва слышно.

— Пусть будет так, если хочешь. Здесь дети играют, а значит, и мы будем проводить время с ними. Пошли, познакомлю тебя с парой ребят.

Я следую за ней к небольшому деревянному столу, где сидит мальчик в серой плюшевой пижаме. Он поднимает глаза, и улыбка, расцветающая на его лице при виде Леннон, почти способна растопить мое черное сердце.

Почти.

— Лемон! — восклицает он, опрокидывая маленький синий стул и бросаясь к ней так быстро, как может, таща за собой небольшой кислородный баллон на колесиках. Она приседает, раскрывая руки, и он врезается в них, обвивая ее шею и крепко прижимаясь.

Он явно хорошо ее знает, чувствует себя рядом с ней в безопасности, чего я не ожидал. Похоже, она бывает здесь чаще, чем я думал.

Можно добавить к ее золотому списку достижений.

Только это… вызывает у меня настоящее уважение.

— Привет, малыш, — тихо говорит она, спустя секунду отстраняясь и поднимая взгляд на меня. — Я хочу тебя кое с кем познакомить.

Мальчик напряженно смотрит на меня — не враждебно, скорее осторожно.

— Это мой друг Сейнт. Он сегодня пришел со мной. Знаешь что? Он обожает раскрашивать.

Блять. Я не раскрашивал с… пяти лет.

— Сейнт, это Декер.

Я на незнакомой территории. Мне что, пожать ему руку? Дать пять?

— Привет, — наконец говорю, слегка махнув рукой. — Рад познакомиться.

Декер просто смотрит на меня огромными карими глазами, изучая. Наконец говорит:

— А ты почему такой высокий?

Я хмыкаю и пожимаю плечами:

— Таким родился, наверное.

Он кивает, поджимая губы:

— А я родился с поломанным сердцем, — он слегка распахивает халат, показывая мне толстый неровный шрам, идущий по центру груди и исчезающий под тканью.

Черт.

— Ну, это прикольный шрам. Из-за него ты выглядишь по-настоящему ахри... — я закрываю рот рукой. — Я имею в виду... Из-за него ты выглядишь по-настоящему круто.

Декер расплывается в улыбке, сияя от гордости:

— Да, мой папа говорит, что я самый крутой парень, которого он знает. Может, это правда. Хотя иногда думаю, он просто так это говорит. Он же мой папа.

Я качаю головой.

— Нет, ты точно самый крутой ребенок, которого я знаю.

Он единственный ребенок, которого я знаю.

Леннон улыбается с самодовольным видом, и я понимаю — она мне это теперь никогда не забудет.

Что? Мне просто хреново от того, что он застрял здесь. Если уж я и буду с кем-то добр, то с ним.

— Эй, Декер, покажи Сейнту свои рисунки? — предлагает Леннон, кивая на стол, за которым он сидел. — Думаю, ему будет интересно.

Декер смотрит на нее, потом на меня, и я киваю.

— Ладно, — говорит он, берет свой кислородный баллон и возвращается к столу. — Это мои супергерои. Они спасают всех детей с плохими сердцами, легкими и мозгами. Они могут спасти кого угодно. Это их суперсила.

Листы перед ним изображают супергероев, раскрашенных почти без выхода за линии, с нарисованными сердцами.

— Круто. Я бы так не смог, — честно говорю я, наблюдая, как он берет голубой карандаш и закрашивает грудь одного из героев.

Леннон склоняется ко мне, вставая на цыпочки, чтобы прошептать в ухо:

— Папа написал, попросил подойти к ним с мамой. Справишься здесь один?

На секунду я впадаю в панику. Я же понятия не имею… как вести себя с такими детьми. Буду импровизировать, как никогда в жизни.

— Это легко, — говорит Декер, не поднимая головы. — Я научу тебя раскрашивать по линиям, если хочешь.

Я перевожу взгляд с него на Леннон, потом обратно и вздыхаю, проводя рукой по волосам:

— Ладно, хорошо.

— Я быстро, обещаю, — говорит Леннон нам обоим, но бросает мне заговорщицкую улыбку и выходит.

И вот так я оказываюсь, втискивая все свои сто девяносто три сантиметра в этот крошечный стул, раскрашивая супергероев с мальчиком с больным сердцем и шрамами… такими же, как у меня.

ЛЕННОН

СЕЙНТ

— Для человека, который ненавидит детей, ты отлично справился с Декером, — тихо шепчет Леннон рядом со мной, пока мы идем по тротуару у больницы в сторону парковки. Когда она вернулась в комнату после разговора с родителями, она была куда тише обычного, не такой язвительной, и я чуть не спросил, что случилось. Но напомнил себе, что даже если и случилось — это не мое дело.

И мне все равно.

Я понимаю, что одно из этих утверждений — ложь, но все равно держу вопросы при себе. В моей жизни и без того хватает дерьма, чтобы еще и начинать волноваться о человеке, который для меня всего лишь средство для достижения цели.

Я пожимаю плечом.

— Он не так уж плох. Хотя задавал мне по двадцать вопросов каждые пять минут, все равно… нормально прошло.

Ее губы чуть изгибаются.

— Да, он замечательный мальчик. Он всегда улыбается, всегда держится бодро, даже если жизнь никогда не давала ему для этого причин.

— Ты часто здесь работаешь волонтером? Поэтому вы с ним так близки?

Леннон кивает, закусывая губы.

— Я хожу сюда с десятого класса. Познакомилась с Декером, когда ему было два, кажется. У его родителей по две работы, поэтому им тяжело бывать здесь с ним. Я стараюсь приходить хотя бы раз, обычно дважды в месяц. Сначала я делала это ради часов для Социального клуба, но быстро поняла, что мне нравится. Теперь прихожу просто потому, что люблю быть здесь. Люблю детей. Люблю видеть их улыбки, слышать смех. Мне приятно знать, что хотя бы на несколько минут им жить становится легче.

Она говорит это искренне. Даже я вижу, что она заботится о Декере, стоит только посмотреть на них вместе.

— Очень похвально, Золотая девочка.

Она закатывает глаза.

— Значит, и тебя можно похвалить, раз ты добровольно провел здесь субботу.

— Эй, эй, полегче, — я поднимаю ладони вверх. — Не надо так говорить. Это был разовый случай. Часть нашей сделки. И точка.

— Мгм, — мурлычет она с многозначительной усмешкой. — Не волнуйся, твой секрет в надежных руках.

Да уж, что-то мне подсказывает, что у мисс совершенство может быть больше секретов, чем у меня. Когда мы выходим в парковочный гараж, я иду следом за ней к первому этажу.

И даже не буду притворяться, будто не смотрю, как покачивается ее округлая попка, пока она идет впереди. У меня ноль стыда.

И черт возьми, какая же у нее задница…

Идеально закругленная, плотно обтянутая джинсами. Мой взгляд скользит по изгибу под ягодицами, по той полноте, от которой у меня сводит челюсти.

Я люблю задницы. И у Золотой девочки она такая, что мне хочется вцепиться в нее зубами. В моих планах именно это.

Вдруг она резко останавливается, и я врезаюсь прямо в эту чертову задницу, и чуть не стону, когда она задевает мой член.

— Черт, извини, я даже не подумала вызвать такси. Сможешь подбросить меня до квартиры перед тем, как… ну, что бы ты там ни собирался делать?

Я поднимаю бровь.

— Ты поедешь со мной на байке?

— Ага, а что такого? — отвечает она спокойно, будто ее поездка на мотоцикле не повод для вопросов.

Я взрываюсь смехом, и звук гулко отражается от бетонных стен гаража.

— Раньше каталась?

Она качает головой.

— Нет, но я… пробую новое.

— Твои родители взбесятся, — наконец произношу я.

Улыбка на ее губах едва заметно тускнеет, но она быстро нацепляет ее обратно.

— Именно. Разве это не часть плана?

И то верно.

— Могу подбросить, но у меня нет шлема, — говорю я, нажимая кнопку лифта. Я припарковался на шестом этаже, потому что утром гараж был забит.

— Все будет в порядке. Я живу всего в десяти минутах отсюда.

Я прячу руки в карманы джинсов и киваю. Между нами устанавливается удобная тишина, пока мы ждем лифт, который, кажется, нарочно медленно тащится. Он старый, как и вся больница. Черт возьми.

Леннон достает телефон из заднего кармана и начинает листать соцсети, на губах мелькает улыбка, пальцы дважды касаются экрана.

У меня даже нет соцсетей, но будь они у меня — я бы смотрел только на ее фотки.

Мне нравится наблюдать за ней в такие моменты, когда она расслаблена, забыв о внешнем мире. Мой взгляд скользит по изящному изгибу ее носа, усыпанного веснушками, несмотря на слой макияжа, скрывающий их. Никогда не думал, что мне понравятся веснушки, а теперь хочется пересчитать каждую. Я псих.

Она прикусывает нижнюю губу, и из груди срывается тихий смешок.

Веснушки и смех. Мои новые чертовы слабости.

Наконец лифт звенит, двери распахиваются. Леннон заходит первой, я следом, едва незаметно поправляю свой полувставший член в штанах.

Двери закрываются, и воздух будто исчезает, напоминая, что даже в Сентябре Луизиана как чертова задница Сатаны.

— Боже, как жарко. Почему тут нет кондиционера? — стонет она, привалившись к стене и откинув голову назад.

Я жму кнопку шестого этажа и становлюсь напротив.

— Понятия не имею.

Лифт дергается и начинает подниматься. Ее руки тут же хватаются за поручни.

Мы доезжаем всего до третьего этажа, когда сверху раздается странный звук, и кабина резко останавливается. Свет гаснет, оставляя нас в темноте. Только сквозь вентиляционную решетку сверху пробивается слабый тусклый свет.

Блять.

— О черт. Черт! Что происходит? — вскрикивает она.

Я вытаскиваю телефон, включаю фонарик и освещаю панель. Ничего.

— Не знаю. Похоже, вырубило питание. Пиздец, у меня нет сигнала. У тебя есть?

— Господи, нет. У меня его здесь никогда нет, — ее голос дрожит. — Телефон вот-вот разрядится, два процента осталось. Я забыла зарядить.

Я жму на все кнопки подряд. Ноль реакции. Панель полностью мертва. Леннон видит это, и ее глаза становятся огромными, дыхание сбивается.

— Просто отключили электричество. Скоро включат.

Хотя я не уверен в этом. Но она уже начинает паниковать, и последняя вещь, что мне нужна — это истерика в тесной коробке, где и так жарко, что яйца плавятся.

— Ненавижу лифты, — шепчет она и сползает по стене вниз. — И тут так чертовски душно.

Я киваю.

— Я тоже не фанат тесных мест.

Только не упоминаю, что все из-за моего ублюдочного отца, который в детстве запирал меня в шкафу.

И не скажу. Но почему-то это оказалось на языке.

Жара уже сносит мне голову.

Я опускаюсь на пол напротив нее, телефон кладу рядом — бесполезный кусок пластика.

— Как думаешь, нас надолго тут оставят? На всю ночь? Кнопки же не р-работают… — голос ее дрожит все сильнее. Грудь вздымается слишком быстро. Глаза наполняются слезами. — А вдруг нас никто не найдет, и мы весь день тут… и… и…

— Эй. Дыши. Медленно, — я пододвигаюсь ближе, следя, как она пытается послушаться. Ее дыхание рваное, поверхностное. Я сразу узнаю, что это приступ паники. Жар, теснота, словно стянутые легкие. Ей кажется, что она задыхается.

Я откидываю с ее лица выбившуюся прядь.

— Просто дыши со мной. Вдох… и выдох. Медленно.

Ее испуганные глаза цепляются за мои, она кивает и делает неровный вдох, потом выдох. Все еще тяжело, но старается.

Кладу ладонь ей на грудь.

— Дыши, Леннон. С тобой все будет хорошо.

Она закрывает глаза и накрывает мою руку своей. Мы движемся вместе.

Вдох. Выдох.

Вдох. Выдох.

Не сразу замечаю, что мой палец скользит по ее коже, что мы уже сидим вплотную, она почти у меня на коленях. Какая-то гравитация притянула нас, и я даже не заметил, так был сосредоточен на том, чтобы ее успокоить.

Через несколько минут дыхание выравнивается. Она открывает глаза и шепчет:

— С-спасибо. Со мной такого никогда не было. Это было страшно.

Я киваю.

— Это был приступ паники. Они ужасны. Это происходит из-за страха.

У меня тоже бывали. Те же самые симптомы. Но с годами я научился держать их под контролем.

— Застрять в лифте сегодня точно не входило в планы, — она пытается пошутить, слабо смеясь.

— Кто-то вообще планирует застрять? — ухмыляюсь я.

Слабый свет все же позволяет видеть ее лицо, изгиб губ, белизну зубов.

Наши руки все еще прижаты к ее влажной коже.

Мой взгляд скользит вниз, и она замечает это. Ее ладонь тут же исчезает, и она прочищает горло.

Я откидываюсь к стене, мы садимся напротив друг друга. И молчим.

Я хочу сказать ей, что она не одна, что я через это проходил десятки раз. Но не говорю. Не могу.

Она лишь часть головоломки. Средство. И точка. Я повторяю себе это все чаще.

— Надо как-то скоротать время, — я поднимаю бровь, а она усмехается. — Ну, я имею в виду игру какую-нибудь. Чтобы отвлечься от того, что мы сидим в этой раскаленной коробке, и хрен знает, когда нас спасут.

— Да? И какую?

Она пожимает плечами, вытирая пот со лба.

— Не знаю. «Двадцать вопросов»?

— Пас. Звучит ужасно.

— Ладно… а «Я никогда не»? — ее тон становится задорным.

Я облизываю губы.

— Уверена, что сможешь меня одолеть, Золотая девочка?

— Давай проверим… Или ты боишься?

Из груди рвется смех.

— Брось. Ладно, играем. Но раз уж нет выпивки, вместо этого снимаешь одежду.

Щеки у нее розовеют еще сильнее, раскрасневшаяся кожа будто вспыхивает. Ее рот приоткрывается, но тут же закрывается, когда я поднимаю бровь, вызывая ее взглядом.

— Я не буду раздеваться в лифте… перед тобой, — заикается она.

Я пожимаю плечом.

— Тогда не проигрывай.

Я вижу, как внутри нее разгорается борьба. Ее зрачки расширяются, она колеблется между правильным и неправильным.

И наконец:

— Ладно. Пусть будет так. Но не ной, если в итоге голым окажешься ты — перед целой толпой пожарных, которые нас будут спасать.

ЛЕННОН

Ну вот, все обернулось… мягко говоря, не в мою пользу.

Стрип-версия «я никогда не…»? Да кем я стала?

Но я точно не та, что отступит первой. Судя по выражению его лица, он даже не ожидал, что я соглашусь. Он думал, что сможет легко выкрутиться, предложив вариант, на который я не пойду.

Ха, обломись, Сатана.

Хотя после сегодняшнего дня… я начинаю сомневаться, подходит ли ему это прозвище. Так же как и «Золотая девочка» уже вряд ли подходит мне. Может, прежней версии меня, но нынешней — вряд ли. Во мне больше нет ничего золотого.

Я до сих пор чувствую его ладонь у себя на груди, ощущаю, как под его прикосновением бешено колотилось сердце.

Это был не просто приступ паники. Это было из-за близости, его прикосновения… целого вихря эмоций в один единственный миг.

И это было нежно — то, как он говорил со мной, тихим, низким голосом. Ему ведь совсем не нужно было этого делать, но он каким-то образом знал, что сказать, как действовать.

Я вспотела в таких местах, о существовании которых и не подозревала, и, возможно, это самая безумная вещь, на которую я когда-либо решалась, но черт с ним.

— Леди вперед, — пробормотал он, откидывая назад темные влажные пряди, прилипшие ко лбу. Татуировки на руках казались еще темнее и ярче от слоя пота, и я клянусь, у меня бедра сжались.

Воздух вокруг был густым от напряжения. Вкупе с невыносимой жарой становилось трудно дышать.

— Я никогда не водила мотоцикл, — говорю я, вращая на пальце розовое колечко в форме сердечка и не сводя взгляда с Сейнта.

Его губы выгибаются в ухмылке, зубы скользят по нижней губе, он приподнимается и тянет футболку через голову. Пропитанная потом ткань падает на пол рядом, и его глаза снова вонзаются в меня, пронзительные до такой степени, что я едва не сдаюсь.

Мне стоит огромных усилий не открыть рот.

Черт возьми.

Даже в самых диких, похотливых фантазиях я не смогла бы вообразить, как он выглядит без футболки.

Он словно вырезан из камня лучшим скульптором в истории: каждая мышца на груди четкая, рельефная, спускается рядами к кубикам пресса. Я слежу за каплей пота, которая стекает по ложбинке между его грудными, медленно скользит по рельефным мышцам, и от этого у меня пульсирует… повсюду.

На льду я уже мельком видела его пресс, но это ничто по сравнению с полной картиной.

Боже… он прекрасен. Другого слова нет.

И неудивительно, что его эго таких размеров.

Его тело создано для хоккея. Сильное, выносливое, несломимое. Натренированное выдерживать удары.

Я впервые вижу, сколько на нем татуировок. Не только полный рукав на руке и узоры на кисти, но и рисунки на груди, на косых мышцах.

— Глаза у меня здесь, Золотая девочка, — хрипло произносит он, низким, тягучим голосом, который опоясывает меня соблазном.

Я рывком поднимаю взгляд, видя его волчью ухмылку, и, прочистив горло, выдыхаю:

— Эм… твоя очередь.

— Именно так.

Я хватаюсь за край своей майки, пробуя обмахнуться влажной тканью. Это почти не помогает, но хоть что-то.

Я больше никогда не буду воспринимать кондиционер как должное.

Если мы вообще выберемся из этого лифта.

— Я никогда… — Сейнт делает паузу, — не был в отношениях.

Черт. Черт. Черт.

Ну конечно. От одних только обязательств он, наверное, покрывается сыпью.

Вместо того чтобы снять футболку, я стягиваю кроссовки.

— Вот.

— А обувь вообще считается одеждой? — прищуривается он.

Я пожимаю плечами.

— Не знаю, но если у тебя под рукой нет «официальной книги правил» стрип-версии «я никогда не»… значит, так и будет.

Он смеется, глаза сверкают от веселья.

— Ладно. Твоя очередь.

Я делаю паузу, тщательно подбирая следующий пункт. И вдруг меня осеняет.

— Никогда не заваливала предмет.

Он даже не шевелится, только бровь приподнимается.

— Средний балл 3,5, Золотая девочка.

— Ух ты. Читать умеешь?

— Помнишь, я говорил, что во мне больше, чем просто невероятная внешность и большой член? Я не врал. Еще большой мозг, — его темные брови лукаво поднимаются, и я запрокидываю голову, срываясь на низкий смех.

— Никогда не был фигуристом.

Мой рот приоткрывается.

— Это жульничество.

— Я ведь и правда не был. Я хоккеист. Ну что, где там твоя книга правил?

Он просто… специально подталкивает меня к тому, чтобы я сняла одежду. Он прекрасно понимал, что этим меня подловит.

Пальцы дрожат, когда я хватаюсь за край футболки и медленно стягиваю ее через голову, и вся моя уверенность испаряется именно в тот момент, когда она нужна больше всего.

Сняв, я кладу ее рядом и снова поднимаю взгляд на Сейнта.

Он даже не пытается скрыть, как пялится. Без стеснения его глаза медленно скользят по телу, останавливаются на белом кружевном бюстгальтере, промокшем от пота. Я вижу, как он облизывает губы и глотает с трудом.

Боже, я почти физически ощущаю его взгляд на себе, хотя он сидит на другой стороне лифта. Словно его глаза касаются кожи, обводят каждый сантиметр.

Он напрягает челюсти, прежде чем снова встречает мой взгляд.

Я и не знала, что зрительный контакт может быть таким… горячим.

Таким ощутимым.

Несмотря на жару и напряжение, по моей спине пробегает дрожь, кожа покрывается мурашками.

— Никогда не целовал девушку в лифте, — его хриплые слова будто вытягивают воздух из комнаты, из моих легких. — Никогда не хотел поцеловать девушку, которая сводит меня с ума тем, как сильно я жажду ее губ, в чертовом сломанном лифте, когда она выглядит такой красивой, что я не могу дышать.

И он говорит это так, словно хочет, чтобы я точно поняла: речь обо мне. О той, кого он хочет… или собирается поцеловать.

У меня кружится голова от того, как он смотрит. Словно я единственная, что способна вернуть ему дыхание. Его глаза темны и полуприкрыты, впиваются в мои с мучительной силой.

— Это просто из-за отсутствия кондиционера, — выдыхаю я, едва слышно.

Его губы дергаются.

— Нет. Из-за тебя, — его ладонь обхватывает мою лодыжку, большой палец скользит по тонкой полоске кожи, выглядывающей из-под джинсов. Едва заметное касание — но какое огромное значение.

Он осторожно тянет меня чуть ближе.

— Иди сюда, Золотая девочка.

Я застываю. Это черта, которую мы никогда не переходили. Черта, которую я боюсь переступить, но, Боже, как же я хочу. Даже если не должна, даже если это последнее, чего стоит желать, это не отменяет того, что я хочу.

Особенно после сегодняшнего дня. Увидев его другим. Таким, о ком я и не подозревала.

— Леннон, — господи, мое имя на его губах звучит, как грех, и мне хочется утонуть в этом. — Иди. Сюда.

Я отбрасываю доводы, что должна сказать «нет», что должна остаться на своей стороне тесного лифта, и медленно переползаю к нему, опускаясь рядом.

Мы молчим долгие секунды, лишь смотрим друг на друга, дышим.

Пока он не тянется, не обхватывает ладонью мою шею и резко притягивает к себе, прижимая губы к моим.

СЕЙНТ

У нее вырывается тихий всхлип.

Такой мягкий и до безумия сладкий, что звук будто прожигает мне голову, прожигает до самой сути, откладываясь в памяти навсегда.

Я ведь не знаю, что такое мягкость. Не знаю нежности. Не умею быть терпеливым или бережным. Я не из таких мужчин.

Но когда моя ладонь скользит по ее линии челюсти, вплетаясь в волосы у основания шеи, я прикасаюсь к ней так, словно она способна разбиться от одного моего движения. Словно я держу в руках самую хрупкую вещь в мире и боюсь оказаться причиной ее падения.

Сначала ее губы движутся нерешительно, осторожно, словно внутри нее идет война — разум против тела. Но потом что-то меняется.

Я чувствую тот миг, когда она сдается. И никогда прежде победа не была такой безоговорочной.

Она растворяется в поцелуе.

Я скольжу языком по линии ее губ, умоляя, почти вымаливая впустить меня, и когда ее губы подаются, открываясь, снова вырывается тот мягкий, хриплый звук, отдающийся прямо мне в рот.

Все в этом поцелуе отчаянно, бешено, будто мы оба наконец поддались взрыву, от которого слишком долго отказывались.

Ее пальцы вплетаются в мои волосы, когда мой язык встречает ее. Я хватаю ее за шею, подтягиваю к себе на колени, и она устраивается прямо на моем члене, который, кажется, никогда еще не был таким твердым.

Из-за одного лишь поцелуя.

Моя ладонь скользит по ее спине, пальцы перебирают изгибы позвонков, прижимая ее ближе, пока ее тело не приникает к моей груди.

Жара вокруг невыносимая, кожа липнет от пота, но мне плевать. Хочу каждый ее сантиметр. Хочу ее всю, пока пожираю ее рот. Если бы было по-моему — сорвал бы с нее одежду и взял ее здесь и сейчас.

Она даже не понимает, что ерзает на моем члене, будто ищет хоть каплю трения, чтобы заглушить боль между бедер.

Бедер, которые я скоро закину себе на плечо, чтобы вцепиться зубами, а потом вылижу ее всю.

Я прерываю поцелуй, хватаю ее за волосы, запрокидываю голову, целую челюсть, провожу языком по раскаленной коже. Солоноватость ее пота жжет мой язык, пока я спускаюсь к шее.

Глубокий стон наполняет замкнутое пространство, когда я впиваюсь зубами в мягкое место под ее ухом. Блять, хочу, чтобы все знали, что она моя. Пусть даже все это часть игры, о которой она ничего не знает.

Желание в груди становится звериным, хищным.

Я облизываю пульсирующую жилку на ее шее, и ухмыляюсь, когда она сильнее давит на мой член, будто пытается сжать бедра.

И тут лифт дергается. Лампы моргают и снова загораются. Леннон замирает.

Черт.

Из всех моментов — именно сейчас эта рухлядь решает прийти в себя, когда она у меня на коленях, задыхается и извивается от желания.

Волшебство рушится. Она скользит с меня и отодвигается к стене, создавая дистанцию, потому что до нее наконец доходит — она поддалась.

Она уступила.

Губы у нее распухшие, алые, как спелая клубника. Она смотрит на меня, касается их пальцами, проводит по тому месту, где только что был мой язык.

Я застываю, следя за каждым ее движением, пока лифт наконец останавливается на шестом этаже, там, где и должен был изначально.

Я ждал, что у нее будет миллион чувств после всего этого, ведь она ненавидит меня, по крайней мере старается. Но я не ожидал, что, едва двери откроются, она сорвется и убежит на лестничный пролет.

Ну… черт.

ЛЕННОН

Черт. Черт. Черт.

Я повторяю это снова и снова, но вместе с тем — да, да, да.

Боже, это было невероятно… и до безумия глупо.

Точно. Совершенно глупо.

Или… нет? Может, не совсем?

— Мэйси! — кричу я, врываясь в квартиру и едва не спотыкаясь о груду обуви у двери.

Я поднимаю руку перед глазами и замечаю, что пальцы дрожат. Значит, даже спустя час после случившегося я все еще трясусь.

Сжимаю кулак и глотаю комок в горле.

— Мэйси, где ты?

Я чуть не позвонила ей прямо в такси, но знала: этот разговор надо вести лицом к лицу. Потому что я слегка паникую.

Ладно. Не слегка. Я в ужасе.

— Что происходит? — появляется Мэйси, волосы растрепаны, глаза еще сонные. На ней огромный свитшот с надписью «ОУ КЛУБ ДЕБАТОВ» и пушистые тапки. — Почему ты орешь…

— Я… поцеловала Сейнта. В лифте, в больнице, когда он застрял. И это длилось… довольно долго, — выпаливаю я, не давая ей договорить. Слова вырываются рывком, и мне сразу становится чуть легче.

Если я схожу с ума, то уж точно не одна — Мэй сойдет со мной.

Она таращится на меня с открытым ртом и широко распахнутыми глазами.

— Охуеть.

Я киваю и кусаю ноготь, не в силах скрыть дрожь.

— Так, давай-ка выкладывай все. И ни слова не утаивай, иначе получишь подушкой по голове, — заявляет она и тащит меня на диван.

Я валюсь на подушки, закрываю лицо руками и стону.

— Боже, Мэйси. Это было… невероятно, чертовски горячо и абсолютно безумно. Я знала, что не должна, но…

Она тянет мои руки вниз, и на лице у нее сияющая ухмылка.

— Но не устояла?

Я качаю головой.

— Все произошло как в бреду. Мы играли в «никогда не…», и вдруг я уже сижу у него на коленях, и он целует меня так, что я забываю обо всем на свете.

Мэйси взвизгивает, почти захлебываясь от восторга.

— Господи, я ведь знала, что так и будет. Честно, ждала этого с той самой минуты, как ты сказала, что вам придется делить лед. А когда он еще и стал твоим… ну, условным фальшивым парнем, тогда все окончательно стало ясно. Ненавижу тебя расстраивать, милая, но это было неизбежно.

— Ничего подобного! — отвечаю я, а она только выгибает бровь. Я тяжело вздыхаю, сглатывая. — Это было самое сексуальное, что когда-либо со мной случалось.

Да, опыта у меня почти нет, но все же.

— И в чем же проблема? — спрашивает она.

— Проблема? — я резко вскакиваю с дивана. Пальцами хватаюсь за концы косичек, лишь бы чем-то занять руки и хоть чуть-чуть унять нервное волнение. Я начинаю расплетать их, меряя шагами комнату. — Проблема в том, что он самый настоящий бабник в кампусе! Он полная противоположность любому парню, с которым я могла бы связаться. Мотоцикл, татуировки. Боже, Мэйс… Так. Много. Татуировок. Когда он снял рубашку, я всерьез подумала, что просто сгорю на месте, глядя на его пресс. И потом, у него… там была капля пота, которая скатывалась по животу, и я…

В мое лицо врезается мягкая подушка, и я визжу:

— Да что за черт, Мэйси!

— Сосредоточься! — смеясь, отвечает она. — Ты ведь только что перечислила все причины, по которым тебе стоит снова запереться с ним в лифте и целоваться.

Я морщусь, перебирая волосы.

— Потому что все сложно, Мэйс! Он же… Сейнт. Девяносто девять процентов времени он сводит меня с ума. Остальной один процент, как выяснилось, уходит на то, чтобы целовать меня. А ведь все это должно было быть спектаклем, чтобы позлить моего отца, помнишь?

Она усмехается, подтянув колени к груди:

— Так не усложняй. Мы ведь говорили об этом, когда ты попросила его притвориться твоим парнем. Плохие парни — это веселье. Веселье без обязательств, которое не закончится разбитым сердцем. Главное — помнить правило, — говорит она, когда я опускаюсь рядом с ней и тяжело выдыхаю. — Он не станет, как Чендлер, Лен. Знаешь почему?

Я вопросительно поднимаю бровь.

— Потому что ты не даешь ему власти быть таким. Спи с ним, получай удовольствие, то самое, от которого ты сама себя лишала, пока была с тем, кто не смог бы найти твой клитор, даже если бы у него был шанс, — она передергивает плечами, морщась. — Фу, чуть не вырвало.

Я прыскаю от смеха.

— Все может быть просто, Лен. Если хочешь — это будет лишь веселое приключение. Если не хочешь — забудь, как будто ничего не было. А он пусть потом всю жизнь мечтает о том, что упустил.

Увидев, как я кручу кольцо на пальце, она добавляет:

— Помни, что для тебя значит это кольцо? Он про тебя, Лен. Твои решения, твоя жизнь, твое тело. Власть у тебя.

В голове звучит вопрос: хочу ли я этих… отношений «враги с привилегиями» с Сейнтом? Может ли это быть легко и без осложнений?

Но ведь правильнее спросить: хочу ли я повторить то, что случилось сегодня в лифте?

И думать особо не нужно. Ответ — да. Абсолютно да. Это было… освобождающе.

Сказать «к черту все», перестать бояться последствий и просто быть.

Выключить мозг и жить моментом.

— Легко сказать, — шепчу я.

Мэйси улыбается и пожимает плечом.

— А так и есть. Без обязательств — это легко.

Но мне кажется, с Сейнтом легко не будет никогда. Слишком он сильный, слишком тянет на себя все внимание, вытягивает воздух из комнаты.

И моя неприязнь к нему явно никак не мешает желанию.

— Делай то, что делает тебя счастливой, Лен. Но помни: оргазмы делают счастливой. А я без тени сомнений знаю, что этот парень способен довести тебя до него, — она фыркает, пряча улыбку.

Да, в этом я тоже не сомневаюсь, если судить по сегодняшнему.

Я прикусываю губу, выдыхаю.

— Я правда собираюсь это сделать?

— Ну… а ты хочешь?

Я киваю. Возбуждение жгучим вихрем пронзает меня.

Черт возьми.

Я правда собираюсь это сделать.

Я собираюсь переспать с самим дьяволом.

СЕЙНТ

ЛЕННОН

— Почему ты все портишь свои грязным ртом? — стону я, поднимая руки и распластав ладони по его груди, пытаясь оттолкнуть его от себя, но не получается: он ловко хватает мое запястье, обхватывает его своей мощной рукой и держит.

Я слишком хорошо ощущаю, что он голый по пояс, его широкая грудь твердая и непоколебимая, кожа теплая и еще слегка влажная после душа.

Только это крошечное, тонкое полотенце, завязанное на талии, не дает ему полностью оголиться, когда он прижимается ко мне.

Я втягиваю воздух, пытаясь успокоить сердце, которое бешено колотится в груди.

Боже, что я вообще сейчас делаю?

Я думала об этом сто раз с тех пор, как решилась сюда прийти.

Его тихий смех ласкает мои губы, и, к сожалению, мне приходится сжимать бедра, потому что мое тело предательски откликается, а пульсация между ними с каждой секундой становится все сильнее.

Как такое возможно — он такой засранец, а мне все равно хочется, чтобы он делал со мной самые грязные вещи?

— Ты даже не представляешь, что я могу сделать этим ртом.

О, боже.

Прежде чем я успеваю собрать разумные мысли для ответа, он добавляет:

— Но если попросишь вежливо, может, я тебе покажу.

Я ощущаю каждое его слово прямо на клиторе, пульсирующем в каком-то безумном ожидании, которое я никогда раньше не испытывала.

Он пульсирует в унисон с сердцем.

С Чендлером я заходила не дальше… честно говоря, почти никуда. Мы терлись через одежду, это было неудобно и совсем незапоминающимся.

А теперь я здесь, готова броситься на парня, которого я искренне ненавижу.

Я каким-то образом умудряюсь на мгновение рассеять туман в голове:

— Х-хорошо… — голос слегка срывается, во мне смесь желания и нервозности. Я верчу кольцо на пальце и добавляю: — Но секса не будет. Я… это исключено.

Его густая бровь поднимается, гладкая кожа между ними хмурится:

— Но… все остальное можно?

Я киваю.

— Я… неопытная.

— Правда? Я тоже, — уголок его губ поднимается в самодовольной улыбке, и я закатываю глаза.

Я почти уверена, что он написал книгу про случайные перепихоны.

— Замолчи. Серьезно. Я… девственница. И я почти ничего не делала… вообще. Но со всем, кроме секса, я согласна. Я просто пока к этому не готова.

После паузы он кивает, взгляд падает на мои сжатые губы, и только тогда я понимаю, что все еще прикасаюсь к нему, ладони все так же прижаты к его твердой, обнаженной груди.

— Я не могу быть нежным и мягким. Я не такой…

— Мне это не нужно. Только потому что я неопытна, не значит, что со мной надо обращаться, как с хрупкой вещью. Я знаю, как попросить то, что хочу. Думаю, ты уже понял это.

Я вижу удивление на его лице, которое мгновенно меняется, превращаясь в… голод, темное выражение пробегает по его лицу.

С таким взглядом я жду, что он меня поцелует или прикоснется… хоть что-то сделает, но вместо этого он опускает руку и поворачивается, уходя. Мышцы на его спине ритмично напрягаются при каждом шаге.

Что?

Я почти спрашиваю, не передумал ли он, когда он грациозно садится на скамью, раскинув руки вдоль спинки, как король на своем троне.

Он разводит ноги, и глаза приковывают меня взглядом, который не позволяет отвернуться.

С легким движением головы он зовет меня к себе без единого слова.

Эти темные, бурные глаза словно горят, медленно скользя по моему телу, отслеживая каждый шаг, который я делаю к нему.

Несмотря на дрожь в ногах, я продолжаю идти по раздевалке, пока не останавливаюсь прямо перед ним.

Он даже не прикоснулся ко мне, а мое тело уже словно в огне. Дикие языки пламени облизывают каждый дюйм кожи.

Ожидание сжимается внутри меня, сжатая потребность, отчаянное желание большего того, что я чувствовала в прошлый раз, когда мы были вместе.

Как зависимость, которую могу утолить только я с ним.

Я едва могу стоять на месте, ожидая, когда он сдвинется с места.

Говори.

Сделай что-нибудь.

Любое действие.

Наконец, когда сердце готово выпрыгнуть из груди, он наклоняется и скользит крупными, грубыми руками по задней поверхности моих бедер, пока они не оказываются прямо под краем моей юбки. Мучительно медленно он поднимает их выше, исчезая под тканью и заставляя меня вздрагивать, все это время удерживая взгляд так интенсивно, что я почти сдаюсь под его тяжестью.

Большие пальцы скользят по оголенной коже на задней поверхности бедер, опасно близко к изгибу моей попы.

Я пытаюсь не дрожать.

Одним резким движением он садит меня на свои колени, мои ноги обвивают его бедра, а его рот в миллиметре от моего.

Кажется, проходит вечность, пока я жду, а он остается неподвижным.

— Ты поцелуешь меня или нет, Сатана?

Его губа дергается, когда он наклоняется и мягко проводит носом по моему, губы скользят так близко, что я почти могу почувствовать их вкус, но все равно… он не целует меня.

Боже, это мучение, его руки повсюду, но не там, где мне нужно… Это сводит с ума.

Я пылаю.

И вдруг он внезапно атакует, его рот сталкивается с моим, вырывая дыхание. Мои руки вплетаются в его волосы, пальцы запутываются в темных прядях. Он дразнит край моих губ, не спрашивая, а приказывая открыть рот, и я послушно делаю это. Он проглатывает каждый мой стон, каждое всхлипывание, лаская мой язык, пока его руки находят мою попу, скользят все выше по спине, и я прижимаюсь к нему всем телом.

Мои соски напряжены и тверды, болезненно трутся о бюстгальтер. Каждое прикосновение ткани ощущается катализатором взрыва внутри меня.

Сейнт отодвигается и откидывается назад, его грудь вздымается.

— Сними, — его взгляд падает на мою майку.

Боже, он что, чувствовал их через ткань?

— Сейчас же, Леннон.

Я слегка откидываюсь назад, тянусь к краю короткого топа и медленно снимаю его, бросая куда-то позади. Я никогда особо не стеснялась своего тела, но под его раскаленным взглядом уверенность слегка колеблется.

Пока не вижу, как его кадык дергается от сглатывания, а глаза скользят вниз к моей груди, загораясь. Его язык медленно облизывает губы.

Черт, когда парень смотрит так…

Это заставляет меня чувствовать себя могущественной.

И теперь я еще больше благодарна, что сегодня надела свой любимый бюстгальтер, кроваво-красное кружево, явно ему по вкусу. Красный всегда идет мне, так как резко контрастирует с моей бледной кожей.

— Я хочу, чтобы ты использовала меня, чтобы довести себя до оргазма, — его низкие, хриплые слова вызывают искры в моих венах.

Я делаю паузу, потому что не совсем понимаю, как признаться в этом, не сгорев от стыда. Тепло поднимается к щекам, его брови хмурятся, когда он замечает это.

Я выдыхаю и говорю.

— Я… не знаю как.

— Что значит «не знаю как»?

— Я имею в виду, что не знаю, как довести себя… потому что у меня никогда не было оргазма.

Я чувствую, как все его тело слегка напрягается, почти незаметно, но это есть. Темное выражение пробегает по его лицу, тишина растягивается вокруг нас, и я уже не могу вытерпеть ни секунды.

— Боже, скажи что-нибудь.

Наконец, он говорит.

— С кем-то еще или… вообще?

— Вообще, — отвечаю я. — Я пыталась сама, но… — я замолкаю, желая, чтобы пол вдруг проглотил меня целиком. Опускаю взгляд на колени, и чувствую, как его палец подталкивает мой подбородок вверх, заставляя снова смотреть на него. — Я просто не могу. Просто не происходит. Думаю, я одна из тех девушек, у которых… просто не получается.

— Чушь.

Прежде чем я успеваю спросить, что он имел в виду, он наклоняется, скользит рукой в мои волосы, ладонью обхватывает затылок, и тянет мой рот к себе.

Он сосет мой язык, целует так, словно это последний вдох на земле, пока я не извиваюсь как змея.

— Вот так, — мурлычет он, отрываясь от моих губ и глядя на меня. Я была так поглощена поцелуем, что даже не заметила, как сама качалась взад-вперед о его эрекцию, ища трение.

Тепло проходит через меня, когда я чувствую, какой он твердый подо мной. Боже… он огромен.

Почему меня это нисколько не удивляет, что мужчина ходит с этим в штанах?

Я закусываю нижнюю губу, втягивая ее в рот.

Ткань моего костюма тонкая, почти нет преграды между нами, а он все еще в крошечном полотенце, так что каждый раз, когда я двигаю бедрами, я ощущаю, как головка его члена трется о распухший клитор.

Боже, это так хорошо.

Сейнт так чертовски хорош.

Я ненавижу это и одновременно зверски хочу.

Странное сочетание, и все равно я гонюсь за этим кайфом.

Сейнт опускает взгляд на мое лицо, словно анализируя каждое движение, каждый вдох, и я не знаю, что здесь еще горячее… использовать его или видеть, как он наблюдает за этим.

СЕЙНТ

— О, Боже. Господи, — стонет Леннон, ее голос срывается, а бедра двигаются все быстрее, находя тот самый ритм, от которого мой член готов взорваться.

Я вот-вот кончу, а я ее еще даже не трогал.

Не видел, что под этой чертовой юбкой, которая сводит меня с ума.

Если я отодвину этот жалкий лоскуток ткани в сторону, я знаю, что найду ее там мокрой, розовой и сияющей, ее маленький клитор будет умолять, чтобы его пососали и поласкали языком.

Мои пальцы сжимают спинку скамьи, дерево трещит и стонет под напором, а отчаяние змеится вниз по позвоночнику и сковывает меня.

Черт, как же я хочу войти в нее и забыться.

Внезапно ее тело натягивается, как струна, и замирает, ее расширенные зрачки опускаются между нас.

— Сейнт.

Я следую за ее взглядом и вижу, что мое полотенце разошлось, освободив мой член, на головке которого поблескивает густая капля смазки.

Губы Леннон приоткрываются.

— Это… Это что, он… — ее слова обрываются, и я усмехаюсь.

— Пирсинг? Ага, Золотая девочка. Так и есть.

Ее глаза расширяются, взгляд медленно скользит по всей моей длине, останавливаясь на серебряной штанге, проколотой через низ, прямо под головкой.

Я смотрю, как она сглатывает, разглядывая с робким любопытством и интересом.

Мои руки перемещаются на ее бедра, крепко сжимая их, я медленно подтягиваю ее вперед, пока влажное, теплое тепло ее киски не оказывается у основания моего члена, заставляя нас обоих шипеть.

— Если захочешь узнать, каково это — чувствовать его внутри, дай знать, — шепчу я, прежде чем захватить ее рот своим, проникаю языком между ее приоткрытых губ и поглощаю ее сладкий стон.

Где-то в глубине души просыпается что-то собственническое, первобытное, от осознания, что все ее «первые раза» будут моими. Что никакой урод на этой планете их не получит.

Она моя, черт возьми.

Она моя, даже если это ненадолго, даже если не навсегда. Даже если это всего лишь стратегия.

Подушечки моих пальцев впиваются в мягкую плоть ее бедер, я покачиваю ее взад-вперед по своему члену. Неторопливые, контролируемые движения, от которых ее мокрый клитор трется о мой ствол.

Я не спешу, мне некуда торопиться. Я готов сидеть здесь целый день, лишь бы увидеть, как она кончает в первый раз.

— Боже, как же это… — выдыхает она, глаза закрываются, голова запрокидывается, и она двигается быстрее, ее ногти впиваются в мое плечо, оставляя на коже крошечные полумесяцы. — Так хорошо. Я… я хочу, чтобы ты тоже кончил. Со мной.

Твою мать.

Ее слова — прерывистый шепот, грудь быстро вздымается, и я не могу оторвать взгляд.

Не могу перестать на нее смотреть.

Убрав руку с ее бедра, я ловлю ее зеленые глаза, и подношу раскрытую ладонь к ее лицу.

— Плюнь.

Ее зрачки темнеют, становятся мутными и несфокусированными, она закусывает нижнюю губу.

И, как хорошая девочка, какой, я черт возьми знал, она и будет, она слушается и плюет мне на ладонь, не отрывая от меня глаз, отчего мои яйца сжимаются.

Дааааа, черт возьми.

Я сглатываю, провожу ладонью по головке члена, покрывая ее слюной, и начинаю грубо дрочить.

Я на краю, мое самообладание иссякает, уступая место отчаянной потребности прикоснуться к ней.

Облизать ее, трахнуть, взять все, что она может дать.

Я снова накрываю ее губы своими и притягиваю ее обратно на свой член, чувствуя, как половые губы скользят по мне, а головка трется о ее клитор даже через тонкую ткань, прикрывающую ее киску.

Бесшумный крик раздается у моего рта, ее пальцы впиваются в мои волосы и сильно дергают, она вращает бедрами, извивается, а мои тазобедренные суставы работают в унисон с ее движениями.

Оторвав свои губы, она зарывается лицом в изгиб моей шеи и стонет, погрузившись в то же забытье, что и я.

— Кажется… — ее губы шевелятся у моей кожи, она шепчет, — Я сейчас…

Моя хватка на ее бедре сжимается, когда возбуждение бьет в основание позвоночника, яйца сжимаются, я готов залить ее своей спермой.

— Кончи для меня, — мой голос так низок и груб, что звучит, как наждачка. — Будь моей Золотой девочкой и кончи на мой член.

Слепящие вспышки удовольствия пронзают меня, когда она делает именно то, что приказано, ее бедра дергаются, она разваливается на части.

Все ее тело напрягается, мышцы натягиваются, пальцы спутываются в моих волосах и дергают сильно, пока удовольствие накатывает на нее, оргазм, который она была так уверена, что не сможет достичь, накрывает ее, как приливная волна.

Черт, я бы хотел видеть ее лицо, когда она кончает, но оно упрятано в моей шее, ее зубы скребут по моей коже, пока она цепляется за меня.

Я чувствую, как дрожит все ее тело, бедра трясутся, пока она приходит в себя, и я уже не могу сдерживаться.

Моя голова запрокидывается, я кончаю, покрывая нас обоих, рисуя грязный портрет на ее животе, бедрах, киске, спермы так чертовски много, что она стекает на мой живот, скапливаясь в провале между прессом.

Уверен, я никогда в жизни не кончал так много, и все из-за этой девочки и моего дикого, гребаного голода по ней.

Дрожащий вздох Леннон овевает мою кожу, мы оба липкие от пота, не двигаемся после… что это, черт возьми, было.

Секунды тикают, медленно превращаясь в минуты, пока она переводит дыхание, расслабленная и удовлетворенная, сидящая на мне.

— Надо было сделать это раньше. Возможно, теперь я ненавижу тебя чуть меньше, — бормочет она, приподнимаясь. — Ну… совсем чуть-чуть, капельку меньше.

Я усмехаюсь.

— Да? Не сомневаюсь. Вспомни об этом в следующий раз, когда будешь мне хамить.

Ее губы складываются в легкую, слегка застенчивую улыбку.

— Уверена, тебе как раз мое хамство и нравится больше всего, так что…

— Не-а… твоя киска нравится больше.

Она фыркает и толкает меня в плечо.

— Мудак.

Затем ее взгляд падает между нами, туда, где мы оба покрыты моей спермой, и что-то животное вздымается в моей груди при этом непристойном зрелище.

— Это было неожиданно горячо, — говорит она, прикусывая губу, с довольным выражением лица.

Что ж, кончить на себя после сухого траха — не то, чего я ожидал от сегодняшнего дня, но она права. Это было, на удивление, чертовски горячо.

— Не верится, что я… ну ты знаешь.

— Кончила на мой член, — заканчиваю я за нее. — Я же говорил, что это чушь. Тебе просто нужно было перестать забивать себе голову и набраться терпения. Я не нужен был тебе, чтобы это случилось.

Она мычит в согласии и снова смотрит между нас, ее любопытный взгляд снова падает на сперму на промежности.

Поднимаю бровь.

Я протягиваю руку, провожу большим пальцем по передней части влажной ткани на ее киске, заставляя ее вздрогнуть, собираю немного спермы на подушечку и медленно подношу к ее губам. Она даже не колеблется, губы ее приоткрываются, и я вкладываю палец ей в рот.

— Посмотри, какой беспорядок ты устроила, Золотая девочка, — хриплю я, чувствуя, как она обвивает языком мой палец, пробуя на вкус сперму. — Бьюсь об заклад, ты не думала, что быть плохой так приятно, да?

СЕЙНТ

— Я здесь, старик, — окликаю я, перекидывая ногу через мотоцикл и закатывая его в бокс у Томми. Третья смена на этой неделе, а только среда. Черт, я устал, но скоро наскребу деньги на квартиру.

Как бы я ни относился к работе с ним, мне нужна хоть одна ночь, чтобы выспаться по-настоящему, а не дремать по четыре часа.

Я успеваю закатить байк наполовину, когда слышу легкий смешок — и замираю. Что за черт?

Поворачиваюсь и вижу ту самую девчонку, о которой думал последние сутки без остановки.

Какого хрена?

— Золотая девочка?

Мой голос пугает ее: она вздрагивает и едва не роняет баллонный ключ, размером почти с ее руку. Длинные волосы тяжелыми волнами падают ей на талию, блестят под белым светом ламп, и — потому что я уже окончательно схожу с ума — первая мысль, которая приходит в голову: как же они были мягки, когда я пропускал их сквозь пальцы, пока она кончала на моем члене, а потом жадно слизывала мою сперму.

Да, я ебанутый.

Все, о чем я думаю, — это Леннон и ее волшебная киска, захватившая каждую мою мысль.

На щеке, на груди и на руках у нее мазки черной смазки, и этот вид резко контрастирует с розовой девчачьей футболкой и короткими джинсовыми шортами.

— Сейнт? — шепчет она. — Ч-что ты здесь делаешь?

Я поднимаю бровь:

— Работаю?

— Ты тут работаешь? — недоверие слышно в каждом слоге.

Да я сам не меньше удивлен.

Перевожу взгляд на Томми: он ухмыляется, глядя на нас, а густые брови хитро поднимаются вверх, пока он облокачивается на черный «Рейндж Ровер».

— Похоже, так.

Ее щеки розовеют, и она кивает:

— Ах да. Ну… У меня спустило колесо, и эвакуатор притащил меня сюда. У Томми единственного оказался мой размер шины в наличии так поздно. Он такой добрый, что остался ради меня, — она оборачивается к нему и улыбается так ярко, что даже отсюда я чувствую, как эта улыбка согревает и меня.

— Да ладно, милая. Все равно делать нечего было, — отвечает он таким мягким голосом, каким я его за все годы еще не слышал.

Улыбка Леннон становится шире:

— Для меня это много значит, — она снова встречается взглядом со мной. Я киваю, докатываю байк до конца и ставлю на подножку.

— Учил ее менять колесо, — говорит Томми, пока я подхожу, держа в руках свой комбинезон. — Сказал, что каждой девушке полезно знать, как это делается.

Я едва не смеюсь, представив себе Золотую девочку, ковыряющуюся с колесом в своей кружевной юбчонке для катания на коньках.

Вот за это я бы точно заплатил, чтобы посмотреть.

Я гляжу на нее, отмечая гордость и победную улыбку на ее губах:

— Ты собралась менять колесо?

— Сказал так, будто я не смогу. Томми только что научил меня, — поднимает бровь она.

— Сломаешь ноготь.

Она метает в меня злобный взгляд, а я ухмыляюсь и пожимаю плечами. Я скорее подшучиваю, но и не так уж далек от истины. Трудно представить, чтобы маленькая принцесса добровольно лезла в грязь. Хотя я и не ожидал увидеть ее здесь, перепачканную смазкой с головы до ног.

— Не будь заносчивым мудаком, — она поднимает подбородок и скрещивает руки на груди, все еще крепко держа ключ в маленьком кулачке.

Томми усмехается, кивая:

— Она права. Отстань, парень. А теперь давай, Леннон, я покажу, как правильно закручивать гайки, когда колесо поставишь.

Она бросает на меня последний молчаливый взгляд и поворачивается к машине, внимательно слушая, как он объясняет.

Я натягиваю комбинезон, не сводя с них глаз.

Она маленькая, всего-то метр пятьдесят с чем-то, но вкладывает все силы, тянет ключ, а потом смотрит на Томми в поисках одобрения. Он кивает, и она взвизгивает:

— Да! Я знала, что справлюсь!

— Тебя отец не учил колесо менять? — спрашивает он.

На миг она замирает, улыбка меркнет, но тут же возвращается:

— Эм… нет. Он бизнесмен, у него всегда куча дел. Честно говоря, не уверена, что он сам умеет. Наверное, у него есть кто-то для этого. Да и вообще… у нас с ним сложные отношения.

Звучит до боли знакомо. Сраный избалованный богач.

Томми качает головой, прячет руки в карманы и кивает:

— Ну вот, теперь знаешь, милая. И помни: если еще что-то случится, ты знаешь, кому звонить. Томми всегда позаботится о тебе.

— Спасибо, Томми. Ты не представляешь, как я тебе благодарна, — она возвращает ключ, потом вытирает ладони о шорты, размазывая смазку. — Я обязательно принесу тебе мои любимые клубничные бейнье⁵ в благодарность, и даже не вздумай отказываться. Они из пекарни неподалеку, «Эвер Афтер», они просто божественные.

Он смеется:

— Хорошо, милая. Спасибо. Но любой старик уже отправляется спать в это время. Уверен, Сейнт все закончит, верно, парень?

Я киваю.

Леннон поворачивается к нему, обнимает за шею, и он смеется, похлопывая ее по спине, пока она не отпускает.

Я смотрю на них двоих — на то, как Томми, сдержанный и суровый, вдруг относится к ней с почтительной мягкостью, а она отвечает искренней теплотой и добротой. И внутри меня что-то шевелится.

Что-то чужое, неожиданное.

Что-то такое, чему я сам не могу дать название.

Томми подмигивает мне и подходит ближе, наклоняясь к самому уху, чтобы слышал только я:

— Она хорошая девчонка, парень. Береги ее.

— Мы не… — начинаю я, но он уже проходит мимо, бросая через плечо:

ЛЕННОН

— Хрень собачья, — доносится низкий, хрипловатый голос Сейнта из-под машины, над которой он работает. Металлический звон разлетается по гаражу, но я и понятия не имею, что именно он там делает.

Вижу только нижнюю часть его тела: крепкие, мощные бедра хоккеиста, обтянутые выцветшим комбинезоном, заляпанным старыми пятнами масла. Эти самые бедра, на которых я беззастенчиво ерзала, пока не испытала свой первый оргазм.

«Господи, только не начинай думать об оргазмах прямо здесь», — одергиваю я себя и прикусываю губу, сдерживая улыбку.

— Я серьезно, — ставлю коробку с пиццей на капот своей машины и изо всех сил отгоняю грязные мысли. — Честно, мой желудок так урчит, что я удивляюсь, как ты этого не слышишь.

В этот момент он выкатывается из-под машины, и его грозные глаза находят меня. На щеке — темный след грязи, почти сливающийся с короткой щетиной вдоль челюсти.

Я смотрю, как он откладывает инструменты и, оттолкнувшись от тележки, поднимается во весь рост.

— Ты хочешь сказать, что жила в Новом Орлеане всю жизнь и почти два года учишься в Орлеанском Университете — и ни разу не ела пиццу-буррито у Джека? Ни хрена себе.

— Так и есть, — выдыхаю я со смешком. — Но если ты наконец перестанешь называть меня вруньей, думаю, я исправлю это упущение.

Мое сердце предательски сжимается, когда он одаривает меня своей редкой, яркой улыбкой. И это у меня точно не от голода. Это — эффект Дэверо.

Да, похоже, это вполне реальная штука. И я явно попалась.

Он хватает коробку с капота и, небрежно шагая к выходу, бросает через плечо:

— Идешь или как? Если нет, съем обе.

Ага, как же. Я увалю его на пол и вырву коробку, если понадобится. Я уже не просто голодная — я злая от голода. И ему не стоит нарываться.

Приходится почти бежать, чтобы поспевать за его широкими шагами. Мы выходим из гаража, и он ведет меня к старому пикапу, покрытому ржавчиной и облупившейся краской. Вид у машины потрепанный, но в этом есть своя крутизна.

— Это Бэтти, — говорит Сейнт, опуская задний борт и ставя коробку. — Единственная настоящая любовь Томми. «GMC» пятьдесят седьмого года. С тех пор, как мне было четырнадцать, он твердит каждый день, что когда-нибудь возьмется за реставрацию.

Я провожу пальцем по облупившейся синей краске, представляя, какой красавицей она была в лучшие годы. И думаю — а возьмется ли он когда-нибудь всерьез?

— Наверняка когда-то выглядела потрясающе.

— Держи, — Сейнт оказывается рядом, его голос становится низким, звучит прямо у моего уха. Я поднимаю взгляд, и он уже обхватывает меня за талию и легко поднимает, усаживая на борт.

Будто я ничего не вешу.

— Спасибо, — вырывается у меня тоненьким голосом. Прикосновение, близость — все это выбивает меня из равновесия.

Я до сих пор не до конца верю, что это происходит на самом деле. Что мы не только занимаемся непристойными вещами, но и разговариваем, не скатываясь в вечные перепалки.

Что я вообще рядом с ним.

— Не был уверен, что твои коротенькие ножки справятся, — усмехается он.

Я закатываю глаза:

— Замолчи.

Борт резко прогибается, когда он садится рядом со мной. Снимает крышку коробки, достает пиццу-буррито.

— Ладно. Сейчас я переверну твою жизнь. Готовься.

Я принимаю еду, сдерживая желание снова закатить глаза от его театральности. Хотя, пожалуй, в этом есть своя прелесть, несмотря на весь его мрачный и дерзкий вид.

И стоило мне только откусить, как во рту разливается горячий, насыщенный вкус соуса маринара, острое пепперони и так. Много. Сыра.

— О, боже, — стону я. Глаза закрываются сами собой, я жую медленно, смакуя каждую секунду. — Это тааак вкуууснооо, — бормочу с набитым ртом, совсем не по-женски, но мне плевать: я переживаю вкусовой оргазм. — Каак?.. Черт.

Сейнт смеется:

— Я же говорил. Ну? Признай, что я прав. Давай.

Я прищуриваюсь и упрямо качаю головой.

Он безжалостно выхватывает буррито из моих рук и поднимает над головой. Его руки такие длинные, что я даже близко не дотянусь.

— Скажи это.

Я сверлю его взглядом, пока он откусывает огромный кусок и театрально стонет от удовольствия.

— Уф! Сейнт, ты что, издеваешься? Это хуже, чем дважды в соус макнуть! — взвизгиваю я, пытаясь вырвать еду обратно.

Он смеется, и звук этот окутывает меня, внизу живота сжимается.

Прекрасное звучание.

— Думаю, мы давно перешли эту стадию, да? — хрипло говорит он. — Или мне только приснилось, как ты слизывала с пальцев мою сперму?

Я зажимаю ему рот ладонью, мое лицо горит от смущения. Я, наверное, никогда не привыкну к его грязной речи… и к тому, как она сводит меня с ума.

Он легонько прикусывает мне ладонь, потом медленно проводит языком, и я отдергиваю руку, смеюсь, морщу нос:

— Ты ужасен.

А он только ухмыляется.

Я пользуюсь моментом и выхватываю буррито обратно:

— Ладно. Может быть… ты был прав.

Он щелкает зубами:

— Вот это прекрасно слышать.

И все же… этот наш обмен колкостями сегодня ощущается другим. Не ядовитым, а легким, игривым. Почему — я еще не разобралась.

Я не отвечаю, просто откусываю еще раз и поднимаю взгляд к черному небу, усыпанному звездами.

Не помню, когда в последний раз просто сидела и смотрела на звезды. Вся моя жизнь — это вечное «давай, давай, дальше, дальше». Никогда нет времени остановиться, вдохнуть полной грудью, позволить себе вот такие мгновения.

Между учебой, требованиями родителей, их бесконечными поручениями, клубом, волонтерством, катанием — пока это не отобрали — времени на то, чтобы просто быть, никогда не оставалось.

— Ты что-то притихла, — произносит Сейнт рядом. — О чем думаешь?

Я снова смотрю на небо, кажется, вижу Большую Медведицу.

— Просто поняла, что давно так не делала.

— Ела пиццу на борту старого пикапа?

Я смеюсь, качаю головой:

— Да, всего два раза в год, не чаще. Настоящая трагедия, — когда он беззвучно смеется, плечи подрагивают, я добавляю: — Я про звезды, про тишину… про все это.

Между нами зависает пауза. Спокойная, легкая.

И это удивляет меня.

— Ты раньше сказала про отца… — Сейнт чуть поворачивается ко мне. — Это из-за него ты так выкладываешься в катании?

Вопрос застигает меня врасплох. Не ожидала услышать такое от него. Но ясно одно: между нами открывается что-то новое.

Я сглатываю, пытаясь проглотить внезапный ком в горле.

— Это сложный вопрос, и… — я запинаюсь, подбирая слова. — Еще более сложный ответ.

Его взгляд темнеет, он кивает:

— Я кое-что знаю о сложностях.

— Если коротко, то нет. Но и да. Думаю, я гружу себя до изнеможения, потому что он всегда ждал от меня идеала. А теперь… я начинаю понимать, насколько нереален и недостижим этот стандарт. Но от этого его ожидания не становятся легче, — я делаю паузу, затем тихо добавляю: — Быть идеальной — чертовски выматывает.

Эта рана еще свежая, болезненная, и теперь я выставляю ее напоказ.

И даже крошечная уязвимость все еще страшна.

— И знаешь, что самое ужасное?

Он поднимает бровь:

— Что?

— Я сама позволяла себе страдать. Так долго была покорной, примерной дочерью, всегда делающей то, что велят, что даже не заметила, как потеряла контроль над собственной жизнью. Даже не понимала, что что-то не так, — грудь сдавливает от нахлынувшего чувства, и из горла вырывается сухой смешок.

Сейнт молчит, просто слушает. Не перебивает, не утешает банальными словами — просто слушает. И это удивительно… успокаивает.

— Думаю, переломный момент был, когда он подстроил встречу с моим бывшим, Чендлером, на одном из благотворительных вечеров. Мы расстались еще на первом курсе: он изменил мне с подругой. Я застала их в постели. И он даже не извинился, только разозлился, что его поймали.

— Ублюдок, — рычит Сейнт.

Я киваю:

— А знаешь, что самое паршивое? Отец знал. Я ему все рассказала: как Чендлер предал и унизил меня. А он все равно снова привел его в мою жизнь, фактически требуя, чтобы мы помирились. Уговаривал «простить его оплошность». Я сказала, что забыть купить подарок на день рождения — это оплошность, а переспать с моей подругой — нет.

Сейнт хохочет, лицо озаряется широкой, дерзкой улыбкой:

— Вот это правильно. Надо было еще по яйцам зарядить.

— Кому?

— Обоим.

— Это было отрезвляюще, — выдыхаю я. — Я не жалею о Чендлере, теперь вижу, что лучше так, чем жить с тем, кто не ценит и не любит. Но отец… это другое. Он должен был любить и защищать меня, а оказалось, что для него важнее, как я вписываюсь в его планы. Это стало последней каплей ко всему, что я и так тащила на себе. Больно осознавать, что родителям плевать на мое счастье, потому что они слишком заняты своим. Так что теперь я пытаюсь вернуть себе жизнь. Но это чертовски трудно, понимаешь? Он ведь все еще мой отец.

Я не верю, что только что вывалила на него всю свою семейную драму.

И все же — мне легче. Хорошо хоть раз выплеснуть все это наружу.

Кроме Мэйси, я никому этого не говорила.

И уж точно не думала, что расскажу Сейнту Дэверо.

— Это длинный ответ. Короткий наверное: «у меня просто проблемы с папой», — усмехаюсь я хрипло, стараясь разбавить тяжелую атмосферу.

Ведь последнее, что ему, наверное, хочется слышать, это про мой семейный бардак. Я и сама стараюсь не думать об этом.

Но вот в чем жестокость прозрения: однажды оно приходит — и дороги назад нет. Есть только «до» и «после».

Я делаю еще один укус буррито, затем кладу остатки в коробку и поворачиваюсь к нему:

— А у тебя как? Ты близок со своими родителями?

Я чувствую, как он напрягается. Его рука скользит в волосы, откидывая их с лица. Теперь они длиннее, падают на глаза, темные, словно сами отбрасывают тень.

— Сложный вопрос, сложный ответ, — наконец глухо говорит он. Голос хриплый, в нем слышна напряженность. Он закрывается, возводит стену, которую так хорошо умеет держать.

— Ты не обязан рассказывать, Сейнт. Я знаю, как тяжело быть уязвимым. Знаю, как это хреново, — шепчу я.

В ответ тишина. И я бы не ждала другого.

Но он все же ее нарушает, выдыхая тяжело, надрывно:

— Мой батя — кусок дерьма. Пустое место, которое усложняет мою жизнь одним только своим существованием, — в его голосе жесткая сталь, но сквозь нее просачивается нечто похожее на… боль. Его брови сдвинуты, челюсть сжата, глаза горят мукой. — Похоже, у нас обоих проблемы с папашами, Золотая девочка.

Я опускаю взгляд на его ладонь рядом с моей и слегка касаюсь ее мизинцем, встречаясь с его темными глазами, в которых отражается то, что он так старается скрыть.

И я вижу его яснее, чем когда-либо. Это пугает. И завораживает.

Я вижу Сейнта, который рисовал супергероев с больным мальчиком в палате — только потому, что тот попросил.

Я вижу Сейнта, который до изнеможения пашет на льду каждую неделю, чтобы быть лучшим.

Я вижу Сейнта, который смеется своим редким, настоящим смехом, подшучивая над старым механиком, которого явно любит и уважает.

Я вижу ту его сторону, что он прячет от мира. И мне хочется коснуться ее. Удержать.

Сохранить.

Поднимаю руку и мягко кладу на его ладонь. Мы сидим так, в тишине, не говоря ни слова, не двигаясь.

Просто… существуем в этой тишине.

Сидим под звездным небом, на борту старого ржавого грузовика на стоянке автосервиса.

Пока он не переворачивает ладонь и не переплетает свои пальцы с моими, сжимая так крепко, словно боится отпустить.

СЕЙНТ

ЛЕННОН

Я бросаю взгляд на дверь, вздыхаю и продолжаю медленно кататься по кругу по льду, нервно прикусывая губу.

Где он?

Мы всего час назад переписывались перед тренировкой, строили планы на потом, и вот прошло уже полчаса, а он так и не появился.

Он никогда не опаздывает настолько, и, наверное, я не должна волноваться… но все же волнуюсь.

А значит, я не могу сосредоточиться, и уж точно не стоит пытаться отрабатывать прыжки, когда голова забита другим.

Я слишком хорошо понимаю, как настроение влияет на мое катание, и не хочу повторения прошлого раза, когда осталась вся в синяках на бедрах и заднице, лишь потому что пыталась через силу.

И вдруг двери распахиваются, и Сейнт врывается внутрь. Он с грохотом захлопывает их за собой и идет прямо к лавке, швыряя на нее хоккейную сумку так, что я вздрагиваю.

Что-то случилось.

Что-то произошло между нашей перепиской и этим моментом, потому что сейчас передо мной — злой Сейнт.

Плечи его напряжены, челюсть дергается от сжатых зубов. Он садится на скамью и рывками вытаскивает коньки, даже не глядя на меня.

— Сейнт? — тихо зову я. — Что случилось?

Я никогда не думала, что увижу его таким, но за эти недели все же немного узнала. Настолько, насколько он позволил.

И я вижу: сейчас он на грани, как искра, готовая обжечь обоих.

Я подкатываю ближе, обхватываю ладонями край бортика и смотрю, как он резко затягивает шнурки, каждое движение все более злее и нервнее.

В голове крутятся сотни догадок, одна страшнее другой, и от этого в животе завязывается тугой узел.

Я ведь не должна о нем заботиться. Не должна переживать.

Не должна чувствовать к нему ничего.

Но могу лгать себе сколько угодно — правда все равно пробивается сквозь ложь.

Я открываю калитку и выхожу с льда, даже без защитных накладок на лезвиях. Я должна подойти. Должна убедиться, что с ним все в порядке, даже если он оттолкнет меня.

Останавливаюсь прямо перед ним и слышу, как он тяжело, рвано выдыхает, склоняя голову между коленями.

Затем поднимает взгляд, глаза полны ярости.

— Я в порядке, Леннон. Возвращайся на лед, — холодно бросает он. Слова колют, хотя я понимаю, это лишь его защита.

— Нет, — качаю я головой и подхожу еще ближе, пока мои колени не упираются в лавку между его ног. — Я не уйду. Ты не обязан ничего рассказывать, но и я имею право быть здесь.

То же самое я сказала ему несколько недель назад, но теперь это звучит иначе. Между нами все изменилось.

Он сжимает челюсть, глаза мечутся по моему лицу.

— Как хочешь.

Я поднимаю подбородок и осторожно устраиваюсь к нему на колени, обвиваю руками его шею и переплетаю пальцы на затылке. Его рука тут же ложится на мою талию. Я касаюсь его лица, провожу большим пальцем по щетине.

— Скажи, что тебе нужно, — шепчу я едва слышно.

— Блять, Леннон… — хрипло выдыхает он, и у меня внутри вспыхивает огонь. — Я не могу. Я так зол, что готов разхреначить стену кулаком. Я не хочу навредить тебе.

Он отворачивается, но я удерживаю его за подбородок.

— Ты не причинишь мне вреда.

Он качает головой.

— Ты не знаешь меня. Я сын своего отца.

— Я знаю тебя, — тихо возражаю я. — Ты весь горишь от злости, адреналин кипит в тебе, — он смотрит, и его зрачки темнеют. — Тогда… позволь мне помочь тебе, Сейнт, — шепчу я, дрожа, сползаю с его колен и опускаюсь на пол между его ног, поднимая взгляд. — Используй меня.

Я вся трясусь, потому что не знаю, что делаю. Но знаю, чего хочу — облегчить его боль хотя бы на миг.

— Ты даже не представляешь, о чем просишь, Золотая Девочка, — хрипло говорит он, сжимая мой подбородок пальцами. Его большой палец проводит по моей губе, чуть оттягивая ее вниз. В глазах его бушует дикий голод.

— Тогда покажи мне.

СЕЙНТ

Леннон стоит на коленях между моих бедер, смотрит на меня снизу вверх своими огромными, наивными глазами, говорит, что я могу использовать ее — и все это должно бы казаться сном.

Ведь именно так я и хотел ее видеть: на коленях, готовую отдать все, что у нее есть, и превратить это в оружие.

Таков был план.

Но сейчас это не похоже на то, чего я ждал.

Жажда мести, которой я жил, вдруг потеряла былую остроту. То, чего я хочу сейчас, не имеет ничего общего с планом, с этой чертовой вендеттой. И я сам не понимаю, где правда, а где ложь. Границы размылись, и это пугает. Я должен бы использовать ее так, как она сама просит. Но… не могу.

Девушка на коленях передо мной — совсем не та избалованная, пустая дочка богача, какой я ее себе представлял. Она другая. Настоящая. И сейчас она не похожа на орудие мести.

Я больше не хочу только брать. Я хочу отдавать столько же, сколько беру. И это пугает меня еще сильнее.

Но слишком поздно разбирать все это, я слишком взвинчен, слишком возбужден. Вены гудят электричеством, и все, на чем я могу сосредоточиться, — это она.

— Я не хрупкая, — шепчет она, глядя на меня из-под густых ресниц.

От ее красоты перехватывает дыхание.

Ее ладони ложатся на мои бедра, пальцы скользят выше, в пояс моих штанов.

— Научи меня. Покажи, как сделать тебе хорошо, — ее голос тихий, робкий, но в нем слышится желание. И мой член предательски твердеет.

Моя Золотая Девочка.

Жаждущая угодить.

Любой мужчина на моем месте сорвал бы с себя штаны и велел ей обхватить его губами. Но я хочу другого, чтобы она сидела у меня на лице, чтобы я задыхался в ее мокрой сладости, пока она кончает на мой язык.

Терпение кончилось.

— Встань, — хриплю я, поднимая ее с колен, и сам опускаюсь вниз, развязывая ее коньки. Лезвия у горла опасны, когда я буду вылизывать ее.

Она думает, что это ради меня. Но все, чего я хочу, — сделать приятно ей.

Сняв коньки, я усаживаю ее на лавку. В ее глазах смятение.

— Я думала… это для тебя.

Я качаю головой, большим пальцем скользя по ее губам.

— Как бы мне ни хотелось, чтобы ты взяла мой член в рот… единственное, что действительно способно успокоить меня, — это заставить тебя стонать. Ты доверяешь мне? — шепчу я, осипший от желания.

Она кивает без тени сомнения. И это обжигает еще сильнее, ведь она не знает, что за план я вынашивал.

Я укладываю ее на лавку. Рыжие волосы разливаются вокруг, словно огненный нимб. Бледная кожа, румянец на щеках, губы приоткрыты. Она похожа на богиню. И я чувствую, что не достоин.

Медленно скольжу ладонями по ее бедрам, склоняюсь над ней. Она дышит мне в губы, глаза полуприкрыты, в них голод.

Я целую ее так, будто это мое спасение. Она вцепляется в мою футболку, тянет ближе, языком ищет мой. Мы жадны, нетерпеливы.

Но я хочу замедлиться. Смаковать.

Оторвавшись от ее губ, я прохожу языком по ее шее, оставляю следы зубов, скольжу вниз к ключицам, к ложбинке между грудями, к тонкой ткани ее боди.

Мой нос касается затвердевшего соска, и с ее губ срывается сладкий стон.

Такая отзывчивая.

Ее ноги раздвигаются шире, пока я продвигаюсь вниз по ее животу, оставляя поцелуи на пути к чертовой юбке.

К которой у меня, похоже, больная, извращенная одержимость.

Я наконец откидываю ее и делаю то, о чем фантазировал с первого дня, как она ступила на лед, даже если тогда не хотел себе в этом признаваться.

Я устраиваюсь между ее бедер, поднимаю взгляд и ловлю ее глаза, не отводя своего.

Намеренный зрительный контакт, говорящий без слов.

Она закусывает нижнюю губу, втягивая ее в рот, пока мои пальцы сжимают ее бедра, раздвигая их еще шире, поднося нос к ее промежности, прикрытой спандексом.

Внезапно я чувствую, как ее пальцы впиваются в мои волосы, и поднимаю голову.

— Я… нервничаю, — шепчет она. — Вдруг тебе не понравится… — она краснеет, обрывая фразу, но я прекрасно понимаю, что она пытается сказать.

— Ни за что на свете я не откажусь утонуть в тебе, Золотая девочка, — чтобы прояснить ситуацию, я провожу носом по ее киске, вдыхая. — Поверь, я уже почти кончаю от одного твоего запаха.

Не ложь — мой член чуть ли не рыдает в штанах.

Она сжимает губы, подавляя улыбку, ее тело расслабляется, и она откидывает голову на скамейку.

— Расслабься и позволь показать, как сильно мне это нравится. Как сильно я хочу каждую каплю на своем языке. Я буду чувствовать твой вкус еще несколько дней, Леннон.

Мои пальцы ловко расстегивают боди, медленно открывая его, обнажая самую сладкую, самую идеальную киску, которую я когда-либо видел.

Твою мать.

Я прижимаю губы к ее бедру и стону, звук вибрирует между нами.

Я знал, что она будет идеальной.

Розовая и сияющая, бугорок клитора выглядывает наружу. Она совершенно гладкая, за исключением узкой полоски волос выше.

Когда я поднимаю на нее взгляд, подняв бровь, с самодовольной усмешкой на губах, ее щеки пылают.

— Я хотела быть готовой. На всякий случай.

Да, уверен, что так и есть.

— Самая красивая киска, которую я видел, — хриплю я. Не в силах ждать ни секунды дольше, я наклоняюсь и провожу языком по ее щели долгим, медленным движением, от которого ее спина выгибается, а пальцы впиваются в мои волосы, грубо дергая пряди.

— Боже мой, — она тяжело дышит. — Это так… боже мой, — ее бедра смыкаются, зажимая мои уши, когда я касаюсь кончиком языка ее клитора, и я усмехаюсь прямо в нее. Чувствую, как ее ноги дрожат, содрогаясь с каждым прикосновением.

Я планировал не спешить, действовать аккуратно, но внутри меня рычит дикий зверь, и я не могу быть медленным и нежным.

Я жаден, во мне бушует темный голод, который я никогда раньше не чувствовал.

Раздвигаю ее большими пальцами и засасываю ее клитор в рот, чередуя давление, от которого она извивается, рвет мои волосы и стонет так громко, что эхо разносится по катку, сводя меня с ума от удовлетворения.

— Мммм. Так чертовски мокро, — протягиваю я, лакая ее, пока просовываю руку под ее бедро, закидываю его себе на плечо и кладу ладонь на ее живот, удерживая на месте.

Я кружу своим средним пальцем вокруг ее входа, слегка растягивая ее, и она хнычет:

— Пожалуйста…

Хотя я не уверен, что она сама знает, о чем просит. Что бы это ни было, я хочу дать ей это.

— Жадная девочка. Хочешь, чтобы мои пальцы были в твоей милой киске, растягивали тебя, как это сделал бы мой член?

В ответ она издает прерывистый вздох, и ее киска сжимается, черт… я это вижу. Она сжимается в пустоте, и почему-то это самая сексуальная вещь, которую я когда-либо видел.

— Моя Золотая девочка хочет быть наполненной. Нет, она в этом нуждается, да? — я медленно погружаю кончик пальца внутрь, и ее киска засасывает меня глубже.

Черт возьми… Она такая тесная, так мокрая, такая чертовски идеальная, что я изо всех сил стараюсь не кончить в свои штаны. Мой член так тверд, что даже больно, бедра непроизвольно двигаются, отчаянно нуждаясь быть внутри нее.

Она содрогается, когда я изгибаю палец и нежно касаюсь ее точки G, ее ноги сжимают мою голову, и из ее губ вырывается прерывистый стон.

— Сейнт…

То, как она произносит мое имя, сводит с ума, и я поглощаю ее, как одержимый, добавляя еще один палец. Она так тесна, что даже несмотря на влажность, чувствуется сопротивление.

— Ты будешь моей хорошей девочкой и кончишь для меня? Да?

Я чувствую, как она сжимается, сдавливает мои пальцы, балансируя на грани, и я слегка отстраняюсь, чтобы запечатлеть это — чистейший экстаз на ее лице, закрытые глаза, бесстыдно следующее за удовольствием, которое я ей дарю.

Наблюдая за ней, я снова жажду ее вкуса. Мои губы смыкаются вокруг ее клитора, я сильно сосу, продолжая стимулировать ее точку G.

Хлюпающий звук моих пальцев, наполняющих ее, входящих в ее тугую киску снова и снова, создает эротическое эхо вокруг нас.

— Кончай для меня, малышка, сейчас же, — грубый, хриплый приказ, кажется, подталкивает ее за край. Она не просто падает, она взрывается, сжимая мои пальцы, выгибаясь выше, живот и бедра дрожа от интенсивности оргазма.

И, черт, она заливает мое лицо, ее соки стекают по моему подбородку, пока я лакаю ее, пытаясь поймать каждую каплю, которую она мне дарит.

Ее бедра двигаются, продлевая наслаждение, она не отпускает свою хватку в моих волосах, удерживая меня на месте. Я продолжаю ласкать ее, медленнее, нежнее, когда она становится слишком чувствительной, пока она наконец удовлетворенная и сонная не растекается по скамейке, будто желе.

Только тогда я вынимаю пальцы и приподнимаюсь, намеренно ловя ее взгляд.

— Чертовски сладкая, — подношу пальцы ко рту и облизываю их.

Она смотрит с ошеломленным удивлением, будто не может поверить, что я делаю нечто настолько непристойное прямо перед ней… Как будто я только что не поглощал ее киску.

— Никогда не сомневайся в том, как я люблю твой вкус. Никогда, — тыльной стороной ладони стираю ее остатки со своего лица.

— Я должна была доставить тебе удовольствие. А не ты мне, — шепчет она, слегка смущаясь после того, что мы только что сделали.

Я наклоняюсь ниже, почти касаясь ее губ своими, ладонью обхватываю ее за шею, а на моих губах играет ухмылка.

— Заставить тебя кончить — это именно то, что было нужно мне, Золотая девочка.

Она и не подозревает, как сильно я нуждался в том, чтобы потеряться в ней — пусть и ненадолго. Это стерло все остальное.

Вся хрень с отцом теперь где-то на задворках сознания. Вместо этого я думаю о ней, она занимает все мои мысли, и это кажется... важным, хотя я, черт возьми, даже не понимаю почему.

Но, кажется, начинаю понимать.

ЛЕННОН

Сильный дождь шумно барабанит в окно моей спальни, пока снаружи бушует буря — она не утихает весь день. Небо разверзлось и безжалостно обрушивает потоки воды на Новый Орлеан. Первый ураган в этом сезоне.

Шторм назревал несколько дней и наконец добрался до нас, затопляя улицы, словно река. Ветер воет и беснуется снаружи, гнет ветви тяжелых дубов, пока те не начинают стонать и трещать под его натиском. Гневный гром грохочет, заставляя дрожать стены моей квартиры.

В отличие от многих, я люблю ураганы. Люблю темные, тяжелые облака, которые надвигаются, глубокий рокот раскатов грома, молнии, электризующие небо.

Они всегда приносят мне чувство умиротворения.

Вздохнув, я поворачиваюсь и смотрю на светящиеся цифры часов на тумбочке.

Уже поздно, и мне следовало бы давно уснуть, но я слишком взволнована: ворочаюсь, сбрасываю одеяло, хватаюсь за телефон чаще, чем готова признать.

Я хочу написать ему, но не хочу показаться навязчивой, потому что я не такая.

Просто… во мне словно вспыхнул огонь, и я с нетерпением жду следующей украденной минуты с парнем, которого должна ненавидеть.

Забавно, как все происходит. Как жизнь складывается именно так, как должна, а не так, как ты думаешь.

Всего пару недель назад я не могла находиться с ним в одной комнате, а теперь с нетерпением жду момента, когда это произойдет.

Внезапно прямо за окном раздается оглушительный раскат грома, дребезжит стекло, а за ним следует яркая вспышка молнии, от которой мое сердце замирает в груди.

Черт, как напугало!

Я тянусь за телефоном, но останавливаюсь, когда слышу еще один громкий раскат, похожий на гром, только… не за окном.

Хмурю брови.

Затем я слышу это снова — тяжелые удары, и понимаю, что это вовсе не гром… это входная дверь.

Мэйси у родителей на выходные, и я понятия не имею, кто может стучать в мою дверь посреди ночи во время урагана.

Сбрасываю одеяло и быстро подхожу к входной двери, смотря в глазок. При тусклом свете крыльца, куда хлещет дождь, почти ничего не видно, но я различаю силуэт.

Открываю дверь на одном дыхании, мое сердце бешено колотится, когда вижу Сейнта, стоящего передо мной и глядящего на крыльцо под ногами.

Он промок до нитки, темные волосы прилипли к лицу, капли дождя стекают по телу.

Он не двигается. Не говорит. Стоит неподвижно, плечи поднимаются и опускаются в такт дыханию.

Вдох-выдох.

Вдох-выдох.

Вдох-выдох.

Пока он не поднимает голову и не смотрит на меня. Его темно-карие глаза полны такой боли и муки, и становится физически больно в груди.

О боже.

Моя рука взлетает ко рту, чтобы сдержать звук, готовый вырваться.

Он ранен.

Его нижняя губа рассечена и все еще кровоточит. Кожа вокруг правого глаза в синяках, черно-сине-фиолетовая, почти полностью опухшая. Рана на скуле вздутая и воспаленная, будто кожу разорвали, покрытая запекшейся кровью.

В горле у меня образуется ком, когда я сглатываю, и, не в силах сдержаться, я бросаюсь к нему, сталкиваясь с его твердым, мокрым телом, обхватываю руками его талию и крепко прижимаю к себе.

Он все еще не произнес ни слова.

Я зарываюсь лицом в его грудь, зажмуриваюсь. Не знаю, что сказать, и даже если бы знала… это говорит больше, чем любые слова.

Поэтому я просто держу его так крепко, как могу. Пока не начинают болеть руки.

Пока его руки наконец не обвивают меня, и он не прижимает меня к себе, словно тонет, а я его спасательный круг.

Пока я не чувствую, как его большое тело дрожит рядом с моим.

От эмоций или от холода после дождя — не уверена, но мы не можем больше оставаться снаружи.

— Сейнт, ты замерз. Нам нужно зайти, — говорю я, отстраняясь, чтобы посмотреть на него. Когда он переводит взгляд на меня, его глаза далекие, затуманенные, и мне это ненавистно.

Что бы ни случилось… это оставило не только видимые раны.

Они внутри, и я никогда не чувствовала себя более беспомощной.

Я беру его руку, переплетаю наши пальцы и осторожно тяну его в квартиру.

Никто из нас не произносит ни слова, пока я сжимаю его руку, не отпуская, веду его в спальню и закрываю за нами дверь. Включаю лампу рядом с кроватью, наполняя комнату мягким, теплым светом, и от его вида у меня перехватывает дыхание.

Все еще хуже, чем я думала. Его глаза красные и опухшие, и я понимаю: что бы ни случилось, он плакал.

Боже, мое сердце разрывается.

Он замерзший и раненый, и выглядит настолько разбитым, что горячие слезы щиплют мне глаза. Я сокращаю расстояние между нами и просовываю руки под прилипшую к нему черную футболку, медленно поднимая ее. Он стягивает ее через голову и шипит, лицо напрягается, морщась, будто движение причиняет ему боль.

Именно тогда я замечаю большой синяк, тянущийся вдоль его бока и переходящий на грудную клетку.

— Сейнт, — шепчу я. — Тебе нужно в больницу? Я… я беспокоюсь.

Он качает головой.

Я хочу возразить и сказать, что его нужно осмотреть, но знаю — он не поедет.

Из всех мест, куда он мог пойти, куда, возможно, должен был пойти… он пришел сюда.

Ко мне.

Охваченная эмоциями, я нежно прижимаюсь губами к его избитой и ушибленной коже, осторожно целуя каждую видимую рану, одну за другой, и каждая заставляет мое сердце болеть сильнее, чем предыдущая.

Я хотела бы забрать всю его боль, но знаю, что не могу, поэтому сейчас… я сделаю все, что в моих силах.

Буду рядом с ним.

Ноги несут меня к кровати, и я опускаюсь на край матраса, оставляя все, что будет дальше, на его усмотрение.

Я знаю его. Знаю, как тяжело ему показывать хрупкие, уязвимые части себя, выражать с трудом сдерживаемые эмоции.

И я также знаю, что сейчас он борется с тем, что ломает его, и на это тяжело смотреть.

Думаю, что он останется на месте, неподвижный, но он не делает этого.

Он преодолевает расстояние между нами, его грудь вздымается, когда он становится между моих ног, смотря в мои глаза. От него пахнет свежим дождем и мятой. Знакомым и уютным запахом.

Медленно он опускается на колени. Его руки обвивают мою талию, его большое тело склоняется над моими ногами, когда он прячет лицо в моем животе.

Я с трудом сглатываю, подношу пальцы к его затылку и нежно глажу его волосы, провожу пальцем по его челюсти, надеясь, что мое прикосновение хоть как-то поможет.

— Тебе не нужно ничего говорить. Ты вообще не обязан что-либо говорить, если не хочешь, но я здесь. Хорошо? Я здесь, Сейнт, и я никуда не уйду.

Его прерывистое дыхание касается полоски обнаженной кожи моего живота под рубашкой, его руки сжимают мою талию в объятии, которое ощущается так, будто что-то может оторвать его и утащить вниз.

В груди от этого так больно.

Это не тот человек, с которым я познакомилась несколько недель назад. Тот, который отталкивает всех, потому что это единственный способ защитить свои уязвимые части, который притворяется перед миром бесчувственным, холодным, отстраненным.

Человек, который закрылся от всего мира, но впускает меня.

Он доверяет мне, позволяет удержать его от борьбы с тем, с чем он сражается, доверяет мне эти разбитые и обнаженные, неровные части его души, какими бы хрупкими они ни были.

Это безмолвное признание.

Это версия Сейнта, с которой я не знакома, но чувствую, будто знала его всегда.

Я провожу пальцем по его челюсти и нежно приподнимаю его подбородок.

Моя грудь начинает сжиматься, когда я вижу боль в его глазах, необузданное, душераздирающе уязвимое море темноты, от которого трудно дышать.

— Почему ты пришел сюда, Сейнт?

— Я не знал, куда еще пойти, — его шепот хриплый, когда он делает паузу, удерживая мой взгляд. — Ты — единственное, что в моей жизни сейчас кажется правильным.

СЕЙНТ

Я чувствую… оцепенение.

Пустоту.

Внутри и снаружи.

Боль от сегодняшнего вечера едва ли ощущается. Я подавляю ее, выталкиваю из головы, прежде чем сломаюсь под тяжестью всего этого, поддавшись демонам, с которыми борюсь уже слишком долго.

Этот момент — все, что мне позволено. Потому что слабость — роскошь, которую я никогда не смогу себе позволить. У моей мамы есть только я, а это значит, что я должен быть сильным ради нее, даже когда разваливаюсь на части внутри.

Как сегодня.

Глаза Леннон смягчаются, когда она нежно гладит мое лицо, обхватывает ладонью мой подбородок, другой рукой перебирает мои волосы.

Она такая нежная и ласковая, и я даже не подозревал, как сильно мне это нужно.

Признаться в этом — слабость, но, черт возьми, я измотан. Мои кости измучены.

Как же хорошо просто… расслабиться.

Я прислоняюсь к ней, закрываю глаза на мгновение, пытаясь осознать, как, черт возьми, все стало настолько плохо, настолько быстро. Как все вышло из-под контроля за считанные минуты.

— Моего отца сегодня арестовали. Он в тюрьме. И я… — тяжело сглатываю. — Надеюсь, он сгниет там.

Я чувствую, как она напрягается подо мной, ее дыхание прерывается.

— Это он сделал с тобой?

Я киваю. Мои руки крепче сжимают ее, большой палец скользит по полоске обнаженной кожи под кромкой ее укороченного топа.

— Я не сопротивлялся, — наконец говорю я.

Хаос сегодняшнего вечера накатывает на меня, и становится трудно дышать.

Полицейские. Мигающие огни. Рыдания мамы, когда они надевали на него наручники и сажали в полицейскую машину.

Это даже не кажется реальным, но под всеми остальными ужасными чувствами есть ощущение… облегчения.

Облегчения, за которое я не должен чувствовать вину, но чувствую.

Снова посмотрев на нее, я сглатываю.

— Я должен был понять, что тот день на катке был только началом. В тот день… из-за него я был не в себе. Я был пиздец как зол, потому что он снова напился и накурился посреди дня, и если бы я не зашел, он, вероятно, ударил бы мою маму.

— Сейнт, — шепчет она прерывисто, ее слова пронизаны состраданием.

Это первый раз, когда я рассказал кому-то.

Всю свою чертову жизнь я терпел боль и унижение от него, потому что не хотел быть причиной, по которой сердце моей мамы разбилось бы, и сегодняшний вечер только доказал, что это был неправильный выбор. Я должен был заговорить раньше.

Может быть, я спас бы нас обоих от многих лет душевной боли и страданий.

Пока я говорю, Леннон обнимает меня крепче, и это успокаивает. Так легче раскрывать самую темную, самую ужасную часть себя.

— Его пьянство не разовый случай. Это ежедневное явление. Я не знаю, что вывело его из себя сегодня… почему он сорвался. Он сломал кухонный стол, уничтожил все, до чего мог дотянуться, а потом ударил мою маму по лицу. Прямо при мне, — это воспоминание так злит, что я трясусь, ярость пронзает грудь. — Я должен был вмешаться раньше. Не должен был доводить до такого, но я знаю, как больно маме видеть, как мы ссоримся, и в большинстве случаев, когда я вмешиваюсь, когда он в таком гневе… все только ухудшается. Я не знал, что он ударит ее, иначе я бы… — замолкаю, когда образ его удара по маме снова всплывает в моей голове, вызывая холодную, смертельную ярость внутри меня. — Я мог бы убить его, Леннон. Если бы не мама, в полицейской машине был бы я. Не он. Когда я оттащил его от нее, она встала между нами. Она защищала его, когда я просто пытался защитить ее. Я увидел полное поражение и смирение в ее глазах, и это почти сломало меня, Леннон.

Теперь, когда я начал, позволяя всему этому излиться из меня, чтобы не задохнуться, я чувствую, что не могу остановиться. Плотина прорывается после десятилетия насилия со стороны человека, который должен был учить меня, направлять меня, любить меня.

Я провел годы, гребаные годы, храня в себе гнев и ненависть, возлагая вину на кого угодно, кроме человека, который заслуживал ее больше всего.

На него.

Эта вендетта… эта жажда мести против отца Леннон, из-за которой она оказалась втянута в то, к чему не имела никакого отношения — полный абсурд.

Я осознал это сегодня, когда пришел сюда. Именно она была той, кого я жаждал в свой самый тяжелый момент.

Леннон стала единственным безопасным местом в моей жизни. Она доверилась мне, выслушала, увидела меня настоящего.

Она единственная, кто видел все мои уродливые, сломанные, искалеченные части и все равно осталась. И она не просто осталась — она притянула меня ближе.

Когда вся моя чертова жизнь рушилась вокруг, я хотел только ее. Если я должен был сломаться, то хотел, чтобы это произошло с ней, хотел, чтобы она собрала мои разбитые осколки.

Это пугает. Я до смерти боюсь впустить ее.

Но еще больше боюсь упустить ее, оттолкнуть, игнорируя инстинкты, которые вопят, что она мне нужна.

— А потом он набросился на меня. Прижал к углу шкафа, вот где я повредил ребра. Мама умоляла не отвечать ему, поэтому я пытался отбиться, не вступая в драку, и именно поэтому он смог меня достать. Я не мог позволить ему дальше причинять ей боль, поэтому просто дал ему выместить злость на мне. Просто позволил, Леннон, — мой голос дрожит, и я ненавижу это. Ненавижу чувствовать себя таким уязвимым и открытым, но не останавливаюсь. Не могу. — Я мог остановить его, по-настоящему навредить ему, даже не пытаясь, но не стал. Ради нее. Всегда ради нее.

— Сейнт… — шепчет она, обвивая меня своим маленьким телом. Я чувствую, как ее губы прижимаются к моим волосам, и выдыхаю задержанный воздух, настолько был погруженный в мысли, что даже не заметил, как горят легкие. — Мне так жаль. Мне очень жаль.

Мне тоже жаль.

Но не за то, что мой отец наконец получил по заслугам. Мне жаль, что из-за моей проблемы я втянул ее в это. Планировал использовать ее, чтобы попытаться исправить поломанное в моей голове, и думал, что смогу сделать это, заставив ее отца заплатить за содеянное.

Он все еще заслуживает этого, но не она.

Черт.

В голове проносится столько мыслей, что кажется, она вот-вот взорвется.

— Мама в порядке?

Киваю, не отрываясь от нее.

— Да. Фельдшер осмотрел ее и сказал, что останется синяк, но она поправится. Я оставался с ней несколько часов после того, как она уснула. Леннон, она даже не стала подавать заявление. Даже после того, как он избил меня и ударил ее, она все равно не стала подавать на него заявление, но я подал. Я должен был сделать то, на что она не могла решиться. Чтобы защитить ее.

— Сложно понять, через что она проходит, Сейнт, я знаю, но если это происходит годами, твоя мама — жертва насилия, и разорвать этот круг очень тяжело.

Она говорит то, что я и так знаю, но все равно невозможно это принять.

Я просто хочу, чтобы она была в безопасности, подальше от него, и кажется, единственный способ, которым это может произойти — ее уход от него, возможно, даже в гроб. Потому что сама она не уйдет.

Лед разливается по венам. Мысль о потере мамы, из-за него, даже малейшей — заставляет зрение плыть, черные точки мелькают перед глазами, сердце сжимается.

Вдыхаю, пытаясь дышать носом, пытаясь подавить приступ паники.

— Я здесь, — шепчет она в волосы. — Все в порядке, Сейнт. Все будет хорошо.

Сосредотачиваюсь на ее пальцах, рисующих круги на спине, на ее мягких движениях, на дыхании.

Вдыхаю и выдыхаю.

Вдыхаю и выдыхаю.

Я не знаю, будет ли все в порядке, но Леннон дает мне надежду. Каким-то образом, так или иначе, все наладится.

— Я шел сюда пешком. Даже не думал ни о чем, просто ушел, — наконец говорю я, мой голос тяжелый от эмоций, низкий и хриплый. — Я не мог больше там находиться, окруженный тем, что он разрушил. Мне нужно было уйти. Мама спала, поэтому я оставил ей записку на стойке и просто ушел. Сначала я даже не знал, куда иду. Просто понимал, что должен выбраться оттуда, попытаться очистить голову, осмыслить произошедшее. И потом… я оказался здесь. Думаю, я всегда собирался прийти к тебе; просто не осознавал этого, пока не оказался на полпути. Я нуждался в тебе, Леннон. Блять… мне просто нужно было увидеть тебя, прикоснуться к тебе. Я знал, что все будет хорошо, если я смогу добраться до тебя.

Я паршиво умею выражать слова, эмоции, открываться и быть уязвимым, и уверен, она знает это лучше всех, но я стараюсь.

Даже если все окажется напрасным, я не пожалею о ней. Не пожалею об этом.

Где-то по пути месть перестала быть главной. Чувства, которые я испытываю к ней, сбивают с толку и чертовски пугают, но теперь я знаю — они не исчезнут. Скорее, они становятся сильнее с каждым моментом, когда она видит меня и держится крепче.

Она видит меня в худшем состоянии, и это не отпугивает ее.

Поднимая голову, я смотрю на нее, пока она шепчет:

— Я не отпущу тебя, Сейнт. Обещаю, — в ее словах есть уверенность, и это ударяет прямо в грудь.

С трудом сглатывая, киваю.

— Ты останешься здесь со мной сегодня? — спрашивает она, глаза мечутся между моими, пока она смотрит на меня сверху вниз.

Это то, чего я никогда раньше не делал. Никогда не оставался на ночь с девушкой.

Но я также никогда не был таким с кем-то, только с Леннон.

— Да. Мне нужно принять душ… вся моя одежда мокрая.

Леннон кивает.

— Конечно. Я могу закинуть твои вещи в сушилку, пока ты будешь в душе. Возможно, они будут готовы к тому времени, как ты выйдешь.

Мои яйца уже начали съеживаться от мокрых штанов, поэтому я кое-как поднимаюсь на ноги, выпрямляя спину и возвышаясь над ней.

Хотел бы я как-то выразить, что значит для меня этот вечер. Как я благодарен ей просто за то, что она… здесь. Принимает меня таким, какой я есть. Не осуждает мою испорченную жизнь.

Слов кажется недостаточно. Их никогда н хватает, когда я пытаюсь выразить свои чувства, но я все равно попытаюсь. Ради нее.

Беру ее подбородок между пальцами, наклоняю голову и мягко прижимаюсь к ее губам, медленно и нежно, как никогда раньше.

Ее глаза затуманены, когда я отстраняюсь, чтобы посмотреть на нее.

— Спасибо, — в моем разуме сотни разных мыслей одновременно, слова, которые я должен сказать, застряли в горле, но это самое важное: — За все. Спасибо.

ЛЕННОН

Я не двигаюсь с того момента, как Сейнт скрылся в ванной. Сижу на краю матраса, словно пригвожденная к месту, пытаясь осмыслить все, что только что узнала.

Кажется, я даже не дышу.

В груди, под ребрами, разливается физическая боль, и я машинально тру это место, словно это может унять страдания.

Это ничто по сравнению с той болью и душевными муками, которые пережил Сейнт, и от этого мне становится еще тяжелее.

Я изо всех сил стараюсь сдержать слезы, прокручивая в голове его слова. Он так долго терпел все в одиночку, нес это бремя без чьей-либо поддержки.

Но теперь все изменится. Потому что я буду той, кто станет сильной для него, когда он чувствует, что больше никого нет рядом. В любом качестве, под любым ярлыком.

Это даже не имеет значения, потому что я буду здесь, несмотря ни на что.

Дверь ванной открывается, и пар окутывает Сейнта, когда он выходит, одетый лишь в одно из моих розовых клетчатых полотенец.

Черт. Я совершенно забыла встать и положить его одежду в сушилку.

Но… то, как это крошечное полотенце смотрится на его массивной, широкой фигуре, вызывает у меня смешок. Я подношу руки ко рту, чтобы прикрыть его, но его глаза темнеют.

— Это блядское кухонное полотенце, Золотая Девочка? Господи, — в его глазах мелькает искорка веселья, и это заставляет меня почувствовать себя лучше, возможно, наш разговор и душ помогли немного прояснить его мысли.

— Нет, просто ты очень большой.

Мои щеки мгновенно вспыхивают, фраза прозвучала совсем не так, как я хотела, и он ухмыляется. Это еще не та яркая и счастливая улыбка, но хоть что-то.

Вскакиваю с кровати и подбегаю к нему, забирая его одежду.

— Я просто… эм, положу это в сушилку, и потом ты сможешь переодеться.

Он кивает, крепко держа полотенце.

Я быстро загружаю вещи в сушилку и возвращаюсь в комнату, где нахожу Сейнта стоящим возле доски на стене. Его пальцы скользят по фотографии меня с Мэйси с прошлого года.

Это был зимний бал Социального клуба. На мне было бледно-голубое шелковое платье, в котором я чувствовала себя принцессой, на плечах — искусственный мех, в ушах — бледно-розовые серьги, подарок родителей.

В тот день мы так весело провели время, и, оглядываясь назад, я понимаю, как сильно все изменилось. Как сильно изменилась я сама.

Как бы я ни любила ту себя, это ничто по сравнению с гордостью за ту девушку, которой я стала сейчас. Даже если я все еще в процессе становления.

— Зимний бал Социального клуба, — я останавливаюсь рядом с ним, слегка наклоняя голову, чтобы посмотреть на фотокарточку из фотобудки. — Это моя лучшая подруга, Мэйси. Она моя соседка по комнате, но сейчас она у родителей на выходных.

Сейнт мычит, переводя внимание на меня.

— Ты прекрасно выглядишь.

Щеки заливает румянцем от комплимента. Мне это нравится. Слишком сильно.

— Спасибо, — тихо говорю я, заправляя прядь волос за ухо. — На самом деле я ухожу из Социального клуба.

— Почему?

— Потому что я ненавижу это, — мой нос морщится от признания. Это первый раз, когда я говорю это вслух кому-то. — Ненавижу ответственность, давление и постоянную необходимость быть идеальной. Ненавижу всю эту показуху на гала-концертах и благотворительных вечерах, демонстрацию богатства. В конечном счете я ненавижу то, что все глаза всегда прикованы ко мне из-за вещей, которые на самом деле не имеют значения.

Вздыхая, я оглядываюсь на доску, мой взгляд скользит по всем воспоминаниям. Фотографии, билеты, сувениры. Некоторые из них — счастливые моменты, но в основном я чувствую только облегчение от того, что больше не должна соответствовать ожиданиям моей семьи.

— Уход из клуба — это еще одна попытка вернуть свою жизнь. Я даже никому не говорила… кроме тебя.

Кажется, это становится темой сегодняшнего вечера — обнажать душу друг перед другом.

Сейнт молчит некоторое время, прежде чем заговорить:

— Ты идеальна, и если кто-то заставит тебя думать иначе, я его прикончу.

Это звучит серьезно, но в то же время нелепо, и я тихонько хихикаю, прежде чем меня одолевает зевок. Я не могу его сдержать и подношу руку ко рту, чтобы прикрыть.

— Уже сейчас середина ночи, — оглядываясь на часы на тумбочке, я вижу, что уже за три часа. — Неудивительно, что у меня глаза слипаются.

— Я могу поспать на диване.

Поднимаю бровь.

— О? Ты вдруг стал джентльменом?

— Заткнись, — игриво рычит он, вдавливая пальцы мне в бок. — Это твой дом, Леннон. Будет так, как ты хочешь.

Встречаясь с ним взглядом, я делаю шаг назад к кровати, потом еще один и еще, пока не опускаюсь на край.

— А я хочу, чтобы ты спал прямо здесь, рядом со мной.

Его ноги остаются неподвижными, пока он смотрит на меня, в глубине его глаз мелькает нерешительность.

— Ты можешь спать на одной стороне, а я на другой. Раз уж мы так хорошо это умеем, — мои слова игривы, непоколебимо уверенны, так бывает только после той перемены, которая, кажется, произошла между нами сегодня вечером.

Сейнт заботится обо мне так же сильно, как я о нем, и то, что он пришел, доверился мне после всего, через что прошел, доказывает это.

Я двигаюсь к изголовью и залезаю под одеяло, когда он наконец-то, наконец-то подходит ко мне, все еще одетый только в полотенце, которое едва прикрывает его.

Я совершенно точно осознаю, что буквально приглашаю искушение в свою постель, и, возможно, именно этого я и хочу.

Но я также просто хочу быть рядом с ним. Не хочу, чтобы он спал один, чтобы больше не сталкивался с тяжелым одиночеством.

Сейнт заползает под одеяло рядом со мной. Его ноги настолько длинные, что свисают с края. Он такой большой, что в кровати почти не остается места. Пространство между нами гораздо меньше, чем я ожидала.

Я выключаю лампу и поворачиваюсь на бок, глядя на него.

Снаружи все еще бушует ураган, поэтому луна спрятана за густыми облаками, и единственный свет в комнате — это мягкое, тусклое свечение лампы из ванной.

Мой взгляд скользит по изгибу его носа и скул, останавливаясь на его подбитом глазу, и беспокойство возвращается. Его губы полные, разбитое место еще более опухшее, и, несмотря на то, что сегодня его лицо пострадало, он все еще самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и мои губы изгибаются в легкой улыбке.

— Мне нравится. То, что ты здесь.

— Мне тоже.

Комфортное, легкое молчание повисает между нами, пока мы смотрим друг на друга, не двигаясь, просто дыша, впитывая друг друга. Он поворачивается ко мне, тянется к пряди моих волос и бездумно наматывает ее на палец. Это движение почти убаюкивает меня.

Если бы не тепло, начинающее разливаться в нижней части живота от такой близости, и того, что его губы всего в нескольких дюймах от моих, возможно, я могла бы заснуть.

Но сейчас я просто хочу, чтобы он прикоснулся ко мне.

Поднимая руку, я обхватываю его запястье и медленно тяну его руку к своей груди, помещая ее там.

Я наблюдаю, как кадык на его горле двигается при грубом, неровном глотании.

— Мы никогда не были хороши в соблюдении правил, да, Золотая Девочка? — бормочет он, его голос становится низким.

Одно правило не имеет ничего общего с линиями на льду или стороной кровати, на которой мы обещали оставаться.

Никогда не влюбляйся в плохого парня.

Правило было простым.

Легким.

Только вот где-то по пути я, кажется, нарушила его.

И теперь я знаю, что пути назад к тому, как было раньше, нет.

Как было до Сейнта Дэверо.

СЕЙНТ

— Кажется, я поняла, что на самом деле не любительница правил. По крайней мере, с недавних пор, — говорит она с улыбкой, которую я едва могу разглядеть в темноте спальни.

— Ах, наконец-то. Золотая Девочка понимает, что веселее их нарушать, да? Хулиганка. Мне это нравится.

Я провожу рукой по ее телу, пока моя ладонь не оказывается на изгибе ее груди. Тонкий розовый топик, в которой она одета, совершенно не скрывает ее напряженные, затвердевшие соски. Они отчетливо проступают сквозь ткань, словно умоляя о моем прикосновении. Я провожу большим пальцем по вершинке, и ее дыхание сбивается.

Я медленно стягиваю переднюю часть маечки, дюйм за дюймом открывая ее мягкие, кремовые груди, в которые я хотел бы зарыться лицом.

Полные и тяжелые, но не слишком большие для ее миниатюрной фигуры. Я обхватываю их ладонями, снова проводя большим пальцем по соскам, сжимая и массируя. Черт, идеальный размер для моих рук.

Как будто она создана для меня.

Я мог бы играть с ними всю ночь и все равно не устану.

Понимаю, что это, вероятно, не самая умная идея — быть голым в ее постели, прикасаться к ней, когда мое самообладание уже на пределе. Особенно после всех сегодняшних событий, но, черт возьми, я не могу остановиться.

Когда дело доходит до Леннон, я словно теряю контроль, и я понятия не имею, что с этим делать.

Мои глаза встречаются с ее глазами, когда я просовываю руку под ее топ и провожу ею вверх, стягивая ткань и безмолвно спрашивая, стоит ли заходить так далеко.

Она кивает и слегка приподнимается, и я не думаю, просто действую, стягивая одежду через голову и наблюдая, как ее сиськи обнажаются. Наклоняю голову к ее груди и прижимаю губы к ее коже, вниз по центру груди, покусывая нижнюю часть, везде, кроме того места, где она больше всего хочет, потому что она извивается, сжимая бедра вместе, как будто это уберет пульсацию, нарастающую внутри нее.

Это не поможет. Единственное, что поможет, — это мои пальцы, мой язык… или мой член.

— Еще, — с придыханием срывается с ее губ, когда она бесстыдно хватает меня за волосы, направляя мой рот к своему соску.

Моя грязная, грязная девочка, говорящая именно то, чего она хочет, и я никогда не был так горд. Или так возбужден.

Смыкаю губы вокруг ее соска и сосу, проводя языком по вершинке, перекатывая другой между пальцами и потягивая.

— Боже, это… так хорошо, — говорит она, откидываясь на матрас, пока я нависаю над ней. Каким-то образом за последние несколько минут мы переместились: я оказался между ее раздвинутых бедер, она в крошечных пижамных шортах, которые почти ничего не прикрывают, а я полностью обнаженный.

Это опасная территория. Она опасна, и она даже не осознает, какое влияние оказывает на меня.

Словно одержимый, я впиваюсь губами в ее губы, руками хватаю ее подбородок, удерживая ее в ладони, пока целую ее, поглощая довольный вздох, вырывающийся из ее приоткрытых губ.

Как будто это именно то, чего она ждала.

Я чувствую, как ее пальцы скользят по моим мышцам пресса, и они сокращаются под ее прикосновением, мой член твердеет. Ее мягкий, маленький кулачок обхватывает мой стояк, и она сжимает нерешительно, затем более уверенно, медленно поглаживая.

— Блять, Леннон, — шиплю я, опуская лоб к ее лбу, мои глаза закрываются, когда возбуждение разливается по позвоночнику.

Ее большой палец проводит по головке, собирая капельку предэякулята на подушечку пальца, размазывая по головке. Она проводит по чувствительной кромке, прежде чем перейти к пирсингу, и мои бедра дергаются, толкаясь в ее руку.

Это так медленно. И сводит меня с ума. Я не хочу кончить ей в руку, как подросток, кажется, не смогу долго держаться.

Пальцами обхватываю ее запястье, останавливая, чтобы не опозориться, и медленно скольжу вниз по ее телу, языком рисуя влажный путь от ее упругих сосков до плоского живота.

Взглядом путешествую по ее телу, нежно целую переднюю часть ее пижамных шорт, где они практически плотно прилегают к ее киске, и от одного вида у меня текут слюнки.

— С того момента на катке, я не переставал думать о том, как буду лизать твою сладкую киску, — слегка кусаю внутреннюю сторону ее бедра, прежде чем смягчить укус языком. — Я, блять, одержим ею. Думаю лишь о том, как бы вогнать язык в твою тугую дырочку, подготовить ее для своих пальцев, растянуть ее для себя пошире.

В ее глазах вспыхивает огонь, отблески пламени пляшут в зрачках, пока она проводит зубами по нижней губе.

— Сейнт, — ее слова едва слышны.

Я знаю, что, стоит мне запустить пальцы в ее трусики, они встретят восхитительную, блестящую влагу. Ее киска течет по мне, когда я так грязно говорю с ней. Она обожает мой грязный рот.

Зацепляю пальцами за резинку и стягиваю шорты с ее бедер, швыряя на пол, оставляя ее полностью обнаженной подо мной.

Боже, это тело.

Нежная кожа, пышные изгибы, розовые затвердевшие сосочки, самая идеальная киска на свете.

Мне всегда будет мало.

Я умру, но никогда не насыщусь ею.

— А теперь будь хорошей девочкой и сядь мне на лицо, — хриплю я, плюхаясь на матрас рядом с ней и притягивая ее тело поверх себя.

Ее глаза расширяются.

— Ч-что? Я не могу просто… сесть на тебя.

Я усмехаюсь.

— Еще как можешь. Давай же, поднимайся сюда и дай мне утонуть в тебе, Леннон, — с ухмылкой шлепаю ее по попе.

Но она все еще сидит на месте, оседлав мой живот.

И, как я и предполагал, она вся мокрая. Уже появилось влажное пятно на моем прессе, где ее киска трется о мою кожу.

Блять, это так горячо.

Теперь мне нужна ее киска на моем рту.

— Хватит со мной спорить. Сядь на мой рот, малышка, — мои пальцы впиваются в ее бедра, и я начинаю покачивать ее на себе, водя ее клитором по прессу взад-вперед, показывая, как я могу сделать ей приятное, используя свое тело.

Она вздрагивает, и я ухмыляюсь, наблюдая, как мурашки бегут по ее коже.

Наконец, она подчиняется и поднимается выше по моему телу, и я беру управление на себя, усаживая ее прямо над своим ртом, киска зависает именно там, где я хочу.

— Ухватись за изголовье и скачи на моем языке. Не останавливайся, пока я не буду весь в твоих соках.

Грубый, грязный приказ заставляет ее мгновенно прийти в действие, и она опускается медленно, но все еще недостаточно близко.

Я обхватываю ладонями ее бедра и резко притягиваю вниз, пока она не усаживается на мое лицо. Вожу кончиком языка вокруг ее клитора, прежде чем запечатать его губами и принимаюсь сосать.

Создаваемое давление должно быть идеальным, потому что я чувствую, как ее спина выгибается, и она издает прерывистый крик, а секундой позже мое имя срывается с ее губ. Я впиваюсь пальцами в ее бедра, удерживая на месте, когда наслаждение становится слишком сильным, и она пытается увернуться от моего языка.

Ни хрена подобного, Золотая девочка.

— Да, да, — она повторяет, запрокинув голову, пока я трахаю ее своим языком, вгоняя глубоко в ее тугую маленькую дырочку. Кажется, я сейчас кончу просто от того, как она сжимается вокруг него.

Все ее запреты и сомнения, похоже, улетучились в окно. Она скачет на моем лице, бедра движутся все быстрее с каждым учащенным вздохом.

Да, малышка, вот так. Бери то, что хочешь.

Секундами позже оргазм накрывает ее, и я чувствую, как она пульсирует вокруг моего языка, заливая мой рот своими соками, потоком горячей жидкости, что стекает с моих губ на подбородок.

Черт, да. Моя девочка.

Осознание того, насколько собственнически и яростно я по ней схожу с ума, накрывает меня с той же силой, что и ее оргазм.

Я хочу все ее оргазмы, все ее стоны, все те сладкие звуки, что она издает.

Она слезает с моего лица, но ее ноги все еще дрожат, когда она смотрит мне в лицо с мягкой, слегка застенчивой улыбкой. Ее веки тяжелы, а щеки ярко-розовы от пережитого наслаждения.

— Ты была идеальна, — говорю я, лениво проводя большим пальцем по внутренней стороне ее бедра. — Теперь ты можешь делать это каждый день, двенадцать раз на дню.

— Или… — слово повисает между нами, пока она скользит вниз по моему телу, пока не оказывается верхом на моих бедрах, темный взгляд прикован к моему, пока она движется еще дальше, пока не оказывается прямо над моим членом. Дрожь пробегает по мне, когда ее горячая, все еще сочащаяся киска скользит по моей голой коже, покрывая меня своим возбуждением.

О, черт.

Мы оба издаем прерывистый звук, между стоном и хрипом. Черт, я даже не могу их различить.

— Ты мог бы трахнуть меня.

Мои глаза расширяются, бровь поднимается, я смотрю на нее, будто она совсем рехнулась. Разве не это она исключила, когда мы начали все?

— Леннон… — начинаю я, пытаясь подобрать слова. Это не просто перепихон; это то, вокруг чего она провела границу. — Ты сказала, что не готова к этому.

Твою мать, я должен сказать ей.

Я должен во всем признаться насчет своего дурацкого плана. Даже если я больше не собираюсь его осуществлять, она заслуживает знать правду.

Но как?

Как сказать ей, что я начал все это ради мести ее отцу, но где-то по пути у меня появились к ней чувства? Что я отбросил этот гребаный план в тот момент, когда понял, что она важнее мести.

Что месть даже не имеет значения, если это означает, что мне придется причинить ей боль.

Что она стала единственным настоящим другом, который у меня есть. Кроме мамы, самым важным для меня человеком.

Что одна мысль о том, чтобы причинить ей боль, заставляет меня физически страдать.

Как, черт возьми, сказать ей все это, не разрушив все, что происходит между нами сейчас? Я покончил со своим планом; он больше не актуален. Но я должен сказать ей, не так ли?

Она пожимает плечами, касаясь моих губ своими.

— А теперь я готова.

— Малышка, нет, я… — начинаю я, готовый признаться ей во всем своем гребаном существовании в этот момент, но ее палец ложится на мои губы, заставляя замолчать.

— Не надо. Тебе не нужно ничего говорить. Так долго моя жизнь, мое тело, мои выборы не принадлежали мне. Но это решение, мое, и только я могу его принять. И я хочу, чтобы это был ты. Я хочу, чтобы ты забрал мою девственность, Сейнт.

ЛЕННОН

Мое сердце бешено колотится в груди, пока я смотрю на парня, которому только что предложила свою девственность. Хотя я не уверена, согласится ли он вообще, потому что сейчас он смотрит на меня так, будто я сказала нечто безумное.

— Ты не хочешь… — фраза замирает на моих губах, потому что он резко садится, прижимая меня к себе так плотно, что захватывает дух, и заглушает мои слова поцелуем, от которого у меня кружится голова и перехватывает дыхание.

Когда он отстраняется, его темные глаза полны бури.

— Поверь, я хочу тебя сильнее, чем что-либо в своей гребаной жизни. Никогда не сомневайся в этом, — он проводит большим пальцем по моей линии подбородка, который держит в своей руке. — Просто я помню, ты говорила, что не готова. И не хочу, чтобы ты чувствовала давление или делала что-то без уверенности.

Я таю от того, что он беспокоится о моем согласии и ясности мыслей. Но правда в том, что я никогда не была так уверена ни в чем другом.

Я носила это кольцо обещания как напоминание себе после всего пережитого. Дело никогда не было в девственности. Всегда дело было в выборе, в возврате права решать. Чтобы тот, с кем я буду заниматься сексом, был тем, кого я сама захочу.

И я выбираю Сейнта.

С ним я чувствую себя уверенно, комфортно и в безопасности. Я чувствую, что меня видят не только как человека, которым я пытаюсь стать, но и как того, кем я всегда была. Мне не нужно скрывать, кто я есть.

Даже если мы не будем вместе, или если мы никогда не выйдем за рамки этого момента, я точно знаю: именно с ним я хочу этим поделиться.

— Я уверена на тысячу процентов. Хочу, чтобы это был ты, — говорю я, поднимая подбородок, и в моем голосе слышна непоколебимая твердость.

На мгновение между нами повисает пауза, его глаза изучают мои, впитывая всю серьезность сказанного мной.

Наконец, когда тишина становится слишком тяжелой, он кивает.

— Хорошо.

— А теперь, если ты закончил защищать мою добродетель… не вернешься ли ты к тому рычащему, грязно говорящему мужчине, которым был минут пятнадцать назад? — я прикусываю губу, сдерживая смешок, когда его взгляд сужается, и он наклоняется вперед, кусая чувствительную кожу на изгибе моего плеча, погружая зубы до тех пор, пока я не издаю стон. Нуждающийся, отчаянный звук, который на секунду кажется мне чужим.

Его язык скользит по только что укушенному месту, и каждая нервная клетка моего тела разом оживает.

Боже, как он так хорошо читает мое тело? Порой кажется, он знает его лучше, чем я сама. Знает, где именно прикоснуться, поцеловать, лизнуть, чтобы свести меня с ума от желания.

После оргазма, который он только что подарил мне своим языком, я отчаянно жажду большего.

Пульсация внутри меня нарастает с каждым движением его языка.

Мои соски напряжены до предела, и ощущение их трения о его грудь настолько приятно, что я задаюсь вопросом: а могу ли я кончить просто от этого?

Он отрывает губы от моей кожи, и его дыхание обжигает ее, вызывая мурашки, бегущие по всему телу.

Он оставляет поцелуи везде, куда могут дотянуться его губы — на моей ключице, выпуклости груди, шее, пока я уже почти не задыхаюсь.

— Я хочу, чтобы ты была сверху, двигайся медленно или быстро, как захочешь. Я хочу, чтобы ты контролировала все, малышка.

— Хорошо, — бормочу я, проводя рукой по его груди, пытаясь усмирить бурю внутри себя.

Он такой внимательный, такой уверенный, и это… мило.

Слово, которое я никогда бы не подумала использовать для описания мужчины подо мной.

Он задерживает на мне взгляд еще на мгновение, будто давая время передумать, и когда я не делаю этого, а лишь отвечаю дерзкой улыбкой, он протягивает руку между нами и сжимает основание своего члена, лениво проводя вдоль него рукой.

Это невероятно сексуально. Я мысленно отмечаю попросить его… изучить это подробнее позже. Есть много вещей, которые я хочу изучить с ним.

— Введи мой член в себя, сантиметр за сантиметром… Я хочу, чтобы ты приняла его полностью, — хрипит Сейнт.

Мой клитор пульсирует в ответ. Я приподнимаюсь на дрожащих коленях, руки цепляются за его плечи, и я делаю, как сказано.

Он проводит своим возбуждением по моей киске, покрывая широкую головку моей влагой и растирая ею мой клитор. Подушечка его большого пальца скользит по прорези, вокруг пирсинга, от которого мне одновременно и любопытно, и слегка страшно узнать, каково это будет, когда он окажется внутри меня.

Мое сердце колотится от предвкушения, опьяняющего желания, стольких разных эмоций, но все кажется таким правильным.

— Черт возьми, я чуть не забыл про презерватив. Ты сводишь меня с ума, Золотая девочка, — он стонет, откидывая голову на изголовье. — И я даже не взял кошелек, а значит…

— У тебя его нет?

Он кивает.

— Ничего страшного. Я просто заставлю тебя кончить своим ртом… — он наклоняется и целует уголок моих губ. — Своими пальцами… — оставляет еще один поцелуй у края моей челюсти.

— Давай обойдемся без него.

Он резко отстраняется, хмуря брови.

— Я никогда не занимался сексом без презерватива.

— Что ж, по совпадению, я тоже, — ухмыляюсь. — У меня стоит спираль. Действует семь лет, так что если ты чист… я тоже.

Сейнт сглатывает, его ладонь скользит по моим волосам, взгляд метается между моих глаз.

— Я чист. Ты уверена?

Я закусываю нижнюю губу, обхватывая рукой основание его члена и направляя его к своему входу, не отрываясь от его напряженного, горящего взгляда, пока медленно опускаюсь, пока кончик не оказывается внутри меня.

— Уверена.

На самом деле не так больно, как я представляла. Скорее, это жгучее, острое ощущение, пока мое тело растягивается, чтобы принять его.

— Бооже, Леннон, — он хрипло стонет. Легкий дискомфорт отступает, когда я наблюдаю за ним. Его ноздри раздуваются, челюсть напряжена, зубы стиснуты.

Он явно изо всех сил пытается сохранить самообладание.

Внезапно его губы находят мои, сталкиваясь с ними так, будто он не мог прожить без этого ни секунды дольше. Его язык проникает в мой рот, пока он целует меня так, что перехватывает дыхание, и я медленно, сантиметр за сантиметром, опускаюсь на него. Это мучительно медленное погружение — смесь дискомфорта и наполненности, которую я никогда не испытывала.

— Да, вот так моя хорошая девочка, — хвалит он, сжимая мои бедра, поддерживая меня. — Ты так чертовски хорошо принимаешь мой член, малышка. Черт, просто посмотри на себя.

Мой взгляд падает на то место, где мы соединены, его огромный, испещренный венами член входит в меня.

— О боже, — я стону, закрывая глаза. — Это всего лишь кончик, Сейнт!

Его смех низкий и хриплый.

— Ты сможешь принять его. Я знаю. Покажи мне, как эта тугая маленькая киска создана для меня, Леннон, создана, чтобы принимать мой большой член.

Боже, как я обожаю это. Его грязные, непристойные слова.

Я никогда не думала, что меня так возбуждает, когда кто-то говорит со мной подобным образом, но каждый раз, когда он это делает, мне становится так горячо внутри, так мокро…

Прерывисто выдыхаю, опускаясь на него все ниже, пока не достигаю точки сопротивления, где кажется, будто он разорвет меня своим большим членом. Мои ногти впиваются в его плечи, глаза зажмурены.

— Ну конечно, у тебя до идиотизма огромный член, — бормочу я, замирая неподвижно.

Я чувствую, как он смеется подо мной.

— Кажется, я предупреждал тебя об этом при встрече.

Как всегда, самоуверенный.

И, как всегда, невероятно сексуальный.

— Подыши, малышка. Станет нам лучше, как только ты прочувствуешь момент. Просто сосредоточься на мне.

Я смотрю, как он плюет себе в ладонь, прежде чем поднести пальцы к моему клитору и начинает медленно водить по нему, применяя идеальное давление, посылая через меня разряд удовольствия.

— Давай, малышка, трахни себя моим членом. Прими меня, как хорошая девочка.

Он буквально направляет меня словами, и это именно то, в чем я нуждалась и даже не подозревала.

Я проглатываю тревогу и делаю глубокий, дрожащий вдох, прежде чем медленно опуститься на его член полностью. Боль длится всего мгновение, пока он разрывает мою девственность, но затем… быстро стихает, превращаясь в пульсирующую глухую боль внутри.

Я полностью опустилась, мой клитор касается коротких, мягких волос у него на лобке. Руки Сейнта нежно скользят по моим бедрам, спине, его губы прикасаются к моей горящей коже.

— Вот так, малышка. Я так горжусь тобой, — хрипло говорит он. — Черт, ты так хороша, Леннон. Так чертовски хороша, сжимаешь мой член, — я чувствую, как он пульсирует во мне, его пальцы впиваются в мягкую кожу бедер, удерживая меня неподвижно, его дыхание сбито. — Не двигайся, или я кончу. Мне нужна секунда.

От этой мысли дрожь пробегает по спине, и впервые я осознаю… как сильно мне бы этого… хотелось.

Взгляд Сейнта темнеет, скользя по моему лицу, уголок его губ изгибается в сексуальную ухмылку.

— Тебе это нравится.

Это не вопрос, а утверждение.

Горячая краска заливает мою шею, устремляясь к щекам. Не знаю, почему мне вдруг стало стыдно за это, возможно, потому что это так интимно, так эротично. Мысль о том, чтобы он кончил внутрь, так заводит.

— Боже, малышка, я чувствую, как ты сжимаешься вокруг меня. Ты хочешь, чтобы я наполнил тебя? Накачал твою дырочку своей спермой, пока она не будет вытекать из тебя, а?

О, боже.

Я ощущаю пульс между ног и киваю, выпаливая:

— Я хочу это… везде. Хочу, чтобы это было внутри меня.

— Ты меня убьешь, Леннон, — рыкает он.

Мои бедра извиваются, отчаянно пытаясь двинуться, погнаться за пламенем, тянущим внизу живота.

Я приподнимаюсь на коленях, кончик его члена еще остается во мне, а затем скольжу вниз, вращаю бедрами, ерзаю клитором о его лобковую кость. От трения пальцы ног сжимаются.

Остается крошечная боль, но ее сменяет что-то совершенно другое — ослепительно горячее удовольствие.

— Мне нужно… мне нужно больше. Пожалуйста.

Сейнт стонет, напрягая бедра и входя глубже.

— Черт, мне нравится слышать, как ты умоляешь.

Он двигает меня вверх и вниз по своему члену, врезаясь в меня резкими, твердыми толчками, от которых голова кружится, а взгляд мутнеет.

— Не останавливайся. Не… Не останав… — я тяжело дышу.

Вдруг он переворачивает нас, движение легкое, он не выскальзывает из меня, когда моя спина ударяется о матрас. Его грубая ладонь скользит по задней части моего бедра, и он подтягивает мою ногу выше к себе, снова погружаясь в меня до конца.

Эта поза кажется еще лучше. Мои пальцы ног сжимаются, пальцы цепляются за волосы на его затылке, когда он захватывает мои губы, поглощая мои бесстыдные стоны.

Он входит глубже, так глубоко, что мне кажется, будто он внутри моего живота, и вращает бедрами.

Когда он выходит, я стону:

— Боже мой… Сейнт… — удовольствие крадет дыхание, я глотаю воздух, пока он продолжает трахать меня, бедрами стуча о мои. — Я кажется… я сейчас…

— Скажи, куда мне кончить, малышка. Скажи сейчас же.

Я так близка, так, так близка, что едва могу мыслить.

— На меня.

Его бедра напрягаются, он попадает в ту точку внутри меня, от которой глаза закатываются. Ослепительное, яркое удовольствие накатывает волной, погружая меня в оргазм. Мой живот дрожит, напрягается, а удовольствие пронизывает все тело.

— Моя девочка, сжимает мой член, словно создана для меня, — Сейнт шепчет, хрипло и с нуждой, делая мой оргазм еще сильнее, продлевая его, пока каждая мышца не становится вялой. Он выходит из меня, и мои глаза широко открываются, когда он встает на колени и сжимает кулак вокруг члена, изливая все на мой живот.

Его губы приоткрыты, глаза сжаты, он стонет, окрашивая меня своей спермой, густые струи скапливаются в пупке.

Боже, видеть его дрожащим, с рельефными мышцами, когда он дрочит и помечает меня — это самое сексуальное, что я когда-либо видела.

Когда он заканчивает, его глаза медленно открываются, с удовлетворенной улыбкой рассматривая меня.

— Ты ахуенно выглядишь, покрытая моей спермой. Моя грязная хорошая девочка.

Я зажимаю нижнюю губу между зубами и провожу пальцами по сперме на животе, наблюдая, как его взгляд темнеет, зрачки пылают, когда я подношу их к губам. Обвиваю губы вокруг пальца и сосу. Ему нравится. Именно поэтому я набираюсь смелости это сделать.

— Не дразни меня, малышка. Тебе будет больно, а я хочу трахать тебя снова и снова. В следующий раз сделаю так, чтобы каждая капля осталась внутри тебя, — хрипло произносит он, но уходит с кровати.

Я опираюсь на локти, собираясь спросить, куда он идет, но он исчезает в ванной, а я слышу шум воды. Потом он возвращается с полотенцем.

Его колено касается кровати, и он наклоняется надо мной, аккуратно смывая сперму с живота. Я не знала, чего ожидать от этого опыта с Сейнтом. Знала, что он не из нежных, но он удивляет. Он внимательный и заботливый.

Он бросает грязную тряпку в корзину для белья, а я тянусь к одеялу, чтобы прикрыться, но он отдергивает его.

— Черт, нет, — он разводит мои бедра и ложится между ними на живот, смотря в мои глаза. — Сейчас я позабочусь о тебе, малышка.

Кажется, у меня сердце сейчас выскочит из груди. Он только что забрал у меня девственность. Наверное…

— Не нужно, Сейнт. Там, наверное, немного крови… ты понимаешь, — я говорю, глядя на свое тело и на него.

Ощущаю теплое дыхание его смеха на своей чувствительной коже.

— И что? Ты думаешь, мне это важно? Я буду облизывать твою опухшую, маленькую киску, пока каждая капля не окажется у меня на языке.

Ох.

Ну, ладно…

Мысль исчезает, когда он делает ровно то, что сказал, и проводит языком по мне, и лижет, пока я забываю о боли. Все, о чем я думаю, это то, как он без стеснения поглощает меня.

— Знаешь, какая ты на вкус, Золотая Девочка?

Я смотрю на него, замечая его уверенный, собственнический взгляд.

— Моя.

СЕЙНТ

— Сейнт… Не. Смей, — Леннон скользит назад, постепенно увеличивая расстояние между нами. — Я серьезно!

Моя ухмылка становится шире.

— Ммм. Ты уверена?

Конечно, нет.

Бросая хоккейную клюшку, я устремляюсь за ней. Смеюсь, когда она вскрикивает и мчится прочь так быстро, как только может… но этого недостаточно, ведь я на фут выше, а мои ноги почти равны длине ее тела.

Так что поймать мою Золотую девочку проще простого.

Но, черт возьми, я бы гнался за ней хоть на край света, если бы потребовалось.

— Клянусь Богом, Сейнт, если ты… — ее угроза обрывается, когда я обхватываю ее талию сзади, сменяясь писком и милым смешком, от которого у меня член встает. Я поднимаю ее и кружу, не в силах сдержать собственный смех, пока она пытается вырваться.

Наклоняюсь к ее уху, понижая голос:

— Разве ты уже не поняла, что бывает, когда ты меня дразнишь? Или… ты хотела, чтобы я тебя поймал?

Она поворачивает голову, глядя на меня снизу вверх, закусывая пухлую губу.

— Может быть.

Моя угроза отшлепать ее задницу оказалась вовсе не угрозой.

— О боже, — говорит она, широко раскрыв глаза и глядя мимо меня. — Там кто-то есть.

Я ослабляю хватку, чтобы обернуться, и в эту секунду ее непослушная попка толкает меня в живот — не сильно, но неожиданно. Мои руки опускаются, и она убегает, ее смех эхом разносится по катку, она показывает мне розовый наманикюренный средний палец.

Да, она точно получит по заднице, и я с нетерпением этого жду.

Так у нас все и началось с той ночи, когда я пришел к ней домой… В ту ночь, когда она отдала мне свою девственность.

Отдала то, чего я не чувствую себя достойным, но ради нее постараюсь стать таким.

С Леннон все кажется естественным, легким. Без напряжения и ожиданий.

Мы ссоримся и миримся, я гоняюсь за ней по катку, пока она не начинает задыхаться.

По ночам она заставляет меня смотреть глупые фильмы, от которых я засыпаю, но это не имеет значения, потому что я все время смотрю на нее, впитывая тот факт, что она выбирает проводить время с таким неудачником, как я, хотя могла бы этого не делать.

И если я думал, что мы не могли держать руки друг от друга до той ночи, то теперь это совсем другой уровень. Та ночь открыла то, что ни один из нас не стал отрицать.

Неожиданная связь, которая больше, чем просто физическая.

Я не понимаю этого и не знаю, что это значит. Знаю только, что мне нравится Леннон, и не только когда она затаскивает меня в свою квартиру, прежде чем я успеваю поздороваться.

Мне нравится вся она.

За последние пару недель я понял, что моя Золотая девочка ненасытна.

Мне требуется всего двадцать секунд, чтобы поймать ее во второй раз, и она вздыхает, задыхаясь, поворачиваясь ко мне лицом, обвивая руками мою шею, ее пухлые розовые губы надуты.

— Ты не можешь просто позволить мне выиграть?

— Ты вообще меня знаешь? Ни за что, малышка. Думаешь, я откажусь от шанса сделать твою милую попку розовой? Ни за что.

Мой телефон вибрирует в кармане, и я знаю, что это будильник, сообщающий, что время на льду официально закончилось. Похоже, продолжим нашу игру в кошки-мышки позже.

Она вздыхает, понимая.

— Как быстро пролетело время. Э-эм… какие у тебя планы на вечер?

Я ухмыляюсь.

— Поеду домой, проверю маму, удостоверюсь, что с ней все в порядке, потом не знаю. Может, посплю. Я устал, знаешь, от всей той работы, которую проделал.

Тепло разливается по ее щекам, и я усмехаюсь, когда она толкает меня в грудь, закатывая глаза.

— Придешь? — выдыхает она.

— Ты имеешь в виду, как каждую ночь с прошлой недели?

Ее губы изгибаются в лукавой улыбке.

— Очевидно.

Вот так, два часа спустя, я лежу, развалившись в ее розовой, украшенной рюшами кровати, свесив ноги, а она устроилась на мне.

И все же… мы почти одеты.

Это очень похоже на объятия, и от этого меня немного передергивает. Я никогда раньше не обнимался ни с кем. Думаю, я даже в детстве не обнимался с собственной мамой.

Ласка вне секса — это не мое.

Но когда она лежит на мне, такая расслабленная, умиротворенная, подперев подбородок рукой и глядя на меня… не знаю, это кажется правильным.

Может быть, это моя новая норма.

И, возможно, мне это чертовски нравится.

Кончик ее пальца мягко скользит по татуировкам на моей груди, обводя очертания роз. Ее длинные рыжеватые волосы собраны заколкой на затылке, на лице нет макияжа, кроме блеска для губ, длинные ресницы почти касаются щек, пока она разглядывает татуировки.

Она смотрит на искусство, а я смотрю на нее.

Она даже не подозревает, что сама — искусство в чистейшем виде, и я бы с радостью вытатуировал ее образ на своей коже.

— Больно было?

— Не особо, — качаю я головой. — Не так уж плохо. У меня довольно высокая терпимость к боли, — ее взгляд падает на заживающие синяки вокруг моего глаза, все еще напоминающие о той ночи. По крайней мере, из этой дерьмовой ситуации вышло кое-что хорошее — мы с ней. — Есть несколько мест, на которых набивать больнее всего. Ребра, локоть, верх руки, но это было терпимо. Честно говоря, начинаешь привыкать к этому ощущению. Наверное, поэтому у меня их так много.

Она проводит пальцем по надписи на моем боку, ее взгляд скользит по буквам.

— Мне они нравятся.

Я ухмыляюсь:

— Да?

Она кивает:

— Так банально по-хулигански, — ее поддразнивающий тон заслуживает легкого шлепка по заднице, и она хихикает, прежде чем выражение ее лица становится серьезным. — Но они тебе подходят, и мне нравится, что у них есть смысл. Это истории, которые ты всегда будешь носить с собой.

Я рассказал ей о большинстве из них, и она слушала внимательно, словно ей действительно интересно, почему я их сделал.

Когда подушечки ее пальцев снова скользят по моей груди, мой взгляд падает на кольцо на ее пальце. Розовое с золотом, в форме сердечка, изящное… очень в ее стиле.

Я знаю, что это кольцо целомудрия, только благодаря словам Беннетта, но она никогда об этом не упоминала сама.

— Что это за кольцо? Я никогда не видел, чтобы ты его снимала. Оно что-то значит? — спрашиваю я.

Она молчит мгновение, прежде чем кивнуть:

— Да, эм… это мое кольцо обещания. На самом деле неловко об этом говорить, но раньше это было кольцо целомудрия, которое подарили мне родители, — ее щеки розовеют, и она прикусывает губу: — Я знаю, что это старомодно и архаично, но мне с детства внушали, что я должна сохранить себя для брака. И после некоторых событий в моей жизни… я решила переосмыслить его значение. Теперь это обещание самой себе делать собственный выбор в отношении своего тела, своей жизни. Никогда не позволять никому решать это за меня. Не то чтобы это все еще актуально, но это обещание дарить себя тому, кому я хочу, без чувства вины или последствий.

Она осторожно снимает кольцо и наклоняет его:

— В день, когда я дала себе это обещание, я попросила выгравировать на внутренней стороне надпись.

На внутренней стороне написано: De meo arbitrio.

— Это значит «по собственной воле», — добавляет она, надевая кольцо обратно на палец. — Вот так.

Это совсем не то, что я ожидал услышать, но я рад, что она дает своему отцу символический отпор. Мои пальцы скользят по изгибу ее плеча, по небольшому участку обнаженной, кремовой кожи, выглядывающей из старой хоккейной футболки, которую она украла у меня несколько дней назад. Я чуть не сорвал ее, когда впервые увидел ее в ней. Она вышла из ванной, одетая только в эту футболку, и что-то первобытное и собственническое всколыхнулось в моей груди.

«Моя», — единственное, о чем я мог думать.

Правда в том, что я даже не знаю, принадлежит ли Леннон мне, но я точно знаю, что она не будет принадлежать никому другому.

Ни за что.

— Чем хочешь заняться после выпуска? — спрашиваю я.

Вопрос кажется случайным, но, черт возьми, сейчас я думаю только о том, что будет дальше, куда нас приведет эта дорога? О том, какое будущее нас ждет.

Что произойдет, если она когда-нибудь узнает о той истории с нашими отцами?

Будет ли она ненавидеть его за то, что он натворил, или возненавидит меня за то, что я виню ее отца?

Все это тяжелым грузом лежит у меня на сердце. Это… чувство вины. Оно непривычно и крайне дискомфортно.

Я просто не хочу причинять ей боль.

— Честно говоря, я не знаю, — она морщится, словно мысль о неопределенности своего будущего так же неприятна, как и вина, которую я храню в себе. — Я всю жизнь делала ровно то, что мне говорили, никогда не задавая вопросов и не сопротивляясь. Всегда выполняла то, чего от меня ожидали. Примерная дочь, — я наблюдаю, как напрягается ее горло при глотании.

Протягиваю руку и беру ее ладонь, переплетая наши пальцы и медленно поглаживая мягкую кожу ее руки большим пальцем.

Не знаю, правильно ли я поступаю, но мне кажется, ей нужно это прикосновение. Я понимаю, что ситуация с отцом причиняет ей боль, даже когда она пытается надеть броню, такую же толстую, как моя.

Я понял, что Леннон мягкая во всех важных местах, но особенно — в сердце.

Мой большой палец продолжает двигаться, пока она говорит:

— До этого года у меня не было возможности планировать будущее вне того пути, который выбрали для меня родители. Я часто думаю об этом. О том, что моя семья богата… самые красивые машины, дом с семью спальнями, хотя нас всего трое, дизайнерские платья. Я жила в роскоши, и понимаю, насколько мне повезло. Поверь, я это осознаю, — она делает паузу, выдыхая. — Но среди всего этого… единственной роскошью, которой у меня никогда не было… это свобода.

Ирония не ускользает от меня. Моя Золотая девочка… в золотой клетке.

— В любом случае, до недавнего времени у меня не было шанса подумать о том, чего я действительно хочу. Но, кажется, я хотела бы работать с детьми? И как-то связать это с катанием на коньках. Может быть, работать с детьми из малообеспеченных семей. Открыть каток и дать возможность каждому следовать за своими мечтами, — Леннон улыбается, ее глаза загораются, когда она говорит об этом.

Я не могу представить, в чем бы она могла быть лучше. Она добрая, терпеливая, приземленная.

Полная противоположность той девушки, какой я ее считал, когда она впервые пришла на каток.

— Я думаю, у тебя все получится, — наконец говорю я, слегка улыбаясь. — Делай то, что делает тебя счастливой, и к черту, что кто-то об этом думает. Пусть это станет твоим девизом отныне. Будь дикой, будь непокорной. Полная анархия, Леннон. К черту все.

В ее глазах вспыхивает гордость.

— Хм. Мне нравится. Может, начну с татуировки.

— Да? — я отпускаю ее руку, подтягивая ее выше по своему телу, пока она полностью не оказывается надо мной, мои губы замирают в сантиметре от ее губ. — Что ты выберешь? Бабочку? — кончиками пальцев я рисую ее на ее бедре, чуть ниже края моей футболки, замечая, как она тает в моих объятиях, дрожь пробегает по ее спине. — Хм, нет, слишком банально. Как насчет… цветка? — я рисую лепестки, поднимаясь под футболку, прорисовывая стебель. Мои губы едва касаются ее губ, специально, но в глубине ее красивых бледно-зеленых глаз вспыхивает желание. — Сердце? — сантиметр за сантиметром мои пальцы поднимаются выше, не отрывая взгляда от ее глаз. — Нет, ничего такого. Я придумал.

— Что? — ее слова вырываются прерывисто, шепотом у моих губ.

— Золотой феникс. Ты же восстала из пепла.

СЕЙНТ

ЗОЛОТАЯ ДЕВОЧКА: Я не говорю, что скучаю по тебе, но говорю, что скучаю по твоему 🍆

СЕЙНТ: А что я тебе говорил?

ЗОЛОТАЯ ДЕВОЧКА: …

СЕЙНТ: Если ты хочешь мой 🍆, все, что нужно — это попросить. Ты просишь, Золотая девочка?

ЗОЛОТАЯ ДЕВОЧКА: Придешь ко мне после тренировки на льду? Может… мы побудем вместе завтра? Проведем весь уикенд дома?

СЕЙНТ: Дай-ка посмотрю свое расписание

ЗОЛОТАЯ ДЕВОЧКА: Знаешь что, забудь. Больше никаких тебе 👅💦

СЕЙНТ: Да ладно. Ты же знаешь, что я единственный, кто может заставить тебя так кончать, единственный, кто вообще может заставить тебя кончить

ЗОЛОТАЯ ДЕВОЧКА: Неужели? Может, стоит проверить эту «теорию»

СЕЙНТ: 🤷♀️Тогда сама виновата, если у него окажутся сломаны обе руки, и он даже подрочить себе не сможет

СЕЙНТ: Ты же знаешь, как я люблю драться, малышка, не испытывай меня

СЕЙНТ: Надень сегодня мою любимую юбку

ЗОЛОТАЯ ДЕВОЧКА: И с каких это пор я должна тебя слушаться?

СЕЙНТ: С тех пор, как хочешь, чтобы мой язык был на твоей киске

СЕЙНТ: Будь хорошей девочкой и слушайся.

Конечно, она послушалась и надела ту самую юбку, от которой у меня встал еще до того, как я успел как следует ее разглядеть.

Именно так мы и оказались в штрафном боксе, где она сейчас совершенно, восхитительно обнажена.

Ее розовые соски напряжены от прохлады катка, и я не могу удержаться, чтобы не наклониться и не взять один в рот, позволив зубам скользнуть по чувствительному бугорку.

Она постанывает, а я улыбаюсь, перекатывая сосок между зубами.

— Сейнт, пожалуйста.

Черт, как же я люблю, когда она умоляет.

Она провела большую часть последних дней в мольбах. О моих пальцах, моем языке, моем члене.

Словно с того момента, как мы переступили грань, с той ночи, когда я забрал ее девственность, мы не можем удержать руки друг от друга.

Мы оба узнали, как ей нравится, когда я груб с ней, и когда я довожу ее до грани оргазма, лишь чтобы отнять его, продлевая муку, пока она не сходит с ума. После этого она кончает так сильно, черт возьми.

Я отрываю рот от ее соска, раздается звучный чмок, эхом разносящийся по боксу.

— Ммм, что «пожалуйста», малышка?

— Прикоснись ко мне. Я… — она задыхается. — Доведи меня до оргазма. Пожалуйста.

Когда она извивается на скамье, мой взгляд падает на ее киску, уже блестящую и влажную, кремовая влага покрывает внутреннюю сторону ее бедер.

— Какая же ты хорошая девочка, так красиво просишь. Ты уверена, что не против?

Ее язык выскальзывает, чтобы смочить губы, и она кивает без малейших колебаний.

Я тянусь к рулону хоккейной ленты, завалявшемуся в углу бокса — кто-то, видимо, забыл, — и другой рукой свожу ее запястья вместе, поднимая их над головой.

Стянув конец ленты зубами, я начинаю аккуратно обматывать ее вокруг запястий. Не слишком туго, но достаточно, чтобы удержать их, достаточно, чтобы держать ее, когда она будет извиваться от моего языка, погруженного в ее киску.

Закончив, я наклоняюсь, отрываю конец зубами и отбрасываю рулон на скамью позади нее. Осторожно прислоняю ее к заднему стеклу бокса и подтягиваю ее попку к краю скамьи, широко раздвигая ее бедра.

Опускаюсь на колени и закидываю ее ногу себе на плечо, прижимаясь губами к мягкой, кремовой коже ее внутренней поверхности бедра.

Боже, я чувствую, как она мокрая — смесь ее сладкого цитрусового геля для душа и возбуждения, что щекочет ноздри и заставляет слюнки течь.

Раздвигаю ее половые губы, раскрывая ее широко, предоставляя полный вид на каждый ее дюйм, и я стону.

Самая идеальная киска на всей гребаной земле между ее бедер.

Та, в которой я хочу утонуть.

— Черт, малышка, посмотри, какая ты мокрая. Нравится, что я связал тебя так, что ты не можешь двигаться, не можешь сбежать от меня, да?

Я прижимаю большой палец к ее набухшему клитору, ее спина выгибается, запястья дергаются в ленте, пока я опускаю рот к ее киске и провожу языком по ее складкам. Лакаю ее медленными, уверенными движениями, которые, как я знаю, сводят ее с ума, потому что она извивается подо мной, двигая бедрами в такт моему рту.

Ввожу два пальца в ее тугую маленькую киску, в то время как языком кружу вокруг ее клитора, прежде чем засосать его в рот. А затем подгибаю пальцы, стимулируя ту точку внутри нее, от которой она сходит с ума.

— Вот там… да, боже… Сейнт, Сейнт… — Леннон стонет, ее жадная дырочка засасывает мои пальцы глубже.

Я трахаю ее пальцами быстрее, звук в ее киске — эротичное эхо, наполняющее комнату, пока я вгоняю их в нее, каждый раз попадая в точку G, чередуя давление губ на клиторе.

Она мечется, дрожит, бьется о мой рот. Я никогда не видел ее такой, и, черт, это так меня возбуждает, что я не могу толком думать.

В моих штанах уже, наверное, мокро от количества смазки, сочащейся из члена.

Я чувствую, как ее киска сжимается вокруг моих пальцев, напрягаясь по мере приближения к оргазму, и не сбавляю темпа. Я пожираю ее, словно умру, если не получу ее сок на свой язык, продолжая неумолимо вгонять пальцы.

Звуки, вырывающиеся из ее рта, дики, чертовски необузданны. Прерывистые всхлипы, задыхающиеся стоны.

— Вот так, малышка. Ты сейчас кончишь на мое лицо, как моя хорошая маленькая Золотая девочка.

Она не просто кончает — она взрывается, как бомба, наконец достигшая конца своего фитиля. Ее ноги трясутся, когда она сжимает их вокруг моей головы, ее попа почти отрывается от скамьи, поток теплой жидкости заливает мой язык, мое лицо, черт, мою рубашку.

Твою мать.

Я только что заставил ее сквиртануть.

Ура, черт возьми.

— О боже, — выдыхает она, наконец обмякнув, когда отзвуки ее оргазма стихают. Я скольжу взглядом по ее телу, останавливаясь на ее лице, затуманенном, отсутствующем взгляде, ее волосах, влажных и прилипших к раскрасневшимся щекам.

Только тогда я вынимаю свои промокшие пальцы из нее и подношу ко рту, облизывая их дочиста.

— Это было… — она замолкает, ее выражение становится застенчивым. — Я что…

Я усмехаюсь, мою грудь распирает чувство собственности:

— Да, малышка, ты только что обрызгала все мое гребаное лицо, и это было самое горячее зрелище, которое я видел в своей чертовой жизни.

— Бляяяять, — стону я, запрокидывая голову и закрывая глаза. — Вот так. Именно так, малышка, принимай каждый сантиметр.

Мои пальцы впиваются в волосы Леннон, пока она скользит ртом ниже по моему члену, принимая его полностью, пока головка не упирается в основание ее горла.

Я почти уверен, что мертв и попал в рай, потому что ничто на этой гребаной планете, кроме ее киски, не может сравниться с этим.

Я сглатываю, заставляя себя поднять голову, чтобы наблюдать, как она принимает меня вглубь.

Она выглядит потрепанно, но, черт возьми, это самая прекрасная неопрятность, которую я видел. Щеки раскраснелись и влажны от слез из-за рвотных позывов, тушь размазана по лицу, слюна стекает по моему члену и покрывает ее подбородок.

Самое сексуальное то, что это была ее идея. Она захотела прогулять дневные занятия, прошептав мне на ухо, что хочет, чтобы я научил ее впервые в жизни сосать мой член.

Естественно, я согласился.

Она была такая чертовски жадная. Как хорошая девочка, какой всегда является, она идеально следует инструкциям.

Она давится, когда я двигаю бедрами, достигая глубины ее горла, и когда я пытаюсь отстранить ее, она качает головой, удерживая меня за бедра.

Черт возьми.

— Если хочешь, чтобы я трахнул твое горло, открой его, малышка. Открой и прими меня глубже, — бормочу я, голос напряжен от усилия. Мои яйца сжаты и пульсируют от потребности кончить. — Хлопни по моему бедру, если захочешь остановиться.

Она кивает, смотря на меня сквозь ресницы, ее насыщенно-зеленые глаза ловят мой взгляд, пока я сильнее впиваюсь пальцами в ее волосы и прижимаю ее рот ниже на своем члене, входя глубоко. Ее язык скользит по пирсингу, дрожь пробегает по моему телу, черные точки танцуют перед глазами, пока я изо всех сил стараюсь держать их открытыми.

От удовольствия они закатываются, но я борюсь, потому что хочу видеть, как она принимает мой член в свое горло.

— Потри свой клитор, малышка. Приготовь свою киску для меня, чтобы я ее трахнул. Сделай ее мокрой и скользкой, чтобы погрузил в нее свой член, — тяжело дышу я, зная, как сильно она любит, когда я говорю с ней грязно. Входя глубоко еще раз, я удерживаю ее там, чувствуя, как она сжимается щеки.

Затем она, блять, сглатывает вокруг моей головки, и мои колени почти подкашиваются.

Твою мать.

Я удерживаю ее неподвижно, пытаясь вспомнить, как вообще дышать, а затем отстраняю ее. Она делает судорожный вдох, прежде чем снова принять меня глубоко, и на этот раз я, блять, не могу сдержаться.

— Я сейчас кончу, малышка. Ты хочешь, чтобы я кончил в твое горло?

Она слегка кивает головой.

Моя голова запрокидывается, и я стону, хриплый звук вырывается из моей груди, пока я двигаю бедрами, входя глубоко и изливаясь в ее горло медленными, прерывистыми толчками.

Пол уходит из-под ног, пока я пытаюсь устоять, кончая сильнее, чем когда-либо в жизни.

— Бляяяять, Леннон, моя хорошая девочка, дала мне наполнить горло своей спермой. Выпей каждую каплю, малышка.

ЛЕННОН

— Боже, Сейнт… Я не могу, — хныкаю я. — Я не могу.

Он мрачно усмехается.

— Можешь, малышка. Давай еще раз.

Боже мой, откуда у него столько выносливости? Это невыносимо.

Мы провели все выходные, запершись в моей спальне, и он доводил меня до оргазма так много раз, в стольких разных позах, что я сбилась со счета. У меня все ноет и болит от напряжения, но в самом восхитительном смысле.

Я зависима от Сейнта Дэверо, и, кажется, мне всегда будет мало.

Его пламенный взгляд медленно скользит вниз по моему телу, наблюдая, как я погружаю пальцы глубже в свою пульсирующую киску.

Смотрит… но не прикасается.

Потому что он хочет видеть, как я сама довожу себя до оргазма.

Это так возбуждает, и я никогда не думала, что мне будет комфортно делать такое, но с ним я чувствую себя дерзкой и уверенной так, как никогда раньше.

— Хорошая девочка. Потри свой жадный клитор. Он требует внимания, малышка, — хрипит он.

Хотя он ни разу не прикоснулся ко мне, я чувствую его взгляд на своем теле, от которого моя кожа горит жарче, а волна удовольствия нарастает внутри.

Стоит мне коснуться клитора, как я разваливаюсь на части, мощный оргазм прокатывается по мне. Голова запрокидывается, и его имя беззвучно срывается с моих губ снова и снова.

— Черт, ты так прекрасна, Леннон. Смотри, как ты разваливаешься на части для меня, покрываешь пальцы своими соками.

Я лежу, не в силах пошевелиться, хотя все тело дрожит.

Сейнт внимательно наблюдает за мной, его взгляд пронзает меня. Когда оргазм наконец отступает, я вынимаю пальцы.

Он охватывает мое запястье и подносит пальцы к своему рту.

— Теперь дай мне попробовать.

Даже после оргазма мой клитор пульсирует, и я сдерживаю желание сжать бедра. Моя влажная плоть все еще чувствительна и перевозбуждена. Он обхватывает губами мой средний и безымянный пальцы и засасывает их полностью в рот, языком вылизывая мои липкие пальцы, пока они не становятся чистыми.

Внезапно я чувствую, как его губы скользят по моему кольцу обещания, он смотрит мне в глаза, пока медленно снимает его ртом, не отводя взгляд.

Выплевывает его в руку с самоуверенной, сексуальной ухмылкой.

— Зачем ты это сделал? — бормочу я, голос все еще хриплый от криков.

— Потому что теперь оно мое, малышка. Ты выбрала меня, Леннон, а я выбираю тебя.

Мой рот открывается, в комнате повисает тишина.

Ох, черт возьми.

Этот мужчина только что… он только что снял мое кольцо обещания с пальца своим ртом, потому что оно… его?

Я пытаюсь осмыслить эти слова, но внезапно Сейнт двигается вперед, накрывает мой рот своим, кольцо исчезло, забылось, возможно, никогда и не существовало.

Легкий привкус моего возбуждения все еще остается на его языке, и это так будоражит.

Если я и поняла что-то за прошедшую неделю, так это то, что нет ничего, что Сейнт любит больше, чем лизать мою киску.

Я слышала от других девушек, как эгоистичны их парни, как они никогда не хотят давать, а только получать, так что не знала, чего ожидать.

Но он провел большую часть выходных с лицом между моих ног.

— Мне нужно быть внутри тебя, малышка. Сейчас же, — бормочет он с отчаянной, лихорадочной ноткой. — Перевернись.

Грубый приказ посылает разряд удовольствия по моему позвоночнику.

Послушно я переворачиваюсь на живот. Понятия не имею, как снова смогу кончить, но его горящий взгляд говорит мне, что беспокоиться не стоит.

Его ладони охватывают мои бедра, и он приподнимает мою попу. Затем я чувствую жгучий всплеск восхитительной боли, когда он шлепает меня по заднице, от этого между моих бедер снова появляется влага.

Господи Иисусе.

Его сильное, мощное тело нависает надо мной, губы касаются моего уха.

— Я буду трахать тебя так, будто ненавижу, но только потому, что знаю, как сильно ты тогда кончишь, малышка.

Это не должно быть так возбуждающе.

Не должно, но чертовски возбуждает.

Я издаю ряд неразборчивых звуков, пока он сильно сжимает мои бедра, кончики пальцев впиваются в мягкие места, и он проводит своим толстым, твердым членом по моим мокрым складкам.

— Лицом вниз, — хрипит он, и я падаю вперед, прижимая щеку к матрасу.

Он шлепает головкой своего члена по моему клитору, грубо стонет от ощущения, а затем хватает мою попу руками и раздвигает ее, прохладный воздух касается моей чувствительной сердцевины.

— Твоя тугая дырочка сжимается впустую, отчаянно желая быть наполненной моим членом, да, жадная девочка? Блять, это ахуенно.

Одним толчком он входит в меня сзади, вышибая воздух из моих легких, мои пальцы впиваются в простыни, пока он начинает меня трахать.

— О боже, — я стону. — Как приятно…

Такого еще не было. Так глубоко… так заполнено...

Бедра Сейнта бьются о мои в глубоких, быстрых, почти жестоких толчках, он трахает меня так сильно, что я медленно продвигаюсь вверх по матрасу от силы его движений.

— Твоя сладкая киска туго сжимается вокруг меня, пытается принять меня всего. Но ты была создана для меня, Леннон. Без сомнения, ты была создана быть моей.

Его рука скользит между моих бедер, пальцы находят мой клитор и водят по нему в быстром ритме, совпадающем с его толчками.

— А теперь кончи для меня, малышка, — стонет он. — Кончи со мной, пока я наполняю тебя своей спермой.

Достаточно всего нескольких грубых проведений его пальцев по моему чувствительному клитору, и лавина удовольствия прокатывается по мне, от оргазма сжимается горло, лишая дыхания, зрение плывет перед глазами.

Я слышу долгий, гортанный стон Сейнта, когда поток тепла наполняет меня, его сперма изливается внутрь густыми волнами. Это лишь продлевает мой оргазм, посылая через меня череду остаточных спазмов. Он вдавливается в меня так глубоко, как только может, и вращает бедрами, яйца трутся о мой клитор, словно он пытается выжать из себя каждую каплю.

— Леннон, малышка… блять… блять.

Когда мое сердцебиение начинает успокаиваться, а тело становится как желе, он медленно выходит из меня, и я обрушиваюсь на матрас, глаза закрываются в моменте чистейшего блаженства и истощения, слившихся воедино.

Кровать прогибается подо мной, и до меня доходит, что я даже не почувствовала, как он ушел, но он вернулся с теплой влажной тряпкой в руке, и я открываю глаза.

Осторожно он раздвигает мои бедра и нежно проводит по мне, очищая. Это одно из моих самых любимых его действий — всегда заботится обо мне и уделяет тихое внимание, в котором я нуждаюсь после таких эмоционально насыщенных, интенсивных моментов.

Это много значит для меня, а он, наверное, даже и не представляет.

Закончив, он ложится рядом со мной на кровать. Комната вокруг нас погружена в тишину, лишь звук цикад за окном.

Я чувствую, как его сильная рука обвивается вокруг моей талии, прежде чем он притягивает меня к себе, большой палец проводит по оголенной коже моего живота.

Чувствуется покой.

Это так правильно… быть в его объятиях.

И я ловлю себя на мысли, что надеюсь, что это никогда не закончится.

ЛЕННОН

Понятия не имею, почему я вдруг нервничаю, но ладони вспотели, пока я разглаживаю подол платья.

Снова.

— Как-то слишком похоже на отношения для человека, который утверждает, что в отношениях не состоит, — поддевает Мэйси с кресла у моего туалетного столика, где она красит свои и без того длинные ресницы тушью перед зеркалом.

Я бросаю на нее взгляд и закатываю глаза:

— Мы… это просто мы. Не знаю, Мэйс. Мы не вешали никаких ярлыков. И потом, это просто встреча.

— Типа… двойное свидание? — насмешливо уточняет она, отбрасывая тушь на столик. — Кого он приведет? Он симпатичный? Я его знаю?

— Без понятия. Я сказала ему, чтобы он взял друга, а он ответил: «У меня нет друзей». Я сказала: «Хотя бы один человек, которого ты считаешь другом, у тебя должен быть», а потом вспомнила, что это Сейнт, и что разговор — явно не его сильная сторона, так что, честно, я понятия не имею.

Пожав плечами, я снова смотрю в зеркало. Не могу решить, переборщила я с нарядом или наоборот слишком просто оделась, выбрав на сегодня мини-платье цвета жвачки. Оно одно из моих любимых: вырез «сердечком», приталенный лиф и мягкая юбка, которая слегка расклешается и останавливается на середине бедра. В пару к нему я выбрала светлые эспадрильи на танкетке — они добавляют мне пару сантиметров. Не то чтобы это имело большое значение рядом с Сейнтом.

Мы всего лишь идем в «Джекc». Это обычное место неподалеку от кампуса, где всегда полно студентов.

Мы же не собираемся в ресторан с мишленовскими звездами. Это всего лишь «Джекс».

Но… это первый раз, когда мы с Сейнтом появляемся где-то вместе, публично, еще и в компании друзей.

Вот откуда берется это волнение. Даже не то чтобы плохое. Просто я не знаю, чего ждать от этого вечера, вот и все.

— Ладно, пошли. Мы же не можем заставлять твоего парн… — Мэйси резко обрывается и ухмыляется. — То есть не-парня и его не-друга ждать. Если ты будешь и дальше пялиться на себя в зеркало, мы точно опоздаем. Ты выглядишь шикарно. Ну все… пошли.

Я украдкой бросаю еще один взгляд в зеркало, а потом выхожу за ней из комнаты.

После короткой поездки через кампус мы находим место для парковки у «Джекса». У меня тут же урчит в животе, стоит только войти внутрь — запах свежего базилика и томатов бьет в нос. Боже, не могу дождаться снова попробовать их пицца-буррито.

Улыбка сама появляется на губах при воспоминании о прошлом разе.

— О, вот они, — говорит Мэйси, и я следую за ее взглядом. В угловой кабинке сидит Сейнт, его огромная, широкоплечая фигура с трудом помещается на сиденье. Напротив него — парень с темно-русыми волосами, примерно того же роста и сложения.

Скорее всего, один из его товарищей по команде.

Я чувствую взгляд Сейнта, пока иду к столу, и, подняв глаза, встречаю его ухмылку — фирменное, самоуверенное искривление губ, от которых я, признаюсь, немного схожу с ума.

Кажется, я в принципе начинаю по нему сходить с ума.

— Привет, — улыбаюсь я, устраиваясь рядом с ним. Он наклоняется к самому моему уху и шепчет так, чтобы слышала только я:

— Еще одно миленькое платье, которое я хочу задрать и трахнуть тебя в нем.

Мои глаза расширяются, едва не выскакивая из орбит от его грязных слов. Боже, это нелепо, насколько сильно он на меня действует. Я сжимаю бедра под столом.

Он прекрасно это замечает.

— Веди себя прилично, — бормочу я, отчего он издает смешок. Щеки горят, пока я оборачиваюсь к Мэйси и его другу, чтобы представить их: — Мэйси, это Сейнт. Сейнт, это моя лучшая подруга, Мэйси.

Он кивает и слегка улыбается.

— Привет. Это Беннет.

— Значит, друзья у тебя все-таки есть? — язвит Мэйси, протягивая руку теперь уже известному мне Беннету. Тот сверкает яркой улыбкой и пожимает ее ладонь.

Он напоминает мне куклу Кена, только русоволосую версию. Очаровательная улыбка, широкие плечи, ямочка на щеке.

— Похоже на то, — бурчит Сейнт.

Беннет усмехается:

— Не слушай его. Он меня обожает. Просто боится признаться, поэтому делает это скрытно.

— Я тебя терплю. Большая разница, — огрызается Сейнт.

Мы с Мэйси улыбаемся одинаковыми улыбками, наблюдая за их перепалкой.

— Раз ты не выходишь из группового чата, значит, все иначе. Признайся — мы друзья, и ты меня любишь, — настаивает Беннет, а Сейнт только качает головой.

— Потому что ты добавлял меня туда пять тысяч, мать твою, раз. Телефон пищал круглосуточно.

— Да пофиг. Суть в том, что ты остался, — парирует Беннет, явно очень довольный этим фактом.

И, честно говоря? Он имеет на это право. С Сейнтом нелегко, я знаю это по собственному опыту.

Мне нравится, что Беннет не сдается и вытаскивает Сейнта из его привычной скорлупы. Ему нужны друзья. Люди, которые будут рядом, которые докажут, что он не такой уж и нелюбимый.

Иронично, но Беннет — это золотистый ретривер рядом с Сейнтом, который типичный черный кот.

Они прямо день и ночь.

Сейнт даже не успевает ответить, хотя я уверена, что слова вертятся у него на языке, потому что официантка подходит, чтобы принять заказ. Естественно, все мы берем пиццу-буррито.

— Леннон, вы с Мэйси придете на нашу игру? Мы можем достать вам хорошие места. Преимущества быть звездным вратарем, — говорит Беннет и засовывает в рот половину хлебной палочки одним махом.

Я утаскиваю одну с тарелки передо мной и пожимаю плечами, неуверенно:

— Ну… если он захочет.

— Я почти уверен, что ты единственная причина, по которой этот парень вообще хоть раз в жизни улыбнулся. Буквально, один раз, — сухо бросает Беннет.

Сейнт фыркает рядом со мной, но когда я смотрю на него, то замечаю тень улыбки, чуть подергивающей уголок его губ, и у меня внутри все переворачивается.

— Я вообще-то… никогда не была на хоккейной игре, — признается Мэйси, пожимая плечами. — Но я не против сходить в мужской аквариум.

Из Беннета вырывается глубокий смех, он качает головой:

— Мужской аквариум? Что, черт возьми, это значит?

Она снова пожимает плечами:

— Стекло… а внутри хоккеисты. Как… аквариум. Ладно, забудь, — она тихо смеется, вдруг смущаясь и опуская взгляд на пустую бумажную трубочку на столе.

— Прикольно, блонди, — ухмыляется он.

Моя лучшая подруга… флиртует с Беннетом?

Я поворачиваюсь к Сейнту, его темная бровь приподнята. Его взгляд тоже скачет между нашими друзьями, и я почти уверена, что он думает о том же.

— Спасибо, что пришел сегодня. Я знаю, «тусоваться с людьми» не совсем твое, — шепчу я Сейнту, когда мы выходим на крытую террасу «Джекса». Влажный вечерний воздух окутывает нас. В большинстве мест по стране уже наступает осень, и хотя листья в Новом Орлеане начали падать, у нас в самом разгаре сезон ураганов, и дни все еще знойные и мучительно влажные.

Мы сбежали, когда Беннет и Мэйси увязли в бурной «дискуссии» про сохранение океана. Он понятия не имел, во что ввязывается, заговорив о морских черепахах с моей подругой-типичной-хиппи, обожающей Землю.

Плечо Сейнта чуть дергается:

— Видимо, мое — это только ты, Золотая Девочка, — его слова теплом растекаются внутри, сердце бешено колотится.

— Я? — едва выдыхаю, губы дрожат.

Он кивает:

— Я не знаю, что делаю, Леннон. И мне пиздец как страшно. Страшно облажаться с лучшим, что случилось в моей жизни. Страшно, что я никогда не буду достоин тебя, как бы ни старался. Но ты здесь, — его пальцы обхватывают мое запястье, он поднимает мою ладонь и кладет ее себе на грудь, прямо на сердце. — Так глубоко.

Я пытаюсь не обращать внимания на то, как в груди все сжимается от напора эмоций, но под моей ладонью стучит его ровное, сильное сердце — и сопротивляться невозможно.

— Я не знаю, что все это значит, и понятия не имею, куда дальше… просто знаю, что не хочу быть без тебя. Не могу быть без тебя, малышка, — его голос срывается, и я чувствую, как слезы жгут глаза.

В следующее мгновение я врезаюсь в его твердое, неуступчивое тело, руки обвиваются вокруг его шеи, я прижимаюсь лицом к его плечу. Его сильные руки замыкаются у меня на спине, он поднимает меня, прижимает к себе, мои ноги повисают в воздухе.

— Я дерьмово умею говорить… выражать то, что чувствую, Леннон. Я, скорее всего, говорю все не так. Я никогда не умел общаться иначе, кроме как через тело, — хрипло шепчет он в мои волосы. И я клянусь, будто слышу, как мое сердце трещит.

Невысказанные слова весят так тяжело, что можно задохнуться.

Его отец-тиран. Его неспособность строить что-то большее, чем мимолетная интрижка. Его репутация на льду. Его страх сблизиться хоть с кем-то.

Я крепче прижимаюсь к нему, целую его шею, будто хочу раствориться в нем, пытаюсь говорить на его языке — так, как ему привычно.

— Все в порядке, Сейнт. Для меня этого достаточно. Мне тебя хватает. Мне не нужны идеальные слова, мне нужен ты. Плевать в каком виде, ладно? Мы просто будем собой. Вот и все.

Говорить это легко даже посреди всей этой сложности, потому что быть с Сейнтом так просто.

Влюбиться в него было так же естественно, как дышать. Думаю, я начала влюбляться гораздо раньше, чем поняла. Все это время я вдыхала его частички, даже не замечая, как он переплетается во мне.

— Не оставляй меня. Пожалуйста, малышка, — шепчет он так отчаянно и тихо, что я едва слышу. Его руки сжимают меня сильнее, словно он боится самой мысли об этом.

СЕЙНТ

Единственное, что мне хоть немного нравится в этом вечере — Леннон в этом чертовом платье.

У меня уже стоит член в штанах, и легче не становится, пока я смотрю, как она разглаживает черный бархат, обтягивающий ее тело.

Я едва не подавился собственным языком, когда увидел, как она задрала платье к верхней части бедер, перекинула ногу на шпильке через сиденье и устроилась сзади на моем байке, будто делала это тысячу раз.

Это было самое сексуальное зрелище в моей жизни. И все это время я только и думаю, как бы отвезти ее обратно домой и сказать к черту этот идиотский бал, на который мы оба не хотели идти с самого начала. Намного лучше было бы провести ночь внутри нее, доводя ее до оргазмов, пока она не отключится, и пока у меня не кончатся силы.

Да, воображение разгулялось на полную, глядя на нее в этом платье и на каблуках.

И, черт возьми, это так символично, что первый раз она села на мой байк именно в винтажном, дорогущем бальном платье, по пути еще на один никчемный бал ее отца.

Разительный контраст между той девчонкой, какой она была, когда я ее встретил, и той, что стоит передо мной сейчас.

— Что? — спрашивает она, заметив мой взгляд. Ее глаза расширяются. — У меня попу видно?

Я усмехаюсь, подхожу ближе и обвиваю рукой ее талию. Мне пиздец как хочется целовать ее, но я не хочу испортить макияж, на который она убила кучу времени.

Да ей и не нужен весь этот грим. Она красива всегда. Но эти ярко-красные губы… да, у меня на них есть особые планы.

— Попку не видно. Но если бы было видно, мне пришлось бы драться со всеми еще до того, как мы войдем внутрь, малышка, — я склоняюсь к ее уху. — Просто не могу перестать думать о том, что сделаю с тобой позже, когда ты будешь в этих каблуках.

Она резко вдыхает, и я отстраняюсь, глядя на нее сверху вниз. Ее зеленые глаза вспыхивают из-под темных густых ресниц, а губы кривятся в лукавой улыбке.

— Знаешь, забавно, что ты это сказал. Я как раз думала, что можно сделать вот с этим, — ее пальцы обвивают черный галстук у меня на шее, и она тянет мои губы к своим, сладко выдыхая, когда я ее целую.

Без понятия, почему, черт возьми, она выбрала меня. Но, думаю, я самый везучий ублюдок на планете, раз так вышло.

Когда она отстраняется, с ее губ срывается смешок.

— Я забыла про помаду, — она проводит большим пальцем по моим губам, стирая красный след. — До конца не стирается, но ничего страшного.

Да, малышка. Оставь свой след.

Я хочу сказать это вслух, но если скажу… мы так и не попадем внутрь, хотя уже пятнадцать минут топчемся у входа.

— Пошли, Золотая Девочка. Пока я не передумал, — я беру ее за руку, сплетая наши пальцы.

Мы заходим внутрь, и я не могу перестать думать о том, насколько все изменилось по сравнению с прошлым мероприятием, на котором мы были вместе.

Сколько всего перевернулось за короткое время.

Девушка рядом со мной — та, кого я считал идеальной для мести. Но на самом деле именно она открыла мне глаза на правду.

Если бы не она, я бы так и оставался слепым от боли и злости, даже не понимая, насколько тупым и мстительным был мой план. План, который я теперь точно знаю — никогда бы не довел до конца.

Направленная не туда ярость. Перекладывание своей боли на невиновного.

Моя Золотая Девочка не должна отвечать за грехи своего отца.

Я не сомневаюсь, что ее отец получит по заслугам. Заплатит за все дерьмо, что он натворил. Но не от моих рук.

Я не хочу тратить время на ее и собственного отца. Отдавать власть над моими эмоциями. Моей жизни. Я не позволю злости и боли превратить меня в таких же, как они.

К черту это. И к черту их.

— Боже, я забыла, как ненавижу этих людей, — шепчет Леннон, когда мы входим в бальный зал. Ее пальцы крепче сжимают мои. — Единственное настоящее в них — это жадность.

Я киваю, но молчу.

Хочу, чтобы это были ее собственные открытия, а не под влиянием моего отвращения. Не секрет, что я терпеть не могу все это, но повторять ей не буду.

Раньше у нас была сделка, но больше нет. Мы не дали этому названия, но то, что между нами, — реально.

Мы — реальные.

Но остается факт: Леннон все еще пытается что-то доказать отцу. Что она сама делает выбор.

И этим выбором стал я. По-настоящему. Не понарошку.

Так что причина, по которой я здесь сегодня, не в том, чтобы насолить ее отцу. Я здесь ради нее. Чтобы поддержать. Чтобы стоять рядом, пока она делает самое смелое, что когда-либо делала. Чтобы показать: я не уйду, даже если ненавижу весь этот ее прежний мир.

— Мне нужно в туалет, перед тем как идти к столу, — говорит Леннон. — Пойдешь со мной?

Я киваю и быстро целую ее руку.

Она выводит меня из зала, оставляя позади гул голосов и звон бокалов, пока мы идем по темному коридору к вывеске «туалеты».

Но прежде чем мы доходим туда, она резко останавливается, разворачивается ко мне и толкает к стене. Обвивая руками мою шею, приподнимается на носки и прижимается к уголку моих губ легким поцелуем.

— Мне просто… это было нужно. Слишком долго не целовались, — шепчет она.

Я смеюсь у ее губ:

— Всего-то несколько минут, малышка.

Она кокетливо пожимает плечами:

— Слишком долго, — ее пальцы скользят под ворот моего пиджака, и ее брови резко хмурятся. — Что это?

Я молчу, пока она вытягивает тонкую золотую цепочку из-под моей рубашки, и ее губы приоткрываются в удивлении.

— Сейнт… почему ты носишь мое кольцо-обещание на шее?

Она перебирает его между пальцами, покрытыми розовым лаком.

— Потому что теперь я понимаю, что оно значило для тебя. И если ты не против, я хочу оставить его. Для тебя это было напоминанием о том, что твоя жизнь всегда принадлежит тебе, и я хочу беречь это. Так же, как хочу беречь тебя.

Ее глаза вспыхивают, и она тянется ко мне, касаясь моих губ.

— Оставь. Мне… нравится видеть его на твоей шее.

Я усмехаюсь, скользя ладонью вверх по ее груди к горлу. Контраст темной татуировки на моей руке с ее белой кожей будоражит кровь и во мне разгорается огонь. Я слегка сжимаю ее шею, притягивая к себе.

— Черт, я с ума по тебе схожу, Золотая Девочка. Я одержим тобой.

— Есть вещи и похуже для одержимости. К тому же я и правда потрясающая.

Она смеется, а я прикусываю ее губы.

— Нахалка.

Я жадно целую ее, не в силах больше ждать. Ее пальцы скользят в мои волосы, и моя Золотая Девочка тает в моих руках.

Ее язык пробует взять контроль над поцелуем, но она не понимает — власть всегда была за ней.

— Леннон? — раздается рядом голос.

Мы резко отстраняемся и оборачиваемся. Я чувствую, как она напрягается, едва ее взгляд падает на незнакомца.

Высокий, но ниже меня, с черными зачесанными назад волосами и в смокинге — жалкое зрелище. Я не знаю, кто он, но хочу выяснить, раз уж хватило наглости влезть, пока я целовал свою девушку.

— Чендлер… — выдыхает она. Голос ее натянут.

Так вот кто это. Ублюдок, что ей изменил.

Я делаю шаг ближе.

— Что ты творишь? Кто, черт возьми, этот…? — он смотрит на нас с недоверием.

— Это мой парень, Сейнт. Что ты здесь делаешь, Чендлер? — в ее голосе звенит ядовитая нотка.

— Потому что родители попросили. Потому что твой отец попросил. А ты какого хрена с этим типом? — презрительно смотрит на меня.

Упоминание ее отца подливает ярости в мои вены. Этот ублюдок никак не угомонится.

Леннон поднимает подбородок, ее кулаки так сжаты, что побелели костяшки.

Я осторожно раскрываю ее ладонь, разглаживая оставившие в коже следы от ногтей, и переплетаю наши пальцы.

— Какое тебе дело? Думаю, я ясно все дала понять, когда послала тебя нахрен в последний раз.

— Потому что он отброс. Поди, уже и трахнул тебя. Забавно, а когда я пытался, ты вела себя как гребаная монашка. Какая же ты тупая, повелась на член.

Он думает, что оскорбил, но я лишь ухмыляюсь. И вижу, как его это бесит.

Я не собираюсь вмешиваться, пока она сама не попросит. Она заслуживает права говорить за себя.

— Ты прав, член у него отличный, — облизывает она губы и смотрит на меня. Я подмигиваю. — Прости, понимаю, тебе сложно постичь такое — довести девушку до оргазма.

Его челюсть напрягается, лицо наливается красным. Попала точно в цель.

— Ты правда переспала с ним? — кривится он, издавая сухой смешок. — Блять, Лен, что ты творишь?

— Это не твое дело, Чендлер. Ты потерял это право, когда изменил мне. Когда использовал меня. Когда переспал с моей подругой. Когда посмел просить еще один шанс, даже не извинившись.

Вот она — моя девочка.

Я поднимаю взгляд, чуть изогнув бровь, пока она разносит его так, как он и заслуживает. Должно быть, ей самой приятно наконец вылить все это.

Чендлер проводит ладонью по губам, потом опускает ее и снова смеется — на этот раз смех звучит почти безумно.

— Якобы святая, но ты такая долбаная сука, Леннон.

О, нет.

Этого я уже не позволю.

Двумя шагами сокращаю расстояние и оказываюсь прямо перед ним.

— Советую следить за своим поганым ртом, когда говоришь с ней.

— Да? А что ты сделаешь, трейлерный отброс? — рычит он.

Я оскаливаюсь в злой усмешке.

— Хочешь проверить, красавчик, дай знать.

Воздух между нами трещит от напряжения, будто горит кислород. Он спятил, если думает, что я позволю ему оскорблять Леннон. Меня — сколько угодно. Но ее — никогда.

Внезапно между нами появляется рука, резко отталкивая меня. Это ее отец.

— Что здесь происходит?

Я молчу, предоставляя слово ублюдку напротив.

Челюсть Чендлера сжимается, пока он решает, что ответить.

— Просто дружеская беседа с дегенератом, который трахает вашу дочь.

Леннон тяжело вздыхает, а глаза ее отца сужаются до щелок, впиваясь в меня взглядом, который, наверное, напугал бы любого другого. Но не меня.

К черту его.

— Это шутка, Леннон? — отец шипит тихо, наклоняясь ближе, взгляд метается по сторонам, будто он ждет, что кто-то выскочит с камерой или, хуже того, подслушает. — Ты знаешь, как важен этот бал. Ты знаешь, сколько зависит от пожертвований, а ты тут устраиваешь сцену с этими двумя, пока они меряются членами?

Я фыркаю. Мой-то явно больше.

— Тебя хоть волнует, что именно Чендлер все это начал? Что именно он оскорблял меня? Тебе вообще не важно? — ее голос дрожит, и я ненавижу, что они способны доводить ее до такого.

Гнев внутри меня только разгорается.

— Это не место для подобного, Леннон. Я не понимаю, почему ты вдруг ведешь себя как капризный ребенок. Но этот глупый бунт закончится сегодня. Это… — он обводит рукой меня. — …закончится сегодня. Я этого не потерплю. Не устраивай сцену, — его голос низок, полон приказа, и на секунду я боюсь, что она дрогнет.

Но нет. Она выпрямляется, подбородок вздернут, челюсть сжата.

— Вопреки тому, что ты думаешь, папа, моя жизнь не вращается вокруг тебя. У меня есть свои чувства, свои мечты, свои желания. Сейнт — мой парень, и если ты заставляешь меня выбирать, я выберу его. Всегда. Ты потеряешь меня. Ты к этому готов?

— Ты моя дочь. Ты — Руссо. Ты будешь вести себя как Руссо и не опозоришь семью еще больше. Ты не будешь разгуливать по городу с этим мусором. Я ясно выразился? — его слова сочатся ядом, лицо багровеет. Она ударила туда, где больнее всего — и он бесится.

Он тянется к ее руке, словно хочет силой увести ее, но я встаю впереди.

— Не трогай ее.

Его лицо каменеет, он смотрит на меня, затем за мою спину — на Леннон, и делает шаг ближе.

— Я не знаю, кем ты себя вообразил, но это дело между мной и моей дочерью. Советую отойти, пока тебя не вышвырнули отсюда как мусор.

Холодный смешок вырывается у меня из груди, без единой капли веселья. Я уже в двух шагах от того, чтобы действительно дать охране повод выкинуть меня, когда Леннон встает между нами, прижимает ладонь к моей груди и слегка отталкивает назад.

— Он прав. Сейчас не время и не место. Все сказано. Он сделал свой выбор, и я сделала свой.

На миг кажется, что он собирается ответить, сказать что-то омерзительное, но в итоге молчит.

Она права: выбор сделан. И, как всегда, он не в ее пользу.

Леннон крепко сжимает мою руку, и мы вместе направляемся прочь.

— Знаешь, Леннон… — раздается позади гнусное бормотание Чендлера, — если вдруг устанешь трахаться с прислугой, я буду рядом. Смогу выебать тебя, как грязную шлюху, какой ты стала. Жаль, что тогда я не взял то, что мне причиталось.

Я даже не думаю. Отпускаю ее руку и разворачиваюсь.

Ее голос доносится где-то сбоку, отец делает шаг вперед, но уже поздно.

А потом я замахиваюсь и с такой силой бью Чендлера кулаком в лицо, что его голова откидывается назад, и он, пошатываясь, отступает, зажимая нос, который, надеюсь, я ему сломал.

Он не падает. Плюет кровавой слюной мне под ноги — и бросается на меня. Сбивает на пол, издавая из груди рычание.

Мне хватило одного мгновения, чтобы перевернуть его. Теперь я сверху. Мой кулак снова врезается в его скулу, кровь заливает кожу.

За каждое слово. За то, что он сделал с ней. За то, как он пытался ее сломать.

После третьего удара меня оттаскивают в сторону. Грудь вздымается, кулаки горят, а он остается на полу — в крови, с хрипами и стонами.

— Сейнт, Господи… — Леннон бросается ко мне, ощупывает лицо, шею, волосы.

Я ловлю ее взгляд.

— Я в порядке, малышка. Ни царапины. Он даже не успел коснуться.

Потому что он жалкий ублюдок.

Краем глаза вижу, как к нам спешат трое полицейских. Вдыхаю медленно. Ожидал. И оно того стоило.

Ее глаза наполняются слезами. Я рвусь к ней, но охрана держит.

— Сейнт, я боюсь…

Я прижимаю лоб к ее лбу.

— Все будет хорошо. Я готов отсидеть, лишь бы он получил по заслугам.

Я успеваю коснуться ее губ поцелуем, прежде чем наручники защелкиваются на запястьях.

И я не жалею. Ни секунды.

Леннон идет следом за офицером, пока меня ведут к выходу. Но прежде чем ступить за дверь, я оборачиваюсь к ее отцу.

— В отличие от тебя, я всегда буду ставить ее на первое место. Я готов на все ради нее. Однажды она узнает обо всех твоих грязных делишках. И знаешь, кто будет рядом, когда это случится? Я, ублюдок.

ЛЕННОН

В этом бетонном зале ожидания так холодно, что пальцы на ногах онемели и начали синеть в «лабутенах».

Прошло несколько часов с тех пор, как задержали Сейнта, и большую часть этого времени я провела в слезах, кажется, во мне уже не осталось слез. Я пыталась стереть размазанную тушь с щек влажной салфеткой в уборной, но это мало помогло.

Мои глаза опухли и покраснели, живот скрутило в тугой узел, от чего меня тошнит. И еще я даже не могу вспомнить, когда в последний раз ела. На ногах появились волдыри от того, что я ходила в туфлях на шпильке, но я не могла усидеть на месте, охваченная тревогой.

Опускаю голову в ладони, когда очередная волна слез грозит пролиться, и слышу, как щелкают двойные двери. Мои глаза устремляются к двери, я жду, затаив дыхание.

Секундой позже дверь открывается, и Сейнт выходит. Все мое тело обмякает от облегчения, и на этот раз слезы не похожи на те, что я проливала всю ночь.

— Сейнт, — его имя срывается с моих губ, когда я бегу к нему так быстро, как только могут нести меня ноги в этих каблуках, и бросаюсь в его объятия. Мои руки обвивают его шею, и я сжимаю его так крепко, что боюсь, что могу причинить боль. — Я так волновалась. Я… я сходила с ума… — замолкаю, когда горло сжимается от эмоций.

Его рука скользит по моим волосам, когда он прижимает губы к моему лбу.

— Я в порядке, малышка. А ты в порядке?

Я не могу сдержаться — смесь рыдания и смеха вырывается из меня, и он отстраняется, чтобы посмотреть на меня, убирая волосы с моего лица.

— Эй, эй, поговори со мной.

Его большие пальцы скользят по моим щекам, стирая слезы, когда они катятся.

— Боже, Сейнт, тебя же арестовали. Ты провел пол ночи в тюрьме, а ты беспокоишься обо мне?

— Да, черт возьми, беспокоюсь. Я сходил с ума, сидя там, не имея возможности добраться до тебя, — шепчет он. — Мне…

— Не смей извиняться, — перебиваю я. — Нет. Тебе не за что извиняться, — на мгновение он молчит, его глаза изучают мои. — Давай поедем домой, хорошо? Я не хочу, чтобы ты больше находился в этом месте. Жаль, что тебе вообще пришлось здесь оказаться.

Его челюсть напрягается, когда он берет меня за руку и переплетает наши пальцы, и я киваю.

К счастью, не потребовалось много времени, чтобы вызвать такси, и через двадцать минут мы подъезжаем к моей квартире.

Сейнт молчал всю поездку, его взгляд был прикован к окну, что было для него нехарактерно. Даже когда мы заходим в мою квартиру и направляемся в спальню, он все еще погружен в свои мысли.

Я закрываю за нами дверь и поворачиваюсь к нему, наблюдая, как он опускается на край моей кровати и смотрит в пол.

— Что не так? — спрашиваю я.

Он поднимает на меня взгляд:

— Мне нужно тебе кое-что сказать.

Мое сердце сжимается от выражения его лица и серьезного тона голоса.

Я киваю, с трудом сглатывая от волнения:

— Это как-то связано с тем, что ты сказал моему отцу?

Эта мысль не дает мне покоя с того момента. У меня внутри какое-то грызущее чувство, что я не вижу полной картины, что мне не хватает каких-то кусочков, которые я не совсем понимаю. Сейнт знает что-то о моем отце.

— Да.

Я слегка пошатываюсь, и он ругается, вскакивая с кровати и мягко хватая меня за руку:

— Просто… присаживайся, хорошо? Давай помогу снять.

Я уже не чувствую своих ног. Они давно онемели, но все равно Сейнт подводит меня к кровати и усаживает на край. Затем ловко расстегивает тонкие ремешки на щиколотке и снимает туфли. Я шевелю пальцами, чтобы вернуть им чувствительность.

Сейнт выпрямляется во весь рост и засовывает руки в карманы брюк. Белые рукава его рубашки закатаны до локтей, и его татуированные, жилистые руки отвлекают меня.

— Леннон, — я поднимаю голову, и он тяжело сглатывает. — Мне нужно, чтобы ты кое-что поняла, прежде чем я расскажу тебе, хорошо?

Увидев мой кивок, он продолжает:

— Единственный человек в моей жизни, от которого я когда-либо чувствовал какую-либо любовь, — это моя мать, и даже тогда… казалось, что ее любовь ко мне всегда отходила на второй план по сравнению с моим отцом. Я понимаю, что это звучит ужасно, и так оно и есть, но это правда. Иногда я задаюсь вопросом, способен ли вообще любить кого-то. Как я могу, когда единственная любовь, которую я когда-либо видел, была эгоистичной и токсичной? Разрушительной. Болезненной.

Я прикусываю внутреннюю часть щеки, чтобы не заплакать, но это не помогает. От боли слезы только быстрее наворачиваются на глаза.

Он выдыхает прерывисто, словно выталкивая яд из легких.

Я хочу дотянуться до него, но остаюсь на месте, поскольку именно он создал эту дистанцию.

— Я испорчен, Леннон. Мое сердце испорчено.

Я качаю головой, отрицая каждое слово, но он продолжает.

— Я — продукт испорченной семьи. Отца-наркомана-тирана. И я в ужасе от того, что могу стать таким же, как он, — его глаза так пристально смотрят в мои, что мое сердце замирает. — Я не рассказал тебе всю правду. Намеренно скрывал это от тебя, и я так сожалею, малышка.

Я не понимаю, что происходит. О чем он говорит?

Он делает паузу, проводя рукой по волосам, дергая за пряди:

— Мой отец работал в «Руссо Интерпрайзес». Твой отец был его начальником.

Когда он это говорит, я чувствую, будто пол уходит из-под ног. Что?

— Почему ты не сказал мне об этом? Я не понимаю.

— Потому что, малышка, твой отец — человек, стоящий за всеми ужасными вещами, которые случились с моим отцом.

Тяжелая, парализующая тишина наполняет комнату, и я резко вдыхаю, но это никак не помогает прояснить голову.

— Мой отец… работал в обслуживании. Он был сварщиком-строителем, так что ремонтировал любые проблемы с металлическим фундаментом и тому подобное. Он работал на конструкциях в нескольких этажах над землей и был привязан, как и положено по технике безопасности. Но крепление подвело, и он упал. Перелом позвоночника, сломанный позвонок, грыжа межпозвоночного диска. Он провел шесть месяцев в больнице, еще шесть — на интенсивной физиотерапии. Тогда он подсел на обезболивающие. Тогда все пошло прахом, и вся моя жизнь развалилась на части.

Я подношу руку ко рту, прикрывая его, чтобы подавить звук. Все еще не понимаю, какое это имеет отношение к моему отцу, но знаю, что… это плохо. Очень плохо. Я вижу, как сильно его задевает пересказ этой истории для меня. Он начинает ходить по комнате, не в силах оставаться на месте, едва переводя дыхание во время разговора.

— Дело было не только в том, что он упал и пострадал. Или что он стал наркоманом, употребляя то, что должно было помочь ему. Единственный способ получить компенсацию за травму — подать иск против компании по страхованию от несчастных случаев на производстве. Другого выбора не было. Совсем. Мы тонули в медицинских долгах. Так много чертовых долгов, что я, вероятно, проработал бы всю свою жизнь и все равно не смог бы их выплатить, даже половину бы не перекрыл, — он прекращает ходить, бросая взгляд на меня, сжимая губы, словно следующая часть причиняет ему самую сильную боль.

Я собираю все силы.

— Все могло быть просто, так чертовски просто, что меня тошнит. Если бы твой отец поступил правильно, но он этого не сделал… Он боролся с иском со всеми своими дорогими, модными, дерьмовенькими адвокатами. Леннон… — он замолкает, проводя рукой по лицу и удерживая мой взгляд. — Он все испортил. Протоколы безопасности не соблюдались — вот почему крепление подвело с самого начала. Вот почему не было системы безопасности. Вот почему никто даже не проверил это, прежде чем он поднялся туда. Мой отец сказал, что подслушал разговор с начальником, и когда он столкнулся с ним, твой отец назвал его лжецом и обвинил в том, что он был под кайфом. Сказал, что он употреблял до того, как упал. Твой отец солгал обо всем, и иск моего отца был отклонен. Апелляция тоже была отклонена.

О боже.

— Сейнт… — начинаю я, но он качает головой, останавливая меня.

— Он чуть не умер, а твой отец все скрыл, чтобы защитить свою компанию. Чтобы сохранить лицо. У него есть все деньги в мире, он мог бы все оплатить, и мой отец никогда бы не попытался подать иск, но вместо этого он разрушил наши чертовы жизни, Леннон.

Когда я осознаю все, что он говорит о моем отце, единственный вопрос, который приходит мне в голову: способен ли мой отец на что-то настолько подлое? И я сразу же знаю ответ. Да, да, способен.

Я поднимаюсь с кровати и иду к нему, протягивая руку, но он ловит ее в воздухе.

— Подожди, пожалуйста, — его голос напряжен. — Просто… подожди, пока я расскажу все, пожалуйста, малышка. Ты должна знать.

Есть что-то еще?

Кивая, я убираю руку и обхватываю себя за плечи.

— Прошло много времени. Это была наша жизнь в течение многих лет. Мой отец никогда не мог удержаться на любой работе с тех пор, что только усугубляло его зависимость. Бесконечный цикл разрухи, из которого я не мог вырваться последние восемь лет. Я даже не знал, кого винить. Своего отца за то, что позволил зависимости поглотить его, или твоего отца за то, что стал катализатором всего этого. Поэтому я выбрал обоих. Они оба одинаково виновны. Я жил с таким гневом, с такой сдерживаемой яростью под поверхностью, что иногда казалось, будто я взорвусь. Хотел, чтобы твой отец страдал так же, как страдал я. И когда ты вошла на каток в тот день… я подумал, что наконец-то нашел способ заставить его заплатить за это.

Мне даже не нужно слышать это, потому что я знаю.

Знаю глубоко внутри, знаю.

— Я, — шепчу я.

Острая боль пронзает мою грудь, когда я произношу это.

Сейнт тянется ко мне, и на этот раз это я останавливаю его, отступая назад.

Я… я не могу.

— Малышка, послушай меня, хорошо? Пожалуйста, просто выслушай меня. Это все, о чем я прошу. Если ты хочешь, чтобы я ушел и никогда больше не появлялся после этого, обещаю, что уйду, но мне просто нужно, чтобы ты знала правду, — его глаза умоляют, и он выглядит так, будто вот-вот расплачется.

— Ты знал, кто я? В тот первый день на катке, Сейнт, ты знал?

Он наклоняет голову, колеблясь.

— Нет. То есть… как только ты сказала свою фамилию, я заподозрил. После этого я сложил два и два.

Мой желудок сжимается, и на мгновение я боюсь, что меня вырвет.

— Расскажи мне.

— Это было так чертовски глупо, Леннон. Чертовски глупо. Я был вне себя от ненависти к твоему отцу и думал, что смогу сблизиться с тобой, крутить с тобой роман и использовать это как способ отомстить ему. Рассердить его тем, что его дочь встречается с таким парнем, как я. Отбросом.

О боже. Мои щеки мокрые от слез, которые струятся по лицу, настолько сильно, что зрение начинает размываться от влаги.

— Черт, пожалуйста, не плачь, малышка. Пожалуйста, — умоляет он, снова протягивая ко мне руку, а я отступаю, чтобы он не смог дотянуться до меня.

— Значит, все это было фальшивым? Все?

— Нет, черт возьми, — говорит он, качая головой. — Согласился ли я на всю эту историю с фальшивым парнем, чтобы сблизиться с тобой в надежде, что это решит мои проблемы? Да. Я сделал это. Но, Леннон, мне нужно, чтобы ты поверила мне, когда я говорю, что для меня это перестало быть таким давным-давно. Мне было плевать на месть, или твоего отца, или что-либо еще, как только я начал заботиться о тебе. Когда у меня появились настоящие чувства к тебе, я понял, насколько чертовски глупо было пытаться использовать тебя, чтобы отомстить ему. Ты невинна и не имела к этому никакого отношения, но в моей голове ты была его маленькой принцессой. Я думал, что ты такая же, как он. Но я понял, насколько это далеко от истины, когда узнал тебя поближе.

Есть один вопрос, который я должна задать, и боюсь ответа на него.

Не уверена, выдержит ли мое сердце.

Я сжимаю губы, чувствуя соленые слезы, собираю все свое мужество, чтобы спросить.

— Значит, ты переспал со мной, чтобы отомстить? Поэтому ты лишил меня девственности?

Он сокращает расстояние между нами, прежде чем я успеваю закончить фразу, проводя рукой по моей щеке. Его большой палец гладит мое лицо так нежно, так благоговейно, что это только усиливает боль в моем сердце.

— Нет. Нет, Леннон. Я отказался от мести задолго до того, как мы дошли до этого. Я пытался сказать тебе… в ту ночь. Я собирался рассказать тебе раньше, но ты была так настроена на то, чтобы это было твоим решением, и я не хотел говорить тебе, потому что это уже не имело значения. Я чувствовал совсем другое, и уже давно. Не хотел причинять тебе боль без причины. Клянусь тебе, ничего из того, что произошло между нами, не было связано с моим глупым планом. Ничего, клянусь.

Его горло двигается, когда он сглатывает, глаза сияют искренностью. Он прижимается лбом к моему и вдыхает, словно наслаждаясь каждым вдохом. Как будто боится, что я исчезну.

Мои глаза закрываются, пока мы стоим вместе, не двигаясь.

— Прости. Мне так чертовски жаль, малышка. Прости, что не рассказал тебе раньше. Я просто не знал, как, — шепчет он, прижимаясь головой ко мне. Слезы, вероятно, намочили его щеки так же, как и мои. — Как сказать девушке, в которую влюбился, что я облажался, что совершил самую глупую ошибку, какую только мог совершить, и умолять ее простить меня? Не покидать меня. Прости, что я был настолько ослеплен ненавистью, что вообще рассматривал такую возможность. Я бы никогда этого не сделал. Я не такой человек. Не хочу быть таким. Таким, кто причиняет боль людям ради своих целей. Я не как мой отец, и никогда им не буду. Что бы мне ни пришлось сделать, чтобы доказать это тебе, я докажу. Сделаю все, что потребуется, Леннон.

Я не могу ничего сказать, потому что мое горло сжато.

Мне больно и грустно, и не только за себя… но и за него.

Из-за всех лет психического и физического насилия, которые он пережил. Из-за душераздирающего факта, что человек, который должен был любить и защищать его, был виновен в этом. Его собственный отец. Потому что Сейнт был настолько ранен и зол, что оказался в этом темном месте.

Что он так долго страдал в одиночестве, молча.

Он немного отстраняется, глядя на меня сверху вниз и проводя рукой по моим волосам.

— Я люблю тебя, Леннон. Я имел в виду каждое слово, сказанное твоему отцу. Я готов на все ради тебя. Ни перед чем не остановлюсь. Прости, что так сильно облажался. Прости, что был таким потерянным. Но я больше не потерян. Я же с тобой.

Я не отталкиваю его, потому что… все понимаю, хотя мне больно осознавать, что он начал все это, чтобы причинить мне боль.

Но я понимаю его боль и гнев. Понимаю желание увидеть, как тот, кто причинил боль тебе и твоим близким, расплачивается за содеянное. Он пережил столько душевных страданий в детстве, сколько многим людям не выпадает за всю жизнь.

Как бы больно ни было все это слышать… я знаю, как тяжело ему было обнажить душу и надеяться, что я останусь.

— Мне больно, Сейнт, — шепчу я.

— Я знаю, малышка, и мне очень жаль. Хотел бы я сделать по-другому. Не быть таким глупым, но обещаю тебе… я никогда больше не буду лгать тебе или что-то от тебя скрывать, никогда.

Его пальцы переплетаются с моими, он поднимает мою руку и кладет себе на грудь, над сердцем, удерживая там. Я чувствую его ровное, сильное биение.

— Ты здесь, Леннон. Я пытался бороться, пытался лгать себе, что не влюбляюсь в тебя без памяти, но не смог. Ты — единственное хорошее, что есть. Это ты. Из-за тебя я хочу стать мужчиной, достойным твоей любви. Я хочу быть мужчиной, которого ты заслуживаешь, мужчиной, которым ты будешь гордиться. Мужчиной, который ставит твое счастье превыше своего. Я хочу быть сильным, надежным, хорошим для тебя. Хочу быть тем, к кому ты прибежишь, когда все рухнет, потому что будешь знать — я всегда буду здесь, я поймаю тебя, малышка.

Он еще не понимает этого… но он уже такой мужчина.

Мой израненный мужчина, переживший столько бурь, столько боли, но сохранивший в себе добро.

Мужчина, который не хочет показывать миру, кто он на самом деле, потому что боится.

Но я вижу его.

Вижу человека под всем этим.

Вижу все эти неровные осколки, которые, как он считает, слишком острые, слишком разбитые, чтобы их можно было починить.

Я вижу человека, у которого есть все причины быть озлобленным и разочарованным в мире, который никогда не проявлял к нему доброты.

Того, кто просто хочет быть окутанным любовью.

Человека, который просто хочет быть любимым.

Человека, который просто хочет, чтобы кто-то выбрал его.

Качая головой, я беру его лицо в свои руки, заставляя смотреть мне в глаза.

— Ты уже такой мужчина, Сейнт. Тебе не нужно меняться, чтобы стать кем-то другим. Ты — тот мужчина, в которого я влюбилась.

Мы оба изменились за последние пару месяцев. Я уже не та девушка, какой была в день, когда пришла на каток, и знаю, что он тоже уже не тот человек.

Мой выдох прерывается у его губ.

— Ты прав. Ты облажался. Ты совершил ошибку, которая причинила мне боль. Но, Сейнт… Когда любишь кого-то, ты не уходишь. Не отступаешь, когда становится слишком тяжело. Когда они совершают ошибки. Мне не нужно, чтобы ты что-то доказывал мне, Сейнт. Ты уже доказал. И только что доказал снова. Ты защищал меня, оберегал, жертвовал ради меня. Это то, что ты делаешь для людей, которых любишь. Так что нет, я никуда не уйду. Ни сейчас, ни через год. Никогда. Мы оба, вероятно, будем совершать ошибки, иногда делать что-то неправильно, но главное — мы не откажемся друг от друга. Что бы ни случилось.

Его руки обвивают мою талию, он прижимает меня к себе, не оставляя ни дюйма пространства между нами, и это ощущается как… дом.

Как будто я так долго блуждала и наконец оказалась там, где должна быть.

Мы просто два человека, цепляющихся друг за друга, когда все в наших жизнях рушится.

— Я люблю тебя, — прижимаюсь губами к его губам, держась так крепко, как только могу. Я всегда буду его якорем, когда земля под нами шатается. — И я всегда буду твоей Золотой Девочкой.

Его губы изгибаются в улыбке, когда он смотрит на меня.

— Черт возьми, да, будешь, малышка.

— Сейнт… — я замолкаю, чувствуя, как сжимается желудок, пока мысли возвращаются к самой важной части этой запутанной истории. — Боже, мне кажется… здесь что-то еще. Я знаю своего отца, насколько он оберегает свой бизнес и репутацию. Он бы сделал все возможное, чтобы добиться желаемого результата.

Печально, но я ни на мгновение не усомнилась в словах Сейнта, потому что действительно верю: мой отец способен на такую подлость.

Последние несколько месяцев научили меня одному: мой отец — совсем не тот человек, которого я знала.

Я точно знаю: он пойдет на все, причинит боль любому, кто встанет на его пути, лишь бы получить желаемое. Я видела это собственными глазами и испытала на себе.

Для него все — пешки. Поэтому я чувствую: должно быть что-то еще. Мой отец — мастер манипуляций. Он бы не стал полагаться только на ложь об отце Сейнта, не стал бы ограничиваться слухами, чтобы защитить свой имидж и бизнес.

— Мой отец не может просто так избежать ответственности за содеянное. Он не может продолжать причинять боль людям, лгать, обманывать и контролировать других без последствий. Ты не можешь просто забыть об этом, Сейнт.

— Нет, — качает головой Сейнт. — Я покончил с этим, Леннон. Преследование твоего отца означает преследование тебя, твоей семьи, а я не позволю тебе пострадать из-за его идиотских решений. Нет.

Всегда защищает меня.

Этот большой, угрюмый мужчина, которого я так сильно люблю.

Я провожу пальцем по его щеке.

— Ты не причинишь мне боль. Просто… все это неправильно. Все. Это же подло.

— Леннон… все кончено, малышка. Я хочу, чтобы мы двигались вперед и оставили все это дерьмо позади. И твой отец, и мой украли слишком много нашей жизни, и все, чего я хочу — быть с тобой, обрести покой. Быть чертовски счастливым. Быть свободным.

Сейнт нежно целует меня в лоб и притягивает к себе, крепко обнимая.

— Мы будем. Счастливыми и свободными. Мы будем просто собой. Хорошо? — шепчу я, прижимаясь к нему ближе.

Он прав, наши отцы украли так много нашей жизни. Но я не могу перестать думать обо всем, что узнала сегодня вечером, обо всех отвратительных поступках моего отца.

Может, Сейнт и готов все это отпустить, но я — нет.

ЛЕННОН

Дом, в котором прошло мое детство, снаружи выглядит безупречно. Просторный трехэтажный викторианский особняк, расположенный на углу улиц Сейнт-Чарльз и Бордо, построенный в эпоху, которой больше не существует.

Несмотря на то, что ему больше ста лет, на фасаде нет ни единого кусочка облупившейся краски. Сад процветает, трава идеально подстрижена, веранда милая и гостеприимная. Место, где можно представить, как качаешься в старых деревянных креслах, попивая сладкий чай и наблюдая за проходящим мимо миром.

Теперь же он кажется холодным и постановочным.

Я никогда не осознавала этого до конца, пока искусственный пузырь, в котором я жила так долго, наконец не лопнул, и пелена не спала с моих глаз. Теперь я вижу вещи такими, какие они есть на самом деле.

Этот здание, возможно, было местом, где я выросла, где получила свои первые коньки, где впервые сломала руку, катаясь на роликах… но это не дом.

Дом наполнен любовью, смехом, счастьем. Воспоминаниями о моментах, которые ты никогда не захочешь забыть.

Не о месте, куда ты не хочешь возвращаться.

Мне больно, противно… я злюсь на отца, и знаю, что Сейнт хочет все это отпустить, двигаться дальше, но он заслуживает знать правду. Он не хочет, чтобы я пострадала или оказалась под ударом, потому что имя моей семьи будет в грязи. Но мне уже все равно. Честно говоря, я не уверена, что когда-либо было иначе.

Происходит что-то еще, что-то, что я даже не могу объяснить, кроме как грызущего чувства интуиции в животе, которое я не могу игнорировать.

Вот почему я здесь сегодня. Увидела в интернете, что мои родители в Батон-Руж, навещают лучшего друга отца, который работает тренером в Университете Луизианы, и это дает мне прекрасную возможность что-нибудь найти. Должна быть хоть какая-то зацепка, которая позволит нам использовать ее, чтобы разоблачить то, что он сделал.

Я делаю это ради Сейнта.

Я выбираю его.

Вместо собственной семьи… и я сделала бы это снова в мгновение ока. Без единой мысли.

После того, что произошло на выходных на гала-вечере, я ни разу не получила весточки от родителей. Они ни разу не позвонили, чтобы узнать, как я, все ли со мной в порядке, извиниться за все, что произошло. Даже сообщения не прислали. Я не ждала этого. На данный момент очевидно, что они заботятся о себе и фамилии Руссо больше, чем когда-либо заботились обо мне.

И это… больно.

Потому что, в конце концов, они все еще мои родители.

Внутри дома тихо, когда я иду по коридору, если не считать работающего на полную мощность кондиционера, к кабинету отца.

Комната, которую он держал запертой все мое детство. Я всегда знала, где находится запасной ключ, но до сегодняшнего дня у меня никогда не было причины им воспользоваться. Останавливаюсь у большого шкафа в конце коридора, где он хранит виски, и осторожно открываю старинную дверцу, протягивая руку к самой задней части, под самой дешевой бутылкой. Я чувствую прохладный металл ключа под пальцами, и улыбка мелькает на моих губах.

Очевидно, некоторые вещи никогда не меняются.

Закрыв шкаф, я подхожу к двери кабинета и выдыхаю.

Даже не знаю, что надеюсь найти. У меня нет плана, нет понятия, с чего начать. Я знаю, что есть вероятность, что я могу вообще ничего не найти. Возможно, мой отец не сделал ничего противозаконного — может быть, это просто что-то мерзкое — но я не могу перестать об этом думать.

Это бурлит внутри меня, и я просто… должна была увидеть все своими глазами.

Должна попытаться.

Рука дрожит, когда я вставляю старый, изношенный ключ в замок и поворачиваю его. Раздается мягкий щелчок, и тяжелая деревянная дверь со скрипом открывается, вырывая вздох облегчения.

Его кабинет почти не изменился. Темная, тяжелая дубовая мебель, стены уставлены полками с книгами, которые покрыты пылью, потому что их никогда не читают. Большой стол стоит посреди комнаты, с настольным компьютером в центре, совершенно чистым, без каких-либо бумаг или беспорядка.

Я торопливо обхожу стол, открывая ящики один за другим и просматривая их содержимое. В первом — ручки и канцелярские принадлежности. Скрепки, степлер. Чековая книжка с надписью «Руссо Интерпрайзес» на обложке. Во втором — стопка старых бухгалтерских книг с выцветшими чернилами, которые едва можно разобрать.

Я просматриваю страницы, но, боже, даже не знаю, что именно ищу.

Кладу книгу обратно в ящик и перебираю остальные, но везде пусто. Ничего нет.

Господи, Леннон, чего ты ожидала? Что он оставит какое-то откровенное признание, разбросанное по столу?

Возьми себя в руки.

Мой взгляд падает на компьютер с черным экраном.

Меня осеняет, когда я бросаю последнюю стопку бумаг обратно в ящик.

Зачем ему оставлять бумажный след? Он бы не стал оставлять доказательства своих проступков на виду.

Конечно. Это было бы глупо и опрометчиво. И мой отец, возможно, и сомнительная личность, но точно не глупый.

Я выдвигаю офисное кресло, сажусь и беру мышь, чтобы включить компьютер.

Неудивительно, что заставка на экране — фотография его самого ценного владения: яхта.

Закатив глаза, я щелкаю по полю для пароля, мои пальцы зависают над клавишами.

Набираю имя мамы.

Неверно.

Ладно… Пробую «Руссо Интерпрайзес».

Неверно.

Неужели …

Компьютер разблокируется, как только я набираю «Леди Лагняппе», и я могу только покачать головой.

Название его чертовой яхты.

Конечно.

Вряд ли он сделал бы это так просто. Либо на компьютере нет ничего, что могло бы его скомпрометировать, либо… у него хватило высокомерия действительно думать, что никто не станет копаться в его делах.

Я начинаю с рабочего стола, щелкая по папкам и случайным документам, которые даже не могу осмыслить. Это набор бессмыслиц, но ничего о том, что случилось с отцом Сейнта, или о его компании.

Боже, здесь действительно ничего нет. Или, может быть, мой отец просто спрятал это в более надежном месте, чем компьютер.

Я просматриваю каждый файл, но на рабочем столе не так много всего, кроме тех документов, которые я уже просмотрела.

Раздраженный вздох срывается с моих губ, когда я снова просматриваю файлы, которые уже открывала, и снова ничего не нахожу.

Должно же быть что-то.

Я щелкаю по системе хранения компьютера и вижу, что его облачное хранилище почти заполнено. Быстро открываю его и прокручиваю названия папок.

И тут я вижу это.

Мое сердце колотится в груди, в животе появляется тяжелое чувство.

ДЭВЕРО.

Это может быть пустышкой. Отец Сейнта работал в нашей компании годами — это могут быть просто его платежные данные, сертификаты. Юридические документы. Это может быть что угодно.

Но тяжелое, свинцовое чувство в животе заставляет меня надеяться, что это нечто важное.

Что, как только я нажму на эту папку, все изменится.

Не только моя жизнь, но и жизнь Сейнта.

Моей мамы, его мамы.

Всех, кто связан с моим отцом.

Я в ужасе от того, что может быть внутри. Мои руки дрожат так сильно, что мышь стучит по коврику, а пульс стучит так громко, что я слышу его в ушах, заглушая все вокруг.

Сейнт.

Ты делаешь это для Сейнта. Он заслуживает правды. Даже если правда причинит боль.

Медленно я щелкаю по папке, и появляется как минимум дюжина документов. Я открываю первый, просматривая, и сначала не понимаю, что читаю.

Но потом кусочки складываются воедино, и вдруг кресло подо мной качается, моя рука летит ко рту, когда я понимаю, что вижу.

Господи.

СЕЙНТ

Я проснулся сегодня утром один, не обнимая теплое, мягкое тело своей девушки, и это было чертовски удивительно, учитывая, что я был в ее постели, в ее квартире.

Когда я перевернулся и приоткрыл один глаз, я увидел розовый листок бумаги, торчащий из-под моего телефона, который она, должно быть, зарядила для меня прошлой ночью, после того как я уснул.

В мою защиту скажу, что это было после того, как я провел большую часть ночи в тюремной камере и довел ее до трех оргазмов.

Не мой лучший момент — арест, я имею в виду.

Но, черт возьми, оно того стоило.

Облегчение, которое я чувствую, ощутимо после того, как вчера вечером признался ей во всем. Мои плечи стали легче без груза всего, что я держал в себе. Мне было ненавистно, что Леннон пришлось услышать о том, как сильно я облажался, но она должна была знать правду. Я не мог сказать ей, что люблю ее, не будучи честным во всем.

Похоже, правда действительно освобождает, потому что впервые за несколько месяцев я чувствую, что могу наконец сделать полный вдох, не ожидая подвоха. Я выложил все начистоту, хотя и боялся, что она уйдет.

Записка, которую она оставила этим утром, говорила, что она займется кое-чем, и чтобы я запер дверь, когда уйду. И что она любит меня с таким милым маленьким сердечком, от которого я улыбался как идиот следующие десять минут.

Никогда не устану слышать, как она это говорит.

Я полностью, абсолютно без ума от нее, и мне плевать на все остальное.

— Сейнт, — подняв взгляд от учебника по экономике, я вижу маму, стоящую в дверном проеме моей комнаты, натягивая свитер на свою миниатюрную фигуру. — Тут кое-кто пришел повидаться с тобой.

Мои брови сходятся в замешательстве. Вроде, никто не знает, где я живу.

Черт…

Внезапно из-за нее появляется Леннон с мягкой улыбкой на губах, ее зеленые глаза встречаются с моими.

— Привет, — тихо говорит она. — Ты не отвечал на мои сообщения и звонки, поэтому я просто… пришла сюда, — то, как она это говорит, звучит нерешительно, будто она беспокоится, что я могу быть против.

— Черт, — говорю я, хватая телефон и глядя на экран. Там как минимум дюжина звонков и сообщений от нее. — Я учился, и мой телефон был на беззвучном. Прости, малышка.

— Все в порядке, — она поворачивается к моей маме и протягивает руку. — Здравствуйте, миссис Дэверо. Извините, что не представилась, когда пришла. Я Леннон, девушка Сейнта.

Это что-то новенькое… Да, мне это чертовски нравится.

Моя девушка. Моя Золотая Девочка.

Лицо мамы тут же смягчается, ее карие глаза морщатся в уголках, когда она улыбается Леннон.

— Привет. Я Стефани. Приятно познакомиться, Леннон. Думаю, именно ты заставляешь моего сына так улыбаться?

Я даже не осознавал, что улыбаюсь, наблюдая за их общением, пока она это не сказала.

Щеки Леннон розовеют.

— Я оставлю вас наедине, но… спасибо, что делаешь его таким счастливым, Леннон. Он заслуживает немного счастья в своей жизни, — с последним взглядом она уходит, закрывая за собой дверь.

Ее слова ударяют меня прямо в грудь, и что-то незнакомое неожиданно сжимает мое сердце.

«Мы оба заслуживаем», — хотел я сказать.

Но я знаю, что когда мама будет готова, она даст мне знать. Она просто… еще не готова говорить, не готова признать, что мой отец ей не подходит. Не готова разбираться, что будет дальше. Сейчас, думаю, мы просто живем день за днем. Это все, что мы действительно можем делать.

— Прости, что вот так врываюсь, я просто…

Я пересекаю комнату в два шага и прерываю ее поцелуем, целуя так, будто не видел ее восемь часов назад. Черт, я люблю ее вкус.

И как она тает в моих объятиях.

Когда отстраняюсь, ее глаза затуманены, а губы припухшие от поцелуя. Я поднимаю руку, проводя большим пальцем по ее нижней губе, ухмыляясь, когда она приоткрывает рот.

— Тебе никогда не нужно извиняться, малышка. Я рад, что ты здесь. Я хотел, чтобы ты познакомилась с моей мамой, так что все хорошо.

— Я… я на самом деле здесь по важной причине, Сейнт, и я боюсь, что ты можешь рассердиться на меня, но… — она замолкает, поднимая ноутбук. — Мне нужно тебе кое-что показать.

Чувство тревоги наполняет мой живот. Черт. Что происходит?

Я наблюдаю, как она несет ноутбук к моему столу, ставит его и открывает, прежде чем повернуться ко мне.

— Я знаю, ты говорил, что хочешь оставить все это дело с моим отцом в прошлом, но, Сейнт… я не могла просто так отпустить это. Понимаю, почему ты хочешь двигаться дальше. Я тоже этого хочу. Просто не смогла отпустить после того, как узнала все это, и с тех пор во мне живет это назойливое чувство, что что-то не так. Моя интуиция подсказывала прислушаться, — она нажимает несколько клавиш на компьютере и открывает что-то похожее на местную новостную станцию. Ее взгляд устремляется на меня. — Думаю, тебе лучше сначала посмотреть это.

Я понятия не имею, что происходит, когда она нажимает «Воспроизвести».

На экране что-то вроде пресс-конференции. Большой деревянный подиум с множеством микрофонов, камера направлена прямо на него. За ним высокий, крепкий чернокожий мужчина с густыми усами в форме полиции.

— Здравствуйте, спасибо, что пришли сегодня. Меня зовут Маршалл Роббинс, я детектив из отдела финансовых преступлений. Я здесь, чтобы сделать заявление об аресте, который произошел примерно в 17:30 в частном доме на Сент-Чарльз-авеню. Мы задержали мистера Эдварда Руссо по следующим обвинениям: подкуп государственного служащего, препятствование правосудию, неуважение к суду, лжесвидетельство и мошенничество. Полицейское управление Нового Орлеана серьезно относится к этим обвинениям, и мы будем расследовать их в меру своих возможностей. Из-за резонансного характера этого дела мы публикуем это заявление, чтобы информировать общественность и предотвратить распространение ложной информации. Мы будем тесно сотрудничать с окружной прокуратурой Нового Орлеана и предоставим дополнительную информацию, когда она появится.

Леннон останавливает видео и поворачивается ко мне, в ее глазах стоят непролитые слезы.

Кажется, я в шоке, потому что застываю на месте, пытаясь осмыслить то, что, черт возьми, только что услышал, что вообще происходит.

Моргая, я хрипло спрашиваю:

— Малышка… что ты сделала?

— Я выбрала тебя, Сейнт, — она пересекает комнату и берет мое лицо в свои ладони, крепко удерживая его. — Сегодня утром я пошла в дом родителей, пока они были в Батон-Руж, и просмотрела компьютер отца. Я даже не знала, что найду, будет ли там что-то, но, Сейнт, я… я нашла все. Документы, показывающие, что он подкупал судьей, чтобы те принимали решения в его пользу. Доказательства того, что он фальсифицировал информацию в случаях халатности, предъявленных против компании. Такие случаи, как с твоим отцом. Я не уверена почему… может быть, на случай, если ему когда-нибудь понадобится использовать это для шантажа, или он просто чертовски глуп и никогда не думал, что кто-то будет это проверять.

Я смеюсь, звук грубый и напряженный от эмоций.

— Определенно второе.

— Я тоже, — она улыбается. — Но, Сейнт, был не только твой отец. Есть еще полдюжины случаев, когда сотрудники получали травмы, а мой отец совершал преступные действия, чтобы скрыть это. Все ради того, чтобы не признавать халатность. Чтобы сохранить лицо. И сэкономить деньги. Все эти бедные семьи, пострадавшие от его рук. Это отвратительно.

Святое дерьмо.

Выражение моего лица, вероятно, отражает именно тот шок, который я испытываю, потому что она кивает, закусывая уголок губы в тревоге. Я большим пальцем освобождаю ее губу.

— Я забрала все, что смогла найти, и отнесла прямо в полицейский участок. Вот где я была весь день. Сказала детективам, что готова дать показания о том, что нашла, если они понадобятся для их дела. Ты, твоя мама и все эти люди, которые пострадали, получат заслуженное правосудие.

Моя девочка.

Боже, я так сильно ее люблю.

— Леннон, твоя мама… а как же ты и твоя семья? — в моем горле сейчас такое ощущение, будто я проглотил наждачную бумагу.

Я не хочу, чтобы это дерьмо коснулось ее. Я не хочу, чтобы что-то из этого когда-либо снова причинило ей боль.

Она пожимает плечом:

— Мне все равно, что люди обо мне думают. Если они будут считать меня виноватой из-за него — это их проблема. Мама во всем разберется. Справедливость и закрытие дела для этих невинных людей важнее репутации Руссо. Честно говоря, я бы хотела сменить фамилию, если бы могла.

— Да? Однажды сменишь. На Дэверо.

Она хихикает, и ее щеки вспыхивают.

Наверное, она думает, что я шучу, но скоро узнает правду.

— Это правильно. Хочу, чтобы ты знал: кто-то будет бороться за тебя. Я всегда буду бороться за тебя. И теперь мы знаем правду. Мы можем по-настоящему быть свободными, Сейнт.

Мои руки обвивают ее, я прижимаю ее к груди и прижимаюсь губами к ее волосам, вдыхая ее аромат и наслаждаясь тем, что она моя.

Я был бы счастлив и спокоен от того, что она наконец узнала правду, но она позаботилась о том, чтобы узнали все.

И когда я думаю, что не могу любить ее больше, она крадет мое чертово дыхание.

ЛЕННОН

— Лен, твой мужчина пришел! — кричит Мэйси от входной двери, пока я расставляю серебряные приборы на обеденном столе.

Я почти уверена, что переставила эту самую вилку уже раз три, но каждый раз, когда смотрю на нее снова, мне кажется, что она лежит немного криво, поэтому я пытаюсь исправить это. Снова.

Через несколько секунд Сейнт входит в столовую с пакетами из продуктового магазина.

Как обычно, его вид отвлекает меня, мой взгляд скользит по темным татуировкам на его коже и венам на предплечьях.

Боже, с каких пор вены стали такими чертовски привлекательными?

Наверное, потому что этот мужчина буквально самый горячий из всех существующих, и мне посчастливилось заполучить его.

— Перестань так на меня смотреть, Золотая Девочка, иначе мне придется наклонить тебя и оттрахать прямо на этом обеденном столе, — хрипло говорит он, и его голос становится таким низким и хриплым, что по спине пробегает дрожь. — А ты будешь расстроена, потому что я испорчу твои планы на День благодарения. И ты знаешь, как сильно я ненавижу расстраивать тебя, малышка.

Я бесстыдно сжимаю бедра, и, конечно же, он замечает это, потому что мой мужчина замечает все.

Его губы изгибаются в мою любимую самодовольную, сексуальную ухмылку, когда он медленно облизывает губы, и его глаза путешествуют по моему телу, останавливаясь на юбке, которую я надела сегодня. Он облизывается.

— Ты же знаешь, как сильно я ее обожаю.

Я настолько безумно, до потери рассудка одержима им, что это смешно. И это справедливо, потому что он еще сильнее одержим мной.

— Сейнт, — предупреждаю я, хотя на самом деле хочу затащить его в спальню и провести остаток ночи, наслаждаясь его ласками. Я делаю шаг назад, замечая его волчий взгляд, пытаясь игнорировать пульсацию между бедрами. — Нет. Ты остаешься там, а я останусь здесь.

Он мрачно смеется.

— Звучит знакомо, не правда ли, Золотая Девочка?

Знаете что? Может, мы просто отменим День благодарения?

В конце концов, это всего лишь ужин. Кому какое дело? Мы можем заказать пиццу или что-то в этом роде.

Сейнт осторожно ставит пакеты на стол, не нарушая границ, за что я благодарна, поскольку я действительно потратила последний час на оформление стола. Затем он подходит ко мне в темных джинсах, облегающих его мощные бедра, и черной рубашке с длинным рукавом, закатанной до локтей.

Он выглядит так аппетитно.

Но судя по темному, хищному взгляду в его глазах, когда он сокращает расстояние между нами, ужин на День благодарения — это не то, чего он жаждет.

Я поднимаю руки между нами, отступая назад.

— Сейнт, прекрати прямо сейчас.

Еще шаг ближе.

— Я серьезно!

Совсем не серьезно.

Ладно, может быть, немного, потому что я действительно взволнована тем, что впервые устраиваю свой собственный День благодарения.

Он прижимается ко мне, его большие, грубые руки скользят по моему подбородку и держат меня не слишком нежно в своих ладонях, и, боже, я люблю это.

Я люблю, когда он такой.

Весь рычащий, темный и голодный. Когда он не относится ко мне так, будто я хрупкая девочка.

Его губы парят над моими, в миллиметре от поцелуя.

— Чего ты ждешь от меня, детка? Надела эту коротенькую юбку, которая так подчеркивает твои ноги, сводит меня с ума, а потом смотришь на меня так, будто хочешь, чтобы я трахнул твою милую киску. Будто хочешь, чтобы я наполнил тебя. Это было бы безумием, конечно, потому что тогда бы ты сидела за столом в День Благодарения, а из тебя бы капало, — он делает паузу, взгляд опускается на мои приоткрытые губы. Его язык медленно проводит по моей нижней губе, пока я не начинаю сходить с ума по-настоящему. — Но тебе бы это понравилось. Моя грязная девочка обожает, когда я оставляю в ней свою сперму.

Я не знаю, как во мне еще остались хоть какие-то рациональные мысли, когда меня трогает мужчина, который знает мое тело вдоль и поперек. И прямо сейчас он выкладывается по полной.

— Сейнт, твоя мама будет здесь через тридцать минут.

Он стонет, низкий звук вибрирует во мне, когда он опускает голову на мое плечо.

— Малышка, ради всего святого, пожалуйста, не упоминай сейчас мою маму.

— Ну… это правда. Так что веди себя прилично.

Когда он поднимает голову с моего плеча, я быстро целую уголок его губ.

— Твоя мама здесь впервые. И это наш первый День Благодарения вместе. Я хочу, чтобы все было идеально. Хочу, чтобы ей было комфортно.

Прошло чуть больше двух недель с момента ареста моего отца, и мы с Сейнтом с тех пор практически неразлучны.

Мы расставались только когда у него был хоккей или смена в «Томми», или когда у кого-то из нас были занятия. На прошлой неделе я впервые побывала на его игре, и это было… невероятно. Не только смотреть на своего мужчину в его стихии, но и сама атмосфера, сам спорт.

И да, было безумно сексуально наблюдать, как он прижимает парней к бортам, весь такой сильный и устрашающий. Когда его на две минуты отправили в штрафной бокс, он посмотрел прямо на меня, поднял клюшку и подмигнул с той самой самоуверенностью, какая может быть только у Сейнт. Я тогда чуть не умерла от смущения, вспоминая наш последний раз там…

А после игры вся его сдерживаемая агрессия и адреналин вылились на меня — он провел всю ночь между моих ног, вымещая их на мне.

Лучшим образом.

Не могу дождаться следующей игры.

— Все будет хорошо, малышка. Я же говорил, не переживай, — говорит он с улыбкой, отталкиваясь от стены.

— Надеюсь, вы оба знаете, какие тут тонкие стены и вы не тихие, — раздается голос Мэйси через ту самую тонкую стену между кухней и столовой. — Лен, не удивительно, что ты последнее время выглядишь такой уставшей. Сейнт, дай моей девочке передышку, окей?

Боже мой.

— Я умру от стыда, — бормочу я, проходя мимо Сейнта к столу, пытаясь занять себя и не думать о том, что моя лучшая подруга точно слышала все грязные вещи, которые Сейнт говорил — и делал — со мной.

Он смеется.

— Я уверен, она знает, что мы там не в «Go Fish» играем.

Я смотрю на него с укором, приподнимая бровь.

— Очевидно, я больше люблю «Уно».

— Обещаю вести себя прилично до конца ужина, — он поднимает руки в знак капитуляции, хотя по улыбке видно, что вряд ли он продержится даже до начала ужина. — Кстати, твоя мама ответила?

Мое сердце сжимается от боли при этом вопросе, и я качаю головой.

— Нет. Она… не ответила ни на одно из моих сообщений.

Сейнт обнимает меня за талию сильной рукой, наклоняется и оставляет поцелуй у меня на лбу, я прижимаюсь к нему, вздыхая.

— Просто дай ей время, малышка. Она одумается.

Я даже не знаю, зачем пыталась связаться с ней, но что-то внутри подсказывало, что должна. Наверное, в глубине души я надеялась, что мы сможем починить то, что сломалось между нами из-за отца.

Но… она верит, что это я виновата во всем произошедшем. По крайней мере, это она сказала, когда я с ней говорила после его ареста. Она винит меня в «предательстве» семьи, в том, что все их счета и активы заморожены из-за расследования.

Несмотря на все, что произошло между нами, во мне все еще живет та маленькая девочка, которая просто хочет к маме, которая надеется, что мы сможем исправить все. Но, думаю, время покажет.

— Да, так что будет Мэйси, Томми и твоя мама, — говорю я.

Это первый раз, когда я отмечаю праздник без родителей, и хотя легкая грусть все еще остается, меня утешает то, что я окружена семьей, которую выбрала сама.

Теми, кто выбрал меня.

И я действительно не чувствую, будто мне чего-то не хватает.

Сейнт подходит ко мне, стоящей у обеденного стола, и берет меня за руки, переплетая наши пальцы.

— Все будет здорово. Я вижу, что ты волнуешься, но это будет лучший День благодарения из всех, что у нас были. Особенно потому, что Томми принесет свою жареную индейку.

Я смеюсь и закатываю глаза. Этот человек всегда думает только о трех вещах: еда, хоккей или секс.

— Знаешь, День благодарения мой любимый праздник, — расплетая наши руки, я касаюсь тонкой цепочки на его шее, на которой все еще висит мое кольцо, и, обхватив ее пальцами, нежно притягиваю его к себе. — И сегодня я благодарна за многое, но больше всего я благодарна тебе. Благодарна за то, что ты переступал черту каждый раз, когда я просила тебя оставаться на своей стороне, что ты меня дразнил и сводил с ума. Что не позволил мне сдаться, когда я хотела все бросить. Я благодарна за то, что могу любить тебя, Сейнт. И за то, что могу быть любимой тобой.

Он качает головой.

— Ты даже не представляешь, как я схожу с ума по тебе. Как одержим каждой твоей частичкой. Как сильно я тебя люблю. Ты — самое чистое, доброе, что я когда-либо знал. Моя Золотая Девочка.

Сейнт стирает мои слезы. Несомненно, самые счастливые из всех, что я когда-либо проливала.

— Знаешь, до всего этого мы с Мэйси установили правило: никогда не влюбляйся в плохого парня…

Его губы изгибаются в самодовольную ухмылку.

— Тогда нарушь ради меня это правило, малышка.

СЕЙНТ

5 МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ

— Думаю, ты можешь быть моим талисманом, Золотая Девочка, — я целую чувствительное местечко за ее ухом, от чего она всегда становится податливой в моих руках. — И ты знаешь, насколько суеверны хоккеисты. Значит, я должен буду удержать тебя навсегда.

Ее смех нежный и сладкий возле моего уха, почти такой же сладкий, как вкус ее губ.

— Ты бы выиграл «Frozen Four» и без меня.

Она, как обычно, недооценивает, насколько сильно я в ней нуждаюсь. Я планирую провести остаток ночи, показывая ей это.

— Боже, ты был таким горячим там, — шепчет она, запуская пальцы в мою цепочку и притягивая меня к своим губам, которые замирают в сантиметре от моих. Когда я наклоняюсь для поцелуя, ее губы изгибаются в сексуальной ухмылке, и она отстраняется — достаточно близко, чтобы я чувствовал ее дыхание на губах, но недостаточно для поцелуя. Дразнит меня. Сводит с ума. Но мне это нравится.

Я обожаю, что за время, проведенное вместе, она стала увереннее и игривее, и теперь не стесняется говорить мне, чего хочет.

— Меня так возбудило, как ты забил тот гол.

— Да? Покажешь мне, малышка?

Она проводит языком по нижней губе, и мой член едва не рвется сквозь спортивные штаны.

— Ну, наверное… но у меня всего час времени на льду.

Из меня вырывается глубокий стон.

— Ты убиваешь меня.

Не поцеловав меня, она отпускает цепочку и делает шаг назад. Как будто это может остановить пульсацию между ее ног.

— Прости, но мне нужно сосредоточиться. Ты слишком отвлекаешь.

Наклонившись, она снимает защиту с лезвий, кладет ее на бортик и направляется к выходу на лед.

Мои губы кривятся в ухмылке, когда я следую за ней.

— Это все из-за твоих чертовых юбок, — сегодня на ней ярко-желтая. Короткая, едва прикрывающая ягодицы. Ее боди почти такого же оттенка, и вместе они делают ее похожей на солнце. Буквально моя Золотая Девочка.

— А существует фетиш на юбки? Потому что я почти уверена, что у тебя он есть.

Я подъезжаю сзади и шлепаю ее по заднице, ее смех эхом отражается от стен катка.

— Я тебя насквозь вижу, малышка, — мои ладони обхватывают ее бедра, когда я притягиваю ее к себе, прижимаю спиной к груди и наклоняю голову к ее шее, покусывая место, где она переходит в плечо. — Ты провоцируешь меня, потому что хочешь, чтобы я гонялся за тобой по катку. Я помню, как тебе понравилось, когда я связал тебе руки и заставил сквиртить прямо мне на лицо в штрафном боксе. Это было прямо там…

Мои слова затихают, когда я поднимаю руку, беру ее подбородок между пальцами и поворачиваю голову к себе. Ее дыхание становится учащенным, поверхностным, когда она прижимается попкой ко мне.

Да, она помнит все то грязное, что я сделал в тот день. Я почти уверен, что она кончила еще сильнее, зная, что кто-то мог войти. Это было наше время на льду, но это не значило, что каток был закрыт.

Моя грязная девочка.

Внезапно я опускаю руку и отъезжаю назад, создавая дистанцию между нами, и она резко поворачивается, ее зеленые глаза пылают, губы приоткрыты.

— Забыл, что тебе нужно сосредоточиться. Прости, детка, — ухмыляюсь я.

На секунду она просто пронзает меня своим пристальным взглядом, и я сдерживаю смешок, потому что она получает то же самое, что давала мне. Она упирает руку в бедро и поднимает бровь.

— Хорошо. Ты остаешься на своей стороне льда, а я останусь на своей.

— О, да?

— Угу.

Она притворяется, будто ей все равно, точно так же, как делала, когда мы встретились здесь несколько месяцев назад. Тогда я знал лучше, и сейчас знаю точно.

Все изменилось за последние почти шесть месяцев. В наших жизнях.

Мы изменились.

Но единственное, что осталось неизменным, — это то, как безумно я одержим ею.

Как сильно я ее люблю.

Она — лучшее, что когда-либо случалось со мной, и я не трачу впустую ни одного дня.

Мы проводим каждую ночь, обнявшись в нашей постели. Ну, не совсем нашей. Но я провожу большую часть времени в ее квартире, и она начинает казаться мне домом.

Мы не торопимся, просто проживаем каждый день и наслаждаемся тем, что можем быть вместе в спокойствии, не оглядываясь через плечо и не ожидая, когда случится что-то плохое.

И я пока не готов оставить маму. Для нее это было огромным испытанием с тех пор, как моего отца приговорили к сроку. Он отбывает всего год в государственной тюрьме за побои, что слишком мало за тот ад, через который он заставил ее пройти. Нас обоих.

Но моя мама подала заявление о защите от него, когда он выйдет, и, клянусь, я никогда не был так горд. Я мечтал об этом большую часть своей жизни — чтобы однажды она могла быть свободной. Могла иметь покой. Могла быть счастливой. Каждый день — это шаг для нее.

Она начала терапию у психолога пару месяцев назад, и после того, как рассказала мне, как сильно это помогает ей исцеляться, я наконец начал ходить на несколько сеансов с ней, а теперь и сам по себе.

Я был одним из тех людей, которые высмеивали идею сидеть на кожаном диване и разговаривать с чертовым терапевтом, который никогда не поймет того дерьма, через которое я прошел.

Но теперь я знаю, что это не так. Это не было легким процессом, но… помогло.

Все наши травмы не исцелятся за одну ночь, и я это знаю, но, по крайней мере, мы делаем шаги в правильном направлении.

К будущему, которого мы оба заслуживаем.

— Знаешь, как плохо мы следуем правилам, Золотая Девочка. Или ты забыла? — мой голос низкий и хриплый, пока я наблюдаю, как ее глаза расширяются. — Хочешь, чтобы я напомнил?

— Сейнт… — предупреждает она.

Кошки-мышки.

Наша любимая игра. На катке… дома… везде, где я могу поймать ее и трахнуть до потери голоса.

Леннон расцвела прямо у меня на глазах, и это было самое лучшее, что я когда-либо испытывал.

Она счастлива и наконец открывает для себя вещи, которые никогда не позволяла себе из-за своего дерьмового, контролирующего отца.

Который теперь отбывает следующие десять лет в исправительном центре Диксона за длинный список преступлений, в которых его признали виновным в прошлом месяце. Судебный процесс занял время, но, наконец, этот мудак получил по заслугам. И теперь все те семьи, включая мою, получили справедливость.

Знать, что он проведет как минимум следующие пять лет в тюрьме за содеянное, для меня достаточно.

Леннон почти не упоминает его, и, думаю, она изо всех сил старается выкинуть его из головы, не давать ему больше места, чем он уже украл у нее.

Единственное, что действительно беспокоит ее, это ее мать.

Та вообще не выходит на связь, и я знаю, что это ранит ее. Моя девочка нежна, когда дело касается матери. Но, надеюсь, однажды она сможет получить хоть какое-то закрытие. Она заслуживает этого.

Она заслуживает целый гребанный мир, и я никогда не перестану пытаться дать его ей.

— Я даже не знаю, зачем мы вообще приходим сюда вместе, — бормочет она, закатывая глаза с тихим смешком.

На самом деле, я знаю.

Потому что мы обожаем это. Мое любимое в наших отношениях — то, что мы до сих пор подкалываем друг друга так же, как при первой встрече… только теперь из любви, а не из злости.

Я все еще обожаю провоцировать ее и выводить из себя. Просто чтобы потом вытрахать из нее всю душу.

Она все так же остра на язык, и я, черт возьми, надеюсь, что это никогда не изменится.

Она — моя вторая половинка, идет со мной нога в ногу, не позволяя мне быть кем-либо, кроме лучшей версии себя.

Когда земля уходит из-под ног, она просто держит меня крепче.

— Мы приходим, потому что ты обожаешь, когда я нарушаю правила, малышка. Всегда обожала.

Улыбка, которой она отвечает мне, бьет прямиком в сердце.

— Наверное, ты всегда останешься плохим парнем. Просто… моим плохим парнем.

— А ты всегда будешь моей Золотой Девочкой.

[←1]

«Muscle в контексте автомобиля» — это термин, обозначающий класс автомобилей, существовавший в США с середины 1960-х по середину 1970-х годов.

[←2]

«Ручная граната» — это коктейльный напиток, приготовленный из водки, рома, джина и дынного ликера, который продается в замороженном виде или со льдом исключительно в пяти лицензированных барах ночных клубов в Новом Орлеане, Французском квартале.

[←3]

Национальная ассоциация студенческого спорта

[←4]

Хоккейный скаут — ключевая фигура в команде, он ищет и оценивает перспективных игроков. Он должен отлично разбираться в хоккее, анализировать игру и выявлять потенциал. Его задача — просмотр матчей, сбор информации и предоставление отчетов тренерам, чтобы найти тех, кто усилит команду.

[←5]

Бенье (фр. beignet, от фр. beigne — «пощечина») — французское название блюд, приготавливаемых обжариванием во фритюре различных продуктов, предварительно окунаемых в кляр, преимущественно фруктов и овощей.