— Привет, — услышал я в трубке до боли знакомый голос.

И чуть не обмер. Ирина!

Но обо всем по порядку. Утро началось с того, что я тщетно пытался поймать Пивасика, чтобы обработать его от блох. Вообще-то я его после возвращения уже обрабатывал, но по инструкции требовалось сделать это дважды. Пивасик вырывался, не давался, едко сквернословил и демонстрировал излишнее свободолюбие. Валера тем временем бегал по полу и грозно мяукал, сопереживая пернатому собрату.

Наконец я сообразил схватить полотенце, аккуратно сбил мелкого засранца в полете, поймал вырывающуюся скотину, отбился от Валеры и все-таки обработал попугая от блох. Валера после этого бегал вокруг сидящего в своем гнезде, оскорбленного столь некуртуазным обращением Пивасика и сочувственно голосил: видно было, что он прекрасно помнит, как я обрабатывал его от лишая, и как это больно.

Тут зазвонил телефон. Я только и успел, что вытереть руки полотенцем и не глядя схватить трубку, приняв вызов. Ну и вот, пожалуйста.

— Здравствуйте, — ответил я, сделав вид, что понятия не имею, кто это.

— Сергей Епиходов, правильно же? — спросила Ирина.

— Да, все верно.

— А я Ирина Епиходова. Вы же меня помните?

Голос ее засочился медовой патокой, растекаясь приторной сладостью, сквозь которую нет-нет да и пробивались ядовитые нотки.

— Ну как же, конечно, помню вас, Ирина, — ответил я, надеюсь, достаточно спокойным и уравновешенным голосом. — Что-то случилось?

— Да вот хотела увидеть тебя. Ты же в Москве? — спросила она, резко перейдя на ты.

— Нет, — коротко ответил я.

Сообщать, где именно работаю, я не собирался.

— Ну так ты же приедешь на следующей неделе в Москву, в аспирантуру, — произнесла она уверенным тоном. — Вот и встретимся. Я же тебе обещала свидание. Давай сходим в ресторан. Тут такой неплохой ресторанчик открылся. Можем попробовать новую кухню. Как тебе итальянская?

— О, итальянская кухня! Это здорово, — пробормотал я, мучительно размышляя, что ей ответить и, главное, откуда она знает, что я через неделю еду в Москву. Кто слил информацию? Впрочем, с другой стороны, почему бы и не согласиться? По сути, мне все равно нужно было разобраться, что к чему. — Хорошо, Ирина. Давайте ближе к дате, когда поеду в Москву, я вам перезвоню, и мы согласуем графики. Пока не могу ничего конкретного сказать, потому что не знаю, в какой именно день туда поеду.

— Ну, ты уж как-нибудь порешай, порешай, — проворковала она. — Ладно, Епиходов, я жду твоего звонка.

И отключилась.

Она произнесла эти слова «Ладно, Епиходов» таким тоном, каким обычно говорила мне в прошлой жизни. И от этого ее до боли знакомого тона я вздрогнул, а зубы свело, словно от холодного. Если честно, от всего этого я опешил. Посидел какое-то время, барабаня пальцами по столу и уставившись в одну точку.

Пивасик, видимо, решил, что переборщил с утренними воплями. Подлетел ко мне, сел рядом на спинку стула и сказал:

— Червяк, не плачь.

— Да вот, — печально ответил я ему, — проблемы у меня.

Пивасик посмотрел на меня жалостливо, склонил голову к плечу и запел «Матушка-земля» почему-то голосом Татьяны Булановой. На повторении второго куплета я не выдержал и сказал:

— Все! Заглохни, суслик, и не мешай мне думать.

Пивасик понял, кивнул и перелетел обратно. Валера тоже перестал голосить. А я наконец сообразил, что делать, и позвонил Караяннису.

— Да, Сергей, слушаю тебя.

Бодрый голос адвоката немного встряхнул меня.

— Что ты хотел? — нетерпеливо спросил он. — Я сейчас занят, но две минуты для тебя найдется, не больше.

— Мне звонила Ирина. Только что.

— Какая Ирина? Погоди… Епиходова, что ли?

— Да, Ирина Епиходова, вдова моего бывшего руководителя, — пояснил я.

— О как! — сказал Караяннис.

Так как телефон стоял на громкой связи, Пивасик со своего насеста радостно выкрикнул:

— Окак!

— Это кто там у тебя? — возмутился Караяннис, который все прекрасно расслышал.

— Да попугай мой, Пивасик.

— Хорошо тебе, Сергей, в деревне живешь: свежий воздух, парное молоко, попугаев вон разводишь. А я тут с местным зоопарком бодаюсь. Опять злоупотребления по поводу жирафов.

— Ничего себе, — пробормотал я.

— То наука, то зоопарки, то заповедники, постоянно какие-то движняки, — притворно вздохнул Караяннис. — И тут такое дело. Послушай, Сергей. Значит так: мой человек еще раз сходил к этому Чемоданникову, товарищу академика Епиходова. Надо было дополнительно пообщаться. А потом мы взяли его завещание и подали на экспертизу. И вот что интересно: завещание было подписано рукой Епиходова. То есть старик перед смертью реально его подписал.

От неожиданности я икнул, и трубка чуть не выпала у меня из рук.

— Да нет, не может такого быть!

— А я тебе говорю: может! — рассердился Караяннис. — Я этого эксперта лично знаю. Профессионал высшей квалификации, доктор наук, между прочим. У него в лаборатории все жестко. Репутация потому что. Более того, ты будешь смеяться, но мой человек сходил к нотариусу, который это завещание зарегистрировал. Так вот, нотариус утверждает, что Епиходов лично пришел к нему, на своих ногах. Абсолютно вменяемый. Смеялся, шутил, какие-то дурацкие анекдоты рассказывал, словом, был в приподнятом настроении. И все это заверено в двух экземплярах, как положено.

— О как, — только и пробормотал я.

— Окак! — моментально повторил Пивасик.

Караяннис распрощался со мной и отключился. А я, окончательно обалдев, сидел в комнате и пытался переварить услышанное. Потому что ни к какому нотариусу я не ходил, не говоря уже о том, чтобы рассказывать кому-то дурацкие анекдоты. Вот если бы речь шла о митохондриальной дисфункции, было бы ближе к правде…

Время поджимало: я и без того практически опоздал на работу, но сегодня был мой день в Чукше, поэтому накануне договорился с Венерой, что приеду позже. Хотя на всякий случай написал об этом официальное заявление и уведомил Александру Ивановну. Сначала она не поняла, но я объяснил, что мне необходимо зайти в администрацию и забрать выписку из протокола, подтверждающую мое право оставаться на работе.

Она скривила губы, однако спорить со мной после всего, что произошло, не стала. Вообще, после того собрания она была ко мне подчеркнуто официальна и даже отчасти мила. Ачиков держался на дистанции, все остальные в больнице относились ко мне демонстративно дружелюбно, и, признаться, такая атмосфера меня не особо напрягала.

Поэтому я торопливо собрался, наказал ребятишкам вести себя хорошо, Пивасика назначил старшим, а сам побежал в администрацию.

— Стройсь! — раскомандовался попугай, когда я покидал дом. — На первый-второй рассчитайсь!

— Не искушай, орел, без нужды, — известной фразой ответил ему я и убежал.

Здание администрации встретило меня привычной чиновничьей суетой: мелкие клерки и чиновники с очень занятым видом торопливо бегали туда-сюда, словно трудолюбивые муравьи, бережно прижимая к груди папки с документами. Впрочем, я уже знал, где находится кабинет главы, поэтому прямиком направился туда.

В приемной сидела давешняя Танечка в ярко-алом платье, которое ей необычайно шло. При виде меня она негостеприимно посмотрела и неодобрительно поджала губы.

— Здравствуйте, — сказал я ей. — К Юрий Дмитриевич можно?

— Юрий Дмитриевич занят, — поджала она губы еще сильнее. — У вас что, разве назначено?

Я завис. Неужели у главы райадминистрации настолько плотный график, что нужно записываться заранее? Хотя, с другой стороны, времена меняются, может, уже и так.

— Нет, не записан, — покачал головой я. — А что, к нему нужно записаться?

И тут открылась дверь. Юрий Дмитриевич вышел из кабинета и, не обращая на меня никакого внимания, обратился к секретарше:

— Танечка, принеси мне чай, как обычно, с двумя ломтиками лимона и без сахара.

— Здравствуйте, Юрий Дмитриевич, — сказал я.

Тогда он мельком посмотрел на меня, узнал — и взгляд его приобрел твердость.

— Здравствуйте, Сергей Николаевич. Вы ко мне?

— Да, но вот Татьяна говорит, что к вам нужно по записи. Я хотел уточнить, на когда можно записаться?

— А по какому вопросу? — осторожно спросил он.

— По поводу вчерашнего заседания, — неопределенно ответил я.

— Так, у меня есть примерно десять минут. — Он деловито взглянул на часы. — А потом у нас начнется антикоррупционный ВКС с Йошкар-Олой. Поэтому если уложитесь, то заходите. Таня мне делает чай, вам тоже?

— Нет-нет, спасибо, — сказал я и добавил: — Я уложусь.

Он провел меня в кабинет, сам тяжело уселся за стол и покрутил головой.

— Тяжела ты, шапка Мономаха, — вздохнул он. — Столько работы, не знаю, что и делать, за что хвататься. Эти законы меняются каждые три дня, не успеваешь отчеты наверх слать.

Затем он внимательно посмотрел на меня.

— По какому вопросу вы хотели поговорить, Сергей Николаевич? Протокол посмотреть или выписку забрать? Появились вопросы по заседанию?

— Это само собой, — отмахнулся я. — Выписку я могу и у Тани взять. У меня другой вопрос, точнее, целая проблематика. Я сейчас попытаюсь быстренько обрисовать, а вы скажите, пожалуйста, свое видение. Чтобы я, как чужак, не нарушил какие-то расстановки в районе, которые здесь уже традиционно существуют.

— Ну, вы уже и так много чего нарушили, — хмыкнул он, впрочем беззлобно, скорее чтобы обозначить факт.

Я пожал плечами и развел руками:

— Всего лишь выполнял свою работу.

Юрий Дмитриевич не стал акцентировать внимание на нюансах с нарушившим эпидемрежим попугаем и кивнул.

— Слушаю вас, Сергей Николаевич.

Тут как раз открылась дверь и вошла Танечка, которая с торжественным видом несла чашку с чаем и блюдце с двумя ломтиками лимона.

— Ваш чай, — прошелестела она и зыркнула на Юрия Дмитриевича таким исполненным вожделения взглядом, что я невольно смутился и почему-то вспомнил про Венеру.

С Венерой мы накануне расстались так: на своей новой машине я подвез ее к амбулатории, и она посмотрела на меня, явно ожидая какой-нибудь инициативы. Впрочем, понятно, что не «какой-нибудь», а вполне определенной.

Организм, разумеется, был обеими руками за. Больше месяца без женщины — для относительно молодого тела это, мягко говоря, перебор. И дело тут даже не в удовольствии, а в банальной физиологии: длительное воздержание для мужчины в расцвете сил вещь неполезная, это я как врач говорю совершенно ответственно. Решать проблему, скажем так, подручными средствами не хотелось — паллиатив, да и вообще не мой стиль. По-хорошему, нужна была нормальная женщина, желательно постоянная, с которой все взаимно.

Но Венера на эту роль при всей ее привлекательности сейчас не годилась. С одной стороны на нее давит брат, с другой — нет нормальной работы, жизнь не устроена, внутри все тревожно. Лезть к женщине, которая стоит на шатком полу, — значит, по сути, воспользоваться тем, что ей плохо. К тому же где гарантия, что ее небольшая влюбленность — не трансформированная благодарность? Когда кто-то впервые за долгое время проявляет к тебе нормальное человеческое участие, эти два чувства путаются на раз.

Тем более что сношать все, что шевелится, — это совершенно точно не про меня. Так что оставалось ждать и надеяться, что подходящий вариант появится сам. А с Венерой — пусть пройдет время. Вот встанет на ноги — и посмотрим.

Усилием воли отогнав от себя мысли о Венере, я вернулся к разговору. Юрий Дмитриевич как раз отхлебнул чаю, бросив в чашку оба ломтика лимона, слегка потыкав их ложечкой, и вопросительно посмотрел на меня.

— Так о чем вы хотели поговорить?

— Видите ли, Юрий Дмитриевич, я поступил в аспирантуру.

— Поздравляю, — вежливо сказал он.

— Спасибо, — так же вежливо ответил я и продолжил: — Аспирантура в Москве. Я вхожу в научную школу Сергея Николаевича Епиходова.

— О, у вас уже своя научная школа есть? — поднял он на меня удивленные глаза и чуть не поперхнулся чаем.

— Нет-нет, не моя, а академика Епиходова, Сергея Николаевича. Он, кстати, когда на конференции услышал мой доклад и узнал, что я его полный тезка, сразу взял меня в ученики. К сожалению, сейчас он уже умер, но его передовые методики, те технологии, по которым он занимался реабилитацией людей, должны жить и внедряться.

— Подождите-подождите, у меня голова кругом, — замахал руками Юрий Дмитриевич. — Я-то тут при чем?

— Так вот, мне для аспирантуры нужна характеристика с места работы в сельской местности, поэтому я и попросил, чтобы мне дали возможность поработать немного здесь, в селе, чтобы получить эту характеристику.

Юрий Дмитриевич кивнул. Как прожженный чиновник, он прекрасно понимал такие дела. А я продолжил:

— И вот, работая здесь, я обнаружил неподалеку от Морков старый заброшенный санаторий.

Я сделал паузу и посмотрел на Юрия Дмитриевича.

Тот продолжал пить чай, не поднимая на меня взгляд, но на его лицо набежала тень.

— Я осматривал пациентку во время дежурства на выезде, — объяснил я. — Она как раз была на территории санатория, работает там. Так как женщина пожилая, чтобы ей не гонять туда-сюда, мы поехали прямо к ней, и я заодно посмотрел, что там происходит. Попробовал воду, осмотрел все вообще. И вот что скажу вам, Юрий Дмитриевич: если есть такая возможность, я готов вложиться в этот санаторий и сделать на его базе, точнее, на базе того, что от него осталось, небольшой реабилитационный центр. Смотрите, это даст, во-первых, рабочие места для жителей Моркинского района. У вас много высококлассных медицинских работников разной квалификации, которые после закрытия санатория остались не у дел или работают на каких-то подсобных работах. Кроме того, я мог бы привлечь ряд специалистов из Казани, у меня там знакомые остались, а также нескольких ученых из Москвы. И на этой базе можно было бы сделать хороший реабилитационный центр, который прогремел бы на всю страну, что для Моркинского района, для вас, как для главы, даст неплохие преференции.

Я сделал паузу, чтобы набрать воздуха, и Юрий Дмитриевич тут же вклинился:

— Вы понимаете, это все хорошо, но тут есть несколько моментов.

— Слушаю вас, — сказал я.

— Первый и самый существенный, это ФЗ номер тридцать три.

Я поморщился.

— Что-то не припомню.

— Федеральный закон номер тридцать три об особо охраняемых природных территориях. Лечебно-оздоровительные местности и курорты оттуда выбросили, но данная территория, где этот санаторий, относится к памятнику природы и является государственной собственностью.

Он посмотрел на меня. Я покачал головой.

— Насколько мне известно, — сказал я, припоминая, — в праве муниципалитета, как субъекта РФ, добиться того, чтобы там провели зонирование и перевели такой памятник природы на муниципальный уровень, потому что особо охраняемые природные территории бывают и местного значения. Это я знаю точно, в законе есть такой пункт. И если так, то, в принципе, есть возможность взять здание хотя бы в аренду…

— Это можно, а вот ресурсы… — прищурился Юрий Дмитриевич.

Я покачал головой.

— Насколько я знаю, существует достаточно много частных санаториев, и далеко не все они этим законом связаны по рукам и ногам.

— Да нет же, разных ухищрений хватает, — хмыкнул Юрий Дмитриевич. — Например, если мы изымаем из сети особо охраняемых природных территорий какую-то одну территорию, то можем выделить ее в другом месте. А у нас, кстати, сейчас реализуется проект «Кюсото». Он направлен на то, чтобы кюсото, то есть священные рощи марийцев, выделить как особо охраняемые территории со статусом «памятник природы». Так что территориально по площади это получится один к одному, и вполне даже можно махнуться, не нарушив размеров экологической сети. Я не вижу здесь особых проблем. А жители района за вас так горой стоят, что общественные слушания пройдут на ура.

— А что тогда? В чем проблема? — посмотрел я на него.

— Проблема в том, что этим санаторием заинтересовались не только вы, — тихо сказал Юрий Дмитриевич и многозначительно посмотрел на меня.

Я помрачнел.

— Могу я узнать, кто именно и что они планируют? Может, мой проект окажется более эффективным и даст именно для вас больший выхлоп, — посмотрел я на него. — Плюс доход для района, для Морков. Мне кажется, это достаточно весомый аргумент.

— Оно-то так, — махнул рукой Юрий Дмитриевич и сердито отставил чашку. — Но там такие люди, что с ними особо не договоришься.

— Вы скажите, что за люди, по-тихому, а уж я договорюсь.

— Да видел я, как вы умеете договариваться, — саркастически хмыкнул Юрий Дмитриевич. — Наши чуть-чуть казанских не побили, а те оказались вашими друзьями.

— Ну вот, тем более, — развел руками я. — Так что думаю, если вы поддержите мой проект, то получите хорошие преференции. В том числе и материальные. Я вам это обещаю. А с конкурентами уже сам буду разбираться. В конце концов, — добавил я, — мы всегда можем войти в дело пятьдесят на пятьдесят или в каком-то другом соотношении.

— Ох нет, знаю я этих людей. Им протяни палец, они всю руку откусят. Никакого процентного соотношения с ними уж точно не получится.

— Я буду иметь это в виду, — кивнул я.

На моих глазах рушилась хорошая идея с санаторием.

— Тогда, — сказал я, поднимаясь, — не буду вас задерживать, Юрий Дмитриевич, у вас до начала ВКС почти не осталось времени. Что ж, хоть жители за меня и заступились, но я отработаю-таки эти две недели, а потом поеду искать другое место, чтобы реализовать свои идеи. Потому что твердо решил, чтобы буду воплощать в жизнь методики академика Епиходова и помогать людям.

Юрий Дмитриевич нахмурился, а я продолжил давить:

— И думаю, что таких заброшенных санаториев или усадеб по нашей стране найдется немало. Что-нибудь да подберу. В конце концов, можно найти место в какой-нибудь деревне и заново все отстроить, что будет, пожалуй, даже лучше. Спасибо вам за разговор, Юрий Дмитриевич.

— Подождите-подождите, — торопливо сказал Юрий Дмитриевич и нахмурился, явно приняв какое-то решение. Помедлив секунду, он взял листочек и торопливо нацарапал на нем имя. — Вот.

Он показал мне листочек, на секунду задержал его перед моими глазами, а затем разорвал на мелкие клочки, примерно по несколько миллиметров каждый, и бросил в мусорную корзину.

— Понятно? — Он красноречиво посмотрел на меня.

— Да. Спасибо, Юрий Дмитриевич.

— А вот когда решите этот вопрос, тогда и подходите, начнем заниматься землей. Но только после этого. Не раньше!

Он встал и проводил меня до дверей кабинета. Когда я вышел в приемную, Танечка удивленно уставилась на эту картину: видимо, нечасто глава администрации лично провожал местных врачей. Юрий Дмитриевич, тем временем, сказал:

— Таня, сделай, пожалуйста, выписку из протокола для Сергея Николаевича, и чем быстрее, тем лучше.

— Хорошо-хорошо, — защебетала она и посмотрела на меня уже совершенно другим взглядом, уважительным.

Я вышел из здания администрации в некоем смятении. С одной стороны, хорошо, что глава поддержал мою позицию. С другой — кто эти таинственные конкуренты, которые тоже претендуют на санаторий? И разбираться с этим вопросом предстояло в первую очередь.

Пока я обдумывал, как и с чего начать, позвонила Венера. Голос у нее был изрядно напуганный.

— Сергей Николаевич! — воскликнула она. — Когда вы будете на работе?

— Только вышел из здания администрации, — ответил я. — Сейчас зайду домой, переоденусь, потому что ходил в администрацию в парадном костюме и туфлях, и сразу приеду.

— Поторопитесь, пожалуйста, — попросила она взволнованным голосом.

— А что такое? Что случилось? — забеспокоился я.

— Да там так…

— Венера, говорите прямо.

— Тимофей…

— Что Тимофей?

— Он устроил в доме оргию!

И, зарыдав, отключилась.

Первым моим побуждением было прямо отсюда, от здания администрации, рвануть в Чукшу. Но я этот порыв задавил мощным усилием воли. Что с того, что я побегу в хорошем костюме, в белой рубашке и туфлях на тонкой подошве все то ли семь, то ли одиннадцать километров до Чукши? Тем более зачем пешком, если есть дома машина? Во-первых, обязательно заболею, во-вторых, какие потом будут эти туфли, непонятно. Если Тимофей устроил оргию, то она продолжается уже давно, и за каких-то дополнительных пятнадцать-двадцать минут она уж точно не закончится.

Поэтому я спокойно вернулся домой, быстренько переоделся, задал корму Пивасику и Валере, велел им вести себя хорошо, а сам поехал в Чукшу.

Доехав, припарковал «Паджеро» у амбулатории, чем вызвал ажиотаж местных, и сразу же зашел в амбулаторию, чтобы посмотреть, что происходит, и оценить обстановку. Венера сидела за столом и рыдала, уткнувшись лицом в ладони.

— Венера Эдуардовна, — сказал я. — Здравствуйте. Извините, что опоздал, но раньше никак не мог. Был в администрации. Что тут происходит? Что случилось?

Она всхлипнула и попыталась что-то сказать, но рыдания не дали. Я набрал стакан воды и поставил перед ней.

— Венера Эдуардовна, — тихо, но настойчиво сказал я, — успокойтесь и возьмите себя в руки. Давайте выпейте воды, хорошо продышитесь, а потом мы с вами поговорим.

Она опять что-то порывалась мне сказать, но тщетно.

— Тише, тише, — успокаивающе ответил я. — Пара минут ничего не изменит. Сейчас мы разберемся, и все будет хорошо. Я вам это обещаю. Вы меня слышите?

Она кивнула и, схватив стакан, судорожно начала пить, стуча зубами о стеклянные стенки.

— Не торопитесь, делайте маленькие глотки, — посоветовал я.

Она допила.

— А теперь, пожалуйста, сделайте глубокий вдох, затем задержите дыхание и выдох. Четыре, семь, восемь. И так несколько раз. Повторяйте за мной. Давайте вместе.

Мы с ней сделали несколько циклов. И когда Венера уже почти успокоилась, я сказал:

— Вам валерьянки, может, накапать?

— Не надо, — выдохнула она, утирая глаза, затем посмотрела на меня и произнесла: — Одна секунда. Я сейчас…

И пулей выскочила из кабинета. Я сначала не понял, а потом услышал, как она умывается в уборной и сморкается, и понял, что ей просто неудобно было передо мной это делать. Буквально через минуту она вернулась. Ничто уже не говорило о том, что она только что пережила такой стресс, и лишь чуть покрасневшие глаза да кончик носа выдавали ее состояние.

— Давайте теперь поговорим. Что случилось?

— Да мне позвонила соседка Клавдия, — горько начала она свой рассказ, усаживаясь на стул. — Тимофей, оказывается, еще с вечера вызвал друзей. Они сначала пили тихо, а под утро совсем разбушевались. Говорят, там драка ужасная была, окно разбили, кто-то вылетел оттуда. Соседи хотели вызвать Стаса, чтоб тот пришел разбираться, но сначала позвонили мне, а я уже вам. Я не знаю, что там сейчас происходит. Попросила соседей не вызывать Стаса. Просто понимаете, если он вызовет наряд из Морков, и даже не представляю, что потом будет!

Она опять приготовилась всхлипнуть.

— Я сейчас схожу туда и все проверю, — сказал я.

— Нет! Их же там может быть много! Соседи сказали, что там еще какие-то мужики пришли. Могут вас побить.

— Не побьют.

Развернувшись, я вышел на улицу.

— Сергей Николаевич, откуда такой танк добыл? — спросил меня какой-то местный дед, окруженный знакомыми и не очень людьми. Все с жадным любопытством буравили меня взглядами — вчера, видимо, еще подметили, когда подвозил Венеру.

— Добрые люди дали покататься, — размыто ответил я.

— Это не те, что тебя убивать приезжали? — поинтересовался дед.

Чуть не заржав, я кивнул:

— Они самые!

Избегая дальнейших расспросов, я пошел в сторону дома Венеры, а за спиной было слышно, как дед авторитетно объясняет остальным, что казанские сдали назад и в возмещение морального ущерба «нашему доктору Николаичу оставили свой танк».

Венера увязалась за мной, невзирая на то, что я просил этого не делать: торопливо натянула куртку и выскочила следом. До ее дома мы дошли буквально за две минуты, провожаемые любопытными взглядами деревенских жителей.

И действительно, там явно была оргия. Музыка шпарила на всю громкость, и звуки блатной песни слышались аж от самого центра Чукши.

— Весело тут у них, — мрачно заметил я.

Венера ничего не ответила, только сильнее нахмурилась. Мы вошли во двор. Собака испуганно сидела в будке и только высунула голову. Увидев нас, она тоненько взвизгнула и поползла навстречу на животе.

— Тише, малышка, тише, — сказала Венера и потрепала ее по голове. — Все хорошо. Я уже тут.

Видимо, собаку или ударили, или пнули, потому что она была совсем перепуганная и постоянно поскуливала. Мы вошли в дом.

Сперва по ушам ударил звук музыки, да так, что вообще ничего не было слышно. Следом накрыл запах, точнее, мощная какофония перегара от низкосортного спиртного, дым от дешевых сигарет и какая-то прокислая дрянная еда. Но все это перекрывал едкий запах мочи и блевотины. Меня аж передернуло. Сизая завеса от курева была столь густой, что я почувствовал себя ежиком в тумане, двигаться можно было буквально на ощупь.

Я включил свет и обнаружил ноутбук с подключенными колонками, по которым и фигачила эта адская музыка. Первое, что я сделал, — выключил все к чертовой матери.

— Венера Эдуардовна, откройте окна, — велел я, стараясь дышать через раз.

Вошел в комнату и увидел отвратительное зрелище. Там вповалку на диване и на полу лежали полуголые пьяные мужики, их было четверо, и две такие же бабы. Тимофей был среди них самый трезвый. Он сидел перед полупустой бутылкой за грязным, усыпанным окурками, столом и уже пил сам с собой, разговаривая с водкой за неимением других собеседников.

— И вот она, такая шалава, эта Венерка, — заплетающимся языком жаловался он, — нашла этого идиота… который хочет забрать у меня инвалидность. Сука… я ее урою, как только придет…

Он с таким злом выговаривал бутылке, что я, честно говоря, побоялся, что, когда Венера попадется ему на глаза, ничем хорошим это не закончится. Я подошел к окну и открыл его. Тимофей поднял на меня мутный взгляд.

— Это ты! — зарычал он и сделал попытку броситься на меня, но не привыкшие к физическому напряжению мышцы ног не послушались, и он завалился на пол вместе со стулом.

Я взял со стола чашку, наполнил ее водой и вылил ему на лицо.

— Приди в себя, — сказал я и выглянул в коридор. — Венера Эдуардовна, давайте быстро за Стасом!

Она кивнула, жалобно всхлипнув, и выскочила из дома вон. Я тем временем схватил Тимофея за шиворот и вздернул его на стул, а затем сильно потер ему уши: пьяным это позволяет мгновенно прийти в себя. Тимофей открыл глаза и уставился на меня мутным взглядом.

— Ты… — с усилием прохрипел он, закашлялся, и ниточка слюны повисла на его подбородке.

— Значит так, инвалид, — хмыкнул я. — Сейчас мы вызовем участкового, составим акт про твою инвалидность, и только ты ее и видел.

— Я хозяин в этом доме, что хочу, то и делаю! — внезапно выдал тираду Тимофей, затем его подбородок упал на грудь, и он раскатисто захрапел.

Тем временем я более внимательно оглядел человеческое скопище и среди двух дам, которые явно были приглашены, дабы украсить мужской коллектив, вдруг обнаружил Райку.

— Окак! — сказал я, стоя над ней. — Вот, значит, как, Раиса Васильевна? И еще ребенка хочешь забрать, дура? Витьку мы закрыли, а толку-то? Все равно друзей себе таких же нашла.

Я разочарованно покачал головой. Райка мне не ответила в связи с тем, что находилась в полубессознательном состоянии и могла в данный момент только огорченно попукивать.

Буквально через несколько минут прибежал Стас.

— Ну что? — громко сказал он от порога, давая знать, что прибыл, а затем зашел в дом. — Что там?

— Да вот, — сказал я, гостеприимно махнув рукой, — люди культурно отдыхают.

— У-у-у-у, — нахмурился он. — Да уж. Весело ребята время проводят.

— А что это за контингент? — спросил я. — Я из них только одну Раису Васильевну знаю.

— О, и она тут отметилась? — рассердился Стас. — Я тут Витьку всеми правдами и неправдами удерживаю, а она, значит, уже новую компанию себе нашла.

— Вот такой она суслик-любовь, — неодобрительно сказал я. — И вот как через три дня Борьку ей возвращать? Куда его? Дома у нее, небось, такое же все?

Стас тоже вздохнул и укоризненно покачал головой:

— В распределитель только если…

— Да, жалко, — сказал я. — Он же так ждет мать, а она вот как развлекается. Конченый она человек, даже не знаю, что еще и сказать.

— И что с ними делать? — спросил почему-то у меня Стас.

— Как что? Надо их закрывать, — ответил я. — Это же нарушение общественного порядка. Соседи пожаловались. Все, повод официальный есть.

— Блин, — скривился Стас. — Так у меня скоро вместо КПЗ будет вытрезвитель. Этот Витек меня уже до такой степени задолбал, что я прям в шоке. А тут еще эти звезды. А их же еще и кормить, между прочим, надо.

Я развел руками:

— Ничем помочь тут не могу.

— Блин, облюют же все КПЗ, а мне опять там мыть придется, — продолжал нагнетать огорченный Стас.

— Райка помоет, — отмахнулся я.

— Ну, тогда да. Но что с ними делать? — закручинился Стас. — Вот оно мне надо?

— Давай мы сейчас их вдвоем перетащим, — предложил я.

— Да нет, не надо. Я мужиков лучше кликну. Все нормально будет, машину подгоним и перевезем.

— Отлично, — сказал я и оглянулся на Венеру, которая топталась рядышком. — А вас, Венера Эдуардовна, я отпускаю на сегодня. Можете немного привести здесь все в порядок. Хотя сами решайте. Я бы на вашем месте просто собрал вещи и ушел. Пожили бы еще какое-то время в амбулатории, а потом просто переехали бы или к нам в санаторий, или же сразу в Морки.

Она посмотрела на разруху в доме, и слезы выступили на ее глазах.

— Нет, я сначала хоть немножко тут приберусь, — покачала головой она. — И окно на веранде застеклить надо. Или хоть дощечкой какой-то забить. Соседа попрошу. Ничего, что в рабочее время?

— Да, да, я же сказал, что отпускаю, Венера Эдуардовна. Я буду в амбулатории, если что, сам все сделаю. Не беспокойтесь.

Когда алкашню погрузили и увезли, я вернулся в амбулаторию. Венера осталась отмывать дом: все-таки она не могла даже мысли такой допустить, чтобы оставить подобный бардак. Хотя я считал, что можно и оставить, как воспитательный момент для Тимофея. Вот пусть он протрезвеет, придет в этот срач и дальше живет, как хочет. А, с другой стороны, ну, хочется ей убрать — пусть. Может, хоть так успокоится. Правда, она потом уедет, а он все равно превратит это все в бедлам. По-моему, его дорожка уже понятна.

Пока Венера не вернулась, я просидел полдня в одиночестве. Как-то так получилось, что пациентов не было, и я занимался тем, что набрасывал программу исследований для аспирантуры, чтобы привезти с собой и показать Борьке… то есть Борису Альбертовичу, моему бывшему ученику и будущему научному руководителю в едином лице. Поэтому провел время довольно продуктивно и был абсолютно доволен. Настроение поднялось, я разве что не мурлыкал себе под нос, как Валера.

Венера пришла и тяжело опустилась на стул. Выглядела она не очень: расстроенная, уставшая, с покрасневшими от моющих средств руками.

— Венера Эдуардовна, а давайте я сделаю чай, и мы с вами попьем? — предложил я.

Она рассеянно кивнула, продолжая сидеть и пялиться в одну точку. Я пошел и поставил чайник. Пока он вскипал, нашел заварку, вытащил из шкафчика пакетик с травами, которые принес, для того чтобы добавлять в чай. Там были и лист малины, и ромашка, и мелисса — все то, чем можно было мягко успокоить расшатанные нервы. Заварил крепкий чай, налил в чашку и добавил туда целых две ложки сахара. Может, слишком сладко, но Венере сейчас не помешает преодолеть упадок сил: после сильного стресса глюкоза расходуется мгновенно, организм требует быстрого восполнения.

— Венера Эдуардовна, идемте пить чай, — сказал я.

Она встала и пошла за мной, двигаясь словно марионетка, села в кресло, и я поставил перед ней чашку.

— Пейте, — сказал я.

Она смотрела на стол и явно не понимала, что надо делать.

— Венера Эдуардовна, — я чуть нажал голосом, — возьмите чашку в руки и сделайте глоток. Только осторожно, чай горячий.

Она механически кивнула и начала пить. Сначала потихоньку, потом припала к чашке и жадно, большими глотками осушила почти всю.

— Еще? — спросил я.

— Угу, — сказала она, потом посмотрела на меня уже более осмысленно и добавила: — Только лимончик тоже положите.

Лимончики были слабостью Венеры, они у нее всегда лежали нарезанные на тарелочке. Она и воду пила с лимоном, и чай с лимоном, даже кофе и то пила с лимоном. Поэтому я сделал ей заново чай и бросил туда две дольки лимона, как у Юрия Дмитриевича. Видимо, моркинцы любят такое.

— Ну что? — сказал я. — Прибрались дома?

— Да, — ответила Венера и тяжко вздохнула.

— Это хорошо, — сказал я. — Но вот что за состояние духа у вас? Вы же боец, Венера Эдуардовна! А ну-ка соберитесь!

— Да, я что-то совсем расстроилась, — вздохнула она. — Как-то не думала, что Тимофей вот на такое способен.

— Почему не думали? Здоровый лоб, причем абсолютно здоровый, сидит целыми днями дома. Конечно, ему скучно. А когда возникла реальная угроза, что лафа вот-вот закончится, он стрессанул. Позвал дружбанов, чтобы советов дали, и они забухали. А вы что, думаете, что он, когда вы на работе, не приглашал никаких дружбанов и никаких подружек?

— Ну я что-то такое замечала, — покраснела Венера и отвела взгляд.

Стопроцентно замечала.

— И явно вы эти вопросы обходили стороной, — предположил я.

Она виновато вздохнула и ничего не ответила.

— Ну вот он и обнаглел. Что тут удивительного? Все логично. Привык себя королем чувствовать.

Венера машинально закинула в рот кусочек лимона и сжевала, даже не скривившись.

— Вы не переживайте так, Венера Эдуардовна. Я вам еще раз повторяю, что заберу вас отсюда. Уже скоро. Самое большее пройдет две недели, и вас здесь не будет. Пока же можете пожить в амбулатории. Если же вас это не устраивает, могу вам предложить свой дом, который снимаю в Морках.

— Да вы что? — Она аж дернулась, и глаза ее стали как чайные блюдца. — Как же так? Что люди скажут⁈

— Нет, нет, я не предлагаю вам идти жить ко мне, — усмехнулся я. — У меня там на территории есть еще летняя кухня. Более того, через две недели как раз приедет моя дальняя родственница, тетя Нина, которая будет проживать в доме. И вы могли бы спокойно пожить с ней, а я буду в летней кухне. Я попрошу Анатолия привезти еще одну кровать, так что вам будет нормально.

— Да нет, мне и в амбулатории хорошо. Просто беспокоюсь, что Тимофей может прийти, вломиться и подраться с вами.

— Подраться? — скептически спросил я, подняв бровь. — Наш смертельно больной и лежачий инвалид Тимофей?

Венера огорченно вздохнула, а я постарался успокоить ее:

— Я попрошу Стаса, чтобы он их пятнадцать суток подержал за нарушение общественного порядка, и это время вы как раз поживете в амбулатории. А потом мы вас отсюда заберем.

— А если у вас ничего не получится с санаторием? — посмотрела на меня Венера. — Такое же тоже может быть.

— Может, — не стал обманывать я. — Но я сегодня был в администрации, вроде они препятствий чинить не будут.

Венера вспыхнула радостно, а я пояснил:

— Во всяком случае, позиция у них довольно положительная. Но есть там определенные моменты. В любом случае, Венера Эдуардовна, если уже совсем ничего не получится, отвезу вас в Казань. Обещаю. Я все равно сейчас уеду в Москву, так что моя квартира там останется пустой. Вы поживете, устроитесь в больницу, я попрошу своих знакомых, чтобы вас взяли. Вот и нормально встанете на ноги. А потом уже, когда вам станет легче, сами будете снимать квартиру и решать с работой, и все остальное.

— Спасибо, — несмело вспыхнула она.

— Так что вы не кручинитесь, Венера Эдуардовна. Все будет у вас хорошо. Но я бы, конечно, хотел все-таки с санаторием решить вопрос. К сожалению, не все так просто.

— А что там не просто? — спросила она.

— Да вот мне как бы намекнули, что есть какие-то люди, которые положили глаз на этот объект, — сказал я. — Вам говорит что-то фамилия Косолапов?

— Так это же Пашка, — удивленно сказала она. — Конечно, говорит.

— А что за Пашка такой? — не понял я.

— Ну, такой он… толстый, живет в Морках на Озерной улице, у него еще дом красный, большой, и на заборе цветы нарисованы, с загогулинами.

Я сразу вспомнил колобка Пашку, который боялся мерить давление.

— Это тот, у которого жена такая же, тоже колобкообразная? — недоверчиво переспросил я. — Недалеко, в соседнем доме живет Кузьмич, цветовод?

— Да, да, да, — подтвердила она, прыснув от смеха. — Это именно Пашка и есть.

— Но мне он показался каким-то перепуганным, нелепым, — удивился я. — Он ведь даже укола боится и давление измерить. Как это он будет еще за санаторий бодаться?

— Так он же не сам, — пояснила Венера. — Он шестерит на каких-то крутых из Ижевска, местных братков.

— Понятно, — сказал я, понимая, что надо будет идти на разговор к этому Пашке. И не забыть проконсультироваться с Чингизом.

Мы еще немного поговорили, и когда я убедился, что все нормально, мой рабочий день закончился.

Я вернулся в Морки к себе домой, но не успел даже войти, как раздался звонок. Это была Фролова.

— Здравствуйте, Полина Илларионовна, — сказал я.

— Сергей Николаевич! — воскликнула она перепуганным голосом. — Борька пропал!

— В каком смысле пропал? — ошеломленно переспросил я. — Он же был в больнице.

— Ну да, конечно, в больнице, — подтвердила Фролова и испуганно всхлипнула.

— Погодите, Полина Илларионовна, не рыдайте, давайте разберемся спокойно, — сказал я. — Он же в палате был?

— Да, в палате.

— Расскажите подробно, что конкретно произошло? Как он мог, раздетый, по такому холоду куда-то уйти?

— Да, понимаете, — торопливо начала Фролова, путаясь и перебивая сама себя, — я же, когда вы мне привезли одежду для детей, посмотрела, а он, Борька-то наш, совсем раздетый. Вы его тогда из Чукши привезли в старых грязных колготочках и в свитерке. И все это я забрала постирать. А переодеть его было не во что, больничные пижамы, вы же сами понимаете какие. И я взяла от Андрюшки колготочки и кофточку, и трусики. Все чистенькое, выглаженное, принесла его переодеть. Я поменяла ему одежду, а потом подумала и взяла Андрюшкину куртку и комбинезончик, и сапожки… Он же покрупнее будет, чем Борька, и старше почти на два года. И вот я взяла и собрала все. И шапочку, свитерочек, в общем, все целиком. А потом принесла Борьке. Думаю, его обратно забирать, та Райка такая баба непутевая, прости господи, у нее все равно ничего нету. А его что, голого обратно везти? Думаю, дай-ка я одену его нормально, чтоб тепленько было.

Захлебываясь рыданиями, Фролова рассказывала все это на одном дыхании.

— Это похвально, — вставил я, когда она сделала паузу.

— И вот я принесла эту одежку, померила все на Борьку. Там один только свитерок не подошел, маленький был, и колготки тоже, так я их обратно домой забрала, думаю, кому-то другому отдам. А остальное все собрала и положила ему в тумбочку. И ушла. А он, оказывается, оделся и вышел из палаты. Как-то получилось так, что дежурной на месте не оказалось, видимо, то ли в уборную отлучилась, то ли, может, еще куда. И он спокойно себе вышел из больницы, никто его даже не остановил. Куда он делся — непонятно. Бросились искать, обсмотрели всю больницу, двор, думали, может, играет во дворе. Нигде его нету. И что теперь делать, не знаю.

— Милицию подключили? — спросил я.

— Да, Лариса уже позвонила, едут, — пискнула Фролова. — Но я просто подумала: вы же с ним дружили, может, он к вам домой пошел?

— Может, — сказал я.

Но дома у меня никакого Борьки не было. Странно, почему я сразу поверил Фроловой? Ведь, в принципе, Борька даже не знал, где я живу, и как бы он мог найти меня? Заглянув в комнату, я обнаружил, что Валера спит, уютно свернувшись калачиком на моей кровати, а Пивасик в своем гнезде, то ли рассорились, то ли просто отдыхают по отдельности. Я торопливо бросил портфель с документами, сел в машину и поехал к больнице, на ходу раздумывая, где искать беглеца. В то, что он мог уйти далеко, я не верил, потому что слишком слаб и мал, как и в то, что его могли забрать, так как и Витек, и Райка находились в КПЗ у Стаса.

И тут на мой телефон снова раздался звонок. Я принял вызов, номер был неизвестный, звонила какая-то женщина, и голос ее был мне не знаком.

— Здравствуйте, Сергей Николаевич, — сказала она строгим, хорошо поставленным голосом, от которого сразу хотелось вытянуться по стойке смирно.

— Здравствуйте, — осторожно ответил я, — слушаю вас.

— Меня зовут Валентина Ивановна…

— Слушаю вас, Валентина Ивановна, — сказал я, недоумевая, кто же это.

— Я завуч моркинской школы, — сказала она и, судя по тому, что голос чуть потеплел, усмехнулась. — Вы Борю Богачева знаете?

— Борьку? — удивился я. — Конечно, а вы что, знаете, где он?

— Да вот он в школу к нам пришел и заявил, что хочет учиться. А уже все уроки давно закончились. И куда его девать? Не знает, откуда он, и адреса своего не знает, только сказал, что дядя доктор Епиходов — его друг. Так я вам сразу и позвонила.

— Сейчас буду, — сказал я, разворачивая машину. — На какой улице находится школа?

Мне продиктовали адрес, я забил его в навигатор, но тот, как обычно в этих чудных краях, не работал. Впрочем, я примерно помнил, где находится эта школа: издали видел, когда мы ехали к поселковому совету. Поэтому я немного поплутал, но потом все-таки подрулил туда, куда надо. Охранник меня пропустил, видимо, его заранее предупредили.

Я поднялся по гулким пустынным коридорам на второй этаж. Школа в Морках была хорошая, светлая, оборудованная по самому последнему слову. Как мне посоветовал охранник, я дошел до того класса, который был единственный открытый, и заглянул.

В классе у доски сидела женщина, довольно немолодая, полная, в строгом темно-синем платье с коричневой клеткой. Волосы ее были собраны в узел, а на носу сидели очки. Она посмотрела на меня вопросительно.

— Здравствуйте, — еще раз сказал я и представился. — Я Епиходов, Сергей Николаевич, пришел за Борькой. Это мне вы звонили.

И тут из-за парты высунулась всклокоченная голова, и Борька радостно закричал:

— Дядя доктол, дядя доктол, а я тутоцки!

— Борис, — сказал я, глядя на него строгим взглядом. — А почему это ты сбежал из больницы? Нехорошо поступаешь.

— Так я зе уциться хоцу! — закричал Борька и на всякий случай добавил: — А в больнице я узе не хоцу, там уколы больно ставят и каса невкусная. И с пенкой!

Я перевел взгляд на учительницу, и Валентина Ивановна с доброй улыбкой пояснила:

— Представляете, Борис пришел сейчас к нам и сообщил, что собирается здесь учиться. Причем сказано это было самым категорическим тоном. Я сразу позвонила вам.

— Боря, а почему ты вдруг решил идти в школу? — улыбнувшись, поинтересовался я.

— Да вот у нас в палате был длуг, длузаня мой, Килиеська, и он уцится в пелвом классе, весь вазный такой. Я ему сказал, что буду воспитывать Пивасика и уцить его стихи, и цтобы он не лугался, — начал пояснять Борька. — А Килиеська говорит: «Как зе ты мозешь уцить Пивасика, если ты сам дазе буквы не знаесь?» А я знаю букву «А» и букву «О»! «О» — это такая, как бублик, а «А» — вот!

И Борька показал руками букву «А».

— А остальные-то буквы я не знаю. И я понял, цто мне надо идти уциться. А тут тетя Поля плинесла одезду, я оделся и посел. Килиеська мне лассказал, куда идти, и я плисел в сколу, а тут тетя уцительница не хоцет, цтобы я уцился…

Он надулся и посмотрел на меня умоляющим взглядом.

— Дядя доктор, ты зе меня любись? Скази ей, цтобы она взяла меня в сколу!

Мы с Валентиной Ивановной переглянулись, на ее губах мелькнула улыбка.

— Борька, — сказал я самым что ни на есть педагогическим голосом, — послушай, тебе только пять лет. В школу берут с семи или с шести с половиной. Поэтому тебе надо еще подготовиться, а потом ты придешь вместе со всеми детьми и будешь тут учиться. Да и на учебу берут с первого сентября, а уже вон смотри, сколько времени прошло.

— Ну и цто⁈ — возмутился Борька. — Я сейцас хоцу уциться. Ну возьмите меня. Ну позалуйста! Я буду оцень холошо себя вести, я буду тихо сидеть, я буду вам полы мыть и доску вытирать, я все-все буду делать. Только возьмите меня уциться!

Валентина Ивановна аж челюсть уронила от такого напора.

— Послушай, Борька, — сказал я, — ты еще болен. Я, как строгий дядя доктор, тебя еще не выписал, и ты не можешь сейчас ходить в школу, потому что больные дети не должны быть со здоровыми. Вот когда ты полностью вылечишься, тогда мы подумаем об этом. Сначала ты, может, походишь в детский сад, в подготовительную группу, и научишься там читать и писать, чтобы прийти в школу и уже быть на одном уровне с другими детьми. А так как же ты будешь с ними? Они уже давно все буквы выучили, они уже, небось, таблицу умножения учат, а ты еще даже цифр не знаешь. Нет, так не пойдет, надо хорошо подготовиться. А на следующий год они тебя обязательно возьмут.

Борька вздохнул и расстроенно сказал:

— Я не доздусь целый год, это же це-е-лый год! Я бы узе мог Пивасика научить столько всего.

— Ничего страшного, ты уже его можешь чему-то научить, — сказал я. — А потом, когда пойдешь в школу, будешь учиться дальше. Не все ж сразу учится.

Вместе с Валентиной Ивановной мы уговорили Борьку, чтобы он подождал со школой, и я взял его на руки и отправился обратно в больницу.

— Дядя доктол, это твоя такая машина? — радостно сказал Борька, когда я посадил его на заднее сиденье. — Детская?

— Да, это моя машина, — усмехнулся я. — У тебя тоже будет такая, но только когда вырастешь и будешь хорошо учиться, а для этого выздоровеешь, будешь хорошо кушать, слушаться докторов и не убегать из больницы. И вот когда ты станешь таким, как я, у тебя тоже будет такая машина.

— Будет, — уверенно сказал он. — Когда я выласту, я тозе буду доктолом. Как ты!

Когда я вернул Борьку обратно и вышел в коридор, там стояла Полина Фролова и переживала.

— Ох, я тут чуть с ума не сошла, — пожаловалась она мне, заламывая руки. — Ведь это я виновата, что ему одежду в тумбочке оставила.

— Да бросьте вы, — отмахнулся я. — Если бы вы ему куртку не оставили, он бы взял у этого Кириешки.

— Э-э, а, понятно, — сказала она. — Кирилл Скоробогатов — тот еще хулиган. Стопроцентно это он Борьку подговорил.

— Ну, не на плохое же подговорил, — засмеялся я. — Борька пошел в школу, решил учиться. Но ничего, был вовремя пойман и возвращен назад, так что будет дальше продолжать лечение.

— Ох, — покачала головой Фролова, — как жалко, такой хороший пацан. Вот толковый он, сразу видно. И как обратно его туда, в Чукшу, отдавать? Райка, говорят, совсем берега потеряла.

— Да, — вздохнул я. — Был сегодня у брата Венеры Эдуардовны дома. Он там целую оргию устроил, и Райка там тоже была. Витьку на пятнадцать суток закрыли, так она себе компанию по интересам нашла и собутыльников.

— Боже мой! — всплеснула руками Фролова. — А ведь такая нормальная женщина была, порядочная, исполнительная. А теперь все. Вот в пьянку ударилась и совсем другим человеком стала. Да, правильно еще моя бабка покойная говорила, если женщина начала пить, толку с нее больше не будет.

— Ну, мы это еще посмотрим, — упрямо сказал я. — Не верю я, что совсем ничего нельзя сделать. Будем пробовать разные методы.

— Но ведь Борьку ей сейчас нельзя отдавать, — опять повторила Фролова, глядя на меня и словно раздумывая. — И в детдом его если заберут, тоже жалко. Пацан какой хороший, пропадет же. Эх, была не была!

Она вдруг посмотрела на меня и выдала решительным голосом:

— Сергей Николаевич, вы можете пойти со мной в опеку и помочь, чтобы мне Борьку отдали на полгода?

— Как так? У вас же своих трое, — удивился я.

— Где трое, там и четверо, — махнула рукой Фролова. — Он будет с моим Андрюшкой дружить, и одеть его будет во что, и готовлю я всегда много. Кроватку у Геннадия вон временно возьму, его малой уже вырос. У меня и корова есть, так что не пропадем. Полгодика дома у меня пусть побудет. Если Райка возьмет себя в руки и станет нормальной бабой, то пускай обратно забирает, родная мать все-таки. А если нет, пусть у меня остается. Ради Бога, мне он не помешает.

Я задумался. А что, вариант с Фроловой, в принципе, очень даже хорош. Тем более и лишняя копейка за этого ребенка, которая будет идти в ее семью на прокорм всех, тоже не помешает. И самое главное, Борька среди ребятишек быстрее социализируется, а то он совсем замкнутый, слова сам не скажет, пока не спросишь. Кроме того, Андрюха учится в первом классе, а у Борьки как раз такая тяга к знаниям, пусть читает его книжки, слушает, как он дома делает домашние задания, может, какой-то толк и будет.

Я принял решение и сказал:

— Да, я считаю, вы абсолютно правы, Полина Илларионовна. Давайте прямо завтра с утра, я как раз по графику в Морках, мы с вами сходим в отдел опеки и попечительства Управления образования и попробуем оформить документы на временную опеку на вас.

Фролова просияла и кивнула, а я с чувством глубокого удовлетворения пошел домой.

И да, дома, прямо на пороге, конечно же, опять стояла пресловутая трехлитровая банка с молоком от вечерней дойки. Записки на этот раз не было.

— Окак, — сказал я и оглянулся.

Но, конечно же, никого вокруг не увидел. Лишь побитый совместно Валерой и Пивасиком соседский петух ходил по двору слева и что-то там печально клевал.

— Ну ладно, спасибо! — крикнул я непонятно кому, подхватил банку, открыл дверь и вошел в дом.

— Ребятишки, молоко пришло! — объявил я.

Валера и Пивасик моментально прискакали ко мне, и я осторожно, чтобы не наступить на путающегося под ногами Валеру, прошел на кухню. Налил Валере свежего молока, налил и себе в стакан и поставил банку в холодильник. Там в холодильнике уже стояли две банки с молоком, в одной не было примерно половины, а во второй где-то на одну треть. И вот что я со всем этим добром буду делать?

Я подумал немного, а потом позвонил Серегиным родителям.

— Слушаю, Сережа, — сказал Николай Семенович, приняв вызов. — Как ты там, сынок?

— Я хорошо, — сказал я. — А у вас как дела?

— Да у нас все по-старому, живем потихоньку по-стариковски, — немного ворчливо рассмеялся он. — А так тоже все хорошо, не болеем, день до вечера.

— Вот и ладненько. Слушай, отец, а мать там где-то рядом есть?

— Да вот же она, сразу прибежала.

— А ты можешь передать ей трубку?

— Конечно, сынок, — немного удивленно сказал Николай Семенович.

В семье Сереги было принято, что на телефонные звонки обычно отвечает хозяин, Николай Семенович. Вера Андреевна редко пользовалась телефоном и еще реже принимала участие в таких вот семейных разговорах. Вообще, она была более молчаливая, чем супруг.

— Слушаю, сынок, у тебя случилось, может, что? — немного испуганным голосом сказала она.

— Да нет, мама. Я посоветоваться хочу, — торопливо сказал я. — Понимаешь, тут мне пациенты молоко носят. И вот уже три трехлитровые банки стоят в холодильнике. Я, конечно, пью и Валере даю, котенку, но это сколько? Стакан, два. И вот получается, что у меня на сегодняшний день примерно семь литров молока. Следующую банку, боюсь, ставить будет уже некуда. Да, оно разного срока годности, но, в принципе, все свежее. И вот скажи, мама, что мне с ним делать?

— Да, дела. Семь литров ты, конечно, не осилишь, — охнула Вера Андреевна, а потом сказала решительным голосом: — Ну, во-первых, то молоко, которое самое-самое давнее, поставь киснуть. Будет простокваша, а сверху снимешь сметану. Сметана, сам знаешь, лучше своя. А простоквашу будешь пить. А лучше поставь его все, пусть оно скисает. Потом, если не захочешь простокваши, сделаешь из него творог, и все будет хорошо. Еще и сыворотка отойдет. А это вообще очень полезная вещь.

— Отлично, — обрадовался я. — И творог, и простокваша действительно полезные.

Кисломолочка, между прочим, давно превратилась в довольно серьезную науку. Не только она, собственно, а все, что касается невероятного мира кишечной микробиоты. Возможно, я уже рассказывал, что, как выяснилось за последнюю пару десятилетий, она влияет не только на пищеварение, но и на иммунитет, уровень хронического воспаления и, как ни странно, даже на настроение, потому что через так называемую ось «кишечник — мозг» микробы подстегивают выработку «гормона счастья» серотонина и прочих нейромедиаторов.

В обычном кефире и простокваше, собственно, обитают лактобациллы и лактококки, а в кефире еще и дрожжи, образуя целый симбиотический консорциум. Вся эта компания помогает переваривать лактозу, подавляет патогенную флору и поддерживает местный иммунитет слизистых — первой линии обороны от многих зараз.

— А как делать творог? — спросил я.

— Ты прямо сейчас поставь его скисать, а я тебе потом позвоню и расскажу рецепт, — сказала Вера Андреевна. — Только выбери такое место, чтоб не сильно жарко было, но и не холодно, тогда будет нормально. Просто у тебя же закваски нет, поэтому пусть потихоньку скисает естественным путем.

— Хорошо, — обрадовался я.

— Ты носочки носишь? — забеспокоилась она.

— Да, конечно, — сказал я. — Кстати, я приеду в эти выходные, зайду, посмотрю твой глаз.

— Ой, как хорошо! — обрадовалась она. — Я тогда к твоему приезду как раз еще одни носки успею связать.

— А ты не могла бы лучше маленькие связать? — внезапно даже для самого себя спросил я. — Для мальчика пяти лет? Есть тут у меня один пациент такой. А носков у него нет. Мать у него непутевая.

— Свяжу! — польщенно рассмеялась Вера Андреевна, а потом вдруг вспомнила и сказала: — Сережа, мы с отцом сегодня полдня прогуляли по базару. А соседка сказала, что какая-то женщина приходила, про тебя спрашивала.

— Что за женщина? — чуть напрягся я. В последнее время что-то слишком много стало этих женщин.

— Говорила, что она сестра Наташи…

Но никаких подробностей мать не сообщила, замялась и свернула разговор, выразив надежду, что я скоро приеду.

А я, окончательно задолбавшись, лег спать.

— Я жирная! — Танюха сообщила это преисполненным вселенской печали тоном.

— Здрасьте, приехали, — только и смог вымолвить я, но хоть Танюхин голос звучал и жалобно, от некой доли ехидства все же удержаться не смог. — А то ты не знала, Тань?

— Знала, но вот типа снова убедилась, — раздраженно рыкнула соседка, явно недовольная отсутствием сочувствия в моих словах.

— Окак! — сказал я, совершенно не представляя, что надо сделать, чтобы Танюха прекратила злиться. Иначе это надолго, а у меня дел с утра капец сколько.

— Окак! — отозвался Пивасик, который сидел в личном гнезде и подслушивал наш разговор, так как телефон на этот раз был не на громкой связи.

Дело происходило на кухне, в семь утра.

Хорошо, что всю утреннюю рутину я уже заблаговременно выполнил и сейчас неспешно завтракал румяными оладушками. А почему нет? Вот да, захотелось и нажарил, раз молока у меня: и сладкого, и простокваши — хоть ванны принимай!

— Не молчи, Серый! — начала злиться Танюха.

Тогда я попытался повернуть разговор в конструктивное русло, иначе обсуждение этой проблемы могло растянуться до самого вечера:

— Так с чего ты внезапно убедилась, что жирная? Завела мужика, начала раздеваться, и он покритиковал? Или что не так?

— Все шуточки тебе, Епиходов! — возмутилась Танюха. — Я же худею: жру все полезное, как ты и сказал, вредное не жру, бегаю, двигаюсь, зарядку и прочую физкультуру тоже, в общем, делаю все, что надо…

— И что? — попытался взбодрить ее я.

— А то! — взвизгнула в трубку Танюха, да так, что я чуть не оглох. — У меня фартук!

— Чего у тебя? — поначалу не понял я.

— Фартук, — уже чуть спокойнее произнесла Танюха. — Когда был живот большой, как барабан, нормально было, а сейчас жир уходить начал, и кожа обвисла, как фартук. Девки на работе говорят, что абдоминопластика нужна, резать все к чертовой бабушке. Вот я и думаю… Какого врача ты мне посоветуешь, Сережа?

— Так! — рыкнул я строгим голосом. Еще не хватало, чтобы эта дуреха сейчас операцию делать побежала. — Жди меня, я в субботу приеду. Там и поговорим. Мне нужно сперва самому посмотреть на этот твой «фартук».

— Да что там смотреть… — фыркнула Танюха, но скорее растерянно.

— Сама подумай, Тань, ты сейчас обвислость отрежешь, а потом вдруг опять поправишься? И что? Кожа еще сильнее растянется. А потом что, снова под нож? Нет уж, ты давай-ка похудей сперва нормально, да чтобы результат как минимум год-полтора устойчивым был. Как минимум! Кроме того, позже на силовые перейдешь. А там уже посмотрим — надо оперировать или оно само на место встанет. Поняла меня?

— Ну ладно… — чуть разочарованно сказала Татьяна и отключилась.

— Что скажешь, Пивасик? — спросил я взъерошенного суслика, когда наконец-то удалось завершить этот бесполезный разговор.

— У самовара я и моя Маша, а на дворе совсем уже темно… — томно пропел голосом Леонида Утесова Пивасик.

— Вот и я так думаю, — вздохнул я и пошел одеваться на работу.

На крыльце я задержался, подставив лицо низкому солнцу.

Утром, пока жарились оладушки, изучал достижения науки и медицины на телефоне и наткнулся на свежую публикацию — почти полторы сотни человек с субпороговой депрессией, то есть таких, у которых и подавленность, и бессонница, и усталость уже есть, а до полноценного диагноза еще не дотягивает, восемь недель сидели перед лайтбоксом на пять тысяч люкс, по полчаса каждое утро. По сути, плоская LED-панель размером с небольшой чемодан, имитирующая яркий утренний свет. Депрессия, понятно, поехала вниз, это давно известно, ибо солнышко лечит.

Но параллельно у них разогналась глимфатическая система! Та самая мозговая канализация, сеть каналов вокруг сосудов, по которым вымывается метаболический мусор. В том числе бета-амилоид, тот самый белок, который, накапливаясь годами, потихоньку убивает нейроны и в итоге приводит к Альцгеймеру. Раньше считалось, что эта система толком работает только в глубоком сне. А тут, выходит, и утренний свет ее подстегивает!

Впрочем, одно исследование — еще не истина, тем более на такой выборке. Но сам механизм выглядел логично: яркий свет бьет по сетчатке, сигнал летит в супрахиазматическое ядро — крохотный диспетчерский пункт в гипоталамусе, который управляет всеми внутренними часами организма, — и циркадный ритм, суточные биологические качели сна и бодрствования, выставляется заново, как стрелки на часах. Глубокий сон становится глубже, глимфатика в нем работает активнее. А может, и напрямую что-то запускается — пока непонятно.

Так или иначе, стоять на морозном крыльце, щурясь на бледное моркинское небо, было как минимум не вредно. Лайтбокса у меня, правда, нет, зато есть настоящее солнце — пусть и сквозь облака. А так оно даже полезнее!

Я постоял еще с полминуты, вдохнул колючий воздух и пошел к машине.

Фролова ожидала на перекрестке между моей улицей и центральной. С утра конкретно так подморозило, и, хотя снега все не было, от холода женщина зябко куталась в пуховик и подпрыгивала на дороге.

— Сергей Николаевич! — замахала она мне рукой в ярко-зеленой перчатке.

Я остановил машину.

— Здравствуйте, Полина Илларионовна, — высунулся я в окошко. — Садитесь, подвезу.

Она плюхнулась на переднее сиденье и, чуть отдышавшись, мерзляво поежилась:

— Б-р-р-р… Холодно-то как сегодня. В общем, я сказала Александре Ивановне, что мы с вами прямо с утра пойдем в отдел опеки и попечительства. Договорилась, что мы на час опоздаем, а потом просто этот час отработаем после работы.

— И что, она отпустила? — удивился я. — Вы и за меня сказали?

— Да, конечно. Она же тоже переживает за Борьку. Вы не думайте. Так-то она женщина с пониманием.

— А когда вы успели?

— Дык она же, считай, по соседству с моей бывшей свекровью живет, — хмыкнула Фролова. — Я как Андрюшку вечером забирала, так и зашла к ней.

Мы поехали.

— Куда рулить? — спросил я. — А то я немножко путаюсь, вчера школу эту пока нашел, два раза не туда заезжал.

— Да у нас все просто, — усмехнулась Фролова. — Вон направо сначала, а потом там, возле синего дома, повернете.

— Странно, что у вас здесь навигаторы не работают.

— Это да. — Она отвела взгляд. — У нас так. Это же Морки. У нас тут все не просто так.

Я хотел спросить, что это означает, но нагло выскочившая на проезжую часть курица, заставила меня резко затормозить и забыть об этом. Потом я уже и не вспомнил. А зря…

— Что-то вы без настроения сегодня, Сергей Николаевич, как я погляжу, — прервала молчание Фролова.

Неожиданно захотелось пожаловаться.

— Да Танюха похудеть даже до конца не успела, живот чуть обвис, так она сразу решила абдоминопластику делать, — наябедничал я. — Подруги на работе, видите ли, насоветовали. И чем эти бабы только думают⁈

— Танюха — это ваша жена, что ли? — спросила Фролова, выделив основное.

— Нет, соседка, — уточнил я. — Мы с ней дружим. С детства. Та, что вам детские вещи передавала.

— А-а-а-а… — протянула Фролова и о чем-то крепко задумалась.

Тем временем мы доехали до управления образования, оно находилось в типовом позднесоветском здании. Я припарковался у соседнего дома, где было место, и мы с Фроловой пошли.

— Вы куда? — строго спросил пожилой охранник в синей форме, который обстоятельно решал кроссворд возле проходной.

— В отдел опеки и попечительства, — быстро ответила Фролова. — В Управление образования.

— Вам назначено? — поднял бровь охранник.

Я не успел и рта раскрыть, как Фролова поджала губы и отчеканила:

— Конечно, назначено, иначе почему бы я прогуливала работу?

Охранник не нашелся, что ответить, а мы прошли дальше. Фролова уверенно шагала впереди, и я надеялся, что она знает дорогу. Видимо, знала. Мы зашли в тесный, пропахший всевозможными духами и пудрой кабинет, в котором сидело сразу пять сотрудниц разной степени упитанности. Там же были две закрытые двери в другие кабинеты.

— Здравствуйте! — громко поздоровался я.

Женщины дружно подняли головы и нестройным хором ответили. Я обернулся к Фроловой, та сразу сообразила и взяла все в свои руки.

— Мне нужно со Светой поговорить, — сообщила она безапелляционным тоном.

— А Света вон там, где табличка на двери. У нее сейчас никого нет, так что проходите, — откликнулась веснушчатая женщина с огненно-рыжими волосами и тут же добавила: — Поля, ты же брала муку в Федькином магазине? Как она тебе показалась?

— Ой, ты знаешь, Кать, лучше там не бери, плохо тесто подходит. Что-то я без особого восторга. Еще и кислит как будто, хоть и не сильно. Лучше бери в магазине у Шаповалова, — компетентно ответила Полина.

Катя, очевидно, хотела продолжить столь важную дискуссию, но я уже открыл дверь, и мы вошли в кабинет, сопровождаемые разочарованными вздохами сотрудниц. За столом крашеная жгучая брюнетка примерно лет сорока, в ярко-коричневом брючном костюме и с длинными серьгами в восточном стиле торопливо набирала что-то на компьютере.

— Здравствуйте, — сказал я. Фролова поздоровалась тоже.

— У вас что-то срочное? — Женщина оторвалась от монитора и посмотрела на нас усталым взглядом. — У меня тут завал по работе. Поля, что случилось?

— Мы займем совсем немного времени, — пообещал я.

— Света, послушай, нужно тут такой вопрос решить, — полезла вперед Фролова. — Скажи, ты же знаешь Райку Богачеву из Чукши?

— Ну да, — чуть озадаченно отозвалась Света. — Мы же с ней в школе учились, только она намного раньше меня. А что такое?

— Да пацан ее, Борька, сейчас в больнице находится. Из-за истощения и запущенной пневмонии. Она им вообще не занималась, и он так заболел, что чуть не умер. Так вот, она сейчас капитально забухала, Стас ее пока в КПЗ у себя закрыл. И куда теперь Борьку отдавать — непонятно.

— Твою ж мать, — ругнулась Светка и схватилась за голову. — А я так хорошо статистику подогнала, уже отчитываться в Йошкар-Олу собралась. И что теперь? В детдоме у нас на этот квартал только три места. Да и то… Сколько ему хоть лет?

— Пять, — ответила Фролова.

— Ну вот. Это же его надо в малышковый отдел, а у нас места только для старших, — закручинилась сотрудница. — И что мне с вами делать?

— Мы, собственно, как раз по этому вопросу, — перехватил инициативу я. — Я доктор Епиходов Сергей Николаевич, это я делал операцию Борису. У него была крайняя степень истощения и очень тяжелая пневмония. Пришлось даже делать плевральную пункцию. Поэтому я могу констатировать, что, если бы мы хоть немножко помедлили, мог бы случиться смертельный исход.

Светка округлила глаза и ошеломленно покачала головой, а я не стал останавливаться:

— И вот Полина Илларионовна согласна взять Борьку к себе. Или как там у вас по правилам оно называется, на полгода. И нам нужно, чтобы вы Райку лишили родительских прав…

— Стойте, стойте, — перебила меня Светка.

На самом деле, как я потом узнал, звали ее Светлана Марковна Швец, и работала она заместителем начальника отдела опеки и попечительства управления образования Моркинского района.

— Нельзя лишить родительских прав на полгода! Можно лишить навсегда, но, чтобы на полгода — это называется «ограничить в родительских правах», — поправила она. — И если за полгода человек не исправится, тогда лишают навсегда. Если же исправится, ребенка могут передать этому человеку при условии, что он докажет, что вернулся к нормальной жизни.

— Вот мы по этому поводу и пришли, Света, — опять влезла Полина. — Я могу забрать Борьку на полгода, но только надо все правильно оформить.

— Поля, ты же понимаешь, — прищурившись, посмотрела на нее Светка, — что если эта Райка возьмет себя в руки и за полгода станет человеком, то ребенка придется ей вернуть. Ты на это готова?

— Конечно готова, — кивнула Фролова. — Я просто хочу помочь Борьке.

— Ну так помоги. — Светлана Марковна вздохнула и перевела взгляд на меня. — А у вас есть доказательства, что Райка бухает, и все остальное?

Ответить я не успел, меня опять опередила Фролова:

— Ну да, ее Стас сейчас держит в КПЗ. Потому что мало того, что она бухала там по селу, так еще Венерин брат вчера капец оргию устроил. Представь, Венеру выгнал жить в амбулаторию, а сам пьянки начал устраивать там, в ихнем доме, — делая большие глаза, взахлеб начала рассказывать Фролова.

— Да ты что! — ахнула Светлана Марковна, и глаза у нее аж заискрились от любопытства. — А Райка что?

— Так вот и Райка, говорят, там у них на пять мужиков одна была! — понизив голос до шепота, поведала Фролова. — И драку спровоцировала. Колян Федора даже в окно из-за нее выкинул. Огонь баба!

А я подивился тому, откуда ей прям такие подробности про эту «Санта-Барбару» стали известны. Ведь лично я ничего про драку ей не говорил. Венера тоже вряд ли начала бы рассказывать об этом. Значит, либо Стас проболтался, либо те два хмурых мужика, которые помогали грузить всю эту алкашню в машину. Впрочем, чего я удивляюсь, они же могли прийти домой и своим женам все рассказать. А те уже по сарафану разнесли на весь район. Да и соседи могли видеть. Но, как бы там ни было, доказательства, по сути, у нас были. И свидетели тоже.

И вот когда Фролова объяснила это все, Светка задумалась.

— То есть Стас может написать заключение, правильно?

— Ну да, — ответила Полина.

— А я могу медицинское заключение, как оперировавший врач, дать, — подтвердил я. — Есть акт об операции, есть все документы, медицинская карточка Борьки о том, что его довели до такого состояния.

Светка слушала внимательно, подперев подбородок кулаком.

— Понимаете, первоначально ведь было как, — продолжил я. — Когда ребенок чуть не погиб, все местные жители: и Венера, и Стас, и другие — начали просить меня за Райку. Мол, она хорошая женщина, за своими больными родственниками долгие годы смотрела. И молодости у нее не было. И что ее надо пожалеть.

— Да, это так, — вздохнула Светка. — Она, бедняга, конечно, здорово намаялась. Особенно с матерью.

— И вот я по-человечески, разумеется, прислушался. Не стал писать ничего, чтобы ее не посадили. Наоборот, мы ее привели в чувство, прокапали. Затем я ей выдал, так сказать, политинформацию — рассказал, как надо жить правильно, чтобы не отобрали Борьку, и велел идти домой, прибраться. Она первые два дня что-то там пыталась даже в доме делать. — Я помолчал, подбирая слова. — Но к ребенку не ходила! Не интересовалась вообще, в каком он состоянии. Даже когда его из реанимации и из интенсивной терапии перевели в общую палату, ни разу его не проведала. Понимаете? Вы тоже об этом можете взять информацию у дежурных медсестер в нашей больнице. Выписку из журнала посещений.

Светка нахмурилась и что-то пометила у себя в блокноте.

— И когда мы с Венерой Эдуардовной ее откачали, я ей все это высказал: что она должна как-то взять себя в руки и подумать, как будет забирать Борьку. И, главное, куда. Она ответила, что его все равно привезут, а о том, что у него ни одежды нет, ничего, даже думать не стала. Вон Полина Илларионовна от своих детей вещи приносила, одевала Борьку.

— Да, это так, — подтвердила Фролова. — На Андрюшку эти одежки уже маловаты, так я все отнесла для Борьки, и пальтишко, и сапожки, и свитерок, и колготочки… все, даже белье.

— «Дольче Габбана», — внезапно хихикнула Светлана Марковна и задорно посмотрела на меня.

Фролова вспыхнула, покраснела, а я сделал вид, что ничего не понял.

— Ладно, все с вами ясно, — со вздохом произнесла она. — А теперь вот смотрите. Нам, отделу опеки и попечительства, необходимо подать иск и доказать опасность пребывания Бориса с Райкой. Это все надо подтвердить документами или свидетельскими показаниями. И тогда, если суд примет положительное решение, ребенка заберут у нее сначала на шесть месяцев. В принципе, мы ее так вот ограничить вполне можем. И даже можем отдать Борьку тебе, Поля, если, конечно, не будет близких родственников, которые начнут на него претендовать. Это тоже надо посмотреть и все перепроверить.

— Да нет, Райка одна, у нее там точно никого нет. Кто там может быть? — махнула рукой Полина.

— Тот же Витек, — заметила Светка и ехидно хмыкнула.

— Да он же даже не вписан в документы, — отмахнулась, словно от несущественной мелочи, Полина.

— А, ну тогда и вопросов нет.

— Да, Райка осталась сиротой, родственников у нее нет, там вроде какая-то чуть ли не троюродная бабка аж на границе района живет. Так что все нормально будет.

— Вот, значит, смотрите, что теперь надо делать, — перешла на деловой тон Светлана Марковна. — Первое — сбор доказательной базы. Собрать абсолютно все, что можно. Лучше больше. Понятно, что все это будем делать мы. Но, если у вас есть возможность дополнительно предоставить какие-то свидетельства, это будет только приветствоваться. Ускорит наш выход на суд. Понимаете?

Мы с Фроловой синхронно кивнули, словно два китайских болванчика.

— Значит, справку из полиции мы получим по запросу. На медицинские заключения тоже сделаем запрос в вашу больницу, но вы, Сергей Николаевич, уже начинайте прямо сейчас готовить. Еще надо будет провести акты обследования условий жизни от опеки.

Светлана Марковна черканула что-то у себя в блокноте и подняла на нас глаза.

— Так! — Она скользнула взглядом по распечатанному, приклеенному к пробковой доске на стене графику, поморщилась и добавила: — У нас машина свободная будет только через полторы недели, потому что сейчас начальник управления образования объезжает все школы Моркинского района, проверяет методические кабинеты, хозяйственные дела и условия выполнения СанПиНов. Поэтому вот только так.

— Полторы недели? — помрачнела Фролова.

— Послушайте, Светлана Марковна, — сказал я. — Я за рулем. И мы можем хоть сейчас сесть и проехать туда все посмотреть. Как раз Райка в КПЗ, поэтому там, в доме, ничего не изменилось, и вы сможете собственными глазами все увидеть.

— А давайте, — решительно вздохнула Светлана. — Только я сейчас схожу к замначальника управления образования, сообщу ей, и мы еще захватим одну женщину. Она из нашего управления, но по воспитательной работе. От нее тоже возьмем документ. И вот когда соберем все бумаги, мы подготовим материалы и подадим иск. Но хорошо бы, чтобы, кроме органов опеки, истцом был кто-то из близких родственников. Так как близких родственников нет, а в детский сад или в школу Борька не ходит, как я понимаю, нужно подумать, кого мы еще можем привлечь.

— Я могу, — сказал я.

— Вот и замечательно, — кивнула Светлана Марковна и улыбнулась с довольным видом. — Два истца — это более чем хорошо. Подождите меня тогда в коридоре. Пять минут, я скажу начальнице, и мы едем.

Мы вышли в коридор, Фролова сбегала в дамскую комнату, а буквально через минуту Светлана Марковна выскочила и торопливо спросила:

— Скажите, пожалуйста, мы сможем осмотреть все за полчаса?

— Полчаса? — задумался я, прикинув расстояние. — Думаю, минут в сорок уложимся, потому что доехать надо и еще там же все оглядеть.

— Ага, тогда нормально, — качнула головой она. — Потому что у нас в десять пятнадцать совещание в администрации, мне тоже надо быть. ВКС у нас будет. Поэтому мне разрешили отлучиться совсем ненадолго. А Ольга с нами не поедет, у нее доклад, надо подготовиться.

— Мы все успеем, — успокоила ее Фролова. — Там же только надо осмотреть и сделать фото, правильно?

— Да, именно так.

Мы сели в машину, и я резво покатил в сторону Чукши.

— Какая машина у вас солидная, — восхитилась Светлана Марковна, но тут же спохватилась. — Нужно же позвонить Стасу!

Коротко переговорив с участковым, сообщила:

— Стас будет нас ждать там.

— А мы имеем право войти в дом Богачевой без нее? — спросил я. — Это не будет расценено как проникновение со взломом в чужое жилище?

— Во-первых, с нами будет Стас. Во-вторых, если что, можно притащить Райку, — ответила Швец. — А вообще, я так думаю, там никто против не будет. Тем более я уверена, что дом там вообще закрыт на клюшку, заходи кто хошь. Да и что там брать?

Некоторое время в машине было тихо. Я рулил, Швец глядела на дорогу, а что делала Фролова, мне не было видно. Но уже через минуту Светлана Марковна вдруг спросила:

— Скажите, Сергей Николаевич, а это правда про санаторий?

Я чуть не выехал на обочину от неожиданности.

— Что именно? — осторожно уточнил я. Видимо, слухи о моем проекте уже расползлись по району. — Откуда вы знаете?

— От верблюда, — хихикнула Швец, но тут же поняла, что сморозила глупость, и зарделась. — Да весь район знает, Сергей Николаевич. У нас же, сами знаете, как: где-то кто-то что-то услышал, что-то додумал, кто-то подтвердил — и уже знают все.

— Но все же мне интересно, — не сдавался я. — Откуда информация?

— А что, неправда разве? — с вызовом, чуть прищурившись, глянула на меня Швец.

— Я не сказал, что неправда, — ушел от прямого ответа я, — но все же… Да что тут скрывать! Правда.

— Тайра Терентьевна всем рассказала. Сказала двоим вроде только, а одна живет по соседству с моей мамой, я к ней ходила, и она мне все выложила. Да и понятно, что уже все знают.

«М-да, село — это село. Стоит только что-то даже не сказать, а подумать, как уже все знают», — подумал я, но комментировать вслух не стал.

— Да, это правда, — не стал отрицать очевидное я. — Но не факт, что у меня что-то получится. Так, есть задумка. Есть программа, скажем так, даже не программа, а черновик программы, но еще дело даже с мертвой точки не сдвинулось.

— Ну, зная вас, — прищурилась Швец, — я думаю, что это дело очень быстро сдвинется с любой точки. В конце концов, моркинцы помогут, потому что все прямо вздрогнули, услышав об этом. У многих вообще работы нету, тем более по специальности. А ведь в этом санатории у нас целыми династиями люди работали и гордились. И очень жаль, что такой санаторий, по сути, разрушен.

— Это да, — согласился я. — А к чему вы это?

— Да вот понимаете… Ну, вот когда вы будете набирать персонал… Или у вас уже он набран? — перебила сама себя Швец, взглянув на меня.

— Нет еще, — мотнул головой я.

— Ну вот, когда вы будете набирать персонал, может, рассмотрите кандидатуру одного мальчика?

— Что за мальчик? — спросил я.

— Ну, ему девятнадцать лет. Учится в медколледже, последний курс.

— Так его же могут в армию забрать. Или он служил?

— Нет, он, понимаете, как бы это сказать? — Она чуть смутилась. — Это племянник. Моей двоюродной сестры сын. Но он слепой. ОВЗ. Заканчивает медицинский колледж под Тюменью, в Ялуторовске. Учится на медбрата-массажиста, и мы уже с ног сбились, ищем ему работу — не на каждое же место берут. А он в Морках не хочет. Потому что здесь свои массажисты есть хорошие. А населения у нас не так чтобы много, и у него клиентов не будет. А мать его в Йошкар-Олу или в Тюмень отпускать боится. Сами понимаете, инвалид. Ну и мы опасаемся. Вот вся семья и переживает. А тут подумали: если такая возможность появится — в санатории прям рядышком, и мать была бы спокойна, и у нас машина есть, мы бы его возили. Как вы насчет этого?

Я задумался, а потом осторожно начал:

— Вы знаете, Светлана Марковна, сама идея набирать слепых массажистов мне очень импонирует. Я считаю, это мое глубокое убеждение, что люди с ограниченными возможностями в чем-то превосходят обычных. Природа им компенсирует, как правило, в другом. И у слепых массажистов обычно уникальные руки. Они могут делать такой массаж, какой обычный человек просто не сумеет в силу того, что его тактильные способности не так развиты. Поэтому я только за. И в принципе, спасибо, Светлана Марковна, вы мне подали хорошую идею. Просто даже замечательную! Думаю, я в своем санатории, если у меня все получится, конечно, выделю места и буду набирать массажистами именно вот таких ребят. А может, и не только массажистами. Надо это хорошо обдумать.

— Так может, вы его возьмете? — с надеждой обернулась ко мне Швец.

— Я с удовольствием рассмотрю этот вопрос как первоочередной. Тем более если он местный, моркинский. Но вы же сами понимаете, сказать сейчас стопроцентное да я не могу. Этот мальчик может быть хорошим сыном, хорошим человеком, хорошим ребенком. Но может не любить профессию или у него может не получаться. Надо попробовать, вы же сами понимаете. Если же все понравится, я с удовольствием его возьму. Почему нет?

— Ну, будем считать, что вы в целом не против, — просияла Швец.

— Давайте будем так считать, хорошо.

— Тем более что ему еще учиться целых два месяца, так что время есть.

— Вот и замечательно, — ответил я, и мы как раз подъехали куда надо.

Получилось, буквально через семь минут мы уже были напротив Райкиного дома.

Я притормозил, и мы вышли из машины — я даже не стал глушить. Зашли во двор, где было сущее болото, потому что сегодня хоть и прихватило небольшим ледком, уже начало подтаивать, и весь двор превратился в раскисший пустырь с внушительными колдобинами, полными жидкой грязи. По углам валялись рваные пакеты и мешки с мусором, из которых вываливались битые стеклянные бутылки из-под водки, пластиковые пивные емкости и прочий подобный хлам. В саду уцелела единственная кривая яблонька, очень старая и побитая цитоспорозом.

Навстречу нам выскочила тощая юркая курица. Перьев с одной стороны на спине у нее не было, а с другой они почему-то были выкрашены в синий цвет. Она с надеждой уставилась на нас и жалобно квакнула. Сердобольная Фролова не выдержала, вытащила из сумочки печенье и бросила ей:

— На! — Голос ее при этом предательски дрогнул от жалости.

Курица недоверчиво покосилась на нас, склонив голову набок, словно Пивасик, перед тем как спикировать на Валерину миску. Но голод победил инстинкт самосохранения, и она осторожно подкралась к нам, готовая в любой момент прыснуть в сторону. Тут же цапнула клювом печеньку и резво ломанулась куда-то за развалившийся сарай.

— Да уж, — прокомментировала увиденное Швец.

— Жить захочешь — и не так раскорячишься, — заметила Фролова.

А дальше мы, аккуратно выдирая обувь из грязи, кое-как добрались до самого дома, поднялись на три ступеньки, одна из которых давно вывалилась, открыли незапертую дверь и вошли внутрь.

В прошлый раз я лично видел, как Райка отмывала эту квартиру, но сейчас от ее усилий не осталось и следа. Такое впечатление, что тут прошло стадо слонов, причем все они были с грязными лапами и в неадекватном состоянии.

Где-то я читал, что есть такие месяцы, когда в джунглях падают перезревшие фрукты и долго-долго лежат на солнце. От сильной жары и высокого содержания сахаров там начинается интенсивный процесс брожения, и такие фрукты через несколько дней представляют собой довольно крепкий хмельной концентрат, потому что словом «напиток» назвать их будет неправильно. Слоны приходят к этим фруктам и поедают их в огромных количествах. И вот от этих спиртосодержащих фруктов они дуреют в буквальном смысле слова. Пьяные слоны табунами бегают по джунглям, трубно орут, матерятся на слоновьем и не смотрят ни на что. Они сносят целые селения, хижины, затаптывают поля, и в этот период на пути им старается никто не попадаться. Так вот, у меня создалось впечатление, что стадо именно таких одурманенных слонов пробежалось по Райкиной квартире. Причем раза четыре подряд.

Само собой, разуваться мы и не подумали.

— Давайте пойдем сначала к холодильнику, — деловито распорядилась Светлана Марковна, взглянув на часы. — Так, секундочку.

Она сделала фото. От порога послышался голос Стаса:

— Это вы?

— Да, мы, — крикнул я. — Заходите сюда.

Стас тоже вошел и огляделся:

— Да, можно и не разуваться.

Поморщившись от застарелого перегара, он прошел в комнату.

— Ох и Райка, все-таки толку с нее не будет, — качнул головой он. — Решили Борьку забирать, да, Светлана Марковна? И куда его?

— Да, — подтвердила Светлана Марковна. — Будем подавать иск в суд и посмотрим, чем дело закончится, но я более чем уверена, что ребенка Райка не получит.

— Давайте глянем, что из продуктов есть, — вспомнил я. — Райка говорила, что возьмет у соседки картошки и нажарит.

— Ну вот мы сейчас и убедимся.

Швец подошла к холодильнику и открыла его. Он, кстати, не работал. Старый, еще советского образца, с надписью «Днепр» — непонятно, на какой помойке она его нашла. На проржавевших решетках сиротливо лежали две подвявшие морковки и пустая бутылка из-под кока-колы.

— Вот это да, — присвистнул Стас. — Этим она Борьку и собиралась кормить?

— Можете подержать дверцу, я сфотографирую? — обратилась Светлана Марковна к Фроловой.

— Да, да, конечно.

Фролова аккуратно придерживала дверцу, а Светлана Марковна щелкала камерой.

— Так, а теперь проверим в шкафчиках, может быть, там крупы есть, тушенка, консервы, макароны?

Кухня выглядела не лучше. Если бы дом так не остыл — его уже дня два не протапливали, — тут был бы рай для тараканов.

Я сразу вспомнил тот бардак и срач, который был у Сереги в квартире, когда я в него только попал. В принципе, по сравнению с тем, что здесь, у Сереги тогда было более-менее ничего. Все-таки сказывался и относительно хороший ремонт, и то, что присутствовала вся кухонная утварь и техника.

Здесь же стоял старенький столик, под которым болталась полуоторванная замызганная шторка из клеенки, облезлый навесной умывальник, криво повисший на одном гвозде, и ржавое ведро. На стене висели ободранные полки с посудой.

Светлана Марковна ловким движением натянула перчатки и подняла эту шторку. Там обнаружился только старый пакет из-под макарон и еще один, где оставалось примерно две — три столовых ложки гречки. И все. Больше ничего.

— Вот и вся еда, — констатировала Светлана Марковна. — Теперь, пожалуйста, пройдем дальше… а еще проверим, работает ли газовая плита?

Она покосилась на немытую, покрытую бурым налетом плиту и скривилась. А Стас со вздохом сказал:

— Я сам.

И поднес спичку. Газа не было.

— Потому что баллон надо менять, — пояснил Стас, затушив спичку, — а она, видимо, и не думала об этом.

— Но у нее вроде электрическая плитка была, — тут же вспомнил он. — Я точно помню, что Витек брал у кого-то.

— И где она? — спросила Швец.

Мы осмотрели всю кухню — плитки нигде не было.

— Наверное, пропили, — пожал плечами Стас.

Никаких других продуктов мы не нашли: ни картошки, ни домашней консервации — словно саранча прошлась по всему дому. Причем очень прожорливая и нечистоплотная саранча.

Затем Светлана Марковна скомандовала:

— А теперь пойдемте в комнату. Нужно только понять, где спальня Бориса. То есть место, куда Раиса должна привести ребенка.

Дом состоял из двух комнат, и одна из них, по всей видимости, предполагалась как детская. Мы прошли туда. Там стоял полупродавленный диван с темными кругами на сиденье — судя по запаху, кто-то его обоссал, причем я склонялся к мысли, что это был не Борька. Ни стола, ни нормальных игрушек — разве что пара старых машинок, пластмассовых кубиков и большой, донельзя чумазый плюшевый медведь с оторванной лапой. Вот и все. На окне болталась какая-то тряпка, заменявшая штору и хоть сколько-то прикрывавшая щели, чтобы не так дуло.

— Одежду глянем? — предложила Светлана Марковна, поморщившись.

Стас первым метнулся и открыл шкаф. Сзади фыркнула Фролова: внутри из одежды были только две кофточки, грязные колготки и рваная жилетка. Даже трусов и маек мы не нашли.

— То есть этого, как мы видим, недостаточно для того, чтобы обеспечить ребенка нормальными условиями для жизни, — констатировала Светлана Марковна.

Она быстренько накидала акт, и мы все по очереди в нем расписались.

— А теперь я пришлю вам еще в распечатанном виде на компьютере. Прямо сегодня все и сделаю, — добавила она. — По дате подачи иска мы вам тоже всем сообщим отдельно. Не будем затягивать.

— Ой, смотрите! — крикнула из другой комнаты Фролова и рассмеялась.

Мы все с любопытством двинулись туда. Женщина стояла у серванта и держала в руках флакон с духами.

— Офигеть! — прокомментировал Стас.

— И духи недешевые, между прочим, — заметила Швец. — «Шанель». Причем явно не подделка. Я себе такие позволить на свою зарплату не могу.

— Райка тоже вряд ли может, — хмыкнула Фролова.

— Кто-то из «женихов» подарил? — усмехнулась Швец.

— Видели б вы этих ее «женихов». — Стас скривился, а затем нахмурился и повернулся к Фроловой. — Позвольте-ка.

Он сунул флакон в пакетик, который был у него в кармане, и пояснил:

— Вещественное доказательство. Вполне вероятно, у кого-то украли. Нужно проверить заявления.

Швец взглянула на часы и обратилась ко мне:

— Сергей Николаевич, а сейчас отвезите меня, пожалуйста, обратно в управление образования, потому что скоро ВКС.

Мы распрощались со Стасом, сели в машину и поехали обратно в Морки.

Закончив с формальностями по опеке над Борькой, мы с Фроловой поехали на работу.

В больнице она сразу же убежала куда-то, а я неспешно шел по больничному коридору к своему рабочему месту.

И вдруг Система самопроизвольно активировала диагностику коренастого мужчины у стены. От неожиданности я чуть не шарахнулся, но вовремя взял себя в руки. Присмотрелся к мужику. На вид я бы дал ему лет пятьдесят с небольшим, лицо его было землистым и давно не бритым, с мокрым от испарины лбом.

Мужик прижимал широкую ладонь к правому боку и неглубоко, осторожно дышал. Так дышат те, кому больно при каждом вдохе. Рядом сидела невысокая женщина в темном шерстяном платке, крепко придерживавшая его за локоть.

Мы не опоздали, но дело было плохо.

Бледный Григорий лежал на спине, со лба его стекали крупные капли пота, а рубаха на груди потемнела от влаги. Частый напряженный пульс при пальпации, около ста десяти. Давление, которое Лида успела измерить, упало до ста на шестьдесят, а живот в правом подреберье был так напряжен, что при малейшем надавливании Григорий застонал и, перехватив мою руку, пытался отодвинуть.

На следующее утро я смотрел на Пивасика и Валеру, которые наперегонки наяривали пшенную кашу из одной тарелки, и ощущал себя печальным Чернышевским. То есть мучительно размышлял над извечным русским вопросом «что делать?» — клетку-то я забыл у Венеры. И теперь совершенно не представлял, как буду перевозить сусликов в Казань. С Валерой особых проблем возникнуть не должно было, переноска на месте, а вот как транспортировать Пивасика — я понятия не имел.

И оставить здесь мне их было не у кого. У Венеры сейчас и так ситуация сложная, к тому же она живет в амбулатории, а не дома. Тащить Пивасика туда, после того как меня чуть не уволили за нарушение санэпидрежима в моркинской больнице — это уже совсем наглость. Кто-нибудь да настучит. Тот же Ачиков не дай бог узнает. Причем в данном случае пострадаю не столько я, сколько Венера. Мы уже это проходили с Фроловой.

Кстати, здесь следует отметить, что Сашуля-таки передумала и премию Фроловой выдадут. Так что Полина, отделавшись небольшой паникой, осталась в довольно неплохом материальном плюсе.

Как в народе говорится, на ловца и зверь бежит: с улицы послышалось яростное гудение машины. Я выглянул — это оказался Анатолий. Он вышел из машины, гулко хлопнув дверью, закурил и помахал мне.

— Сергей Николаевич! — закричал он, отчего-то радостно улыбаясь. — Тут это, идите сюда.

— Сейчас! — крикнул я в ответ. — Куртку только надену.

Накинув на себя пуховик и шапку, я вышел на дорогу к машине. Мы поздоровались с Анатолием за руку, и он сказал:

— Тут это… — и запнулся.

— Что? — не понял я.

В этот момент из машины вылезла донельзя красная и смущенная Фролова.

— Доброе утро, Сергей Николаевич, — сконфуженно пролепетала она. — Извините, пожалуйста, что нагрянули. Просто я же знаю, что вы сейчас уезжаете в Казань. Поэтому мы спешили… это я уговорила Анатолия подкинуть меня…

— Что-то случилось? — напрягся я.

Я-то уже был, по сути, на чемоданах. Оставалось закинуть вещи и сусликов в машину, и ехать. Просто хотел неспешно, в удовольствие допить чай и ждал, пока он чуть остынет. Да и сусликам подкрепиться на дорожку надо было.

— Да нет, я это… — Она опять замялась.

— Да говорите уже! — не выдержал я. — Что-то с Борькой?

— Нет, что вы! Там это… ну, ваша Танюха… с подружками, которые мне передали кучу вещей… Передайте, пожалуйста, спасибо им большое.

— Хорошо, — удивленно кивнув, сказал я. — Передам.

Но тут Фролова жахнула контрольный:

— А вы не могли бы им передать еще и вот это? — Она с трудом вытащила из багажника две огромные ведерные корзины, полностью заполненные куриными яйцами. Здесь вперемешку были и мраморно-белые, и темно-терракотовые: от такого изобилия у меня аж глаза полезли на лоб.

— Что это? — вытаращился я и, не удержавшись, прокомментировал: — Ого.

— Яйца, — просто ответила Фролова и с облегчением поставила их передо мной на землю.

Анатолий радостно, как конь, заржал на заднем плане.

— Я вижу, что яйца, — хмыкнул я. — А зачем?

— Ну, вы же поедете сейчас к себе в Казань, — как само собой разумеющееся объяснила Фролова. — А они же там живут… в городе. Ну и, сами подумайте, какие там у них, в этих сетевых магазинах, яйца. Ерунда там, а не яйца. Они и несвежие какие-то. А может, даже с химикатами. Сейчас все, говорят, с химикатами продают. А вот эти яйца — экологически чистые. Курочки наши ходят во дворе, кормятся чистым зерном, жмыхом и вареной картошкой.

— Я очень извиняюсь и отчего-то опасаюсь спросить, — продолжил недоумевать я. — Но что-то я не видел, чтобы у вас такие огромные курятники были, Полина Илларионовна. Откуда эти яйца, да еще в таком количестве?

— Так это ж не только у меня! — недоуменно, что я не понимаю столь очевидных вещей, заявила она. — Я как сказала подругам, что хочу отблагодарить девчат из Казани, которые вещи моим детям собирали, так все знакомые и соседки сразу же скинулись. Кто двадцать яиц принес, кто десяток, а тетя Клава так аж целую сотню притащила, вот так вот и насобирали потихоньку. С миру по нитке, как говорится. Но вы не думайте, Сергей Николаевич, яйца все свежие, не больше недели. Так что их даже так пить можно, сырыми. Они ж домашние, а желтки — оранжевые. Никаких гельминтозов у нас нет, курей мы обрабатываем.

— Ну, спасибо, — пробормотал я.

Отказываться как-то было не с руки, потому что, в принципе, это подарок не мне, а Танюхе и ее подругам. Я еще мимоходом подумал, какая же молодец эта Фролова. В любом случае подарок царский. И даже то, что деревенские жительницы ответили на жест помощи городским девчатам, дорогого стоит.

— Спасибо, Полина Илларионовна, — от души сказал я. — Обязательно Татьяне передам и яйца, и вашу благодарность. А она уже пусть сама с девчонками решает, кому сколько.

— Только потом корзинки мне верните, — забеспокоилась Фролова. — А то сами понимаете… Я вторую корзинку так вообще у свекрови взяла. Причем не у моей даже, а у свекрови троюродной сестры.

— Конечно, конечно… — пообещал я, сдерживая усмешку от такой крестьянской домовитости.

И тут у меня в голове мелькнула крамольная мысль. Прищурившись, я посмотрел на Фролову и сказал:

— Полина Илларионовна, а могу ли я вас попросить об одной небольшой услуге? Так сказать, личного характера. Но, если не получится, я не настаиваю.

— Да, да, конечно, Сергей Николаевич, чем могу — помогу, — сразу же закивала она, и глаза ее блеснули любопытством. — Что надо?

— Да тут дело в том… — Я чуть помедлил, но потом продолжил: — Я же уезжаю сейчас в Казань, туда-обратно. Одну ночь переночую только и все. Но у меня же Пивасик и Валера: котенок и попугай, тащить их на одну ночь в город как-то не очень. Валера плохо переносит дорогу, и я вот не знаю, что и делать. На прошлые выходные оставлял их у Венеры, но сейчас она ночует в амбулатории, вы же знаете. И тащить Пивасика туда после того нашего инцидента с Сашулей, я побаиваюсь.

Фролова понятливо закивала, а я продолжил:

— Полина Илларионовна, может, вы подскажете, у кого их можно оставить? Меня не будет сутки-двое, — спросил я. — Я заплачу сколько надо.

— Да зачем у кого-то? — всплеснула руками Фролова. — Давайте я возьму Валеру и Пивасика к себе. И они спокойно у меня дома побудут. А вы, когда вернетесь в воскресенье, вечером и заберете. Позвоните, как приедете, а я отправлю Ольку, она их вам принесет. Или буду в понедельник утром идти на работу и сама прихвачу. Все равно мимо вашего дома иду.

— Замечательно, — заулыбался я. — Только знаете, у меня небольшая проблема. Клетка от Пивасика осталась в Чукше…

— Ой, да бросьте, — отмахнулась Фролова. — У меня клетка есть, причем большая. Я же там по сорок цыплят держу, когда закупаюсь каждую весну. Так что будет куда вашего Пивасика пустить. Не переживайте, Сергей Николаевич. Кроме того, насколько я помню, вы говорили, что он спокойно летает по комнате и не гадит.

— Нет, не гадит, — подтвердил я. — Тогда идемте в дом, я сейчас живенько соберу их.

— Да нет, я вас здесь подожду, — застеснялась Фролова, зыркнув на Анатолия, который продолжал ухмыляться, явно наслаждаясь нашим диалогом.

Я метнулся в дом, но тут же уперся в вопрос: везти Пивасика в чем? Валеру я положил в переноску, а вот попугая как довести до жилья Фроловой?

Подумав, я обратился к Пивасику:

— Так, суслик, давай-ка ты пойдешь к Валере. Это ненадолго, на каких-то пятнадцать минут, а потом тебя, возможно, и выпустят.

Пивасик даже не понял, что происходит. Я схватил его и сунул в переноску к Валере. Оттуда донесся сначала возмущенный вопль, а потом песня «Свободу Анджеле Дэвис» почему-то на манер «Дубинушки». Я аж заржал: Пивасик в своем репертуаре.

Затем я собрал тарелку Валеры, поилку, корм и сложил все в пакет. Все это добро вместе с переноской вынес на улицу.

— Вот, — сказал я.

Фролова взяла переноску, а на пакет только глянула и покачала головой:

— Да что, я не найду, чем котенка покормить! — фыркнула она.

— Так хоть тарелку возьмите.

— Да есть у меня этих плошек сколько угодно, — бросила она. — Еще бы я с этим не игралась. Так, а он ходит во двор, Валера ваш? Или лоток нужен?

— Да, конечно, поэтому вы иногда выпускайте его. И еще, — добавил я. — Пивасик тоже любит вылетать во двор, хоть там и холодно. Так что, если форточку иногда будете открывать, и он улетит, не пугайтесь. Он даже от Венеры сбежал и прилетел ко мне.

— Ой, посмотрим, от меня не сбежит, — хохотнула Фролова. — А за их сохранность не волнуйтесь. Андрюха все выходные у свекрови, у бабушки, гуляет, старший Васька на соревнованиях по баскетболу почти два дня. Одна только Олька, так она не станет их ни трогать, ни мучить, она у меня тихая. Так что все хорошо будет.

Мы распрощались. Анатолий с Полиной уехали, а я, довольный, потирая руки, вернулся к себе в дом. Да, вот такой я хитрый человек: мог бы спокойно перевезти обоих сусликов на своей машине в Казань, теперь для меня это больше не проблема. Но, памятуя о той фразе, которую выдал Пивасик после проживания в доме Венеры, я решил опять проверить: а вдруг и на этот раз получится? Интересно же, что за моей спиной говорят в доме Фроловой?

Я начал собирать остальное. К моему удивлению, вчера, когда я вернулся никакущий после операции, на пороге опять поджидала трехлитровая банка с молоком. Я забрал ее, ну а куда деваться? Записки снова не было. И сейчас, глядя на это богатство, прикинул: уеду на два дня, и все молоко прокиснет. И так его уже семь литров накопилось, а еще плюс три — это десять. Вот что мне с ним делать? Поэтому решил так: раз я на машине, заберу-ка я его и завезу Серегиным родителям. Они пенсионеры, Вера Андреевна знает рецепт творога, вот пусть сама и делает. А нет, может, Татьяна заберет.

С этими мыслями я сложил все в коробку, перемотал банки бумагой, чтобы не побились, и отнес в багажник. Туда же пошли и яйца, и кое-какие мои личные вещи. Заперев дом, проверив воду и электричество, я закрыл ворота, сел в машину и отправился в Казань. Дорога шла ровненько, к тому же я выбирал самые хорошие участки, чтобы не побить яйца.

И вскоре весело катил по трассе, слушая радио и подпевая Никулину: «Если б я был султан…»

Дома я открыл форточки, чтобы спертый воздух вышел и помещения проветрились, разложил все по местам. Затем позвонил Татьяне.

— Привет, можешь прийти? — позвал я.

— О, Серега, ты приехал? Че так рано? — протянула она сонным голосом, явно еще спала.

— Так, Танюха, а ты что, сегодня не бегала? — спросил я. — Уже так-то почти одиннадцать.

— Почему это не бегала? — возмутилась она. — Я утром встала в шесть, побегала по парку, все типа как положено, а потом вернулась и легла дальше спать.

— Ну ты даешь! — восхитился я ее прагматичностью. — Ну ладно, когда проснешься, очнешься и все остальное, загляни ко мне. Я еще часик точно дома буду.

— Да я сейчас приду, я уже это, почти проснулась, — заявила Танюха, с подвыванием зевая.

И не успел я заглянуть в электронную почту, как в дверь раздался звонок. Я впустил Танюху, закутанную с ног до головы в бежевый махровый халат, на голове ее красовался гигантский тюрбан из полотенца.

— Танюха, ты что, так прям по лестнице шла?

— Ну а че, — махнула рукой она. — Я здесь живу, как хочу, так хожу.

— Так что там с твоим «фартуком»? — поинтересовался я, меняя тему разговора.

— Да вот, — помрачнев, надулась она, — типа обвисает, и все, но показывать не буду.

— Показывать и не надо, — открестился я. — Значит, смотри, продолжай сейчас заниматься правильным питанием и пробежками, плюс кардио. Когда ты еще немного похудеешь, мы добавим тебе силовые. Сейчас мы тебя ничем пока не нагружаем, чтобы не было дополнительного давления на суставы, да и вообще, тут нужно постепенно, без спешки, готовить тело и весь организм, нельзя заставлять его стрессовать с ходу повышенными нагрузками.

— Качаться еще меня будешь заставлять? — хмыкнула Танюха. — Хочешь из меня Арнольда сделать?

Вспомнив Снежану Арнольдовну, администратора спа-салона и борчиху в одном лице, я сдержал смешок и ответил:

— Никакого Арнольда из тебя никогда не получится, Татьяна. Не те гормоны. Но мышечная масса крайне важна для здоровья — это, по сути, отдельный орган. Научно доказано, что женщины с большей мышечной массой живут дольше, но я пока на этом останавливаться не буду, мы сейчас про твой жировой «фартук» на животе.

— Ну и че там типа с ним, Серега?

— Вот когда у тебя жир заменится на мышцы, тогда и посмотрим, что там с твоим «фартуком». Может, кожа обратно частично встанет. Ты еще недостаточно старая, поэтому эластичность кожи не особо нарушена.

— Ну хоть на том спасибо! — фыркнула Танюха. — Что не сильно старая!

— Не за что, — улыбнулся я. — А пока добавь, пожалуйста, в свой рацион коллаген, лучше — холодец. Можно из рыбы заливное, причем не обязательно, чтобы оно застывало. Можно пить просто крепкие костные бульоны. Вот это очень хорошо для женщин: для волос, для кожи и более чем хорошо для суставов. Коллаген, считай, природный.

— Да че заморачиваться, — отмахнулась она. — Я могу коллаген и так брать, и типа пить.

— Знаешь, Тань, я с большим недоверием отношусь к покупным коллагенам в порошке, — покачал головой я. — Ладно, если покупать хотя бы в аптеке какие-то сертифицированные добавки — такие, в принципе, по согласованию с врачом можно. А вот самому пить что попало, что продается на всяких авито и озонах, считаю, глупо.

— Ты же сам БАДами торговал! — предъявила Танюха.

— Убедившись, что они как минимум не принесут вреда. А вот если пить непонятно что, повредишь почки, печень и все остальное. Поэтому нельзя вот так слепо следовать всяким советам блогеров — сейчас чуть ли не каждый еще и свои БАДы выпускает. Хочешь коллаген — сделай себе крепкий бульон и попей, это будет намного лучше, чем если ты начнешь принимать непонятно какую химическую гадость.

— Поняла, — кивнула Танюха.

— Тем более ты ж все равно еду варишь. Но самое главное — это санаторий.

— Тот, что ты в Марий Эл заприметил?

— Именно. Я там планирую знаешь, что сделать? О, послушай… — Я рассказал ей о своей идее, после чего пообещал: — Когда он заработает, я тебе сообщу. Как раз, надеюсь, к лету все будет готово, у Степки уже каникулы начнутся, и вы сможете хоть на все лето приехать и жить там. Ты все равно, насколько я помню, никуда в отпуск не уезжаешь?

— Да и нет у меня никакого отпуска, — вздохнула Танюха.

— Ну так возьмешь и приедешь в Марий Эл. Там очень красивая природа, такой лес, ты даже не представляешь. А воздух! Воздух там серебряный, аж звенит. Одним только воздухом можно лечиться. А еще там и вода целебная, и грязи, и бегать в лесу можно. К тому же мы начнем выстраивать программу по реабилитации пациенток именно от ожирения, и ты, если захочешь, сможешь присоединиться.

Танюха на мгновение задумалась, закусив губу, а потом подняла голову и выдала:

— Слушай, Серега, я тут подумала. А у тебя клинеры уже там есть?

— Чего? — не понял я.

— Ну, горничные или типа уборщицы. Нету?

— Я об этом даже не думал.

— Так давай я у тебя там поработаю, как раз и подхалтурю немного. И заодно типа оздоровлюсь, — предложила она, бросив на меня лукавый взгляд.

От такого решения я отказываться не стал, на том и договорились.

— А теперь еще посмотри, Танюха, — когда соседка уже собралась уходить, задержал ее я. — Вот тебе и твоим девчонкам передала Фролова за вещи.

— Ой, расскажи, подошло хоть? — Глаза Танюхи сверкнули любопытством. — Я тебе специально не звонила спросить, типа неудобно. А девчонки меня каждый день на работе спрашивают. Понравилось хоть ей?

Я кратко пересказал, как ее ребята мерили эти одежки, как они все радовались и как другие завидовали за эту «Дольче Габану». И как все Морки теперь эту «Дольче Габану» вспоминают при каждом удобном случае, даже в поселковой администрации. Танюха сидела, жадно слушала и вся прямо млела от удовольствия.

— И вот они тебе в ответ передали.

Я выставил две корзины на столе перед Танюхой.

— Да ладно! — округлила глаза она. — Очуметь! Вот это баба дает!

— Ну, насколько я понимаю, она собрала всех своих соседей, и те собрали для вас.

— Вот это да! Ну, спасибище, — выдохнула она ошеломленно. — Девки точно обрадуются. Здесь же штук триста! Экологически чистые! Деревенские! Офигеть, Серега! Так, и как все это добро… Поняла, просто разделю между нашими.

— Только корзинки она просила вернуть.

— Не переживай, — отмахнулась она. — Сама знаю.

И тут же начала перебирать яйца.

— А что это ты делаешь? — полюбопытствовал я, глядя, как она выкладывает кучки яиц мне прямо на стол.

— Ну как же, Серега! — всплеснула руками Танюха. — Ты же к родителям собираешься заглядывать?

— Ну да, — подтвердил я. — Прямо сейчас и поеду.

— А что, ты типа с пустыми руками будешь? Вот как раз гостинец им и завезешь. Для нас этих яиц много. А родители твои от деревенских стопудово не откажутся.

— Супер, — обрадовался я. — Как-то даже сам и не подумал. Я им молоко вот везу, — показал я. — Могу с тобой поделиться.

— Не откажусь.

Татьяна ловко разделила молоко и оставила мне десятка три яиц для родителей, а я помог ей донести остальное до квартиры.

— А где Степка? — спросил я, ставя корзинки на пороге.

— Ой, свалил в дом детского творчества. Тут рядом. У них там по субботам какой-то кружок по гончарному ремеслу, начал туда ходить. — Она хмыкнула, и я не понял, одобрительно или пока сама не понимая, как к этому отнестись. — Но ты зайди чуть попозже, он скоро будет. Очень хотел тебя видеть.

— Хорошо, сегодня или завтра обязательно заскочу, — пообещал я.

Распрощавшись с Татьяной, я начал собираться к Серегиным родителям. Время неумолимо близилось к обеду, а ведь в шесть у меня свидание с Анной Александровной, судьей и по совместительству очень красивой женщиной.

Однако, прежде чем ехать к Серегиным родителям, я решил уточнить, все ли с этим свиданием в силе, и позвонил Анне Александровне.

— Сергей! — удивилась и обрадовалась она. — Неужели вы уже в Казани?

— Как настроение, Анна Александровна? Хотел уточнить, когда вам удобно сегодня встретиться? Если все еще в силе, конечно, — чуть помедлив, мягко добавил я.

— Да, да, в силе. Только давайте немного попозже, — попросила она. — Мне еще нужно тут некоторые дела по работе порешать.

— А давайте. Я как раз к родителям заеду — у матери недавно операция по катаракте была, надо глаз посмотреть.

— Вот и замечательно. Может, тогда в шесть? — предложила судья. — Предлагаю сразу у входа в галерею. Там такая арочка есть. Очень удобно.

— Отлично! Значит, до встречи в шесть.

Мы тепло распрощались, я отключился и с полминуты пялился в экран телефона, глупо улыбаясь. Единственное, напрягало, что встречаться мы будем в галерее Алисы Олеговны. Впрочем, вряд ли она там ошивается круглые сутки.

Следом я набрал Наиля, решив уже до конца выяснить вопрос со смертью Серегиной невесты Наташи.

— Привет, Наиль! — сказал я ему. — Я в Казани. Как там дела с той медсестрой?

После нескольких формальных фраз о том, как он рад меня слышать, юрист переключился на деловой тон:

— Лариса согласна встретиться завтра.

— Отлично. Выясни, во сколько ей будет удобно? Только не поздно чтобы, а то я завтра назад в Морки.

— Хорошо, выясню и сообщу, Сергей Николаевич.

— Меня еще такой момент интересует: что там, в больнице, происходит?

— Ох, это лучше при встрече, — обтекаемо ответил Наиль. — Но так, в принципе, все тихо. Единственное, Мельник что-то заподозрил и за мной очень сильно присматривает.

— Лично?

— Нет, не лично. Вы же знаете, что в отделе кадров есть женщина. Она его ставленница, поэтому или она сама, или через других сотрудниц. Но я стараюсь быть осторожным, — пояснил Наиль.

— Осталась всего неделя, — напомнил я. — Потом стартанем по моему проекту работу.

— Кстати, насчет этого! — воскликнул Наиль. — Ко мне тут подходила одна санитарка… пожилая такая… говорила, что будет работать на вас.

— Тетя Нина?

— Да. Ее сейчас щемят со всех сторон. Она тоже увольняется. Пытались наказать ее на деньги. У нее там были отгулы неиспользованные, а также отпуск остался. И ее хорошо обсчитали. Что скажете?

— Скажу так. Наиль, сделай, чтобы тетю Нину не обидели. Помоги ей, пожалуйста. Потому что я действительно планирую, что она тоже будет работать у меня в санатории. С тобой, кстати. Но она с людьми будет работать, чтобы тебе не отвлекаться на всякие мелкие конфликты.

— Это хорошо! — явно обрадовался Наиль.

— И когда будешь ехать через неделю, пожалуйста, прихвати и тетю Нину, потому что я очень рассчитываю, что она останется в Морках.

— Да не вопрос, — сказал Наиль. — А я уже перейду туда, в санаторий, работать? Да?

— Не сразу. Ты мне и в Морках нужен будешь, но пока больше в Казани. Вот послушай, пока ты сейчас в Казани, давай-ка провентилируем еще один вопрос. В общем, нужно проверить в земельном кадастре, какой статус имеет земля под санаторием. Там прямо рядом с санаторием памятник природы находится. Геологический. Нужно посмотреть: это федеральный уровень или уже муниципальный. И взять выписки. И, если что, глянь, кто там за все отвечает, и есть ли там зонирование. Дальше нужно проверить, с кем мы должны договариваться по поводу аренды. Еще не забудь узнать про доход, который будет идти, куда мы будем его перечислять — в местную администрацию или прямо на Москву?

— Хорошо, — озадаченно проговорил Наиль. — Это, по идее, вопросы несложные, но их много, и они душные. Но я постараюсь за ближайшее время порешать.

— Отлично, — сказал я. — Я уже разговаривал с главой администрации. Он сказал, если что, они экологическую сеть просто немножко территориально поменяют, чтобы ФЗ 33 не нарушать. Поэтому я не вижу особых проблем с тем, чтобы санаторий потом на себя переключить. Но ты все-таки со своей стороны проверь это все.

— Хорошо, — сказал Наиль. — Тут еще такой маленький нюанс. Ко мне раза два подходила женщина, которая работает в отделе гнойной хирургии. Ну, точнее, сейчас этот отдел свели вместе с отделом общей хирургии. Но все его так до сих пор называют…

— Что за женщина? — перебил его я, уже догадавшись, о ком пойдет речь.

— Марина Владимировна Носик, — сказал Наиль.

Я сделал мысленную зарубку.

— И чего она от тебя хотела?

— Расспрашивала про вас.

— А что же она расспрашивала? — спросил я.

— Да пыталась выяснить, когда начнет работать санаторий и как ей туда попасть на работу, — пояснил Наиль.

Я подавил мучительный вздох. Она же гнойный хирург, и что ей там, в санатории, делать? И откуда она об этом вообще знает? От тети Нины? Или я ей сам проговорился? Черт, столько событий, вылетело из головы…

— Вот она и спрашивала меня, какие там процедуры будут, чтобы успеть быстро дополнительные корочки получить, — сказал Наиль. — Вроде планирует на иглоукалывание поучиться.

— И что ты ей ответил?

Меня неприятно кольнуло то, что Марина не спросила напрямую меня, а пошла обходными путями. Решила получить специализацию, чтобы потом поставить перед фактом. Видимо, поняла, что я ее избегаю, и изменила тактику.

— Ничего конкретного, — ответил Наиль. — Сказал, что пока вопрос с землей не решится — ничего еще не понятно. Но она не поверила и вроде как даже обиделась.

— А откуда она про санаторий знает? — решил я все же прояснить.

— Ей тетя Нина сказала.

— Так там все уже знают об этом?

— Нет, только тетя Нина, я и Марина Владимировна.

Мы еще пару минут поболтали на нейтральные темы — я не хотел показаться сухарем, поспрашивал его о делах семейных и выяснил, что юрист холост, в разводе, но детей нет, и что он сосредоточен на карьере.

Засим я распрощался с Наилем и отправился к Серегиным родителям, прихватив деревенские подарки.

Старики встретили меня, как обычно, сердечно. Они всегда так радовались, когда я уделял им хоть немного внимания, что было очевидно: сын их не особо раньше баловал, а то и вовсе расстраивал. Потому иногда мне хотелось воскресить Серегу и как следует отругать. Ну разве можно так с родителями поступать⁈ Тем более они уже немолодые, и, кроме сына, у них никого нет.

— Сережа, сынок! — расплылся в улыбке Николай Семенович, открыв дверь.

— Ты же не обедал еще? — забеспокоилась Вера Андреевна. — У нас борщ и жареная рыба с пюрешкой.

— Мам, конечно, не обедал! — воскликнул я. — Зачем мне чем-то там обедать, когда я иду к вам? Тем более, когда у вас борщ и жареная рыба с пюрешкой.

— Ой, скажешь тоже, — отмахнулась мать, но было видно, что ей приятно.

— А это вам, — сказал я и выставил перед изумленными родителями Сереги корзину с яйцами и несколько трехлитровых банок с молоком.

— Ого! — присвистнул Николай Семенович.

— Коленька, не свисти в квартире, денег не будет, — автоматически сделала замечание Вера Андреевна и тут же захлопотала. — Сережа, а ты себе оставил? Что ж ты? Это же дорого!

— Тише, тише, — сказал я и пояснил, не вдаваясь в подробности. — Это мне пациенты и коллеги передали. Я же тебе говорил, мама, что у меня молока много осталось. Так я понял, что мне некогда с ним возиться. И тебе все привез, а ты уже сама творог сделаешь или на выпечку оставишь, или что захочешь. Здесь и кислое молоко есть, и вчерашнее, от вечерней дойки.

— Ой, а может, ты бы сам сделал? — захлопотала Вера Андреевна.

— Да у тебя лучше получится, — отмахнулся я.

В общем, кое-как уговорил, а после того как я подробно объяснил, каким образом это молоко у меня начало регулярно появляться на крылечке, родители озадаченно переглянулись, и наконец Николай Семенович осторожно сказал:

— Сережа, понимаешь, тут такое дело…

Он замялся и посмотрел на жену.

— Да говорите вы! — не выдержал я. — Что не так?

— Понимаешь, сынок, тебе это молоко приносят… а потом они же от тебя потребуют обратную услугу. И эта услуга может быть гораздо более весомой, чем две или три банки молока.

— Четыре, — автоматически поправил я.

— Пусть четыре, но все равно с тебя могут потребовать. К примеру, сложную операцию провести, липовый больничный сделать, или вообще — инвалидность дутую оформить, да мало ли что. За четыре банки молока. И не открутишься.

— Да, ты прав, — признал правоту Серегиного отца я. — И что же теперь делать? Не надо было брать? Оставлять молоко на крыльце? Так его кто-то другой забрал бы.

— Ты, сынок, сделай так, — влезла Вера Андреевна, и я удивился, потому что обычно она не позволяла себе вмешиваться в разговоры мужа, тем более с сыном, потому что считала это непедагогичным. — Все пустые банки нужно будет поставить на крыльце. Чтобы тот человек, который тебе это приносит, забрал. Это нужная тара, в деревне с банками всегда дефицит, сколько ни покупай. Поэтому тот человек банки заберет обязательно.

Я вспомнил, как Полина переживала, чтобы ей вернули корзинки, и кивнул: да, мать права.

— Это во-первых, — продолжила объяснять она. — А во-вторых, оставь возле этих пустых банок, например, коробку хороших конфет. И напиши записку, мол, спасибо большое за молоко, но я еще предыдущее не съел, пока нового не надо. А вот вам ответная благодарность от меня — конфеты.

— Правильно, сынок, — подтвердил Серегин отец. — Таким образом ты и отдарился, и больше этому человеку ничего не должен. Можно было бы, конечно, и спиртное взять. Но спиртное мужики могут с дороги увидеть и запросто свистнуть, а вот конфеты вряд ли.

— Но коробка конфет стоит дешевле, чем двенадцать литров молока, — прикинул я.

— Так две коробки положи. Или в пакет добавь еще что-нибудь: банку кофе и хороший чай.

— В общем, надо будет подумать, — согласно кивнул я.

Поблагодарил родителей за подсказку, потом проверил у матери глаз, а затем мы вкусно пообедали борщом и рыбой с пюрешкой.

Во время трапезы Вера Андреевна спросила:

— Сынок, а вот эта женщина, которая тебя спрашивала, пока мы с отцом на рынке были…

— Ты о ком, мам? — не понял я. — Напомни.

— Да та, что сказала, будто она сестра Наташи? Ты…

И она оборвала сама себя. Я заметил, что под столом Николай Семенович наступил ей легонько на ногу.

Эмпатический модуль подсказал, что она корит себя за напоминание о погибшей невесте, но в то же время тревожится обо мне, и я не стал выяснять подробности. Пока.

— Не беспокойся, мама, — просто сказал я. — Обязательно разберусь с этим вопросом. Думаю, там ничего страшного. Может, ей какие-то фотографии нужны или еще что. Если ей так надо, она меня найдет.

— У меня где-то был записан ее телефон, — опять пискнула Вера Андреевна, отмахнувшись от тайных яростных жестов Николая Семеновича.

— Так ты поищи его, мама, и потом позвони мне и продиктуй, — попросил я. — Вдруг что-то срочное. Мало ли.

— Но сынок… — начал было Николай Семенович, но я пресек их тревоги:

— Нечего постоянно закрывать глаза на это. Не просто же так она меня искала? Значит, если проблема существует, нужно ее сразу решить и забыть об этом. А если всю жизнь прятаться — то что это за жизнь тогда будет⁈

Родители заулыбались и успокоились. На том и порешили. Больше к этой теме мы не возвращались.

После визита к родителям я заехал домой, оставил пустые вымытые банки, переоделся в свой единственный приличный костюм, который мне уже стал слегка маловат в плечах, и отправился к галерее, по пути заскочив в цветочный у дома.

Машину брать не стал, потому что надеялся, что мы с Анной Александровной потом пойдем в ресторан, и, вполне возможно (да не то что вполне возможно, а стопроцентно), там придется немного выпить. Садиться выпившим за руль — ну, такое себе. Возьму лучше такси. Ехать было не так далеко, но на улице довольно промозгло, поэтому я так и поступил.

Насчет ресторана и всего прочего я мог себе и нафантизировать, но на продолжение вечера настроен был твердо, ибо природа настойчиво требовала свое. Стыдно признаться, но по утрам и… Впрочем, ни к чему в такие детали вдаваться, мужчины поймут. В общем, если понравившаяся мне Анна Александровна будет не против, я всеми пятью конечностями за. А так оно или нет, пойму и без Системы.

Я приехал первым и чуть раньше шести. Стоял и глупо улыбался, выговаривая себе за фривольные мысли: «Ай-ай-ай, Епиходов, как низко ты пал! Видел-то эту женщину всего пару — тройку раз, и то в суде, а уже надеешься совратить беззащитную служительницу правосудия!» Но я все-таки пожил, а потому нутром чуял, когда что-то светит, а когда можно даже не надеяться. Этот случай был из первых.

Анна Александровна опоздала буквально на пять — шесть минут, поэтому я даже не успел замерзнуть. Она тоже выскочила из такси, аккуратно поправив на себе бежевую дубленку, и при виде меня глаза ее вспыхнули.

— Здравствуйте, Анна Александровна, — улыбнулся я. — А это вам.

И протянул ей букетик бледно-желтых орхидей.

— Какая прелесть! — искренне обрадовалась она. — Тогда давайте пойдем побыстрее в галерею, а то им холодно. Орхидеи этого не любят.

Мы вошли в галерею, разделись в гардеробной и поднялись наверх.

— Может, сразу посмотрим на «Трепет мимозы»? — предложил я, мечтая поскорее закруглить все это действо и перейти к следующему пункту программы. — Насколько мне известно, это самая сильная работа Леонарда Парового. И я считаю, что именно от нее надо начинать рассматривать все остальное.

— Да, конечно, — не стала спорить со мной Анна Александровна, бережно прижимая к груди цветы.

Мы сразу двинулись в центральную часть зала. Уверенным ледоколом я рассекал жиденькую толпу любителей авангардной живописи и вел судью вперед.

Когда мы остановились перед этой ужасной мазней, я едва сдержал мучительный вздох. Примиряло меня с творчеством Леонарда Парового только присутствие Анны Александровны, которая сегодня была чудо как хороша: брючный костюм цвета увядшей розы, белоснежный топ, нитка жемчуга на длинной шее, которую хотелось разглядывать бесконечно, волосы, уложенные так, словно она только что встала с постели или же шла под порывами ветра, но, если присмотреться, видно, что на такую укладку ушел не один час. А главное — чистое лицо с естественным макияжем, тонкие скулы, мягкая линия подбородка, и кожа, которая, казалось, светится изнутри.

Все это создавало образ эдакой аристократки, которая инкогнито решила посетить выставку, чтобы полюбоваться творчеством Леонарда Парового. И этот умелый макияж, нарочито небрежная прическа с темными прядями, скользящими по виску, делали ее столь юной и беззащитной, что даже и не скажешь, сколько ей лет на самом деле. А так-то я помнил, что она старше меня. Но сейчас, без очков, без мантии, без судейской брони она выглядела лет на тридцать и производила сногсшибательное впечатление. Я искоса любовался ею, ловя себя на том, что забыл сделать вдох, совершенно позабыв о Леонарде Паровом и его творчестве.

Анна Александровна несколько раз ловила мой восхищенный взгляд, и ей это явно нравилось. Она загадочно улыбалась, как Мона Лиза, мы прохаживались по залам и присматривались друг к другу.

При этом я ловко вел ее так, чтобы самые «тематические» примеры «живописи» Леонарда Парового не попадались на глаза. Нам удалось проскользнуть мимо монументального полотна под названием «Скрип асфальтовой почки», миновать узкую арку, где были представлены картины «Мигрень редиса» и «Судорога папоротника». Но вот проскочить «Лимфатический узел апреля» не вышло.

— Ох! — охнула Анна Александровна, во все глаза уставившись на это.

Назвать «это» словом «картина» или «художественное произведение» я не мог бы при всем желании.

— М-да. В этом все творчество Леонарда Парового, — не удержался-таки от едкого комментария я.

— Вы не сильно его жалуете! — рассмеялась Анна Александровна, наконец-то догадавшись о моем истинном отношении.

Она как бы невзначай взяла меня под руку, прижавшись чуть сильнее, чем нужно было. Я притянул ее к себе и заглянул в глаза.

— В буклете написано, что там, дальше, его самые красивые картины, — хрипло прошелестела она и зарделась.

— Самая красивая картина здесь, — прошептал я ей на ушко, чуть дотронувшись губами до щеки.

Она не отстранилась. Наоборот, слегка повернула голову, так, чтобы словно невзначай, мимолетно коснуться моих губ своими. И тут же отстранилась.

В зал как раз вошла шумная группа с экскурсоводом.

Затем мы пытались любоваться полотном под эпическим названием «Эхо в цистерне», глядя в основном друг на друга и иногда соприкасаясь руками, когда за спиной раздался ехидный голос:

— Смотрю, очередную бабу сюда привел?

Я обернулся. Воинственно уперев руки в бедра и вызывающе глядя на меня, передо мной стояла Алиса Олеговна.

От авторов

С первой книги мы всегда на связи с вами, дорогие читатели. Ваши отзывы не просто нас мотивируют, но и помогают делать книгу лучше. Однако в последние пару дней пошли комментарии о том, насколько мы скатились и стали писать плохо и скучно. Вы действительно так считаете? Сориентируйте нас, пожалуйста, что вам в этой книге было интересно, а что — нет. Только аргументированно и желательно с конкретными примерами.

Мы попробуем исправиться. (Ну или свернуть историю поскорее).

— Епиходов, я тебе еще раз повторю: ты подлый и наглый человек! Ты обворовал меня! Воспользовался моей ситуацией! Что ты делаешь в моей галерее?

— В нашей галерее, Алиса Олеговна, — проникновенным голосом поправил ее я. — Не забывайте, что здесь моя доля — одиннадцать процентов.

— Угу. Я смотрю, ты не тушуешься — баб меняешь как перчатки, — опять сделала попытку напасть на меня она.

— Все верно. Мы, мужики, все такие. Вот взять хотя бы вашего мужа, — не удержался от язвительной подколки я, при этом наезд насчет бабы демонстративно проигнорировал, что вызвало бешенство у Алисы Олеговны.

Глаза ее вспыхнули яростью.

— Ты украл мои деньги, Епиходов! — безапелляционно заявила она. — И я это дело так не оставлю! Твои байки про то, что мы друзья и все остальное — это все ерунда. У меня есть муж, семья, и для меня они на первом месте.

— Я это уже слышал, — равнодушно кивнул я. — Вы не оригинальны, Алиса Олеговна. И постоянно повторяетесь. И мой ответ вы тоже прекрасно знаете. Поэтому давайте, Алиса Олеговна, вы прекратите истерику и не будете устраивать здесь скандал. А все ваши сомнения порешают наши адвокаты.

Она презрительно скривилась и посмотрела на меня зло.

— Ты хоть понимаешь, куда лезешь?

— Я все прекрасно понимаю, Алиса Олеговна, — ответил я. — А вот когда Виталик с Николь отберут у вас оставшиеся деньги, вы убедитесь, что я был прав.

— Это мы еще посмотрим! — фыркнула она и ушла.

Пока я думал, что из всего этого стоит объяснять Анне Александровне, она проводила Алису странным взглядом, после чего хмыкнула:

— Однако. Насколько я понимаю, это и есть та пресловутая Алиса Олеговна?

— Да, хозяйка галереи, — вздохнул я. — Бедная женщина. Нашла себе альфонса, а тот завел любовницу, пока Алиса деньги зарабатывала. Но не учел, что Николь — профессиональная аферистка. Как только Алиса заблокировала все счета, она его бросила. Сейчас как раз идет второй раунд — Виталик вернулся и вьется вокруг Алисочки, та моментально растаяла, чета воссоединилась, и теперь она хочет все акции переписать обратно на него. А я уверен, что это план «Б» Николь. Вот и не отдаю долю.

— Те самые одиннадцать процентов? — понимающе уточнила она. — Которые, как указано в иске, вам якобы доверили на хранение?

— Именно. Нет, я не решил оставить долю себе, тем более у нас все официально оформлено. Просто нужно придержать их и не дать влюбленной дурочке выбросить все на ветер… А она не понимает и постоянно устраивает вот такие истерики. Если честно, одолела уже настолько, что я еще немного посмотрю на все это и, наверное, действительно верну. Пусть перепишет на своего Виталика. Этих денег Николь хватит, чтобы пару лет безбедно пожить где-нибудь в Монако. Ну, или хотя бы в Анталии.

— Вы не переживайте, Сергей. Что бы эта женщина там себе не на фантазировала, с юридической стороны у нее никаких шансов. Но крови она вам попьет, если… — она запнулась.

— Если что?

— Если не договоритесь, — заключила Анна Александровна и не столько спросила, сколько констатировала: — Полагаю, на этом изучение живописи Леонарда Парового у нас закончено?

Я чуть наклонил голову:

— Скорее всего, да.

— В таком случае мы можем переместиться в ресторанчик. Здесь есть довольно неплохой…

Я уже чуть не брякнул «итальянской кухни», когда Анна Александровна сказала:

— Там отличная татарская кухня, мне нравится. Тем более здесь идти две — две с половиной минуты, так что пешком пройдемся. Даже орхидеи замерзнуть не успеют…

Конечно, отказываться я не стал, напротив, почувствовал, что с Анной мне намного проще, чем с кем бы то ни было в этой новой жизни. Вот что значит, когда человек примерно одного с тобой жизненного опыта. Да и уровня интеллекта, чего уж там.

Когда мы вышли из галереи, Анна Александровна спросила:

— Что же вам так не везет, Сергей Николаевич?

— Можно просто Сергей, — сказал я и улыбнулся, глядя на нее. — А мне кажется, что даже очень везет… именно в этот момент.

— А меня тогда Анна, — тепло отозвалась она и тоже улыбнулась, а я заметил, какие у нее длинные и густые ресницы. — Ну, или Аня. И давай уже на ты.

Мы вошли в ресторан, интерьер которого был выполнен в татарском народном стиле. Устроились за столиком и подождали, пока нам принесут заказ.

Анна Александровна изредка бросала на меня внимательные взгляды, и наконец слабая улыбка скользнула по ее губам:

— Не похож ты на обычного врача городской больницы, Сергей.

— Конечно не похож, — отшутился я. — Все-таки я теперь работаю в поселке городского типа. А еще два дня в неделю в деревне на сорок жителей. Так что да, как выразился один мой товарищ, я теперь больше сельский лепила.

— Я не в этом смысле, — снова улыбнулась она. — Но мне нравится твоя уверенность и ирония.

— А в каком?

— Это дорогой ресторан. Но ты себя чувствуешь, как рыба в воде. Взять даже меню — бьюсь об заклад, что ты вообще не смотрел на стоимость блюд, да?

Поняв, что дал маху (ведь кто я для нее? На суде был как открытая книга после всех этих обвинений и показаний свидетелей), я отшутился:

— Просто с тобой, Анечка, хочется быть лучше.

Какое-то время мы болтали на общие темы, она делилась курьезными случаями из своей судейской практики, а я рассказывал об интересных научных прорывах в медицине и операциях, потом нам принесли еду, и мы оба неспешно наслаждались вкусным ужином. Готовили здесь отменно, так что я на этот вечер дал себе полную индульгенцию.

Для начала мы перекусили эчпочмаками, душистыми треугольными пирожками с мясом и картошкой, и кыстыбыем — это такая тонкая, практически ажурная, лепешка, свернутая пополам, с нежнейшей картофельной начинкой.

Следом, опять же, на двоих, официант принес зур бэлиш — большой пирог с мясом и овощами, сытный и невероятно вкусный. Еще на горячее мы, по совету Анны, взяли токмач — тающую во рту лапшу в золотистом бульоне с зеленью и курицей.

А на десерт были, разумеется, чай с молоком и чак-чак.

Удивительно, но мы обошлись без алкоголя, что, впрочем, не сказалось на близости и теплоте общения.

Мы так заболтались, что чуть не забыли об исходной причине встречи: в прошлые выходные, когда мы случайно встретились в зоомагазине, Анна говорила, что есть серьезная тема для долгого разговора. Однако, все оказалось не таким уж серьезным: иск Алисы Олеговны, какой-то запрос от Харитонова из девятой горбольницы и… увольнение Анны.

— Понимаешь, Сергей, я ведь ушла из-за того дела с тобой. И вроде бы меня собирались не просто «уйти», но и возобновить что-то против тебя… — сообщила Анна. — Но сейчас, насколько я знаю, все затихло. Может, Хусаинов тебе там посодействовал, а может… Это просто мое предположение, но вполне возможно, что Харитонов просто тебя потерял. А потому успокоился, решив, что сломал тебе карьеру. Прости, мне нужно попудрить носик…

Пока Аня отходила в дамскую комнату, в кармане завибрировал телефон.

— Сергей Николаевич, я не поздно? — услышал я голос Наиля. — Не спите?

— Нет, я в ресторане.

— О как, — сказал он демонстративно завистливым голосом и подчеркнуто печально вздохнул. — Ладно, я коротко, по Ларисе. Она готова завтра утром, но нервничает. Нотариуса я на воскресенье забил, он до двух принимает. Вопрос — где встречаемся?

— Давай ко мне, — сказал я. — Квартира на Марата. В девять утра нормально?

— В девять она не может, у нее смена до восьми, потом домой заскочить, переодеться. Давайте к одиннадцати?

— Добро. В одиннадцать. Кстати, ты не в курсе, что за запросы Харитонов делал в горсуд по моей персоне?

— Впервые слышу, Сергей Николаевич, — озадаченно ответил Наиль. — Может он там по своим каким-то каналам?

— Может. Да и черт с ним, — улыбнулся я, увидев возвращающуюся Анну.

— А вы чего такой довольный? Я прям по голосу слышу…

— До завтра, Наиль.

Я сбросил вызов и убрал телефон, заметив в отражении собственную физиономию. Довольный. Надо же, даже по телефону слышно. Впрочем, и правда, чего бы мне не быть довольным? Хорошая еда и хорошая компания, чего уж там. И перспективы славные. По большому счету, давненько я не чувствовал себя так здорово.

Анна вернулась к столику, на ходу поправляя прядь за ухом. Здоровье ее, кстати, явно шло на поправку: тот зеленоватый оттенок кожи исчез, темные круги под веками ушли. Хелатирующая терапия сделала свое дело — кадмий и свинец из того проклятого крема постепенно покидали, если еще не покинули, организм.

Когда я расплатился и мы вышли на улицу, я аккуратно поинтересовался:

— Вызовем тебе такси?

— Мне? — Она приподняла бровь. — А ты пешком?

— Да я тут недалеко живу в общем-то.

— Тогда да. — Она чуть наклонила голову, с вызовом глянула в глаза, кивнула. — Хорошо, вызывай.

Я достал телефон, вызвал машину и задумался. А не напридумывал ли я себе? Может, предложить все-таки ее проводить? Но эмпатический модуль подсказал, что, как бы ей ни хотелось продолжить со мной вечер, ее что-то тревожит, и она не может решиться, и, если я надавлю, может отказаться. Чуть позже я понял, что ее беспокоит: она привыкла решать все сама, и, если сейчас я возьму дело в свои руки, просто внутренне встанет на дыбы.

Нет, Серега, терпение, нужно выждать.

Так что, когда минуты через три белый «Лексус» подкатил к тротуару, я просто открыл заднюю дверцу и придержал рукой.

— Прошу.

Но Анна Александровна не стала садиться в машину. Просто стояла рядом, придерживая воротник пальто — ветер пробирал до костей, — и смотрела на меня загадочным взглядом. Впрочем, с Системой не таким уж загадочным, все мне уже было ясно, и внутренне я ликовал и даже слегка в зобу дыханье сперло, как у десятиклассника на первом свидании.

— Знаешь что, Сережа… — сказала Анна. — Мне тут пришла в голову мысль.

— Слушаю.

— Проводи меня. До дома.

Я посмотрел на ждущую машину, потом на нее.

— Район неспокойный? — уточнил я.

— Ужас что творится, — серьезно ответила она. — Бабушки с авоськами нападают средь бела дня.

— Сейчас ночь.

— Тем более.

Водитель терпеливо ждал. Я наклонился к окну и сказал:

— Извините, не поедем. — И отменил вызов.

Тот пожал плечами и уехал, забрав с собой мой последний шанс закончить этот вечер как я привык. То есть в одиночестве, с кружкой травяного чая и размышлениями о метаболизме жирных кислот. И от этой мысли в животе закружили бабочки. А может, просто желудок удивлялся новой для себя еде.

Ну и мы пошли пешком.

Ночная Казань замирала по-своему, не по-московски: не белый шум далеких магистралей, а настоящая гулкая тишина, с хрустким серебристым ледком в лужах и запахом прелых листьев, которые дворники так и не убрали. Анна шла рядом, не беря под руку, но близко — наши рукава иногда соприкасались на поворотах.

Некоторое время мы шли молча, но тишина эта была комфортной, из тех, что не давит, а, наоборот, позволяет выдохнуть.

— Могу я задать вопрос, Ань? — сказал я наконец.

— Задавай.

— Жалеешь, что ушла с работы?

Она не ответила сразу — прошла несколько шагов, глядя под ноги, и когда заговорила, голос был спокойным:

— Честно говоря, первые недели две жалела. Потому что, знаешь, привычка: каждое утро в восемь — кабинет, дела, секретарь с кофе. А тут просыпаешься, и некуда ехать. Вот это «некуда» — оно оглушает, понимаешь? Не свобода, а пустота. Разные вещи.

— Понимаю, — ответил я. И, в общем-то, не соврал — только мне «некуда» досталось в другой форме: когда твое тело, твой кабинет и твоя жизнь остались по ту сторону смерти, а ты проснулся в чужой квартире с тараканами и долгами. — А потом?

— А потом стала высыпаться, — ответила она с легкой усмешкой. — И поняла, что за десять лет не прочитала ни одной книги, которую выбрала бы сама. Только дела, материалы, экспертизы. Двести томов в год — и ни одного по собственному желанию.

— И что выбрала?

— Стыдно признаться.

— Тем более.

Она рассмеялась — тихо, грудным смехом, от которого на секунду стало очевидно, что ей тридцать с небольшим, а не сорок пять, как казалось в зале суда.

— «Трое в лодке, не считая собаки». Детская мечта — перечитать. Мама читала вслух, когда мне было десять, а я засыпала на третьей главе. Двадцать лет таскала вину, что не дослушала.

— И как?

— Дочитала… третью главу. Заснула на пятой.

Я невольно улыбнулся, и она поймала эту улыбку, повернувшись на ходу, звонко рассмеялась, — и стало вдруг легко, как бывает, когда рядом идет человек, с которым можно не подбирать слов.

Мы свернули во двор дома с высокими окнами и тяжелой аркой. Фонарь над подъездом горел, выхватывая из темноты лепнину и чугунные перила.

— Мне сюда, — сказала Анна и остановилась у двери.

— Тогда спокойной ночи, Анна Александровна, — сказал я, продолжая исполнять необходимый ритуал «Я не навязываюсь, все, Анечка, у тебя все под контролем».

— Анна, — поправила она. — Без отчества. Мы, кажется, уже дошли до этой стадии.

— Спокойной ночи, Аня.

Она достала ключи, повертела в пальцах и подняла на меня глаза. В тусклом свете подъездной лампы они казались почти черными, хотя в ресторане, при свечах, были серо-голубыми. Наконец она приняла решение.

— Может, зайдешь на чашку чая? — прямо спросила она, без игры и без уловок.

Анна стояла в полушаге, и от нее шло тепло чистой кожи после хорошего вечера, — ни кокетства, ни вызова в ее лице не было, только ровная уверенность, от которой становится труднее дышать, чем от любой провокации.

Я улыбнулся, но не успел ничего ответить.

Анна, видимо, неверно истолковав мою улыбку, торопливо добавила:

— Знаешь, таким женщинам, как я, у которых уже вся жизнь состоялась, есть довольно приличное материальное положение и устойчивое социальное, да и все остальное в порядке, найти мужа практически невозможно. Потому что все мужики, которые на таком же уровне или повыше, ищут себе молодые жопки, а на таких, как я или как твоя эта Алиса Олеговна, никто и смотреть не будет. Поэтому и остается одно — найти себе друга «для души и тела». Пусть и ненадолго.

— Но ведь столько вокруг мужчин, — осторожно заметил я.

— Да ну, Сережа! Вот как себя будет чувствовать мужчина, к примеру, инженер или учитель с зарплатой в сорок тысяч рядом со мной? А у меня доходы… — Она сделала паузу и многозначительно посмотрела на меня. — В разы выше. И как долго продлятся наши отношения? Я вот привыкла дважды в году ездить в Доминикану или на Мальдивы, причем выбираю самый хороший номер с бассейном. Я сама себя обеспечиваю и могу себе позволить такое. Мне там нравится. А как супруг с зарплатой в сорок тысяч сможет обеспечить мне такой отдых? То есть мне или придется ездить с ним дикарем куда-нибудь на озера, или же в деревню на огород. Но я так не хочу. Я тяжело работаю и хочу качественно отдыхать. А он тот уровень комфорта, к которому я привыкла, банально не потянет. Вот уже, считай, первые размолвки. Или я, к примеру, куплю ему приличную машину, поселю в своей квартире, потому что у меня и ремонт, и все остальное на уровне. Я вряд ли в его убитую хрущевку захочу идти…

В этом месте мне стало стыдно. Я вспомнил, какая квартира у Сереги, но не стал акцентировать на этом внимание. Просто решил, что пора с этим что-то делать.

— Вот и получается, что такие, как я… мы обречены на одиночество. Или можем довольствоваться альфонсами, как Алиса Олеговна. И выхода из этой ситуации, кроме того, о котором я тебе сказала, нет. Поэтому лучше родиться очень красивой и очень глупой. Тогда ты спокойно можешь выйти замуж за любого мужика, и тебе будет с ним хорошо, ты не будешь замечать никаких недостатков. А вот если женщина умная, успешная, да еще и в возрасте, то все, считай, это крест.

Она вздохнула и сказала:

— Ну так что, чай?

— Чай, — улыбнулся я. — Хорошая идея.

В подъезде мы втиснулись в лифт, и когда створки сомкнулись, я едва сдержался, чтобы ее не поцеловать.

Лифт дернулся, загудел и поехал наверх. Анна прислонилась спиной к стенке кабины.

— У тебя красивые руки, — сказала она вполголоса. — Хирургу это, наверное, комплимент.

— Хирургу главный комплимент — «пациент выжил».

— Я никогда не была твои пациентом, — лифт остановился, и она скользнула мимо меня на площадку, слегка коснувшись плечом, — но ведь выжила благодаря тебе.

В ее квартире я уже бывал, и там ничего не изменилось: много воздуха, мало вещей, песочные стены без единой лишней картины. На подоконнике одиноко белела орхидея с двумя склоненными головками, а на кухонном столе лежала аккуратная стопка бумаг рядом с чашкой, в которой еще темнели остатки утреннего кофе. Жилье человека, который давно привык к порядку и к одиночеству.

Анна щелкнула выключателем в прихожей, верхний свет зажигать не стала — только торшер в углу, бросивший по стенам длинные медовые тени.

Скинув дубленку на крючок, сняла пиджак и обернулась.

— Черный или зеленый?

— Черный, — сказал я. — В нем меньше кофеина.

Она кивнула и прошла мимо меня. Я повесил куртку на соседнюю вешалку и прошел на кухню.

Анна уже наливала воду из-под крана, стоя ко мне спиной. Плавная линия шеи, переходящая в изгиб плеча, — я забыл, зачем смотрю на чайник.

— Сахар? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нет.

— Молоко?

— Нет.

Она выждала секунду, поставила чайник на плиту, но газ зажигать не стала. Повернулась. Посмотрела мне в глаза — прямо, без игры, — и в этом взгляде не осталось ничего от светской болтовни, от чая и от вежливых вопросов про сахар.

Она подошла вплотную и положила ладонь мне на грудь. Потянулась к воротнику и неторопливо расстегнула верхнюю застежку, потом вторую, приподнялась на цыпочки и мягко поцеловала, и губы ее были со сладким привкусом чая и чак-чака из ресторана.

Я ответил, и она выдохнула почти беззвучно, и от этого выдоха внутри перевернулось и встало на место одновременно. Я притянул ее за поясницу, и она прижалась ближе, так, что я почувствовал тепло ее живота, ребер, всего тела целиком, без зазоров.

Третья пуговица поддалась ей уже легче, четвертая и пятая — одним движением, и рубашка сползла мне на локти. Она провела раскрытыми ладонями по груди, вниз к ребрам, вверх к шее — неторопливо, словно запоминала наощупь, — и каждое прикосновение горело на коже еще секунду после того, как пальцы уходили дальше.

Я начал расстегивать ее блузку — медленно, давая время передумать, хотя по тому, как она запрокинула голову и прикрыла глаза, ни о каком «передумать» речи не шло. Мелкие тугие пуговицы не поддавались, и пока я возился с третьей, она тихо засмеялась, не открывая глаз, и от этого смеха пальцы перестали слушаться окончательно. Блузка соскользнула с плеч, и я провел ладонями по ее рукам от плеч до запястий — под пальцами горячая, гладкая кожа. Тонкие бретельки, ключицы, часто бьющаяся жилка на горле — все это оказалось так близко, что я различал легкий запах ее духов, смешавшийся с теплом.

Она потянулась ко мне, и мои ладони сами легли ей на талию — в том месте, где кожа переходила в пояс брюк, теплая полоска живота между тканью и ремнем. Я расстегнул пряжку, и она чуть втянула живот, а потом выдохнула и расслабилась, подавшись ближе всем телом. Брюки держались еще секунду — на бедрах, на упрямстве ткани, — а потом соскользнули к щиколоткам, и она переступила через них, не отрываясь от поцелуя.

Анна дернула меня за ремень, и мы, продолжая целоваться, двинулись вслепую и задели дверной косяк. Она приглушенно рассмеялась, я подхватил ее, и последнее, что запомнил отчетливо, — рыжий свет торшера на смятом покрывале и как она опрокинулась на подушки, увлекая меня за собой.

Хорошо все-таки, что Наиль перенес завтрашнюю встречу с медсестрой на одиннадцать.

Чайник на плите так и остался холодным.

Ночь я провел у Ани, а утром мы продолжили то, чем занимались половину ночи, так что позавтракать у нее я не успел, хотя она настаивала. Даже от кофе пришлось отказаться, потому что я опаздывал.

Но настроение все равно было прекраснейшим! Во многом, благодаря Ане и проведенной с ней ночи — ничто так не поднимает самооценку мужчины, как ночь, проведенная с прекрасной женщиной, — но еще и из-за показаний Системы, которая, похоже, тоже осталась очень довольна моими успехами на этом фронте.

Наиль вернулся через минут десять и без слов разулся в прихожей. Вытащив из внутреннего кармана пальто потрепанный блокнот, он прошел на кухню и устроился за столом.

— Сергей Николаевич, а можно просто чайку? — попросил он. — Обычного, черного.

Кивнув, я заварил свежий чай. И правда, разговор предстоял деловой, ромашка тут была бы не к месту.

— Проводил? — спросил я, разливая.

— Вызвал такси и посадил, — сказал Наиль, перелистнув пару страниц, исписанных мелким аккуратным почерком. — Телефон сестры Наташи обещала скинуть, если найдет.

— Хорошо, — сказал я. Не найдет — не страшно, мать тоже обещала поискать. — Теперь давай к делу.

Он поднял на меня внимательные темные глаза. Сейчас, без Ларисы и чужого горя, повисшего в кухне, он выглядел иначе — собранно и по-деловому, словно промокший воробей превратился в маленькую хищную птицу, высматривающую мышь в траве. А юрист-то непрост!

— Значит так, Сергей Николаевич. По санаторию — плохие новости. Некий Павел Косолапов подал запрос в администрацию Моркинского района на аренду территории «Лесной сказки». Официальный запрос, с печатью и реквизитами юрлица.

Я поставил чашку на столешницу чуть громче, чем собирался.

— Когда?

— Вчера. У меня появился свой человечек в районной администрации, через общих знакомых. Она мне позвонила утром. Запрос зарегистрирован, номер входящий есть.

Вот, значит, как. Пока я решал проблемы чужих, по сути, для меня людей, ижевские действовали. Немудрено. Очевидно, что колобок Павел в тот же день узнал, что некие казанские братки вместе с доктором Епиходовым заинтересовались санаторием. Ну я балда, конечно! Ни к чему было афишировать цель приезда Михалыча! Хотя… Там, может, и Тайра Терентьевна проговорилась, а Морки — одна большая коммуналка. Впрочем, удивляться нечему: деньги не умеют ждать, а земля и лес рядом с трассой — это, по сути, актив, который лежит на блюдечке.

— Юрлицо чье? — спросил я.

Наиль сверился с записями и ответил:

— ООО «РегионНаучМедРесурс». Зарегистрировано в Ижевске, учредитель — Косолапов Павел Петрович. Уставный капитал десять тысяч рублей, стандартная пустышка. Но ОКВЭД широкий: от санаторно-курортной деятельности до управления недвижимостью. Они заранее готовились.

— А мы… — начал говорить я, решив поделиться своими планами по поиску инвесторов, но Наиль скривился, отчего нос его стал еще крючковатее, и перебил:

— Мы, Сергей Николаевич, пока вообще ничего не подали. У нас нет юрлица, нет бизнес-плана, нет даже заявки.

Наиль был прав, причем неприятно прав.

— Юридически, — продолжил он, листая бумаги, — объект муниципальный, но находится в границах ООПТ. Значит, действует федеральный закон тридцать три и региональные положения Марий Эл. Земля и строения — в муниципальной собственности, однако любые действия по аренде потребуют согласования с Минприроды республики. — Он постучал пальцем по странице. — Просто «пришел — получил» не выйдет. По закону обязаны объявить торги — аукцион или конкурс. Если заявитель один, процедуру признают состоявшейся формально и заключат договор с ним по начальной цене. То есть без конкуренции, но строго по регламенту.

— Значит, нам нужно стать вторым участником.

— Именно. Чтобы к моменту окончания приема заявок было минимум два претендента. Тогда уже торги, шаг аукциона, повышение цены — и все усложняется.

Он перевернул лист.

— Для участия нужно юрлицо с подходящими ОКВЭДами: санаторно-курортная деятельность, управление недвижимостью, возможно, рекреация.

— Тогда добавь еще «Научные исследования и разработки в области естественных и технических наук».

— Добавил. Дальше. Я могу зарегистрировать ООО за три рабочих дня. Подадим через нотариуса в электронном виде, без пошлины. Дальше — формальная заявка на участие в торгах и пакет документов.

— Учредитель?

— Если вы лично — прозрачность и контроль, но вас легко пробить по ФССП и судам. Я бы оформил на доверенное лицо вашего соинвестора. Формально сторонняя компания, фактически — наш инструмент. Но, если важно сохранить вашу долю, тогда соучредительство. Уже есть понимание, кто это будет, Сергей Николаевич?

— Дай мне день, — сказал я. — Если не отвечу до понедельника, регистрируй на меня, разберемся. Главное — успеть подать заявку раньше, чем администрация закроет прием.

Наиль черкнул пометку, потом, видимо, вспомнив о чем-то еще, поднял голову.

— Кстати, по тете Нине. Она готова, вещи собраны. Говорит, хоть завтра. Нога зажила, ходит нормально, только на лестнице прихрамывает. Я предложил ей ехать со мной, она обрадовалась. Говорит: «Хоть на край света, лишь бы от этих крыс подальше». Крысы, надо полагать, означали Харитонова.

Я усмехнулся. Тетя Нина, в конце концов, была единственным человеком в казанской больнице, который мыл полы так, будто от чистоты кафеля зависела жизнь пациентов. А может, и зависела. Теперь у нее будет целый санаторий. И должность повыше.

— Переезд на следующей неделе? — уточнил я.

— Да, среда или четверг. Я найму «газель», заберу ее вещи и отвезу.

— Я еще сверюсь с датами моей поездки в Москву, Наиль. Надо будет, чтобы вы приехали до того, как я туда улечу.

— Надолго?

— Думаю, нет, дня на три. Аспирантура и еще кое-какие дела.

— Хорошо.

Наиль допил чай, отодвинул чашку и посмотрел на меня.

— Сергей Николаевич, я, кстати, подходил к Харитонову, сказал, что собираюсь уволиться.

— И что он?

— Орал, — с донельзя довольным видом улыбнулся юрист. — Кричал, типа, дурак ты, Наиль, куда ты пойдешь из государственной больницы? Тут перспективы! Через год приползешь обратно! Он в какой-то своей реальности, похоже, живет.

Я невольно хмыкнул, потому что не ожидал от Наиля самоиронии. Хотя, по правде говоря, такие мелкие, тихие люди бывают язвительнее всех, потому что от них как раз не ожидаешь.

— Значит, готов ехать в Морки?

— Уволюсь по собственному в понедельник, чтобы заняться нашим ООО. Надо налаживать мосты с местными. Пока то да се… В общем, думаю, Сергей Николаевич, что приедем с тетей Ниной в четверг. Норм?

— Норм.

Наиль уже думал о санатории как о нашем проекте, и это мне, признаться, нравилось.

— Значит, в четверг, — подтвердил я. — Жилье пока у Анатолия: я в летней кухне, тете Нине отдам комнату в доме. Тебе… — Я задумался. — Тебе придется договариваться с соседями. Или, если хочешь экстрима, можешь остановиться в санатории, с Тайрой Терентьевной. Бывшая теща Геннадия, сорок лет при санатории. Женщина суровая, но, если ей понравишься, будет кормить пирогами.

— А если не понравлюсь?

— Будет кормить теми же пирогами, только молча.

— Боюсь даже спросить, что там за Геннадий, — фыркнул Наиль, — что от такой тещи ушел.

Напряжение, висевшее в воздухе после ухода Ларисы, наконец выветрилось. Не то чтобы ушло совсем, но деловой разговор, конкретные задачи и сроки сделали свое дело. Мозг переключился с того, что нельзя исправить, на то, что можно.

— Наиль, последнее. — Я подождал, пока он снова раскроет свои записи. — Мне нужно понять масштаб угрозы по Косолапову. Не юридический — это ты разберешь сам. А фактический: кто за ним стоит, какие ресурсы, насколько серьезно. Тебе, случаем, чего-нибудь не известно?

Наиль захлопнул тетрадку, положил сверху ладонь и ответил сдержанно:

— Мне — почти ничего. Но у вас ведь есть завязки на братву, Сергей Николаевич. Если возможно, хорошо бы заранее пробить через них.

— Договорились, — сказал я, потому что все равно собирался встречаться с Чингизом.

Наиль спрятал блокнот в нагрудный карман и поднялся.

— Тогда я поехал. Копии ваших документов и данные у меня есть — остались после того договора с Алисой Олеговной, документы по ООО начну готовить сегодня. Буду держать в курсе. Годится?

— Годится.

Я проводил его до двери. Наиль обулся, застегнул пальто и уже взялся за ручку, когда обернулся:

— Сергей Николаевич, вас не удивляет, что я все еще желаю работать с вами?

— Почему ты спрашиваешь?

Он качнул головой и сказал:

— Ну, сами посудите… Квартира у вас явно так себе, давно без ремонта. Одеваетесь вы… уж простите, явно не от кутюр. Работаете… официально доктором в деревне…

Пока он говорил, я активировал эмпатический модуль и понимающе мысленно хмыкнул. Он, убедившись, что я на самом деле звезд с неба не хватаю, встревожился. Состояние моей квартиры просто стало еще одним доказательством, что я по его меркам нищеброд. Очевидно, что он куда финансово успешнее, чем я в данный момент. Но в то же время…

— … А я все равно вижу в вас перспективу. Не удивляет? — повторил он свой вопрос.

— Наиль, ты же не думаешь, что я решил, что схватил тебя за яйца после той истории с подосланными гопниками?

Он мотнул головой:

— Не думаю, Сергей Николаевич. Тут что-то другое.

— Вот именно. Я вижу перспективу в тебе, ты — во мне. Так что давай поработаем. Как говорил один умный человек, не попробуешь — не узнаешь.

Наиль качнул головой и вышел. Замок щелкнул, и в квартире стало тихо.

Я вернулся на кухню, сел за стол, на котором остывал мой недопитый чай, и достал телефон.

Нужно было позвонить Чингизу — договориться о встрече. Потом — матери: уточнить про сестру Наташи. Потом… Нет, Анне звонить не буду, мы обо всем договорились утром, прощаясь: что будем повторять встречи, когда оба того захотим, но играть в романтику не станем. По крайней мере, пока, хотя, безусловно, взаимная симпатия у нас была. Но не удержался, отправил смайлик с улыбочкой. Буквально через пару секунд получил в ответ — смайлик-обнимашка.

На душе потеплело.

Позвонить я захотел Венере. Зачем? Просто сказать, что еду. Без подробностей. И именно поэтому мне стало паршиво — не от того, что соврал бы, а от того, что и врать-то не придется.

Но сначала — Чингиз. Дело прежде всего.

— Серый, здорово, — ответил он почти сразу. — Приехал? Ты где?

— На Марата. Нужно поговорить.

— По санаторию?

— Да. Там кое-какие вопросы возникли. Михалыча лучше поставить в известность.

— Понял. Скоро заеду. Минут через двадцать. Жди внизу.

За двадцать минут можно успеть позвонить матери.

Вера Андреевна сняла трубку на шестом гудке, и по одному этому стало ясно, что она занята. Обычно отвечала со второго гудка, а если дольше — значит, бежала из дальнего конца квартиры, на ходу вытирая руки о фартук или полотенце.

— Сереженька! Ты еще в городе? А мы тут как раз сидим, папа телевизор смотрит, я ему говорю — позвони сыну, а он…

— Мам, — перебил я, потому что мать, если не перебить в первые десять секунд, уносит в открытый космос. — Помнишь, обещала найти телефон Наташиной сестры. Можешь номер скинуть?

На том конце повисла тишина.

— Скину, — ответила Вера Андреевна наконец. — Сереж, ты только… ты нормально?

— Нормально, мам. Скинь номер, — повторил я. — И спасибо.

— Ох… Я перезвоню, когда найду. Жди.

Минут через пять она позвонила и продиктовала номер, я записал его в заметки, подавив желание набрать прямо сейчас. Не время.

Сполоснув чашку, я проверил, закрыт ли газ, и спустился к подъезду.

Во дворе было пусто, но стоило сделать шаг, как «крузак» Чингиза вынырнул из-под арки. Он мигнул фарами, и я сел на переднее.

Из динамиков бубнило радио «Шансон», которое Чингиз, видимо, слушал не из любви к жанру, а потому что так было по понятиям.

— Ну что, Серый, — сказал он, не здороваясь повторно, и тронулся от бордюра. — Рассказывай. Михалыч умотал уже в Южную Корею, но оставил человека заниматься твоей темой.

Я рассказал ему о том, что выяснил Наиль, про заявку Косолапова и про неких ижевских братков, которые крышуют его.

— Понял, — сказал он и тут же набрал какого-то Пахома, которому поручил пробить «по ижевским» и что за Павел Косолапов у них в Марий Эл занимается «практически уже нашим» санаторием.

Отключившись, Чингиз повернул на светофоре и какое-то время вел молча, поглядывая в зеркала. Крупный, коротко стриженный, с широким спокойным лицом, со шрамом на брови и тяжелыми руками на руле, он напоминал борца-вольника на пенсии, хотя, насколько я знал, спортом никогда не занимался — просто генетика.

Ответный звонок прозвучал, когда по радио закончилась одна, потом другая и началась третья песня. Выслушав Пахома по телефону, Чингиз повернулся ко мне:

— Косолапов — не Косолапов, — заговорил он наконец, повернув на Чистопольскую. — То есть Косолапов-то есть, Павел Петрович, учредитель «РегионНаучМедРесурса», но он — витрина. За ним стоит Шамиль Гараев, ижевский. Слышал?

— Нет.

— И не надо тебе. Но знай: Гараев — серьезный. Сеть аптек, два медцентра в Удмуртии, и все это — фасад. Основные деньги — лес и земля. Скупает по республикам, оформляет через подставных, потом выбивает бюджетные вложения через «социальные проекты». Реабилитационные центры, дома престарелых, хосписы на бумаге. Не строит ничего, а субсидии получает на полную.

— Санаторий ему зачем?

Чингиз хмыкнул, обгоняя замешкавшийся «Логан».

— А ты на карту посмотри. «Лесная сказка» — двести гектаров леса, федеральная трасса в десяти километрах, источник с минералкой, земля муниципальная. Берешь в аренду на сорок девять лет, получаешь субсидию на «развитие здравоохранения в сельской местности», осваиваешь деньги, строишь забор и охрану, а через пять лет, когда все забудут, — перепрофилируешь в базу отдыха или просто продаешь лес. Классика.

Я слушал, переваривая. Схема была прозрачной и от этого особенно гадкой: в ней не было ни одного пациента, ни одного врача, ни одной оздоровительной процедуры — только деньги и бумаги.

— Михалыч уже в курсе?

— В курсе, — кивнул Чингиз. — Пахом сразу и ему доложил.

— И?

— Пахом сказал, что Михалыч запретил влезать в тему. Пока. Сказал, что приедет — разберется. Но он в Корее еще на две недели, Серый. Может, полторы, если контракт по «Токкэби» закроет раньше. А администрация, как я понял, может объявить процедуру хоть завтра.

— Да. Поэтому Наиль готовит документы. ООО, заявка, все такое.

— Это правильно. — Чингиз повернул у торгового центра и свернул на парковку. — Бумаги — твоя работа. Моя — сделать так, чтобы ижевские не пришли к тебе в Морки с визитом. Если заявятся — звони мне, не Наилю, не участковому, мне. Понял?

— Понял.

Он заглушил двигатель, но из машины выходить не спешил, побарабанив пальцами по рулю.

— И еще, Серый. Я тебе по-человечески скажу. Михалыч тебя уважает. После операции уважает, после санатория — вдвойне. Но уважение — это одно, а ресурсы — другое. Гараев — это тебе не гопник из подворотни, его на вилы не возьмешь. Тут нужны деньги и связи, а главное — время.

— Время — это как раз то, чего нет.

— Поэтому по твоей теме Михалыч оставил решать за себя вопросы Еву, — сказал Чингиз и посмотрел на меня с выражением, которое я не сразу прочитал: то ли предупреждение, то ли сочувствие. — Это его дочь, если ты не в курсе. Она ждет тебя в ресторане наверху, у окна.

— А ты?

— А я подожду в машине. Третий лишний. — Он хмыкнул и, помедлив, добавил вполголоса: — Серый, она… В общем, не обижайся на нее. Папу она любит, но стыдится, а всех нас терпеть не может. Я для нее просто «тупой водитель». Ты для нее… Хех, типа колхозный врач, которого отец зачем-то кормит. Особой заслуги в том, что ты отправил ее отца сдавать анализы, она не видит. Так что… не принимай близко к сердцу. Она… ну, сам увидишь.

Кивнув, я застегнул куртку и вышел из машины.

Торговый центр «Авеню» светился новогодними гирляндами, хотя до праздника был еще почти месяц. Я пересек парковку и толкнул тяжелую стеклянную дверь.

Ресторан «Ван Гог» занимал два этажа и производил приятное впечатление: панорамные окна, бархатные диваны в нежно-голубых и оливковых тонах, геометрические светильники, от которых по потолку плыли теплые круги. В обед воскресенья зал был наполовину пуст, приглушенно играл джаз, и официант у входа, оценив мою куртку и кроссовки, заколебался на секунду, прежде чем улыбнуться.

— Добрый вечер. Столик на одного?

— Меня ждут. Наверху, у окна. Ева…

— Вы к Еве Александровне? — быстро сориентировался и расплылся в улыбке официант. — Проходите!

Я поднялся по лестнице и сразу увидел ее — единственную посетительницу подиума у широких стекол. Перед ней на столе стояли раскрытый «Макбук», папка и бумажный стаканчик с кофе на вынос — не из ресторана, судя по логотипу и надписи маркером на крышке: «Латте на овсяном, Ева». Нетронутое меню лежало в стороне, стакан с водой опустел наполовину.

Ева была высокая — заметно даже при том, что она сидела, — с короткими светлыми волосами холодного оттенка, аккуратно уложенными, и серо-голубыми глазами, которые она подняла на меня поверх экрана, глядя без улыбки. Черная водолазка, дымчато-серый шарф на спинке стула, на запястье — тонкие дамские Cartier на стальном браслете, а на безымянном пальце — кольцо белого золота.

Она закрыла ноутбук и протянула мне изящную, но крепкую руку, пожала коротко.

— Ева. Вы Сергей?

— Он самый.

— Садитесь. — Она указала на место напротив. — Кофе? Или вы пьете чай?

— Воду, — сказал я. — Спасибо.

Ева не оборачиваясь подняла руку — официант появился за спиной, как фокусник из шляпы. Она заказала воду без газа, после чего бросила на меня внимательный, прищуренный взгляд и сложила руки перед собой.

— Папа попросил меня разобраться в вашем проекте, — начала она. — Я прикинула цифры. Откровенно говоря…

Она помедлила, причем явно не ради эффекта, а чтобы подобрать формулировку, и не подобрала.

— … это просто фантазии. Ни юнит-экономики, ни финансовой модели, ни стратегии масштабирования. Вы хотите лечить людей — похвально. Но на энтузиазме санаторий не построить. Давайте, Сергей, я сэкономлю и ваше, и свое время и просто скажу: вся ваша затея с развалинами советского санатория — это ерунда. Я буду рекомендовать папе забыть об этой теме. Если вопросов нет, мы закончили.

Она сложила руки на столе и чуть приподняла подбородок, обозначая финальность.

— Вы свободны, — добавила она.

Мимо прошел официант с подносом. За окном гудела воскресная Казань. Эмпатический модуль говорил, что Еве ужасно скучно, неинтересно и очень хочется, чтобы я, совсем не симпатичный ей человек, поскорее ушел.

С пару секунд поразмыслив, стоит ли настаивать на продолжении разговора, я сказал:

— Нет, мы не закончили.

Ева уже потянулась к ноутбуку, собираясь убрать его в сумку, но рука замерла на полпути. Она удивленно и с плохо скрываемым раздражением посмотрела на меня, после чего отчеканила:

— Сергей, я, кажется, выразилась ясно.

— Более чем, — согласился я и подождал, пока подошедший официант поставит передо мной воду. Отпив, поставил стакан обратно. — Но я не понял, что значит «прикинула цифры». Прикинули на глазок и приняли решение? На чем базировалось ваше решение?

Не ответив, она развернула ко мне ноутбук, и я увидел на экране множество окон: таблицы, диаграммы, фотографии санатория, какие-то выписки, сканы, много чего еще, и везде фигурировало название «Лесная сказка». Ответ был исчерпывающим, учитывая, что, как правильно заметил Наиль несколько часов назад, ничего из всей этой информации у меня не было. Я знал только то, что минеральная вода там по-настоящему волшебная.

В общем, Ева Александровна явно выяснила о санатории куда больше, чем я, и все же снизошла до пояснений:

— Папа попросил меня разобраться в вашем проекте. Но он рассказал в общих чертах: санаторий в деревне, минеральный источник, реабилитация. Откровенно говоря, это звучит как абсолютно бредовая затея, которая не переживет даже первого полугодия. Никто туда не поедет, если все то же самое можно получить в городе, но при этом в комфортных условиях.

Она просто констатировала, без злости или снисхождения, а я молчал, давая ей договорить.

— Ну посмотрите на себя, Сергей. Вы обычный врач из районной больницы. Не девелопер, не управленец. У вас нет ни команды, ни финансовой модели, ни понимания рынка. Есть энтузиазм и папины деньги.

— Вы правы, Ева Александровна: с бизнес-планом мне нужна помощь. Собственно, для этого Александр Михайлович и предложил вашу кандидатуру.

— Папа бывает сентиментален, — холодно поджала губы она. — Это не значит, что я обязана разделять его сентиментальность. Вы получили мою профессиональную оценку. Я потратила на вас свое время. Что-то еще?

— Потратьте, пожалуйста, еще одну минуту. Потом можете уходить. Ну, или уйду я.

Ева откинулась на спинку стула, демонстративно посмотрела на часы и скрестила руки. Глаза ее при этом метали молнии.

— Не думаю, что ваша семья нуждается, — продолжил я. — Миллионом долларов больше или меньше, кардинально на вашей жизни это не скажется…

Она фыркнула:

— Боже, вот только не начинайте попрошайничать с подсчета денег в чужом кошельке, Сергей. Я была о вас лучшего мнения.

— Но все же дослушайте. Тем более, минута еще не прошла. Так вот, я понимаю, что вас учили бизнесу, а бизнес любит цифры и не любит эмоции. Но бизнес бизнесу рознь. Бывает, ты наживаешься на людях, впаривая им отраву…

— Кто так делает? — перебила она. — Ни один бизнес долго не просуществует, если будет таким заниматься!

— Да ладно? Возьмите, к примеру, очень успешный глобальный бизнес «Кока-колы» или «Макдональдса». Это не я сказал. Существуют большие научные исследования, доказавшие, что регулярное потребление напитков вроде колы и фастфуда бешено повышает риск ряда хронических заболеваний — от диабета до сердечно-сосудистых проблем.

— Допустим, — поморщившись, признала она. — А при чем тут ваш этот прожект с санаторием?

— Так вот. Бывает, ты наживаешься на людях, впаривая им отраву, — невозмутимо повторил я свою мысль, — а бывает, зарабатываешь на том, что действительно любишь, и что действительно помогает людям. Спасает людей. Меняет их жизни к лучшему. Мой проект, не прожект — такой.

— Какой? — скептически поинтересовалась Ева, продемонстрировав на лице весь спектр концентрированного скепсиса.

— Такой. Бывает бизнес, а бывает богоугодное дело. Миссия. Вот этот проект — как раз такое дело.

Я произнес это без иронии, без кликушества, просто как факт, и Ева замерла. Что-то мелькнуло в ее лице — не потепление, нет, скорее короткое замыкание, какой-то контакт, которого она не ожидала, — и погасло.

— Папа тоже так сказал, — произнесла она тихо. — Слово в слово.

И вот здесь — именно здесь, судя по эмпатическому модулю, — прошла трещина. Не в решении, не в оценке проекта. В чем-то другом, личном, к чему я случайно нашел тропинку, сам того не зная. «Богоугодное дело» — это я сказал Михалычу в санатории, убеждая вложиться. Видимо, он передал дочери. А у нее эти слова зацепили что-то свое. Триггернули. Может, мать?

— Что касается ваших слов о том, что я обычный врач из районной больницы… — заговорил я, развивая успех. — Скажу так — не совсем обычный. Понятно, что мой текущий бэкграунд слабо поддерживает эти слова, но человек может измениться, Ева Александровна. Я не желаю прозябать обычным врачом в райбольнице, я могу помочь куда большему числу пациентов. Для этого и занялся наукой, поступил в аспирантуру в Москве, в Научно-исследовательский институт хирургии. Зачислен по нейрохирургии в группу к профессору Борису Альбертовичу Терновскому, который является учеником покойного академика Епиходова. Я вижу, вы проделали большую исследовательскую работу по санаторию, но, видимо, не такую большую по, собственно, моей персоне.

— Почему же… — поджала губки она. — Вы спасли Лейлу Хусаинову. У нее же была черепно-мозговая травма? Вам Хусаинов помог с этой вашей аспирантурой?

Я искренне рассмеялся.

— Сейчас, как же. Помог, потом догнал и еще раз помог. Нет, я поступил сам.

Секунды три она молчала. Потом мотнула головой — резко, будто стряхивая воду, — и деловой тон вернулся, но чуть иначе: не как стена, а как забрало, которое опустили обратно, но уже не до конца.

— Just to be clear, — сказала она, внезапно перейдя на английский. — I'm not here because I want to be. My father asked me to evaluate this… project.

Она решила сразу прояснить ситуацию и сказала, что здесь не потому, что ей хочется, а потому что отец попросил оценить проект. Причем при слове «проект» она изобразила пальцами кавычки.

— I understand, — бегло ответил я, хоть и с нашим акцентом. — And I appreciate your honesty. But since we're switching languages to, I assume, assess my level of proficiency, let me add that the medical component of the project is based on evidence-based metabolic rehabilitation protocols published in The Lancet and The New England Journal of Medicine. I can walk you through the literature if you'd like.

Я сказал, что понимаю и ценю ее прямоту, но раз уж мы перешли на английский, ради того, как я предположил, чтобы оценить мой уровень компетентности, позволю себе уточнить: медицинская составляющая проекта основана на доказательных протоколах метаболической реабилитации, опубликованных в «Ланцете» и «Нью-Ингленд Джорнал». И что могу провести ее по литературе, если ей интересно.

Ева подалась назад, медленно, будто пересчитывала что-то в голове, и фокус ее взгляда сместился. До этого она смотрела мимо, а теперь — будто по-настоящему увидела меня.

— Impressionnant, — произнесла она по-французски, и голос потеплел на полградуса, хотя лицо осталось прежним. — Vous avez étudié à l'étranger?

Впечатлена, значит. И хочет знать, учился ли я за границей.

— Non, — сказал я с легкой улыбкой и добавил уже не так бегло, но все же вполне понятно для любого француза: — Mais j'ai publié dans les Annales de Chirurgie, et les reviewers ne pardonnent pas les fautes de grammaire.

Нет, за границей не учился, но часто публиковался в «Анналь де Ширюржи», а рецензенты, как известно, не прощают грамматических ошибок. Да и самые «вкусные» гранты часто шли через парижских коллег.

Я произнес это и тут же мысленно выругался. Publié dans les Annales de Chirurgie. Блестяще, профессор. Если Ева наберет мою фамилию в PubMed — а она наберет, это же очевидно, — то увидит публикации академика Епиходова, а не Сереги, у которого в международных базах данных — пустота. Ни одной статьи в Scopus, ни одного упоминания в Web of Science. Может, что-то было в РИНЦ, давно, до того, как он сломался, — но уж точно не Annales de Chirurgie.

Оставалось надеяться, что она спишет это на хвастовство. Или что не полезет проверять. Хотя, глядя на то, как Ева тщательно подошла к сбору информации, надеяться на ее невнимательность было бы глупо.

Ладно. Если спросит — скажу, что статьи шли через научного руководителя, моего полного тезки, в рамках подготовки к аспирантуре. Соавторство. Технически — не ложь.

Тем временем Ева разомкнула руки, сцепила пальцы перед собой и внимательно уставилась на меня заново — уже без снисхождения, но пока и без теплоты. Она поняла, что явно недооценила меня, и сейчас, похоже, лихорадочно делала переоценку.

— Хорошо, — чуть помедлив, наконец сказала она по-русски. — Вы не дурак. Это упрощает.

— Спасибо, — в тон ответил я. — Вы тоже. Это упрощает еще больше.

Она не улыбнулась, но уголок рта дрогнул — едва заметно, контролируемо, — и этого было достаточно.

— А что вы обо мне думали? — с некоторой обидой спросила она. — Что я испорченная и взбалмошная дочь криминального авторитета?

— Почему нет? — честно ответил я. — Видал я и такие примеры. Но рад, что ошибался.

Кивнув, Ева придвинула к себе ноутбук и сказала:

— Давайте сразу к делу. — И тон ее был уже другим: не снисходительным, а рабочим. — Вот ваш объект. «Лесная сказка», Моркинский район. Фотографии со спутника, пара заметок в районной газете за две тысячи четвертый год и статья в «Марийской правде» о закрытии — девяносто шестой. С тех пор — ничего. Объект на кадастровой карте есть, но участок не размежеван. Концепция. Вы хотите строить реабилитационный центр в деревне, где нет ни дорог, ни интернета, ни квалифицированного персонала. Зачем?

— Потому что там есть уникальный самоизливной минеральный источник сульфатно-кальциевого класса, аналог «Нарзана» и «Ессентуков-4», — ответил я. — Пласты лечебной грязи. Целинный вековой лес. Исключительный геохимический фон. Уникальные экосистемы. Целебный воздух, который нельзя купить в городе ни за какие деньги. И население, готовое работать — потому что другой работы нет… — Закончив с плюсами, перешел к минусам, в том числе проблемным ижевским конкурентам.

Ева слушала, не перебивая и торопливо делала пометки на ноутбуке. Я подметил, что это короткие аккуратные строчки, причем каждая начиналась с тире. Это говорило о многом, в том числе о том, что Ева человек дисциплинированный и, похоже, аналитического склада ума. Это хорошо.

— Деньги, — сказала она, не поднимая глаз от экрана. — Сколько вы планируете тратить на привлечение клиентов?

— Ноль, — ответил я. — Первые полгода — только по рекомендации. Три успешных кейса с измеримыми результатами — и сарафанное радио сделает больше любого маркетинга. В медицине retention rate зависит от outcome, а не от рекламы.

Английские слова выскочили сами собой, потому что подсознательно я понимал, что в этой беседе их использование станет оправданным. Retention rate — удержание пациента, его возвращаемость. Outcome — клинический результат, сухой и упрямый факт: стало человеку лучше или нет.

Ева моментально среагировала: зрачки чуть расширились — еще одна деталь, не вписывающаяся в образ районного врача.

— Ноль на маркетинг, — растерянно повторила Ева, и ее бровь поехала вверх. — Сергей, вы серьезно?

— Вполне.

— Но даже если так, то через полгода у вас закончатся деньги, — сказала она, и в голосе впервые мелькнул не скепсис, а осторожный интерес.

— Для этого мне нужен человек, который умеет считать. Чтобы не закончились. И этот человек — точно не я.

Ева постучала пальцем по краю ноутбука — раз, другой, — и я видел, как за эти секунды она пересобрала разговор заново. Потом встала, не извинившись, и отошла к окну с телефоном в руке. Набрала номер, и по тому, как она выпрямила спину и чуть приподняла подбородок, я понял, что, скорее всего, она звонит отцу. Михалычу.

Так и оказалось.

— Пап, — сказала Ева, и ее голос стал намного мягче. — Я сейчас общаюсь с Сергеем, он рассказал мне о проекте. Знаешь, ты мог бы предупредить, что он… не совсем то, чего я ожидала.

Она стояла вполоборота ко мне, и это было не случайно — Ева хотела, чтобы я слышал, но при этом делала вид, словно ей это безразлично. Из трубки донесся низкий бас Михалыча — неразборчиво, но я распознал его чуть насмешливые интонации и смех.

— Нет, я не изменила решения, — отрезала Ева, когда он что-то спросил. — Я сказала: посмотрю. Ну вот я и смотрю.

Она слушала еще секунд десять, и лицо ее постепенно менялось, а эмпатический модуль фиксировал, как раздражение ушло и появилась решимость.

— Хорошо, — сказала она в трубку. — Хорошо, пап. Я перезвоню.

Вернувшись к столу, она села, убрала телефон и прямо посмотрела на меня.

— Что насчет персонала, Сергей? — спросила она таким тоном, словно не было только что никакого звонка. — Кто у вас в команде?

Я перечислил: за медицину и оздоровительные программы отвечаю я, фельдшер — Венера, юридическая часть — Наиль, работа с персоналом или бухгалтерия — тетя Нина. Рассказал немного о каждом, о сильных сторонах и почему я остановил свой выбор на них.

Ева записывала, но я прямо чувствовал, как она офигевает от моей «команды мечты».

Когда я замолчал, она подняла голову и спросила:

— Медсестры? Физиотерапевт? Диетолог? Спа-директор? Профильные доктора? Бальнеолог? Гидротерапевт?

— Пока нет.

— То есть кадровый дефицит — процентов девяносто, если считать по минимальному штатному расписанию.

— На первом этапе хватит, — ответил я. — Расширяться будем под спрос, а не под штатное расписание.

— Конкуренты?

— «Кленовая гора», сорок километров. Но там советская модель: салат «Витаминный», кислородный коктейль, электрофорез и вечерняя дискотека для тех, кому за шестьдесят. Мы — другое: индивидуальные программы, биомаркерный контроль, доказательная метаболическая реабилитация, побочным оздоровительным эффектом которой станет похудение и прилив сил. И главное — реабилитационная программа по методике академика Епиходова. Причем он внезапно умер и внедрить ее, а тем более — запатентировать, не успел. На рынке нет аналогов ближе Москвы.

Ева напечатала что-то в ноутбуке и подняла голову. И вот здесь в ее взгляде я впервые увидел не скепсис и не снисхождение, мол, мели Емеля, твоя неделя, а профессиональную жадность и интерес, которые появляются, когда натыкаешься на задачу, достойную своих мозгов.

— А теперь — Косолапов, — сказала она.

Я кратко пересказал, как Наиль через своего человека в моркинской администрации выяснил, что в район поступила заявка от ООО «РегионНаучМедРесурс».

— Это какая-то левая ижевская конторка, зарегистрированная три месяца назад на подставное лицо, за конторой стоит некий Шамиль Гараев из Ижевска. Косолапов — витрина. Настоящие деньги и настоящие решения — в Ижевске. И если он окажется единственным заявителем на землю, конкурса может не быть — закон позволяет обойтись без торгов при отсутствии альтернативных заявок.

Ева кивнула, но по тому, как она слегка прищурилась при имени Гараева, стало ясно: слышит о нем не впервые.

— Папа предупредил, — подтвердила она. — Пока мы общались, я подняла информацию по своим каналам. Гараев мелькал в арбитражных делах по Удмуртии — аренда лесных участков и подставные тендеры. Так что юридически у Косолапова ресурсов больше, чем у вас. Но не больше, чем у папы. И уж точно, — она сделала паузу, — не больше, чем у меня.

Последнюю фразу она произнесла с тихим вызовом — направлен он был, правда, не на ижевских, а на меня. Проверяла, вздрогну ли. Не вздрогнул.

— У вас, Ева Александровна, ресурсы, — сказал я. — У меня — знания, что с ними делать. У вашего отца — связи и силовая поддержка. У моего юриста — параграфы и низовые контакты. Давайте не мериться, а складывать.

Ева замолчала. За соседним столиком засмеялась компания, звякнули бокалы, официант пронес мимо блюдо, от которого остро пахло чем-то средиземноморским и чесночным. За окном шумел воскресный проспект, и в свете солнца мокрый асфальт блестел, как расплавленный антрацит.

— Принято, — сказала она наконец. — Но я не буду просто подписывать бумаги. Если я в проекте, то я в проекте. Приеду на объект, посчитаю смету, поговорю с подрядчиками. Папины деньги — моя ответственность.

— Договорились, — кивнул я. — Только учтите: там грязь, дорог нет и удобства на улице. Шарф рекомендую оставить дома.

Я кивнул на ее дымчато-серый шарф, и Ева опустила глаза на него, потом подняла на меня, и в ее взгляде мелькнуло что-то новое, ироничное.

— Вы недооцениваете мой шарф, Сергей, — сказала она, потянулась к остывшему латте, сделала глоток и поморщилась. — Когда вы планируете вернуться в Морки?

— Сегодня. Через пару часов.

— Я приеду на неделе. Среда или четверг — согласую с вашим Наилем. Он мне скинет контакт?

— Скинет.

Ева убрала ноутбук, допила латте одним длинным глотком — через силу, но допила — и поднялась. Стоя она оказалась выше, чем я думал: метр семьдесят девять или около того.

— Сергей. — Она протянула руку. — Впредь зовите меня просто Ева. И, если вы не против, можно на ты.

Дернув подбородком на прощание, Ева перекинула сумку через плечо и пошла к лестнице, на ходу набирая кому-то сообщение. Каблуки стучали по плитке четко и размеренно.

Я остался за столом. Официант принес счет за воду — сто двадцать рублей. Я положил двести и вышел, решив все-таки не оставаться на обед. И времени жалко, и дел по горло.

Может мне показалось, но официант провожал меня без капли неприязни, учитывая, что мы с Евой так ничего и не съели, улыбался и просил заходить еще.

На парковке Чингиз слушал тот же «Шансон» и грыз семечки, аккуратно складывая шелуху в пластиковый стаканчик.

— Ну что, Серый? — спросил он, когда я сел в машину. — Выжил? Не сожрала тебя Евка?

— Выжил, — ухмыльнулся я. — Но палец ей в рот не клади, тут ты был прав.

— Серьезно — как она?

Я подумал секунду, пожал плечами:

— Да нормально. Толковая, но злая. Одинокая?

— Вроде того, — криво усмехнулся он. — Был у нее кто-то там, в Англии, а тут — никого. Там и наши за ней присматривают, да и сами ухажеры не хотят без яиц остаться… ну, ты понял.

— Ага.

Чингиз завел двигатель и, выруливая с парковки, сказал вполголоса:

— Знаешь, Серый, рассказывали мне, что она, когда маленькая была… Короче, Михалыч ее на руках носил. По двору. Пока другие с пацанами возились, он дочку таскал. Гордился страшно. А потом она выросла, отучилась в этой своей Англии и сказала, что стыдится его. При людях сказала, на каком-то семейном застолье. Михалыч после этого неделю молчал. С тех пор разговаривают, но как через стекло. Он ей деньги шлет, она берет. Он говорит «приезжай», она приезжает. Но стекло — оно и есть стекло, сечешь?

Я не ответил. Что тут скажешь. Дочь, которая стыдится отца, и отец, который записывает на нее долю в санатории — «мало ли, пусть у нее что-то будет». Генетика — одинаковое упрямство, одинаковая неспособность сказать словами то, что понятно без слов. Нет бы… А, чего мне еще и в это лезть?

— Подкинешь до дома? — спросил я.

— Обижаешь, — хмыкнул Чингиз.

Остаток дороги мы ехали без разговоров, потому что я связался с Наилем, объяснил, что да как с Евой, и отправил ему ее контакты, чтобы они пообщались по долям в ООО.

Когда договорил, был в паре кварталов от дома.

— Притормози здесь, — попросил я, указав на «Пятерочку». — Надо закупиться перед отъездом.

Чингиз остановил «крузак» и, когда я открыл дверцу, хлопнул меня по плечу.

— Давай, Серый, — сказал он. — Береги себя. И, если ижевские заявятся, ты знаешь, кому звонить.

Набрав продуктов, не забыл прихватить лимонов, задумав кое-что попробовать приготовить из молока — если, конечно, поток подношений не прекратится.

Вернувшись домой, собрал сумку и поднялся к Танюхе. Соседка усадила меня обедать:

— Весь день не жрамши, Серый! Ну куда ты собрался? Садись, у меня голубцы и фаршированный перец!

Отказываться я, разумеется, не стал, тем более что очень проголодался.

За обедом мы поболтали о том о сем, Степка показал свои гончарные творения, рассказал об успехах за неделю на самбо, после чего я распрощался. Пора было выдвигаться в Морки.

Мой темно-серый «Мицубиси-Паджеро» стоял во дворе, припорошенный снежком.

Я завел машину, выехал из двора, оттуда на проспект и дальше — к трассе на Марий Эл.

Вскоре Казань осталась позади.

* * *

Друзья, спасибо вам за живой отклик и обратную связь после каждой главы, ваши отзывы, критика, замечания и ржачные шуточки нам здорово помогают.

Мы к вам с традиционной попрошайнической просьбой: если вы еще не ставили и не писали, а вам серия нормально заходит, жамкните лайк и оставьте отзыв под ПЕРВОЙ книгой (и можно под второй тоже). А то последние отзывы хейтеров под ней ввергают в ужас и отпугивают новых сусликов читателей. Что нас вельми расстраивает. Спасибо всем неравнодушным!

В Морки я вернулся, когда еще даже пяти не было. Поставил машину во дворе и, подхватив сумки, вошел в дом. Котел продолжал мерно гудеть, в комнатах было тепло и сухо. Я начал выгружать сумки на кухне, потихоньку сортируя и раскладывая содержимое. Отставил в сторону пустые, тщательно вымытые Верой Андреевной банки из-под молока, отложил пакет с ответным презентом.

Не успел я вытащить все, что набрал из Казани, как калитка во дворе отчетливо скрипнула, и через миг кто-то заколотил в дверь. Стук был торопливым, дробным, но настырно-громким. Недоумевая, кто бы это мог прийти, я пошел открывать. На пороге стояла девчушка примерно лет четырнадцати — пятнадцати. Я посмотрел на нее внимательнее и понял, где уже видел. Это была средняя дочка Фроловой. В руках она держала мою переноску.

— Сергей Николаевич, — вежливо сказала она, поздоровавшись, — а я вот вам принесла Пивасика и Валеру.

Я удивился. Фролова обещала позвонить, чтобы узнать точное время, но не позвонила. Я же мог и задержаться. Или вообще вернуться в понедельник с утра. Но тем не менее посторонился, пропуская Олю в дом.

— А как ты узнала, что я уже дома? — не выдержал в конце концов.

— Так мы ж вас видели в окно, — пожала плечами девчушка. — Вашу машину в Морках все знают. А мама говорит: «Вон, смотри, доктор Епиходов приехал. Давай бери Валеру и Пивасика и тащи ему. Потому что он сейчас начнет про них думать, а ему самому бегать некогда». Ну вот я забрала и пошла к вам. Все равно иду Андрюшку забирать к бабушке, так что заодно и вам занесла.

— Хорошо, спасибо тебе, Оля, — улыбнулся я. — Но я должен отдать две корзины твоей маме. Как мне поступить? Тебе же тащить их самой тяжело будет. А мне сейчас действительно некогда.

— Да оставьте, она сказала, сама потом заберет, — отмахнулась Оля, подтвердив мои подозрения.

— Ну, суслики, привет! — усмехнулся я и открыл переноску. — Вылезайте на свободу.

Из переноски с радостными воплями выскочили оба. Валера, увидев меня, начал тереться об ноги и громко мурлыкать, а Пивасик взлетел на люстру и оттуда закричал:

— Кар-р-рамба! Сто акул мне в глотку!

— Ого, — только и сказал я. — Неплохо так Пивасик пополнил свой словарный запас в гостях.

— Фок-грот-брамсель в левое ухо! — радостно сообщил Пивасик и для пущей убедительности яростно пощелкал клювом. — Женщина на корабле не к добру! Даже маленькая!

— Ой! — покраснела Оля. — Это мы с Васькой «Пиратов Карибского моря» смотрели. Так Пивасик тоже смотрел с нами и научился.

— Всем ни с места! — завопил попугай. — Я обронил мозги!

— А вот это тебе за то, что приглядывала за моим зоопарком, — сказал я и протянул Оле огромную плитку молочного шоколада с изюмом и орешками.

— Да вы что⁈ Да как же! — испуганно замахала она руками. — Я не возьму! Вы и так нам столько всего привезли из одежды! Я же теперь самая модная в Морках. На дискотеку как прихожу в «Дольче Габбане» вашей, так там все прям в шоке, — похвасталась она и с довольным видом заулыбалась. — Кстати, они же не знают, какое это «Дольче Габбана». Так я теперь, что ни надену, так всем говорю, что тоже «Дольче Габбана»! — хохотнула она. — И все верят! И завидую-ю-ю-ют!

«Вот так и формируется легенда», — с усмешкой подумал я, а вслух сказал:

— Ну, то было за прошлый раз. А шоколадка — за то, что вы присмотрели за моими питомцами. Иначе во второй раз мне уже будет неудобно к вам обращаться. А вдруг опять понадобится. Так что тебе придется взять шоколадку, и вы с Андрюхой ее съедите.

Мои аргументы показались неизбалованной гостинцами Ольге убедительными. Она кивнула и, ни слова больше не говоря, цапнула шоколадку. Я проводил ее до выхода, спросил только, не сердилась ли мама на мой зоопарк, и хорошо ли они себя вели. Заверив, что все было отлично, девочка убежала.

А я вернулся к себе на кухню. Там меня уже нетерпеливо ждали оба суслика. Валера сидел возле своей пустой миски и укоризненно смотрел на меня прожорливым взглядом. На его жуликоватой и продувной роже отражалась целая гамма чувств: от неодобрительного изумления такой моей бессердечной халатностью к его, Валеры, насущным потребностям, до праведного возмущения. Пивасик поступил проще: он сидел на своем гнезде, словно большая свирепая наседка, распустив крылья и закрывая все вокруг, и внимательно следил одним глазом за обстановкой.

Когда я подошёл и сказал, что сейчас будем ужинать, он взмахнул крыльями и подлетел к Валере прямо на пол, отодвинув его от тарелки. Валера безропотно снёс этот жест, и я понял, что у них уже образовалась своя стая, где в иерархии Пивасик явно занимает лидирующую позицию. Удивившись, что Валера добровольно отдал бразды правления Пивасику, как старшему и опытному товарищу, я насыпал им корма, долил водички, и продолжил перебирать свои продукты и вещи.

Суслики насыщались, я раскладывал привезенное из города барахло. И тут, наконец наевшись, Пивасик тяжело взлетел на подоконник и заявил, глядя на меня в упор, женским голосом, причем смутно знакомым:

— Полька, ты дура, чего клювом щелкаешь? Где ты такого мужика себе еще найдешь? Ты посмотри, какой он. И посмотри, как он за этим Райкиным Борькой смотрит! Для твоих троих хороший отец будет. Давай, не тормози!

Выдав эту длиннющую фразу, Пивасик с чувством выполненного долга спикировал на свое гнездо и притих. Я чуть на стул от изумления не шлепнулся, но в последний момент посмотрел туда. Там, разумеется, сидел Валера, который сообразил, что я сейчас на него сяду, и успел спрыгнуть на пол.

О-ба-на. Вот, значит, какие разговоры пошли обо мне у Фроловой. Придется от нее держаться подальше, иначе точно женят.

Впрочем, при мысли об Анне внутри потеплело.

И Венера, и Диана, и Марина Носик, да и Лейла с ее непонятной влюбленностью — все хорошие, красивые, порядочные. Любая из них была готова, только помани. Но я-то всякий раз находил повод увильнуть, и, как оказалось, сам до вчерашней ночи не понимал толком почему. А причина, оказывается, лежала на поверхности: моя Маруся старше каждой из них. Венера — ровесница, Лейла с Мариной и вовсе годятся чуть ли не во внучки. Гормоны гормонами, тело молодое, а голова-то помнит истинный возраст, и для этой головы они все девчонки. Чужие дети, к которым тянуть руки не то что стыдно, а просто противоестественно.

С Анной же все сложилось само. Она старше здешнего Сереги лет на десять, но для меня настоящего — молодая, красивая женщина, которая годится мне в дочери, если уж считать по-честному. Только вот разница: в дочери — не в правнучки. И оттого рядом с ней я впервые за все эти недели не чувствовал себя стариком-самозванцем в чужом теле.

Забавно получается. Жениться на ровеснице казанского Сереги мне, судя по всему, не светит. Зато вспомнилось, что у марийцев жена традиционно на шесть — десять лет может быть старше мужа, и никого это не смущает. Может, я и правда стал марийцем — во всяком случае, чувствую себя таковым уже давно.

Я собирал вещи, готовился на завтра на работу, как вдруг понял, что крутился в Казани и забыл главное: у меня закончился кофе. Завтра утром нужно было позавтракать и попить кофе. Я взглянул на часы и обнаружил, что до закрытия магазина есть еще полчаса. Недолго думая, бросил все, накинул куртку, шапку и торопливо побежал.

Успел до закрытия. Светлана еще не ушла, и я взял кофе. Правда, не тот, который люблю, но зато именно такой, который надо варить. А заодно прикупил для себя пачку соды. В хозяйстве пригодится.

Уже на выходе я нос к носу столкнулся с дедом Элаем.

— О, Сергей Николаевич, — обрадовался он мне. — Здравствуй, здравствуй, сколько лет, сколько зим! А ты чего здесь?

— Да я вспомнил, что забыл кофе купить, а без кофе как же утро начинать?

— Ага. А ну-ка подожди меня секунду, а то магазин сейчас закроется. Мне есть что тебе сказать. Пару моментов. Заодно провожу до дома.

— Хорошо, Элай Митрофанович, — сказал я и дождался, когда он сделает покупки. Вместе мы вышли на улицу.

— Вот что я тебе скажу, — произнес он, размахивая пакетом с хлебом. — Ходят слухи. Но слухи у нас, в Моркинском районе, просто так, сами по себе, никогда не ходят. Только это все секретно я тебе говорю, ты ж сам понимаешь.

Я понимал и только кивнул: мол, буду нем, как рыба.

— Так вот. Вредные людишки сейчас будут прилагать все усилия, чтобы помешать тебе с санаторием. Очень серьезные усилия. Ты меня понял? — посмотрел он мне в глаза пристальным взглядом.

— Понял, — сказал я, а потом не удержался и спросил, просто так, интуитивно: — А что же мне делать?

— Знамо что. Здесь, в Морках, заправляет всем Карасев Филипп Петрович. Есть такой у нас мужик, толковый, я тебе скажу. Он так-то себе на уме. Но, если что, его слово для Морков много значит. Ты к нему сходи, Сергей Николаевич, посоветуйся, лишним всяко не будет.

— А как же Косолапов?

— Ой, Косолапов — это так, мелкая сошка, — фыркнул тот, — он на ижевских братков пашет. А ты меня послушай и к Карасеву сходи. Они между собой на ножах. Сечешь?

— А как же я к нему пойду, вот так внезапно?

— Да чего тут такого? Так вот и приди, посоветуйся. Он же, кстати, тоже знает, что ты санаторий хочешь держать, и удивляется, что ты к нему до сих пор не пришел.

— А второй? — спросил я, сделав себе зарубку на память разузнать сперва все об этом Карасеве.

— Что за «второй»? — нахмурился старик.

— Ну, вы же сказали «два момента». Первый — сходить к Карасеву. А второй?

— А, да, точно. Видишь, забываю я все.

— А что вы делаете, для того чтобы не забывать, Элай Митрофанович? — спросил я.

— Ну как что? Пью там какие-то витамины, мне внучка дает. Красные такие пилюльки. Что еще? Ага. Телевизор смотрю, «Поле чудес». А еще кроссворды решаю.

— Понимаете, — сказал я, — кроссворды и телевизор вам не дают достаточного объема информации, чтобы заставить работать нейронные связи. Если хотите перестать забывать, то, кроме того, что вы там употребляете какие-то БАДы или витамины… Кстати, зайдите ко мне в больницу, я посмотрю, что вам нужно давать… кроме этого нужны, грубо говоря, задачки для мозгов.

— Задачки? — переспросил он. — Я еще в школе решал задачки. По математике. Но забыл уже.

— Да нет же, имеется в виду что-то новое. Пройти по новой улице, новой дороге, где вы обычно не ходите…

— Да как это я не хожу? Я все Морки прекрасно знаю. С закрытыми глазами могу дорогу найти.

— Ну, тогда почитать нужно что-то такое, что вы редко читаете. Или, например, балет посмотреть.

— Балет? О… балет моя покойная Варвара любила и таскала меня по молодости по всем этим балетам. Я и «Жизель», и «Кармен» — всех видел, — засмеялся дед Элай.

— Ну, тогда даже не знаю, что вам и посоветовать, — развел я руками. — С животным миром, мне кажется, вы тоже знакомы.

— А как же, — важно кивнул он.

— Ну, тогда учите иностранный язык.

— О как! — Старик даже остановился. — А зачем мне на старости лет иностранный язык?

— Ну, чтобы тренировать память, чтобы перестать забывать.

— Надо подумать, — воодушевленно сказал дед Элай. — Я давно хотел выучить казахский.

— Зачем? — опешил я.

— Потому что сколько лет прожил, а до сих пор его не знаю, — пожал плечами старик. — А хотелось бы ихних акынов слушать, так сказать, в оригинале.

Подивившись разносторонности деда, я лишь покачал головой.

— Так вот, Сергей Николаевич, — вернулся дед Элай к новой теме, — я хочу сказать, что у тебя еще одна проблема нарисовалась.

— Какая?

— С Борькой.

— Ну, с Борькой-то мы вроде все порешали, Элай Митрофанович. Съездили с отделом опеки к Райке, посмотрели, что у нее там за срач дома творится. Составили акт, пофотографировали. И вот сейчас они будут на суд выходить. Борьку Полина Илларионовна Фролова согласилась взять на полгода. Может, Райка еще как-то придет в себя, а если нет, Фролова и так согласна его вырастить. Все-таки в любом случае он в Морках жить будет. Здесь рядом. Райка тоже недалеко, в Чукше живет. Они смогут встречаться, даже если она пить продолжит, это такое дело. Ну, то есть ребенка не изолируют от матери полностью и не перевозят в какой-то другой регион. Я считаю, что это довольно хорошее и удобное решение. Так в чем проблема?

— А в том проблема, что на границе Моркинского района и Татарстана живет у него бабка Пелагея. Я тебе скажу, такая змея! Ух! Ее, гадюку эту, у нас по молодости в колхозе боялись, ужас прямо!

— И что? — спросил я, хотя внутри уже что-то предательски дернулось.

— А то, что эта бабка Пелагея — она же является родственницей Райки! Хоть и дальней, но все же родней. И до нее дошли слухи, что Борька будет у Райки забран и его возьмут в другую семью. И она скрутила два кукиша и сказала, мол, фиг вам, я заберу этого ребенка и буду получать на него деньги. Я вам скажу, это такая жадная бабка, что кошмар! Уверен, что она его все-таки заберет. А вот там, у них в том селе, там же ни учебы нормальной нету, ничего. Будет ей гусей пасти. Это я тебе точно говорю. Толку с него не будет. Она своего сына не смогла вырастить, снаркоманился. И внуки то же самое: один в тюрьме сидит, а другой тоже снаркоманился. И с Борькой то же самое будет. Но у Пелагеи какие-то связи, она еще в советское время была почетным работником и передовиком производства, поэтому ее в администрации слушают. И если она сказала, что заберет Борьку, то ничего у вас не выйдет.

У меня аж на душе похолодело.

— Ничего себе. Что же делать?

Дед Элай остановился, сунул пакет с хлебом под мышку и посмотрел на меня из-под козырька своей потертой кепки так, словно начал сомневаться в моем здравом рассудке.

— Что делать? Сергей Николаевич, я тебе уже сказал: к Карасеву сходи. Если он скажет, что ребенку лучше при Фроловой, то бабка Пелагея десять раз подумает.

— Даже так?

— Даже так. Тебе, Сергей Николаевич, вот что надо понять. Карасев — это, считай, мостик. Хочешь перейти реку — по мостику иди, а не вброд лезь. Понятно?

— Понятно, — сказал я, хотя понятно мне было далеко не все, а только то, что в моркинской социальной топографии мне еще разбираться и разбираться.

— Ну, добро.

Мы дошли до перекрестка, где наши пути расходились, и дед Элай протянул мне свою сухую жилистую ладонь. Рукопожатие, к моему удивлению, оказалось крепким, как у молодого, и я машинально отметил, что для его возраста тонус превосходный, хватка симметричная, а тремора нет. Всем бы такие показатели в его годы.

— Казахский язык, Элай Митрофанович, — с улыбкой напомнил я. — Для тренировки памяти.

— Я подумаю, — серьезно кивнул он. — Может, сначала освою турецкий, он проще. А потом уж казахский. Через турецкий.

И тут я вспомнил, что кое-что забыл и повинился:

— Ох, дурья моя башка! Про тренировку памяти рассказываю, а сам запамятовал! Вам же бабка Евдокия из Чукши кланялась!

Старуху эту я встретил, когда возвращался впервые из Чукши в Морки пешком через лес.

При упоминании ее имени дед аж вздрогнул.

— Когда это было? — вылупил он глаза.

— Э… недели две назад.

— Как две недели? — испуганно спросил он и почесал затылок. — Так что, получается не померла Дуська той зимой? Говорили, сгинула в лесу!

— Вы ничего не путаете, Элай Митрофанович? — хмыкнул я.

— И верно, путаю, — он как-то странно посмотрел на меня и отвел взгляд.

Усмехнувшись, я попрощался с дедом и пошел к себе по промозглой улице.

Дома было тепло и тихо. Валера, как водится, свернулся на печи, а Пивасик устроился на карнизе и, судя по полуприкрытым глазам, дремал. Оба, похоже, уже нагулялись и утихомирились.

Я заварил себе чайку из ромашки, сел за кухонный стол, обхватив горячую кружку обеими руками. Прошлой ночью по понятным причинам я спал мало (честно говоря, ни капли о том не жалею, да и Анна удивила своей пылкостью), а потому зевал и отчаянно хотел прилечь.

Но прежде хотелось подбить какие-то итоги дня. Даже не дня, все казанские дела я уже обдумал в дороге, а вечера, за который, по существу, получил две новые проблемы и ни одного готового решения.

Бабка Пелагея, которая, по словам деда Элая, хочет забрать Борьку ради денег и которую побаиваются даже в администрации.

И некий Карасев, очевидно, местный авторитет, к которому мне, видимо, нужно прийти на поклон, потому что без его негласного одобрения в Морках вообще ничего не делается. Какая-то дичь.

Если прибавить сюда Косолапова с его ижевскими… получался, прямо скажем, неутешительный список задач, которые решать мне все-таки придется. Не потому, что должен, а потому, что надо. Такой уж я человек.

Впрочем, я даже не успел как следует погрузиться в эти невеселые мысли, потому что в кармане куртки, брошенной на спинку стула, завибрировал телефон. Я, разумеется, достал его и посмотрел на экран — Венера.

— Сергей Николаевич. — Голос ее звучал ровно, но я уловил волнение. — Вы в Морках?

— Только приехал. Что случилось?

— Мне тут привезли бабку из Кужнура, — звенящим голосом сказала Венера. — Подозрение на онкологию. Ее внучка, Айгуль, позвонила час назад, сказала, что та совсем плохая, не ест третью неделю. Я вызвала скорую и приехала вместе с ней. Мы уже в моркинской больнице, в приемном.

— Что с ней?

— Рвота, слабость, обезвоживание. Она почти ничего не пьет. Живот вздутый, при пальпации что-то плотное в эпигастрии.

Плотное образование в эпигастрии, три недели рвоты, выраженное обезвоживание — в голове у меня мгновенно выстроился дифференциальный ряд, и ни один из вариантов, откровенно говоря, не был приятным. Рак антрального отдела желудка со стенозом привратника — первое, что приходит в голову. Опухоль перекрывает выход, пища застаивается, желудок перерастягивается, человека рвет сутками, пока он не высыхает изнутри.

Рак поджелудочной с инфильтрацией в стенку желудка — еще хуже. Тут просто писать завещание и доживать. А еще может быть пенетрирующая язва с рубцовым стенозом, если человек годами гасил изжогу содой, или хронический панкреатит с псевдокистой, субкомпенсированный стеноз двенадцатиперстной кишки, опухоль большого дуоденального сосочка, даже аневризма аорты, притворяющаяся чем-то желудочным.

В общем, ничего хорошего.

— Как давление? — спросил я, поморщившись.

— Девяносто пять на шестьдесят, — ответила Венера. — Пульс — за сотню.

— Еду, — коротко сказал я.

Ромашковый чай остался стоять на столе, и, судя по укоризненной морде Валеры, он имел по этому поводу собственное мнение: мол, опять уходишь, хозяин? Я торопливо натянул куртку, сунул ноги в ботинки и вышел в темноту.

Чтобы не терять время, поехал на машине.

В приемном покое горел яркий казенный свет, от которого все вокруг выглядело нездоровее, чем было на самом деле. Венера ждала меня у сестринского поста вместе с дежурной медсестрой — полноватой женщиной средних лет, которую я видел на планерке, но по имени не запомнил. Венера была уже в халате, с историей болезни в руках.

Первым, что я увидел, войдя за ширму, были руки. Маленькие, сухие, коричневые от загара и работы, с узловатыми суставами и въевшейся в трещины кожи землей, которую не отмоешь никаким мылом. Руки женщины, которая всю жизнь провела в огороде, у печи, над корытом.

Настасья Прохоровна — семьдесят восемь лет, как сообщила мне Венера, — лежала на спине, зажмурившись. Худая, обезвоженная, со впавшими щеками и заострившимися скулами, она, по правде говоря, выглядела скорее иссушенной, чем больной. Как мумия. Серая кожа обтягивала лицо, как пергамент, а на шее под белесыми прядями волос отчетливо проступали жилы. Ясный лоб, тонкие упрямые губы, резкие морщины от крыльев носа к подбородку. Впрочем, сознание было заторможенным: на мой голос она реагировала с задержкой, смотрела мутно и тут же снова закрывала веки.

— Настасья Прохоровна, — проговорил я негромко, наклонившись к ней. — Меня зовут Сергей Николаевич, я врач. Можно я вас посмотрю?

Она чуть кивнула, не открывая глаз.

Я положил руку на живот и начал пальпировать. Живот был мягким, несколько вздутым, безболезненным в нижних отделах, но в эпигастрии, чуть левее средней линии, мои пальцы нащупали его — плотное подвижное образование размером с крупное яблоко. Округлое, с четкими границами, не спаянное с окружающими тканями. Я осторожно сместил его — оно двигалось, но упиралось книзу, в область привратника.

Система активировалась сама — мне даже не пришлось фокусировать взгляд. В правом верхнем углу поля зрения развернулась уже привычная полупрозрачная панель:

Сначала я зашел к анестезиологу, Николаю Борисовичу. Тот, по обыкновению, выслушал молча, задал два вопроса про сердце и про электролиты: калий, хлориды, кислотно-щелочное состояние, после чего коротко сказал:

— Сергей Николаевич, в ее возрасте… Наркоз — крайне рискованно, сам понимаешь. Но и без операции…

Он не договорил, потому что мы оба знали, чем заканчивается обтурация привратника у пожилых пациентов без хирургического вмешательства.

— Тогда планируем на завтра часов в девять? — спросил я.

— Добро, — подтвердил он.

Следующей была Александра Ивановна, но, перед тем как идти к главврачу, я заглянул в палату к Настасье Прохоровне.

Старушка лежала на правом боку, подтянув острые колени к впалому животу — так организм инстинктивно пытался снять давление с растянутого привратника. Капельница с физраствором и калием работала, электролиты за сутки мы ей немного подтянули, но язык оставался обложенным серовато-бурым налетом, а кожа на тыльной стороне ладони, когда я осторожно оттянул складку, вернулась на место секунды за три — обезвоживание никуда не делось.

— Ну что, Настасья Прохоровна, — негромко сказал я, присаживаясь на край кровати, — как самочувствие?

Она приоткрыла выцветшие, когда-то, видимо, голубые глаза и посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Крутит все, — проговорила она наконец, медленно и хрипло. — Вот тут крутит и тут, — она обвела рукой эпигастрий не глядя. — Водички бы…

— Водичку пока нельзя, — сказал я. — Только вот так, через вену.

— Знаю. Девочка ваша объясняла.

— Настасья Прохоровна, я завтра утром буду вас оперировать. Достанем камень, который у вас в желудке стоит.

Она помолчала, пожевала сухими губами. Потом негромко, с какой-то странной для ее состояния рассудительностью произнесла:

— Камень, значит… Доктор, а из чего он?

— Из растительных волокон. Из всего того, что вы, судя по словам вашей внучки Айгуль, всю жизнь жевали и глотали.

— Так я не глотала, — возразила она обиженно. — Я заваривала. Ну, бывало, корешок пожуешь и проглотишь, так от этого только польза. Бабушка моя, Прасковья Ильинична, до девяноста двух лет дожила и всю жизнь жевала кору дуба от живота, кипрей от сердца, а полынь, между прочим, и от глистов, и от дурного глаза.

Я слушал не перебивая. Когда пожилой пациент начинает рассказывать о бабушке, он на самом деле объясняет тебе, почему не виноват.

— Чистотел-то, Настасья Прохоровна, — мягко уточнил я, — вы тоже жевали?

— А как без чистотела? Чистотел — первое дело. Кожа зудит — чистотел. Внуки болеют — чистотел. Наша кужнурская знахарка Пелагея, она до сих пор чистотелом лечит, и ничего, все живые.

Пелагея? Уж не та ли самая, о которой говорили дед Элай и Александра Ивановна?

— А бабушка ваша тоже из Кужнура? — спросил я.

— Из Кужнура, — подтвердила Настасья Прохоровна и вдруг оживилась, насколько это было возможно в ее состоянии. — Кужнур — деревня старая, там и роща священная рядом, и родники, и все. Бабушка Прасковья в эту рощу ходила каждую пятницу, нас водила. Мы, дети, стояли и молчали, а она кланялась деревьям и шептала молитвы. Потом, уже при Хрущеве, рощу хотели вырубить под пашню, так мужики не дали. Трактористу, который приехал, шины прокололи.

Она замолчала, переводя дыхание после длинной по ее меркам речи, и я понял две вещи. Во-первых, понятно, что передо мной лежала не просто деревенская бабушка, а женщина из того мира, где священные рощи по-прежнему значат больше, чем любая больница. Во-вторых, говорить ей, что ее любовь к коре и травам и создала камень, сейчас бессмысленно. После операции — другое дело.

— Настасья Прохоровна, — сказал я, — завтра мы камень достанем, и вам станет легче. А пока отдыхайте. Если что-нибудь понадобится — нажмите кнопку, придет медсестра.

— Медсестра у вас хорошая, — неожиданно сказала она. — Лариса. Теплые руки. Я ей говорю: тебе бы в целительницы.

Усмехнувшись, я поднялся и вышел из палаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. На подоконнике у входа стоял пластиковый стаканчик с остатками чая, а рядом с ним — маленький тряпичный мешочек, от которого тянуло резким травяным запахом. Наверняка Айгуль принесла: в таких мешочках в марийских деревнях держали сушеные травы от сглаза.

Мешочек я трогать не стал и пошел к Александре Ивановне. Отыскал ее, разумеется, не у операционного стола, а в директорском кабинете.

— Не опухоль — вы уверены? — настороженно спросила она, когда я зашел и объяснил суть дела.

— Уверен, — ответил я. — Фитобезоар. Гистологии, конечно, нет и быть не может до извлечения, но клиника однозначная.

— Родственники есть?

— Внучка. Я с ней уже говорил. И сын был.

— Информированное согласие оформили?

— Оформим утром, — сказал я, — перед операцией.

— Сегодня, — сказала она, подняв на меня взгляд. — Калий, ЭКГ, группа крови, резус, коагулограмма — все свежее, не старше суток. Анестезиологу передайте, чтобы карту осмотра заполнил до, а не после, как обычно.

Я молча кивнул. Все это я и так собирался сделать, но замечание про Николая Борисовича и его привычку заполнять карты задним числом было точным. Видно, что Александра Ивановна когда-то действительно знала, как устроена операционная изнутри.

— Протокол консилиума мне на стол к семи утра, — добавила она уже в спину. — С подписями.

По внутреннему порядку нашей больницы консилиум подписывают все участники: лечащий врач, анестезиолог и хирург отделения. В нормальной больнице это формальность на пятнадцать минут: собрались, обсудили, расписались, разошлись. Здесь же, где хирургов было ровно два, я и Ачиков, формальность, к сожалению, превращалась в отдельную дипломатическую операцию.

С Николаем Борисовичем вопросов не возникло.

Оставался Ачиков. Через Ларису Степановну до меня дошла его реплика, сказанная кому-то в ординаторской: «Что еще за безоар? Он что, в интернете начитался? А вдруг у бабки рак?»

Впрочем, я решил не накручивать себя заранее: может, подпишет без разговоров.

Нашел его в ординаторской. Рабочий день кончался, народ расходился, и Ачиков сидел за столом один, сосредоточенно и пыхтя перекладывал бумаги с таким видом, будто готовил доклад на ученый совет, хотя на самом деле, насколько я мог судить, просто сортировал направления по алфавиту. При моем появлении он демонстративно уткнулся в какую-то выписку.

— Сергей Кузьмич, — обратился я к нему спокойным тоном. — Мне нужна ваша подпись. Консилиум по Кужбаевой. Настасья Прохоровна, семьдесят восемь лет, обтурация привратника фитобезоаром. Завтра в девять утра — гастротомия.

Ачиков поднял на меня неприязненный взгляд и неприязненно хмыкнул:

— А если не безоар? А если аденокарцинома привратника? Вы же без гистологии идете, Епиходов! Опять решили, что самый умный?

— Подвижное образование с четкими контурами, не спаянное со стенкой, — начал перечислять я, стараясь не повышать голоса и не вспылить. — В эпигастрии — плотное, умеренно смещаемое образование. Анамнез — пациентка десятилетиями жует и глотает растительное сырье целиком: кору дуба, полынь, пижму, чистотел, грубые корни.

— Ну так покажите гистологию, — уперся Ачиков.

— Гистология — после извлечения, — терпеливо повторил я. — До операции биоптат можно взять только эндоскопически, а гастроскопа в Морках нет. Можем отправить бабушку в Йошкар-Олу на ФГДС — это неделя ожидания, запись, транспортировка. При полной обтурации привратника она этой недели не переживет.

Ачиков откинулся на стуле и скрестил руки на груди.

— Я не готов подписывать. Диагноз сделан на глазок, без верификации.

На глазок, ага. Рентгенконтраст с барием, пальпация, многолетний анамнез жевания грубой клетчатки, классическая клиника — и все это, по мнению человека, который, со слов Николая Борисовича, интерном путал физраствор с лидокаином, называлось «на глазок».

Я сделал медленный выдох через нос и спокойно заговорил:

— Сергей Кузьмич…

— Я сказал нет! — взвизгнул Ачиков.

— Сергей Кузьмич, ваша подпись означает, что вы ознакомились с данными обследования и не имеете возражений по тактике. Если у вас есть обоснованное альтернативное мнение — внесите его в бланк, для этого предусмотрена отдельная графа.

— Мое мнение — нужна гистология до операции, — повторил Ачиков и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Вот же кретин! Гистология — это когда берут кусочек ткани и смотрят под микроскопом, чтобы понять, рак это или нет. Ведь знает же, что у нас нет эндоскопа!

Я постоял еще секунду, глядя на его затылок, повернулся и вышел.

В коридоре меня перехватила Лариса Степановна. Судя по ее лицу, она слышала если не весь разговор, то финал точно: стены в ординаторской пропускали звук не хуже картона.

— Сергей Николаич, — тихо сказала она, покосившись на дверь, — он ведь назло, вы же понимаете.

— Я понимаю, Лариса Степановна, — ответил я. — Спасибо.

Понимать-то я понимал, а толку? Без подписи второго хирурга главврач может не утвердить протокол. Можно было бы привлечь терапевта, но Бастраков в отпуске. Оставалась только сама Александра Ивановна: у нее был диплом, и формально она имела право поставить подпись как врач. Вот только я очень сомневался, что она возьмет на себя ответственность.

А тем временем Настасья Прохоровна лежала в палате с полной обтурацией привратника, и каждый час промедления приближал критические электролитные нарушения. Вопрос нужно было решать сегодня.

Я как раз обдумывал, как бы подступиться к Сашуле, когда из-за угла возникла бледная Лидочка.

— Сергей Николаич, — проговорила она громким шепотом, сделав страшные глаза, — вас Александра Ивановна вызывает. Она очень злая!

И ускакала в свою подсобку.

Злая? Из-за чего? Полчаса назад разговор был вполне рабочим, и вроде бы ничего страшного натворить с тех пор я не успел. Или Ачиков уже успел нажаловаться?

Правда, суетиться попусту я давно отучился. Есть проверенный способ: заранее прикинуть худшее и подготовить план. Защитный пессимизм, если по-научному. Тревогу снимает как рукой, а заодно и ощущение контроля возвращает.

Итак, самое скверное — увольнение. Но даже тогда никто не мешает мне открыть частный медицинский кабинет, а наш будущий санаторий и вовсе к больнице не привязан. До поездки в Москву неделя, в аспирантуру я уже зачислен, и с этим Сашуля при всем желании ничего не сделает. Хуже другое: без больничной базы оперировать негде, к тому же у меня завтра Настасья Прохоровна с безоаром. Ну и Чукша с Венерой: без меня фельдшерский пункт опять превратится в перевалочную станцию для направлений в район.

Нет, увольняться нельзя. Пока нельзя. Будем держаться.

Вздохнув, я открыл дверь, предусмотрительно обозначив свое присутствие стуком:

— Разрешите?

— Да, проходите, Сергей Николаевич, — сказала Александра Ивановна, и вид у нее при этом был действительно недобрый.

Я вошел и, повинуясь ее сухому жесту в сторону стула, сел. Александра Ивановна в кабинете была одна. Вездесущего Ачикова, бессменного свидетеля всех наших бесед, поблизости не наблюдалось. Я выжидающе посмотрел на нее.

Чуть замявшись, она несмело проговорила:

— Понимаете, Сергей Николаевич, тут такое дело. Я не знаю, как быть…

Она смотрела на меня с таким умоляющим, растерянным выражением, что я опешил.

— Что случилось, Александра Ивановна? — спросил я.

— Я по поводу Бориса Богачева, — ответила она, помедлив.

— Вы о Борьке?

Чего-чего, а такого я не ожидал: вроде с попугаем я больше к нему не ходил, остальное все нормально, он проходит лечение. Но комментировать ничего не стал, молча выжидая, пока она сформулирует проблему.

— Сегодня — завтра его выписывают. Правильно? — скорее утвердительно, чем вопросительно сказала она.

— Правильно, — сказал я и уточнил: — Должны были сегодня, но так как УЗИ не работает, завтра посмотрим его легкие и выпишем утром до обеда.

— Понятно. — Сашуля качнула головой. — Но вопрос в другом: вот выпишем мы его завтра до обеда. А дальше что?

От этой формулировки я завис. Честно говоря, забегался, выпустил из головы то, что суд будет не ранее чем через месяц. А вопрос с Борькой надо решать сейчас.

— Вот смотрите, какая ситуация, — продолжила она торопливо, перебивая сама себя. — Мы его сейчас выпишем. И куда он пойдет? Райка еще в КПЗ, а больше у него никого нету.

Я посмотрел на Александру Ивановну, а она на меня. Не сговариваясь, мы одновременно сказали:

— И что делать?

От неожиданности и она, и я рассмеялись.

— Тут еще такая проблема, — сказал я. — Мне шепнули, что там какая-то бабка Пелагея активизировалась.

— Так, может, бабке отдать? — Александра Ивановна задумчиво уставилась на меня.

— Нет, говорят, она совсем невменяемая, да и условий проживания там особых тоже не имеется. В любом случае это все решает опека и попечительство.

— Опека будет делать то, что ей скажут сверху. Насколько я знаю, эта бабка Пелагея с верхушкой нашего руководства на короткой ноге, ее держат как почетного жителя района, так сказать, свадебного генерала. Поэтому никто с ней и спорить не будет. У нас в крае нужны люди-легенды. Времена меняются, эти люди стареют и уходят, а за тех, которые еще остались, держатся как за знамя. Поэтому ничего у нас с вами не получится.

Я в душе хмыкнул: она так и сказала «у нас с вами не получится», то есть она считает, что мы с ней одна команда в данном вопросе.

Сделав себе зарубку на память, вслух я ответил другое:

— Смотрите, Александра Ивановна, действительно сейчас ситуация сложилась патовая. Суд состоится через месяц, и непонятно еще, чем он завершится, отдать Фроловой сейчас Бориса мы не можем. Потому что это будет интерпретировано как незаконное удержание, и та же бабка может сейчас развести большой кипеш. Но возвращать Борьку Райке нельзя, этой бабке отдавать тем более. Поэтому я вижу единственный выход…

Я выдержал паузу, давая ей время осмыслить.

— Какой? — прошелестела она.

— В любом случае у этого ребенка есть еще куча разных мелких хронических заболеваний. Давайте сделаем дополнительное обследование, оформим госпитализацию по медпоказаниям и уведомим опеку.

— По каким медпоказаниям?

— Да я навскидку с десяток назову. — Я усмехнулся и начал перечислять: — Истощение, хроническая гипотрофия, белково-энергетическая недостаточность, другие метаболические нарушения…

— Хватит! Хватит! — Александра Ивановна рассмеялась и деланно сердито погрозила мне пальцем.

Я улыбнулся и поднял руки в жесте, мол, сдаюсь-сдаюсь.

— Но ему же тут скучно месяц сидеть будет, — пробормотала Александра Ивановна.

— Не спорю. Но в любом случае здесь тепло, сухо, он накормлен, в рекреации есть телевизор, медсестры за ним присматривают, книжки какие-то тоже им там читают. Можно договориться с управлением образования, чтобы его взяли на индивидуальную программу предшкольной подготовки от детского сада. Воспитатель приходил бы на час или два в день занимался с ним. А, в принципе, почему бы и нет? — сказал я.

— Да-а, это мысль. — Александра Ивановна одобрительно склонила голову. — Тогда я попрошу вас, Сергей Николаевич, коль уж вы этим вопросом занялись изначально, продолжайте. Обследуйте Богачева и сделайте так, чтобы он до суда остался у нас в больнице.

— Хорошо, — сказал я. — На этом все?

Она помедлила и кивнула.

— Тогда у меня вопрос к вам, Александра Ивановна, если позволите. По Кужбаевой.

— Что по Кужбаевой? — переспросила она, и тон стал чуть жестче.

— Консилиум. Николай Борисович подписал. Сергей Кузьмич — отказался. Требует гистологию до операции, которую физически невозможно получить без эндоскопа или без самой операции.

Александра Ивановна несколько секунд молча смотрела на меня с некоторой досадой, но направленной не на меня, а на ее нерадивого племянника — эмпатический модуль подтвердил.

— Давайте сюда, — произнесла она.

Я вернулся к столу и положил перед ней бланк. Она пробежала глазами заключение, задержавшись на строке с данными рентгенконтраста, потом без слов взяла ручку и ровным почерком без колебаний расписалась в графе «врач-специалист».

— Забирайте. И, Сергей Николаевич… Мне, наверное, не нужно подчеркивать, что о нашем разговоре никто не должен знать?

Я обернулся, кивнул, но потом все-таки не удержался и спросил:

— Даже Сергей Кузьмич?

— Особенно Сергей Кузьмич.

Она поджала губы и раздраженно фыркнула:

— Идите, работайте.

Я вышел из кабинета с подписанным бланком в руке и в глубокой задумчивости.

«О нашем разговоре» — она имела в виду Борьку? Или консилиум?

И то и другое объединяло одно: в обоих случаях Александра Ивановна приняла решение, которое ее племянник наверняка не одобрил бы. Маленький сдвиг в наших с главврачом отношениях, но вполне ощутимый.

Покинув кабинет Александры Ивановны, я пошел к Арсению и Айгуль, сыну и внучке Настасьи Прохоровны. Не знаю, покидали ли они больницу, но сейчас оба сидели на банкетке в том же коридоре, где я видел их утром — он, тяжело навалившись спиной на стену, широко расставив ноги, она, как и прежде, выпрямившись и неподвижно сложив кисти на коленях.

На Арсения было тяжело смотреть. Крупный немолодой мужик сидел без дела, а оттого то сцеплял, то сжимал пальцы, то принимался тереть их друг о друга, словно пытался отогреть, хотя в коридоре было тепло. Айгуль держалась иначе. Она сидела неподвижно с прямой спиной и собранными руками.

Я сел напротив и сказал:

— Кока-кола помогла, но недостаточно. Камень уменьшился, однако по-прежнему перекрывает выход из желудка. Завтра утром, в девять, будем оперировать. Я объясню, что мы сделаем: вскроем желудок, достанем камень, проверим стенки и зашьем. Звучит страшно, но технически это несложное вмешательство. Главный риск — возраст и наркоз. Сердце у нее слабое, почки работают на пределе. Анестезиолог опытный, я ему доверяю.

Арсений слушал, глядя в пол, и при слове «сердце» его пальцы снова сцепились, побелев в суставах.

— А если не оперировать? — тихо спросила Айгуль.

— Тогда еще два — три дня, и стенка желудка не выдержит. Перитонит. В ее состоянии это, по сути, приговор.

Арсений тяжело сглотнул.

— Делайте, — сказал он так глухо, как будто за день ожидания из него вышел весь воздух. — Вытащите мамку.

Айгуль помедлила, и я заметил, как ее пальцы на мгновение дрогнули — единственное движение за весь разговор.

— Она мне всех заменила, — произнесла она негромко и подняла на меня умоляющий взгляд. — Спасите ее. Пожалуйста.

Всех. В одном этом слове было и правда все: детство в кужнурском доме, теплые руки, запах травяных отваров, сказки на ночь на марийском языке…

Я кивнул и поднялся.

— Тогда давайте информированное согласие оформим сегодня. Подпишет Арсений, как ближайший родственник. Если возникнут вопросы — вот мой телефон.

Продиктовав свой номер, я вернулся в кабинет, сел за стол и разложил на нем чистый лист бумаги, на котором нарисовал схему завтрашнего вмешательства: доступ, гастротомия, ревизия, ушивание. Ничего сверхъестественного — для хирурга моего уровня это была рутина.

Но рутина на таком пожилом пациенте — это, как говорил мой покойный учитель Лев Борисович, совсем другой разговор.

Слабое сердце, почки на пределе, обезвоживание, которое мы только начали компенсировать. Да, калий подтянули, но к утру нужен свежий контроль: если ниже трех с половиной, Николай Борисович имеет полное право отказать в наркозе — и будет прав.

Коагулограмма, судя по вечернему забору, в нижней границе нормы — значит, кровить будет больше обычного, и свежезамороженная плазма должна стоять в операционной наготове.

Я задумался, покусывая карандаш. Самый опасный момент — не разрез и не извлечение безоара, а первые полчаса наркоза, когда пропофол ударит по и без того изношенному миокарду, давление поползет вниз, и Николаю Борисовичу придется ювелирно балансировать между глубиной анестезии и гемодинамикой. В состоянии Настасьи Прохоровны ни передозировка, ни гипотония не прощаются.

Дальше — сама гастротомия. Вскрыть желудок по передней стенке, извлечь безоар, ревизовать слизистую на предмет пролежней и язв от длительного давления камня, ушить двухрядным швом. По времени — минут сорок, если безоар выйдет целиком. Если он за эти годы пророс в стенку или если под ним обнаружится язва с истончением — будет сложнее, но на это, по данным рентгена, ничто не указывало: образование подвижное, не спаянное с окружающими тканями.

А вот чего я не видел на рентгене и не мог видеть — это состояния слизистой вокруг привратника. Ачиков, при всей своей вредности, задал правильный вопрос: а если там аденокарцинома? Вероятность была невелика, я оценивал ее процентов в пять — семь, судя по анамнезу и клинике, но все-таки она существовала, и, если завтра, вскрыв желудок, я увижу не гладкую слизистую, а бугристое разрастание, похожее на цветную капусту, план операции придется менять на ходу. Впрочем, к этому я тоже был готов.

Я еще раз посмотрел на свою схему: доступ, косая линия разреза, контуры желудка, стрелочки — и подумал, что рисую примерно так же, как в другой жизни, тридцать лет назад, когда на кафедре объяснял ординаторам технику гастротомии: аккуратно, с подписями, стрелками и номерами этапов. Привычка, от которой, видимо, уже не избавлюсь.

За окном стояла непроглядная темень, в которой ни фонарей, ни звезд — только далекий желтый квадрат чьего-то окна.

Убрав схему в стол, я начал собираться домой, одолеваемый тягостными думами. Понедельник почти прошел, в среду — четверг приедут Наиль, тетя Нина и дочь Михалыча Ева, а я не могу думать ни о чем другом, кроме как о завтрашней операции.

Настасья Прохоровна лежала на столе, уже под наркозом, и Николай Борисович кивнул мне из-за аппарата — можно начинать. Операционная медсестра Лариса Степановна стояла справа, в перчатках и маске, протягивая мне скальпель рукояткой вперед. Взяв его, я ощутил, что инструмент непривычно теплый, словно его долго держали в ладони.

Я примерился к линии разреза и почувствовал, что в операционной как-то уж слишком тихо. Причем то была не та рабочая тишина, когда слышно пиканье монитора, шипение ИВЛ, позвякивание инструментов на лотке, а другая — ватная, тягучая, будто воздух загустел.

Оглянувшись на Николая Борисовича, я заметил, что за аппаратом никого не было, только угол, залитый тенью, в котором что-то шевельнулось и замерло. Странно, но Лариса тоже исчезла, хотя скальпель я уже держал в руке. Хм…

Моргнув, я снова их увидел. Ну вот, не выспался, теперь глюки мерещатся. И как так работать?

Раздраженно тряхнув головой, я вернулся к разрезу. Развел края раны, аккуратно вскрыл брюшину — все шло штатно, руки работали сами, пока я не добрался до желудка и не выполнил гастротомию.

На мгновение показалось, что свет стал глуше. Нахмурившись, поднял голову — операционная лампа горела, но свет от нее почему-то шел неровный и желтоватый, как от керосинки. Пальцы в перчатках ощущали влагу кожи под ними, хотя латекс двойной и этого чувства быть не должно: я отчетливо различал бархатистую фактуру надрезанного эпидермиса так, будто работал голыми руками. Пахло тоже странно, не хлоргексидином и не спиртом, а чем-то земляным, травяным, с горьковатым привкусом на языке, который появляется, когда разжевываешь стебель полыни.

Внутри, там, где должен был лежать безоар, пальцы нащупали что-то гладкое и очень холодное, совсем не похожее на спрессованный комок шерсти и растительных волокон. Я вытащил на свет плоский речной камень, тяжелый для своего размера, перевязанный пучком сухих трав и тонкой красной нитью. Он слабо светился и мерцал.

— Что это? — не сдержался я от удивления, но никто не ответил.

Подняв голову, я увидел, что Лариса куда-то отошла, а Николай Борисович почему-то встал у стены и неотрывно смотрит на нее. Откуда-то издалека раздался тревожный писк.

Вдруг под ногами что-то мерзко хлюпнуло. Удивившись, я опустил взгляд — кафель потемнел и прямо на глазах стал набухать влагой, а из швов между плитками пробивался мелкий живой мох, который делался все гуще и гуще. Операционная лампа над головой начала со скрипом раскачиваться, хотя сквозняка здесь даже теоретически быть не могло. В ее неясном мерцающем свете стены отодвинулись, а за ними стояли не коридоры моркинской больницы, а темные стволы, сомкнутые так плотно, что между ними, казалось, невозможно было протиснуться.

Настасья Прохоровна лежала на том же столе, который вдруг стал значительно ниже, и халат на ней сменился некрашеным холщовым рубищем, а босые ступни свешивались с края. Она смотрела на меня снизу вверх широко открытыми глазами, хотя секунду назад была под наркозом, и говорила что-то на марийском — напевно и негромко, будто просила.

За моей спиной кто-то тяжело, с влажным присвистом дышал. Я резко обернулся и увидел высокую фигуру с длинными рыжеватыми космами, закинутыми за спину. Она стояла там, где только что был аппарат Николая Борисовича, и шагнула ко мне.

Машинально опустив взгляд, я увидел ее грязные, широкие ступни, густо покрытые рыжеватой спутанной шерстью, причем вывернутые пятками вперед, так что пальцы смотрели назад. «Голеностоп так не работает», — подумал я совершенно отчетливо, и в ту же секунду фигура наклонилась ко мне, обдав теплым кислым дыханием.

Я судорожно отступил, камень в моей руке дернулся, красная нить натянулась… и лопнула.

В тот же момент меня силой выдернуло из сна.

Руки сами взлетели к лицу, как бывает, когда падаешь, и я осознал, что нахожусь в доме Анатолия в Морках, в своей постели. Ошарашенно огляделся, посмотрел на часы — время было шесть утра, в комнате — темень, подушка намокла от пота, а будильник на тумбочке надрывался, наверное, уже не первую минуту.

Первые несколько секунд я не мог пошевелить ногами, как если бы щиколотки еще кто-то держал, и, хотя рассудком я понимал, что это обычный сонный паралич, который встречается у каждого пятого взрослого и не значит ровным счетом ничего, тело об этом не знало. Сердце стучало, как бешенное, а во рту стоял железистый привкус, и, проведя языком по внутренней стороне щеки, я нащупал жгучую ранку от прикуса.

Резко сев, я потер лицо обеими ладонями и прислушался к пульсу — не меньше сотни, судя по толчкам в висках. Тахикардия была вполне реальной, а вот все остальное… просто кошмар.

Самое интересное, что на резкий звук будильника ни Валера, ни Пивасик не отреагировали и продолжали спать.

Чтобы избавиться от липких сновидений, после всех утренних ритуалов я решил сходить на полноценную пробежку. Ежедневные зарядки, комплекс упражнений (разного рода мини-активности от приседаний до отжиманий от стола или стены, а также полуподтягивания на турнике за сараем) — все это помогало поддерживать рекомендуемый уровень активности, но пробежки с переездом в Морки отошли на второй план, потому что я здесь очень много ходил пешком. Обходы, маршрут Чукша-Морки через лес, всего этого вполне хватало. Но теперь, с появлением машины…

В общем, я побежал. Утро было морозным, градусов пять ниже нуля, и пар изо рта тут же оседал на бровях. Морки еще спали, только у автостанции тетка в ватнике подметала крыльцо магазина и, завидев меня, застыла с метлой наперевес, провожая взглядом, в котором читалось что-то вроде: «Добухался!» Натянув капюшон до носа, на глазах у нее и у двух бродячих собак, увязавшихся за мной от перекрестка, я пробегал минут тридцать, пока весь не пропотел и не задохнулся, и даже тогда продолжил идти быстрым шагом.

И все это время я продолжал думать. Обычно кошмары выветриваются из головы сразу, но последний… Я все больше верил, что Настасья Прохоровна не просто очередной пациент, и что ее спасение очень важно не только для ее семьи, но и для меня самого.

Так что в голове я снова мысленно проходил все этапы операции: верхнесрединная лапаротомия, вскрытие брюшной полости, осмотр желудка, гастротомия, извлечение, ревизия слизистой, ушивание, контроль герметичности, дренаж, послойное закрытие. Каждый этап для меня был как станция на маршруте, который я теперь мог преодолеть на автопилоте. Впрочем, автопилот представлялся роскошью, которую я не мог себе позволить. Из-за возраста Настасьи Прохоровны любая ошибка могла стать последней.

Весь в своих мыслях, я вернулся домой, облился, обтерся, оделся, накормил непривычно тихих и каких-то словно вялых питомцев, и ушел на работу.

— Баб не видел я года четыре, только мне наконец повезло… — провожал меня плачевный, нараспев крик Пивасика, и я с удивлением, уже когда отошел от дома метров на двадцать, осознал, что это были слова Юза Алешковского.

К восьми я уже был в больнице и сразу направился в палату Настасьи Прохоровны.

Утренние показатели, к счастью, порадовали: калий подтянулся — пусть и не до идеала, но оперировать можно. Пульс восемьдесят шесть, давление сто на шестьдесят пять. Ночь, по словам дежурной медсестры, прошла спокойно: бабушка спала, зонд не трогала, инфузия шла без перебоев.

Николай Борисович появился в ординаторской ровно в половине девятого — педантичный, невозмутимый, с аккуратно подстриженными усами и чашкой чая, от которой шел мятный пар.

Мы обменялись приветствиями, после чего, сев напротив меня, он сделал шумный глоток и спросил:

— Электролиты?

— Калий три и два. Натрий в норме.

— Калий низковат, — сухо заметил Николай Борисович и отпил еще. — Во время операции подкорректируем. Сердце?

— Синусовый ритм, без блокад. Фракция выброса — не знаю, эхо мы тут не сделаем, но на слух чисто, шумов нет.

Николай Борисович кивнул, торопливо, одним глотком, допил чай и убрал чашку на подоконник, туда же, куда ставил ее каждое утро, справа от пластмассового горшка с давно засохшей фиалкой, которую никто не решался выбросить.

— Ну что ж, — проговорил он, — будем работать. Эндотрахеальный, «Севофлуран», минимальные дозы. Держу давление, ты держишь желудок. По времени?

— Час, может, чуть больше. Если все пойдет штатно.

— Штатно, — задумчиво повторил Николай Борисович и встал. Улыбнувшись, спросил: — Разве с тобой бывает иначе, Сергей Николаевич? Ладно, пойдем.

По пути в операционную я заметил Арсения и Айгуль. Они были бледными и сосредоточенными, словно это сейчас они будут проводить операцию, а не мы. Кивнув им, пожелал доброго утра. Внучка Настасьи Прохоровны проводила меня умоляющим испуганным взглядом.

Ассистировала мне сегодня Лариса. Как и в ночном кошмаре.

Медсестра, уже облаченная в операционный халат, маску и шапочку, методично и сосредоточенно раскладывала наборы на столике.

Мы уложили Настасью Прохоровну на стол. Она была в сознании, смотрела на потолок мутными, но спокойными глазами и, кажется, уже не боялась — или боялась, но не показывала. Я, впрочем, склонялся ко второму варианту: за свои годы она, вероятно, научилась переживать молча.

— Настасья Прохоровна, — сказал я, наклонившись к ней, — сейчас Николай Борисович даст вам наркоз, вы уснете, а когда проснетесь, все уже будет позади. Все будет хорошо.

Она перевела на меня взгляд.

— Доктор, — прошелестела она сухими губами, — если что… Арсюку скажите, что деньги за пасеку у Людмилы. Она знает.

— Хорошо, — ответил я. Перед операцией такие распоряжения скорее норма, чем исключение. — Но вы ему сами все скажете. Через пару часов.

Она чуть кивнула и закрыла глаза.

Николай Борисович начал вводный наркоз — «Пропофол», затем интубация. Руки его двигались размеренно: ларингоскоп, визуализация связок, трубка, фиксация, подключение к аппарату ИВЛ. Монитор запищал ровным ритмом.

— Давление стабильное, — сообщил Николай Борисович, не отрываясь от монитора. — Работай, Сергей Николаевич.

Я обработал операционное поле, обложился стерильными простынями и взял скальпель.

Верхнесрединная лапаротомия — разрез от мечевидного отростка вниз, по средней линии, сантиметров на двенадцать. Кожа, подкожная клетчатка — у бабки ее было, прямо скажем, немного, — белая линия живота, брюшина. Каждый слой — зажимы, коагуляция, тампоны. Лариса, надо отдать ей должное, подавала без слов, с полувзгляда, и я мысленно отметил, что в ней, пожалуй, пропадает операционная сестра куда более высокого уровня, чем требует моркинская больница.

Брюшная полость вскрыта. Я развел края ранорасширителем и осмотрелся.

Желудок лежал передо мной — раздутый, с утолщенными стенками, — но, что существенно, без признаков прорастания в окружающие ткани. Серозная оболочка была бледной, местами с усиленным сосудистым рисунком, однако спаек с соседними органами я, к своему облегчению, не обнаружил. Это означало, что процесс ограничен стенкой желудка и не вышел за ее пределы.

Хорошо, идем дальше.

Я наложил держалки на переднюю стенку желудка и выполнил продольную гастротомию — разрез длиной примерно в пять сантиметров. В тот момент, когда скальпель прошел через стенку, наружу хлынуло застойное содержимое с примесью желчи — зеленовато-бурая зловонная жидкость, копившаяся, по всей видимости, не одну неделю.

Запах ударил такой, что Лариса, стоявшая рядом, едва заметно отвернулась, хотя маска, разумеется, была на месте.

— Аспиратор, — попросил я, и Лариса тут же подала мне наконечник электроотсоса.

Мы отсасывали эту мутную жижу минуты полторы, пока желудок не опорожнился настолько, что я смог ввести в гастротомическое отверстие пальцы и нащупать его.

Безоар.

Вот он. Плотный, темно-коричневый, шероховатый на ощупь, вклиненный нижним полюсом в привратник. Я попытался захватить его целиком и вытянуть через разрез, но он, разумеется, не шел — слишком крупный для пятисантиметрового отверстия, а расширять гастротомию мне не хотелось, потому что каждый лишний сантиметр разреза на истонченной стенке — это дополнительный риск несостоятельности шва.

Значит, будем фрагментировать. Фитобезоар, в отличие от трихобезоара — который состоит из проглоченных волос или шерсти и сидит монолитно, как войлочный мяч, — имеет одно важное свойство: он крошится. Наружные слои — рыхлые, размягченные вчерашней кока-колой, — поддавались пальцам без особого сопротивления, и я начал по кускам извлекать их через разрез. Темно-коричневые фрагменты, похожие на сфагновый торф, с характерным запахом прелых трав, ложились в подставленный Ларисой лоток.

Николай Борисович из-за ширмы внимательно следил за монитором.

— Давление сто на семьдесят. Пульс восемьдесят два. Все ровно.

— Хорошо, — отозвался я, продолжая работу.

Наружные слои ушли за каких-то пятнадцать минут. А вот ядро оказалось другим — плотным, почти каменным, с концентрическими кольцами, как у среза дерева. Двадцать, а то и все шестьдесят лет спрессовывались в желудке растительные волокна, от которых тянуло чем-то горько-земляным. Я осторожно расшатал его, отделил от слизистой привратника, в которую он вдавился, и по частям, фрагмент за фрагментом, бережно извлек наружу.

Последний кусок вышел с характерным чмокающим звуком — присосался к стенке.

— Готово, — сказал я и положил его к остальным фрагментам.

Лариса заглянула в лоток, где на марле лежала горка темно-бурых кусков, и ее брови поползли вверх.

— Что это? — спросила она.

— Кора и травы, — ответил я. — А может, еще и хурма.

Но расслабляться было рано, потому что самое важное — ревизия слизистой.

Лариса протерла мне руки в перчатках салфеткой, чтобы удалить следы растительных волокон. Затем я расширил рану ретракторами и осмотрел внутреннюю поверхность желудка в том месте, где безоар лежал и давил.

Обнаружилось три эрозии. Две поверхностные, а вот третья заставила меня нахмуриться. Глубокая, с подрытыми краями и истонченным дном, она располагалась в зоне наибольшего давления, и стенка под ней была тонкой, как бумага, — типичный пролежень от длительного контакта с инородным телом. Еще два — три дня, и эта эрозия стала бы язвой, а язва — перфорацией.

Если бы Айгуль не позвонила… Если бы бабка упиралась еще трое суток, как она наверняка умела… Если бы я, допустим, задержался в Казани на лишний день из-за сестры Наташи или из-за Анны, или из-за сотни других дел, каждое из которых казалось срочным…

…тогда желудочное содержимое ушло бы в брюшную полость — разлитой перитонит, и никакая реанимация ее бы уже не вытащила.

Успели.

В кошмаре мои пальцы нащупали гладкий речной камень, перевязанный красной нитью.

Наяву из того же желудка я извлек кусок практически торфа из коры и трав, пахнущий горькой землей. Впрочем, разница между сном и реальностью оказалась не такой уж существенной — и там, и тут речь шла о чем-то, чему не место внутри человека.

Две поверхностные эрозии я оставил без ушивания, а глубокую укрепил серозно-мышечными узловыми швами, после чего убедился, что кровотечения нет, и проверил проходимость привратника: палец свободно прошел в двенадцатиперстную кишку, рубцового стеноза не было. Желудок, освобожденный от своего многолетнего постояльца, выглядел, конечно, неважно: бледный, отечный, со следами давления, — но жизнеспособно.

Ничего, бабка двужильная, выдюжит.

Потом ушивание двухрядным швом. Сначала пошел непрерывный викриловый (синтетический рассасывающийся) на внутренний слой, затем серо-серозные узловые поверх. Провел контроль герметичности: ввел через зонд воздух, погрузив линию шва под слой физиологического раствора — пузырей нет. Дренаж вывел в подпеченочное пространство.

Ну и послойное закрытие брюшной стенки — брюшина, апоневроз, подкожная клетчатка, кожа.

— Время? — спросил я, накладывая последний шов.

Лариса посмотрела на часы.

— Час и двенадцать минут.

— Кровопотеря?

— Минимальная. Миллилитров пятьдесят, не больше.

Николай Борисович, не меняя выражения лица, произнес из-за своей ширмы:

— Экстубирую. Дышит сама. Давление сто десять на семьдесят. Приходит в себя.

Я снял перчатки и только тут заметил, что руки затекли — пальцы онемели от часового напряжения и с трудом разгибались. Впрочем, это была та самая приятная усталость, которая приходит после хорошо проделанной работы.

Лариса унесла лоток с безоаром, а я вышел в коридор.

Айгуль поднялась, когда я появился в дверях. Арсений стоял у окна, и по его лицу было видно, что последний час с лишним он простоял именно там, не двигаясь с места.

— Все хорошо, — сказал я. — Камень извлечен. Стенки целы, ушиты. Она уже просыпается.

Арсений шумно выдохнул и отвернулся к окну. И тут его отпустило, плечи у него, видимо, ходили ходуном, однако ни звука он не издал — плакал молча.

Айгуль стояла прямо, сцепив руки перед собой, и смотрела на меня темными неподвижными глазами.

— Спасибо, Сергей Николаевич, — проговорила она ровным голосом, и только легкая дрожь в подбородке выдавала, чего ей стоило это спокойствие.

— Это моя работа, — кивнул я.

— Вы не понимаете, — прошелестела Айгуль. — Вы не только ее спасли. Вы себя спасли.

— Что вы имеете в виду? — удивился я.

— Я пока не могу сказать больше, — слабым голосом ответила Айгуль и отвернулась, давай понять, что разговор закончен.

Пожав плечами, я не стал настаивать. Мало ли, столько дней в стрессе девушка…

Вскоре Настасью Прохоровну перевели из операционной в палату интенсивной терапии, подключили к капельницам и начали антибиотикотерапию. Спала она глубоко, аж похрапывала, и лицо ее не отражало ни боли, ни тревоги, ни даже упрямства, словно организм, измученный трехнедельным голоданием и полуторачасовой операцией, наконец-то получил разрешение отключиться.

Сын ее, Арсений, засел в коридоре на банкетке и, судя по всему, никуда не собирался уходить. Время от времени он вставал, подходил к двери, заглядывал через стекло и возвращался на место. Медсестры к нему, кажется, уже привыкли — обходили, как предмет мебели, который стоял тут всегда. Внучка Айгуль, разумеется, устроилась рядом с бабушкой. Она меняла пеленки, следила за инфузией, а когда врачи разрешили давать воду, поила Настасью Прохоровну через поильник — медленно, осторожно и терпеливо.

Ну а я перекусил куриной котлеткой на пару и гречкой с грибами и луком, которыми меня угостила Полина Фролова, и занялся амбулаторным приемом пациентов.

До обеда успел посмотреть бабу Нюру с ее вечным давлением и пятилетнего Тимурку, которого мать притащила из-за того, что мальчик засунул в нос фасолину. Злополучный боб я извлек пинцетом за полторы секунды, мать разревелась от благодарности, а пацан, едва освободившись, потянулся к моим инструментам с таким жадным любопытством, что мне живо представилось, как лет через двадцать этот парень окажется по мою сторону стола.

После этого мы с Ларисой Степановной планировали вместе сходить в больничную столовую, но я даже не успел подняться из-за стола, как, придерживая дверь бедром, она заглянула ко мне в кабинет:

— Сергей Николаич, там еще один. Говорит, по записи, но в журнале его нет. Просит принять, очень, говорит, важно. Но что с ним такое — рассказывать отказывается.

— Пусть заходит, — пожал я плечами, решив, что от меня не убудет, если пообедаю на четверть часа позже, а пациента держать в коридоре, набивая брюхо, неловко. Мало ли что у него.

Мужчина вошел осторожно, боком, словно старался занять как можно меньше пространства, хотя при его комплекции это было непросто. Лет пятьдесят на вид, а может, и чуть больше, — в деревне поди угадай, тут мужики после сорока все обычно выглядят… скажем так, отнюдь не на свой возраст.

Темную куртку на молнии, застегнутую до подбородка, несмотря на натопленный кабинет, он так и не снял. Покрасневшие мочки ушей горели ярче, чем после мороза.

— Здравствуйте, доктор, — сказал он, глядя куда-то мне в плечо. — Эркин моя фамилия. Зовут Йолагай Варашевич. Из Кужмары я.

Ого! Он же вообще из другого района приехал! Звениговского. Километров семьдесят до Морков, если я правильно помнил карту.

— Здравствуйте, Йолагай Варашевич. Что беспокоит?

Он замолчал. При этом тискал в руках шапку с такой силой, что аж побелели костяшки, но я не торопил: с такого рода пациентами это исключено, если надавить, они разворачиваются и уходят, а потом еще полгода собираются с духом для следующего визита.

— Ну… — Йолагай Варашевич нервно сглотнул. — В общем… это… проблема у меня.

— Какая проблема?

— Ну… там, — буркнул он, не поднимая глаз и густо покраснел.

— Мужская? — догадался я.

— Ну да. Мужская. Жена говорит, к врачу надо. А я думаю — может, само пройдет, возраст все-таки, сорок шесть уже.

— Давно началось?

— Ну… — он снова замялся, — месяцев семь, наверное. Постепенно как-то. Сначала вроде через раз, а теперь совсем никак. Жена обижается, думает, у меня кто-то есть. А у меня никого нет, доктор, вот честное слово. Я на лесопилке работаю, там одни мужики да бревна.

Прикинув, стоит ли, я все же решил, что хуже не будет, и активировал диагностику. Система моргнула привычным интерфейсом и выдала:

Когда сработал задолбавший будильник на телефоне, я впервые за последние дни не испытал желания разбить его об стену, потому что выспался.

Тело, впрочем, было другого мнения. Оно тупо ныло от лопаток до поясницы, как будто я вчера весь день таскал мешки с цементом. Если кто думает, что при операции хирург испытывает нагрузку только на пальцы, он глубоко ошибается, ведь идет статическая нагрузка на весь корпус: наклон, фиксация, контроль мелкой моторики при неподвижном торсе. Спина хирурга после долгой операции выглядит примерно, как спина грузчика после смены, только грузчик хотя бы двигается или может передохнуть.

В общем, решив оценить ущерб, я провел самодиагностику, убедился, что ничего критического с моим организмом не происходит, но тенденции нехорошие, после чего сел на кровати и покрутил шеей.

Хрустнуло в двух местах. Хмыкнув, я нащупал ногами тапки. Валера, свернувшийся у кровати, поднял голову, зевнул, показав мелкие клыки, и снова уронил морду. Пивасик промолчал, но я видел, как коварно блестит его глаз в полутьме. Попугай явно не спал. Видимо, наблюдал и копил материал.

После стандартных утренних процедур я накинул куртку, обулся и вышел на крыльцо.

Термометр за окном показывал минус восемь. Небо было еще темное, но уже не черное, а с серой полосой на востоке, обещающей рассвет через полчаса. Иней лежал на перилах белым бисером, воздух был такой, что зубы заныли с первого вдоха. Из соседской трубы тянулся ровный чуть розоватый дымок. Было безветренно и не сыро, и это хорошо, потому что при ветре и повышенной влажности минус восемь превращаются в субъективных минус четырнадцать, а я не настолько камикадзе, чтобы устраивать криотерапию спозаранку.

Сейчас моей задачей было пробудить организм, разогнать кровь и все процессы, и для этого я наконец решил выполнить полноценный комплекс утренних упражнений. Зарядка по Епиходову, скажем так.

Начал я с шеи — плавные круговые движения, по пять в каждую сторону, стараясь не дергать. Межпозвонковые диски за ночь набухают от жидкости и капризничают при резких движениях, а рано закостеневшая шея капризничала с особой изобретательностью.

Потом плечи — мягкое, без всякого фанатизма, разведение лопаток, ротация в грудном отделе.

Потом покрутил кистями, сжатыми кулак, по пятнадцать раз в каждую сторону, предплечьями, туловищем туда-сюда, тазом и коленями. Поднялся на носочки раз тридцать так быстро, что они загорелись.

Разогревшись, я перешел к приседаниям. Сделал двадцать с широкой стойкой, следя, чтобы колени были строго над стопами.

Где-то на десятом приседании Валера протиснулся через приоткрытую дверь, обнюхал ступеньку, попятился от мороза и сел на пороге, со снисходительным любопытством поглядывая на меня. Не иначе, проконтролировать, чтобы я не филонил.

Пивасик, очевидно, решив, что утро официально началось, разразился из кухни чем-то средним между петушиным криком и первыми тактами You're My Heart, You're My Soul.

— Ю ма хо! Ю ма со! — свирепо заверещал Пивасик, добавив в финале что-то неразборчивое, но интонационно угрожающее, причем с подвыванием.

Валера дернул ухом и отвернулся.

А я перешел к отжиманиям от перил — сделал аж пятнадцать, правда, на последних трех руки подрагивали.

Закончив зарядку, я развернулся и пошел в дом.

И только сейчас заметил, что на нижней ступеньке крыльца стояла банка. Как обычно, трехлитровая с молоком, которое было парным, судя по тому, что банка еще хранила тепло. Это означало, что ее поставили от силы минут десять назад. Я посмотрел направо, налево — никого. Тропинка от калитки была припорошена инеем, и если следы и были, то мороз уже сделал их неразличимыми.

Подняв банку, я покачал головой и зашел внутрь.

На кухне, пока чайник набирал температуру, я открыл холодильник и вздохнул, уставившись на его содержимое. Вроде недавно отвез все родителям и Танюхе, а у меня снова четыре банки. Итого двенадцать литров цельного деревенского молока, которое надо куда-то деть, потому что я, при всем уважении к коровам Моркинского района, физически не мог выпить столько за неделю.

Да и не собирался. Одно дело, растущий подросток, бодибилдер, строящий мышцы, или какой-нибудь лесоруб, и другое — я. Для меня столько белка, жира и кальция — лишняя нагрузка на сосуды, потому что цельное молоко — это насыщенные жиры, а насыщенные жиры повышают уровень атерогенных липопротеинов, как ни крути. Не у всех одинаково, но у меня, судя по показаниям Системы, повышают.

Проблема ведь не в самом холестерине. Организму он нужен. Проблема в количестве частиц, которые этот холестерин развозят. Чем их больше — тем выше шанс, что какая-нибудь из них застрянет в стенке сосуда и запустит воспаление, пенистые клетки, бляшку. Это не происходит от одного стакана, это развивается годами, по чуть-чуть, но!

Это происходит системно. И почти необратимо.

К тому же есть и другая сторона. При ожирении и инсулинорезистентности нарушается регуляция минералов. Витамин D, магний, витамин K2 — все это влияет на то, куда кальций «пойдет»: в кость или в мягкие ткани. Если метаболизм перекошен, риск вне костной кальцификации выше — не только сосудистой, но и, например, клапанной.

В общем, столько молока мне категорически не нужно. Да и надоело.

Значит, либо перерабатывать и раздавать, либо замораживать, либо просто честно признать: не все, что натуральное и деревенское, полезно человеку с бляшками в сосудах.

Валера, к слову, отнесся к молочному изобилию с куда большим энтузиазмом, чем я. Он уже стоял у холодильника и смотрел на меня снизу вверх с прозрачным и не допускающим двойного толкования намеком. Я налил ему в миску, и он, не выкобениваясь, начал алчно лакать.

За эти дни я уже убедился, что желудок Валеры спокойно переносит лактозу, поэтому угрызениями совести не страдал.

Но проблема никуда не исчезла. При всем желании Валера не в состоянии выпивать по три литра молока ежедневно. К сожалению. А ведь было бы хорошо, но увы. А до следующей поездки в Казань еще куча времени.

При комнатной температуре молоко прокиснет за сутки, в холодильнике протянет трое, и, если завтра появится еще одна банка — а она появится, — мне придется либо открывать молочную лавку, либо выливать, а выливать продукт, за которым кто-то ходил к корове в пять утра, совесть не позволит. Тем более в Африке дети голодают.

Так что я решил сделать панир и достал кастрюлю, параллельно заваривая себе ройбуш. Мурлыкая под нос «ю ма хо, ю ма со» (зараза Пивасик подсадил!), я вспомнил, как в длительной экспедиции по Индии научился готовить этот удивительный продукт.

Панир — это такой индийский прессованный сыр. На самом деле штука элементарная и, по правде говоря, одна из тех кулинарных технологий, которые стыдно не знать, потому что ей четыреста с лишним лет.

Началась история этого сыра с того, что в шестнадцатом веке португальские миссионеры привезли в Индию технику кислотного створаживания. Индийцы, не знавшие сычужных ферментов, обрадовались и за четыре столетия довели дело до совершенства. Принцип простой: нагреть молоко до девяноста градусов, влить что-то кислое — лимонный сок, уксус, можно кефир, — и белок, денатурируя, свернется в хлопья, отделяясь от сыворотки. Потом отжать через марлю, положить под пресс на сорок минут…

…и вуаля! Получится замечательный мягкий белый сыр. Чуть пресноватый, но вкусный и питательный. Такой, который можно чуть обжарить на сковороде с той же куркумой (которая, как я уже рассказывал, снижает воспаление, нейтрализует свободные радикалы и стимулирует желчеотделение) или покрошить в салат.

Начал я с того, что нагрел молоко, помешивая деревянной ложкой. Ложка была длинной, с обгрызенным краем — Анатолий, или его бабка, видимо, пользовался ею лет тридцать.

Потом, когда поверхность запарила, влил полстакана кефира, купленного в магазине, и выжал для верности пол-лимона.

Крупные белые хлопья пошли сразу, и я убавил огонь, глядя на то, как прозрачная желтоватая сыворотка отделяется от творожной массы.

Размешав, я снял кастрюлю с огня и вылил ее содержимое в дуршлаг, выстланный марлей. Сыворотка сразу ушла вниз, а белая зернистая масса осталась на ткани.

Вспомнилось, что в моем детстве мать варила творог вот так же. На кухне нашей коммуналки на Басманке, в алюминиевой кастрюле с черным пятном на дне. Я маленький стоял рядом, и она давала мне пробовать теплую, кисловатую сыворотку из кружки — с мягким привкусом, который я потом не встречал нигде и никогда.

Я уложил узелок с творожной массой в дуршлаг, поставленный на кастрюлю, сверху прижал его небольшой доской, а на доску водрузил принесенный с улицы кирпич, который обернул в чистую тряпку.

Все. Теперь просто выждать около часа.

Пивасик, наблюдавший за завтраком с карниза, произнес с укоризненной интонацией:

— Семки гони! Ю ма хо!

Я бросил ему горсть семечек из корма для попугайчиков, допил свой ароматный ройбуш и пошел одеваться.

Панир остался под прессом, Валера — на подоконнике, а на люстре засел Пивасик, яростно клокочущий:

— Матушка-земля!

Сегодня меня ждали Венера и Чукша, но я, пока было время и панир доходил, решил сходить в больницу проверить Настасью Прохоровну и вернуться.

Пошел пешком и в больнице, здороваясь с коллегами, направился сразу в палату Кужбаевой.

Лариса Степановна зашла вслед за мной и передала общий анализ крови пациентки.

Пока я его изучал, Полина Фролова, менявшая капельницу, проверила температуру и обеспокоенно посмотрела на нас.

— Тридцать семь и четыре, — сказала она.

Субфебрилитет. Первое послеоперационное повышение температуры — момент, когда все невольно напрягаются, потому что за безобидными тридцатью семью и четырьмя десятыми может скрываться что угодно: от нормальной послеоперационной реакции до начинающегося перитонита.

— Шов?.. — тихо спросила Лариса Степановна, и я понял, что она думает о том же, о чем и я.

— Послеоперационная реакция, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я себя чувствовал. — Норма для ее лет. Организм реагирует на травму тканей. Все в порядке.

Но сам я, конечно, был напряжен.

Подошел к Настасье Прохоровне, осмотрел повязку — она была сухая, чистая и без каких-либо признаков пропитывания. Живот при пальпации оказался мягким, без защитного напряжения, без симптомов раздражения брюшины. Дренаж — тоже чистый, без примеси кишечного содержимого и мутного выпота. Все, по существу, указывало на то, что температура — именно реакция, а не осложнение.

Впрочем, я не стал полагаться только на руки. Система подтвердила и результаты анализа крови, и то, что я надеялся увидеть:

К Карасеву я решил ехать сразу же. А зачем откладывать в долгий ящик?

Сел в машину и рванул по тому адресу, что дала Венера. Ехал и саркастически размышлял, как это все выглядит со стороны — ученый с мировым именем и жестким научным мировоззрением, пусть и в теле другого человека, едет «на поклон» к хранителю священных мест. Нонсенс! Сказал бы мне это кто лет пять назад, я бы рассмеялся ему прямо в лицо.

На телефоне раздался звонок. Я взглянул на экран — входящий от «Заваспирантурой», как я ее окрестил в своей телефонной книге.

— Слушаю! — сказал в трубку я. К сожалению, я так и не удосужился выяснить, как ее зовут, так что нужно будет позвонить Носик. Но лучше — Марусе.

— Епиходов! Вы опять там где-то пропали! Во вторник, девятого декабря вас ожидает Борис Альбертович, — слегка возмущенно заявила заваспирантурой. — Так что к одиннадцати подходите. Возьмите с собой сформированный план исследований. А ко мне уже после разговора с ним. Будем составлять план индивидуальной работы. А то все уже давно сдали. И характеристику не забудьте, раз обещали. А то у нас скоро проверка будет.

Озадачив меня, она завершила вызов. Даже моего ответа не дождалась. А я чуть не остановился на дороге.

Черт! Ну почему все так одновременно? И разборки с санаторием этим, и операции на работе как-то кучно, одна за другой идут, не успеваешь, и бытовые дела засосали, и всякие Райки со своими проблемами и затруднениями тоже здорово отвлекают.

А жить-то когда? Может, вообще плюнуть на все это и рвануть куда-то, как говорится, «в глушь, в Саратов»? Иногда хочется жить, как Агафья Лыкова. Вот почему моя душа не подселилась в нее? Было бы мне сейчас одному в лесу тихо и спокойно. И не надо было ничего эдакого делать.

Немного помечтав об этом, я все-таки пришел к выводу, что нет, в теле Агафьи Лыковой мне было бы скучно. Примерно на третий день я бы уже одичал. Да и к операциям старушку никто бы не допустил, не говоря уже о научной деятельности…

Правда, поразмышлять об этом вволю я не успел — показался дом Карасева. Именно такой, как описала мне Венера. Я сверился с адресом — да, точно он.

Идти жутко не хотелось, но, как получалось, надо, а потому, понуро вздохнув, я нацепил вежливую улыбку и вышел из машины.

Карасев оказался невысоким сухощавым человеком, донельзя черноглазым и черноволосым, с проседью. В наброшенной поверх очень качественного спортивного костюма старой сизоватой фуфайке, испещренной заплатками и явно с чужого плеча. На вид ему было совсем немного, лет около сорока пяти. Но виски уже посеребрило здорово. Возможно, специфика работы такая, потому что стрессы влияют на это, а может просто генетика. В любом случае, сама по себе ранняя седина ни о чем тревожном не говорит, нет никакой связи между нею и смертностью.

— Добрый день, Филипп Петрович, — учтиво поздоровался я.

К моему удивлению, кричать или стучаться в калитку не пришлось. У меня создалось впечатление, что он поджидал меня. Во всяком случае, моему приезду он совершенно не удивился.

Хотя от этой мысли я сразу же отмахнулся — вполне может быть, что и Венера позвонила.

— Здравствуй, лекарь, — Карасев поднял руку в приветственном жесте и чуть обозначил полупоклон, а затем укоризненно добавил то, что повергло меня если не в смятение, то в смущение. — Долго же ты сюда шел, заблудшая душа.

Я решил проигнорировать такой странный наезд. Заблудшей душой меня еще никто не называл, ни в этой, ни в прошлой жизни. Хотя все когда-то бывает в первый раз. Вполне возможно, что это приветствие такое у всех хранителей священных мест.

— Но хорошо, что дошел, — добавил Карасев. — И хорошо, что не дал бабке Настасье Прохоровне помереть. Рано ей еще на тот свет.

Не зная, как реагировать на его осведомленность и синдром бога (разве ему решать, кому рано умирать, а кому нет?), я промолчал.

— Знаю я о твоих проблемах с санаторием, — медленно изрек он.

Причем, именно что изрек, а не сказал, и посмотрел на меня таким взглядом, от которого захотелось влезть на табуретку, опустить руки по швам и с выражением прочитать стих (утрирую, конечно, но довериться этому доброму человеку действительно захотелось, причем немедленно).

Я помотал головой, прогоняя наваждение. Да что такое⁈ Не выспался я, что ли? Нужно отдыхать больше.

— И что вы скажете? — в ответ спросил я. — Как, по вашему мнению, стоит ввязываться в борьбу? Или лучше поискать другие варианты? В других регионах.

— Духи говорят, что твое дело правое, — тихо молвил Карасев. — Делай то, что должен, и не бойся. Духи тебя поддержат. И все у тебя получится. Причем даже лучше, чем ты сам ожидаешь.

От такой информации я аж завис. Нет, я в Морках уже сталкивался с тем, что местные постоянно рассказывают о духах, навигатор не работает и посреди поселка неожиданно стоит буддистская ступа. Более того, мне прекрасно известно, что многие народы верят во всякие такие легенды. Но вот сейчас стоит передо мной взрослый, адекватный с виду, человек и на полном серьезе утверждает, что духи меня поддержат.

Я прищурился, разглядывая его, но никак прокомментировать не успел, потому что Карасев сказал:

— Не веришь мне, лекарь. Хотя сам уже два раза живешь. И почему это ты решил, что сам так можешь, а вот другие духи нет?

Он грустно усмехнулся и с укором качнул головой:

— Эх, люди, люди. Всегда вы всему стараетесь найти оправдание или объяснение…

Тут у меня на телефоне тренькнуло сообщение. Я взглянул — писал Караяннис:

«Здравствуй, Сергей. Возникла еще одна проблема. У тебя. Мне тут передали, что на тебя подано исковое заявление от Юмашевых. Тебя обвиняют в махинациях с акциями галереи искусств. Послушай, слишком много на тебе разных судебных дел. Это может сыграть против тебя в деле с завещанием Епиходова. Разберись с ними, причем срочно!»

Извинившись перед Карасевым, я напечатал ответ:

«Артур Давидович! Юмашевы — это Алиса Олеговна и ее блудливый муж Виталик. Я вам рассказывал о них. Можно я позвоню вам? Когда будет удобно?».

Ответ пришел сразу же:

«Я сам наберу тебя вечером. После десяти, не раньше».

В ответ я лайкнул его сообщение.

Затем поднял глаза на Карасева, а тот стоял и улыбался негромкой понимающей улыбкой. Заметив мое недоумение, сказал:

— Я тебе еще раз говорю, лекарь, все у тебя будет хорошо. И с санаторием, и с галереей этой. Бабу нужно держать в узде. Любую бабу. Не уступай ей. Она потом тебе сама спасибо скажет.

Какая дичь! Бабу держать в узде не трудно. Сколько там той бабы. Но если ее держать в узде, то на выходе ты получишь покорную бабу. А вот друга и соратника — потеряешь. А ведь я хотел дружить.

У меня, видимо, лицо еще больше вытянулось, потому что Карасев негромко рассмеялся:

— А про братков я тебе скажу так: когда будешь заниматься санаторием, возьми тех людей, которых я тебе скажу. К тебе подойдет Лида, старшая медсестра из больницы, и даст список.

От такого наглого влезания в мою деятельность моя отпавшая челюсть сразу встала на место. Я уставился на него и, как можно деликатнее, сказал, стараясь выражаться корректно:

— Понимаете, Филипп Петрович, формирование команды — это один из самых главных процессов для руководителя. Если на начальном этапе взять одного-двух не соответствующих задачам сотрудников, все может пойти прахом. Как говорится, ложка дегтя в бочке меда. Поэтому к данному вопросу я отношусь очень внимательно и брать кого-либо по протекции, без собеседования, как кота в мешке, я не буду.

— А я тебе говорю, нормальные там ребята. Но ты их сам можешь посмотреть, если кто не понравится — не возьмешь. Тебе же там надо будет и парк прочистить, деревья и сорняки выпалывать, и дрова рубить, и трубами заняться, и ремонт сделать. Работы много, ты что, сам все это будешь делать?

Он оказался прав, поэтому я нехотя кивнул:

— Да, если так, то, в принципе, рассмотреть ваши варианты вполне можно.

— Дальше, — сказал он. — Нянечки, санитарки, медсестры — это тоже должны быть наши, марийские женщины.

— Ну, я не могу набирать на такие должности людей без подготовки, — развел руками я. — У них должно быть медицинское образование и опыт работы.

— У них будет медицинское образование. И опыт будет. Наша Венера Эдуардовна, у нее что, нет медицинского образования? Или Лариса, или та же Полька? У нас все женщины хорошие работницы. Но я это к тому веду, что примерно семьдесят процентов коллектива у тебя должны быть представители нашей общины. Конечно, ты проверяй, чтобы они соответствовали требованиям. На то ты их начальник будешь. А вот за их лояльность, за их дисциплину ручаюсь я и мои ребята, которые будут у тебя там работать простыми рабочими. Они проследят, чтобы никакие братки тебе там не подожгли ничего. За это вообще можешь не беспокоиться.

Я молча выдержал его взгляд.

— А главным над ними будет Япар Сербаев. — Карасев, видимо, прочитал мое молчание, потому что прояснил, со вздохом, нехотя, словно через силу. — Там, на территории твоего будущего санатория, есть деревья, которые выросли от нашей священной марийской рощи. Сама роща была уничтожена еще в советское время, в тридцатые годы. Когда только все начиналось, тогда много чего пожгли и уничтожили. Но небольшие островки со священными деревьями остались. И мы хотим их сохранить, поэтому кого попало туда мы пустить не можем. Если ты будешь все делать правильно и не нарушать наши традиции, то я тебя уверяю, что все у тебя получится. И с бандитами тоже наши разберутся, за это вообще не беспокойся.

— Ладно, — осторожно сказал я, ничего конкретно не пообещав. Все это нужно было хорошенько обдумать.

Карасев, видимо, считал так же, потому что задерживать меня не стал. Мы распрощались, и я поехал в Чукшу.

Выехав от Карасева, я, чтобы было быстрее, свернул напрямик, на старую грунтовую дорогу. Вдруг задул ветер, закачались, загудели вековые ели по обочинам, и резко стало так темно, словно выключили свет. Я даже скорость сбросил и фары врубил, а то мало ли.

Но не успел я проехать и пары километров, как все разом переменилось: мир вокруг стал призрачно-седым и сверху, лениво и неотвратимо, повалил снег. Стеной. Белой ватной стеной.

До амбулатории я доехал, оставляя позади себя глубокие колеи на свежевыпавшем снегу. За считаные минуты все вокруг побелело. И тьма ушла.

Я вышел из машины, увязая в первом липком снегу. Воздух был тугим и свежим. Им хотелось дышать и дышать.

И я дышал, дышал и все никак не мог надышаться.

В амбулатории меня уже поджидал Стас. И был он взъерошен. При виде меня аж подскочил и затараторил:

— Сергей Николаевич! — он умоляюще глянул на меня.

— Что случилось?

— Да тут… — он замялся, но, взглянув на меня, собрался с духом и выпалил: — Пришлось их всех выпустить.

— Не понял?

— Всех алкашей из КПЗ.

От такого заявления у меня глаза полезли на лоб:

— Почему?

— Мне позвонили из Йошкар-Олы и сказали выпустить их.

— Чего⁈ — я аж подался вперед.

— Того, — вздохнул Стас. — От самого генерала звонили.

— Очуметь, — я ошарашенно замер. — Как так?

— Да вот, там среди них был один, у него связи.

— Да какие у них связи могут быть⁈ — не выдержал я. — Алкашня обычная.

— Да, вот так бывает: обычная, не обычная. А там один, Барышников, у него крестный — генерал в Йошкар-Оле. А он сам, конечно, берега давно потерял, но тем не менее родители сообщили, и тот позвонил. Более того, задерживать их у меня особых оснований не было, кроме свидетельства соседей. Но скоро грядет проверка, так что сами понимаете…

— Твою ж мать! — в сердцах выругался я. — И что теперь?

— Ну что, всех распустил по домам. И Райку, и Витька, и Тимофея… всех.

Венера испуганно охнула и поджала губы.

— Венера Эдуардовна, не переживайте, — сказал я. — Сегодня после работы поедем в Морки, и там вы будете жить. Я же сказал, что у меня есть жилье, целый дом, и вам там будет нормально. Тем более с Пивасиком и Валерой вы знакомы.

— Нет, — она упрямо поджала губы. — Я не буду у вас жить. Спасибо, конечно, Сергей Николаевич. Если что, я лучше у Ларисы переночую.

— Ну хорошо, ночуйте. Хотя тетя Нина приедет в четверг. Это получается два дня, хотя нет — три дня даже. А оставаться здесь, в амбулатории, опасно. Кто его знает, в каком сейчас состоянии Тимофей? Он может и напасть на вас, и побить, и все остальное.

— Подождите, — сказал Стас. — Насколько я понял по их разговорам, Тимофей сразу отправился в Йошкар-Олу.

— Зачем? — удивился я. — И как?

— Сказал, будет искать справедливости, — хмыкнув, развел руками Стас.

— Ну надо же, какой он справедливости там найдет?

Стас пожал плечами и безразлично уставился в угол. Венера сидела бледная, ни жива ни мертва:

— Если он уехал в Йошкар-Олу, то я могу остаться здесь, в амбулатории.

Но я не согласился:

— Тем не менее, все-таки я настаиваю, Венера Эдуардовна, чтобы вы пожили какое-то время в Морках, среди людей. Не хотите у меня — живите у Ларисы или у кого там, у других родственников. То, что Тимофей подался в Йошкар-Олу, еще ничего не значит. Не факт, что он туда доберется. И не факт, что он оттуда не сейчас вернется и не начнет с вами сводить счеты.

— Все верно, — поддержал меня Стас. — Я тоже так считаю. Венера, тебе надо отсюда валить куда подальше. Даже Райка с Витьком могут прийти сюда и качать права.

— Да что я им всем сделала? — возмущенно охнула Венера.

— Ну что? Типа сама не знаешь? Ты работаешь с Сергеем Николаевичем, на его стороне, все эти дела. Знаешь, я сидел там у себя на участке, так Райка в КПЗ митинговала с Витьком капитально. Они там тебя все проклинали хором.

— Ничего себе, — захлопала глазами Венера. — Когда я пироги им носила, почему-то они были сплошная вежливость.

— Еще бы! — хохотнул Стас. — За такие пироги любой был бы вежливым. Я-то их особо разносолом не кормлю, там кашей, что есть, супом, да и то — два раза в сутки. А тут, понимаешь ли, Венера расстаралась. Они там потом три дня эти пироги доедали.

— Венера Эдуардовна, идите сейчас, соберите вещи, — сказал я. — Давайте я вас провожу, вдруг Тимофей вернется.

— Нет, нет, не беспокойтесь, Сергей Николаевич, — Венера замотала головой. — Вещи у меня основные здесь, с собой. А дома кое-какая летняя одежда, босоножки остались. Я все с собой сейчас на Морки все равно не перевезу, вы же сами понимаете. А документы тоже все здесь, поэтому никуда я не пойду.

— Ну смотрите. Я где-то часа через полтора буду возвращаться обратно, а пока мы еще можем поработать. И вы, если что забыли, можете спокойно забрать. Только мне скажите, чтобы я вас провел.

Мы перекинулись со Стасом еще парой слов. Я пытался уточнить, что делать с Райкой: ее ребенка мы задержали еще на месяц под надуманным предлогом в больнице, но если мать на свободе, она не лишена и не ограничена в родительских правах, то мы, по сути, должны ребенка возвращать ей. Тем более если она не задержана в КПЗ и никаких документов нету.

— Ну почему нету? — возмутился Стас. — Там же составлен административный акт и протокол. Поэтому для суда все будет нормально.

— То есть ты, в принципе, как мы и договаривались, на суде нас поддержишь?

— Поддержу, — кивнул Стас.

Я почему-то уже не сильно ему верил. Если вдруг позвонят из Йошкар-Олы, то он очень быстро опять поменяет свое мнение.

— Ладно, — сказал я. — Будем жить, будем смотреть.

Стас понял, что аудиенция закончена, распрощался и торопливо вышел. Я же начал набрасывать на компьютере индивидуальный план работы по диссертации, потому что мне уже вот-вот надо ехать в аспирантуру, а у меня еще, как говорится, и конь не валялся.

А вообще нужно составить общий план, что за чем делать.

К примеру, сейчас вон люди приедут. Та же тетя Нина. Ладно, Наиль будет туда-сюда бегать решать организационные вопросы, у него машина, в конце концов он мужик, разберется. А вот с тетей Ниной что делать? Ну, поселю я ее у себя в доме, а дальше? У нее сейчас — ни работы, ничего. С санаторием засада, и непонятно, когда это все сдвинется. Я на днях уеду в Москву, и опять же непонятно, насколько я там задержусь. И, в-третьих, непонятно, как мне добыть характеристику, которую явно ни Сашуля, никто другой мне не даст. И что делать? О-хо-хо.

Я схватился за голову: с чего начинать? И тут в коридоре послышался какой-то шум, что-то лязгнуло, упало, грохнуло. Раздался злобный раскатистый мат.

Мгновенно собравшись, я выскочил в коридор. Там, в дверях, стоял злющий заросший мужик и диким взглядом озирался по сторонам. Увидев меня, он закричал:

— Это ты Епиходов? Отвечай, скотина!

— А ты еще кто? — спросил я.

Сзади охнула Венера:

— Витек?

— Убью н-на…! — взревел Витек.

Дорогие мои читательницы!

Вот, попросили поздравить. Сижу, подбираю слова, а в голове привычное: анамнез, диагноз, рекомендации…

Ладно, попробую.

Анамнез. Вы терпите меня уже семь книг. Семь. Это, на минуточку, дольше, чем мой второй брак продержался. Вы читали про то, как я делал краниотомию без КТ, как выгребал из запоя чужого тела, как работал в районной больнице Морков и…

…не бросили. Не отписались. Некоторые еще и в комментариях переживали за меня больше, чем я сам или авторы, кому я надиктовываю свою историю.

Диагноз. Вы совершенно невозможные женщины. В лучшем смысле. Потому что нормальный человек давно бы сказал: «Хватит, Епиходов, ты опять вляпался, мне надоело» — и ушел бы читать что-нибудь про попаданцев с гаремами. Или попаданку с драконами и властными боссами. А вы остались. Значит, случай клинический и лечению не подлежит.

Рекомендации. Берегите себя. Это я вам как врач говорю, а не как персонаж. Высыпайтесь, причем в одно и то же время, а не отсыпаясь за неделю в субботу. Не пейте на голодный желудок, не терпите хамов, не экономьте на обследованиях и не верьте мужчинам, которые говорят «я изменился». Ну, разве что в совсем буквальном смысле. Я вот, например, действительно изменился — проснулся в чужом теле. Но это частный случай, в протоколы не внесен.

А если серьезно, спасибо вам. За то, что читаете. За то, что пишете. За то, что помните имена моих пациентов лучше, чем я сам. За две жизни я усвоил одну вещь: когда все рушится, женщины почему-то продолжают держать. Семью, работу, нас — дураков, себя. Без речей. Просто держат, и все.

Так что — с праздником! Любви! Счастья! Здоровья!

Да, не болейте. Я вам запрещаю. А если заболеете — приходите, разберемся.

Ваш Епиходов С. Н.

Витек, к моему удивлению, оказался совсем не тем могучим бандитом, каким я его представлял. Раньше пойти посмотреть на него возможности не было, а воображение, подпитанное рассказами Стаса, нарисовало этакого амбала с бычьей шеей и татуированными кулаками.

В реальности же передо мной стоял жилистый мужичонка лет сорока, со впалыми щеками и мутноватыми глазами хронического алкоголика. Ростом он был мне по плечо, а весил, судя по торчащим из-под грязной футболки ключицам, килограммов шестьдесят, не больше.

При виде меня он, впрочем, взревел так, словно в нем были все сто двадцать, и ринулся вперед, размахивая кулаками.

Я чуть отступил в сторону, и он пролетел мимо, цепляясь за стену.

— Остынь, — сказал я и дал ему поджопник.

Витек от такого унижения, разумеется, только разъярился еще больше. Развернувшись, он выхватил из кармана складной нож с коротким грязным лезвием и пошел на меня, выставив руку перед собой. Держал он нож, как само собой всплыло в голове, неправильно, обратным хватом лезвием вверх, как в дешевых боевиках, хотя, впрочем, даже дурак с ножом может натворить дел, если вовремя не обезоружить.

Машинально, повинуясь памяти чужого тела (вот только Серегиного ли?), я отступил на полшага, сокращая Витьку угол замаха, и, когда тот рванулся колоть, перехватил вооруженное запястье обеими руками — снизу и сбоку, проворачивая локоть наружу.

Витек взвыл и, пытаясь вырваться, дернулся всем телом, но я уже дожимал рычаг на локтевой сустав, одновременно жестко подбивая его переднюю ногу подсечкой. Он грохнулся на пол с таким звуком, будто уронили мешок с дерь… свежим удобрением, а нож со звоном улетел под лавку.

Я тут же навалился коленом ему на лопатку, заломив руку за спину, и зафиксировал так, чтобы он не мог пошевелиться, но при этом ничего себе не повредил — все-таки он мне был нужен в разговорном состоянии.

— Лежи спокойно, — велел я, когда он начал дергаться. — Иначе вывихну плечо, а вправлять не буду.

Витек подергался еще секунд десять, поскулил, а потом обмяк и заныл, что я ему руку сломал. Руку я ему, конечно, не сломал, хотя, судя по всему, потянул связки в локте. Ничего, заживет. Зато нож из кармана доставать больше не будет, по крайней мере, в ближайший час.

Райка все это время визжала, словно свинья, вжавшись в угол, а Стас, матерясь, пытался одновременно составить протокол и убрать нож в пакетик для вещдоков. Венера, побледнев, стояла в дверях и смотрела на происходящее круглыми совиными глазами. Руки у нее дрожали.

Когда Витька немного привели в чувство, Райка, проклиная меня, Витька и все остальное, громко рыдала над ним. Стас, в свою очередь, заполнял протокол, тихо чертыхаясь из-за того, что не удалось до проверки все провернуть исподтишка.

А я вежливо поинтересовался:

— И вот скажи, Витек, зачем ты все это устроил? Ты же своей сожительнице только дополнительно жизнь усложнил.

— Да потому, что ты моего сына хочешь у нас отобрать!

— Какого твоего сына? — удивился я.

— Борьку! — воскликнул он и аж затрясся.

— Борька не твой сын, — покачал головой я.

— Райка, поклянись! — заверещал он.

Райка, конечно, с готовностью поклялась и даже неумело перекрестилась.

— Все-таки еще раз повторю: он не твой сын, — сказал я спокойно. — Ты в документы не вписан. У него в графе «отец» стоит прочерк.

— Потому что мы не поженились.

— Это, по правде говоря, вообще не имеет никакого значения, — ответил я. — Вы можете жениться, разводиться и снова жениться, а быть отцом ребенку при этом ты можешь всегда. Для этого достаточно прийти в ЗАГС и написать заявление о признании отцовства. Но ты даже этого не сделал. И знаешь почему? Потому что как мать-одиночка Райка получает значительно больше, чем просто мать. Это раз. А во-вторых, тогда бы она могла подать на тебя на алименты. И Борька тебе нужен не потому, что отцовская любовь внезапно проснулась, а потому, что на детские пособия удобно бухать.

— Да ты что⁈ Что ты понимаешь⁈ Да у тебя своих детей нет, так ты не знаешь, каково это! — заверещал Витек, горделиво раздувая грудь. Его побитое лицо перекосилось в злобном оскале.

У меня-то как раз дети были, причем взрослые, но рассказывать об этом Витьку я, разумеется, не собирался. Тем не менее ответил:

— Видимо, именно пламенная отцовская любовь привела к тому, что вы довели ребенка до полусмерти.

— Да что ты понимаешь, нормальный он был! Ну, там, покашлял чуток, — начал Витек и приосанился. — Я в его время вообще мог спокойно весь день мокрым ходить и коров в деревне пас, и ничего, не болел. Сейчас все такие нежные стали.

— Нежные или не нежные, а пятилетнего ребенка вы практически заморили голодом, — сказал я. — В доме, собственно, даже не топили. И довели его до двухсторонней пневмонии, которая перешла в эмпиему плевры. Это, если простым языком, гной в легких. Он чуть не умер. Поэтому не надо тут рассказывать про отцовскую любовь. Более того, если хочешь показать, какой ты отец, просто начни обеспечивать ребенка. Дай ему возможность нормально жить. Что ты ему за все время дал?

— Я ему дал отцовскую любовь, — патетично заявил Витек.

Разговор пошел по второму кругу, и я, понятное дело, даже не стал с ним больше спорить. Он, видно, пропил последние мозги, поэтому о чем тут дальше разговаривать?

Посмотрев на Райку, которая, очевидно, ничего из разговора не поняла и тупо пялилась в стену, я покачал головой и проговорил:

— Ну что, Райка, довольна? Вот теперь ты потеряла уже все. Окончательно. Еще вчера у тебя была возможность, после того как закодировалась бы, прекратила пить, устроилась на работу и привела жилье в порядок, через полгода попробовать забрать ребенка обратно. Какой-никакой шанс был. А после того, что вы сейчас устроили, его больше нет.

Райка молча вздохнула и опустила голову, а плечи ее ссутулились так, будто на них лег невидимый, но вполне ощутимый груз.

Мне на миг даже стало жаль эту женщину, раздавленную собственной глупостью и обстоятельствами, которые она сама себе и создала. Но ребенок не должен страдать оттого, что мы испытываем жалость к таким людям. Как бы оно ни было, а ему нужно жить, расти здоровым и нормально развиваться. Если ему, в конце концов, идет шестой год, а он к школе не готов абсолютно, ни одной буквы толком не знает, о чем вообще вести речь?

Кстати, по поводу речи: надо будет завтра же направить к нему логопеда, потому что в пятилетнем возрасте так разговаривать — это ненормально.

После того как Стас забрал Райку и Витьку обратно в КПЗ, мы приняли несколько пациентов — обычные грипп и простуда у парочки да бабуля с запором. Похоже, всю Чукшу я уже вылечил.

После этого я посмотрел на часы и сказал:

— Ну что, Венера Эдуардовна, этот длинный и, несомненно, тяжелый день закончен. Предлагаю ехать в Морки. Пора вам начинать новый этап.

Я закинул ее вещи в машину, и мы поехали. Всю дорогу Венера молчала, и я тоже не делал попыток заговорить. Она каким-то женским чутьем, видимо, уловила, что мое отношение после возвращения из Казани к ней изменилось, и больше не пыталась производить впечатление.

По пути я связался с моркинской больницей, выяснил статус Настасьи Прохоровны. После обеда температура опустилась до тридцати шести и девяти, и я окончательно успокоился.

В Морках остановил машину у дома Ларисы. Помог Венере занести сумки, после чего она ушла, а я поехал домой.

Начиналась вечерняя суета, и, по-хорошему, хотелось хоть немного отдохнуть, потому что в последнее время мне это совершенно не удавалось… спасибо Ане.

Улыбнувшись своим мыслям, я написал ей: «Привет, как дела?» — и незамедлительно получил ответ: «Прекрасно. Я сейчас в фитнес-клубе, маякну позже». Лайкнув сообщение, я отложил телефон.

Итак, Анечка особо по мне не скучает, занимается своей жизнью, как и положено самодостаточной девушке. Мне же сейчас предстояло приготовить ужин, покормить зоопарк и подумать, чем скоротать вечер. Впрочем, думать тут было особо не о чем, потому что раз заваспирантурой велела приехать с уже составленной программой исследований, то именно этим мне и нужно было заняться.

Для меня, по правде говоря, составление таких программ не было особой проблемой, потому что я их написал за свою прошлую жизнь не одну сотню, регулярно помогая аспирантам и докторантам. Но здесь имелся, пожалуй, один важный нюанс, а точнее, даже три.

Во-первых, свою будущую программу мне нужно было составить так, чтобы она не выделялась из общей тематики научных изысканий, которые ведет кафедра Бориса Альбертовича.

Во-вторых, следовало обязательно учесть тот огромный блок работы, который украли у меня Лысоткин с Михайленко. То исследование было, судя по всему, еще не завершено, и для выхода на международный уровень Лысоткину требовалось закончить начатое мной. А значит, рано или поздно он бросится искать недостающие данные.

В-третьих, нужно было добавить ту часть исследований, которые я проводил в прошлой жизни, но не успел до конца обработать и оформить. И все это надо было увязать между собой так, чтобы выглядело естественно, элегантно и ни у кого не вызывало вопросов, откуда врач из глубинки, прежде не показывавший никаких глобальных успехов, вдруг предоставляет настолько мощные результаты.

И вдобавок все это следовало преподнести так, чтобы наработки не засветились раньше времени и на них никто не наложил лапу. В науке, к сожалению, такое сплошь и рядом. Научного веса у меня на сегодняшний день нет никакого, и, если тот же Лысоткин захочет забрать себе эти данные, а вполне возможно, он уговорит Борьку или надавит на него, я ничего сейчас не смогу сделать.

Кроме того, мне следовало в своих исследованиях закинуть удочку, чтобы Лысоткин мной заинтересовался. Иначе как мне к нему подобраться?

Уф, целая карусель получается, аж голова кругом.

— Семки давай! — гаркнул мне в ухо Пивасик.

— Ма-а-ау-у-у! — запрыгнул на колени и проорал в лицо Валера.

Хмыкнув, я выдал им корм и, не обращая внимания на их желание пообщаться, включил ноутбук и приступил к работе. Не успел еще, правда, сформулировать весь спектр задач, научную новизну и актуальность, как в дверь постучали.

Гадая, кто это может быть, я подумал, что, наверное, опять молоко принесли, хотя обычно его оставляли без стука. Пошел открывать с мыслью: «Блин, хоть бы дали закончить работу. Осталось практически два дня, а у меня почти ничего не готово».

Я открыл дверь. Передо мной стоял приземистый светловолосый мужик абсолютно марийской наружности, с широкими скулами, круглым лицом и полупрозрачными селедочными глазами. Широкоплечий и полноватый, невысокого роста — в общем, типичный представитель местной общины.

— Здрасьте, — сказал он.

— Здравствуйте, — в тон ему ответил я.

— Я Япар, — представился он и слегка набычился, когда не увидел на моем лице радости узнавания. — Сербаев моя фамилия.

Я попытался вспомнить, кто это, а потом сообразил, что это тот самый представитель Карасева, которого Филипп Петрович пытался пропихнуть мне в команду как руководителя от общины.

— Да, слушаю вас, Япар, — сказал я. — Мне Филипп Петрович говорил, что вы будете принимать участие в проекте.

— Пошли, — коротко бросил он.

— Куда? — не понял я.

— Там люди уже ждут. Посмотришь. Филипп Петрович сказал, что ты будешь отбирать, кого брать в санаторий, а кого нет.

Я удивился, а он нехотя пояснил монотонным голосом:

— Ну да, ты же уезжаешь в Москву через три дня, а работу-то надо уже начинать.

— Но ведь земля еще не переоформлена, — покачал головой я.

— За это не беспокойся. Дядя Филипп сказал, что все будет хорошо, значит, все будет хорошо.

Он закурил и хмуро добавил:

— Я тут подожду. Ты одевайся, люди ждут.

Ну ладно, раз люди ждут, значит, мне, как руководителю проекта, нехорошо не пойти и не посмотреть. Тем более что Карасеву обещал.

Вернувшись в комнату, я сохранил набранный документ, прикрыл ноутбук и начал собираться. Немного подумав, надел все-таки спортивный костюм, а не пиджак с галстуком, потому что не знал, в каких условиях будет проходить встреча. Затем натянул старую куртку и вышел во двор.

— Ну, идем, что ли? — сказал Япар.

— Далеко? — спросил я.

— Да нет. Тут, на соседней улице.

Раз на соседней, я решил машину не брать, и мы пошли по дороге. Молча. Япар, само собой, не произносил ни слова, а мне тем более спрашивать было нечего. Так и дошли.

По пути я, впрочем, замечал, что в окна выглядывают местные жители, провожая нас любопытными взглядами. Интересно, не специально ли Япар повел меня по главной улице, чтобы все увидели, что мы уже работаем в команде? Или даже так: он руководит этим проектом и взял меня под крылышко? Судя по его поведению, могло быть и так. Ну, посмотрим. Выбирать мне сейчас не из чего, а если что, разобраться с местной общиной я смогу. Ссориться же с ними не стоит.

Мы дошли до большого деревянного дома. Три окна с резными ставнями выходили прямо на улицу. Япар открыл ворота и кивнул, мол, заходи. Я осторожно вошел, присматриваясь, не выбежит ли собака, но никаких собак и прочих представителей животного мира во дворе не оказалось.

Внутри меня уже ждали. В большой просторной комнате, где приятно пахло полынью и мятой, стояли некрашеные лавки и длинный стол. Ничего больше. За столом сидело человек десять угрюмых мужиков от тридцати до тридцати пяти лет. Все как на подбор голубоглазые, светловолосые, с широкими скулами и одинаковыми крепкими фигурами. Они были похожи друг на друга как братья, и только присмотревшись, можно было заметить, что это все-таки разные люди. Встретили они меня, разумеется, настороженно и недоверчиво.

— Здравствуйте, — сказал я, войдя в помещение.

Мне ответил нестройный гул голосов.

— Это доктор Епиходов, — мрачно представил меня Япар. — Сергей Николаич. Он будет смотреть, кого из вас взять на работу, а кого нет.

Я покосился на него, но промолчал. Понятно, что после такого представления тот ледок недоверия, который и без того разделял меня и этих людей, стал еще толще. Впрочем, я и не такие кризисные ситуации разруливал в прошлой жизни, поэтому сел напротив них на лавку и сказал:

— Давайте начнем, чтобы не терять времени. Поступим так: вы сейчас по одному представляйтесь и рассказывайте о себе. Что планируете делать в санатории, на какие условия рассчитываете. А главное, меня интересуют все ваши навыки и опыт работы. Давайте начнем с вас.

Я кивнул крайнему мужчине лет тридцати пяти, который был чуть повыше остальных и немного рыжеватым.

— Томай Батыгин, — сказал он, старательно подбирая слова. — Я работал разнорабочим, сперва у нас в колхозе. Еще у разных хозяев шабашил. Ездил два раза в Сургут на вахту три года назад.

Он помолчал, потом вспомнил, что я спрашивал, и добавил, смутившись:

— Образования у меня нет. Только школа.

— А на вахте кем работали? — уточнил я.

— Тоже разнорабочим.

— Понятно. В санатории планируете что делать?

— Подсобные работы, — пожал плечами он. — Красить еще могу. Тяжести таскать.

— Ясно. Следующий.

Следующим оказался краснолицый толстый мужичок, который, по его словам, был хорошим истопником: ранее он топил общественную баню и администрацию, и больницу, когда еще не было газа.

— Сарман Желонкин, — сообщил он скрипучим голосом и сразу же уточнил: — А зарплата какая там будет?

— Э! — рыкнул Япар и торопливо проговорил что-то сердитое на марийском.

Желонкин моментально сдулся, замолчал и понурил голову. На меня он теперь старался не смотреть.

Мне это, прямо скажем, не понравилось. Если так начинать, то лучше сразу расставить все точки над i.

— Япар, — обратился я к нему, не повышая голоса, — давайте вы не будете мешать собеседованию. Это во-первых. А во-вторых, разговаривайте, пожалуйста, на русском языке. Я не понимаю марийского и не знаю, что вы сейчас сказали.

— Мы между собой говорим, — огрызнулся Япар.

Ему, понятное дело, не понравилось, что я делаю замечание при подчиненных.

— Вы меня не услышали? — чуть надавил голосом я.

Япар вспыхнул и нехотя кивнул. У мужиков, пожалуй, впервые за вечер вытянулись лица, потому что, видимо, здесь не принято было так разговаривать с племянником лидера общины.

— Продолжим собеседование, — сказал я спокойным тоном и развернулся к Желонкину. — Сарман. У нас в санатории со временем будет большой банный комплекс, и там понадобится человек, который будет следить за тем, чтобы все постоянно топилось и работало как надо. Конечно, за такую работу будет отдельная оплата, но обсудим мы ее уже по факту. Пока бань нет, поэтому и обсуждать нечего. Зарплатный проект составит мой юрист, и я потом все подробно расскажу.

Желонкин просиял и мелко закивал, словно китайский болванчик. На Япара он старался не смотреть, а тот, в свою очередь, сидел мрачный и недовольный. Однозначно сегодня же нажалуется дяде.

Но мне и самому было любопытно, как Карасев разрулит ситуацию. Отдавать лидерство в собственном проекте кому бы то ни было я не собирался, даже в мелочах, и продемонстрировать это следовало с самого начала.

Затем я познакомился с остальными. Все они, как выяснилось, оказались без особого образования и планировали заниматься подсобной работой: носить, грузить, убирать и так далее. Среди них выделялся только один мужик по имени Михаил, который имел образование агронома и планировал заниматься парком: расчисткой зарослей, чтобы не было рассадника всякой дряни, а также цветами и озеленением.

Познакомившись со всеми, я сказал:

— Вот и хорошо. Я вас всех беру. Будете работать у меня в санатории. Старшим над вашей бригадой будет Япар. Только учтите, что руководителем являюсь я. Поэтому делать вы будете именно то, что говорю вам я, и все разногласия и вопросы решать надо тоже со мной. Это понятно?

Мужики переглянулись и посмотрели на Япара. Тот метнул на меня недовольный взгляд, затем нехотя кивнул. Остальные сразу закивали следом.

А я понял, что с ними мне предстоит еще много работы.

Стоило вернуться домой из общинного дома, как позвонил Караяннис. Правда, не в десять, а гораздо раньше, в восемь с небольшим.

— Ну что там? — сказал он, не тратя время на приветствия.

— Да вот, — начал объяснять я, — понимаете, Артур Давидович, так получилось, что есть у меня одна знакомая, как раз та самая Юмашева Алиса Олеговна, которая пострадала от своего мужа. Где-то она его подобрала, с виду нормальный мужик, а на деле оказалось, что престарелый альфонс. Так вот, она его откормила, отмыла, одела и ввела в совет директоров, дав ему одиннадцать процентов акций своей галереи искусств. Все было нормально, пока она зарабатывала деньги и развивала галерею. Плюс у нее там еще какой-то бизнес есть. А в это время он связался с другой бабой. Если быть точнее, то попал в руки брачной аферистки. Это так называемая Николь…

В этом месте я сделал паузу и не прогадал.

— О, Николь! Как же! Слышал-слышал! — засмеялся Караяннис. — И наша дорогуша Николь выпотрошила эту Алису Олеговну полностью? Ну что ж, это я как раз понимаю. Ее фирменный стиль. Но ты-то тут при чем?

— А вот и не получилось выпотрошить, — улыбнулся я. — Она немного просчиталась. В общем, когда эта Алиса Олеговна засекла их у себя прямо на квартире, то психанула. И вся в рыданиях и соплях сидела в парке под дождем…

— И совершенно случайным образом попала тебе в руки? — окончательно развеселился Караяннис.

— Ну да, — чуть уязвленно ответил я. — В общем, я ее утешил.

— Однако! — многозначительно заржал Караяннис.

Но я на его подначки и гнусные инсинуации не повелся и продолжил рассказывать:

— И в результате мы договорились сделать так: чтобы ее бывший муж не мог претендовать на свой пакет акций, она их переписала на меня. Временно.

— Окак! — радостно закричал Караяннис.

— Окак! — не менее радостно выпалил Пивасик и восторженно щелкнул клювом.

— Это же Пивасик! — угадал Караяннис и заржал еще больше.

— Кар-рамба! — крикнул ему в ответ счастливый попугай.

Я усмехнулся: эти двое явно нашли друг друга.

— Так вот, поначалу все было нормально. Договор составлен, юристы качественно поработали. В общем, долю переписали на меня. Сроком на один квартал.

— Ну ты даешь, Сергей, — удивился Караяннис. — Эдакий бедняжка-бессребреник. Так что ты за это поимел, признавайся?

— Ну, не такой уж я и бессребреник, — хмыкнул я. — Один процент остается мне. За работу.

— А учитывая то, что они сейчас вышли на международные аукционы, даже один процент — это о-го-го! — закончил за меня Караяннис и одобрительно крякнул. — Правильно я понимаю?

— Правильно, — согласился я.

— Логично. И что дальше?

— А дальше… Очевидно, что я не собираюсь держаться за этот процент и готов его вернуть Алисе Олеговне. Вернее, продать. Ей или кому еще. А на вырученные деньги хочу восстановить разрушенный санаторий, который расположен в Моркинском районе Марий Эл. Хочу собрать там мощный профессиональный коллектив и сделать реабилитационный центр премиального класса. Такой, какой действительно поможет восстанавливать людям здоровье и красивые фигуры.

— Однако неплохо. Масштабно, — с уважением произнес Караяннис. — Может, если все хорошо пойдет, я тоже когда-нибудь посещу этот твой центр. Так, а в чем тогда проблема, Сергей? Чего она вдруг выкатила этот иск? Я все никак не сопоставлю.

— Ну смотрите, как было дело. Поняв, что к чему с этой Николь, Алиса переписала долю Виталика на меня, а все деньги на его счетах заблокировала. Когда Николь обнаружила, что деньги уплыли из-под носа, она срочно подослала Виталика обратно к Алисе, и тот ее грамотно обработал. Мол, прости дурака, ты любовь всей моей жизни. Брошенная супруга, все еще любящая, вся эта ее лебединая песня…

— Конечно же, она простила неверного мужа! — перебил Караяннис.

— Верно. И тогда Алиса, покачивая ветвистыми рогами, моментально бросилась на меня, чтобы вернуть долю Виталика.

— Чтобы доказать свою любовь и вернуть мужа в совет директоров, — хмыкнул адвокат. — А то вдруг Виталик обидится и опять уйдет. Теперь стало понятно. И ты уперся и долю не отдаешь?

— Да, не отдаю, но не потому, что я такой злой. Я не отдаю временно и по двум причинам. Во-первых, я понимаю, что, если все сейчас отдать, это уплывет к Николь. А во-вторых, такой хороший проект с санаторием просто пролетит мимо. Где я еще возьму такие деньги? Пусть выполнит то, о чем договорились изначально, и все будут счастливы.

— Ну-ну, даже не сомневаюсь, что ты, Серега, под шумок решил руки погреть! — расхохотался Караяннис.

— Да нет, я же все по-честному. Тем более я хотел предложить вложиться в санаторий и Алисе. Включил бы и ее в совет директоров, потому что уж что-что, а бизнес-хватка у нее есть.

— А что, большой там совет? — внезапно заинтересовался Караяннис, словно матерый кот, почуявший сметану.

— Я и еще один человек. Михалыч… — сказал я и тут же поправился: — Александр Михайлович.

— Это не тот ли Михалыч, который в Казани «большой человек»? — понятливо хмыкнул Караяннис. — Ракицкий? Слышал о нем, когда занимался твоим делом.

— Наверняка тот, — сказал я, а сам мысленно хмыкнул — фамилию Михалыча я услышал впервые.

— Да уж, Сергей, хватка у тебя ничего так. А еще места для других членов совета директоров у тебя там есть?

— Неужели вы тоже решили отечественное здравоохранение поддержать? — натянуто хохотнул я.

— А почему бы и нет? — сказал Караяннис и после небольшой паузы вдруг признался: — Кстати, Николь и у меня в свое время немало крови попила.

Я чуть не заржал вслух, но вовремя сдержался. Уж ту историю я прекрасно знал, как Николь на него охотилась. Но в последний момент получилось так, что там подсуетилась другая дама, помоложе и понахрапистей. И Николь осталась с носом. А так бы Караяннис тоже попал. И он это понимал, поэтому и подшучивал сейчас сам над собой.

Впрочем, насчет его желания поучаствовать в проекте санатория решать я ничего не торопился, потому что, как говорится, пусти козла в огород, и все незаметно перейдет Караяннису. Я знал этого жулика как свои пять пальцев. Поэтому сделал ход конем:

— Деньгами готовы принять. Проект большой, вложения понадобятся.

— Деньгами, — повторил Караяннис с такой интонацией, словно я предложил ему заплатить натурой. — Сергей, я юрист. Я не вкладываю деньги, а делаю так, чтобы чужие деньги работали правильно. Экспертиза, сопровождение сделок, защита активов. Вот мой вклад.

— Это другой разговор, Артур Давидович. Обсужу с Александром Михайловичем.

— Ну ладно, — помрачнел Караяннис, и по тону было не понять — принял он этот ответ или просто отложил до следующего захода. — В общем, Сергей, скажу так: и акции эти, и санаторий, и красотка Николь на горизонте… В общем, пободаться в этом дельце будет довольно-таки интересно. Оставить… эту гулящую женщину с носом — это же моя голубая мечта!

— Сейчас нельзя говорить это слово, — поучительно молвил я.

— Так я и так смягчил! — удивился Караяннис. — А мог бы и словом на «б» назвать!

— Не, я про другое. Про ваши цветные мечты — такое Роскомнадзор не одобряет. Поэтому говорите: бирюзовая мечта. Или лазурная.

Караяннис фыркнул от смеха, но потом заговорил серьезно:

— В общем, так, Сергей. Ты должен убедить Юмашеву, чтобы она забрала исковое заявление. Это будет самый простой и наиболее выгодный для тебя исход.

— Да как я ее уговорю⁈ — обалдел я. — Ее там Виталик ночью уговаривает еще больше.

— Ну, значит, будь более аргументированным, — усмехнулся Караяннис. — Тем более у тебя это получается, особенно с женщинами старшего возраста.

«О как! — подумал я. — Уже и про Анну, наверное, знает. Везде у Караянниса свои глаза и уши есть».

— В общем, повторяю, Сергей, это лучший вариант для тебя. Поговори с ней, причем не откладывай это дело в долгий ящик. Прямо возьми сегодня и поговори. Уверен, ты найдешь нужные доводы.

— Да как так? — возмутился я. — Я же нахожусь в Морках. И уже поздно. А она в Казани.

— Но машина-то у тебя есть? Вот езжай в Казань и поговори там с ней.

— Ладно, — вздохнув, сказал я.

— Значит, слушай внимательно, — сказал Караяннис. — Завтра до полудня звонишь мне и докладываешь: мировое соглашение подписано, исковое заявление отозвано. Иначе посчитай сам. Первое производство по тебе технически еще не закрыто — апелляционный срок не истек, и жалоба там уже готовится, я знаю. Параллельно висит дело о завещании академика — там и объем, и репутационные риски совершенно другого уровня. И вот теперь Юмашева с третьим иском. Три производства подряд на одного ответчика — это, Сергей, уже судебная история. Судья на нее смотрит. Даже если по каждому делу вынесут решение в твою пользу — осадок останется. Деловая репутация — это не то, что восстанавливается решением суда.

Я согласился. Впрочем, возразить было нечем — Караяннис оказался прав по каждому пункту. И это еще Харитонов с Мельником пока молчат, хотя молчание их объяснялось просто: у них там сейчас шла серьезная внутренняя проверка, поэтому им временно было не до меня. Но стоит им разобраться со своими делами, и они вполне могут снова взяться за мое. Тем более при желании нарыть есть что: уход из казанской больницы при обстоятельствах не самых однозначных, конфликт с руководством в Морках, еще и местные выступили на моей стороне — и протоколы, в которых все это отражено. Человек посторонний, не знающий подоплеки, прочитает и сделает ровно один вывод: Епиходов С. Н. склочный непрофессионал, с которым нигде не уживаются.

Надо завтра же, кровь из носу, заняться характеристикой. Причем положительной — другие меня сейчас не устраивали.

С этими мыслями я скомканно распрощался с Караяннисом и начал ходить взад-вперед.

А потом не выдержал — позвонил Юмашевой и, когда она ответила, поприветствовал:

— Алиса Олеговна, добрый вечер!

— Чего тебе? — фыркнула она. — У тебя хватает наглости звонить мне на ночь глядя, чтобы я потом не спала всю ночь? Сколько ты мне нервы мотать будешь⁈

— Ты и так не будешь спать всю ночь, — насмешливо ответил я, выбрав ее же тон. — Виталик там небось постарается реабилитироваться.

— Да что ты говоришь! — взвизгнула она.

— Тише, не ори, — сказал я. — Я хотел начать этот разговор не так. Но, к сожалению, из-за тебя он снова пошел наперекосяк. Слушай, Алиса, нам надо встретиться и поговорить.

— Нам не о чем говорить с тобой! Я подала исковое заявление!

— Да знаю я, что ты подала, — вздохнул я.

— Вот потому ты мне и звонишь? — опять взвилась она.

— Нет, не потому. Есть хорошее дело и вариант заработать много денег.

При слове «много денег» Алиса Олеговна сделала стойку. Какой бы влюбленной женщиной ни была, все-таки прежде всего она оставалась акулой бизнеса, и хороший доход был для нее на первом месте.

— Хорошо, тогда не по телефону, — сказала она. — Давай завтра в час дня. У моего офиса.

— Хорошо, — ответил я. — Буду.

Договорились, что подъеду к ее офису завтра в обед, она будет ждать. На том и распрощались.

Завтра так завтра.

Я попробовал мысленно выстроить день: сначала заскочить к Венере, проверить, как устроилась, потом — по графику Морки, но Венеру надо отвезти в Чукшу… Хотя везти ее в амбулаторию я пока опасался, у нее теперь там куча недоброжелателей на свободе. Может, попросить Сашулю о временном переводе Венеры в Морки? Разумно. Но тогда в Чукше останется дыра, а дыр там и без того хватало.

Потом Сашуля и характеристика. Потом нужно рвать в Казань и встречаться с Алисой в обед. Потом вернуться на работу и сделать вид, что никуда не отлучался. И чтобы Сашуля меня все-таки отпустила, а не поставила прогул.

Я даже за голову схватился, потому что как все это провернуть в одни сутки — не представлял.

Потом посмотрел на ноутбук. Программа диссертационных исследований смотрела на меня с немым укором. Эх, хватайся не хватайся.

А ведь еще нужно ужин приготовить!

Телефон зазвонил, когда я жарил куриную грудку с гречкой, грибами и луком. На экране высветилось «Танюха», и я, прижав трубку плечом, ответил:

— Слушаю.

— Серый! — Голос у нее был звенящий. Это значило, что сейчас будет монолог минут на десять. — Серый, я тебе сейчас скажу типа одну конкретно вещь, только ты не перебивай.

— Не буду, — пообещал я.

— Я сегодня Ленку встретила, помнишь Ленку, ну, которая с губами и мужем-писателем? Так вот. Она мне говорит: «Танюха, мы с моим Вадиком на Бали улетаем на всю зиму». На Бали, Серый, прикинь! Типа на зиму! Слышишь?

— Слышу, — сказал я, мешая гречку и параллельно стругая салат: огурец, помидор, зелень.

— А я стою перед ней вся в мыле после клининга, за спиной рюкзак со щетками, потому что мне типа еще в два адреса ехать. И она такая: «А ты чего, Тань, все бегаешь?» С жалостью так, понимаешь? Как на блаженную посмотрела. И меня, Серый, накрыло. Я стою и думаю: а на хрена я вообще стараюсь? Типа ради чего? Ради Степки, понятно, ну а еще?

Она замолчала, тяжело дыша, и я понял, что пауза не конец, а подзарядка.

— Короче, бегаю я, ем эту твою расторопшу, ногти типа нормальные, зубы нормальные, волосы нормальные, — продолжила Танюха с нарастающим напором. — И что? Весы стоят. Денег больше не стало. Принц не скачет. Мне тридцать восемь, Серый, тридцать восемь! И я как будто всю жизнь готовлюсь к чему-то, что никогда не начнется. В школе говорили: вот поступишь — заживешь. Поступила, ага. Потом: вот устроишься на работу. Устроилась — на четыре, между прочим, и все с тряпками. Потом — выйдешь замуж. Ну вышла, ушла и дальше че? Теперь мне Степку надо до института дотянуть, а потом, значит, на пенсии отдохну? На пенсии, Серый! В шестьдесят пять! Если типа доживу!

Я сел на табуретку, потому что стоя такие разговоры вести неправильно, и начал задумчиво перемешивать овощи.

— Танюх, — сказал я спокойно. — А чего конкретно ты хочешь?

— Чего хочу? — Она на секунду задумалась. — Ну… чтоб не замотанной быть. Чтоб денег хоть на что-то хватало. И за Степку вот эта вот штука в груди, ну, тревога эта постоянная — чтоб типа ее не было. И вообще…

— Стоп, — перебил я. — Слышишь, что ты говоришь?

— А че я говорю?

— Три раза «чтоб не». Чтоб не замотанной, чтоб не тревожиться, чтоб не считать. Есть такой тест, дурацкий, но рабочий. Берешь свою цель и спрашиваешь: кто лучше всех с ней справится? Если ответ — покойник, значит, цель формулировки дрянная.

— Чего-о⁈

— «Не тревожиться» — покойник справится лучше всех, — пояснил я. — «Не считать копейки» — тоже. У мертвых с бюджетом вообще проблем нет.

Танюха хмыкнула, и я услышал, как скрипнуло что-то — видимо, села.

— Ну ты сказанул, — пробормотала она, но без злости. — А как тогда?

— Переверни. «Не быть замотанной» — цель мертвеца. А «иметь один свободный вечер» — цель живого человека. Понимаешь?

— Ну… вроде.

— «Не бояться за Степку» — мертвец справится. А «видеть, что он справляется» — это уже про жизнь. Понимаешь, Тань?

— А… ну типа да, — сказала Танюха неуверенно. — Но это ж все равно когда-нибудь потом. Свободный вечер — это когда? Когда Степка вырастет?

— А вчера ты что делала после восьми? — спросил я, посыпая салат специями и добавляя оливкового масла.

— Вчера? Степку уложила, села, сериал свой корейский посмотрела… полторы серии, чай с шоколадкой выпила. Ты не думай, это был темный шоколад и всего треть плитки…

— Таня?

— Ну ладно, половина. И финик.

— И как тебе было?

— Нормально, — ответила она чуть удивленно. — Хорошо было, если честно. Ноги гудели от счастья, что можно отдохнуть, еще горячий чай, тишина, а на экране герой этот симпотный мужчинка такой, что ух…

— Вот тебе и свободный вечер. Вот тебе и мечта, Танюх.

— Ну ты загнул! — фыркнула она. — Серия корейского сериала и чай — это мечта? Мечта — это Бали, это чтоб деньги были, это чтоб мужик нормальный, а не…

— Подожди, — сказал я. — Представь, что все это уже есть. Деньги, мужик, Бали — все. Что ты ощущаешь?

— Ну… типа свободу, наверное. Спокойствие. Что можно расслабиться.

— А вчера вечером, когда ты с чаем и корейцем своим сидела, — ты что ощущала?

Танюха надолго задумалась, потом фыркнула:

— Блин, Серый…

— Вот именно. Мы думаем, что однажды наступит состояние, которое будет длиться вечно. Вечная свобода, вечное спокойствие. А так не бывает. Ни у кого.

— Даже у Ленки на Бали? — уточнила Танюха с надеждой.

— Особенно у Ленки на Бали. Через неделю поругается с мужем из-за ерунды и будет сидеть в номере, листая телефон, злая, как собака.

— Это точно, — хмыкнула Танюха. — У нее муж — козел редкостный. Занудный, типа как Сугралинов. И обидчивый, типа как Фонд А.

— Ну вот.

— И че с этим делать? — растерянно спросила она.

— Ну, смотри, если постоянного счастья не бывает, тогда чем свобода на вечер хуже свободы навсегда? Чем час — полтора покоя перед сном хуже вечного покоя? Хотя нет, вечный покой — это опять про мертвецов.

Танюха издала смешок, а я, убирая гречку с плиты, продолжил:

— Ты берешь то ощущение, которое ищешь, и находишь его кусочек в сегодняшнем дне. Не через десять лет, не на пенсии. Хочешь свободу — выдели себе вечер целиком. Хочешь покоя — встань утром на пятнадцать минут раньше Степки и выпей кофе в тишине. Это не замена мечты, Танюх. Это ее проблески. Это как… Ну вот смотри, если ты любишь кофе, а тебе вдруг врач запретил, что делать?

— Что?

— Вот что. Наш мозг не любит полных запретов, но! А ты возьми и налей треть чашечки да выпей. И нагрузки на сердце почти нет, и мозг спокоен. Та же фигня может быть с чем угодно. В том числе с нашими мечтами и хотелками.

— Точно! — обрадовалась Танюха. — Маленькие дозы того, о чем мечтаешь! У нас одна заказчица, айтишница, все время про это трындит — микродозинг того, микродозинг сего. Только у нее это типа про грибы какие-то, а у тебя про… ну, про жизнь, что ли. Микродозинг желаний типа, да?

— Окак! Микродозинг желаний! — повторил я, и формулировка мне неожиданно понравилась. — А что, здорово!

— Видал? — Танюха явно приободрилась. — Я, между прочим, умная, просто необразованная. Но в «Поле чудес» всегда угадывала!

— Я заметил. Так вот, к весам. Ты же каждый день бегаешь?

— Почти, — чуть поколебавшись, ответила Танюха.

— Скинула за месяц сколько?

— Три с половиной кило.

— А ощущаешь себя как?

— Ну… лучше, — призналась она. — Коленки типа меньше болят. По лестнице не задыхаюсь. Степка говорит, что я стала красивая. Ну, он, правда, всегда так говорит, но все равно приятно.

— Вот. Ты ждешь цифру на весах, а мечта уже здесь. Коленки не болят, по лестнице не задыхаешься, ребенок тобой гордится. Это не подготовка к счастливой будущей жизни, Танюх, это она и есть.

Она шмыгнула носом, и я решил, что пора сворачивать, пока разговор не съехал в сантименты.

— Ладно, — сказала Танюха деловито, словно и не было никаких шмыганий. — Слушай, у меня еще вопрос. Степка с самбо синяк принес — нормальный, во всю ногу, сине-зеленый. Мазать чем?

И мы перешли к синяку, что, впрочем, тоже было своего рода микродозингом.

Потом я наконец поужинал, помыл посуду, сел за работу и только начал погружаться в материал, как позвонила Анна Александровна.

Звонку ее я был рад, и мы около часа проговорили о всякой милой чепухе.

В общем, весь мой режим пошел Валере под хвост. А может, и Пивасику.

Потому что программу я дописал уже после трех ночи.

Следующим утром, едва прибыв на работу в больницу, я первым делом направился в палату Настасьи Прохоровны и только вошел, как услышал тихий, неуверенный, но безошибочно живой звук перистальтики. Кишечник старушки заработал!

Это означало, что желудочно-кишечный тракт, парализованный операционным стрессом, начал приходить в себя, а значит, скоро можно будет давать воду и чуть погодя пищу.

Настасья Прохоровна впервые за эти дни смотрела на меня осмысленно.

— Пить, — прошелестела она хриплым голосом.

— Можно, — согласно ответил я.

Услышав дыхание за спиной, вздрогнул и обернулся. В проеме стоял Арсений с покрасневшими от бессонницы веками.

Айгуль, не отходившая от бабушки ни на шаг, молча налила воды в поильник и, присев на край кровати, поднесла его к бабкиным губам. Настасья Прохоровна сделала глоток, второй, третий — и прикрыла веки, видимо, от удовольствия, потому что после трех недель рвоты и четырех суток зонда обыкновенная вода была, надо полагать, вкуснее любой амброзии.

Убедившись, что все в порядке, я вышел из палаты, аккуратно прикрыл за собой дверь и отправился в кабинет главврача.

Она уже была на рабочем месте, но пришлось подождать.

Мужик, который заведовал столовой, спорил о чем-то хозяйственном с Александрой Ивановной, и из-за двери до меня доносились обрывки разговора про списание крупы и расход сливочного масла. Минут через пять он вышел, но следом за ним в кабинет шмыгнула Лида — подсунуть какие-то бумаги на подпись.

Не успела Лида выйти, как мимо меня прошел Ачиков. Приветственно кивнул, неодобрительно поджав губы. При этом он прекрасно видел, что я стою и жду, чтобы попасть к Сашуле, но пропускать меня вперед не стал. Вошел вальяжно, словно к себе домой.

Ачиков прикрыл дверь, но получилось не плотно, поэтому я слышал, как он начал кричать на Александру Ивановну. Что именно он кричит, было непонятно, плохо слышно, но в ответ доносилась ее растерянная речь. Это еще больше заставляло его повышать голос. Они поговорили на повышенных тонах некоторое время, и наконец он вышел, весь багровый и злой, громко хлопнув дверью. В коридоре зыркнул на меня и отправился дальше, чеканя шаг.

Я деликатно подождал еще пару минут, но мне надо было заниматься своими вопросами, поэтому я постучал и заглянул в кабинет.

— Можно?

Александра Ивановна сидела за столом и торопливо вытирала платочком глаза. Нос у нее покраснел и распух, а по щекам тянулись влажные дорожки.

— Заходите, — вздохнула она и трубно высморкалась.

— Александра Ивановна, что-то случилось? — спросил я.

— Не ваше дело, — буркнула она. — Зачем вы здесь?

И я понял, что не с того начал разговор. Да и эмпатический модуль подсказал, что мне лучше тоже продемонстрировать уязвимость. Так что, демонстрируя смущение, я сделал вид, что замялся.

— Александра Ивановна, тут такое дело… Точнее, два дела. Первое: мне нужно сегодня съездить на полдня в Казань, решить там один безотлагательный вопрос. И второе: требуется характеристика с места работы для аспирантуры.

Подняв на меня покрасневшие глаза, она нахмурилась и недовольно проговорила:

— Но вы же говорили Дмитрию Юрьевичу, что уже поступили в аспирантуру. Или это неправда и вы просто набивали себе цену? Зачем же врать главе администрации?

— Это все правда, — пожал плечами я. — Меня взяли благодаря исследованиям. Но, согласно инструкции, среди документов должна быть и характеристика с места работы. И меня попросили ее подвезти. Я через три дня должен выехать в Москву.

— А работать кто будет? — возмутилась она и от негодования хлопнула рукой по столешнице так, что аж стаканчик со скрепками подскочил и они жалобно зазвенели.

— Согласно приказу министерства образования, аспирантам дается до пятнадцати дней отпуска раз в полугодие. Это для того, чтобы они могли свои аспирантские дела улаживать, — сказал я. — Это закон. Я же прошу буквально три — четыре дня, чтобы съездить и уладить все с документами.

— А затем вы вернетесь? — прищурилась она.

Я неопределенно повел плечом.

— Ну, это как мы с вами договоримся, Александра Ивановна. Если я здесь нужен, вернусь. Если нет, могу остаться там.

— А в Казань зачем вам сейчас уезжать? — недоверчиво спросила она.

— Ну, это мое дело, — покачал я головой.

— Нет, Сергей Николаевич, — жестко ответила она. — Вы хотите уехать во время рабочего дня, и я должна понимать, зачем и куда. Мало ли что. Сами понимаете. Либо вам придется брать дни за свой счет, либо поясните мне, куда вы собираетесь ехать. Не дай бог вы в аварию попадете или из министерства позвонят, — поддела она меня. — Или же какая-то операция потребуется, я должна понимать, где вы.

Она была права. Я мысленно согласился, потому что со своих подчиненных всегда требовал то же самое, поэтому ответил:

— Мне нужно сгонять в Казань. Встреча с будущим членом совета директоров, организационные вопросы по санаторию.

— По санаторию? — Александра Ивановна задумчиво постучала пальцами по столу, подняла на меня глаза. — А какие направления планируете? Что там будет?

— Основа — бальнеология. Там самоизливной сульфатно-кальциевый источник, минерализация четыре и шесть, при Союзе бутилировали на всю республику. Плюс лечебная грязь. Под это — водолечебный комплекс: ванны, бювет, бассейн, чаша целая осталась. И второе крыло — физиотерапия и реабилитация, аппаратная база с нуля, но помещения есть.

Александра Ивановна кивнула, и я заметил, как изменилось выражение ее лица — из протокольного любопытства проступило что-то живое, почти профессиональное.

— Понятно, — медленно проговорила она и вдруг помрачнела, словно вспомнила, зачем я вообще сижу в ее кабинете. — Но мне некогда писать вам характеристику.

— Я взял на себя смелость и сам написал, — сказал я, протягивая ей готовый отпечатанный лист. — Если формулировка не устроит, могу дать электронный файл, чтобы подкорректировать. Но все равно так будет быстрее, чем набирать с нуля.

Александра Ивановна глянула по диагонали характеристику, которую я специально написал очень кратко, без всяких лишних хвалебных дифирамбов, всего на два абзаца, кратко и емко: пришел, работал, что сделал. Она согласно кивнула и подмахнула.

— Печать у Лиды, — сказала она, отдавая мне листок. — Если к четырем не вернетесь, я буду настаивать на том, чтобы вы сегодняшний день взяли за свой счет. Сами понимаете, грядут проверки.

— Хорошо, спасибо, — обрадовался я такой уступчивости.

И вышел из кабинета, провожаемый странным взглядом Александры Ивановны.

Тогда я этому не придал особого значения и, проставив печать у Лиды, спокойно выдвинулся в Казань.

В дороге меня застал звонок Наиля:

— Сергей Николаевич, сегодня приехать не получится. Нужно добить один вопрос здесь, в Казани. Ева Александровна тоже задержится.

— Как надолго?

— Мы с тетей Ниной приедем завтра, в пятницу. А вот Ева Александровна — в субботу. Это не проблема?

— Так даже лучше, Наиль. Сегодня день у меня суматошный.

Когда мы попрощались, пришла мысль, что я мог бы забрать тетю Нину сам, ведь еду в Казань. Но передумал, потому что в голову пришла другая идея.

Признаться, с подарком братва угадала. В той жизни я давно так не гонял сам по трассам, а тут… В общем, чертовски мне это нравилось. Сам по себе, с хорошей музыкой, со своими мыслями наедине, а вокруг леса… Красота!

В общем, до Казани долетел незаметно, а там уже по памяти добрался до офиса Алисы Олеговны.

Там, как обычно, царила деловитая суета. Народ сновал туда-сюда, как я подозреваю, больше имитируя бурную деятельность, чем работая на самом деле.

Две веселые девчонки в темно-серых узких юбочках и белых блузках пронеслись, цокая каблучками, мимо меня и заодно стрельнули глазками. Я улыбнулся им своей самой обаятельной улыбкой, но, к сожалению, был одет достаточно просто, так что это не произвело должного впечатления.

Нет, надо все же возобновить ежедневные прогулки и пробежки, а то до пляжного сезона всего полгода, а я все еще без шести кубиков на прессе, зато с одним большим шариком.

Размышляя об этом, я поднялся на третий этаж, где находился офис Алисы Олеговны, вышел из лифта и обратился к секретарше с кукольной внешностью и стервозным взглядом:

— Здравствуйте! Где я могу найти Алису Олеговну?

Секретарша подняла голову, оглядела меня с ног до головы и увиденным, по всей видимости, осталась недовольна. Что ж, в Морках я выглядел вполне прилично, но здесь, среди белых стен и дизайнерских светильников, очевидно, тянул разве что на заблудившегося сантехника.

— Алису Олеговну можно найти в ее кабинете, — поджав губы, ответила она и спросила ледяным тоном: — Вам назначено? Вы кто?

— Назначено. Сергей Епиходов, совет директоров.

Но впечатлить ее не удалось.

— Вы еще официально не введены, — отрезала она, скользнув взглядом в блокнот. Видимо, по поводу меня ей были даны особые указания, причем вполне определенные.

— Так где Алиса? — повторил я, специально опустив отчество.

Секретарша вспыхнула и строго отчеканила:

— Ожидайте! Я уточню…

— Не нужно, мы договаривались, — отрезал я, решив, что у меня нет времени играть в эти игры, и направился к двери кабинета.

Секретарша привстала, открыла рот, но я уже взялся за ручку и вошел.

Открыв, я застыл от неожиданности: Алиса сидела на столе, сбросив туфли, и жадно ела банан. При виде появившегося в дверях гостя она чуть не подавилась.

За моей спиной тихо пискнула секретарша и торопливо затараторила:

— Я пыталась его остановить, как вы и сказали, но он сам… я это…

— Окак! — ехидно произнес я и окинул Алису Олеговну насмешливым взглядом.

Та побагровела и отложила недоеденный банан в сторону.

— Ты ко всем так врываешься? — спросила она, спрыгивая со стола. — Без стука?

— Нет, не ко всем, — ответил я, обернулся к секретарше и велел ей ровным голосом:

— Вы пока свободны, оставьте нас.

Сам сделал шаг в кабинет и захлопнул перед опешившей девушкой дверь.

— Не ко всем, — повторил я с усмешкой. — Только к друзьям.

Затем я оглядел Алису с ног до головы и обратно. Она порозовела, но промолчала. Сегодня Алиса была чудо как хороша: темно-серый костюм в мелкую полоску и нежно-розовая блузка очень ей шли, а туфли на тончайшей шпильке отливали бежевым перламутром, подчеркивая изящные ножки.

От такого моего внимания Алиса вскинулась и с триумфальным видом уставилась на меня.

— Так, — покачал головой я с неодобрительным видом. — Это все, что у тебя есть из одежды?

— А что? Что не так? — посмотрела она на меня и на всякий случай одернула полы жакета.

— Поехали! — решительно бросил я.

— Куда? Я никуда с тобой не поеду, — психанула она.

— Поехали, поехали, — усмехнулся я и добавил: — Сама пойдешь или на руках тебя нести? Думаю, твоим подчиненным это понравится.

— Ты мне обещал разговор, я слушаю тебя! — огрызнулась Алиса. — Тут говори!

— Нет, разговор будет там, где и должен быть. Иначе ты мне не поверишь.

Я прекрасно знал, что любопытство у Алисы Олеговны было патологическим — ни одна загадка не могла пройти мимо нее, чтобы она не попыталась ее разгадать. Вот на этом я и решил сыграть. Демонстративно взглянув на часы, я объявил:

— У тебя есть ровно три минуты, чтобы переодеться или хотя бы переобуться во что-то более удобоваримое. Я жду внизу. — И с этими словами развернулся, чтобы выйти.

— Эй, эй, постой! — закричала Алиса и схватила меня за рукав куртки. — Подожди! Что? Куда ты меня решил потащить?

— В одно место, — с жутко загадочным видом сообщил ей я. — Но на каблуках там точно нельзя. У тебя каких-нибудь теплых ботиночек или валенок нету? И штаны какие-нибудь, лучше ватные, или хотя бы рейтузы с начесом желательно надеть.

Глаза у Алисы Олеговны стали размером с блюдца.

— Ну… здесь у меня есть лыжный костюм, — немного придя в себя, пробормотала она. — Мы иногда с девчонками после работы зимой ездим на лыжную базу, поэтому я тут его держу. А еще одежда для фитнеса.

— Тогда надевай лыжный костюм. А обувь?

— Обувь тоже есть.

— Одевайся. Шапку не забудь и варежки, — тоном строгого папочки велел я, а сам вышел из кабинета, чтобы окончательно не смущать ее.

Сам прошел в приемную. Секретарша сидела и хлюпала — глаза у нее были на мокром месте.

— О чем печалитесь, девушка? — бодро и весело спросил я.

От такой моей наглости лицо у нее вытянулось, и она, уставившись на меня со смесью злости и ненависти, выдавила:

— Да вы… вы…

Дальше сформулировать мысль у нее не получилось, и она еще больше захлюпала.

— Ничего не понял, — вздохнул я. — То вы меня не пускаете, то рыдаете. Я, видимо, произвел на вас неизгладимое впечатление.

Девушка взбешенно зыркнула на меня, гордо хлюпнула в последний раз покрасневшим носиком, высоко задрала подбородок и продефилировала из приемной куда-то в сторону коридора, где вдалеке я увидел дамскую комнату. Ну вот и хорошо.

Пока Алиса Олеговна ковырялась, переодеваясь, а дамочка-секретарша пошла уничтожать следы расплывшегося макияжа, я на всякий случай тихонько прихватил со стола пару фирменных бланков, сунул их в портфель и с невозмутимым видом уселся в кресло для посетителей, приготовившись ждать. Но долго ждать не пришлось — минут через пять вышла Алиса Олеговна, облаченная в лиловый лыжный костюм с ярко-розовыми полосками на рукавах, темно-лиловую шапочку и ярко-розовые угги. Взглянув на меня, она спросила:

— Так пойдет?

— Да, — одобрительно кивнул я. — А теперь пошли, только быстро.

— А где Оля? — спросила она.

— Сейчас придет, она по делам вышла, — с очень важным и крайне компетентным видом сообщил я и потянул Алису за собой.

— Куда ты меня тащишь? — возмущенно прошипела она. — Подожди, Сергей, объясни мне, что происходит?

— Быстрее, быстрее, Алисонька, — озабоченно шептал я. — Иначе все пропало.

От такой борзости Алиса совершенно потеряла свою былую воинственность и шла за мной, переставляя ноги, словно марионетка. Я усадил ее в машину.

— Твоя? — Она приподняла брови.

— Вроде того, — хмыкнул я и плюхнулся на водительское сиденье.

Алиса хихикнула.

— Пристегнись, — напустив на себя серьезный вид, свирепым голосом велел я, и мы рванули с места.

И часа не прошло, как мы уже въезжали в Моркинский район. По дороге Алиса сперва пыталась скандалить, затем выведать, куда мы едем и зачем, а когда не вышло — обвинить меня в том, что я ее похитил.

Но на все ее нападки и вопросы я молчал, как партизан, и не сдавался. Она и возмущалась, и угрожала, и пыталась подлизаться, но я был аки скала и сказал, что ничего говорить не буду, пока она сама не увидит и не скажет свое мнение.

Тогда Алиса надулась и целых две минуты игнорировала меня, а я наслаждался относительной тишиной и скоростью.

И вот мы въехали в Морки. Завернули по знакомой дороге и покатили через лес к санаторию. Вековые ели плотно обступили нас густой зеленой стеной, а снег забелил все вокруг до рези в глазах.

— Божечки, какая красота! — невольно вырвалось у Алисы, которая крутила головой, рассматривая этот гигантский еловый лабиринт. — Прямо сказка!

Заваленные снегом ели действительно выглядели так, словно мы в гостях у Деда Мороза.

— Это только начало, — пообещал я и продолжил рулить.

Через пару минут мы уже были у ворот. Я бибикнул охраннику, который уже знал мою машину и пропустил нас, и мы подъехали к зданию санатория.

— Вот! — торжественно произнес я.

— Что это? — растерянно спросила Алиса, слегка брезгливо рассматривая вывалившиеся ступеньки и отбитую штукатурку на фасаде.

— Это санаторий, — просто пояснил я.

— И что? Зачем ты меня сюда привез?

— А то! Это тот самый санаторий, куда я вложу деньги за продажу своей доли в твоей компании. Ты же не собираешься терпеть меня среди акционеров?

С этими словами я, не дав ей опомниться, потащил внутрь.

— А теперь смотри, Алиса.

Схватив ее за руку, я начал подниматься, увлекая за собой наверх по ступенькам.

Там я открыл дверь, и мы ворвались в холл.

— Быстрее! — скомандовал я, и мы со всех ног побежали по гулким коридорам.

— Быстрее, еще быстрее! — поторапливал я.

Не то чтобы я решил поиздеваться. Но, во-первых, время поджимало — Александра Ивановна дала мне всего несколько часов, — а во-вторых, я не хотел дать Алисе возможность засыпать меня глупыми вопросами, потому что еще в дороге она мне жуть как надоела. Поэтому я сразу же затащил ее в галерею с минеральным источником.

— Вот! — выдохнул я, когда мы остановились в центре зала.

Затем подошел к щитку и включил два рычажка, как это делала обычно Тайра Терентьевна, которой почему-то не было видно.

Загудели и замигали бледные огоньки, на потолке вспыхнули лампочки, привычно полилась приятная марийская мелодия, и из каменного грота начала струиться вода.

— Попробуй, — предложил я, когда пара литров уже стекла. — Ты должна это выпить.

— Зачем? — Алиса на всякий случай спрятала руки за спину. — Сергей, ты что-то… Я тебя вообще не понимаю. Ты сошел с ума или что? Отравить меня хочешь?

— Попробуй, я тебе говорю!

Я вытащил из кармана складной стаканчик, набрал в него воды и протянул ей.

— Пей.

— Ты точно меня отравить хочешь! — возмутилась она.

Я с удовольствием опорожнил стаканчик сам и набрал еще один.

— Видишь? Если бы хотел тебя отравить, уже корчился бы в муках. Более того, если бы хотел тебя убить, я бы это сделал по дороге, а не тащил тебя сюда. Утопил бы в Глухом озере. С концами! Там знаешь, как там страшно? Там злые духи бродят! Так и ждут, как бы укусить какую-нибудь прекрасную даму за сладкую булочку! Пей, тебе говорю! Попробуй!

Алиса недоверчиво сделала маленький глоточек, немного постояла, перекатывая воду на языке, затем выпила еще. А потом глаза ее от изумления расширились.

— Интересно, — медленно пробормотала она. — Какой вкус непонятный…

— Сульфатно-кальциевая, минерализация четыре и шесть. При Союзе ее бутилировали на всю республику, а потом забросили и забыли.

— И в чем идея? — наморщила носик Алиса.

— Помнишь сказки про живую и мертвую воду? Вот это — живая, без шуток. Я хочу на базе этого источника запустить реабилитационный центр по методике академика Епиходова, моего тезки и научного руководителя. Метаболические программы: ожирение, предиабет, гепатоз, восстановление после всего того, что люди с собой делают годами. Поначалу основная аудитория будет, думаю, женщины среднего возраста и старше. Потом наверняка подтянутся и мужики. Индивидуальные программы, биомаркеры, контроль до и после. В общем, я планирую сделать здесь не классический санаторий с кислородными коктейлями, а совсем другое.

Алиса молча сделала еще глоток, выигрывая себе время на обдумывание, а я добавил:

— Алиса, ты хоть представляешь, сколько женщин за пятьдесят готовы платить за то, чтобы за две недели сбросить пять — семь килограммов, убрать отеки, подтянуть кожу, улучшить самочувствие и набраться энергии — и все это без голодовок, пластики и насилия над собой? Просто вода, грязи, ванны, физиотерапия и грамотно подобранная программа. Курс шестнадцать — восемнадцать дней, два раза в год. Они будут возвращаться, потому что результат сразу увидят в зеркале.

Глаза у Алисы загорелись, как у боевого кота, вернее, кошки, но она все еще колебалась. И даже без показаний эмпатического модуля я понимал почему.

— Слушай, я же понимаю, о чем ты сейчас думаешь, — доверительно сказал я. — Могу тебе прямо сейчас вернуть твои акции. Не думай, что я решил их присвоить. Просто я прекрасно понимаю, что ты сейчас же их отдашь дорогому Виталику… а я, как друг, не хочу, чтобы ты наступила на те же грабли.

При этих словах на лицо Алисы набежала тень.

— Да, ты отдашь Виталику, введешь его в совет директоров, он какое-то время поиграет роль хорошего мальчика, а потом не факт, что Николь…

— Они уже давно не встречаются! — взвизгнула она, и визг гулким эхом отбился от сводов грота, от диких камней на стенах.

— Ладно, пусть не Николь, — кивнул я, хотя не верил в это ни секунды. — Но он у тебя такой себе мужичок, и я полагаю, любая другая аферистка на него клюнет, особенно с деньгами. Тем более он уже один раз тебя предал — предаст и второй.

— Он меня не предаст, — сказала она, правда, голос звучал не совсем уверенно.

— А в прошлый раз он тебе что говорил? — перебил я. — Послушай, Алиса. Он вернулся, ты его простила — прекрасно. Дай ему испытательный срок. Год. Пусть докажет, что пришел к тебе, а не к твоим деньгам. В дела фирмы не пускай. Любит — пусть откроет свое или идет работать.

— Куда работать? — фыркнула Алиса. — Он же ничего не умеет, кроме как…

— Он учитель. Пусть идет в школу, преподает.

— В школу? На тридцать тысяч? Ты серьезно?

— Абсолютно. Тридцать тысяч — зато свои, честные. Не хочет в школу — пусть идет в колледж, на кафедру, репетиторством занимается. Голова есть, руки есть, диплом есть. Пусть сам решает. Главное — сам. А ты из него сейчас делаешь карманного пуделя: наряжаешь, пристраиваешь в свою фирму, и он тявкает только с твоего разрешения. Потому и бегает к восторженным дурочкам — хоть там делает вид, что он мужик.

— Ну ты загнул…

— Ничего я не загнул. Дай ему свободу, Алиса. Ты зарабатывай, он пусть тоже работает, но самостоятельно. А прибыль с его доли вложи в санаторий, к примеру. Первое время здесь я поставлю все на ноги сам, а затем введу тебя в совет директоров.

— Я могу возглавить… — задумчиво проговорила Алиса, но я покачал головой:

— Нет. На операционку уже есть человек, — сказал я, имея в виду Еву. — Если будешь вкладываться, я вас, конечно, познакомлю. А ты… — ухмыльнулся я, — если хочешь — можешь стать первой клиенткой.

— Ты намекаешь, что я старая? — притворно возмутилась Алиса и дурашливо пихнула меня кулаком в плечо.

Но от второго стаканчика воды не отказалась и выпила с удовольствием.

А я чуть наклонил голову и смерил ее оценивающим взглядом:

— Скажу так: сбросишь пару лишних килограммов и уберешь синяки под глазами, которые замазываешь тональником, — будешь совсем девчонкой. А пока выглядишь на сколько выглядишь.

— Да, Сережа, ты и мертвого уговоришь, — укоризненно покачала головой Алиса. — Ладно, так и быть, оставлю я на тебе эти одиннадцать процентов. Распоряжайся прибылью с них как хочешь, если моя компания войдет в соучредители санатория. Более того, я в принципе готова вложиться большими деньгами. А то, боюсь, тут один ремонт съест всю годовую выручку.

— Тогда отмени иск.

— Какой иск? — опешила Алиса.

— Судебный.

— А, этот… — протянула она. — На самом деле я не подавала на тебя иск, просто…

Она запнулась, а я предположил:

— Ну, твой Виталик подал, а ты подмахнула.

Она нахмурилась и кивнула, припоминая:

— Вообще-то да, я подмахнула. Но он говорил, что это просто для того, чтобы подстраховаться. А что, иск уже пошел в суд?

— Более того, — хмыкнул я. — Он пошел не в наш суд, а в московский.

— Ого, — протянула Алиса, потом посмотрела мне в глаза: — Я разберусь.

— Разберись безотлагательно, пожалуйста, это важно, — сказал я ей.

— Хорошо, Сережа.

Мы еще поговорили, и я предложил отвезти ее домой, хотя время, отпущенное Александрой Ивановной, истекало. Словно прочтя это в моих глазах, Алиса задорно рассмеялась:

— Вези в свой поселок, мой водитель уже там.

— Ехал за нами? — догадался я.

— Ну мало ли что ты задумал, Сережа! — притворно вздохнула она. — Откуда я могла знать, что ты не похитить меня решил, а просто напоить живой водой из советского санатория.

Когда мы ехали обратно в Морки, Алиса, вздыхая, призналась:

— Ну вот и как мне быть, Сережа? С одной стороны, я понимаю, что Виталику верить нельзя, но сердцу же не прикажешь.

— Да брось, Алиска! — воскликнул я и ловко обогнал машину перед нами на трассе. — Сейчас сбросишь свои лишние килограммы и годы, и мы тебе такого мужика найдем, что… Виталик твой вообще котироваться не будет.

Алиса задорно рассмеялась, а выходя из машины, чмокнула меня в щеку.

В больницу я вернулся раньше четырех, так что Александра Ивановна повода гневаться не нашла. А я…

Я так задолбался вчера, что, едва вернувшись домой и поужинав, по-быстрому подготовил дом к приезду тети Нины с Наилем и завалился спать. Время только перевалило за девять вечера.

Телефон я отключил.

Жаль, что без клетки нельзя было выключить Пивасика, потому что он еще некоторое время пел частушки.

Последнее, что запомнилось перед сном, как Валера таращился в угол комнаты и что-то кому-то настойчиво доказывал.

Утро пятницы началось для меня с приема гостей. То есть первым ломанулся встречать их Валера, на ходу яростно мяукая, следом полетел через форточку Пивасик, и только потом я. Откуда они только поняли, что к нам посетители?

Наиль подъехал к моему дому, я открыл ворота, и он загнал машину во двор впритирку к моему «Паджеро». Из его симпатичного «китайца» выскочила тетя Нина, на ходу охая, что у нее затекли ноги и наконец-то она может их разогнуть.

— Здравствуйте, — широко улыбнулся я. — Проходите в дом. К сожалению, пока это все, что я могу предложить, но мы работаем над тем, чтобы дальше было лучше.

— Ох, Джимми! — восхищенно хмыкнула тетя Нина, оглядывая двор. — Не все сразу. Знаешь, родители наши в свое время, по молодости, и целину поднимали, и БАМ строили, в бараках и деревянных вагончиках жили, и не за один день все получилось. Так же будет и с твоим санаторием.

— Проходите, — гостеприимным жестом я пригласил их в дом, где уже был приготовлен и накрыт завтрак. — Вот здесь, тетя Нина, вы будете жить. Временно, конечно же, до тех пор, пока мы не начнем реконструкцию.

Идея предложить пожилой женщине большой дом, а самому перекантоваться в летней кухне, пришла мне не просто так. Все равно я проторчу почти всю следующую неделю в Казани и Москве, так пусть тетя Нина обживается в нормальных условиях, а не в тесной летней кухне.

— А ты где жить будешь? — удивилась она и проницательно добавила: — Это же твои хоромы, правильно я понимаю?

— Правильно, — не стал отрицать очевидное я. — За меня не беспокойтесь. Здесь есть летняя кухня, я ее для себя уже подготовил. Все равно дома почти не бываю. Хозяин привез мне матрац, одеяло… короче, все, что надо для нормальной жизни. Так что я нормально там устроюсь. А вы располагайтесь здесь.

Наиль прошелся по комнатам, с интересом рассматривая убогую обстановку; к такому он явно не привык. Я посмотрел на него и прищурился:

— Что-то смущает?

— Да нет, почему же, — философски пожал плечами Наиль. — Готовился к чему-то подобному. Заметил, кстати, что именно проекты, которые в таких спартанских условиях стартуют с экономией на всем, выживают намного чаще. А вот если золотые горы пошли прямо с первых дней, то потом, как правило, и роста особого нет. Здесь же мы только начинаем. Тете Нине будет где жить, а я пока помотаюсь туда-обратно из Казани, хоть и каждый день. Дальше будет видно, скорее всего, сниму здесь какую-нибудь квартирку. Смотрел тут цены на аренду — бензин дороже встанет.

— Но сейчас ты мне больше нужен в Казани, — констатировал я.

Потом, пока мы с Наилем разговаривали на общие темы, тетя Нина начала разгружать какие-то соленья, варенья, пироги и пышки, причем умудрилась довезти их горячими!

Я заварил чаю для нас с ней и кофе для Наиля, мы принялись завтракать и продолжили разговор, только когда насытились.

— Как там с Евой? — спросил я. — Встретился с ней?

Наиль кивнул, слегка помрачнел, потом развел руками:

— Сложно сказать, Сергей Николаевич. Ева Александровна — девушка с характером, с гонором, но, как я понял, за ней и деньги, и приличные навыки, потому занял позицию специалиста, держал свое мнение при себе. Решение по вхождению в проект она примет только после того, как своими глазами увидит санаторий.

— То есть мы теряем время? — нахмурился я.

— Вовсе нет, Сергей Николаевич. ООО я зарегистрировал в понедельник, вы единственный учредитель. Устав типовой, уставный капитал минимальный, десять тысяч. Когда Ева Александровна примет решение, проведем увеличение уставного капитала за счет вклада третьего лица: она вносит сумму, общее собрание, то есть пока вы один, принимает решение, нотариус удостоверяет, подаем в налоговую. Пять рабочих дней — и она участник.

— Акционер? — уточнил я.

— Участник, — терпеливо поправил Наиль. — У нас ООО, не акционерное общество. Акционер — это если бы мы регистрировали АО, а там другая история: реестродержатель, эмиссия, проспект… Нам это не нужно, ООО проще, дешевле и для нашего масштаба оптимально.

— Кстати, кто войдет в итоге: Ева или Михалыч? Что они решили?

— Тут два варианта. Либо он входит сам, а потом дарит долю дочери через нотариальный договор дарения. Либо Ева сразу входит от его имени и на его деньги, что чище. Но это уже их семейный вопрос, и я в него лезть не стал.

— По ее зоне ответственности что-то обсуждали? — спросил я.

— В общих чертах, — пожал плечами Наиль. — Все-таки я для нее никто, чтобы передо мной отчитываться. Но, как я понял, она взялась за финансовую модель: считает смету на первую очередь, прикидывает доходную часть, сроки окупаемости. Параллельно собирает информацию по тому, что у нас уже есть: здание, земля, коммуникации, бригада. Точнее, она уже начала это делать.

— Хорошо. Кстати, у нас, кажется, появился еще один инвестор, — поделился я и рассказал ему об Алисе Олеговне.

Наиль слегка удивился:

— Вы все-таки и ее уговорили, Сергей Николаевич! Представляю, как Виталий Аркадьевич взбеленился!

— Насчет «взбеленился» пока не в курсе, да и вряд ли мудрая женщина Алиса станет делиться подобным с ним. Разве что опять будет помутнение какое-нибудь. Ретроградный Меркурий…

— Вы правы, — улыбнувшись, кивнул Наиль. — В общем, с Алисой Олеговной та же схема: вносит вклад деньгами или имуществом, мы увеличиваем капитал и выделяем ей долю. Размер пропишем в решении пропорционально вкладу.

Помолчав, он добавил:

— Главное сейчас не доли, Сергей Николаевич. Главное — земля. Пока участок частично в границах ООПТ, лицензию на недропользование нам никто не даст, а с арендой все равно упремся в режим охраны территории. Процедуру изменения границ ООПТ и режима использования формально инициирует район, но согласовывать все будут в Йошкар-Оле. Завтра иду в отдел имущественных отношений администрации — уточнить, как они предлагают запускать процедуру через республику. Параллельно готовлю заявку на торги, чтобы Косолапов не проскочил первым.

На том и порешили. Тем более раз Карасев сказал, что поддержит, значит, вопрос с Косолаповым и ижевскими будет тоже снят. Насчет бандитов я особо не переживал, потому что, если Михалыч заинтересовался, значит, это тоже будет отработано. Как сказал Чингиз, тут его головная боль. Как хорошо делегировать полномочия, когда проблемы за тебя кто-то решает!

— Я хочу уже посмотреть санаторий, — нетерпеливо сказала тетя Нина, первой покончив с завтраком.

В этот момент Валера, который на пару с Пивасиком подозрительно затих в комнате, возможно, стесняясь гостей, вышел на кухню, настороженно обнюхал воздух и уставился на тетю Нину.

— Иди сюда, — сказала ему она и махнула обветренной рукой.

К моему удивлению, Валера сразу же подошел и ловко запрыгнул ей на колени.

— Какой хороший котик, — ласково улыбнулась тетя Нина, и Валера расплылся мурчащим ковриком под ее руками. Она его гладила, а он мурчал, словно мелкий жуликоватый трактор.

— Предатель малолетний, — неодобрительно буркнул я, потому что, когда в последнее время гладил Валеру, он уже такой восторженности не проявлял. Вообще, Валера на меня явно обиделся, как-то вот совершенно от меня дистанцировался. — Суслик!

— Кар-рамба! — крикнул Пивасик и залетел на кухню. Уселся на подоконнике, завертел головой, разглядывая гостей. — Не паникуй!

— Ух ты, — улыбнулся Наиль. — Какой прикольный попугай.

— Сам ты суслик! — огрызнулся Пивасик.

— А почему он такой общипанный? — сказала тетя Нина и протянула руку, чтобы погладить Пивасика.

Тот щелкнул клювом, и я уже испугался, что он сейчас долбанет тетю Нину по руке, тем более недавно там ей делали операцию. Но женщина спокойно погрозила ему пальцем:

— Но-но, не балуй, — сказала она, погладила его по взъерошенной голове, провела ладонью по спине и огорченно попеняла: — Что же ты общипанный такой, цыпонька?

— Червяк, — грустно сказал Пивасик и опустил голову.

— Ничего, я знаю, как надо кормить курей, чтобы у них перья отрастали после линьки. Не думаю, что ты, малыш, от них чем-то отличаешься. Поднимем и тебя. Не бойся, тетя Нина тебя не бросит.

Я понял, что за питомцев можно не переживать: буквально через пару минут и Валера, и Пивасик крутились вокруг тети Нины, словно это она их хозяйка, а не я. Я даже почувствовал ревность. Я их, понимаешь, вытащил с помойки, отмыл, обогрел, вылечил, накормил… Тут я понял, что чувствовала Алиса Олеговна, и успокоился. Напротив, порадовался, что тетя Нина сразу нашла с ними общий язык.

А после завтрака предложил:

— Давайте поедем в санаторий, посмотрите, что там и как.

Мы сели в мою машину и двинули. Природа и местоположение, конечно, впечатлили и Наиля, и тетю Нину, как и радушие встретившей нас Тайры Терентьевны, однако, когда мы въехали на территорию, а тем более вошли в убитое в хлам здание, оба синхронно приуныли и хором вздохнули.

— Что, расстроились? — усмехнулся я.

— Да вот почему-то казалось, что здесь гораздо меньше проблем, — вздохнул Наиль. — А так не знаешь, с чего и начинать, за что хвататься. Тут, по сути, нужно этот санаторий снести до основания и выстроить новый, и то толку больше будет.

— Много ты понимаешь! — насмешливо фыркнула тетя Нина. — В советские времена на века строили. Здесь только сверху надо все чуток подшаманить. И еще трубы, наверное, поменять, потому что они по старинке чугунные, а сейчас можно уже пластиковые.

Когда же мы зашли в галерею с минеральной водой, и ее все попробовали, мнение переменилось разом, и на смену унынию пришел, пожалуй, сдержанный оптимизм.

— Смотрите, — начал пояснять я. — Первая очередь: одно крыло, десять номеров, кабинеты для врачей, помещения под ванны и грязи. Не больше. Вторая очередь — жилье для сотрудников, особенно приезжих. И местным выделим пару комнат: человек приезжает на целый день, ему нужно где-то переодеться, перекусить, отдохнуть…

В общем, мы все обсудили, тетя Нина одобрила мой план, они с Тайрой Терентьевной уже начали строить свои, а я засобирался на работу. Утро было в самом разгаре, и Александра Ивановна меня, наверное, уже разыскивает.

— Какие будут распоряжения? — поинтересовался Наиль. — Ну, после того как я тут подвигаюсь.

— Пока возвращайся Казань и встреться с Евой. Вместе с ней садитесь за бизнес-план: смета на первую очередь, финансовая модель, сроки. Это документ, с которым мы пойдем в администрацию, а дальше — в республику. Параллельно запускай оформление земли, мы это уже обсуждали. И третье: внутренние работы начинаем сейчас, не ждем весны. Парк расчистим, когда сойдет снег, а вот здание — уже пора начинать. Нужна первичная оценка: кровля, перекрытия, коммуникации, электрика. Найди мне толкового оценщика.

Я повернулся к тете Нине:

— А вас я вас познакомлю с бригадой. Марийская община, десять человек, старший — Япар. Мужик толковый, но с характером. Задачи буду ставить я, а вы контролируете, чтобы выполняли и не пинали… листья.

— Хорошо, — хихикнула тетя Нина, потирая руки. — Ты знаешь, Сережа, я бы уже переселилась в санаторий.

— Здесь пока холодно, теть Нин, отопления нормального нет. Тайра Терентьевна, когда дежурит, ночует с электрическим обогревателем и все равно мерзнет. Поживете пока в доме.

— Ладно, — махнула рукой она. — В доме поживу, но не больше двух недель. А потом все равно переберусь сюда. Поставишь мне еще один обогреватель, буду жить здесь. Вдвоем с Тайрой оно и веселее будет!

— Но тетя Нина…

— А как же контроль? Как я могу контролировать, если буду сидеть в этих норках?

— Не в норках, а в Морках, — засмеялся я.

— Да неважно, в Морках, в норках — один черт, — отмахнулась она.

Я раздал указания, и мы вернулись обратно.

На работу, само собой, я опоздал. Первым делом пошел к Александре Ивановне — повиниться и спросить, как могу компенсировать два часа рабочего времени, которые потратил на гостей и осмотр санатория.

Когда я постучал и вошел, она сидела за столом и что-то набирала на компьютере.

— Подождите секунду, — кивнула она мне. — А то собьюсь. Надо в экселевскую табличку вбить данные для статистики, Росстат требует. А у меня цифры плывут…

Я присел на стул и терпеливо ждал, пока она закончит переносить из журналов данные в компьютер. Наконец она сохранила файл и подняла на меня чуть покрасневшие, уставшие глаза.

— Что случилось?

— Александра Ивановна, — начал я. — Я опоздал, прогулял практически два часа рабочего времени, поэтому готов отработать в мое личное время, на выходных или вечером. Как вы скажете.

— Ох, если бы все так себя вели, — усмехнулась она и покачала головой. — А я ведь даже не заметила, что ты отсутствовал, Сергей Николаевич, из-за этого чертового отчета. Где ж ты был? Боюсь спросить, опять в Казань ездил?

— Нет, — усмехнулся я. — Наоборот, из Казани приехали первые сотрудники, которые будут работать в санатории.

— О как! — с еле сдерживаемым любопытством посмотрела на меня Александра Ивановна. — Интересно… А что за сотрудники, если не секрет? И если санаторий еще не начал работать и там еще ничего не сделано, что же они будут делать?

— Приехал мой юрист, — объяснил я. — Завтра идет в администрацию, в отдел имущественных отношений — запускать оформление земли под санаторий. А с ним Нина Илларионовна. Она у нас в Девятой казанской работала… — подумав, я все же не стал утаивать, — уборщицей. Но до того, до пенсии, работала главным бухгалтером. Согласилась переехать сюда и взять на себя бухгалтерию, кадры, контроль бригады… В общем, мой человек на месте, пока меня нет.

— Ничего себе, — удивилась она. — Ну, пока не началась работа у вас там, что она делать будет?

— Я пригласил ее пожить у себя в доме, который снимаю у Анатолия. Знаете такого?

— Знаю, — кивнула Александра Ивановна.

— А я поживу пока в летней кухне. Продукты есть. А когда санаторий заработает, она перейдет туда.

— Значит, говорите, уборщица? И работала в казанской больнице? — задумчиво побарабанила пальцами по столу Александра Ивановна, а потом подняла на меня глаза. — Смотрите, такой вопрос. Венера Эдуардовна сейчас проживает в Морках, так как есть опасность, что ее брат Тимофей с ней может разборки устраивать. Поэтому мы пока ее определили в гинекологическое отделение медсестрой — там сейчас Наташа ушла в отпуск, и она заменит ее на этот месяц. А в Чукшу ей пока лучше не ездить. Поэтому там, получается, вообще никого нету. Мы можем вашу эту тетю Нину, или как там ее зовут…

— Андреева Нина Илларионовна, — подсказал я.

— Вот, мы можем Нину Илларионовну определить пока в Чукшу. Там зарплата небольшая, но за месяц она сможет тысяч пятнадцать-двадцать получить.

— Но она не санитарка, — возразил я. — И тем более не фельдшер.

— Ну, вы же там будете продолжать работать два раза в неделю. А уже остальное — вести пациентов, направлять сюда — сможет пока и она, — пожала плечами Александра Ивановна. — Раз бухгалтером работала, с журналом разберется. Это то, что я могу для вас сделать и как пойти навстречу.

— Спасибо. — Я даже не сразу нашелся, что ответить. — Не ожидал, что вы вот так…

Она посмотрела на меня, прищурившись, и вдруг тихо сказала:

— В свою очередь я тоже хотела кое-что спросить.

— Спрашивайте, — удивился я.

— У вас же там будет физиотерапевтическое отделение, вы говорили в прошлый раз?

— Полноценное. Аппаратная физиотерапия, бальнеология, лечебная физкультура, рефлексотерапия. Без этого реабилитационный центр не работает.

— А специалисты у вас на это направление уже есть? — Она посмотрела на меня чуть внимательнее, чем требовал вопрос.

Честно говоря, я слегка напрягся, подумав, что она хочет просунуть мне Ачикова.

— Пока я еще этим особо не занимался, — обтекаемо ответил я. — А что?

— Да вот. — Она вдруг сконфуженно потупилась. — Если у вас вдруг появится ставка или хотя бы полставки, может, вы рассмотрите мою кандидатуру?

От неожиданности у меня отпала челюсть.

— А как же тут? — спросил я и неопределенно махнул рукой, показывая на весь этот кабинет.

— Нет, — сокрушенно покачала она головой. — Я тут уже все. Моя песенка спета.

Подробности я выяснять не стал. Захочет — расскажет сам. Так что просто улыбнулся и пообещал:

— Что ж, тогда приглашаю вас на должность заведующей физиотерапевтическим отделением.

Александра Ивановна просияла.

А ближе к обеду выписывали Настасью Прохоровну.

Она, конечно, была еще слаба — вставала с кровати с помощью Айгуль, ходила по коридору, придерживаясь за стену, — но рана заживала хорошо, дренаж удалили вчера, перистальтика работала исправно, и к сегодняшнему дню старушка уже ела протертый суп, запивая его кипяченой водой и поглядывая на медсестер и внучку с требовательным выражением лица, на котором было написано, как же сильно ей уже хочется нормальной еды.

Но еще больше старушка стремилась назад к своим травам, корешкам и коре. Так мне доложила Полина Фролова.

Поэтому для меня было очень важно серьезно с ней поговорить, и перед выпиской я зашел к ней в палату, прихватив собой стеклянный лоток, накрытый марлей.

Поздоровавшись с ее семьей, я сказал:

— Смотрите, Настастья Прохоровна. — И снял марлю.

В лотке лежал безоар — вернее, то, что от него осталось после фрагментирования. Несколько крупных кусков и горсть мелких, темно-бурых, похожих на комья слежавшегося торфа. Самый крупный фрагмент, размером с абрикос, при ближайшем рассмотрении обнаруживал концентрические кольца. Светлее к краям, темнее к центру, как годовые кольца дерева. Двадцать, а то и тридцать слоев спрессованных растительных волокон, от которых тянуло слабым горьковатым запахом полыни и еще чем-то непонятно земляным.

Арсений посмотрел на содержимое и тяжело сглотнул. Айгуль наклонилась ближе, брезгливо рассматривая фрагменты. Настасья Прохоровна, однако, смотрела не на стол, а на меня. Старушка прищурилась и насторожилась, как будто заранее знала, что я сейчас буду ее ругать.

— Настасья Прохоровна, — начал я спокойно, — вот это лежало у вас в желудке. Я его оттуда достал. Весило это добро примерно двести граммов, диаметр до операции был девять сантиметров. Формировался, по моим оценкам, лет тридцать, может, больше.

Настасья Прохоровна угрюмо посмотрела на темно-бурые куски, потом на меня. Лицо ее не выразило ни удивления, ни испуга, и она просто сказала:

— Травы. Лечилась я ими.

— Травы, — подтвердил я. — Все то, что вы жевали и глотали целиком, не процеживая. Растительные волокна не переваривались, а копились в желудке слой за слоем…

И тут Настасья Прохоровна замахала рукой, выпрямилась и горячо заговорила:

— Сергей Николаич, я этими травами лечилась всю жизнь. Мать моя лечилась, бабка моя лечилась, и прабабка, царство ей небесное. Кора дуба — от живота. Полынь — от глистов. Чистотел — от бородавок и от порчи. И ничего, жили до ста лет. А ваши таблетки — одно лечат, другое калечат. Вон Зинаида пила от давления, так у нее ноги опухли. А Василий — от сердца, так он потом неделю в туалет не мог сходить.

Она говорила все это без злости, но с такой несокрушимой убежденностью, что Арсений, видимо, привыкший к подобным монологам, только опустил голову и стал разглядывать свои ботинки. Айгуль, в отличие от него, заметно напряглась и начала буравить меня взглядом.

Посмотрев на Настастью Прохоровну, я промолчал. А ведь мог бы сказать многое. Мог бы объяснить, что чистотел содержит алкалоиды, токсичные для печени, что полынь в неконтролируемых дозах вызывает судороги, что кора дуба в чистом виде — мощный вяжущий агент, который при хроническом приеме разрушает слизистую кишечника. Я мог бы прочитать лекцию о разнице между фитотерапией с доказанной эффективностью и бесконтрольным жеванием всего подряд. Я, по сути, мог бы уничтожить всю систему ее убеждений за пять минут.

Но я этого не сделал. И не потому, что побоялся конфликта.

Я не сделал этого, потому что усвоил одну простую вещь: если сказать пожилому человеку, что все, во что он верил всю жизнь, — чушь и суеверие, он не перестанет верить. Он просто перестанет тебе доверять. А без доверия любые рекомендации бессмысленны, потому что она их просто не выполнит. Знаю это точно, потому что и сам был таким.

— Настасья Прохоровна, — проговорил я, тщательно подбирая каждое слово, — травы не виноваты. Знания ваши, скорее всего, правильные — и мать ваша знала, что делает, и бабка. Но способ опасный. Жевать и глотать целиком нельзя. Волокна не перевариваются и копятся. Вот результат. — Я кивнул на лоток. — Заваривайте. Настаивайте. Процеживайте. Пейте отвар, а жмых выбрасывайте. Тогда получите все полезное, что есть в травах, и ничего лишнего.

Бабка промолчала. Арсений поднял голову и смотрел на меня с осторожной надеждой — видимо, ожидал скандала и теперь не знал, как реагировать. Айгуль сидела неподвижно, и я заметил, что она чуть расслабила сцепленные на коленях руки.

— Процеживать, — повторила Настасья Прохоровна, и это прозвучало не как вопрос, а как размышление вслух.

— Процеживать, — подтвердил я. — Только и всего.

Она помолчала еще секунд пять, глядя на содержимое лотка, потом перевела взгляд на меня и произнесла:

— Ладно.

После того как Арсений увел мать в коридор — одеваться и собирать вещи, — Айгуль задержалась.

— Вы не стали с ней спорить, — заметила Айгуль негромко.

— Зачем? — ответил я. — Она права насчет трав… в каком-то роде. Кое-что относительно их эффективности даже доказано. Но бабушка ваша неправа насчет способа. Подумал, что, если скажу ей, что травы — ерунда, она решит, что я дурак, и продолжит жевать как раньше. А если скажу, что травы — хорошо, но нужно процеживать, может, послушает. И оказался прав.

Айгуль кивнула и после паузы негромко добавила:

— Баба Настя учительницей была до пенсии. Биология и химия. Она, в общем-то, все понимает. Просто упрямая.

Биология и химия. Стало быть, не темная деревенская бабка, а вполне образованная женщина, которая сознательно выбрала народную медицину — не от невежества, а от убеждения. Это меняло картину, но, по существу, не влияло на тактику: упрямых людей переубеждают не аргументами, а результатами.

— Через две недели — контрольный осмотр, — напомнил я. — Привезите ее. И проследите, чтобы процеживала.

— Прослежу, — ответила Айгуль, но не ушла.

Из коридора послышалось, как Арсений помогает матери надеть пальто, а та ворчит: «Сама! Сама надену, не маленькая!»

Заглянув мне в глаза, Айгуль тихо сказала:

— Сергей Николаевич, я знаю, что вы в это не верите, но вам нужно знать. Мне велено было передать, что вы прошли испытание.

— Кем велено? — удивился я, напрягаясь. Признаться, мне уже осточертела местная мистика.

— Теми, в кого никто, кроме нас, не верит. Они из другого мира, но в то же время заглядывают и в наш. Они сказали, что вы в нашем мире были вроде как безбилетник. Мол, ваш срок давно исчерпан, причем как головы, так и тела. Не знаю, что это значит, Сергей Николаевич… — Запнувшись, она покраснела. Было заметно, что она сама смущается всего этого, но, видимо, обязана сказать все, что ей велели передать. — Понимаете, они вроде контролеров в автобусе. И вот у вас как бы не было билета ехать дальше.

— А автобус, полагаю, — это наш мир?

— Правильно, — ответила Айгуль. — И баба Настя… ее срок еще не вышел. Злые духи… — Она снова запнулась. — В общем, это их рук дело, что бабушка умирала, а вы ее спасли. И это было ваше испытание. И теперь у вас есть билет.

Окончательно смутившись, она покраснела еще больше и смущенно пролепетала:

— Простите. — И пошла помогать Арсению.

Серьезно озадаченный, я решил обдумать все это позже, уж очень все логично получалось с моим перерождением и всей этой чертовщиной в Морках. В том, что есть некие потусторонние, а может, инопланетные, а может, божественные силы, я уже не сомневался.

Но как все это увязать с Системой, лесными духами и моим воскрешением… пока понятия не имел.

Но я обязательно выясню!

Однако, стоило так подумать, как завибрировал телефон. Кто там еще?

Сообщение было отправлено с неизвестного номера, и я понял, что это какая-то спамерская рассылка. Однако, чем больше читал, чем ниже падала моя челюсть.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.