Фото на вклейке — из личного архива Даши Гаузер

Я стою на шатком стуле и судорожно наматываю на голову модели подобие чалмы. Повсюду вспышки фотокамер — процесс ловят фотографы бэкстейджа. Понимаю, что глупо выгляжу на этом островке высоты, чуть выше модели, рост которой больше ста восьмидесяти плюс тринадцатисантиметровые каблуки. Но мне нужно за считаные минуты до начала шоу сделать головные уборы десятку девушек. Трясущимися от напряжения и усилий руками делаю последний заворот из ткани и вонзаю бриллиантовую брошь в место крепления. Севшим голосом выкрикиваю имена девочек, которым еще не соорудила головной убор. С высоты стула мне открывается целостная картина происходящего. Вижу, как над моделями колдуют дрессеры[1], парикмахеры и визажисты, собирая на показ.

Кто-то тычет меня пальцем в бок. Оборачиваюсь и вижу растерянное лицо пятнадцатилетней модели.

— Что случилось?

— У меня обувь забрали.

— Кто?

Девочка робко указывает на прожженных в модельном бизнесе близняшек. Не выпуская ткани из рук, продолжаю крутить следующую чалму.

— Где Катя? Она отвечает за обувь, — ищу взглядом помощницу, не нахожу и пытаюсь перекричать толпу.

Катя собирала вещи к показу и формировала комплекты — пара обуви под собранным луком[2] для каждой модели. И только она знает, сколько туфель взяли на показ.

— Она пошла встречать гостей, — отвечает волонтер, которого я вижу в первый раз.

— Ну это все… Ищите пакеты с дополнительной обувью.

В гримерке хаотично беснуются неизвестные мне люди, выпроводить которых получается, только применяя силу и ругаясь матом. Шестнадцать моделей, пятеро парикмахеров, столько же визажистов, девочки на подхвате и человек семь волонтеров, два амбала из охраны, висящие над ухом организаторы Недели моды и трое уцелевших после моего разгона фотографов толкутся в двадцати квадратах. Да еще партнеры выстроили охрану возле ювелирки стоимостью миллион рублей за каждое изделие.

— На подиум тоже с моделями пойдете? — спрашиваю охранников.

Чувствую, как кровь неестественно сильно пульсирует в моей голове. Мы задержали показ уже на двадцать минут, в жестких рамках расписания Недели моды это критично. Показы дизайнеров идут один за другим на одной площадке, любая задержка отражается на всех следующих показах этого дня.

— Мы снимем тебя с расписания! — кричит на меня юноша из оргкомитета Mercedes-Benz Fashion Week Russia, у которого в голове рисуется перспектива увольнения с позором из-за допущенной паузы. Его голос тонет в гуле суеты.

«Ему хоть семнадцать-то есть?» — проносится у меня в голове.

Прибегает модель с предыдущего показа с адским макияжем и котлами на голове. Беру за руки первых попавшихся стилистов, тащу их к модели: «Быстро!» и убегаю докручивать головные уборы.

Стилисты, работающие на неделях моды уже несколько лет, расшифровывают указание точно. Пять минут колдовства в восемь рук — и полностью преображенная девочка готова к моему показу.

— Даша, мы позвонили Кате, она сказала, что обуви больше нет, все, что было, уже на моделях.

Как мы могли упустить из виду одну девочку? А я знаю как. Близняшки сегодня все утро бегали по дизайнерам, то на репетицию, то на примерку, а за пять минут до показа выяснили, что не обуты… Что же делать?

— Какой у тебя размер?

— Сороковой.

Да ладно… Что за дети пошли? В пятнадцать лет рост сто восемьдесят, размер ноги сорок…

— Отлично, надень мои.

— Они же тридцать восьмого!

— Привыкай.

Ко мне подбегает юноша от Недели моды:

— Мы начинаем показ прямо сейчас, как есть, хоть с голыми моделями!

Отталкиваю его и подлетаю к модели, у которой подол платья длиннее положенного. Как это возможно? Мы же на примерке подкалывали длину. Ну правильно, вот иголки, забыли подшить. Бросаю грозный взгляд на конструктора.

— Режь!

Конструктор склоняется к ногам модели и прямо на ней осноравливает[3] низ изделия.

Краем глаза вижу, как в гримерку вплывает актриса и распахивает объятия.

— Дорогая, я пришла тебя поздравить. Офигительный показ! — растягивая каждое слово, пропела актриса. Мы обнялись и расцеловали друг друга в обе щеки.

— Спасибо. Показ еще не начался. Иди, садись в зал, молодой человек тебя проводит.

Юноша-организатор при виде звезды растерял бдительность и в благоговейном трепете побежал к ней.

— Ну ла-а-адно, потом поздравлю, — нежно протянула актриса, загадочно размахивая букетиком с предыдущего мероприятия. — А где пресса? — спросила она у юноши.

— Пойдемте, я вас провожу, — рассыпался он перед ней.

Вот как посторонних пускают на бэкстейдж? Хорошо хоть юношу обезвредила.

Так, что у нас происходит? В дальнем углу гримерки какая-то возня. Подойдя ближе, вижу, что студентка-волонтер, натягивая платье на модель, сломала молнию. И не просто сломала, а вырвала с мясом: дыра зияет, словно свежая рана, по краям свисают остатки молнии, оторванные куски ткани и нитки. В этот момент Голос Недели моды вещает на весь Манеж: мой показ начинается через пять минут.

— Шить умеешь? — спрашиваю я студентку.

— Да, — испуганно лепечет она в ответ.

— Зашивай.

— Прям на ней?

— Прям на ней.

— Так как же? У меня еще второй выход, — кричит мне вслед начинающая модель.

— Значит, пойдет другая.

Опять у меня поплывет порядок выходов. Бросаю быстрый взгляд на схему показа, понимаю, что осилить три выхода сможет только одна из близняшек.

— Рубленко!

— Да.

— Иди примерь еще один выход. Быстро, — указываю на одежду, оставшуюся без модели.

Задержка показа — сорок минут.

— Так, девочки, все за подиум! Вывозите вешало со вторыми выходами, посмотрите, все ли взяли? Аксессуары, сумки, обувь, — кричу команде. — Вам тоже на выход, — указываю в сторону подиума двум растерянным охранникам.

Хоть и поставила на каждую модель по дрессеру, обвожу гримерку взглядом, выцепляя необходимые для показа вещи среди разбросанных колготок, нижнего белья и не вошедших в показ вещей.

— Даш, посмотри на меня. Утверждаешь? — подбегает Рубленко в третьем выходе. Идеальная посадка на идеальной фигуре. Замираю. Мурашки.

— Да, — улыбаюсь я, — скорее переодевайся в первый лук.

Нисколько не сомневаюсь, что она справится с работой идеально. Готова простить даже хамское поведение. «Результат любой ценой. Это фешн, детка».

За сцену мы уже бежим по темным коридорам Манежа. Под ногами — спутанные провода и сценическое оборудование. Толпа моделей, визажистов, парикмахеров, дрессеров, фотографов, охранников с кучей реквизита, рейлами с одеждой, спотыкаясь и толкаясь, сметает все на своем пути. Топот заглушает Голос Недели моды, возвещающий о начале показа. За кулисами темно, тесно и душно. Я повторяю маневр, который совершила двадцать минут назад в гримерке, только уже с помощью охраны: посторонних, в том числе прессу и блогеров, выводят. Представляю, что они обо мне напишут. Но это единственный способ сделать показ качественно. «Результат любой ценой» — повторяю я свою мантру.

— Девочки, построились в порядке выходов, — берет на себя функции руководителя режиссер. — Вот карта показа, — указывает он на ватман с приклеенными к нему фотографиями моделей: Рубленко, Ким, Зайка, Савченко, Рудакова, Жук, Круз…

Нервно поправляю каждую модель лично по несколько раз. Ругаюсь на стилистов — модель должна быть собрана идеально: вылизанная до миллиметра прическа, безупречный макияж, маникюр, отутюженная одежда, расправленные складки с идеальной посадкой.

— Дашенька, можно я накрашу губы моделям? — растягивая слова, спрашивает визажист.

— В смысле? — я чувствую, что от негодования у меня на лбу выступают крупные вены. — Вы до сих пор не накрасили губы? Вас же сто тысяч человек здесь… Жесть… — выдыхаю. — Конечно, быстрее!

Я знаю, что перенапряжена. Но готова держать еще удары. По телу прошел озноб, в голове забила барабанная дробь, кровь так резко прилила к вискам — на секунду подумала, что теряю сознание. Нет, обошлось. Тайком смотрю из-за кулис. Полный зал. В проходах стоят люди, которым не хватило места. Ищу на первом ряду Эвелину, Ляйсан[4] и Юлию Ковальчук, которые обещали быть. Пока не вижу.

— Даша, все модели на месте, рассадка гостей закончена. Начинаем? — спрашивает режиссер.

— Не-е-ет, — вопит запыхавшийся юноша. — Мы ждем депутата Государственной думы. Он подъезжает.

— Начинаем! — отвечаю в полной готовности отработать двадцатиминутное шоу.

— Свет! Музыка! — слышу обрывки запускающегося механизма в рацию. — Поехали!

Наступила абсолютная темнота. Я подумала, что мне хочется задержаться в ней, как в укрытии. Ведь когда включат софиты и подиум зальет свет, зрители увидят очередную коллекцию во всех деталях и ракурсах. С первых рядов можно оценить даже качество строчек. Свет будет настолько ярким, что все мои живописные изыски станут плоскими и понятными, как становится понятна структура вещества ученому, рассматривающему ее в микроскоп. Коллекция на подиуме как только что родившийся младенец, привыкший к уютной утробе матери, — при ярком свете медицинского оборудования, в новом для него воздушном пространстве и после резких шлепков по нежной коже, его уютный мир исчезает.

Я вздрогнула под первые громкие звуки музыки. Экран за кулисами, на котором шла прямая трансляция показа, стал ярким — вышла первая модель. Рубленко. Смотрю на монитор, затаив дыхание. Она прекрасна, на ней скульптурное платье с развевающимся ассиметричным шлейфом. Первый выход самый ответственный: нужно заявить тему коллекции, но не раскрыть полностью, только намекнуть. Это должен быть сильный, запоминающийся образ, так как именно он станет обложкой фотоальбомов коллекции на сайтах различных СМИ. Это визитная карточка коллекции «Органика» сезона весна-лето 2017.

Вспышки фотокамер ослепили меня и вернули к реальности. Вот как фотографы умудряются испортить волшебный момент? Что они хотят запечатлеть? Блаженное лицо дизайнера с открытым ртом? Всегда с болезненными ощущениями и дрожью от воспоминаний просматриваю фотографии с бэкстейджа. Вот я исхудавшая с ввалившимися щеками и синяками под глазами, цвета мрачной оливки в восемь утра на репетиции. Вот я ростом метр шестьдесят неуклюже приподнимаюсь на цыпочках, пытаясь дотянуться до прически модели. Вот я оцениваю пробный макияж у моделей, щурясь и собирая всю усталость в паутину морщин. А здесь я уже с металлическим блеском в глазах отдаю деспотичные распоряжения визажистам, что переделать. Ни одной фотографии, где я мягкая и счастливая. Зато когда фотографам удается передать атмосферу за кулисами, получается магическая история. Созданные мной образы проступают из темноты в нарастающих лучах софитов. Лишь поэтому фотографы здесь.

Модели стали прибегать после первого выхода и в тесном полумраке собираться для второго. Обычно профессиональной модели требуется всего минута, чтобы при помощи дрессеров переодеться. Но бывают сложные выходы, где многослойность или дизайнерский крой заставляют задержаться. Случается и так, что платье оказывается задом наперед и приходится заново переодеваться. Задержки с выходом моделей на подиум происходят на каждом показе, это частично рушит выверенный порядок. Обычно при создании структуры и режиссуры шоу я рассказываю историю, где одна форма перетекает в другую и каждый цвет поддерживает соседний. Правильно подобранная музыка превращает эту историю в завораживающую мистификацию. Я плету свое волшебное кружево.

— Даша, посмотри на меня, — девочки за много сезонов сотрудничества со мной знают, что я лично проверяю, правильно ли собрали модель для выхода.

Я выкладываю в нужную сторону драпировку, одергиваю низ изделия, проверяю, не поехал ли средний шов на спинке, и отправляю модель на подиум. Отряхиваю следующую от прилипших ниток, поправляю прическу так, чтобы открыть уши с дорогущими серьгами из белого золота с изумрудами, и хлопаю по спине, тем самым извещая, что она готова.

Чувствую сильный толчок в бок, меня сносит собственная же модель. Она мчится к рейлу со вторыми выходами. Рубленко… Вспоминаю, что у нее три выхода, подбегаю, чтобы помочь переодеться.

— Даша, у нас одна модель подвернула лодыжку, она не сможет сделать второй выход.

Жесть. А я после показа буду расхваливать прессе эту адскую обувь, рассказывая о ее удобстве…

— Кто?

— Устинова. У нее остался розовый жакет с брючками.

Кого же я впихну в сороковой размер? Озираюсь, выцепляю взглядом пятнадцатилетнюю модель, ту самую, у которой забрали обувь старшие сестры по цеху. Длинноногая тонкая лань с красивым и модным лицом, которую очень скоро заметят букеры и «продадут» за границу, сначала в Китай, затем в Европу. А у меня ее первый показ. Я расписала на нее всего один выход, посчитав, что для начала достаточно, но обстоятельства распорядились иначе. Блестяще отработав свой выход, она, переполненная адреналином сцены, пытается отдышаться в уголке.

— Готовьте Круз. И пусть Устинова отдаст ей свою обувь.

«Результат любой ценой». Но никто не знает, что это за цена. Все видят только красивое шоу, вылизанных моделей в дизайнерской одежде, излучающих праздник. Для зрителей этот день такой же, как и предыдущий, им неведомо, что за двадцатиминутным шоу стоит полугодовая интенсивная работа целой команды высококвалифицированных специалистов-фанатиков, три недели голода моделей, сожженные волосы и лодыжка Устиновой.

— Даша, у нас девочки все вышли, осталась одна модель, но там что-то с платьем. Запускаем общий финал? — кричит мне в ухо выпускающий режиссер.

Я оглядываю всех моделей и вижу, как целая толпа дрессеров кружится над Ким.

— Девочки, построились на финал, — командует режиссер.

— Нет, у Ким последний выход! — кричу я с отчаяньем.

Завершающий образ для показа — как развязка в романе, где наступает катарсис. Это самое сложное и потрясающее платье. Без него нельзя. Это все равно что из фильма «Великая красота» вырезать сцену с фламинго. Платье должно выйти любой ценой. Я подбегаю к группке дрессеров, хлопочущих над Ким.

— Что случилось?

— Она не влезает. Молнию заклинило.

Что ж сегодня с молниями-то?

— Разрезайте молнию и зашивайте на ней.

За секунду платье было распорото, Ким быстро влетела в него, оставалось зашить.

— Даша, мы не можем больше подиум держать пустым. Мы запускаем финал, — бьется в истерике режиссер.

— Нет! Ждите! Нам нужно всего полминуты, — не оборачиваясь, кричу сорванным голосом режиссеру. — Берите еще иголки и шейте в несколько рук, — отдаю распоряжение команде.

Хватаю иголку с первой попавшейся ниткой и лихорадочно приступаю к делу сама. И… слышу финальную музыку. Оборачиваюсь лишь для того, чтобы утвердиться в самых мрачных подозрениях: режиссер выпускает девочек на финальный выход. Мой четко выстроенный мир поплыл… и рухнул. Я почувствовала подступающую тошноту.

Меня кто-то взял за руку и потащил к подиуму.

— Приготовься на поклон, — услышала я бесчувственную команду режиссера.

На поклон я вышла ошеломленная наглостью, порвавшей мое волшебное кружево. Растерянно улыбнулась под яркими софитами, все еще держа иголку в руках, не слыша ничего, кроме сумасшедшей барабанной дроби в висках.

Перед глазами туман. Чувствую липкие прикосновения. Меня обнимают вспотевшие модели. Я слышу слова благодарности и поздравления. Команда хлопает и улюлюкает, встречая с подиума.

— Дорогая, ты наш любимый дизайнер, — окружают меня близняшки.

— А вы мои, — посылаю искренний воздушный поцелуй вдогонку, они уже убегают на следующий показ.

— Даша, спасибо вам большое, что поверили в меня, — чистота благодарных глаз пятнадцатилетней Круз как глоток свежего воздуха в этом ненормальном дне.

— Верь в себя, малышка, у тебя все впереди, даже Неделя моды в Париже, — отдаю свою последнюю частичку тепла. Через пару лет Милана Круз возьмет все мировые подиумы, а сейчас она моя малышка.

За кулисами включили свет, и я увидела пробивающихся через охрану многочисленных гостей.

— Пропустите всех.

В мгновенье ока возле меня и звездных гостей оказались репортеры. Гости с удовольствием отрабатывали светскую хронику. Я принимала цветы и поздравления, не разбирая слов. Слезы душили изнутри, но я улыбалась профессиональной улыбкой, позируя фотографам. Долгожданных звезд, на которых я рассчитывала, за кулисами не было, я подумала, что их задержала пресса или они поспешили на следующее мероприятие.

Затем полились бесконечные однотипные интервью, на которых я работала все с той же улыбкой. «Говори через улыбку», — совет редактора рубрики на ТВ встроился в мой ДНК.

— Освободите помещение, начинается следующий показ, — бесцеремонно вторгся в съемочный процесс юноша-организатор.

— Пойдемте в мою гримерку, там и доработаем, — предложила я журналистам.

Большой толпой с кучей камер, оборудования и света мы двинулись через кордон охраны на бэкстейдж. В гримерке был погром, оставленный моделями после сборов. Повсюду валялась одноразовая посуда, мятые пакеты, упаковка от подарков и забытые скомканные вещи. Картина напоминала спальные кварталы Шанхая двухтысячных. Меня ждали уставшие родные, близкие друзья и остатки моей команды, чтобы подвести итоги дня и поздравить.

— Еще немного, мои хорошие, — прошептала я, развернулась и направилась с журналистами в общую зону, где готовили моделей на следующий показ.

Раздав десяток интервью, поблагодарив команду визажистов и парикмахеров, взглянула на часы: прошел еще час. Я поплелась обратно в гримерку. Там было уже пустынно, остались только любимый, сестра и подруга. С грустью подумала, что не успела поблагодарить команду и обняться с родными, села на стул, сняла тесные туфли с отекших ног с кровавыми мозолями и выдохнула. Только сейчас я осознала, как сильно у меня болит голова.

— Дайте воды и таблетку.

— Что болит?

— Все.

Сестра принесла «Найз» и стакан холодной воды. Я вытянула ноги, выпила таблетку и прижала холодный стакан к виску.

— Что это было?..

Началось все с мечты — создавать красивые платья. Помню свою первую работу в Москве в две тысячи шестом году. В большой неуютной комнате, бок о бок с десятком офисных сотрудников, я тайком разглядывала глянцевый журнал, который прятала под столом. Долистала до коллекции Александра Маккуина, по коже прокатилась волна мурашек. Тогда еще не понимала, что мое призвание тоже где-то рядом. Игнорируя знаки тела, я продолжала трудиться из угасающих сил над дизайном упаковки, сайта и полиграфии для дешевой марки косметики. Руководство это устраивало: средний дизайн среднего продукта для среднего потребителя. Мне казалось, что я застряла где-то между версткой задников для нескончаемых тюбиков с кремами и баннеров с изображениями лекарственных растений. Все дни были похожи друг на друга. Все будни трех лет как один замедленный неказистый день сурка.

Я познала многие прелести офисной культуры: субординацию, скучнейший дресс-код, наказание рублем, заговоры, гонение коллективом, бойкот, разгульные корпоративы и бессистемный контроль со стороны руководства.

Я не видела выхода из сложившейся ситуации и загнала себя в порочный круг. Мне не хватало мудрости понять, что происходит, и не хватало смелости разобраться с этим. Казалось, если уволюсь, умру с голоду где-нибудь на улице. Мне действительно так казалось, даже нет, не так: я была в этом уверена. У меня были четкие установки из детства, что нужно много работать, чтобы мало зарабатывать. Что я должна рассчитывать только на себя и не просить помощи. Что неспособна сделать свой проект, приносящий изобилие, и не достойна чего-то большего. Я совсем забыла, как звучит мой внутренний голос, по вечерам заглушая его алкоголем под злые байки о несовершенстве руководителей. И открыла в себе дар язвительного непризнанного гения, который ничего не создал, и философа, которого слушал один человек — мой бойфренд.

Я часто болела, вернее болела каждый день, с поправкой лишь на то, смогу ли в таком состоянии выйти на работу или нет. Симптомы были разные — от ангины и пониженного давления до панкреатита, но суть одна — тотальное неудовлетворение.

Ранним утром я шла на работу по пустырю от метро «Полежаевская» вдоль бесконечного бетонного забора с нецензурными надписями до 5-й Магистральной как можно дольше, чтобы отсрочить начало рабочего дня. Пятнадцать минут маршрута растягивались в мои двадцать пять минут тошноты, которая непременно наступала при воспоминании о предстоящих рабочих процессах. Было ветрено и грязно на стихийной пустынной тропе, было страшно и опасно идти в ногу с маргиналами, вышедшими опохмелиться. Но это были лучшие двадцать пять минут свободы за весь рабочий день.

Я приходила в офис, отмечалась, получала первую докладную от охранника за опоздание и поднималась на свое рабочее место. Неудобный стол и стул, расположенные в проходе возле колонны; серые стены; яркие мигающие люминесцентные лампы и всегда опущенные кривые жалюзи на окнах «выстегивали» с первых же минут. Принесенные из дома денежное дерево, фиалка и даже кактус умерли в первую же неделю.

— Дарья, — прокатился мужской рык по второму этажу здания. Все замерли, гадая, пострадают они «прицепом» или нет.

Я неслась по длинному мрачному коридору в кабинет руководителя и владельца семейного бизнеса в одном лице Дмитрия Крыжина, выстукивая каблуками марсельезу. За столом переговоров уже собрались все его жены, кровные родственники и сваты. Скромно зависаю в дверях, распознавая настроение.

— Ну, а что вы там висите? Проходите, присаживайтесь и объясните, почему еще не готова верстка буклета?

— Я тружусь над вашим заданием по разработке имиджа в журнал «Л’Этуаль», который сдавать завтра.

— Почему вы не поручили верстку Наталье?

— Она не владеет Кварком[5].

— Отдайте ей верстку задников.

— Я давала, но вам не понравился результат.

— Чем тогда она занята?

— Разбирает и сканирует прессу.

— Дизайнер за семьсот долларов сканирует прессу? — закипает Дмитрий. — Вы что, неспособны обучить человека?

— Ее легче уволить, чем обучить, — нарываюсь сама на увольнение, осознавая, что Наталью, дочку подруги жены, никогда не уволят.

Присутствующие ахнули. «Нахалка», — доносится со стороны матери Дмитрия, Антонины Николаевны.

— Когда будет готов имидж для «Л’Этуаль»? — сверлит меня взглядом муж сестры Дмитрия.

— Если приступлю к доработке прямо сейчас, к вечеру будет готов.

Враждебная тишина вонзается в уши.

— Идите и пригласите Наталью.

— Хорошо, спасибо.

— Она еще и огрызается, — шипит Антонина Николаевна.

Я выскользнула в приоткрытую дверь, зацепив все эпитеты, которые прозвучали. Я была неудобна с точки зрения дисциплины, но они не могли найти мне замену вот уже три года, поэтому терпели.

— Наташа, пройди к Дмитрию в кабинет.

— Опять пожаловалась?

— Ага, а еще предложила тебя уволить.

Наташа зыркнула на меня ненавидящим взглядом, взяла блокнот, ручку и побежала на ковер.

Днем я перебирала напитки, от кофе до мате, которые могли дать подобие силы, заглушив мою печаль, и останавливалась на пиве к вечеру. Притащившись домой к половине восьмого с другого конца Москвы, я плюхалась в ободранное кресло на балконе и напивалась в слепой беспомощности. Напротив меня устраивался Рустам, мой молодой человек, с которым мы вместе приехали из Магнитогорска покорять Москву. Мы вели «умные» беседы, обсуждая новинки кинематографа и литературы, вспоминая факты биографий многострадальных художников, мечтали когда-нибудь проявить свой творческий потенциал и вырваться из этой дыры.

Я считала себя продвинутой интеллектуалкой, недоумевая, почему карьера не приносит удовлетворения. Раз за разом проживала один и тот же поведенческий паттерн: глушила алкоголем неудовлетворенность от нелюбимой работы. Радости жизни меркли в свете этого устоявшегося шаблона. Уставшее тело плелось в офис, уставший разум выполнял однотипную механическую работу, уставший дух не подавал признаков жизни, отрезая от источника вдохновения. «А я только что встал и уже устал», — слова песни группы «Ноль» каждое утро звучали как приговор.

Восьмое июля — мой день рождения; очень надеюсь, что коллектив не устроит балаган с поздравлениями и я спокойно исчезну из офиса ровно в шесть. Напьюсь дома, а завтра не выйду на работу. От такой перспективы я аж подпрыгнула от радости. Буду пластом лежать и не двигаться, просто ни одного движения не сделаю. Постараюсь забыть, что у меня в жизни есть работа, коллектив и офис.

К половине шестого у нас в комнате сломался кондиционер и через раскрытые окна вместе с пылью стала проникать духота знойного июля. Без десяти шесть в кабинет ввалилась вся офисная братия с сухим бисквитом под самодеятельную хеппибездейтую. Меня передернуло. Мне вручили открытку с приторными котятами, на развороте которой я узнала старательный почерк Наташи, внизу, как водится, сердечки; разношерстные цветы и ветки, нескладно сложенные в букет, обернутые куском цветного целлофана, в центре которого красовался красный бант на скрепке, и бутылку шипучего с неизвестным и незапоминающимся названием. В руках у бухгалтера — почтовый конверт. После песни, пожелания успехов в работе и личной жизни пришлось хрустеть бисквитом в неудобной тишине. Последние силы были потрачены на вежливую улыбку. Кто-то ушел, совсем бесчувственные остались выпить и поговорить. Духота нагнетала обстановку, липкий пот лился ручьем. Я смиренно глотала застрявшие в горле отвратительные пузырьки.

Как я здесь оказалась? Что со мной не так?

Когда шипучка закончилась и все разошлись от моего стола с эхом невразумительных, не относящихся ко мне пожеланий, я выскочила из офиса, стыдливо заглушая волну слез. Всю дорогу до метро держалась под пристальными взглядами сослуживцев, держалась на эскалаторе, держалась первые две станции, на третьей — волна накрыла, ослепляя и поднимая смешанное чувство неудовлетворенности, стыда и жалости к себе. Несчастье навалилось тяжелой ношей. Выйдя из метро, я уже не сдерживалась. Если вы в тот день видели утопающую в слезах девушку в районе Нахимовского проспекта — это была я.

В этот день рождения я с блеском отпраздновала предательство себя.

На следующий день не вышла на работу, сорвав все сроки сдачи буклета в печать. В отделе были еще два дизайнера, которые могли работать над буклетом. Но у Дмитрия было маниакальное убеждение, что все проекты должны проходить через меня. Вышла я только в понедельник, иссохшая и вялая. Ватное состояние было своеобразным абсорбентом гнетущей реальности.

— Дарья, — пронеслось по коридору.

Я бежала. Как только зашла в кабинет, сквозняк с грохотом захлопнул за мной дверь. Мне почему-то стало неловко за этот звук. Сердце колотилось. На меня смотрели все кровные и не кровные родственники семьи Крыжиных.

— Дарья, почему вы так и не сдали буклет к сроку? — ледяные нотки в голосе Дмитрия немного отрезвили ум.

— Извините, Дмитрий, я немного приболела, но я отдала распоряжение Ольге, чтобы она закончила работу, и уже сегодня макет уйдет в печать.

— Я не утвердил эту вашу дешню, — Дмитрий был парнем из девяностых, который запросто кидал в сотрудников тяжелой канцелярией из малахита со своего стола.

— Да, знаю, сегодня все исправлю.

— Дарья, вы понимаете, что ваш отдел мертвый? Как я могу вам доверять, если вы неспособны обучить людей и постоянно болеете? Вы срываете сроки, ваши подчиненные выпускают откровенный шлак. Нафига вы мне все нужны, вас кормить?

Стыд настойчиво поднимался из памяти. Я вспомнила, как на линейке перед всей школой нашу троицу отчитывали за двойку по поведению. А ведь мы просто во время урока пробежали по коридору, громко хихикая. «Как не стыдно? Как пионерские галстуки не жгут вам грудь?» — эту фразу помню до сих пор. Девятилетним ребенком я представляла яркую картину, что за любую провинность у меня вспыхивает обжигающее пламя праведного пионерского галстука. Только когда упразднили пионерскую организацию и мы в восьмом классе сняли обязательный элемент с шеи, я вздохнула полной грудью.

— Простите, Дмитрий, я постараюсь все исправить!

— Постараюсь? Да вы не способны ни на что, кроме как оправдываться и болеть. Идите вы на … со всей своей шоблой.

Меня прошиб холодный пот. По позвоночнику прошел электрический разряд. Вот он — момент истины! Вот она, правда! Пространство со шлепком выдавило меня из компании, как инородное тело.

— Хорошо, — ответила я и вышла. На этот раз дверь жалобно заскрипела и тихо щелкнула замком.

Я зашла в туалет, села на подоконник и заплакала. Так просидела пару часов, не в силах оттуда выйти. Меня никто не успокаивал, все притихли в ожидании развязки. Немного восстановившись, я прошла в отдел кадров и написала заявление по собственному желанию. Мне его заверили.

— Надо подождать, — резюмировала начальница отдела.

— Чего?

— Решения Дмитрия.

— Э-э-э, так вы сходите к нему и узнайте.

— Он сейчас не в духе, не хочу попасть под горячую руку. Может, останешься?

Я отрицательно покачала головой. Не зная, как поддержать запуганную женщину, которая вот уже три года не могла найти мне замену, я направилась к своему рабочему месту. Собрала свои пожитки под одинокое клацанье Наташи по клавиатуре. Люминесцентная лампа над моим столом с треском замигала на последнем издыхании и потухла, издав протяжный «дзинь». Стол и доска над ним осиротели, оголив безобразие этого места.

— Всем пока, — попрощалась я с растерянными сослуживцами.

— Пока, — без энтузиазма проводили меня люди, с которыми я так долго делила затянувшиеся рабочие будни.

Когда я вышла на улицу, дул свежий ветер и светило солнце. Я подставила лицо его лучам. Было приятно. Я свободна. Тело мое расслабилось и обмякло, я села на лавочку и расплакалась. Это были слезы тихой радости. Я свободна. У меня не было ни одной идеи, чем буду заниматься, отсутствовали какие-либо накопления, но я почувствовала поднимающуюся изнутри силу, которая пульсировала в каждой клетке моего тела. Я свободна. Ветер обдувал мое лицо, я сделала большой вдох и почувствовала особенный воздух внутри. Он был другим, я не могла им надышаться, как будто много лет была пленницей с ограниченным доступом кислорода и света. Мягкие теплые лучи солнца проникали под кожу и растекались вместе с кровью по всему организму с осознанием — Я СВОБОДНА. Я все сделала правильно, ни капли сожаления и страха.

Придя домой, я написала на листе бумаги формата А4:

и повесила его в центр чистой белой стены. Так просто и непросто было совершить этот шаг. Я шла к нему три года с того самого дня первой рабочей недели, когда поняла, что такой формат мне не подходит. Ритм офисных будней противопоставлен биоритмам природы, нарушена гармония, сбиты все циклы. Жесткая обусловленность временем, пространством и правилами компании делают из человека бездушную машину. Но я выкарабкалась, у меня получилось.

Я решила понять, о чем действительно мечтаю и чем хочу заниматься. Для этого отправилась на родину в Сердобск. Стояло жаркое лето с проливными дождями, мой распорядок дня замедлился. Я никуда не торопилась, много гуляла, возвращаясь воспоминаниями в детство. Вот здесь я упала с яблони, ободрав кожу от шеи до пупка; ссадины заживали все лето, зато я добыла зеленое незрелое яблоко, посыпала его солью и оно стало сладким. А здесь продавали самый вкусный бородинский хлеб, за которым я ездила на велосипеде, а на обратном пути медленно шла пешком, чтобы насладиться хрустящей корочкой. Здесь стояли автоматы с газировкой, на которую мы бережно откладывали «трюльнички»[6], честно заработанные на детском концерте. Вот церковь, в которой меня крестили, там запах ладана окутывает с головы до ног, там завораживает роспись потолка. Вот речка Сердоба, в которой мы плескались, а потом, окоченевшие, выскакивали на песчаный берег, усаживались в кружок и за пару минут сметали незамысловатый «ланч», из сочных помидоров «бычье сердце» с бабушкиного огорода и бородинского хлеба.

Возвращаясь с прогулки, мы садились пить мамин фирменный чай, с душицей, чабрецом, липой, зверобоем и тысячелистником. Рецепт со временем видоизменялся, но всегда хранил незыблемые ингредиенты — мамину щедрость, заботу, мудрость и любовь.

Так я провела месяц, очищаясь от токсичных установок, исцеляясь памятью об истинной себе и любовью родных людей. За это время мне неоднократно звонили все родственники Дмитрия с целью вразумить и вернуть в обойму. Предлагали новые условия и увеличенную зарплату. После их безуспешных попыток в качестве контрольного выстрела позвонил сам Дмитрий и как ни в чем не бывало спросил, когда я выйду на работу. Осечка. Я осталась честной с собой. Дмитрий не плохой человек и уж тем более не злодей. Но в моей жизни он стал фигурой, которая вобрала в себя все несовершенства офисной культуры. Мне нужен был суровый хлыст, чтобы прийти в себя.

Так чего же я хочу?

Сразу после университета я год отработала в Магнитогорском театре оперы и балета художником-бутафором. Это был опыт дедлайнов и нулевых бюджетов, когда художник-постановщик приносил вместо эскизов предметов список, напечатанный в ворде. Дополнительных указателей не было, мы могли только догадываться об эпохе, стилистике и цветовой палитре. Чтобы сделать куропатку, я сама добывала ее изображение, и это было непросто: в двухтысячном году источником информации были в основном книги. Сама конструировала, разрабатывала технологию, подбирала материалы и мастерила. На куропатку по плану отводилось пять часов. После пяти часов вырезания тушки из поролона, пошива крыльев из обрезков ткани — по сути мусора швейного цеха — и окрашивания птицы гуашью необходимо было переключиться на создание гигантских станционных часов. Это означало, что я буду сбивать доски и ДВП, пока не получится нечто похожее на конструкцию часов. Потом ее предстояло расписать так, чтобы зрители даже с последнего ряда поняли, в какое время главный герой отправляется в путешествие. За пару дней до премьеры мы оставались в театре в ночную смену. Мы работали сверхурочно бесплатно, зная, что через два дня актеры выйдут на сцену и у них в руках оживет та самая куропатка, эскизом которой явилось слово, напечатанное в ворде. Этот опыт научил меня, что из ничего и мусора в жестких рамках дедлайна можно сделать что угодно.

Тогда в двухтысячном году начальница бутафорского цеха, наблюдая за мной и моими самодельными нарядами (я немного шила для себя), сделала вывод:

— Даша, тебе нужно создавать одежду.

Это было неожиданно. Я об этом и мечтать не смела. Только украдкой поглядывала на страницы журнала Burda Moden.

— Как это, стать модельером без опыта и знаний?

— У тебя есть опыт создания куропатки из мусора, — засмеялась начальница, — после этого ты можешь все.

Я вспомнила этот разговор. Тогда у меня не было веры в себя, сейчас есть. Я мечтаю стать дизайнером одежды, создавать коллекции и презентовать их на Неделе моды. Да-а-а-а-а. Именно об этом я и мечтала все эти годы. Хочу производить красоту и уникальные вещи. Платья. Я влюблена в них, и только в них. Никаких версток, упаковок и сайтов. Одни лишь платья. Представила, как буду выбирать ткань, касаясь, чувствовать ее состав и качество. Буду рисовать эскизы своих снов, примеряя на себя. Вместе с конструктором буду работать над идеальной посадкой, со стилистом — фантазировать над подачей образа на подиуме. Как это возбуждающе красиво.

Ого, вот это я взлетела. Меня пробила дрожь. Это настоящее, мое. И я хочу приступить к работе немедленно!

Правда, оставался открытым вопрос: как воплотить мечту в жизнь? Я закончила художественно-графический факультет, меня учили скульптуре, живописи и рисунку. Могу немного шить. Но не умею конструировать, выстраивать бизнес, внедрять продукт и продавать. Однако меня это не остановило.

Сбережений, по предварительным подсчетам, хватало на закупку нескольких метров ткани для образцов, оплату аренды квартиры за месяц и скромные продукты. Отлично, у меня есть месяц.

Я нашла учебник по конструированию и с головой погрузилась в процесс. Это было сложно, но внутренняя сила правды поддерживала и направляла. Чутье подсказало, что процесс пойдет легче, если совместить классический способ построения лекал с методом наколки. Я купила портновский манекен, и началось. На манекене изделие можно создавать как скульптуру. Закрепляешь материал, закалываешь складки, вонзая булавки в мягкое тело манекена, и отсекаешь ножницами лишнее.

Я испытывала кайф от работы над конструкцией. Да, он был особенный, через сопротивление, когда в итоге сдаешься цифрам и линиям, но он был. Наслаждалась методичным раскладыванием ткани и лекал на столе, звуком скользящего мела и хрустом волокон, рвущихся от нажима лезвий ножниц. Под шум допотопной швейной машинки «Чайка» (бабушкин подарок) я входила в своеобразный транс, рождающий нечто материальное, которое можно потрогать, надеть и отправиться покорять сердца.

Первую коллекцию из пятнадцати образов я построила и отшила сама. В запланированный месяц не уложилась. Проколола не один ноготь машинной иглой, исполосовала кожу рук ножницами, но была тотально счастлива от того, что произвожу на свет платья — отражения истинной меня. Дизайн — это мои сны; ткань — эмоции; крой и посадка — ум; ритм и стилизация — сердце.

Мы переехали в скромную однокомнатную квартиру с социальным ремонтом на окраине Москвы и перешли на гречку. Когда кончились все денежные и продуктовые запасы, в ноябре при температуре минус восемнадцать я продала свое единственное зимнее пальто на интернет-площадке частных объявлений. Остро встали бытовые вопросы: что есть, в чем выйти в мороз на улицу? Не было средств на покупку проездного, и я отказывалась от встреч с друзьями. Заработок молодого человека покрывал аренду квартиры. Первого числа месяца мы ждали с тревогой, потому что работодатели грешили задержками заработной платы.

— Даша, может, пока не поздно, вернуться на работу? Ведь Дмитрий будет рад принять тебя обратно, — как-то раз спросила подруга.

Никто не понимал моих причуд. Как можно уйти с такой должности с хорошим окладом в никуда?

— Что она делает? — спрашивали друзья у Рустама. — Коллекцию? Зачем? — недоумевали они. — А почему она не работает?

Вопросов было много, и прилетали они из разных мест. В моменте, выбирая, что готовить на завтрак, обед и ужин — гречку или гречку, — можно было сломаться. Но у меня была непоколебимая, железобетонная вера. Вера, сложившаяся из наслаждения, любви и интереса. Я была готова сидеть на гречке, только лишь бы шить платья. Я была свободна духом в несвободе обстоятельств. Жизнь происходит и без денег. Веры одного человека достаточно, чтобы запустить бизнес. Пусть весь мир сомневается, но один человек с чистым чувством творит чудеса.

Самое первое платье я долго накалывала на манекене. На эскизе было все просто: платье-баллон, форму которого задавали ассиметричные складки чуть выше груди. Для него я выбрала лен с нанесением графитового цвета, текстура которого была похожа на прорезиненную. Лен хорошо держит форму, и складки получились жесткими, как я и хотела. Платье вышло концептуальным, асимметрия кроя напоминала творения японских дизайнеров. В это платье я вложила столько любви и веры. Хотела доказать всему миру, что не сошла с ума, а просто делаю то, что люблю больше всего. Платье стало хитом на долгие годы, я специально не снимала его с производства. По сути, оно было таким же напоминанием «я могу», что и листок на стене с надписью «Подвиг № 1. Уволилась с работы». Мое первое платье, которое случилось в две тысячи шестом году, и сейчас актуально.

Первое изделие готово. Но что дальше? Мне пришла идея, что на площадке частных объявлений, где продала свое пальто, можно продавать и платья. Для этого нужны фотографии. У меня была четкая картинка в голове, что фотографии должны быть как в журналах, то есть профессиональные.

Я договорилась с друзьями, фотографом и начинающей моделью о съемке. Денег на аренду студии не было, поэтому я выкрасила стены съемной квартиры в белый цвет и раздвинула мебель. Получилась импровизированная студия. Так были сделаны приличные фотографии изделий первой коллекции на модели совершенно бесплатно.

Выложила платья на продажу. В то время, ничего не понимая в бизнесе, я считала цену на изделия исходя из себестоимости: заложив работу портного и конструктора, плюс стоимость ткани и фурнитуры, потом умножала эту сумму на два. Получалась очень привлекательная цена для клиентов.

Дополнительно завела блог в ЖЖ[7], где в различных профильных сообществах со своей целевой аудиторией выложила фотосессию с ценами. Тогда соцсети только набирали популярность, и я была дизайнером-первопроходцем.

Помню ощущение, когда пришло первое сообщение с вопросом об условиях покупки: удивление от того, что кому-то интересны мои вещи. Помню первый заказ и страх: «А вдруг не сядет по фигуре? Что я скажу, когда она увидит непрофессиональные швы?»

— Это то, что нужно, — сказала Катя, первая покупательница. Она пришла из ЖЖ.

Я кивнула, до конца не понимая, нравится ей платье или нет.

— А вот это что? — спросила она, указывая на новую модель, которая еще нигде не засветилась.

— Новое платье.

— Я померяю?

Я кивнула. Катя надела белое облегающее платье с ассиметричными застежкой и горловиной.

— Вау! А его можно купить?

— Можно заказать.

— Отлично. Беру. Что еще есть?

Здесь я поняла, что нужен ассортимент.

Было приятно получать комплименты от незнакомых женщин. То, что я делала, больше напоминало порыв слиться со своей страстью к моде в хаотичном танце самодеятельности. Как выяснилось позже, этот микс искренности, творческого огня и незаживающих пальцев стал ключом к сердцам женщин. На платья из первой коллекции было собрано столько заказов, что пришлось нанимать швей-надомниц. Развесив все отшитое, я увидела, что некоторых платьев было по два, и испытала первое наслаждение от тиража. Два одинаковых платья — это уже тираж. Я вытанцовывала кренделя от радости.

Я масштабировалась.

Через ЖЖ меня нашли организаторы фестиваля моды «Бархатные сезоны» в Сочи под патронажем Вячеслава Зайцева и предложили встать в шоуруме Зимнего театра в рамках мероприятия. Все было новым и интересным, и я «вписалась» в проект. Купила билет в Сочи, нашла съемное жилье у частников, упаковала два чемодана с платьями и полетела с нулевым бюджетом.

— Как ты вообще решилась поехать в другой город без копейки в кармане? — удивлялась потом подруга.

— Как это с пустыми карманами? У меня были платья.

— А если бы не продала?

— Не было такого варианта, — я задумалась. — Если я буду сомневаться, ничего не получится, понимаешь?

— Понимаю.

В тот момент я сама была тотальной верой в себя. Это чувство останется со мной на одиннадцать лет.

Я долго думала, как назвать бренд. В одном интервью певицы Дианы Арбениной я услышала, что людям всегда интересна история человека, так называемый путь героя. Так для меня сложилось понимание структуры бренда: столпом и создателем является дизайнер, и у него есть имя — Даша Гаузер. Называя бренд своим именем, буду говорить честно и открыто. Буду пристрастно следить за качеством продукта, так как на нем стоит мое имя. Я продаю часть себя, мой путь, а это неиссякаемое творчество во всем.

Для логотипа выбрала простой шрифт Century Gothic и заказала черные тканевые этикетки. Жаккардовым переплетением белыми нитками на них было выткано Dasha Gauser. Момент, когда получила с производства небольшую коробку с ними, — радость и благодарность в точке невозврата.

Я так увлеклась творческим процессом, что не сразу осознала, что скромная квартирка на окраине Москвы превратилась в подпольную Мекку для модниц. Стильные девушки на дорогих автомобилях подъезжали к обшарпанному первому подъезду типовой девятиэтажки, набирали код от входной двери, которая со скрипом открывалась и ухала всей своей тяжестью за ними. На высоких каблуках они цокали пешком по темным убогим лестницам до второго этажа и звонили в седьмую квартиру. Я стеснялась своего жилища, что-то бубня в свое оправдание. «Расслабься, все так начинали, — бросила мне как-то высокая статная блондинка, с головы до ног одетая в дизайнерские вещи и с сумкой Prada. — Платья-то огонь. Я готова ехать за ними в самую тмутаракань». В тот день она купила пять платьев, а уходя, подкинула коммерческий ход: «Даш, подними цены в два раза — начнешь зарабатывать». «А так можно было?» — подумала я. Подняла цены, спрос остался прежним. Из таких маленьких пазлов складывался мой интуитивный бизнес по-женски.

Цены можно рассчитать по промышленной формуле. Себестоимость изделия состоит не только из затрат на ткань, фурнитуру, логистику и пошив. В нее также входит сумма аренды, платежей за коммунальные услуги, соцпакетов, вложений в рекламу и показы, разделенная на количество изделий, произведенных в сезон. Себестоимость, как правило, производители одежды умножают на четыре, чтобы была возможность заработать, продав коллекцию байерам за полцены от розницы. Но многие ставят цены, как говорится, «от балды», опираясь на аудиторию, спрос и имидж бренда. Некоторым клиентам чем дороже, тем спокойнее. Есть бренды, у которых цена на платье доходит до абсурдного полумиллиона рублей. А в среднем это тридцать-восемьдесят тысяч за платье из первой линии[8].

А теперь шок-контент. Готовы? Себестоимость может составлять три тысячи рублей, а в рознице изделие стоит тридцать. Было у меня платье, на которое в листе ожидания стояла бесконечная очередь. Мы поднимали цену каждую неделю, чтобы регулировать повышенный спрос, вводящий портных в ужас. Как только цена достигла отметки в пятнадцать тысяч девятьсот рублей, спрос немного упал и стал посильным для нашего производства. А себестоимость этого платья — полторы тысячи рублей. У каждого изделия есть «психологическая» цена, и задача отдела продаж — определить ее как можно точнее. Самый маржинальный[9] товар — это пальто. Со стороны психологии товара мы понимаем его незаменимость в холодное время, а в России это большая часть года. Пальто объемное, многослойное, из добротной толстой ткани, часто из натуральных волокон, поэтому средняя цена тридцать тысяч рублей покупателей устраивает. Но никто не подозревает, что себестоимость изделия при тираже сто штук (что уж говорить о тысяче) составляет две-три тысячи рублей.

Как-то раз поздним вечером Рустам после вынужденной многочасовой ссылки на крохотной кухне в шесть квадратов заявил: «Даша, пора тебе присмотреть рабочую студию».

С момента, как я совершила Подвиг № 1, прошло семь месяцев. И вот я стою в маленькой, но уютной студии в районе Чистых прудов и ощущаю себя волшебной Алисой, прямо сейчас проживающей сказочные события в Стране чудес.

Мы объединились с ребятами, которым был интересен стартап, и купили профессиональное швейное оборудование. На небольшой площади разместили двух портных и конструктора. У нас осталось небольшое пространство для встречи клиентов, где сделали примерочную с зеркалом и поставили красный диван для чаепитий. Закрутились шестеренки, и механизм работы бренда был запущен.

Мне повезло с главным человеком на тот момент — конструктором. Таня Хорошилова пришла в студию на разовую подработку, взять один эскиз, и осталась навсегда. Ей было интересно справляться с авангардной, порой нереальной формой. Мы общались на только нам понятном языке — эскизами, звуками, жестами. Жесты были самым действенным способом: «Подрежь вот здесь», — а дальше только пластика тела, которая в миллиметрах и долях процента измеряла детали изделия и наклон линий. Для Тани не было ничего невозможного, хотела ли я имитацию свойств бумаги в ткани или мягкой драпировки по фигуре.

— Здесь складка должна выходить на двадцать сантиметров из-за плеча вверх и стоять как плотный лист картона, — показывала я эскиз. — А здесь арки должны стоять, возвышаясь на десять сантиметров от линии бедер, вот так, — я складывала ладони домиком и прикладывала к своим бедрам.

— Хорошо, — отвечала Таня и уходила мастерить.

Таня как-то раз во время подготовки к очередному показу рассказала сон, который ей снится постоянно. В этом сне она сама становится платьем, принимая форму складок и конструкций, чувствуя изделие изнутри. Я уверена, что так она себя чувствовала не только во сне, но и наяву, в работе. Платья получались живыми, они дышали и двигались в унисон женскому телу.

Я вижу эти платья как коды, которые входили в женщину через сетчатку глаза, через поры кожи, проникая через ноздри вместе с запахом шелка, разливаясь энергией, пропитанной нашей любовью. Это было мистическое сотворчество источника, дизайнера, конструктора и женщины, для которой предназначалось это творение. Конечно, такие изделия обладали магией притягивать все самое лучшее: благодарных клиентов, признание и любовь.

Вскоре пришло предложение принять участие в Ural Fashion Week в Екатеринбурге, которое я с радостью приняла. Это был бесценный опыт подготовки коллекции к показу, разминка перед чем-то большим. Здесь я почувствовала, что показ состоит не только из платьев: так же важна работа моделей, визажистов, парикмахеров и команды техников. Не получится хорошего шоу с непрофессиональными моделями или плохим музыкальным сетом, с разухабистым мейком и неактуальной прической. Это тонкие моменты, из которых складывается картинка.

На площадке Ural Fashion Week, увидев коллекцию и ажиотаж в шоуруме, ко мне подошла стильная девушка в черном — организатор Russian Fashion Week с предложением принять участие в самом масштабном модном событии страны. Меня заметили и оценили. «Да-а-а-а-а», — ликовала я, переполненная благодарностью и гордостью за свою команду. Адреналин зашкаливал. В таком состоянии я приступила к третьей коллекции «Куклы».

Все случилось так быстро. Полгода подготовки коллекции к показу пролетели играючи. Играючи мы наладили торговлю с байерами в регионах, играючи открыли первый бутик в Москве, играючи на волне перманентного вдохновения создали новую коллекцию, а вместе с ней играючи кристаллизовалась ДНК бренда.

В две тысячи седьмом году российских дизайнеров можно было пересчитать по пальцам. Лучшие из них: Игорь Чапурин, Алена Ахмадулина, Вячеслав Зайцев, Валентин Юдашкин, Денис Симачев, Александр Терехов. В основном дизайнеры с очень узкой целевой аудиторией, мало у кого была вторая линия[10]. Я вписалась с платьями как родная.

Я не занималась планированием или аналитикой, просто была в потоке и наслаждалась каждым мгновением. Весь бизнес был построен на интуиции и желании творить. Это был честный, наивный подход, и он сработал.

Новая коллекция — это новая жизнь. Для нее нужно семя — идея, концепция. И среда, где она будет вызревать. Концепция отражает интерес дизайнера на данный момент. Я долго вынашиваю идею, иногда это мучительный процесс, когда наступает творческий паралич и не можешь разродиться. Такое состояние может длиться несколько месяцев, и только дедлайн расписания Недели моды приводит меня в чувство.

Вдохновением для идеи становятся самые неожиданные визуальные образы: супрематизм, психологические пятна Роршаха, витражи, экорше или дорожная разметка. Когда я изучаю интересную тему, в подсознании всплывают картины. Я не опираюсь на тренды, я их создаю. Увлекаясь темой, я рисую много карандашных эскизов. Внутренним взором вижу изделие на модели, поэтому знаю основные технические узлы, которые необходимы для создания формы. Для конструктора отрисовываю технический эскиз с проработкой рельефов, вытачек и застежек. На полях оставляю пометки, описывая ткань, цвет, детали.

Коллекция раскрывает одну идею с разных сторон. Разрозненные вещи в коллекции не работают. Третий сезон был посвящен оригами, поэтому все изделия в той или иной степени были построены по такому принципу, этот подход их объединял.

С первого же показа я уяснила одну важную вещь: для подиума простые, повседневные вещи не подходят. Подиум — это сцена, и яркий свет софитов съест все мелкое и невыразительное. Зрители пришли увидеть чудо, а не товар, доступный в магазинах. Именно поэтому дизайнерские вещи для показа всегда на грани между красотой и уродством, стилем и пошлостью. И они всегда смелые. Объемные кричащие детали находятся в балансе с элегантным минималистичным силуэтом, а асимметричную выпуклую форму уравновешивают сдержанные цвета. Эта грань поддается талантливым творцам, которые в миллиметре от падения в пошлость и убогость. И это чудо.

Для всех изделий я сама выбираю ткань и фурнитуру, точно зная, как они будут себя вести. Порой достаточно кусочка ткани, который принесла конфекционер[11], а иногда я несколько дней по всей Москве ищу нужный образец. Нередко нахожу ткань в опте: несмотря на то что для образца необходимо два-три метра, приходится брать целый рулон, в котором от тридцати до пятидесяти метров. Это не всегда удобно, ведь остаток ткани тоже придется осваивать, но я покупаю. «Результат любой ценой», — звучит моя мантра. В вопросах внешнего вида изделия я тотально бескомпромиссна.

Отдаю эскизы конструктору, она через некоторое время возвращается с несколькими вариантами решения задач. Так мы изобрели технологию архитектурных складок в одежде. Чтобы ткань стояла как картон, мы ее дублируем клеевой бортовкой[12] и вставляем в опорные места корсетный регилин[13]. Впервые этот метод применили для коллекции «Куклы», где платье-футляр обрамляли декоративной деталью — веером, размером от линии плеча до линии бедер. Несколько сезонов это платье было одним из самых цитируемых глянцем. Когда в нем появилась актриса и певица Вера Брежнева в еженедельнике «ОК!», тираж платья смели за пару дней. Мы подняли цену на двадцать процентов и сделали новый тираж, еще больше. И продали за пару недель. Платье стало звездой и появилось в журналах тридцать три раза. На актрисе Светлане Ходченковой для обложки, на гимнастке Ирине Чащиной и певице Сати Казановой для журнальных разворотов, на телеведущей Авроре для рекламы Range Rover Evoque, на певице Юлии Ковальчук для интервью на MTV, на чемпионке Светлане Мастерковой, на мне в L’Officiel, на моделях в журнале Glamour и других изданиях. Мы еще раз подняли цены (на пятнадцать процентов) и выпустили тираж. Платье продержалось в топе продаж три года. Не снимали его с производства до тех пор, пока не исчерпали спрос. Девушки в нем праздновали корпоративы, дни рождения и выходили замуж. Разные ткани и цвета обогатили ассортимент.

Мода, как искусство, завораживает, увлекает в свой мир и пробивает до дрожи. Помню, я плакала от восхитительного чувства катарсиса, увидев коллекцию Александра Маккуина Plato’s Atlantis 2010. Как будто предчувствуя смерть, дизайнер высказал боль и чувства в пронзительных произведениях искусства, задав тон в моде на десятилетия.

Чувствовать моду на пике — особый дар. Ты с ним рождаешься. Создатель, видя красоту в линиях и красках окружающего мира, переносит их в дизайн и трансформирует в материальный объект. Потребитель воспринимает его и интегрирует в свою жизнь. Это сотворчество мира, создателя и потребителя.

Шедеврам высокой моды место в музеях и частных коллекциях. Это предметы конструкторской мысли и примета времени, которые передают ценности и помыслы поколений. По ним можно исследовать историю, быт, нравы и культуру.

Я изучала творчество гения Александра Маккуина, архитектора моды Джанфранко Ферре, живописные коллекции Антонио Марраса, стратегию Миуччи Прада, бунтарский дух Александра Вонга и Вирджила Абло. Смотрела только грандиозные примеры дизайна, не размениваясь на средние.

Держать высокий уровень просто — главное понимать, что хочешь получить в результате. Еще у меня был секретный инструмент, которому научила Анжелика.

— Даш, ты всегда спрашивай себя, пошел бы в этот проект Чапурин, например, или Ахмадулина. Ну кого ты там уважаешь?

— Хороший пример.

— Так вот, не касайся того, в чем не видишь вышки, так ты не собьешься с курса.

Ориентир на талантливого дизайнера, хорошо зарекомендовавшего себя на российском рынке, — стопроцентный инструмент в спорных вопросах. Сразу становилось кристально ясно, что делать дальше. Планка должна быть высокой, иначе неинтересно.

Мне повезло: я смогла разглядеть учителей, друзей и соратников. Одни тихо и неспешно заходили в мою жизнь, другие врывались ярко и стремительно. Все они приходили с дарами: не только со знаниями и умениями — за ними шли караваны мудрости.

Я люблю смотреть на жизнь глазами других людей. Думать, как у них получается так проявляться. Для яркой жизни нужны смелость и сила, а еще — особый взгляд на мир.

Обратная связь от профессионала индустрии может стать бесценной помощью в начале пути. После первого показа в две тысячи восьмом году мы с командой подводили итоги, и девочки наперебой рассказывали, что у нас была сама Эвелина Хромченко (на тот момент главный редактор журнала L`Officiel).

— Как это? — удивилась я.

Тогда случилось очередное чудо. В редакции кто-то рассказал Эвелине про нового молодого дизайнера, и она пришла на показ. Сама, как профессионал, который открывает новые имена. Я благодарна, что Эвелина увидела мое творчество. Это укрепило мой дух и было удивительным событием: все мы смотрели фильм «Дьявол носит Prada» и понимаем, что для глянца важны рекламодатели. Российским же дизайнерам, у которых обычно не было бюджета на прямую рекламу, уделялось не так много внимания. Так что редактор, который поддерживает наших дизайнеров, — большая редкость.

После показа меня пригласили на вечеринку журнала. Я надела платье-веер черного цвета — то самое, для которого изобрели технологию «имитация бумаги» и сделали оригами из ткани. Эвелина подошла ко мне в разгар мероприятия и сказала: «Красивое платье». Я растерялась и просто кивнула, а потом в новом номере L`Officiel увидела себя в светской хронике. После этой публикации девушки приносили в нашу студию журнал со словами: «Хочу такое платье».

Когда на тебя обращает внимание профессионал, возникает желание удивлять, восхищать и держать высокую планку. Это очень заряжает. Если я хотела донести до команды необходимый уровень качества изделий, то говорила:

— Девочки, а давайте подумаем, как такое оценит Эвелина Хромченко?

И все вставало на свои места. Хорошо, когда есть на кого равняться.

Эвелина, когда могла, посещала мои показы и часто работала с одеждой Dasha Gauser на Первом канале в «Модном приговоре». А изделиям, которые она выбирала для себя, мы давали имя «Эвелина», и это был знак качества.

В вечернем платье с голыми плечами я стою в темном тамбуре с гуляющими сквозняками. Длинная медленная очередь селебов, напоминающая конвейер, тянется к заветному прессволлу. Уровень звездности зашкаливает: на премию журнала Hello знаменитости прилетели со всех концов света. Отстояв со всеми в гардероб, я примкнула к звездной очереди к прессволлу. Но минут через пятнадцать меня посетило острое желание покинуть ее: с детства, родом из СССР, недолюбливаю любые, даже самые конструктивные очереди, например на регистрацию рейса в аэропорту. Но внутренний пиарщик (а такой тоже бывает) жестко удерживал меня в строю: уже потрачена пара-тройка часов на сборы и пробки, и вот я здесь. Осталось каких-нибудь десять минут толкотни — и я в светской хронике в красивом платье собственного авторства, что резко поднимет продажи в наших магазинах. По всем законам жанра стоило потерпеть. Я начала разглядывать звезд в нарядном оперении и прислушиваться. Обычные разговоры о котах, ногтях и новостях, но было что-то еще. Услышала обрывки фраз о премьере фильма и о роли, которую сыграл говоривший, затем кто-то приятно запел. «Сюр какой-то», — подумала я и расслабилась. Судя по веселью и хихиканью в очереди, ситуация трогала только меня.

Я так долго стремилась попасть в это общество, что не заметила, как сама стала его частью, причем в буквальном смысле, стоя обнаженным плечом к плечу с талантливыми и самыми необыкновенными людьми страны. Хочешь одевать звезд — внедрись к ним, почувствуй их ценности. Узнай, чем они живут, в чем нуждаются. У них есть секреты. Теперь они твои.

Мимо нас прошла Ксения Собчак в окружении свиты. Они обошли очередь, а девушка из Hello! вежливо расчистила путь к прессволлу. Фотографы подняли градус возбуждения, призывая: «Ксения, посмотрите сюда». Если Собчак удостоила мероприятие своим присутствием, то либо нас ждет веселый вечер, ведущей которого она станет, либо звание «Самой стильной в России» уйдет понятному адресату, либо и то и другое.

Дождавшись своей очереди, я вступила на красную дорожку длиной всего четыре метра и сделала несколько точек для фотографов. За годы шествия по красным дорожкам, где слепят вспышками, я прокачала мышцу спокойного позирования с бесконечной ослепительной улыбкой и блеском в глазах, став профессиональной звездой без сбоев перед объективом. «Даша, посмотрите, пожалуйста, сюда», — вспышка, щелчок затвора, кадр. Все — завтра я на страницах еженедельников и на ведущих порталах страны.

Отработав светскую хронику, я отправилась тусоваться. Площадкой для премии вот уже несколько лет выбирали «Известия Hall», где несколько залов позволяли грамотно выстроить зоны мероприятия. Здесь была коктейльная зона, где перед церемонией у журналистов появлялась возможность интервьюировать, у представителей коммерческих организаций — знакомиться и договариваться о сотрудничестве со знаменитостями и инфлюэнсерами[32], а звезды просто тусили и расслаблялись в промежутках между атаками прессы и партнеров.

Гала-ужин проходил в большом зале со сценой, партером и балконом. На входе в зал девушки-хостес, ориентируясь на списки, провожали гостей до их мест и тихо удалялись. На ужине места для звезд первой величины были предусмотрены за столами возле сцены, и так по рейтингу — дальше всех, в глубине зала, пиарщики, представители брендов, партнеров и светские персонажи.

Столы ломились от разнообразных закусок, салатов, фруктов и напитков. Напротив каждого стула лежало меню, обещающее парализовать человеческий организм по крайней мере на сутки. Крабы, равиоли с пармезаном, утка, тартары и различные десерты на выбор — ужин будет плотным и беспощадным. По закону жанра здесь можно есть. На обычных презентациях, фуршетах и коктейлях многие звезды, как правило, столы с угощениями обходят стороной: то ли чтобы не набрать лишний вес, то ли чтобы не попасть в светскую хронику с застрявшим в зубах салатом. На гала-ужине по неписаным законам премии можно все: есть, пить, танцевать и говорить глупости со сцены, принимая награду.

— Работаем за еду, — донеслось с соседнего стола, который отвели под светских тусовщиков.

Чтобы гости не скучали, в программу премии включили музыкальные номера хедлайнеров чартов. Дорогого спиртного было столько, что начиная с экватора вечеринки знаменитости выпрыгивали к стихийному танцполу возле сцены и выплясывали занятные кренделя. В этом месте градус пафоса снижался до нуля и даже стремился уйти в минус. Так я поняла, что звезды — это просто люди со своими взглядами, интересами, привычками и, да, комплексами и травмами. Они нередко одиноки, и близкими для них становятся стилисты, визажисты, пиарщики, директора и менеджеры.

Я вернулась домой. Сняла туфли-кандалы, жесткое корсетное платье — регилин оставил следы на коже. Смыла тонну косметики, под которой пряталась серая мышка. Приняла абсорбенты и седативные. Включила воду и стала распутывать склеенные лаком волосы. Сумасшедший ритм мероприятия все еще впрыскивал в организм новые дозы адреналина. Я погрузилась в ванну с горячей водой. Проверено, нужно пятнадцать минут, чтобы сердцебиение стало нормальным, а мышцы расслабились. Но я все равно не сразу засну — буду мусолить события дня. Тогда мишура жизни так завораживала.

Светская жизнь — это не только работа, фуршеты и веселье, но и квест на сообразительность. В очередной раз собираясь на премию Муз-ТВ, я решила блеснуть архитектурным платьем, напоминающим орхидею, лепесток которой стремился далеко за пределы человеческого тела. Сложенный в три слоя, как оригами, лепесток был достаточно увесист, поэтому его закрепили на жесткое платье-футляр. Завершив макияж и прическу, я влезла в «Орхидею» и поняла, что не могу сесть. Вдобавок шелковая парча, из которой было пошито платье, ужасно мялась. Ситуацию усугубляли туфли на тринадцатисантиметровых каблуках. Встал вопрос, как в этом произведении искусства добраться до «Олимпийского»? Я позвонила в транспортную компанию и ознакомилась с возможностями перевозки скота. Лошадь же тоже не может присесть, когда ее везут. Или вызвать «Газель»? Скорее всего, водитель не разрешит мне ехать в кузове стоя. Я серьезно рассматривала эти варианты, так как привыкла решать самые нестандартные вопросы, которых в производстве дизайнерской одежды немало. Мои метания прервал звонок Ляйсан, которая была уже на подъезде к «Олимпийскому».

— Ты где? — спросила она.

— Тут такое дело: я думаю вызвать «Газель» или грузовик с прицепом для перевозки скота.

— А что случилось?

— Меня необходимо транспортировать стоя.

В трубке молчаливое недоумение. Надо пояснить, догадалась я:

— А! Ну в платье невозможно сесть.

— Решай скорее вопрос, нам через двадцать минут на красную дорожку, — ускорила меня Ляйсан и положила трубку.

Я вызвала такси и легла на заднее сиденье. Водитель поинтересовался, все ли у меня в порядке. Я ответила, что в целом — да. У водителя было хорошее настроение, он улыбался всю дорогу, поглядывая на меня.

На красную дорожку мы вышли ровно в срок в идеально отутюженных вещах, как и подобает звездам.

Причудливые дизайнерские изыски уместны на светских мероприятиях, премьерах и показах. Эти же самые платья будут выглядеть смешно и вызывающе на улице, в торговом центре или метро. Когда мой любимый человек видит такой прикид, присвистывает: «Ну все, сейчас сороки унесут». Это значит, что я готова покорять стритстайл и светских фотографов, а обывателей вводить в недоумение. Хорошеньких девушек в миленьких понятных платьях не ставят в светскую хронику. Туда дорога фрикам вроде меня.

Я стояла в ванной перед зеркалом и с ужасом смотрела на сожженные волосы. Объем прически уменьшился в два раза. Выглядело это как истерзанная кисть художника. Я собрала вялый пучок и отправилась на фотосессию.

— Что с тобой произошло? — спросил стилист, осторожно расчесывая меня.

— Мне сожгли волосы, Макс.

— Да уж, — вытаскивая значительный клок отвалившихся волос, вздохнул Макс, — давай нарастим?

— Ох, не люблю я искусственное.

— Это будут натуральные волосы какой-нибудь хорошенькой метисочки, — настаивал он.

— Я имею в виду, наращивание, вживление и прочие методы — прям не мое это, Макс.

— Отлично, ходи без волос, — показал он мне очередной вычесанный пучок. — Ты стала жертвой, Даш, и ходить с лысой башкой в твоем положении ну не вариант. Завтра жду у себя.

Так дорогой друг и стилист поставил мне диагноз и выдал рецепт на исцеление. Ничего не поделаешь, на следующее утро я тащилась на другой конец Москвы через пробки за нарядными локонами, которыми не стыдно махать перед собратьями по цеху.

Когда-то так же Ляйсан вдохновила меня купить автомобиль.

— Завтра тебя ждут в салоне, я договорилась с партнерами о выгодных условиях.

— Э-э-э, я как-то не планировала.

— Даша, ты не можешь на мероприятия и «стрелки» приезжать на метро.

— Я езжу на такси.

— Ты ездишь на метро, — отрезала она.

И вот на следующий день без прав и навыков езды я стала обладателем новенького «мерседеса».

Стоя в пробке к Максу, я думала: стоил ли моих волос микросезон на СТС в роли ведущей рубрики про стиль? Такой многогранный опыт — работа перед камерой в команде профессиональной съемочной группы и облысение — прокачал меня и сделал мудрее.

(Сейчас я понимаю, что нужно беречь тело (и все его части), какой бы ты занудой и сукой ни казалась окружающим. Волосы я восстановила только через три года. После этого случая, прежде чем сесть в кресло стилиста, я проговариваю: «Мои волосы живые, и мы их будем обрабатывать термозащитными средствами, долго над локонами с термоинструментами не подвисать», — и зорко слежу за выполнением этих требований. А в райдере прописываю наличие грамотных, опытных стилистов, визажистов.)

Так я вошла в список обладательниц шикарных не своих волос.

— Ну, что ты, дорогая, у нас больше половины шоубиза с нарощенными, — успокаивал меня Макс.

— Знаю, Макс, но вот если я встречу свою новую любовь и он захочет обнять меня и прикоснется к этим не совсем приятным и понятным наростам, что я ему скажу: «Ты знаешь, а у меня волосы нарощенные, не пугайся, это нормально»? И это на первом свидании?

— Даша, если тебя полюбит человек, то не за наросты или их отсутствие, а за тебя. Ты же классная. Расслабься.

В этом он был прав. После расставания с Рустамом я пару лет жила холостяцкой жизнью. И вот двадцать девятого декабря в аэропорту ко мне подошел молодой человек. Перед этим я уже видела его в кафе, в котором ожидала вылета. Красивый, с глазами цвета воды в бассейне, на макушке копна русых волос, стянутых в добрый хвост. Он был снаряжен, как заправский сноубордист, в стильный вязаный костюм Diesel зеленого цвета и оранжевые кроссовки Nike. От него исходила сила и уверенность. Тогда я подумала: «Мне бы такого мужа». И вот он стоит передо мной в канун Нового года, как подарок. «Вблизи он еще красивее, — подумала я, — так нечестно».

— Привет, — сказал он так, будто мы были знакомы все прошлые жизни.

— Привет, — ответила я, сияя, как начищенный бриллиант.

А ведь еще час назад я рассказывала Анжелике по телефону, что никогда, вот прям зарок даю, никогда не буду встречаться с красивыми и тем более молодыми мужчинами. Рассматриваю только зрелых, повидавших жизнь, с внешностью на любителя. То есть на меня — эстета в первом поколении, выросшего на фильмах Франсуа Озона и Хулио Медема. А вот с классической красотой, понятной всем девчонкам, — нет. Моложе меня — тоже нет. Но жизнь, она такая задорная юмористка.

Артем коснулся волос не на первом свидании и даже не на втором — на десятом, когда мы были безвозвратно влюблены.

— Нарощенные, — прошептала я, сдаваясь.

— Не страшно, — улыбнулся он.

Можно отшлифовать образ до блеска, а потом добавить штрих — что-нибудь несовершенное, но легкое и мимолетное. Так я обозначаю миру свою адекватность. Все нужно, но не так важно, как нам порой кажется.

Тотальный контроль вывел меня в статус страшной зануды для мастеров и безупречной для зрителей. Если вы видите идеальное лицо звезды, знайте — это она билась над ровно приклеенными ресницами и правильным контуром губ, изводя стилистов перфекционизмом.

Раньше я смотрела на холеных звезд и думала: ну как им это удается? Теперь, наблюдая за ними вживую, поняла, что это системная работа команды. Внешность для них инструмент, за которым нужен уход и часто прокачка: пластика, ботокс, нарощенные волосы и другие способы вмешательств.

Не раз наблюдала картину, как звезда крутится перед зеркалом, запоминая ракурсы, которые ей подсказывает стилист. Глянцевая картинка — не только фотошоп, но и умелые манипуляции целой команды: стилиста, визажиста, парикмахера, директора и пиарщика.

— Положи руку на талию, так лучше видно кольцо. Ой, нет, так ты без талии, дай-ка платье в этом месте подколю, — стилист бросается к ногам своей подопечной, прямо на ней дырявит дизайнерский шелк в разных местах, утягивая талию. — Ну вот, а теперь положи руку на бедро, — отходит на расстояние, чтобы оценить созданный им образ. — Да, так намного лучше, дорогая, ты сияешь.

— Так, ну здесь нужно не такие губы, — выступает визажист, — пухлее нужно делать.

Пока он шаманит над пухлостью губ, парикмахер раскаляет локоны и намертво фиксирует их лаком.

— Да куда столько лака? — интересуется задыхающийся визажист.

— Ой, ну это всего лишь накладные волосы, тебе жалко?

Наконец, звезда готова, стойка отработана, машина подана.

— Королевишна! — выдыхает томно визажист.

— Огонь! — восторженно потирает руки парикмахер.

— Моя богиня! — умиляется стилист.

Нужно отдать должное: после всей этой мишуры, суеты и манипуляций получается красивая картинка. Насчет того, в чем смысл и кому все это нужно, я задумалась гораздо позже. Тогда было просто весело. Как игра.

Меня закружил круговорот съемок и мероприятий. Я понимала, что мой функционал намного шире, чем казалось на старте. Мое присутствие в глянце, светской хронике и на телевидении продвигало продукт как ничто другое. Мы не закладывали бюджет на рекламу, у нас был только пиар. Так что я соглашалась на все приличные проекты.

Мне позвонила редактор журнала Allure и пригласила поучаствовать в редакционном материале. Мы обо всем договорились, и я приехала в роскошный люкс отеля Ritz-Carlton на съемку. Меня умыли, заново накрасили и уложили волосы. Пиарщица ювелирки подошла ко мне с охраной. Стилист из ее рук трепетно взяла массивное кольцо из белого золота с кучей черных бриллиантов, браслет и серьги, длина которых достигала плеч. Они вместе нацепили на меня килограмм драгоценного металла и камней, и, довольные, отошли на безопасное расстояние. Охранник стоял рядом и не улыбался. На все про все ушло полтора часа. Я настояла на платье Dasha Gauser.

— Да, конечно, дорогая, — ответила редактор, — смотри, идея такая: ты после светской вечеринки восстанавливаешься, принимая ванну. Будет круто сделать гиперболу с помощью активного мейка, платья от кутюр, дорогущей ювелирки и обычной бытовой сценки в ванной. Отыграешь расслабление в вещах, не предполагающих этого.

Вот так я оказалась по другую сторону баррикад. Раньше я раздавала направо и налево распоряжения моделям — как стоять, двигаться, что испытывать и отыгрывать. Сейчас меня, как дорогой предмет, поместили в ванну с водой прямо в платье, сбрызнули пеной и красиво уложили ноги на край ванны.

— О май гад, — завопил визажист, — смотрите на ее ноги!

Никого не смутило, что визажист обращается ко мне в третьем лице. Все взгляды устремились к моим ногам. «Что же у меня с ногами», — забеспокоилась я, видя тревожные взгляды фотографа, его ассистента, стилиста, редактора и охранника. Пришлось приподняться, чтобы рассмотреть.

— Ты что, не двигайся, — цыкнула на меня стилист.

Я так и осталась лежать в пене недоумения, боясь шелохнуться.

— Замазывай, — услышала я команду фотографа, — не собираюсь целый день это фотошопить.

Через секунду я почувствовала интенсивное растирание кистью чего-то склизкого. Я опять приподнялась из глубины ванны и постаралась рассмотреть, что происходит с моими ногами.

— Расслабься, детка, — томно ответил визажист, размазывая по стопам и голеням очередную тонну тоналки кистью для лица, — я сделаю тебя прекрасной.

— А что там? — решилась поинтересоваться я.

— Ты видела свои синие ноги? — вскинул на меня удрученный взгляд визажист.

— Синие?

— Ну, белые. Какая разница. Даш, ты как поганка. Надо бы позагорать.

На дворе стоял февраль, и я слабо представляла, как воплотить в жизнь его рекомендацию, учитывая, что через месяц показ. В мае я получила посылку с журналом. Открыла разворот и рассмеялась: тонированные ноги не вошли в кадр.

— Хочешь на «Новую волну»? — спросила меня пиарщица.

— Я не люблю самодеятельность.

— Да нет, поработать в качестве дизайнера. Это хороший пиар, Даш. Там будет куча звезд, которых можно одеть. Каждый день по несколько мероприятий, светская хроника взорвет продажи.

— Хочешь, тебя отправим? — предложила я.

— Я там и так буду, — невозмутимо заверила она.

Наташа, так звали мою первую пиарщицу, славилась тем, что вела сразу несколько известных талантливых дизайнеров. Также не чуралась зарабатывать на молодых, даже зная, что эти звездочки быстро погаснут.

— Вот и оденешь нуждающихся.

— Даш, — она сурово посмотрела на меня, — надо ехать. Надо быть в тусовке, светить лицом и нарабатывать связи.

— Что для этого нужно и какие условия?

— Нужно одеть одну конкурсантку на все три конкурсных дня, плюс на открытие и закрытие фестиваля — всего пять образов. Все расходы на проезд, проживание и питание организаторы берут на себя. Они делают даже визы. Представь, ты в Юрмале целых три недели совершенно бесплатно кайфуешь с классными интересными людьми. А? Ну круто ведь?

— А почему три недели?

— За три недели до открытия приезжают конкурсанты на репетиции. У них там как лагерь, они не выходят из репетиционного зала и работают с режиссером. Ну, не суть. Просто одежду для выступлений готовят тоже заранее. Бери все свои подиумные платья. На примерках поймешь, может, что-нибудь подшить нужно будет. Для этого орги даже приезд твоего помощника проплачивают.

— Хорошо.

— Да, и еще: ты будешь вести дневник для «Сплетника», я уже договорилась.

— Спасибо, — улыбнулась я.

В Юрмалу я влюбилась с первого взгляда. Многокилометровый пляж с белым песком, а вместо пальм сосны. О, этот запах свежести, смесь морского бриза и соснового леса. Упакуйте мне его с собой на всю жизнь. Мы жили в элегантных деревянных домах, декорированных резьбой, с башенками и шпилями в югендстиле. Многие дома находились под патронатом ЮНЕСКО, а поэтому оставались аутентичными даже внутри. В то лето горели леса вокруг Москвы, и Юрмала стала для нас пристанищем на три недели.

По вечерам мы собирались группами, ужинали, играли в мафию и пили. Все это напоминало международный пионерский лагерь.

Ближе к открытию конкурса, дней за пять, стали подъезжать звезды эстрады, которые репетировали на сцене концертного зала «Дзинтари». Я договаривалась с пиарщиками и стилистами о примерке для звезд. Все происходило стихийно. Были дни, когда я распаковывала и запаковывала чемоданы с коллекцией каждые пятнадцать минут, после чего расслабилась и оставила их открытыми. Пиарщикам давала четкие инструкции, как их найти. Так я одела Нюшу, Валерию и незнакомых мне селебов.

Конкурсанты репетировали в небольшом концертном зале. Дизайнеры слушали их номера и создавали сценические образы, которые режиссер конкурса Александр Ревзин прилюдно разносил — разухабисто и смешно.

— Гаузер, что ты куришь? — интересовался Александр, когда на сцену выходили конкурсанты в моих костюмах.

Это был познавательный опыт. Я поняла, что для российской сцены нужны грамотные стилисты — не дизайнеры, а именно стилисты, способные придумать вместе с артистом идею и воплотить ее, задействовав одежду разных брендов. Без стилиста многих артистов тянет на гиперсексуальные шаблоны.

Я поехала в Юрмалу, чтобы сломать ногу и понять, что происходит за кулисами фестивалей. Истории эти скорее развлекали, чем шокировали. Кто-то появился на улице в блестящем прозрачном исподнем, кто-то имитировал секс на камеру, кто-то с кем-то переспал.

Несмотря на все это, пять лет подряд мои три недели лета были посвящены этому событию. В июне поезд уносил шумную компанию творческих людей в Латвию. И я была в нем. Так я нарабатывала контакты, общалась с прессой, знакомилась со звездами, продюсерами, дизайнерами, фотографами. Здесь, в разношерстной компании, у меня появлялись друзья. Мы проводили творческие фотосессии, делали взаимопиар, делились опытом и просто весело проводили время. «Новая волна» так плотно внедрилась в мою жизнь, что я уже не представляла лета без этой хаотичной тусовки.

— Я чувствую себя шестнадцатилетней, как в пионерском лагере, — рассказывала я другу по телефону. — Нас кормят в определенное время по талончикам, мы ходим по расписанию на репетиции, а вечером в свободное время бьемся в мафию как в последний раз.

— Не знаю, как в пионерском лагере — я там не был, но похоже на то, что происходит на выездных кинофестивалях, — отвечал друг-кинорежиссер.

На третий мой сезон мне поручили одевать конкурсантов — группу IOWA. Дизайнерам не давали выбора, а просто ставили перед фактом.

— Аня, пришли, пожалуйста, треки. О чем они вообще, — попросила я продюсера проекта.

— Да, конечно. Мы подумали, что твой дизайн им подойдет больше всего, — ответила Аня, параллельно копаясь в макбуке в поиске треков.

Когда я услышала песню «Мама», подумала, что мне наконец повезло. Такую девочку я с радостью одену. А вот что делать с парнями из группы?

Перед конкурсом солистка группы Катя заехала ко мне в студию на примерку. И действительно, мы оказались на одной волне. Впечатление было такое, что мы давно друг друга знаем. Для Кати, влюбленной в искусство, творчество тоже было жизнью, а не работой. На конкурсе мы держались вместе, мне хотелось помогать ребятам. Так мы подружились.

Обойдя все магазины Риги и разобрав гардеробы парней, я собрала костюмы для Лёни и Васи.

Сразу было понятно, что ребята станут звездами. Это такой особый код, который читается во всем: в стихах, музыке, тембре голоса, актуальности. Я наблюдала, как они продумывают выступление, видела их трогательное отношение к конечному продукту. Песня «Улыбайся» на конкурсе выстрелила так, что даже иностранные конкурсанты подпевали, не зная русского. Их первое заученное русское слово было не «давай», а «улыбайся». Песня полетела в мир, и группа IOWA быстро встала на первые места в чартах и рейтингах.

— Гаузер, вот объясни мне такую вещь: как девочки из твоей команды, ну по крайней мере те, которых я видела — Юля, Таня, Анжелика, — как они все так похожи на тебя? Как будто сестры из одной семьи, — спросила однажды Катя.

— Мы и есть семья, — не задумываясь ответила я.

— Реально?

— Ну а как может быть по-другому? Мы проводим много времени вместе: едим, работаем, отмечаем праздники, а в период подготовки к показу так вообще живем в студии. Недавно вот и по грибы ходили, — рассмеялась я, вспоминая неудачную поездку, когда всем участницам пришлось покупать грибы на рынке, чтобы мужья ничего не подумали.

— Синергия, значит.

— Ага.

Я не могла знать наперед, где выстрелит. Я пробовала все, что предлагала жизнь. Если делать качественно и с интересом, получается результат, на который и не рассчитываешь. Не всегда удается проследить хитросплетения, лишь позже понимаешь, что контакт, который был наработан в тусовке на «Новой волне», принес большой проект или прилетел бонусом в виде разворота в журнале Hello!. Ты как будто на волне и звучишь везде.

Зависимости… Я познала в совершенстве алкогольную, никотиновую, кофеиновую. Я мастер каждой из них с многолетним стажем. Достигнув дна, я вырывала их с корнем. Мне нравилось это восхождение и иллюзия чистоты себя. Но поднялся новый пласт еще одной зависимости, тонкой и более искусной в своих проявлениях. И имя ее — Слава. Она плела сети и лепила нейронные связи одиннадцать лет. Она призывала себе в союзники лесть, чувство превосходства и признание. Как я была наивна, думая, что избежала звездной болезни. Вот она, во всем своем монументальном уродстве. Зависимость от признания, поклонения, востребованности и восхищения. И ее никакими средствами не выкуришь. Она просто есть. Это она берет кнут и погоняет, отправляя на новые свершения, при этом раздуваясь и становясь опаснее.

Я чувствовала ответственность перед командой, клиентами, прессой и партнерами. Мне казалось, что я не могу их подвести и обязана всегда быть на высоте. На высоте не только дизайна и качества изделий, но и моих личных качеств. Камера любит блеск в глазах, свежесть и искреннюю улыбку; журналисты — интеллект, остроумие, честность и юмор. Но я не идеальная картинка и не самый умный человек, чтобы соответствовать, я карабкалась и прилагала усилия, от которых возникало напряжение.

— Будь проще, — говорила мне подруга, с которой мы летели в Сеул на показ.

— Понимаешь, эти люди ждут не просто девушку, они ждут звезду, — ответила я, поправляя безупречный макияж.

Я улыбалась после девятичасового ночного перелета, улыбалась на пресс-конференциях и у прессволлов, улыбалась на подиуме и бэкстейдже. Я соответствовала статусу, которым меня наделили.

Здесь нужно пояснить, что слава — понятие относительное. Если тебя постоянно не показывают по телевизору, то аудитория у человека прикладной профессии, такой как фешн-дизайнер, все равно достаточно узкая: любители и потребители экспериментальной моды и концептуального стиля. Тем не менее вживленное чувство превосходства игрока высшей лиги отражалось на всем. Жизнь звезды в первую очередь раздувает бюджет, я даже блюдо в кафе выбирала исходя из статуса. Все должно было быть дизайнерское, уникальное, из рога единорога, политое радугой.

Каждый день в студию от брендов, ивент-агентств и СМИ приходили пригласительные и подарки. Приятно, конечно, когда на премии журнала InStyle тебе вручают огромную коробку с запасом косметики на год, а то и на два. Но основная часть даров — бесполезная ерунда, бессмысленный мерч и беспощадный мусор. Что-то я сразу выбрасывала, удивляясь, как можно сделать рассылку по звездам с уродскими скворечниками. Вот кто губит нашу планету — пиарщики, у которых нет фантазии и благоразумия. Зачем тратить древесину на ненужный адресату нефункциональный, декоративный скворечник? Чтобы мы прониклись лояльностью к бренду? Открытки, брелоки, блокноты, адские футболки, косметички, шопинг-бэги — все в утиль.

Но были вещи, которые все же дивным образом проникали в мой дом и помещались в кладовой. Полки ломились даже притом что я сразу старалась раздавать пригодные для жизни подарки. Как-то мы с Анжеликой разбирали эту сокровищницу и нашли оби — традиционный японский пояс для кимоно. Ядовито-розовый атлас блестел так, что приходилось щуриться, как на солнце.

— Зачем тебе это? — удивленно спросила подруга.

— Не знаю. Подарили.

Анжелика смотрела укоризненно в сторону захламленного шкафа, откуда за поясом вывалились еще и гэта — деревянные сандалии в форме скамеечки, одинаковые для обеих ног.

— Э-э-э.

— Да, Анжелика, этот пояс стоит больше, чем кимоно.

— И? — Анжелика наклонила голову и прищурила глаз, пытаясь понять логику.

Я расхохоталась. В тот вечер мы отнесли три больших мусорных мешка на помойку.

Признание заслуг — это честная дань таланту и трудолюбию. Дизайнеру, если он избрал медийный путь, необходимо внутреннее состояние звезды. Когда ты приходишь на площадку или в цех, да куда угодно, а от тебя веет железобетонной уверенностью: «Я с вами. Теперь все будет хорошо. Я все смогу», все это чувствуют. Ну это как перед Нео в «Матрице» останавливаются и падают на пол десятки пуль. Но где та грань, за которую лучше не сваливаться? Она становится видна с годами и на расстоянии. Или со стороны. Только вот беда, тебе не всегда подскажут, что ты уже летишь в пропасть.

Популярность в конечном счете играет злую шутку. Ты уже не можешь обходиться без чужого восхищения и лишаешься внутренней свободы. А там, где нет свободы, — нет легкости. В итоге известность, к которой ты так стремился и которая помогала тебе развивать бизнес, начинает играть против тебя.

Меня часто спрашивают про любимую коллекцию. Я задумываюсь. Люблю все коллекции, они как дети. Каждая — кусок моей жизни, вымоленное вдохновение и доступ к безграничному банку идей. Зачатие и рождение происходят по одному сценарию. Сначала отпускаю предыдущую тему как можно быстрее, чтобы она не въелась в ткань сознания и не фонила застоем. После очищения несколько месяцев хожу пустая, почва отдыхает и восстанавливается. За три месяца до показа начинаю вибрировать и искать: где сейчас мой интерес? Бывает, один-единственный образ наталкивает на след. Так было с психологическими пятнами Роршаха: симметричные черные пятна с ажурным контуром не только легли на платья как декоративные элементы, но и читались в силуэтах. Но иногда я отправляюсь за вдохновением на край света. Так получилось с «Витражами».

— Какая там архитектура, Гаузер, это твой город, — уговаривала меня Ляйсан на поездку в Барселону.

Я вспомнила университетский курс истории искусств. «Антонио Гауди!» — осенило меня.

— О да, — прошептала я.

В тот же вечер с Ляйсан и ее мамой Зулей мы улетели в Барселону. Первым делом я потащила их, нет, не в ресторан, а в дом Бальо, шедевр архитектурной мысли великого Гауди. Мы переходили из комнаты в комнату, и сердце переполняла благодарность. Столько звенящей красоты. Причудливые конструкции и изобретения, сочетание цветов, узоры в декоре, фактуры в отделке… «Можно все, — подумала я, — вот буквально все, что привидится». И в этот момент позволения перед моим внутренним взором возникли яркие платья, напоминающие витражи. Словно открылся какой-то заслон.

Мы поужинали в еврейском квартале в кафе с открытой террасой. Вечерело, и на улице зажигались разноцветные фонарики и гирлянды. Город подсветили, как на Рождество. Уличные музыканты затянули мелодичную фаду на соседней площади. На следующий день мы бродили по извилистым улочкам до приятной усталости в мышцах, пока не набрели на готический собор. Мы зашли внутрь. Над нами возвышались темные резные своды, и в их в глубинах оживали библейские сцены в приглушенных временем тонах. Мы присели на скамью, залюбовавшись. Взгляд мой скользнул по окну — готической розе, доминанте композиции. Она была как праздник, вобравший в себя концентрат красоты, взорвавшийся фейерверком в звездном небе. Пазл сложился. Барселона, Гауди, призрачный свет витражного окна, готика, прозрачные цвета фресок, золото и бронза в декоре. Коктейль видений и чувств складывался в образы.

— Так! Мне нужен карандаш, — подскочила я и побежала в направлении магазинчика с сувенирами.

Ляйсан и Зуля привыкли к моим видениям и знали, что потеряли меня на пару часов. Если сразу не зарисовать, образы размываются, а божественная искра меркнет. Я не могла этого допустить. Из Барселоны я привезла самый ценный сувенир — блокнот с эскизами.

«Именно способность готических витражей чудесным образом преломлять свет вдохновила модельера на создание новых изделий. Коллекция характеризуется четкими графичными линиями, сложным конструктивным кроем, острыми углами и сочетанием разнообразных цветов. Агрессивные формы и грубые фактуры соседствуют здесь с легкими летящими тканями. Свои идеи Гаузер почерпнула из техники паечного витража, при создании которого стекла собираются в запаянную в стыках свинцовую оправу. Именно поэтому цветовые решения многих платьев организованы в оправу черного цвета», — потом напишет журнал Elle.

Но это половина истории. Радость творчества заканчивается там, где кость обмусолена со всех сторон. Витражи легли на девятнадцать платьев. Скорость творения резко затормозилась, а затем — полная остановка и мертвая тишина. Как наскрести идей еще на двадцать выходов для полноценного показа? Я сидела неподвижно в своей комнате и всматривалась в белые стены. Ничего. Я бунтовала и разъезжала в разгар рабочего дня по Москве, насыщенной мероприятиями и съемками, как ищейка, пытаясь напасть на след вдохновения. И опять ничего. Я злилась, очень злилась. Уже ненавидела однотипные яркие образы, которые редко всплывали в моем сознании. Готова была их растерзать. Что дальше? Наступила беспросветная, затянувшаяся ночь, где не видно выхода. В такие моменты художники пускаются во все тяжкие, но мне это было недоступно. Я не употребляла. В моем случае оставалась унылая депрессия. Сценарий из года в год повторялся.

— Гаузер, да что ты паришься? — говорил дизайнер Макс Черницов, — просто переиздай хиты.

— То есть? — не поняла я.

— Посмотри, что продается, добавь рюшку и все — половина коллекции готова.

— Рюшку? — отказывалась я понимать.

— Да, что ты усложняешь? В твоей-то ситуации? — подстрекала меня мой новый директор Наталья, пришедшая от другого дизайнера. — Давай сделаем платье-веер без рукавов в цветах новой коллекции.

— Э-э-э, — не зная, как реагировать, промычала я.

— Да все так делают, — настаивала Наталья.

— Я сама разберусь, — наконец собралась я.

Ночь. Напряжение доходит до предела. Немощная безысходность выливается агрессией на драгоценный объект вдохновения. Внутренним взором я вижу, как разбиваю витражи, закидывая их камнями. Передо мной разворачивается сцена разрушения. Я Шива, сметающий все на своем пути. Сердце выпрыгивает из груди, так реалистична сцена, которую я проживаю. Остановка. Тишина. Вглядываюсь в темноту и различаю острый, как моя жизнь, силуэт. Вот оно — совершенство несовершенства. Форма битого стекла в ночи, черная, чистая. Отдыхаю наслаждаясь. Разрушение — это этап творения. Я знаю, куда двигаться дальше.

Утром я ворвалась к конструкторам с пачкой черных эскизов.

— Сделайте мне вот это!

— Ого! — смотрели на меня девочки с восхищением.

— Ну наконец-то разродилась, — улыбалась Таня. — Что разинули рот? Разбирайте эскизы, девочки, за дело!

Так я сделала прорыв, позволив себе весь спектр эмоций. Половину коллекции, состоящую из битых деталей черного цвета, планировала выпустить в самом конце показа. После яркого пиршества цветов и понятной геометрии острые черные осколки были пронизаны драмой.

Силуэт разбитого витража в ночи послужил идеей и для декорации. Выход на подиум был оформлен черным массивом с острым краем, опасная близость к хрупким моделям накаляла страсти в шоу.

Пригласительный билет на показ я придумала сделать прозрачным.

— То есть как прозрачным? — недоумевала Хорошилова.

— Обыкновенно, как стекло.

— И из чего ты предлагаешь его сделать?

— Из пленки для рентгена.

— Ну понятно…

Пригласительный как отдельное произведение искусства — добыча для коллекционеров.

— Даша, как вы понимаете, что коллекция удалась? — спросила меня журналист после показа.

— Я испытываю сексуальное возбуждение, — ответила я не задумываясь.

— Как это? — удивилась она.

— Если нет сексуального возбуждения при творении, дела плохи. Такое платье никому не нужно. Идея, дизайн и воплощение должны будоражить создателя до мурашек. Я не могу не творить, когда все тело вибрирует. Это такой кайф, от которого трудно отказаться.

Неделя моды в Москве отстает от западных на две-четыре недели. Я все это время смотрю свежие показы. Для меня это насыщенный питательный бульон. Каждый показ, всех дизайнеров, все луки, как безумная.

— Даша, а не получится, что ты скопируешь что-то? — переживает Подшивалова.

— Это совсем не моя история. Мне это неинтересно, — отвечаю я.

— Тогда зачем ты все это смотришь?

— О, я наслаждаюсь. Это моя еда, мой воздух, мой самый вкусный на свете коктейль. От насмотренности хорошая побочка: я чувствую тренды, актуальные цвета и нахожусь в нужном слое информационного поля. Именно из этого слоя мне приходят идеи. Не из вчерашнего, не из прошлогоднего и уж тем более не из двухгодичной давности. Я не могу повториться, так как я впереди планеты всей.

— Откуда такая самоуверенность? — удивляется Юля.

— Это не самоуверенность, это чистое знание. Я просто это знаю, и все.

— Может во сне прийти собирательный образ с разных показов? — не унимается Юля.

— Конечно, но мне неинтересно с ним работать. Он может быть невероятно красив, но я понимаю, что это уже история, и меня не «вставит». В коллекции останутся только те образы, которые меня возбуждают.

— А если они безумные и непонятные?

— Отлично! Все непонятное для аудитории через полгода чудесным образом становится понятным. Это обычный цикл модной вещи. Вначале трендсеттеры приводят публику в шок, и только самые чуткие осмеливаются носить новинки. Затем, через полгода, когда коллекция появляется в магазинах и тренды внедрены инфлюэнсерами в сознание людей, подтягиваются модники. В это же время масс-марки копируют простые, понятные элементы тренда, и вот через год он идет в массы. А у трендсеттеров это уже антитренд.

Я сидела на полу в коридоре квартиры и пыталась различить предметы вокруг. Страх ослепнуть накрыл меня с головой и запустил механизм истерики. Задыхаясь от отчаяния, я шептала: «Мама, я ничего не вижу». Серая муть усталости легла плотным слоем на сетчатку глаз. Слепота пронзила все тело и сознание, меня бил озноб.

— Как это не видишь? — озабоченно спросила мама, присев передо мной на колени.

— Совсем не вижу, мам, — уже рыдала я.

Мама включила свет в коридоре, комнате и на кухне. Были сумерки, и она решила, что я просто испугалась темноты.

— А так?

— Я ничего не вижу…

Мама развела валокордин и дала мне. Я безропотно проглотила.

— И принеси еще валерьянки, — попросила я.

Выпила сразу шесть таблеток и по-прежнему сидела на полу, тихо всхлипывая. Меня терзала назойливая мысль: как теперь слепой закончить эскизную часть работы и проследить за реализацией идей в жизнь?

Постепенно седативные сделали свое дело, и я успокоилась. Вместе с тупой заторможенностью вернулось зрение. Что это было? Временное помутнение рассудка, куриная слепота, спазм?

Напротив сидела расстроенная мама и наблюдала за мной.

— Может, тебе не нужно этим заниматься? — осторожно предположила она. — Или сделать выходной?

Это было время подготовки к показу, и я работала над коллекцией без выходных допоздна, воруя у организма часы сна. Конечно, я устала, конечно, стресс раздавил меня полностью, но у меня даже в мыслях не было этого не делать или делать вполсилы.

— Мам…

Я поднялась и пошла умываться. Нужно взять себя в руки и закончить эскиз декораций.

На следующий день позвонил Рустам — моя психологическая поддержка.

— Чего ты боишься? — спросил он.

— Я боюсь не успеть. Меня мучает сон: в день показа в темной гримерке на вешале только сиротливая пара готовых платьев, очень красивых платьев, и несколько незавершенных моделей. Висят нитки, торчат технические узлы. И при всем желании, умении и старании за пару часов из них невозможно сделать готовый продукт для подиума. Я стою в холодном поту: показ не состоится, красивые образы никто не увидит. Мне стыдно, что подвела команду, организаторов Недели моды, которые выделили мое имя в расписании как рекомендуемое. Стыд и безысходность. Я чувствую это прямо сейчас. А еще растерянность.

— Кошки скребут? — спросил Рустам.

Я невесело улыбнулась:

— Да.

— О, это прям самое неприятное чувство.

Мы помолчали.

— Знаешь, при любом раскладе, как бы ты себя сейчас ни чувствовала и в каком бы состоянии ни была коллекция, через две недели настанет 23 октября — день показа, и он состоится, коллекция будет готова. Это случится, Даш.

— Это случится, — повторила я автоматически.

Вдох — взмах карандаша, выдох — грифель со скрипом впивается в бумагу.

— Девочки, все! У меня закончились чистые трусы! — влетела в студию Подшивалова.

Обычно за пару недель до показа мы начинали жить в студии, оставались допоздна или вовсе с ночевкой. Выходные я отменяла. Мужья и дети старались принять это двухнедельное безумие. Многие даже гордились своими мамами и женами. А сами девочки были частью этого действа.

Сотрудники экспериментального цеха в последние дни перед шоу полностью посвящены процессу создания новой коллекции, и у них не остается времени на приготовление еды, стирку и уборку, поэтому дома были в запустении, дети нечесаные, мужья недолюбленные, все на дошираке. Зато был драйв, был кайф и адреналин. Успеть сделать невозможное. А невозможное — красивым до мурашек. Создать новые технологии, внедрить архитектурные элементы витражей в одежду. Прикоснуться к рождению новой формы, новой жизни. Мы чувствовали себя богами.

— Что твои трусы, вот смотри! — Наташа подняла свитер и расстегнула брюки, из-под которых торчал ярко-бирюзовый слитный купальник. С ее живота на нас одним глазом смотрела большая рыба.

Все расхохотались.

— Девочки, я сегодня не завтракала, не обедала, скоро «не ужинать» буду, — смеялась я, чтобы хоть как-то поддержать команду.

Мы забыли, когда последний раз вкусно ели и спали больше шести часов. Помощь пришла откуда не ждали. В последний вечер перед показом в студию заехали родители Артема и стали распаковывать свои котомки. На запах сбежались все сотрудники, практиканты, волонтеры.

— Угощайтесь, — добродушно приглашала Галина Ивановна к стопке блинов высотой с десятилитровое ведро.

К блинам были приготовлены топленое масло, мед, варенье, сыр. Мы накинулись на угощение и смели все за пять минут. Приятно хихикая и тихонько разговаривая, еще десять минут пили чай. Затем девочки разошлись по своим рабочим местам.

— Дисциплинированные они у тебя, — заметил Валерий Владимирович, отец Артема.

— Да нет. Где я, а где дисциплина? — засмеялась я. — Девочки знают, что завтра показ и работу за них никто не закончит.

— Думаешь, это мотивирует? — пытался понять прораб, который проработал на стройке тридцать лет руководителем объектов. — Может, все же есть какой-то секрет?

— Есть. Им интересно, что из этого получится, — я показала эскиз, который сделала сегодня в ночи на ободранном краю акварельной бумаги простым карандашом, — быстрая зарисовка сновидения обретет жизнь.

— Мне тоже интересно, — улыбнулся Валерий Владимирович, рассматривая безумные кренделя моего подсознания.

— Заметано. Завтра в восемь часов посмотрите, получилось или нет.

В девять вечера курьер привез ко мне домой распечатанные фотографии моделей, которые я делала во время бесчисленных примерок. Дорисовываю платья, которые еще не готовы. Теперь фотографии и эскизы нужно разложить по порядку выходов на подиум. Понять, кто и в каком образе будет открывать и закрывать показ. В основном у девочек по два выхода, у топ-моделей — по три. Нужно составить карту выходов так, чтобы история коллекции была рассказана понятно и логично, а у девочек осталось достаточно времени, чтобы переодеться между выходами. Вначале идет цветная история с витражами, озаренными светом, затем наступают сумерки и на темнеющем небе проступает средневековая роза, и кульминация — витражи вдребезги, острые края создают драматичные силуэты в ночи. Армия моделей в черном в конце шоу — контрольный выстрел в сердце фешенисток. С этой задачей справляюсь к часу ночи.

К этому времени Рустам прислал новые треки. Я поплелась к рабочему столу и запустила аудио одно за другим. Туман в голове не давал сконцентрироваться, и я не понимала, подходит музыка для показа или нет. Второй трек — нет, не то. Третий. Нет. Вот! Этот хороший, на нем и построим показ. Отсылаю Рустаму.

Легла спать в половине второго, чтобы проснуться в шесть. И опять снился мой персональный кошмар. Что коллекция не готова, модели не забукированы, гости не приглашены. Я захожу на площадку, а на стойке регистрации сообщают, что вычеркнули мое имя из расписания. «Почему?» — я в ужасе бегу по длинным коридорам, как в лабиринте, в поисках своей гримерки и не нахожу ее. Утром я разбита. Выпиваю супрадин, глицин, пару чашек черного кофе, закидываюсь БАДами и отправляюсь на площадку.

Репетицию режиссеры Недели моды назначили на восемь утра. Еду из дома на такси с чемоданом и кучей сумок, в которых косметика, аптечка, списки звезд, карта выходов на ватмане и всякая всячина. Остальной логистикой занимается Подшивалова. Для коллекции, обуви, аксессуаров и декораций она вызвала «Газель». Волнение в такой ответственный день понятное явление. Я думала буквально обо всем. Успеет ли курьер доставить на репетицию диск со сведенной музыкой от Рустама. Успеют ли портные дошить восемь (!) изделий. Я уже позвонила конструктору и узнала, что девочки работали всю ночь и сейчас все еще доводят платья до готовности. Поток мыслей накалял мое состояние, и я чуть не взвизгнула на светофоре, завидя красный свет.

— В этом доме жил Достоевский, — сказал таксист.

Я не сразу поняла, что со мной разговаривают, и стала прислушиваться.

— Может быть, здесь он писал «Двойника», — продолжал таксист, проезжая по Знаменке.

— Мой любимый писатель, — проговорила я тихо.

Таксист посмотрел на меня в зеркало заднего вида. Это был фактурный кавказец, возрастом за пятьдесят.

— Да, я люблю представлять, как Достоевский прогуливался здесь под руку с женой… Еще Знаменку любил Лев Толстой.

Я смотрела в окно на улицу, которую хорошо знала, но этим утром она стала совершенно другой. Как будто с меня сняли шоры и я увидела новую реальность. Мысли и напряжение ослабили хватку, и на первый план вышла жизнь такая, какая есть.

— Здесь он поселил Облонского из «Анны Карениной» и отца Пьера Безухова из романа «Война и мир», — показал мужчина на красивый особняк.

— Да? — удивлялась я познаниям таксиста, — а откуда вы все это знаете?

— Я москвич и проработал таксистом больше тридцати лет. Каждый день — это путешествие, в котором узнаю что-то новое. Смотрите, это Министерство обороны, но раньше тут было длинное двухэтажное строение, принадлежавшее Апраксину, сподвижнику Петра I.

— Ого, мы с ним почти соседи.

— Когда-то здесь даже останавливался Стендаль. Наша жизнь как пылинка в истории. Жили великие люди, возвышались особняки с величественной архитектурой — и где они сейчас?

Это был пронзительный инсайт. Все, что я считала важным, — нужно, но не важно. Новая коллекция, показ, да вся моя жизнь — пылинки. Любая самая распрекрасная коллекция устареет, грандиозный показ пройдет, интерес к творцу померкнет, и настанет день, когда плоды труда превратятся в прах. Я в долю секунды освободилась от гнетущего напряжения, с меня как будто сняли гору программ и обязательств.

— Спасибо, — поблагодарила я таксиста и вышла из машины другим человеком.

На репетиции я поняла, что одна модель «не вывозит» дефиле: в ней нет искры, которая бы зажгла зал. Она шла по подиуму сильно сутулясь и очень быстро, как будто хотела скрыться, чтобы ее никто не заметил. Без харизмы в продукт никто не поверит.

Подшивалова позвонила агенту модели и передала мне телефон.

— Аня, извини, я вынуждена отказаться от вашей девочки.

— Даша, мы из-за тебя отказали двум дизайнерам в этот день. Как так-то?

— Ань, ну не тянет она мой показ, извини.

— Мы больше не дадим тебе девочек.

— Хорошо, поняла, до свидания.

Девушке агент объяснила ситуацию по телефону.

«Сука», — услышала я за спиной.

«Результат любой ценой», — вспомнила я свою мантру.

Так, минус модель в день показа. И Рубленко не пришла на репетицию.

— Юля, где Рубленко?

— Даш, она не придет.

— В смысле?

— Она слегла с температурой сорок после примерки в холодильнике.

— В холодильнике? Как это?

— Да их там Яна держала четырнадцать часов. У них была примерка для мехового бренда[33].

— Какая Яна? — все еще не понимала я.

— Да, стилист… Ну помнишь, которая нам как-то кастинг проводила?

— Да ладно…

Рубленко должна была открывать показ, мы посадили на нее три выхода. Так, ей срочно нужна достойная замена — девочка ростом сто восемьдесят с бельевой фигурой и харизмой, как у Кристен Стюарт…

С первого показа у меня сложился ритуал: за пару минут до начала шоу выглядывать из-за кулис, смотреть наполненность зала и выискивать знакомые лица. В этот раз я увидела возню на подиуме. Кого-то из гостей журналисты и репортеры взяли в плотный круг и слепят фотокамерами. Прозвучал голос Недели моды: «Дорогие гости, просим занять свои места, шоу начинается». Журналисты неохотно отступили, и я увидела Ляйсан с Пашей. Меня накрыла волна благодарности: «Ляся, ты сделала мне светскую хронику». Звезды первой величины на показе — это уже полдела, осталось круто отработать свою часть. Заряженная на успех, я отправилась к команде.

— Девочки, давайте сделаем это! Пусть зал превратится в одну большую мурашку. Я верю в вас и люблю.

Потом светская хроника пестрила заголовками: «Ляйсан Утяшева и Павел Воля впервые появились вместе на публике на показе Даши Гаузер».

Звездам, редакторам и влиятельным журналистам на показах отводится первый ряд. Многие разворачиваются и уходят прямо с показа, если посадили, не дай бог, во второй. Но первый ряд не резиновый. На Неделе моды в Москве вечно хаос. Организаторы по какой-то только им известной причине заполняют половину первого ряда своими знакомыми, далекими от мира моды. Эти персонажи портят всю картинку, их крупные лоснящиеся лица и серые пиджаки с оттопыренными пуговицами на животе попадают в кадр Fashion TV и пугают модниц всего мира. Таких «модников» не увидишь на Неделях моды в Париже, Милане или Нью-Йорке.

Зато с подобной ситуацией я столкнулась на Harbin Fashion Week. Организатором и спонсором Недели моды выступал концерн, владелица которого была в правительстве. В северо-восточном регионе Китая свой уклад и особое понимание фешн-мероприятий. Нам как гостям оставалось только наблюдать. Кастинга не было, моделей нам просто предоставили, а то, что они другого типажа или несоответствующего размера, — так это фортуна дизайнера. Готовили моделей поточным способом. Каждый мастер выполнял одну определенную операцию: грунтовал лицо, красил брови или глаза. Модель переходила из рук в руки, в итоге проходя через шесть мастеров. Получалось быстро и однотипно. На показе в первом ряду слева от подиума сидели приглашенные дизайнеры со всего мира, а справа — партийные работники. Я не знаю, какого уровня были деятели, но выглядели они одинаково: все в серых или коричневых деловых костюмах. Когда начался показ, некоторые из них сомкнули глаза. За получасовое шоу можно хорошо выспаться. Нужен им был этот показ? Остается надежда, что сходили не зря и у них откроется модная чакра.

За первый ряд в Москве ведутся ожесточенные бои. В рамках мероприятия, где время съедает прожорливая суета, а нерешенные дела наваливаются на тебя большим сугробом, необходимо открыть в себе суперсилу. Я иногда в этот момент напоминаю себе Халка.

На одном из своих показов я увидела, что место звездной подруги в первом ряду занял юный блогер, а подруга в давке пытается пристроиться хоть где-то. «Надо что-то делать», — пронеслось у меня в голове, и Халк проявился во всем своем необузданном естестве. Я, не задумываясь, выскочила из-за кулис и возбужденно подлетела к молодому человеку, безумная шляпа которого перекрывала обзор зрителям.

— Будьте добры, пересядьте во второй ряд, — попросила я вежливо.

— С какого перепуга? Это мое место, — ответил он.

На вид ему было от силы лет двадцать, новичок, начитавшийся хроник «успешного успеха» покорения модного Олимпа. Такие под копирку тиражируют поведение известных русских it-girls, с непоколебимой самоуверенностью штурмующих первые ряды на мировых площадках Недели моды. Безупречный свежий стайлинг и внутренний стержень русских девушек обескураживают искушенных дизайнеров. И вот они уже признанные иконы стиля. Но эта история не про юношу в леопардовых лосинах, ядовито-зеленом пиджаке, с магнолией на голове и блогом про распродажи. Это мило, что он нарядился на показ, но недостаточно для того, чтобы бестактно занять чужое место.

— Молодой человек, это место именное, на нем лежала табличка. И вы это знаете, — я посмотрела ему прямо в глаза. — У вас есть возможность остаться на показе и пересесть во второй ряд. Это хорошее место.

— А то что?

— А то попрошу охрану вывести вас из зала.

— Но меня пригласили, — сбавляет обороты юноша.

— Кто?

— Даша Гаузер.

Все, кто наблюдал за развитием событий, хмыкали и улыбались. Мне стало неловко и даже жаль юношу. Но этот безумный мир моды, где вопросы необходимо решать быстро, не дает спуску. Друг шепнул юноше на ухо: «Это и есть Даша Гаузер». Молодой человек покраснел и перебрался во второй ряд. Магнолия на новом месте была встречена недоброжелательно, зрители в третьем ряду зашикали и переместили цветок на колени хозяина. Я подошла к подруге и предложила занять ее законное место. Это мой показ, к которому готовилась полгода, и здесь я устанавливаю правила.

Неделя моды — это Мекка для влюбленных в моду и дизайн. Масштабное событие, которое проходит раз в полгода и демонстрирует новые коллекции будущего сезона. На показах весной зрители знакомятся с тенденциями следующего сезона осень-зима, а осенью — весна-лето. Дизайнеры стремятся попасть на Неделю моды в качестве участников и тем самым укоренить высокий статус. Организаторы же ведут скрупулезный отбор участников: отсматривают коллекции и оценивают перспективность претендентов. Бывают новички, которые выстреливают и становятся звездами в свой первый показ, как Вика Газинская, но многие барахтаются в середнячках несколько сезонов, так и сливаясь без результатов в бескрайнее Никуда.

Участие на Неделе моды платное. Стоимость рассчитывается индивидуально, учитывая статус, зрелость и востребованность дизайнера. Разрыв в суммах большой — от символических ста пятидесяти тысяч рублей для звезд до пары миллионов рублей для новичков, за которыми стоят инвесторы. Для некоторых участников это возможность засветиться и попиариться, для других — бизнес, для третьих — чистое творчество, для четвертых — все вместе.

Для России Неделя моды в Москве — главное фешн-событие сезона. Сюда слетаются со всей страны профессионалы сферы: дизайнеры, байеры, стилисты, журналисты. Но больше всего здесь тусовщиков, светских персонажей, блогеров, просачиваются и счастливчики-студенты профильных вузов. Мы приглашаем клиентов, байеров, партнеров — людей, которым благодарны за сотрудничество.

Флер недоступности моды для простых обывателей присутствует даже в такой простой манипуляции, как приобретение билетов. Чтобы попасть на Неделю моды в качестве зрителя, необходимо пройти квест. Пригласительные нельзя купить, их нужно добыть. Рабочая схема — достать через знакомых знакомых, неважно, что это будет: бейдж стаффа на веревочке или нарядный пригласительный из картона толщиной полсантиметра с именем любимого дизайнера тиснеными буквами. С развитием соцсетей появилась возможность получить билет, проявив активность. Некоторые штурмуют все электронные адреса, которые указаны на сайте бренда, не важно, бухгалтера это почта или пиар-директора. Пишут проникновенные письма о любви к моде и творчеству дизайнера; вставляют истории про талантливых детей, которым жизненно необходимо впитать дух моды с первого ряда. И это срабатывает.

При посещении Недели моды гостям необходимо быть в тонусе и поднять самодисциплину на высший уровень, так как даже при наличии билетов есть риск не попасть на показ, заблудившись в Манеже. Многие дизайнеры печатают чуть больше пригласительных, чем количество выделенных им мест в зрительном зале. Чуть больше — это в два раза. Плюс организаторы Недели моды раздают бейджи партнерам. Плюс пиар-служба дизайнера проводит звезд и прессу без пригласительных в индивидуальном порядке. По факту первый ряд — это безбилетники. Так что на показ лучше приходить вовремя, чтобы успеть зайти в зал до баталий на входе из-за беспощадного аншлага. Но здесь всплывает еще одна особенность Недели моды — многочасовые задержки в расписании. Как-то раз я была на показе, который задержали на три часа. Жестоко? Да. Правда жизни такова, что происходят сбои на разных уровнях. Причины тоже разные: не успевают сделать макияж, смонтировать декорации, переделать прически моделям, прибежавшим с предыдущего показа. Загляните в гримерки, и вы увидите, что даже за час до показа дошивается коллекция. Длительность Недели моды, как правило, пять-семь дней, каждый день по пять-десять показов. К последнему показу дня задержка достигает максимума, а это значит, шоу хедлайнеров почти всегда идут с опозданием. Фанаты моды знают это и настраиваются на продолжительные посиделки в дорогом, а порой единственном кафе или на тусовку в фойе.

Конкуренция в модной индустрии не только у дизайнеров, но и у Недель моды. В Москве два главных конкурента: Russian Fashion Week (она же Mercedes-Benz Fashion Week Russia) и Неделя моды в Москве (она же Volvo Fashion Week). Одна проходит в Манеже, другая — в Гостином дворе. Конкуренция во всем: у кого круче хедлайнеры, партнеры, площадка, пиар, популярность. Russian Fashion Week, например, упомянул Фредерик Бегбедер в романе «Идеаль». Ну все, по мнению некоторых, спор разрешен и выбор очевиден.

Были времена, когда хороших дизайнеров выкупали. Стратегия проста: допустим, дизайнер платит за участие минимальную ставку, а неделя-конкурент переманивает его, обещая не только бесплатное участие, но и гонорар. Сумма гонорара — от пары тысяч до десятков тысяч долларов. Коммерческие партнеры хотят не только поддержать мероприятие, но и максимально внедриться в показы. Продакт-плейсмент преследует посетителей от входа на площадку до финала шоу. Иногда доходит до абсурда: модели выходят на подиум с пылесосами рекламодателей и с бутафорскими гофрированными трубами на шее.

Для меня Неделя моды — это праздник, венец сезона. В самом начале, когда работала над первой коллекцией, я мечтала о том, чтобы мои платья были достойны подиума. И вот мечта сбылась. Подиум суров. Под светом ярких софитов, под внимательными взглядами профессионалов все тайное становится явным. Шедевры светятся и оживают, а пошлость погружается во мрак забытья. Показ — это момент истины, когда становится понятно: пройдет одежда дальше в глянец и гардеробы клиентов или останется в бесславных остатках на рейле распродаж.

Я сижу на балконе съемной квартиры, который выходил в тихий переулок Старой Москвы. Опустошение пронзило тело и ум. Куда я иду? Зачем все это нужно? Как я бесконечно устала…

В какой момент я перестала вывозить? Как произошло выгорание? Почему пропустила точку невозврата? Ведь я так страстно любила то, чем занималась.

Мне хотелось тишины, спокойствия и расслабления. Зазвонил телефон. Я посмотрела на экран — это бухгалтер, значит, что-то случилось. Я чуть не заплакала от нежелания с кем-либо разговаривать. Но ответила на звонок, испытав колоссальное напряжение вместе с раздражением. Могу я не выйти на работу? Я же директор и владелец компании в одном лице. Могу? Не могу — сегодня две встречи, одна с партнерами, другая с журналистом. Еще мне нужно примерить макеты, исправить их и запустить образцы в производство. Все меня ждут, и если не приеду и не выполню ряд функций, то весь процесс затормозится или вообще остановится. А этого никак нельзя допустить. «Результат любой ценой»…

Мое расписание, насыщенное встречами, примерками и съемками, разбухало с каждым днем. Съемки сдвигались на выходные, вечера занимали мероприятия. Мозг разрывался, переключаясь с одной сферы деятельности на другую. Я занималась аналитикой, отслеживая спрос и продажи, чутко создавала ассортиментную матрицу и планировала тиражи. Разрабатывала пиар-кампании, стратегии продаж и развития бренда, через меня проходили документы.

Мы открыли четыре магазина в центре Москвы, сотрудничали с интернет-магазинами, запустили свою онлайн-площадку и были представлены в десятках бутиков разных регионов страны. Чтобы удовлетворить спрос, отшивались на нескольких сторонних швейных предприятиях.

Мне нравилось управлять компанией, нравилось быть востребованным экспертом, нравилось быть создателем, но в какой-то момент этого стало угрожающе много. Уютная жизнь мечтательной рукодельницы превратилась в кипящую лаву.

Я была не только дизайнером, но и работодателем, точкой сборки для всей компании. В штате было два десятка человек, которые в случае неразрешимых вопросов устремлялись ко мне. Декретные, больничные, повышение заработной платы, выплаты без задержек, отпуска и отпускные. Приходилось включаться, потому что я чувствовала ответственность за этих людей. Старалась быть справедливой и честной. Перманентная забота о коллективе стоила мне всех сил и энергии. Я была как пчелиная матка, на которой зациклен весь процесс. Ко мне стекался весь поток, который перерабатывался и перераспределялся на целый улей.

При своем фанатичном отношении к делу на протяжении всего времени существования бизнеса я вкладывала большую часть заработка в бренд. В общей сложности эта сумма составила бы стоимость приличной квартиры в Москве. Распределение ресурса происходило так: сначала накормить народ, а остатки пустить на производство и развитие. Эта несовершенная схема обесточила меня. Теперь уже понимаю, что материальный поток должен течь гармонично во всех направлениях. Если возводить дамбы и плотины, в какой-то момент эти конструкции все равно прорвет, что приведет к разрушениям. Так и случилось. Все излишки, свои средства и сбережения я положила в одну корзину — сделала ставку на развитие бизнеса. На этом и погорела. Игрок из меня никудышный.

Открывая магазины за свои средства, не боялась, что останусь кому-то должна, разве только себе. Так что рисковала, ошибаясь в местах, людях и подходах к ведению бизнеса. Помню, как встал вопрос: оплатить первоначальный взнос за квартиру или открыть магазин. Я открыла магазин. Денег хватило на оплату дорогой площади в торговом центре за три месяца, ремонт, оборудование и ассортимент. Все. Я осталась на нуле. Ошибка всегда на поверхности: у нас не хватило ассортимента для трех точек продаж и мощности закрыть потребность потока клиентов. Открывая магазин в «Афимолле», я думала перенести в попсовое место с большой проходимостью и низким чеком ту атмосферу, которая была в «Арме». Вот он — мой просчет. Имплантация не прижилась. Как оказалось, в «Афимолле» при большой проходимости небольшой охват, так как клиенты в основном люди, работающие в Москва-Сити, то есть в будни это одни и те же посетители. Именно поэтому здесь необходима быстрая смена ассортимента: раз в две-три недели. Это возможно только для масс-маркет-брендов, не для дизайнерского продукта. Ассортиментная матрица должна быть разнообразнее, цены ниже, а размерный ряд с сорокового и хотя бы по пятидесятый. Мой продукт этого не подразумевал. Когда я это поняла, было поздно.

Магазин в «Афимолле» просуществовал ровно одиннадцать месяцев, которые были прописаны в договоре. После этого администрация торгово-развлекательного центра подняла арендную ставку на сорок процентов. Такие условия я не потянула. Пришлось съехать. Коктейль неприятных чувств захлестывал, произошедшее казалось несправедливым. Обычное дело для бизнеса, но не для творческой единицы. Меня это подкосило. Обида и бессилие скрутили тело так, что каждая клетка сжалась от боли и напряжения.

С развитием соцсетей в сферу моды начали прибывать конкуренты. Постепенно приходилось сдавать позиции. Невозможно быть универсальным воином на всех фронтах.

Неудачи в бизнесе вместе с бешеным ритмом дедлайнов выпуска сезонных коллекций заковали психику и тело в депрессию, которая пришла с целым арсеналом уродливых инструментов. Самым действенным из них в моем случае была бессонница. Горячий сезон наступал за три-четыре недели перед показом, когда резервы сил на исходе, а источник вдохновения пересох. В поисках идей ум нервно копался в подсознании, пытаясь выйти на след. Как опытный охотник, он искал по ночам… Чтобы заснуть и набраться сил для тяжелых дневных рабочих процессов, я принимала снотворное. Начав с безобидной валерьянки, за несколько лет, через мелаксен, дошла до феназепама. А чтобы проснуться и хоть как-то облегчить разбитое состояние, нагружала организм стимуляторами. Излюбленным и постоянным был кофе, в больших количествах. Перед показом шли в ход глицин, капельницы с мексидолом, милдронатом и лаеннек.

После такого медикаментозного удара по органам, приправленного бесконечным стрессом и хронической усталостью, не заставили себя ждать и болезни: аллергия, хроническая ангина, расстройство работы ЖКТ, вегетососудистая дистония. Чтобы заглушить их симптомы, пришлось принимать столько препаратов, что они не помещались в аптечку. Это был замкнутый круг, я попала на крючок медико-фармацевтической системы.

Я завела машину и включила дворники, которые пытались справиться с бесконечным потоком дождя. Шуршало радио, постоянно теряя волну. В руках была распечатка, которую сунула врач после приема. Я развернула сложенный вдвое лист, капли дождя размыли буквы. Внимание выхватило уцелевшую строчку: «Диагноз: бесплодие». Я вспомнила слова специалиста:

— У вас редкий случай, и мы не сможем взять вас на ЭКО.

— Это окончательный диагноз?

— К сожалению, окончательный.

Я прошла полный список многочисленных обследований, была согласна на операции и различные манипуляции с телом. Но несколько ведущих центров репродукции отказали. Мне было тридцать восемь лет, и специалисты поставили на мне крест.

Необходимо сообщить об этом Артему. Он так хотел детей. В голове пронеслась мысль, что придется расстаться с горячо любимым человеком… С бесконечно любимым человеком. Я долго сидела в оцепенении.

Я не смогу без него дышать. Незачем.

Слезы катились по щекам.

Я вернулась домой, обняла Артема и ничего не сказала. Эти два слова: «Я бесплодна» — никак мне не давались. Может, завтра или через неделю смогу. Во мне поселилась тайна, которая разъедала изнутри.

На следующий день Юля Подшивалова попросила уделить ей время и поговорить. Мы пошли в ближайшее вьетнамское кафе, я заказала фо-бо, Юля — кофе.

— Даша, я ухожу.

Мне только что отрубили руку. Я молчала, пытаясь собрать разрушенный навсегда пазл. Но он не собирался. Полгода назад мы расстались с Таней. Этот разрыв я пыталась латать со всех сторон. Наняла еще одного конструктора, попросила Артема помочь с бухгалтерией и финансами. А Юлю поставила на место Тани директором.

— Что не так? — спросила я.

— Я вижу, что вы с Артемом можете и без меня.

— Почему так решила?

— Даш, наш безобидный разговор на кухне о том, что было бы хорошо, если бы Артем зашел в бизнес, вылился в смещение меня с должности.

— Ты в должности, тебя никто не смещал.

— Артем взял на себя много моих функций.

— Чтобы разгрузить, теперь ты можешь качественно заниматься руководством.

— Даш, я вижу, что уже не нужна тебе.

— Хорошо.

Мне принесли суп, Юле кофе. Я уткнулась в тарелку. Аппетит пропал, но я начала есть, тщательно пережевывая, концентрируясь на остроте блюда. Теперь я знаю душевную боль на вкус, она, как острый суп фо-бо, обжигает и бросает в жар. После обеда Юля поплелась обратно в студию, а я, не в силах продолжать рабочий день, поехала домой.

Артем был за рулем. Добираться от «Армы» до Цветного бульвара без пробок пятнадцать минут. Все пятнадцать минут мы молчали. Развернулись под мостом и с Садового свернули на Трубную. Здесь я расплакалась.

— Даш, мы справимся, — Артем взял мою руку.

— Знаю, но как будто из команды ушла душа.

— Ты душа.

— Я душа бренда, а Юля была душой команды.

Это был самый болезненный разрыв. После этого я больше не смогла сблизиться ни с кем из сотрудников.

В семь утра прозвенел будильник. Я открыла глаза и ощутила боль во всем теле. В голове шумело, в глазах стоял туман, мышцы ныли. Когда подошла к зеркалу — ахнула. В этом сезоне я исхудала до неузнаваемости и была в несвойственном мне весе — сорок три килограмма. Щеки ввалились, под глазами выступала граница скуловой кости. Цвет кожи напоминал несъедобную оливку. Как будто в один день пережила все двадцать два показа. Двадцать два пика и двадцать два утра, когда тело и дух разбиты. Вчера был мой последний показ. И последняя коллекция «Органика» — даже не могу назвать ее лебединой песней… Сначала я крутила чалмы, потом пропала пара обуви, вырвали молнию, а последнее платье так и не вышло… Когда этот ненормальный день подошел к концу, не было ощущения праздника, только головная боль, на фоне которой — единственная мысль: «Что это было?».

Несмотря на угнетенное состояние, необходимо грамотно завершить проект: до десяти часов утра сделать рассылку по СМИ, в которую входят пост-релиз, фото с показа, а также светская хроника. Ночью пришли архивы фотографий с подиума и бэкстейджа. А вот фотограф, снимавший светскую хронику, пока не выходит на связь. Анжелика из кожи вон лезет, чтобы его достать. И мне интересно, кто же все-таки был на показе из звезд.

Перед рассылкой проверяю и редактирую фото. Чищу, разглаживаю складки и, если это необходимо, делаю моделей стройнее в фотошопе. Коллекция «Органика» живописная, и я добиваюсь правильной передачи цвета. Пострелиз тоже пишу сама. Многие думают, что журналисты проводят глубокую аналитику и делают самостоятельные выводы, но правда такова, что большинство из них просто копируют текст из релизов. Так, по крайней мере, обстоит ситуация в России. Редко когда прочитаю про себя что-нибудь новое. Такие артефакты сохраняю в архив.

Девять часов утра, а у нас все еще нет фотографий светской хроники. Пиарщица волнуется, что будет поздно и нас никто не поставит. Я же пытаюсь быстро обработать тяжелые хайрезы сорока выходов плюс фотографии деталей.

Ближе к десяти Анжелика каким-то образом нашла контакт девушки фотографа, и та разбудила его. Мы наконец получили архивы. Кого здесь только не было: и престарелая певица в исподнем; и бывший спортсмен, ныне депутат, который едва помещался на двух стульях в первом ряду; несколько актрис сериалов; несколько молодых певиц и бесчисленные лица светских персонажей, которых я с трудом, не без помощи пиарщицы, узнала. Не было только близкой подруги Ляйсан, не было известных актрис, которых я одевала, не было главных редакторов глянцевых журналов, не было фешн-гуру Эвелины. Это меня подкосило.

Решила ничего не обрабатывать, все равно мало кто на такой состав позарится, и отправила Анжелике как есть. «Да уж…», — получила в ответ.

Я почувствовала, как сводит желудок. Пониженное давление отдавало в висках. Перфекционист, застрявший во мне еще со студенческих времен, не давал передохнуть. Я выкладывала новости на сайте и в соцсетях, отправляла фотографии гостям в надежде, что они их разместят у себя. Единственное, чего не делала, так это не читала отзывы. Вот уже несколько сезонов откладывала это занятие на потом. Сейчас я была слишком уязвима.

Завтракать села только в три часа дня. Перед этим сделала все и сразу, тем самым создав себе возможность полностью отключиться на несколько дней.

Когда отпустила собранность, тело начало бить нервной дрожью и поднялась температура. Психосоматика накрыла с головой. Я легла в постель и не вставала два дня. В перерывах от сна Артем подносил мне бульон и разные вкусности. Я клевала их и сразу засыпала. На третий день Артем поднял меня силой и заставил пройтись.

Мы вышли в промозглую серую Москву. С неба сыпало мелкими холодными иголками, которые вонзались в кожу, не давая расслабиться.

— Зайдем в монастырь?

Сретенский монастырь стал для нас убежищем на какое-то время. Запах ладана и треск свечей успокаивали. Я присела на лавочку у стены и погрузилась в мрачные мысли. Артем сел рядом.

— Я больше не верю в то, что я делаю, — долго молчала, прежде чем смогла продолжить. — Все, что до этого безмерно любила, умерло во мне. Я сама как ходячий труп. Больше не могу обманывать себя и окружающих, притворяясь хорошим дизайнером.

Мимо нас прошла толпа туристов, разглядывая меня как экспонат. После них зашуршала послушница, вычищая подсвечники.

— Мне больше не снятся сны с платьями, я утратила свой дар, — слезы тихо катились по моим щекам.

Выгорать — это нормально вообще?

С фанатизмом я отработала двадцать два сезона, а это: двадцать два полных цикла — от мук творчества до подиума, двадцать две аптечки с феназепамом, двадцать два «безумия» перед показом. Я была как истертое колесо из нашего сарая, качественная такая покрышка, дорогая, и прослужила долго, но убилась так, что стала никому не нужна и даром.

Я использовала себя, нарушая инструкцию по эксплуатации, и это привело к выгоранию. Но по-другому пока не умею, это мой уникальный путь. Да, неэкологичный, но эффективный. «Результат любой ценой» — девиз моей жизни. Мой опыт, боль и радость — моя мудрость. Я благодарна этому опыту, но иду дальше. Что там за границами жизни дизайнера?

Я долго размышляла, что будет, если завершу карьеру. Что потеряю и что обрету? Друзья советовали поставить на мое место молодого перспективного дизайнера и отдохнуть. Трудно объяснить кому-либо, что построенный мной бренд — это и есть я. Невозможно убрать то, что является сутью. На мое место придется ставить как минимум человека четыре — директора, дизайнера, пиарщика, продажника — и Душу. Причем получится совсем другой бренд. На этот процесс ушел бы не один месяц. Но я устала так, что хотела прекратить все и навсегда немедленно.

Я потеряю бизнес, команду, деньги, место в обществе, известность, интересную работу. Неужели мифическая свобода стоит всего этого? И свобода от чего? От вышеперечисленного? Смешно получается. Но я попробую.

Москва много лет была для меня вдохновением. Очарование городом рухнуло, и под обломками осталась иллюзия красоты и уюта. Я давно уже не пользовалась теми ценностями города, за которыми приехала провинциальной девчонкой. Театры, музеи, выставочные залы жили без меня. Я перестала замечать красоту архитектуры. Мы жили в центре Москвы в Печатниковом переулке между Цветным бульваром и Сретенкой и как-то раз, выйдя на прогулку, решили подсчитать, сколько во дворе деревьев. Ни одного. А в соседнем? Два и еще одно через двор. Всего три. Это на несколько сотен человек, которые здесь живут и работают. Три дерева, серьезно? Чем мы тут дышим? Я как будто проснулась. И увидела реальность такой, какая она есть. Это место исчерпало себя.

— Давай уедем, — предложила я Артему.

— Куда?

— Не знаю, в лес, в горы, на море, куда-нибудь подальше и навсегда. Чтобы там не смогли до меня дозвониться.

— Сбежим?

— Получается, что так, — призналась я.

— Навсегда?

— Да.

— Хорошо, выбирай место.

Я отправилась в Сочи. У нас был небольшой бюджет, поэтому планировали для начала купить дачу, чтобы жить на два города. Риелтор рассказал мне о преимуществах сочинских районов. Предупредил, что мы будем ездить каждый день и смотреть по пять-шесть объектов, пока не подберем подходящий вариант. Я безропотно села в машину и стала наблюдать пестрый мир курортного города. Яркие персонажи проживали насыщенные сюжеты. Обычные торговцы фруктами были такими шумными и фактурными, что забирали все мое внимание. Новая жизнь по капле проникала в меня, как нектар. Мы пробирались по немыслимо узким дорогам через серпантин к первому объекту. «Как тут вообще машины разъезжаются?» — подумала я. В итоге заехали на улицу с особняками. «Это чтобы до уставших богачей никто не добрался», — пронеслась мысль.

— Почти приехали, — сказал риелтор.

— Э-э-э, а какой бюджет дома в таком районе? — удивилась я.

— Вы помещаетесь копейка в копейку, — заверил молодой человек.

— Ладно.

Мы заехали в тупик. Небольшой дом из бруса был последним на фешенебельной улице, дальше лес. Гектары леса. Мы вышли из машины и направились на террасу, где нас встретила лесная фея в светлых одеждах с кружевными рюшами и вышивкой. «Бохо стайл, не меньше», — улыбнулась я. Бабулечка была такая хорошенькая и опрятная, что я залюбовалась.

— Добро пожаловать, — взмахнула она крылом кимоно.

«Интересно, здесь все такие — ку-ку?» — подумала я. Мне уже все нравилось.

Мы прошли по дорожке, по краям которой благоухали розы и гортензии. Поднялись на ярус, где был разбит палисадник с пальмами и можжевельником. Пальмы в огороде? Да это же детская мечта! На веранде была уютно расставлена садовая мебель с белыми подушками, декорированными кружевом, вокруг мерцали гирлянды и светильники. Птицы пели как в последний раз. Мы зашли в дом, и я почувствовала родной запах. Я дома. Мы обошли два этажа, я присела на кровать и еле сдержала слезы. Я не хотела больше никуда идти. Здесь мое пристанище.

Я позвонила Артему: «Приезжай — я нашла дом». Артем приехал через два дня, и мы заключили сделку, купили первый и последний дом, который посмотрели. Все. Это так просто.

Мы переехали в Сочи, и началась другая жизнь. Я отключила звук на телефоне. Оказывается, можно было и так. Только теперь я поняла женщину, работавшую у меня конструктором на фрилансе, которая во время подготовки коллекции не брала трубку. А когда девочки дозвонились, нам ответил ее малолетний сын:

— Мама ушла по грибы.

— Куда ушла?

— В лес.

— Как это? — я искренне недоумевала, как можно уйти в разгар подготовки к показу в место, которого в моей жизни не существовало, и собирать то, что можно купить в магазине.

Новое место мы назвали «Дом Радости». Теперь я неспешно выходила на террасу и часами любовалась красотой пейзажа. Ощущала до мурашек кожей утреннюю свежесть и влажность, носом — восхитительные ароматы леса. Настоящая жизнь прорастала во мне чистой энергией. Мы изучали окрестности, ходили в горы и впитывали природную мудрость. Наслаждались местными фруктами и ягодами: инжир, мушмула, хурма, мандарины, апельсины, виноград, шелковица, голубика, клубника вошли в наш рацион вместо тяжелой коммерческой пиццы и пасты. Я успокоилась, замедлилась и постепенно убрала всю фармацевтическую химозу, которая губила мой организм. От депрессии и бессонницы исцелилась природой, от бесплодия — любовью.

Через месяц я забеременела. Просто так, без гормональной терапии, операций и врачей. По любви. Мне было тридцать девять лет.

Задай себе вопрос: «Что я могу делать бесплатно?» Вот оно — твое призвание.

Моя мама — святая женщина. Я не помню, чтобы ты хоть раз повысила на меня голос. А ведь я не была простым ребенком, а подростковый возраст так вообще стал для нас испытанием. Но ты всегда принимала меня такой, какая я есть — со всеми причудами. Ты поддержала, когда я замахнулась поступить на художественно-графический факультет в Магнитогорский государственный университет. А у меня даже художественной школы за плечами не было, просто непоколебимое желание сделать это. Поддержала при переездах: Магнитогорск — Москва — Сочи. Все мои безумные затеи принимались без осуждения и нравоучений. Твоя поддержка и вера расчищала мне путь. Спасибо, мама.

Дизайнер одежды Даша Гаузер создала свой бренд с нулевыми инвестициями и после стремительного взлета не сходила со страниц глянца одиннадцать лет. Ее коллекции украшали страницы журналов Vogue, Нarper’s Bazaar, Сosmopolitan, Elle и многих других.

Даша выпустила 40 коллекций одежды, линейку косметики Dasha Gauser for INGLOT. Одела больше сотни звезд, среди которых Эвелина Хромченко, Ляйсан Утяшева, Вера Брежнева, Татьяна Навка, Светлана Ходченкова, Нюша, Сати Казанова, Валерия и многие другие. Особое место в ее творчестве занимает коллекция Барби, которая была представлена на Mersedes-Benz Fashion Week Russia (коллаборация с Mattel).

Девять лет Даша Гаузер была хедлайнером Mercedes-Benz Fashion Week Russia. Представляла Россию на Неделях моды в Китае, Корее, Черногории, Латвии и Белоруссии.

Дизайнера выбирают для создания коллабораций такие компании, как L’Oreal Professionnel, Martini, PARLIAMENT, Mary Kay, CLINIQUE, UGG Australia, MAYBELLINE NEW YORK, GARNIER, Chevrolet, ASUS, HUAWEI, Dream Works, «ХХ Век Фокс», Disney.

^{Подготовка моделей в восемь рук}

^{У карты выходов за пять минут до показа: к какому образу подойдет клатч? Март 2015 г.}

^{Минута до начала показа. Модели ждут выхода. В зале аншлаг, зрители стоят даже в проходах. Март 2016 г.}

^{Проверка готовности моделей}

^{Фотографы ловят атмосферу за кулисами. Октябрь 2017 г.}

^{В каждой паре обуви — записка с фамилией модели}

^{Первое фото после показа. «Мы сделали это!» Коллекция Pop Art, октябрь 2015 г.}

^{Метод наколки на манекене. Фотограф Дмитрий Шоутов}

^{Это платье — моя визитная карточка. Люблю его. Октябрь 2008 г.}

^{Вид со второго этажа студии. 2015 г. Фотограф Евгений Смирнов}

^{Эвелина Хромченко на бэкстейдже показа в «Манеже», Москва, октябрь 2014 г. Обратная связь от профессионала индустрии бесценна в начале пути}

^{Перед мероприятиями я подбирала для Ляйсан образы, которые соответствовали настроению, дресс-коду и статусу события. Часто придумывала новые модели специально для нее. Так, это платье я придумала для шоу «Танцы на ТНТ». 2022 г.}

^{Моя любимая коллекция «Ассоциации», вдохновением для которой послужили психологические пятна Роршаха. Март 2015 г.}

^{Сумка, которая стала хитом, мне приснилась в 2008 году. Закрыв глаза, на грани сна и яви я увидела сумку, которую сама хочу — не могу}

^{Мы с Ляйсан разрушили шаблон господствовавшего дресс-кода вечных платьев в пол на красных дорожках. Премия Муз-ТВ, июнь 2010. Фото Persona Stars}

^{Даже если на заднике нет имени дизайнера, ДНК бренда должна читаться. Коллекция Kraft, октябрь 2010 г.}

^{Люблю открывать новые лица. Так я нашла юную Ирину Николаеву, которая сейчас работает с ведущими иностранными брендами. Николаева стала лицом моей коллекции «Супрематизм» раньше, чем лицом Adidas by Stella McCartney. Октябрь 2011 г. Фотограф Макс Авдеев}

^{Студенты-волонтеры расписывают вручную детали кроя коллекции Pop Art, потому что мы не успеваем сделать принты в фотошопе и отдать в типографию. Сентябрь 2015 г.}

^{Мой принт своровали и растиражировали. «Копируют, значит, ты популярна». Коллекция Pop Art, октябрь 2015 г.}

^{Армия моделей в черном в конце шоу — контрольный выстрел в сердце фешенисток. Коллекция «Витражи», октябрь 2013 г.}

^{Первое платье коллекции «Витражи» пришло ко мне в готическом храме Барселоны. Коллекция «Витражи», октябрь 2013 г.}

^{Форма битого стекла в ночи, черная, чистая. Разрушение — это этап творения. Коллекция «Витражи», октябрь 2013 г.}

^{За все время существования бренда я ни разу не отдала фотосессию на аутсорсинг. Сама организовывала съемки: выбирала фотографов, моделей, стилистов, визажистов и локации. Только создатель видит картину целиком и знает, какой типаж моделей ему необходим для определенной идеи. Коллекция «Александр», март 2010 г. Фотограф Николай Сушкевич}

^{Коллекция «Кругосветка», 2016 г. Фотограф Александр Ермаков.}

^{Для второй линии я отдавала предпочтение моделям с коммерческой, понятной, классической красотой и не стеснялась брать роскошных моделей — близняшек Рубленко}

^{Коллекция «Химия», март 2016 г.}

^{Пальто с полочкой в виде профиля. Иллюстратор Павел Рысев}

^{Рабочая доска с композитками моделей и образцами тканей с разработанными нами принтами}

^{Пригласительный как отдельное произведение искусства — добыча для коллекционеров}

Все книги по бизнесу и маркетингу: mif.to/business mif.to/marketing

Дрессер (от англ. dresser) — костюмер.

Лук (от англ. look) — на модном сленге обозначает образ.

Осноровить — термин в индивидуальном пошиве, означающий работу с длиной изделия, при которой ткань внизу отрезают и подшивают под рост клиента.

Телеведущая, на тот момент главный редактор журнала L`Officiel Эвелина Хромченко; гимнастка, шестикратная чемпионка Европы, обладательница Кубка мира и телеведущая Ляйсан Утяшева.

QuarkXPress — программа для верстки многостраничных изданий.

Трюльничек — в советское время так называли монету номиналом три копейки.

ЖЖ — социальная сеть LiveJournal.

Дизайнерская одежда первых линий отличается дорогими материалами, ручным или частично ручным производством, сложным кроем.

Маржа — разница между ценой и себестоимостью. По этому показателю определяют, насколько прибыльно реализовывать продукцию.

Вторая линия одежды — это доступная линия товаров, созданная модным домом, которая продается по более низким ценам по сравнению с первой линией.

Конфекционер — специалист по закупке и подбору материалов для изготовления одежды.

Клеевая бортовка — уплотнитель и фиксатор ткани для бортов и воротника на клеевой основе.

Регилин — жесткая синтетическая лента, аналог кринолина.

Макет в швейном производстве — это образец из недорогой ткани для выявления ошибок в крое.

Карта выходов отображает, в каком порядке и в каких изделиях модели выходят на показе.

Ручница — работник, выполняющий швейные ручные работы.

Точка — остановка для позирования на подиуме или красной дорожке.

Мудборд — набор фотографий, иллюстраций и цветовых схем для будущего дизайна.

Нормкор — тренд в базовой одежде для «уставших от моды». Предполагает подчеркнуто простой и функциональный стиль.

Продакт-плейсмент (от англ. product placement) — прием неявной (скрытой) рекламы в контенте.

Отбить — профессиональный жаргон: создать информационный повод для СМИ и попасть с новостью в журналы и порталы.

Аутфит (от англ. outfit) — комбинация предметов одежды, обуви и аксессуаров.

Дефиле — это искусство движения модели по подиуму: походка, осанка, выражение лица, пластика, умение поворачиваться и позировать.

Стойка — точка в дефиле для позирования.

Моделинг — работа моделью для рекламы товаров и услуг. Демонстрация пластики и внешних данных для создания образа.

Бук — портфолио, набор профессиональных фотографий, которые отражают внешние данные модели, ее типаж, умение перевоплощаться.

TFP — от англ. Time for Prints (время за отпечатки), то есть бесплатно.

Российский сороковой размер соответствует объемам груди 80, талии 60, бедер 86 см. При сорок втором размере объемы — 84×64×90 см.

Все имена в этой главе изменены.

Коллабы — сокращение слова «коллаборация» в фешн-среде.

International Klein Blue (IKB) — краска синего цвета, запатентованная французским художником Ивом Кляйном в 1960 году, а также оттенок, передаваемый этой краской.

Инфлюэнсер — лидер мнений, вокруг которого собирается лояльная аудитория.

Меховые изделия хранятся в специальных холодильниках.